Нагим Фарид

Мальчики под шаром

Мальчики под шаром

повесть

Вася

Впереди меня пара – девушка и парень. Я медленно еду за ними на велике и любуюсь девушкой. Зная, что никто на меня не смотрит, я вглядываюсь в нее пристально, точно желая украсть ее прелесть и спрятать в своем эротическом сейфе. Просторное платье словно бы стоит на месте, а под ним упруго и умилительно двигается маленькое энергичное тело.

Я смеюсь про себя, набираю скорость и нежно хлопаю ее по упругой половинке. Она вскрикивает. А парень, удивительно быстро сообразив, гонится за мной. Мне мешают плинтусы, которые я везу с Лосиноостровского строительного рынка, велосипед виляет, и я вместе с гремящими планками валюсь на асфальт. Парень хочет сделать что-то резкое, но, даже разгоряченный бегом, он успевает оценить мои крупные волосатые кулаки.

– Прости, прости, блин! – Я со смехом отстраняюсь ладонью. – Девушка, вы тоже простите меня, а? Я больше так не буду…

Девушка отворачивается. Я вижу, что ей смешно.

– Пошли отсюда. – Она тянет своего парня за руку.

– Козел! – говорит парень и с бравым испугом шлепает кулаком по своей ладони.

Я поднимаюсь и, снова обгоняя их, кричу: “Ну очень красивая задница!”

Сворачиваю к этой странной, всегда заброшенной стороне дома, той, что без детской площадки, вычисляю окна Гены с Виталиком и ору:

– Виталик! Ге-ен! Виталик!.. Давайте забухаем!

На самом деле я не хотел пить. Но такое настроение, и надо было закричать что-то смешное, может быть, отзовутся. Или это “алкоголическая” сторона дома виновата?

– Эй, мудаки! – быстро крикнул я.

Наверное, я подражал поведению какого-нибудь кинематографического героя. Это было утро буднего дня. Но я не работаю. Я работал в этой жизни только полтора года на Аппаратном заводе, когда мне было семнадцать лет. С тех пор я только подрабатываю.

Настроение у меня тревожное, растерянное, мне плохо и потому даже весело.

– Эй, мудаки! – весело и бесстрашно заорал я.

Они не обидятся, потому что мы все мудаки недоделанные – я, Виталик, Гена, все, кого я знаю. А знаю почему-то одних мудаков. У меня нет успешных знакомых. Мне сорок лет, но в это никто не верит, все смеются недоверчиво или завистливо. Я молод, я не взрослею, как не взрослеют те, кто ничего серьезного не делает, кто не страдает и кладет на все.

Как сейчас вижу себя, орущего под стенами старой советской многоэтажки. Чувствую всю истерическую фальшь своего веселья. Я веселился тогда, потому что все еще верил в себя, в свою судьбу, в то, что сделаю что-то хорошее. Верил, что изменится что-то. Но ничего не изменилось, даже страшно, ведь это и есть реальная жизнь, когда ничего не меняется до самой смерти. А главное, что уже и не хочется. Зачем?

Виталик

Я смотрю на черно-белое фото Виталика на кубинском пляже. Видимо, недавно прошел шторм, пляж завален водорослями, и люди выложили из них диваны. Ему лет двенадцать, за его спиной по серебряной кромке океана бегут две неказистые кубинки. Виталик пытается удержать на голове мяч, а кажется, что он чувствует на голове всю свою будущую жизнь – лицо грустное, и руки вскинуты с недоумением. И с трудом верится, что пляж залит ярчайшим солнцем. Украдкой поводя глазами, я пытаюсь соотнести этого стройного, сосредоточенного мальчика с тем, что из него стало, – съехавшая набок половина лица, сутулая, разваливающаяся фигура с длинными руками, шаркающие, загребающие ноги, причем всегда кажется, что одна из них короче. Есть девочка на шаре, а это мальчик под шаром. Детские фотографии нашего поколения черно-белые, со всеми оттенками серого, или ржаво-желтые, размытые, будто их опалило атомной вспышкой, с полосами, “светлячками” и “призраками”. Мы на них застенчивые, будто бы прищурившиеся на ярком солнце, или слишком бравые, надувшиеся. Вообще вид у нас жалкий и несколько потусторонний, такой, что кажется, если на эти фото посмотрят ясновидящие – они покачают головой и скажут: знаете, все эти люди давно уже умерли.

Виталик и Гена вместе снимают квартиру, они творческие люди. Мы все живем на улице Начальной, и это смешно, потому что мы в глубоком конце, уже становится ясно, что все, финиш. Нам бы жить в Последнем переулке, есть такой в Москве, или на Безысходной горке. За окнами наших домов от Лосиноостровской до станции Лось бесконечно шумят электрички, ночью пролетают быстрые, яркие кинокадры дальних поездов.

С Юльдосом я познакомился в “Олл райте”, где подрабатывал три года, пока меня не уволили, что легко было сделать: я тогда жил без регистрации и работал без трудовой книжки, хуже гастарбайтера, короче. А Юльдос гордо и неприступно раскатывала на роликах от кассира к кассиру и, казалось, никто ее не догонит. А я изображал, будто гонюсь за ней на лыжах. Вся наша смена хохотала, а она не видела, какой я клоун. Когда я первый раз поехал провожать Юльдоса домой, то с мистическим удивлением понял, что мы едем к Виталику-Гене, у которых я иногда ночевал, если не успевал на электричку – окна ее квартиры сквозь деревья смотрели на их “съемные” окна. А она родилась в этом районе и, наверное, проживет жизнь. В 751-ю обычную московскую школу, в которой Юльдос училась, приезжала леди Диана, привозила инвалидные коляски в Фонд инвалидов. У Юльдоса есть общее фото, и она во втором ряду, за три человека от головы Дианы.

Когда Виталик хочет соблазнить девушку, он пьет с ней мохито. Одно время он жил с родителями на Кубе, наверное, оттуда любовь к таким напиткам. Он и вправду очень милый в тот момент, когда готовит мохито из лично купленных ингредиентов. Займет денег и делает мохито, а девушка, сжав ладони коленями, смотрит на него с немного ироничным девичьим любопытством и ожиданием.

Виталик несколько раз пытался покончить самоубийством. Кожа на его запястьях уже глянцевая от сросшихся рубцов. Но его здоровое тело все-таки хочет жить, а в голове нет ни толики безумия, необходимой для удачного эксперимента.

Он учился в Харьковском художественном училище. И я догадываюсь, что он берет девушек еще и тем, что предлагает нарисовать их обнаженными. Иногда, в самые тяжелые времена, он подрабатывает на Арбате, рисует по заказу с фотографий и портреты с натуры.

Он умеет делать ремонт, и я научился у него, иногда мы подрабатываем на ремонтах.

Вот мы на эскалаторе с большими рюкзаками, в которых перфоратор, миксер, шпатели и по пять килограмм ротбанда. Вниз едут девушки, одна красивее другой. Порой кажется, что гламурные журналы все же каким-то образом проецируются на них и улучшают породу. Так пронзает женская красота, что стискиваешь челюсти и чуть ли не зубами скрипишь.

– Виталик, я болен.

Он смотрит на меня вопросительно.

– Я – эротоман. Это не шутка.

– Простатит – лучший доктор.

– Тьфу-тьфу…

Мы штукатурили потолок у одного парня, гораздо моложе нас, лет на десять, – но он купил квартиру на “Октябрьском поле”, трехкомнатную. У него жена, которую он отбил у какого-то крутого англичанина, и у него есть любовница, и самое удивительное, что у него вообще нет правой руки, которую он потерял в юности, выпав зимой из окна на пьяной вечеринке. Но лично я ему не завидовал. Я стоял перепачканный ветонитом в центре серой бетонной коробки и не завидовал ему. Неужели только это, думал тогда я, – только эта собственная квартира, жена, дети, машина, любовница? Неужели только это – и все? Нет, я хотел чего-то другого и верил в это.

– Вась, – Виталик гулко окликнул меня.

– Что? – Я прошел в другую комнату. – Ты звал?

– Здесь запах такой.

– Сырости.

– Да. Ты пробовал грибы?

– Галлюциногенные? – понял я.

Он задумчиво кивнул головой.

– Ты что, все никак Кастанеду забыть не можешь?

– А я его и не читал никогда, у меня и так голова дырявая. Дротиком пробили. Помнишь, мода была на дартс?

– Вот сделаем потолок и выпьем в “Кружке”, чтоб не заморачиваться.

– Я не заморачиваюсь.

– Ты – замороченный.

– Скоро и ты будешь такой же, родится ребенок, а-а, крик, пеленки на компьютере...

Я скрытно стучу пальцами по подоконнику и сплевываю. Виталик завистливый. Одна половина его лица добрая, а другая вся прищуренная и сплющенная, даже уголок губ презрительно слипшийся, сползший вниз.

Когда-то, лет десять назад, он прославился сборником рассказов из своего советского харьковского детства и даже получил громкую премию. Потом долгое время безуспешно и даже с ущербом для себя занимался кинематографом, писал сценарии, жил в эйфории, потом съемки срывались, и все начиналось заново. Сейчас он пишет роман. Словно одержимый, он бросил все в эту топку, даже взял кредит, надеясь на будущий огромный гонорар. Верит, что этот роман перевернет мир и его жизнь – в ней появятся экзотические страны, эротические девушки, вспышки фотоаппаратов, кокаиновые вечеринки и что-то еще, вдохновенное, захватывающее дух и расцвеченное огнями, рассветами, салютами. Виталик в эйфорическом состоянии творчества, это я понял, когда он вдруг бросил прекрасную работу в журнале “НЕФТЬ&ГАЗ” и полетел писать одну из глав в Египет. И это еще не самое страшное, на что он способен ради романа, в успех которого верит истово. Говорит, будто ему даже пригрезилось, что если закончит писать этот роман, то поверит в Бога. Я со страхом жду рукописи, лет пять уже, кстати. Конечно, все получится… ну а если нет – этого он точно не переживет.

– Как твой роман, Виталиус? Скоро будешь автографы раздавать?

Недобрая половинка лица иронически морщится, мол, я оценил твою иронию.

Краем глаза вижу, что он скрытно тьфукает и стучит пальцами по подоконнику, чтобы не сглазить.

Гена

Гена добрее Виталика, но с ним не так интересно, он запойный. Вернее вот как: я уже давно приметил для себя, что настоящая дружба между мужчинами подразумевает под собой любовное притяжение. У них, конечно, и в мыслях нет ничего такого, но в подсознании… Короче говоря, в моем подсознании нет любовной тяги к Генке, но он безотказно дает в долг, я ему должен уже тринадцать тысяч рублей. Он слышал, как я орал там внизу: “Эй, мудаки, давайте забухаем”!

Потом я поднялся вместе с великом в лифте и позвонил. Было слышно, как он пытается встать с тахты, что-то грохнуло. Он подошел к двери, и я слышал его пьяное и размазанное лицо с тяжким дыханием в пяти сантиметрах от своего лица. Он дошел до двери на автопилоте, а что делать дальше, не знал.

– Дверь, Ген! Открой дверь.

Он долго стонал, ушел и снова вернулся, замер у двери. Громко сопел. Какой там забухаем! Он стоял, приткнувшись к двери, и скреб ее ногтями.

Вот что он расскажет потом: “Я даже встал с дивана и при этом нечаянно сбил на пол телевизор. Я хотел открыть дверь, но не мог найти ключи. Я и не пытался их найти – это бесполезно. Пятьсот рублей потерял. Я же их вот сюда положил вместе с мобильником. Мобильник тоже потерял. А кто у меня вчера был? Слесарь был в прошлый раз, когда выламывали дверь. Да, вот она – новая стальная дверь, которую я не смогу открыть. Старую я бы сразу открыл. Она только снаружи хорошо закрывалась… Кто же у меня был? Хуже нет напиваться в одиночестве, и слаще ничего нет тревожной сладости конца. Потом пять тысяч нашел. Неужели, думаю, в нычку залазил? Кто же у меня был? Хорошо, вот пять тысяч. И это самое хреновое, потому что я все равно не смогу открыть дверь, не смогу купить водки.

– Вася, я же тебе оставлял ключи на такой случай!

И ты меня не понимаешь, типа, я неразборчиво говорю. А я же разборчиво говорю.

А самое смешное, это с чего я начал пить. Мы с другом хотели стать кагэбэшниками и сильно экспериментировали с напитками, проверяя, сможем ли мы сохранить трезвость ума, когда нас захотят споить враги… Враги споили меня. Вначале была эйфория, и после пьяной ночи я чувствовал себя еще свежее и здоровее. Потом одно время я пил, чтобы долго не кончать с девушками, я перевозбуждался и кончал сразу, едва прикоснувшись к ним. Потом мне стало нравиться состояние опьянения, и люди вокруг находили меня прикольным. Потом появилось похмелье, и я стал похмеляться и всё никак не мог опохмелиться, это… Короче, Вась, я, когда трезвый – сценарист, я люблю краткость, ты сам знаешь – что дальше, хер ли говорить”.

Гена окончил Свердловский театральный институт, по специальности актер. Он мог бы играть стахановцев или добрых комиссаров. У него компьютер забит странными и захватывающими историями. Мне нравится сценарий о том, как бизнесмен, которого подставили друзья, постепенно превращается в бомжа и находит в этом счастье – роет землянку в лесу, создает новую семью и объединяет вокруг себя брошенных и загубленных людей. Он рассказывает поразительные, новые какие-то факты из казачьей жизни на окраинах Российской империи, вообще об истории России… Но ни одна его заявка не приобретена, его личное высокохудожественное творчество никому не интересно. Его проплачивают и обливают шоколадом за искусственную жизнь. А за настоящую жизнь уморят голодом. Ему платят баксы за дерьмо, а за сокровенную жемчужину, что мерцает в нем, не дадут ни копейки. Домохозяйкам нужно только мыло. Домохозяйки сгубили наше кино. Компания, в которой подрабатывает Гена, покупает американский ситком, текст переводят на русский, а они его адаптируют, потом эту адаптацию переводят на английский и отсылают в Америку, там вносятся неподсудные правки, беспрекословно удаляются неподходящие на их взгляд сценаристы, и так с каждой серией. Гена опускается, когда пишет сериалы для денег, – не моется, не стрижется и не бреется месяцами. А с запоем возрождается для новой жизни. Он водкой смывает с души эту хрень, встряхивает засранные мозги и выблевывает в унитаз весь этот ужас. Возрождается до тех пор, пока еще можно терпеть боль в поджелудочной железе.

Одно время Гена даже был стафф-райтером.

Жизя

Жизя, сокращение от Жискар – так его назвала мама, которой очень нравился молодой французский президент Жискар д’Эстен, причем Жизика больше всего удручает, что это фамилия, а имя президента обычное – Валери. Кажется, что он навсегда попал в зависимость от экзотического своего имени, даже фигура у него сложена так, будто он пребывает в болезненном недоумении и ждет от людей насмешек.

– Ты знаешь, он жив до сих пор.

– Кто?

– Валери Жискар д’Эстен.

– А ты что, следишь за его судьбой? – смеюсь я.

– Нет, зачем-то набираю в поисковиках имя Жискар. Он даже написал пошлейший любовный роман недавно, прикинь? Типа, “Принцесса и президент”.

Самое сильное желание у Жизи – поехать на океаническую рыбалку или в Казахстан, на Урал. Я смотрю на этого невысокого лысого мужчину, двоюродного брата моей жены, а вижу мальчика с удочкой и пустым садком. Москвич с квартирой, технарь, компьютерщик, автолюбитель – он такой же неудачник, как и все мы. Жискар служил под Челябинском и там от радиации облысел. Продолжать учебу в Бауманке он не стал, а вместе со всей страной кинулся в торговлю. Имел в Лужниках свой контейнер. У Юльдоса до сих пор лежит на антресолях мешок с турецкими слаксами на трех защипах и с ремнями из дерматина, сохранились даже ценники – один миллион пятьсот рублей. Потом он играл на бирже, кончилось тем, что пришлось продать квартиру бабушки. После этого, набрав кредитов, один из которых до сих пор висит на Юльдосе, он открыл фирму по продаже ноутбуков на Горбушке. Даже я купил у него подержанный крепчайший IBM из титаномагниевого сплава. Но в начале нулевых у него при странных обстоятельствах исчез роскошный “авдей”. Возможно, он сам отдал его кому-то, и с этого момента начался крах. Однажды у него вырвалось, все дело в том, что он возгордился и не поладил с фээсбэшной крышей. Теперь он только “бомбила”, конкурент шахид-такси и преданный слушатель радио “Эхо Москвы”. Работу он ищет уже десять лет. Но не хочет работать на дядю. Понятно, у него была фирма, он был начальником и сам себе господин, после такого трудно найти подходящее дело.

Больше всего он ненавидит фээсбэшников и “черных”, при том, что сам – вылитый кавказец. Он нисколько не верит руководству нашей страны, потому что они из спецслужб.

– Понимаешь, Вась, – говорит он с раздражением и болью. – Этих людей не просто так берут ТУДА, каждого из них заставляют убить человека, это у них инициация такая. Они там, в Кремле, так ведут себя и такой бред несут, будто втайне от нас знают, что в две тысячи пятнадцатом наступит конец света, хрен ли дергаться…

А “черных” он ненавидит в силу своего ночного бомбления. Каждый раз он выезжает таксовать в ночную Москву, как на войну. Однажды полночи проездил под дулом кавказского пистолета.

