100 великих загадок истории Франции

Закоулки истории

Каменные ряды Карнака

Из всех мегалитических памятников Франции наибольшей известностью пользуются, бесспорно, ряды камней близ приморского городка Карнака на южном побережье Бретани.

Камни так огромны и так многочисленны, что производят глубокое впечатление даже на самых случайных посетителей, и каждый год сотни тысяч туристов отправляются осмотреть эти странные реликвии доисторических времен, подивиться, а заодно и полазать по ним, пишет автор книги «Солнце, Луна и древние камни» англичанин Дж. Вуд. Хотя Карнак особенно знаменит своими каменными рядами, вокруг него есть много других мегалитических памятников, и всех их следует рассматривать в совокупности.

Почти все могильники построены очень внушительно и отличаются поразительным разнообразием, мощнейшей архитектурой и в высшей степени интересны для изучения. Но мы их касаться не будем и укажем только, что многие из них, по-видимому, примерно ориентированы на восходящее Солнце, напоминая в этом отношении ирландский Нью-Грейндж и длинные могильники юга Англии. Ориентация эта связана скорее с какими-то ритуалами, а не с наблюдениями, так как нет никаких признаков того, что они имеют отношение к точным линиям визирования. Они могли быть, однако, первыми признаками пробуждающегося интереса к Солнцу и Луне среди неолитических обитателей тех мест.

Каменные ряды – главная достопримечательность Карнака

С астрономической точки зрения более важны многочисленные стоячие камни, или менгиры. Само это слово – бретонского происхождения, как и другой термин – дольмен. Слово «кромлех» также может означать могильник, но его лучше избегать, чтобы не возникло путаницы, поскольку некоторые авторы называют кромлехами кольца из камней.

Все известные в Бретани астрономические сооружения сосредоточены в небольшом районе южнее городка Оре (департамент Морбиан), не далее 20 км от него. Местность там плоская и низменная, вряд ли найдется возвышенность более 30 м над уровнем моря.

По сообщениям ученых, в районе Карнака есть две лунные обсерватории. Поскольку естественных выемок на горизонте там нет, их строители вынуждены были устанавливать в качестве искусственных дальних визиров менгиры, что они и сделали в двух местах– вблизи нынешней устричной фермы Локмарьякер, в 9 км к востоку от Карнака, и в Ле-Маньо, на вершине невысокого пригорка в 2,5 км к северо-востоку от Карнака, совсем близко от знаменитых каменных рядов. Поскольку дальние визиры приходилось делать очень большими, чтобы они были видны на значительном расстоянии, практические соображения явно требовали, чтобы их использовали с большим числом ближних визиров, и группа А. Тома, занимающаяся там исследованиями, утверждает, что им удалось обнаружить по нескольку ближних визиров для каждого из двух больших менгиров. С линиями визирования предположительно должны быть связаны какие-то приспособления для экстраполяции, и Том с сотрудниками указывает два каменных веера в Пти-Менеке и Сен-Пьер-Киброне, а также систему каменных рядов в Керьявале, которые могли служить для этой цели. Пожалуй, наиболее сенсационно их утверждение, что приспособлением для экстраполяции является часть огромных каменных рядов Карнака, хотя, как мы увидим, такое истолкование оставляет необъясненными многие особенности этих рядов.

Большой Менгир находится на маленьком полуострове, вдающемся в бухту Киброн, на холме высотой 13 м. Он с трех сторон, кроме северной, окружен морем, и расположение его идеально для универсального дальнего визира. Чтобы полностью использовать Большой Менгир, необходимы были четкие линии визирования в восьми различных направлениях для восходов и заходов «высокой» и «низкой» Луны.

Чтобы обеспечить высокую точность наблюдений, длина линий должна была достигать нескольких километров, но не десятков километров, иначе для того, чтобы менгир был виден над горизонтом со всех направлений, его пришлось бы сделать непомерно высоким.

Шесть линий визирования ведут к Большому Менгиру через водные пространства, а две – с северо-запада – через сушу. Том и его сотрудники сняли с карт точные профили рельефа вдоль этих линий и установили, что на них есть точки, откуда местные возвышенности не заслоняли стоявшего Большого Менгира. Профили, кроме того, показали, где следует искать ближние визиры, которые позволяли бы увидеть над горизонтом его силуэт.

На пяти линиях профессор Том с сотрудниками не обнаружил никаких мегалитических остатков, которые можно было бы считать ближними визирами. Другие три азимута дали гораздо больше возможностей, поскольку каждая линия проходит возле нескольких групп камней.

Визиры в Кервилоре и Керране малы и невнушительны. По этой причине им не придавалось никакого значения, и камни в Кервилоре пострадали от недавних строительных работ. Однако для ближних визиров большие камни и не требуются. Их назначение – показывать наблюдателям, в каком месте следует встать для очередных наблюдений.

Профессор Том собрал убедительные подтверждения гипотезы, что Большой Менгир занимал идеальное положение для того, чтобы служить универсальным дальним визиром при наблюдении Луны, и доказал, что он был виден с нескольких важных направлений, соответствующих склонениям «высокой» и «низкой» Луны. Его истолкование позволяет логично объяснить существование, местоположение и размеры величайшего из всех мегалитов.

Тем не менее такой подход вызвал сомнения у ряда ученых-археологов, включая Ч. Батлера и Дж. Патрика, которые подвергли его работу подробному критическому анализу. Они указали, что район вокруг Большого Менгира чрезвычайно богат памятниками мегалитического периода, и весьма вероятно, что на любой прямой, проведенной от Менгира, окажутся какие-нибудь удобные для этой гипотезы камни.

Само по себе открытие предназначения камней ставит очень высоко астрономические знания наших европейских предков, научившихся «читать небо» задолго до средневековых астрономов – в неолите и раннем бронзовом веке.

О чем молчат рисунки Ласко?

Пещера была случайно открыта 12 сентября 1940 г. четырьмя подростками. Они наткнулись на узкое отверстие, образовавшееся после падения сосны, в которую попала молния. Марсель Равида, Жак Марсаль, Жорж Аньель и Симон Коенка сообщили об этом открытии своему учителю Леону Лавалю.

Пещера Ласко или Ляско (фр. Grotte de Lascaux) во Франции – один из важнейших палеолитических памятников по количеству, качеству и сохранности наскальных изображений. Иногда Ласко называют «Сикстинской капеллой первобытной живописи». Живописные и гравированные рисунки, которые находятся там, не имеют точной датировки: они появились примерно в XVIII–XV тысячелетиях до н. э. Долгое время их приписывали древней мадленской культуре, но последние изыскания показали, что они скорее относятся к более ранней солютрейской культуре. Пещера находится в историческом регионе Франции Перигоре на территории коммуны Монтиньяк.

Пещера была случайно открыта 12 сентября 1940 г. четырьмя подростками. Они наткнулись на узкое отверстие, образовавшееся после падения сосны, в которую попала молния. Марсель Равида, Жак Марсаль, Жорж Аньель и Симон Коенка сообщили об этом открытии своему учителю Леону Лавалю. Специалист по истории первобытного общества Анри Брейль, скрывавшийся в регионе во время немецкой оккупации, стал первым исследователем, посетившим пещеру Ласко 21 сентября 1940 г. вместе с Жаном Буиссонни, Андре Шейнье, затем с Дени Пейрони и Анри Бегуэном. А. Брейль первым установил подлинность наскальных рисунков, описал и изучил их. С конца 1940 года он сделал множество измерений и провел несколько месяцев на этом месте, изучая первобытную живопись, которую он отнес к перигорской культуре. Несколько лет А. Брейль провел в Испании, Португалии и Южной Африке, а затем в 1949 г. вернулся во Францию и начал раскопки Ласко вместе с Северином Бланом и Морисом Бургоном. Он рассчитывал найти там захоронение, но вместо этого открыл множество новых наскальных изображений.

Наскальные рисунки из пещеры Ласко

С 1952 по 1963 г. по просьбе Брейля Андре Глори произвел новые раскопки на поверхности площадью 120 м² и обнаружил 1433 изображения (сегодня в описи числится 1900 наименований). Затем наскальную живопись Ласко изучали Анет Ламин-Эмперер, Андре Леруа-Гуран и с 1989 по 1999 гг. Норбер Ожуля. Пещера Ласко была классифицирована как исторический памятник Франции практически сразу после ее открытия, с 27 декабря 1940 г. В октябре 1979 г. Ласко вошла в Список всемирного наследия ЮНЕСКО в числе других доисторических стоянок и пещер с наскальной живописью в долине реки Везер. В 1948 г. вход в пещеру был оборудован для туристических посещений, которых становилось с каждым днем все больше и больше, и со временем они стали угрожать сохранности наскальных изображений. Были проведены серьезные земляные работы, изменившие уровень и свойства грунтов в пещере. Кроме того, было установлено электрическое освещение и построена специальная лестница, чтобы упростить доступ в «зал быков». Вход в пещеру был закрыт тяжелой бронзовой дверью. В 1955 г. были замечены первые признаки повреждения изображений. Они возникли из-за избытка углекислого газа, появившегося от дыхания посетителей. Углекислый газ и водяные испарения вступили с реакцию со стеклянистой корочкой кальцитных солей, покрывавшей изображения и защищавшей их как слой лака. В результате образовался хорошо растворимый гидрокарбонат кальция – Ca(HCO3)2, разъедающий и повреждающий наскальные рисунки.

В 1957 г. в Ласко установили первую систему, которая должна была восстанавливать атмосферу и стабилизировать температуру и влажность. Однако посещения продолжались, и количество туристов увеличилось до 1000 человек в день. В результате в день вырабатывалось около 2500 литров углекислого газа и около 50 кг водяных испарений, в то время как пещера имеет довольно маленький размер – около 1500 м³. А. Глори, который занимался в это время раскопками в Ласко, должен был работать по ночам, чтобы не мешать потоку посетителей. В 1960 г. в Ласко проявилась так называемая «зеленая болезнь»: избыток углекислого газа, слишком высокая температура и искусственное освещение стали причиной распространения колоний водорослей по стенам пещеры. Затем обогащение среды диоксидом углерода стало причиной «белой болезни», кальцитного покрова, который осел на стенах и на некоторых художественных произведениях. В 1963 г. микроорганизмы продолжали быстро распространяться, несмотря на то что была установлена система озоновой фильтрации. В апреле 1963 г. Андре Мальро, министр по делам культуры, принял решение запретить доступ в Ласко для широкой публики.

В начале 1970-х гг. началось создание репродукции части пещеры. Она была открыта для широкой публики в 1983 г. и получила название Ласко II. В 2000 г. аппаратуру по управлению климатом в пещере заменили. Весной 2001 г. Брюно Депла и Сандрин ван Солинь, служащие, уполномоченные следить за пещерой, заметили появление плесени в тамбуре пещеры. Грунт покрылся грибами Fusarium solani. Этот процесс был связан с установкой новой системы гидротермического регулирования. Штаммы Fusarium solani, появившиеся в пещере, были устойчивы к формальдегиду, который использовался десятилетиями для дезинфекции подошв обуви посетителей. Грибы распространились на изображения, которые вскоре были покрыты белым слоем грибницы. Гриб существовал в симбиозе с бактерией Pseudomonas fluorescens, которая сводила на нет используемый до тех пор фунгицид. Поэтому его стали комбинировать с антибиотиком. В 2002 г. Министерство культуры создало «Международный исследовательский комитет по пещере Ласко», который должен был решить эту проблему. В 2006 г. заражение было почти полностью подавлено, но каждые две недели специальная команда, одетая в защитные комбинезоны, должна вручную очищать стены от грибных волокон, так как они, несмотря ни на что, продолжают появляться вновь. Пятнадцать лет активных туристических посещений нарушили хрупкий баланс, благодаря которому Ласко сохранялась на протяжении тысячелетий, и подвергли уникальные наскальные изображения опасности исчезновения.

Ласко является одной из первых палеолитических пещер, датировка которой определялась с помощью радиоуглеродного анализа, выполненного Уиллардом Либби. Этот метод был применен при анализе древесного угля, найденного в светильниках из «шахты». Первый полученный результат (15,5 тыс. до н. э.) свидетельствовал о частом посещении Ласко в эпоху мадленской культуры, но этот результат был поставлен под сомнение А. Брейлем, который считал, что наскальные изображения относятся к граветтской культуре. Позднее были проведены дополнительные анализы, результаты которых говорили всё-таки о принадлежности к мадленской культуре. Анализ был сделан на основе древесного угля, найденного во время раскопок А. Глори в «пассаже» и «шахте». Этот уголь относился к периоду ранней и средней мадленской культуры (около 17–15 тыс. до н. э.). В 1998 г. была получена датировка примерно в 18,6 тысячелетия до н. э.: был проведен радиоуглеродный анализ и масс-спектрометрия фрагмента деревянной палки из «шахты», показавших, что пещера часто посещалась в эпоху солютрейской культуры. Непосредственное определение возраста живописных изображений и рисунков при помощи радиоуглеродного анализа было бы возможно в некоторых расписанных частях пещеры, если бы они были выполнены углем. Но в Ласко таких изображений нет, они были выполнены с помощью окиси марганца. Фрагменты красителей, падавшие со стен, были обнаружены при археологических раскопках в различных культурных слоях: они позволили определить, что некоторые изображения были созданы в то же время, что и некоторые найденные предметы (кремневые орудия, заостренные при помощи кости дротики, светильники с жиром). Но такие предметы являются характерными как для мадленской культуры, так и для солютрейской. Поэтому на сегодняшний день нет точной датировки наскальных изображений пещеры Ласко.

(По материалам из Википедии)

Глозельская находка

Иногда археологи и ученые подолгу не могут договориться между собой. Местечко Глозель, иногда называемое французским Пилтдауном[1], вызвало настоящий переполох в археологических кругах в 1920-х гг.; новая вспышка интереса последовала в 1970-х гг. и продолжается до сих пор.

В марте 1924 г. корова упала в яму на ферме, принадлежащей семье Фроден. Семнадцатилетний Эмиль с помощью своего деда раскопал яму и обнаружил овальный участок, замощенный кирпичами, длиной около трех метров с каменным бордюром; кирпичи имели стеклянистую поверхность, и на одном из них виднелись странные отметины. Вскоре один заезжий археолог сказал Фродену, что они обнаружили римскую или средневековую стеклоплавильную печь, но воображением энтузиастов завладела гораздо более волнующая теория.

Глиняная табличка из Глозеля с надписью на неизвестном языке

Местные учителя предположили, что это место служило для кремации умерших, и при дальнейших раскопках можно будет обнаружить гораздо больше, чем уже найдено. Один из учителей, взявший одаренного, но необразованного Эмиля под свое крыло, дал ему кое-какие книги по археологии, чтобы познакомить его с азами предмета. Сначала исследования выполнялись силами любителей и энтузиастов, но в начале 1925 г. появился настоящий руководитель. Альбер Морле, доктор из расположенного неподалеку курортного города Виши, интересовавшийся римским периодом истории Франции, прибыл к месту событий. Он сообщил Фроденам, что они открыли важный исторический памятник, который может принести ценные находки и поэтому должен быть обнесен оградой.

Морле приобрел исключительные права на раскопки и публикацию результатов, и они с Эмилем приступили к работе. Их открытия вызвали жаркие споры среди археологов. Огромное количество находок было извлечено из неглубокого почвенного слоя на склоне холма, который они окрестили «полем мертвых». Там были резные кости, похожие на экземпляры из пещер каменного века во Франции, рисунки оленей и лошадей, снабженные буквами, а иногда целыми надписями. Другие материалы, явно относившиеся к более позднему периоду, включали полированные каменные топоры и грубо слепленные горшки с изображениями лиц и надписями, сходными с теми, что были вырезаны на костях. Среди керамических изделий попадались причудливые фаллические фигуры и отпечатки рук размером в три раза больше настоящих.

Наиболее загадочной находкой, сделанной в Глозеле, были десятки кирпичей, испещренных надписями и напоминавших письменные таблички с Ближнего Востока из обожженной глины; однако надписи были сделаны на неизвестном языке. В целом около 5000 объектов было обнаружено и выставлено для демонстрации в маленьком музее, устроенном Фроденами.

Собрав эту необыкновенную коллекцию, Морле высказал мнение, что глозельская культура процветала после окончания последней ледниковой эпохи около 10 000 лет назад, когда и произошло смешение артефактов раннего каменного века с более поздним археологическим материалом. Уникальная природа находок из Глозеля заставила многих французских археологов занять сдержанно-одобрительную позицию, но неожиданно сильная поддержка пришла со стороны Соломона Рейнаха, директора Национального музея древностей в Сен-Жермене. Он подчеркивал важность ранних датировок керамики и надписей, объявив Францию центром древней цивилизации.

Глозель стал местной достопримечательностью, и туда устремился поток туристов, посещавших музей Фроденов и кафе, которое они тоже украсили своими находками.

Однако партия скептиков тоже набирала силу. Для многих обстоятельства открытия казались весьма подозрительными. Находки представляли собой мешанину материала из различных археологических периодов. Вместе с тем все они были обнаружены в тонком слое почвы без признаков стратификации. Не было ни ям, ни ровных поверхностей, где могли бы сохраняться отдельные предметы, однако большинство горшков было найдено в целости и сохранности, что крайне редко случается при обычных раскопках. Таинственные непереводимые таблички не были похожи ни на какие археологические находки, сделанные на территории Франции. Изучение некоторых резных костей и каменных топоров показывало, что их обрабатывали стальными орудиями. Хуже того, куратор местного музея заявил, что когда он укрывался от грозы в конюшне на ферме Фроденов, то видел несколько надписанных, но не обожженных табличек.

Чтобы уладить этот неприятный конфликт, международный антропологический конгресс в 1927 г. послал комиссию, состоявшую из археологов, для изучения места раскопок. Они выбрали участки наугад и начали копать, но в первый день ничего не нашли. Со второго дня начали попадаться уже знакомые археологические материалы, которые, как они подозревали, были подброшены, – в особенности надписанная табличка, обнаруженная на дне «кармана» из рыхлой коричневой почвы, совершенно отличающейся от серой почвы вокруг нее. В попытке защититься от ночных подлогов археологи, входившие в состав комиссии, посыпали место раскопок гипсовой крошкой.

Молодой французский археолог Дороти Гэррод, проверявшая состояние защитного покрытия на следующее утро, встретилась с доктором Морле, который обвинил ее в попытке сфабриковать находки для дискредитации его работ. Отношения между ними окончательно испортились; Морле и его сторонники были уверены, что комиссия настроена против них. Поэтому они не были удивлены ее выводами: «На основании совместных наблюдений и обсуждений мы пришли к выводу, что все материалы, изученные нами в Глозеле, не представляют археологической ценности».

Оскорбившись, Рейнах и Морле на следующий год учредили собственную комиссию, которая (что неудивительно) вынесла благоприятный вердикт. Однако тем временем полиция совершила рейд на ферму Фроденов и забрала находки из фермы и музея. Их тесты показали, что гончарные изделия были мягкими и растворялись в воде, что в глине, из которой были сделаны некоторые горшки, содержались обрывки хлопковой ткани и куски мха, поэтому их нельзя было обжечь, и что многие костяные и каменные артефакты были созданы с использованием металлических инструментов.

Французское доисторическое общество подало в суд иск о мошенничестве, совершенном «неизвестной личностью», и выиграло дело, но, когда Эмиля Фродена непосредственно обвинили в мошенничестве, он подал встречный иск о возмещении морального ущерба и победил. Однако, по решению суда, сумма возмещения составила лишь один франк, поэтому его победу вряд ли можно назвать триумфом.

К 1950 г. археологи пришли к общему мнению, что «глозельское дело» было обманом, поддержанным неопытными и чрезмерно доверчивыми исследователями, и о нем надолго забыли.

В 1974 г. находки, сделанные в Глозеле, неожиданно возникли из небытия. Ряд объектов был датирован с использованием относительно нового метода термолюминесценции (ТЛ), который измеряет накопление радиоактивности в нагретых материалах после первого обжига. Разброс датировок составил от примерно 600 г. до н. э. до 200 г. н. э. Эти датировки были гораздо более поздними, чем предложенные Морле и Рейнахом, но, во всяком случае, не современными. Анализы выполнялись в нескольких лабораториях, так что обычная ошибка кажется маловероятной.

Но могли ли археологи признать, что они ошибались?

Такой возможности не было, поскольку глозельские находки казались еще менее правдоподобными после полувека интенсивных исследований. Нигде во Франции не было обнаружено надписанных табличек или гончарных изделий подобных глозельским, поэтому они казались явной аномалией. Более того, новые датировки были еще более обескураживающими, чем старые. Археология кельтской и римской Галлии (современной Франции) очень хорошо изучена, и объекты из Глозеля не имеют к ней никакого отношения. Элвин Броган, ведущий специалист по археологии данного периода, подтвердила это мнение после изучения глозельской коллекции: «Я не могу понять следующее: если верить датировкам ТЛ-анализа, мы должны были обнаружить при раскопках фрагменты кельтской и/или галло-романской керамики или другие объекты, но в коллекции этого музея я не нашла ни одного артефакта галло-романского или кельтского периода».

Несмотря на то что французы занимались дальнейшим исследованием этой проблемы, противоречие между археологией и точной наукой так и не было разрешено. После 70 лет жарких споров «французский Пилтдаун» по-прежнему остается полной загадкой.

Слоны Ганнибала на дорогах Франции

Более двух тысяч лет минуло с той поры, как знаменитый полководец древности карфагенянин Ганнибал совершил со своим войском переход через заснеженные Альпы, вторгнувшись в Италию. Самым поразительным было то, что в состав войска входили боевые слоны, которым удалось преодолеть горный перевал, расположенный на высоте около двух тысяч метров.

Часть маршрута необычного каравана пролегала по территории нынешней Франции, и местных исследователей и просто любопытствующих жителей давно волновали детали этого беспримерного похода.

Однако его подробности долгое время были неизвестны…

Неясно было даже, принадлежат ли Ганнибаловы слоны истории или легенде. Ученым не давала покоя загадка – откуда эти животные оказались у карфагенян и к какому виду принадлежали?

Слоны Ганнибала

Итак, весной 218 г. до н. э. Ганнибал выступил из Испании с армией, насчитывающей около сорока тысяч африканцев и иберов, в сопровождении 37 боевых слонов. Выянилось, что он пересек реку Эбру и Пиренейские горы через Пертский проход и форсировал Рону на широте Вильнёв-лез-Авиньон, а потом направился в Галлию.

Древнегреческий историк Полибий рассказывает, что для того, чтобы переправить слонов с одного берега на другой, хитрые карфагеняне соорудили плоты, которые связали попарно и с помощью веревок жестко привязали к деревьям, соорудив таким образом подобие моста. Сверху на это сооружение насыпали землю, чтобы имитировать дорогу. Слоны доверчиво вступали на плоты, и воинам оставалось только отвязать их и тянуть вместе с грузом к другому берегу. Некоторые животные все же испугались и бросились в воду, но благодаря длинным хоботам, через которые могли дышать, они по дну реки добрались до другого берега.

Местное галльское население встретило войско доброжелательно и по традиции приветствовало оливковыми венками, однако позднее жители напали на карфагенян. На это нападение Ганнибал ответил «слоновой атакой», и, конечно же, один лишь внешний вид огромных животных обратил противника в бегство.

Армия добралась до Морен по Аркской долине и к концу октября поднялась до 2500 метров до пункта Савин-Сош.

Альпийские тропы труднопроходимы, к тому же стояла осень, начинал падать снег. Животным, которые оступались, грозило падение в пропасть, и солдатам то и дело приходилось освобождать тропу от каменных глыб, закрывавших проход слонам. Животные голодали, так как на альпийских лугах не было подходящей для них растительности. Путь к перевалу стал очень утомительным и для людей, и для животных, ослабленных голодом и холодом, к тому же на них часто нападали лигурийские горцы.

Еще тяжелее был спуск. Одна дорога оказалась слишком крутой, чтобы слоны могли по ней спускаться. Другая была обледенелой, что также делало ее непригодной. Людям приходилось работать сутками, чтобы расчистить достаточно широкую тропу для животных. Армия несла потери: снежные обвалы уничтожили половину 38-тысячного войска Ганнибала. Гибли и животные. По разным данным погибли все слоны кроме одного – Сируса, на котором Ганнибал проехал по завоеванным городам.

Лишь несколько месяцев спустя карфагенская армия достигла долины реки По. И хотя после пяти месяцев пути в ней осталось всего около 26 тысяч человек, Ганнибал добился чего хотел: он был в Италии… Дальнейшая судьба его войска известна из истории Пунических войн, мы ее не коснемся, вернемся лучше к нашим слонам. Откуда, собственно, карфагенский предводитель добыл этих замечательных животных? Как известно, в настоящее время существуют два вида слонов: азиатский и африканский. Африканские слоны обитают в настоящее время к югу от Сахары, но во время четвертичного периода они встречались и севернее, вплоть до Атласских гор. Их низкорослые потомки – берберский подвид Loxodonta Africana cyclotis жили там еще во времена карфагенян. Скорее всего, именно эти последние «кузены» африканских слонов и были в армии Ганнибала. Они приручались легче, чем крупные африканские собратья.

Через 2200 лет после того, как полководец Ганнибал совершил свой успешный переход через Альпы, двое американцев взялись повторить этот подвиг – пройти той же тропою через горный перевал с несколькими помощниками и двумя цирковыми слонами. Один из предприимчивых американцев, Джек Уилер, имел за плечами солидный опыт необычных приключений: он добирался до вершин самых высоких гор, ловил леопардов и тигров в Азии, жил среди африканских пигмеев, прошел сложными дорогами всех частей света. Мысль об альпийской экспедиции не давала ему покоя, и он готовился очень тщательно, разрабатывая трассу и изучая труды древних авторов. Историки сходились в одном: древний полководец прошел путь в горах, равный 213 километрам, на что потратил 15 дней.

Самым трудным для Уилера делом было достать подходящих слонов. Но их нашли – Никиту и Бэби – в итальянском цирке. В первый день необычного путешествия они прошли десять километров и расположились на ночлег в французской деревушке Плани. Вскоре одолели первый большой перевал Ла-Гроти и добрались до отметки 2200 метров. Оба слона осторожно ступали по каменистой тропе, тянувшейся над пропастью. Каждый неверный шаг мог стать для них роковым. Ночевала группа в горном местечке Гранд-де-Савиньи. Здесь же, только 22 века назад, разбил лагерь Ганнибал.

Утром предстояло преодолеть самый трудный участок пути, который вел к пику Клапьер. Небо затянуло тучами, и пошел сильный дождь. Когда слоны спускались, камни дробились под их тяжестью и лавиной летели в пропасть. Но животные уверенно вели себя в сложных ситуациях.

К вечеру, когда отряд добрался до итальянского местечка Сан-Джакома, раздался всеобщий вздох облегчения. Экспедиция достигла конечной цели и в целом доказала вероятность того, что слоны Ганнибала вполне могли совершить свой переход.

Развалины Алезии

Сегодня мало кто помнит это слово. «Алезия? Не знаю такой!» – восклицает один из героев популярных и у нас детских комиксов про Астерикса и Обеликса. Но Алезия была во французской истории, и по развалинам этого римского поселения до сих пор бродят туристы.

Эта деревня связана с именем одного из самых великих галлов. Нет, не Астериксом, как вы наверное подумали, а Верцингеториксом, и еще с его врагом, великим римлянином Юлием Цезарем.

На тех картах, где сохранилась Алезия, она обозначена вместе с другими городами: Лютецией (Париж), Ценабиумом (Орлеан), Аварикумом (Бурж), Бибрактом (город исчез, находился в районе Сен-Лежер-су-Бёвре) и Герговией.

Верцингеторикс, главный герой Алезии и… комиксов, что означает «великий король воинов», родился в 72 году до н. э. В это время в Риме бушевало восстание Спартака, а в Египте спустя два года появилась на свет Клеопатра.

Верцингеторикс сдается Цезарю

В 60 году до н. э. в Риме Цезарю удается договориться о власти с двумя другими влиятельными римлянами – Помпеем и Крассом, а еще через год Цезарь провозглашается консулом. Его взгляд устремлен на северо-запад – к Галлии.

Верцингеторикс, ставший вождем, не может допустить нашествия римлян и ему приходится делать то, что не удалось его отцу: он сплачивает галлов и поднимает восстание. Галлы берут Ценабиум (Орлеан) и окрестные поселения. Наперсники Цезаря вырезаются целыми кланами.

Цезарь решает жестко ответить восставшим. Римские войска берут и разрушают Ценабиум. Но галлы устанавливают политику выжженной земли – они сами сжигают города и деревни на пути римских войск. Но они не решаются сжечь Аварикум (Бурж), их самый красивый город, и пытаются защищать его. Но несмотря на значительные силы галлов, город не удается удержать. Из 4000 защитников выживают только 800.

Желая покончить с бунтом раз и навсегда, Цезарь решает взять Герговию, родной город Верцингеторикса. Чтобы остановить римлян, галлы жгут все мосты на их пути и готовятся к осаде Герговии. Цезарь дает приказ к штурму, и римские войска находят брешь в обороне галлов. Но внезапно на них обрушивается контратака галльской кавалерии, и римляне вынуждены отступить, оставив сотни трупов на поле боя. Обескураженный Цезарь снимает осаду.

С этого момента галльское восстание набирает силу. К нему даже присоединяются племена, традиционно лояльные Риму, и войска Цезаря вынуждены спешно отступать, оставляя Галлию. Галлы не могут удержаться от преследования захватчиков, и галльская кавалерия преследует римлян далеко на их территории. Это было ее роковой ошибкой.

Римляне, намного более искусные в военном деле и лучше вооруженные, дают настолько умелый отпор, что теперь уже галлам приходится отступать и выступать в роли преследуемых.

Они останавливаются в Алезии, римском городке, построенном незадолго до этого самими римлянами. Но Алезия не приспособлена для жизни такого большого числа людей, и осажденные начинают испытывать трудности с продовольствием. Верцингеторикс отсылает из города сначала кавалерию, а потом «бесполезные рты» – стариков, женщин и детей, и те вынуждены умирать от голода, замкнутые между городскими стенами и кольцом римлян.

В это время в Бибракте собирается группа прорыва. Верцингеторикс предпринимает отчаянную попытку вырваться, но римлянам удается удержать его. Через шесть недель галльский вождь решается сдаться Цезарю. Он был казнен через семь лет пыток и унижений…

Так что в настоящей жизни история про Астерикса и Обеликса имеет очень грустный конец!

Бесславный конец Ричарда Львиное Сердце

Жадность – весьма гадкое свойство человеческой натуры, и оно было не единственным в списке присущих Ричарду I Английскому низменных качеств натуры. О нем давно забыли бы во Франции, если б он не умер в этой стране, а именно в Шалю, департамент От-Вьенн, от банальной арбалетной раны, полученной при удивительных, даже смешных обстоятельствах. Этот удар был нанесен не в бою за город или государство и не за торжество христианской веры, а в ходе постыдной охоты за чужими сокровищами…

Вот строки из энциклопедий о жизненном пути этого короля.

Ричард I (1157–1199), по прозвищу Львиное Сердце, король Англии, третий сын Генриха II. Родился в Оксфорде 8 сентября 1157 г. В 1170 г. стал герцогом Аквитанским, в 1175–1179 гг. привел к покорности мятежных баронов и подчинил герцогство своей власти. С 1173 по 1189 г. вел беспрерывные войны против отца в союзе с братьями, затем против братьев и против короля Франции.

Донжон в Шалю

Поскольку к моменту кончины отца в 1189 г. два старших брата уже умерли, королем Англии стал Ричард. Однако уже в декабре 1190 г. он отправился в 3-й Крестовый поход. После зимы, проведенной на Сицилии, Ричард захватил Кипр, где женился на Беренгарии Наваррской. Во многом благодаря личному мужеству Ричарда, проявленному им при осаде Акки, этот город был взят. В 1191 г. Ричард одержал победу над Саладином при Арзуфе и подошел к Иерусалиму. Однако он рассорился со своими союзниками – герцогом Австрийским Леопольдом V и королем Франции Филиппом II Августом (выехавшим из Святой земли во Францию и начавшим активные действия против английских владений), а его брат Иоанн поднял мятеж в Англии. Вследствие этих причин Ричард заключил перемирие с Саладином и отправился на родину.

В Вене Ричард попал в плен к Леопольду (тот был смертельно оскорблен Ричардом, распорядившимся сорвать и бросить в грязь знамя Леопольда, которое тот укрепил на одной из башен Акки), а тот передал его императору Генриху VI. В результате Ричарду пришлось провести в плену больше года, пока он не заплатил за освобождение крупный выкуп. Прибыв в Англию, он оставался здесь несколько недель, а весь остаток своего правления провел во Франции, в борьбе с Филиппом Августом.

Если вы захотите узнать в энциклопедии обстоятельства смерти короля, то найдете такую информацию: «Погиб Ричард от ранения случайной стрелой, пущенной в него во время предпринятой по личным мотивам (дележ клада золота) осады крепости Шалю 6 апреля 1199 г.».

В этой истории все началось и закончилось именно на землях Шалю. Скромный земледелец, раб местного рыцаря – вассала короля Ричарда, обнаружил, обрабатывая земли своего хозяина, небольшое подземное помещение, а в нем золотое сокровище, описания которого разнятся. Согласно некоторым хроникам, речь шла о нескольких статуях чистого золота, в натуральную величину, представляющих римского императора и его семью, сидящих вокруг такого же золотого стола.

Но, скорее всего, сокровище представляло собой массивный галло-римский золотой алтарь, оставленный после прихода римских войск в эти места.

К сожалению для бедного крестьянина, феодальное право сработало не в его пользу, и находка стала принадлежать хозяину. Но самым главным хозяином был не рыцарь, а король, который, прознав о кладе, не преминул заявить о своих правах. Однако виконт заупрямился и закрылся в крепости Шалю вместе с сокровищем. Именно под ее стенами все и случилось…

Вероятно, именно 26 марта 1199 г. под стенами Шалю и разыгралась финальная сцена драмы. Король, чья казна была основательно потрепана, нуждался в средствах и ухватился за возможность нажиться на дармовом золоте. В тот день Ричард решил объехать вокруг замка и нащупать уязвимые места обороны. Противник, засев на стенах, как обычно, выпустил по кавалькаде тучу стрел. Но они не причиняли вреда, так как летели наискосок сверху вниз на большое расстояние и были пущены из маломощных луков.

Но, к несчастью для короля, среди лучников в тот день был один арбалетчик, классно владевший оружием, новым для той эпохи.

Его стрела поразила Ричарда в плечо в тот момент, когда король присел на обломок скалы, чтобы осмотреть стены. Наконечник глубоко вошел в тело. Ричарда сразу унесли и рану обработали. Все надеялись, что скоро он поправится, поскольку важные органы не были задеты. Но проблема оказалась в том, что мелкие фрагменты дерева и кусочки железа остались в ране не извлеченными. Началось заражение крови.

Король еще мог видеть, как его войско штурмует стены крепости и врывается в крепость, взывая к мести за Ричарда. Вскоре поймали и того, кто стрелял – арбалетчика. Его подвели к изголовью походной кровати, на которой умирал король, и, по легенде, тот, отметив удачный выстрел, простил ему все, вручив 100 английских монет.

Но на следующий день, когда король умер, несмотря на запрет наказывать стрелка, с него живьем содрали кожу как с цареубийцы.

А искомое сокровище замка Шалю так и осталось ненайденным. В 1939 г. в замке велись раскопки: археологи хотели напасть на след пресловутой статуи и алтаря, которые должны были храниться в подвалах. Вторая мировая война остановила эти работы, и они никогда больше не возобновлялись…

Кричащие черепа Гаварни

Расположенная в департаменте Верхние Пиренеи, что на границе с Испанией, маленькая деревня Гаварни с ее пейзажами относится, без сомнения, к самым живописным ландшафтам Франции. Крохотная деревня с тайнами, которые обычно окружают все, что касается тамплиеров, и часовня во владении старого храмовника Будрака расположены на одном из путей паломников к монастырю Сент-Жак-де-Компостела.

Храмовники, проклинаемые «перед лицом вечности», еще не явили миру многие тайные детали своей биографии. Поэтому мы вкратце рассмотрим ее вехи. В 1119 г. во время Крестовых походов к Святой земле Гуго Пэн и другие рыцари создали в Шампани милицию из бедных рыцарей Христа. В те времена подобная военизированная служба должна была обеспечивать порядок на маршрутах паломников, охранять их на многочисленных путях к Гробу Господню.

Наполовину солдаты, наполовину монахи, первые члены этого «зародыша» ордена тамплиеров, повинующегося правилам, зафиксированным св. Бернаром, получили десятью годами позже епископское благословение, чтобы организовать орден, зависимый от папы римского.

Положение храмовников во Франции вследствие этого признания было особенно выгодным. Они на всех землях, зависимых от христианской религии, освобождались от судебной юрисдикции епископов, должны были предоставлять счета только папе и оказывались свободными от любых финансовых обязательств по отношению к сеньорам и королям, от которых зависели их земли.

Это позволило рыцарям храма быстро обогатиться, поскольку на путях в Иерусалим тамплиеры сделались хозяевами и банкирами (они держали контроль над расходами паломников и обеспечивали их безопасное размещение по пути в Святую землю).

Гаварни. Современный вид

Падение Иерусалима, попавшего в руки мусульман в 1187 г., должно было по идее знаменовать собой конец ордена, поскольку ему отныне нечего было защищать. Однако, несмотря ни на что, храмовники выжили, хотя и утеряли свою первоначальную миссию. Орден сконцентрировался на финансовых махинациях и процветал в этой области столь прочно, что просуществовал на протяжении всего XIII в., образовав в Европе и особенно во Франции государство в государстве. По-прежнему никому не подчиняясь, за исключением папы.

Часто бывая на Востоке, храмовники привозили домой самобытные обычаи, которые многих удивляли, а порой и пугали.

Неудивительно, что с начала XIII в. это породило во Франции и иных странах всевозможные слухи и вымыслы.

В начале XIV в. король Филипп, алчный до денег, положил глаз на имущество храма и захотел уничтожить этот орден, в котором он чувствовал угрозу для своей власти. Он только искал повод начать действовать и собирал слухи.

Основываясь на разговорах о якобы практикующихся в стенах замков обрядах содомии между братьями ордена, король приказал арестовать одновременно всех членов братства. Это произошло 13 октября 1307 г.

Не добившись признания у предводителя братства, власти в 1314 г. сожгли в Париже живьем гроссмейстера ордена Жака де Моле вместе с несколькими другими высокопоставленными лицами. Этот последний из серии костров положил конец всем храмовникам, которые не признались ни в чем даже под пытками. В череде репрессий уничтожались все следы жизни и работы тамплиеров, однако в Гаварни удалось сохранить несколько черепов. Прежде головы были более многочисленны. То были люди в полном расцвете сил, но ушли из жизни они не от огня: ни один из черепов не носит следов кремации. Кроме того, даже беглый взгляд на семь оставшихся черепов позволяет утверждать, что они вовсе не являются останками скелета, захороненного в отдельном погребении. Кости белы, и, значит, их выставляли на открытой площадке, в то время как те, что находились долгое время в могиле, всегда более темные.

Скорее всего, эти черепа принадлежали тамплиерам и долгое время выставлялись на открытой площадке часовни Гаварни. Вероятно, эти люди были обезглавлены в последние дни октября 1307 г. в их собственном командорстве.

Еще у этих черепов какая-то странная репутация, свидетельствующая о некой драме: их называют ревунами. Та часть командорства, где они выставлены, считается проклятой, потому что по ночам там раздаются непонятные крики. Говорят, что каждый год, в годовщину ареста тамплиеров, эти черепа-ревуны оживают в жутком танце, а между 12 и 23 октября появляется призрак последнего командора, останавливается возле черепов и окликает каждого по имени. Затем он зычным голосом кричит: «Слышите? Храм разрушен!» После чего растворяется в ночи.

Эти легенды ничего не добавляют к разгадке тайн тамплиеров, однако еще раз указывают на то, что в их обычаях действительно имелось много непостижимого и загадочного, которое еще предстоит открыть.

Неудавшийся султан Оверни

У путешественника, который, пересекая департамент Крез, задержится в маленьком городишке Бурганеф, появится возможность обнаружить в углу старого замка достопримечательность этого прелестного местечка – пятиэтажную башню типа донжона с черепичной крышей и довольно-таки странным для этих мест названием Зизим. Это вовсе не имя собственное, свойственное этим местам. Это совершенно иная история, уводящая нас в далекий XV век.

Интересующие нас события начались 3 мая 1481 г. в Константинополе с внезапной кончиной османского султана Мехмета II Завоевателя, названного так за то, что именно он смог за несколько десятилетий до этого захватить византийские территории, уничтожив тем самым последний бастион Восточной Римской империи. Султан оставлял двух сыновей – старшего Баязида и младшего Джема, имя которого и превратилось впоследствии для французов в Зизим. По законам того времени, именно Баязид должен был сменить на троне умершего отца, но династические законы не всегда срабатывали внутри этой новой турецкой империи, и Джем тоже возжелал власти, поведя мятежные войска против родного брата. Но, убедившись в своей слабости, он вынужден был вскоре отказаться от притязаний.

Зная, как коротка бывает жизнь, тем более у неудавшегося правителя, он стал настойчиво просить убежища и защиты у рыцарей Родоса, которые под эгидой Мальтийского ордена госпитальеров пока что представляли в регионе нечто вроде бастиона, воздвигнутого христианством против крепнущего ислама.

В то время, а случилось это в 1482 г., гроссмейстером ордена был Пьер д’Обюссон, родом из Оверни, сохранивший в Бурганефе свои родовые владения. Сам же Джем, то есть Зизим, вовсе не ощущал себя на Родосе, по соседству с мощной Османской империей, в полной безопасности и очень боялся брата, который не оставлял попыток вразумить заблудшего родственника. И Зизим попросил рыцарей переправить его во Францию. Король Людовик XI, поразмыслив, решил, что несостоявшийся турецкий султан может оказаться полезным в вопросах международной политики, и дал согласие на переезд Зизима.

Башня Зизим в городке Бурганеф

В октябре 1482 г. он был высажен в Ницце и оттуда перевезен в Овернь, где для него спешно построили высокую дополнительную башню в Бурганефе. То было что-то вроде позолоченной клетки, в которой узник мог находиться как бы на свободе и в то же время в режиме заключенного. С тех пор высокая башня навсегда сохранила за собой искаженное имя пленника, для которого была построена.

Высокопоставленный заключенный, претендовавший на трон в Константинополе, занимал третий и четвертый этажи башни и проводил почти все время в стихосложении и вышивании ковров, вызывая любовные порывы у местных дам. У него даже была некая связь с Марией де Бланшфор, племянницей гроссмейстера ордена госпитальеров. Последняя история послужила, впрочем, причиной скандала, взбудоражившего маленький городок Бурганеф.

Но фавориткой среди возлюбленных оставалась, несмотря ни на что, молодая греческая рабыня по имени Алмейда. Не одобряя, мягко говоря, похождения своего любимого мужчины, она отравила Марию де Бланшфор, которая представлялась для нее наиболее опасной конкуренткой.

Этот во всех отношениях приятный плен (если бы не мелкие происшествия подобно тем, что мы описали) мог бы длиться вечно, если бы в 1488 г., в правление уже Карла VIII, папа Иннокентий VIII не проявил желания поучаствовать в судьбе знатного заключенного, который мог оказаться для него полезным в свете задуманного крестового похода. Именно в конце этого года Зизим вынужден был покинуть стены Бурганефа, пересечь часть Франции, на этот раз в южном направлении в сопровождении все того же эскорта, сесть в Тулоне на судно и отправиться в Рим, где папа приготовил ему апартаменты в самом центре Ватикана. Но крестовый поход так и не состоялся, и в 1492 г. Иннокентий VIII покинул сей мир, передав тиару Александру VI Борджиа. Но тот отвергал любые варианты нападения на Османскую империю, и пленник сразу стал всем в тягость. Тем более что собственная политика папы заставляла его понемногу вести свои секретные переговоры с братом Зизима Баязидом, правившим в Константинополе.

В таких условиях было очевидно, что судьба Джема висит на волоске, ибо он становился особо опасным для старшего брата. Последовало несколько попыток отравления, пресеченных в Риме. Но Баязид был настойчив, и в конце концов он убил братца, так и не ставшего султаном в Турции, но зато побывавшего «султаном Оверни». (Самого Баязида, кстати, настигла та же участь в 1512 г., когда яд «преподнес» ему собственный сынок Селим.)

История эта нашла в 1841 г. весьма любопытное продолжение. В том году писатель Проспер Мериме обнаружил в замке Буссак, в Крезе, недалеко от Бурганефа, редкий великолепный набор из шести гобеленов начала эпохи Ренессанса, на которых изображена красивая женщина. В 1882 г. ковры были приобретены парижским музеем Клюни (сегодня это Музей Cредних веков), где мы и можем восхититься ими под названием «Дама с единорогом».

До недавних дней никто не знал, какова история этих творений, датированных концом XV века, и кто на них изображен. Предположили, что эти ковры призваны были украшать этажи башни Зизим во времена, когда там содержался турецкий пленник. А вскоре выяснилось, что таинственная молодая женщина не кто иная, как красавица Мария де Бланшфор, несчастная жертва рабыни Алмейды, которую Джем увековечил на своих коврах.

Этот неугомонный Андре Теве

В 1555 г. из Франции к берегам Бразилии отправилась военная экспедиция на пяти кораблях, которой руководил адмирал Н. Вильганьон. На одном из кораблей находился Андре Теве, францисканский монах, путешественник и рисовальщик. Беспокойный характер не позволял ему сидеть на месте, и по делам церкви он объездил всю Италию, Грецию, Ближний Восток. А теперь отправлялся в далекую и неведомую Америку.

Корабли Н. Вильганьона пересекли Атлантический океан и стали курсировать вдоль лесистых берегов Бразилии. Наконец французы увидели островок, которой располагался в устье большой реки, несущей свои воды в океан. Это была река Рио-де-Жанейро. Французы построили на острове укрепление, которое назвали форт Колиньи. И стали осваивать прибрежные территории. Новая колония получила название «Антарктическая Франция».

Теве встречался с местными индейцами тупинамбос, говорил с ними об истинной вере в единого бога. Одновременно он делал карандашные зарисовки жизни и быта индейцев, наброски местной природы, диковинных растений и животных, неизвестных европейцам. По долгу службы он участвовал в различных индейских праздниках, церемониях и наблюдал экзотические, а порой просто дикие обряды туземцев.

После года пребывания в Южной Америке Андре Теве сильно заболел. Скорее всего, он подцепил тропическую лихорадку, распространенную в тех местах. Поэтому занемогшего монаха на одном из кораблей отправили обратно во Францию.

Андре Теве – францисканский монах, путешественник и рисовальщик

На родной земле Теве быстро пошел на поправку. Более того, он стал ловко делать карьеру. Будучи прекрасным рассказчиком, монах пленил французский королевский двор своими рассказами об экзотической стране и как он пытался наставить дикарей-язычников на путь истинный. Французская королева Екатерина Медичи, плененная красноречивым Теве, даже назначила его своим духовником и, одновременно, придворным историографом и космографом.

Получив высокое назначение, Теве постарался не ударить в грязь лицом. В его голове зародился весьма дерзкий план: составить прекрасно иллюстрированный атлас, полностью посвященный Новому Свету. В него должны были войти все известные европейцам письменные источники об открытой Америке, много иллюстраций, а также комментарии самого Теве. Ознакомившись с атласом, образованный европеец должен был составить себе полную картину гигантских континентов, лежащих по ту сторону Атлантического океана.

Екатерина Медичи поддержала инициативу своего фаворита и сделала ему поистине королевский подарок. В 1551 г. французские корсары захватили испанский корабль. Среди золота, серебра и драгоценных камней пираты обнаружили еще один ценный трофей – так называемый «Кодекс Мендосы». Это была целая коллекция различного этнографического материала, который собирали в 1536–1550 гг. испанцы в своих американских колониях. «Кодекс» включал в себя карандашные зарисовки, красочные гравюры, настоящие костюмы индейцев и предметы их быта, письменные материалы по истории, законодательству, нравам и обычаям ацтеков, майя и других индейских племен, документы колониальной администрации и т. д.

«Продвинутые» пираты не выкинули этот «хлам» за борт, а упаковали в сундуки и преподнесли Екатерине Медичи. Получив в свое распоряжение столь ценный фактический материал, Теве тут же приступил к созданию атласа.

Теве проделал поистине титаническую работу. Он критически отобрал имевшийся материал, самостоятельно изготовил географические карты, гравюры, рисунки и снабдил их занимательными текстами. Книга, напечатанная в 1557 г., получила название «О диковинах Антарктической Франции, иначе называемой Америкой, а также множества земель, открытых в наши времена». Атлас открывался большим портретом самого монаха, который сопровождала пышная подпись: «Это портрет Андре Теве, который без устали путешествовал по всему свету, в пределы Европы, Америки, Азии, Африки, на кои делится весь мир, выявил неизвестные дальние моря, находящиеся под антарктической звездой, и впервые представил это для обозрения».

Портрет был окружен рамкой, составленной из предметов корабельной оснастки, с вплетенным крестом ордена Святого Гроба. В самой книге содержались различные истории, связанные с жизнью индейцев. Часть сюжетов Теве наблюдал собственными глазами, а часть была заимствована из других источников.

Так, например, монах чрезвычайно подробно описывает действие табака, не известного тогда европейцам: «Есть у них необычная трава, которую они называют “петун” и которую используют для многих целей. Высушенную траву они заворачивают в пальмовый лист и скатывают трубочкой длиной со свечу. Затем поджигают конец трубки и вдыхают дым ртом, выпуская его через нос, потому что он притягивает и перегоняет жидкости, протекающие в мозгу, и даже заставляет проходить чувство голода, что является причиной использования его постоянно. Даже разговаривая с вами, они сначала тянут дым, а потом говорят, и делают так до 200 раз. Женщины также используют эту траву, но реже. Христианам, которые там были, этот дым понравился. Сначала употребление его небезопасно, ибо до того как вы привыкните к нему, дым вызывает слабость, вплоть до обморока, как я узнал на себе самом. Я могу гордиться тем, что был первым во Франции, привезшим семена этого растения во Францию, посеял его и назвал Ангумуазская трава». Действительно, Теве был первым, кто способствовал популяризации табака в Европе, и неплохо заработал на этом.

Описание столицы ацтеков, города Теночтитлана, явно было заимствовано из «Кодекса Мендосы»: «Теночтитлан так же велик, как Севилья, улицы его прямы и широки, вымощены. Большая часть города стоит на воде, и повсюду местные жители добираются водой. В городе много торговых площадей, одна окружена портиками и галереями, как принято в монастырях, на ней собирается более семи тысяч торгующих разнообразным товаром. Там можно встретить изделия из золота, серебра, бронзы, свинца, железа, мрамора, кости».

Конечно, Теве не мог не включить в атлас описания языческих храмов и диких обычаев индейцев: «Среди этих храмов есть один громадный, способный вместить 500 домов. Он украшен 40 высокими башнями. Все сооружение великолепно расписано, украшено резным камнем и скульптурою, внутри множество различных идолов. Чем больше размерами идол, тем более он священен. Эти идолы сделаны из муки, а мука из зерен растений и овощей, которыми обыкновенно питаются в этой стране. Смешивая эту муку с кровью младенцев, убитых этими варварами ударом кинжала в самое сердце, замешивают еще на горячей крови муку и делают ужасное кровавое тесто. Числом младенцев они не стесняются и приносят в жертву богу столько, сколько понадобится. Идолы затем устанавливаются в храме и украшаются сердцами невинных жертв. Жители этой страны не знают других способов получить поддержку бога, чем вышеозначенный. О, чудовища среди людей! Разве не видна во всем этом рука дьявола?»

Атлас Теве имел огромный успех у современников. Тираж был раскуплен в считанные месяцы. Это окрылило Теве, и он предпринял еще один издательский проект. Монах решил выпустить альбом, который включал бы в себя 220 портретов с жизнеописаниями знаменитых людей Европы и Америки. «Портреты» также ожидал триумф. Европейцы впервые увидели изображения всех героев американской эпопеи: Колумба, Кортеса, Писарро, Веспуччи, Дрейка, Магеллана, батальные сцены завоевания Нового Света. Имелись там и портреты «нецивилизованных» королей: Монтесумы, Атауальпы, Куониамбека, Параусти.

Издания Андре Теве много сделали для популяризации великих географических открытий и стали библиографической редкостью уже в XVIII в.

(По материалам А. Никитина)

Монстр из питомника Шастеля?

Эта история началась в июне 1764 г. Район Жеводан, что на юго-востоке Франции, подвергся невиданному доселе террору со стороны неизвестного животного.

Первой эту страшную весть принесла женщина. Она со своим сынишкой пошла в поле, чтобы подоить свою корову, которая паслась в общем стаде. Дойка не состоялась, а женщина прибежала в свою деревушку до смерти перепуганной. По ее словам, на стадо напал волк размером с крупного теленка. Крестьяне бросились в поле и обнаружили коров и пастуха в полном здравии. Женщину осмеяли так, что она долго не выходила из дома.

Но скоро честное имя крестьянки было восстановлено. Сначала из деревни пропала 7-летняя девочка. В июле месяце в лесу было обнаружено ее истерзанное тело. Потом стали находить останки других детей и девочек-подростков. Народ охватили паника и ужас.

Деревянная скульптура, изображающая зверя из Жеводана

В конце 1764 г. в парижской прессе появились статьи с описанием «чудовища из Жеводана». Оно было «много крупнее волка, его передние лапы значительно короче задних, вооружен длинными когтями, шерсть рыжеватая, голова крупная, морда удлиненная, уши торчащие, на спине черные полосы». К статье прилагались соответствующие рисунки-страшилки.

Прознав о таком звере, жители Жеводана пришли к выводу, что имеют дело с волком-оборотнем, и бросились организовывать отряды вооруженных истребителей. За короткий срок они уничтожили более полутора сотен волков. Но дети не переставали пропадать, а их останки продолжали находить в лесу. А слухи о том, что волк-оборотень неуязвим для пуль, только усилили панику.

Чтобы описать ужас, охвативший жителей региона, достаточно сказать, что в 1766 г. уже при возникновении слухов о появлении вблизи деревни волка-людоеда все ее жители тут же покидали ее.

Наконец в июне 1767 г., благодаря щедрости и активности маркиза д’Апшера, который объявил крупную награду за волка-людоеда, была организована большая облава. На нее пригласили профессиональных охотников со всей страны и даже из Италии. Были приготовлены сотни капканов и отравленное мясо. Охотники разделились на группы по 3–5 человек и отправились в лес. Облава продолжалась до 17 июля, когда объявили о ее победном завершении. Героем стал охотник Жан Шастель, который и подстрелил зверя.

В газетах писали, что Шастель стрелял в волка серебряной пулей, но, скорее всего, это была «утка». Также сообщалось, что в желудке у людоеда нашли часть ключицы ребенка.

Всего на счету у волка числилось от 60 до 100 человеческих жертв.

Смердящую тушу волка возили по округе более 2 недель и показывали крестьянам, чтобы прекратить их бегство из здешних мест и остановить панику.

С тех пор дискуссии о хищнике-людоеде возникали и затихали. А в 90-х гг. XX в. английский зоолог Майкл Мёргер, долгое время изучавший эту тему, выдвинул предположение, что это животное могло быть гибридом волка с пантерой или пантеры с гиеной и т. д. (что возможно сделать только в современной лаборатории).

К его мнению с любопытством прислушивались французские коллеги, но затем Мёргер «оскорбил» всех французов разом, объявив жеводанское чудовище вымыслом фольклористов, которые наградили обычного волка сверхъестественными размерами и кровожадностью сказочного вампира. Тогда французские ученые решили отстоять честь мундира и подняли документы имеющихся в стране архивов. И летом 1997 г. вездесущие журналисты переправили через Ла-Манш сенсационную новость: «Шкура чудовища, убитого Шастелем, обнаружена в коллекции парижского национального музея истории и природы».

Но пыл ученых поубавил таксидермист музея (специалист по набивке чучел), который пояснил общественности, что чучело жеводанского чудовища находилось в этом музее в период с 1766 по 1819 г., а затем бесследно исчезло. А сейчас ученые нашли не чучело, а документы с его описанием, которые подтверждают его нахождение в музее в определенный период времени.

Согласно этим описаниям, чудовище было похоже на полосатую гиену очень крупных размеров. Возможно, это животное было гибридом. Именно к такому решению пришли зоологи и исследователи на основании документальных свидетельских показаний. Но самое интересное раскопали писатель Поррат и натуралист Манатори.

Оказалось, что сын Жана Шастеля, охотника, который подстрелил людоеда, Антуан, жил отшельником в лесах у горы Муше. Почему в лесу и отшельником? Да потому, что он был страстным естествоиспытателем и содержал там зверинец, о котором мало кто знал. Среди животных, которые в нем находились, были леопарды, гиены, пантеры. Естественно, что возникает подозрение: не мог ли Антуан сам натравливать или натаскивать кого-то из своих «питомцев» на детей?

Далее. Район Жеводан тогда считался пристанищем протестантов, при том, что остальная часть Франции была католической. Проверка архивных документов показала, что все жертвы чудовища были католиками. А отец и сын Шастели были протестантами. Это, вероятно, еще ничего не доказывало, но наводило на подозрения. Однако нашлись и другие весьма любопытные совпадения. Прежде всего, свидетели «победного» выстрела, произведенного Жаном Шастелем в чудовище, рассказывали (их показания приводились в прессе), что когда они повстречали зверя-людоеда, то он, увидев Шастеля, замер и, не отрываясь, смотрел в глаза охотнику. Вполне возможно, что животное узнало Шастеля. Жан жил в Жеводане, мог навещать сына (а может, и подолгу гостить у него), ухаживать за животными в питомнике и т. д.

Зная патологическую алчность местных жителей, можно предположить, что Шастели специально задумали такую страшную интригу с целью дождаться, пока кто-либо не объявит награду за убийство монстра. Награду и немалую объявил маркиз д’Апшер. И она стала достоянием Жана Шастеля.

Но самое подозрительное событие произошло в 1765 г., когда Антуан Шастель серьезно повздорил с солдатами короля Людовика XV.

Солдаты хотели переночевать в его доме и закупить у него провианта. Голодные солдаты попытались «экспроприировать» продовольствие. Но прижимистый Шастель оказал солдатам короля серьезное сопротивление. За такое свинское отношение к своим солдатам Луи XV приговорил Антуана к 3 месяцам тюрьмы. Так, с марта по июнь 1765 г. Антуан сидел на строгой диете в местной тюрьме Сог. Любопытно, что как раз в этот промежуток времени в Жеводане не было зафиксировано ни единого случая пропажи людей. Опять совпадение?

Вполне возможно, что чудовищем-людоедом был один из питомцев зверинца Антуана. Но есть и другое предположение. Кое-кто считает, что Антуан Шастель был серийным убийцей, а может, и педофилом. Именно он похищал детей (подавляющее большинство истерзанных детей – девочки), а затем скармливал их своим зверям. Но затем о наклонностях своего сына узнал Жан Шастель и «перевел стрелки» на одно из животных из зверинца своего сына.

Однако все выдвигаемые варианты остаются и, вероятно, останутся только предположениями, и мы никогда не узнаем правду о жеводанском чудовище.

Маугли из Аверона

Это произошло в 1797 г., когда крестьяне удаленного района в департаменте Тарн (Южная Франция) впервые заметили странное существо, прятавшееся в густых зарослях за деревней.

Крестьяне боялись голого и растрепанного «дикого человека» и, несмотря на многочисленные встречи, долго не могли установить с ним близкий контакт.

В апреле 1797 г. этого мальчика, которому, как оказалось, было около девяти лет, заметили играющим вблизи небольшой деревушки Ла-Басин. Местные жители поймали его и поместили в сарай, но ребенок сбежал оттуда и долго скрывался в лесу.

Аверон – глухой уголок Южной Франции

Прошло около пятнадцати месяцев, прежде чем его опять заметили. В июле 1798 г. трое охотников с большим трудом поймали дикаря и заперли в доме в близлежащей деревне. Хозяева проявили полную безалаберность, и через неделю Виктор опять сбежал, выпрыгнув в окно.

На этот раз одинокий голый ребенок пережил в лесу чрезвычайно холодную зиму, что свидетельствует о его необыкновенной приспособленности к неблагоприятным условиям. Он, видимо, вновь приобрел выносливость доисторического человека и способность выживать без соответствующей одежды в экстремальных климатических условиях.

Ему, вероятно, нравилась эта местность, поскольку 9 января 1800 года он вновь появился вблизи Ла-Басин и был немедленно задержан группой крестьян. Мальчик был по-прежнему голый, со спутанными волосами, покрыт шрамами и болячками и чрезвычайно напуганный.

На следующий день его поместили в больницу и там впервые тщательно осмотрели. Первым обследовал Виктора, так назвали ребенка, естествоиспытатель Пьер-Жозеф Бонатер. Позднее Бонатер написал подробный отчет, опубликованный в Париже, под названием «Исторические заметки о дикаре из Аверона». Этот отчет вызвал интерес медиков и естествоиспытателей.

Виктор, вероятно, был самым необычным из всех детей-волков, подвергшихся длительному изучению. Как и многие другие такие дети, он раздражался без видимых причин, засыпал с наступлением сумерек и просыпался с рассветом и был не в состоянии понять, что видит в зеркале свое отражение. Но Виктор любил смотреть на свое отражение в спокойной воде пруда; долгие ночные часы он зачарованно глядел на луну; его не интересовали другие дети или их игры, и он не раз разжигал костер из деревянных игрушек.

Звуки, которые издавал найденыш, напоминали хрюканье. Возможно, самой противоестественной его особенностью было то, что он никогда не улыбался и лишь странно кривил рот. Виктор совсем не мог сосредоточиться. Его постоянно мучили судороги. Кожа мальчика была до такой степени нечувствительна к боли, что он мог вытаскивать руками из огня горящие поленья. Обоняние было тоже особенным: он не чувствовал некоторых запахов, даже если вещество подносили к самому его носу. Вызывал удивление его слух: в проводимых экспериментах мальчик не проявлял ни малейшего волнения или испуга, когда вблизи него стреляли из пушки, но оборачивался на очень слабые звуки, например на шум шагов идущего позади человека. И что особенно удивительно: он не мог отличить музыку и человеческий голос от других звуков.

Виктор, как и его собратья по несчастью, не любил спать на кровати и вообще спокойно переносил любой дискомфорт. Но мальчик, способный переносить тяготы дикой жизни, оказался совсем не приспособлен к жизни цивилизованной: даже обезьяна быстрее перенимала многие человеческие привычки, чем этот ребенок-волк. Особенно поражала исследователей его невосприимчивость к сильному холоду – мальчик зимовал в лесу голым. Из пищи предпочитал ягоды и каштаны, питая отвращение к более мудреной еде.

Ребенок постоянно рвался на волю, но теперь стражи были начеку и все его попытки кончались неудачами.

Вскоре мальчика перевезли в Париж, где его обследовал доктор Пинель, известный в то время психолог. Он категорически заявил, что Виктор – просто дебил, и этим объясняются все отклонения в его развитии.

Но Виктору неожиданно повезло. Молодой доктор Жан Марк Итар, которому было всего лишь 25 лет, когда он впервые познакомился с Виктором, в 1800 г. был назначен на должность главного врача в Императорский институт глухонемых в Париже. Итар обследовал мальчика и не согласился с великим Пинелем. Он провел шесть с лишним лет в упорной и терпеливой борьбе, пытаясь вернуть Виктора, бедного дикаря из Аверона, обратно в человеческое состояние. Его усилия первопроходца, понимание нужд своего пациента и глубокое знание вопроса были вознаграждены: состояние Виктора значительно улучшилось, хотя он и не стал членом человеческого общества в привычном понимании.

Итар опроверг заслуженного психолога Пинеля: Виктор не был врожденным идиотом, он был ребенком, лишенным возможности нормально развиваться, и хотя Итар не смог стереть из его сознания годы, проведенные среди зверей, он все же обогатил его жизнь, вернув человеческое дитя к людям.

Виктор был классическим примером настоящего мальчика-волка, он так и не научился говорить, несмотря на все героические усилия доктора Итара.

По-видимому, его самым большим интеллектуальным достижением за все это время были минуты вдохновения, когда он сделал карандашницу из старого вертела. Но он очень полюбил разнообразную домашнюю работу, особенно охотно рубил дрова. Он мог заниматься этим часами, никогда не уставая и не скрывая явного удовольствия.

Шесть лет доктор Итар работал с Виктором, а его наблюдения, опубликованные позднее, свидетельствуют о замечательной одаренности этого человека в избранной им области.

P.S. История с Виктором – не единственная в череде Маугли, имевших место во Франции. Случай с Мимми, в отличие от истории Виктора, практически не известен широкой общественности.

Впервые ее увидели сентябрьским вечером 1731 г.: девочка вышла близ деревни Сонжи из леса, вооруженная дубинкой, в поисках воды. Ей было лет 9—10, ее ноги были босыми, лицо черным от грязи, одежда в лохмотьях, а на голове красовалась выдолбленная тыква. После нескольких безуспешных попыток поймать ее (девочка прикончила сторожевую собаку одним ударом своей дубины) дикарку приманили едой и лаской. На кухне в замке виконта, куда ее привели, девочка жадно набросилась на сырых птиц, приготовленных для жарки, а затем буквально разорвала на куски предложенного ей неосвежеванного кролика. По-французски она не понимала ни слова, а пальцы девочки были необычно длинными и крупными: возможно, она перелетала с дерева на дерево, как белка. При ней обнаружили маленький ножик с незнакомыми буквами.

Девочку окрестили в 1732-м и дали имя Мари-Анжелик Мимми ле Блан. За 10 лет она научилась говорить по-французски и рассказала, что ее похитили лет в семь (вероятно, родилась она в племени индейцев) и увезли в другую страну на большом корабле, а затем продали в рабство. Корабль, на котором ее везли потом, утонул, но Мимми вместе с одной девочкой-негритянкой спаслись и в конце концов оказались во Франции. Скитаясь в лесах, она научилась охотиться и имитировать голоса птиц…

Дело лионского курьера

8 флореаля IV года (27 апреля 1796 г.), около 5 часов вечера, в Париже, во дворе дома номер 326 по улице Сен-Мартен, готовилась к отъезду в Лион почтовая карета. Это был вместительный двухколесный экипаж с кожаным верхом, запряженный тройкой лошадей. Внутри, кроме мест для багажа, ящиков и сумок, можно было найти две откидные скамейки, подвешенные на ремнях… Те, кто когда-либо путешествовал на нем и знает, как там трясет, прозвали этот почтовый экипаж «корзиной для салата».

Приготовления заканчивались. В этот момент во двор въехал фургон Национального казначейства в сопровождении четырех жандармов. Служащие вытащили из него шесть деревянных ящиков и загрузили их в почтовый экипаж. В ящиках было семь миллионов в ассигнациях.

За этими операциями внимательно наблюдал человек. Это был так называемый курьер, т. е. тот человек, который должен был сопровождать груз. Его звали Экскоффон, и в этот момент он разговаривал с молодой женщиной, гражданкой Долгофф. Кучер почтовой кареты, уроженец Нанта, должен был довести экипаж до Вильнев-Сен-Жоржа, где его ждала смена. По традиции, кучер садился верхом на левую лошадь. И, также по традиции, он был одет в строгую униформу.

Не отдаляясь от почтовой кареты, по двору медленно, как бы пребывая в задумчивости, с опущенной головой и шляпой, надвинутой на глаза, слонялся странный человек. На вид ему было лет пятьдесят, роста он был среднего, смуглолиц, одет в красный редингот. Из-под полы выглядывал кончик сабли: ничего удивительного – на дорогах было неспокойно. Наконец, он подошел к Экскоффону и спросил, не эта ли почтовая карета направляется в Лион. Услышав утвердительный ответ, неизвестный предъявил оплаченную подорожную на право проезда в Лион на почтовой карете из расчета по двенадцать су за лье. «Ну что же, поедем вместе», – сказал Экскоффон.

Нападение на лионского курьера

Наконец все готово к отъезду. Кучер уселся на свою лошадь, курьер и пассажир расположились на шатких скамейках в фургоне. Гражданка Долгофф попрощалась с гражданином Экскоффоном – очень нежно, как тому показалось. Щелкнул хлыст, и, тяжело покачиваясь, экипаж тронулся. Париж он покинул через ворота Сент-Антуан.

В Вильнев-Сен-Жорже, как и было предусмотрено, нантийца сменил кучер по имени Этьен Одебер, который должен был привести экипаж в Мелун. Почтовая карета снова тронулась в путь. Ее видели в Монжероне, затем в Льезенте, где Одебер в половине девятого вечера поменял лошадей. Следующая смена должна была произойти в Мелуне, через двенадцать километров.

Но лионской почтовой карете не суждено было добраться до Мелуна.

В два часа ночи смотритель мелунской почтовой станции, удивленный столь значительным опозданием почтового транспорта, отправил одного из своих кучеров на поиски. У моста Пуйи тот вдруг услышал лошадиное ржание и, пойдя на него, увидел почтовый экипаж и привязанных к дереву лошадей. Когда же он подошел ближе, его охватил ужас: с правой стороны кареты, на земле, лежал труп. Во весь опор смотритель помчался к ближайшей почтовой станции, в Льезент. Местный смотритель приказал ему как можно быстрее возвращаться в Мелун. Сразу же послали человека предупредить жандармерию и отправили сообщение в Почтовое управление в Париже.

Около 6 часов утра дорожная карета доставила к мосту Пуйи семь человек, это были: общественный обвинитель при криминальном трибунале города Сент-е-Марн; исполнительный комиссар Мелуна; мировой судья – гражданин Бо – и его судебный исполнитель; доктор; директор почтовой службы; инспектор почтового департамента. Не считая двух сопровождавших их жандармов. Перед их глазами предстала ужасная картина.

Рассвело, и можно было рассмотреть все детали. В канаве, головой в густой траве, лежало тело кучера Этьена Одебера. Тело его было обезображено: несчастный был убит ударами сабли. Кисть правой руки – которой он, очевидно, пытался заслониться, – была отрублена на уровне запястья и лежала тут же, в траве. На левой руке видны были четыре рубленые раны.

Карета стояла чуть дальше, на заросшей травой дороге около поля. Вокруг в беспорядке были разбросаны пакеты и разбитые ящики. Там же лежал и второй труп: труп курьера Экскоффона. После осмотра врач сообщил, что он, скорее всего, был убит ударом кинжала. На его груди и животе виднелись три глубокие раны. Но и его горло было перерезано сабельным ударом.

Недалеко, невозмутимо пощипывая траву, спокойно стояли привязанные к дереву две лошади. Третья исчезла.

Жандармы, как положено, составили опись улик, оставленных бандитами на месте преступления: сломанная сабля, на клинке которой можно было прочесть надписи: на одной стороне: «Честь меня ведет». На другой – «Во спасение Родины»; ножны от этой сабли и красную сафьяновую перевязь; чехол от ножа; портфель Экскоффона с 260 ливрами ассигнациями, бумаги, письма, две пачки ассигнаций по 2000 ливров, вексель на 40 ливров для оплаты в Марселе. А также в беспорядке: 23 900 ливров девяносто девятью ассигнациями, запачканными кровью; еще один портфель; вексель на 43 000 ливров на имя гражданина Рекиза из Марселя; чемодан курьера.

А где же семь миллионов ассигнациями государственных денег? Исчезли. Десять деревянных ящиков, в которые они были уложены, валялись разбитые и пустые.

Расследование, проведенное по горячим следам судьей Бо, можно признать в своем роде эталоном. В кратчайшие сроки были найдены очевидцы, собраны ценные сведения. Перелистаем вместе страницы этого дела.

Началось все с того, что поздним утром 8 флореаля несколько человек, верховых, появились в Монжероне и Льезенте. Было видно, что они ждали чего-то – или кого-то, стараясь убить время. По многочисленным свидетельствам было восстановлено, почти по минутам, все, чем они занимались. Как ни странно, но эти люди даже не пытались остаться незамеченными…

Сначала приблизительно около полудня или часа дня в Монжероне у гражданина Эврарда, содержателя придорожной гостиницы с трактиром «Лашасс», появляется первый всадник. Он заказывает суп и полбутылки вина. Служанка – ее зовут Гросстет – приносит ему вино, и, пока готовится суп, посетитель выходит на крыльцо гостиницы. Затем он возвращается и заказывает обед на четверых. Примерно через четверть часа появляются еще три всадника.

Эта четверка садится за стол. Лоран Шабо, торговец, свидетельствует: «Я остановился в Монжероне в гостинице “Лашасс”» около часу дня. Когда я вошел в зал, там уже сидели четыре человека. Все были в сапогах, у одного серебристые шпоры. Их лошади, рядом с которыми в конюшне я поставил свою, были одна черной масти, другая – белой, масть двух других я не запомнил. Они прибыли до меня и уехали передо мной».

Служанка трактирщика Шатлена, женщина по имени Сотон, свидетельствует, что 8 флореаля, около половины третьего дня, она видела четырех странных человек, которые заказали у нее кофе. Пока она готовила кофе, клиенты вышли в соседнюю комнату, где стоял биллиард. Когда настало время расплачиваться, «молодой светловолосый бледнолицый человек в голубом рединготе и белом жилете» хотел рассчитаться ассигнациями. Хозяин отказался, и тогда другой человек, «более высокий», расплатился монетами.