– Зачем же ты его подбирал?

– А понимаешь, голосовал-то русский, а с ним вместе сел “зверь”. Они – “звери”. Точно! Их никак по-другому назвать нельзя. Он мне говорил: “Ты – нелепый”! Я вот думаю, купить пистолет и отстреливать их по одному, – он усмехнулся. – Нелепый, хм. Пусть убьют, зато стану народным героем.

“Неужели эти люди действительно звери”? – немой вопрос в моей испуганной и недоверчивой душе.

Почти перед каждой “сменой” Жискар заезжает к нам, мы пьем с ним кофе и преимущественно обсуждаем новинки кинематографа, чаще всего голливудского. У него много всяческих замутов, и все вроде бы схвачено, и множество знакомств, а на деле оказывается, что и занять не у кого, кроме Юльдоса. Планы на будущее у него, например, такие, организовать для иностранцев и всех желающих экстремальный туризм в моих родных уральских местах. Я поддерживаю его мечту, но это, конечно, нереально. Он хочет эмигрировать в Канаду.

– Ну что, как ты сам-то? – спрашиваю я, пока он завязывает свои маленькие кроссовки.

– А-а, живу один, – он поднимает голову и смущенно усмехается. – Ночами свет везде позажигаю, а потом спать ложусь... Стамбул вспоминаю. Район Лалели, Золотой рынок. И такое чувство, как будто я там жил когда-то давно, ни разу не заблудился. Очень красивый город.

Вовчик

Я смотрю из окна на такую вот картину: молодые и сильные узбекские или таджикские мужчины легко метут двор, а к детской площадке стягиваются мои русские ровесники и мужики постарше, они идут, шатаясь, на пятках, но в руках пиво, а на скамейке фуфырик, будут водку запивать пивом и смотреть на таджиков со снисходительным презрением, им кажется, что своей унизительной работой они повышают их статус, а потом матери пенсионерки разведут их по домам. Я не против таджиков или узбеков как таковых, но эти пришлые люди избывают местную мужскую силу. И чем больше их становится в нашем дворе, чем более они укрепляются, тем более слабеет местное население. Меня переворачивает, когда я вижу вагон метро, где большинство нерусские, коробит, когда они громко говорят на своем языке, когда смотрят с вызовом или с наглым видом жуют жвачку, когда громко включают восточную музыку на мобильнике. Я не знаю, почему у меня так, я не специально. Наверное, это природный закон какой-то, когда черное вызывает отторжение у белого и наоборот. Русские меня тоже бесят. Когда я смотрю, как они бесконечно пьют пиво во дворе или водку, накрыв “поляну” на капоте машины, грызут семечки и обсуждают дебильные фильмы, я их ненавижу, и мне хочется сказать: да гори они огнем, пропадай, Россия, но я не говорю так, все же сердце саднит, и так жаль чего-то… Сорок лет мудаку.

Вовчик – наш сосед сверху, мой ровесник, мы с ним даже родились в один день, и это меня пугает. Еще вместе с нами, в последний день августовских календ, родился Калигула. Это меня греет. О Вовчике рассказывать особо нечего, кроме фамилии. Гена умиляется, что если бы он придумал такую говорящую фамилию, то его бы застыдили за прямолинейную характеристику героя, а жизни верят – Шкаликов, и этим всё сказано. К алкоголизму он шел медленной, но уверенной иноходью. Всю жизнь прожил с мамой, тишайшей женщиной. У нас во дворе живет собака, такая милая, с глазами, исполненными такой печали и доброты, что ее подкармливают все, и никто не трогает, даже бультерьеры. Так вот, эту собаку все про себя называют “мама Шкаликова”. Вовчик неплохо делал ремонт, столярничал, перерисовывал импрессионистов и раздаривал добрым людям эти картины в тяжелых деревянных рамах. И попивал потихоньку. Последнее место его работы – дворник. Вообще-то он – видный мужчина и девушки охотно с ним знакомились. Одна даже прожила у них год и бросила, потому что они с матерью заупрямились или испугались и не стали ее прописывать. С началом “нулевых” таджики вытеснили его с дворницкого места. Он стал пить сильнее. Жил только на пенсию матери. Вовчик обо всем говорил рассудительно, здраво и даже парадоксально. Умел к месту применять всякие заумные слова. Он, конечно, легко бы мог найти работу, хотя бы в том же “Леруа Мерлене” или “Ашане”, но при взгляде на него чувствовалось: у этого человека нет желания бороться за свою жизнь, патологическое бессилие. Ты даже сам уставал и нудился, когда смотрел на него. Столетний “адидасовский” пирожок на белесой голове, прозрачная тоска в глазах, длинный нос, куцые куртки, узкие джинсы, стоптанные “казаки”. А он радуется мне, как собачка, как гигантский долговязый щенок. Когда увидит. А зрение у него уже слабое. Кажется, что я ему еще даю какую-то призрачную надежду на жизнь. А я ему выскребаю мелочевку на “шкалик”, типа в долг. Мне очень жалко его, но я не могу дать ему столько денег, чтоб он в корне изменил свою судьбу. И не могу понять причину своей жалости. Может быть, мне самому близка эта нелепость, этот страх и бессилие перед жизнью, ощущение бессмысленности телодвижений и устремлений.

Вовчик все больше пил, подрабатывал от случая к случаю и валялся на диване, уткнувшись в свои любимые эпические фэнтези, там, в тех мирах, он был великим вождем племени и могущественным магом, а прекрасные воительницы преклоняли пред ним колени.

Юрок

Когда злогребучая судьба занесла меня на стоянку, я горевал и недоумевал. А теперь привык. Привык исполнять минимальные функции и цепенеть. Мне уже не хочется дергаться, даже шевелиться не хочу. Хочу сидеть, сидеть и все больше замирать, пока не растворюсь в этом загазованном воздухе.

На стоянке надо быть в девять тридцать. Доезжаю до “Маяковки” (новый выход) забегаю в продуктовый в Оружейном переулке, покупаю что-нибудь на завтрак и маленькое молоко для кофе. Перекуриваю и смотрю на очередь менеджеров “Билайна” – юноши и девушки, они стоят в зной и холод и под дождем, ждут корпоративную маршрутку. Потом бегу по аллее и смотрю, как таджики специальной трубой сдувают листву с травы. Они похожи на космических пришельцев. И мне вдруг представляется, как они сдувают этими трубами всех нас – мужчин, женщин и детей. Белозубо улыбаются, глядя, как у наших девушек задираются юбки, как дети катятся кубарем…

Принимаю смену от “ночного”, записываю информацию о “левых” машинах и свободных местах, потом пересчитываю деньги в поясках и проверяю по блокноту, какие машины сколько должны.

– Ну, скачи на заставу, поднимай людей, – шутливо говорю я помятому после ночи сторожу и жму ему руку.

Сижу в будке один. Все утренние машины разъехались. От нечего делать я балуюсь шлагбаумом, будто впускаю и выпускаю что-то невидимое.

Вот трусит на пробежке дед, значит, уже десять тридцать. Он в дорогом спортивном костюме, шерстяной поясок “Адидас” на седой голове. Он бежит, ссутулившись, энергично подкидывая колени. Я завидую пенсионерам: у них уже нет ответственности за будущее, и деньги пенсиона капают. Навстречу деду из подворотни у ночного клуба “WHO is WHO” трюхает с двумя фляжками Юрок, и я, впервые за все это время, удивляюсь природному изъяну – дедок, всемерно укрепляющий здоровье, и молодой мужчина Юра, всеми силами это здоровье уничтожающий, точно у него работа такая – наносить организму наибольший вред. Он нервно ждет, когда проедут машины.

– Салам! – с ненавистью от похмелья говорит он и ставит на пол фляги – одна с горячей водой для умывальника, другая с холодной для чая.

– У-удивительный вопрос! – смеюсь я. – Почему я водовоз?!

Мы платим ему за воду. Хватает на “мерзавчик”. Все, что есть в нашей будке, – микроволновка, приемник, маленький холодильник, раздвижной сервировочный столик на колесиках, телевизор, электрическая антенна, компьютер – все из его квартиры. Сопротивляться бесполезно. Да никто особо и не сопротивляется, все с интересом и якобы жалостью наблюдают за его падением, свершающемся на наших глазах. За маленьким холодильником приходила его мама, седая и красивая женщина с синяком под глазом. Я помог ей отнести его назад, в огромную сталинскую квартиру. В этой пустой квартире было жутко, и казалось, что в коридоре мелькают призраки репрессированных людей. Когда пришел через смену, холодильник снова был на стоянке.

С недоумением и печалью я вспоминаю стоящую в нашем деревенском серванте книжку Евгения Ракуши “Как становятся мужчиной” и смотрю, как бежит в соседний киоск его сын, мой ровесник, может, чуть старше – Юрий Ракуша, смотрю ему в спину, развожу руками и показно пожимаю плечами, чтобы кто-то невидимый увидел мое удивление и поразился вместе со мной. Наверное, он побежал сжигать ту самую бешеную энергию, которая помогла его отцу выжить в энкавэдэшных лагерях, родить и вырастить сына, а в девяностые, незадолго до своей смерти, написать трагичный роман “Люди и зоны”.

Виталик

Был влажный и холодный вечерок начала февраля, когда позвонил Виталик. Торжественным шепотом он сообщил мне, что влюбился. Боже мой, одно и то же из года в год!

– Она на двадцать лет моложе меня, ты представляешь! – задыхался он.

Я усмехнулся вслух. Это правда глупо как-то и по-женски – меряться возрастами.

– Она из Воронежа, мы в поезде познакомились! – Он говорил так, будто она из Шри-Ланки. – Она сейчас у меня. Ее зовут Маша. Хотим прийти к вам в гости. Как вы?

Как мы? Беременная Юльдос кивает головой и показывает большой палец. Ну и я как-то начинаю возбуждаться.

Когда они вошли с холода, мне показалось, что воздух вокруг этой молоденькой девчонки серебрится, словно бы у нее лакированная аура и там сям вокруг тела и головы вспыхивают огоньки. Это была девушка с такой красивой фигурой, что на лицо не обращаешь внимания, не можешь обратить. Одета она была провинциально. Этот короткий пуховик с “мехами”, эти длинные сапоги с заклепками повсюду. Куцый пиджачок и коротенькая юбка, но было видно, что это не специально для того, чтобы подчеркнуть высокую грудь и длинные, стройные ноги, а потому, что девушка небогатая и этот костюмчик ей очень нравится, а он, наверное, единственный.

Она смущалась, хоть и не подавала вида. Больше молчала. А если и говорила, то какую-то “умную” подростковую банальность, говорила с взрослой, независимой интонацией в голосе.

Виталик сиял.

– О! У вас елка до сих пор стоит? Ну вы даете, класс!

Мы с Юльдосом растерянно посмотрели друг на друга. А что же мы ее не убрали до сих пор и даже как-то не особо обращали на нее внимания? Наверное, все “беременные” семьи какие-то рассеянные и живут по своему времени.

– С Новым годом, с новым счастьем! – засмеялся Виталик. – Давайте делать мохито!

– Мохито? Угу. – Я отвернулся.

– Я купил “Гавана Клаб”, лайм, мяты маловато. А мята есть, Юль?

– Ой, а я картошки наварила с сосисками, думала, водку будете…

– Я буду водку.

– Давай мохито, Вась?

– Тогда чистый ром и без мохито.

Девушка сидела на диване, сжав ладони коленями, и кончики ресниц ее подрагивали. У меня вздрагивает душа от такой картины. Юность живет на кончиках ресниц. Эти девушки и юноши могут быть какими угодно акселератами, бандюганами и проститутками, но на кончиках их ресниц пока еще живет нежная юность, именно там она покоится или вздрагивает в волнении.

– Поющие трусы, – кивнула Маша на экран.

Там пела девушка.

– Как-как? – Виталик с преувеличенным вниманием склонился к ней.

– Ну, такая девушка, которая не умеет петь, но богатый дядя есть, баблосы проплачивает, ротации ей делает на музтэвэ.

– Ну да, ну да. – Виталик прищурился на экран. – А это какой канал? На днях на тэвэцентре должны фильм по нашему сценарию показать.

Он сказал это равнодушно, будто их через день показывают, сорок лет мудаку.

Мы с Юльдосом сидели, нахохлившись, и так получалось, что изучали крутого сценариста Виталика и его необычную девушку, а все наши разговоры маскировали это. Виталик потом спросит, как она нам показалась, и будет слушать, развесив от счастья уши, словно сытый кокер-спаниель. И ведь видно, что он по-настоящему влюблен и счастлив. Я не представлял их рядом. Вот Даша ему подходила. Хорошая, взрослая девушка. Они были бы хорошей парой.

– А знаете, как еще называется мохито? – спросил я.

Юльдос задела меня ногой под столом.

– “Радость бармена”, потому что там можно столько всего намутить, что для рома уже не останется места.

Виталик усмехнулся.

– А мне нравится, – по-детски сказала Маша. – И журкает прикольно.

На какие-то минуты накрыл меня сладостный прилив опьянения, когда все люди кажутся родными, а ты сам себе видишься отменным удачником и успешным человеком, а если и не успешным, то успех точно ожидает тебя впереди, только надо немного потерпеть. И Юльдос беременная и будто бы подслеповатая без макияжа, и елка у нас классная, и вправду, будто Новый год-2, так серебрятся на стенах отражения “дождика”, синеют в зелени огоньки. В серванте портрет Юльдоса работы Виталика. Она, правда, не очень похожа, Виталик рисовал пьяным, но ему удалось передать ее характер и обычное настроение. И Виталик со своей девушкой обаятельные. Мы будем жить вместе, ездить с детьми отдыхать в жаркие страны и на страстные океаны.

– А вы знаете, друзья, в школу, где училась Юльдос, приезжала леди Диана, у нее даже общее школьное фото есть! – Я смотрю на Юльку с пьяным восхищением – невероятно, что эта девушка, моя жена, стояла рядом с Дианой.

А Юльдос смотрит на меня с неудовольствием и качает головой.

– С Новым годом, друзья! Выпьем! И неважно, когда он наступит, важно, чтобы он наступил! – Я посмотрел на всех алкогольным замутившимся взором.

Виталик влюбленно кивал головой, выпил, приятно звякнув кубиками льда в фужере. А потом позвал меня перекурить на площадке. Я чувствовал, что он будет много говорить мне всего.

– Правда, она похожа на Джин Сиберг? – Сигарета дрожала в его пальцах.

– А кто это?

– Актриса, которая играла в фильме “На последнем дыхании”. Она потом жила с Роменом Гари, и они оба покончили с собой… Я тебе рассказывал, нет?

Маша, конечно, совсем не была похожа на эту актрису, ну точно не Джин Сиберг, даже удивительно.

– Как ты умеешь так влюбляться, Виталь, я удивляюсь.

– Ну хочется как-то почувствовать жизнь. Вот кажется, что она рядом, вот сейчас где-то здесь, как человек, проходит, и ты ее… В общем, вот так. Мне казалось, есть в Маше что-то чужое мне, то, что никогда не станет родным. А сегодня утром на вокзале она как-то что-то сказала, что-то хорошее, не помню что, в мою сторону, и я как-то сразу почувствовал, что-то глубинное есть в ней, мне очень близкое. Близость духа.

– А мне Даша нравилась, ты знаешь.

– Даша, Даша, – автоматически повторял он. – Но я сомневался в Маше. То, что разница такая, все. Наверное, постепенно, если оба хотят сближаться, прикасаться, общаться, встречаться… тогда, наверное, можно почувствовать, что это твой человек. И весь мой взрослый опыт тут ничто. Потому что он отрицательный и все. Ведь Бог недаром дал мужчине женщину, а женщине мужчину. Эта вечная тоска по потерянному раю. Каждая моя встреча с женщиной – попытка найти и собрать эти осколки рая. Даже сам не знал об этом… Машка – ну моя девчонка, которая, я бы хотел это, чтобы стала чистым листом новой и последней жизненной книги.

– Да-а…

– А поехали в “Рок-Вегас”? – Он с мольбой посмотрел на меня.

Это был наш любимый клуб когда-то, с более-менее человеческой музыкой, под которую и мы могли танцевать. И место хорошее.

– Сейчас, докурю, Виталь.

И вдруг я услышал, что он поет. Не может быть?! Он тихо пел:

– Она стояла в дверях.

Я услышал, как звонит служебный колокольчик.

И подумал: “Это, должно быть, рай или, может быть, ад”…

Неслыханно! Мне было и стыдно и забавно.

Потом она зажгла свечу, чтобы осветить мне дорогу.

Дальше по коридору я слышал голоса.

Мне показалось, что я услышал:

“Добро пожаловать в отель “Калифорния””.

Дул резкий ветер, больше похожий на осенний. И мусор летел, катился и шуршал, точно беженец. Казалось, Маше больно идти на таких длинных ногах, но приподнятый на затылке хвост бодро подпрыгивает. Виталик молодился, задорно толкал ее плечом и, пропуская вперед, двигал в попу тыльной стороной ладони.

– Наш район называется Лось-Вегас! – смеялся Виталик. – Здесь хорошо. Сосны. И зимой кажется, что мы в Енисейске. А летом пышные ивы, и на пруду катаются гондолы из ресторана. Дымок стелется над травой.

Это правда. Чего люди стремятся в центр? Стены, асфальт и несчастные деревца в чугунных воротниках. А здесь два пруда, один большой, другой поменьше. На маленьком есть таинственный остров, о котором немногие знают, он скрыт густым камышом. В былые времена мы ходили туда на шашлыки по трем бревнышкам. Я грузил на велосипед продукты, тюки со старыми одеялами, и шли, как партизаны. Здесь все вкуснее: и мясо, и овощи, и водка с пивом. Постепенно стихал шум кольцевой дороги, из темнеющего воздуха высовывались курчавые ветви, пышно поднималась трава, а ты будто бы проваливался все глубже, потом под ногами загорались звезды в болотце. И вся земля казалась единоличным утлым креслом. Казалось, еще немного, и нам не нужно будет возвращаться домой, на шумные, ярко освещенные улицы и крикливые дворы, мы прорвемся в другие сферы, где не будут чувствоваться усталые мышцы, где нет расстояний между людьми и они все близки друг другу.

Однажды из камышей к нам вылезла выдра, и я заорал от страха, но заорал таким басом, что получилось, будто от избытка храбрости...

– Ну что, ловим тачку, друзья? – Маше, видимо, холодновато было в этой короткой юбке.

Я посмотрел на Виталика. Его лицо дрогнуло. У меня в портмоне лежало шестьсот шестьдесят долларов и около тысячи рублями. Отвратительное сочетание цифр, нельзя такое хранить в кошельке. Но так получалось пока. Я начал понемногу копить на платные роды Юльдосу, на отдельную палату.

– Давайте тачку! – поддержал я. – Но в том районе такой пробак сейчас, давайте на метро доедем, а там пешком. Москву посмотришь.

– А пробка действительно нудная, – сокрушался Виталик. – Как я забыл!

До метро доехали на маршрутке.

– Машуль, а ты знаешь, кто Вася по профессии?

Мне показалось, что Виталик подсмеивается надо мной, хочется выставиться перед нею за мой счет или отомстить, что ли, за свои интимные монологи.

– Менеджер среднего звена! – сказала она, с вызовом глядя на меня своими светлыми глазами.

Юность часто бывает жестокой. Ведь Маше сейчас кажется, что у них-то все будет по-другому, и все они будут топ-менеджерами, ездить в кабриолетах, положа локоть на дверку, стоять с коктейльным бокалом на яхте.

– Он агроном! – с излишним пафосом заявил растерявшийся Виталик.

– В натуре! – подтвердил я.

– Он Тимирязевку окончил!

– Не окончил, а, как все идиоты моего поколения, ударился в “бизнес”, занимался “воздухогонством” и прогнал порожняком свои лучшие годы, можно сказать.

– О, да, да! – развеселился Виталик.

– Но особо жалеть не приходится. – Я трагично махнул рукой, я все-таки кокетничал перед нею, сорок лет мудаку.

В метро она вынула квадратик плеера, взяла себе короткий проводок, а Виталику всунула в ухо длинный конец. Они почти синхронно двигались под свою неслышную музыку. Пьяный мужик вскидывал на них голову, щурился и цыкал, мол, не, ничего у вас не выйдет. Шевелил губами, будто хотел сплюнуть.

Нам пришлось заплатить за вход. Хорошо, что девушкам бесплатно. Всегда забываешь, как издевательски громко в клубе грохочет музыка и так накурено! Слава богу, что Юльдос не поехала с нами. Набираешь в грудь воздуха, чтобы сказать что-то, и молчишь, ожидая перебива в этом бое. А в груди сбивается с ритма сердце. Мы с Виталиком как-то сникли, а Маша, наоборот, оживилась, посматривала на молодежь. Ровесники всегда поглядывают друг на друга. Я изучал меню, рюмка водки стоила, как бутылка.

– Всем текилы! – отчаянно махнул Виталий и склонился к локону Маши. – Ты знаешь, как пьют текилу? – вот что, примерно, он сказал ей.

– А мне водки, пятьдесят… пока.

– Вон, смотрите, забавный паренек. – Виталик скосил глаза на парня у стойки.

Парень был в маленькой бейсболке, из-под которой спускались на плечи черные локоны, рубаха расстегнута на груди, на ногах необычные джинсы, похожие на индейские штаны, одновременно уродливо и красиво.

– Стоит весь из себя гордый и независимый, излучает сексуальность. Вот он, Маша, точно менеджер среднего звена.

Я видел, что Маша внутренне не соглашается с Виталиком, и парень этот видится ей немного другим.

– О! Вот как! – удивился Виталик. – Оригинал!

Этот парень читал книгу. Над ним мелькали посудины барменов. Валились со стульев пьяные люди. Все орало, грохотало, дымило, а он спокойно перелистывал страницу.

– Вые… – чуть не сорвалось у меня с языка. – Выпендривается.

– Так моя мама говорит! – засмеялась она.

– И моя.

– Харуки Мураками! – узнал Виталик издалека. – Его романы похожи на японского подростка, перекрасившегося под европейца, линзы, белые волосы…

– Я люблю Харуки Мураками, – словно бы с вызовом сказал Маша. – Он, как ты, пишет, только у тебя рассуждений много.

– Все москвичи любят Мураками.

– Я не все… я не москвичка.

– Давайте выпьем? – перебил я их опасный спор. – Виталиус, ты обещал нас научить.

– А пойдемте немного потанцуем, друзья? – Она привстала.

– Маш, мне надо напиться, – сказал я. – А так я боюсь…

Она посмотрела на угрюмого Виталика и пошла одна в темную, барахтающуюся толпу.

Виталик молча стукнулся со мной и выпил. Мы закурили.

Официантка принесла нам несчастные чипсы, соль и лимон.

– Принесите всем по сто водки с соком! – вдруг сказал он. – Только сок отдельно.

– ….?

– Что?!

– Какую водку будете?

– “Кристалл”.

– …

– Что?

– “Кристалла” нет!

Виталий тупо уставился в меню. Все остальные водки были страшно дорогие, как жидкое золото. Официантка пошевелила губами и ушла.

– Почему у нас никогда нет денег, что это за херня такая?! – разозлился он.

– Потому что мы не работаем.

– Я? Я – понятно, я не продаюсь. А ты почему не работаешь? Ехал бы в свой колхоз и работал бы агрономом.

– Колхоза нет, Виталь, я тебе уже говорил об этом. Из деревни все бегут.

– Что ты плачешься? Приноси добро людям! Ухаживай за детьми инвалидами.

– А ты? Сам.

– Я уже думал над этим: приносить добро людям, быть нужным, – он смеялся и близоруко всматривался в толпу. – Не хочется. И не потому, что за это денег мало платят, а просто сил нет, апатия, уж лучше бомжем, открутить себе голову и ни о чем не думать и ничего не делать, и по херу все, и так сколько протянешь.

На барной стойке, постепенно обнажаясь, танцевала девушка. Появился искусственный дым, кажущийся холодным и свежим, будто смоченный какой-то химически сладкой жидкостью. В горле слегка першило.

– Виталь, у меня есть деньги.

– Хорошо, Вась, я потом отдам. Я же отдаю всегда, ты знаешь.

От толпы отделилась Маша, вместе с ней шел тот самый парень в бейсболке, задержались у стола с какими-то его знакомыми. До меня донеслись слова: Локейшн… У нее афигенный фесюн… Бэк апом пойдешь… Алишер снимает потрясающий видеоклип…

Идут к нам. Парень, видимо, хотел познакомиться, но мы опустили головы. У него была толстая попа и тесно стиснутые ляжки. Такие всегда валятся с одного удара. Все хорошие бойцы всегда косолапые. Его вовремя кто-то окликнул. Попа исчезла.

– Ну что Харуки Мураками? – пересиливая себя, дружелюбно спросил Виталик.

– Он работает в продюсерском центре! – Она задыхалась. – Они раскручивают молодые дарования, прикиньте!

Мы с Виталиком засмеялись, а она обиделась. Сжимала губки и двигала ими, такая презрительно-задумчивая мина. Так часто делают молодые, я уже замечал. На самом деле это от неуверенности в себе, от внутреннего волнения. Ведь юность всегда волнуется: что же дальше, что же будет со мной, как я устроюсь в этой жизни?

И вдруг вспомнил, что в моем советском детстве так делали хулиганистые парни, только у них в губах торчала спичинка. Сейчас спичек нет, зажигалки.

– Ну Москва! – Виталик миролюбиво вскинул руки. – Город больших возможностей.

В ее лице было неуловимое что-то от зверька: то ли широко расставленные глаза, чуть раскосые, то ли в бровях, широко расходящихся от широкой переносицы, то ли в том, как они хмурятся. То ли в том, как она зажимает зубами чипсинку, а руками ищет мобильник в сумке, то ли в мелких и ровных зубках.

– Давай пересядем! – сказал ей Виталик. – Меня уже задолбало это эмтиви.

Напротив нас висел длинный прямоугольник экрана. Там мелькали какие-то геометрические фигуры, но если остановить на экране взгляд – люди поют, оказывается.

– А меня прёт от этой музыки! – Пересела, сдвинула губки набок и уставилась в экран мобильника.

Молча, каждый по себе, выпили. Она пригубила сок.

– Смотри, Вась, как они наркотики передают. – Она склонилась ко мне.

От нее пахло школьной дискотекой. Так жалко ее стало.

– Сначала двое выходят в круг, – монотонно говорила она и поглядывала из-под челки. – Начинают перебирать ногами и мутят руками…. Смори, смори – поздоровались, экстази на башли поменяли. Всё…

– Это тебе Харуки Мураками рассказал?

– Виталь, не парься.

– Что у тебя за сленг дурацкий? Я же тебе писал по “аське”.

– Виталь, ты меня постоянно грузишь, блин!

Мы не сразу заметили Харуки. Он стоял за моей спиной, рядом с Машей. Она смутилась, ей было приятно и в то же время неловко перед Виталиком. Надо же. Харуки что-то сказал ей. У Виталика скривилось лицо, и он готовился выдать едкое оскорбление. Парень снова что-то крикнул ей на ухо. Мне послышалось: “вальс”.

– Но ведь под ЭТО медляк не танцуют! – Она растерянно развела руками.

Парень поднял кулак и медленно, как американец, разжал три пальца, все стихло. А потом… Виталик вздрогнул и просиял. Это была его любимейшая песня Леонардо Коэна. Он переводил ее мне, что-то типа: “Танцуй со мной. Танцуй, хотя бы ради наших несбывшихся детей”…

Виталик даже дернулся. Но парень уже увел Машу. Вот же она только что сидела со мной… Виталик дебильно протягивал руку в пустоту, а потом сжал рюмку.

Не глядя ему в глаза, я поднял свою. Мы выпили. Девушка на стойке так извивалась, будто хотела что-то мучительное исторгнуть из себя.

– Виталь, никогда не понимал стриптиза. Да, красиво, а что дальше, радость онанистов?

Он посмотрел куда-то, совсем в другую сторону.

– Что ты говоришь?

– Да говорю, поколение это меркантильное.

– Есть зажигалка?

Странно в этих клубах: вроде жарко и накурено, и в то же время сквозняк какой-то, с одной стороны ты горишь, а с другой дрожишь.

Маша возвращалась. Она была счастлива. И этот парень за нею. Ну что за идиот?

– Привет, ребята! – зачем-то поздоровалась она, словно бы за своего спутника. – Макс хочет познакомиться с вами. Он продюсер, он может...

– Продюсер? – спросил Виталик.

Парень дружелюбно кивнул.

– Ну и пошел ты на…, продюсер!

Маша конфузливо замерла, гримаса ужаса исказила ее детское личико.

– Да-да, – поддержал я. – У нас своя компания. Извини.

Парень повел себя хорошо. Отодвинул Машин стул, с любопытством глянул на Виталика и просто ушел. Ушел, конечно, как победитель. Маша присела. Гнев и недоумение вкруговую бродили по ее лицу, искажая губы, глаза, брови.

– Машуль, давай выпьем на брудершафт, а? – Виталика повело в сторону.

– Это очень некорректно, понимаешь?!

– Он все врет тебе, этот пидор!

– Тебе в Воронеже за эти слова так бы по щщам зарядили!

– Пидор! А ты с-су… дурочка малолетняя!

– Ты не отвечаешь за свой базар, понимаешь?!

– Пидор!

– Я пойду, извинюсь перед ним!

– Да я его щас сам отпи… отмудохаю!

– Виталик, ты ведешь себя отвратительно, блин!

– Ну прости! Прости! – отчаянно и бессильно засмеялся Виталик, и мне показалось, приготовился встать на колени.

– Ты сам пидор, понял? Ты меня грузишь постоянно, понял?

– Ну и вали к нему! Я же вижу…

– Виталь, ну хватит! – усмехнулся я.

– Ну и прощай, навсегда, блин!

Он хватал ее за руки, а она отбивалась, уже не видя его, как от чужой помехи.

К нашему столику подошли два охранника.

– Ребята, какие-то проблемы? Может, проветримся?..

Я так думаю, что Харуки был знаком с арт-директором этого нашего любимого “Рок-Вегаса”. Ведь это очень модно быть знакомым с арт-директором. Что за должность?

Эти охранники были наши ровесники. Они что-то разглядели в нас и не стали разминаться. Даже ни разу не стукнули упирающегося Виталика, они нас пожалели, двух старых мудаков.

Виталик блевал в темном парке. Набрался на голодный желудок. Я стоял рядом и ежился от холода.

– Может, хватит, а?! – крикнул он кому-то. – Что же вы все целитесь в меня?

Я оглянулся, никого.

– Изображаете крутых? Убил ли ты в своей жизни хотя бы муху?

Я удивленно поднял голову. Над нами висел билборд. С его афиши Джон Траволта и Брюс Уиллис тянули в нашу сторону руки с пистолетами.

– Не стыдно? Пожилые люди уже!

И я с горестным презрением посмотрел на них. Действительно, сколько можно уже? До седых волос дожили, а все целятся! Вы хоть раз в жизни настоящий пистолет держали, бойцы? Или автомат Калашникова? А может, вы бегали в ОЗК и хлюпали собственным потом в сапогах? Идите домой, гоу хоум, не надо здесь ни в кого прицеливаться!

– Щас, щас, Вась, я освежился уже! Мне хорошо. Щас в “Хангри Дак” пойдем. Догонимся.

– Какой тебе “Хангри Дак”, Виталь?!

– Бросаешь друга?

Ему пришло сообщение на мобильник. Он с такой силой выхватывал его из кармана, что уронил и ползал на коленях по снегу и грязи.

Экранчик освещал его счастливое лицо, трясущиеся руки.

– Ваши возможности при нуле, – прочитал он. – Ваш телефон заблокирован… Твари! Бросайте меня… Друзья?! – крикнул он и ответил обиженно сам себе под нос. – Нет друзей.

– Давай посидим.

Сели на спинку холодной скамейки. Виталик икал.

– Ты заметил, ик? У них даже одежда такая, ик, какая-то, чтобы, ик, их удобнее было использовать! Мальчики похожи на девочек, девочки на мальчиков.

– Зато у тебя есть роман.

– У-у… Страшная вещь получается, даже отцу не смогу дать почитать!

– Хорошо.

– Ну что, Вась, “Хангри Дак”, говоришь?

– Виталь!

– Ты меня бросишь, друг?! Ведь ты мне друг? Ведь у нас больше никого нет?

Мы шли с ним в пустой, холодной ночи, и казалось, что мы спешим по важному делу, по особому заданию, а мы шли от нечего делать – тоски, пустоты и затаенной похоти. Особенно я.

– Так! – Он сжал мне локоть. – Приготовились! Делаем вид, что мы очень трезвы!

В эту “Хангри Дак” мы всегда падали, как в яму. Ты вроде бы поднимаешься по лестнице вверх, слышишь глухой рокот и шум, счастливая тревога клокочет в душе, ты даже спешишь, будто тебя там ожидает что-то новое, словно бы там какие-то классные твои ровесники, которые бурно размышляют над решением очень важной для всего мира задачи. Но когда входишь туда – падаешь в яму и копошишься среди таких же пьяных и безумных людей с фосфоресцирующими глазами, среди несчастных людей. Здесь так темно, что не различаешь цвета – все серо-черное.

Мы с Виталиком были пьяны, и потому нам уже не казалось, что здесь тесно и что очень громкая музыка. С развратнейшей ухмылкой на лице я закурил. В центре барного овала танцевала обнаженная юная девочка, а вокруг бесновалась толпа. Охранники сталкивали тех, кто пытался взобраться на стойку. Она танцевала так страстно, будто перед жертвоприношением, словно бы у нее осталось несколько минут, перед тем как толпа разорвет ее струящееся тельце на трепещущие кусочки. Мосластый, мускулистый негр лазил возле нее с фотоаппаратом и пусто щелкал затвором, он как бы сглаживал этим жуткий эффект от ее безбожно откровенных поз, придавал этому развратному танцу вид искусства.

Виталик помахал негру и, облокотившись на стойку, крикнул:

– Привет от Зухры!

– Она в Москве?

– Что? Нет!

– Налейте им!

Пританцовывающая барменша бесплатно налила нам водки с соком, литровые пластиковые стаканы. Мелькали потрепанные девушки и женщины – осоловелые, похотливые и неприступные. Смотрели насмешливо и загадочно, словно бы хотели, чтоб их изнасиловали, но не как обычно, а как-то вот по-другому, сама не знаю как, хи-хи. Им хотелось и разврата, и ощущения собственной сокрушительной силы, и доступности, и власти, как это было у сияющей обнаженным телом девочки в центре зала.