Около трех часов дня четверо всадников выехали в направлении Льезента. Другие свидетели позволяют проследить их дальнейший путь. Например, гражданин Пьер Жиле, продавец скота, рассказывает: «Я сидел на пороге своего дома с маленькой дочерью на руках, когда увидел трех всадников, проезжавших мимо между пятью часами и пятью с четвертью. Никто из них не был мне знаком». Позднее тот же гражданин Жиле вспомнил еще кое-какие подробности, представляющие несомненный интерес: «8 флореаля между 5 и 6 часами вечера я видел, как в сторону Льезента проехали две группы всадников. В первой было три всадника, а во второй – два. Они держались на расстоянии ружейного выстрела друг от друга».

Но почему всадников вдруг стало пятеро?

Перед тем как их увидел Пьер Жиле, наши всадники заезжали утолить жажду к вдове Фейе, торговке лимонадом из Льезента. Они очень хотели пить. И есть тоже. Гражданин Шампо, владелец кабачка, свидетельствует: «Они заехали ко мне около пяти часов вечера, четверо всадников. Они заказали ужин и поставили лошадей в конюшню. Уехали они около семи часов. Через некоторое время приехали еще двое, также верхом. Я у них еще спросил, не из той ли они компании, что проехала чуть раньше, и они ответили, что нет, что они тех не знают. Должен добавить, что у каждого из шести всадников за поясом было по два пистолета».

Таким образом, пятерка всадников превратилась уже в шестерку.

Однако этих всадников, находившихся у Шампо с 5 до 7 часов, – если верить трактирщику, – другие свидетели встречали в других местах в то же время, около 6 часов. Жан Шартрен, кучер, возвращался из Мелуна и встретил четырех всадников на дороге, в полулье от Льезента: «Я ехал из Мелуна уже почти час, когда возле парка Плесси встретил трех всадников, они ехали спокойно. Четвертый же как раз в это время галопом скакал им навстречу. Вскоре они соединились».

8 часов. Именно в этот час почтовая карета Лионской почты отправилась из Монжерона в Льезент, где должна была произойти смена лошадей.

Гражданка Помар, жена жандармского бригадира из Льезента, свидетельствует: «Около 8 часов, обеспокоенная тем, что мой муж не пришел домой, я вышла из дома и пошла по улице. Я почти столкнулась с неизвестным человеком на лошади. В этот момент почтовый экипаж покидал двор почтовой станции. Неизвестный пустил лошадь в галоп, как только это увидел. Он меня так напугал, что я вернулась к себе. Вскоре пришел мой муж, и мы легли спать».

Неизвестного, который так испугал гражданку Помар, почти в то же время видел и гражданин Шампо. Это был один из четырех всадников. Он возвращался к гражданину Шампо «за своей саблей, которую забыл в конюшне, где оставлял ее, отправляясь на ужин». Он уехал почти сразу же, перед этим наспех покормив лошадь. Через пять минут мимо проехала почтовая карета…

Достигнув этого пункта своего расследования, судья Бо посчитал себя вправе составить доклад, содержащий очевидный вывод: «После проведенного расследования, – пишет он, – представляется наиболее вероятным, что автором преступления является пассажир, отправившийся в почтовой карете вместе с курьером Экскоффоном. Можно также предположить, что этот пассажир состоял в сговоре с четырьмя всадниками, которые в тот день попадались на глаза свидетелям на пути кареты подозрительно часто. Скорее всего, они встретили экипаж в условленном месте и напали на кучера, нанеся ему множество ранений ударами сабель, несмотря на то что он, по-видимому, яростно защищался. А в это время пассажир убил курьера кинжалом… Потом преступник забрал деньги и воспользовался почтовой лошадью убитого кучера, чтобы иметь возможность передвигаться с такой же скоростью, как и его сообщники». На что не обратил внимания гражданин Бо, так это на противоречия в показаниях свидетелей относительно числа всадников. Конечно, большинство из них говорили о четырех, но некоторые видели и двух, и трех. А может, их было пятеро? Шампо видел даже шестерых! Казалось бы: так ли уж важно, сколько их было? Но именно эта «мелочь» окажется в конце концов ключом к решению загадки.

Развитие событий вскоре покажет, что Бо был прав: один из часовых, стоявших на заставе в Рамбуйе с 4 до 5 часов утра 9 флореаля, показал, что видел въезжающих в Париж пятерых падающих от усталости всадников на полузагнанных лошадях. Это было не единственное свидетельство о возвращении убийц лионского курьера в Париж. Около 4 часов утра между Вильнев-Сен-Жорж и Мезоном один драгун нашел на дороге саблю без ножен и перевязи, клинок которой был перепачкан запекшейся кровью. Немного дальше местный ребенок нашел и перевязь. Сабля точно подошла к пустым ножнам, найденным у моста Пуйи.

Итак, убийцы находились в Париже. Но где же именно?

В следующие часы полиция развила необычайную активность. Было установлено, что 9 флореаля, на следующий день после преступления, гражданин Морен, проживающий на улице Фоссе-Сен-Жермен-л’Оксеруа, принял на хранение около 4 часов утра четырех лошадей от некоего Этьена Куриоля, который взял их обратно около 7 часов утра…

Четыре лошади, 9 флореаля: замечательное совпадение. Полиция отправилась к Куриолю, в дом номер 200 на улице Пти-Репозуар. Никого. Никакого Куриоля.

Узнали только, что ему двадцать восемь лет, что он уроженец Авиньона и жил здесь с девицей Мадлен Бребан, двадцати лет. Девица исчезла вместе с ним. Они скрылись 10 флореаля – то есть через день после преступления, и местом их обитания была улица Бушри, дом 27, владение некоего господина Ришара. Полиция отправилась к Ришару. Никого. Неуловимый Куриоль и его пассия уже покинули Париж. Они направились в Шато-Тьерри. Естественно, полиция последовала по их следам. 19 флореаля, в 11 часов вечера, инспектор полиции Эдон находит Куриоля и Мадлен Бребан в Шато-Тьерри. Застигнутые прямо в постели, молодые люди не оказали никакого сопротивления. Куриоль был ростом 5 футов 4 дюйма (1,73 м), «с продолговатым загорелым лицом, высоким лбом, наполовину закрытым волосами, с черными глазами и острым раздвоенным подбородком». Он представился оптовым торговцем бижутерией, галантереей и вином. На все вопросы отвечал с невозмутимым спокойствием. Инспектор Эдон обыскал комнату и вскоре нашел красный сафьяновый портфель. В нем оказалось «множество золотых и серебряных монет» и 1 170 460 ливров ассигнациями и векселями!

Инспектор спросил, откуда у него столько денег.

Тот ответил спокойно, что тут все его состояние. Он был немедленно арестован.

Но в доме, где был обнаружен Куриоль с любовницей, проживал еще один постоялец, некто Гено, назвавшийся военным поставщиком. Казалось, он не имел отношения к делу. Но на всякий случай инспектор Эдон конфисковал и его документы. После чего, приняв серьезные меры предосторожности, он направился в Париж с Куриолем и Мадлен Бребан. Деньги, найденные у Куриоля, были предъявлены служащим Национального казначейства, и они узнали десять ассигнаций по десять тысяч ливров. Сомнений не осталось: Куриоль был одним из убийц лионского курьера. А тот самый Ришар, который предоставил ему убежище на улице Бушри сразу после преступления, показался настолько подозрительным, что его также арестовали и за компанию еще одного его постояльца по имени Бруер.

Арест двух остальных подозреваемых произошел в результате совпадения самых невероятных случайностей…

В это время гражданин Гено – тот, что из Шато-Тьерри, – решает вызволить свои документы, которые у него забрал инспектор во время ареста Куриоля. С этой целью он через два дня является в министерство юстиции в Париже. Его сопровождает один из приятелей, имя которого вскоре станет известно всей стране: Жозеф Лезюркес. Гено потом будет объяснять, что встретил Лезюркеса по пути и попросил составить ему компанию.

И вот наши друзья в приемной следователя Добентона, которому поручено вести это дело. Кто же такой Жозеф Лезюркес? Ему тридцать три года. Сын лавочника из Дуана, он в восемнадцать лет, еще до Революции, записывается в армию. Но однажды у него в руках разрывается ружье, и он лишается пальца на правой руке. Списанный из армии по увечью, он возвращается в Дуан как раз в то время, когда в обществе созревают новые идеи. Жозеф записывается в городское «Общество друзей народа» и вскоре начинает служить в канцелярии районного управления. На этом посту он не забывает и о своих интересах, активно спекулируя национальным достоянием.

По его собственному признанию, в 1790 г. у него ничего не было, а всего через три года он уже имел от десяти до двенадцати тысяч ливров годового дохода золотом и серебром, что делало его человеком состоятельным и даже богатым. Потом он будет говорить, что «первоначальным капиталом» ему послужило приданое жены – женился он в 1790 г. Теперь у него трое детей, две дочери и сын. Следствием такого быстрого и неожиданного обогащения явилось то, что ему стало скучно в Дуане. И вот он отправляется в Париж. Но едет один, вроде бы на разведку, подобрать квартиру.

И пока гражданка Лезюркес томилась с детьми в Дуане, отец семейства проматывал доходы в Париже, в чем ему помогали несколько новоявленных друзей, а также молодых дам и девиц.

В приемной следователя Добентона друзья приготовились к длительному ожиданию. Но когда они вошли в помещение, там находились две женщины, по виду из провинции, которые чуть ли не подпрыгнули при их появлении. Одна из них подошла к судебному исполнителю и что-то взволнованно зашептала ему на ухо. У помощника следователя полезли глаза на лоб, и он быстро завел женщин в кабинет. Там ошеломленный гражданин Добентон выслушал женщин, которые заявили ему, что узнали в посетителях двоих из тех всадников, что в день преступления были в Монжероне. Эти женщины были не кто иные, как свидетельницы, вызванные в столицу для дачи показаний, – Гросстет и Сотон, – рассказы которых мы уже выше приводили.

Кроме того, по пути к кабинету следователя женщины прошли мимо комнаты, где содержался под стражей Куриоль, и Сотон узнала в нем человека, который был в Монжероне в той же компании, и как раз он расплатился монетами.

Эта женщина, положительно, была хорошим физиономистом, раз она узнала Куриоля, вина которого была несомненна. Довентон, отпустив женщин, приказал немедленно пригласить в кабинет Гено и Лезюркеса.

Результат их допроса оказался любопытным.

Гено до приезда в Париж жил в Дуэ и в столице остановился у галантерейщика Ришара на улице Бушри, в том же доме, куда после ограбления почтовой кареты направился Куриоль.

– Вы знаете Куриоля? – спрашивает его Довентон.

– Я увидел его впервые вечером 10 флореаля в доме гражданина Ришара, – отвечает Гено.

Затем добавляет, что второй раз встретился с ним 11 флореаля за ужином. И, конечно, отрицает, что сам 8 флореаля был в Монжероне.

А что Лезюркес?

Он также не отрицает, что знаком с гражданином Ришаром.

Он также сообщает, что впервые к Ришару на обед «в прошлом месяце» его привел Гено. Потом он часто обедал и ужинал у Ришара. Что касается Куриоля, Лезюркес сказал, что познакомился с ним у Ришара.

– Были ли вы в Мелуне или в его окрестностях с тех пор, как поселились в Париже?

– Я ни разу не покидал Париж после приезда.

– А не совершили ли вы недавно верховую прогулку в компании с другими людьми?

– Я ни разу не садился на лошадь в Париже и ни разу не ночевал вне дома.

Позволим себе задать читателю вопрос: а что бы он сделал на месте следователя Довентона?

Лезюркес и Гено формально были опознаны двумя главными свидетелями из Монжерона. Были ли они действительно причастны к делу? И Гено, и Лезюркес знали Куриоля, бесспорного участника нападения. И Гено, и Лезюркес были близко знакомы с Ришаром, вероятным сообщником Куриоля, который к этому времени сам уже находился под замком.

Следователь немедленно заключил Гено и Лезюркеса под стражу. Прав он был или нет?

Через несколько дней арестован еще один подозреваемый, Давид Бернар, который предоставил лошадей Куриолю 8 флореаля. На этом следствие было прекращено. Убийца Экскоффона, таинственный попутчик лионского курьера, так и не был найден. Но считалось, что основные авторы и исполнители преступления были обнаружены…

Процесс по этому делу начался в парижском Дворце Правосудия 15 термидора IV года, то есть 2 августа 1796 г., в 10 часов утра. Председательствовал гражданин Гойе, считавшийся серьезным и опытным человеком. Он был министром и даже одно время членом Директории.

С самого начала процесса Лезюркес постоянно и бурно протестует. Он на все лады клянется, что оказался невинной жертвой рокового стечения обстоятельств. Эта горячность, честная, открытая физиономия, резко отличавшие его от остальных апатичных обвиняемых, в конце концов производят должное впечатление на публику и суд.

Председатель Гойе вызывает свидетелей обвинения. Все свидетели из Монжерона и Льезента. Все они, в том или ином месте, видели подозрительных «всадников». Конюх Жан Фоли уверенно опознает Куриоля и указывает на Лезюркеса:

– Он первый приехал в Монжерон, около половины второго дня.

– Этот человек ошибается! Никогда, – вопит Лезюркес, – никогда, я вам клянусь, я не был в Монжероне!

Гражданка Сотон также узнает – опять – Лезюркеса:

– Это тот самый тип, который собирался заплатить ассигнациями.

– А Гено, вы его узнаете?

– Конечно. Вот он!

Гражданин Шампо «очень хорошо» запомнил Куриоля и Лезюркеса и, «кажется, узнает» Бернара и Бруера.

Результаты первой очной ставки оказались не в пользу Лезюркеса. И все же он не сдается и не теряет надежды. Лучший способ доказать, что он не был в тот день в Монжероне, – найти свидетелей, которые видели его в это же время в другом месте. И Лезюркес предъявляет таких свидетелей, якобы встречавших его 8 флореаля в Париже в разное время дня. Самый серьезный из них – некто Легран, богатый галантерейщик из Пале-Эгалите. Идеальное алиби. Его слово должно перевесить свидетельства каких-то провинциалов, простолюдинов из Монжерона и Льезента. Действительно, когда Леграна вызвали к свидетельскому барьеру на следующий день, его появление произвело должный эффект. О себе он сообщает, что ему тридцать шесть лет, что он владеет галантерейным магазином в Пале-Эгалите и проживает на улице Шартр, в доме номер 384. Затем он заявляет, что знает Лезюркеса уже два года, и тот почти ежедневно заходит в его магазин с тех пор, как год назад стал жить в Париже.

– В частности и 8 флореаля, – рассказывает Легран, – Лезюркес был в моем магазине. Мы провели вместе все утро. Он пришел около 9.30, а расстались мы примерно в половине второго – два часа дня.

После этих слов зал загудел.

Пришлось вмешаться председателю. Он обращается к свидетелю:

– Как, уважаемый, вам удается вспомнить, через столько времени, что Лезюркес приходил к вам именно 8 флореаля? Или это было настолько примечательное событие, что оно так твердо отложилось в памяти?

Свидетель:

– И все же я настаиваю, если вы мне позволите, что как раз тот день я так хорошо запомнил. В день, когда Лезюркес был у меня, я заказал у гражданина Альденхоффа, галантерейщика, партию сережек, а ему продал серебряную ложку, называемую «карманной». Эта двойная операция произведена была именно 8 флореаля и отражена в учетной книге.

Председатель:

– Где эта книга?

Свидетель:

– Она передана адвокату Лезюркеса.

Председатель:

– Прошу предъявить книгу.

Книгу передают судье, и он начинает внимательно изучать записи. По мере чтения вид его становится все более суровым.

Председатель:

– Свидетель Легран, запись, о которой вы говорили и которая должна, как вы думаете, подтвердить правдивость ваших показаний, переправлена! Дата 8 флореаля нанесена поверх 9-го или какого-то другого числа, которое невозможно разобрать. Так это с помощью лжи вы хотите защитить преступника? Хватить изворачиваться, Лезюркес, своей ложью вы пытаетесь ввести в заблуждение правосудие! Теперь мы знаем, что нам думать о подобных уловках и о моральном облике тех, кто к ним прибегает! Видимо, господин адвокат, ваш клиент ввел в заблуждение и вас, раз вы предъявляете нам такого рода документы!

Пока он все это произносит, в зале стоит мертвая тишина. Похоже, она произвела должное впечатление. Леграна, по распоряжению прокурора, прямо в зале берут под стражу! Что касается Лезюркеса, его лицо стало мертвенно-бледного цвета. Он буквально погас.

На третьем заседании выступил еще один свидетель. Он рассказал, что Гено провел у него ночь с 8 на 9 флореаля. Этот свидетель был полицейским, и его выслушали. Затем председатель объявил перерыв до следующего дня для вынесения вердикта. 5 августа 1796 г. трибунал оглашает приговор: Гено и Бруер оправданы; двадцать четыре года каторги для Ришара. Куриоль, Лезюркес и Бернар приговорены к смерти.

Лезюркес вскакивает со скамьи с воплем:

– Вы казните невиновного!

Самое любопытное, его поддерживает Куриоль.

– Лезюркес и Бернар невиновны! Лезюркес вообще не участвовал в ограблении, Бернар же только присутствовал при дележе денег!

Дело лионского курьера закрыто. Начинается дело Лезюркеса.

Общественное мнение, достаточно индифферентное в начале процесса, – за пять предыдущих лет произошло столько трагедий, и гораздо более кровавых! – начинает интересоваться этим делом. В газетах появляются комментарии по делу Лезюркеса. Отношение к нему меняется, особенно после последнего заявления Куриоля, сделанного им уже в тюрьме: «Настоящими виновниками преступления были: Дюбоск, называющий себя галантерейщиком и проживающий на улице Круа в последнем доме по левой стороне, напротив оружейной лавки; Лафлер, живущий около Пале-Эгалите, на улице Валуа, напротив кафе, также галантерейщик, уроженец Лиона; Русси, итальянец, проживающий на улице Сен-Мартен в доме, расположенном между кафе “Аполлон” и галантерейной лавкой. У него были связи в почтовом ведомстве; Жан-Батист Лаборд, коммивояжер, проживающий на улице Фонтен в доме номер 8, напротив часовни.

Девица Бребан, моя подружка, всех их хорошо знает, она часто видела их у меня дома. Это мы вместе обедали и пили кофе в Монжероне, а на следующий день вместе вернулись в Париж к 5 часам утра. После я отвел лошадей на улицу Фоссе-Сен-Жермен. Остальные отправились к Дюбоску, где и были поделены украденные деньги. Там же я продал им своих четырех лошадей. Я думаю, что Русси направился в Брюссель. Он вместе с Лабордом был инициатором и вдохновителем этого предприятия. Сабля и шпора принадлежали Дюбоску, и это он возвращался за забытой в конюшне саблей в Льезент. Он же с Лафлером прогуливался по Льезенту. О всех подробностях готовившегося преступления было известно и девице Бребан».

Таким образом, если поверить Куриолю, на скамье подсудимых, кроме него, не было ни одного участника ограбления почтовой кареты. Или, по крайней мере, только он, один из обвиняемых, был в Монжероне. Ни Бернара, ни Ришара, ни Лезюркеса там не было. Значит, суд совершал не одну ошибку, а три…

Что смущает в этом заявлении? В глаза бросаются содержащиеся в нем очевидные противоречия. Как заметил Луи Гарро: «Во-первых, в нем сквозит явное желание обелить Бернара. Куриоль утверждает, что лошади принадлежали ему, но это не соответствует действительности. А почему он говорит, что за забытой у Шампо саблей в Льезент возвращался Дюбоск, когда неопровержимо доказано, что это сделал именно он, Куриоль? Непонятно».

Лезюркес, Куриоль и Бернар подали кассационную жалобу. 17 вандемьера V года жалоба – для всех троих – была отвергнута. Однако общественное мнение все более и более интересовалось этим делом. Им занялся Совет пятисот. Троим его членам было поручено проверить его.

5 брюмера V года представитель народа Симеон зачитал свой доклад перед Советом пятисот. По всей видимости, новое следствие пыталось – совершенно искренне – найти доказательства невиновности Лезюркеса. Но не нашло их… А доклад получился обстоятельным – замечательно написанным, убедительно мотивированным.

«У Совета, – писал Симеон, – нет никаких оснований ставить под сомнение решение суда, и он не должен этого делать. Но, надо сказать, это дело, закончившееся приговором, вынесенным 18 термидора, казалось, сопровождало, как вам известно, довольно необычное обстоятельство, которое и привлекло ваше внимание и заставило начать повторное расследование, с целью спасти человека, исправить ошибку, которую, возможно, совершило следствие. Мы молили небо, чтобы так и было и существовали обстоятельства, позволившие бы отменить приговор! Но их нет». Вывод: «Лезюркес виновен. Он осужден справедливо».

Дело закончено. Гревская площадь. Эшафот. Гражданке Лезюркес разрешено подойти к мужу вместе с детьми. Сцена прощания разрывает душу. А разве она могла быть иной? Весь путь от тюрьмы к эшафоту Куриоль не прекращая кричал: «Я виновен! А Лезюркес – нет!» Бернар, Куриоль и Лезюркес мужественно приняли смерть.

Но до сегодняшнего дня есть множество людей, которые думают, что была совершена судебная ошибка…

Прошли месяцы, В конце концов полиция схватила убийцу Экскоффона, того самого таинственного пассажира почтовой кареты. Им оказался некто Дюрош, он же Жан-Батист, он же Лаборд. Убийца признался, что его соучастниками были Куриоль, Лафлер и Русси. Бернар только дал им лошадей. И он даже не слышал имени Лезюркеса. Таким образом, Дюрош в точности повторил заявление Куриоля. Он закончил свою жизнь на гильотине 22 термидора V года.

Действиям полиции продолжала сопутствовать удача, и вскоре удалось задержать сначала Лафлера, а потом и Дюбоска. Лафлер признан виновным и гильотинирован 12 фримера VII года. Теперь все внимание сконцентрировалось вокруг Дюбоска. Так как именно вместо него – как считалось – заплатил жизнью Лезюркес. Вспомним запоздалое признание Куриоля, на котором он так настаивал до последней минуты: «Главным инициатором преступления был Дюбоск, на которого оказался очень похож Лезюркес».

Снова собрался трибунал. Снова вызываются свидетели из Монжерона и Льезента. Снова суд слушает их рассказы. Им показывают Дюбоска: если они его узнают, невиновность Лезюркеса будет доказана. Свидетели его не узнают!

Однако нельзя пренебрегать никакой мелочью. Суд пошел на неслыханное до этого дело – надел на голову Дюбоска, волосы которого были темные, светлый парик. Зачем? Потому что Лезюркес был блондином. Только и всего. И даже теперь ни один из свидетелей его не узнал!

Несмотря на это, Дюбоска ждет смертный приговор. Правда, надо сказать, это был бандит худшего пошиба. Он признался, что хорошо знал Куриоля, который взял 8 флореаля IV года лошадей у Бернара; что и после ограбления он несколько раз встречал остальных участников убийства. Но он не признал себя виновным ни в убийстве курьера, ни кучера, ни в похищении денег, а только в добровольной и осознанной помощи авторам преступления.

Вследствие этих обстоятельств суд отказался от мысли о возможной путанице между Лезюркесом и Дюбоском и, следовательно, признал невозможным реабилитацию Лезюркеса.

Через некоторое время был схвачен и Русси. Он был приговорен к смерти и казнен 11 мессидора XII года. После его смерти священник, принявший его последнее причастие, сказал, что подсудимый разрешил ему сообщить, что он осужден справедливо. А через полгода предъявил записку следующего содержания: «Я заявляю, что человек по имени Лезюркес невиновен, но это заявление я разрешаю обнародовать не ранее чем через шесть месяцев после моей смерти».

Это свидетельство казненного преступника, казалось, должно было стать решающим аргументом в пользу невиновности Лезюркеса. Увы! Эксперты высказали серьезные сомнения в подлинности документа…

Русси стал седьмым человеком, гильотинированным по делу лионского курьера. Вот он, этот печальный список, целиком: 1. Куриоль; 2. Бернар; 3. Лезюркес; 4. Дюрош, он же Лаборд; 5. Лафлер; 6. Дюбоск; 7. Русси.

Если суммировать данные всех проведенных расследований и допустить, что Дюбоска не было на месте преступления, если вспомнить, что Дюрош ехал вместе с курьером в карете, надо признать, что и остальные участвовали в нападении. Это Куриоль, Бернар, Лезюркес, Лафлер, Русси. Итого пять. Однако большинство свидетелей видели четырех всадников. Очевидно, где-то все же произошла ошибка, то ли со стороны свидетелей, то ли со стороны суда.

А если Дюбоск был там? Не будем забывать, что он приходил за лошадьми к Бернару вместе с Лафлером, Куриолем и Русси, за четырьмя лошадьми. Тогда перед нами как раз четыре всадника, о которых говорили свидетели. С другой стороны, Ришар – которому уже ничего не угрожало, он получил свой приговор, – передал в распоряжение правосудия то, что он узнал от Куриоля: тот сам вместе с Дюбоском напал и убил кучера, в то время как Русси и Лафлер «занимались» курьером. Зато тот факт, что Бернар находился 8 флореаля в Париже, позднее был подтвержден его бывшим слугой Шероном. Бернар знал о заговоре и лошадей он дал, вполне осознавая, для какого дела они будут использованы; и он, конечно, участвовал в дележе добычи. Но его не было в Монжероне. Значит, остаются: Куриоль, Лафлер, Дюбоск, Русси. Как раз четыре всадника. И тогда Лезюркес невиновен.

Невиновен? Все не так просто. В конце концов нельзя просто отбросить, одним махом, все свидетельские показания очевидцев из Монжерона и Льезента.

И, наконец, остается еще эта сделка, очевидная, бросающаяся в глаза сделка между Лезюркесом и настоящими убийцами. Человек, которого узнали свидетели, если бы он мог доказать, что совершенно не связан с бандитами, напавшими на почтовую карету, смог бы спасти свою голову. К несчастью для него, свидетели узнали в нем одного из всадников, а следствие выяснило, что он был хорошо знаком с настоящими убийцами. Пусть читатель сам рассудит, как можно понять дружескую вечеринку у Ришара 10 флореаля, всего через день после кровавого ограбления почтовой кареты и в момент, когда как раз произошел раздел добычи! В этот день кто сидел за одним столом с преступниками? Лезюркес и Гено.

Здесь защитники Лезюркеса опять могут воспрять духом: а как же Гено? Свидетели его также узнали. И с убийцами он встречался еще чаще, чем Лезюркес. В Париже он даже поселился у Ришара. Более того, именно вместе с Гено Куриоль уехал из Парижа, в то время как Дюбоск, Лафлер или Русси разъехались в разные концы Франции. Это так, и я не исключаю Гено. Мне кажется, что ему просто повезло, очень повезло, что у него оказался друг полицейский, обеспечивший ему алиби. Я думаю, что Гено – по справедливости – должен был бы разделить судьбу Лезюркеса.

Остаются протесты Куриоля, Дюроша и Русси: все они клялись, что Лезюркес невиновен. Но Куриоль хотел вместе с Лезюркесом отвести обвинение и от Бернара и Ришара. А те точно были виновны, по крайней мере как соучастники. А Дюрош? Его заявления представляют собой смесь противоречивых признаний и явной лжи. Русси? Подлинность его «исповеди» оставляет место для больших сомнений. Остается вспомнить, что и вдова Лезюркеса упорно добивалась реабилитации своего мужа. А вдова Лезюркес была богатой женщиной.

По-видимому, мы так и не узнаем всей правды о деле лионского курьера. Но вот что не подлежит сомнению: нельзя было приговаривать Лезюркеса к смерти, так как в его виновности не было полной уверенности. Сомнения в уголовной практике всегда должны трактоваться в пользу обвиняемого. Но сомнения остаются также – не менее серьезные – в его невиновности…

Одно соображение: почему вообще Лезюркес, человек богатый, влез в это грязное дело? Не забывайте, что он был игрок, что его состояние сколочено за короткий срок – всего за три года спекуляций государственным имуществом. Вспомним и то, что события происходили в эпоху, когда в обществе мораль оказалась понятием расплывчатым. Джентльмены-роялисты считали за доблесть грабить на дорогах во имя короля. Лезюркес мог посчитать небольшим грехом ограбить одну почтовую карету в своих личных интересах. А подобное дело требовало дорогостоящих приготовлений. Лезюркес мог финансировать нападение на лионского курьера: еще одна спекуляция, не больше. Возможно, ему пообещали, что деньги добудут без убийства. Но кучер и курьер стали сопротивляться, и тогда бандитам ничего не оставалось делать, как лишить их жизни… А потом, следуя бандитскому «кодексу чести», убийцы поклялись не раскрывать личности Лезюркеса. Не этим ли объясняется странное поведение Куриоля, Дюроша и Русси?

Это всего лишь одно из возможных объяснений, не более того. Что поразительно, два лучших исследователя этого дела, господа Гастон Делайен и Луи Гарро, писавшие о нем один в 1905-м, другой в 1951 г., – пришли к одному и тому же выводу: Лезюркес так или иначе, но должен был быть замешан в этом деле.

В течение XIX в. наследники казненного постоянно обращались к властям с просьбами реабилитировать Лезюркеса. И ни разу Лезюркес не был оправдан.

(По материалам А. Деко)

Вольтер – изобретатель танков?

Поклонники творчества великого французского философа и просветителя Франсуа Мари Вольтера, а в особенности историки и литературоведы, в середине 1930-х гг. были необычайно взволнованы известием о том, что работниками Центрального государственного архива документов и актов (ЦГАДА) неожиданно обнаружены 90 подлинных писем Вольтера, давно считавшихся утраченными!

В последующие годы специалисты провели тщательные текстологические уточнения, и в целом ряде писем были обнаружены большие фрагменты, ранее не опубликованные или сильно искаженные издателями. Некоторые неизвестные письма Вольтера, относящиеся к его переписке с императрицей Екатериной Великой, привлекли мое внимание. По неведомым мне причинам историки не обратили на них внимания и не дали к ним комментария. А между тем в них Вольтер предлагал Екатерине построить танки и применить это изобретение в войне с турками! Таких писем, в коих речь идет об этом новом оружии, мы насчитали 14, и они чрезвычайно интересны.

Великий французский философ и просветитель Вольтер

Начнем с неизвестного ранее фрагмента письма.

Вольтер – Екатерине

Ферне, 26 февраля 1768 г.

«Ваше величество!.. Несколько дней тому назад один человек с новыми идеями сказал мне, что на широких равнинах, где будут проходить ваши войска, было бы удобно с успехом применить в несколько измененном виде старые военные колесницы. Он имеет в виду повозки с двумя дышлами, наружной широкой обшивкой корпуса, доходящей до морды лошади, и которая служит прикрытием. Каждый такой легкий танк управляется двумя стрелками с возвышения, расположенного сзади. Они должны двигаться перед кавалерией и это зрелище должно устрашить турок, а то что устрашает – побеждает!

В гористой и на пересеченной местности они малоэффективны, зато они могли бы быть великолепны на равнине или, по крайней мере, в сельской местности. Их испытание обошлось бы не очень дорого и не потребовало бы больших усилий…»

Несмотря на весьма скупое описание «танка», по нему тем не менее можно сделать схематический чертеж: защищенные броневым каркасом кони тянут за собой особое сооружение на колесах, в коем на возвышении укрыты стрелки. Двигаясь впереди в боевых порядках, они врезаются в расположение пехоты противника и рассеивают ее, чем в значительной степени содействуют успеху сражения. Во времена Вольтера конница и артиллерия были самыми сильными боевыми тактическими средствами европейских воюющих армий и применение «танков Вольтера» в сражениях неминуемо привело бы к пересмотру всей сложившейся тактики ведения войн. Новое изобретение дает полководцам неоспоримые преимущества – так мыслил Вольтер и попытался это объяснить Екатерине. Однако посмотрим, как развивались события далее.

Вольтер – Екатерине

Ферне, 27 мая 1769 г.

«…Не знаю, найдется ли в вашем государстве хоть один человек, который следил бы с большим участием, чем я, за успешным осуществлением всех ваших начинаний… Я знаю, что янычары слывут за весьма хороших солдат, но, полагаю, русские значительно лучше… Я снова виделся с тем старым офицером, который предлагал во время войны 1756 г.ввести в употребление танки. По приказанию военного министра графа д’Аржансона, они были тогда опробованы. Но ввиду того, что применение этого изобретения могло быть успешно только в обширных равнинах Лютцена, этим изобретением не воспользовались.

Изобретатель продолжает утверждать, что какие-нибудь полдюжины таких танков, предшествуя кавалерии или пехоте, были бы в состоянии расстроить совершенно янычар Мустафы (турецкий султан Мустафа III, 1717–1774), и неудача могла бы явиться только в том случае, если бы они встретили перед собой рогатки и рвы…»

В приведенном фрагменте письма императрице имеется указание на то, что в 1756 г. друг Вольтера со школьной скамьи Пьер д’Аржансон (1696–1764) в бытность свою военным министром Франции намеревался провести испытания и даже попробовать «танки» в деле, но, видимо, не успел это осуществить, так как из-за интриг известной фаворитки короля Людовика XV мадам Помпадур оставил свой пост. Как же реагировала Екатерина на предложение Вольтера вновь опробовать на войне свое изобретение?

Екатерина – Вольтеру

15 августа 1769 г.

«Я получила, милостивый государь, ваше прекрасное письмо от 26 февраля и сделаю все возможное, чтобы последовать вашим советам. Если Мустафа еще не побит, то это, решительно, не ваша и не моя вина, и не вина моей армии… Ничего более не могло бы мне доказать, с какой действительной искренностью вы относитесь к тому, что касается наших дел, как то, что вы пишете мне по поводу этих новоизобретенных танков. Но беда в том, что наши военные люди совершенно те же, что и военные других стран: новации не испытанные кажутся им сомнительными…»

Итак, Екатерина обещала последовать совету Вольтера. Философ ликовал. Он обрушил на императрицу каскад изысканных похвал и блестящих острот. Он просит Екатерину скорее завершить войну с Турцией, чтобы он сам мог доложить о ней Петру Великому на том свете. Осведомленность Вольтера в европейских делах того времени была поразительная, поэтому его советы Екатерине оказались весьма дельными. Например, он писал о том, что России необходимо иметь свой флот на Черном море, дабы обезопасить границы со стороны Оттоманской Порты. Пишет он и о своих танках. Видимо, Вольтер вновь обсуждал ожидаемый эффект с военными и получил хороший отзыв.

Вольтер – Екатерине

Ферне, 10 апреля 1770 г.

«Государыня… газетчики похожи на господина де Пурсоньяка, говорившего: “Он дал мне пощечины, но я все-таки ему все высказал!” Я серьезного полагаю, что Великая армия Вашего Императорского Величества попадет на равнины Адрианополя в июне. Умоляю простить меня, если я осмеливаюсь вновь настаивать на танках…

Я не принадлежу к ремеслу человекоубийц, но вчера двое немецких военных уверяли меня, что действие этих танков было бы неотразимо при первом сражении, и что ни батальон, ни эскадрон не могли бы устоять против силы новизны подобного оружия. Римляне смеялись над военными колесницами прошлого и были правы… Один опыт с моими машинами и с тремя или четырьмя эскадронами кавалерии может сделать очень многое и не доставить особых хлопот…»

Весьма примечательно, что Вольтер говорит о танках как о машинах, не похожих на древние колесницы, видимо, возражая тем, кто не понимал огромную разницу между ними.

«По всей вероятности… при вашем дворе все другого мнения, и я прошу сообщить хотя бы об одном доводе против этого изобретения. Что касается меня, то каюсь, что не вижу ни одного аргумента против…»

Под напором доводов Вольтера Екатерина дает указание построить несколько танков для русской армии и провести полевые испытания.

Екатерина – Вольтеру

20 мая 1770 г.

«Милостивый государь, оба ваши письма от 10 и 14 апреля дошли до меня друг за другом вместе с чертежами, которые вы приложили к ним. Я сейчас же заказала два танка по рисунку и по описанию, которые вы так любезно прислали мне и за которые я вам очень признательна. Я велю сделать опыт в моем присутствии… Наши военные согласны, что подобные танки могли иметь свое действие с правильным войском, но они добавляют, что в прошедшую кампанию турки имели привычку окружать наши войска врассыпную, и что у них никогда не было в одном месте батальона и эскадрона вместе. Одни только янычары выбирали закрытые места, как-то: лес, рвы и пр., чтобы нападать отдельными отрядами, и тогда пушки делают свое дело. Во многих случаях наши солдаты встречали их штыками и заставляли отступать».

Екатерина по присланным чертежам распорядилась изготовить два танка. К сожалению, утрачено письмо Екатерины за 27 мая, где, судя по всему, она сообщала хорошие вести, которые доставили Вольтеру много радости, и он, как истинный француз, не скрывал это.

Вольтер – Екатерине

Ферне, 4 июля 1770 г.

«Письмо, которым Ваше Императорское Величество удостоили меня от 27 мая, мною получено. Я восхищаюсь вами во всем… Еще раз повторяю, что я не знаток дела, но готов поставить на ставку свою жизнь, что на равнине эти вооруженные танки, да еще с помощью пехоты, уничтожат всякий неприятельский эскадрон или батальон, правильно выступающий (подчеркнуто мною), ваши офицеры согласны с этим, такой случай может представиться…»

Как видно из текста, Вольтер был весьма уверен в эффективности новой техники. Война с Турцией к тому времени принимала все большие масштабы, и он надеялся, что его танки удастся испытать непосредственно в боевой обстановке.

Вольтер – Екатерине

Ферне, 11 августа 1770 г.

«Неужели эти варвары-турки будут всегда нападать как гусары? Попадутся же они когда-нибудь сомкнутыми рядами, чтобы на них можно было пустить мои танки? Мне хотелось бы помочь вам… Еще раз умоляю каких-нибудь известий!..»

Однако дальнейшие события таят какую-то загадку. Вольтер сгорал от нетерпения, а Екатерина почему-то стала старательно обходить тему о танках. Она подробно пишет о победе фельдмаршала Румянцева в Валахии и триумфах адмирала Синявина на море, о взятии Азова, о плененной многотысячной армии турок и ничего о танках! Этому можно дать объяснение. Опасаясь перлюстрации писем на границе (что в те времена было распространенным обычаем), Екатерина о результатах полевых испытаний сообщила через доверенное лицо.

В тот период к Вольтеру приезжало много русских: граф Александр Воронцов, граф Федор Орлов, подруга императрицы, почитательница Вольтера княгиня Екатерина Воронцова-Дашкова и другие.

Екатерина писала Вольтеру: «Многие из наших офицеров, которых вы так любезно принимали в Ферне, вернулись в восторге от вас и вашего приема…» Не исключено, что какое-то небольшое количество построенных танков Вольтера совершили переходы в составе русской армии, но, увы, применить их в эту кампанию не представилось возможным. Танки Вольтера были рассчитаны только на равнинную местность. Эта же война была особой, заключалась в кровопролитных штурмах городов и крепостей и в жестоких сражениях кораблей на море (Азов, Кагул, Бендеры, Аккерман, Чесма и др.) и не была похожей на ту войну, которую вел в Европе Фридрих II и которую хорошо изучил Вольтер. Философ, конечно, это понимал, смешно сердился, негодовал. Тем не менее он искренне рад был, когда в 1774 г. заключили мир с Турцией, вошедший в историю под названием Кючук-Кайнарджийского, и что война закончилась.

Такова краткая история с танками Вольтера, которые он предложил русской армии. С точки зрения военной стратегии Вольтер далеко обогнал свое время. В его эпоху войны не прекращались. Число жертв было огромно. Вольтер полагал: то, что устрашает, побеждает, и, появившись на поле сражения, полдюжины его танков любую армию обратят в бегство, при этом значительно сократив число трупов…

Французский военный инженер Никола Жозеф Кюньо (1725–1804) построил три паровых автомобиля, один из которых (1771) предназначался для транспортировки пушек. Вольтер знал о его испытаниях машин в Париже. Стоило изобретения Вольтера и Кюньо соединить – и «танк» Вольтера мог превратиться в грозное оружие. Этого не произошло, вероятно, потому, что у истории есть свои законы.

(По материалам Л. Вяткина)

Катастрофа на улице Руаяль, или Неизвестные факты о парижской «Ходынке»

В четверг 31 мая 1770 г. многочисленные толпы парижан и жителей окрестных городов стекались к небольшому кладбищу Мадлен, что расположено поблизости от Сент-Оноре, чтобы удостовериться, что среди ста тридцати двух погибших, чьи тела были выложены вдоль ограды, нет их родственника, друга или соседа. Праздник, организованный накануне в честь бракосочетания наследника французского престола, будущего короля Людовика XVI, с Марией-Антуанеттой, окончился ужасной катастрофой, сведения о которой доносят до нас документы национальных французских архивов.

Вот уже несколько месяцев приказ короля об устройстве народных развлечений служил вдохновением для создания многочисленных проектов: грандиозного бала на Елисейских Полях; конных скачек «в подражание древним римлянам»; состязания на Сене между лодками, изображавшими гондолы, морских рыб и монстров…

Однако самые фантастические проекты были отвергнуты ввиду ограниченности муниципальных средств. За две недели до празднества городские советники дали свое согласие лишь на проведение ярмарки и устройство праздничной иллюминации на северных бульварах Парижа. От ворот Сен-Дени до площади Мадлен на деревьях было развешено 360 фонарей; бенгальскими огнями должна была осветиться улица Руаяль, ведущая к площади Людовика XV (ныне площадь Согласия), где планировалось устройство большого праздничного фейерверка, подготовка и исполнение которого были доверены известному пиротехнику Ружьери. Для высокопоставленных зрителей между колоннами здания, примыкавшего к площади с севера, были обустроены трибуны и ложи.

Людовик XVI

В среду 30 мая 1770 г. прекрасная погода позволила парижанам забыть про грозу, прервавшую за две недели до этого празднование помолвки престолонаследника и Марии-Антуанетты. День их бракосочетания был объявлен нерабочим, и о его исключительности с шести утра возвещал гул канонады. Намеченный на вечер фейерверк был единственным зрелищем, предложенным публике, и возможность чрезвычайного скопления народа заранее внушала опасения городским властям.

Во избежание несчастного случая лейтенант полиции Сартин запретил сооружение помостов, которые могли бы сломаться под натиском толпы, а также катание на лодках по Сене. Министр полиции был проинформирован о мерах, принятых «купеческим прево» Арманом-Жеромом Биньоном, назначившим комендантом парижской гвардии Леламбурера де Блеренваля, а его помощником майора де Бара.

Мария-Антуанетта

С начала праздничного вечера, когда раздача хлеба и мяса осчастливила самых бедных, горожане пешком и в каретах двинулись к площади Людовика XV. Почти не соблюдались правила движения экипажей, часть улицы Руаяль оказалась заблокированной остановившимся фиакром. Началось представление.

К сожалению, сам фейерверк описан очевидцами достаточно скупо. За первой вспышкой последовали гирлянды искр, за ними – финальный «букет». И вдруг в самый разгар праздника загорелся символический храм Гименея, из которого производились залпы, – макет, сделанный из дерева, штукатурки «под мрамор» и разрисованного холста.

Как это ни парадоксально, площадь, открытая с трех сторон, в тот вечер оставляла единственный выход для людской толпы: улицу Руаяль. Положение осложнялось тем, что на улице велись работы по реконструкции старых домов; края мостовой, заваленные строительными материалами, при слабом освещении улицы становились настоящими ловушками для неосторожных пешеходов.

Насмотревшись на фейерверк, около трехсот тысяч человек, столпившихся на площади, стали искать выхода на бульвары, чтобы принять участие в аттракционах ярмарки. Людской поток устремился на улицу Руаяль. Сначала все было спокойно, но минут через пятнадцать стало нарастать встречное движение горожан, уставших от суеты бульваров и пожелавших любоваться иллюминацией; одновременно на улице появились две пожарные кареты, спешащие на помощь догоравшему «храму Гименея». Еще несколько карет, въехавших на улицу со стороны колоннады, разделили толпу на две части, давление в которых выросло настолько, что люди, спотыкаясь о мостовую, уже не могли подняться. Идущие следом, не в силах справиться с натиском толпы, топтали упавших и сами падали под ноги идущим. Напрасно они кричали и упирались, толпа продолжала движение.

Наконец общая суматоха и крики были услышаны майором де Баром, стоявшим на посту на углу улицы Руаяль и бульвара Мадлен. На помощь горожанам отправились гвардейцы, которые, зажатые со всех сторон, не смогли, однако, продвинуться дальше ворот.

Чтобы остановить людской поток, майор разделил гвардейцев на две группы, и они, добравшись до площади Людовика XV по соседним улицам, соединились и перекрыли вход на улицу Руаяль. Все тотчас успокоилось. Толпа остановилась. Местами она оказалась такой тесной, что приходилось силой разжимать руки людей, которые сами уже не могли расцепиться.

После того как схлынул людской поток, стали видны последствия случившегося: мостовая была усеяна десятками тел. Некоторые из них, что были еще живы, отдышавшись, быстро приходили в чувство. Другие оставались в очень тяжелом состоянии. Сразу появилось двое хирургов, пытавшихся оказать им первую помощь. Для транспортировки раненых в госпиталь были реквизированы кареты, чьи владельцы не уступали их по доброй воле.

Самой юной жертвой происшествия оказался сын старьевщика, самым старым из погибших – 75-летний торговец коврами. Женщин было вдвое больше, чем мужчин, и 40 % умерших было старше пятидесяти лет.

На ком же в действительности лежала ответственность за происшествие? С самого утра 31 мая в Париже собрался на заседание парламент. Пользуясь своим правом высшего командования полицией города Парижа, парламент решил начать расследование. В ходе следствия выявилась небрежность в действиях лиц, ответственных за безопасность.

Загадка Нотр-Дама

Множество легенд связано с парижскими соборами, и прежде всего с собором Нотр-Дам. Приверженцы эзотерических учений утверждают, что архитектура и символика собора Нотр-Дам – это своего рода зашифрованный свод оккультных учений – именно в этом смысле Виктор Гюго говорил о Нотр-Даме как о «наиболее удовлетворительном кратком справочнике оккультизма».

Начиная с XVII в. различные исследователи с большей или меньшей убедительностью раскрывали тайный смысл символики собора. И уже в нашем веке Фульканелли, написавший знаменитую книгу «Загадки соборов», стал авторитетом в этой области (в нескольких фильмах ужасов, действие которых проходит в оскверненных соборах, где появляется нечистая сила, имеются обязательные ссылки на Фульканелли).

Архитектура собора Нотр-Дам в Париже – это своего рода зашифрованный свод оккультных знаний

Прежде всего, говорят, что средневековые алхимики закодировали в геометрии Нотр-Дама секрет философского камня. Фульканелли видит немало алхимических символов в архитектурной отделке собора. В частности, он пишет: «Если, подталкиваемые любопытством, или просто ради праздной прогулки погожим летним днем вы подниметесь по витой лестнице, ведущей к верхним этажам собора, пройдитесь затем неторопливо по узкому проходу галереи второго яруса. Дойдя до угла, образуемого колонной северного свода, вы увидите посередине вереницы химер удивительный барельеф старца, высеченный из камня. Это он – Алхимик Нотр-Дам».

Интересно также толкование символики центрального (западного) круглого витража на фронтоне собора – такие круглые витражи иногда называют «розеткой». Зодиакальные знаки этого витража, а также символы зодиака, высеченные из камня на центральном портике с фигурой Девы Марии, обычно толкуют как символ годичного цикла. Однако зодиакальный цикл, изображенный на большом круглом витраже, начинается не со знака Тельца, как это принято в западной астрологической традиции, а со знака Рыб, соответствующего началу индуистского астрологического цикла. Согласно греческой традиции, знаку рыб соответствует планета Венера. Другой астрологический символ – лунарный цикл – воспроизводит так называемая галерея царей, 28 скульптурных фигур изображают, как считается, царей Иудейских, но по Библии их было 18 или 19 – тогда как лунный месяц имеет 28 дней. Что на это сказать?

И, наконец, еще одна легенда – о дьяволе-кузнеце. Створки ворот Нотр-Дама украшены замечательным узором из кованого железа со столь же удивительными железными замками. Выковать их было поручено некому кузнецу по имени Бискорне. Когда кузнец услышал, что ему нужно будет выковать фигурные замки и узоры для ворот самого красивого собора Парижа, он струхнул не на шутку. Подумав, что ему никогда с этим не справиться, он попытался призвать в помощь дьявола. На следующий день, когда канонник Нотр-Дама пришел поглядеть на работу, то застал кузнеца без чувств, но в кузнице взору его явился настоящий шедевр: фигурные замки, накладные кованые узоры, представлявшие собой ажурные переплетающиеся листья… словом, канонник остался доволен.

В день, когда отделка ворот была закончена, а замки врезаны, ворота оказалось невозможно открыть! Пришлось окроплять их святой водой.

В 1724 г. историк Парижа Анри Соваль уже высказывал некоторые мысли относительно загадочности происхождения узоров на воротах Нотр-Дама. Никто не знал, как они были сделаны – то ли это было литье, то ли они были выкованы: Бискорне оставался нем, секрет был утерян с его смертью, и Соваль добавляет: «Бискорне, уязвленный угрызениями совести, погрустнел, стал молчалив и в скором времени умер. Тайну свою он унес с собой, так и не раскрыв…»

В Нотр-Даме хранится гвоздь с креста, на котором был распят Иисус Христос. Крестных гвоздей существует четыре: два хранятся в Италии и два во Франции – один в Нотр-Даме, а другой в соборе города Карпантра.

Правда, римская церковь Санта-Кроче также оспаривает подлинность французских реликвий и, в частности, из собора Св. Сиффрена (Зигфрида) из Карпантра.

Именно этот гвоздь и овеян многочисленными легендами. Во-первых, этот гвоздь вовсе не гвоздь, а удила (элемент упряжи). Почему удила: согласно легенде, один из гвоздей (а по другим версиям – три), которыми был распят Иисус Христос, был обнаружен в Иерусалиме матерью византийского императора Константина – Еленой. Из этого гвоздя она приказала сделать удила для лошади Константина, чтобы оберегать его на поле боя.

По прошествии веков эти самые удила оказались в соборе Карпантра. Но называют их все же иногда и гвоздем – Святым гвоздем, – потому что гвоздь этот совершил, по преданиям, множество чудес. Во время эпидемий чумы жители Карпантра использовали его как талисман – прикосновение к гвоздю исцеляло больных и одержимых. Факты чудесных исцелений официально признаны Ватиканом. И самое главное чудо – гвоздь из собора в Карпантра за почти два тысячелетия существования не заржавел – говорят, что его пытались позолотить, но позолота отставала.

Существует мнение, что эти удила на самом деле не имеют отношения к крестным мукам Христа, и что на самом деле они были изготовлены здесь же, на месте, древними галлами. Но так этот или нет – неизвестно. В любом случае металл, из которого изготовлены удила из собора Карпантра, не окисляется самым чудесным образом, тогда как с гвоздем из Нотр-Дама никаких чудесных историй или легенд о чудесных исцелениях не связано. Более того, нотр-дамский гвоздь – ржавый.

«Нет ли вестей от Лаперуза?»

После гибели капитана Кука французское правительство, ревниво следившее за удачами англичан, решило захватить пальму первенства в исследованиях Тихого океана. Маршрут кругосветного плавания, предписанный Жану Франсуа де Гало де Лаперузу, превосходил все, что было известно до той поры: из Бреста идти к Канарским островам, обогнуть мыс Горн, сделать остановку на острове Пасхи, затем на Сандвичевых островах, потом идти вдоль американского берега на север, снова спуститься к югу; от американского побережья направиться в Японию и достичь Китая; вдоль азиатского берега идти на север, потом снова повернуть к югу и плыть до Новой Голландии (Австралии); вернуться во Францию через Молуккские острова, Иль-де-Франс (остров Маврикий) и мыс Доброй Надежды. Все плавание предполагалось завершить в четыре года.

1 августа 1785 г. Лаперуз вышел из Бреста с двумя фрегатами – «Буссоль» и «Астролябия». В состав экспедиции входило 242 человека, в том числе 17 ученых различных специальностей. Среди них были академики-астрономы Монж и Лепот Дежеле, географ Бернире, ботаник и врач де ла Мартиньер, физик Ламенон, натуралист и естествоиспытатель Дюфрен. Связь экспедиции с Парижем поддерживалась благодаря специально разработанной программе доставки вестей.

В феврале 1787 г. в Версаль прибыла первая корреспонденция, отправленная из Монтеррея (в испанской Калифорнии) и содержавшая несколько писем. Лаперуз сообщал: «За четырнадцать месяцев мы обогнули мыс Горн, проплыли вдоль всего американского берега до горы Сент-Эли; исследовали этот берег с большой тщательностью и 15 сентября прибыли в Монтеррей. Мы устраивали стоянки на разных островах Южного моря и прошли по параллели Сандвичевых островов пятьсот лье с востока на запад. Я простоял сутки на острове Мауи и прошел новым проходом, который англичане не смогли обследовать».

Людовик XVI и Жан Франсуа де Гало де Лаперуз

В октябре 1787 г. фрегат «Проворный» доставил во Францию новую почту. Удалившись от берегов Филиппин, весной 1787 г. Лаперуз начал обследовать берега Восточной Азии, постепенно продвигаясь на север. Французы нанесли на карту берега Восточно-Китайского и Японского морей, поднявшись на север почти до 40° с. ш. Утром 7 июля с борта «Буссоли» заметили полосу гористой суши, протянувшуюся в меридиональном направлении. Вскоре на море пал густой туман, и французы, считая, что перед ними побережье Йессо (остров Хоккайдо), двигались на север практически наугад. Через пять дней оба фрегата бросили якорь в удобной бухте. Из объяснений местных жителей и чертежа, набросанного ими, Лаперуз понял, что находится на острове, который называется Сахалин, отделенном от материка и острова Йессо проливами.

Корабли продолжили плавание к северу по Татарскому проливу (название дано Лаперузом).

Пройдя вдоль берега Сахалина на юг, Лаперуз проследил более 700 км побережья острова вплоть до южной оконечности, названной им мысом Крильон. После кратковременной стоянки у мыса Крильон Лаперуз вышел из Японского моря в открытый океан проливом, впоследствии получившим его имя, затем прошел вдоль дуги Курильских островов и 7 сентября 1787 г. прибыл в гавань Петропавловска-Камчатского. Здесь «Буссоль» была встречена приветственными выстрелами из пушек.

Новые вести от Лаперуза пришли в Париж только через год. Почту на этот раз доставил Бартоломей Лессепс – единственный участник экспедиции, вернувшийся на родину. Он добирался с Камчатки через Сибирь на собачьих упряжках, на телеге и даже на верблюде. Из почты явствовало, что от берегов Камчатки оба фрегата ушли в Южное полушарие. Теперь вестей от них не ожидалось до самого прибытия к берегам острова Маврикий, намеченного на декабрь 1788 г. Поэтому Людовик XVI был удивлен, получив почту из Новой Голландии (Австралии), куда Лаперуз прибыл 26 января 1788 г. Сообщив о своих новых открытиях в Полинезии, начальник экспедиции писал, что собирается посетить острова Меланезии, в том числе Санта-Крус, обогнуть Новую Голландию и идти к острову Иль-де-Франс (Маврикий).

– Что ж, подождем следующей почты, – сказал король, прочитав доклад Лаперуза.

Но вестей от Лаперуза больше не было… В июле 1789 г. во Франции началась революция. Эти бурные события затмили собой все остальное, и о Лаперузе вспомнили только спустя два года. В феврале 1791 г. Национальное собрание признало «необходимость спасения Лаперуза и его моряков». Спустя семь месяцев из Бреста отплыли два корвета под начальством контр-адмирала Жозефа д’Антркасто.

В течение двух лет экспедиция д’Антркасто искала следы Лаперуза. Но никаких следов Лаперуза и его спутников не было…

…Майской ночью 1793 г. вахтенный матрос заметил остров по левому борту. При свете звезд видна была пена разбивавшихся о подводные скалы волн. Д’Антркасто, уже заболевший лихорадкой, которая вскоре свела его в могилу, посмотрел на карту: этого островка на ней не значилось. Не задумываясь, адмирал пошел дальше. Однако ему захотелось дать этому островку название, и он написал: «остров Поиск» – по названию своего корвета. Если бы не болезнь, адмирал, может быть, приказал бы осмотреть этот атолл. Тогда бы он, вероятно, назвал его островом Находка, и не пришлось бы ждать до 1827 г., чтобы раскрыть тайну исчезновения Лаперуза…

21 июля 1793 г. тело умершего адмирала д’Антркасто со всеми почестями опустили в море неподалеку от берегов Новой Бретани. Ровно за шесть месяцев до того в Париже скатилась на эшафот голова короля Франции Людовика XVI. Садясь в повозку, которая должна была доставить его на казнь, король спросил своего палача:

– Нет ли вестей от Лаперуза?

Но вестей не было…

…34 года спустя английский фрегат с тем же названием «Поиск» подошел к атоллу Ваникоро (из группы островов Санта-Крус), который после смерти д’Антркасто никто не называл островом Поиск. Командир судна Питер Диллон много лет исследовал Коралловое море. В этих краях для него больше не было тайн – кроме одной, в которую он и хотел проникнуть. Дело в том, что незадолго до этого на острове Тикопия, где он пробыл несколько месяцев, туземцы продали ему серебряную гарду от эфеса шпаги. На ней был выгравирован герб. Питер Диллон почему-то решил, что это герб Лаперуза. Имя великого мореплавателя к тому времени знали все моряки мира.

Туземцы рассказали Диллону, что в последние годы рыбаки с далекого атолла Ваникоро часто привозили к ним на Тикопию серебряные ложки, топоры, чайные чашки. Продавая эти сокровища, они рассказывали историю двух кораблей белых людей, которые когда-то, очень давно, сели на мель у их берегов. Одни утверждали, что моряки с кораблей утонули, другие – что они были убиты.

Диллон хотел немедленно отправиться к Ваникоро, но его ждали в Пондишери, и он не решился отклониться от курса. По прибытии в Индию Диллон рассказал обо всем, что слышал, показал гарду шпаги и обратился к Ост-Индской компании с просьбой послать его на место предполагаемого кораблекрушения. Эта просьба была удовлетворена, и в 1827 г. из Пондишери вышло судно «Поиск».

7 июля «Поиск» подошел к острову Ваникоро.

На дне моря, совсем недалеко от берега, англичане обнаружили бронзовые пушки и корабельный колокол, на котором можно было разобрать надпись: «Меня отлил Базен. Брест, 1785». Туземцы продали Диллону дощечку с вырезанной на ней королевской лилией, подсвечник с гербом (это был, как потом стало ясно, герб Колильона, одного из ученых-натуралистов, бывших в экспедиции Лаперуза) и другие мелкие предметы.

Насколько можно было понять рассказы туземцев, корабли Лаперуза в сильный шторм разбились о рифы. Погибло много членов экипажей (их тела затем выбрасывало волнами на берег), но часть команды благополучно добралась до берега. Некоторые моряки, чтобы их не смыло в океан, привязывали себя к мачтам затонувших кораблей, которые еще возвышались над водой, и утром товарищи помогали им спастись. Белые люди построили деревянную крепость и начали строить большую лодку. При этом они жаловались, что у них нет железа и железных топоров. Часть людей села в лодку и уплыла на ней, а те, кто не поместился, остались их ждать, но за ними никто не вернулся. Через несколько лет моряки, потерпевшие крушение, увидели в море два больших корабля (вероятно, это были корабли д’Антркасто) и, зажигая костры, пытались привлечь их внимание, но на кораблях не заметили этих сигналов.

Французы много лет прожили на уединенном острове. Они умирали от болезней, воевали и мирились с туземцами. Когда у них кончились боеприпасы, туземцы взяли их в плен, ограбили и оставили жить в своих деревнях. Последний из спутников Лаперуза умер всего за несколько лет до того, как Диллон посетил Ваникоро.

Позже французский мореплаватель Дюмон-Дюрвиль нашел остатки форта, где жили уцелевшие в кораблекрушении спутники Лаперуза. За его деревянными стенами стояли семь покосившихся хижин, в одной из которых была найдена доска с надписью «Буссоль». А среди скал, окружавших остров, Дюмон-Дюрвиль и его спутники увидели тот самый злополучный проход, где нашли свою гибель корабли Лаперуза. Издали казалось, что в этот пролом в коралловом рифе легко может пройти большой корабль, но на дне прохода лежали огромные подводные камни. Они и стали причиной трагедии…

Но куда ушли люди, построившие на острове Ваникоро лодку? Какова их судьба? И какова судьба самого Лаперуза? Погиб ли он в кораблекрушении, ушел ли на лодке в море, умер ли на острове или был убит туземцами?

Никому до сих пор не удалось ответить на эти вопросы.

(По материалам В. Малова)

Никакого штурма Бастилии не было!

Порой, если бы не легенда, сложившаяся вокруг того или иного события, о нем, быть может, давно бы забыли. Так обстояло дело и с одним из самых известных событий новейшей истории – «штурмом Бастилии», проходившем 14 июля 1789 г. С него начиналась Великая французская революция, революция, которая завершила эпоху деспотизма и возвестила людям свободу, равенство, братство. Каждый год в этот день, 14 июля, французы выходят на улицу, радуются, танцуют, празднуют годовщину штурма ненавистной «цитадели деспотизма».

Представьте себе человека, решившего разузнать, почему же в день своего национального праздника люди танцуют на улицах. Ему расскажут о пятнадцати пушках Бастилии, непрерывно паливших в народ, о многочисленных жертвах, о том, что погибло около ста человек, что раненых было тоже не меньше сотни, что полтора десятка из них скончались затем от ран. Он прочитает об ожесточенной перестрелке, продолжавшейся много часов, о бреши, пробитой в стене, о людях, ворвавшихся сквозь нее в ненавистную темницу, чтобы освободить узников, изнывавших в казематах, о невинных жертвах тирании, «мучениках королевского деспотизма», которых позже с триумфом провели по парижским улицам. Естественно, он прочтет о героях, победителях или – впоследствии это стало официальным титулом – «участниках штурма Бастилии». 863 парижанина были удостоены права носить этот титул, а кроме того, их наградили почетной пенсией. Некоторым из них ее выплачивали долгие годы, вплоть до глубокой старости.

Крепость-тюрьма Бастилия в Париже

Все это написано черным по белому. И однако 14 июля 1789 г. все происходило совсем по-другому. На самом деле штурма Бастилии не было. Вот что говорит один из самых знаменитых участников «штурма» офицер Эли из полка «королевы»: «Бастилию не брали приступом; она капитулировала до того, как на нее напали…» Унтер-офицер Гийо де Флевиль, один из защитников Бастилии, также сообщает, «что Бастилию никогда не брали штурмом». И это – не единственные свидетельства.

Впоследствии же об этом было сложено множество легенд – не только о «штурме», но и о самой Бастилии. Она якобы была «зловещей темницей», веками держала в страхе и ужасе жителей Парижа – такое нередко повторяют и поныне. Однако на самом деле к концу XVIII в. Бастилия почти уже утратила свое значение – даже как тюрьма.

Поначалу Бастилия была вовсе не тюрьмой. Она являлась составной частью укреплений, возведенных в XIV в. для защиты Парижа от англичан. Фундамент ее был заложен в 1370 г., примерно в середине Столетней войны. Сперва построили две башни, между собой они были соединены стенами; стены связывали их и с другими, уже имевшимися укреплениями. Позднее добавились еще две башни, а в 1383 г. Карл IV велел пристроить четыре новые башни. Теперь их было уже восемь, их связывали высокие стены, внутри же образовался просторный двор. Высота крепости составляла примерно 23 метра.

Во время Столетней войны Бастилия сыграла выдающуюся роль. Владевший этой крепостью владел Францией. В 1418 г. ее захватили англичане; они удерживали ее восемнадцать лет. Впоследствии, при Людовике XI и Франциске I, в Бастилии устраивали пышные празднества.

Тюрьмой же крепость стала лишь в XVII веке, во времена кардинала Ришелье. Содержали здесь знатных особ: Бастилия была своего рода привилегированной тюрьмой, предназначалась она для высшего общества. Туда заточали герцогов, князей, маршалов, членов королевской семьи, высокопоставленных офицеров. Никаких цепей или мрачных подземелий. Никаких камер. Заключенные жили в комнатах и могли свободно передвигаться по всему зданию. При них были слуги, они навещали друг друга; нередко их даже выпускали в город. Лишь на ночь их водворяли в комнаты.

На содержание каждого узника правительство выделяло определенную сумму, которая, разумеется, очень зависела от чина и состояния человека, от сословия, к которому он принадлежал.

Перечень знаменитых узников Бастилии очень велик, мы упомянем здесь лишь некоторых из них. Пожалуй, самым знаменитым был «человек в железной маске». О нем сложено немало легенд, написано немало романов.

Очень дорого обошлось казне содержание в Бастилии кардинала Рогана, епископа Страсбурга (он стал одним из самых дорогих узников в ее истории). Его арестовали за несколько лет до начала революции; он был замешан в так называемой истории с ожерельем. Обвиняемого содержали в одной из роскошных камер, издавна предназначавшихся для важных особ. Король Людовик XVI распорядился сделать его пребывание там как можно более приятным. Каждый день комендант Бастилии выдавал церковному сановнику 120 ливров.

Вместе с кардиналом Роганом в Бастилию попал и один из самых знаменитых людей XVIII столетия: Алессандро, граф Калиостро, пресловутый авантюрист, чья судьба легла в основу таких произведений, как «Духовидец» Шиллера (1789) и «Великий Кофта» Гёте (1791). Калиостро был заклинателем духов, магнетизером, алхимиком; он жил магией и махинациями, а порой не гнушался и «давать напрокат» свою жену. Он извлекал золото и изобретал эликсиры красоты.

Незадолго до Калиостро и кардинала Рогана в Бастилию попал и маркиз де Сад. Скандально известный писатель (слова «садизм» и «садист» – производные от его имени) часто сиживал в тюрьмах – всего он провел за решеткой 27 лет. Сперва его ограждали от общества за сексуальные преступления, потом стали наказывать за его шокирующие сочинения. Кстати, маркиз вполне мог оказаться среди тех, кого освободили 14 июля. В том году он сидел в Бастилии, и лишь после ряда проступков – в июне он с кулаками набросился на часового; в начале июля, схватив переговорную трубу, обрушил на коменданта Делонэ поток площадной брани (происходящее собрало у стен Бастилии толпу зевак) – 4 июля 1789 г. маркиза решили перевести в дом для умалишенных. Вот так в триумфальном шествии, устроенном вечером 14 июля 1789 г. рядом с освобожденными «жертвами деспотизма», рядом с героями «взятия Бастилии» не удалось пройти самому де Саду.

В собрании документов, выпущенном еще в 1789 г., была опровергнута легенда о штурме Бастилии. Произошло это во втором издании книги. «Предложив новое издание, мы самым достойным образом вознамерились подтвердить подлинность всех фактов, относящихся к взятию Бастилии. Чтобы добраться до истины, мы не проводили никаких новых исследований. Бастилию не взяли штурмом; ее ворота открыл сам гарнизон. Эти факты истинны и не могут быть подвергнуты сомнению».

Однако свою святыню революция сохранила до наших дней: 14 июля, день взятия Бастилии, – событие, которого никогда не было.

«Пигмей, ставший исполином», или Мумия, нашедшая покой

Когда Бонапарт взял власть, на следующий день после государственного переворота 18 брюмера, он намеревался хорошо закончить революцию, продуктом которой, по сути, являлся, и это приписывало ему некоторую законность действий.

Он собирался учредить некую новую форму общественного и политического устройства, чтобы украсить режим, хозяином которого он стал и который формировал бы в своем собственном стиле. Стиль, конечно, был позаимствован им из различных элементов, похищенных у великих каролингских и меровингских династий, но в то же время представлял некую смесь, которая и составляла блеск Первой империи. И поскольку для Наполеона все будущее виделось всегда через призму отличной армии, благодаря которой он сумел удовлетворять мало-помалу свои территориальные притязания, нужно было, чтобы каждый солдат в этой армии боготворил своего главнокомандующего и знал, кто в мире хозяин. Эта мысль должна была дойти до самого скромного пехотинца, у которого в ранце лежал маршальский жезл Франции. И в этом был закон долгой неувядаемой славы и мощи его армии. Но подлинной славой покрыли себя не только солдаты, но и высшие офицеры – полковники и генералы его армии, подвиги которых были больше на виду, поскольку они оказывались ближе к императору.

Маршал Ланн

Особая история произошла с маршалом Ланном, боевым товарищем Наполеона, одним из немногих военных, имевших право говорить ему «ты» и для кого после смерти на поле битвы при Эсслинге 22 мая 1809 г. была предназначена судьба быть… мумифицированным на вечные времена.

Однако история распорядилась иначе.

Жан Ланн родился в 1769 г. в Лектуре, сегодняшний департамент Жер. С детства он избрал военную карьеру и в 1792 г. вступил в батальон добровольцев Жера. Через три года он уже бригадный генерал и вместе с Бонапартом завоевывает Италию и Египет. В обоих походах он ранен. Бонапарт быстро приметил перспективного военного и позволил ему войти в состав эскорта, с которым он покинул армию в Восточном Средиземноморье, чтобы делать более важные дела на родине.

Таким образом, Ланн вошел в так называемую консульскую охрану императора, которая была неотлучно при нем на всех полях битв Европы. Когда была провозглашена империя, он стал одним из маршалов Франции, и в 1808 году, в то время как Наполеон заканчивал формировать новое французское общество, основанное на дворянстве, куда он помещал наилучших своих храбрецов, Ланн получил императорское звание герцога Монтебелло.

Он был действительно храбрецом. В разные годы мы обнаруживаем его в первых рядах бойцов в Ульие и Аустерлице, Йене и Фридланде, сражался он и в Испании, хотя политика территориальных захватов, проводимая Наполеоном, не всегда была ему по вкусу.

В конечном счете сражение под Эсслингом, проведенное против австрийцев в мае 1809 г., оказалось для него роковым.

С самого утра, когда он отправился к острову Лобау, чтобы занять позицию, герцога Монтебелло донимали зловещие предчувствия. За час до начала боя, к шести часам, у него возникла мысль подняться на холм, чтобы осмотреть в подзорную трубу движение австрийских войск. Именно на этой позиции его и сразило вражеское ядро, которое разбило ему левое бедро и коленную чашечку левой ноги. Находясь в сознании, несмотря на сильный болевой шок, он увидел, что теряет много крови и что ему остается жить считанные минуты. Поднятый адъютантами на носилки, он просит, чтобы его отнесли к палатке императора, чтобы попрощаться с ним.

Увидев своего друга и соратника в таком состоянии, Наполеон разрыдался. Несколько минут, пока они были вместе, Ланн шептал ему какие-то слова о том, что пора прекратить завоевания и установить мир. После этого его понесли в деревню Эберсдорф, всю заваленную трупами солдат, где лучшие хирурги армии пытались спасти ему жизнь, ампутировав ноги, чтобы остановить заражение крови. Но ничто не помогло, и маршал после недели агонии тихо скончался 31 мая 1809 г. За то время император много раз навещал Ланна и всячески ободрял его.

В день смерти маршала его тело было передано хирургам Ларрею и Кадету де Гассикуру с указанием мумифицировать останки, чтобы затем захоронить тело маршала в Париже.

Интересно, что мумия, которой Наполеон обещал отдать невиданные почести в Париже, побывала еще и в Страсбурге, где с мужем пожелала попрощаться его вдова. По ее просьбе гроб, установленный на постаменте в мэрии Страсбурга, был открыт. Знала ли жена маршала и герцогиня об обстоятельствах гибели мужа и препарировании его тела? Скорее всего, нет, ибо попросила открыть гроб, несмотря на протесты официальных лиц. Герцогиню вовремя подхватили генералы, и единственное, что она могла произнести, было: «Господа, как он изменился!»

Надо сказать, она так никогда и не простила Наполеону приказа мумифицировать маршала, хотя он оказывал ей всяческие милости, приблизив ко двору и введя в близкое окружение супруги Жозефины.

10 июля 1810 г. Ланн получил наконец соответствующие почести в парижском Пантеоне. Из Страсбурга до Парижа мумия в гробу из твердого, покрытого воском дерева путешествовала только по ночам по освещенной факелами дороге в сопровождении эскорта солдат. Похороны состоялись в церкви Святой Женевьевы в Пантеоне, и прах Ланна, которого Наполеон называл «пигмеем, ставшим исполином», нашел наконец свой покой.

Король-робинзон из Бордо

В марте 1824 г. в цирковом балагане, стоявшем на площади захолустного европейского городишки, под куском рваной парусины умирал от холода и простуды простой французский матрос Жозеф Кабри, он же король Кабрили I, правитель тихоокеанского острова Нукагива, одного из островов Маркизского архипелага.

В январе 1804 г. корабли первой русской кругосветной экспедиции – «Нева» и «Надежда» – обогнули мыс Горн и вышли в Тихий океан. Переход не прошел даром: оба шлюпа получили серьезные повреждения и вдобавок потеряли друг друга из виду. Но место встречи – Маркизские острова – командор Иван Федорович Крузенштерн определил заранее, и 25 апреля «Надежда» бросила якорь в бухте острова Нукагива.