Я закурил. От этого света какие-то голубые пятна на сигарете. Выдохнул дым, и он плоскими клубами заструился в световых пластинах. Хорошо. Я танцевал с закрытыми глазами и растворялся в этом ослепительном грохоте. Чьи-то крики вспыхивали слева и справа, я улыбался с закрытыми глазами.

– Эй! Эй! – Я больше догадывался, что кричит Виталик, нежели слышал на самом деле. – Эй!

– Виталиус, у тебя пластмассовые глаза.

– Пойдем, выпьем!

Я мотнул головой. Он отыскал негра.

– Зухра родила! – крикнул он. – Мальчика.

– Она в Москве?

– Нет!

Негр махнул рукой, и нам снова налили в литровые стаканы. Тонкие прозрачные стенки светили матовой голубизной. В световых волнах и вспышках плавали головы. Во мраке под самым чердаком, среди какого-то металлолома, бесновался ди-джей. В этих ночных заведениях, уже под самое закрытие, во мне вдруг возникает желание вынуть какое-нибудь жутко смертоносное автоматическое оружие и всех расстрелять, причем в темпе той музыки, что вдавливает перепонки в мозги.

Меня ткнула пальцем в грудь чем-то напуганная и в то же время очень важная девушка с белыми прямыми волосами.

– У тебя зеленые пластмассовые глаза, – сказал я. – Очень приятно.

Она с укором что-то высказала мне. Я взял ее, и мы пошли искать Виталика. Он был в другом погребе, спорил с какими-то парнями, причем они говорили по-английски, а он по-русски.

– Виталь, вот, по-моему, трахаться хочет, – сказал я ему.

Он начал общаться с ней и постоянно выдергивал свое плечо из рук лапающих его англичан.

– Стап! Стап! – кричал я. Где-то слышал, что по-английски надо кричать не “стоп”, а именно “стап”.

– Сто баксов, Вась! Всего сто! – Виталик с мольбой извивался передо мною. – За ночь.

Проститутка смотрела в сторону.

– Пойдем, пойдем на улицу. – Я вырывал его от англичан.

Вышли и стояли втроем возле комнаты охранников. Было тихо, но казалось, что все вокруг вздрагивает. Я увел Виталика на улицу. Проститутка смотрела нам вслед. Весь этот дворик перед метро был завален мусором, будто его швыряли из окон домов и сливали сюда помои.

– Виталь, пойдем домой…

Он крепко сжал мою ладонь.

– Отдай руку.

– Не отдам.

– Отдай.

– Вась, прошу тебя… Пойми меня, ее Маша зовут! Тоже Маша, прикинь! Маша!

Возле меня плакал и дрожал мой невидимый ангел, с детским возмущением прихлопывал крыльями, умоляя перепрятать несчастный кошелек и убираться вместе с этим озабоченным художником домой. Я слышал его, но не послушался.

Цинично поковырялся в портмоне и отдал этой беловолосой зомби сто долларов. Она деловито приняла и ушла к охранникам, а я с испугом и в то же время с радостью подумал, что она уже не вернется. Но она вернулась одетая. Когда мы ловили машину, к нам подошла еще одна девушка – стройная и молоденькая, но с водянистыми глазами и бессодержательным взглядом.

– Давайте ее тоже возьмем, ребята! – предложила беловолосая. – Чего ж она зазря будет мерзнуть?

– Сколько?

– Всего полтора косаря.

– Как тебя зовут? – спросил Виталик.

– Маша.

– Как? – Он смущенно усмехнулся.

– Так, Машка…

– А ты?

– А я Мария, х…ли.

Меня поражала нарастающая грубость беловолосой. Понятно, деньги свои она уже получила. Странно, что они все еще были с нами. Если бы они заорали и стали вырываться, то мы бы не смогли их удержать. Может, и вправду, мы им просто понравились? Ведь они все-таки женщины, со своими предпочтениями и вкусами, может быть, им так же хочется, как и нам, просто ласки и любви, а не только денег.

Мы доехали до какого-то вокзала. Там в темноте стояли присыпанные снегом старушки. Беловолосая сказала, что у них за полторы тысячи можно снять квартиру на сутки. Двери открывались, хлопали, задувало ветром, было тесно, блестели снежинки в полумраке салона. Вдруг на переднее сиденье уверенно села мощная бабка, и мы поехали дальше. На какой-то большой площади нас остановила милицейская машина. Виталик показал свое писательское удостоверение, но они не отставали. Мария ушла с ментом, они стояли в лучах фар и о чем-то договаривались, снег летел сквозь них. Она все же договорилась, и нас отпустили. Это было удивительно. А мне понравилась эта молоденькая Маша, понравилась ее бесцветность, хлипкость и жидкость ее.

– Ты кто по гороскопу?

– Весы, – ответила она.

– А я Скорпион, – соврал я.

Она пожала плечами.

Всего лишь сто пятьдесят долларов каких-то. Мужчина может изменить жене с проституткой. Проститутка какая-то, подумаешь. Один раз. Виталику тоже понравилась именно эта Маша.

– Ты пробовала грибы? – спросил он у нее.

– В смысле?

– Галлюциногенные.

– А-а, не проще водярой закинуться?

– Давайте бухло возьмите! – сказала беловолосая зомби. – Беспонтово, когда на сухую.

– За любой кипеш подпишусь, – поддержала Маша. – Но не на сухую.

– Вам, б…дям, это вредно! – вдруг сказал какой-то мужчина.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Это был водитель.

– Не хами, пусть отдыхает молодежь! – Это была бабка. – Небось, у самого шляпа дымится?

– Кто это?! – Я вспомнил анекдот и засмеялся сам с собой.

Виталик вышел у магазинчика и купил водки с соком, отдав, наверное, последние свои деньги.

Мы ехали долго. Как же я пьян. Я смотрел на свое отражение в черном стекле автомобиля, и мне казалось, что, если я поверну голову, мое отражение ее не повернет, а будет прямо и нагло смотреть на меня. Приехали, прошли дворами и оказались в маленькой однокомнатной квартирке на первом этаже. Хозяйка что-то показала Марии и ушла. Я вдруг очнулся в центре большой комнаты и увидел, что мимо меня шныряет какая-то жгучая, потасканная брюнетка. Откуда взялась третья девушка? Эта брюнетка что-то требовала от меня.

– Ты кто?

– Я Мария, ёпть! Пить будешь?

– А где твои прямые белые волосы? Ты же блондинка была.

– Это парик был! Мне в нем тепло, он уши от ветра хорошо закрывает.

– Парик! А-а. – Я еще некоторое время присматривался к этой деловитой тетке. – А где Маша, серая такая?

Виталик с почерневшей и постаревшей Марией накрывали на стол, если можно так выразиться. Он все мило так делал с ней. Я с недоверием посмотрел на них. Была белая, стала черная. Но Маши нигде не было. Я нашел ее в ванной комнате и обалдел. Она набрала полную ванну воды и сидя спала в ней.

– Это что такое, блин?! – разозлился и одновременно почувствовал, что когда злюсь, теряю сексуальное желание.

– Чего надо? Я ща! – Она недовольно продрала глаза. – Ща. Идите забухайте пока.

Я пошел, и мы втроем выпили.

– Меня удивляет это меркантильное поколение! – негодовал Виталик. – У них даже одежда такая… – Он закурил в форточку. – Вот интересно, когда в форточку куришь, кажется, что ты дома.

Проститутка курила, щурилась и кивала головой.

– Мой “верту”, мой водитель, вилла, тусняк – они очень любят жизнь, находят в ней вкус и сладость, и у них у всех обязательно должно быть дело, в смысле “свой бизнес”…

– Расслабься, ты че? – сказала она с презрением. – Все поколения такие.

– Мы тоже мечтали там о роскошной, блин, жизни, но намеками, что ли, не так откровенно, и мы бы за нее не продались или не продавались бы так охотно, как эти.

Я долго слушал, как Виталик раскрывает душу. А все-таки приятно сидеть с проституткой просто так. Я еще выпил с ними.

– А к чему я это? – растерялся Виталик. – Ладно, наливайте!

Водка была, как вода. Правильно американцы делают, что во время общения пьют воду из бутылочки, удовлетворяют глотательный рефлекс, и все, просто.

Я пошел и стал вынимать ее из ванны. Она злилась, но подчинялась. Я вдруг поскользнулся и упал прямо на нее. Большой волной плеснуло на пол. Кое-как выбрался. Пока возился с ее скользким и длинным телом, возбудился. А пока вытирал и нес на диван, успокоился. Я снял брюки и вздрогнул, оказывается, заснул вместе с ними в руках. Потом снова проснулся и все же смог забраться к ней под одеяло.

– Холодные какие, бля-а! – дернулась она.

– Сегодня нету, Юль, – сказал я. – “Простоквашино” им привозят только в понедельник, среду и пятницу.

– Что?

– И пятницу…

Когда я очнулся, было светло. Дома тихо. И вдруг я испугался, страх накатывал волнами. Не может быть?! Но голова затрещала так, что окружающий мир начал сокращаться в глазах. И я понял, что наше тело – прибор, через который мы смотрим на мир. В линзах этого прибора все вздрагивало, перекашивалось и сокращалось. А во рту вкус, будто я всю ночь жевал полено. Согнувшись в три погибели, выбрался в прихожую. На полу валялся мой кошелек, тотально пустой. Предупреждал же Юльдоса, что с этими портмоне коричневого цвета мне по жизни не везет! Дверь в квартиру была открыта. Виталик лежал на кухне под столом, из-под головы растекалась блевотина. Одного носка нет, ширинка расстегнута и там сияет что-то сморщенное и жалкое. Когда я его встряхнул, он начал страшно кашлять, выхаркивая из гортани кусочки нарезки. Живой, гад! Сколько же времени сейчас? Я начал искать мобильники и не сразу обратил внимание на две “симки”, аккуратно лежащие на трюмо.

Виталик очухался, когда уже начало смеркаться. Хорошо, что хоть одежду нам оставили. Только мои джинсы и майка насквозь мокрые почему-то. Стирал я их, что ли? Пришлось сушить полотенцем и над газом.

– А может, они за пивом ушли и сейчас вернутся? – сообразил Виталик. Но, глянув на меня, продолжил. – Они вернутся, мы похмелимся, на оставшиеся деньги купим игрушечные пистолеты и ограбим “Альфа-банк”. Мы удерем в Крым. Старый дед-капитан на яхте свердловского магната увезет нас в Турцию. А потом в Италию…

– Это что, сценарий?

– Девяностые.

– Что?

– Сценарий можно назвать “Все кончилось в девяностые” или “Хангри Дак” – последний клуб нашего поколения”.

– Или так – “Лохи клофелин”.

В квартиру не пришла даже хозяйка. Уже почти ночью вышли на улицу. Мы не знали, в каком районе Москвы находимся, и стали спрашивать у людей, как пройти к метро. Я почему-то хромал.

– Ты вчера с барной стойки упал! – уверенно сказал Виталий.

А я этого совершенно не помнил.

Была теплая, сырая ночь, с приятной влажностью мигали огоньки машин. Бедная Юльдос, даже представить страшно, что с нею творится сейчас и как эти нервы ее передаются нашему зародышу. Слава богу, если можно так сказать, что Юльдос уже беременная и не сможет бросить меня.

– Знаешь, что самое отвратительное с похмелья? – спросил Виталик.

Я вопросительно кивнул. Вернее, попытался кивнуть, поскольку меня колотил озноб.

– Напарфюменные девушки в маршрутке или с налаченными волосами.

– Не продолжай, меня уже мутит…

Поддерживая друг друга, мы дошли до метро

Виталик был рад чему-то. И я подумал тогда, что он вставит эту сцену в свой роман.

Гена

Гена стал все чаще запивать. С одного сериала его выгнали. Но он вышел из очередного запоя и устроился на другой. А потом снова запил. И друзья как-то смирились с этим. Он уже и не звал никого на помощь, сам падал и сам выкарабкивался. Потом звонил мне свежим, “утренним”, просветленным голосом, казалось, из трубки сияние идет, и я понимал, что он вышел из похмелья.

– Так хорошо! И как-то радостно этим утром! – говорит он. – И такое чувство, что было что-то, не СССР и не та дореволюционная страна, а какая-то совсем другая жизнь, с другой Россией, с другими людьми, с другим исходом. Совсем другой сценарий…

– Да, да.

Я осторожно пытался убеждать его, что нужно поменять этот образ жизни, бросить Москву, уехать к себе домой, найти девушку, создать семью, сорок с чем-то лет мудаку. Я так говорил еще и потому, что, когда однажды проверял свою почту на его компьютере, случайно увидел список сайтов, на которые он заглядывал: СЕМЬЯ. СЕРЬЕЗНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. СОЗДАМ СЕМЬЮ. ПРАВОСЛАВНЫЕ ДЕВУШКИ. РЕЛИГИОЗНАЯ СЕМЬЯ. САМОВЫЖИВАНИЕ В ЭКСТРЕМАЛЬНОЙ СИТУАЦИИ. КАК ОТРЫТЬ БЛИНДАЖ.

Гена слушал доводы и смотрел на меня с неприязнью. Он все еще надеялся, что найдутся “его” продюсеры и режиссеры и снимут классные фильмы по его личным высокохудожественным сценариям.

А потом снова звонил, и по сопящему молчанию в трубке я понимал – запой. Брал ключи от его квартиры, которые он заранее передал мне, и шел к нему. Он растекался по стене, на клочковатой бороде остекленевшие слюни, какие-то потеки на джинсах.

– А! А?! – приплясывал он. – Хоть мужчиной от меня пахнет! Да?

– Да, Ген, да!

– Не для меня цветет сирень! – пел он. – Не для меня Дон разольется! И сердце девичье забьется…

А потом зверски прикладывал палец к губам: “Тихо! У меня женщина”!

Он произносил это так, будто у него в гостях был сам господь бог, только в женском обличье. Женщины его никогда не показывались, но по их обуви в прихожей я догадывался, какого рода эти тетки.

Виталик давно уже съехал, как только начал писать свой роман, и он у него стал получаться. Не столько из-за Гены, Гена ему был до балды. Просто Виталик решил сменить это мистически неудачное место ради своего будущего романа. За бешеные бабки снял квартирку, чуть ли не в центре! – страшная вещь эта эйфория.

А мне совсем стало грустно, когда он уехал. Я в любое время мог ему позвонить. Мы встречались у “Пятерочки” и говорили, выпивали по бутылочке пива или пластиковый коктейль “Мохито плюс”. Благодаря Виталику мне казалось, что я живу в центре какой-то хорошей жизни, среди понимающих людей, что молодость все еще длится, что все еще получится, что есть у меня какой-то шанс. Но он уехал в центр, а я остался на окраине вместе с Геной. Я часто вспоминаю наши вечера. Мы с Виталиком пьем, Гена стойко отказывается. Никто и не настаивает, конечно. Они спорят, как всегда. Например, является ли их общий успешный знакомый S писателем или нет? Или что предпочтительнее писать – роман или сценарий, рассказ или синопсис?

В ночи за окном стучали и мелькали квадратами поезда.

– Я скоро сам про вас оперу напишу! – сказал я. – Жаль, что я – эротоман, потерян для творчества.

Они засмеялись.

Вася

Без семи пять. Вечереет. Небо за высоткой “Пекина” желтовато-розовое. Понуро склонили головы фонари. Посветлел дым над старым домом. Замершие деревья колыхаются всем букетом ветвей. Заснеженные машины на стоянке удивленно подняли брови стеклоочистителей. С неба в пространстве меж скалами домов медленно спускается грязный целлофановый пакет и кажется мне шелухой какого-то призрачного мира. Отбраковкой бога, спускаемой на мусорку грешной и бесталанной земли.

Я курил, сидя на порожке будки, провожал взглядами толпы машин и вдруг поймал себя на мысли, что устраиваю теракты, прикидываю, подо что я бы мог замаскировать смертоносную бомбу, чтобы ее не обнаружили, представляю, как бы я сам вел себя террористом-смертником, как мелькали бы лица, и я бы выбирал, кого мне увести в преисподнюю, кто мне больше нравится или наоборот. И отмечаю с неким сожалением малое количество жертв от недавних терактов в метро, что не было глобальности нанесенного урона. Эти мысли вяло текли во мне сами по себе, и я вздрогнул, обнаружив их.

Если быть откровенным, то мне не жалко погибших людей. Я ездил с Виталиком на место взрывов. Страшно, неуютно и мрачно, эти потеки на кафельных, как в морге, стенах, этот мертвенный свет. Я стоял, словно в операционной, смотрел на холодные охапки цветов и мучил свою душу, надсадно вызывая в ней жалость к погибшим. Но жалости не было, не было в ней слез. Так же мучаешься в храме, когда ждешь веры и какого-то взрыва в душе, а в ней жестяная пустота и земная наблюдательность.

Было древнее притяжение чужой смерти, ее запаха. Ошеломление, стыд и любопытство – сомнамбулическое любопытство бройлерных цыплят к своему сородичу, на которого нечаянно наступила корова. Если бы мне по-настоящему было жаль убитых моих собратьев, то я бы не смог дальше жить, как живу. А я живу. Проехал и забыл. Ну, типа, не повезло. Просто я такой же, как и они. Я – никакой, тот самый человеческий материал для террористов, газет и подслеповатого интернет-видео. Террористка-смертница вызывает во мне большее сочувствие и интерес, я пытаюсь понять ее жизнь и трагедию, драму ее судьбы и поступок.