Корабль требовал ремонта, да и неизвестно, сколько времени понадобится Ю.Ф. Лисянскому – капитану «Невы», чтобы добраться до точки рандеву. Так что в любом случае необходимо в первую очередь наладить дружеские отношения с местными аборигенами.

А аборигены не заставили себя ждать. Не прошло и часа с момента постановки шлюпа на якорь, как из полосы прибоя выскочило несколько каноэ, которые с приличной скоростью помчались к русскому судну. Моряки с некоторой тревогой поглядывали на приближающиеся легкие лодчонки. На память приходили страшные истории о кровавом «гостеприимстве» туземцев тихоокеанских островов, их чисто гастрономическом интересе к путешественникам.

Однако приближающиеся лодочки не внушали большого опасения. Судя по богато украшенной перьями и цветами головной посудине, в гости к русским морякам направлялся сам правитель острова и, возможно, с добрыми намерениями. Так оно и оказалось. Царек и его многочисленная свита соизволили подняться на борт «Надежды», остальные лодки скромно кружили возле борта.

Маркизские острова

Выказывая уважение к местной власти, Крузенштерн сделал несколько шагов навстречу прибывшему повелителю и на хорошем английском вкратце обрисовал ситуацию: судно нуждается в ремонте, к тому же необходимо дождаться еще одного корабля, который прибудет через день-другой. Не будет ли любезен правитель острова предоставить морякам право сойти на берег, чтобы пополнить запасы воды и провизии?

Царек помолчал некоторое время, затем произнес несколько неразборчивых английских слов, откуда можно было разобрать, что он является верховным правителем острова и что величать его Кабрили I, после чего вдруг бодро перешел на вполне сносный французский язык.

Пока повелитель аборигенов тараторил по-французски, выказывая всяческое уважение и сыпля приглашениями посетить королевский вигвам, Крузенштерн пристально вглядывался в его лицо. Что-то здесь было не так. Вождь отличался от своей свиты не только яркостью украшавших его перьев, густой татуировкой и количеством побрякушек. Его кожа явно не была смуглой от природы, скорее это очень глубокий и прочный загар. Да и в самом лице правителя явственно проглядывали черты европейца. И откуда, в конце концов, на затерянном в Тихом океане острове такое знание французского языка?

Заинтересованный командор пригласил правителя в капитанскую каюту – разделить трапезу. Разговорившись за рюмкой коньяку, Кабрили I поведал свою историю.

За восемь лет до описываемых событий, в 1796 г. французский матрос из Бордо Жозеф Кабри участвовал в боевых действиях против Британии и волею судьбы попал в плен к англичанам. Выбор у него был небогат: гнить на берегу в качестве военнопленного в ожидании окончания войны или отправиться на край света матросом китобойного судна. Жозеф выбрал второе и, как ему сначала показалось, жестоко ошибся. Судно, на которое он попал, едва выйдя в Тихий океан, потерпело крушение. Из всей команды спастись удалось только двоим: Жозефу Кабри и англичанину по имени Робертс.

Волны вынесли моряков на маленький необитаемый клочок суши, где через день их обнаружили аборигены с острова Нукагива и перевезли в свой поселок. Их поселили в разных хижинах, и о дальнейшей судьбе англичанина Жозеф долго ничего не знал. Сам Кабри, как он рассказал, пришел в себя только через несколько дней и, поняв, у кого он находится, уже ничего хорошего не ожидал от своих спасителей. Ему оставалось только гадать: принесут ли его в жертву неведомым богам или просто изжарят на костре в качестве деликатесного блюда.

Но тут французу несказанно повезло – на него «положила глаз» дочь правителя острова. Мнения Жозефа никто не спрашивал, да и вряд ли бы он стал долго раздумывать над тем, что лучше: стать зятем местного короля или закуской для его придворных.

Очень быстро король понял, что его дочь не ошиблась в выборе супруга. В многочисленных битвах с иноплеменниками француз показал себя сильным и находчивым воином. Не прошло и года, как король назначил Кабри начальником своей армии, а вскоре и своим преемником. И вот уже два года французский матрос Жозеф Кабри носит титул Кабрили I и мудро правит жителями целого острова. В память о своем чудесном спасении Кабрили I гостеприимно относится ко всем посещающим его владения путешественникам и китобойцам и всегда оказывает им радушный прием. Что касается англичанина, то он также благополучно выжил и женился на местной аборигенке, но остался простым рядовым членом общины.

Несмотря на внешние проявления симпатии к русским морякам, «дикий француз» не вызвал положительных эмоций у командора. Однако Крузенштерн отметил главное: можно продолжать ремонт и спокойно дожидаться Лисянского, нападения аборигенов на экспедицию в ближайшем будущем не предвидится.

Через несколько дней припыл шлюп «Нева», и еще через месяц оба корабля были готовы к продолжению путешествия. В день отплытия француз гостил на «Надежде», когда вдруг поднялся сильный ветер. Команда была вынуждена сняться с якоря и покинуть бухту, чтобы не разбить корабль о камни. Кабрили I умолял командора вернуть его на остров, но идти против шквала не было никакой возможности. Шлюп держал курс на север и, благодаря сильному попутному ветру, вскорости достиг Камчатки. «Похищение» островного правителя отмечено в докладе участника экспедиции графа Резанова Александру I: «Сей одичавший европеец – был неутешен, разлучаясь со своим семейством: он даже хотел пуститься в море на доске, но множество акул остановили смелость его. Итак, против чаяния, сей бордоский уроженец умножил собой число наших спутников. Доставя Камчатке нового гражданина, долгом себе поставляю донести Вашему Императорскому Величеству».

На Камчатке Жозеф задерживаться не стал и сухопутным путем прибыл в Петербург в надежде получить аудиенцию у императора Александра I, чтобы тот вернул его хотя бы в родную Францию. Журналист Фаддей Булгарин встречался в Петербурге с Кабрили I и записал свои впечатления о тихоокеанском царьке: «Кабри был небольшого роста, сухощавый, смуглый, неправильного очерка лица, изуродованного наколотыми узорами темно-синего цвета. Взгляд его выражал врожденную свирепость, и он имел все кошачьи ухватки. Когда он улыбался, то казалось, что хочет укусить человека. Ум его был во всех отношениях ограниченный, и он мог говорить порядочно только о своем любезном острове Нукагива. Впрочем, весь остальной мир казался ему недостойным внимания».

Однако, несмотря на свое пренебрежение к миру, во Францию Кабри рвался настолько искренне, что даже смог добиться аудиенции у императора. Александр I обещал помочь французу, но не раньше, чем закончится война с Наполеоном.

Два года Жозеф Кабри пробыл в России, кормясь работой в шкиперской школе – он обучал плаванию будущих морских офицеров. И только 26 июня 1817 г. он наконец-то попал на свою родину, которую покинул более 20 лет назад.

Но Франция встретила своего блудного сына крайне неприветливо. Попытка короля безвестного острова Нукагива получить аудиенцию у Людовика XVIII закончилась полным провалом. Французского монарха не интересовал самозваный правитель затерянного в Тихом океане маленького клочка суши и его амбиции. Родители Жозефа Кабри давно умерли, друзей не было. У него остался только один выход: заработать столько, чтобы хватило на обратную дорогу к любезным его сердцу дикарям. Кабри устроился в цирковой балаган и начал путешествие по провинциальным городам Европы, демонстрируя любопытной толпе свои татуировки и имитируя на арене «кровавые обычаи тихоокеанских людоедов». Он даже смог скопить небольшую сумму, но судьба окончательно отвернулась от островного государя – пространствовав семь лет, Жозеф Кабри после очередного выступления в продуваемом сквозняками балагане заболел и вскоре скончался от простуды…

(По материалам К. Карелова)

Три воплощения Альфонсины Дюплесси

«Была высокой, очень худощавой, темноволосой, с бело-розовой кожей. Небольшую голову украшали живые и быстрые глаза – немного раскосые и продолговатые, как у японки. Алые и очень красивые губы. Была похожа на саксонскую фарфоровую статуэтку…» – так Александр Дюма-сын описывал прелести своей любовницы, которую позже обессмертил в романе.

Ее звали Альфонсина Дюплесси, но она предпочитала, чтобы ее звали Марией. В историю вошла как Маргарита Готье, Виолетта Валери, или – если хотите – Дама с камелиями, или Травиата.

Альфонсина-Мария, дочь торговца тканями из провинции, приехала в Париж в возрасте пятнадцати лет. Вращалась в кругах богемы, студенчества; днем работала продавщицей в магазине, ночью была дамой полусвета. С удивительной быстротой сделала карьеру, последовательно становясь содержанкой все более богатых парижских аристократов. Была так привлекательна и элегантна, что своим поведением могла сравниться с настоящей принцессой. У нее всегда был в волосах цветок камелии – первые 25 дней месяца – белый, следующие дни – красный.

Грета Гарбо в роли Дамы с камелиями

Дюма познакомился с Альфонсиной летом 1844 г.; во время приема в собственной квартире та неожиданно упала в обморок. Потом начались кашель и кровохарканье. Дюма так искренно озаботился ее состоянием, что благодарная Альфонсина сделала его своим возлюбленным. Однако идиллия продолжалась недолго: писатель не мог обеспечить ей роскошную жизнь, к которой она привыкла. Они расстались достаточно бурно.

Мария очень скоро в Лондоне выйдет замуж за виконта де Перриго. Однако вскоре виконт получает письмо, в котором Мария сообщает ему, что он может делать то, что ему заблагорассудится. После этого краткого супружеского эпизода больная виконтесса ездит с одного курорта на другой. Но уже поздно. В феврале 1847 г. Альфонсина Дюплесси умирает от туберкулеза в возрасте 23 лет. Дюма уезжает за границу, чтобы забыться.

Уже в следующем году он успокаивается настолько, чтобы описать свой роман в «Даме с камелиями». Вдохновленный необыкновенным успехом книги, переделывает ее в пьесу с тем же самым названием. Однако цензура задерживает ее постановку на три года.

Действительно ли Альфонсина Дюплесси имела манеры принцессы? Очень сомнительно. Сам Дюма, описывая в романе начало их отношений, рассказывает, что прием, на котором Арман и Маргарита признаются друг другу в любви, на деле был обычной вечеринкой, на которой присутствовало пять человек. Как Маргарита, так и ее подруги вели себя в этот вечер абсолютно вульгарно. А объяснение в любви Маргаритой состояло во вручении Арману красной камелии с предложением, чтобы тот явился к ней снова, когда цветок побелеет. Уезжая с Арманом в деревню, в его имение, Маргарита не порвала со своим образом жизни, который ее вполне устраивал.

Аристократические манеры она приобрела только в театральной драме, став настоящей «Дамой с камелиями». Прием, на котором она знакомится с Арманом, – это бал по-настоящему великосветский. А жизнь в деревне – идиллия вдвоем, сопровождающаяся полным разрывом с парижскими приятелями и предыдущим содержателем.

Пьеса произвела фурор. За короткое время она обошла театральные сцены всего мира. В роли Маргариты Готье, вызывая энтузиазм публики, выступали многие знаменитые актрисы. По мнению американских критиков, Хелен Моро была в «Даме с камелиями» безупречна и достигла «безошибочной утонченности, особенной нежности и абсолютного совершенства». И так – повсюду. В течение ста лет пьеса Дюма вызывала слезы у лучшей половины очередных поколений театральных зрителей. Но теперь ее ставят исключительно редко.

Не прошло и года от театральной премьеры, а Альфонсина Дюплесси добилась триумфа в третий раз, теперь уже на оперной сцене. Верди и его либреттист Франческо Мария Пиаве создали из повести о «Даме с камелиями» универсальную легенду, которая могла бы стать сюжетом как классической греческой трагедии, так и современной пьесы. Ни одна из опер Верди не поднялась над своим временем, как эта. Нет ничего удивительного, что «Травиата» пользуется неослабевающим успехом, и каждый год ее ставят сотни оперных театров во всем мире.

(По материалам С. Первушина)

Случай в Малом Трианоне

Многие хотели бы шагнуть назад, в историю, и своими глазами увидеть, как жили люди прошлых столетий. Конечно, нам еще в школе разъяснили, что подобное невозможно и современная наука не допускает и мысли, что человечество когда-либо сумеет создать машину времени. Однако некоторые избранные иногда испытывают нечто такое, что назойливо противоречит всему, что ученые знают о времени и физическом строении мира.

На пасхальные каникулы 1901 г. англичанки – школьные учительницы средних лет Анни Моберли и Элеонор Джоурден – отправились в тур по Парижу и его окрестностям. Обе женщины никогда прежде не бывали во Франции и пришли в совершенный восторг от великолепия архитектуры самой прославленной из европейских столиц. И как раз во время экскурсии по Версальскому дворцу с женщинами и случилось то странное происшествие, что осталось в их памяти на всю жизнь. Осмотрев главное здание и изучив все его укромные уголки, мисс Моберли и мисс Джоурден направились через знаменитые сады к Малому Трианону, любимому домику Марии-Антуанетты, который располагался где-то неподалеку на обширной дворцовой территории.

Малый Трианон

Однако, не имея подробного плана, англичанки сбились с пути. Вскоре они наткнулись на двух мужчин, наряженных в костюмы по виду XVIII в.: путешественницы приняли их за переодетых служителей и спросили по-французски дорогу. Вместо того чтобы помочь, оба незнакомца как-то странно взглянули на них и простым взмахом руки указали куда-то вперед. Когда учительницы прошли еще несколько метров, им пересекли дорогу молодая женщина и девочка, которые опять же были одеты в явно старомодные платья, но на этот раз – в удивительно скверном состоянии. Однако ни одной из учительниц не пришла в голову мысль, что творится что-то странное, до тех самых пор, пока они не добрались до павильона Тампль д’Амур, в котором собралась еще одна компания в одеждах прежних времен; разговор шел на незнакомом им французском диалекте. Как только женщины приблизились к Храму Любви, им стало ясно, что их собственный вид изумляет присутствующих. Тем не менее один из мужчин повел себя дружелюбно и с помощью жестов направил их к Малому Трианону.

Они нашли его, перейдя деревянный мостик, перекинутый над небольшой лощиной.

Но, добравшись до своей цели, туристки были гораздо менее поражены самим зданием, чем видом дамы, которая сидела рядом, рисуя в альбоме видневшийся вдали край леса. Поразительно красивая, в высоком парике, наряженная в длинное платье, типичное для аристократок XVIII столетия, дама сама, казалось, более подходила для портрета, чем для роли художницы. Анни Моберли и Элеонор Джоурден удалось подойти ближе к аристократической особе, прежде чем та обернулась. Они приветливо улыбнулись, однако дама уставилась на них с ужасом и изумлением. И только тогда англичанки наконец осознали, что они каким-то образом попали в прошлое.

Описывая свои ощущения, мисс Моберли вспомнила, что все, что ее окружало тогда, было в какой-то степени неестественным. «Даже деревья казались плоскими и безжизненными. Не было эффекта светотени… ветер не покачивал веток», – написала она позже. Но как только они очнулись от своего неведения, эта жуткая застылость, казалось, всколыхнулась и все – и цвета, и весь окружающий их мир – вернулось к нормальному состоянию. В мгновение ока благородная художница испарилась, и на том месте, где она была, глазам англичанок предстала совсем иная сцена: вполне современный гид проводил для группки женщин экскурсию по Малому Трианону.

Хотя Анни Моберли и Элеонор Джоурден и потеряли дар речи на весь остаток времени, проведенного ими во Франции, они все же сумели договориться друг с другом не рассказывать о пережитом никому, опасаясь насмешек.

Однако десять лет спустя, в 1911 г., когда обе стали преподавать в оксфордском колледже, дамы объединили усилия и написали подробный отчет о своем необычайном путешествии во времени. Когда в следующем году отчет был опубликован, то авторы даже стали знаменитостями среди местного братства медработников. К тому времени учительницы подробно изучили историю Версаля и много передумали, прежде чем пришли к выводу, что они действительно проникли в прошлое благодаря какому-то временному сдвигу или пройдя через невидимые ворота между измерениями. Год, в который они, по их расчетам, попали, был 1789-й. По их мнению, непонятные «садовники», скорее всего, были швейцарской стражей, которая, как известно, охраняла двор Людовика XVI, а женщина и девочка, с которыми они пересеклись, были одеты в лохмотья, которые могли принадлежать французским крестьянкам, проживающим на окраинах дворцовой земли. Леди, рисовавшая лес, была определена ими с большой вероятностью как сама Мария-Антуанетта.

Скептики – а их было множество – принялись потешаться, настаивая на том, что учительницы просто сочинили всю историю из корыстных побуждений. Эти критики поспешили указать, что ни одна деталь теперь, в будущем, по отношению к XVIII в. не может быть проверена. Более того, поскольку ни в одном из доступных источников по истории дворца в XVIII в. не упоминалось о деревянном мосте, перекинутом над оврагом, эта существенная для всей истории подробность представлялась несовместимой с известными фактами, а тем самым и разоблачала все как неловкую выдумку.

Однако как раз тут скептики были посрамлены. В 1920-е гг. была найдена спрятанная в заложенной кирпичом каминной трубе старого дома в близлежащем городке копия плана дворца королевского архитектора. И что самое примечательное, в плане архитектора значился деревянный мост над лощиной, который, как и говорили учительницы, им довелось перейти. Неудивительно, что тут пострадавшие от насмешек англичанки заявили, что они наконец-то отомщены и спорить теперь, мол, нечего. И хотя эпизод с мостом не так уж решительно удостоверял, что они на самом деле проникали в прошлое, по крайней мере, стало гораздо сложнее сбросить со счетов сам инцидент.

Происшествие в Версале остается, возможно, самым известным примером того, как перед глазами человека XX столетия вдруг живьем появляются сцены прошлого, но оно никак не единственное…

Смертельный прыжок Жана Думье

«Стремление к новому – есть первая потребность человеческого воображения». Эти слова французского писателя Стендаля, казалось бы, никак нельзя отнести к его соотечественнику Жану Думье – убийце, приговоренному к смертной казни в Париже в 1777 г.

А между тем теплое туманное утро, когда стража вывела бледного, исхудалого смертника из грязной сырой камеры на тюремный двор, стало одной из страниц Великой Книги, которую (если бы она существовала) можно было назвать так: «Повесть о том, как человек познавал мир, как научился летать, и которой никогда не будет конца».

Думье развел освобожденные от кандалов руки и судорожно вздохнул, словно всхлипнул… Но смертника вели на казнь. Думье предстояло прыгнуть с парашютом. Впрочем, балахон из тяжелой грубой ткани, который нес впереди узника профессор Дефонтаж, походит на парашют не более, чем, скажем, шлем средневекового рыцаря на скафандр космонавта. И все-таки это был парашют – средство против падения. А Жан Думье – его испытателем. Изобретатель с трудом отыскал добровольца в тюрьме. Длительные поиски в Париже и его предместьях, несмотря на обещанную награду – кошелек, туго набитый золотыми, не принесли успеха…

Но посмотреть на невиданное зрелище народ собрался: мальчишки, нищие, монахи, солдаты, торговцы, ремесленники…[2]

Содрогаясь от бившего его озноба, Думье взошел на крышу Оружейной башни – приют диких голубей и ласточек…

Он поднимался сюда, как на эшафот. Дефонтаж помог смельчаку надеть «летающий плащ» и со словами ободрения легонько подтолкнул его в поясницу…

Думье подошел к краю парапета. В туманной дымке он увидел черепицу крыш, голубую полосу Сены, а внизу, под ногами – каменные мокрые плиты площади и запрокинутые лица маленьких человеческих фигурок.

Что еще ожидало его внизу? Смерть? А может быть – жизнь и обещанная свобода? А позади? Топор палача.

Выбора не было. Думье прыгнул. Он раскинул руки в стороны как можно шире (так учил его Дефонтаж) и полетел вниз. Вернее, стал падать вниз. Ему казалось, что этому падению не будет конца, что оно длится вечность. На самом деле это заняло две-три секунды.

Две-три секунды на фоне потемневшей кирпичной стены летел вниз, нелепо раскинув руки, человек, и над ним хлопали и болтались полотняные крылья…

Но – стоп! Остановим, как это делают в кино, изображение падающего Думье.

Это 1777 год. Уже через пять лет Жозеф и Этьен Монгольфье запустят в небо первый воздушный шар. Но только сто лет спустя потомственный моряк и инженер Александр Можайский, задыхаясь от восторга, побежит по болотистому лугу вслед за своим ковром-самолетом, гигантским змеем из желтого шелка, жужжа мотором, оторвется от земли, немного, чуть-чуть, но он летит, летит!

А потом придет время, когда в России впервые разобьется авиатор Лев Мациевич, и свидетель его гибели актер и изобретатель Глеб Котельников начнет рисовать на ватмане первые чертежи своего парашюта…

Еще все впереди. Жан Думье не знает, что придет время, когда человек сможет находиться в воздухе не считанные секунды, а долгие часы, сутки, и одним из первых этого добьется сын волжского крестьянина Валерий Чкалов, а спустя несколько десятков лет человек с лицом упрямого и веселого мальчика – Юрий Гагарин уже будет, полулежа в своей кабине, нестись по загадочным просторам космоса, а еще через несколько лет молчаливый американец Нейл Армстронг впервые начнет сходить по лесенке на Луну, весьма непочтительно повернувшись к ней спиной.

Ничего этого еще нет. Есть Париж конца восемнадцатого века, толпа зевак и падающий с башни смертник.

Думье повезло. Он, как принято выражаться, благополучно приземлился и, не веря своим глазам, ощупал себя. Да, чудо свершилось: странный крылатый балахон, сшитый из лоскутов профессором Дефонтажем, помог человеку спуститься с высоты и остаться в живых.

Изобретатель награждает храбреца деньгами, узнику даруют обещанную свободу. Но здесь следы Жана Думье теряются в истории так же бесследно, как и он сам в тот день, когда, шатаясь от пережитого потрясения, сжимая в кулаке кошелек с золотыми, он поспешил покинуть место своего подвига и скрыться в узких улочках старого Парижа…

(По материалам А. Козака)

Русское турне Александра Дюма

В поселке Мартышкино, что в окрестностях Санкт-Петербурга, есть тихая и незаметная улица. Название ее, однако, звучит довольно странно для этих мест – улица Дюма. Какое отношение знаменитый французский романист может иметь к этому дачному поселку?

1858 год. Александр Дюма-отец находится в зените своей литературной славы. Весьма популярен он и в России, где его книги зачитываются до дыр, а многочисленные поклонники заваливают почтовый ящик мэтра сотнями писем. Почти в каждом из них – приглашение посетить Россию. Но французский писатель не торопится, слишком разные слухи ходят об этой загадочной стране. К тому же совсем недавно закончилась Крымская война, и штурм Севастополя французскими гренадерами вызывает самые различные ассоциации в обществе.

Но на одном из светских раутов в Париже писатель знакомится с графом Г.А. Кушелевым-Безбородко – петербургским аристократом, меценатом, не чуждым литературной богемы. Сблизило их также увлечение спиритизмом. Дюма не может отвергнуть приглашение нового русского друга и соглашается на далекое путешествие.

Романтик по натуре, Дюма был заинтригован, – ему собственными глазами предстояло увидеть Петербург, Москву, проплыть по всей Волге вниз до Астрахани и посетить Кавказ, где еще шли бои с мятежными горцами. Как показали дальнейшие события, Дюма не обманулся в своих ожиданиях. Впечатления романиста о поездке составили довольно объемный «Русский роман», кстати, совсем недавно переведенный на русский язык.

Александр Дюма-отец – знаменитый писатель и путешественник

Дюма прибыл в Россию морским путем, и первым городом, который он увидел, стал Кронштадт. Город на острове очень понравился писателю. Он был в восторге от его европейской планировки, свежего морского воздуха, молодцеватых русских моряков и по-военному четкой жизни города.

Затем романист переехал на пароходе в Петербург и поселился в загородном имении Г.А. Кушелева – Полюстрове. Роскошный особняк графа и огромный прилегающий парк поразили Дюма. Но еще больше его удивила безалаберная атмосфера, царившая в этом доме. Вращавшаяся вокруг Кушелева-Безбородко богемная публика превратила графский особняк в какое-то подобие караван-сарая. Здесь постоянно обитали начинащие поэты, художники, артисты, клоуны, гипнотизеры, медиумы…

Прибытие известного французского писателя в Петербург вызвало настоящий ажиотаж, принимавший порой достаточно неприличные формы. А. Герцен в сентябре 1858 г. писал: «Со стыдом, с сожалением читаем мы, как наша аристократия стелется у ног Дюма, как бегает смотреть “великого курчавого человека” сквозь решетки сада, просится погулять в парк к Кушелеву-Безбородко».

Более спокойно реагировал на это литератор И. Панаев, записавший в своем дневнике: «Петербург принял г. Дюма с полным русским радушием и гостеприимством. Да и как же могло быть иначе?» Именно на даче Панаева в Старом Петергофе произошла историческая встреча французского романиста с известными русскими писателями. Дюма очень хотел пообщаться с кем-нибудь из русских литераторов первой величины.

Д. Григорович, вызвавшийся быть добровольным гидом французского романиста во время пребывания в Петербурге, так вспоминал об этом: «Дюма рад был встрече со мной и просил дать ему случай познакомиться с кем-нибудь из настоящих русских литераторов. Я назвал ему Панаева и Некрасова. Он радостно принял предложение к ним ехать». Теплым июньским утром небольшие дрожки, в которых сидели Григорович и Дюма, въехали в ворота петергофской дачи Панаева. Знакомство состоялось.

«Некрасов удовольствовался тем, что встал и подал мне руку, поручив Панаеву извиниться за свое незнание французского языка, – вспоминал позднее Дюма. – Я внимательно вглядывался в него. Это человек 38 или 40 лет, с болезненным и грустным лицом, с характером мизантропическим и насмешливым».

Серьезного разговора писателей на петергофской даче не получилось. Обед на веранде прошел скомканно. Дюма и Григорович поспешили откланяться. Впрочем, это было одно из немногих разочарований Дюма во время его «русского путешествия». Достаточно прочитать несколько страниц из его путевого дневника, и картина турне сама собой возникает перед глазами.

«Я не знаю путешествия более легкого, покойного и приятного, чем путешествие по России, – писал романист. – Услужливость всякого рода, приношения всякого вида всюду сопутствуют вам. Каждый человек с положением, офицер в чинах или известный коммерсант говорят по-французски и тотчас отдают в ваше распоряжение свой дом, свой стол, свой экипаж. Денежные детали для путешественников по России, в особенности для иностранных артистов, не существуют. С того момента, как вас узнали или снабдили вас хорошими рекомендациями, путешествие по России делается одним из самых дешевых, какие я только знаю… Почти в каждом городе являлись местный князь и полицмейстер с приглашениями на обеды и с подарками».

Из Санкт-Петербурга французский писатель поездом отправился в Москву, где его со всеми почестями принял граф Нарышкин. Следующим пунктом путешествия стал Нижний Новгород, так как Дюма очень хотел своими глазами увидеть знаменитую Нижегородскую ярмарку. Местный генерал-губернатор Александр Муравьев познакомил писателя с бывшим декабристом Анненковым и его супругой, которых Дюма, никогда не видев, сделал героями своего романа «Записки учителя фехтования».

Из Нижнего Новгорода писатель проплыл пароходом вниз по Волге и вскоре оказался в Acтрахани. Здесь француза с распростертыми объятиями встретили астраханские казаки и калмыки. «Я ночевал в палатке посреди степи и пировал с очаровательным человеком, господином Беклемишевым, атаманом астраханских казаков, – писал в дневнике Александр Дюма. – Из Астрахани привезли солончакового барана, в сравнении с которым нормандские бараны ничего не стоят. Хвост нам подали отдельно, он весил 14 фунтов… Я немного поохотился на берегах Каспия, где в изобилии водятся дикие гуси, утки, пеликаны, как на Сене – лягушки. Возвратясь, я нашел у себя приглашение от князя Тюмена. Это в некотором роде калмыцкий царь, у него 50 тысяч лошадей, 30 тысяч верблюдов и 10 тысяч баранов… Затем мы переехали на другой берег Волги и приняли участие в соколиной охоте на лебедей».

Впрочем, французский романист довольно часто позволял себе и довольно некрасивые пассажи. «Нам показали 60 верблюдов, – писал он, – на которых без седла сидели калмыки в возрасте от двадцати лет, один безобразнее другого. Если бы приз присуждали не за скачки, а за уродство, князю пришлось бы наградить всех».

У образованой русской публики визит французского писателя вызвал двойственные чувства. Ф. Достоевский откровенно иронизировал по поводу Дюма: «Cxватив первые впечатления в Петербурге, выучив мимоходом царских бояр вертеть стол, он решил, наконец, изучить Россию основательно, в подробностях».

Общественное мнение, первоначально благожелательное к романисту, стало меняться не в лучшую сторону. И лишь название большой улицы в пригороде Петербурга напоминает о том, что автор «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» когда-то побывал в России.

(По материалам А. Никитина)

Сокровища французских королей на острове Оук

Есть среди многочисленных рассеянных в мире «островов сокровищ» один, почти не известный во Франции, зато знаменитый в Америке. Любопытно, что остров этот, может быть больше иных достойный своего романтического титула, исторически связан как раз с Францией. Мало того, что он целое столетие оставался французским владением, но самое интересное – не исключено, что именно здесь спрятано бесценное для французской истории сокровище – сокровище французской короны.

Эту гипотезу, какой бы дерзкой ни показалась она большинству историков, горячо поддерживал человек, сам по себе оставивший в истории весьма заметный след, – президент США Франклин Рузвельт, известный, в частности, тем, что никогда не увлекался легендами, мало похожими на правду.

Франклин Д. Рузвельт не просто на словах «поддержал» предположение о «сокровищах французской короны». Он пошел дальше: вложил собственные деньги в финансирование одной из экспедиций, которая должна была проверить истинность гипотезы, а проще говоря, попытаться отыскать сокровище.

Было это в 1909 г., когда Рузвельт еще не был президентом Соединенных Штатов, но если бы сокровище французской короны нашлось тогда в Канаде, слух об этом непременно бы, как говорится, просочился. Правда, кое-кто уверяет, что королевские ценности, собственно говоря, никогда и не числились в числе пропавших, так как после того, как ими завладел Наполеон, они неоднократно продавались и перепродавались, причем даты ряда сделок известны официально.

Денежный колодец на Дубовом острове

Как бы там ни было, присутствие исторических ценностей на маленьком канадском «острове сокровищ» можно было бы объяснить следующим образом. Когда Людовик XVI спешно бежал из Парижа, ему все-таки хватило ума бросить в дорожную карету сокровища короны. В Варенне королевская чета была задержана, но ценностей при ней не оказалось. Очевидно, сокровища казны и личные украшения Марии-Антуанетты удалось в суматохе ареста спрятать одной из служанок королевы, которая затем с ними бежала. Спустя несколько месяцев она – предположительно вместе с сокровищами – появляется в Луисбурге, бывшем французском королевском порту Новой Шотландии, бывшей французской Аркадии. Появляется, чтобы тут же загадочно исчезнуть. Если предположить, что прямо из Луисбурга эта отважная дама, прятавшая под кринолином сокровища короны, направилась к югу, то скорее всего, она спешила к самому надежному из тайников, которому могла доверить свой бесценный груз – к «колодцу сокровищ» острова Оук.

Дубовый остров – английское название Oak Island – это один из 350 островов и островков, рассеянных в заливе Мейхоун. В длину он тянется на 1200 м, в ширину – на 400 м. Впервые он стал известен под именем «Остров № 28», зарегистрированным в геологическом отчете за 1785 г., затем назывался островом Глостера, но в конце концов закрепилось нынешнее название – остров Оук, потому что из всех 350 островов залива Мейхоун он – единственный, на котором растут дубы.

Благородные эти деревья не только подарили свое имя «острову сокровищ» в Новой Шотландии. Дуб играет исключительно важную роль во всей истории «Money Pit» – «денежного колодца», как называют главное сооружение неведомых строителей тайника. По всей 30-метровой глубине колодца (диаметр которого равен 12 футам, или около 3,65 м) через каждые три метра расположены горизонтальные перегородки из дубовых бревен толщиной от 15 до 20 см. Анализ, проведенный канадскими экспертами-лесоводами, позволяет утверждать, что тайник был построен между 1700 и 1750 г. Количество использованных бревен указывает на то, что прежде дубы росли на острове в изобилии, потому что сегодня их осталось здесь едва столько, чтобы оправдать название острова.

…Стояла весна 1795 г. Трое молодых парней из Честера – Дэниэл Мак-Джиннис, Джон Смит и Энтони Вогэн – охотились на острове на куропаток и случайно наткнулись на колодец.

Троица охотников хорошо помнила местное предание, согласно которому именно на этом острове пираты в давние времена прятали свои сокровища. И в ближайшие недели они приступили к раскопкам колодца. Раскопав вначале первую, а за ней и вторую из уже упоминавшихся перегородок (пространство между ними оказалось засыпано рыхлой землей), они за неимением средств вынуждены были прекратить работу – первопоселенцы Новой Шотландии были в основном людьми бедными.

Впрочем, новость о любопытной находке постепенно распространялась все шире, и в 1804 г. была основана первая компания по исследованию «колодца сокровищ» на острове Оук. Колодец разрыли до 30-метровой глубины, и тут в скважину внезапно хлынула морская вода. Рабочие, которые трудились на дне, едва успели спастись.

Именно в ходе этих первых серьезных раскопок были извлечены на свет те самые деревянные перегородки, о назначении которых пока приходилось только гадать. Искателям пришлось также пробиваться сквозь слой смолы, слой древесного угля, слой стружек кокосовой пальмы, вызвавший особое удивление своим присутствием. Кроме того, был найден плоский камень, испещренный «неразборчивыми значками». Последний стал предметом еще одной, дополнительной, загадки. Куда девался этот камень впоследствии – неизвестно.

Затем «Money Pit» предали забвению до 1849 г.

Во время раскопок 1849–1850 гг. установили, что колодец сокровищ напрямую сообщался с морем через один или даже два искусственных канала. Именно по ним вода проникала в колодец и затопляла его до уровня, соответствовавшего уровню воды в океане. Искатели пытались зондировать колодец и в результате открыли так называемую камеру-сокровищницу, из которой были извлечены три звена золотой цепочки – неопровержимое вещественное доказательство того, что в тайнике действительно имеется драгоценный металл. Многие выдающиеся специалисты исследовали найденные фрагменты украшения, но установить точную дату изготовления последнего так и не смогли.

Отдельные попытки зондировать «Money Pit» позволили достичь почти 50-метровой отметки, откуда на поверхность по-прежнему извлекали обломки дубовых досок, стружку кокосовой пальмы и древесный уголь… А тайна острова продолжала прятаться глубже, чем опускалась самая глубокая из скважин.

После целого ряда многочисленных, но бесплодных попыток наиболее заметный след в поисках загадочного сокровища оставила компания «Oak Island Treasure Company», действовавшая с 1893 по 1899 г. Главная идея инженеров компании заключалась в следующем: вместо того чтобы стараться вычерпать Атлантический океан, не лучше ли блокировать сообщение между ним и колодцем? Идея на первый взгляд простая до гениальности.

Компания была богата и могущественна, а потому вскоре на острове высадилась небольшая армия рабочих и пришвартовалось несколько кораблей с оборудованием. В колодце и вокруг него закипела работа. Бурили скважины, рыли землю и возводили насыпи, но «перекрыть воду» компании так и не удалось. Цель снова не была достигнута.

Компания «Сокровище» углубилась в колодец до 52 метров. Этот результат не был превзойден и в дальнейшем и до сих пор остается «рекордным» за всю историю этой, если позволительно так выразиться, «битвы». Зонды, достигшие максимальной глубины, натолкнулись на металлическую поверхность и извлекли на свет божий железные опилки. Гораздо большую историческую ценность представляла другая добыча, полученная с помощью тех же зондов, – обрывок пергамента, на котором черными чернилами были начертаны некие значки, напоминающие буквы: то ли «ui», то ли «vi», то ли «wi»… Фрагмент исследовали специалисты по палеографии из Бостона, которые заключили, что он выделан из овечьей кожи, а значки написаны тушью и гусиным пером.

Наконец, в мае 1909 г. создается компания, одним из «партнеров» которой стал Франклин Д. Рузвельт. Компания носила самое романтическое название: «Old Gold Salvage and Wrecking Company», что примерно означает «Компания по поиску затерянных кладов и старинного золота». Рузвельт был тогда адвокатом в Нью-Йорке и впервые услышал о сокровище острова Оук на другом острове – Кампобелло, что в заливе Фанди, там располагалась летняя вилла его матери. История вызвала в нем живой интерес, и он потратил немало времени на ее изучение, в результате чего пришел к убеждению, что наличие на острове сокровища можно считать реальным фактом.

Рузвельт и его компаньоны оценивали стоимость клада более чем в 10 млн долларов, а вложили в предприятие 250 тыс. долларов капитала, что означало сразу две вещи: во-первых, то, что у них имелись серьезные основания верить в существование клада, а во-вторых, то, что прибыль в 4000 % никогда не пугала американских капиталистов.

Увы, ни Рузвельту, ни его компаньонам не пришлось думать, во что обращать свои доллары, поскольку предприятие не только не принесло дохода, но и съело вложенный капитал, хотя недра острова благодаря бурной деятельности компании были буквально изрыты вдоль и поперек.

Так кто же все-таки закопал клад на острове Оук? И что означала надпись на утерянном камне? Для чего колодец через каждые три метра перекрыли дубовыми перегородками? Откуда взялась кокосовая стружка, смола (для клейкости?) и древесный уголь? Кто задумал строительство Денежного колодца и кто его осуществил? На какую глубину уходит он под землю? Ни на один из этих вопросов до сих пор нет удовлетворительного ответа.

Как мы уже видели, Франции принадлежит исторически почетное место в «деле острова Оук», «владелицей» которого она так долго была. Версия о сокровищах французской короны – хоть и самая захватывающая, но далеко не единственная из «французских» гипотез, толкующих о возможном происхождении богатств Денежного колодца. Быть может, на дне колодца высится груда ящиков или бочек, наполненных золотыми монетами, которые Франция отправляла в Канаду для финансовой поддержки своей колониальной компании. Так или нет, но это вложение капитала, бесспорно, одно из самых неудачных в нашей истории.

В 1710 г. французы отказались от своей колонии в Новой Шотландии и предприняли «стратегическое отступление» на Королевский остров (ныне остров Бретонского мыса). Отказ был закреплен Утрехтским актом от 1713 г., а с 1715 по 1745 г. французы выстроили на острове мощный форт под названием Луисбург, предназначенный для защиты оставшихся французских владений в Канаде. Вокруг свободного ото льдов форта они соорудили укрепления и бастионы – по тем временам чудо военной техники, от которого ныне остались лишь некоторые, хотя весьма впечатляющие следы, так как англичане, вторично захватившие город в 1760 г., практически сровняли его с землей. Называться он стал американским Дюнкерком.

В период с 1713 по 1745 г. французская королевская казна отправила в Луисбург по меньшей мере 20 «золотых кораблей», на которых везли деньги, необходимые для ведения войны: жалованье солдат и офицеров, а также целой армии рабочих и предпринимателей, трудившихся над сооружением Луисбурга.

Сокровище могло также оказаться золотом, захваченным на одном из кораблей большой флотилии герцога д’Анвильского, которого Франция послала в 1746 г. попытаться отбить Луисбург – после первой осады города, имевшей место в 1745 г. Эскадру разметало штормом. Погибло много кораблей. Другие укрылись в бухте Чебукто. Вполне возможно, что один из груженных золотом кораблей попал таким образом в залив Мейхоун, и офицеры, поняв, что не сумеют снова выйти в море, решили спрятать сокровища на каком-нибудь подходящем острове… Например, на том, которому предстояло стать Оуком…

Загадка гибели «Ондины»

«Ондина» была первой французской подводной лодкой новой серии; весила она 770 тонн, а в длину имела 64 метра; ее спустили на воду в августе 1925 г. Конструкцию лодки разрабатывали достаточно долго, как это зачастую бывает с опытными образцами, так что заключительные испытания она прошла только осенью 1928 г.

И вот наконец 1 октября 1928 г. «Ондина» вышла в пробный рейс из Шербура в тунисский порт Бизерту, оттуда – в Аяччо, на Корсику, и затем в Тулон. Лодка шла на малой скорости и на дизельном двигателе, окутанная клубами серого дыма и увенчанная радиотелеграфной мачтой. На борту «Ондины» находились тридцатитрехлетний капитан 1-го ранга Брейтмайер, командир лодки, его старший помощник и сорок человек матросов, в том числе старшины и боцман.

Брейтмайер участвовал во всех ходовых испытаниях «Ондины», прошедших довольно успешно, и надеялся не ударить в грязь лицом и во время пробного рейса, который должен был продлиться неделю. По всем расчетам приход «Ондины» в Бизерту ожидался 9 октября. Но она не пришла…

Молчание «Ондины» можно было объяснить либо неисправностью бортовой радиостанции, либо помехами в эфире – неблагоприятные условия наблюдались как раз с 3 по 6 октября. К тому же подводные лодки прибрежного действия типа «Ондины» были оборудованы маломощными радиопередатчиками.

Бизерта. Современный вид

По крайней мере, именно такие предположения выдвигались поначалу. И они во всяком случае, не были лишены основания, тем более что утром 6 октября молчание нарушилось. Что же случилось? Да, в общем, ничего особенного: подводную лодку якобы видели на траверзе Орана[3], и Брейтмайер, по сообщениям оттуда, проходя мимо, просигналил на берег семафором.

Утром 7 октября об «Ондине» опять не было никаких вестей.

«Похоже, она идет с опозданием на сутки», – рассуждали штабисты французского ВМФ.

Однако, судя по всему, «Ондина» шла с опозданием уже на двое суток, потому как восьмого числа ее тоже никто не видел. Тогда в Шербуре решили отправить телеграмму в Тулон.

«Такая задержка, естественно, кажется странной, – думали в Шербуре, – тем более что подлодка и в самом деле как будто в воду канула, и не где-нибудь, а вблизи берега, на оживленном судоходном участке».

9 октября двум сторожевикам – «Кале» и «Дордони» – было предписано обследовать воды на всем протяжении от Бизерты до Гибралтара в двадцатимильной прибрежной полосе, в то время как три эскадренных миноносца должны были идти параллельным курсом и мористее.

Между тем из Тулона вышли еще три эсминца – «Пантера», «Шакал» и «Тигр», им надлежало обследовать воды у северного побережья Средиземного моря, хотя было маловероятно, что «Ондина» вдруг ни с того ни с сего решила изменить курс.

Второму дивизиону во время поисков, судя по всему, должно было повезти больше, поскольку потом он получил задание идти вдоль берегов Испании – курсом «Ондины», только в обратном направлении.

Наступило 11 октября. Участь «Ондины» по-прежнему была окутана тайной. Стали появляться всевозможные домыслы и предположения. Быть может, на лодке вышел из строя двигатель? Но тогда она должна была бы послать в эфир сигнал бедствия. Или сломался радиопередатчик? И это было вероятнее всего: по крайней мере, в таком случае можно было объяснить, почему лодка молчала двое-трое суток. А что, если «Ондина» потерпела кораблекрушение? Ведь в Бискайском заливе немного штормило. Да, но урагана-то как такового не было. Во всяком случае, даже если он и был, подлодке не составило бы труда укрыться у берега.

Нет, здесь могло быть только одно объяснение: «Ондина» ушла под воду – вышла из строя система продувки балласта, и лодка не смогла всплыть на поверхность. Однако на эту версию тут же нашлись возражения: согласно рейсовому предписанию, подлодка не должна была совершить ни одного учебного погружения. В этом рейсе «Ондине» предстояло показать свои возможности во время плавания только в надводном положении. И капитану Брейтмайеру вряд ли могло прийти в голову рисковать лодкой, совершая погружения на мелководье.

11 октября Министерство военно-морских сил Франции решилось огласить факт исчезновения «Ондины». В заявлении тем не менее оговаривалось, что надежда найти лодку еще не потеряна, поскольку, как известно, бывали случаи, когда подводные лодки не давали о себе знать в течение десяти дней, а то и больше. Однако «Ондина», увы, побила все рекорды молчания, что, собственно, и вызывало тревогу.

Между тем эсминцы продолжали вести поиски. Все отчего-то решили, будто необъяснимая авария, повлекшая за собой исчезновение «Ондины», произошла в Атлантике. Впрочем, такое предположение основывалось на том, что «Ондина» должна была послать контрольное радиосообщение при подходе к Средиземному морю. Значит, она могла исчезнуть где-то между Эль-Ферролем, откуда от нее пришло последнее «радио», и Гибралтаром.

Но исчезла ли «Ондина» на самом деле? И если да, то как и почему? Чтобы ответить на эти вопросы, надо было отыскать хоть какой-нибудь след или свидетельство очевидца. Однако ни того, ни другого найдено не было – невзирая на все усилия экипажей эсминцев, продолжавших с упорством и настойчивостью бороздить море. Корабли несколько раз прошли по маршруту подводной лодки-призрака – туда и обратно, но на море было пусто. При встрече поисковые корабли поднимали флаги, обмениваясь одними и теми же сигналами: «Видели “Ондину” – «Нет…»

А потом поступило сообщение с греческого сухогруза «Екатерина Гуландрис». В его судовом журнале упоминалось, но довольно туманно, о том, что во время рейса судно столкнулось с обломками какого-то корабля в районе Гибралтара.

Разговор с греками не принес в эту историю ничего определенного. «Екатерина Гуландрис», следовавшая по маршруту «Ондины» – в обратном направлении, наскочила на неопознанный предмет, но доказать, что этим предметом могла быть подводная лодка, не удалось.

В один прекрасный день в министерство ВМС Франции поступило еще одно сообщение, имевшее прямое касательство к делу об исчезновении «Ондины». Только на сей раз не от какого-то неизвестного из Роттердама, а от господина Вакье – окружного администратора по учету и призыву моряков рыболовного и торгового флотов в Руане. К Вакье попал рапорт капитана французского сухогруза «Альберта-Леборнь», в котором тот докладывал, что вечером 3 октября его судно находилось как раз в тех водах, где «Гуландрис» столкнулся с обломками неизвестного корабля.

– А вы случайно не заметили там что-нибудь необычное? – спросил Вакье у Карона, капитана «Альберты-Леборнь».

– Если вы имеете в виду обломки, на которые наскочила «Гуландрис», то должен вам сказать, я их не видел. И все же… – Произошла одна странная штука – думаю, она поможет вам кое-что прояснить. Я имею в виду «радио».

– Какое «радио»?

– Вот я и говорю. 4 октября, утром, Мариани, наш радист, поймал сообщение. Передавала радиостанция на мысе Финистерре[4]. Честно говоря, это было даже не сообщение, а скорее навигационное предупреждение.

– Оно что, имело отношение к интересующему нас делу?

– В эфире в этот раз были сплошные помехи. Да, точно, как раз подошло время – было ровно восемь утра – всем торговым судам выходить на связь со своими судовладельцами. Мариани показалось – финистеррская станция предупреждала, что столкнулись два корабля. И просила все проходящие мимо суда идти в район столкновения – с такими-то координатами. В том районе «Гуландрис» и наскочила на обломки.

Сообщение финистеррской радиостанции уже само по себе казалось странным. В нем явно прозвучала просьба идти на поиски. Значит, капитан – виновник столкновения, решил, что на пострадавшем корабле, возможно, есть жертвы. В таком случае почему он не сообщил на берег ни название своего судна, ни порт приписки?

Министерство ВМС Франции запросило радиостанцию на мысе Финистерре. Тамошние радисты ограничились лишь тем, что повторили сообщение капитана, виновного в столкновении, – и название своего судна тот действительно не указал.

Соответствующее уведомление было направлено в штаб-квартиру Ллойда, в Лондон, однако большого значения ему там не придали. Единственно 5 октября в Ллойдовском бюллетене о случившемся факте вышло короткое сообщение – в рубрике «Морские катастрофы».

Однако, за исключением станции на мысе Финистерре, ни одна другая береговая радиостанция – ни в Португалии, ни в Испании – и слыхом не слыхала, уж не говоря о том, чтобы принять, о печально знаменитом «радио». Из Порту[5] сообщили только, что до них дошли едва различимые сигналы бедствия – они звучали в эфире между 20 часами и полуночью, то есть спустя полсуток после вероятного столкновения. Но кто подавал эти сигналы?

Капитан «Гуландрис» ни словом не обмолвился о том, что посылал в эфир «радио». Во всяком случае, то, что он не просил находившиеся поблизости суда идти на поиски обломков, это точно. К тому же, если бы он действительно послал такое «радио», он наверняка предупредил бы всех капитанов о том, что в точке с такими-то координатами дрейфуют неопознанные обломки.

А мог ли капитан греческого судна что-нибудь напутать – и принять подводную лодку за обломки кораблекрушения? Нет – и уж тут он был тверд в своем мнении, – поскольку ни одного сигнального огня на неопознанном корабле видно не было.

– В любом случае ходовые огни можно было бы заметить даже у подводной лодки, – подтвердил капитан «Прадо», другого грузового судна. – Я видел «Ондину» у берегов Португалии в ночь с 3 на 4 октября. Ее огни были заметны на расстоянии трех миль. Помимо судовых огней – зеленого и красного, на радиомачте у нее горел белый сигнальный фонарь.

– По-вашему, выходит, подводную лодку просто нельзя было не заметить?

– В безоблачную погоду – да. А в ту ночь видимость была хорошая.

И снова – уже в который раз – следственная комиссия вернулась к исходной точке в этом чересчур запутанном деле.

Итак, в ночь с 3 на 4 октября на траверзе Порту находились: подводная лодка «Ондина»; греческий сухогруз «Екатерина Гуландрис»; французский сухогруз «Альберта-Леборнь». Из трех означенных судов исчезает подводная лодка – после того как с «Прадо» видели, что она идет нормальным ходом. Это – единственный, доподлинно установленный факт. И притом прискорбный.

Дальше греческий сухогруз сталкивается с неопознанными обломками.

«Альберта-Леборнь» получает «радио», в котором якобы идет речь о каком-то столкновении. При этом, однако, остаются неизвестными ни характер обломков, ни первоначальный отправитель радиосообщения.

Быть может, тут произошло случайное совпадение – и на самом деле перечисленные три факта не имеют между собой ничего общего. Однако не исключено также и то, что все три факта совпадают. В таком случае кто-то из двух капитанов – «Екатерины Гуландрис» или «Альберты-Леборнь» – говорит неправду.

В Роттердаме следственная комиссия вновь допросила капитана Киртатаса – его судно все еще стояло в сухом доке.

Киртатасу сказали про «радио», полученное «Альбертой-Леборнь».

– А вы не получали похожего сообщения? – спросили греческого капитана.

– Вы имеете в виду «радио», где упоминалось про столкновение с обломками кораблекрушения?

– Вот именно.

– Ну да, – сказал Киртатас, – речь, наверно, идет о том самом «радио», которое послал я.

– Значит, вы все-таки послали в эфир сообщение?

– Понимаете, после того как произошло столкновение, я решил предупредить другие суда, что в тех водах дрейфуют неизвестные обломки: ведь они же представляли опасность для судоходства.

Члены следственной комиссии в недоумении переглянулись.

– Вы помните точный текст вашего сообщения?

– Нет. Я составил его впопыхах и тотчас отдал радисту. Но сам текст у него не сохранился.

Ответ капитана казался довольно странным, тем более что все судовые радисты обязаны хранить тексты как передаваемых сообщений, так и получаемых.

– Ну ладно, капитан Киртатас, подумайте хорошенько и постарайтесь вспомнить хотя бы то, о чем вы собирались предупредить другие суда.

– Повторяю, я хотел их предупредить о возможной опасности – об этих чертовых обломках.

– Но ведь вы же просили другие суда выйти на поиски обломков – почему?

– Что-то не припоминаю, чтобы я просил их об этом.

– И все же в сложившихся обстоятельствах поиски были необходимы – разве не так? А вы даже палец о палец не ударили…

– Я же говорил – мы дали стоп.

– Вы четко видели обломки?

– Настолько, насколько позволяли условия: ведь темень стояла, хоть глаз выколи.

– Вы можете их описать?

– Это было похоже на корпус корабля с плавными обводами, только без надстроек.

– Вы уверены, что это была не подводная лодка?

– Точно сказать не могу.

– Следовательно, это вполне могла быть подводная лодка?

– Ну да, возможно, – признался Киртатас и отвернул голову. А потом прибавил: – Но это вы так решили, а не я.

После слов Киртатаса члены следственной комиссии оторопели – но не от удивления, а скорее от возмущения. Еще бы! Прошло столько времени, а греческий капитан лишь сейчас соизволил признаться, что его судно, «возможно», столкнулось с подводной лодкой, которой, вне всякого сомнения, могла быть только «Ондина».

– Как долго вы пробыли в том месте, где произошло столкновение? – спросили Киртатаса.

– Часа два.

– Почему вы не стали ждать, пока рассветет?

– Почему? Да потому, что после столкновения могло произойти одно из двух: обломки или сразу пошли ко дну, или их унесло слишком далеко – попробуй разгляди. Все, что я мог сделать, так это предупредить по радио другие корабли.

– А что, если это действительно была подводная лодка?

– Повторяю, тогда мне это и в голову не могло прийти.

Поведение Киртатаса изменилось. Он уже не свидетельствовал, а защищался.

В самом деле, теперь против него выдвигались сразу два тяжких обвинения: во-первых, по вине вахтенных, допустивших навигационную ошибку, его судно наскочило на подводную лодку; во-вторых, после столкновения он не предпринял никаких мер, чтобы отыскать следы корабля, потерпевшего крушение по его же вине.

Однако Киртатас все отрицал, причем на редкость упорно, и некоторые члены следственной комиссии уже засомневались – а виновен ли он на самом деле. Сомнения их основывались главным образом на том, что нельзя объяснить причину столкновения одной лишь рассеянностью вахтенных «Екатерины Гуландрис»… И греческого капитана подвергли очередному допросу.

– Каким образом вы столкнулись с обломками?

– Кормовой частью правого борта.

– То есть вы хотите сказать, что наскочили на них кормой?

– Выходит, так.

– С какой стороны ваше судно получило повреждения?

– Со стороны носовой части правого борта.

– Следовательно, по вашим словам, получается, что подводная лодка – если только это действительно была она – шла вам наперерез?

– Вот именно. И это еще раз доказывает, что мы столкнулись не с «Ондиной».

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что французская подводная лодка, тем более военная, навряд ли могла совершить такую ошибку при маневрировании.

– Но ведь лодка могла вас просто не заметить?

– Исключено. У нас на борту горели все ходовые огни.

Киртатас говорил уже более уверенно. Конечно, он догадывался, что члены следственной комиссии считают его виновным. К тому же ни для кого не было секретом, что греческие моряки систематически нарушают международные правила судоходства…

Однако, если вопрос об истинном виновнике столкновения так и остался невыясненным, участь «Ондины» не вызывала никаких сомнений: жестокая, бесспорная правда заключалась в том, что обломки лодки навсегда исчезли в бездонных глубинах Атлантического океана, откуда их уже вряд ли удастся извлечь.

(По материалам Р. Лакруа)

Гибель «Нормандии» – диверсия или халатность?

В начале Второй мировой войны французский пассажирский лайнер «Нормандия» нашел убежище в порту Нью-Йорка и вскоре был конфискован американским правительством. После трагедии в Пёрл-Харборе командование ВМФ США очень нуждалось в больших транспортах для перевозки войск. «Нормандию» решили переделать в военное транспортное судно, а заодно сменили и его имя – корабль стал называться «Лафайет». В феврале 1942 г. работы по его переоборудованию вступили в завершающую фазу и судно должно было выйти в море, но случилось непредвиденное…

Днем 9 февраля на судне начался пожар. Огонь возник в огромном центральном салоне, где устанавливались койки для американских солдат и находились сваленные в беспорядке спасательные пояса, и стал быстро распространяться по всему судну. Сбить пламя не удавалось. Судно начало крениться на левый борт, и к полуночи крен достиг 40 градусов. А 10 февраля в 2 часа 39 минут потоки воды хлынули во внутренние помещения и корабль лег на бок прямо у причала. Входивший в первую тройку самых крупных и быстроходных судов мира, способный принять на борт целую стрелковую дивизию с полным вооружением, корабль в самый разгар войны, когда американское военное командование испытывало огромную нужду в войсковых транспортах, был выведен из строя.

Гибель «Нормандии»

Нелепая гибель «Нормандии» по-прежнему таит немало загадок и продолжает привлекать к себе внимание историков и специалистов. Причина пожара до сих пор не выяснена, но некоторые факты указывают на диверсию немецких агентов или… американских гангстеров!

С того момента, когда 29 октября 1932 г. лайнер «Нормандия» был спущен на воду, европейская пресса не переставала поражать воображение читателей великолепными характеристиками этого корабля. В свой первый трансатлантический рейс по маршруту Гавр – Нью-Йорк «Нормандия» вышла 29 мая 1935 г. и сразу завоевала знаменитый приз скорости «Голубая лента Атлантики», совершив переход из Европы в Америку за четверо суток 3 часа и 14 минут.

«Нормандия», построенная на верфях компании Пиньо в Сен-Назере, считается гордостью французского судостроения 1930-х гг. Однако французской была только шикарная внутренняя отделка. Основная заслуга в появлении на свет столь выдающегося судна принадлежит русским эмигрантам, инженерам-кораблестроителям.

По всем своим выдающимся качествам «Нормандия» стала в предвоенные годы воплощением национального престижа Франции.

1 сентября 1939 г. «Нормандия» должна была выйти из Нью-Йорка в Гавр. Но выход в море не состоялся: 30 августа по приказу президента Франклина Рузвельта в портах США были задержаны и подвергнуты тщательному досмотру немецкие, французские и даже английские суда.

Позднее стал ясен смысл этой акции. Намереваясь официально сохранять нейтралитет, правительство США тайно поддерживало Великобританию и Францию и в преддверии грядущих событий под всякими предлогами задерживало в нью-йоркском порту немецкий лайнер «Бремен» до подхода британских боевых кораблей. И когда 31 августа «Бремен» все же вышел в море, за ним сразу устремился в погоню крейсер королевского флота «Бервик». А на следующий день Германия напала на Польшу и началась Вторая мировая война.

Хотя Великобритания и Франция официально объявили войну Германии 3 сентября 1939 г., они не спешили вступать в активные боевые действия. Пока в Западной Европе тянулась девятимесячная «странная война», 14 французских кораблей, включая «Нормандию», продолжали оставаться в портах США.

Странные события произошли 15 мая 1941 г. В этот день береговая охрана одновременно заняла все французские корабли и выставила на них вооруженную охрану якобы для защиты от возможных диверсий. Одновременно с этим актом в американской прессе стали появляться статьи, в которых открыто обсуждались возможности переделки «Нормандии» в авианосец или войсковой транспорт. А популярный журнал «Лайф» опубликовал даже схему «Нормандии», переделанной в авиадесантный корабль.

Свет на эти странные события пролила газета «Нью-Йорк геральд трибюн» от 16 июля 1941 г. «Официальные лица в Вашингтоне считают, что “Нормандия” – слишком ценное судно, чтобы простаивать без дела, и что правительство США в нем сильно нуждается и готово купить его. Эти лица заявили также, что США давно хотели завладеть “Нормандией”, но не решались на это из опасений ухудшить отношения с Францией», – писала газета в передовой статье.

А через полгода Америка просто забрала лайнер себе.

Переименовав «Нормандию» в «Лафайет», военные приступили к переделке лайнера в войсковой транспорт. В феврале 1942 г. работы по переоборудованию в основном были закончены, и 15-го числа транспортно-десантный корабль должен был выйти в море.

9 февраля на борт принимали судовое снаряжение, как вдруг в 14 часов 30 минут на главной палубе раздался истошный крик: «Пожар!» Первые языки пламени побежали по груде спасательных поясов, в беспорядке сваленных в центральном салоне судна, а уже через 19 минут со всех концов Нью-Йорка, завывая сиренами, мчались к южной оконечности Манхэттена к причалу «Френч лайн» пожарные и санитарные машины.

На окутанный клубами дыма корабль пожарные направили мощные потоки воды, но пламя, раздуваемое сильным северо-западным ветром, не унималось. Хотя на подмогу подошли еще и пожарные катера порта, к 15 часам 30 минутам огонь охватил бывшую прогулочную палубу. Примерно в это же время гигантское судно начало крениться на левый борт.

Рабочий Эндрю Салливан, оказавшийся в самом центре событий, так описывает происшедшее: «Я находился в гранд-салоне и проверял состояние линолеума. Несколько сварщиков работали здесь с ацетиленовыми горелками, вырезая стальные колонны. Примерно в сорока футах от них находились тюки, как мне показалось, упаковочной стружки или пеньки. Около них стоял человек и отгораживал их щитами от летящих из-под горелок искр. Несмотря на эти предосторожности, я почуял: что-то горит! И сразу же бросился к выходу. Все это заняло не более 10 секунд, но тут мне показалось, будто сразу вспыхнула вся палуба у меня под ногами, и я услышал вопль: “Пожар! Пожар!”»

Попытки погасить огонь собственными силами не увенчались успехом. Автоматизированная пожарная система не работала, поэтому трем тысячам человек, находившимся внутри корабля, был передан по громкоговорящей связи приказ: «Покинуть судно!» Однако выполнить его было не так-то просто. Большинство из этих людей не были знакомы с внутренним строением лайнера, не имели определенных обязанностей на случай пожара, и все они оказались совершенно беспомощными перед огненной стихией. Появились обожженные и раненые.

Огонь распространялся с невероятной быстротой.

Вечером 9 февраля руководитель спасательных работ адмирал Эндрюс сообщил собравшимся корреспондентам, что 128 рабочих получили тяжелейшие ожоги и доставлены в городской госпиталь, а 92 из них по всей вероятности умрут. Тогда же он сделал и первое официальное заявление о причине пожара: «Один газорезчик срезал с колонны канделябр в главном салоне, и искры из-под его резака случайно попали на груду спасательных поясов. Капка очень горюча, поэтому огонь и распространился так быстро по палубе, заваленной поясами».

Через несколько минут после интервью накренившийся уже на 12 градусов «Лафайет» оборвал все швартовые канаты, связывающие его с причалом. Перепуганный адмирал Эндрюс приказал открыть кингстоны и затопить судно, надеясь, что оно сядет на грунт на ровный киль. Но было слишком поздно. Тысячи тонн воды, налитой пожарными на верхние палубы, начали скапливаться в левой половине трюма, и огромный корабль, потеряв остойчивость, стал быстро заваливаться на бок.

К 23 часам 30 минутам крен судна достиг уже 40 градусов и продолжал увеличиваться. А 10 февраля в 2 часа 39 минут ночи мутные потоки грязной воды и жидкого ила со дна Гудзона хлынули в трюмы самого дорогостоящего лайнера в мире. Правый борт, поднявшийся выше уровня воды, все еще продолжал гореть…

«Нормандия» затонула в прямоугольном ковше, при этом носовая часть длиной 76 метров легла на гранитный выступ, а вся остальная – в жидкий ил и грязь Гудзона. Громадный руль судна, выломав 5 свай, зарылся на полтора метра под основание причала. Для подъема судна потребовалось 22 месяца и 5 миллионов долларов.

Только 2 августа 1943 г. началась откачка воды из корпуса судна, а полностью поднять «Нормандию» удалось лишь 15 сентября.

До окончания войны судно простояло в бруклинских доках, а в 1946 г. правительство США продало «Нормандию» частной компании по цене металлолома всего за… 162 тысячи долларов.

Проведенное американскими властями официальное расследование так и не установило точной причины возникновения пожара на «Нормандии».

Жак I, император Сахары

Из всех криптархов – воображаемых монархов недолговременных королевств – можно выделить одного, заслуживающего особого внимания.

Все началось 3 мая 1903 г. в Париже с незначительного на первый взгляд инцидента с наследником огромного состояния сахарного магната. Жак Лебоди, один из трех братьев, действительно унаследовал сказочное богатство умершего отца. Причем все трое могли спокойно жить своей жизнью и не вмешиваться в работу отлаженного предприятия, созданного отцом.

Увлеченный воздухоплаванием, один занялся дирижаблестроением. Второй интересовался только скачками, а третий, Жак, переняв способности отца, играл на бирже и умножал семейные капиталы. Но что-то не хватало ему в жизни – его внутреннее «эго» не находило выхода, ему недоставало какой-то дополнительной миссии, которая позволила бы ему вырезать свое имя на скрижалях истории…

Сахара – земля, которая долгое время толком не принадлежала никому и мало кого интересовала

Он терялся в раздумьях, когда произошло событие, в корне изменившее его жизнь.

Именно в тот день 3 марта консьержка, не в силах больше выдерживать издевки и замечания жильца, в очередной раз отчитавшего ее за какую-то мелочь, бросила в него пиалу. И именно в этот момент Жак Лебоди почувствовал, что сей мир недостоин его и его необходимо обследовать на предмет поиска собственной империи. Там он сможет делать все, что захочет.

Он нашел теплоход, достойный своих целей, и сам нанял членов экипажа. Так этот Колумб новейшего времени направился в сторону Канарских островов со своим маленьким войском, которое было также командой, из 20 человек, не зная наверняка, в какую сторону уведет его судьба. По дороге ему пришла в голову идея получить во владение целую Сахару, землю, которая в то время толком не принадлежала никому и, впрочем, мало кого интересовала.

Таким образом, в начале мая Жак взял курс к берегам Мавритании, где намеревался высадиться и отправиться на завоевание новых областей. Он сообщил об этом своему экипажу, который отныне выполнял функцию королевского двора, а хозяина именовал «генералом». Несколько часов спустя Жак передумал, решив, что звание генерала слишком ограничивает его полномочия, и поменял титул на «сир». Так за считанные часы пришло решение стать королем неизведанной пустыни, где он царил бы в качестве неограниченного хозяина под именем Жака I, императора Сахары.

Проницательный властитель знал: это освоение будет сопровождаться аннексией территорий и подчинением населения. Здесь никаких опасностей не намечалось, поскольку населения не наблюдалось, за исключением нескольких кочующих племен бедуинов. Он предложил своим людям премию за каждого взятого бедуина, поскольку понимал: может статься, бедуины не захотят подчиняться новому режиму. Эта идея мгновенно превратила его свиту и команду в морских пехотинцев, сформированных в экспедиционный корпус его величества.

Таким образом, императорский теплоход бросил якорь аккурат у мыса Юби, напротив Канарских островов, и первые пять завоевателей высадились на берег с палатками и несколькими карабинами «Винчестер». Пейзаж, который ожидал их на берегу, был далек от идиллического, несмотря на полоску белого песчаного пляжа, омываемого бирюзовым морем. Страшная жара и сухость даже вблизи океана не обещала ничего хорошего по мере продвижения вглубь территории.

Желая сохранить в памяти потомков место первой высадки, император решил возвести столицу именно в этой точке побережья с оригинальным названием Троя.

Для установки первых архитектурных элементов своей новой столицы его величество отдал приказ строить сборно-разборную конюшню, где надлежало производить новую породу животных, которую он признавал единственно годной для жизни в пустыне, а именно продукт скрещивания верблюдицы и лошади, то есть в естественной среде невозможный.

Покинув девственные земли в пустыне, король направился вдоль побережья на юг. Новые берега, столь же пустынные, что и предыдущие, вдохновили его на основание второго большого города его империи – Полиса. (Почему у императора была такая привязанность к греческим названиям, так и осталось загадкой для потомков.)

В этом районе берега, украшенном оазисом, имелось уже больше жителей, главным образом семей бедуинов, занятых незаконной торговлей оружием и рабами. Его величество смогло познакомиться с местным шейхом, представителем одного из знатных родов, который отныне призван был управлять населением от имени его, короля. Вождь говорил только на диалекте арабского и не понял, что его величество предлагает ему в жены его же дочь – для продолжения знатной династии шейхов новой империи.

Оставив нескольких моряков в двух пунктах побережья, Жак I отбыл на пакетботе в Лас-Пальмас, чтобы закупить продовольствие для новых поселенцев. Вернувшись в Трою, он обнаружил, что гарнизон исчез. На месте остался только один человек, который видел, как его товарищей увели люди каида Тарджафа.

Каид согласился вернуть четверых моряков, но за определенную сумму – 2 тысячи франков за всех.

Жак I понял, что завоевание новых земель не пройдет так гладко, как он задумал. Оставив свое потрепанное воинство в плену, он снова взял курс на Канары, на этот раз намереваясь оттуда по телеграфу предупредить мировое сообщество не только о создании новой империи, но и о временных сложностях, с которыми он столкнулся. В то время, а был июль 1903 г., история эта серьезно подпортила и без того сложные отношения между Францией, Германией и Великобританией. Так как Сахара в то время действительно не принадлежала никому, идея высадки там нового императора и абсолютно бессмысленные прожекты на новых землях показались всем нелепой затеей, граничащей с безумием.

Поэтому Жака заставили покинуть судно, поставив его на карантин, и посадили в принудительном порядке на пакетбот, идущий в Гамбург.

Таким образом, империя Сахары исчезла через несколько недель после своего возникновения.

Сойдя на берег в Гамбурге, вместо того чтобы поумнеть в результате этой серии приключений, Жак Лебоди обрядился в тогу императора в изгнании и решил начать судебную тяжбу в Гааге, где уже тогда находился арбитражный суд по вопросам о концессиях и территориальным притязаниям. Затем переехал в Лондон, где поднял шум в среде министров и послов, а также хитрецов и прихвостней всех мастей, призывая всех их на его деньги вернуть ему «его владения».

В 1905 г. женщина, не покидавшая его с самого начала сахарской эпопеи, подарила ему дочку, и семья перебралась в США как раз к началу Первой мировой войны. Его несостоявшееся величество сразу же предложило Франции военную помощь, которой она пренебрегла. А потом началось самое печальное. Психическое здоровье экс-императора, и без того, как мы помним, не отличавшееся стабильностью, началось ухудшаться. Решив, что для продолжения династии Лебоди ему необходим наследник, он не придумал ничего лучшего, как, по примеру египетских фараонов, соединить себя узами брака со… своей 14-летней дочерью и произвести на свет потомка мужского пола. Мать девочки «почему-то» воспротивилась такому экзотическому решению главы семейства и в январе 1919 г., когда отец попытался силой ворваться к комнату девочки, разрядила в него барабан своего револьвера, с которым не расставалась последние месяцы.

Так была поставлена последняя точка в этой странной, похожей на злую сатиру, но абсолютно правдивой истории, служившей темой для пересудов, кривотолков и… шансонье еще долгий десяток лет.

Но эта драма была абсолютно неизвестна у нас в стране!

Тайна гибели Сент-Экзюпери

26 сентября 1998 г. марсельский рыбак Жан-Клод Бьянко обнаружил в сетях необычный предмет. Очищенный от донных наслоений, предмет оказался серебряным браслетом, принадлежавшим Антуану де Сент-Экзюпери. Так было положено начало разгадке тайны гибели знаменитого писателя, автора «Маленького принца», который во время разведывательного полета к Южному побережью Франции 31 июля 1944 г. бесследно исчез… А в 2008 г. мир услышал признание человека, сбившего самолет Экзюпери.

Униженная, растоптанная фашистским сапогом Франция была незаживающей раной в сердце Антуана де Сент-Экзю-пери. Он не мог оставаться в стороне и прилагал максимум усилий, чтобы участвовать в боевых действиях.

С 8 ноября 1942 г. – дня, когда союзники высадились в Северной Африке, писатель настойчиво добивался назначения в военно-воздушные силы «Сражающейся Франции». 6 апреля 1943 г. он прибыл в Алжир. В Северной Африке собрались уцелевшие французские летчики, рвавшиеся в бой с коричневой чумой. Среди них оказался и Сент-Экзюпери.

Антуан де Сент-Экзюпери

Наконец, просьба Антуана удовлетворена: он попал в 1-ю эскадрилью разведывательной группы 2/33 при 78-й американской армии, базировавшейся в авиационном лагере Марса около Туниса. Первый его разведывательный полет проходил над Францией, но с задания летчик вернулся грустным: он видел родную страну, в которую пока не может вернуться…

Второй вылет состоялся через пять дней. При посадке Антуан немного не рассчитал, и самолет проскочил посадочную полосу, остановившись в винограднике, и получил незначительные повреждения. Этого оказалось достаточно, чтобы отстранить Сент-Экзюпери от полетов.

Осенью 1943 г. полковник Шассэн, друг писателя, стал командиром 31-й эскадрильи бомбардировщиков и добился назначения Экзюпери своим заместителем. Антуан совершил несколько боевых вылетов, но ему претило сбрасывать бомбы на построенные его соотечественниками мосты, железнодорожные станции и здания.

Шассэн понимает, что вывести Экзюпери из депрессии может только назначение в его прежнюю часть 2/33. Наконец друзьям удается добиться благоприятного решения: Антуану позволено вернуться в 1-ю разведывательную эскадрилью, правда, разрешено совершить всего пять полетов.