Я не хочу, чтобы они убивали себя и людей, но мне хочется, чтобы они глобально потрясли мир или поколебали хотя бы правителей моей страны. Мне нравятся потрясения, немеют ноги и сладко замирает душа, а внешне будто бы сожалеет. Я радуюсь, когда все плохо, это меня как-то греет и внушает надежду на что-то. Я рад, когда правительство и спецслужбы кидают меня и предают. Вся страна была рада, кроме фронтовиков. Может быть, меня так воспитали семья и школа, общество? С детства мы учились на отвратных примерах, на террористах, на террористических романах или выискивали что-то негативное в нормальных произведениях, мы учились без Бога, и нам было хорошо. И в душе у нас всегда жило сомнение, что люди могут быть добрыми, бескорыстными, беззаветно смелыми и преданными. Потом мы “ниспровергали” СССР, наше поколение уже стояло во вторых рядах идейных борцов. Мы не можем нормально жить, мы привыкли разрушать. А земное – жены, дети и добрые дела – нас почему-то не греет и кажется бессмысленным. Мы – ничтожества, и нам нравится, когда вокруг Ничто. Где-то с девяностых годов у меня ощущение гибельности, бессмысленности и бесполезности всего и вся, я ничего не хочу. И каждый Новый год мне кажется последним.

Иногда я ненавижу самого себя. В ярости выскакиваю из будки, будто желая вырваться из своего нутра. Прячусь за джипы и ругаюсь.

– Чего ты хочешь? Ты не хочешь быть богатым и счастливым?!

– Нет!

– Отлично! Ты нищий и несчастный. Так что тебя мучает?

– Что?!

И я замолкаю, потому что не знаю ответа.

Вовчик

Осенью похоронили маму Шкаликова. Помогали ее подруги-старухи, такие же молчаливые божии одуваны. Сын был пьян, суров, трагичен и никчемен. Может быть, подсознательно он чувствовал, что это начало конца, уже примерялся, как рядом приляжет.

Незадолго до Нового года, ночью, он забрался во двор одной фирмы, которая располагалась в бывшем детском садике. Вовчик хотел спилить маленькую елочку, чтобы продать и выпить. Его избили охранники. Представляю, как в одну сторону летела пила, в другую – “адидасовский” петушок, а в третью расстилалось его долговязое тело. Поделом, наверное. Но они избили его так сильно, что через несколько месяцев у него открылся туберкулез. Полгода он провалялся в тубдиспансере. Порозовел и даже располнел – режим. К лету его выписали.

Я возвращался с пакетами из “Пятерочки”. Группа таджиков что-то делала у “алкоголической” стены нашего дома. Окно Вовчика было открыто, и он сам что-то деловито подтягивал – к электрическому проводу была привязана бутылка. Таджики весело махали ему руками и громко обсуждали что-то на своем языке.

Виталик

Все друзья знали, что Виталик пишет роман, готовились встретить его, как некоего волшебного родственника, который изменит всю его жизнь, – раскроются стены, и выйдут полуобнаженные девушки с плакатами: Ура! Ты изменил мир! Потрясенное человечество кидает к твоим ногам свои дары! We congratulate you! We love and we appreciate you! ¡Las muchachas de Cuba a tus servicios!

Но это был отвратительный и грязный роман. Он притягивал и потрясал. Ты понимал, что ровно так же поражались люди, читая “Тропик Рака” или “Крейцерову сонату”. А некоторые куски были написаны кем-то третьим, стоящим между Виталиком и Богом, я-то знал, что сам он не мог написать таких верных и трагических слов о человеке и тайнах его. Там действовал герой, очень похожий на Виталика. И как-то так получалось, что ему не находилось места в общей жизни. Там было много безысходного секса и смертельно тоскливого онанизма. Виталик не стеснялся. Он словно бы хотел отвратить нас от себя, но не отвращал – мы и сами такие, только не признаемся никому. И я все больше укреплялся в печальном мнении, что роман не издадут. Он был против мировой толпы. Там не было ни одной заманухи, чтоб хоть как-то потрафить ей, и ни одного момента, чтоб хоть немного высунуться с льстивым криком: ребята, смотрите – я клёвый, я такой же, как вы все, и я переборю обстоятельства, и все мы будем счастливы.

Я сам относил рукопись в одно издательство. Меня встретила кокетливая бабка в душегрейке. Сначала она просто показала какие-то опечатки, типа орфографические ошибки. Потом стала говорить о диалогах: “Я понимаю, что они не могут говорить, как институтки, но”… И в конце много и как-то навязчиво расспрашивала меня об авторе, пока я, наконец, не понял, что она намекает на издание рукописи за деньги самого автора. Я застыл с открытым ртом. Когда рассказал о своей ужасной догадке Виталику, он неприязненно усмехнулся, не поверил, ведь ей жутко интересна личность самого автора!

– Еще и оделся, как писатель-деревенщик! – Он с презрением осмотрел меня.

Я потом перезвонил ей. И она подтвердила возможность издания этой рукописи за счет средств автора, естественно, нигде об этом не упоминая. На моих глазах у несчастного автора вспарывали вены и спускали по капле кровь. Ни фига себе писательство – пиши десять лет и три года, отказывай себе во всем, живи, как бомж, терзай родителей, обманывай и ломай судьбы несчастным, доверчивым женщинам, закрывай глаза свои проклятые на их аборты, а потом еще и плати за то, чтобы тебя просто прочитали. А я и не знал.

Потом он выложил свой роман в Интернете. Сколько было затаенных надежд, что он “взорвет сеть”. А в итоге: “аффтар, где позитифчегг”?” “почему так многа букафф”?! И откуда берутся эти комментаторы, чтоб им такие эпитафии писали!

Мы ехали с Виталиком в метро.

– Смотри! – Он толкнул меня в бок. – Та прекрасная девушка читает мой роман.

– Это же Коэльо!

– Что ты понимаешь?!

Помолчали, как-то уж очень отстраненно, хотя рядом сидели.

– Иногда кажется, что мой роман украден! Вдруг там-сям узнаешь какие-то куски из него.

Я промолчал.

– Мне придется бежать из Москвы.

– Не надо, вообще выпадешь!

– Куда может выпасть осадок?

Заходили и выходили люди с книгами. Они склонялись над нами, покачивались, читали и даже улыбались романтично в книгу.

– Этот роман – мой рай и ад! – сказал он на “Проспекте Мира”.

Ему было физически больно.

– Я писал его, как мог. Я не мог его не написать.

– Подожди, наверное, еще не пришло время твоего романа.

– Культовому произведению всегда не хватает времени и энергии смерти автора.

Мы ехали в ночной маршрутке. Шел дождик, и все огни сияли, но не слепили. По краям лобового стекла дрожали и вспыхивали капли.

– Кончай, Виталик! – попросил я. – Мы и так все тебя любим и ценим. Тебе этого мало?

Он махнул рукой, и мы пошли в разные стороны, оба с рюкзачками. Мы все ходим с рюкзачками, словно бы постоянно готовы переехать куда-то, мы – бесцельные путешественники. А еще всегда кажется, что в этих рюкзачках хранится что-то детское, сокровенное.

Он больше не звонил мне и не отвечал на звонки и шутливые эсэмэски. Живя верой в свой роман, он отказался от нас, как от свидетелей и соучастников своей блеклой, неудачливой полосы. Он даже уехал от нас в центр. И вот мы стали свидетелями его крушения.

Жизя

Уже смеркалось, когда на стоянку уверенной иноходью влетел роскошный джип Chevrolet Tahoe, на таких ездят спецагенты в голливудских фильмах. Он требовательно просигналил, и я подобострастно выскочил из будки – какой-то ВИП, видать. Но черное стекло опустилось, и я увидел смеющегося Жискара. Даже лысина его смеялась. В салоне с приятной резиновой упругостью били барабаны.

– Расслабься, чувак! Свои!

– Ничего себе, Жизик! Обалдеть! – Я даже присел, подыгрывая его веселью.

– Кофе есть, вохровец?

– Конечно, шеф, как скажете, заварю в микроволновке.

В нем явно что-то изменилось. Он открыл багажник и передал мне большой пакет.

– Там радиоуправляемый “мерс”, передай пельменю Пете от доброго дяди Жискара.

– А Юльдос переживает: куда ты подевался?

– Всем, кому должен, – прощаю! – засмеялся он. – Шучу, шучу. Я уже три месяца вожу одного зашифрованного чела. Вот бы тебе с кем пообщаться.

Мы пили кофе, я курил в щелку двери, делал вид, что восхищаюсь и немного завидую. Ждал, наверное, о каком новом голливудском блокбастере он заведет речь. И вдруг он замер. По его виду было понятно, что он должен сказать что-то глобальное. Я приготовился.

– Ну что? Какие успехи?

– Помощником работаю.

– У кого? – неприязненно спросил он.

– Помогаю развивать пивную промышленность страны!

Он горестно кивнул.

– Фильм “Матрица” смотрел?

– Угу.

– Так вот, Вась, МАТРИЦА СУЩЕСТВУЕТ, она располагается в США и называется ФРС. Вася, нам всем промыли мозги! Забудь все, что тебе втирают на “Эхе Москвы”.

– Так это они тебе втирали, насколько я помню.

– У-у-у! – Он закачался на табурете, как от боли. – Все не так. Ты, конечно, знаешь, кто проплатил Ленина-Троцкого?

– Ну немцы.

– Англосаксы! Запомни, это наши самые заклятые друзья! Они столкнули нас в девятьсот пятом году с Японией, для которой создали флот. Они убили Распутина и дважды сталкивали нас с Германией – два глупых медведя!.. Вася, у меня глаза открылись на нашу несчастную Родину, на наш ни в чем не повинный народ. Я теперь не живу, а задыхаюсь. Весь пазл, который все никак не складывался в моей голове, боже мой, как мне все ясно теперь! Ясно! Как я сам не видел и не понимал этого!? До сих пор колбасит! Они договаривались с саудитами, и те обрушили нефть и вслед за нею СССР. А после две тыщи двадцатого года России, как таковой, вообще уже нет на мировых геополитических картах, просто территория с ресурсами и пушечным мясом между англосаксами и Китаем. Как же умело нам промывают мозги и кидают вот уже третий раз на протяжении одного века. Я просто восхищен! Нет, я привезу тебе книгу. Вот такая тоненькая, а переворачивает мировоззрение!

– Надо же!

– Да не надо же, а пипец всему!

– Интересные вещи говоришь, а сам на англосаксонской машине рассекаешь! – завистливо усмехнулся я. – Небось, и стикер есть: “Спасибо деду за победу”?

– Узнаю самого себя прежнего… Я тебе больше скажу: мне прочистили мозги и по поводу роли Сталина, – вдруг прошептал он. – Молчи! Мы – козлы. Нас отучили любить даже свою Родину, единственное, что у нас есть! Надо уважать свое правительство, помогать ему.

– Рейтинги, типа, подсчитывать? – Мне физически стало плохо.

Я ждал, что он сейчас скажет что-то, типа, гуляй, Вася, жуй опилки.

– Хороший ты парень, Вась, а в будке сгниешь в расцвете сил. Подумай хотя бы над этим. Время у тебя еще есть.

– Спасибо.

– Кстати. – Он остановился на пороге. – Ты смотрел фильм “Статский советник”?

Я засмеялся.

– Короче, – нахмурился он. – Там был князь Пожарский, обер-полицмейстер, а он, якобы сам, тайно создавал террористические группы. Но у него была одна вещь, которая три раза спасала ему жизнь. Знаешь какая?

– Жискар…

– Это британская система с выскакивающим из рукава пистолетом… Вот так писатели проговариваются, когда не понимают, о чем говорят.

– Вот мы и поговорили за кино.

– Ради этого не жалко жизнь отдать, понимаешь?! – Он закурил с какими-то киношно-фронтовыми ухватками. – Там – мировой центр зла! А мы для них – орки! Ну реально меня колбасит!

Уходил другой Жискар, уже не тот маленький лысый мальчик с удочкой и пустым садком. Это был серьезный мужчина, наконец выплывший на свою цель, которая будет теперь выстраивать всю его жизнь.

Эту книгу, на той же машине, завез его сменщик. И она действительно пошатнула мое сознание, сорок лет мудаку. Это все было ужасно похоже на правду. И все-таки я не поверил до конца. Иначе незачем было жить. Мы все проиграли, если живем в безбожном мире, где абсолютно всё устраивается не очень чистоплотными человеческими руками. Я догадываюсь, как наши тайные мировые правители успокаивают и оправдывают себя – они, наверное, считают, что не имеют прямого отношения к революциям и мировым войнам, к уничтожению государств и народов, к подрывам домов и захвату детей – все это как бы часть глобального планетарного проекта; они как бы сподручные бога, убивающего миллионы людей землетрясениями, потопами и прочими катаклизмами.

Многие знакомые, которым я рассказывал о фактах из книги, искренне удивлялись: Вась, прости, конечно, а ты что же, этого не знал?

Все возможно. Есть такая великая правда и подозрения настолько страшные, что до них и дела никому нет.

Гена

Все знали, что у него больная поджелудочная железа. А он пил на износ. Я думаю, мы морально уже приготовились к тому, чтобы однажды услышать: “Знаешь, Генка умер”. Он и звонить перестал уже. Потом начался кризис.

Все так же стучали поезда и мелькали яркие кинокадры окон. Но кино нашей жизни не развивалось. И я все чаще ловил себя на этом уютном желании: найти достойную работу, ходить в супермаркет, а потом смотреть со всей семьей какие-нибудь классные фильмы, смотреть бесконечно, и чтобы ничего больше, ничего.

Юрок

Теперь мы сами ходим за водой. Договорились с магазином через дорогу. Юрок разбогател. Говорят, продал дачу отца в Пахре своим бывшим однокурсникам из МГИМО. Пару раз я видел, как он вываливается из клуба “WHO is WHO” с двумя роскошными девицами под мышками. Баловень судьбы, типа.

Вовчик

Умирает. Вообще перестал двигаться. Лежит и смотрит на верхушки деревьев. За ним ухаживают и поддерживают в нем жизнь несчастные старухи, подруги его несчастной матери. У этих трясущихся женщин есть силы, у Вовчика нет. Порой я думаю, может быть, это сама природа отбраковывает гнилой материал. Видать, наши прадеды и деды были так раскалены мировой историей, что мы после них – шлак и зола, раздуваемая ветрами.

Вовчик любил употреблять умные слова и выражения. Ведь запоминал как-то, знал, где вставить и с каким чувством высказать.

– Социальные лифты в моем случае уже не работают, – говорил он и с горечью качал головой.

Гена

Я часто так сижу – утром на кухонном диванчике у окна. Глазею на двор. Вот девушка согбенно ковыляет на высоченных каблуках, но увидела кого-то впереди – замедлила шаг, надменно выпрямилась. Вот двое мужчин с детскими колясками. Какие примерные папаши. Уже вывезли детей в столь ранний час. Вдруг они оставили коляски и, как бы подкравшись к мусорке, с увлечением стали рыться в баках. Это были бомжи. Вынули, рассмотрели и положили что-то в свои коляски, чинно покатили дальше. Смешно. С недавних пор в наших местах появилось много молодых бомжей. Бабушка говорит, что они поселились сначала на пруду, целым табором с зонтами, баулами и детскими колясками. Потом их прогнала милиция. Сейчас где-то прячутся, не видно. И я вспомнил почему-то про Гену, что уже очень давно мы с ним не созванивались. Отыскал ключи и пошел к нему.

И вдруг замер, боясь увидеть то, что мне пригрезилось. Но когда открыл его двери, то увидел испуганную и полуодетую молодую пару. Они уже несколько месяцев снимают здесь жилье, а про Гену ничего не слышали.

Гена пропал, а никто даже и не знает об этом. Когда же он звонил в последний раз?

В тот ясный октябрьский день мы гуляли с Петькой в парке. Прошли мимо 751-й школы. Я смотрел на советское кирпичное здание и не верил, что сюда приезжала леди Диана. С каждым годом верится в это все меньше. Не может быть? Но на фото она все так же стоит в своем черном платье, с жемчужным ожерельем на шее. Петя дернул меня. Он хотел поиграть на детской площадке, но там были взрослые мальчики. Мы сами подурачились с ним на шелково-желтых осенних листьях, кажущихся горячими. Потом пошли покормить уточек в маленьком, поросшем камышом болотце. Потом двинулись дальше и вдруг решили перейти по мосту через МКАД на ту сторону, к “Ашану” и Мытищам. Так неожиданно началось наше первое большое путешествие с ним, и у меня почему-то замирала душа перед большим пространством, которое я легко преодолевал на 528-м маршруте чуть ли не каждую неделю. Мы двигались, будто впереди нас ждало что-то необычное, словно знали, что найдем чудо-дерево какое-нибудь. Мы зашли в лес. Солнце и холодная свежесть. На глади озера еще не ледок, но уже плоская матовость, на которой стоя застыли опавшие листья. Над озером блеклая бижутерия рябины, зелень елей и деревенская, нежная желтизна березовых листочков. Медленно опадает кленовый лист и вспыхивает, периодически улавливая солнечный луч.

Вдруг ладошка Пети вздрогнула, и он испуганно остановился. Я увидел в зарослях у озера поселение бомжей. Дымил костер. Мужики копошились в какой-то яме.

– Пойдем, Петь, посмотрим немножко.

– Я боюсь, папа.

– Мы просто мимо пройдем.

Меня тянул их быт. Влекло с особой силой, будто я встретил древних родственников или братство странников, или рыцарей таинственного ордена, к которому сам когда-то принадлежал. Только они обнищали и растеряли в боях свое оружие и доспехи.

Все они смутились от нашего появления, прекратили свои действия и не смотрели в нашу сторону, замкнулись. Они были похожи на западных хиппи семидесятых годов, наверное, потому, что все были в секонд-хендовских одеждах. Почти у самого озера сидел на корточках мужчина и брился, макая синий станок прямо в озерную воду. Молодая и даже красивая еще девушка держала перед ним зеркало от старого шкафа. Я вдруг почувствовал, что это Генка бреется. Если бы я не почувствовал, то, наверное, не узнал бы в этом суровом, голубоглазом мужчине прежнего размазню сценариста, обросшего, зачуханного алкаша. Мы посмотрели друг на друга. Гена остановил станок у щеки и покачал головой в ответ на мой радостный, изумленный взгляд. В глазах его было доброе спокойствие узнавания. У него была разбита переносица, точно копытом наступили. И это украсило его лицо, словно бы внесло недостающий штрих. Он стал похож на викинга. Мы прошли, и в поселке вновь появилось движение, послышался смех. Там две женщины готовили еду, мужчины копали яму, и неподалеку лежали разобранные электромоторы – землянку роют, цветмет сдают – зрительная информация постепенно доходила до моей головы.

Я достал мобильник и набрал Генкин номер, будто ждал ответа его городского двойника.

– Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети…

Юрок

Пропал. Мать объявила в розыск.

Вася

Был жуткий холод. И тот час, когда разъезжаются последние клиенты ночных клубов. Я смотрел из будки, как выскакивают на мороз клиенты “Далиды” и “Касабланки”, суматошно машут руками, ловя такси. За ними, стиснув длинные ножки, стояли молоденькие девушки, чужие, но принадлежащие им.

Будка сотрясалась от порывов ветра. Я привстал, мне показалось, что хлопнула дверь автомобиля. С улицы, обойдя шлагбаум, к будке подходила высокая женщина. Она вошла и словно бы заполнила собою все маленькое, грязное пространство нашей конуры, осветила его.

– Привет! – со злостью выкрикнула она.

– Здравствуйте. – Я понял, что зла она на кого-то другого, так говорят с незнакомым человеком, в запале ссоры с кем-то из близких.

Она странно улыбалась, глаза ее блестели.

– Хочешь меня? – сказала она и, резко распахнув шубу, сбила антенну с телевизора.

Она была обнажена. Я едва не вскинул руки, чтобы закрыть лицо. Из-за того, что на ногах чернели чулки, она казалась еще более обнаженной. Тело ее слепило.

– Давай трахнемся!

Я не смотрел, не присматривался. Это ее оскорбило бы. Она обхватила мой затылок и прижалась теплой грудью к лицу. Я моргал ресницами меж ее сосков и все же увидел краем глазам мужчину за окном. Она прижалась сильнее. Я услышал, как снова хлопнула дверь и взревел мотор.

– Это что, скрытая камера? – браво усмехнулся я.

– А че не бреешься? – спросила она, запахиваясь.

Я часто встречал такое: на вид неприступная красавица при общении оказывается простым и дружелюбным человеком, даже более простым, чем какая-нибудь уязвленная дурнушка. Они словно бы снимают замершую маску с лица, а под ней оказывается классная девчонка.

– Может… чай-кофе? – браво спросил я.

Она брезгливо осмотрелась.

– Не бойтесь, я стакан с содой помою.

– Не суетись, дружище, я на зоне воду из туалетных бачков пила!

– Вы что, сидели?!

– А что, не похоже?

Я покачал головой.

– Ну спасибо за комплимент! – засмеялась она. – Забавный. Как зовут?

– Ва… Валадимир.

– Ты с какого года, Валадимир?

– С семидесятого.

– Ух, ты! – разочарованно удивилась она. – Хорошо сохранился.

Мы пили чай и молчали. Я догадывался, что внутри себя она все еще спорит с кем-то. Она вскакивала. Закуривала. Едва раскурив, швыряла сигарету в умывальник. Мне было очень уютно сидеть с этой женщиной просто так, смотреть на серую улицу из окна. Как с сестрой по несчастью, без всякого напряга. Ей позвонили, она вынула из кармана шубы мобильник и брезгливо сморщилась. Мужской голос.

– Я тебя не понимаю! – вдруг сказала она в тишине. – Это не означает, что нужно повторять, просто будь честным и вдумчивым.

Она еще немного послушала и схлопнула “раскладушку”. Докурила. Еще раз осмотрела будку. И, будто вспомнив, глянула странными глазами.

– Ну так что? – Она спустила шубу на пояс. – Трахнемся?

Я почувствовал приятный, теплый запах ее тела. Может быть, я ей нравился?

– Я не понимаю… Вы меня разыгрываете, что ли?

– Я серьезно, что ли!

Наваждение. Наверное, эта женщина за все и всегда расплачивается сама, даже за эту будку и искусственный чай хочет вот так расплатиться. Я удивился и немного разозлился на нее. А она на меня:

– Небось, всю ночь дуньку кулакову гонял?

И она еще не протрезвела. Я покраснел. В отрочестве от одного только вида этих плеч я бы спустил. В юности за одну ночь с этой женщиной я бы пошел в тюрьму, года на три, легко. В метро я бы не отрывал глаз от нее и сзади скрытно снимал бы на мобильник. Но сейчас я ее не хотел. Я почувствовал эту похотливую пружину в себе, но душа не хотела. Поразительно. Я догадываюсь, что Юльдос волшебница – виртуально я всегда готов ей изменить, но, когда дело доходит до живого предмета, я не могу и не хочу, вокруг образуется безвкусная пустота и легкость нежелания. Видимо, у нее сильные ангелы, и они невидимо конвоируют меня.

– Извините, блин, – с легким и насмешливым сердцем ответил я. – Действительно, всю ночь порно смотрел.

– Что за город, одни извращенцы! Метро далеко?

– Рядом.

Она осмотрела себя, застегнула шубу. В свете нового дня стали заметны морщинки на ее лице, и в глазах появилось что-то новое, такое, отчего мне было стыдно за ее наготу, да и ей самой, наверное, тоже. Пойдет сейчас, ветром подгоняемая.

– Заходите, если что. Чаю попьем.

– Да пошел ты! – Но высокомерие тут же сменилось испугом, растерянностью и смущением. – Стой… Извини. Дай на метро, сколько там, я отдам!

Вот и все. Что это было? Подстава? Тоска в отсутствии любви? Капризные игры пресыщенных взрослых людей начала двадцать первого века?

Это приходила моя старость. Она убила эротомана. Холодным зимним утром я похоронил его.

Холодным зимним утром я смотрел на себя в зеркало и торжествовал, я отмечал День победы, День великого освобождения от сперматозоидного рабства. Почти тридцать лет мучительной каторги. Ежедневное издевательство природы над слабым, растерянным и покорным отроком, юношей, молодым человеком.

Сорокалетняя душа моего Калигулы освобожденно смеялась и ликовала. Я смотрел на девушек за окном, на красавиц, выпирающих с экранов телевизора и монитора, и вроде бы по-прежнему их хотел, но уже умозрительно, без мучительной судороги и постоянной пытки, от которой можно было спастись лишь на краткий миг. Женщины земли еще не знали, что нет уже их страшной власти надо мною, и даже не подозревали, какие разочарования их ждут впереди.

Виталик

Это был обычный серый вечер середины лета, когда природа уже устала, листья потемнели, глянцево затвердели. Мы возвращались с прогулки. Уже близко был наш дом, когда из-за мусорного кузова, куда складывают строительный мусор, появился Виталик. Я вздрогнул и резко встал, даже Петя дернул меня вперед. Это шел другой человек – худой, стройный, легкий. Я еще издалека понял, что случилось с ним что-то невероятное.

– Привет, Вась! – сказал он, будто мы только вчера расстались. – Давай пива у тебя попьем…

И я вдруг увидел, что он абсолютно седой. Мы поздоровались – твердость и крепость появились в его обычно вялой ладони. Петя задвинулся за мою спину.

– Так, а это кто? Я тебя во-от таким видел. Ну давай познакомимся! Виталий…

– П…п…п…

– Петр! – представил я его. – Он, когда волнуется, заикаться начинает.

– Пройдет, у меня тоже такое было.

И я вдруг заметил, что у него изменилась, словно бы разгладилась, недобрая половина лица. Поднялось веко и кривой уголок губ.

Я суетился на кухне, не знал, за что хвататься.

– Так. Чай-кофе… Вот нарезка есть, Виталь. У Юльдоса где-то рыбка была… Она же любит пиво, ты знаешь.

Он молчал. А потом странно посмотрел на меня.

– Вася, ты веришь в бога?

Так спросить мог только Виталик. Он один мог так требовать от людей окончательных, искренних ответов. Я вдруг задрожал, и душа моя обрадовалась за него. Будто мне по воздуху уже передалась какая-то значимая информация от него. Я стал догадываться, что произошло.

– Конечно, Виталик. Я верю, верю! – Я словно бы спешил уверить его.

Я вдруг понял, что мне больше не надо бояться его зависти, что я полностью могу открываться и доверяться своему другу. На склоненном лице его играла неслыханная добрая улыбка.

– Я поел грибы! – торжественно сказал он. – Меня пригласил в лес один художник. Это надо делать в лесу.

– А-а, понял, понял, какие грибы.

– Знаешь, я съел много. Двойную дозу, чтоб легче было умереть.

Он вспомнил про пиво и отхлебнул, словно воду. Мы молчали. Я слышал, как Петя брюзжит губами, изображая мотор машины.

– И я услышал голос… Вначале я почувствовал силу. Знаешь, варвары ели перед боем специально. Мне показалось, что я щелчком могу сбить дерево. Потом подбежала собака и стала дышать передо мной с высунутым языком, я хотел ее отодвинуть мизинчиком… И вдруг услышал голос. “Спрашивай”! – сказали мне сверху. Я спросил про себя. “Ты гниешь, посмотри на свои руки”! И я увидел червей на своих пальцах, я плакал и грыз их, будто они резиновые.

Пальцы его действительно были в ранах.

– Мне показали страшно уродливого и злого бомжа. “Это ты. Ты хочешь стать таким”? Нет. “Спрашивай”. И я спросил про своего любимого Уэльбека. Мне сказали, что это писатель не очень, он пишет не от добра и в него нельзя верить. Ты был прав, Вася... Я говорил на своем древнем языке. И художник слышал этот невероятно красивый язык. Мне показали мою дату смерти. Ты знаешь, у меня еще много лет впереди, оказывается.

Он вдруг снова вспомнил про пиво. Поднял бокал, задумался и отставил.

– Я даже про “голубых” спросил. – Он ясным и спокойным взором посмотрел на меня. – И мне ответили, что это любовь и нет их вины в этом.

И я вздрогнул. Я почувствовал, что он говорит настоящую правду. Потому что этих людей он ненавидел патологически.

– Я видел время в объеме, в ширину и высоту… Я спросил про религии. И мне ответили, что это всего лишь разные национальные домишки под единой божественной крышей. И в чем правда? “Правда в том, что тебе говорили мама и бабушка, например, в добрых сказках. Правда с рождения в твоей душе”… Мои пальцы вились, как кишки. Не страшно, – сказал я. И они исправились. Я слышал, как топает по земле паук. И вдруг он превратился в монстра. Еще чуть-чуть и… Потом выползла змея и превратилась в змея! Не страшно! Потом Вервольф! Не страшно! – кричал я. Ты знаешь, это была чистка – от гордыни, злобы, зависти, депрессии, похоти и… И я увидел вдруг сияющую душу свою. Я ее видел, вот как тебя! Даже ты, может быть, не настолько реален, как я ее тогда видел! Я как бы знал, что душа есть, но я не знал, что она действительно есть! И я увидел рай, душистый такой лужок, а сбоку от самого горизонта стало клубиться нечто, принимая то вид голой морщинистой старухи, то черепашьей головы, то какого-то ужаснейшего глаза в проруби кожаных морщин, как у слона, то просто дыры, из которой высовывалось что-то мерзкое и ужасное.

Он тихо опустил бокал на стол.

– Вась, – сказал он. – Извини… Представь, что твой Петя играет на балконе, встает на табурет и выпадает…

У меня исказилось лицо. Я слышал, как в большой комнате мирно брюзжит мотор.

– Страшно? А теперь усиль этот страх в миллиарды раз – вот такая ужасная безвоздушная дыра надвигалась на меня, все ближе и ближе… Понимаешь, слова живые. И я сейчас не могу их вырастить так, чтобы ты ощутил весь мой ужас, перед которым меркнет животный и вообще какие бы то ни были страхики земные. Это была дыра адова! Ад! За что? Ведь я не убил, не зарезал… Я заплакал, Вася, и, знаешь, когда дыра накрыла меня, я сказал: ВЕРЮ!.. МНЕ СТРАШНО, ГОСПОДИ! ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРАНИ!

Он замолчал, потрясенный в который уже, наверное, раз тем, что открылось ему. Руки его тряслись.

– Виталик! Вот о чем ты должен написать великий роман!

– Я сейчас нахожусь в каком-то божественном облаке. Я протянул в этот вихрь мизинец, а меня всего затянуло. Раньше я из-за больного зуба мог повеситься, а теперь хоть пусть член отвалится! Роман – это так мелко! А потом, если я хоть одну душу после этого подсажу на грибы – грех мне, нельзя так, понимаешь?

Юрок

Нашли. Милиция каким-то невероятным образом отыскала и опознала его труп среди останков бомжовского могильника. Встретил на улице его мать. Она похорошела и помолодела. Я прошел было мимо, но она остановила меня.

– Слушайте, а вы в икре что-нибудь понимаете? – вдруг спросила она.

– В чем?

– В икре! – раздраженно повторила она. – Тут студенты с Владивостока, которым я сдаю квартиру, привезли икру. И вот, знаете, хорошо, я посмотрела – на крышечке белая закорючка. А когда я утром глянула, она поменяла положение, была вот сюда, а стала сюда и с другим изгибом – червячок… А если б я съела? Ведь они личинки могут отложить. Вы представляете? Мне потом Полякова сказала, что плохо посолили. А там грамм триста, представляете?

Виталик

Теперь, когда вижу “черных”, вспоминаю слова Виталика: “А ты не зли себя на них искусственно, Вася. Ты люби их, и они полюбят тебя, они не будут чувствовать этот город агрессивной, враждебной средой. Я вот познакомился с Ахмедом и обалдел – ходил себе чурка-дворник, а оказалось, человек с университетским образованием, философ, которому тамошние исламисты житья не дают. Он теперь мой друг. Ты поставь себя на их место. Это тебе здесь жить не хочется, а отправь тебя дворником в Германию, ты ого-го! Да, у меня была к этому Ахмеду легкая неприязнь, а теперь ничего, я вижу человека, а не цвет его кожи и разрез глаз. Понимаешь, если заниматься дружбой, то будет дружба, а если ненавистью, будет ненависть. Просто на самом деле. Это уже пошло, но даже его дед воевал вместе с моим на Втором украинском фронте”.

Я перехожу Оружейный и выбегаю на аллею. Красивым козырьком зависают над нею изогнутые сучья. Вон воюет с листьями инопланетянин Сашка-узбек. Настоящее имя его до того сложное, что он сам не в силах произнести это по-русски. Говорит еще очень плохо, и потому у него сильно развилась мимика. Из-за любого вопроса он вначале пугается, а потом широко улыбается и энергично пожимает плечами. Все, кто не понимает языка, будь они хоть Сократами, выглядят всегда глуповато. Каждое утро, едва завидев меня, он начинает радоваться и суетиться. Сегодня я спешу.

– Я опаздываю, Саша! Бегу, бегу! – показываю в сторону будки.

Он сначала поднимает большой палец, а потом догадывается, что я опаздываю. Включает свою трубу и поддувает мне вслед, колдует, а я машу руками, будто меня сносит ураганом, подпрыгиваю и бегу еще быстрее.

– Спасибо, друг, выручил! – кричу я.

Руками и мимикой он объясняет: мол, обращайся, если что, всегда помогу тебе!

Старик Богданов обиженно поджимает губы – я опоздал. Молча сдает смену, я ничего не спрашиваю, сам потом разберусь. Мне радостно, настроение хорошее, и неловко перед ним. Я не показываю ему своей радости. И воды мне не оставил по смене. Пока он разогревает свой “Жигуль”, я хватаю две канистры и бегу к магазину. Шланг от стены загибает за угол. Всовываю пистолет в канистру, водяная струя с шумом упирается в дно, приятно подталкивая ладонь. От палатки торговцев доносятся вкуснейшие запахи, и я вижу сквозь кусты, что они подогревают что-то на электрической плитке.

– А что это у вас? – не выдерживаю я. – Пахнет так вкусно!

– Шорпа! – Пожилой мужчина, мой ровесник, наверное, рад моему интересу, одобрение мое ему очень приятно.

– А-а, ясно. Шорпа!

Он смотрит на меня чуть дольше положенного.

– Будешь с нами? – вдруг приглашает он.

Он смотрел, чтобы понять, может меня обидеть его приглашение или нет.