Сначала судьба хранит Сент-Экзюпери, но… посылает предостережения. Один раз отказывает мотор, и Антуану едва удается уйти от «мессершмитта». В другой раз на большой высоте из-за неполадок с оборудованием он буквально задыхается, теряет сознание и приходит в себя только на высоте 4 тыс. м. С трудом справившись с управлением пикирующего самолета, видит немецкий истребитель! К счастью, фашист его попросту не заметил…

Однако смерти отважный летчик не боится и, совершив пять разрешенных полетов, просит дать новое задание. Отказа не встречает…

Перед последним, девятым, полетом он, словно предчувствуя гибель, напишет в письме: «Если меня собьют, я ни о чем не буду сожалеть». Утром 31 июля 1944 г. самолет Экзюпери взмывает в небо…

Командир эскадрильи, переживавший, что ему приходится рисковать таким человеком, успокаивает себя: это последний полет писателя.

В 12 часов 50 минут летчики и механики собираются на летном поле, ожидая возвращения Антуана. Но время идет, а самолет не возвращается. Все понимают: что-то случилось. Друзья не хотят верить в его гибель, надеясь, что он совершил вынужденную посадку или, в худшем случае, сбит и попал в плен. Однако самолет вместе с летчиком бесследно исчез в голубом июльском небе…

В апреле 1948 г. Сент-Экзюпери был официально признан погибшим.

Говорят, гениальные писатели и поэты обладают даром ясновидения и способны заглянуть в будущее. Когда-то один редактор спросил Экзюпери, какую смерть он бы предпочел. Антуан составил список вариантов, одним из которых был – смерть в воде…

26 сентября 1998 г. марсельский рыбак Жан-Клод Бьянко обнаружил в сетях необычный предмет. Очищенный от морских отложений, предмет оказался серебряным браслетом, на котором были выгравированы фамилия Экзюпери, имя его жены, а также фамилия и адрес американского издателя, выпустившего книгу «Маленький принц». Находка стала сенсацией. Прежде всего обратились к наследникам писателя. Фредерик де Жиро д’Аге, внучатый племянник писателя, вспомнил, что Экзюпери действительно носил такой браслет. Подлинность находки подтвердили и эксперты.

Вскоре в прессе стали появляться сообщения, будто браслет фальшивый. Досталось и марсельскому рыбаку, которого представляли как активное действующее лицо заговора негодяев, решивших погреть руки на имени знаменитого писателя. В подлинности браслета засомневались даже его наследники. Дело едва не кончилось судебным процессом по обвинению Бьянко в мошенничестве…

Однако нашлись люди, посчитавшие браслет путеводной ниточкой, которая может привести к месту гибели Сент-Экзюпери. Там, где сети рыбака выловили браслет, начались поиски. В мае 2000 г. французский аквалангист Люк Ванрель обнаружил в море, недалеко от Марселя, обломки самолета типа «Лайтнинг П-38» и сообщил в Департамент археологических подводных изысканий, что нашел самолет Экзюпери.

Между тем не было никакой уверенности, что это обломки того самолета. Во время военных действий у побережья Франции в море упали 12 самолетов типа «Лайтнинг П-38», четыре из них были той же модификации, что и машина Экзюпери.

Прежде чем делать окончательное заключение, следовало удостовериться, что найденные обломки принадлежат самолету Экзюпери. А пока решили ход поисковых работ огласке не предавать.

Вскоре на поверхность удалось поднять обломок с заводской маркировкой, на котором четко видны четыре цифры – 2734. Это заводской номер, нанесенный на левое крыло самолета Сент-Экзюпери. Значит, 31 июля 1944 г. самолет писателя упал в воды Марсельской бухты. По заключению экспертов, машина Экзюпери на большой скорости почти вертикально вошла в воду, а последующий за этим взрыв сильно деформировал обломки и разметал их по дну…

На этом закончились и мытарства рыбака Жана-Клода Бьянко. В одном из интервью он сказал: «Уже шесть лет я выношу насмешки и издевательства, теперь им пришел конец. Я счастлив, что моя находка помогла в поисках самолета Сент-Экзюпери».

Исследователи не теряли надежду разгадать тайну гибели знаменитого писателя. В марте 2008 г. все ведущие мировые информационные агентства сообщили: бывший пилот люфтваффе Хорст Рипперт признался, что это он сбил самолет Экзюпери.

Раскрыть тайну удалось французским журналистам.

Когда 31 июля 1944 г. около 8 утра самолет Экзюпери поднялся в воздух, с базы люфтваффе вылетел истребитель «Me-109», управляемый пилотом Хорстом Риппертом. Над морем, в 200 м под собой, немецкий летчик увидел французский истребитель. Пилот, похоже, не заметил противника и не предпринял никаких маневров, чтобы уйти от «мессершмитта» или принять бой. Хорст с первого захода поразил французский самолет. Это был последний (28-й) самолет, сбитый Риппертом в той войне.

Разумеется, потом он понял, чей самолет сбил, но решил никому об этом не говорить. «Поначалу он хотел сохранить тайну, – говорит немецкий тележурналист Николай Пихота, общавшийся с Риппертом, – но потом пошла лавина расследований, и он понял, что правда выйдет наружу. К тому же к 88 годам он решил: пора подвести итог жизни, пусть даже мучительный».

Признание Рипперта журналистам было сделано под нотариальное обязательство с их стороны не разглашать его имя, пока он жив. Бывший пилот люфтваффе решил облегчить душу и всенародно покаяться, объяснив все почитателям Экзюпери: «Я не видел пилота. А если бы даже видел, не смог бы узнать Сент-Экзюпери. Я очень долго надеялся, что это был кто-то другой. В годы моей молодости все читали и обожали его книги. Если бы я знал, что это он, я бы не стрелял…»

Благодаря книгам Сент-Экзюпери Хорст полюбил небо и стал пилотом. Кошмарный парадокс войны – благодарный читатель сбивает любимого писателя…

(По материалам В. Голубева)

Жуткая тайна катакомб Монтеролье

Не будем зря стараться и утверждать, что в такой стране, как Франция, все давно известно и недра ее не содержат неразгаданных тайн. Следующие события докажут нам обратное. Вот что произошло в 1995 г. в местности неподалеку от маленькой нормандской деревушки Монтеролье, расположенной в департаменте Приморская Сена, к северо-востоку от Руана.

Именно тут находится месторождение известняка, служившее с древних времен центром добычи ценного строительного материала для окрестных жителей. Подземные ходы и галереи, во множестве сохранившиеся тут с галло-римских времен, всегда привлекали местных мальчишек, игравших там в казаков-разбойников с утра до вечера.

Одна из таких галерей и стала центром описываемых трагических событий.

Там, внизу, во время Второй мировой войны немцы создали мощные укрепленные складские помещения, где хранили снаряды «Фау-1» для бомбардировки Лондона. После войны карьеры опустели и там изредка находили лишь обломки стабилизаторов и всякие хозяйственные мелочи времен войны. И вот наступило 26 июня 1995 г. В тот день в двух семьях деревушки хватились детей-подростков. Отцы предположили, что ребята заигрались в карьерах – так же, как они сами в своем детстве. Но вечером, когда стало совсем темно, обеспокоенные не на шутку родители отправились с лампами к предполагаемому месту игр.

Ракета «Фау-1»

В тот же вечер команда пожарных, поднятая на ноги матерями еще пятерых детей, также вошла в каменоломни. Трое пожарных взяли с собой респираторы (отметим этот факт на будущее).

Как этого требуют правила подземных спасательных работ, только четверо из них проникли в галерею, в то время как другие остались снаружи для подстраховки. Им пришлось ждать долго – ни один из пожарников так и не появился на поверхности… Значит, что-то случилось там, внутри, где не раз в детстве бывали они сами и их товарищи.

Срочно обратились к военным. Те прибыли через несколько часов с огромными вентиляторами и после продувки галерей вошли внутрь. Первыми на их пути попались три детских тела, распростертые вокруг догоревшего костерка в одной из галерей, а не доходя до них – двое отцов, словно сраженные невидимыми силами зла, и четверо пожарных, трое из которых были снабжены масками для работы в отравленной атмосфере.

Учитывая число жертв, быстро был назначен следователь. В результате его дознаний выяснилось, что трое подростков некоторое время провели в галерее, попытавшись разжечь на почве, чтобы лучше видеть и согреться, небольшой костерок. В конечном счете этот незначительный огонь и вызвал взрыв окиси углерода, который и стал причиной гибели девяти людей.

Эта версия казалась весьма правдоподобной и была официально принята. Но запротестовали общественность и журналисты, и новая комиссия после тщательного расследования установила, что такой ход событий абсолютно невозможен. Учитывая затронутые площади галерей, понадобилось бы такое количество газа, что его нельзя было бы произвести, даже сжигая вагон древесины. Причем непрерывно в течение нескольких часов.

Окись углерода была явно ни при чем.

И затем имелись свидетельства выживших пожарников, которые около входа в пещеру, несмотря на их дыхательные аппараты, почувствовали, как у них «задрожали ноги». Все упомянули совершенно незнакомый запах, не имеющий ничего общего с окисью углерода, абсолютно не имеющей запаха. Запах, способный проникать под плотные маски. Как будто все галереи внезапно оказались охвачены боевым отравляющим веществом.

Как ни странно, никаких дальнейших расследований французскими властями в этой области проведено не было. Но вот что удалось узнать американскому писателю и историку Дэвиду Ирвину, когда тот работал над биографией Германа Геринга. Ирвин ознакомился со множеством документов, составленных по результатам допросов маршала во время Нюрнбергского процесса. Упоминая «удивительные по своей мощи боевые отравляющие вещества», которые были предназначены для «Фау-1», он тем самым признавал их существование, подчеркивая их «невероятную вредность». «Ни один из ваших противогазов вас не защитил бы. Этот газ был столь опасен, что я не разрешил его вторую демонстрацию», так как, согласно ему, первое испытание, проведенное на поле с огромным стадом баранов, повлекло за собой мгновенную гибель тысяч этих животных. Геринга спросили о запасах газа, и он ответил: «Я знаю, что этот газ держали в тылу, и налет американцев на хранилище был бы по своим последствиям катастрофическим».

Давайте вспомним молниеносное воздействие этого газа на пожарных в современных масках… Кроме того, это заявление Геринга говорит о том, что в конце войны вермахт производил крайне вредное боевое отравляющее вещество. Вполне очевидно, такое оружие не могло быть использовано в боях на открытой местности без того, чтобы не поразить обе воюющие стороны. Значит, оно было предназначено для перемещения на значительные расстояния, например с помощью ракет «Фау-1».

Явно он находился в подземных хранилищах. Не осталась ли эта начинка для боеголовок «Фау-1» в катакомбах, зарытая наспех союзниками, не успевшими и не умевшими нейтрализовать такой страшный яд?

Эта гипотеза, подтверждаемая заявлениями самого Геринга, представляется единственно верной из числа тех, что выдвигались на сей счет.

Самое жуткое в этой истории то, что, возможно, на территории Европы имеются и другие подземные логова, доступ в которые еще абсолютно свободен, и там хранятся огромные запасы этого жуткого газа – настолько мощного и трудноуправляемого, что его панически боялись сами нацисты…

Катакомбы Парижа

Сотни километров таинственных галерей, известных как парижские катакомбы, – это древние каменоломни, откуда средневековые жители города брали материалы для строительства соборов и роскошных дворцов для знати. Затем катакомбы превратились в огромное кладбище, где обрели вечный покой большее число людей, чем живет в нынешнем Большом Париже…

Катакомбы Парижа – это сеть туннелей и пещер, которые тянутся больше чем на 300 километров под городом. Для возведения города был нужен материал. Римляне оказались первыми, кто добывал известняк в этом районе на рубеже тысячелетий, однако те карьеры были открытого типа – римляне только раскапывали породу, которая была незащищена. Поскольку город рос и занимал все большие места, туннели продолжали копать для добычи строительного материала. В 1180 году н. э. Филипп-Август стал королем. Он был главным сторонником копания туннелей и добычи известняка для строительства из него валов для защиты города, и именно при его правлении появилась эта сеть туннелей.

Оссуарий в парижских катакомбах

Сегодня катакомбы являются частично результатом перезахоронения многих парижских кладбищ, и в первую очередь кладбища Невинных в 1785 г. Однако они занимают очень небольшую площадь по сравнению с подземными галереями Парижа. Оссуарий был освящен 7 апреля 1786 г. Неизвестные останки были захоронены все вместе; рабочие укладывали их в виде стен. Все кости были самым тщательным образом продезинфицированы, обработаны, уложены, и бывшие подземелья обратились в модную достопримечательность. Черепа и большие кости образовали некий декор, сопровождающий посетителя на протяжении всего пути по этому захоронению.

Часто посетитель не догадывается, что, спускаясь в длинные узкие галереи, ведущие к оссуарию, он оказывается на глубине 20 метров. Недалеко от спуска находится основание акведука Аркёй. Подняв голову, посетитель заметит на сводах карьера следы былых работ и черную черту, «нить Ариадны», позволявшую до проведения электричества ориентироваться в катакомбах. Затем он вступает в зону так называемого ателье, часть карьера, мало изменившуюся со старых времен. Обточенные столбы служили опорой для свода. Раньше захоронение было украшено копиями скульптур и барельефов дворца Пор-Маона, главного города острова Минорка на Балеарских островах. От скульптур сейчас ничего не осталось, но сохранились барельефы, выполненные одним из первых рабочих главной инспекции карьеров, Декюром, старым ветераном армии Людовика XV.

Оссуарий представляет собой 780 метров галерей, составляющих кольцо, вписывающееся в квадрат улиц Алле, Даре, д’Аламбер и авеню Рене-Коти. В целом здесь захоронены останки 6 миллионов человек.

Большинство каменных разработок Парижа находилось на левом берегу Сены, но в X столетии население перемещается на правый берег, недалеко от старого города периода Меровингов. Поначалу добычу камня вели открытым способом, но к концу X века его запасов стало не хватать.

Первые подземные разработки известняка находились под территорией современного Люксембургского сада, когда Людовик XI пожертвовал землю замка Воверт для вырубки известняка. Новые шахты начинают открываться всё дальше и дальше от центра города – это районы нынешней больницы Валь-де-Грас, улиц Гобелен, Сен-Жак, Вожирар, Сен-Жермен-де-Пре. В 1259 г. монахи близлежащего монастыря приспособили пещеры под винные подвалы и продолжили подземные разработки.

Расширение жилой части Парижа в эпоху Ренессанса и позже – при Людовике XIV – привело к тому, что к XV в. земли над каменоломнями оказались уже в черте города, а значительная часть жилых районов фактически «повисла» над пропастью. Самыми опасными местами были «пригород Святого Виктора» (от восточной окраины Рю-дез-Эколь на юг до Жоффруа Сент-Илер), улица Сен-Жак и, наконец, пригород (тогда небольшой город возле замка) Сен-Жермен-де-Пре.

В апреле 1777 г. король Людовик XVI издал указ о создании Генеральной инспекции каменоломен, которая существует и поныне. За более чем 200-летний период работниками этой инспекции проведена колоссальная работа по созданию укрепительных конструкций, способных задержать или даже полностью предотвратить постепенное разрушение подземелья. Проблема укрепления вызывающих опасение участков подземной сети решается одним, не требующим значительных финансирований способом – всё подземное пространство заполняется бетоном. В результате бетонирования исчезли такие памятники истории, как гипсовые каменоломни на севере Парижа. И все же бетонирование является временной мерой, потому что подземные воды Сены рано или поздно найдут выход в других местах.

По сложившейся христианской традиции усопших старались хоронить на прилегающей к церкви земле. В начале периода Средневековья католическая церковь всячески поощряла захоронения возле церквей, получая немалые прибыли за отпевание умерших и за места на кладбище. Поэтому христианские кладбища располагались в центре населённых пунктов не только в Париже, но и по всей Европе.

Например, на 7000 квадратных метрах кладбища Невинных, функционировавшего с XI в., хоронили прихожан из 19 церквей, а также неопознанные трупы. В 1418 г. Черная смерть, или эпидемия бубонной чумы, добавила еще около 50 000 трупов. В 1572 г. кладбище вместило тысячи жертв Варфоломеевской ночи. Поскольку к середине XVIII в. кладбище стало местом погребения двух миллионов тел, слой захоронения уходил в глубину иногда на 10 метров, а уровень земли поднимался более чем на два метра. В одной могиле на разных уровнях могло находиться до 1500 останков разного периода. Кладбище стало рассадником инфекции, оно испускало зловоние, из-за которого, как говорили, скисали молоко и вино. Однако священники выступали против закрытия городских кладбищ. Но, несмотря на сопротивление представителей церквей, в 1763 г. парламентом Парижа был издан указ о запрете захоронений внутри крепостных стен города.

В 1780 г. стена, отделявшая кладбище Невинных от домов на соседней улице Рю де ля Лянжри, обрушилась. Подвалы близлежащих домов наполнились останками умерших и огромным количеством грязи и нечистот. Кладбище закрыли окончательно и хоронить в Париже запретили. В продолжение 15 месяцев каждую ночь конвои в черном вывозили кости, чтобы затем продезинфицировать, обработать и уложить в заброшенные карьеры Томб-Исуар на глубине 17,5 метра. Позже было решено очистить еще 17 кладбищ и 300 культовых мест города.

Сегодня вход в каменоломни находится возле входа на станцию метро Данфер-Рошро (ориентир – знаменитый лев работы скульптора Бартольди, автора статуи Свободы). Там находится небольшой павильон. Это и есть вход в знаменитые парижские катакомбы.

Патрулирует катакомбы специальная спортивная бригада полиции, созданная в 1980 г. с целью соблюдения закона от 2 ноября 1955 г., запрещающего всем посторонним находиться в подземных карьерах Парижа вне туристских зон.

В катакомбах были похоронены многие знаменитые французы: Дантон, Кольбер, Марат, Робеспьер, Николя Фуке, Лавуазье, Паскаль, Перро, Рабле, Расин.

Еще в XIX в. в подземные галереи было проведено электричество. Император Наполеон III любил принимать здесь важных гостей. Сегодня для посещения туристов оборудовано 2,5 км подземных ходов. При посещении катакомб некоторые, по желанию, могут ограничиться лишь исторической экспозицией, без посещения самого оссуария.

Сторож церкви Валь-де-Грас Филибер Аспер, в поисках винных погребов, пытался исследовать катакомбы, протянувшиеся на сотни километров. В 1793 г. он заблудился в этом лабиринте, и его скелет нашли только через 11 лет, опознав по ключам и одежде.

Во время Второй мировой войны на левом берегу Сены, в одной из каменоломен был оборудован сверхсекретный бункер немецкой армии, а всего лишь в 500 метрах от него в августе 1944 г. располагался штаб командиров движения Сопротивления…

В период холодной войны в подземных галереях Парижа были оборудованы бомбоубежища на случай ядерной войны.

Люди-загадки

Николя Фламель – создатель золота?

Не существует точных сведений ни о дате, ни о месте рождения Фламеля. Большинство его биографов называют местом его рождения Понтуаз, но никто из них не сообщает точно год рождения. Однако, собрав вместе приблизительные даты с небольшим разбросом во времени, можно с уверенностью сказать, что это произошло где-то около 1300 г.

Родители его, люди среднего достатка, смогли дать ему образование, которое мы сейчас назвали бы «свободным». Некоторые познания в области изящной словесности он, несомненно, получил, если смог, еще будучи молодым человеком, устроиться в столице французского королевства в качестве общественного писаря, а профессия эта включала в себя в то время множество разнообразных занятий.

Поскольку нет документов, которые могли бы осветить первые годы жизни Фламеля, история начинается для нас с появления его у стен храма Избиения младенцев, среди общественных писарей, которые с незапамятных времен ютились со своими мастерскими под этими старыми стенами. Однако когда позднее люди его профессии перебрались под своды церкви Сен-Жак-ла-Бушери, он тоже, по их примеру, перенес туда свою мастерскую.

Николя Фламель

Дела молодого писца начали процветать, как видно, поскольку он владеет уже двумя конторами: одну занимают переписчики, у него на жалованье, и ученики, которых он обучает своему искусству; в другой он обыкновенно работает сам. Согласно Совалю, она имела два с половиной фута в длину и два в ширину; после смерти Фламеля она долго пустовала, так как, несмотря на низкую арендную плату, церковь не могла найти нанимателя. В этой тесной каморке протекала жизнь честного художника.

Устроившись на новом месте, в квартале Сен-Жак-ла-Бушери, Николя Фламель вскоре заключает союз, в результате которого намного увеличивается достаток, которого он к тому времени достиг. Он женится на вдове, предположительно, парижанке по рождению. Мадам Периелль женщина достойная, хозяйственная, благоразумная и опытная, красивая или, по крайней мере, приятная, с точки зрения молодого супруга. Ей за сорок, она дважды вдова, детей у нее нет, цифру ее приданого биографы забыли нам сообщить, но оно должно было быть порядочным, судя по внезапному изменению финансовой ситуации в хозяйстве молодых супругов. На углу старой улицы Мариво продавался участок земли, который они купили и построили там дом, прямо напротив конторы Фламеля.

Таким образом, можно считать, что Фламель вступил в брак по расчету, показав себя человеком положительным, и это качество ему никогда не изменяло, хотя оно должно казаться необычным для алхимика.

Правда, он в это время был еще очень далек от практики в области оккультных наук.

Единственным способом осуществить желание, которое он испытывал, по примеру всех просвещенных людей своего времени – стать экспертом в области практической алхимии, – было знакомство с мистическими сочинениями, такими многочисленными и такими редкостными в то время, которые ему случалось покупать, продавать, копировать и даже, возможно, читать. Можно предположить, что наш художник пристрастился к чтению такого рода и что его ум занимали эти идеи с целью объяснить видение, которое ему было и которое послужило толчком для его занятий алхимией.

Итак, однажды ночью Николя Фламель спал глубоким сном, когда ему явился ангел, держа в руке очень древнюю и великолепную на вид книгу. «Фламель, – сказал ангел, – посмотри на эту книгу, ты в ней ничего не понимаешь, ни ты, и никто другой, но настанет день, когда ты увидишь в ней то, что никому не дано увидеть». Но когда Фламель протянул руку, чтобы принять драгоценный подарок, ангел вместе с книгой исчез в золотом облаке.

Между тем небесное пророчество совсем не спешило исполниться, пока в один прекрасный день 1357 г. он не купил у неизвестного старую книгу, которую узнал с первого взгляда: это была книга из его сна. В одном из сочинений, которое традиция ему приписывает, он подробно рассказывает историю этой находки.

Поскольку эту книгу могли открыть только или жрецы, или писцы, Николя Фламель мог в нее заглянуть, так как, не будучи жрецом, что было противно его невинной и доброй душе, нельзя отрицать, что он был писцом. Останавливала его непроницаемая темнота текста.

Завладев этой бесценной книгой, Фламель проводил дни и ночи в изучении ее. И только любящая жена тревожилась, видя его печаль и слыша часто, как он вздыхает в одиночестве. Перед мягкой настойчивостью ее расспросов он не смог устоять и доверил ей свою тайну. Она старательно ее хранила, и хотя ничем не могла помочь ему в этом случае, невольно разделяя его восхищение прекрасными символами, в которых она ничего не понимала, она несла ему утешение тем, что давала возможность говорить о них с ней наедине и вместе искать средства раскрыть их таинственный смысл.

Такое состояние духа было тем более мучительно для Фламеля, что, по его мнению, он очень ясно читал на первых листах книги описание всех манипуляций, но он не мог узнать названия исходного материала, сырья. Меньше всего он знал или, вернее, не знал ничего о начале процесса.

Незначительность результатов первых исследований Николя Фламеля заставила его понять, что его познания недостаточны для проникновения в тайны оккультной науки. Тогда он принял решение привлечь к делу людей более ученых, чем он сам.

Среди своих визитеров он встретил одного лиценциата от медицины (сейчас он назывался бы кандидатом медицинских наук), которого звали мэтр Ансельм и который отнесся к делу серьезно. Большой любитель алхимии, он очень желал познакомиться с оригиналом книги, и Фламелю пришлось много изворачиваться и лгать, чтобы убедить его, что книги у него, Фламеля, нет. Пользуясь, таким образом, копией, которая была у него перед глазами, лиценциат дал следующее объяснение каббалистическим знакам.

По мнению мэтра Ансельма, первый знак представлял время, которое пожирает все, а шесть исписанных листов означали, что потребуется шесть лет для получения философского камня, после чего следует «повернуть часы и больше не варить». И поскольку Фламель позволил себе возразить, что это объяснение лежит рядом с истинным предметом этих символов, которые, как недвусмысленно сказано в книге, нарисованы только для того, чтобы показать и объяснить первый агент (то есть исходный материал), мэтр Ансельм ответил, что этот шестилетний процесс следует рассматривать как второй агент. Более того, добавил он, первый агент в действительности изображается в виде белой и тяжелой воды (несомненно, это «живое серебро», ртуть), которую нельзя зафиксировать, поймать; ее нельзя лишить летучести иначе, как путем долгого отваривания в очень чистой крови маленьких детей; в этой крови живое серебро, вступая во взаимодействие с золотом и серебром, превращается сначала в траву, похожую на ту, которая нарисована на книге, затем, посредством разложения, в змей, которые, наконец, хорошо высушенные и прожаренные на огне, превращаются в золотую пудру, которая и будет философским камнем.

Что касается результатов работы, предпринятой по этой великолепной методике, то у нас имеется сертификат, выданный Фламелем самому себе и обессмертивший прозорливость лиценциата Ансельма: «Это послужило основанием для того, что в течение двадцати одного года я приготовил тысячу отваров, не с кровью, конечно, что было бы и злом и грехом; я прочел в своей книге, что философы называют кровью дух минералов, который содержится в металле, главным образом в солнце, луне и Меркурии, содружества которых я всегда придерживался».

Таким образом, Фламель более двадцати лет посвятил исследовательской проверке каббалистических комментариев лиценциата. Если уж такой дотошный исследователь ничего не нашел, никаких претензий к нему, конечно, быть не может. Хотя и предпринятая на основании химерического творения работа, исполненная с такой тщательностью, кажется нам настолько же достойной интереса, как и все то, что терпение и талант могут создать в рамках современной науки.

Счастливая мысль наконец осенила Фламеля, правда, через двадцать лет после начала работы, но лучше поздно, чем никогда. Она была проста и естественна. Размышляя над происхождением книги (а это была еврейская книга), Фламель решил проконсультироваться относительно смысла непонятных мест у какого-нибудь представителя племени Авраама. И он дает обет паломничества Богу и святому Жаку Галисийскому, чтобы получить благословение на поиски в синагогах Испании какого-нибудь ученого еврея, который смог бы ему объяснить значение таинственных символов.

И вот, получив согласие своей Перниелль, взяв посох и завернувшись в пелерину, как и полагается паломнику, он отправляется в Испанию. Он не забыл захватить с собой копии рисунков из знаменитой книги, которую по-прежнему ни за что на свете он не хочет выносить из дома и кому-либо показывать. Фламель совершил это путешествие в 1378 г., и оно сыграло решающую роль в его судьбе.

Выполнив свой обет с надлежащим благочестием и ублажив таким образом святого Жака, наш алхимик смог на свободе заняться делом, которое привело его в Испанию. Но несмотря на покровительство святого Жака, он, по-видимому, не нашел человека, которого искал, так как его пребывание в тех краях растянулось на год. Когда он направился уже на север, чтобы вернуться во Францию, проезжая через город Леон, он встретил купца из Болоньи, у которого был друг, по профессии врач, а по национальности еврей, но принявший христианство.

Узнав об этом, Фламель поспешил свести знакомство с этим человеком. Мэтр Канчес, так он назвался, был искушенным каббалистом, очень сведущим в высоких науках. Едва он бросил взгляд на выдержки из книги, которые носил с собой Фламель, как вне себя от удивления и радости спросил, знает ли тот книгу, из которой взяты эти рисунки. Мэтр Канчес изъяснялся на латыни; Фламель отвечал ему на том же языке, что он мог бы сообщить благоприятные известия об этой книге тому, кто поможет ему в расшифровке символических фигур. В ответ на это, без всяких препирательств, мэтр Канчес начал объяснять значение этих эмблем. Характер его объяснений не оставлял никаких сомнений для собеседника в точности его интерпретации.

Фламель с бьющимся сердцем слушал чудесные комментарии, которых он так долго ждал. Но как ни велика была его радость, она не могла сравниться с радостью еврея. Действительно, он с трудом мог поверить, что достиг наконец высшей цели своих долгих и мучительных трудов, философского камня, заключавшего в себе столько природных тайн и чудесной силы.

Можно догадаться, что Фламель не стал сопротивляться намерениям ученого алхимика и предложил ему совместное путешествие в Париж, чтобы завершить его объяснения, пользуясь текстом самой книги. Они отправились в путь. Но, как пишет Фламель, по прибытии в Орлеан, в нескольких днях пути до Парижа, мэтр Канчес заболел и, несмотря на все старания и заботы своего друга, умер у него на руках после семи дней болезни. Фламель благочестиво отдал ему последний долг.

По прибытии в Париж Фламель должен был еще три года работать по неполным инструкциям, которые он получил от еврея. К концу этого периода он достиг столь горячо желанной цели и с помощью Перниелль, которая принимала участие во всех его работах, он получил, наконец, великий камень мудрости.

Каково бы ни было мнение об этом замечательном событии в жизни нашего алхимика, нет сомнений, что его состояние, по всем признакам, фантастически умножилось именно в это время. Уже пожилые супруги, не имеющие детей и надежды их иметь, желая отблагодарить Господа Бога за те милости, которые Он им послал, решили посвятить свои богатства делам благотворительности и милосердия. Для начала они превратили свой маленький дом на улице Мариво в приют для вдов и сирот, нуждающихся в поддержке. Супруги приходят на помощь бедным – они основывают больницы, строят или ремонтируют кладбища, восстанавливают портал церкви Сент-Женевьев-дез-Ардан, финансируют создание приюта Тридцати пяти, обитатели которого ежегодно приходят, в память об этом, в церковь Сен-Жак-ла-Бушери помолиться за своих благодетелей.

(По материалам Л. Фижье)

Ад для Жиля де Рэ

Процесс по делу Синей Бороды стал самым известным судебным разбирательством по обвинению в чародействе в средневековой Франции. Подробности его стали доступны общественности только в начале XX в. благодаря публикации материалов судебной комиссии.

Всегда интересно узнать, существовал ли реально человек, обвиняемый почти что во всех смертных грехах. Ибо ни для кого не секрет, как создаются ангельские портреты злодеев и очерняются достойные личности.

Так существовал ли в действительности Синяя Борода или нет? На этот вопрос можно ответить однозначно – да! Но дело здорово запутал Шарль Перро – создатель всемирно известной сказки. Судьба, видимо, решила подшутить над героем нашего рассказа, так как к женщинам-то он как раз относился вполне нормально…

В жизни героя нашего рассказа звали Жиль де Рэ. Он родился во Франции в 1404 г. и происходил из двух древнейших дворянских родов, Монморанси и Краон, а кроме того, был внучатым племянником героя Столетней войны Бертрана Дюгесклена и находился в родстве со всеми знатными фамилиями восточной части королевства. Его земельные владения были огромны, а когда Жиль женился на богатой Екатерине де Туар, то с полным правом мог считаться самым могущественным вельможей Франции. Будучи всего шестнадцати лет от роду, он храбростью и ловкостью во время местных феодальных войн снискал себе расположение своего сюзерена Иоанна V – герцога Бретонского, а в двадцать два поступил на службу к будущему королю Карлу VII, хотя положение того представлялось безнадежным. Получив задание охранять знаменитую Жанну д’Арк, он прошел с ней весь путь от Орлеана до момента ее неудачи под Парижем. После коронации Карла VII в Реймсе Жиль был возведен (в 25 лет) в звание маршала Франции и в сентябре того же года получил разрешение украсить свой герб королевскими лилиями.

Жиль де Рэ

Маршал де Рэ был весьма образованным человеком, что являлось редкостью в те времена. Он обожал красиво оформленные книги, гравюры, имел большую библиотеку, хорошо разбирался в музыке.

В 1433 г. Жиль покинул двор и отправился в свои владения, где стал жить, не думая о будущем и проматывая свое состояние. Именно к этому периоду относится серия жутких преступлений, совершенных маршалом в собственном замке Тиффож. Его слуги начали похищать в окрестных деревнях молодых людей, с которыми де Рэ вступал в извращенную половую связь, а после этого убивал их. Народная молва гласит, что подобных жертв было от 700 до 800 человек.

Эти злодеяния в дальнейшем расследовал светский суд. Параллельно работал трибунал инквизиции, обвинивший Жиля де Рэ в попытке получения философского камня. Занятиям алхимией Жиль действительно посвящал практически все свое свободное время – печи в замке маршала работали в полную силу. Надо отметить, что алхимия в те годы, хотя и имела статус науки, на практике была почти всегда связана с некромантией – разделом черной магии, в которой для подчинения своей власти демонов использовались тела или части тел мертвецов. Без этого мало кто из искателей «всемирного эликсира» надеялся достичь власти над адскими силами, а с их помощью и успеха (тем, кто слабо знаком с алхимией, напомним, что философский камень, по поверью, обладал двумя главными чудесными способностями: превращать простые металлы в золото и даровать вечную жизнь).

Главным чародеем и соучастником преступлений маршала был итальянский алхимик Франческо Прелати. Его показания на суде объяснили хотя бы отчасти мотивы тех злодеяний, которые творил Жиль де Рэ.

Опьяненный жаждой золота вельможа убил крестьянского ребенка, положил в стеклянную вазу его руку, голову и глаза и передал своему коллеге-шарлатану. Продолжая свои страшные опыты, Жиль де Рэ умертвил множество детей, но только один вышеописанный случай был установлен доподлинно и фигурировал в материалах суда. И неизвестно, сколько бы еще продолжались опыты Синей Бороды, если бы герцог Бретонский и Жан де Малеструа, епископ города Нанта, не решили с выгодой для себя отправить маршала на костер. Оба они владели частью земель де Рэ, которые последний продал им. Маршал оставлял за собой право в течение шести лет выкупить свои поместья за ту же сумму, что получил при продаже. Разумеется, и герцогу, и епископу вовсе не хотелось расставаться с этими землями, поэтому и возникла нужда в серьезном поводе для судебного преследования.

Буйный нрав Жиля вскоре предоставил такой повод. Маршал продал один из своих замков казначею герцога, а тот передал право владения своему брату Жану де Феррону – лицу духовному, а следовательно, неприкосновенному. Между ним и Жилем возникла вражда, и в Троицын день 1440 г. де Рэ ворвался в церковь, где причащался Жан, схватил его и, заковав в кандалы, бросил в темницу Тиффожа.

Войска герцога вскоре осадили замок, маршал был вынужден отпустить пленника и явиться с повинной в ставку своего сюзерена – город Жосселен. Удивляют, правда, два обстоятельства. Согласно летописям, де Рэ заслужил прощение, хотя это шло вразрез с экономическими интересами герцога. Второе: и в городских условиях маршал не прекратил своих занятий, с помощью Прелати умертвив еще нескольких детей.

Комиссары нантского епископа сумели собрать достаточно свидетельских показаний о похищениях и убийствах детей, сатанинских обрядах и тому подобных вещах, чтобы начать против Жиля судебный процесс. 19 сентября 1440 г. состоялся первый допрос маршала де Рэ. Все его слуги, включая Прелати, были арестованы и к следующей явке Жиля в суд дали свои показания. На заседании 8 октября был представлен устный перечень обвинительных пунктов. Затем дело было распределено между двумя судебными комиссиями. Епископ и инквизитор должны были судить маршала за вероотступничество и связь с демонами; еще один епископ отдельно (выполняя роль светского судьи) обязан был вынести приговор по обвинениям в противоестественных сексуальных преступлениях и святотатстве, так как эти грехи не подпадали под юрисдикцию инквизиции. Об алхимии ничего сказано не было – эта наука запретной не считалась.

Де Рэ отказался признавать суд, а также принести присягу. Несмотря на это, 13 октября обвинения были изложены письменно по 49 пунктам! Жиль назвал их лживыми и после неоднократных отказов от присяги был отлучен от Церкви.

С этого-то момента и начинаются загадки. Трудно понять, что же произошло дальше. Когда через два дня обвиняемый появился в суде, то, казалось, – это был уже совсем другой человек. Плача и вздыхая, просил он о снятии с него отлучения и наконец сознался в преступлениях, в которых его обвиняли. Причем, и это доподлинно установлено, признание было сделано Жилем добровольно, то есть без предварительных пыток.

22 октября де Рэ выразил необычное желание, чтобы его показания были зачитаны всенародно, надеясь, по его словам, подобным смирением заслужить прощение Господа. Обратившись к присутствующим, он умолял их молиться за него и просил прощения у родителей, детей которых он убил.

Наконец, 25 числа обвиняемый выслушал приговор. Согласно ему, де Рэ осуждался как вероотступник, виновный в вызывании демонов, а также за преступления против человеческой природы и нарушение неприкосновенности лиц духовного звания. В наказание за свои преступления Жиль должен был быть повешен и сожжен.

Казнь назначили на следующий день, причем вместе с маршалом на виселицу шли двое его слуг. На месте казни Жиль де Рэ старался приободрить своих товарищей по несчастью, ручаясь за скорую встречу с ними в раю. Осужденных заставили подняться на помосты, под которыми были сложены поленницы дров. Затем подпорки выбили, а когда тела повисли, зажгли костры. Двое слуг сгорели, но труп Жиля, веревка на шее которого перегорела, упал и был вынесен из огня родственницами, которые устроили ему торжественные похороны.

Так была ли сожжена Жанна д’Арк?

…Она объявилась спустя пять лет после того, как Жанна д’Арк была сожжена на рыночной площади в Руане, в Гранж-о-Зорме, что неподалеку от Сен-Привей, в Лотарингии. Когда у нее спросили, как ее зовут, она ответила, что ее имя – Клод. Она разыскивала двух братьев Орлеанской девы, «один из которых, как сообщает летописец, был рыцарем и звался мессиром Пьером, а другой – оруженосцем по прозвищу Жан Маленький». Поиски увенчались успехом. И, когда братья увидели ее, они очень удивились. Неизвестная как две капли воды походила на Жанну, их покойную сестру! Они принялись ее подробно расспрашивать. Неизвестная сказала, что она и вправду Жанна, Орлеанская дева. И братья признали ее.

Так начинается одна из самых удивительных страниц в истории Франции, где нет никакого вымысла, а, наоборот, есть почти бесспорные факты. В летописи, составленной настоятелем церкви Сен-Тибо, в Меце, можно найти вот такие невероятные строки – они были написаны в 1436 г., то есть через пять лет после того, как в 1431 г. Жанну сожгли на костре: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции…»

В конце мая 1436 г. эта девица объявилась в окрестностях Меца. Там она встретилась с сеньорами, которые поразились ее сходству с сожженной Девой. Не смея, однако, признаться себе в том, что могло обернуться отнюдь не в их пользу, сеньоры решили справиться у людей более сведущих. А кто, как не родные братья Жанны, могли разрешить терзавшие их сомнения? Тем более что жили они как раз по соседству. И как пишет летописец: «…знали, что она была сожжена. Но, представ перед нею, они тотчас узнали ее…»

Народ собрался отовсюду. Чудесная весть облетела всю Лотарингию. И бывшие сподвижники Жанны отправились в Мец, чтобы изобличить самозванку. Но, оказавшись лицом к лицу с той, которая называла себя Девой, они падали пред нею ниц и, обливаясь слезами, целовали ей руки. Так поступили сир Николь Лов, рыцарь, сир Николь Груанье и сеньор Обер Булэ.

Башня в Руане, где Жанна д’Арк ожидала приговора

Братья привезли ее к себе в дом. И какое-то время она гостила у них. Им всем было что вспомнить и о чем поговорить! Жанна – давайте называть ее так – складно отвечала на все вопросы, касавшиеся ее детства и дальнейшей жизни, так что уличить ее во лжи и самозванстве оказалось невозможно. Из этого испытания она вышла победительницей. Несколько дней спустя она прибыла в Марвиль и приняла участие в праздновании Троицы, ее братья были рядом с нею…

Из Меца она отправилась в Арлон – ко двору великой и всемогущей герцогини Люксембургской. Здесь Жанну ожидало самое главное испытание. Ей предстояло иметь дело уже не с простыми провинциальными сеньорами, а с первой дамой Люксембурга, наделенной высшим правом повелевать не только имуществом, но и жизнью своих подданных… Однако девицу это нисколько не устрашило. И она смело предстала перед великой герцогиней. Та приняла ее, расспросила, выслушала и объявила, что отныне будет ей подругой! Герцогиня пригласила Жанну в свой замок и принялась всячески обхаживать ее.

Начиная с этого времени можно без труда проследить пути ее странствований. Насладившись поистине королевским гостеприимством герцогини Люксембургской, Жанна отправилась в Кёльн – к графу Варненбургскому, одному из самых могущественных сеньоров Рейнланда, который объявил себя ее ревностным сторонником. Граф Варненбургский и его отец приняли Жанну с распростертыми объятиями: «Когда она прибыла, граф, возлюбив ее всем сердцем, тотчас же повелел выковать для нее добрые доспехи».

Для того чтобы сильные мира сего поверили, что она действительно та, за которую себя выдавала, Жанне, надо полагать, приходилось подробно объяснять им, как ей удалось избежать казни. На самом же деле ничего подобного не было. Жанна могла сколько угодно рассказывать о своих подвигах, но о том, как ей посчастливилось спастись от костра, она хранила полное молчание. Когда заходил разговор о ее чудесном избавлении, она предпочитала говорить загадками.

По возвращении в Люксембург Жанна завоевала сердце лотарингского сеньора сира Робера Армуазского. Он попросил ее руки. Жанна согласилась. И они сыграли пышную свадьбу.

Об этом союзе имеется два свидетельства – их подлинность несомненна. В купчей от 7 ноября 1436 г., упомянутой доном Кальме в «Истории Лотарингии», говорится: «Мы, Робер Армуазский, рыцарь, сеньор де Тишимон, передаем в полноправное пользование Жанне дю Ли, Деве Французской, даме означенного де Тишимона, все, что будет перечислено ниже…»

Другое свидетельство – два герба, сохранившиеся на стене главного зала замка Жолни, в Мерт-и-Мозеле. Построенный примерно в 900 г., замок Жолни перешел в 1357 г. в собственность к графам Армуазским. В 1436 г., женившись на Жанне, Робер Армуазский его перестроил и значительно расширил. Тогда-то, судя по всему, и произошло объединение короны и герба графов Армуазских с короной и гербом Жанны. Так, герб графа Армуазского представляет собой «серебряный щит, отделанный золотом и ляпис-лазурью (всего двенадцать элементов декора), с двумя открытыми львиными пастями»; герб Жанны тоже выполнен в виде щита, «украшенного золотом, серебряной шпагой с ляпис-лазурью и увенчанного короной в обрамлении двух золотых лилий».

Но можно ли считать, что подобное признание стало венцом славы новоявленной Жанны? Никоим образом. Вслед за многими частными лицами ее признал и весь город.

В реестровых отчетах Орлеанской крепости, относящихся к 1436 г., можно прочесть, что некий Флер де Ли, доблестный герольд, получил 9 августа того же года два золотых реала в знак благодарности и признательности за то, что доставил в город несколько писем от Девы Жанны.

21 августа – как явствует из тех же отчетов – в Орлеан прибыл один из братьев Жанны д’Арк – Жан дю Ли. Перед тем он повстречался с королем и просил у него разрешения «привезти свою сестру».

25 августа посланник, которого Жанна направила с письмами в Блуа, еще раз получил денежное вознаграждение от орлеанских жителей. А месяцем раньше орлеанцы не поскупились снарядить своего посланника в Люксембург, в Арлон, дабы тот лично засвидетельствовал их почтение Деве. Посланник, по имени Кер де Ли, возвратился с письмами, но, пробыв недолго в Орлеане, поспешил в Лош, передал письма королю и снова вернулся в Орлеан. Было это 11 сентября.

Ни в одном из упомянутых документов не высказано ни малейшего сомнения по поводу личности Жанны. О Деве, сожженной пять лет тому назад, в них говорится так, как будто она действительно была жива.

Слухи о честолюбивых устремлениях Жанны не могли не дойти до Карла VII. Об этом свидетельствуют многочисленные послания, которые она то и дело отправляла с гонцами к королю. Но король и не думал удостоить ее ответом. Так прошли месяцы и годы. В конце концов Жанне Армуазской, как видно, успевшей за это время родить своему мужу двух сыновей, наскучило праздное существование у семейного очага, так не похожее на ее былую жизнь. В 1439 г. она решила отправиться в Орлеан – город, навсегда связанный с именем Жанны, ее победами и славой…

До Орлеана она добралась совершенно спокойно. Ее принимали так, как она и мечтала. Словно десять лет назад в этот город вступала со штандартом в руке та же Жанна. И вот она снова здесь. На увешанные хоругвями улицы высыпали толпы народа и громко приветствовали ее. Конечно, она постарела, и все же это была она. В муниципалитете ей также оказали пышный прием – накормили и напоили всласть.

Неужто теперь, после такого триумфа, король вновь откажет ей во встрече? Его приезда ждали с нетерпением, именно в Орлеане должно было проходить заседание Генеральных штатов[6]. Однако Жанна пренебрегла этим событием и накануне покинула город. Тем не менее она написала Карлу VII, что по-прежнему желает с ним встретиться; кроме того, в другом письме она поблагодарила муниципалитет Орлеана за прием, какой был ей оказан. Засим она прямиком отправилась на юго-восток – в Пуату. Там перед нею предстал маршал Франции Жиль де Рэ, преданный друг и верный спутник той, другой, Жанны, которого впоследствии повесят, а потом сожгут по обвинению в колдовстве, извращениях и убийствах детей. Никто не мог знать Деву лучше, нежели ее бывшие сподвижники. Поговорив с Жанной Армуазской, маршал тоже признал ее.

Давайте, однако, здесь остановимся. Все эти признания кажутся столь невероятными, что самое время задать главный вопрос: действительно ли Жанна Армуазская была Жанной д’Арк? Быть может, Орлеанской деве и вправду удалось избежать костра?

Вполне очевидно, что на всякий вопрос необходимо иметь ответ: существует ли в истории факт менее бесспорный и определенный, нежели смерть Жанны д’Арк? О полной страданий жизни кроткой пастушки из Домреми, приведшей своего короля в Реймс и спасшей свою родину, уже столько рассказано и пересказано самыми разными писателями, в том числе и великими, что подвергать сомнению ее смерть кажется столь же нелепым, как и отрицать существование Наполеона.

Тем не менее некоторые историки попытались опровергнуть эту историческую истину. Время от времени в свет выходят труды, в которых приводятся как уже известные доводы, так и совершенно новые. Несколько лет назад Жан Гримо попробовал связать эти труды воедино и опубликовал книгу, получившую самый широкий отклик, которая так и называется – «Была ли сожжена Жанна д’Арк?»

Несомненно, вопрос о возможности спасения Жанны д’Арк представляет большой интерес. Ведь для французов Жанна, как личность историческая и легендарная, является воплощением всех мыслимых добродетелей. В день рождения Жанны д’Арк всегда можно видеть, как мимо ее конной статуи шествуют толпы ее юных почитателей – начиная от роялистов и кончая коммунистами. И в этот торжественный день в памяти всех французов воскресает крылатая фраза Мишеле: «Французы, давайте всегда помнить, что наша родина есть дитя, рожденное сердцем женщины, ее нежностью, слезами и кровью, которую она пролила за нас».

Итак, давайте внимательно и беспристрастно рассмотрим доводы Ж. Гримо и его учеников и попытаемся так же беспристрастно сделать собственные выводы.

Сторонники Жанны Армуазской решительно отрицают любое предложение, даже намек на то, что она была самозванка. Как бы мы скептически к этому ни относились, необходимо признать, что, связанные воедино, документы, касающиеся их героини, производят действительно неизгладимое впечатление. Но что это за документы?

Прежде всего – и о них мы уже говорили – летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, содержащая свидетельства обоих братьев Жанны д’Арк, мессира Пьера и оруженосца Жана Маленького, а также сиров Николя Лова, Обера Булэ, Николя Груанье, Жоффруа Дэкса, герцогини Люксембургской, «многих жителей Меца» и графа Варненбургского.

А вот, пожалуй, самый впечатляющий документ – отчеты крепости города Орлеана. Именно в них содержатся основные доказательства – свидетельства о прибытии в город одного из братьев Жанны и двух герольдов, доставлявших письма Жанны, о появлении в городе самой Жанны, о проведении церемониальных шествий в память о казненной Жанне и об упразднении этих торжеств после прибытия в город Жанны Армуазской.

Кроме того, можно привести и архивы города Тура, где говорится о посещении города графиней Армуазской.

Наконец, следует упомянуть о гербе в замке Жолни, который, конечно же, не висел бы там, не будь Жанна Армуазская официально признана Жанной д’Арк.

На все вышеперечисленные факты – а их важность не подлежит сомнению – нельзя не обращать внимания. Представьте себе, что в один прекрасный день объявляется какая-то неизвестная и называет себя самой известной женщиной Франции – героиней, которую, как все знают, сожгли пять лет назад на костре «после громкого судебного процесса». Она, повторим, не только не подвергается осмеянию как самозванка, но ее признают даже родные братья Жанны. Один из них отправляется к королю и приносит ему эту чудесную весть.

Итак, заручившись «всеобщим признанием», самозванка – если она действительно была таковой, – наверное, могла бы попытаться продолжить ратный путь Жанны. Ведь подобная мистификация, хотя и чреватая опасностью разоблачения, сулила ей великую славу.

А неизвестная попросту берет и выходит замуж. И не нужно ей никаких странствий, побед, почета, даров в знак особого признания от городов и деревень.

Возможно, истина в том, что этот брак и сам по себе был для самозванки большой удачей: действительно, могла ли желать лучшей доли девица, тем более если она на самом деле была отнюдь не знатного рода? Допустим. В таком случае графиня Армуазская, достигнув своих корыстных целей, могла бы преспокойно почивать на лаврах, «отказавшись от новых дерзких шагов, чреватых для нее разоблачением». Но что делает она? Она спешно отправляет посланников с письмами в Орлеан и к королю, а вслед за тем и сама является в город, где все ее хорошо знали и помнили.

«Ведь именно в Орлеане она получила всеобщее признание как героиня; именно в этом городе одержала она свою первую победу, за которой последовали и другие; Орлеан стал колыбелью ее славы: в Орлеане ее признали полководцем и главнокомандующей королевской армией; наконец, в Орлеане жила ее мать».

Но главным доводом защитников графини Армуазской является отношение к ней ее супруга и его родственников.

Чем объяснить тот факт, что Робер Армуазский никогда не пытался изобличить Лжежанну, если та и вправду думала его провести? Как объяснить, что ни сам он, ни кто-либо из его родственников не убрал со стены родового замка герб, прославляющий самозванку?

Жан Гримо, последний из сторонников гипотезы о том, что графиня Армуазская была не кем иным, как Жанной д’Арк, писал: «Отношение Робера Армуазского и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Ли, посланникам графини Армуазской, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана – все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну Армуазскую самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги – все это есть и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности».

Допустим пока, графиня Армуазская и Жанна д’Арк – одно лицо. Отсюда вытекает важный вывод, а именно: значит, Жанна не была казнена.

Каковы же доводы тех, кто считает, что казнь Орлеанской девы – всего-навсего хорошо разыгранный спектакль?

Самое достоверное во всей этой истории – то, что многие французы не поверили в «Руанский костер». Подобные слухи были столь упорными и живучими, что даже в 1503 г. летописец Симфориен Шампье отмечал: «Наперекор французам Жанну передали англичанам и те сожгли ее в Руане; однако французы сие опровергают». Так же осторожно сообщает об этом и бретонская летопись 1540 г.: «В канун праздника Причащения Деву сожгли в Руане – или приговорили к сожжению».

Достопочтенный священник, настоятель церкви Сен-Тибо в Меце, тоже осторожен в суждениях: «Как утверждают иные, она была сожжена на костре в городе Руане, в Нормандии, однако ныне установлено обратное». Конечно же, этот священнослужитель нисколько не верит в то, что Жанна д’Арк была сожжена. Как, впрочем, и автор рукописи, хранящейся в Британском музее: «В конце концов порешили сжечь ее публично; но была ли то она или другая женщина, похожая на нее, – мнения людей на сей счет расходились и продолжают расходиться».

Что мог видеть народ во время казни? Немного. В тот день на рыночную площадь Руана согнали восемьсот воинов, вооруженных мечами и булавами.

Казнь была назначена на восемь часов утра. Но осужденную, идущую на костер, народ увидел только в девять. На ней был огромный колпак, спущенный до середины носа и скрывавший ее лицо почти целиком: а нижняя часть лица, утверждает летописец, «была сокрыта под покрывалом».

Что означал этот странный маскарад? Зачем понадобилось скрывать лицо жертвы, если ею действительно была Жанна?

Стало быть, ее могли и подменить.

Историк Марсель Эрвье утверждал, что в ее темнице был подземный ход, через который она, вероятно, и сбежала. Далее он уточняет, что его «утверждение основано на документах следственной комиссии, где подробно описана обстановка места происшествия». Ж. Гримо говорит, что этот подземный ход был «тайным местом», где герцог Бэдфорд встречался с Жанной, о чем ясно сказано в судебном протоколе по этому делу: «И упомянутый герцог Бэдфорд не раз являлся в сие тайное место, дабы повидаться с осужденной Жанной».

Конечно, можно допустить, что Жанна бежала или что ее подменили.

Но увы! Против гипотезы Ж. Гримо и его последователей в газетах и журналах, как грибы после дождя, стали появляться статьи Мориса Гарсона, Р.П. Донкера, Филиппа Эрланже, Шарля Самарана и Регины Перну.

Что же осталось от графини Армуазской после серии этих сокрушительных ударов? Не в обиду будет сказано ее защитникам, но от нее не осталось почти ничего…

Конечно, летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является, пожалуй, главным свидетельством в ее защиту, однако существует и другой вариант этой же летописи. Впоследствии настоятелю, поначалу, как и все, сбитому с толку, пришлось внести в рукопись кое-какие поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции…» – он написал так: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской Девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом – людей, весьма знатных».

Что же касается признаний, то можно вспомнить, что во всех подобных историях самозванцев, как правило, всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лжесмердисами[7], лжедмитриями и, конечно же, со лжелюдовиками XVII. «Суеверный народ, – утверждает Морис Гарсон, – не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти».

Но как же быть с тем, что неизвестную признали родные братья Жанны? «Они верили в это, – писал Анатоль Франс, – потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Это был своего рода самообман. Любой брат сумеет узнать родную сестру, даже если она исчезла пять лет назад.

Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один примечательный факт.

Спустя шестнадцать лет, в 1452 г., объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д’Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, свидетельствовавший по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычно сговорчивы, тем более что, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром». Напомним, что за письмо от «сестры», доставленное в Орлеан, городские власти выплатили брату Жанны двенадцать ливров…

Появление графини Армуазской в Орлеане лишний раз свидетельствует о ее необычайной дерзости. Да, ее там хорошо принимали – но кто?

То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д’Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать, во всяком случае, утверждать это наверное нельзя. Первое, дошедшее до нас упоминание о жизни Изабеллы Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 г. – то есть спустя год после визита графини Армуазской.

Остается необъяснимым всеобщее ослепление жителей Орлеана. И все же объяснить это явление можно – на примере такого же массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 г. в Гейтсе объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников». Она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гиенского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения».

Теперь давайте попытаемся разрешить самую главную загадку этой истории – казнь Жанны.

К сожалению, мы не располагаем протоколами ее допроса, но тем не менее некоторые свидетельства, проливающие слабый свет на эту загадку, все же дошли до нас. Как известно, когда Жанну вели на костер, на голове у нее был бумажный колпак, якобы наполовину закрывающий ее лицо. Это кажется маловероятным. Если судить по многим миниатюрам и рисункам того времени, воспроизводящим казнь еретиков, в действительности было принято приговоренным к сожжению потехи ради нахлобучивать колпаки набекрень. Точно так же «украсили» и голову Жанны.

В некоторых свидетельствах очевидцев казни есть весьма точные наблюдения. Жан Рикье, кюре из Эдикура, служивший при Руанском соборе, писал: «И когда она умерла, англичане, опасаясь, что пойдет молва, будто она сбежала, заставили палача немного разгрести костер, дабы присутствующие могли воочию убедиться, что она мертва, и дабы потом никто не смел сказать, будто она исчезла».

А вот еще одно свидетельство, не менее впечатляющее, – отрывок из газеты «Парижский обыватель» 1431 г.: «Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье, потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую, так что никаких сомнений у толпы не было. Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь, набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла».

Палачи Жанны вовсе не хотели скрывать ее от толпы. Наоборот, им нужно было, чтобы все убедились в ее смерти. И они сделали все возможное, чтобы народ видел, как она умирает.

Но как же пресловутый подземный ход, так волнующий воображение? В действительности… никакого подземного хода не было! В протоколе реабилитационного процесса о тайном подземном ходе, которым якобы пользовался Бэдфорд, навещая Жанну, не упоминается ни слова. В самом деле, Бэдфорд вполне мог бывать в темнице, где держали Орлеанскую деву, и предаваться «созерцанию ее», однако место, откуда он наблюдал за нею, было просто убежищем, а вовсе не тайным подземным ходом.

Тех же из читателей, кто продолжает верить в новоявленную Жанну д’Арк, или графиню Армуазскую, потому что ее-де признали столько людей, мы, видимо, премного разочаруем, и сделать это помогут признания самой самозванки.

Из сообщений уже упомянутого нами «Парижского обывателя» известно, что в августе 1440 г. народ мог лицезреть во дворце, при королевском дворе, женщину, которая в присутствии судебных властей громким и четким голосом призналась, что выдавала себя за Жанну д’Арк, что она не Дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двух сыновей и что теперь она глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Так на глазах у изумленных парижан разрушилась великая легенда. Дальше женщина рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца, а потом отправилась в Рим вымаливать прощение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Она сообщила, что «на войне убила двух неприятелей». Вернувшись в Париж, она, однако, не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами. Быть может, все это и побудило ее выдать себя за Жанну д’Арк? Что ж, вполне возможно! Во всяком случае, ясно, что женщина эта и была графиней Армуазской.

Вряд ли возможно, чтобы орлеанцы принимали с большим почетом двух разных Дев, тем более с разницей в несколько месяцев! Совершенно очевидно, что их гостьей была все та же графиня Армуазская, чей след был потерян в Type в сентябре 1439 г. и которая спустя год объявилась в Париже, чтобы «с новой силой взяться за старое, снискать себе былые почет и уважение, как то некогда имело место в Орлеане».

О дальнейшей судьбе самозванки мало что известно. Вполне вероятно, что после того, как страсти вокруг нее поутихли, она все же добилась аудиенции у Карла VII и тот в конце концов вывел ее на чистую воду.

Конец этой истории мы знаем более или менее точно – благодаря историку Леруа де Ламаршу, который обнаружил в Национальном архиве один бесценный документ. В 1457 г. король Рене вручил письменное помилование некоей авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от известных врагов королевства».

Описание самозванки довольно точно совпадает с обликом нашей герцогини, так что никаких сомнений на этот счет быть не может. Упомянутая авантюристка оказалась вдовой Робера Армуазского, тогда она была замужем за безвестным жителем Анжевена по имени Жан Дуйс. При короле Рене она провела долгие месяцы в заточении в разных темницах…

Так был положен конец величайшей из легенд.

P.S. В 1867 г. на чердаке одной из парижских аптек был случайно обнаружен стеклянный сосуд с надписью: «Останки Жанны д’Арк, Орлеанской девы, найденные в костре». В сопроводительной записке пояснялось, что один из сторонников Жанны, уже после казни, пробрался к костру и собрал сохранившиеся там фрагменты. Таким образом, в сосуде оказались выглядящие обугленными фрагменты человеческих костей, осколок еще одной кости, деревянная щепа и фрагменты льняной ткани.

Сенсация? Однако все оказалось не так просто. Быстрее всего идентифицировали осколок кости – она оказалась кошачьей. В принципе, в Средние века колдуний часто сжигали вместе с черными кошками, так что теоретически ее могли подложить и Жанне – несмотря на то что в показаниях свидетелей кошки не фигурируют. Остальные предметы, принадлежавшие Турской епархии, хранящиеся в кладовой музея города Шинона, отдали ученым только в прошлом году. Их вердикт оказался неожиданным.

«Некоторые частицы были проверены с помощью инфракрасного и оптического спектрометров. Они подтверждают, что черное вещество, обволакивающее кости, не является продуктом горения. Кости пропитаны бальзамирующим составом, содержащим смолы, продукты растительного и минерального происхождения, – поясняет Филипп Шарлье, судебно-медицинский эксперт больницы Раймона Пуанкаре в городе Гарш. – На работе я постоянно сталкиваюсь с обгоревшими человеческими останками. Эти не имеют с ними ничего общего».

Анализ под микроскопом выявил, что полоски ткани, лежащие в сосуде, сделаны из египетского льна, причем ткань ничуть не обгорела. Также на останках в больших количествах была найдена пыльца сосны, которая в 1431 г. в Нормандии еще не росла. Зато египтяне широко применяли сосновую смолу при… бальзамировании мумий. Да и радиоуглеродный анализ показал, что мощи датируются периодом между 700 и 230 годами до н. э., то есть принадлежат египетской мумии позднего периода.

Но откуда во Франции взялась мумия? Дело все в том, что еще со времен Крестовых походов европейские алхимики и аптекари пристрастились изготавливать настойки и эликсиры на основе мумифицированных останков египтян – считалось, что такие жидкости чуть ли не панацея от всех болезней. Так что останков Жанны все же не сохранилось, а жаль! Ведь их анализ мог бы многое прояснить в личности легендарной девушки.

Нострадамус вспоминает о… будущем

Мишель Нострадамус недавно пережил как бы второе, а может, даже третье рождение. Первый раз он становится известен как врач, могущий лечить два самых страшных заболевания того времени – чуму и холеру. Второй раз, когда до невероятных размеров разрастается его слава пророка после случая на турнире с королем Генрихом II. И вот ныне мы с вами, похоже, переживаем третий бум интереса к этому имени и сделанным им предсказаниям. Вместе с тем растет и число скептиков, которые (и зачастую не без оснований) подвергают сомнению многие «откровения» знаменитого француза. Давайте объективно рассмотрим некоторые их доводы.

…Есть на земле места, где и поныне бродят отзвуки неких мистических видений и событий, где и по сей день как будто проходят бледными тенями привидения былых веков. К таким местам можно, к примеру, отнести развалины тамплиерских замков, пещеры маврской Испании, громады египетских пирамид и… странную провинцию Прованс, в которой время от времени, как сообщают средневековые хроники, происходили довольно непонятные события, бунты и эпидемии…

Именно здесь, в провинциальной Франции, в городке Сен-Реми, и родился в 1503 г. человек, имя которого затем стало нарицательным в мире пророков, предсказателей и магов. Звали его поначалу Мишель де Нотр-Дам, и был он сыном местного нотариуса, еврея по национальности и католика по вероисповеданию.

Мишель Нострадамус

Начальное образование маленький Мишель получает, как водилось в те времена, в основном дома, под руководством своего деда, лейб-медика графа Прованского. Дед же и стал примером для подражания: Мишель не захотел быть юристом, а выбрал себе стезю врачевателя. С 1522 по 1525 г. он изучает медицину в университете Монпелье, затем совершенствует свое мастерство в разных городах Европы. Известность ему принесла борьба с эпидемиями в Бордо, Тулузе, Ля-Рошели… В результате мора умирают его жена и двое маленьких детей – тяжелый удар для мужа и отца. Но врач сумел нанести и ответный удар – с его помощью люди начинают и выздоравливать.

Однако успехи Нострадамуса (так он переделал свое имя на латинский лад) приносят ему и новые неприятности. Его методами начинает интересоваться святейшая инквизиция. Нострадамус вынужден колесить по городам и весям Южной Европы в течение семи лет, спасая людей от болезней и спасаясь сам от лап инквизиторов. Наконец, в 1547 г. ему удалось осесть в маленьком городке Салон, что между Марселем и Авиньоном. Здесь он обзавелся новой семьей; вторая жена родила ему шестерых детей. Искусство врача приносит неплохие заработки. Казалось бы, жизненные бури кончились.

Однако в 1555 г. начинается новая полоса в жизни Нострадамуса – из печати выходит первое издание его «Центурий», книги, на страницах которой в стихотворной и достаточно туманной форме ее автор попытался высказать те или иные пророчества. Возможно, на них никто бы и не обратил особого внимания – в то время подобных книг выходило немало, если бы не одно обстоятельство.

Летом 1559 г. на одном из придворных турниров погиб король Генрих. Причем погиб при довольно-таки необычных обстоятельствах: щепка от сломавшегося копья его молодого соперника сквозь щель в шлеме пронзила глаз и мозг короля, он умер. И тогда кто-то вспомнил, что четырьмя годами ранее Нострадамус писал:

Глаз в шлеме златом, как в тюрьме или клетке,

Он выбит, падучею ставши звездой,

В турнире лев старый был менее крепким,

Чем хитрый, отчаянный лев молодой…

Понятное дело, после этого в стихах Нострадамуса стали искать (и находить!) предсказания многих исторических событий. Вот вам несколько цитат, взятых почти наугад:

Рожден близ Италии дерзкий воитель,

Империя будет в мятежной войне!

Но сколько солдат за тебя перебито,

Чудесный мясник, в безуспешной войне?

Чем не прямой намек на жизнь и действия Наполеона Бонапарта, родившегося, как известно, на Корсике и закончившего свою карьеру в результате безуспешного похода на Москву, а также битвы при Ватерлоо?..

Или вот еще:

Звезда восходящего скоро погаснет,

И был не у власти безвольный монарх.

Взял верх созидатель несбыточных басен:

Парадом командуют хитрость и страх.

Многие толкователи обнаруживают в этих строках намек на события, произошедшие в начале нашего века, когда на смену свергнутому царю Николаю II пришло Временное правительство во главе с краснобаем Керенским, а его, в свою очередь, сменили большевики, захватившие власть с помощью хитрости и подчинившие народ силою страха.

Далее еще точнее:

Испания!.. Годы великой разрухи,

А после – порядок и твердая власть…

Две армии бьются и служат враждующим духам,

И беженцы в пропасть боятся упасть.

Здесь, как говорят, предсказывается победа генерала Франко в Гражданской войне в Испании. Намек становится еще более прозрачным, если учесть, что в другом катрене-четверостишии имя мятежного генерала упоминается впрямую:

Страна не сорвется в глубокую бездну.

Решительный Франко друзей созовет.

Пускай неприязнь дипломатов исчезнет:

Испания силой традиций живет.

Предусмотрел в своих предсказаниях Нострадамус и иной поворот событий:

Он всех устрашал своим яростным видом.

И мраморных статуй касался плечом.

За ноги повешенный вождь на судьбу был в обиде,

Такой не заслужен посмертный почет.

Ну разве здесь не просматривается прямое указание на судьбу Муссолини?.. И уж, конечно, средневековому предсказателю не безразлична судьба его родины. Он пишет:

Весь лагерь сперва разнесли по приказу,

Погнавшись потом за бежавшим врагом,

Недолго удержится взявший нас сразу:

Французу не быть под чужим сапогом!

Эти строки держали в памяти многие бойцы французского Сопротивления. Они верили, что победа придет, враг будет разгромлен. Все в конце концов так и случилось…

И уж совсем обескураживают такие строки:

Беда, коли в партии воля ослабнет

И в левую пропасть обрушится стон,

Пусть в правом углу все реформы озябнут,

Раз будет открыт беспартийный закон…

Такое впечатление, что средневековый пророк читал газеты 1990-х гг., полные разноречивых толкований то о провалившейся перестройке, то о грядущих выборах, то об очередной реформе…

И уж после этого как-то спокойно воспринимаются катрены, содержащие пророчества технического плана. Например, такие:

Стал запах лимона отравой и дымом,

А ветер гнал дым на отряды солдат,

Удушье от яда врагу нестерпимо,

И с города будет осада снята.

Чем не описание газовой атаки времен хоть Первой мировой, хоть какой из последующих войн?..

А вот катрен, описывающий возможности современной зенитной артиллерии, стреляющей ракетами, обладающими инфракрасными головками самонаведения:

Сверхметким снарядом летящему змею

Был в воздухе вышиблен огненный глаз…

Ну а дальше вообще прямые намеки на чеченские события:

Измена в совете правителя зреет,

И будет не выполнен строгий приказ…

Ох, сколько же их, этих самых строгих приказов уже не выполнено и еще выполнено не будет!

Итак, мы с вами как будто имеем перед глазами яркий пример, что человек каким-то образом смог предвидеть ход событий за 500 и даже более лет. (Некоторые из прогнозов Нострадамуса, как мы увидим чуть позднее, распространяются даже на XXI столетие.) Каким образом он мог добиться подобных результатов?

Есть несколько версий, объясняющих подобный феномен. Давайте их по порядку и рассмотрим.

Версию первую подсказывает нам святая инквизиция. Раз уж она охотилась за пророком, значит, у нее были какие-то основания предполагать, что Нострадамус знается с темными силами. Отсюда, дескать, и его сверхъестественные способности.

Сам прорицатель, очевидно, чувствовал слабость своих позиций в этом плане, искал защиты у сильных мира сего. В частности, седьмая центурия, дошедшая до наших дней в сильно урезанном виде – 48 катренов из 100, заканчивается длиннейшим прозаическим посланием королю Генриху II. Тому самому, как уже говорилось выше, с предсказания смерти которого и началась слава Нострадамуса как прорицателя.

Но пока король жив, и наш герой ищет у него защиты. После выражения верноподданнических чувств он пишет: «У меня есть серьезные причины обратиться к Вам лично, христолюбивый и победоносный Король. Мое лицо долго было пасмурным, пока я не решился предстать перед вами, зная, что Ваше всемогущество безмерно. Я чувствовал, какой ослепительной должна быть предстоящая личная встреча с Вами…»

Продравшись сквозь дебри чинопочитания, улавливаешь смысл послания. Нострадамус просит разрешения посвятить королю «пророческие, выполненные бессонными ночами вычисления». Но, осуществляя преподношение, хитрый Нострадамус, конечно, хочет нечто взамен. Правда, просьба достаточно витиевато скрыта в недрах огромного абзаца, занимающего две печатные страницы сплошного текста. Цитировать все подряд я вам не буду – читать замучаешься; но главную мысль мы с вами постараемся все-таки вычленить: «Для большей части моих пророчеств можно вычислить годы, месяцы и недели тех событий, которые произойдут в странах, городах и поселках Европы; в меньшей мере я касался того, что случится в Африке и отчасти в Азии… Особенно важны события, которые произойдут в 1585 г. и в 1606 г., сопоставительно с сегодняшним днем (14 марта 1557 г.). Но я пошел дальше – до начала седьмого тысячелетия в моих предчувствиях того, что должно произойти на земле, в соответствии с астрономическими вычислениями и теми учениями, которые я мог постичь (речь идет о временах, когда начнет возрастать число врагов Христа и его церкви)…»

Обратите внимание, Нострадамус считает отнюдь не лишним еще и еще раз подчеркнуть, что он в своих деяниях неустанно печется не только о благе своего короля, но и всемогущей церкви. Быть может, потому, что немного ниже он при описании технологии своего пророчества указывает, что «все было составлено в дни и часы прозрений». Причем одним из главных инструментов для поимки этого самого прозрения, является некий бронзовый треножник. Вот как пишет о нем сам Нострадамус: «Большую часть моих пророчеств я предсказывал с помощью бронзового треножника “ех tripode oeneo”, хотя многие приписывают мне обладание магическими вещами, которые, по сути дела, являются ничем, ибо их нет не только у меня лично, но и вообще у кого-то ни было. Только бессмертный Бог, исследовавший все глубины человеческого сердца, благостный, справедливый и милосердный, достоин быть истинным нашим судьей».

Однако все же не надеясь, видимо, что этой защиты ему хватит, Нострадамус продолжает, искусно ставя по существу в один ряд и Бога и короля: «Я молю его (т. е. Бога) защищать меня от ярости и клеветы злых и невежественных людей, одержимых волей допрашивать и преследовать, а Ваши древние предки, короли Франции, исцелялись от духовного недуга, называемого королевской злостью; были же и есть те, которые нашли действенные способы лечения искусанных ядовитыми тварями; не таковы ли пророки, которые, руководствуясь не обманувшим их инстинктом, не только верно предвидят то, что есть и будет, как правильно предвидели то, что было, но и предчувствуют самое страшное из того, что должно произойти, настолько страшное, что об этом лучше здесь не говорить».

И вот тут Нострадамус, что называется, выдает себя с головой. Обладай он в действительности точной информацией о возможной близкой кончине своего защитника, разве не намекнул бы он ему, не посоветовал был поостеречься, не участвовать хотя бы в том злополучном турнире?

«Однако турнир все-таки состоялся, – скажете вы. – И вполне возможно, что Нострадамус, зная наперед ход событий, специально не предупредил короля о грозящей смерти. Не забывайте, что именно с этого предсказания и началась его слава…»

Но если все это так, то почему же тогда Нострадамус дрожит за свою жизнь, безопасность и благополучие? Почему обращается за защитой к человеку, которому осталось жить считанные годы, а не поищет себе защитника, так сказать, более долговременного?.. При желании можно найти ответы и на эти вопросы. Вот один из них: Нострадамус вместе с другим своим коллегой, дескать, старался довести свое предсказание до сведения короля, но Генрих не внял предостережению. И вот результат…

Но тогда почему сам Нострадамус в своем послании прямо пишет следующее: «Я знаю, Ваше Величество, что о многих вещах я говорю в своих пророчествах неясно и туманно, особенно когда подходишь к временам событий, которые непременно будут, потому что вычисления последующих времен очень мало сходны, если вообще сходны с тем, что я делал раньше, потому что руководствовался астрономическими правилами и указаниями Священного писания, и они не позволяли мне ошибаться. Я бы мог дать точные даты для каждого из моих катренов, указав на время действия событий, которые должны произойти. Но это не пришлось бы всем по сердцу, как и то мое толкование событий, которое было бы проясненным.