– Не-е, спасибо, ребята, я дома поел.

– Через пять минут будет готово, приходи.

– Я на работе, спасибо вам. Приятного аппетита.

Мужчина огорченно цокает языком и разводит руками.

Бегу. Вода плюхает в канистрах. Я чувствовал некую истеричность и фальшь своей радости, окончательного примирения с новым видением еще не произошло в моей душе.

Поставил чайник. Пересчитал “пояски”, почитал замечания и смешные споры ночных сторожей в “бортовом” журнале. Потом включил телевизор. На “Культуре” говорили о том, что у москвичей повысился интерес к танго. Показывали, как люди собираются на набережной Москвы-реки и танцуют. Мило.

Оп-оп! Поднимаем шлагбаум. Приехала банкирша, кодовое обозначение “бабулька”. Поставил ее джип возле будки, это место “левое”, и сто рублей за день мы кладем в карман, ночь – двести.

Интересно, утром она переходит дорогу осторожно, а вечером, после работы, идет не глядя, словно жить не хочет.

Я сидел и радовался, что заработал неожиданный стольник. В натуре удачный день. На другом канале показывали выставку ретро-автомобилей. Они действительно очень красивые, творческие.

Вот появился кавказский вор в законе Апокелла – внешность профессора Кембриджа, только у него в горле дырка и он курит, вставляя специальный мундштук в эту дырочку. Видит меня за стеклом и уважительно приветствует.

– Иди-иди, коллега! – шепчу я.

Во мне уже появилось это холопское превосходство обслуги над клиентами, беззлобное и насмешливое ворчание.

– Давай-давай, шевели каблуками! – презрительно шепчу я вслед старой актрисе Туманской. – Машет еще тут.

Она самая настоящая звезда и кумир поколений, на ней все еще играет отсвет алых советских костров, за ней тянется призрачный шлейф из всех сыгранных красавиц, а мне все равно – перед обслугой все равны.

На ТВЦ говорили о винтажной одежде. Вообще вся эта нынешняя любовь к ретро, винтажу, танго – говорит о безвременье, о бесцветности и безысходности.

Оп-оп! На своем джипе БМВ влетела Язвицкая. Фамилия под стать характеру.

– Давай-давай, чухай на тринадцатое. Женщина за рулем – убийца.

Но она вдруг взвизгнула тормозами в центре прохода. Плохой знак. Вышла и резко к будке, следом вылезла ее мамаша.

– Что такое, мать вашу?!

Выхожу.

– Добрый день, Марина.

– Ошибаетесь!

Сердце ёкнуло.

– Что-о такое? – Я добродушно развожу руками и едва не приседаю.

– Извините, мы же предупреждали, что будем забирать сегодня машину! – она показывает на кокетливый “ниссан микра”, которому слегка загораживает выезд джип “бабульки”. – Вам разве не передавали по смене?!

Конечно, старик Богданов либо забыл передать, либо намеренно не передал. Но ей-то что? А завтра скажет, мол, передавал, не надо спать на посту. И “бабульку” эту не вовремя принесло, она же позже приезжает всегда.

– Марина, вы, на самом деле, сможете выехать, давайте я поруковожу.

– Ёпст тудей! Дя я без вашего руководства вижу, что тут не выедешь! Вызывайте эвакуатор!

Шандец. Приехали.

– Марина!

– Эвакуатор!

– Марина, извините, пожалуйста! – Я уничиженно умоляю ее.

– Так! Я, во-первых, Марианна! А во-вторых, нам сегодня срочно на торжество в Ленинских Горках. Действуйте! – она закуривает. – Время пошло!

Мне тоже страшно хочется закурить, а сигареты кончились.

– Извините, можно у вас попросить сигаретку? – Я будто со стороны слышу свою наглую просьбу.

Она замирает, задыхается и с неприязненной, молчаливой ненавистью протягивает тонкую пачку. Я вынимаю сигаретку “зубочистку”, отрываю фильтр и закуриваю, руки дрожат.

– Эта машина не является членом нашей автостоянки! – проявляет бдительность ее мать.

Я курил, и от волнения ломило в груди. Надо сказать, что муж молодой Язвицкой – генерал МВД и глава какого-то фонда, где тоже фигурирует эта аббревиатура. У них четыре машины, и они являются ужасом и головной болью всей нашей стоянки МГСА. У самого генерала две таких роскошных иномарки, перед которыми “лексус” кажется машинкой из детского конструктора.

– Нет, главное дело, я что, буду ждать, пока вы покурите, что ли?!

– Вот, Марианна, вы видите здесь следы от прежней машины, и они не задевают этот джип. Можно вырулить.

– Прекратите включать дурака! Вы давно на этой стоянке?

– Не очень, простите.

– Мы будем жаловаться Владлену Николаевичу. Делайте что-нибудь. Иначе я вызову эвакуатор за ваш счет.

Я звоню “комбригу”. Объясняю ситуацию. Выслушиваю его ругательства. Даже трубку хочется отстранить от уха.

– Дайте сюда! – Марианна выхватывает трубку. – Дима! Что это такое?!

Я слышу его плачущий, растерянный голос.

– Как вырулить, Дима? Это невозможно! Вы меня за дуру, что ли, держите?! Да, эвакуатор! “Дорожный ангел”! Четыре тысячи.

“Четыре тысячи, твою ма-ать. Что же делать? Что же делать”?

– Да знаю… Да знаю я. Эта машина “левая”, Дима! Она вообще не должна перегораживать мамину машину, понимаешь? Это здесь не стояло! А у него вообще вид сонный какой-то… Мы будем ставить вопрос перед вашим руководством! – Она передает мне трубку.

– Посмотри в записных книжках телефон “бабульки”. – Голос его по инерции рыдает. – Василий, слов нет, сколько раз я тебя предупреждал, особенно по Язве. Поздравляю, ты попал на бабки и на проблемы!

Трясущимися руками роюсь в пыльных книжках. Обе дамы нервно курят. Вот, слава богу, телефон “бабульки”. Звоню. Женщины подходят ближе и настораживаются.

– Извините, – слышу я холодный голос в трубке. – Извините. Я понимаю, но я не могу, я уже еду на дачу.

– На да-ачу! – У меня обрывается сердце.

– Да на какую дачу?! – взрываются мать с дочерью. – На дачу как раз на своих машинах ездят. Пусть не врет! Она еще не могла на дачу уехать. Мы ее сейчас эвакуатором на обочину выкинем! Вас здесь не стояло!

– Извините, извините, – тихо говорю я банкирше и кладу телефон на стол, как надгробный камень на свою могилу.

– На дачу уже уехала! – повторяю я.

Как-то так получается, что я веду себя с ними заодно, точно я не виновник их проблемы, а такая же жертва, как и они. Марианна кого-то вызванивает: либо своего генерала, либо эвакуатор. И вдруг я снова слышу испуганные трели своего мобильника. Номер незнакомый. Голос банкирши “бабульки”, но уже не холодный, а слегка озадаченный:

– Погодите, а когда вы мне звонили, я слышала, эти бабы там так разорялись за вашей спиной?

– Да, – шепотом жалуюсь я. – Да, они возмущены. Эвакуатор хотят вызвать.

– Я буду через пятнадцать минут. Передайте этим кошелкам, что я их порву, как Тузик грелку!

– Что вы?! – Я в ужасе отстраняюсь от трубки.

Дамы нервно ходят по двору, и обе с мобильником возле уха.

– Она приедет! – кричу я. – Минут через десять, даст бог!

– А-а, сучка! – потрясает мобильником мать. – На дачу! Я же знаю, что она врет! На дачу за пятнадцать минут не доедешь.

– Ну мы ей тут щас устроим дачу! – обещают они в два голоса. – Пусть приезжает!

– Что вы, что вы! – Я уже жалею, что “бабулька” вызвалась приехать. Как я их тут буду разнимать?!

Через пятнадцать тяжелейших минут у ворот стоянки тормозит “Желтое такси”. Обе дамы с тихой ненавистью смотрят на “бабульку”. С таким же презрительным молчанием, даже не взглянув на них, она заводит свой джип, и я провожаю ее на запасное место на “пожарке”. А она совсем не бабулька, это молодая женщина, может быть, даже моя ровесница. Очень обаятельная, только очки неудачные. Она крепко пожала мне руку и вообще ведет себя так, точно я ей в чем-то очень помог.

– Никогда и ни перед кем не оправдывайтесь! – говорит она мне, садится в такси и уезжает.

Ольга, так ее зовут. И это тоже чудо, потому что это мое самое везучее имя. Ольги – мои добрые помощники по жизни.

Нелепое событие истеризировало мою душу, и остаток смены я досиживал в счастливой эйфории и все вспоминал, как она сказала, что приедет через пятнадцать минут и порвет этих дур. И еще я с печалью вспомнил, до меня только сейчас дошло это, что мать и дочь Язвицкие приехали из церкви, они были в платках и упоминали, что сегодня какой-то религиозный праздник.

Вдруг позвонил Виталик, и я едва не закричал от радости.

– Привет. Ты где?

– На стоянке, Виталь!

– Я на Арбате, – сказал он пыльным голосом. – Рисую… Вернее, не рисую, клиентов нет. Может, ты после работы придешь? Пива попьем.

– Конечно, Виталь, у меня скоро смена кончается.

Расскажу ему про сегодняшний случай, разделю пополам горькую обиду и радость эйфорическую. Денег дам хоть чуть-чуть.

Купил пива. Приятно было идти с работы, пусть дурацкой и отстойной, но все-таки работы. Прошел по бульвару и сел на троллейбус “Б”. Ехал в почти пустом салоне. На подступах к площади стояли вереницы военных “Уралов” с зарешеченными окнами и даже несколько “кашээмок” – командно-штабных машин связи. Я вспомнил, что сегодня 31-е. Несколько раз в этом году конец моей рабочей смены совпадал с этими мероприятиями. На входе на площадь меня обыскивал милиционер, мой ровесник. В рюкзаке посуда с остатками еды и грязные носки.

– С работы еду, – устало говорил я. – Дайте пройти, ребята.

Было много журналистов с беджиками. Сияли и вспыхивали полумесяцами линзы фотоаппаратов и камер, но “несогласных” не было. И я шел вдоль их строя, как звезда. Потом какое-то время стоял на станции, все ждал, когда приедет Лимонов, чтобы посмотреть, какой поднимется кипеш и как его будут скручивать. Но так и не дождался ни разу, наверное, было рано еще. Я видел, что уже мозолю глаза многочисленным ментам на станции, они уже начинали кружиться возле меня, и я уезжал. И недоумевал все же, как много повсюду ментов! В каждом вагоне поездов, идущих туда и оттуда, было по двое моих ровесников, вынужденных зарабатывать вот таким делом “царской охранки”, как мы это когда-то проходили по истории.

Осень, а тепло и даже жарко. Москва раскрывалась и разворачивалась за окнами, точно на кинопленке, открывая невидимые ранее красоты – спрятавшиеся старинные домики, чудесные ворота, лепные украшения, эркеры, балкончики, ярчайшие восточные ковры на балкончиках.

“Я ему в “Макдоналдсе” чего-нибудь куплю, он же любит, точно”! – И я обрадовался еще больше, даже захотелось сойти на следующей остановке, едва не сошел, хотя еще прилично было ехать.

Отстоял молодежную очередь и купил в “Макдоналдсе” картошку по-деревенски для себя, дешевейший эспрессо с добавлением молока и большой чизбургер для Виталика. Я входил в Арбат, как в теплую и пахучую стеклянную пещеру. Но далеко идти не пришлось. Виталик сидел у музея Пушкина, там работают “левые”, непостоянные художники, не входящие в арбатскую мафию. Приятно идти с пивом и “макдоналдским” пакетом в руке, видеть впереди друга. И вместе со мной к нему подошли клиенты. Несомненно, я принес ему удачу! Это была молодая грузинская пара, наверное, наши ровесники. Высокая стройная женщина катила коляску с маленьким мальчиком, одетым, как жених. А мужчина вел за руку девчонку лет шести, наряженную, как невеста, только без фаты. И видно было, что совсем недавно мужчина и женщина поссорились.

– Сделай, мастер, – насмешливо и необидно попросил мужчина, указывая на девочку.

Виталик усадил ее на раскладной стульчик. Женщина с коляской отошла к оградке, а мужчина остался рядом, закурил. Он был наркоман. Я это видел по его обожженным пальцам, по тому, как он курил, как он дергался и еще по его мокасинам. Наркоманы любят мокасины и стаптывают их особым, наркоманским образом.

Девочка поправила платье, как усталая женщина, сложила ручки на коленях, прилежно сдвинула коленки и свои белые детские туфельки, замерла и за все время, что Виталик ее рисовал, не шелохнулась. В больших черных глазах затаились горе и недоумение. Отец дергался и часто курил, прикуривая одну сигарету от другой. До него дошло, что это надолго.

Виталик выглядел чудаковато, словно бы только что проснулся. У всех, кто только что проснулся, глуповатый и умилительный вид. Я никогда его таким не видел. Смотрел и умилялся. Хотелось сказать что-то шутливое, ободряющее не только ему, но и этой разъединенной паре, этой печальной девочке. Виталик рассеянно и будто бы надменно поглядывал на нее, и она напрягалась в эти моменты, у нее стекленели глаза, а потом упирался взглядом в свой покоцанный мольберт, словно насквозь хотел его просмотреть, – рисовал, а казался слепым. И на меня поглядывал так, будто одновременно писал и мой портрет с пивом и пакетом в руках на фоне Арбата.

Я выпил свой кофе, выкурил сигаретку и жалел, что моя картошка и его чизбургер остывают. Люди проходили за спиной Виталика и оглядывались, сравнивая лицо девочки с тем, что получается. Я немного переживал, как он нарисует, ведь давно не было практики. Ведь могут и не заплатить.

Прохожие стали задерживаться подольше, и вскоре за ним собралась небольшая толпа. На Арбате часто собираются толпы, но это были люди другого сорта, не переговаривались друг с другом, не обсуждали, но смотрели как зачарованные, как в театре, когда прекрасное действо со сцены объединяет людей, словно бы замерших в добром порыве. Мне стало интересно, и я тоже подошел.

Впервые в жизни на моих глазах рождалось чудо! Это была та же девочка и не та. Очень похожа, но будто бы старше и лучше. Он всего лишь двигал угольком и взмахивал пригоршней, а казалось, созидал ее будущую жизнь, в которой все должно быть хорошо. И, конечно, подразумевалось, что эти ручки будут держать ребенка, будут приглаживать вихры внуков, будут творить доброе, вечное. Но особенно поражали глаза. Скорбные, добрые и неземные. Он еще несколько раз дернул локтем, поерзал задом на своем утлом сиденье, и вся толпа изумленно отступила назад. Из-за его спины, от девочки и ее портрета пошли энергия и свет. Может быть, сам того не зная, он создавал икону наших дней. Наркоман перестал курить. Жена подошла к нему с коляской, прижалась, а он автоматически приобнял ее рукой за плечи. Проглотил свое краканье милицейский автомобиль. Подошел милиционер и тоже замер. Замер таджик, катящий тележку мороженщика. Замерли два пьяных, расхлябанных парня. Подошли и отклонились в недоверчивом изумлении соседи-художники. Остановились рекламные люди “гамбургеры”. А неподвижная девочка и священнодействующий Виталик сидели как ни в чем не бывало.

Я вдруг понял – всё пустое, что случилось со мной. Что нет во мне ни грана обиды на Язвицких. Боже, нет вообще обиды и зла ни на кого в этом мире. Я любил этот портрет, эту невероятную девочку и ее родителей, всех людей вокруг. Мне хотелось плакать, молиться и благодарить судьбу за то, что живу на земле, за то, что добро все равно победит.

– Триста пятьдесят, – Виталик обернулся на толпу.

– Что?! – испугался наркоман.

– Триста пятьдесят рублей, – сонно повторил Виталик, пожал плечами. – Я всегда так беру…

И толпа ахнула, зашумела. Наркоман что-то сказал жене. Она порылась в сумочке и протянула тысячную купюру. Чувствовалось, что она хочет протянуть ее двумя руками.

– У меня сдачи не будет. – Виталик усмехнулся, будто заранее зная, что ему не поверят. – Ничего не заработал пока.

– Сдачи не надо!

– Это много!

– Это мало! Вай ме! Вы что, не видите, как мы все тут стоим?..

Они уходили единой семьей. Постепенно разошлись и люди, но перед этим многие из них благодарили художника, жали руку и трогали плечи, словно прикасались к чуду. Сожалели, что забыли хотя бы сфоткать портрет на мобильник. Странно, что никто не попросил их тоже нарисовать, наверное, чувствовали себя недостойными кисти такого мастера.

Мы пили пиво, ели остывшую еду. Он ел и пил с рассеянным и заторможенным видом. Рядом с нами сидели на заборчике две молоденькие девушки. Эмо их называют, по-моему. Вот уже второй раз подряд они громко прокручивали на телефоне песню “Агаты Кристи” и слушали с трагическими лицами.

– В этой песне хороший посыл, – сказал им Виталик.

Они разом перестали жевать и согласно тряхнули длинными челками.

– Жаль только, мелодия неоригинальная и слова идиотские.

Они посмотрели друг на дружку, молча встали и ушли.

Виталик казался раздраженным. И я подумал тогда, как бы ты не уверовал, какие бы мистические чудеса с тобою не приключались, уныние всегда побеждает и продлевает безысходную обыденность жизни до самого конца.

– Да-а…

– Чего?

– Так. Ничего.

Нам не хотелось расставаться, и мы дошли до Патриарших, а потом, переулками, до Маяковки, самое удобное метро и ему и мне. На площади гремела музыка, и реяли какие-то флаги.

– Ни фига себе сколько “несогласных”! – удивился я.

– Это акция “наших”, – криво усмехнулся Виталик. – Приурочили.

На большой сцене танцевали девчонки в шортах, а молодой парень орал в микрофон.

– Вперед, Россия! Давай, давай! – разносилось над площадью.

Казалось, что и сам Маяковский сжимает кулак в кармане и набирается сил, чтобы что-то закричать и куда-то позвать.

“Куда вперед?! Что давай? – хотелось спросить. – После двадцатого года России уже нет на картах. И ваши организаторы это знают”.

– Когда мы едины, мы непобедимы! – не унимался парень на сцене, и толпы подростков подхватывали этот крик.

– Ура-а! – подпрыгнули и заорали два подростка с проколотыми носами, а потом продолжили общение, серьезное, как у всех подростков.

– Она губу проколола! – сказал один другому. – Ну-у штанга с колечком и цепочка…

– Инновации! Прорыв! Ура! – заорали они вместе со всеми. – А теперь, когда ест или напрягается – у нее струйка брызгает из губы! Прикинь!

Многие из них курили, важно жевали жвачки, медленно и грозно полоскали рот кока-колой. По возрасту они уже могли быть нашими детьми. Было неловко за эту молодежь. За этот патриотический онанизм. И вдруг среди новых девчонок, выскочивших на сцену, я узнал Машу. Показалось, наверное? Нет, точно она. То самое хищное личико. Надо же, какой неожиданный скачок!

– Какая профанация! – зло сказал я Виталику и показал в сторону Тверской. – Представляю, с каким удовольствием лыбятся олигархи, которые сейчас там проезжают. Во вражеских лимузинах.

– Ладно! – Виталик отвернулся от сцены. – Слова-то хорошие, призывают молодежь к добрым делам. Надо делать добро, только это имеет смысл.

– Какое добро, Виталик?! Ты посмотри на них – это же карьеристы, хуже комсомольцев! Просто реальные пацаны!

– Не злись на них, надо самому стараться быть хорошим. Не делать зла.

Я пожал плечами и посмотрел в небо, там было высоко, спокойно и пресно. Виталик уверовал, ну и бог с ним, не буду спорить.

Вдруг что-то вспыхнуло и загремело.

– Свобода! Свобода! – услышал я крик и увидел парней с фальш-файерами у ограды.

Несколько милиционеров бросились на них и повалили, а затем бодро подняли и потащили к автобусам. Вдруг третий, не замеченный ими парень взметнул вверх листовки, вспоровшие воздух шумом взлетевшей стаи.

– Россия, вперед! – орали со сцены. – Победа будет за нами!

– Свободу! Фашизм не пройдет! – загнанно кричал парень в черном.

А мы стояли и вращали головами.

– Пошли! – дернул меня Виталик. – Что мы тут болтаемся, как лилии в баклуше?

Возле колонн и у входа в метро с заговорщическим видом стояли угрюмые, хилые подростки в черном. На них строго поглядывали омоновцы в кокетливых беретиках, наши ровесники, наверное. Тревожно и значимо вырывались голоса из хриплых раций.

– А что хорошего в Лимонове? – Виталик тоже глянул на них краем глаза. – Вот, провоцирует подростков, а им менты судьбы ломают.

– Да это лучшее, что было в их судьбах! Они эту борьбу будут вспоминать всю оставшуюся унылую жизнь.

– Понимаешь, этот Лимонов борется со старостью и со своей смертью, а дети реально идут на смерть. Нельзя так, грех это.

– Грех детей бить в подъездах, Виталь! И тарифы жэкэха повышать! И…

– Не надо. Россия сама все расставит. Ее спасает только чудо, я верю в это и за это молюсь.

– Понял. Пошли. А то сейчас и нас отоварят и в Интернете покажут.

– В России за одну ночь может все поменяться.

Мы вошли в вестибюль и стали спускаться по лестнице.

– Айболит! Айболит на приеме! – вдруг рвануло сразу из нескольких раций, и тревога пробежала в воздухе. – Принимайте доктора!

Все затрещало, закипело в жесткой и гулкой гранитно-кафельной пустоте. От вспышек запрыгали стены, тени милиционеров то укорачивались, то удлинялись до потолка, скакали по турникетам.

– Лимонов! – вдруг отшатнулся Виталик.

И я увидел, как на эскалаторе вырастает пожилой мужчина. Я и не знал, что он такой пожилой, невысокий и щуплый. И одет, как поколение моего отца, а ведь в Париже жил. Все-таки существует мода поколений. У них такая – кепка “чеченка”, куртка или пальто и черная сумка через плечо. Едва он ступил, как его окружили и стиснули со всех сторон. Сжали так энергично и быстро, что кепка подпрыгнула и слетела с седой головы. Ее быстро подхватили и криво нахлобучили. Он закричал что-то срывающимся, задыхающимся голосом школьного учителя литературы. Его стиснули еще сильнее. Локти притиснулись к груди, кисти заломились, голова неестественно склонилась набок, и перекосились очки, за которыми безумно и храбро блестели глаза. Он был похож на мальчика, больного полиомиелитом, которого дядьки тащили в “скорую”.

– Мужики! Что же вы делаете?! – вдруг во всю свою глотку гаркнул Виталик. – Освободите писателя! Ведь он же правду говорит! Он! Он за народ наш страдает! Вам что, больше делать…

Меня крепко шибанули в плечо. Я отлетел, ударив кого-то затылком, поскользнулся на ступенях и скатился вниз. Толпа ломанулась наверх, комкая и топча мой рюкзак. Шумело и сверкало уже на выходе из вестибюля. Я увидел валяющийся мольберт и белейшие листы ватмана. Виталик сидел возле театрального киоска и держался за лицо.

– Ах, суки менты! – понял я. – Исподтишка ударили!

– Да причем тут менты! – сказал он сквозь ладони. – Журналистка объективом долбанула!

Всякий крепкий удар встряхивает мозги, переключает их в другом направлении. И я видел растерянного и беззлобного человека, лишь весело недоумевающего, типа, во я дал, ну и дела!

– Пойдем, пойдем, Виталь!

– Как же мне стыдно за свой крик! – Он кривился на эскалаторе и тер пунцовую скулу. – Но они так смотрели с мучением, и Лимонов этот, а потом старый уставший мент, что его тащил.

– Виталь! Слава богу, не забрали. Там еще кто-то начал выступать и махаться!

– Как же мне стыдно… Синяк, наверное, будет?

– Ты молодец! Какой же ты молодец… На, приложи пять рублей.

– Спасибо! – он приложил к скуле пятак, смотрел униженно, потерянно. – Как же я рисовать буду с фингалом?

– Очки наденешь темные.

– В очках нюансов не видно, – в горестном рассеянии соображал он, как ему быть.

– Виталь, поехали к нам! Юльдос тебя давно не видела. Она к тебе неравнодушна. Борща поедим. Переночуешь у нас.

– Спасибо, Вась. Мне надо побыть одному. Не обижайся.

Мы постояли в центре станции. Мимо нас шли обычные люди, в основном молодые и жизнерадостные, они спешили на свидания, в кафе и театры, что-то обсуждали и тараторили по телефонам. Группа таджиков жалась к колонне и ждала работодателя. Даже странно, как это все рядом и мгновенно происходит. Меня мучило, томило возбуждение и неудовлетворение нелепостью, обыденностью и какой-то незавершенностью этого митинга. Все кончилось, а я чего-то ждал и страдал, как от прерванного полового акта. Лучше бы эта журналистка меня ударила своим фотоаппаратом.

– Ну пока, Вась.

– Пока. Не прощаемся.

– Не прощаемся, да, ты прав.

– Увидимся... А может, я тебя все же провожу?

– Нет, Вась. Надо побыть одному.

Он резко отвернулся и пошел, нелепо желтея покоцанным мольбертом. Он потянул из моей души грустнейшую нить расставания, она жгла мне сердце. Уже стих вой его поезда, но нить не прерывалась.

– А что делать, кому сейчас легко? – Парень с девушкой пронесли мимо меня эти слова.

У нее была очень красивая фигура.

– Что делать? – громко сказал я им вслед. – Добро! Все остальное бессмысленно!

Парень обернулся и замер на секунду – он подыскивал, что ответить.

Вася

Пятого ноября я провожал Виталика в Питер. Он уезжал навсегда. В Москве он больше не мог – комната стоила пятнадцать тысяч, а за работу в Интернете платили тринадцать. В Питере его ждала девушка, о которой он никому ничего не рассказывал и не спрашивал ничьего мнения – так всегда, когда любишь по-настоящему. Я только знал, что ее зовут Лена и у нее есть маленький сын.

Я ждал его на “Речном вокзале” и грелся под калориферами, висящими на козырьке станции. Во вселенной шел мокрый, холодный дождь и где-то на подлете к земле превращался в снег.

Было уже начало двенадцатого ночи. Виталик появился из переулка, окруженный вещами, как бомж, – тащил огромный чемодан с нагроможденными на него пакетами и сумкой, а на спине длинный рюкзак. На нем было много разных одежд. Мы вошли в метро, и контролерша стала орать, что за багаж надо платить отдельно.

– Это Москва так с тобой прощается, – сказал я ему.

У него было спокойное и светлое настроение.

Праздник, и весь вагон залит чем-то липким, желтым, красным. На сиденье в конце вагона спала бабушка бомж, и мы стали рядом с нею, будто здесь наше гетто.

– Это правильно, что ты едешь именно в Питер. – Я будто бы успокаивал его. – Ты морской человек, а Питер – морской город.

– Это правда! – обрадовался он. – Я стараюсь всех своих героев привести к океану. В его пакете лежала подушка, одеяло, какие-то свитера и тряпки. Он постоянно связывал ручки, чтоб этого было не видно, а они развязывались.

Это не багаж был, это грустные годы его жизни собрались вокруг и жались к ногам.

– Какой у тебя классный чемодан, Виталь!

– Это мне Лена передала.

– Какая она хорошая.

– Это правда. Она в мужчине ищет бога.

– Ты только там не нудись, пожалуйста. Знаешь, мы ругаем правительство, брюзжим на законы, а женщинам кажется, что это все оттого, что мы ими недовольны, это их мучает.

– Выпьем с тобой на вокзале, – сказал он. – Я коньяк взял.

– Виталь, я не буду, печень болит.

– Ну я сам выпью.

В зале Ленинградского вокзала по центру сидели люди, и казалось, что они уже едут куда-то.

38-й отправлялся в 0.44. Мы шли по перрону. Сыпал дождь. Вдруг сзади что-то брякнулось. Это был пакет.

– Мой, что ли? – удивился Виталик.

– Да, это у тебя рюкзак развязался.

– Что там у меня? – Он зачем-то стал разворачивать пакет и достал комок носков. – Носки, – показывал их мне и смущенно улыбался.

Как хорошо, что интернетовская работа не имеет границ, как хорошо, что в Питере его ждут, – у него сразу будет какая-никакая работа и крыша над головой, почти бесплатная.

У второго вагона стояла молоденькая, замерзшая проводница.

– Какая у вас красивая форма! – сказал я. – Она вам очень к лицу.

Я говорил, чтобы она не ругала Виталика за багаж.

Она и не заметила, а форма ей и вправду шла, она была, как из дореволюционного времени.

Вагон почти пустой, сумрачный и тихий. Загрузили багаж. Как они с той девушкой будут тащить это вдвоем?

Мы вышли. Стояли под дождливым фонарем. Он вынул из пакета бутылку, кока-колу и запечатанные стаканчики. Я понял, что он готовился и радовался, что мы выпьем напоследок.

– А чего ты мне не наливаешь?

– Так печень…

– Наливай, такое дело, какая может быть печень! Я даже завидую тебе, Виталь.

Он промолчал.

– Это хороший город, там творческая грусть. Там хорошая литературная тусовка. А ты Лене подарок купил?

– Не купил… Я ей там куплю, нижнее белье. Женщины любят.

– А Юльдос не любит.

– Почему?

– Да я ей всякое развратное белье покупаю.

Мы выпили за счастливую дорогу и закусили батончиками “Баунти”. Невыразимо сладок был этот горький дешевый коньяк. Потом мы выпили за нас. Потом за Лену и Юльдоса.

– Вася! Какой ты мне хороший совет сегодня дал – не нудится! Я только об этом и думаю. Я ведь всегда нудился, а не понимал, что раню женщину.

Потом он сказал, что скажет мне то, чего никому не говорил. Он сказал, что шел сегодня и плакал. Он оставлял в Москве маленького сына. Об его маме, Гале, он говорил только, что она захотела от него ребенка.

– Ну ты же его не бросаешь? Да в таком возрасте отцы и не очень нужны.

– Очень нужны, Вася. Очень.

Потом мы еще пили. За новую жизнь. За возвращение. За удачу. За новых друзей.

Возвращался я в неком сиянии, вокруг меня, словно бы наэлектризованного, нимбом сияли дождинки. Я шутил с ментами и говорил комплименты таджикам и бомжам. Как хороши все люди! Как хороша жизнь! Как уютно горит свет, и все эти проститутки и бомжи будто бы в световых пузырях и нишах. Как прикольно и безмятежно спят в своих стаканах эти пожилые контролеры у турникетов и эскалаторов.

Я бежал вприпрыжку по ярким переходам, скакал по лестницам. Сколько уже километров я отмотал за эти годы – радостных, грустных, порой, казалось, безысходных!?

В дальнем конце вагона сидели молодые ребята – два парня и девушка – тоненькие, в облегающих черных одеждах, наверное, студенты театрального или циркового училища, они разыгрывали пантомиму. Перебрасывали друг другу что-то невидимое, тяжелое и ловили, и постепенно груз этот становился все легче, легче и под конец стал поднимать их под потолок вагона и раскачивать там. Потом они сшивали себя нитями, и если кто-то из них дергал невидимый кончик – все остальные вздрагивали и приближались к нему. Какая красивая, умная и тонкая молодежь! Они вышли на “Рижской”. В абсолютно пустом вагоне я во все горло орал песню: “Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне-е-е-е… Удачи!”

Старый дед таксист поджидал меня на выходе из метро.

Он с ходу стал жаловаться на засилье “черных” таксистов. Я выслушал и понимающе покивал головой. А потом стал мягко подкатывать, типа, а нет вовсе черных и белых, что надо любить людей, даже через силу и ненависть, и вдруг я понял такую прекрасную вещь, что попросил остановить машину.

– Что такое? Проехали? – испугался дед.

– Вы понимаете, что мир прекрасен?! И это не потому, что я пьян, а потому, что так есть на самом деле, как же я раньше этого не чувствовал?

– А-а, – разочарованно протянул он.

И когда мы подъезжали к дому, словно бы специально, заиграла моя самая любимая песня.

– А можно я посижу, дослушаю? – попросил я. – Я очень ее люблю.

Дед кивнул и стал терпеливо слушать вместе со мной. А потом мы с ним попрощались, почти как родные люди.

Все окна нашего улья были темны. Уже на подходе к своему подъезду я не поверил своим глазам: в темном окне нашей спальни на втором этаже торчала голова Пети.

Сын ждал моего возвращения. Мы смотрели друг на друга. Я ведь что-то обещал ему.

А утром болела голова и вкус опилок во рту. Доехал до “Маяковской”. Выскочил из метро и замер, ослепленный солнцем.

– Как красиво, Тань!

Две девушки стояли на тротуаре. Сестры или подруги.

Поразилась красоте младшая. Она выказала свое восхищение с такой провинциальной трогательностью, что у меня что-то дрогнуло в душе.

Солнце вставало где-то за Кремлем, но сияло и горело все. Окна квартир были освещены так, будто свет шел изнутри, от гигантских люстр. На боковых окнах холодно переливались кляксы и завитушки. Взбухали от серебра жестяные детали крыш и водостоков. Слепо блистали билборды, болтались и взрывались на солнце растяжки и дорожные знаки. Розовели башни вдали. Высоко в небе пропадал и снова вспыхивал клочок дыма. Сиял даже инверсионный след невидимого самолета.

– И такое чувство, как будто мы здесь уже были, да? – вдруг сказала старшая девушка. – Как будто уже все это видели…

Они направились вниз по Тверской, а я свернул в Оружейный, купил молока и творожных колец. Вышел и закурил. В пространстве между переходом и Оружейным все так же стоит очередь менеджеров “Билайна”. Корпоративной маршрутки не было, и чудилось, что это очередь в пустоту, наивная и беззащитная какая-то. Сзади пристраиваются опоздавшие, а передние постепенно растворяются. Они ждали терпеливо, покорно и, казалось, прятали от меня глаза.

– Я понял, – выдохнул я вместе с дымом.

Наша прародина – Красота и Добро. ТАМ нам все рассказали, показали и научили любви. И все мы безошибочно определяем, что есть Красота и Добро, всегда узнаем и приветствуем, но в этом мире и вообще на земле так много некрасивого и злого, что душа устает, все это угнетает ее.

Я докурил и пошел на стоянку. Солнце сияло шаром над головой. Когда я буду идти назад, оно спустится и замрет на уровне моих объятий.

Content

Нагим Фарид Мальчики под шаром