И Вы, Ваше Величество, не даруйте мне право на это, чтобы не давать моим клеветникам повода предпринять что-либо против меня…»

То есть, говоря иначе, пророк сам как бы советует: «Да не слушайте вы меня! Мало ли что я могу наплести…» Для чего это ему нужно?!

А все в обычном человеческом расчете. Не обладая особым пророческим даром, Нострадамус тем не менее ухитрялся более или менее точно предсказывать некоторые события. Каким образом? Очень просто: он использовал знания человеческой сущности и законы статистики (хотя бы интуитивно). Богатый жизненный опыт подсказывал ему, что если ныне мир, то в скором будущем обязательно разразится война, что нет десятилетия, когда бы ни случались мор, пожар или еще какая напасть. Говоря иначе, он руководствовался правилом, сформулированным еще Блаженным Августином: «И когда о будущем говорят, что его видят, то видят не его – будущего еще нет, – а, вероятно, его причины или признаки, которые уже налицо».

Ну что ж, именно по такому алгоритму построены, например, прогнозы всем известного Жюля Верна и многих других фантастов. Но каким образом Нострадамус ухитрился предсказывать политические коллизии, да еще иной раз с указанием не только дат, но даже имен?

Давайте проведем некоторое расследование. И начать его, наверное, имеет смысл с того происшествия с королем Генрихом, в результате которого Нострадамус стал знаменитым. Уж, казалось бы, что точнее его? Предсказатель прямо указывает даже на злополучную щепку! Но вот вам другая редакция того же текста:

Молодой лев одолеет старого.

На поле битвы в одиночной дуэли

Он выколет ему глаза в золотой клетке…

Согласитесь, тут куда больше простора для разного рода толкований… Если же мы с вами возьмем на себя труд и заглянем в сам оригинал, писанный на туманном старофранцузском, то выясним, что там вариантов расшифровки просматривается и еще больше.

Теперь о точности попадания. Если читать текст «Центурий» подряд, то выясняется: Нострадамус, выражаясь языком артиллеристов, чаще всего ведет огонь по площадям. Ну вот вам хотя бы такой пример:

Союз трех правителей помнят столетья.

Весь мир обагрен небывалой войной.

Потомки! Народ ваш исхлестан был плетью,

И трупы на улицах помнили бой.

О какой тут войне идет речь? О Первой мировой? О Второй? Афганской? Чеченской?.. Или о более раннем сговоре трех правителей?.. Ну а как толковать такой текст?

Была в Адриатике найдена рыба.

Ее голова, как у многих людей.

У всех корабельщиков волосы дыбом.

И нет Петуха на просторах морей.

Великий бульдог воет тягостным воем.

Из траура вспыхнет свет новой звезды.

Двух солнц на семь дней даже тучи не скроют,

Святой после смерти на землю глядит…

Тут уж вообще все свалено в одну кучу! И невиданная рыба с человечьей головой, и святой…

Правда, у Нострадамуса было одно несомненное преимущество – его известность. И она работала на него даже после его смерти. Снова и снова перерабатывая, редактируя и рифмуя его катрены, позднейшие переводчики, уже зная ход истории, вольно или невольно перекладывали некоторые строфы так, что намеки на конкретные события все время усиливались.

Более того, в некоторых случаях в тексте появлялись даже новые катрены, специально ориентированные на какое-то событие. Вот, к примеру, о каком эпизоде, случившемся в начале Второй мировой войны, повествовал шеф политической разведки Третьего рейха В. Шелленберг. Он вспоминал, что в начале кампании, перед вступлением во Францию, специальные агенты вермахта провернули блестящую операцию. Среди населения Франции была распространена брошюра Нострадамуса, в которой, в частности, указывалось, что над городами вскоре станут проноситься машины, «изрыгающие огонь», несущие гибель людям. Спастись могут только те, кто укроется на юге и юго-востоке Франции. Понятное дело, толпы беженцев повалили в указанном направлении. «Тем самым немецкие войска получили полную свободу передвижения, – писал Шелленберг, – тогда как коммуникации французских войск были полностью парализованы…»

Узник в железной маске

Таинственная история об узнике в железной маске уже несколько столетий не дает покоя романистам, драматургам и историкам. Кто был этим несчастным, обреченным носить маску до конца своих дней? Неужели на самом деле брат Людовика XIV? До сих пор не обнаружено никаких документов или свидетельств, которые могли бы пролить свет на эту историческую загадку.

К таинственной истории узника в железной маске впервые привлек внимание блистательный Вольтер. В своем произведении «Век Людовика XIV» он писал: «В замок на острове Святой Маргариты, что у берегов Прованса, был отправлен неизвестный узник, ростом выше среднего, молодой, обладающий благороднейшей осанкой. В пути он носил маску со стальными задвижками на нижней ее части, которые позволяли ему есть, не снимая маски. Был отдан приказ убить его в случае, если он снимет маску».

На протяжении двадцати лет Вольтер периодически возвращался к истории таинственного узника, дополняя ее новыми фактами. Наконец в 1771 г. в очередном переиздании своего труда, якобы от издателя, он написал: «Железная Маска, без сомнения, был старшим братом – Людовика XIV…» Как же он пришел к такому выводу? Дело в том, что мать монарха, Анна Австрийская, обладала тонким вкусом, в частности в отношении изысканного белья. Это же пристрастие было и у Железной Маски. Кроме того, как указывал Вольтер, в момент появления таинственного узника на исторической сцене в Европе не было отмечено исчезновения какого-либо влиятельного и известного лица, так что маска, скорее всего, скрывала сходство узника с каким-то важным и известным всем человеком.

«Железная Маска»

Вольтер считал, что Железная Маска был старшим братом Людовика XIV, которого королева родила от внебрачной связи и воспитала в тайне от всех, доверившись только кардиналу Ришелье. Еще более любопытная версия происхождения Железной Маски вырисовывалась из записок кардинала Ришелье, в которых он сообщал о рождении 5 сентября 1638 г. у Анны Австрийской сыновей-близнецов. Интересно, что мальчики родились с перерывом в несколько часов. Когда первый из них уже был объявлен законным наследником, родился второй, который по закону и являлся старшим. Королеве сообщили о смерти второго ребенка. Подростком непризнанный принц был отправлен в Англию, где и получил соответствующее своему происхождению воспитание. В 1669 г. брат Людовика XIV узнал правду о своем происхождении и стал участником заговора с целью вернуть себе трон. Заговор был раскрыт, а главный заговорщик – гугенот Ру де Марсилли – схвачен. Перед смертью под пытками он признался, что в роли его слуги Эсташа Доже был настоящий король Франции. Доже арестовали, когда он прибыл в Дюнкерк, и с тех пор этому человеку пришлось надеть маску и жить в заточении.

Однако серьезные историки считают такое развитие событий маловероятным. Их сомнения основаны на записях и документах, связанных с личностью Сен-Мара – главного тюремщика Железной Маски.

Бенинь де Сен-Мар пользовался особым доверием Людовика XIV и держал под своим надзором особенно важных узников короля. В 1665 г. этот человек был комендантом крепости Пинероль в Альпах. Здесь впервые и появляется исторический след Железной Маски, ведь именно из этой крепости таинственного узника переводят в 1681 г. вместе с Сен-Маром в крепость Эгзиль. Из регистрационных журналов известно, что в Пинероле у Сен-Мара было пять узников, причем двое из них – весьма известные люди: бывший министр Фуке и маршал де Лозен. Из этих двоих ни один не мог быть Железной Маской: совершенно ни к чему было скрывать их лица, к тому же Фуке умер в 1680 г., а Лозена отпустили на свободу еще до переезда Сен-Мара в Эгзиль. Правда, места в тюрьме не пустовали, и узников все равно было пятеро. Из этой пятерки двоих и забрал с собой на новое место службы Сен-Мар.

Кто же был в пятерке заключенных? Одним из заключенных был монах-аферист, уличенный в обмане придворных дам, другим – офицер Дюбрей, посаженный в тюрьму за предательство. Третьим заключенным был итальянский графа Маттиоли, который поплатился свободой за обман самого Людовика XIV, – именно ему многие исследователи отводили роль таинственного узника. Четвертый – слуга Фуке, который провинился только тем, что прислуживал своему хозяину, знавшему многие государственные секреты. Наконец, пятым заключенным являлся Эсташ Доже, который отбывал наказание по делу об отравлении.

Из этих пятерых Маттиоли, пожалуй, больше всех подходил на роль Железной Маски. Маттиоли был министром при дворе Карла IV, герцога Мантуанского, в ведении этого придворного находилась крепость Казале-Монферрато, которую вознамерился купить Людовик XIV. Французский король не только договорился с Маттиоли о продаже крепости, но и сделал ему весьма ценные подарки. Неизвестно, почему Маттиоли нарушил договоренность с королем. В общем, итальянский придворный сообщил многим европейским дворам о планах Людовика на счет итальянской крепости. Для французского короля это был политический конфуз, за который он и решил отомстить Маттиоли. Его похитили и заточили в Пинероль.

Однако известно, что вся эта история с захватом итальянца не была в то время секретом, так что скрывать лицо этого узника не имело никакого смысла. Кроме того, в момент смерти Железной Маски в Бастилии Маттиоли исполнилось бы 63 года, тогда как таинственному узнику было всего около 45 лет. Сен-Мар уже после отъезда из Пинероля отмечал в переписке, что Маттиоли и Дюбрей остались в крепости, а монах-аферист умер. Таким образом, становится ясно, что с Сен-Маром в Эгзиль выехали слуга Фуке и Эсташ Доже. Слугу Фуке не стоило скрывать под маской, так что таинственным узником был явно Эсташ Доже. Известно, что в 1694 г., когда Сен-Мар уже являлся губернатором острова Святой Маргариты, к нему и Доже опять присоединились Маттиоли и Дюбрей. Маттиоли вскоре умер, и в Бастилию, на новое место службы, Сен-Мар едет опять с двумя заключенными – один из них в маске, другой Дюбрей. И этот факт подтверждает, что Железной Маской был Доже.

Почему Доже являлся таким важным узником? Считают, что он знал какую-то важную государственную тайну. Кроме того, одно время Доже заменял заболевшего слугу Фуке, прислуживая бывшему министру, и от него тоже мог узнать какие-нибудь секреты. А может, Доже все же на самом деле был братом Людовика? Известный французский историк Ален Деко категорически отвергает эту версию. В своей книге он пишет: «Никогда бы Король-Солнце не позволил сделать человека одной с ним крови лакеем Фуке!»

А что, если Доже являлся незаконнорожденным сыном какого-нибудь важного придворного и был на него очень похож? Может, он попытался его шантажировать и за это угодил в тюрьму? Тогда почтительное отношение к узнику и нежелание лишать его жизни можно было бы объяснить.

Кем ты был, Сирано?

Благодаря знаменитой пьесе Эдмона Ростана и некоторым описаниям в нашем сознании личность Сирано ассоциируется с образом бесшабашного и остроумного француза, не отличавшегося по искусству владения языком и шпагой от всемирно известного д’Артаньяна.

Но существует другой, действительно таинственный Сирано де Бержерак… Во многих своих произведениях он описывает мир, который не мог существовать в XVII в. Информация кажется подчас невероятной и странной, так как совершенно не соответствует нашим представлениям ни об интеллектуальном, ни о научно-техническом потенциале того времени. Что это – фантастика позднего Средневековья или отголоски каких-то реальных знаний?

Сирано де Бержерак родился в 1619 г. в Париже. В 1637 г., закончив образование в коллеже при Парижском университете, он в короткое время прославляет себя виртуозным владением шпагой и участием в многочисленных дуэлях. Потом по настоянию своего друга Н. Лебре поступает на службу в действующую армию, но, получив несколько тяжелых ранений, в 1640 г. оставляет шпагу и возвращается в Париж, где на некоторое время окунается в светскую жизнь. Вскоре он неожиданно и резко меняет свое поведение, образ жизни и набрасывается на новый объект – книги.

С этого момента жизнь Сирано изобилует «белыми пятнами». Мы можем лишь догадываться о причинах резкого изменения его увлечений и поведения. Он знакомится с известнейшими философами-материалистами, учеными, писателями Франции того времени – П. Гассенди, Т. Лормитом и другими. Существует предположение, что некоторые из его друзей являлись членами ордена розенкрейцеров, бывали в Индии и имели возможность познакомиться с достижениями древнеиндийских мудрецов. Возможно, Сирано мог быть знаком с произведениями Демокрита, Пирона, Кампанеллы, Кардано.

Бюст Сирано де Бержерака

Есть данные о том, что члены ордена розенкрейцеров действительно обладали некими научными «секретами» и знаниями, не соответствующими уровню научных достижений Франции эпохи кардиналов де Ришелье и Мазарини. Так, в одной из книг этого ордена содержится описание таинственных машин, «вечных» ламп, аппаратов искусственных песен и т. д.

В книге «Путешествие на Солнце» Сирано формулирует (правда, в достаточно архаичной форме) основные принципы термодинамики, теорию распространения звука, рассказывает об упомянутых «вечных» лампах, с которыми, по-видимому, были хорошо знакомы древние жрецы. Мы не знаем даже принципа работы загадочных ламп, но то, что они могли существовать в действительности, говорят археологические находки и исторические исследования. При изучении внутренних помещений египетских пирамид и подземных храмов на фресках не было обнаружено копоти. А копоть неминуемо должна была оставаться от использования факелов, так как иных источников света, по современным представлениям, у древних египтян не было. Попытки объяснить этот феномен применением разнообразных зеркал для передачи солнечного света не увенчались успехом – лучи затухали еще до того, как попадали к месту работы художника. В 1936 г. при раскопках вблизи Багдада были обнаружены странные сосуды, которые, как показали исследования, оказались электрическими батареями, позволявшими получать ток напряжением 0,25—0,5 вольта с силой до 0,5–5 миллиампер. Некоторые исследователи склонны считать эти сосуды конденсаторами, служившими для накопления электрической энергии. А совсем недавно на фреске подземного египетского храма было обнаружено изображение странного сосуда, строение и детали которого позволяют серьезно говорить о знакомстве древних египтян с принципом действия электрической лампы накаливания.

На фреске изображен большой, конусорасширяющийся, по всей видимости, стеклянный сосуд. Его выпуклая часть находится на специальной подставке, напоминающей современный фарфоровый изолятор, который каждый видел на опорах линий высоковольтных передач. Противоположную, узкую, часть сосуда венчает некий «патрон». От него отходит длинный шланг или кабель, соединенный с устройством, похожим на современный электрический рубильник с четко прорисованными ножами-контактами. В середине сосуда проходит слабо изгибающаяся полоса, похожая на спираль современных ламп накаливания… Интересно отметить, что возраст багдадских «электрических батарей» и фрески со «светильником» археологи оценивают в несколько тысяч лет!

Может, напрасно мы приписываем Сирано контакт с представителями внеземной цивилизации, если все эти «техницизмы» были известны задолго до него? Оказывается, нет, и прежде всего потому, что его знания и представления древних имели, вероятно, один и тот же источник.

В трудах Сирано содержится и много других достаточно странных технических описаний. Он много внимания уделяет ракетной технике и другим средствам перемещения в космосе. Анализ этих описаний позволяет выделить семь основных видов передвижения. Если дать волю фантазии, оставаясь при этом в рамках современных научных представлений, то можно предположить, что первый способ полета основан на испарении какой-то жидкости под действием тепла или другого источника энергии; второй способ – на расширении и воспламенении некоего рабочего тела внутри замкнутого объема с помощью специального устройства «икосаэдра» с оптической системой линз. Третий способ – движение с помощью механизма, преобразующего энергию взрыва в поступательное движение с огромной скоростью. Четвертый способ – полет на воздушном шаре. Пятый, шестой и седьмой способы полета, возможно, основаны на гравитационном взаимодействии тел. Конечно, сейчас, когда мы не знаем принципа действия гравитации на предметы, дискутировать о реальной применимости этого способа полета сложно. Отметим лишь, что ученый Гиппергер в 1888 г. выполнил расчеты, из которых следовало, что скорость распространения тяготения может более чем в 500 раз превышать скорость распространения света. Может, этот результат не совсем точен, но он показывает, что на такой скорости долететь до ближайшей звезды можно за 2–3 суток.

В книге «Государство Луны» Сирано де Бержерак рассказывает о своем полете из предместья Парижа в Канаду, в район реки Св. Лаврентия, на каком-то аппарате с двигателем «испарительно-росяного» типа. На это путешествие он потратил 5–6 часов; так как расстояние между этими географическими точками около шести тысяч километров, то скорость полета Сирано превышала скорость авиалайнера Ту-154!

Кроме того, Сирано упоминает об огромных светящихся городах, передвигающихся по лунной поверхности. Он указывает, что эти огромные сооружения могут за неделю перемещаться на расстояние до тысячи лье (4400 километров), то есть со средней скоростью около 30 километров в час. Казалось бы, бред, вымысел. Между тем современные астрономические наблюдения за лунной поверхностью позволили зафиксировать неоднократные перемещения каких-то неидентифицированных источников света. В США сводка таких наблюдений опубликована в «Хронологическом каталоге сообщений о лунных событиях» (технический рапорт НАСА R-277, 1968 г.), в России – в журналах «Астрономический вестник». В упомянутом рапорте сообщается, что в районе Моря Спокойствия американские астрономы Харрис и Кросс 18 мая 1964 г. наблюдали белое светящееся пятно, перемещавшееся по лунной поверхности со скоростью 32 километра в час и уменьшавшееся в размерах. 24 мая 1964 г. те же наблюдатели следили за движением по поверхности Луны другого светового пятна, двигавшегося с переменной скоростью 32–80 километров в час на протяжении двух часов.

Все изложенное – только гипотеза, тем не менее вопрос остается: с кем же дружил загадочный Сирано де Бержерак?

(По материалам А. Петухова)

Сен-Жермен, человек без биографии

Никто точно не знал, где и когда сиятельный граф родился, что позволяло ему с легкостью рассказывать о своих встречах со знаменитостями, умершими сотни, а то и тысячи лет назад. Граф прекрасно владел немецким, английским, французским, испанским, португальским, знал и восточные языки, так что совершенно невозможно было установить, какой из них для него родной. Его красочные рассказы об экзотических странах просто поражали воображение слушателей.

Немудрено, что граф вызывал чрезвычайное любопытство и многие пытались выведать его подноготную, подкупив слуг. Старик слуга предложенные деньги взял, однако заявил, что ничего не знает о родословной графа и его прошлом, так как служит у него всего-то… 300 лет! После такого ответа окружающие решили, что Сен-Жермен знает секрет изготовления эликсира бессмертия. А вскоре нашлись свидетели, утверждавшие, что видели графа десятки лет назад, и с тех пор он нисколько не изменился.

В исторических документах имя графа де Сен-Жермена впервые упомянуто в 1745 г., когда того, уже два года жившего в Англии, арестовали за то, что он привез письма в поддержку Стюартов. Несколько недель Сен-Жермен провел под домашним арестом; его допрашивали, но выяснили всего два обстоятельства: он живет под чужим именем и не желает иметь никаких дел с женщинами.

В 1746 г. Сен-Жермен покинул Лондон и исчез на двенадцать лет.

Граф де Сен-Жермен

О Сен-Жермене во Франции толком ничего не знали, ходили лишь слухи, что он очень богат и обладает феноменальными способностями. А вскоре Людовик XV получил от графа загадочное письмо. Сен-Жермен писал, что «у короля может возникнуть в нем нужда и по некоторым причинам – о коих не время распространяться – он мог бы оказать ему помощь». Всесильного монарха крайне заинтриговало, чем же может ему помочь этот странный человек, которого многие называли авантюристом и проходимцем. Несмотря на негативное отношение к Сен-Жермену своего окружения, Людовик XV пригласил графа во Францию и даже предоставил ему Шамборский замок, а взамен Сен-Жермен обещал Людовику сделать все для его благоденствия.

В начале 1758 г. Сен-Жермен прибыл во Францию. В Шамборском замке он разместил лабораторию, ассистентов и рабочих. Правда, сам предпочитал проводить время не у плавильных печей и химических реторт, а в салонах французской знати. Граф прекрасно одевался, на пуговицах камзола и пряжках туфель сверкали крупные алмазы, а мизинец украшал бриллиантовый перстень, который он имел обыкновение вращать. Выглядел он лет на сорок – пятьдесят, точно так же, как двенадцать лет назад в Англии: время для него будто остановилось…

Старая графиня де Сержи узнала в нем человека, которого встречала в Венеции пятьдесят лет назад… Дама поклялась, что с той поры он совершенно не изменился!

Сен-Жермен слухи о своем бессмертии не опровергал и даже умело их подогревал. Он великолепно играл на скрипке, разбирался в тонкостях политических интриг и владел богатой коллекцией драгоценных камней. Его влияние и популярность росли день ото дня. Самые красивые светские львицы мечтали о романе с ним, но он умело обходил расставленные ими ловушки, оставаясь недосягаемым.

В мае 1758 г. на ужине у маркизы Дюрфе Сен-Жермен встретился с Казановой, о чем последний в «Мемуарах» написал: «Сен-Жермен хотел казаться необыкновенным, удивлять всех, и часто ему это удавалось. Его тон был очень уверенным, но настолько продуманным, что не вызывал раздражения».

Вскоре Людовик XV на деле убедился в талантах Сен-Жермена. Он пожаловался графу на то, что его бриллиант имеет заметный дефект – крупное пятно. Через несколько дней Сен-Жермен вернул его абсолютно прозрачным. Неизвестно, каким образом ему удалось устранить дефект. Специалисты уверены, что он просто-напросто огранил точно такой же алмаз. После этого Людовик окончательно уверовал в способности Сен-Жермена, и тот стал своим человеком при дворе. Разумеется, не всем это пришлось по нраву. Особенно невзлюбил графа первый министр короля, могущественный герцог Шуазель. Он постоянно твердил монарху, что Сен-Жермен проходимец и его надо или посадить в Бастилию, или выслать из страны.

Однажды Людовик на соколиной охоте выпил кубок вина и слег с сильными резями в животе. Он повелел позвать к нему графа. Тот явился в покои Людовика немедленно, напомнил, что в свое время писал, что обязательно пригодится королю. Сен-Жермен осмотрел нёбо и язык больного и потребовал козьего молока. Размешав в нем порошки, дал выпить снадобье слабеющему Людовику, и вскоре тот спокойно уснул.

Граф не только спас короля, но и указал на отравителя – герцога Шуазеля, правда, Людовик ему не поверил. Сен-Жермен успокоил короля, что покушений больше не будет и он умрет своей смертью. Французский монарх обрадовался такому известию, но узнать день и час своей смерти отказался.

Способность таинственного графа предсказывать события, его познания о ядах и противоядиях привлекли к нему пристальное внимание фаворитки короля маркизы де Помпадур. Решив, что столь знающий человек будет ей крайне полезен, маркиза решила его «приручить». Понимая, что деньги и должности ему не нужны, а запугать его ничем нельзя, решила пустить в ход свои чары. Помпадур знала, что все попытки светских красавиц соблазнить графа окончились неудачей, поэтому ею руководил азарт – сделать то, чего не удалось другим.

Фаворитка пригласила к себе графа, сославшись на болезнь. Однако Сен-Жермен словно прочел ее мысли и повел себя с кокеткой довольно дерзко. Для начала заявил, что причина недомогания в переедании, затем упрекнул в бессмысленной ненависти к королеве Марии, а под конец назвал точную дату ее смерти. Надо ли говорить, что после такого «задушевного» общения маркиза де Помпадур стала злейшим врагом Сен-Жермена. Она даже попыталась засадить его в Бастилию, но Людовик встал на защиту своего спасителя, отказавшись выполнить настойчивую просьбу фаворитки. Тогда Помпадур вместе с Шуазелем разработали коварный план, посоветовав королю отправить Сен-Жермена на переговоры в Гаагу. Тот умело отстаивал интересы Франции, однако вскоре был арестован по обвинению в подготовке убийства королевы Марии, супруги Людовика XV. Поводом послужило письмо, которое якобы обронил Сен-Жермен, в нем он излагал этот коварный план. Письмо, без сомнения, было фальшивкой, но до выяснения обстоятельств графа бросили в голландскую тюрьму, откуда он, разумеется, бежал.

Но как Сен-Жермен, способный предвидеть события, дал заманить себя в ловушку? Скорее всего, он знал, что все закончится благополучно, и использовал эту историю для того, чтобы просто покинуть Францию, где он чересчур надолго задержался.

После этого Сен-Жермена видели в Англии, Италии, Саксонии, Пруссии и даже в России накануне переворота 1762 г., когда к власти пришла Екатерина II.

В 1766 г. Сен-Жермен нашел прибежище у прусского короля Фридриха II, однако на следующий год перебрался к принцу Гессенскому, в Готторп на Балтике. Если верить принцу, Сен-Жермен скончался в 1784 г., ему было девяносто три года, хотя выглядел не старше шестидесяти. Вскоре поползли слухи, что «покойник» в 1785 г. был на масонском конгрессе, а Мария-Антуанетта утверждала, будто Сен-Жермен предупреждал ее за несколько месяцев о неминуемой революции. Графа видели в 1788, 1793, 1814 гг. Потом все, кто его знал по бурному XVIII в., покинули этот мир.

Правда, иногда появлялись проходимцы, пытавшиеся использовать имя графа в личных целях, но к Сен-Жермену они не имели никакого отношения.

Кем же являлся таинственный граф на самом деле? Елена Блаватская писала: «Сен-Жермен, безусловно, был величайшим Восточным Адептом, какого Европа видела за последние столетия. Но Европа не узнала его».

Маркиз де Сад – нежный и любящий муж?

Вот уже 200 лет имя француза Донатьена Альфонса Франсуа де Сада входит в наш язык как синоним сексуальной распущенности. Почти 30 лет с маркизом прожила жена Рене-Пелаги де Сад, которая не только терпела отвратительные выходки супруга, но и горячо его любила. Она даже простила ему побег с ее младшей сестрой.

Двадцатиоднолетняя Пелаги, в девичестве де Монтрей, увидела своего будущего мужа, который был на год старше ее, только накануне свадьбы, состоявшейся 17 мая 1763 г. в Париже.

Брак устроили их родители по меркантильным соображениям. Богатые де Монтреи принадлежали к зарождающемуся классу буржуазии и незадолго до свадьбы получили дворянский титул. Старые аристократы де Сады, гордившиеся дальним родством с королевской семьей, во второй половине XVIII в. совсем обеднели и едва сводили концы с концами.

Маркиз де Сад

Донатьен и Пелаги были совершенно разными людьми. Красавец маркиз славился своим язвительным умом и вспыльчивым характером, любил погулять и поволочиться за женщинами. Тихая и замкнутая Пелаги предпочитала сидеть дома и не отличалась ни особой красотой, ни умом. Но тем не менее они с первого взгляда полюбили друг друга.

Она впервые узнала, что на самом деле представляет собой ее муж, в 1769 г., после того как родила первого из трех детей, когда суд приговорил знатного распутника к 6 месяцам тюрьмы и определил местом заключения крепость Пьер-Энсиз, расположенную недалеко от Леона.

Пелаги не только не разлюбила его, но, как это ни странно, даже стала любить еще сильнее.

Она сумела очаровать коменданта крепости, который беспрепятственно пускал ее в камеру мужа. Здесь они зачали своего второго сына.

Через два года после освобождения из Пьер-Энсиза, осенью 1771 г., спасаясь от кредиторов и дурной славы, де Сады с детьми уезжают из Парижа в Прованс.

Спрятавшись за высокими толстыми стенами фамильного замка, маркиз де Сад перестает сдерживать свои болезненные фантазии и страсти. В Провансе у него начался роман с младшей сестрой жены, Анной-Проспер, которая была на десять лет моложе Пелаги и собиралась стать монахиней. Тогда же последовал и скандал с проститутками, чуть было не погибшими из-за прихоти неукротимого искателя острых ощущений. Над неверным мужем нависло уголовное наказание. Маркиз рассказывает обо всем жене и решает, не дожидаясь приговора, бежать в Италию… с Анной-Проспер, но в очередной раз попадает в тюрьму, на этот раз в савойскую крепость Миолан.

Узнав об аресте любимого мужа, Пелаги отправляет детей к матери в Париж и мчится к нему на помощь. Переодевшись мужчиной, она несколько недель живет в соседней деревне и устраивает Донатьену побег.

Следующие полтора года де Сады прожили раздельно: Пелаги – в замке Ля Косте, а Донатьен с сестрой жены – в Италии. В 1774 г. он расстается с Анной-Проспер и возвращается во Францию.

А тем временем возненавидевшая зятя, а заодно и дочь за то, что она отказывалась развестись, мадам де Монтрей продолжала плести против него заговоры.

В конце концов маркиз был приговорен к пожизненному заключению без суда и следствия, приказ был подписан самим королем Людовиком XVI.

В ту же ночь он был отправлен в королевскую крепость. На свободу вышел только через 13 лет, уже после Французской революции.

Первые четыре с половиной года власти запретили де Садам встречаться, и они общались при помощи писем, которые поначалу были полны любви. Со временем, по мере развития болезни маркиза, тон его писем стал меняться.

Это были самые трудные годы в жизни Пелаги де Сад. Отношения с любимым мужем неожиданно испортились, отношения с родственниками испортились давно. Во всех своих бедах и несчастьях она обвиняла мать и даже подала на мадам де Монтрей в суд, обвинив ее в том, что она разлучила ее с мужем.

Летом 1781 г. де Садам разрешили встречи, но время было упущено. Болезнь маркиза зашла слишком далеко. На первом же свидании он обвинил супругу в романе с одним из своих бывших секретарей и с кузиной, а на прощание строго предупредил, что если она будет продолжать одеваться так же вызывающе, то он откажется с ней встречаться.

Эти необоснованные обвинения переполнили чашу терпения Пелаги. Она принимает решение уйти в монастырь и дождаться там выхода маркиза на свободу, после чего вернуться к нему.

В 1784 г. маркиза де Сада переводят в Бастилию, где начинается его писательская карьера. Следующие 5 лет Донатьен пишет главный труд своей жизни, своего рода энциклопедию секса, которую он называет «Сто двадцать дней Содома».

По мнению Пелаги, книги были главной причиной, по которой его не выпускали на свободу. Она безуспешно просила Донатьена перестать писать.

Вечером в Страстную пятницу 1790 г. почти 50-летний маркиз де Сад вышел из ворот Бастилии. Одет он был в лохмотья, облысел и стал таким толстым, что с трудом мог двигаться. Донатьен отправился в монастырь, где находилась Пелаги. Помирившаяся к тому времени с родственниками, Пелаги отказалась встречаться и сообщила, что разводится с ним.

Последние 13 лет своей жизни маркиз де Сад провел в больнице для умалишенных, куда в 1801 г. его посадили по приказу Наполеона, считавшего автора «Ста двадцати дней…» сумасшедшим. В 1814 г. Донатьен умер в больнице в возрасте 74 лет.

Франц-Антон Месмер, или Тайна «магнитного человека»

В начале XIX в. в Западной Европе и Соединенных Штатах Америки распространилось увлечение так называемым месмеризмом – наукой о внушении. Основатель этого направления в медицине Франц-Антон Месмер считался магом и волшебником, о нем слагались легенды, а писатели-романтики посвящали ему прозаические произведения и даже стихи. Тысячи людей мечтали стать пациентами знаменитого лекаря и стремились встретиться с ним.

Для своего времени Месмер был по-настоящему выдающейся личностью. Он изучал такие науки, как философия, теология, право и, конечно же, медицина. В тридцать два года он защитил диссертацию о влиянии планет на организм человека, предвидя таким образом несколько направлений в астрологии. Его познания были поистине безграничны. Интересовался он и искусством: имея свой домашний театр, приглашал для выступлений Моцарта, Гайдна и Глюка. Заглядывали в гости к Месмеру и другие композиторы и артисты. Ученый говорил на многих языках и отличался несомненным литературным даром. К тому же он обладал личным обаянием, привлекавшим к нему многих людей.

Магниты были едва ли не самым сильным увлечением молодого Месмера. Как-то раз один пастор рассказал ему, как вылечил больную женщину с помощью магнита. Это известие привело ученого в восторг. С тех пор интерес к магнитам всецело завладел им. Месмер был уверен: магниты – это кусочки метеоритов, упавших когда-то с неба. Ничто в мире не обладает таким набором волшебных свойств, считал он, как магнит.

Франц-Антон Месмер

Однажды Месмер пришел к пациентке, забыв дома магнит. Пришлось ему делать пассы руками, притворяясь, что талисман зажат у него между пальцами. При этом он совершенно не надеялся на успех. Пациентка, однако, сразу же спокойно уснула и проснулась здоровой. Целитель был поражен: значит, дело совсем не в магните?

Месмер вначале даже не подозревал, что открыл механизм психического внушения и вплотную подошел к тому, что мы сегодня называем гипнозом. Однако сам он дал этому явлению ложное толкование, полагая, что магнетизм концентрируется в самом человеке. По его мнению, в организме целителя циркулирует особая жидкость – магнетический флюид, через которую на больного действуют небесные тела. Одаренные целители могут пассами передавать эти волшебные флюиды другим людям.

Месмер принимал пациентов в особенном «магнитном зале». Все в этом необычном помещении создавало атмосферу загадочности и таинственности: повсюду лежали кусочки намагниченного железа, а посреди комнаты стояла огромная лохань с намагниченной водой.

Этому «магнетическому» интерьеру была уготована долгая жизнь. В конце XIX в. новшеством Месмера воспользовались оформители комнат для спиритических сеансов. Правда, вместо кусочков магнита они использовали обыкновенные металлические предметы, но мистическая атмосфера, полумрак и черные занавески довершали психологическое воздействие на приходящих.

Слава о необычном врачевателе пошла по всей Европе. Однако популярность Месмера вызывала зависть у многих современников. За свою жизнь он нажил немало врагов и даже из-за их происков был вынужден покинуть родную Австрию. А в 1784 г. король Людовик XVI подписал указ о проверке реального существования флюидов. Выводы королевской комиссии были для Месмера неутешительными: она сочла доказанным отсутствие флюидов. Этот вывод вдохновил злопыхателей. Ученому пришлось уничтожить часть своего архива, а вскоре после ажиотажа с «разоблачением» Месмер переехал из Франции в Швейцарию.

Швейцарский период был самым спокойным в жизни Месмера. Он продолжал экспериментировать с магнитами и до глубокой старости принимал пациентов.

Кавалер д’Эон или…

19 февраля 1779 г. король Людовик XVI подписал в Версале приказ следующего содержания: «Именем короля барышне д’Эон предписывается в трехдневный срок по получении настоящего приказа удалиться в Таннер и, облачившись в приличествующее ее полу платье, оставаться там вплоть до новых распоряжений Его Величества без права посещать иные места под страхом неповиновения. Писано в Версале 19 февраля 1779 года. Людовик».

Благодаря этому документу «загадка д’Эона» приняла официальный, если можно так выразиться, статус.

Была ли она мужчиной? Или он был женщиной? Споры об этом не утихают. Несмотря на имеющиеся медицинские заключения и свидетельства историков, до сих пор выдвигаются все новые гипотезы.

Не так давно князь де Брогли писал: «Может быть, д’Эон был гермафродитом? Ведь он никогда не брился. На гравюрах того времени он запечатлен в женском платье с таким глубоким декольте, что трудно заподозрить в нем мужчину… Благодаря безбородому лицу и хрупкому телосложению он выглядел существом настолько неопределенным, что его вполне можно было принять за женщину».

Кавалер д’Эон в дамском платье

Не все современники согласились бы с этим заявлением. Так, некто, известный нам под псевдонимом Английский шпион, утверждал совершенно обратное:

«Невозможно поверить в женский пол типа, который бреется, потому что у него растет борода, а мускулатура развита, как у Геракла».

Прислушаемся к мнению барона де Гримма: «Трудно вообразить себе нечто более поразительное и, если называть вещи своими именами, более непристойное, чем мадемуазель д’Эон в юбке».

Итак, будем считать установленным если не пол, то хотя бы внешний облик кавалера д’Эона: в каком бы наряде он… или она ни появлялся (появлялась), выглядело это скорее мужеподобно.

Его повадки не покажутся нам странными, если мы вспомним, что он был драгунским капитаном.

«Историки еще поломают над этим голову», – написал Вольтер после встречи во Френее с существом, которое назвал «бесполой амфибией».

Для решения загадки нам придется шаг за шагом восстановить всю жизнь «монстра» – еще одно словечно Вольтера, который на сей раз все-таки несколько преувеличил. Попробуем проследить в деталях за существованием кавалера д’Эон.

Шарль Женевьева Дэон де Бомон родился 5 октября 1728 г. в Тоннере, что на границе Шампани и Бургундии. Одно имя мужское, другое женское! Как видим, двойственность окружала д’Эона с самого рождения.

Вскоре Дэон превращается в д’Эона – по той же самой причине, по какой Дантон до революции предпочитал подписывать свои письма как «д’Антон».

В 1748 г. юный д’Эон покидает Парижский коллеж Мазарини с дипломом об окончании курса.

Именно юный д’Эон, ибо до сего момента ни о каких загадках нет и речи. Отметим, что кюре собора Тоннерской Богоматери получил от благородного Луи д’Эона де Бомона, выборного королевского советника Тоннера, управляющего имениями Его Величества, заявление о рождении сына. Юношей записался он и в коллеж Мазарини. По окончании последнего молодой человек изучает гражданское и каноническое право, берет уроки фехтования у знаменитого фехтмейстера Тейагори и учится верховой езде в королевском манеже…

И вдруг наш кавалер – кавалером он сделался для светской карьеры – превращается в барышню. Как это произошло? И почему?

Андре Франку и Жану Шамли удалось отыскать ранее не издававшиеся материалы, благодаря которым появляется более или менее приемлемое объяснение происшедшему.

Попробовав свои силы в «нелегком труде сочинительства», а именно опубликовав в 1752 г. «Исторический очерк о различиях в финансовом положении Франции в правление Людовика XIV в годы регентства герцога д’Орлеанского», Шарль Женевьева д’Эон получает приглашение от интенданта Парижского финансового округа Бертье де Савиньи поработать в его кабинете. На новой службе молодой человек сумел проявить ловкость, скромность и проницательность – качества, о которых вскоре стало известно королю Людовику XV, озабоченному поиском новых агентов для своей знаменитой «Секретной комиссии». И господина д’Эона без проволочек привлекают к работе. Чего от него ждут? Чтобы он выполнил в Санкт-Петербурге миссию, которую до него благополучно провалили все, кому она была поручена.

Россия и Франция не поддерживают дипломатических отношений в течение целого ряда лет. Однажды посланник короля Людовика XV маркиз де ля Шетарди разонравился подозрительной царице Елизавете, и с той поры дорога в Санкт-Петербург оказалась для французов закрытой. Охрана не дремлет. Канцлер Бестужев, настроенный проанглийски и пропрусски, неизменно спроваживает восвояси любого посланца из Франции.

Получилось, что «Возлюбленный король», имевший по два представителя при каждом европейском дворе (одного официального, а второго тайного), в Санкт-Петербурге не имел ни одного!

Если и не в мозгу самого короля, то по крайней мере в голове одного из его приближенных созрела идея: д’Эон поедет в Санкт-Петербург в женском платье!

Следует полагать, что в ту пору Шарль Женевьева еще не превратился в того мужлана, о котором напишут де Гримм и «Английский шпион». Ему всего 27 лет, и отнюдь не исключено, что его и в самом деле отличали «внешняя привлекательность, нежная мягкая кожа и изящество молодой девушки».

Согласно легенде, которая мало-помалу начала окружать кавалера д’Эон и созданию которой, заметим, в немалой степени способствовал он сам, – Людовик XV впервые увидел Шарля Женевьеву на балу. Уточняли даже, что бал давал герцог де Ниверне. Кавалер присутствовал на нем в женском наряде.

Ранним июльским утром 1755 г. из восточных ворот Парижа выехала почтовая карета, увозившая с собой прелестную юную особу. В книге отъезжающих она записалась как мадемуазель Лия де Бомон.

Мадемуазель де Бомон удастся без труда проскользнуть сквозь все до единой ячейки густой сети, натянутой Бестужевым вокруг царицы. Уже спустя несколько недель она окажется в числе приближенных Елизаветы и, по некоторым сведениям, даже станет ее «чтицей».

Когда Лия де Бомон поедет через Германию обратно во Францию, к груди она будет прижимать драгоценный томик «Духа законов», в потайной обложке которого спрятано письмо царицы Елизаветы королю Людовику XV…

Но вручит послание адресату уже не мадемуазель де Бомон, а кавалер д’Эон, с нескрываемым облегчением скинувший с себя бело-розовое муаровое платье.

Итак, первая миссия кавалера д’Эон (впервые представшего в роли кавалер-девицы д’Эон) завершилась успехом. Стоит ли удивляться, что посылавшие Шарля Женевьеву на задание горели желанием снова напялить на него благословенный женский наряд?

Об этой первой поездке в Россию в архивах департамента внешних сношений не сохранилось ни одного официального свидетельства: ни отчетов, ни писем, ничего. Единственные документы, в которых можно уловить хотя бы намек на секретную миссию («миссию с переодеванием»), опубликованы Андре Франком. Выглядят они убедительно. По поводу отсутствия следов этого дела в архивах департамента объяснение находим у самого д’Эона: «Я сжег все бумаги, имевшие отношение к моей первой миссии в России».

В письме, написанном кавалером в январе 1764 г., он вспоминает время, когда король отправил его с «первым секретным поручением в качестве чтицы» русской царицы. И добавляет, что «бабьи тряпки» хранятся теперь в «особняке д’Онс-ан-Брей, в большом чемодане, обитом конской кожей».

Еще через несколько месяцев д’Эон снова отправится в Россию, но на сей раз уедет он в мужском наряде. Чтобы объяснить свое сходство с очаровательной мадемуазель де Бомон, ему придется выдавать себя за брата упомянутой барышни.

Поездка снова окажется удачной. Д’Эон привезет в Версаль союзный договор, должным образом подписанный царицей.

От Людовика XV кавалер выйдет осыпанный милостями: ему вручат грамоту о назначении драгунским лейтенантом, выдадут вознаграждение из королевской казны и подарят золотую табакерку, усыпанную жемчугом и украшенную портретом Его Величества.

Драгунский лейтенант! Значит, он все-таки был кавалером, а не кавалер-девицей!

Именно в этом качестве ему предстоит вскоре добиться славы и даже удостоиться креста Святого Людовика. Но… Больше всего на свете его манит дипломатия. Его помыслы известны Людовику XV, который уже готовит ему новое поручение, на сей раз в Лондоне.

Речь идет о том, чтобы «приглядеть» за посланником графом де Герши, а в случае надобности и помешать последнему в исполнении его официальной миссии.

Именно так понимает Людовик XV внешнюю политику: интриги, заговоры, похищения и отравления должны стать орудием в неравной дуэли между посланником и его исполненным ненависти помощником.

В распоряжении Эона имеется испытанное средство – бесценный женский наряд. Андре Франк, разыскавший новые материалы, доказал, что за время своего пребывания в Лондоне кавалер д’Эон не раз превращался в кавалер-девицу.

О пользе этих превращений мы узнаем из письма кавалера Вержену: «Разыскивая меня, агенты сбились с ног, перерыли все шкафы и чемоданы, но сумели обнаружить лишь моего кузена д’Эона де Мулуаза, который спокойно сидел, греясь у огня в компании мадам Элдауз и еще одной дамы. Эта вторая дама была той, кого принято называть кавалером д’Эон!»

Но отгадка так и не найдена. Тогда в дело решает вмешаться Бомарше. Прибывший в Лондон с очередным поручением, он загоняет д’Эона в угол своими вопросами, и последний в конце концов признается, что на самом деле он – женщина!

Но почему д’Эон сделал такое признание? В судьбе, сотканной из загадок, это одна из них.

Вмешательство Бомарше оказалось чревато довольно неприятными последствиями для д’Эона. Отныне из Версаля один за другим идут приказы, сурово предписывающие ему окончательно «вернуться» к женскому облику.

Бомарше продолжает выступать в роли посредника и действует так настойчиво, что Эон, утомленный спорами, согласен подчиниться. Составлен договор, с перечислением претензий, выдвигаемых Бомарше: «Именем короля безоговорочно требую, чтобы призрак кавалера д’Эон исчез навсегда; чтобы публичное заявление об истинной половой принадлежности Шарля-Женевьевы д’Эон де Бомон, сделанное в ясной, точной и лишенной двусмысленности форме, положило конец сплетням на этот счет до отъезда последней во Францию, где она снова наденет женское платье; подобное признание послужит ее же интересам, ибо вся ее жизнь, ее мужество и ее таланты делают ей честь в глазах лиц обоего пола…»

В сущности, о том же самом д’Эону еще раньше говорил герцог д’Эгийон: «Какими бы огромными и выдающимися ни были услуги, оказанные вами королю и отечеству, равно в сфере политики, как и на поле брани, они не выделяются ничем особенным из числа иных подобных. Но стоит допустить, что сии услуги были оказаны не мужчиной, а женщиной, как величие их тотчас возрастает, возвышаясь до редкой исключительности».

Не похоже, чтобы д’Эона слишком соблазняла перспектива подобной славы, но ему волей-неволей пришлось подчиниться приказу, изданному столь высоко. И он своей рукой пишет:

«Обязуюсь принять все условия, изложенные здесь именем короля… Обязуюсь публично признать свой пол и пресечь всякую двусмысленность в его толковании… Обязуюсь облачиться в женское платье и носить его до самой смерти…»

Интрига становится особенно пикантной, когда д’Эон приступает к выполнению данного обещания. Он лично ищет и находит свидетелей, готовых подтвердить его принадлежность к женскому полу.

Тем не менее во Францию д’Эон приезжает в обличье драгунского капитана! Теперь кавалер-девица уже горько сожалеет о ранее сделанных признаниях, заставивших ее подписать договор. Ей явно не хватает мужества снова облачиться в «бабьи тряпки», которые ей предписано носить. Разумеется, имеется формальное обязательство, но д’Эон надеется, что сумеет от него освободиться, лично явившись ко двору.

17 августа 1777 г. она прибывает в Версаль. На ней по-прежнему драгунская форма. Она умоляет Вержена похлопотать за нее перед королем. Ответом на эти хлопоты станет подписанный Людовиком XVI приказ от 27 августа, запрещающий мадемуазель д’Эон «появляться в королевстве в иной одежде, кроме приличествующей женщине».

Мария-Антуанетта берется лично позаботиться о гардеробе барышни и предоставляет «капитану» в пользование свою личную портниху мадемуазель Бертен. Кроме того, королева посылает д’Эону «веер» из 24 тысяч ливров, сопровождая подарок указанием: «Передайте ей, что вместо шпаги я вооружаю ее веером и произвожу в кавалер-девицы!»

Итак, кавалер д’Эон умер. Кавалер-девица д’Эон переживет его на 33 года.

В самом начале XIX века в маленькой бедной лондонской квартирке проживали две старые дамы: первую звали миссис Мэри Коул, вторая отзывалась на имя мадемуазель д’Эон…

Да, богатая приключениями жизнь кавалер-девицы заканчивалась в Лондоне, куда она перебралась накануне революции, став «эмигранткой» заранее. В дальнейшем обстоятельства складывались таким образом, что покинуть английскую столицу ей больше не пришлось.

На жизнь она зарабатывала, выступая в поединках, так как по-прежнему оставалась великолепной фехтовальщицей. Наряд, в который она облачалась, придавал особую остроту зрелищу и привлекал широкую публику. Афиши сообщали: «Мадемуазель д’Эон выступит в форме, которую она носила будучи драгунским капитаном и адъютантом маршала герцога де Брогли». В августе 1796 г., во время одного из поединков, мадемуазель д’Эон получила серьезное ранение. Больше ей не привелось внимать рукоплесканиям зрителей…

Вместе со своей стародавней подругой Коул она жила на ничтожную пенсию в 50 фунтов стерлингов, выплачиваемую королевой Софией-Шарлоттой. Старушки понемногу распродавали реликвии драгунского капитана и влезали в долги. В 1804 г. один из кредиторов добился того, что 66-летнюю кавалер-девицу упрятали в долговую тюрьму. Просидев в ней пять месяцев, она совершенно разбитой вернется в нищенскую каморку Мэри Коул.

Кавалер-девица д’Эон скончалась в Лондоне 21 мая 1810 г., в 10 часов вечера, в присутствии отца Элизия и Мэри Коул. В завещании она попросила, чтобы на ее могиле высекли надпись:

Нагим явился я с Небес,

Под камнем сим лежу нагим.

Моя земная жизнь не стала

Ни пораженьем, ни победой.

На этом можно было бы закончить повествование о «бесполой амфибии», так поразившей Вольтера. В памяти потомков остался бы образ женщины, которую вкус и природная склонность толкали носить мужскую одежду и которую король, руководимый побуждениями морального толка, своим приказом поставил на место…

Именно так мы бы и написали, если бы тело кавалер-девицы д’Эон было просто и без проволочек погребено. Но современники поступили иначе, и тому сохранились поразительные свидетельства.

Итак, загадка решена. Д’Эон был мужчиной.

Однако считать свое любопытство полностью удовлетворенным мы все-таки не можем. Если вопрос об истинной половой принадлежности кавалера практически закрыт, то этого никак нельзя сказать о причинах, побудивших сначала Людовика XV, а за ним и Людовика XVI запретить д’Эону носить мужское платье.

Королевские приказы – реальный факт. С другой стороны, очевидно, что оба государя действовали вполне осознанно. В чем же причина появления этих приказов?

На определенном этапе выполнения своей английской миссии кавалер допустил ряд оплошностей. Существовало некое дело «о королевских бумагах», сильно повредившее его репутации. Он попытался довольно бессовестным образом извлечь материальную выгоду из своей тайной переписки с Людовиком XV. И даже «предоставил» некоторую часть последней англичанам – в обмен на звонкую монету. По всей видимости, в Версале поняли, что агент сделался «бесполезным».

Мало того, он стал опасным. И тогда вспомнили о его способности ловко превращаться в женщину. Почему бы не вынудить его носить эту маску постоянно? Если выяснится, что д’Эон женщина, его авторитет резко упадет. На самом деле так и произошло. Как только кавалер «снова стал» женщиной, его перестали воспринимать всерьез. Он сделал еще одну попытку шантажа, намекая на некие «бумаги», оставленные в Англии. И получил от Вержена более чем сухой ответ: «Мы полагаем, мадемуазель, что вы передали бумаги, имевшие отношение к тайной переписке, в полном объеме. Если же вдруг по некоей случайности, возможность которой я отметаю, зная ваш честный характер, вы вопреки принятому на себя обязательству сохранили у себя часть документов, знайте, что при наших нынешних отношениях с Англией они утратили свою важность…»

В истории такое случается нередко: ищешь причину события на другом конце земли, а она лежит у тебя под носом.

(По материалам А. Деко)

Тайна Людовика XVII

После казни Людовика XVI в 1793 г. монархисты провозгласили королем Франции Людовиком XVII его сына Луи-Шарля, заточенного в тюрьме Тампль. Дофин до освобождения не дожил, скончавшись от туберкулеза в 1795 г., в возрасте 10 лет. Однако эксгумация и экспертиза его останков позволили заключить: в могиле наследника престола покоится вовсе не Луи-Шарль…

14 июля 1789 г. парижане взяли Бастилию – началась Великая французская революция. В октябре короля Людовика XVI, его жену Марию-Антуанетту и детей заставили покинуть Версаль и под конвоем возбужденной толпы препроводили в бурлящий Париж. Здесь короля вынудили утвердить реформы Национального собрания. Людовик чувствовал, что тучи над ним и его семьей сгущаются, поэтому в июне 1791 г. пытался бежать. Увы, короля с домочадцами настигли и вернули в Париж.

21 сентября 1792 г. Национальный конвент упразднил монархию и провозгласил Республику. Короля Франции судили как предателя и приговорили к смерти. 21 января 1793 г. гильотина снесла Людовику XVI голову. Всего на девять месяцев пережила его Мария-Антуанетта: адское изобретение революции не пощадило и ее.

После казни Людовика XVI роялисты в изгнании провозгласили его малолетнего сына Людовиком XVII, назначив регентом при нем его дядю – графа Прованского. Совсем другое будущее готовили наследнику престола революционеры: по решению Национального конвента Луи-Шарля отдали на перевоспитание сапожнику Антуану Симону и его жене, которые поселились вместе с дофином в тюрьме Тампль.

Несостоявшийся Людовик XVII

По одним сведениям, это были настоящие садисты, которые издевались над ребенком, заставляя его распевать «Марсельезу» и при этом отпуская несчастному подзатыльники за ошибки в тексте. По другим свидетельствам, Симоны неплохо относились к мальчику, а Тампль покинули по приказу начальника тюрьмы Шометта.

После этого наследника престола бросили в ту же камеру-одиночку, где до казни находился его отец. Непонятно, какую угрозу представлял ребенок, но все окна в его камере заделали наглухо, дверь до половины замуровали, а верхнюю часть закрыли мощной решеткой с крохотным окошком для передачи пищи. В Тампле находилась и сестра дофина, 16-летняя Мария-Тереза.

Когда гильотина отсекла Робеспьеру голову, Поль де Баррас, лидер Национального конвента, сыгравший немалую роль в прекращении кровавого террора и казни его инициатора, первым делом отправился в Тампль проведать Луи-Шарля и Марию-Терезу. Дофин выглядел ужасающе: суставы сильно распухли и он едва мог передвигаться. Мальчик надрывно кашлял, его кровать кишела насекомыми, в камере было нечем дышать. Спертый воздух и запах нечистот быстро заставили Барраса ретироваться. Мария-Тереза выглядела значительно лучше: оказалось, она даже не знала о заточении брата в той же башне, этажом ниже. Баррас вызвал врача и распорядился обеспечить узникам приличные условия содержания, свежий воздух и усиленное питание. Увы! Наследник так и не поднялся с кровати и 18 июня 1795 г. скончался от туберкулеза.

Когда в 1814 г. (после поражения Наполеона) королем Франции Людовиком XVIII стал граф Прованский, ему пришлось изо всех сил отбиваться от претендентов на престол, в лице которых несчастный Луи-Шарль «воскресал» не менее 40 раз… От неутомимых мошенников досталось и Луи-Филиппу, который правил Францией с 1830 по 1848 г.

Пожалуй, особо в этом преуспел изобретательный часовщик Карл Вильгельм Наундорф из Германии. Хотя Наундорф едва говорил по-французски, ему почти удалось убедить суд в Версале, что он является сыном казненного Людовика. Часовщик во всех подробностях рассказывал о семейной жизни Людовика XVI и Марии-Антуанетты и даже узнавал придворных, которых мог видеть лишь десятилетия назад. Он правильно ответил на все вопросы, касавшиеся жизни при дворе и расположения королевских покоев.

Затруднения начались, когда Наундорф попытался осветить события с 1795 г., когда дофин якобы умер, по 1810 г. – время его появления в Берлине. Во-первых, часовщик не мог объяснить, как, кем и когда был освобожден из заключения. Во-вторых, утверждал, что его освободители продолжали содержать его как пленника и увезли в Америку.

Любопытно, что Мария-Тереза, хотя и признавала возможность подмены ее брата в тюрьме, отказалась встретиться с самозванцем, заявив, что не находит в предоставленном ей портрете ни капли сходства с братом. В результате по приказу короля Луи-Филиппа Наундорф был арестован и выслан в Англию.

Но часовщик либо действительно являлся дофином, либо повредился в уме и уверовал в собственные фантазии, ибо не успокоился и продолжал заявлять претензии на престол. Он даже стал изобретать бомбу для Бурбонов, лишивших его трона. Однажды бомба взорвалась, разрушив дом террориста-«наследника». Впрочем, Наундорф уцелел и заявил, что обязательно займет французский трон 1 января 1840 г. Однако время шло, а престол оставался за Бурбонами, и часовщик окончательно растерял своих сторонников. Скончался Наундорф 10 августа 1845 г. По одной версии, его отравили. Вероятно, для кого-то его претензии на трон все же представляли опасность?

Потомки Наундорфа бились за свою принадлежность к королевской крови вплоть до XX в. В 1954 г. французский суд положил конец настойчивым претензиям потомков немецкого часовщика, вынеся вердикт: Людовик XVII скончался 8 июня 1795 г. в Тампле. Таким образом, все попытки причислить себя к его потомкам стали выглядеть абсурдными. Вроде все встало на свои места. А может, французский суд все же согрешил против истины?

Несмотря на вердикт суда о смерти дофина, доказательства в пользу версии о подмене наследника существуют. Так, один из членов конвента, посетивший Луи-Шарля в начале 1795 г., утверждал, что мальчик был глухонемым (великолепный кандидат для подмены!), а охранник вспоминал о ребенке, слишком высоком для 10 лет. В подмену верила и вдова Симона, которая ухаживала за мальчиком до его заточения в одиночку. Ей об этом якобы рассказал повар, участвовавший в подготовке побега наследника. Да и врачи, осматривавшие ребенка, недвусмысленно намекали своим близким, что умер не Людовик XVII, а совсем другой мальчик.

В 1846 г. провели эксгумацию останков скончавшегося в тюрьме пленника, и эксперты пришли к выводу, что скелет принадлежит подростку 14 лет ростом 1 м 55 см. Но ведь дофину буквально перед смертью исполнилось 10 лет и он был невысок! Еще более интригующим оказалась экспертиза волос. Случайно сохранилась прядь волос наследника престола, которую Мария-Антуанетта послала в письме одной из подруг.

При эксгумации тоже была отрезана прядь. Через 150 лет обе пряди исследовали современными методами, и оказалось, что они принадлежат разным людям…

Вероятно, подменой можно объяснить и странную изоляцию узника, которого почти замуровали в камере, пытаясь скрыть побег дофина.

Узника мог продать роялистам сам начальник тюрьмы Шоммет, ведь именно по его приказу дофина разлучили с Симонами и заточили в одиночку…

Куда же исчез Людовик XVII? Скорее всего, судьба Людовика XVII так и останется одной из нераскрытых тайн истории.

P.S. Спор о том, удалось ли сбежать дофину или он умер в Тампле, казалось бы, был недавно закончен. Профессор бельгийского Лувенского университета Жан-Жак Кассиман и профессор университета германского города Мюнстер Эрнст Бринкман использовали для подтверждения, что 10-летний мальчик, который умер 8 июня 1795 г. в парижской тюрьме Тампль, действительно являлся сыном королевы Франции Марии-Антуанетты, генетический анализ.

Разгадать загадку, кто умер в Тампле, помогло сердце маленького Людовика. Одному из судебно-медицинских экспертов, присутствовавшему на вскрытии умершего дофина, удалось отвлечь внимание коллег и спрятать сердце наследника престола. Труп же мальчика похоронили в братской могиле. В течение многих лет оно переходило из рук в руки. В 1975 г. драгоценная реликвия перешла в руки герцога Бофремона, главы легитимистов Франции, который поместил ее в склеп собора Сен-Дени.

Немецкий и бельгийский профессора независимо друг от друга провели анализ ДНК сердца мальчика. Затем аналогичной процедуре подвергли образцы волос Марии-Антуанетты и двух ее сестер, принадлежавших австрийской династии Габсбургов.

Также был осуществлен анализ ДНК потомков этой династии: Анны Румынской и ее брата Андре де Бурбона Пармского. Сопоставив полученные результаты, ученые убедились в родстве предполагаемого дофина и Габсбургов.

Но точка в тайне смерти или спасения Луи-Шарля еще не поставлена. Возможно, найденное сердце принадлежит не дофину Луи-Шарлю, умершему в десятилетнем возрасте, а старшему сыну Людовика XVI, Людовику-Жозефу-Ксавье, умершему в восьмилетнем возрасте. Его сердце было утеряно в 1817 г. Таким образом, анализ ДНК доказал только, что речь идет о ребенке, родившемся в семье Марии-Антуанетты. Однако не существует прямого доказательства, что останки принадлежат именно несостоявшемуся Людовику XVII.

Итак, на смену одной загадке – кто умер в тюрьме Тампль, пришла другая – чье сердце исследовали на ДНК два профессора: Луи-Шарля или Луи-Жозефа-Ксавье?

(По материалам Ф. Перфилова, М. Таранова)

Фермер-король

На горной дороге, пересекающей Маэ – главный остров Сейшельского архипелага, в нескольких километрах от берега, можно увидеть здание с вывеской «Оберж Луи XVII» – «Гостиница Людовик XVII». Любой человек, знакомый с историей Франции, знает, что такого короля не было: король Людовик XVI был казнен якобинцами, а его брат был коронован в 1814 г., после разгрома Наполеона, под именем Людовика XVIII.

Людовиком XVII должен был стать дофин, сын казненного короля, который, как известно, умер в парижской тюрьме Тампль. Что заставило владельца сейшельской гостиницы давать ей такое название и какое вообще отношение умерший, так и не ставший королем наследник французского престола имеет к далеким островам в Индийском океане? Оказывается, самое непосредственное. И название гостиницы вовсе не дань роялистским настроениям или чудачеству ее владельца, а воплощение одной весьма странной и загадочной истории, которую на Сейшелах знает едва ли не каждый и в правдивости которой мало кто сомневается.

Необычная гостиница на Сейшельских островах

Различных версий легенды о спасении дофина и избавлении его из Тампля существует немало. Немало было и людей, выдававших себя за наследника французского престола, чудом вырвавшегося из рук якобинцев (мы об этом только что рассказали). Однако та, которая существует на Сейшелах, наиболее интересна и правдоподобна, хотя и достаточно фантастична. Более того, потомки человека, объявившего себя дофином, до сих пор живут на архипелаге…

В первые годы английского владычества на Сейшелах, которые Франция утратила в ходе Наполеоновских войн, на островах появился ничем не выдающийся и тихий переселенец-фермер по имени Пьер-Луи Пуаре. Он получил землю и занимался сельским хозяйством, ничем не выделяясь среди прочих колонистов. И лишь перед самой смертью, в середине XIX в., заявил, что является сыном Людовика XVI и Марии-Антуанетты, соответственно законным наследником французского престола, и поведал свою историю.

Само собой, в этом нет ничего необычного. Но в истории Пьера-Луи Пуаре есть несколько весьма любопытных, интригующих страниц. Неслучайно история эта послужила даже сюжетом целой книги «Людовик XVII из колонии», написанной доктором Г. Баше в 1907 г. По крайней мере, сами сейшельцы верят, что тихий фермер из Кап-Терне был настоящим принцем…

Австралийский журналист Атол Томас, побывавший на Сейшелах в конце 1960-х гг., встречался с прямым потомком Пуаре, Анри-Шарлем Гонтье, плантатором из местечка Анс-Руаяль. Тот рассказал Томасу историю, которая передается в семье из поколения в поколение и уже давно известна многим островитянам. Гонтье тогда было уже за шестьдесят, он был уважаемым в колонии человеком, выборным членом Законодательного совета – прообраза будущего парламента страны. В беседе он часто ссылался на рукописные документы, которые содержали описание детских лет Пуаре и давали подробный отчет о последних часах его жизни, составленный кем-то из членов семейства по рассказам его детей.

Итак, Пьер-Луи был якобы тайно вызволен из Тампля в Париже после того, как его мать, Марию-Антуанетту, казнили в 1793 г. Его место в тюрьме занял какой-то больной мальчик, который и умер там 1 июня 1795 г. и был похоронен на кладбище Сент-Маргерит. У этого «подставного» ребенка были взяты сердце и прядь волос, которую Людовик XVIII отказался признать за кудри своего племянника. Госпожа Симон, жена тюремщика, сторожившего «Тампль», до последнего дня своей жизни настаивала на том, что совсем незадолго до того, как они с мужем оставили тюрьму, дофин был заменен незнакомым мальчиком. Эти факты и дали рождение не одной легенде.

Согласно документам, хранящимся у господина Гонтье, личность дофина успешно удалось скрыть, когда его друзья-роялисты пристроили его подмастерьем к сапожнику по имени Симон Пуаре, у которого мальчик и взял свое будущее имя. Любопытно, что у сейшельского колониста Пуаре на руках и ногах были шрамы от ожогов, происхождение которых он объяснял грубым с ним обращением в доме сапожника в Париже, откуда дофина тайно перевезли в Дюнкерк в повозке с сеном.

В 1804 г. Пуаре, к тому времени уже девятнадцатилетний юноша, опять же в глубокой тайне отплыл из Дюнкерка на фрегате «Маренго» под присмотром некоего господина Эме, который обращался с ним с величайшей вежливостью и уважением. Но он направился не прямо в Сейшелы, а первоначально высадился на острове Пуавр, одном из группы Амирантских островов, что лежат в Индийском океане между Маврикием и Сейшелами, и там находился под самой тщательной опекой администратора острова. Тем временем Эме отправился на Маэ и доставил какие-то письма Кео де Кенси, французскому коменданту Сейшельских островов.

Пуаре пробыл на Пуавре несколько лет, работая на хлопкоочистительной фабрике. Он сошелся с некой Мари Дофин, которая родила ему двух дочерей. В 1822 г. или немного позже Пуаре уехал с Пуавра на Маэ, где получил две концессии (участки земли, выдаваемые колонистам) – одну в Кап-Терне, другую – в Гранд-Ане, от которой он впоследствии отказался. Ему выделили рабов, и он начал выращивать хлопок. Судя по всему, его связь с Мари Дофин прервалась, и он привел в свой дом Мари Эдесс из Порт-Гло, которая родила ему еще семерых детей. Стоит обратить внимание на то, что имена всех его четверых сыновей начинались на Луи, а всех пятерых дочерей – на Мари. Почти все их имена соответствовали именам видных представителей французской королевской фамилии.

Пуаре жил тихо и держался в стороне от остальных поселенцев, которые, однако, весьма уважали его. Он умер в 1856 г. в возрасте 70 лет от гангрены.

Документы господина Гонтье действительно содержат яркое описание последних часов жизни старика Пуаре.

Он лежал в обычной комнате деревянного дома. Ему прислуживал старый негр – повар и камердинер. Пуаре до последнего момента пребывал в ясном уме, но незадолго до самой смерти заговорил о французской королевской фамилии, о троне, который бы он занял, и о смерти в изгнании. В полубреду он описал все жестокости, которым подвергался в Тампле. Было такое впечатление, что его мозг буквально пропитан воспоминаниями об ужасах. Несколько раз он начинал кричать, будто пытаясь спасти своих родителей от разъяренной толпы. Ни у одного из тех, кто стоял тогда у смертного одра, не было сомнений, что он был как-то связан с ужасными революционными событиями.

Но священник отец Игнатий спросил его: «Почему ты все говоришь, что ты сын Людовика XVI, когда всем известно, что он умер в тюрьме Тампль?»

Огонь блеснул в глазах Пуаре. Собрав оставшиеся силы, он приподнялся с подушки и попытался встать с кровати. Но обессиленный опустился назад.

Тяжело дыша, он сказал: «Боже мой, Боже мой, как я унижен! В момент смерти какой-то незнакомец бросает оскорбления мне прямо в лицо. Мне осталось жить еще всего несколько минут, и скоро я предстану перед Богом, которому и судить меня. Я повторяю – я сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты, убитых во время революции».

Глаза Пуаре закрылись, и отец Игнатий занялся отпущением грехов. На следующий день камердинер-негр сказал, что его хозяин ночью умер. Друзьям и родственникам Пуаре он представил несколько серебряных предметов с гербами дома Бурбонов и четыре миниатюры, изображающие Марию-Антуанетту, Людовика XVI, дофина и мать-королеву.

У Гонтье до сих пор сохранилась часть этого столового серебра, а также золотой кинжал. Среди оставшихся от Пуаре бумаг была и копия письма, отправленного им в ноябре 1838 г. эрцгерцогу Австрийскому Карлу в Вену. Тонким, очень аккуратным почерком, на хорошем французском языке Пьер-Луи Пуаре писал: «Я – сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты, который уже более сорока лет считается покоящимся в земле и который хотел бы уведомить… (далее следует пропуск) после того, как меня разлучили с папой и мамой в Тампле в 1792 г. и отец оказался в руках палачей. Затем меня доставили в Дюнкерк (…). Я занимаюсь физической работой на одном из Сейшельских островов. Я надеюсь вернуться. Когда я увижу Вас, все расскажу…»

Таковы факты. Легенда о том, что Пуаре был дофином, основывалась в основном на его собственных заявлениях, которые он сделал в кругу своей семьи накануне смерти. В некоторой степени ее подтверждают и семейные реликвии, в меньшей – его письма, которые он писал европейским монархам, особенно Карлу X Французскому, называя того своим дядей. Они были отправлены через британского чиновника на Сейшелах. Гонтье также говорил, что у Пуаре было поразительное внешнее сходство с членами французской королевской семьи. Более того, после смерти Пуаре оказалось, что на его плече было красное пятнышко в форме индюка. Говорят, что у дофина было такое же на том же плече. Дата его рождения также соответствовала дате рождения дофина.

Тем не менее трудно поверить, что роялисты, позаботившиеся о спасении и безопасности дофина, позволили бы ему томиться всю оставшуюся жизнь на отдаленном острове среди Индийского океана, когда, в подходящее время, он смог бы стать фигурой, вокруг которой они могли бы сплотиться вновь.

Какие вообще достоверные факты известны в связи с историей Пуаре? К сожалению, их очень мало. Прибыл на Сейшелы на неизвестном корабле и неизвестно когда. Имел двух жен, и все девять его детей носили королевские имена. Писал письма Карлу X Французскому и эрцгерцогу Карлу Австрийскому, в которых называл их дядями. На смертном одре торжественно объявил, что он дофин. И, наконец, умер в своем доме на улице Ангар в Виктории на Сейшелах в 1856 г. в возрасте семидесяти лет.

Немногочисленные ученые, изучавшие историю «Людовика XVII Сейшельского», относились к ней достаточно скептически, но при этом, однако, пытались найти ее корни: откуда и как она могла появиться на Сейшелах? Скорее всего, самозванец действительно был эмигрантом-беженцем, как, например, де Лабаттис, который также скрывался на Сейшелах под чужим именем. Но возникновение легенды о дофине связывают главным образом с другим событием, произошедшим на Сейшелах несколько ранее появления там Пуаре.

В канун Рождества 1800 г. на Наполеона и Жозефину, когда они направлялись в парижскую Оперу, было совершено покушение, уже пятое по счету и столь же неудачное, как и предыдущие. Заговор был делом рук роялистов, однако шеф тайной полиции Фуше уже задержал 140 якобинцев по подозрению в причастности к «делу об адской машине». Да и сам Наполеон был только рад избавиться от этих террористов. Семьдесят человек из арестованных в 1801 г. выслали на Сейшелы.

Ссыльные якобинцы составили в начале XIX в. заметную часть белого населения Сейшел, которое до этого исчислялось десятками. Французский историк Жорж Ленотр считает, что именно от этих ссыльных и пошла на островах легенда о дофине. Дело в том, что среди них находился Антуан Бонифас, бывший жандарм и тюремный сторож Тампля.

Кстати, само по себе бегство из этой парижской тюрьмы не было столь уж невозможным. В 1798 г. оттуда по фальшивым документам бежал один из ее узников, сэр Сидней Сит, будущий английский адмирал, прославившийся своими сражениями с Наполеоном. И если такое удалось англичанину, почему бы оно не получилось у дофина? Любопытно и другое: спасение Сита одна из легенд приписывает Бонифасу, а удачное бегство сына Бонифаса из Франции в Южную Африку объясняет помощью благодарного английского морского офицера. Но, как бы то ни было, сосланный на Сейшелы Антуан Бонифас был посвящен в тайны главной парижской тюрьмы и вполне мог поведать их другим колонистам и ссыльным.

Бонифас умер в 1805 г., но, когда загадочный Пуаре появился на архипелаге, оставшиеся там якобинцы, считает Ленотр, могли «навязать» тому его роль. Они прозвали его Капе – как основателя династии Капетингов. У Пуаре, как мы помним, был «бурбонский» профиль. Пуаре из тщеславия мог поддержать эту игру, а со временем действительно вообразить, что он дофин.

Так родилась легенда о «Людовике XVII Сейшельском». Но эта лишь одна из версий. И из всех вопросов, которые вызывает фигура фермера из Кап-Терне, самым загадочным остается следующий: если Пьер-Луи Пуаре не был дофином, кем же он был на самом деле?

(По материалам Н. Кривцова)

Какого роста был Наполеон?

История рождает мифы. Мифы о себе создают люди. Но правда состоит в том, что историю творят все-таки не мифы, а реальные люди, которых порой и разглядеть-то трудно в известных всем персонажах. Получилось так, что банальный вопрос о росте французского императора превратился в одну из великих загадок истории.

Разумеется, Наполеон был маленького роста. Все об этом наслышаны. Но какого? По городам России гастролирует Музей восковых фигур. Рост фигуры Наполеона – 157 см. Музейщики стараются быть верными исторической правде. То же самое число вы можете встретить в разных источниках. Однако в нескольких французских романах рост Наполеона колеблется от 166 до 172 см. И этот разнобой наводит на размышления.

Откуда появилось число 157? Это похоже на перевод в метрическую систему величины 5 футов 2 дюйма. Что и составило бы 157,58 см, если бы единицы измерения были английскими. Однако за последние век-два люди успели забыть, что футы бывают не только английскими, и почти никто не дает себе труда вообразить, что малорослость императора французов несколько… преувеличена.

Наполеон. Вопрос о его росте – одна из загадок истории

Рост Наполеона действительно был 5 футов 2 дюйма и 4 линии – так запротоколировано после его смерти. Но это составляет 168,79 см. Отбросив погрешность (в 2 мм), можем говорить о 169 см. Поскольку Наполеону в ту пору был 51 год, а позвонки с возрастом спрессовываются (наблюдаемое уменьшение роста бывает и до 6 см), то смело можно утверждать, что рост Наполеона в пору взлета его карьеры был не меньше 170 см. Что не так мало, особенно если учитывать случившуюся с тех пор акселерацию: средний мужской рост увеличился за прошедшие два века примерно на 10 см. И столь всеизвестно «низкорослый» император на деле не дотягивал до гренадерского роста всего-то 3–4 см.

Рост Наполеона – 169 см – указан и в «Словаре Наполеона» под редакцией Ж. Тюлара.

Почему же рост Наполеона еще при его жизни стал притчей во языцех?

Возможно, из-за особенностей сложения. Наполеон от рождения имел крупную голову, и общая диспропорциональность оказывала влияние на восприятие его как мужчины. Притом молодой Бонапарт выглядел почти мальчишкой. И прозвище «маленький капрал» главнокомандующий итальянской армией мог заслужить не столько за малорослость, сколько по малолетству. Худой, хрупкий генерал не мог выглядеть рослым. Известно также, что генералы Наполеона в большинстве своем были высокими, даже очень высокими (по тем временам). Но нельзя представить, чтобы Наполеон, подобно Людовику XIV, стал бы подкладывать себе в обувь карточные колоды, чтобы казаться выше. Позорный прием для его самолюбия! Напротив, он начинает культивировать свое отличие.

Мальчишка-генерал, завоевавший Италию, «маленький капрал» – это только начало образа скромного властелина мира, которого запомнят не в золоте и перьях, а в серой шинели без знаков различия. Даже с треуголки он оборвет форменное золотое шитье, оставив только трехцветную французскую кокарду. Он будет появляться в простом мундире, самый невысокий среди высокорослых, сверкающих золотом адъютантов. Взгляд сразу же останавливается на нем – по контрасту. И этот скромный облик так противоречит высоте его положения, что не может не произвести впечатления на очевидцев. (Не напоминает ли это более поздние скромные френч без знаков отличия и шинель Иосифа Виссарионовича?)

Был ли рост Наполеона причиной его комплексов? Видно, что рост императора не настолько мал, чтобы он мог из-за этого сильно страдать. Но Наполеон был, безусловно, честолюбив и определенно испытывал некий комплекс неполноценности. Однако в воспоминаниях о Наполеоне нет упоминания о том, что будущего императора в детстве дразнили из-за его роста. Да и трудно было насмехаться над его ростом, если главный школьный противник Наполеона (а затем противник на поле боя) Ле Пикар де Фелиппо был на полголовы его ниже!

Для комплекса были куда более существенные причины. Все мемуаристы рассказывают, как французские однокашники попрекали корсиканца его происхождением. В возрасте девяти лет Наполеона привезли в страну, завоевавшую его родину. Он был сыном человека, сражавшегося против французов. Плохо говорил на языке завоевателей. Имел необычное для Франции имя. И был при этом беден. Множество причин, чтобы стать лучшей кандидатурой в школьные мальчики для битья.

Итак, подлинным источником «комплекса Наполеона» было его, Наполеона, происхождение. Во время обучения в Парижской военной школе он окажется среди представителей высшей французской аристократии. И унижения, которым они его подвергнут, не пройдут для него бесследно. Ему постоянно приходилось защищаться – одному против всех. Чтобы стать с ними на равных, ему просто необходимо было быть лучше них. И всю свою жизнь он будет стараться доказать всем и каждому, что он не только не хуже, но лучше других.

«Мысль, что я не первый ученик в классе, была для меня непереносима», – вспоминал он впоследствии. Яростное чувство собственного достоинства приведет его от непримиримых школьных драк сначала в ряды борцов за корсиканскую независимость, а затем уже во французскую революцию. Так завоеванный станет завоевателем.

Он будет с насмешкой, как оно того и заслуживает, относиться к попыткам установить его происхождение от Карла Великого или же от Юлия Цезаря. Он откажется принимать во внимание даже безусловно благородное происхождение своих несомненных предков. Все свои достоинства он будет полагать в своих же заслугах. И это не столько скромность, сколько честолюбие.

Он не станет стесняться своего нищего лейтенантства. Он позволит себе сказать коронованным особам, сидящим с ним за столом: «Когда я был младшим лейтенантом…» И, увидев всеобщую растерянность, повторит с веселой мальчишеской дерзостью: «Когда я имел честь быть младшим лейтенантом…»

Этьен Боттино, заглянувший за горизонт

Портовая контора располагалась на берегу, в десятке метров от кромки прибоя. 20 июня 1782 г. погода была превосходной. Служащий конторы Этьен Боттино долго вглядывался в даль, потом прогулялся вдоль берега и снова посмотрел в сторону моря. За его действиями внимательно следили десятки любопытных жителей. Все ждали чуда.

Боттино неспешно подошел к конторе, открыл дверь.

– Ну и как? – спросил управляющий.

– Все в порядке, – отвечал Боттино. – Кораблей еще не видно, но я чувствую: через четыре-пять дней они войдут в порт.

В указанный срок корабли не появились. Не пришли они и через неделю. На Боттино посыпались насмешки.

Суда французской эскадры вошли в Порт-Луи через девять дней. Их задержал штиль.

Остров Маврикий

Об Этьене Боттино и его удивительных предсказаниях и не подозревают многие знатоки истории острова Маврикий.

И хотя мировая литература о Маврикии насчитывает тысячи книг и статей, разыскать дополнительные сведения об Этьене Боттино оказалось непросто. Запросы в крупнейшие библиотеки мира ничего не дали. Из библиотеки Конгресса, Вашингтон, поступил отказ, из библиотеки Британского музея, Лондон, – тоже отказ. В Музее человека, Париж, сведений не оказалось.

И вдруг, когда надежда почти угасла, пришел пакет от знакомого дипломата из Порт-Луи, а в нем – ксерокопии исторических документов: сведения о Боттино, почерпнутые в Государственном национальном архиве Маврикия.

Согласно «Биографическому словарю маврикийцев» (изданному в Порт-Луи, 1955 г.), он родился в 1739 г. во французском местечке Шантосо, умер на Маврикии 17 мая 1813 года. «В 1762 г. на борту одного из судов Королевского флота Франции ему пришла в голову идея, будто бы движущиеся корабли должны производить в атмосфере определенный эффект».

Год спустя Боттино прибыл на Иль-де-Франс (так прежде назывался Маврикий) и годом позже получил должность инженера.

В 1780 г. Боттино сообщил о своих способностях в Морское министерство Франции, маршалу де Кастри. Тот распорядился регистрировать все наблюдения Боттино в течение двух лет. Кстати, начались они еще 15 мая 1762 г. В тот день Боттино сообщил о скором появлении трех судов, которые и показались 17, 18 и 26 мая. А потом произошел тот самый случай, с которого и начался наш рассказ… Свой секрет Боттино оценил в 100 тысяч ливров плюс ежегодное пособие в 1200 ливров – ведь в 1778–1782 гг. он предсказал приход 575 судов за четыре дня до их появления в пределах видимости. Однако губернатор вместо испрошенных денег вручил Боттино рекомендательное письмо и отправил его во Францию.

За время плавания в Европу он немало удивил команду и пассажиров, угадав появление 27 встречных судов, и неоднократно заявлял, что может определять близость земли, скрытой за горизонтом. Однажды он предупредил капитана, что до земли, не различимой невооруженным глазом, осталось не более тридцати лиг. «Капитан сказал, что этого не может быть, – писал Боттино. – Однако, внимательно просмотрев навигационные расчеты, вынужден был признать, что в них вкралась ошибка, и тотчас изменил курс. На протяжении пути я определял землю трижды, один раз на расстоянии 150 лиг».

В июле 1784 г. Боттино прибыл во Францию, однако аудиенции у министра ему добиться не удалось. Но он не терял времени даром и «всячески развлекал публику Лорьяна, привычно применяя свои способности в порту этого городка». А в вестнике «Меркюр де Франс» появились «Выдержки из собственных воспоминаний месье Боттино о наускопии» («морское видение» – такое название дал он своему таинственному дару).

Способностями служащего с далекого острова в Индийском океане заинтересовался Жан Поль Марат, писавший в то время трактат по физике для того же издания.

О сущности своих методов Боттино высказывался весьма туманно. «Судно, приближающееся к берегу, производит на атмосферу определенное воздействие, – писал он Марату, – и в результате приближение его можно выявить опытным глазом, прежде чем корабль достигнет пределов видимости. Моим предсказаниям благоприятствовали чистое небо и ясная атмосфера, которые господствуют большую часть года на Иль-де-Франс. Я пробыл на острове шесть месяцев, пока не убедился в своем открытии, и оставалось только набраться опыта, чтобы наускопия стала подлинной наукой».

На Маврикии у Боттино нашелся последователь. 22 ноября 1810 г. житель Панплемусса, некто Фейяфе, который работал прежде у Боттино и наблюдательным пунктом которому служила вершина Монтань-Лонг, обнаружил, по его утверждению, английский флот, направляющийся к Иль-де-Франс. Чуть позже Фейяфе отчетливо распознал на северо-востоке скопление судов, которые двигались в сторону острова Родригес, но не смог определить точное их число. Он продолжал наблюдения и убедился в своей правоте, когда флот подошел ближе, хотя и не появился еще на горизонте.

Фейяфе отправился в Порт-Луи. «Через 48 часов, – заявил он, – мы увидим английский флот». В городе вспыхнула паника. Фейяфе «по причине распространения ложных слухов» посадили за решетку, однако на всякий случай послали судно на Родригес – узнать, что там происходит. Но было уже поздно. 26 ноября сначала 20, а затем еще 34 корабля Британского королевского флота появились у берегов Иль-де-Франс…

Фейяфе освободили лишь после взятия острова англичанами.

Скупые сведения о загадочном таланте Этьена Боттино есть и в «Секретных мемуарах, служащих для освещения истории Республики с 1764 г. до наших дней». В 12-м томе этой своеобразной летописи Франции XVIII в. имеется запись от 30 апреля 1785 г.: «Месье Боттино, старый служащий Ост-Индской компании на островах Иль-де-Франс и Бурбон (ныне Реюньон. – Авт.), только что опубликовал записку для правительства, в которой настаивает на том, что нашел физический метод обнаружения кораблей на расстояниях до 250 лье. Он открыл его около двадцати лет назад; изучил его, прошел путь ошибок и неуверенности, действовал на ощупь, пока не добился успеха – стал заранее сообщать о приходе судов, их числе и удалении от берегов. Из 155 судов, чей приход был им предсказан (цифра сильно занижена по сравнению с другими данными), половина пришла в порты, а что касается остальных, то он дал такое объяснение: ветры, боевые действия или иные препятствия побуждали капитанов неожиданно изменить курс. Одним из самых впечатляющих его результатов было предсказание появления английского флота, в том числе корвета и фрегата, подошедших два дня спустя. Этот факт упоминали офицеры и адмиралы, бывшие в то время на островах».

А вот сообщение от 1 марта 1786 г. Здесь приведены выдержки из собственных воспоминаний месье Боттино о наускопии.

«Уважаемая публика может вспомнить о моих опытах, проделанных в июле 1783 г. при большом скоплении народа, а также организованных “Сосьете попюлер” города Порт-Луи в мае 1784 г. Впрочем, это не гарантировало меня от нападок: меня высмеивали в тех случаях, когда я предсказывал приход судна, а оно не появлялось. Разгадка тут простая, оно шло не к нашему острову. Эти люди, в действиях которых нет проблеска мысли, не верят ничему, сомневаясь во всем, все подвергают осмеянию, говорят, что я шарлатан, а того, что я делаю, не может быть. Я вынужден жить среди этого сброда, тупых и жестоких людишек, погрязших в рутине, в штыки воспринимающих любое открытие и даже новость, хотя бы на йоту выпадающие из их собственного примитивного понимания мира».

Между тем газетные сообщения и записи в судовых журналах конца XVIII – начала XIX в. свидетельствуют о том, что Боттино предугадывал приход или близкое прохождение судов. В своих воспоминаниях, из которых до нас дошли лишь фрагменты, Боттино горько жалуется на атмосферу непонимания, неверия в его способности, окружающую его: «Я стал очередной жертвой колониальной рутины на далеких, забытых Богом и наукой островах, которые страдают от деспотизма чиновников, – писал он. – Если раздражение и разочарование станут причиной моей кончины, прежде чем я смогу объяснить свое открытие, то мир лишится на некоторое время знания об искусстве, которое сделало бы честь XVIII веку».

Так оно и случилось: Боттино умер, не доверив никому своих секретов. В чем суть его открытия? Возможно, достижения современной науки биолокации помогут раскрыть его тайну?

Легенда о лжемаршале Нее

Молва об этом, а точнее, легенда, все еще ходит по Америке. Как укоренилась столь невероятная и даже абсурдная выдумка по ту сторону Атлантики? Почему ей так охотно поверили?

Благодаря очарованию старинных зданий, построенных в колониальном английском стиле, Чарлстон, что в штате Южная Каролина, несомненно, единственный город в Америке, который и доныне несет на себе отпечаток XVIII в. Расположенный при слиянии рек, он имеет живописно расположенную гавань, которая находится на расстоянии всего шести миль от Атлантического океана.

В этой гавани в январе 1816 г. высадился некто, назвавшийся Питером Стюартом Неем. У него был резкий гортанный выговор, что наводило окружающих на мысль о его ирландском происхождении. Больше о нем ничего определенного сказать было нельзя.

Маршал Ней. Мог ли он оказаться в Америке

В те времена со всех концов света в Штаты стекались политические беженцы в поисках приюта и переселенцы в поисках работы. Страна радушно принимала искателей приключений и неудачников, нимало не интересуясь ни их прошлым, ни тем, какими средствами они располагали.

Питер Стюарт Ней принадлежал к той породе людей, которые умеют заставить признать себя, внушить к себе уважение любому. Он был довольно высокого роста, рыжеволос, с загорелым лицом. На вид сугубо штатский человек, затянутый в длинный синий редингот, он отличался, однако, военной выправкой. Его крупная голова и открытый лоб, покрытый шрамами, выражали силу и энергию. Его можно было бы принять за одного из тех отставных офицеров, незабываемый облик которых обрисовал Бальзак в своих романах «Темное дело» и «Полковник Шабер».

Обычно мрачный, скрытный и буйный, когда выпьет лишнее, Питер Стюарт Ней своим поведением возбуждал любопытство окружающих. Его считали фантазером. На самом же деле он был расчетливым человеком. Спустя несколько лет он оказывается в Северной Каролине, в Браунсвилле, где служит школьным учителем.

Он слыл превосходным наездником. Несмотря на это, после обильного возлияния ему случалось иногда и падать с коня. Если он и любил лошадей, то не менее пылко относился и к бутылке. Свалившись однажды с лошади и растянувшись на улице Браунсвилла, он высокомерно отказался от любезного предложения негра помочь ему сесть в седло. Чтобы его, как мешок, да подсаживал какой-то цветной! Он видел в этом покушение на свое достоинство.

«Еще чего, так обращаться с герцогом Эльхингенским!» – пробурчал он.

Кажется, именно в тот раз и зародилось в безумной голове Питера Стюарта Нея честолюбивое желание выдать себя не за кого-нибудь, а за самого маршала Нея. К этому побуждало и сходство фамилий. Остальное было делом искусной инсценировки. Таким заявлением он мог снискать себе уважение со стороны учеников и их родителей и привлечь к себе внимание окружающих. Кроме того, это давало возможность выгодно преподнести досадные последствия своей невоздержанности, которая в таком случае становилась прямо-таки простительной и даже вызывающей почтение, раз уж эта привычка была приобретена в суровые дни военной службы в дыму сражений.

В 1921 г. Питер Стюарт Ней угощает свою постоянную публику, доверчивых и наивных учеников, драматическим спектаклем, в котором с блеском исполняет главную и единственную роль.

Прочитав в газете, которую ему только что принесли в класс, известие о смерти Наполеона на острове Святой Елены, школьный учитель внезапно смертельно побледнел и как подкошенный упал на пол.

Именно так написал позже Джон А. Роджер, один из его учеников, свидетель данного эпизода.

На следующий день, все еще охваченный отчаянием (вот только был ли это действительно приступ отчаяния и депрессии?), он пытается ножом перерезать себе горло. Рана была поверхностной, но она оставила глубокий след в памяти свидетелей, которые слышали, как он восклицал: «Со смертью Наполеона исчезла моя последняя надежда!»

Начиная с этого момента Питер из обыкновенного мошенника превращается в актера. Все глубже и полнее вживается он в роль знаменитой личности, с которой его отождествляет воспаленное воображение. Вначале робко, ограничиваясь всего лишь туманными намеками, а затем, по мере того как его побасенка брала слушателей «за живое», все увереннее он объясняет, что избежал пуль взвода, выделенного для его расстрела, чудесным образом – благодаря сообщникам, имена которых он пока вынужден скрывать. Ему удалось бежать в Бордо, откуда он и отправился в Америку.

Год от года псевдомаршал шлифовал свою легенду.

Теперь он поставил на видном месте на своем рабочем столе портрет императора. Его занятием, помимо уроков математики, – что было его «службой» и давало хлеб насущный, – стало ревностное поклонение великому человеку, под началом которого он, рискуя жизнью, прошел всю Европу.

Не был ли Питер Стюарт Ней случайно гением? Нет, просто у него была довольно хорошая память, и он умел извлечь выгоду из деталей, заимствованных из пары-тройки стандартных мемуаров, образчики которых имели широкое хождение в Париже в эпоху Реставрации.

Доказательством того, что он их читал, является то, что он был в состоянии критиковать «Мемуары» Вальтера Скотта, которые только что были опубликованы и в которых искажался облик императора. Разумеется, после этого ему не было равных в описании эпизодов битвы при Ватерлоо. Он должен был их вспоминать или делать вид, что вспоминает, причем запечатленными куда больше глазами самого Нея, чем глазами Веллингтона!

Питеру Стюарту Нею, как и любому творцу мифа, было необходимо верить в реальность своих вымыслов. Умело дозируя и искусно смешивая вычитанное в книгах, заимствованное из рассказов мемуаристов и летописцев, с выдуманными деталями, он живо и ярко рассказывает о событиях прошедших лет.

Заметим, что он часто меняет место жительства и место работы. В период с 1821 по 1830 г., то есть в течение 9 лет, он переезжает из Браунсвилла в Москвилл, из Южной Каролины в Северную, преподает в разных школах Роун-Кантри, два года живет в Вирджинии, затем вновь переезжает в Северную Каролину. В 1830 г. замышляет «возвратиться» (!) во Францию, затем отказывается от этой идеи. Не скажешь, что это уравновешенный человек!

Возможно, он ощущает потребность обновлять свою аудиторию, испытывать на разной публике воздействие своих россказней и способствовать их распространению. Возможно, он страдал психозом перемены мест, который часто бывает свойственен создателям мифов, выдумщикам и хвастунам (вспомним Дон Кихота). Этот феномен был блестяще проанализирован профессорами Дюпрэ и Логром. И мне кажется, что Питера Стюарта Нея следует отнести к категории тех чудаков, которым посвящены исследования этих двух психиатров.

Обладая весьма слабыми знаниями латыни, древнегреческого и иврита, он со временем выучил французский язык в такой степени, что мог свободно изъясняться и читать на нем. А то, как ни велико было легковерие его окружения, людей в начале его мифологической деятельности все же приводило в недоумение то обстоятельство, что маршал Наполеона совершенно не владеет родным языком!..

Будучи человеком рассудительным и изворотливым, этот малый добавил к своим занятиям «высококвалифицированного преподавателя математики» то, что можно было бы назвать хобби: он изобрел систему стенографирования, которая позже приведет в отчаяние экспертов, корпящих над разгадыванием его «иероглифов».

Однажды ему показывают гравюру, на которой изображен расстрел маршала. Он заявляет, что все изображено неверно, и с карандашом в руке начинает вносить поверх изображения свои исправления, чтобы это больше «соответствовало действительности».

Один скептик, желая привести его в замешательство, сообщает, что в Париже, на кладбище Пер-Лашез, видел могилу великого наполеоновского солдата. Нисколько не смущенный, тот возражает ему с удивительной невозмутимостью: «Вы могли ее видеть, но Нея в ней нет, она пуста».

Все свидетели отмечали, что к старости Питер Стюарт Ней все больше предавался пьянству.

Когда он был навеселе, то становился болтливым и откровенничал, изливая душу. Откровения, срывавшиеся с пьяных уст, попадали в чуткие уши, а затем передавались молвой, что и позволяет нам теперь приблизительно восстановить ход весьма рискованного предприятия – так называемого побега маршала.

Неосмотрительно добиваясь решения Верховного суда ультрароялистской Палаты пэров, вместо того, чтобы предстать перед трибуналом, который, вероятно, оправдал бы руководителя изменников, маршал, не дрогнув, получил сообщение о роковом приговоре.

Остается только восхищаться мужеством, которое он проявлял до последней минуты своей жизни, оставаясь храбрейшим из храбрых: он сам командовал солдатами, расстреливавшими его.

Истинное положение дел… (тут вместо точек следовало бы ввернуть ироническое замечание) заключалось в том, что операция по спасению приговоренного к смерти была задумана в величайшей тайне. Победитель битвы при Ватерлоо английский фельдмаршал Веллингтон, охваченный угрызениями совести при мысли о Нее, символе воинской храбрости, который должен погибнуть от пуль французов, организовал a mock execution, мнимое приведение приговора в исполнение.

Общество розенкрейцеров, наиболее могущественное в эту эпоху, в лице Мишеля Нея видело одного из своих самых активных сторонников. Доказательством этого является тот факт, что все его дипломы и знаки отличия масона вошли в архив масонской ложи, созданию которого он содействовал, вложив туда свои средства. Масоном, хотя и принадлежавшим другому обществу, был также герцог Веллингтон. Именно это побудило его проявить масонскую солидарность по отношению к брату, попавшему в беду.

Условились, что место для приведения приговора в исполнение будет не площадь Гренеаль, а пространство перед Обсерваторией, менее людное место. Были тщательно отобраны солдаты взвода, получившие задание дать залп поверх головы приговоренного к смерти. Маршал должен был притвориться расстрелянным… О дальнейшем нетрудно догадаться.

Маршал падает. Разумеется, его щадят и не приканчивают последним выстрелом. С места расстрела его перевозят в лечебницу «Приют материнства», где другие сообщники подменяют мнимо расстрелянного маршала трупом неизвестного. Переодевшись и замаскировавшись, Ней покидает Париж, добирается до Бордо и оттуда направляется в США, где его уже ожидают братья-масоны, среди которых были друзья некоего Джона О’Доннела, полковника войск ополчения штата Мериленд. С этим человеком Ней, видимо, длительное время переписывался.

Так, по крайней мере, утверждает брошюра, изданная в 1946 г. К.В. Эллисоном в Северной Каролине. Автор, в свою очередь, ссылается на очерк доктора Джеймса А. Вестона, опубликованный в Нью-Йорке в 1895 г. под названием «Сомнения в казни маршала Нея».

Еще до этого, в 1891 г., в статье, опубликованной в газете «Сент-Луи Репаблик», была высказана мысль о том, что масонская ложа «Ансьен Фратернитэ» («Давнее братство») приняла участие в спасении маршала Нея. Для подтверждения своих слов автор приводит свидетельство некоего жителя Сент-Луи Джорджа Мэледи, который на встрече с Луи-Филиппом осмелился задать тому деликатный вопрос: «Установлен ли факт расстрела маршала Нея?» На это король якобы ответил, что ввиду своих высоких заслуг маршал Ней был избавлен от казни, однако он не уточнил, каким образом это было сделано.

Представляется, что примерно в это же время «на сцене» появляется Ида Сент-Эльм, современница Нея, свидетельствующая в пользу псевдомаршала, который был ее покровителем. Ее на самом деле невыразительное и бездоказательное повествование стало основой многословных мемуаров, изобилующих всяческими невероятными подробностями и публиковавшихся, как роман с продолжением, в газете. Пылкая Ида в своей хронике не высказала и тени сомнения по поводу факта спасения героя Березины.

Стоит ли продолжать сопоставлять подобные лживые заверения с категорическим их опровержением Историей, оказывая и далее услугу самозванцу? Несчастный маршал, несомненно, не смог избежать казни, даже если и предположить возможность вмешательства масонов. Приговор был приведен в исполнение среди бела дня на глазах внушительного количества свидетелей. Приговоренного к смерти, как водится, прикончили последним выстрелом.

Среди известных свидетелей фигурирует граф Рошешуар, начальник парижского гарнизона. Тело казненного оставалось на месте расстрела в течение четверти часа, затем его перенесли на носилках в лечебницу «Приют материнства», где всю ночь у его тела пребывали сестры милосердия. В полицейском отчете об этом событии говорится следующее: «Многие известные личности пришли взглянуть на тело маршала: пэры, генералы, офицеры, послы… Более 500 англичан прошли мимо тела, что заставило одного ветерана бросить злую реплику: “Не так вы на него смотрели во время битвы при Ватерлоо!”» (цитируется по Г. Велшингеру).

Что касается Веллингтона, то он никогда не выступал в защиту Нея, а после драмы 7 декабря (дня казни Нея. – Авт.) холодно писал русскому императору: «Сообщаю Вашему Величеству, что вчера утром был казнен маршал Ней. На публику это не произвело особого впечатления». Герцог де Брой (французский политик, который в 1815 г. единственный в Палате пэров выступил за оправдательный приговор маршалу Нею. – Авт.) с грустью констатировал: «Он действительно мог бы предотвратить эту жертву». Но он этого не сделал.

Причина понятна. Все остальное укрыто завесой молчания. Единственный факт, никак не дающий этому остальному кануть в небытие, который мог бы стать подлинной исторической основой для романа о воскрешении из мертвых, это именно легенда, возникшая по ту сторону Атлантики. Маршал Ней действительно мечтал бежать в Америку, в Новый Орлеан. Это подтверждают письма, захваченные у него в момент ареста в окрестностях Орийака в департаменте Ло. Ему советовали сесть в Бордо на торговое судно и, достигнув берегов Америки, договориться обо всем с именитыми жителями Нового Орлеана, которым его рекомендовал барон де Понтальба.

Выехав из Парижа 6 июля 1815 г., маршал действительно направился в сторону Бордо. У Нея, арестованного 3 августа в имении г-жи де Бессони, родственницы его жены, где он укрывался, в багаже обнаружили большой запас белья, что свидетельствовало о намерениях длительного пребывания здесь или о дальнем путешествии…

По этой хрупкой и едва различимой канве воображение американцев ухитрилось «выткать» уже известные нам гипотезы и легенды.

О промахах известной личности люди обычно с легкостью забывают, уважая его деяния и цели, которым он служил. В 1946 г., к столетию со дня смерти Питера Стюарта Нея, на кладбище в Тед-крик была возведена стела, ставшая местом трогательного и в некотором роде нелепого поклонения, поскольку остается только гадать, чью же могилу здесь оплакивают. Не вносит ясности и надпись на стеле, которая гласит следующее:

«Памяти Питера Стюарта Нея, уроженца Франции и солдата Французской революции во времена Наполеона Бонапарта. Он ушел из жизни 15 ноября 1846 года, в возрасте 77 лет».

Эта бесхитростная эпитафия дает волю фантазии.

(По материалам Ф. де Лангля)

Забытые пророчества Лафатера

Прославленный автор более пятидесяти опер, заслуживший при жизни памятник у театра Комической оперы в Париже, Андре Эрнест Модест Гретри (1741–1813) рассказал в своих «Мемуарах» об удивительном и самом горестном случае из своей жизни.

У него были три дочери-погодки: старшей —16, средней —15 и младшей – 14 лет. Однажды зимним вечером вместе со своей матерью они отправились на бал, в дом, хорошо им знакомый. Его хозяйкой была приятельница их семьи. Гретри приехал туда с опозданием, после репетиции его оперы «Рауль Синяя борода». Эту оперу ставил театр «Комеди Итальенн».

Когда он вошел, танцы были в разгаре, и его дочери привлекали всеобщее внимание. Все восхищались их красотой и скромным поведением, а жена композитора наслаждалась их успехом больше, чем они сами. Рядом с ней все стулья оказались заняты, и Гретри подошел к камину, где стоял какой-то важный с виду господин. Гретри увидел, что и он не спускает глаз с его дочерей. Но смотрел он на девушек, наморщив лоб, в глубоком и мрачном молчании. Вдруг он обратился к композитору:

– Милостивый государь, не знаете ли вы этих трех девиц?

Андре Эрнест Модест Гретри

Почему-то Гретри не сказал, что это – его дочери, и ответил сухо:

– Мне кажется, это – три сестры.

– И я думаю так же. Почти два часа они танцуют без отдыха, я смотрел на них все это время. Вы видите, что все от них в восхищении. Нельзя быть прекраснее, милее и скромнее.

Отцовское сердце забилось сильнее, Гретри едва удержался от признания, что это – его дети. Незнакомец продолжал, голос его стал торжественным, с интонациями пророка:

– Слушайте меня внимательно. Через три года ни одной из них не останется в живых!

Слова незнакомца произвели на Гретри ошеломляющее впечатление. Мрачный господин сразу же ушел. Гретри хотел было последовать за ним, но не смог сдвинуться с места: ноги не слушались его. Придя в себя, он начал расспрашивать окружающих о странном человеке, но никто не сумел назвать его имени. Одно лишь выяснилось: он выдавал себя за физиогномиста, ученика знаменитого Лафатера.

«Странное сие предсказание оправдалось, – писал Гретри, – в течение трех лет лишился я всех дочерей моих…»

Имя Иоганна Каспара Лафатера (1741–1801) сейчас забыто, так же как и созданная им физиогномика. Не вспоминают и талантливейшего из его учеников – венского врача и анатома Франца Галля, дополнившего физиогномику френологией, теорией, согласно которой можно определить характер и судьбу человека по строению его черепа.

Галль жил в Париже с 1807 г. Возможно, что именно он был тем предсказателем, имя которого безуспешно пытался узнать Гретри. Слава Галля едва не затмила славу его учителя Лафатера, т. к. френология вскоре стала более популярной, чем физиогномика.

Суть же физиогномики Лафатера сводилась к следующему. Человек – существо животное, моральное и интеллектуальное, т. е. вожделеющее, чувствующее и мыслящее. Эта природа человека выражается во всей его фигуре, поэтому в широком смысле слова физиогномика исследует всю морфологию человеческого организма. Так как наиболее выразительным зеркалом души человека является голова, то физиогномика может ограничиться изучением лица. Интеллектуальная жизнь выражена в строении черепа и лба, моральная – в строении лицевых мышц, в очертании носа и щек, животные черты отражают линии рта и подбородка. Центр лица, его главная деталь – глаза, с окружающими их нервами и мышцами. Таким образом, лицо делится как бы на этажи, соответственно трем основным элементам, составляющим душу каждого. Физиогномика изучает лицо в покое. В движении и волнении его изучает патогномика.

Разработав такую теорию, сам Лафатер не следовал ей на практике. С детства он любил рисовать портреты, был исключительно впечатлительным, и лица, поразившие его красотой или уродством, перерисовывал по многу раз. Зрительная память у него была великолепная. Он заметил, что честность и благородство придают гармонию даже некрасивому лицу.

Лафатер родился в Цюрихе, изучал там богословие и с 1768 г. до самой смерти занимал должность сначала приходского дьякона, а потом пастора в своем родном городе. Он продолжал рисовать уши, носы, подбородки, губы, глаза, профили, фасы, силуэты – и все это с комментариями. Постепенно Лафатер поверил в свою способность определять по внешности ум, характер и присутствие (или отсутствие) божественного начала в человеке. Он имел возможность проверять верность своих характеристик на исповедях. В его альбомах были рисунки фрагментов лиц всей его паствы, портреты людей знакомых и незнакомых, выдающихся, великих и обыкновенных. Он анализировал в «Физиогномике» лица великих людей разных времен по их портретам, и некоторые характеристики производили впечатление гениальных психологических догадок.

По Лафатеру, у Фридриха Барбароссы глаза гения, складки же лица выражают досаду человека, не могущего вырваться из-под гнета мелких обстоятельств.

Скупцов и сластолюбцев отличает одинаково выпяченная нижняя губа.

В лице Сократа есть задатки глупости, славолюбия, пьянства, даже зверства, но по лицу видно, что все это побеждено усилиями воли.

У Брута верхнее глазное веко тонко и «разумно», нижнее – округло и мягко, соответственно двойственности его мужественного и вместе с тем чувствительного характера.

Широкое расстояние между бровями и глазами у Декарта указывает на разум не столько спокойно-познающий, сколько пытливо стремящийся к этому.

В мягких локонах Рафаэля проглядывает выражение простоты и нежности, составляющих сущность его индивидуальности.

У Игнатия Лойолы, бывшего сперва воином, затем – основателем ордена иезуитов, воинственность видна в остром контуре лица и губ, а иезуитство проявляется в «вынюхивающем носе» и в лицемерно полу-опущенных веках.

Изумительный ум Спинозы ясно виден в широком пространстве лба между бровями и корнем носа и т. д. и т. п.

Эти замечания, перемешанные с соображениями о темпераментах, «национальных» физиономиях и даже о мордах зверей, увлекательны и интересны, но научной ценности при отсутствии научных методов наблюдений не имеют.

Изложение основ физиогномики все время прерывается у Лафатера разными лирическими отступлениями: то он поучает читателя, то бранит врагов физиогномики, то цитирует физиогномические наблюдения Цицерона, Монтеня, Лейбница, Бэкона и других философов.

С улыбкой читаешь у Лафатера о Гёте: «Гений Гёте в особенности явствует из его носа, который знаменует продуктивность, вкус и любовь, словом, поэзию». Кстати, о Гёте. Еще до того как стать дьяконом в Цюрихе, юный Лафатер совершил путешествие по Германии и имел счастье познакомиться и подружиться с Гёте. В то время он уже собирал материал для своей «Физиогномики» (книга была опубликована в 1772–1778 гг. сначала в Германии, затем – во Франции, со множеством рисунков лучших граверов того времени). В рассуждениях на тему «поэзия и правда» Гёте оставил привлекательный портрет своего друга: «Его кроткий и глубокий взгляд, его выразительный рот, простой швейцарский диалект, который слышался в его немецкой речи, и многое другое, выделявшее его среди других, давали всем, кто обращался к нему, самое приятное душевное успокоение».

Лафатер верил в Калиостро и его чудеса. И когда его надувательства были разоблачены, Лафатер стал утверждать, что это был другой Калиостро, а истинный – святой человек.

В 1781–1782 гг. граф и графиня Северные – будущий император России Павел I и его жена Мария Федоровна (под таким псевдонимом по настоянию Екатерины Великой они путешествовали по Европе) – побывали во многих странах. Одной из последних стран, которую они посетили, была Швейцария, и в Цюрихе Павел встретился с Лафатером. Павел попросил во всей полноте изложить его идеи и слушал его с большим интересом. Стремившийся в тот период своей жизни ко всему, что содержало мистицизм, он с наивным волнением замечал, что доктрины цюрихского философа дали очень много его душе.

К Лафатеру начали приезжать, присылать портреты жен, невест любовников (фотографию еще не изобрели), приводить детей.

Как-то в Цюрих приехал молодой красавец аббат. Лафатеру не понравилось его лицо. Прошло немного времени, и аббат совершил убийство.

Некий граф привез к Лафатеру свою молодую жену. Ему хотелось услышать от знаменитого физиогномиста, что он не ошибся в выборе. Она была красавицей, и граф надеялся, что душа ее так же прекрасна. Лафатер усомнился в этом и, чтобы не огорчать мужа, попытался избежать прямого ответа. Граф настаивал. Пришлось сказать, что в действительности Лафатер думал о его жене. Граф обиделся и не поверил. Через два года жена бросила его и окончила свои дни в публичном доме.

Одна дама привезла из Парижа дочь. Взглянув на ребенка, Лафатер отказался говорить. Дама умоляла. Тогда он написал что-то на листе бумаги, вложил в конверт, запечатал и взял с дамы слово распечатать его не ранее чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт и прочитала: «Скорблю вместе с Вами».

Поклонники боготворили Лафатера, считали его провидцем. Великие писатели и поэты изучали физиогномику для того, чтобы описания героев их произведений точнее соответствовали их внутреннему миру. Со ссылкой на Лафатера Михаил Юрьевич Лермонтов характеризует внешность Печорина в «Княгине Литовской». Соответствия портретных характеристик с физиогномикой есть во многих произведениях Лермонтова. В феврале 1841 г. Лермонтов в письме к А.И. Бибикову сообщил, что покупает книгу Лафатера.

Жизнь цюрихского пастора могла бы ничем не омрачаться, если бы он не выразил вслух протест против оккупации Швейцарии французами в 1796 г. За это его выслали из Цюриха, но через несколько месяцев он вернулся. Возобновились его проповеди и моральные рассуждения, ничего не прибавлявшие к его славе физиономиста и к его литературной славе. Все, что он писал или говорил, характеризовало его как личность обаятельную, добросердечную и прекраснодушную. Слова «вера» и «любовь» были для него тождественны.

Его гибель в 1801 г. была результатом наивно-идеалистического взгляда на вещи. Он вздумал пуститься в душеспасительные рассуждения с пьяными французскими мародерами. Один из них выстрелил в него. От этой раны Лафатер и умер. Перед смертью он простил убийцу и даже посвятил ему стихотворение. Знал ли Лафатер, провидец судеб стольких людей, какая судьба ожидает его самого? На это у него нет никаких указаний. «Если бы располагали точными изображениями людей, кончивших жизнь на эшафоте (такая живая статистика была бы крайне полезна для общества), – писал Бальзак, – то наука, созданная Лафатером и Галлем, безошибочно доказала бы, что форма головы у этих людей, даже невинных, отмечена некоторыми странными особенностями. Да, рок клеймит своей печатью лица тех, кому суждено умереть насильственной смертью».

(По материалам В. Астаховой)

Пифия с улицы Турнон

Она была очень противоречивой личностью…

Вся жизнь Анны-Марии Ленорман остается для нас недостаточно понятной, окутанной как бы мистическим флером, хотя факты биографии достаточно конкретны. Сотни упоминаний о ней в записках современников создают один образ, мнения дотошных биографов – совершенно иной, а те, кто жил уже после нее и использовал чьи-то рассказы, сообщают совсем другое.

Ее называли «королевой прорицательниц» и «ясновидящей для королей», но также «Сивиллой лжецов» и «Пифией обманщиков». Если эти два последних определения признать правдивыми, то как объяснить полувековую славу Ленорман в Европе? И острый посмертный интерес к ней и ее предсказаниям?

Даже теперь, полтора века спустя после ее кончины, туристские справочники, начиная с прославленного Бедекера, упоминают – наряду с Нотр-Дамом и королевским дворцом – ее дом на улице Турнон как одну из достопримечательностей, которые нужно обязательно посетить.

Ее родиной был Алансон, город на севере Франции, знаменитый своими кружевами уже много веков, и не только в Европе.

Отец-ткач безумно ревновал мать – Аделаиду Жюбер, заслуженно считавшуюся самой красивой женщиной в городе.

Мадам Ленорманн

Сплетничали, что до замужества с подмастерьем ткача Аделаида могла стать любовницей самого Людовика XV. Король, известный своими многочисленными любовными похождениями, случайно узрел прекрасную горожанку. Его посланец с кошелем золотых явился пригласить ее к повелителю. Однако добродетельная провинциалка довольно резко отвергла поползновения короля. Владыка Франции, не привыкший к отказам, собрался расправиться с непокорной алансонкой. Но подвернулась другая, достаточно красивая и менее щепетильная мещаночка, решившая «согреть постель» венценосца – и честь Аделаиды была спасена.

После свадьбы с Ленорманом она поочередно родила ему трех девочек. Старшая и младшая были очаровательны, унаследовав красоту матери; средняя – Анна-Мария-Аделаида – оказалась попросту непривлекательной: низкого роста, с покатыми плечами и слишком продолговатым лицом; его, правда, украшали глаза – большие, темные, очень проницательные.

Были у нее и другие положительные качества – в школе Алексонского монастыря девочка отличалась интеллигентностью и быстротой восприятия. «Ее способности граничат с ясновидением», – записал в аттестате ее учитель, аббат Прольи. Согласитесь, что подобное мнение служителя церкви что-то да значит.

И для этого были основания. Она предсказала, например, смерть настоятельницы монастыря (внешне вполне здоровой) и указала ее преемницу. А одной из послушниц – вместо пострижения – похищение из монастыря, свадьбу с любимым человеком и множество детей в будущем. Она преуспевала в школьных предметах. В будущем недоброжелатели станут сомневаться в этом, так как с возрастом «пророчица королей» имела трудности с орфографией.

Во время очередной эпидемии, опустошавшей Францию, скончались и ткач, и его прекрасная жена, а три дочки стали бедными сиротами. Будущее для младшей и старшей могло рисоваться в розовых красках – они были прелестны, и удачное замужество решило бы все проблемы.

Анне-Марии можно было полагаться только на свою проницательность и ментальный дар.

В начале Французской революции, в разгар террора, она очутилась в Париже. Двадцатилетней провинциалке нужен был покровитель – им стал журналист Жак Эрбер, которого называли «кровожадной акулой Революции». Он был членом парижского магистрата, издавал популярную газету «Отец Дюшен» – главный орган пропаганды во времена террора.

Ее близкий человек, помощник пекаря Фламмермон, познакомил Анну-Марию с известной гадальщицей мадам Жильбер. Более опытная гадалка с удовольствием использовала дар молодой компаньонки, знакомя ее с «правилами» ремесла, вырабатывавшимися в течение веков.

Времена были страшные, никто не знал, что с ним будет завтра. Анна-Мария вначале пыталась не пользоваться картами и прочими профессиональными атрибутами, а лишь смотрела в глаза обратившегося к ней. Но это не очень нравилось многочисленным клиентам, желавшим за свои деньги получить настоящее гадание.

Пришлось перейти на обычную для гадальщиц «обрядность».

Удачные предсказания событий личной жизни клиентов становились известны ближнему окружению, а затем и более широким кругам. Ясновидящая воспитанница алансонских монахинь начала приобретать известность в определенных кругах.

Служба безопасности якобинцев обратила на нее внимание, но не нашла ничего «общественно вредного» в ее деятельности.

«Дитя Нового Света предсказывает будущее» – такие рекламные объявления расклеивал в Париже верный Фламмермон, когда его приятельница, оставив свою старую патронессу, открыла собственный салон для гадания. Она выдавала себя за американку, недавно приехавшую во Францию. Биографы писали, что ее кабинет, очень скромный вначале, уже тогда был весьма посещаем, а через пять лет стал самым престижным салоном в Европе. Для того чтобы попасть к «пифии», приходилось записываться за неделю, а то и за месяц. Злые языки, конечно, сообщали, что за особо высокую плату можно было попасть на сеанс немедленно.

Неуверенность в завтрашнем дне собирала здесь лишившихся имений и привилегий аристократов, заговорщиков, желавших знать шансы на захват власти. «Акулы террора» так же боялись потерять головы, как и те, что с «голубой кровью». Приходило и множество простых жителей Парижа, мечтая узнать, что сулит им судьба.

Именно тогда ее посетила молодая женщина в трауре. Она сказала, что ее муж, виконт, был гильотинирован на Гревской площади. А теперь ее благосклонности добивается некий военный родом с Корсики. Увы, более молодой и вдобавок – бедный. «Выходите за него замуж. Вас ждет корона императрицы», – сказала Анна-Мария изумленней Жозефине Богарне. Благодаря этому будущая супруга – вначале генерала, позже – первого консула, а затем – императора Наполеона – стала верной клиенткой пророчицы. И обеспечила приток в ее салон публики из самых высоких сфер.

Вновь пришедшего сажали за стол, покрытый зеленым сукном. На нем был живописно разложен веер из очень красивых карт. Их было 72, они отличались от традиционных карт таро; на каждой были изображены мифологические сцены, созвездия, известные древним астрономам, и растения, обладающие волшебными свойствами.

Ленорман, проницательно всматриваясь в глаза клиента, задавала ему разнообразные вопросы: в каком месяце родился, какая первая буква его имени, в какой местности родился, какое животное ему наиболее симпатично, а какое вызывает наибольшее отвращение, какой цветок любит… Получив ответы на эти и иные вопросы, не имевшие прямого отношения к причине обращения за предсказанием, она спрашивала также о размере суммы, которую клиент предназначил для оплаты. Разница была значительная – от 10 до 400 франков.

О том, что многие не жалели золотых монет, чтобы приподнять завесу будущего, говорят тайные рапорты агентов парижской полиции, хранящиеся до сих пор в архиве. Например, жена главного коменданта парижских стражей порядка в течение полутора лет (1807–1808) оставила у «пифии» с улицы Турнон 4 тысячи франков золотом.

Советовался ли с Ленорман император? Известны несколько случаев, когда ее привозили в закрытой карете во дворец, но к нему или к Жозефине?

Существует несколько версий предсказания судьбы Наполеона. Первая изложена самой Ленорман, описывающей краткий визит к ней первого консула в начале 1800 г. Многословное, изложенное выспренным слогом, оно характерно для «дорогостоящих» предсказаний, но дает лишь общий абрис судьбы.

Весьма вероятно, что Жозефина, не сообщая деталей, дала понять мужу о каком-то важном прорицании и уговорила Наполеона посетить салон «пифии» (в те времена Бонапарт вынужден был сам отправляться к Ленорман).

Предсказание гласило (в изложении Наполеона): «Придет время, когда он будет на вершине славы, но его гений повелит идти дальше. Упорство воли приведет его к неограниченному самовластию. Препятствия не смогут остановить его. Все преграды, стоящие на пути, будут преодолены. Благодаря гениальности он овладеет троном. Но затем его участь будет ужасной, непоправимой».

За последним словом будто рука писавшего дрогнула, до края листка протянулась чернильная полоска.

Теперь – предсказание в изложении мадам Ленорман: «Придет то время, когда вы будете на недосягаемой высоте славы, но ваш гений будет пылать высочайшим, повелительным и безмерным честолюбием. В вас глубоко таится источник великого, неколебимого самовластия, безмерно-упорной силы воли, постоянно мятущейся к непринужденному неограниченному господству. Провидение неоднократно наносило вам смертельные удары, но не могло сломить вашей закаленной, как сталь, воли. Вы – гений, вы преодолеете все в жизни, покорите и разрушите все преграды, стоящие на пути вашей жизни. Благодаря этому и гениальному уму вы овладеете троном, и потом вас постигнет ужасная, печальная участь, ничем и никогда непоправимая».

В воспоминаниях современников много прямых и косвенных указаний на обращение к Ленорман большей части «сильных мира сего» тогдашней Франции. В дневниках Талейрана есть неясные намеки на то, что всесильный министр пользовался услугами Пифии. Нет, не для того, чтобы узнать о своем будущем. С его-то амбициями, хитростью и предусмотрительностью! Он был слишком уверен в себе.

Он знал, что одним из предварительных условий конкретных предсказаний было хотя бы приблизительное, в общих чертах ознакомление с сутью проблемы. Именно таким образом она становилась обладательницей множества секретов не только интимных отношений или имущественных дрязг, но и политических планов владетельных особ, международных соглашений и тайн финансовых операций.

И эти тайны соглашалась продать – за большие деньги, конечно, однако не во вред своей репутации, с условием, что не будут нарушены ее предсказания, если они входили в противоречие с изменением ситуации.

Многие писавшие о судьбе одной из наиболее необыкновенных женщин Европы первой половины XIX в. приводили веские доказательства, что Анна-Мария была важным звеном шпионской сети. Что была эта организация создана ранее и «пифия» попросту была включена в ее деятельность. Чьи интересы она преследовала? Возможно, к ней имели отношение Талейран и Фуше, а также сменивший последнего в 1810 г. генерал Савари, расширивший и укрепивший систему полицейского сыска. Возможно, ему не хватало ума, ловкости и изощренной хитрости предшественника, но действуя методом «количества, а не качества», наводнив Париж и страну массой своих агентов, Савари никак не мог оставить без внимания салон мадам Ленорман.

Самый выдающийся шпион при Савари, Карл Шульмейстер, несколько раз посещал салон Ленорман. Маловероятно, чтобы «император шпионов», как называли его, интересовался своим будущим, тем более в гадательном варианте. Скорее всего, были совсем иные интересы, ибо в регистрационных книгах он был записан под фальшивыми именами. Хотя кто знает? И тогда секретные агенты были достаточно суеверны.

(Материал С. Первушина)

Целебные воды Лурда

Лурд, что на юге Франции, – вероятно, самое известное в христианском мире место паломничеств. Ежегодно его посещают тысячи пилигримов, привлеченные слухами о целебных свойствах и большой духовной силе воды. Откуда у Лурда взялась такая репутация? Почему крестьянская девочка, вскоре ставшая известной как святая Бернадетта, удостоилась нескольких видений Блаженной Девы, которые и привели к строительству скинии в Лурде? Пойдем к самому началу той каменистой тропы, с которой начались чудеса исцеления.

Лурд – город парадоксов. Посетитель, ожидавший увидеть деревушку, погруженную в благодать своего славного прошлого посреди живописных Пиренейских гор, бывает ошеломлен царящим здесь духом суетливого торгашества. Гостиницы переполнены, в витринах магазинов разложены всевозможные мелочи католических культов, на улицах – неумолчный гул. И тем не менее Лурд остается одним из крупнейших духовных центров христианского мира.

Главный парадокс Лурда как раз и состоит в том, что из всех возможных мест на земле Дева Мария избрала именно эту дремотную деревушку для распространения своей вести. Почему ее орудием послужила Бернадетта, безграмотная четырнадцатилетняя девочка без гроша в кармане, страдающая от астмы и туберкулеза и совершенно ничего не значащая в этом мире?

Почему именно Лурд? Ведь даже происхождение этого города весьма неясно. Первоначальные обитатели были кельтского рода, и есть свидетельства того, что на месте Лурда жили еще в каменном веке.

Лурд – одно из самых известных в христианском мире мест паломничества

Как и многие средневековые поселения, Лурд вырос вокруг защищенного места. До 1858 г. и видений Бернадетты левый берег реки По был незаселен. Сегодня деревня располагается на обоих берегах По, ее исконное население насчитывает двадцать пять тысяч человек, а на ежегодное паломничество приезжает более миллиона. Эти пилигримы получают жетоны на память о Лурде, они рыщут по городу, выбирая четки, медальоны и другие безделушки для самих себя, своих родственников и друзей.

Сегодня старый квартал на западном берегу соединен с новым мостом, который заходит на главную улицу, ведущую к базилике, церкви Четок и к гроту с целебной водой там, где, как сказала Блаженная Дева Мария Бернадетте Субиру, она должна появиться. Над гротом, на выступающей части скалы, стоит статуя Богородицы: Базилика была пристроена к гроту в 1876 г., а церковь Четок, что чуть-чуть ниже и спереди от нее, возводилась с 1884 по 1889 г. В 1907 г. папа Пий X повелел, чтобы празднование явления Непорочной Девы Марии в Лурде проходило 11 февраля, что придало гроту окончательный статус святости.

Но что было такого необычайного в лурдских чудесах? Отчасти это оттенок некоего вызова, брошенного всем тем маловерам, которые, поглощенные различными удовольствиями и тягой к процветанию, устанавливали духовный климат во Франции середины позапрошлого века. Не верящая ни во что интеллигенция того времени была привержена позитивизму, который учил, среди прочего, что чудеса невозможны.

Кто была Мари-Бернар Субиру, дочь мельника, которой явилась Богоматерь и передала ей свои приказы? Бернадетта, старший ребенок Франсуа Субиру и Луизы (в девичестве Кастеро), родилась 7 января 1844 г. на мельнице Боли, что под стенами крепости. Ее крестили в честь старшей тетки по матери. Матриархат, унаследованный от далеких кельтских времен, продолжал господствовать на Пиренеях – у Кастеро были положение, деньги и влиятельность.

Здоровье девочки было некрепким с самого рождения. После перенесенной холеры, прошедшей по Пиренеям в 1855 г., она получила хроническую астму. Зима того же года была еще хуже, чем лето из-за того, что некому было собирать урожай. Подступал голод.

Отец был вынужден искать случайные заработки, где только мог. Мать нанималась стирать, убирать по дому и на сезонные работы в поле. Бернадетта заботилась о младших детях, а когда мать сама оставалась дома – собирала дрова, тряпки, кости и старое железо.

Предположительно, девочка ничего не слышала о Святой Троице и о других христианских догмах; ко времени ее видений она, как кажется, знала лишь «Отче наш», «Богородица Дева радуйся», «Славься» и «Символ веры» – то есть все то немногое, что выучила еще в родном доме.

Единственное, что мы знаем: 11 февраля 1858 г., в четверг, Бернадетта, ее сестра Туанетта и их подружка Жанна Абади отправились из лурдской тюрьмы в лес за дровами. День был холодный. Перейдя через мельничный поток Сави, две другие девочки тут же устали и начали хныкать. Бернадетта, оставшись на другом берегу, дрожала от холода и отказывалась вступать в речку, бывшую очень мелкой. Оставив ее, девочки убежали. Бернадетта в конце концов сняла чулки и перешла через поток, обнаружив, что вода в нем довольно теплая. Затем, сев на камень, она снова надела чулки.

По самым ранним записям ее слов (28 мая 1861 г.) дальше случилось следующее: «Я прошла еще немного дальше, чтобы посмотреть, не могла ли я где-нибудь перейти, не снимая туфелек и чулок. Выяснив, что не могла, вернулась обратно к гроту, чтобы снять их, тут услышала шум, повернулась к лугу и увидела, что деревья совсем не колышутся, продолжала снимать чулочки и снова слышала этот шум, подняла голову и поглядела на грот и увидела даму, одетую в белое, на ней были белое платье и синий пояс, и желтая роза на каждой ноге, цвета цепочки ее четок. Когда я увидела это, то стала тереть глаза, я подумала, что мне все чудится, положила руку в карман, нашла мои четки, я хотела перекреститься, но не смогла поднести руку ко лбу, она падала, тогда видение перекрестилось, затем моя рука задрожала, я снова попыталась перекреститься и сделала это, я произнесла по четкам молитву, видение перебрало четки, но губами не двигало, а когда я кончила свою молитву, видение внезапно исчезло…»

Это была первая из восемнадцати встреч, произошедших до середины июля.

Сделаем отступление.

Экстатичные люди часто нечувствительны к жару, боли, холоду, шуму, движениям и другим внешним раздражителям. Более того, они не страдают от ожогов, уколов и падений, когда находятся в своем трансе. И, таким образом, нечувствительность Бернадетты к холоду мельнического потока, к жару и боли (при так называемом чуде со свечой 7 апреля), к внезапным звукам и резким движениям (14 февраля) и к увеличивающемуся числу других людей на протяжении всего времени ее видений – все это только доказывает ее экстатическое, трансоподобное состояние и, может быть, имеет отношение к чуду. А чудесными были сами исцеления, которые последовали после того, как забил ключ.

Открытие святого источника в Лурде – теперь часть мирового фольклора. Благодаря роману Франца Верфеля «Песнь Бернадетты» и одноименному фильму, получившему Оскара, история святой Бернадетты теперь широко известна.

Мари-Бернар Субиру было четырнадцать лет, когда она удостоилась восемнадцати посещений Богоматери. Когда слух о ее видениях прошел по деревне, местная ребятня кидала в нее камни. Священник отец Пейрамаль предположил, что все видения были бесовским наваждением, и мать Бернадетты запретила ей выходить из дому. На второй свой визит к гроту Бернадетта принесла пузырек святой воды, которую Богоматерь повелела пролить на землю, предположительно на том самом месте, где позже забил святой ключ. Затем, услышав непонятные звуки падающих камней, другие дети в страхе бросились к домику мельника за помощью. Он и его жена принесли впавшую в транс Бернадетту домой.

Теперь об этом заговорил целый город. К счастью для Бернадетты, одна именитая его обитательница, Антуанетта Пейре, решила, что видение должно было быть духом ее покойной подруги, Элизы Латапи, которая была президентом лурдского собрания ордена Детей Марии. Вместе с напарницей, мадемуазель Милле, она убедила мать Бернадетты отпустить девочку в пещеру еще раз. Она принесла с собой свечи, как приказала Бернадетте Святая Дева, и оставила их в пещере. Хотя сами женщины ничего не видели и не слышали, но их весьма впечатлила горячность молитвы впавшей в прострацию Бернадетты. Обратно в деревню они пришли, прославляя ее, и с тех пор никто не ставил помех у девочки на пути.

При пятой встрече, 21 февраля 1858 г., Богоматерь научила Бернадетту молитве, которую та продолжала читать всю свою жизнь, но слов которой никому не открыла. Во время шестого посещения девочке было сказано «Молись за грешников». Врач, доктор Дозу, осмотрел Бернадетту, в то время как она пребывала в трансе. Он отметил, что «ее пульс был нормальным, дыхание незатрудненным, и ничто не указывало на нервное возбуждение». На этот раз Бернадетту сопровождало уже несколько сот человек. Некоторые пришли из деревень с равнины, чтобы поглядеть на крестьянскую девочку за молитвой. Начались паломничества, которых и требовала Богоматерь. По правде говоря, они начались с детей, которые пришли вместе с Бернадеттой во второй раз в надежде самим увидеть Присноблаженную.

Чиновника мэрии, месье Эстраде, хоть он и считался агностиком, настолько потрясла история девочки, что он стал ее ближайшим другом и записывал слово в слово ее поздние рассказы. Однако глава полиции Джакоме решил действовать посуровее. Однажды, когда Бернадетта спокойно возвращалась домой с вечерни, ее остановили и препроводили в его кабинет.

Именно в полицейском участке она впервые встретила месье Эстраде. Он пришел удостовериться, что никто не нарушает ее законных прав. После обычных вопросов Джакоме попросил ее описать сцены в гроте. Она выполнила его просьбу спокойно, сложив руки на коленях, как часто делала. Полицейский пытался сбить ее и подловить, притворяясь, что слышит ровно противоположное тому, что она говорила. Потерпев неудачу, Джакоме предположил, что Бернадетта просто пытается привлечь внимание и заслужить уважение других детей. Это обвинение Бернадетта отвергла так же спокойно, как и отвечала на вопросы. Глава полиции стал угрожать, что если она не отступится от всех своих глупостей, то ему придется посадить ее в тюрьму. Здесь месье Эстраде мягко посоветовал девочке дать слово не приходить больше в грот. И снова она отказалась.

К счастью, отец Бернадетты узнал о ее задержании и явился в участок. Он дал слово месье Джакоме, что больше никаких неприятностей не возникнет, и Бернадетта была отпущена под его поручительство.

Девочка тем не менее была намерена сдержать свое обещание, данное Богоматери. Но хотя она и шла окружным путем, ее выследила полиция. Пока она молилась на коленях, полицейские почтительно стояли рядом, но стоило ей закончить, как ее тут же спросили, были ли у нее видения.

– Нет, в этот раз я ничего не видела, – отвечала она.

Ей позволили уйти домой, под свист жителей деревни, потешавшихся над идеей, что, мол, Блаженная Дева испугалась полиции и нашла себе место поспокойней. Полицейские выразили надежду, что она усвоила этот урок. Бернадетта действительно усвоила, что как ни велика чья-то вера, она не всегда вознаграждается святыми видениями. Через два дня она вернулась и была удостоена сообщения о «трех дивных тайнах». Однако девочка поклялась хранить их и никогда так и не раскрыла.

При восьмом посещении ей трижды было сказано о покаянии, а на следующий день дано сказание «Выпей воды из фонтана и вымойся в нем». Бернадетта была озадачена: у Массабейля никогда не было ни источника, ни фонтана. Тем не менее она последовала велению Богоматери и стала скрести землю. При виде этого зрелища наблюдатели засомневались. Скептики начали хохотать, уверенные, что девочка потеряла остатки рассудка и что они просто-напросто следовали за деревенской дурочкой. Но вскоре из земли выступила вода. Бернадетта напилась из грязной лужи и вымыла в ней лицо. Даже самые верные из собравшихся отвернулись от нее, считая, что обмануты. Но на следующий день на месте лужи забил родник, и вода заструилась по скалам.

При десятом посещении Бернадетте было велено «поцеловать землю за всех грешников», что она немедленно выполнила. Многие из тех, кто собрался тогда, последовали ее примеру. Следующие повеления Богоматери исполнить было сложнее. Во время одиннадцатого и двенадцатого визитов в пещеру Бернадетте было приказано требовать у местных священников отстроить часовню у грота и организовать паломничества. Но как могла она, бедная, немощная и безграмотная крестьянка, требовать у церкви постройки часовни?

Тем не менее Бернадетта отправилась к аббату Пейрамалю, которого боялась больше, чем главы полиции, и сообщила ему о желании Богоматери. Священник в этот момент читал требник в саду и совсем не был в восторге от вмешательства Бернадетты в его молитвы. В резкой форме он заявил девочке, что церковь не строит часовен по требованиям таинственных незнакомок. Он заявил, что Дама должна назвать себя, а если Дама этого не уразумеет, значит, она – самозванка или просто галлюцинация Бернадетты. Через три дня Бернадетта вернулась рассказать кюре о том, что Дама требует крестного хода к источнику. На этот раз священник швырнул в нее своим требником.

Когда она пришла в грот четвертого марта, там ее ждали не только тысячи простых людей, но и солдаты и конная полиция, посланные мэром и местным комендантом. Когда появилась Бернадетта со свечкой, двадцать тысяч человек приглушенно зашептали: «Вот она! Вот она!» Разочарование толпы было неизбежным. Они приходили в надежде увидеть и услышать Богоматерь. А вместо этого видели маленькую крестьянку на коленях, окруженную странным сиянием.

Шестнадцатое посещение было в день Благовещения. Месье Эстраде, теперь друг Бернадетты, сидел со своей сестрой, когда возбужденная девочка ворвалась в его дом. Она только что была в пещере и упросила Прекрасную Даму раскрыть свое имя, но совершенно не поняла ее ответных слов, хотя и слышала их очень ясно. Она спросила на своем горном наречии (наполовину французском, наполовину испанском) у Эстраде: «Que soy era Immaculado Conception?» – «Что такое Непорочное Зачатие?»

Эстраде терпеливо объяснил девочке значение этих слов, но те, кому не требовались разъяснения, уже бросились к гроту. Барон Масс, префект департамента, был весьма раздосадован всей этой кутерьмой. Он не желал в своем департаменте никаких подобных чудес и приказал, чтобы неспокойное дитя осмотрели три известных врача. Те сообщили, что Бернадетта физически и психически совершенно здорова. Толпа, несмотря на огромное число людей, оставалась спокойной и вела себя организованно. Мэр и префект считали, что народу убавится после Пасхи.

Может быть, они и оказались бы правы, не случись чуда со свечой. Бернадетта всегда приносила в пещеру свечку, как ей велела Прекрасная Дама. И вот во время семнадцатого посещения девочка села на колени, уже погрузившись в транс. Словно подчиняясь каким-то указам, она вытянула правую руку и поместила в самое пламя. И продолжала молиться по крайней мере четверть часа, а огонь сиял сквозь нее.

Когда она вышла из транса, доктор Дозу осмотрел ее руку, но не нашел ни следа от ожога. Он немедленно взял другую свечку и поднес ее к руке Бернадетты. Она с болью крикнула: «Вы меня обожгли!» – не понимая, как кто-то, кого она полагала своим другом, хотел причинить ей боль.

Мэр отправил протест префекту: грот становится «местом несанкционированных публичных молебнов», не будучи одобренным ни светскими, ни духовными властями. Все еще надеясь избавиться от этой досадной помехи, префект призвал епископа положить конец беспределам. Епископ, однако, считал, что до тех пор, пока дело не будет решено так или иначе, он должен ждать, когда Господь откроет ему последнюю истину.

Префект решил действовать самостоятельно. Он разобрал примитивный алтарь и выстроил вокруг грота баррикаду.

Теперь, когда Бернадетта была удостоена обещанного числа видений и Прекрасная Дама раскрыла себя, девочке не было особой надобности возвращаться к пещере. Но после причастия на празднестве Богоматери Кармельской Горы она почувствовала знакомый призыв. В сопровождении тети приблизилась к гроту и нашла перед ним группу из нескольких благочестивых женщин. Бернадетта встала на колени в траву перед баррикадой. Здесь ее снова охватило знакомое преображение, и девочка удостоилась последнего посещения Богоматери.

Многочисленные исцеления уже происходили у родника, но одно из них было особенно примечательно. В сентябре 1858 г. некая мадам Бруа посетила источник, чтобы набрать немного воды и отвезти в Париж. Когда ее заметили за сбором цветов у самой баррикады, то тут же арестовали. Но затем женщина полностью раскрыла свое имя, и выяснилось, что она – жена знаменитого адмирала Бруа и является управляющей дома императора Луи Наполеона III и его жены, императрицы Евгении. В действительности она получила задание императрицы достать воды для излечения больного инфанта, Луи, известного как Лу-Лу.

Когда мадам Бруа вернулась в Париж, вода, вероятно, была использована для исцеления Лу-Лу. Можно только предполагать, насколько успешным оказался курс такого лечения.

По существу, видения крестьянской девочки и ее настойчивость оказались сильнее местных властей. С этого дня тысячи верующих, особенно старые и больные, устремились к пещере у Массабейля. Святая Бернадетта провела остаток жизни в монастыре, посвятив себя только молитве. Однажды, спрошенная, почему ей больше не видится Богоматерь, Бернадетта ответила: «Я была ее щеткой. Когда я выполнила то, что было нужно, Она, как хорошая домохозяйка, поставила меня за дверями. И я рада быть здесь».

Исцеления здесь продолжаются многие годы.

В противоположность широко распространенному убеждению, чудеса не обязательно происходят собственно в Лурде. Они могут случаться и в гроте, и в церкви, и в номере отеля, и в поезде на пути домой или даже вообще в очень далеком от источника месте. Человек может и не молиться в то время, как случается исцеление. Это демонстрирует случай Катерины Лапейр.

Женщина умирала от рака языка, шеи и крови. При операции ей отрезали четверть языка, и от дальнейшего хирургического вмешательства она отказалась. Так как в Лурд сама поехать она не могла, то поклялась сочинять гимны Блаженной Деве и промывать каждый день рот водой из источника. На девятый день молитв опухоли исчезли, она оказалась совершенно здоровой. Маленький белый шрам на языке остался как память об операции.

Однако подобные поразительные происшествия не должны отвлекать нас от истинного значения Лурдского чуда. Богоматерь ничего не говорила Бернадетте об исцелениях. Сама святая, говоря о слепом, который прозрел, напомнила нам: гораздо важнее, чем излеченная физическая слепота, – исцеление слепоты духовной. Бернадетта видела себя лишь грубым инструментом и говорила: «Если бы Блаженная Дева захотела выбрать кого-нибудь поученей, чем я, Она бы сделала это; но Она подняла меня, как камешек из-под глыбы».

Неведомый мир Фламмариона

Когда-то трудно было отыскать в России образованного человека, который бы не читал «звездные» романы и знаменитую «Популярную астрономию» Камиля Фламмариона. Его литературное наследие обширно – около 50 томов. Можно смело сказать, что ни один популяризатор науки не имел такого огромного успеха и такой всемирной славы.

Фламмарион верил (возможно, наивно), что люди, созерцающие величественные небесные картины, не способны ни на какие плохие дела. Но что правда, то правда: очарованные яркостью и живостью рассказов Фламмариона, многие его читатели увлеклись наукой о небе и навсегда связали с ней свою жизнь.

Со временем известность великого «объяснителя неба» начала гаснуть. Книги его устаревали, но и поныне любой библиофил гордится, если в его собрании есть хоть одна книга Фламмариона. Давайте же вспомним главные вехи жизни этого замечательного человека.

Камиль Фламмарион родился 160 лет назад во Франции, в небольшом местечке Монтиньи-ле-Руа. Родители его были небогатыми земледельцами. Он вспоминал, что в четыре года научился читать, в пять уже знал основы арифметики, а в девять прочитал первую книгу по космографии (так называли тогда описание Вселенной). Книга оказалась для него трудной. И тогда Камиль переписал ее от корки до корки, надеясь таким путем понять сложный курс.

Камиль Фламмарион

Он всем сердцем полюбил науку о планетах и звездах. Однако отец его видел сына вовсе не астрономом, а священником. Камиль вынужден был подчиниться и поступить в семинарию. К счастью для него, он пробыл там недолго. Семья их переезжает в Париж. Фламмарион начинает учиться на гравера, а по ночам упорно занимается самообразованием и пишет сочинение «Мир до появления человека».

Он так много и напряженно работал, что совершенно истощил свою нервную систему. Но произошло чудо: проницательный врач-психолог, лечивший Фламмариона, понял, какое лекарство необходимо его 16-летнему пациенту. Он сообщил Камилю, что Парижской обсерватории требуется ученик.

Эта весть чуть ли не мгновенно исцелила юного Фламмариона. Работать под началом самого Урбена Леверье, открывшего расчетом, «на кончике пера», планету Нептун. Мог ли он мечтать о таком счастье!

Увы, разочарование пришло так же скоро, как и восторг. Труд вычислителя поправок к наблюдениям звезд и планет оказался однообразным для астронома-романтика. Все же он целых четыре года выполнял эту утомительную, скучную работу под руководством Леверье.

Они были людьми совершенно разными, даже, можно сказать, несовместимыми по характеру и взглядам. Один случай это особенно ярко продемонстрировал. На камине просторного кабинета директора обсерватории стояли прекрасные часы из позолоченной бронзы. Их украшала фигура Урании, небесной музы, покровительницы астрономии. Эта изящная бронзовая фигурка совершенно пленила Фламмариона. Когда Леверье не было в кабинете, Камилль заходил туда и любовался своей Уранией.

Однажды знаменитый ученый застал его у часов.

– Вы опоздаете наблюдать Юпитер! – резко сказал он и добавил с насмешкой: – Так вы, оказывается, еще и поэт?

«Фразу эту, – вспоминал Фламмарион, – Леверье произнес с глубоким презрением, умышленно растягивая последний слог, так что вышло почти “поат”».

Но серьезная размолвка была еще впереди, когда астроном-ученик осмелился издать свою первую книгу под названием «Многочисленность обитаемых миров» – удивительную смесь науки и фантазии (в то время ученые еще очень неопределенно судили о физических условиях на планетах). Этого Леверье уже никак не мог выдержать. Он заявил, что писание подобных книг несовместимо с работой в столь солидном научном учреждении, и предложил новоиспеченному писателю покинуть обсерваторию.

Двадцатилетний Фламмарион сделал это с легким сердцем. Он и сам уже понял, что его призвание в другом, что ему нужна «живая астрономия».

Уже первая книга его о жизни на других планетах была раскуплена за считанные дни. Потребовалось второе издание, потом – третье, четвертое, десятое, двадцатое, тридцатое! В России она вышла в переводе спустя три года, в 1865 г., а затем выдержала еще четыре издания.

Камиль Фламмарион становится знаменитым. Журналы наперебой обращаются к нему с предложением о сотрудничестве. Он выступает с публичными лекциями и всегда при переполненных залах. Со всех концов Европы и не только Европы идут к нему письма читателей. Эта обширная переписка и подсказала ему счастливую мысль написать книгу об астрономии, понятную каждому любознательному человеку.

И он написал ее, назвав ясно и просто: «Популярная астрономия». Успех этой книги оказался громадным. Она была переведена на многие языки (в России в 1897 г. вышла под многозначительным названием «Живописная астрономия») и выдержала бессчетное количество изданий.

Вслед за «Популярной астрономией» появилось как бы ее продолжение – книга «Звездное небо и его чудеса».

Камиллю Фламмариону было суждено написать еще немало. Огромную популярность, как уже говорилось, приобрели его «звездные» романы «По волнам бесконечности», «Урания», «Конец мира», «Стелла».

Среднего роста, с роскошной шевелюрой темных волос, аккуратно подстриженной бородой и усами, всегда элегантно одетый, приветливый и внимательный – он притягивал к себе людей, словно магнит. Энергия Фламмариона, казалось, не знала границ. В 1882 г. он основывает журнал для любителей науки. В 1887 г. организует Французское астрономическое общество и народную обсерваторию.

В своей книге «Люмен. Разговор о бессмертии души» Фламмарион подробно повествует о вещах, которые, по его словам, «смертному глазу доступны лишь с трудом». И правда, как неприлично то, о чем говорится в этой книге.

В человеке, считал Фламмарион, нужно различать три начала: тело, жизненную энергию и душу. Тело – смертно. Оно – собрание молекул. Но кто же группирует молекулы и создает из них организм? По мнению Фламмариона, сила эта – жизненная энергия. С возрастом она слабеет. Бремя годов чувствует каждый живущий на земле. Другое дело душа – начало духовное, нематериальное, не имеющее ни веса, ни протяжения. У души нет возраста. Она не обновляется, не изменяется, подобно нашему смертному телу.

«По прошествии многих месяцев, многих годов и даже десятков лет, – пишет Фламмарион, – мы чувствуем, что остались теми же людьми, какими были раньше, что наше “я”» осталось прежним». Душа, по Фламмариону, может соединяться с телом с помощью жизненной энергии. Когда же последняя полностью угаснет, душа покидает бренное тело.

Так что же ощущает человек в момент смерти? Фламмарион имел смелость ответить и на этот вопрос. Конечно, лишь в форме предположения, гипотезы. Отделение души от тела, по его мнению, не имеет материальной формы. «Это столь же мало отражается в сознании умирающего, – пишет Фламмарион, – как и рождение в сознании новорожденного. Мы рождаемся в загробную жизнь точно так же, как являемся в жизнь земную».

О своих выводах Фламмарион решил написать в книге. Он назвал ее «Из мира непознанного». Очень скоро книга была переведена на русский язык и вышла в Петербурге в 1901 г. под названием «Неведомое». В предисловии Фламмарион писал: «Предлагаемый труд есть опыт научного исследования вещей, обыкновенно считающихся чуждыми науке и даже смутными, сказочными. Я хочу доказать, что эти факты существуют».

Перед читателями представал мир таинственных феноменов: явление образов умирающих, ясновидение, вещие сны. «Подобные факты, конечно, необъяснимы в настоящее время, – писал Фламмарион, – но это не резон, чтобы отрицать их с презрением. Будем ждать и доискиваться: будущее готовит нам немало сюрпризов».

(По материалам Г. Черненко)

Жан-Этьен Робер-Гуден, «поэт волшебства»

Жан-Этьен Робер был сыном часовых дел мастера. Он родился в городе Блуа, в центре Франции. Больше всего Жан-Этьен увлекался механикой, точнее часовыми механизмами. Да это и неудивительно, если учесть, что вырос он в мире часов, окружавших его с самого раннего детства.

Молодым человеком Жан-Этьен перебрался в Париж и открыл там часовую мастерскую под названием «Точное время». Вскоре ее уже хорошо знали во французской столице. Дело в том, что Робер прославился не только как искусный часовщик. Еще больше он стал известен благодаря своим замечательным изобретениям. Один за другим появлялись его автоматы, вызывавшие восторг и удивление: поющие птицы, двигающиеся куклы, автоматические музыканты. На одной из парижских выставок в 1844 г. Робер демонстрировал механического писца и рисовальщика. Посмотреть на это чудо механики приезжал сам король Луи-Филипп!

Однажды Жан-Этьен Робер выставил на всеобщее обозрение созданные им таинственные часы. Корпус их, изготовленный из хрусталя, был совершенно прозрачным и пустым. И тем не менее стрелки двигались по циферблату, точно показывая время.

Пожалуй, это был первый иллюзионный трюк, придуманный Робером.

Жан-Этьен Робер-Гуден

Его загадочные часы появились неслучайно. Робер уже подумывал об иллюзионных трюках, когда в его руки попала книга Карлсбаха «Энциклопедический словарь научных развлечений». Она, можно сказать, круто изменила судьбу Робера. Но особенно важную роль в его жизни сыграл известный тогда фокусник Торрини, зашедший однажды в мастерскую «Точное время», чтобы отремонтировать какой-то аппарат из своего реквизита. Встретил его сам владелец мастерской, Робер. Разговорились, и Торрини с удивлением узнал, что часовой мастер мечтает стать иллюзионистом, придумывает иллюзионные номера и обладает подвижными, ловкими руками прирожденного фокусника. Торрини даже раскрыл перед Робером секреты некоторых своих трюков. А вскоре состоялось и первое выступление молодого иллюзиониста-любителя. Он был приглашен на вечер к парижскому архиепископу. Один из трюков, показанных тогда Робером, выглядел следующим образом. Он вручил хозяину дома большой, тщательно запечатанный конверт и дал листок бумаги, попросив написать что-нибудь. Сложенный листок Робер разорвал на мелкие клочки и тут же сжег их. Затем попросил архиепископа вскрыть конверт. Каково же было удивление всех присутствовавших, когда оказалось, что в конверте лежал лист с написанным архиепископом обращением к Роберу: «Я не прорицатель, но предсказываю вам великое будущее». До сих пор остается загадкой, как удалось Роберу все это сделать. Ясно было лишь одно: в Париже появился новый замечательный иллюзионист и манипулятор.

В дальнейшем он стал выступать под фамилией Робер-Гуден, присоединив к своей еще и фамилию жены. Под этим двойным именем он и вошел в историю иллюзионного искусства.

Спустя несколько лет, будучи уже известным мастером, Робер-Гуден основал в Париже необыкновенный иллюзионный театр – первый в мире.

Афиши гласили: «Представление будет состоять из совершенно неизвестных еще номеров, изобретенных господином Робером-Гуденом, таких как “каббалистический маятник”, дерево, вырастающее на глазах зрителей, таинственный букет, послушные карты, чудодейственная рыбная ловля и многих других не менее загадочных».

Успех иллюзионного представления превзошел все ожидания. Билеты на «фантастические вечера», как называл Робер-Гуден свои выступления, стоили дорого. И все же театр всегда был полон. «Вечера» привлекали не только своей загадочностью и мастерством исполнения трюков, но и той изящной манерой, с которой они выполнялись. Публике нравились обаяние артиста, всегда элегантно одетого, его юмор и поэтический дар.

Ассистент подавал артисту бутылку с вином. По заказу зрителей Робер-Гуден наливал из нее в бокалы то белое, то красное вино, ликер или шампанское. И все это, еще раз отметим, из одной и той же бутылки! Ассистенты относили бокалы в зал, и зрители убеждались, что заказы их выполнены точно.

Но вдруг иллюзионист замечал, что у него к вину нет фруктов. По мановению «волшебной» палочки на сцене вырастало деревце с чудесными апельсинами на ветках.

Удивительным был также трюк, изобретенный Робером-Гуденом и называвшийся «сон в воздухе». Исполнял его шестилетний сын артиста. Мальчик становился на скамеечку, опираясь руками на две вертикально стоящие палки. Скамейку убирали, потом – одну из палок. Юный исполнитель оставался висеть в воздухе.

Дальше – больше. Робер-Гуден поворачивал сына за ноги до горизонтального положения, и тот «засыпал» в воздухе, опираясь локтем на единственную палку. Но самым поразительным являлся следующий трюк. Робер-Гуден появлялся на сцене с папкой для бумаг; он ставил ее на легкий деревянный мольберт, и начинались чудеса: иллюзионист доставал из тонкой папки несколько картин, затем – две дамские шляпки, украшенные цветами и перьями, живых голубей, три медные кастрюли, одна из которых была заполнена дымящимся кипятком, клетку с живыми птицами, а в довершение всего «из папки» выпрыгивал… маленький сын иллюзиониста.

Безусловно, Роберу-Гудену помогали талант и умения механика-изобретателя. Его реквизит – столы, шкатулки, коробки и прочее – был насыщен сложными механическими приспособлениями.

Он первым начал исполнять трюки с деньгами – металлическими и бумажными. Они возникали на глазах зрителей, казалось, из ничего, падали вниз дождем, и артисту оставалось лишь ловить их в ведерко. Робер-Гуден складывал целые охапки банкнот в сундук, поставленный на эстраде, обещая отдать это богатство тому, кто сможет сундук поднять. Зрители пытались, но, разумеется, безуспешно. Тяжесть была слишком велика. Тогда за дело брался сам Робер-Гуден. К удивлению всех, он легко поднимал свой сундук и уносил за кулисы под гром аплодисментов.

В заключение иллюзионист предлагал зрителям выстрелить в него из пистолета. Предварительно пулю метили. Стреляли, и – о чудо! – пуля оказывалась… во рту артиста. Улыбаясь, он выплевывал ее на поднос и отдавал зрителям, чтобы они могли убедиться: обмана никакого нет, пуля та самая, с меткой.

Были у Робера-Гудена и номера из арсенала факиров. Он бесстрашно опускал руку в расплавленное олово, умывался им, более того, полоскал расплавленным металлом рот, пил кипяток, прикладывал к своему лицу раскаленный докрасна железный прут. Секреты придуманных им трюков и фокусов он строго хранил, и это позволяло ему с успехом демонстрировать их много лет. Только оставив сцену и поселившись в Сен-Жерве, близ своего родного города Блуа, он принялся за мемуары, в которых рассказал о своей необыкновенной жизни, а также написал несколько книг по истории иллюзионного искусства.

Робер-Гуден умер в 1871 г., в возрасте шестидесяти шести лет. Основанный им иллюзионный театр еще некоторое время продолжал существовать. На его сцене выступали зять и сын ушедшего из жизни артиста. Однако такого успеха, которым пользовался Робер-Гуден, у них не было. Преемники «поэта волшебства», увы, не обладали ни его талантом, ни обаянием, ни мастерством. Театр угасал и в конце концов прекратил свое существование. А вот память о великом французском иллюзионисте жива до сих пор. Его именем названы улицы в Париже и Блуа.

(По материалам Г. Черненко)

Альбер Робида – писатель и провидец

У этого художника, писателя и фантаста была удивительная судьба. Он как бы прожил несколько жизней, ибо обладал многими замечательными талантами, был художником и писателем, сумел заглянуть в будущее и… высмеять его. Его гениальные предвидения и рисунки поражают нас и сегодня, и о нем сейчас сказали бы, что Альбер Робида несомненно обладал экстрасенсорными способностями. Эксплуатируя свою колоссальную работоспособность и широкие познания, он написал 54 книги, снабдив их 55 тысячами первоклассных иллюстраций.

Альбер Робида родился в Компьене на юге Франции 14 мая 1848 г. Рисовать начал очень рано. Уже в начальной школе он молниеносно делал шаржи на своих близких, учителей и одноклассников, рисовал сцены из жизни школы. Причем почти всегда по памяти, и все его рисунки пользовались большим успехом. Однажды к нему подошел директор школы и попросил Альбера показать рисунки, внимательно их просмотрел и сказал, что не будет возражать, если Альбер вздумает нарисовать шарж и на него: «Когда вы будете знаменитым, я буду показывать рисунок своим внукам, друзьям и домочадцам и вспоминать вас… А пока я хочу задобрить вас вот этими красками…»

В 1866 г., в возрасте 18 лет, Альбер дебютировал в качестве карикатуриста в юмористическом издании «Занимательная газета», а в 23 года стал членом редколлегии роскошного журнала «Парижская жизнь». Одновременно вскоре он стал сотрудничать с венским сатирическим журналом «Блоха», а также «Филипон», где трудился всемирно известный карикатурист Домье и не менее знаменитый книжный иллюстратор Гюстав Доре.

Один из загадочных рисунков Альбера Робида

Парижские журналы непрерывно посылали Робиду в самые отдаленные уголки Франции, получая от него путевые зарисовки, карикатуры и юмористические описания своих приключений. С большим зонтом для защиты от жарких солнечных лучей или дождя, этюдником и походным солдатским ранцем он прошел пешком почти всю Францию. Зарисовал Нормандию, описал Бретань, Прованс, побывал в Тюрингии.

Попутно Робида собирал исторические сведения, предания, народные песни, шутки и рисовал, рисовал без устали. Однажды он зарисовал небольшую группу французских рабочих, занятых на строительстве новой железной дороги. Они, примостившись на шпалах, собрались перекусить. Один из рабочих, разливая вино, указал на стоящий вдали локомотив с длинной дымящейся трубой:

– Раньше «локомотивом» (двигателем) для ног было вино, а теперь будет пар!

Это замечание показалось Альберу не лишенным глубокого смысла, и скоро он сделал символический рисунок: огромный рыцарь с длинным копьем в крепких доспехах, на сильном и красивом коне, невольно пятится перед надвигающимся на него паровозом – символом эпохи пара!

В 1883 г. в Париже вышла книга Робиды «Двадцатое столетие», а спустя несколько лет «Электрическая жизнь». Вскоре книги были переведены на русский язык, и их с большим интересом прочли россияне. Робида не только заглянул в XX в. и описал «технические чудеса грядущего столетия», но и с великой грустью поведал о том, что мы еще о многом пожалеем, ибо человечество, по мнению Робиды, бывает опрометчивым и удивительно недальновидным.

Перелистывая эту книгу сейчас, в 2009 г., невольно удивляешься поразительным по своей верности техническим предвидениям и описаниям грядущих событий, ожидающих человечество в XX в.

Робида начинает «Электрическую жизнь» с описания «страшной катастрофы», случившейся на мощной электростанции под литерой «N» (ядерная?) из-за аварии «в большом резервуаре» (реакторе?). Вот первые строки из романа Альбера Робиды: «После полудня 12 декабря 1955 года, вследствие какой-то случайности, причина которой так и осталась невыясненной, разразилась над всей Западной Европой страшная электрическая буря – так называемое торнадо. Причинив глубокие пертурбации в правильном течении общественной и государственной жизни, авария эта принесла с собою много неожиданностей…»

Несмотря на то что дата аварии на электростанции дана с ошибкой почти в 30 лет, нынешний читатель невольно подумает об аварии на Чернобыльской АЭС…

О наших достижениях в области техники и межпланетных полетов Робида также судит довольно верно.

Роман был быстро переведен в России, и читателей той поры заворожили и вызвали жгучий интерес иллюстрации Робиды: громадные воздушные корабли, воздушные состязания на «винтовых самолетах», на воздушных экипажах и кабриолетах. А также изображения метрополитена, телефоноскопа, фонографа, орудий химической артиллерии, торпед и подводных броненосцев, одним словом, технических чудес XX в.

Воздухоплаватель Сантос Дюмон был в восхищении от рисунков Робиды и по ним построил несколько своих «воздушных кабриолетов-дирижаблей», на которых причаливал прямо к балконам парижан, делал на них визиты и неожиданно появлялся на балах и приемах. Произнеся краткую речь о техническом прогрессе, эффектно освещаемый вспышками магния газетных репортеров, он покидал собрание… через окно.

Как уверяет Альбер Робида, в 1955 г. Париж будет выглядеть весьма странно. Этот город будет сплошь опутан сетью электропроводов. В небе будут летать «воздушные яхты и кабриолеты», которые легко будут причаливать к «дебаркадерам» на крышах домов (по этой причине нумерация этажей в домах ведется сверху). Под землей и над землей будут проложены гигантские «трубы метрополитена и электропневмопоездов, что позволит людям пересекать Францию из конца в конец в короткое время».

Парижане будут жить «в домах из стекла и искусственного гранита» с использованием «огнеупорных пластмасс и трубчатого алюминия». Дома высотой 10–12 метров будут отливаться строителями прямо на месте от фундамента.

В каждом доме непременным атрибутом внутреннего интерьера будет «телефоноскоп» (телевизор и видеотелефон с выносом изображения на экран), что позволит жителям Парижа путем простого нажатия кнопки слушать «телегазету» с новостями, деловую рекламу, лекции или музыку.

«Телефоноскоп» даст возможность «навещать родных и быть в гостях, не выходя из дома». Кухни в домах будут отсутствовать за ненадобностью, так как люди смогут заказывать готовые обеды по «телефоноскопу» либо питаться «концентратами в виде пилюль».

Обо всем этом писал Альбер Робида сто с лишним лет назад. Попутно назовем некоторые другие его книги: «Война в XX веке» (в этой войне у него погибнут два сына), «Париж на перекрестке столетий» (история Парижа в рисунках), «Путешествия в страну колбасников» (сатира на германский милитаризм), «Часы минувших веков» (1899 г., о последствиях ядерной войны).

Последний научно-фантастический роман был переведен на русский язык и вышел в России в 1904 г. В нем Альбер Робида описал события, которые, по его мнению, ожидают человечество из-за противостояний государств больших и малых и из-за стремления одних к обогащению за счет других.

В XX в. многие технические изобретения, включая «бомбу величиной с горошину, способную разрушить город», сделают некоторых политиков крайне жестокими, что неминуемо приведет к «великому бедствию» и «великому ужасу».

Робида в этом удивительном научно-фантастическом романе описывает человечество, которое наконец, опомнившись от «великого ужаса», пытается вновь объединиться и создает «Великий совет предохранения от ошибок прошлого без политиков» и принимает новое летоисчисление.

Один из героев романа, некий Робер Лафокард, говорит пророческие слова: «Коммунисты, которые завладеют завтра властью, быть может, грубо и не на совсем законных началах, ниспровергнут старый порядок. Все руководство страной будет осуществляться людьми из особого Центрального Комитета, (!) и половина собственного населения будет посажена в тюрьмы…» (Остается загадкой, по какому наитию Робида угадал терминологию революции, ведь роман был написан в 1899 году!

В своих воспоминаниях Мария Ильинична Ульянова пишет, что в их семье была книга «известного французского карикатуриста Робиды («Электрическая жизнь». – Авт.), которую Володя любил рассматривать». Повлияла ли она на Ленина в какой-то степени? Вполне возможно, как повлиял и Коммунистический манифест Маркса и Энгельса.

Пророчества Робиды, как, впрочем, и рисунки, забавляли читателей. Особенно их смешило невероятно фантастическое утверждение, что в конце XX столетия в Англии премьером будет… женщина! А революция в России произойдет после войны в Европе в 1924 г.

К сожалению, с той поры роман не переиздавался, а жаль. Нынешний читатель непременно задумался бы над смешными фантазиями, ставшими вдруг реальностями нашего бурного времени.

Альбер Робида прожил долгую жизнь. Работал он до последнего часа и, как уверяют друзья, стал очень похож на доктора Фауста. Ему суждено было увидеть Первую мировую войну и применение иприта против французов, что когда-то он описал в фантастическом романе, видел он и города, разрушенные бомбами, сброшенными с дирижаблей и самолетов, и многие другие собственные пророчества. Единственно, что он не мог предположить – это то, что два его сына погибнут в мясорубке когда-то описанной им мировой войны.

Альбер Робида умер, окруженный почетом, в Невилле, в 1926 г. Ему поставлен скромный памятник, и его вспоминают, когда вновь открывают его книги со смешными рисунками: женщин, одетых по-мужски, войну на рельсах бронированных локомотивов со звездами (?), войну в воздухе «воздушных кораблей и кабриолетов», «театральные спектакли и телегазеты на дому по телефоноскопу», фонокнижные библиотеки и магазины с звуковыми записями, рождение людей из пробирки и многое другое, «невероятно фантастическое», но со временем становящееся реальным.

(По материалам Л. Вяткина)

Ален Бомбар: добровольное кораблекрушение

Еще во время учебы на медицинском факультете Ален Бомбар заинтересовался проблемами выживания в экстремальных условиях. После изучения рассказов людей, переживших кораблекрушения, Бомбар убедился, что очень и очень многие выжили, перешагнув через медицинские и физиологические барьеры, установленные учеными. Люди невероятным образом выживали с малым количеством воды и пищи, в холоде и под палящим солнцем, в шторм и штиль, на плотах и в шлюпках, на пятый, десятый и даже пятидесятый день после катастрофы…

В плавание Бомбар отправился, чтобы на собственном опыте доказать, что человек:

– не утонет, пользуясь надувным плотом;

– не умрет от голода и не заболеет цингой, если будет питаться планктоном и сырой рыбой;

– не умрет от жажды, если будет пить выжатый из рыбы сок и в течение 5–6 дней – морскую воду.

А еще он очень хотел разрушить традицию, по которой поиск потерпевших кораблекрушение продолжался неделю или, в редких случаях, десять дней.

Лодка А. Бомбара «Еретик»

Поначалу плавание не задумывалось как одиночное. Бомбар долго искал себе спутника, даже давал объявления в газетах. В конце концов отыскался безработный яхтсмен Джек Пальмер. Бомбар никак потом не упрекнул его, но после двух недель пробного плавания из Монако до острова Мальорка, во время которого исследователи съели двух морских окуней, несколько ложек планктона и выпили по несколько литров морской воды, Джек Пальмер отказался от дальнейших экспериментов. Он отказался не только от тяжелейших мучений, но и от всемирной славы. Позже Пальмер рассказывал: «Ощущения, и без того специфически негативные, усугублялись солнечной радиацией, обезвоживающей организм жаждой и гнетущим чувством абсолютной незащищенности от волн и неба, в которых мы растворялись, постепенно утрачивая собственные “я”. Сотни преодоленных миль, считанные дни броска к спасению, однообразное меню из мяса, сока, жира пойманных рыб, не давали действовать полноценно. Была возможность лишь имитировать жизнь, выживать по существу на остро заточенном лезвии ножа неопределенности… Море сдалось. Смерть отступила. Значит, человек и стихия все же могут разрешить неразрешимое противоречие».

В свое одиночное плавание Бомбар вышел в 1952 г. Свою лодку он гордо назвал «Еретик». Это была туго накачанная резиновая плоскодонка длиной 4 м 65 см и шириной 1 м 90 см с деревянной кормой и легким деревянным настилом на дне. Ветер надувал четырехугольный парус размерами 1,5×2 м. Выдвижные кили, весла, мачта, тали и прочее оснащение – все было предельно простым и малоудобным. «Еретик» сразу начал движение в нужную сторону – ведь Бомбар выбрал проторенный еще Колумбом путь. Этим путем ходили в Америку все парусные суда, пассаты и течения неизбежно приносили их к берегам Америки. Но время на пересечение Атлантики каждый мореплаватель тратил в зависимости от мореходных качеств судна. И – удачи. Ведь пассаты дуют нерегулярно, в чем Бомбар и сам смог убедиться, когда почти на полмесяца застрял в 600 милях от Барбадоса.

В первые же ночи, еще недалеко от канарского берега, Бомбар попал в шторм. На резиновой лодке активно сопротивляться волнам при всем желании было невозможно. Можно было только вычерпывать воду. Черпак взять с собой он не догадался, поэтому использовал шляпу; быстро обессилел, потерял сознание и очнулся… в воде. Лодка полностью наполнилась водой, на поверхности остались лишь резиновые поплавки. Бомбар вычерпывал эту воду два часа: каждый раз новая вода сводила на нет всю его работу.

Едва шторм утих, случилась новая беда – лопнул парус. Бомбар заменил его запасным, но через полчаса налетевший шквал сорвал этот новый парус и унес куда-то за горизонт. Пришлось Бомбару зашивать старый, да так и идти под ним все оставшиеся 60 дней.

Ни удочек, ни сетей он с собой не взял принципиально, решил сделать из подручных средств, как и положено потерпевшему кораблекрушение. Привязал к концу весла нож, загнул кончик – получился гарпун. Когда он загарпунил первую корифену-дораду, то добыл и первые рыболовные крючки, которые сделал из рыбьих костей. Несмотря на предупреждения биологов, Бомбар обнаружил, что в открытом океане очень много рыбы, причем она непуганая и все ее виды, в отличие от прибрежных, съедобны в сыром виде. Ловил Бомбар и птиц, которых тоже ел сырыми, добела обгладывая кости и выбрасывая только кожу и подкожный жир. Ел и планктон, считая его верным средством от цинги. Около недели пил морскую воду, а все остальное время – выжатый из рыбы сок.

В одну из ночей неизвестное животное отгрызло огромными челюстями и сорвало тент из прорезиненной ткани. Но опаснее всех акул были гнездящиеся в клееных швах ракушки: они быстро подрастали и могли порвать резину.

В спокойное время Бомбар купался, но купание не помогало избавиться от многочисленных гнойников на теле. От воды и постоянно влажной одежды тело зудело, кожа разбухала и отваливалась лентами. Ногти почему-то очень быстро и очень глубоко вросли в пальцы и причиняли сильную боль.

Наконец Бомбар подошел к берегам Барбадоса. Он был опытным путешественником и не спешил высаживаться на берег. Бомбар не торопился выбраться на сушу, а, подавая сигналы, шел вдоль берега. В конце плавания он стал случайным свидетелем трагедии – на его глазах рыбацкий баркас вместе с пятерыми рыбаками был потоплен гигантской прибойной волной. Океан словно показал путешественнику, что отпустил его, а мог бы и погубить…

Бомбар обошел остров и пристал к западному берегу, который обращен в более спокойное, чем Атлантика, Карибское море. Сейчас здесь размещены курортные отели, а в ту пору были только пустынные пляжи. Три часа пришлось потратить на то, чтобы преодолеть барьерный риф. На пляже путешественника уже встречали две сотни вороватых негров. Когда с лодки стали снимать и растаскивать все ценное, Бомбар понял, что он наконец-то не один, а среди людей, на твердой земле. Он вырвал свою жизнь у океана. И хотя он оказался за бортом по своей воле, он доказал, что любой потерпевший кораблекрушение может выжить два месяца без пищи и пресной воды.

И сразу после плавания, и спустя двадцать лет Ален Бомбар советовал: «Вы можете пить морскую воду шесть дней подряд, потом три дня только пресную воду, потом шесть дней морскую, потом три дня пресную и так сколько угодно. И в конце концов вы спасетесь!» Главный оппонент – врач Ханнес Линдеманн – дважды на собственном опыте проверял достижения Бомбара. В 1955 г. он 65 дней плыл по тому же маршруту в деревянной пироге. И через год на байдарке проделал путь из Лас-Пальмаса до острова Сен-Мартен за 72 дня. Он тоже выжил. Причем его испытания были потруднее, чем у Бомбара. Например, шторм перевернул его байдарку вверх дном, и Линдеманн едва не погиб. После двух этих плаваний Линдеманн сделал окончательный вывод: «С тех пор как существует человечество, всем известно, что пить морскую воду нельзя. Но вот появилось сообщение, утверждающее обратное, при условии, что организм не обезвожен. Пресса подхватила сенсацию, и сообщение нашло горячий отклик у дилетантов. Я скажу так: конечно, морскую воду пить можно – ведь можно и яд принимать в соответствующих дозах. Но рекомендовать пить морскую воду потерпевшим кораблекрушение по меньшей мере преступление».

Ален Бомбар пил морскую воду в общей сложности две недели (с перерывом на восстановление организма в Лас-Пальмасе). В остальное время он пил сок, выжатый из пойманной рыбы. Вот что выяснил российский исследователь Виктор Волович: «Тело рыбы на 80 % состоит из воды. Но чтобы извлечь ее, необходимо специальное приспособление, нечто вроде портативного пресса.

Однако даже с его помощью удается отжать не так уж много воды. Например, из 1 кг морского окуня можно получить лишь 50 г сока, мясо корифены дает 300 г, из мяса тунца и трески можно нацедить 400 г мутноватой, пахнущей рыбой жидкости. Возможно, этот напиток – кстати, не очень приятный на вкус, – и помог бы решению проблемы, если бы не одно серьезное “но”: высокое содержание в нем веществ, требующих расщепления и выведения. Так, в одном литре рыбьего сока содержится 80– 150 г жира, 10–12 г азота, 50–80 г белков и заметное количество солей натрия, калия и фосфора».

После многолетних исследований выяснилось, что рыбий сок лишь в очень малой степени может служить утолению жажды: практически всю выпитую жидкость организм использует на выведение содержащихся в соке веществ.

Состав солей морской воды повсеместно постоянен, меняется только соленость воды. Самая соленая вода в Красном море, в заливе Акаба. Ее соленость – 41,5 г на литр. На втором месте Средиземное море у берегов Турции – соленость воды 39,5 г на литр. В Атлантическом океане, в тропиках и субтропиках соленость тоже очень высока – 37,5 г на литр. В Черном море соленость вполовину меньше – 17–19 г на литр, а в Финском заливе и вовсе 3–4 грамма на литр. С пищей человек получает 15–25 г соли в день. Избыточные соли выводятся через почки. Чтобы вывести 37 г солей, поступивших с литром морской воды, необходимо 1,5 л воды, т. е. к выпитому литру организм должен добавить еще пол-литра из собственных резервов. Рано или поздно (через 1–4 суток) почки перестают справляться с нагрузкой, концентрация солей в организме повышается. Соли поражают внутренние органы (почки, кишечник, желудок) и нарушают функционирование нервной системы. Прежде чем умереть от поражения внутренних органов, происходит расстройство психики, человек сходит с ума и может совершить самоубийство.

В начале 1960-х гг. врачи разных стран проводили исследования на добровольцах, а также опрашивали выживших после кораблекрушения. Обнаружилось, что из 977 потерпевших кораблекрушение и пивших морскую воду погибло почти 40 %. А вот из 3994, не выпивших ни капли морской воды, умерли всего 133. Многие посчитали эти цифры убедительными. В 1966 г. Всемирная организация здравоохранения официально предупредила о недопустимости употребления морской воды. Тема была окончательно закрыта. В настоящее время инструкциями и памятками для терпящих бедствие употребление морской воды категорически запрещено. Однако вот вполне реальные факты, свидетельствующие об обратном: Пун Лим, моряк американского транспорта, потопленного японцами во время Второй мировой войны, 133 дня находился на баркасе в Тихом океане с очень малым количеством воды и совсем без пищи. Он питался рыбой, крабами и креветками, которые запутывались в клубках водорослей. На 55 дней он растянул имевшийся запас воды, а оставшиеся дни пил только морскую воду. В 1945 г. молодой флотский врач Петр Ересько 37 дней плавал в Черном море на шлюпке, не имея никакого запаса пресной воды, и пил только морскую воду.

Плавание на «Еретике» и издание книги «За бортом по своей воле» стали звездным часом Бомбара. Развивая успех, он доказывал необходимость обязательного оснащения всех судов спасательными плотами. Но на Лондонской конференции по обеспечению безопасности мореплавания 1960 г. решение о надувных спасательных средствах было принято без участия и даже без упоминания имени Бомбара. А ведь какое-то время надувные плоты назывались не иначе как «бомбарами». Что же случилось?

Осенью 1958 г. во Франции, в прибойной полосе на отмели у устья реки Этель, Ален Бомбар с группой из шести добровольцев решил продемонстрировать местным рыбакам эффективность надувного плота. Он поставил себе задачу пересечь прибойные волны туда и обратно. Поначалу все шло, как планировалось. Плот выдержал пять огромных валов, преодолел половину прибойной полосы, но шестой вал его перевернул. Все семеро оказались в воде. Но так как все были в спасательных жилетах, никто не утонул.

Тем временем наблюдатели на берегу вызвали спасательный катер. Спасатели, а их тоже было семеро, выловили Бомбара и добровольцев и втащили на катер. Катер показался спасенным таким надежным, что они сняли спасжилеты, а спасатели их не имели с самого начала. И тут заглохли двигатели (потом выяснилось, что на винты намотался трос от плота). Произошло страшное: набежавшие волны перевернули катер вверх дном. Все 14 человек оказались под ним, в воздушном колоколе. Ален Бомбар, который плавал лучше всех, вынырнул наверх за подмогой. Но помочь в такой ситуации было нельзя, девять человек погибли. Потом, с учетом этой трагедии, спасательные плоты для увеличения устойчивости стали снабжать карманами, которые, наполнившись водой, выполняют функции балласта, поэтому перевернуть современный спасательный плот довольно сложно. Плоты улучшили, но репутация Бомбара была безнадежно испорчена.

Сейчас Бомбара вспоминают только благодаря его первому плаванию и книге. Потом он еще не раз предпринимал плавания с самыми разными целями. Он на практике доказал, что нельзя сваливать в море радиоактивные отходы – 40 лет назад это было не так очевидно, как сейчас. Он занимался изучением морской болезни и бактерицидных свойств морской воды, боролся с загрязнением Средиземного моря. Но главным итогом жизни Бомбара, скончавшегося в самом конце 2005 г. в возрасте 83 лет, остаются десять тысяч человек, которые написали ему: «Если бы не ваш пример, мы бы погибли».

Мишель Сифр: 20 000 часов под землей

4 января 2000 г. спелеолог Мишель Сифр поднялся из пещеры Кла-муз, проведя под землей более двух месяцев. «Я– единственный, кто смог осуществить три научных испытания “вне времени” в возрасте 23, 33, а затем и 60 лет. Программы медицинских экспериментов и наблюдений были идентичны во всех трех экспедициях и есть возможность сравнить физиологические и психологические функции в процессе старения человека. Опыт мирового значения!» – с гордостью утверждает Мишель Сифр. Что это, спортивный рекорд или на самом деле выдающийся научный эксперимент?

Все началось в 1949 г. Мишелю Сифру было 10 лет, когда он, увлеченный чтением книг Норбера Кастере и патриарха спелеологии Эдуара Мартеля, осуществляет свое первое погружение в недра земли в окрестностях своей родной деревни. В том же году он получает диплом факультета геологии благодаря своей встрече с профессором Сорбонны, который организовал геологическую лабораторию по изучению морского шельфа в местечке Вильфранш-сюр-Мер, в нескольких километрах от Ниццы.

В 21 год Мишель становится первым лауреатом стипендии, учрежденной публицистом Марселем Блестейн-Бланше. Она позволяет ему отправиться в Шри-Ланку, где он обследует местные подземные полости. После своего возвращения он решает «похоронить себя» на два месяца в гроте Скарассон в Альпах, недалеко от границы с Италией. Подземный ход спускается на глубину 110 м, где заканчивается пещерой и подземным ледником. Мишель Сифр собирается ставить на себе эксперименты по изучению биологических и психологических возможностей человека в экстремальных условиях.

Мишель Сифр

Идея изучить в полной самоизоляции происхождение и природу биологических ритмов человека, в частности периодичность цикла бодрствование – сон, витала в то время в воздухе. С 1949 г. в Чикагском университете Натаниель Клейтман проводит опыты по изучению поведения человека в условиях изоляции в бункере, но за короткий период времени. Кроме того, в 1961 г. итальянские спелеологи проводят 29 дней под землей, чтобы изучить биологические ритмы животных.

Мишель Сифр собирается установить маленькую палатку размером 4,5 на 2,3 м на деревянном настиле, уложенном прямо на лед. Окружающую среду нельзя назвать комфортабельной: постоянная температура – 0,5 °C, 100 %-ная влажность, темнота, никаких признаков жизни, за исключением пещерного паучка. Единственная нить Ариадны, связывающая его с внешним миром, – телефон, по которому он сообщает своей команде на поверхности, когда он просыпается, ложится спать, ест и пьет. Полагаясь на «психологические часы», так как других у него не было, и потому не очень регулярно, он измеряет температуру своего тела и пульс. Приключение не из легких! Мишель Сифр страдает от холода, экипировка оказалась недостаточно продуманной, и одиночества.

Утомленный, но торжествующий, он поднялся из пещеры Скарассон на Божий свет 17 сентября 1962 г. и предстал перед камерами фотографов и кинооператоров спустя два месяца, 63 дня, абсолютного одиночества! «Этот первый опыт долговременной изоляции человека перевернул наши представления о биологических часах человека», – заявил он. Главные научные выводы этого эксперимента: цикл бодрствование – сон удлиняется с 24 час. до 24 час. 30 мин., постепенно дрейфуя по отношению ко времени на поверхности. Так что к 10 дню пребывания под землей его биологический ритм полностью перевернулся: спал он днем с 6 до 16 часов и бодрствовал в то время, когда на поверхности была ночь. Этот эксперимент позволил Мишелю Сифру стать известным широкой публике.

Воодушевленный успехом, он собирает группу энтузиастов и создает Французский институт спелеологии. Параллельно он ищет спонсоров среди крупнейших французских фирм, таких, как «Электрисите де Франс» или «Томпсон». В этот период с ним начинают сотрудничать различные специалисты: хронобиолог Ален Рейнберг (Национальный научно-исследовательский центр), термобиологи лаборатории аэрокосмической медицины министерства обороны, психолог Поль Фресс (Парижский университет) и нейробиолог Мишель Жуве (Лионский университет). Он пользуется общественными субсидиями как с французской стороны (министерство обороны), так и с американской (НАСА).

Мишель Сифр показал себя талантливым организатором. Он проводит серию экспериментов со своими добровольными помощниками, «спелеонавтами», как он их называет. Испытания проходили в альпийской пещере на глубине 70 м, при температуре всего +5 °C и 100 %-ной влажности. Жози Лоре в 1964 г. стала первой женщиной, которая провела под землей около трех месяцев (88 дней). В 1965 г. Антуан Сенни «похоронит» себя на четыре месяца (125 дней). В 1966-м Жан-Пьер Мерет провел шесть месяцев в пещере, и впервые у него с помощью электроэнцефалографа (ЭЭГ) были проведены измерения активности мозговой деятельности.

В 1972 г., во время второго пребывания Мишеля Сифра «вне времени», французский спелеолог спускается на шесть месяцев (205 дней) в «Полночную пещеру» в американском штате Техас. Его сопровождает команда специалистов и техников НАСА из Хьюстона. Она исследует в длительном подземном «полете» пищевой рацион, которым питались астронавты «Аполлона-16», он обвешан датчиками (ЭЭГ, ЭКГ и др.), которые 10-метровым кабелем привязывают его к пульту сбора данных. Результаты эксперимента позволяют выявить десинхронизацию температурного режима тела. Большая часть научных отчетов о результатах экспериментов, проведенных в период с 1965 по 1974 г., опубликованы в дюжине французских и международных научных журналов.

В 1988 г. Вероника ле Ген провела более трех месяцев (110 дней) под руководством Мишеля Сифра на 80-метровой глубине: мировой рекорд побит женщиной. Датчики с помощью радиосвязи передавали телеметрическую информацию на поверхность, что оставляло возможность испытательнице сохранять свободу передвижения. Кроме классических измерений, она сдает образцы мочи, крови и слюны, на базе которых было проведено более 20 000 биохимических и гормональных анализов в антираковом центре в Ницце. Общая стоимость эксперимента – 5 миллионов франков. Уже во время эксперимента в газетах появляются критические статьи, в которых специалисты сомневаются в достаточной подготовленности экспедиции и говорят о поспешности, с которой расторгнуто сотрудничество с лабораториями Национального научно-исследовательского центра.

«В 1960-х гг. вместе с выдающимися учеными Мишель Сифр был пионером. Но сегодня его работы кажутся неподготовленными к решению новых задач, поставленных современной наукой», – заявляет Жан Форе, специалист, изучающий проблемы сна. «Когда проходит научный эксперимент, отчеты о результатах не публикуют каждый день, – защищает его Ален Рейнберг, – это смешение жанров противоречит научной этике: или вы занимаетесь заклинанием духов, или наукой!»

Вероника ле Ген умирает через четырнадцать месяцев после подъема на поверхность. Полемика разворачивается с новой силой. А проявил ли Мишель Сифр необходимую предосторожность при отборе добровольцев? Не была ли молодая женщина слишком слаба психологически?

Прошло время, и в 1999 г. Мишель Сифр совершает третью экспедицию. Ему было уже 60 лет, когда он спускается на два месяца в грот Кламуз. Цель этого нового эксперимента: «изучить действие старения организма на биологические ритмы человека». Та же программа, те же инструменты… Лишь несколько технологических нововведений: не поддающиеся коррозии электроды для кожи были предоставлены исследовательским центром НАСА в Хьюстоне, актиметр на левом запястье и датчики, фиксирующие все движения рук. Предварительные результаты, обработанные друзьями спелеологами Мишеля Сифра, показывают, что кроме сокращения периода «ночного» сна и постепенного увеличения цикла бодрствование – сон появление периода дневного отдыха стало новым феноменом по сравнению с двумя предыдущими экспедициями.

И опять научная состоятельность его экспериментов оказывается под градом критики. В частности, в применении к космическим полетам. «То, что делает Мишель Сифр, еще менее научно, чем занятия Кусто… Он проделывает свои опыты совсем один, в своем углу, без поддержки широких научных кругов Франции. Кроме того, его интерес направлен только на одну тему», – сожалеет Мишель Визо, специалист по космической биологии из Национального центра по изучению космического пространства в Париже.

Кто он, Мишель Сифр? «Настоящее чудо, человек, способный в короткий срок и с ограниченными средствами организовать и провести серьезную научную экспедицию. Человек, оказывающий магнетическое влияние на окружающих и умеющий увлечь за собой друзей спелеологов», – считает Клод Виала, бывший президент Французской федерации спелеологии.

Тени веков

Анна Ярославна: русская княжна на французском троне

Она жила много столетий назад и была дочерью киевского князя Ярослава Мудрого. Совсем юной ее выдали замуж за французского короля Генриха I. Говорят, что Анна была красавицей, знала несколько языков и на удивление всем прекрасно гарцевала на коне. Вот, пожалуй, и все точные сведения о ней, дошедшие из глубокого прошлого. Не сохранилась даже могила Анны Ярославны. Более того, никому не известно, в какой стране ее похоронили.

Во Франции ее глубоко почитают до сих пор.

Получившая в детстве хорошее воспитание и образование при киевском княжьем дворе, к юности она уже знала греческий и латынь, азы врачевания. По свидетельству французских хроник, «золотоволосая» дочь могущественного киевского правителя славилась красотой. В 1044 г. прослышавший об этом овдовевший французский король Генрих I (сын короля Роберта II Благочестивого (996—1031), считавшегося ученым-богословом) послал первое свадебное посольство в далекую Русь. Он получил отказ. Наверное, потому что в то время Ярослав надеялся с помощью аналогичного брачного союза закрепить отношения с Германией.

Анна Ярославна – королева Франции

Однако бездетному Генриху I был необходим наследник. Зная о молодости и красоте русской княжны, он послал в 1049 г. для новых переговоров шалонского епископа Роже. Тот привез в подарок русскому князю боевые мечи, заморские сукна, драгоценные серебряные чаши и… добился согласия. Помимо него, в посольстве присутствовал епископ города Мо, богослов Готье Савейер, который стал впоследствии учителем и духовником Анны.

14 мая 1049 г. Анна прибыла в Реймс, где традиционно проводились коронации в церкви Святого Креста, привезя туда из Киева собственное Евангелие.

В этом поступке проявилась настойчивость будущей королевы: она отказалась присягать при возложении на ее голову золотой французской короны на латинской Библии и принесла клятву на славянской церковной рукописи.

Париж Анна не сочла красивым городом. «В какую варварскую страну ты меня послал? – писала она отцу в родной Киев. – Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны». Однако ей было суждено стать королевой именно этой страны, где даже королевские придворные были неграмотными.

В 1053 г. Анна родила долгожданного наследника, Филиппа (это имя стало с тех пор королевским именем во Франции). Следом ею были рождены Робер (умер во младенчестве) и Гуго (ставший Гуго Великим, графом Верманду). Дети получили под надзором матери хорошее домашнее воспитание, и Филипп стал впоследствии одним из образованнейших правителей своего времени. Между тем Анна стала, по сути, соправительницей мужа, Генриха I. Об этом говорят документы, скрепленные двумя подписями – короля и королевы. На государственных актах, на грамотах, дарующих льготы или жалующих вотчины монастырям и церквям, можно прочитать: «С согласия супруги моей Анны», «В присутствии королевы Анны». «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей. И с великою радостию слышим мы, что вы выполняете свои обязанности в этом очень христианском государстве с похвальным рвением и замечательным умом», – писал ей римский папа Николай II.

Когда в 1060 г. Генрих I умер, по его завещанию, Анна стала регентшей при малолетнем сыне короле Филиппе I, поселилась в Санлисе, небольшом замке близ Парижа, где основала костел и женский монастырь. Позже, при реконструкции костела на нем было воздвигнуто лепное изображение Анны Ярославны в полный рост с моделью воздвигнутого ею храма в руке: «Анна Русская, королева Франции, воздвигла этот собор в 1060 г.».

В 1062 г. один из потомков Карла Великого, граф Рауль Крепи де Валуа, влюбился в королеву и «похитил ее, когда она охотилась в Санлисском лесу, увезя в свой замок как простую смертную». Местный священник в поместье графа обвенчал их. Однако Рауль был женат, и его жена Алинора пожаловалась римскому папе Александру II на неблаговидное поведение мужа. Тот объявил брак недействительным, но знатные молодожены пренебрегли этим. Есть и иная версия: граф развелся с Алиной, уличив жену в неверности, после чего обвенчался с Анной. Так или иначе, Анна продолжала жить с Раулем в укрепленном замке Мондидье и в то же время управлять Францией вместе с сыном-королем. От этого времени сохранились хартии с подписями «Филипп и королева, мать его», «Анна, мать короля Филиппа». Примечательно, что Анна подписывалась все так же, кириллицей, реже – латинскими буквами.

В 1074 г. умер второй муж Анны, и она вновь вернулась ко двору, к государственным делам. Сын окружил мать вниманием. Младший ее сын женился на дочери графа Вермандуа. Женитьба помогла ему узаконить захват земель графа. Анне Ярославне жилось тоскливо: за прошедшие годы ушли из жизни оставленные в Киеве отец и мать, многие братья, умер епископ Готье. Последняя подписанная ею грамота относится к 1075 г.

Выбитая у подножия ее статуи в Санлисе строка «Анна возвратилась на землю своих предков» дала основания историкам свидетельства ее попыток вернуться на Русь. По иным данным, Анна никуда не уезжала и дожила свой век при дворе сына Филиппа. По словам Н.К. Карамзина, «честолюбие, узы семейственные, привычка и вера католическая, ею принятая, удерживали сию королеву во Франции».

Об Анне вспоминают не только во Франции, но и в нашей стране. Сотрудницы информационного туристского центра в Санлисе, рассказывая об истории города, вспоминают, например, как в начале шестидесятых годов, во время официального визита во Францию, его посетил советский руководитель Н.С. Хрущев, который, оказывается, очень интересовался судьбой Анны Ярославны.

(По матералам Н. Пушкаревой)

Казнь невиновной

К XIV в. редкий вельможа в Европе не отметил себя участием в Крестовых походах в Святую землю. Помимо откупа у Господа Бога это было наиболее эффективное средство обогащения, а также возможность ловко ускользнуть от слишком настойчивых кредиторов.

В ту эпоху, когда сеньор принимал решение участвовать в одной из этих святых миссий, его имущество становилось неприкасаемым со стороны фискальных служб. Таким образом, многие феодалы, находившиеся на грани разорения, обретали возможность погашать моментально свои долги или восстанавливать развалины своих замков. Любой крестоносец мог законно и быстро обогатиться кражами и реквизициями. Это было весьма популярно у разоренных феодалов.

Не из-за таких ли посулов многообещающих приключений поступил на военную службу Ги де Моналамбе из Сен-Луи? (До сих пор деревня Моналамбе, где происходили события, сохранилась на юго-востоке департамента Де-Север.)

Точно не известно, но как бы то ни было, он возвратился оттуда, обогатившись и деньгами, и другими ценностями, коими не обладал ранее. Среди прочих ценных вещей он вез домой красивую вставленную в оправу брошь из чистого золота с драгоценными камнями, которые называли раньше общим словом «карбункул». Драгоценность предназначалась для Аделаиды д’Обани, молодой женщины, с которой он был помолвлен прямо перед отъездом.

Его миссия в Святой земле завершилась, состояние его умножилось, судьба возможного потомства представлялась довольно радужной, и Ги де Моналамбе со спокойной душой обручился с той, что терпеливо ждала его. С того самого дня ценное изделие с яркими восточными камнями стало самой красивой драгоценностью, которой обладала эта женщина.

Шли годы, и вот однажды брошь загадочно исчезла, несмотря на то что тщательно хранилась в комнате ее владелицы, расположенной на последнем этаже донжона замка Моналамбе. Поскольку предмет был всегда закрыт в комнате на ключ, когда хозяев не было дома, подозрения Аделаиды неотвратимо пали на молодую служанку Альмодес, которая единственная могла войти в комнату. Обвиненная в краже, она отчаянно отрицала свою вину, однако все факты оказывались против нее.

В своей вотчине Ги де Моналамбе обладал неограниченным правом вершить судьбы своих подданных. И вот местный суд приговорил Альмодес, несмотря на мольбы о пощаде и уверения в невиновности, к смертной казни через сожжение на костре за кражу броши. В один из погожих майских дней казнь состоялась на высоком берегу реки: процедуру можно было наблюдать с любой точки деревни. Служанку буквально волокли к месту казни, и окрестности оглашались ее душераздирающими воплями.

Вскоре после казни, которая, кстати, вызвала протесты местных жителей, случилось чудо: в месте, куда падал пепел от костра, вдруг забил источник. Само по себе это явление не столь уж и чудесное и вполне объяснимо: подземное русло изменило направление и вышло на поверхность. Но в памяти очевидцев остались лишь потоки слез служанки, и ключ стал неким небесным знаком, доказательством невиновности девушки.

Миновали месяцы, и однажды рабочий, который ремонтировал крышу на одной из башен замка, обнаружил брошь в сорочьем гнезде. Вороватая птица, падкая на все яркое, унесла сюда вещицу через окно из комнаты донжона. Это полностью объясняло пропажу броши из запертого на ключ помещения.

Установив истину, Ги де Моналамбе приказал изловить виновницу кражи и распять живьем на воротах замка, чтобы люди знали: после ужасного недоразумения справедливость все-таки восторжествовала.

Эта история действительно имела место, так как Ги де Моналамбе – реальное историческое лицо. Однако крестьяне считают, что история увековечила этой случай особым способом. Каждый год, в начале мая, в годовщину казни несчастной невиновной, многие люди видят, как на берегу реки начинает бить источник и появляется призрак заплаканной служанки. Те же, кто осмеливается к нему приблизиться, замечают, что девушка, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, сидит, обхватив голову руками, и печально вздыхает…

Легенда о «золоте тамплиеров»

В черную пятницу, 13 октября 1307 г., по всей Франции прошли аресты тамплиеров. Богатства ордена были конфискованы в пользу казны короля Филиппа IV Красивого, но часть их бесследно исчезла, положив начало легенде о сокрытом «золоте тамплиеров».

Спустя семь веков со дня падения ордена храмовников (тамплиеров) интерес к его тайнам не угасает. Во Франции существует несколько мест, где предположительно мог бы оказаться клад, и одним из наиболее подходящих считается городок Жизор, расположенный недалеко от французской столицы.

В Жизоре сохранились замок и крепость, оставшиеся от эпохи покорения страны норманнами. Крепость имеет вид правильного многоугольника с двадцатью четырьмя сторонами. С военной точки зрения такая форма не оправданна, и специалисты по вопросам фортификационного искусства по сей день, глядя на полигон, лишь пожимают плечами. Непонятно им и расположение двенадцати крепостных башен. Поражают точные геометрические расчеты строителей раннего Средневековья. История самих строителей тоже заставляет задуматься.

Донжон Жизора

Первый строитель, Тибо Пайен, приходился племянником бургундскому дворянину Гуго Пайену, основателю ордена тамплиеров. В 1119 г. этот орден был создан крестоносцами в Иерусалиме. Очень скоро орден стал богатейшей организацией в христианском мире. В 1191 г. тамплиеры смогли купить у Ричарда Львиное Сердце остров Кипр.

Стены, воздвигнутые Тибо Пайеном, давно не существуют. Замок в Жизоре в том виде, в каком он дошел до нашего времени, – произведение другого храмовника, Роберта де Беллэма. Он начал строить его в 1096 г. с помощью архитектора Лефруа. Де Беллэм был одним из самых могущественных вассалов англо-норманнских князей. «Современники считали его колдуном, чуть ли не демоном», – пишет его биограф виконт де Мотэ.

Основатель возрожденного масонства в Англии в начале XVIII в., Андерсон утверждал, что великим магистром английского масонства в 1066 г. был избран Роже Монтгомери, граф Шрюзбери. Граф этот – не кто иной, как родной брат Роберта Беллэма.

Строитель Жизора закончил свои дни плачевно. Приспешники короля заперли его в башне Вархам, где он томился двадцать лет, ослепленный английским королем Генрихом I. Какое преступление совершил Роберт, какие клятвы нарушил, – это осталось тайной.

Генрих I захватил Жизор и продолжал постройку замка по тому же плану. Окруженный стенами и башнями, замок становится неприступным.

Король Генрих I – весьма красочная фигура эпохи. Его называли мудрецом, он восхищал современников знанием наук, главным образом оккультных. Андерсон пишет, что короля выбрали великим мастером масонов в 1110 г. Потомок его, Генрих Плантагенет, благодаря браку с Элеонорой Аквитанской (он отбил ее у французского короля) получил огромные владения во Франции. Тем не менее за обладание Жизором вел бесконечные распри и, заполучив замок, избрал его излюбленным местом для жительства, завершив постройку крепостных сооружений. Чернокнижники уверяли, что Генрих I и вся его родня занимаются в замке алхимией.

Хорошо известно, что ритуалы тамплиеров были окружены предельной таинственностью. Магистр ордена мог сконцентрировать вокруг себя мощные потусторонние силы, исполняя те или иные обряды. Приговоренный к сожжению на костре, великий магистр Жак де Моле, уже в объятиях пламени, проклял папу римского, короля Франции и весь его род. «Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий!» – выкрикнул магистр, и его проклятие сбылось. Через две недели скончался папа Климент V, а спустя несколько месяцев сам король внезапно умер; десяток лет спустя пресеклась и королевская династия.

Во время допросов некоторые рыцари говорили, что утаили большую часть сокровищ. В протоколе показаний рыцарь Жан де Шалон утверждает, что в ночь перед арестами из Парижа выехали три крытые повозки, груженные сундуками с тайными архивами ордена. Повозки сопровождали 42 рыцаря: груз и рыцари должны были прибыть в один из портов, где их ждали корабли. С тех пор место нахождения сокровищ неизвестно.

В Жизоре до последнего времени вел поиски местный садовник Роже Ломуа. С юных лет, наслушавшись рассказов о чудесах родного города, о скрытых в подземельях замка темницах, камерах алхимиков и, конечно, о кладе, задался целью найти золото рыцарей.

Действовал он осторожно – добился должности сторожа замка и служил там некоторое время. Ночи же проводил, копая ходы под землей. Однажды он чуть не погиб за этим занятием. «Наконец, – сообщает журналист Жерар де Сэд, знакомый Роже Ломуа, – труды его увенчались некоторым успехом: он набрел на засыпанный когда-то тайный ход и нашел скрытую под землей древнюю часовню, а в ней тридцать саркофагов, скрепленных железными обручами».

Журналист приехал в замок и поговорил там с Ломуа и его друзьями. Последние уверяли, что они хотя и не смогли проползти до часовни, но побывали в тайном ходе. Следует сказать, что в старину под замками и соборами частенько устраивали скрытые часовни, которые служили для тайных церемоний и сокрытия тел важных лиц.

Местные власти, хорошо осведомленные о деятельности Ломуа, запретили дальнейшие розыски и на все вопросы Жерара де Сэда отвечать отказались.

В 1745 г. немецкий архивариус Шитман опубликовал один документ, в котором утверждалось, что Жак де Моле передал перед смертью юному графу Гишару де Боже – племяннику своего предшественника на посту великого магистра – следующее послание: «В могиле твоего дяди, Великого магистра де Боже, нет его останков; там тайные архивы ордена и реликвии – корона иерусалимских царей и четыре золотые фигуры евангелистов, которые украшали Гроб Христов и которые не достались мусульманам. Остальные драгоценности хранятся внутри двух колонн, против входа в крипту. Капители этих колонн вращаются вокруг своей оси и открывают отверстие тайника».

В настоящий момент установлено, что юный граф де Боже, испросив у короля Филиппа Красивого позволения вывезти из парижского замка Тампль прах его знатного родственника, перезахоронил их в своем поместье. Возможно, он сумел извлечь из колонн золото и другие драгоценности. Во время Французской революции родовое поместье графов де Боже перепахали весьма основательно, но ни в склепах, ни в подвалах замка, ни в земле сокровищ не оказалось. Однако позже, в начале XIX в., нашелся еще один документ, свидетельствовавший о том, что семейству де Боже принадлежало еще поместье Аржиньи – средневековый замок с башнями, сводчатыми входами и глубокими рвами, расположенный в департаменте Рона.

Замок Аржиньи прекрасно сохранился, к тому же он весь испещрен таинственными знаками тамплиеров. Главная башня замка – Башня восьми блаженств – также вся разукрашена магическими символами. В середине XX в. владельцы замка вздумали продать его одному англичанину, предлагавшему неслыханную цену – 100 миллионов франков. Но, несмотря на выгоду, все-таки отказались от сделки. Хозяин Аржиньи, Жак де Розман, заподозрив англичанина, сам решил заняться поисками клада, подключив к делу магистра оккультных наук Армана Барбо. Последний впоследствии писал: «Перешли к ночным вызовам способом постукивания, в результате чего явились духи одиннадцати тамплиеров. Сказать, где спрятаны сокровища, отказались наотрез».

Мираж Золотой реки

Жакме Феррер, каталонский мореплаватель, в 1346 г. вышел в море на поиски легендарной Золотой реки (Рио-де-Оро), расположенной где-то на западном побережье Африки. Дальнейшая его судьба неизвестна.

«В день Святого Лаврентия, 10 августа 1346 года, транспортное судно Жакме Феррера вышло в плавание к Золотой реке». Эта надпись на карте, помещенной в Атласе Медичи от 1351 г., практически все, что мы знаем о судьбе загадочной экспедиции каталонского моряка Жакме Феррера.

Одной из этих будоражащих воображение легенд было давнее предание о Золотой реке. О ней рассказывал еще Геродот. По его словам, жители Карфагена вели торговлю золотом с жителями Атлантического побережья Африки, расположенного южнее Марокко. Позднее арабский географ Идриси сообщил, что купцы из Магриба ездят за золотом вдоль побережья Атлантического океана в какой-то пункт, расположенный в четырех днях пути от марокканского города Сафи. Достигнув реки Уэд-Дра, берущей свое начало в горах Атласа и в древности известной под именем Ликсос, купцы сворачивали в ее долину и попадали по ней в таинственные золотоносные области, расположенные где-то в глубине Африки. По этой причине река Уэд-Дра также получила наименование Золотой, хотя на ней никогда не добывали золота.

Каталонская карта мира

Самые крупные золотоносные районы были расположены между верхним течением Нигера и бассейном реки Сенегал, к востоку от верховьев реки Фалеме, притока Сенегала, а также в Верхней Вольте. Эти области имели важнейшее значение для арабских купцов, торговавших с негритянским государством Мали, о котором в Европе говорили как о баснословно богатой золотом стране. Но христианам в эту страну ход был закрыт: еще в 1050 г. правители Мали приняли ислам, и с тех пор их двери были открыты только для купцов-единоверцев. А европейцам доставались только дразнящие воображение рассказы: «Здесь властвует король Муссемелли, он богат и является самым могущественным правителем всей этой страны из-за обилия золота, добываемого им в своей земле».

И тогда в среде португальских, а затем испанских и итальянских моряков поползли слухи о том, что где-то на побережье Африки, если плыть вдоль него к югу, расположено устье той самой золотоносной реки – Рио-де-Оро, – которая течет через земли богатого африканского правителя и несет вместе с илом золотой песок и самородки. Слухи ширились, обрастая все новыми и новыми подробностями, и, наконец, в 1346 г., в День Святого Лаврентия, от берегов Майорки отчалило судно каталонского моряка Жакме Феррера. Он вел свой корабль на поиски заветной Золотой реки…

Но эта экспедиция сгинула бесследно. Полное отсутствие каких-либо упоминаний о плавании Феррера в позднейших хрониках позволяет сделать вывод о том, что либо результаты этой экспедиции были плачевны и о них даже не стоило говорить, либо ее участники пропали без вести. Второе предположение наиболее вероятно.

Название Золотой реки до сих пор сохраняется на географических картах. Спустя много лет после исчезновения Феррера португальские и испанские моряки, так и не найдя заветной реки, назвали этим именем небольшой залив у побережья Вилья-Сиснерос, действительно напоминающий собой устье реки. Только золота здесь никакого не оказалось. Но тем не менее эта пустынная, безотрадная местность, почти не имеющая никакой ценности, носит гордое название Рио-де-Оро – Золотая река – как напоминание о еще одном географическом заблуждении Средневековья.

Шатр, город мучеников

Главной целью Столетней войны был, без сомнения, контроль за Парижем и Парижским районом. Конфликт, о протяженности которого говорит его название, в действительности состоял из кровавых эпизодов, прерываемых длинными периодами затишья, и был, прежде всего во Франции, примером настоящей гражданской распри, нежели франко-английского противостояния. Ибо, чтобы установить контроль над Францией, англичане признавали стратегически важным опереться на внутренние конфликты, которые царили там.

Таким образом, Арманьяк и бургундцы, все французы, но сторонники герцога Орлеанского, с одной стороны, и приверженцы герцога Бургундского – с другой, избирали каждый свое поле битвы. И главной целью всего конфликта, повторяем, был Париж. И неудивительно, что Иль-де-Франс оказался в результате Столетней войны одним из наиболее опустошенных в королевстве. Арманьякцы и бургундцы укрылись там в лагерях, расположенных под прикрытием лесов, опоясывающих столицу, и чтобы существовать, решились на разграбление окрестных городов и деревень. Целые города были опустошены и обезлюдели на десятилетия в связи с массовыми убийствами или по причине эпидемий и голода.

Шатр с XVIII в. – прелестный городок Арпажон

Такая же судьба постигла город Шатр, который был уничтожен при жутких обстоятельствах, сегодня напрочь забытых…

Не пытайтесь разыскать Шатр на карте Парижского округа. В наши дни и с XVIII в. это прелестный городок Арпажон. Окруженный богатыми землями и красивыми лесами, он, кажется, был заселен с галльской эпохи и стал затем, из-за своих ключевых позиций на парижском юге, целью ссор между крупными феодалами. Именно в этот период, в 1360 г., в разгар Столетней войны, и произошли эти события, названные «кровавой пасхой Шатра».

В том году король Эдуард III Английский пересекал страну в одном из самых кровавых своих конных набегов и, опустошив Бургундию и Ниверне, не встречая сопротивления, решил податься на юг, к столице, одним из «запоров» которой и был Шатр. Утомленные неделями убийств и грабежей, его войска наткнулись на запертые ворота города и расположились лагерем поодаль.

Предупрежденные заранее о нежеланных визитерах, жители укрылись за стенами городка, население которого значительно выросло благодаря беженцам из окрестных деревень, не способным в одиночку сопротивляться английской армии. Здесь нашли приют обитатели Эгли, Авренвиля, Шептенвиля, Буаси, Турфу, Сан-Сюльпис-де-Фовьер… На всякий случай его церковь, расположенная в центре города, также была укреплена и служила штаб-квартирой руководства обороной и в конечном счете последним убежищем.

Неизвестно, случайно или преднамеренно в церкви возник пожар – аккурат на Пасху. Воспользовавшись тем, что жители города борются с огнем, англичане приблизились к стенам города и поднажали на ворота, которые, как по волшебству, открылись. Наверняка имела место измена, и несколько сотен солдат ринулись к центру города, где все были заняты тушением церкви.

Вначале массовые убийства развернулись на улицах города, которые буквально захлебнулись в крови. Все, кто там проживал, независимо от возраста или пола, были подняты на копья или шпаги.

В таких условиях несколько тысяч жителей торопливо заперлись в церкви, на какое-то время превратившейся в крепость.

Англичане, у которых не было времени на осаду и которые больше думали о близком Париже, задумали воспользоваться утихшим было пламенем и раздули огонь. Через несколько минут все здание, построенное из горючих материалов, полыхало как факел. За считанное время сгорело заживо 900 человек. Когда двери выгорели и открылись, триста оставшихся в живых жителей выбрались наружу, но были тут же схвачены солдатами, уложены в ряды на площади и без разбора заколоты. После чего весь город был разграблен и сожжен. Шатр перестал существовать.

В этом локальном холокосте уцелел один-единственный человек. Никто так и не смог объяснить, как ему удалось уцелеть в горящей церкви и последующем геноциде и добраться до Парижа. Но, прибежав туда, он рассказал о том, что видели его глаза. История сохранила имя этого человека. Он назвался Жаном де Венетом и именно ему послали первую помощь из Парижа в несчастный Шатр, переполненный пеплом и трупами. Около двух тысяч человек погибли в этом массовом убийстве, сегодня совершенно забытом.

В следующие дни англичане, обошедшие в конечном счете Париж, вернулись в Англию, унося с собой богатые воспоминания о конном походе в Бургундию и далее – самом кровавом рейде за всю историю Столетней войны.

Был ли Людовик XI болен проказой?

Этот грозный король был некрасивым, дородным человеком невысокого роста. Его длинный нос нависал как клюв над полными губами. Будучи хитрым, неискренним, недоверчивым, он вызывал к себе скорее страх, чем симпатию и любовь. Однако под его лысым черепом скрывался светлый и удивительно практичный ум. «Франция – это я», – говаривал он. Это чувство гордости и действия в интересах укрепления королевской власти сделали его, несмотря на ошибки, главой монархической династии, которая сумела пробудить национальное сознание.

По словам Комина, Людовик XI Терпеливый «лучше всех умел выпутываться из критических ситуаций». Ему были свойственны замашки «мирового паука». В результате хитроумных козней, смелых и тщательно продуманных действий он сумел захватить и присоединить к Французскому королевству восемь прекрасных провинций, усилив таким образом свое могущество и нанеся ущерб последним представителям феодальной аристократии.

Людовик XI

Великий король, первым добившийся национального единства и раздвинувший границы монархии, несомненно, намеревался распространить свои власть и влияние и по ту сторону моря.

Чтобы оценить смелость намерений короля, стоит вспомнить, какое представление о географическом построении мира имели люди второй половины XV в., то есть до открытия Христофором Колумбом Америки.

«Я так хорошо обеспечивал, защищал свое королевство и управлял им, что увеличил и укрепил его», – подвел итоги своего правления Людовик ХI, давая наставления сыну. Но был в его правление и крестовый поход. К нему церковники долго готовились, намереваясь дать с его помощью толчок развитию и распространению христианства, и рассчитывали на помощь французского короля, папского «знаменосца».

Хитрый монарх усмотрел в этой затее благоприятную для себя возможность «очистить» свое королевство от оказывавших ему противодействие дворян за счет своего соседа Филиппа III Доброго.

Филипп, единственный сын Жана Бесстрашного и отец будущего Карла Смелого, наследник династии Эно, значительно укрепил мощь Бургундского герцогства. В период правления психически больного Карла VI он был регентом. За уступку ему Пикардии он заключил договор с Карлом VII, признав его законным государем Франции. В 1456 г. Филипп принял при своем дворе дофина Людовика, который выступил против собственного отца на стороне восставших феодалов. Основатель ордена Золотого Руна, он стал одним из самых могущественных монархов Европы.

Примерно в 1464 г. начались переговоры между Филиппом Добрым и Жаном де Вилляжем, капитаном королевской галеры. Капитан заявил, что готов выступить против неверных, но требования его были чрезмерно велики: он просил 250 экю за галеру в месяц.

– Нет, мы можем дать не больше 200 экю, – возразил королевский посредник.

В результате долгого торга моряк вынужден был сбавить цену.

– Я полагаюсь на милость Господа, – согласился наконец капитан. Тем не менее он поставил условие: часть трофеев должна достаться ему, а галеры возвращены в хорошем состоянии в соответствии с предварительно составленной описью. Из документов известно, что в ту эпоху экипаж каждой французской галеры состоял из 120 гребцов. На борту было семь пушек, четыре пищали и восемь арбалетов.

Итак, в июне 1464 г. на пристани в Марселе ожидали прибытия Великого Бургундского Бастарда, руководителя Крестового похода. 10 каравелл и четыре галеры Бастарда Антуана и Бодуэна Бургундского вышли из порта Эклюз, задержались у Сеуты, портового города в Марокко (с 1445 г. принадлежавшего Португалии), где держали осаду мавританцы, и уже в конце августа благополучно прибыли в Марсель, где их, как свидетельствует один из участников этого похода, «тепло» встретили «кучи испражнений».

В городе свирепствовала чума, и капитан галер Педро Васко де Сааведра решил снять оснастку с корабля в Генуе, откуда его, однако, отправили назад, запретив любое сношение с сушей. Что касается Бастарда Антуана, то он отправился в Тулон. Состояние армии было критическим, погибло более 500 человек. Это был крах крестового похода.

Тем временем неутомимый Людовик XI продолжал дело Жака Кера. Сооруженные по его приказу четыре большие галеры водоизмещением 12 тысяч центнеров должны были проложить средиземноморский маршрут и обеспечить перевозку грузов. Начиная с 1465 г. было предусмотрено ежегодное отплытие галер в марте из Эг-Морта с остановками в Марселе, Ницце, Савоне, Пизе, Гаэте, Неаполе, Палермо, Мессине, Сионе, Родосе. Оттуда галеры должны были направляться прямо или через Яффу и Бейрут в Александрию.

По прибытии галер в Эг-Морт грузы должны были доставляться в торговые лавки Монпелье, Лиона, Камбрэ, Парижа, Брюгге и Тура.

По всему королевству было запрещено получать пряности иначе как с королевских галер, потому что Людовик ХI замышлял грандиозное предприятие – создание франко-генуэзской компании, которая бы скупала в Леванте пряности и снабжала ими весь Запад. Это было бы очень выгодно и удобно всем.

Увы! Замысел провалился, столкнувшись с сопротивлением со стороны свободных торговцев-менял, а государство Лангедок особенно настойчиво добивалось права для иностранцев «свободно торговать без каких-либо условий, выставляемых французами». Людовик XI вынужден был отменить свой указ «относительно мореплавания».

Король давно вынашивал планы торговли с Левантом и создания торговой компании. В 1478 г. он купил три большие галеры и приказал приступить к строительству еще двух – более сложной конструкции – и нескольких каравелл, которые были бы защищены от «нападения берберов и пиратов, хозяйничающих в водах Берберии, Турции и Сирии».

Возглавить эскадру он поручил управляющему финансами Мишелю Кайяру, назначив его на должность «капитана и командира французских галер». Главным портом для своего торгового флота он сделал не Эг-Морт, а Марсель, имевший первостепенное значение для связи страны со всем Средиземноморским побережьем.

Именно в Марселе он задумывал осуществить свой грандиозный проект – создать «Главную морскую компанию по торговле с Левантом» с акционерным капиталом в размере 100 тысяч ливров, который был бы предоставлен торговцами.

Именно к этому периоду относится малоизвестный эпизод, который проливает свет на тревожные обстоятельства, приведшие к окончанию правления Людовика XI. Никто, кроме владельца самого мрачного замка в Плесси-ле-Тур, не предвидел его смерти. Суеверный и набожный, постоянно сопровождаемый охранником Тристаном л’Эримтом и палачом Оливье ле Дэном, король принимал только врачей, астрологов и чудотворцев.

В марте 1481 г. его жизнь оказалась в опасности в результате «апоплексического удара». Чтобы любой ценой сохранить жизнь, он осмелился, как поговаривали, прибегнуть к «ужасным и чудодейственным снадобьям» и даже якобы купался в крови младенцев.

Есть ли хотя бы малая доля правды в этой жуткой легенде? Некоторые мемуары и документы свидетельствуют о том, что в июле 1483 г. король, полновластно распоряжавшийся казной, выдал 1000 экю командиру своих кораблей Жоржу ле Греку и без промедления отправил его на Иль-Вер (Зеленый остров) и в страны Берберии за «чем-то, что в значительной степени касалось благополучия и здоровья его персоны».

Экспедиция была организована, разумеется, с привлечением жителей нормандских городов. Три сотни солдат, слуг и поваров, поднявшихся в Онфлере на два корабля и лодку, поступили в полное распоряжение капитана.

Говорят, что в то время, когда Людовик XI день ото дня чах и слабел, один французский путешественник, возвратившись из Гвинеи, привез ошеломляющую новость: на островах Зеленого Мыса могли излечить проказу. Лекарство было не менее удивительным, чем новость о нем.

В той местности водились большие черепахи, которые при отливе щипали траву, растущую на берегу. Местные жители переворачивали их на спину и перерезали им горло. В кровь черепах «погружали больных проказой, пораженных зловонными язвами. Больные, постоянно питающиеся рыбой и потребляющие жир черепах, полностью излечиваются через два года».

Этот Зеленый остров, согласно карте того времени, принадлежал португальцам. Захватчики ревностно охраняли расположенные там месторождения золота, поэтому наличие большого количества солдат на борту французских кораблей было оправданно. Подобная демонстрация силы должна была иметь под собой веские основания. Какие же? Проказа короля? Слухи об этом ходили, и их подтверждает летописец, французский прелат Тома Базэн. Его свидетельства отличаются большой исторической точностью. Leprosus fuisse est – однозначно сообщает он. Не была ли причиной уединения и раздражения короля эта ужасная болезнь? Не этим ли объясняется мрачное заточение, которому он подверг себя в последние годы жизни, и желание отправить экспедицию на Зеленый остров в поисках чудесного эликсира, избавляющего от проказы?

Однако королю Франции не было дано испытать эффективность таинственного способа лечения, ибо 30 августа 1483 г. он скончался, не успев получить никаких известий об экспедиции. Далее след ее теряется – как в водах океана, так и на страницах хроник…

Тайна убийства Генриха III

В августе 1572 г., после десятилетия кровопролитных гражданских войн, во Франции наконец появилась надежда на мир. Его было решено скрепить женитьбой одного из руководителей протестантского лагеря – короля Наваррского Генриха Бурбона на сестре французского короля Карла IX Маргарите Валуа (знаменитой «королеве Марго»).

На торжества в Париж прибыли сотни дворян-гугенотов. Эта попытка примирения закончилась кровавой Варфоломеевской ночью. По приказу короля и его матери Екатерины Медичи три тысячи гугенотов были убиты на рассвете 24 августа, Дня Святого Варфоломея. Кровавые побоища перекинулись и на другие французские города. Генрих Наваррский спас себе жизнь тем, что перешел в католичество (как только опасность миновала, он вновь стал протестантом).

Варфоломеевская ночь не оказалась смертельным ударом для гугенотов. Гражданские войны продолжались с прежним ожесточением. Наследовавший Карлу IX его брат Генрих III в целом продолжал политику своего предшественника. Он то воевал с гугенотами, то мирился с ними, чтобы воспрепятствовать полному господству организации, созданной католиками, Католической лиги и ее главы герцога Генриха Гиза.

Генрих III

Генрих III отлично знал, что Генрих Гиз выжидает лишь удобного случая, чтобы овладеть престолом. В конечном счете конфликт между Генрихом III и Католической лигой принял открытый характер. Король вынужден был покинуть Париж, где всем заправляла Католическая лига. Генрих в очередной раз примирился с вождем гугенотов Генрихом Наваррским. Началась «война трех Генрихов». Королевское войско осадило непокорную столицу. Генрих III потребовал, чтобы герцог Гиз прибыл к нему для объяснений, а когда тот счел для себя выгодным явиться для переговоров, приказал королевским телохранителям заколоть его кинжалами.

После убийства Гиза война между Генрихом III и Католической лигой продолжалась. Во главе Лиги встали младший брат Гиза герцог Майеннский и его сестра герцогиня Монпансье, которые решили любой ценой разделаться с ненавистным королем, последним представителем династии Валуа. Его смерть открыла бы Гизам дорогу к трону.

Итак, в начале весны 1589 г. Франция, по которой прокатилась волна мятежей от Марселя до Кале, оказалась разделенной на три части: одна в руках протестантов, другая в руках Лиги, а третья (состоявшая только из Тура, Блуа и Божанеи) на стороне короля…

И тут Генрих III понял, что ему необходимо объединиться с одним из своих противников, если он хочет удержать на своей голове корону.

Объединиться с Лигой? Об этом не могло быть и речи, потому что они требовали его немедленного свержения. И тогда он обратил свой взор на протестантов, которым, по крайней мере, хватало деликатности дождаться его смерти, чтобы потом возвести на престол Генриха Наваррского. И 3 мая оба Генриха заключили перемирие.

Через полтора месяца после того, преодолев множество козней и ловушек, они осадили столицу. Их командный пост был установлен на высотах Сен-Клу, в весьма благоустроенном доме Гонди, откуда открывался весь Париж.

Вскоре им сообщили, «что в городе стали возникать волнения, оттого что перепуганные жители требуют открыть ворота раньше, чем их всех перестреляют»…

Союзники решили подождать, пока Париж сдастся. Однако проходили дни, но никаких новостей не поступало, потому что участники Лиги отказывались выполнить требование впавшего в панику народа.

27 июля Генрих III, начинавший уже нервничать, послал одного дворянина из своей свиты к Монпансье сказать ей, что ему хорошо известно, что именно она поддерживает недовольство парижан и подстрекает их к мятежу, но что если ему когда-нибудь удастся войти в город, то он прикажет сжечь ее заживо. На что, без малейшего удивления, был дан ответ: «Гореть должны содомиты вроде него, а вовсе не она, и к тому же он может быть уверен, она сделает все возможное, чтобы помешать ему войти в город».

Она вскоре сделала даже больше, чем обещала…

Орудием осуществления замысла Гизов был избран доминиканский монах, 22-летний Жак Клеман. Это был резкий, решительный и вместе с тем туповатый малый, целиком находившийся во власти самых нелепых суеверий. Приор монастыря на улице святого Якова убедил Клемана в том, что ему предопределено совершить великий подвиг для блага церкви. Монаху даже внушили, что он обладает чудесной силой делать себя невидимым для чужих глаз.

Когда королевская армия подошла к Парижу, Клеман сам заявил своим духовным начальникам, что стремится совершить великое дело. Осторожно, не спрашивая о существе дела, приор постарался укрепить брата Клемана в его решимости. Ходили слухи, что для «верности» ему дали какое-то наркотическое средство.

Монпансье знала о его существовании, потому что монах довольно часто предавался с женщинами из квартала Эколь занятиям весьма предосудительным для монаха и потому что над ним потешался весь Париж.

Она отправилась повидаться с ним, надев для этого сильно декольтированное платье, не оставлявшее ни малейших сомнений относительно прелестей, которыми обладала его хозяйка. Бедняга был просто ослеплен и невероятно возбудился. Аристократка постаралась убедить Клемана ни в коем случае не оставлять своего похвального намерения. В ход были пущены все средства обольщения, обещание кардинальской шапки и вечного блаженства на небесах. Кроме того, добавляла герцогиня, она прикажет арестовать в качестве заложников большое число сторонников Генриха III, так что никто не осмелится в королевской ставке и пальцем тронуть Жака. Вскоре монах узнал, что герцогиня сдержала свое слово – были взяты под стражу 300 лиц, обвиненных в равнодушии к делу Католической лиги и в скрытом сочувствии партии короля.

Клеман поспешил к приору и попросил разрешения перебраться в монастырь в Сен-Клу, где находилась королевская штаб-квартира. Приор, ни о чем не расспрашивая Клемана, достал ему пропуск на выезд из Парижа и передал несколько писем (одно – настоящее, остальные – подложные) от арестованных в Париже сторонников Генриха III.

Заговорщик отправился к королю под видом секретного гонца от противников Лиги. Придворные поверили его рассказу и на следующий день устроили ему аудиенцию у Генриха, которому посланец обещал открыть важную государственную тайну. Клеман передал королю письмо, а затем вонзил нож в его живот.

«Проклятый монах, он убил меня!» – в ужасе закричал Генрих. Клеман даже не пытался бежать, твердо надеясь на чудо. Вскоре на громкие стоны умирающего прибежали офицеры охраны и буквально изрешетили своими шпагами влюбленного в м-ль де Монпансье монаха… На следующий день, 2 августа 1589 года, Генрих III умер…

Последний Валуа ушел со сцены, приведя своими пороками Францию на край пропасти. Он назвал Генриха Наваррского своим законным преемником.

Еще несколько лет продолжались гражданские войны, опустошавшие страну. В конце концов даже французское дворянство почувствовало необходимость мира, тем более что в стране начало полыхать пламя крестьянских восстаний. Генрих Наваррский в очередной раз переменил религию, бросив при этом бессмертную фразу: «Париж стоит обедни». Власть нового короля Генриха IV была довольно скоро признана во всей Франции.

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

Варфоломеевская резня

«Эти прекрасные наряды и украшения никогда не осмелятся прикрыть ни ее красивую шею, ни ее красивую грудь, дабы не мешать людским взглядам любоваться столь совершенной красотой…» В этом портрете, набросанном господином де Брантомом, вы, возможно, узнали самую знаменитую из принцесс де Валуа: Маргариту Французскую, дочь короля Генриха II и Екатерины Медичи, которую памфлеты провозгласили женщиной с одиннадцати лет, любовницей своих братьев и, как говорят, всех мужчин двора…

Без сомнения, было бы нелепо отрицать, что вызывающая королева Марго была наделена от природы поразительным любовным аппетитом, но до своего замужества она, вероятно, вела образ жизни обычной девушки… обычной молодой девушки при дворе Валуа!

Пока же, в августе 1572 г., девятнадцатилетняя Маргарита готовилась стать супругой короля Наварры, иначе говоря, будущего Генриха IV. Этому Беарнцу, от которого в десяти шагах разило чесноком, Марго предпочитала герцога де Гиза, политика. В данном случае – г-жа Медичи сказала свое слово. Вдова Генриха II сосредоточила в своих руках всю власть, и перед ней мрачный, бледный, худой король Карл IX покорно опускал свои желтоватые глаза. Сейчас, отдавая свою дочь королю гугенотов, Екатерина пыталась усмирить королевство, которое держала в руках, – прекрасное королевство, раздробленное бесконечными войнами. Самые пытливые из историков обвинят потом королеву-мать в том, что она нашла лучшее средство, чтобы привлечь в Париж вождей протестантов и впоследствии их всех перебить. Оставим Екатерине возможность оправдания: вряд ли она заранее вынашивала идею Варфоломеевской ночи – по крайней мере до замужества своей дочери. В данный момент она никому не желала зла, кроме мрачного адмирала Колиньи, вчерашнего вождя «бунтовщиков», который, к ее досаде, начинал оказывать влияние на короля Карла.

Варфоломеевская ночь

Итак, Марго выдавали замуж.

Согласно обычаю, невеста провела ночь в епископстве. Утром, в понедельник 18 августа, «одетая по-королевски, с короной и хвостиком пестрого горностая в волосах, вся сверкающая драгоценными камнями, в великолепном голубом манто», та, что через несколько мгновений станет королевой Наваррской, увидела Генриха перед порталом церкви Нотр-Дам. Жених, будучи протестантом, не мог войти в католический храм. Здесь, перед церковью, их и сочетали браком. Когда Марго был задан традиционный вопрос, она не отвечала – ее сердце было открыто только герцогу де Гизу – и жених подтолкнул ее, заставив кивнуть в знак своего согласия.

На следующее утро в большом зале дворца состоялся маскарад – поразительное предвосхищение Варфоломеевского избиения. Карл IX и его два брата, вооруженные с ног до головы, охраняли вход в рай, «точнее, сад Елисейских полей, украшенный зеленью и всевозможными цветами», в центре которого резвилась дюжина “нимф”. Неожиданно появились “бродячие рыцари” – гугеноты во главе с королем Наварры и его кузеном Конде. Пришельцы попытались “завоевать рай”, но трое стражников “выставили против атакующих пики” и ударами мечей “отправили их в ад, где ими занялись дьявол и черт…”». Присутствующие на маскараде удивленно переглядывались, приглашенные гугеноты забеспокоились… но празднества, продолжавшиеся еще в течение трех дней, завершились без каких-либо инцидентов.

В пятницу, 22 августа, жизнь вошла в свое обычное русло. Как обычно, адмирал Колиньи пришел в совет, который состоялся в Лувре. Он покинул короля чуть ранее одиннадцати, прошел между двумя высокими башнями (их контуры можно и сегодня увидеть во дворе Лувра), пересек подъемный мост, потом – деревянный мост, перекинутый надо рвом старых укреплений времен Филиппа Августа. Теперь Колиньи вышел на узкую улицу д’Отриш, зажатую между двумя площадками для игры в мяч. Внезапно из окна раздался выстрел. Наемный убийца, некто Морвель, стрелял в адмирала по приказу герцога де Гиза и по просьбе Екатерины и ее сына Генриха Анжуйского, будущего Генриха III.

Адмирал был доставлен к себе, в гостиницу Понтье на улице Бетизи, – это было в двух шагах. Появился незаменимый Амбруаз Паре. Раны Колиньи оказались несерьезными: у него была перебита рука и оторван указательный палец. Он обратился к друзьям, столпившимся у его кровати:

– Я прошу вас ничего не предпринимать и отказаться от мести с оружием в руках: любое вооруженное столкновение может нас погубить в момент, когда враги совершили столь серьезную ошибку, что она не может быть ни забыта, ни прощена. Подождем, как поступит король, торжественно обещавший мне быстрый и суровый суд!

Когда Карл IX узнал, что раны Колиньи не опасны, он воскликнул:

– Вы мне принесли радостные новости! Надеюсь, что адмирал скоро поправится и сможет впредь преданно мне служить.

Однако Париж бурлил, позакрывались лавки. В мелких буржуа взыграла кровь, дворяне-протестанты сбегались к гостинице Понтье и говорили только об одном – об отмщении.

– Что они хотят этим сказать? – удивился король. – Мне передавали, что народ бунтует и вооружается?

– Нет, – поспешно вмешалась в разговор Екатерина, – но, если вы помните, вы отдавали приказ по городу, чтобы с самого утра, во избежание возможных беспорядков, каждый горожанин находился в своем квартале.

– Верно… Однако я запретил людям вооружаться. В любом случае я хочу, чтобы охраняли дом адмирала.

После разговора Карл, как обычно, отправился к своей любовнице, очаровательной Марии Туше.

Для Екатерины ситуация складывалась не лучшим образом. Необходимо было убедить короля в том, что единственно возможный выход – расправа с гугенотами. Она направила к Карлу Гонди, которому тот полностью доверял.

Гонди обрисовал перед королем ужасающую картину. Гугеноты вот-вот перейдут к атаке. Речь идет о жизни королевской семьи и самом существовании государства!

Екатерина присоединилась к Гонди и подтвердила его слова:

Король был потрясен, и королева-мать закончила свою речь:

– От этой страшной опасности, которая нависла над вами и над всем вашим государством, от предстоящих бедствий и разрухи, от гибели тысяч человек вас может избавить один-единственный удар шпаги, нанесенный сегодня вечером…

Екатерина достигла своей цели. Когда она спросила Карла, испытывает ли он страх, король, уверовавший уже в безнадежность своего положения, вскочил, затопал ногами и в гневе закричал:

– Необходимо убить их всех, чтобы завтра не осталось ни одного из них, который мог бы упрекнуть меня за смерть остальных!

Машина была запущена в действие.

Король вызвал к себе старшину Шорона и в присутствии королевы и будущего Генриха III предупредил его, что «приверженцы новой религии готовят заговор, цель которого – выступление против Его величества короля и его государства, нарушение мирной жизни города Парижа». Следовательно, необходимо принять меры:

– Соберите ключи от городских ворот, проследите, чтобы все они были тщательно закрыты. Все лодки и суда перегоните к правому берегу реки и свяжите их между собой. Вы должны призвать к оружию всех католиков, способных держать в руках оружие, и расставить их на перекрестках города в ожидании моих приказов.

Тотчас поползли из города слухи. Эмиссары герцога де Гиза срочно поскакали в Париж, служащие городского отеля выполняли их указания. В городе формировались вооруженные отряды, перегораживали Сену. Гиз собрал у себя самых преданных капитанов. При свете факелов во дворе Лувра выстроились королевские войска.

Перед домом на улице Бетизи, в котором жил адмирал, вышагивал герцог де Гиз. Он ждал. Его люди только что захватили отель. Убийцы ворвались в комнату Колиньи.

– Что, мошенник, ты и есть адмирал? – спросил один из них.

– Юноша, ты мог бы отнестись с большим уважением к моей старости и моим ранам, и тем не менее твоя грубость уже не сократит мне жизнь…

С улицы донесся нетерпеливый возглас герцога:

– Ну что, закончили?

– Да, монсеньор.

– Хорошо, пусть его сбросят через окно: герцог Ангулемский не поверит, пока не увидит его у своих ног.

Сброшенное из окна крупное тело, одетое в домашний халат, с глухим стуком шлепнулось на мостовую. Герцог наклонился, достал платок, стер с лица кровь и улыбнулся.

– Это действительно адмирал Колиньи! – заметил Генрих де Гиз и пренебрежительно оттолкнул труп ногой.

С началом избиения город охватило безумие. Это было кошмарное зрелище: почти звериные вопли загнанных людей, заканчивающиеся кровавыми всхлипываниями, выстрелы мушкетов, грубый хохот и возбужденные крики убийц, сбрасывающих из окон домов трупы. Трупы, погрузив в тележки, подвозили к Сене и сбрасывали в воду. У холма Шайо, на повороте реки, скопилось одиннадцать сотен трупов; пришлось обратиться к помощи могильщиков, зарывших тела на соседнем острове. Через много лет этот остров соединят с берегом и на нем будет возведена Эйфелева башня. При рытье котлована под фундамент башни будет обнаружено множество костей: останков жертв Варфоломеевской ночи, гостей кровавой свадьбы королевы Марго и короля Генриха.

(По материалам А. Кастело)

Кто убил Генриха IV?

На протяжении всего царствования Генриху IV приходилось бороться против многочисленных заговоров: то его пытались свергнуть и возвести на престол одного из незаконнорожденных сыновей, то сдать неприятелю Марсель или Нарбонн. За всеми этими заговорами стояли Испания и орден иезуитов.

Еще 27 декабря 1595 г. король принимал приближенных, поздравлявших его с победой над Католической лигой. Неожиданно к нему подбежал юноша и попытался ударить кинжалом в грудь. Генрих в этот момент наклонился, чтобы поднять с колен одного из придворных. Это спасло жизнь королю – удар пришелся в рот, и у Генриха оказался вышибленным зуб. Покушавшийся Жан Шатель действовал при подстрекательстве иезуитов – св. отцов Гиньяра и Гере. Первый из них был отправлен на виселицу, а иезуиты в том же году были изгнаны из Франции. Но ненадолго. В 1603 г. Генрих IV разрешил им вернуться и даже демонстративно взял себе иезуитского духовника.

Однако судьбе было угодно продлить время испытаний Генриха IV до 1610 г. и заставить короля встретить смерть на своем посту. Как писал Сюлли: «Природа наградила государя всеми дарами, только не дала благополучной смерти».

Франсуа Равальяк – «официальный» убийца Генриха IV

14 мая 1610 г. король отправился в открытой коляске на прогулку по Парижу. Оставалось всего пять дней до его отъезда на войну. Этот ставший легендой человек, в котором сочетались черты развеселого гуляки и мудрого государственного деятеля, теперь решил приступить к осуществлению главного дела своей жизни – ликвидации гегемонии в Европе испанских и австрийских Габсбургов, с трех сторон зажавших в клещи Францию. В день покушения Генрих IV отправился в Арсенал на встречу с сюринтендантом Сюлли.

…На узкой парижской улице, по которой ехала королевская карета, ей неожиданно преградили путь какие-то телеги. К экипажу подбежал рослый рыжий детина и трижды нанес королю удары кинжалом.

Король воскликнул: «Я ранен!»

Герцог де Монбазон, сидевший рядом и ничего не заметивший, спросил: «Что такое, сир?»

Королю хватило сил произнести: «Ничего, ничего…»

После этого кровь хлынула горлом и он упал замертво.

Пока карета мчала в Лувр тело короля, гвардейцы схватили убийцу и потащили в отель Гонди, чтобы подвергнуть там первому допросу. Однако им не удалось заставить его заговорить. Все, что они смогли, – это записать его имя: Франсуа Равальяк…

Вечером 14 мая 1610 г. тело покойного приготовили к прощанию. Полтора месяца гроб с бальзамированным трупом стоял в Лувре. Похороны состоялись в королевской усыпальнице Сен-Дени 1 июля. Сердце короля, согласно его распоряжению, было передано для захоронения в капелле иезуитской коллегии Ла Флеш. Как и при жизни, Генрих IV не переставал удивлять современников своей оригинальностью.

По приказу жены Генриха флорентийки Марии Медичи, провозглашенной регентшей при малолетнем сыне Людовике XIII, убийца был вскоре предан суду. Он не отрицал своей вины, но утверждал, что никто не подстрекал его к покушению на жизнь короля.

Установить личность преступника не составляло труда. Это был Жан Франсуа Равальяк, стряпчий из Ангулема, ярый католик, неудачно пытавшийся вступить в иезуитский орден и не скрывавший недовольства той терпимостью, которой стали пользоваться по приказу Генриха его бывшие единоверцы – гугеноты. Равальяк несколько раз стремился добиться приема у короля, чтобы предостеречь его против такого опасного курса, и, когда ему это не удалось, взялся за нож. Рукой монаха свершился приговор, вынесенный Генриху IV не только римско-католической церковью и папистами, но и силами в самой Франции, не признававшими новаций, увидевшими в действиях короля наступление на традиционные права знати. Политика компромиссов, стремление поставить государственные интересы выше конфессиональных обернулись для Бурбона смертью.

Убийца даже под пыткой продолжал твердить, что у него не было соучастников. Судьи парижского парламента терялись в догадках. Исповедник погибшего короля иезуит отец Коттон увещевал убийцу: «Сын мой, не обвиняй добрых людей». На эшафоте Равальяк, даже когда ему угрожали отказом в отпущении грехов, если он не назовет своих сообщников, повторял, что действовал в одиночку. Равальяк искренне был убежден, что от этих слов, сказанных им за минуту до начала варварской казни, зависело спасение его души. Но соответствовали ли они действительности?

В 1610 г. судьи явно не имели особого желания докапываться до истины, а правительство Марии Медичи проявляло еще меньше склонности к проведению всестороннего расследования. Но уже тогда задавали вопрос: не приложили ли руку к устранению короля те, кому это было особенно выгодно? Через несколько лет выяснилось, что некая Жаклин д’Эскоман, служившая у маркизы де Верней, фаворитки Генриха, пыталась предупредить Генриха о готовившемся на него новом покушении. В его организации помимо маркизы де Верней, по утверждению д’Эскоман, участвовал также могущественный герцог д’Эпернон, мечтавший о первой роли в государстве.

Через несколько дней после казни Равальяка Жаклин д’Эскоман представила во Дворец правосудия странный манифест, в котором обвиняла маркизу де Верней как одну из участниц заговора с целью убийства короля.

«Я поступила на службу к маркизе после того, как вышла на свободу, – писала она, – и здесь я заметила, что, помимо частых визитов короля, она принимала множество других посетителей, французов с виду, но не сердцем… На Рождество 1608 года маркиза стала посещать проповеди отца Гонтье, а однажды, войдя вместе со своей служанкой в церковь Сен-Жан-ан-Грев, она сразу направилась к скамье, на которой сидел герцог д’Эпернон, опустилась рядом с ним, и на протяжение всей службы они что-то обсуждали шепотом, так, чтобы их никто не услышал».

Опустившись на колени позади них, Жаклин быстро поняла, что речь шла об убийстве короля. «Через несколько дней после этого случая, – продолжала рассказчица, – маркиза де Верней прислала ко мне из Маркусси Равальяка со следующей запиской: “Мадам д’Эскоман, направляю вам этого человека в сопровождении Этьена, лакея моего отца, и прошу о нем позаботиться”. Я приняла Равальяка, не интересуясь, кто он такой, накормила обедом и отправила ночевать в город к некоему Ларивьеру, доверенному человеку моей хозяйки. Однажды за завтраком я спросила у Равальяка, чем он так заинтересовал маркизу; он ответил, что причина кроется в его участии в делах герцога д’Эпернона; успокоившись, я пошла за бумагами, намереваясь попросить его внести ясность в одно дело. Вернувшись, я увидела, что он исчез. Все эти странности меня удивили, и я решила войти в доверие к сообщникам, чтобы побольше узнать».

Д’Эскоман старалась сообщить обо всем этом королю через его супругу Марию Медичи, но та в последний момент уехала из Парижа в Фонтенбло. Отец Коттон, к которому хотела обратиться д’Эскоман, также отбыл в Фонтенбло, а другой иезуит посоветовал ей не вмешиваться не в свои дела.

Вскоре после этого разговора Жаклин обвинили в том, что она, не имея средств на содержание своего сына в приюте, пыталась подбросить малыша. Д'Эскоман была немедленно арестована, по закону ей угрожала смертная казнь. Но судьи оказались мягкосердечными: посадили ее надолго в тюрьму, а потом отправили в монастырь.

Фаворитка маркиза де Верней знала, что Шарлотта де Монморанси должна занять ее место и, может быть, стать женой короля. Разве этого недостаточно для возникновения мысли об убийстве? Свои причины желать устранения короля были и у Марии Медичи. Бурный роман Генриха с Шарлоттой, ставшей женой принца Конде, вызвал серьезные опасения флорентийки. Зная характер Генриха, она допускала, что он может пойти на развод с ней или приблизить принцессу Конде настолько, что она приобретет решающее влияние при дворе.

В случае смерти Генриха Мария Медичи становилась правительницей Франции до совершеннолетия ее сына Людовика XIII, которому тогда было всего 9 лет. Фактическая власть досталась бы супругам Кончини, которые имели огромное влияние на Марию Медичи (так оно и произошло впоследствии, хотя герцог д’Эпернон в первые дни после смерти Генриха IV также стремился прибрать к своим рукам бразды правления).

В январе 1611 г. Жаклин д’Эскоман вышла из монастыря и попыталась опять вывести заговорщиков на чистую воду. Ее снова бросили в тюрьму и предали суду. Однако процесс над д’Эскоман принял нежелательное для властей направление. Слуга Шарлотты дю Тилли (которая была близка к маркизе де Верней и находилась в придворном штате королевы) показал, что не раз встречал Равальяка у своей госпожи. Это подтверждало свидетельство д’Эскоман, также служившей некоторое время у дю Тилли, которой ее рекомендовала маркиза де Верней. Судебное следствие прервали, «учитывая достоинство обвиняемых».

Складывается впечатление, что дело старались замять. Подавленный этим, председатель суда в конце концов был отстранен от должности, а на его место назначен друг королевы. После этого высший суд вынес свое решение: с Эпернона и маркизы снималось выдвинутое против них обвинение, а м-ль д’Эскоман была приговорена к пожизненному тюремному заключению. Ее продолжали держать за решеткой и после падения Марии Медичи (1617) – так опасались показаний этой «лжесвидетельницы».

Жаклин д’Эскоман утверждала, что заговорщики поддерживали связь с мадридским двором. Об этом же сообщает в своих мемуарах Пьер де Жарден, именовавшийся капитаном Лагардом. Они были написаны в Бастилии, куда Лагард был заключен в 1616 г. Он вышел на свободу после окончания правления Марии Медичи. Лагард узнал о связях заговорщиков, находясь на юге Италии, откуда энергичный испанский вице-король граф Фуэнтос руководил тайной войной против Франции. Лагард, приехав в Париж, сумел предупредить Генриха о готовившемся покушении, но король не принял никаких мер предосторожности. В мемуарах Лагарда имеются не очень правдоподобные детали – вроде того, будто он видел Равальяка в Неаполе, куда тот привез якобы письма от герцога д’Эпернона.

Показания д’Эскоман были опубликованы при правлении Марии Медичи, когда она боролась с мятежом крупных вельмож и хотела обратить против них народный гнев. Характерно, что эти показания не компрометировали королеву-мать.

Мемуары Лагарда были написаны после падения Марии Медичи и явно имели целью очернить королеву и ее союзника герцога д’Эпернона. Таким образом, оба эти свидетельства могут внушать известные подозрения. Вполне возможно, что Генрих IV пал жертвой «испанского заговора», в котором участвовали какие-то другие люди. В пользу этого предположения говорят настойчивые слухи об убийстве французского короля, распространившиеся за рубежом еще за несколько дней до 14 мая, когда был убит король, а также то, что в государственных архивах Испании чья-то заботливая рука изъяла важные документы, относившиеся к периоду от конца апреля и до 1 июля 1610 года.

То, что французский король пал жертвой заговора, руководимого испанцами, впоследствии утверждали такие осведомленные лица, как герцог Сюлли, друг и первый министр Генриха IV, а также кардинал Ришелье…

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

Правда о д’Артаньяне

Знаменитый роман «Три мушкетера» Александра Дюма читают уже полтораста лет, он до сих пор завораживает читателей мастерством интриги, благородством и отвагой его главных героев.

Известно, что Дюма весьма вольно обращался с историческими фактами, он сам говорил, что история для него – нечто вроде гвоздя, на который он вешает самые разные одежды. Однако в «Трех мушкетерах» почти все основные и многие второстепенные персонажи в свое время реально существовали. Кое-кто из них оставил записки, о других можно прочесть в мемуарах третьих лиц.

Памятник Шарлю де Бацу в Маастрихте на месте гибели легендарного мушкетера

Главный герой романа, бесстрашный и неунывающий д’Артаньян, – образ в какой-то степени собирательный. Литературоведы насчитали, по крайней мере, пять его прототипов. По жизненной судьбе ближе всего к д’Артаньяну подходит некий Шарль де Бац Кастельморо, родившийся в Гаскони, в деревушке Артаньян. Деревня эта, кстати сказать, существует и сейчас.

Родители Шарля де Баца хотя и были дворянами, но настолько обеднели, что даже поместье Артаньян уже им не принадлежало. Когда Шарль достиг совершеннолетия, его отправили в Париж искать счастья на службе короля. Там служили в мушкетерах два его брата, и родители надеялись, что они помогут младшему брату в его карьере.

Путешествие реального Шарля де Баца в столицу весьма напоминает первые страницы романа Дюма. В городке Сен-Дье самолюбивый и задиристый гасконец пытался вызвать на дуэль первого попавшегося дворянина. Дело происходило на рыночной площади, Шарля сбили с ног, сломали его шпагу и поволокли в местную тюрьму. Дуэли во Франции были официально запрещены, и поэтому Шарля полтора месяца продержали в сыром и темном подвале. Когда же его наконец выпустили, у него уже не было ни лошади, ни денег. Пропало даже рекомендательное письмо к графу де Тревилю, капитану конных мушкетеров. Выручила Шарля его дальняя родственница, которая не только добилась его освобождения, но и купила ему новую шпагу.

В Париже выяснилось, что один брат Шарля погиб на поле боя в Брабанте, а другой воюет где-то в Италии. В память о своей родине Шарль стал называть себя д’Артаньяном.

Без рекомендательного письма отправиться к капитану де Тревилю он не решился и пошел в винный погребок на улице Фосуеар, где собирались мушкетеры. Там за кувшином вина Шарль познакомился с Исааком Порто (Портос), гвардейцем полка господина Дезэссара. Вскоре и Шарль поступил в этот полк. В числе друзей Портоса были и два королевских мушкетера – гасконцы Арман де Силлег д’Атос д’Отвьель и Анри д’Арамис, кстати, родственники де Тревиля.

Атос не носил титула графа де ля Фера, как у Дюма. Он был всего лишь потомком состоятельного буржуа, купившего себе дворянское звание. А об Арамисе известно только то, что его отец служил квартирмейстером мушкетерской роты. Так что наши герои не принадлежали к родовитому дворянству, но великолепно владели шпагой, обладали отменным мужеством и чувством товарищества.

История с алмазными подвесками королевы, составляющая центральную интригу «Трех мушкетеров», вряд ли вообще имела место. А вот между французской королевой Анной Австрийской и английским герцогом Бекингемом действительно сложились любовные отношения. Об этом свидетельствуют строки современника: «В это время (в 1625 году) пошла речь о сватовстве. С той поры между королевой и Бекингемом завязалась переписка при посредстве г-жи де Шеврез, за которой волочился граф Холланд. Когда Бекингем прибыл в Париж для переговоров, царствующая королева Франции была готова принять его весьма благосклонно. Немало было галантных встреч, но более всего наделало шума их свидание в Амьене. Любезник повалил королеву и расцарапал ей ляжки своими расшитыми штанами…»

Что касается кардинала Ришелье, то он, отвергнутый королевой, ревновал Анну Австрийскую и действительно пытался опорочить ее в глазах мужа Людовика XIII. Но реальный д’Артаньян не мог иметь к этому никакого отношения – он был тогда еще подростком и жил у себя в деревне.

Известно, что на д’Артаньяна было совершено несколько покушений. Однажды возле Люксембургского сада на него напали сразу семеро. Прижавшись к садовой решетке, он отбивался от нападавших, пока к нему на помощь не примчались его друзья-мушкетеры. В этой схватке погибли не только все нападавшие, но и Атос. 22 декабря 1643 г. его похоронили на кладбище Сен-Сюльпис.

В 1644 г., когда первым министром стал кардинал Мазарини, осуществилась давняя мечта д’Артаньяна: он получил мушкетерский плащ. Людовик XIV, которому было тогда 7 лет, увидев его в карауле, сказал: «Вы мне нравитесь, мушкетер!» Мазарини также заметил д’Артаньяна и привлек его к выполнению деликатных поручений. Вместе с Арамисом он был направлен в Лондон для переговоров с Оливером Кромвелем (Мазарини хотел заручиться поддержкой Англии в борьбе против Испании).

В августе 1654 г. д’Артаньян сражался с испанцами под стенами Арраса. Прямо на поле боя маршал Тюренн вручил ему патент на звание капитана гвардии. А неразлучный с ним Исаак Порто получил в этот день в командование роту.

В жизни реального Шарля д’Артаньяна не было госпожи Бонасье и любви к ней. Уже в зрелом возрасте он женился на богатой вдове, которая родила ему двух детей. Людовик XIV по-прежнему ему благоволил. Д’Артаньян получил почетные и весьма доходные должности начальника королевской псарни и королевского птичника. В 37 лет он стал командиром «серых мушкетеров» – по сути дела, целого полка королевской гвардии.

В 1665 г. король предложил ему должность коменданта тюрьмы в Пиньероле, где содержались особо важные преступники. Д’Артаньян отказался, заявив, что лучше быть последним солдатом, чем первым тюремщиком. «Я вас за это еще больше уважаю, – заметил король. – Ведь ремесло тюремщика обогащает, тогда как военное ремесло обогащает далеко не всегда».

Прошло еще 8 лет, началась новая война. Д’Артаньян погиб в сражении у стен Маастрихта, во Фландрии, в звании генерал-майора. Девизом его жизни были слова: «Шпагу – королю, сердце – женщине, честь – никому!»

Кем были друзья д’Артаньяна

Верные товарищи д’Артаньяна так же реальны, как и их знаменитый компаньон. Не будь Дюма, историки-архивисты вряд ли занялись бы поиском этих, что и говорить, незаметных персонажей великой истории Франции XVII в. Ведь на то, чтобы отыскать следы их существования, понадобилось более 100 лет.

Да что там говорить – сам Дюма полагал, что всех троих не существовало. Их имена он, конечно, не выдумал – они взяты из того же источника, которым знаменитый романист пользовался при создании своей трилогии: «Мемуаров г-на д’Артаньяна», написанных плодовитым «мемуаристом» Гатьеном Куртилем де Сандра. Последний хорошо ориентировался в реалиях первой четверти – середины XVII столетия и, возможно, слышал имена все трех «мушкетеров» еще в бытность свою на службе короля.

У Куртиля это были не три друга, а три брата, которых д’Артаньян встречает в доме у г-на де Тревиля. Романист, а точнее команда его помощников и консультантов, подбиравших для писателя фактологический материал, не верили, что Атос, Портос и Арамис не выдумка Куртиля де Сандра.

Знаменитые мушкетеры: «Один за всех и все за одного!»

Однако уроженцы Беарна Атос, Портос и Арамис не просто жили – их странные фамилии были действительно их настоящими фамилиями. Недаром один из самых известных пересмешников той эпохи Жедеон Таллеман де Рео с иронией отмечал, что от имен беарнских мушкетеров «собаки дохнут».

Как известно, в своем вступлении к «Трем мушкетерам» автор ссылается на якобы найденную рукопись, озаглавленную «Воспоминания графа де ля Фера о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV». Из дальнейшего повествования следует, что упомянутый граф и есть наш Атос. Подразумевалось, что граф де ля Фер, убивший свою жену (Миледи), мог скрыться от правосудия под серым плащом мушкетера. Сеньория ля Фер много раз фигурирует на страницах исторических хроник и генеалогических коллекций Франции. Некий сеньор Мило де ля Фер (умер около 1057 г.) был родоначальником известного феодального дома де Монлери. В XIII в. поместьем с таким названием владела дочь герцога Бретонского Иоланда; в первой четверти XIV в. де ля Фер из семьи Шатийонов породнился с Лотарингским герцогским домом; а в середине XVI в. среди прочих титулов Людовика I Горбатого, герцога де Конде (1530–1569), мы обнаруживаем сеньории Валери и ля Фер. Впрочем, к настоящему Атосу этот титул никакого отношения не имеет.

Деревушку Атос-Аспи и сегодня можно найти только на самой подробной карте Франции. Она расположена на правом берегу горной реки Олорон, между Совтер-де-Беарн и Ораасом. Когда-то здесь был замок – в нем наверняка и родился Атос. (К сожалению, замок не сохранился – сгорел в 1943 г.) В XVI столетии господский дом принадлежал капеллану Аршамбо де Силлегу. Его наследником был некий Жан д’Атос, сын Жаклин де Силлег, впоследствии ставший врачом короля Генриха II Наваррского. Семейства д’Атос и де Силлег постепенно «одворянивались», а заодно и богатели, подвизаясь в местной торговле. Вначале они получили титул «купец», затем «дворянин» и, наконец, стали «монсеньорами». Этот последний титул носил в 1597 г. Пейротон де Силлег д’Атос.

В начале XVI в. некто по имени Андриан де Силлег д’Атос, владелец Отвьеля и Казабера, женился на мадемуазель де Пейрэ, дочери «купца и присяжного заседателя» в Олороне и двоюродной сестре г-на де Тревиля. Да-да, того самого Тревиля (или Труавиля), капитана-лейтенанта королевских мушкетеров. От этого союза где-то между 1615 и 1620 гг. родился наш Атос. Его полное имя звучало так: Арман де Силлег д’Атос д’Отвьель. Троюродному племяннику капитана мушкетеров было грех не воспользоваться открывавшимися перспективами: около 1641 г. он вступает в роту де Тревиля.

В свидетельстве о его смерти, занесенном в регистрационные книги парижской церкви Сен-Сюльпис, сказано: «Препровождение к месту захоронения и погребения преставившегося Армана Атос Дотюбьеля, мушкетера королевской гвардии, найденного вблизи от рынка на Прэ-о-Клер». Формулировка этого лаконичного текста почти не оставляет сомнения, что бравый Атос умер вследствие тяжелого ранения, полученного на дуэли.

В парижском музее Карнавале выставлена как символ эпохи короткая сабля. Надпись гласит: «Принадлежала г-ну дю Валлону де Брасье де Пьерфону». Кем был данный господин – неизвестно, но точно не тем самым Портосом. Наш мессир Портос, точнее, Исаак де Порту, происходил из беарнской дворянской протестантской семьи. Его дед Авраам был распорядителем обедов (тогда это называлось «офицером кухни») при наваррском дворе – так что аппетит литературного Портоса, так сказать, имеет исторические корни. Его отец, также носивший имя Исаак, служил нотариусом при Беарнских Провинциальных штатах. Он женился на мадемуазель де Броссе и имел от нее дочь Сару. Овдовев, в 1612 г. сочетался вторым браком с Анной д’Аррак, дочерью Бертрана д’Аррака из Гана. Став богатым землевладельцем, отец нашего героя пользовался покровительством благородного сира Жака де Лафосса, королевского наместника в Беарне. В 1619 г. Исаак де Порту выкупил за 6 тысяч франков у Пьера де л’Эглиза сеньорию Кантор. В 1654 г. поместье было продано – на этот раз за 7 тысяч франков Франсуа д’Андуэну.

«Портос» был младшим из его троих детей. По сохранившимся записям историки знают дату и место его крещения – 2 февраля 1617 г. Следующий документально доказанный факт его биографии – вступление в гвардейский полк Дезэссара. А вот был ли Портос мушкетером – большой вопрос. Историкам, похоже, вообще мало что известно о начале его военной карьеры; гораздо больше сведений о его старшем брате, Жане де Порту.

Что касается Исаака де Порту, то он досрочно вышел в отставку и уехал в Гасконь. Возможно, это было следствие полученных на войне ранений. В 50-х гг. он занимал незаметную должность хранителя боеприпасов гвардии в крепости Наварранс: эту должность обычно давали недееспособным военным. Портос был женат – к сожалению, мы не знаем имени его жены.

Герой Александра Дюма погиб под тяжестью огромной скалы в Бель-Иле, что в Бретани. Реальный Портос умер менее помпезно – 13 июля 1712 г. в По от апоплексического удара в возрасте 95 лет. Его второй сын, Жан де Порту, стал военным моряком. Еще несколько поколений потомков Портоса верно служили Франции на военной и административной ниве. Его правнучка Элизабет де Порту в апреле 1761 г. вышла замуж за шевалье Антуана де Сегюра, ставшего позже губернатором Советерра. Несостоявшийся барон дю Валлон был бы доволен: его семья породнилась со старинными французскими дворянскими родами.

Сельское поместье Портоса в Ланне находится неподалеку от долины Баретту, в которой находится аббатство Арамис, светским аббатом которого был третий из наших мушкетеров. В расположенной рядом деревеньке Арамис и сегодня живет всего несколько сот человек. Дюма делает ловкого Арамиса, шевалье д’Эрбле, полуаббатом-полумушкетером, одновременно участвующим и в интригах и в военных действиях, епископом Ванна, генералом ордена иезуитов и, наконец, испанским грандом, герцогом Аламедой…

Анри д’Арамис родился около 1620 г. Он принадлежал к старинному беарнскому роду – наверное, самому дворянскому из всех трех (точнее четырех, учитывая не вполне чистое дворянское происхождение самого д’Артаньяна). В 1381 г. граф Гастон-Феб де Фуа пожаловал Жану д’Арамису одноименное аббатство, которое стало наследственной собственностью рода. Во время религиозных войн Арамисы участвовали во всех схватках в Нижней Наварре. Некий капитан гугенотов Пьер д’Арамис заслужил в этих стычках репутацию бретера. Он был женат на Луизе де Согюи, от которой имел трех детей: Феба, Марию, вышедшую замуж за Жана де Пейрэ и ставшей, таким образом, матерью будущего графа де Тревиля (опять все сходится на бравом капитане), и Шарля, женившегося на Катрин де Раг. После смерти старшего брата Шарль стал главой рода. Он-то и был отцом Анри.

Будучи двоюродным братом капитана мушкетеров, Арамис в 1640 г. вступил в его роту. Десять лет спустя мы встречаем его в родных краях, где он в феврале 1650 г. женится на Жанне де Беарн-Бонасс. В апреле 1654 г., намереваясь вернуться в Париж, он составляет завещание. Через два года он опять приезжает в Беарн, где через 18 лет и умирает.

Французский историк Птифис не исключает, что д’Артаньян мог быть знаком с Атосом, Портосом и Арамисом, ведь беарнцы и гасконцы образовывали в Париже небольшие закрытые землячества.

(По материалам сайта http://www.utro.ru)

За подвесками королевы

Все мы зачитывались книгой «Три мушкетера». Автор так живо и образно описал жизнь и приключения четырех друзей, что все события кажутся нам происходившими в действительности. Может быть, это произошло потому, что Александр Дюма использовал в работе множество фактического материала и проверял каждый шаг своих героев «на местности». Поэтому сейчас даже устраиваются экскурсии по следам героев этого произведения… Тем более что мало кто представляет в наши дни, где все это происходило…

Самый захватывающий момент в «Трех мушкетерах» – описание знаменитого путешествия героев в Британию за алмазными подвесками королевы, которые она так неосторожно подарила герцогу Бекингемскому. Начался путь отважной четверки в Париже: «В два часа ночи наши четыре искателя приключений выехали из Парижа через ворота Сен-Дени. Пока вокруг царил мрак, они ехали молча; темнота против их воли действовала на них – всюду им мерещились засады». Но ночью их дорога была спокойной. Злоключения начались в Шантильи, которого мушкетеры достигли в 8 утра… Именно здесь доблестные мушкетеры «потеряли» своего первого друга – Портоса.

Шантильи – парижское предместье, которое долгое время служило бессменной резиденцией мятежных принцев Конде. Сейчас оно благополучно существует и более известно как французская «столица лошадей». Ежегодно здесь на восьми крупнейших в Европе специально подготовленных ярко-зеленых полях общей площадью 135 гектаров проводятся чемпионаты мира по игре в поло на траве.

Анна Австрийская

Героям «Трех мушкетеров» наверняка понравилось бы нынешнее Шантильи, где все так удобно и красиво. Вот только гостиницу «Гран Сен-Мартин», где застрял задиристый и горластый спутник д’Артаньяна, они в наши времена найти не смогли бы – она давно уже исчезла с лица земли…

Очередная засада ждала героев при выезде из Бове, где бессменный слуга Портоса – Мушкетон упал с лошади и, залечив свои раны, через пять дней вернулся к своему хозяину. Бове расположен на месте Цезаромагуса – древней столицы воинственного кельтского племени белловаков, более сотни лет яростно сопротивлявшегося римскому нашествию. Наверняка д’Артаньян и его спутники удостоили взглядом главное украшение города Бове – самый высокий во Франции готический собор Святого Петра, строительство и многочисленные перестройки которого продолжались более трехсот лет. В середине XIX в. в дополнение к своему величию собор украсился крупнейшими в мире астрономическими часами высотой более 12 метров и шириной более 6 метров.

Арамис с Базеном вынуждены были остаться в городке Кревкер, чье название чрезвычайно уместно можно перевести как «огорчение». Д’Артаньян же с Атосом, в сопровождении своих слуг, отправились дальше, надеясь переночевать в Амьене. Интересно, что пропавшую ныне гостиницу «Гран Сен-Мартин» в Шантильи, где закончил свое путешествие Портос, украшала вывеска, на которой изображался широко известный библейский сюжет, произошедший именно в Амьене. В IV в. некий римский легионер по имени Мартин Турский, повстречав на дороге продрогшего до костей нищего, рассек мечом свой плащ пополам и отдал половину бедняге. На том месте, где произошло столь знаменательное для христиан событие, обосновалось аббатство ордена августинцев. Святой Мартин Турский стал одним из самых почитаемых святых в Западной Европе.

«За сто шагов до ворот Кале конь д’Артаньяна рухнул», но зато вот оно – долгожданное море! Здесь, в городке Кале, расположенном у залива Па-де-Кале, заканчивается путешествие мушкетера по французской территории. Если бы эта гонка происходила за сто лет до появления на свет великолепной четверки, храбрый гасконец уже оказался бы на британской земле – в середине XVI в. городом владели англичане.

По пути, проделанному д'Артаньяном под чужим именем на одинокой шхуне из Кале в Дувр, теперь регулярно ходит морской пассажирский паром. И для тысяч эмигрантов, стремящихся проникнуть из Европы в Великобританию, Кале является последней остановкой.

«В десять часов судно бросило якорь в Дуврском порту. В половине одиннадцатого д’Артаньян ступил ногой на английскую землю и закричал:

– Наконец у цели!»…

Добившись у герцога права получить обратно подвески, храбрый мушкетер бросился в обратный путь. Волею писателя обратное путешествие храброго д’Артаньяна не богато приключениями. Герцог Бекингем переправляет гасконца обратно во Францию через Сен-Валери. «Капитан отвезет вас в маленькую французскую гавань, где обыкновенно, кроме рыбачьих судов, никто не пристает». Бекингем делает это неслучайно: деревушка Сен-Валери тоже когда-то принадлежала англичанам, и у герцога там осталось немало тайных сторонников. Эта в те времена скромная по размерам гавань знаменита тем, что отсюда в 1066 г. начал успешное вторжение в Англию Вильгельм Завоеватель. Сегодня Сен-Валери представляет собой довольно крупный порт, на километры растянувшийся вдоль набережной, плавно переходящей в единственную улицу так и не достигшего «взрослых» размеров городка.

«Вы остановитесь у маленькой деревушки Экуи», – наставляет гасконца очередной тайный сподвижник герцога Бекингема. Действительно, стоит остановиться у этой деревушки и присмотреться к ней повнимательнее. Еще в XIII в. расположенный возле Лионского леса Экуи был очень оживленным городом. В нем отдыхали короли после охоты и проводились крупные ярмарки. Министр финансов Филиппа IV Ангерран де Мариньи, уроженец этих мест, много сделал для процветания Экуи: в частности, построил здесь госпиталь и возвел величавый собор Богоматери. В свое время здесь служил священником святой Винсент де Поль, основатель женского монашеского ордена, пользовавшийся огромным авторитетом во времена кардиналов Ришелье и Мазарини. Однако вскоре министр был обвинен в колдовстве и повешен, по приказу короля труп несчастного два года болтался на виселице. После этого печального события городок Экуи захирел и превратился в маленькую спящую деревушку…

Наверняка д’Артаньян, проделавший столь опасный путь, позже не раз вспоминал предместье Шантильи, города Бове, Кревкер, Кале и все малые деревушки, которые можно увидеть и в наши дни…

(По материалам Н. Федосеевой)

Заговор против Ришелье

Аристократическая оппозиция кардиналу Ришелье продолжала существовать до самой его смерти. В 1642 г. серьезной угрозой его власти стал королевский фаворит Анри Куаффье де Рузе, маркиз де Сен-Map, которого он сам представил Людовику. В то время кардинал полагал, что красивый молодой человек, сын маршала Эффиа, сможет, став фаворитом, удовлетворить духовные запросы короля, не представляя угрозы собственным позициям министра.

Сен-Мар в качестве доверенного лица короля сменил некую мадемуазель Отфор, так как Ришелье считал, что она интриговала против него. Однако Сен-Мар обладал политическими амбициями, которые вышли на передний план, когда он окончательно вскружил голову королю. В девятнадцать лет фаворит удостоился должности главного конюшего – отсюда и пошло прозвище «месье Главный», по которому его узнавали при дворе.

Герцог и кардинал Ришелье

Сен-Мар собирался жениться на княгине Марии де Гонзаг, опытной честолюбивой придворной кокетке, которая, однако, поставила ему условие, чтобы он получил титул герцога или коннетабля Франции. Сен-Мар обратился за помощью к Ришелье. «Не забывайте, – холодно заметил кардинал, – что вы лишь простой дворянин, возвышенный милостью короля, и мне непонятно, как вы имели дерзость рассчитывать на такой брак. Если княгиня Мария действительно думает о таком замужестве, она еще более безумна, чем вы».

Не произнеся ни слова, Сен-Мар покинул Ришелье, дав клятву отомстить всемогущему правителю страны. Первый его шаг закончился еще большим унижением. Уступая настойчивой просьбе своего фаворита, Людовик XIII явился на заседание Государственного совета в сопровождении Сен-Мара. Король заявил, что Сен-Мару следует познакомиться с правительственными делами и с этой целью он назначает его членом этого высокого учреждения. На этот раз пришла очередь Ришелье промолчать. Он все же устроил так, что на заседании обсуждались совсем маловажные дела. Оставшись один на один с королем, Ришелье предупредил Людовика об опасности нахождения в Совете несдержанного и болтливого фаворита, который может с легкостью разгласить доверенные ему государственные секреты. Король согласился с этими доводами и как всегда уступил Ришелье.

Хотя Людовик и был увлечен фаворитом, он видел его недостатки и время от времени пенял ему за расточительность и распутный образ жизни. Отношения между королем и Сен-Маром прерывались бурными вспышками гнева. Временами Ришелье приходилось вмешиваться, к немалому раздражению Сен-Мара, который пришел к мысли о том, что его влияние на короля лишь усилится, если кардинал уйдет в отставку. Он умолял Людовика взять на себя ответственность за внешнюю политику Франции и внушал королю, что единственная причина затянувшейся, надоевшей всем войны с Габсбургами – упрямство Ришелье. Теперь, после стольких одержанных побед, продолжал Сен-Мар, можно было бы предложить Мадриду и Вене мир на приемлемых условиях и тем самым положить конец страданиям народа. Сен-Мар осторожно намекал, что Габсбурги тем охотнее пойдут на уступки, чем скорее будет устранен главный виновник войны – ненавистный всем Ришелье.

Месье Главный уверял друзей, что однажды Людовик XIII, посетовав на упрямство и неуступчивость своего министра, сказал: «Хотел бы я, чтобы против него образовалась враждебная партия, такая, какая существовала в свое время против маршала д'Анкра». Сен-Мар принял эти слова короля как руководство к действию.

Фаворит мог рассчитывать на поддержку Гастона Орлеанского и его друзей. Среди них был герцог де Бульонский, сеньор Седана, и Франсуа де Ту, сын знаменитого историка, носившего то же имя, который выполнял роль посредника.

Обсудив ситуацию, заговорщики пришли к выводу, что убить Ришелье – это полдела, важно изменить политический курс. В декабре 1641 г. заговорщики составили проект тайного договора с Испанией. Франция обязывалась разорвать союзные отношения с Соединенными провинциями (Нидерландами), Швецией и германскими протестантами, а также вернуть Испании все захваченные у нее в ходе войны территории. Испания, со своей стороны, обещала Гастону военную помощь, а также возвращение военных приобретений во Франции. Таким образом, речь шла о восстановлении довоенного status quo с очевидными минусами для Франции, лишавшейся своих традиционных и новых союзников. При таких условиях заговорщики уже не могли ограничиться смещением кардинала. Гастон Орлеанский намеревался в случае удачи заговора занять престол, Сен-Мар – место Ришелье.

3 февраля 1642 г. Людовик XIII в сопровождении Ришелье со всем двором отбыл из Фонтенбло в Лангедок. В соответствии с планами летней кампании 1642 г. решающим направлением было избрано пиренейское. Предполагалось овладеть провинцией Руссильон. Король решил лично возглавить армию, которая должна была наступать на этом направлении. Королева Анна Австрийская осталась в Париже, так же как и некоторые другие участники заговора, в том числе и принцесса де Гонзаг. Герцог Бульонский по распоряжению короля отправился в Пьемонт на смену графу д'Аркуру, отозванному во Францию. Гастон и Сен-Мар сопровождали Людовика XIII. Трудно сказать, случайно или по воле министра-кардинала, но участники заговора оказались разобщенными.

Первым попытался дать отбой герцог Бульонский. В беседе с Гастоном Орлеанским он откровенно выразил свои сомнения в способности Испании реально поддержать заговор. «Хотим мы того или нет, монсеньор, но после поражения, нанесенного Австрийскому дому, испанцам не на что больше надеяться. Граф де Гебриан утвердился на столь выгодных позициях, что их [испанцев] дела в Голландии будут обречены, если голландцы захотят хотя бы немного помочь королю». Испания была озабочена теперь исключительно спасением своих нидерландских провинций.

А Сен-Мар тем временем не оставлял попыток получить от короля формальное согласие на устранение кардинала. Он даже признавался, что готов лично убить его, но только с санкции короля. Фаворита поддержал капитан королевских мушкетеров де Тревиль, пользующийся полным доверием Людовика XIII. Король был шокирован. «Но, – писал Людовик канцлеру Сегье, – когда он зашел столь далеко и сказал мне, что пришло время избавиться от моего названного брата, и предложил себя для исполнения, я пришел в ужас и содрогнулся от его злокозненных мыслей».

Так и не добившись письменного согласия короля, Сен-Мар и его друзья решили действовать на свой страх и риск. Убийство Ришелье по сигналу месье Главного намечено было осуществить в Лионе, где король, кардинал и сопровождавшая их многочисленная свита должны были сделать остановку по пути к Руссильону.

17 февраля 1642 г. королевский кортеж прибыл в Лион.

Сен-Map сговорился с де Тревилем, руководившим охраной короля, разместить надежных людей в комнатах, прилегающих к кабинету, в котором ежедневно работали Людовик XIII и первый министр. По сигналу Сен-Мара заговорщики должны были ворваться в кабинет и заколоть кардинала прямо на глазах короля.

Воспользовавшись моментом, когда Людовик XIII остался один, Сен-Мар прошел к нему и вновь завел разговор об устранении кардинала. Их разговор становился все более оживленным. Сен-Мар забыл об осторожности.

Внезапно он остановился на полуслове, увидев широко раскрытые от ужаса глаза Людовика XIII. Оглянувшись, Сен-Мар увидел за своей спиной кардинала. А за ним – капитана его гвардейцев де Бара. Страх и оцепенение охватили Сен-Мара. Наконец месье Главный встал со стула и удалился. Позднее он расскажет сообщникам, ожидавшим совсем рядом сигнала, что был во власти какого-то наваждения, парализовавшего сознание, энергию и волю.

Случай был упущен и больше уже никогда не представится ни Сен-Мару, ни кому-либо другому. После инцидента в Лионе кардинал повысил бдительность и уже нигде, включая королевские покои, не появлялся без надежной охраны.

13 марта 1642 г. Людовик XIII и Ришелье прибыли в Нарбонн, откуда должны были руководить наступательными действиями французской армии на испанский Руссильон.

Воспользовавшись французским наступлением на Каталонию, Сен-Мар усилил нажим на Испанию.

Его тайный агент, виконт де Фонтрай был удостоен аудиенции у самого Филиппа IV, что должно было подчеркнуть значение, которое в Мадриде придают успеху заговора. После завершения всех формальностей Фонтрай отправился в обратный путь, увозя зашитый в камзоле экземпляр подписанного договора, ратифицированного Филиппом IV, и личное послание короля Испании Гастону Орлеанскому.

Однако даже разослать копии договора заговорщикам, находившимся в тот момент в разных местах, оказалось делом весьма нелегким. Повсюду сновали шпионы кардинала, Сен-Мар, например, подозревал аббата Ла Ривьера, доверенного советника Гастона Орлеанского. И не без основания – Ла Ривьер был агентом Ришелье. Пока искали способы пересылки договора, один экземпляр его очутился в руках кардинала!

Остается тайной, каким образом разведка Ришелье добыла текст договора с Испанией. Исследователи три столетия никак не придут к согласию по этому вопросу.

Некоторые историки даже полагают, что заговорщиков мог выдать сам глава испанского правительства, граф Оливарес, в обмен на определенные компенсации со стороны Ришелье.

Так или иначе, к 11 июня Ришелье располагал достаточным числом доказательств, чтобы действовать против заговорщиков. Людовик XIII узнал о заговоре в Нарбонне днем позже. Порядком расстроенный этой новостью, он приказал арестовать Сен-Мара, де Ту и герцога Бульонского. Что касается Гастона Орлеанского, тому было обещано королевское прощение при условии, что он откроет все, что знает. К 7 июля он признал свое соучастие в заговоре, но всю вину за происшедшее возложил на Сен-Мара. Фонтрай успел бежать за границу.

Что же касается герцога Бульонского, то его спасла жена. Герцогиня довела до сведения Ришелье, что, если ее мужа казнят, она сдаст крепость Седан испанцам. Герцог был помилован.

Следствие по делу Сен-Мара шло своим ходом. Главный обвиняемый отрицал намерение убить первого министра. Он настойчиво твердил, что никогда не пошел бы на это без приказа короля. Сен-Мар даже рассказал о своих частых беседах с Людовиком XIII на эту тему. Но, конечно, самое тяжелое обвинение – это тайный сговор с врагом, причем с врагом, находящимся в состоянии войны с Францией. За одно только это полагается смертная казнь.

Ришелье решил провести суд со всеми формальностями, предписанными законом. А это было совсем нелегким делом. Ведь разведка Ришелье добыла лишь копию секретного договора, заключенного заговорщиками с Испанией. Кто мог удостоверить аутентичность этого документа? Здесь Ришелье снова использовал предательство герцогов Орлеанского и Бульонского. Он потребовал и получил от них письменные заявления, подтверждающие соответствие копии оригиналу договора.

Но и это было еще не все. Министр ясно дал понять канцлеру Сегье, руководившему процессом, что ожидает вынесения смертного приговора не только Сен-Мару, но и его другу де Ту, которого считал более умным и, следовательно, более опасным врагом. Между тем не было никаких доказательств прямого участия де Ту в заговоре. Он, правда, ездил по поручению Сен-Мара к герцогу Бульонскому, но еще до того, как заговор окончательно созрел. Герцог Бульонский показал, что его разговоры с де Ту касались лишь плана поездки Гастона Орлеанского в Седан. А брат короля даже засвидетельствовал, что де Ту не раз отговаривал Сен-Мара от организации заговора. Чтобы выполнить приказ кардинала, Сегье и его коллегам не оставалось ничего другого, как сослаться на закон 1477 г., предусматривавший казнь за недонесение о готовящейся государственной измене. Этот закон с тех пор ни разу не применялся, и даже в комиссии, составленной Ришелье, трудно было рассчитывать на то, чтобы собрать большинство голосов в пользу смертного приговора.

Тогда Ришелье предписал организовать провокацию. Сен-Мару было объявлено, что де Ту дает против него показания. А вот если бывший фаворит сам признается во всем, он избежит пытки и смертной казни. После этого Сен-Мар показал, что де Ту было известно об изменнических отношениях с Испанией. На очной ставке с Сен-Маром де Ту признал, что знал о договоре с Мадридом, но только после его заключения. Он добавил, что не говорил об этом в надежде спасти друга, ради которого готов пожертвовать жизнью. Комиссии ничего больше и не требовалось. Правда, несколько судей еще колебались. Если смертный приговор Сен-Мару был вынесен единодушно, то в отношении де Ту голоса разделились. Тогда Сегье, чтобы покончить с нерешительностью некоторых членов комиссии, заявил: «Подумайте, господа, об упреках, которые посыплются на вас, если вы осудите фаворита короля и избавите от наказания вашего собрата, так как он облачен в такую же мантию, как ваша» (де Ту был парламентским советником). Оба обвиняемых были присуждены к обезглавливанию и конфискации имущества. Де Ту был приговорен одиннадцатью судьями из тринадцати, двое отказались послать его на смерть.

В тот же день, 12 сентября 1642 г., они были доставлены в карете на Плас-де-Терра, где при огромном скоплении народа были обезглавлены. Они мужественно приняли смерть, вызвав откровенную симпатию многотысячной толпы, из которой раздавались враждебные кардиналу выкрики и угрозы. «Месье Главный, – писал Ришелье, – встретил смерть с достоинством и неким притворным презрением к ней, он был высокомерен даже на эшафоте… Господин де Ту встретил смерть с куда меньшим спокойствием, продемонстрировав, однако, глубокую набожность и смирение».

По мнению некоторых современников, разделяемому и отдельными историками, протоколы суда были частично искажены по приказу Ришелье: кардиналу важно было уничтожить следы того, что сам Людовик XIII первое время поощрял интриги Сен-Мара против всемогущего министра. Это обвинение никогда не было доказано.

25 октября Ришелье направил королю письмо, в котором пытался преподать ему уроки, вытекающие из «дела Сен-Мара». Он буквально потребовал положить конец фаворитизму как явлению, представляющему серьезную опасность для государства. Король, писал Ришелье, должен управлять, опираясь только на своих министров, полностью доверять им, добиваться исполнения всех принимаемых решений, «время от времени очищать двор от злонамеренных умов… в целях предотвращения зла, которое зачастую ведет к необратимым последствиям (как это было в случае с месье Главным), когда пренебрегают этой опасностью».

Людовик XIII в течение девяти дней не отвечал своему министру, который 5 ноября направил ему новый «меморандум» с новыми, более откровенными упреками в связи с «делом Сен-Мара». Король по-прежнему молчал.

В течение недели государственный секретарь Савиньи ведет по поручению Ришелье безнадежные переговоры с Людовиком XIII. А здоровье кардинала тем временем ухудшалось с каждым днем.

Наконец король сдался и 20 ноября передал Савиньи письмо, адресованное первому министру. Подтвердив свое полное доверие к нему, Людовик XIII обещал удалить от двора месье де Тревиля и еще трех человек, замешанных в заговоре Сен-Мара: Тилладе, Ла Салля и Эссара. Все они были отправлены в ссылку с сохранением, правда, пенсий и званий. Король заверил Ришелье, что будет продолжать войну до тех пор, пока не обеспечит Франции мир на выгодных условиях. Ни одно территориальное приобретение в ходе войны не будет возвращено противнику.

Через четырнадцать дней Ришелье умер…

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

Тайна смерти Генриетты Английской

Начало лета 1670 г. выдалось знойным. В то воскресенье, 29 июня, перед террасой замка Сен-Клу жаркое марево подымалось над Сеной. Принц герцог Орлеанский, брат короля, обустроил этот замок так, чтобы «удивить Людовика XIV». Цель была достигнута – чудес здесь было создано действительно много.

Ближе к вечеру принцесса, отметившая тринадцатью днями раньше свое двадцатишестилетие, вошла в большой салон. Некоторые лица из свиты принцев находились там, прячась от жары. Принцесса пожаловалась на жару и попросила стакан своей любимой ледяной воды с цикорием. Через мгновение одна из придворных дам, мадам де Гордон, налила воду в чашку, которой пользовалась только принцесса, и подала ее. Принцесса пила с удовольствием. Но, едва кончив пить, она вдруг отвела руку в сторону, ее лицо исказила сильная боль, она воскликнула:

– Ах! Как колет в боку! Ах, какая боль! Я не могу этого вынести!

Она покраснела, потом побледнела, наконец простонала:

– Унесите меня, я не могу идти сама.

Генриетта Английская, герцогиня Орлеанская, дочь короля, сестра короля, невестка короля

Дамы устремились к ней, принцесса без сил повисла на их руках. Ей помогли добраться до комнаты; она шла «совсем сгорбившись», как вспоминали очевидцы. Ее раздели. Она издавала глухие стоны, по лицу ее текли крупные слезы. Мадам де Лафайет, ее подруга, ломала руки в отчаянии; то, что происходило с принцессой, было непостижимо. Ее уложили, но, казалось, боль от этого только удвоилась.

У постели появился поспешно вызванный господин Эспри – первый медик принца. С ученым видом, преисполненный собственной значимости, он утверждал, что «это колики». Принцесса встряхнула головой. Для нее «боль была немыслимая». Она говорила, что скоро умрет, посылала за священником. Принц, стоящий в ногах постели, никак не реагировал на происходящее. Он не знал, как вести себя, что говорить. Принцесса протянула к нему руки.

– Ах, принц, – вздохнула она, голос ее прерывался. – Вы давно не любите меня: это несправедливо, я никогда не была вам нужна.

Казалось, принц был задет, по меньшей мере. Но он ничего не ответил. Присутствующие разразились рыданиями. Принцесса начала кричать, боль стала совершенно нестерпимой. Вдруг, между двумя криками, она четко проговорила:

– В воде, которую я пила, был яд; быть может, ошиблись бутылкой? Мне нужно противоядие: я чувствую, что отравлена.

В комнате воцарилась мертвая тишина. По-видимому, каждый уже осознал значение того, что принцесса только что сказала в полный голос. Мадам де Лафайет бросила взгляд на принца. Он казался бесстрастным. Понимая, что все ждут его слова, он, наконец, вымолвил, что нужно «дать эту воду собаке и послать за маслом и противоядием, чтобы успокоить принцессу».

«Я чувствую, что отравлена». Эта фраза Генриетты Английской, герцогини Орлеанской, дочери короля, сестры короля, невестки короля, поставила проблему, над которой историки бьются и по сей день. Действительно ли Генриетта Английская была отравлена? Если да, то зачем? И кем?

«Восхитительно красивая», «ангел кротости», «ее красота могла сравниться только с ее добротой»… Эти клише до сих пор выходят из-под пера тех, кто пишет о Генриетте Английской. Когда Боссю «нашумел» своей знаменитой надгробной речью: «Принцесса угасла! Принцесса умерла!» – он наделил принцессу такими качествами, что память о них сохранилась в веках.

Прежде всего Генриетту никак нельзя было назвать красивой. Высокая, чрезвычайно худая, одно плечо выше другого и, кроме всего прочего, круглая спина.

Детство принцессы было более несчастным, чем можно было бы предположить. Дочь Карла I Английского, она, как и другие члены королевской семьи, оказалась в изгнании после революции. Ребенком росла в Пале-Руаяле, в Париже, в стесненных условиях, близких к нищете. Мазарини был скуп и суров в обращении с этими изгнанниками, которые были явно лишними фигурами в его политической игре. Их ограничивали даже в дровах.

Из Англии пришло трагическое известие: Карл I обезглавлен. Долгие дни Минетта была в отчаянии. Положение изгнанников становилось все тяжелее: надо было срочно уезжать из Парижа, где в это время поднимала голову Фронда.

А потом случилось чудо: Кромвель умер, его сын Ричард отрекся от власти шесть месяцев спустя, и Англия призвала сына Карла I.

Принцесса-Золушка вновь оказалась в Лондоне, разделяя славу со своим братом Карлом II, обласканная – Англия оказалась у ее ног, – щедро осыпанная золотом и драгоценностями. Все-таки принадлежность к королевской семье приносит не только несчастья! В то же время в Париже интерес к ее особе столь же возрос, как и недавнее презрение.

Королева-мать Анна Австрийская мечтала о браке Генриетты с Людовиком XIV, который, впрочем, не разделял мнения матушки: он любил женщин в теле. Тогда Анна взялась за своего второго сына – Филиппа. Низкорослый, но самовлюбленный до смешного, он думал только о своих нарядах, кружевных жабо, разноцветных лентах, духах; целыми часами крутился перед зеркалом. Прихожие были полны его почитательницами.

Женитьба, по мнению Филиппа, была бременем, но бременем неизбежным, расплатой за его имя, за его кровь. Он согласился. Это странно, но Генриетта ему понравилась. Первое время после женитьбы принц, удивленный и восхищенный новыми ощущениями, «чувствовал себя, как в раю». Иллюзия длилась пятнадцать дней. После чего принц вернулся к своим любовницам.

Генриетта, не сумев удержать мужа, решила соблазнить весь двор. И преуспела в этом. Любовники проходили через ее жизнь, не будучи уверены, любила ли она их; Бекингем, Людовик XIV, Гиш, Роган, Монмут.

Во дворе, перемещенном королем из Сен-Жермена в Версаль и из Компьена в Фонтенбло, в этом средоточии сплетен, злословия, клеветы, вероломства, зависти, ненависти и предательства, могло ли статься так, чтобы у Генриетты не оказалось врагов? Худшим был шевалье де Лорен – фаворит Филиппа. Она люто ненавидела его. Завидовала ли она ему? Она стремилась получить власть над принцем, что ей часто не удавалось. В этом поединке шевалье – средоточие злости, наглости и хитрости – одерживал верх, причем почти всегда. Он открыто издевался над принцессой. Она же, обезумев от гнева и унижения, сумела добиться oт короля, чтобы тот удалил от двора ее «соперника».

При дворе поражались обилию тех милостей, в которых купалась принцесса. Удивление достигло предела, когда Людовик XIV облек ее поручением, касающимся Карла II. Франции был необходим союз с Англией, чтобы довести до победного конца войну с Голландией. Официально принцесса уехала, чтобы навестить своего брата. Вернувшись из Англии, она привезла с собой столь желанный подписанный договор. Триумф принцессы! Однако принц, державшийся в стороне от политических соглашений, был раздосадован, явно завидуя тому, что рукоплескания достались супруге, а не ему.

Генриетта никогда не отличалась хорошим здоровьем. Она часто кашляла, и эти приступы кашля, довольно сильные, беспокоили ее окружение. В этом отношении путешествие в Англию имело хорошие последствия. «Казалось, – говорила мадемуазель Монпансье, – она нашла в Англии отменное здоровье, настолько красивой и довольной казалась». После встречи с королем и когда принц выказал свою ярость, покинув комнату, принцесса отправилась к королеве. Внезапно – было ли это следствием досады? – она совершенно изменилась. Мадемуазель де Монпансье очень метко передала удивление тех, кто видел тогда принцессу: «Когда Генриетта вошла к королеве, она была, как одетая покойница, которую нарумянили, и когда ушла, все сказали: “У принцессы на лице печать смерти”».

На следующий день стояла изнуряющая жара. Принцесса, вернувшись в Сен-Клу, захотела искупаться в Сене. Вода реки в это время была светлой, прозрачной и, как говорили современники, «годной к питью для самого короля». Господин Ивелен – придворный врач Генриетты, воскликнул, что это сумасшествие. Он сделал все возможное, чтобы помешать принцессе осуществить задуманное. Медицина той эпохи отличалась гидрофобией. Принцесса пришла в ужас от такого принуждения: ведь до сих пор она делала все, что ей вздумается. Но когда она вышла из воды, то почувствовала себя очень плохо.

Еще через день, вечером, мадам де Лафайет приехала в Сен-Клу, чтобы провести несколько дней около принцессы, которую очень любила. Именно по просьбе принцессы мадам де Лафайет, будучи автором «Принцессы Клевской», написала, изменяя должным образом ситуации и персонажи, рассказ о романе принцессы с Гишем. Было десять часов вечера. Принцесса прогуливалась в саду.

– Вы, наверное, найдете, что я плохо выгляжу, я действительно плохо себя чувствую, – заявила принцесса своей подруге.

Светила луна, и обе дамы прогуливались до самой полуночи. Принцессы похожи на других женщин, им всегда есть что сказать своим подругам.

То была последняя задушевная беседа в жизни Генриетты Английской.

Назавтра было воскресенье, 29 июня 1670 г. Генриетта всегда вставала рано. В этот день она спустилась к принцу, пожелала ему доброго дня, потом отправилась к мадам де Лафайет. Принцесса сказала ей, что хорошо провела ночь, но проснулась в дурном настроении. Прослушав мессу, вернулась в свою спальню с мадам де Лафайет.

«Принцесса, – рассказывает мадам де Лафайет, – отправилась посмотреть на то, как замечательный английский художник пишет портрет ее дочери, затем заговорила со мной и мадам де Эпернон о своей поездке в Англию и о своем брате-короле. Этот разговор, который ей нравился, кажется, вернул к ней способность радоваться. Подали ужинать; она ела как обычно, после ужина отдыхала на подушках, что делала довольно часто, когда была свободна: принцесса попросила меня расположиться подле нее так, что ее голова лежала у меня на плече. Она уснула». В это время английский художник покинул маленькую принцессу и принялся за портрет принца. Во время сна лицо Генриетты исказилось так сильно, что мадам де Лафайет содрогнулась от ужаса.

Проснувшись, принцесса с раздражением потянулась, потом встала. Она так изменилась в лице, что даже сам принц, который вообще мало интересовался тем, что происходило с его женой, был поражен такой переменой и сказал об этом мадам де Лафайет. Принцесса заставила себя выйти в салон. Там пожаловалась Буафрану, одному из присутствующих придворных, на боль в боку. Именно тогда она попросила мадам де Гамаш послать за водой с цикорием.

То, что последовало за этим, уже известно.

После того как принцесса воскликнула, что ее отравили, мадам Деборд, ее первая горничная, почувствовала на себе прямое или косвенное обвинение, стала утверждать, что она сама приготовила полу с цикорием: если кто-нибудь и отравил питье, то, во всяком случае, не она. Мадам Деборд выпила большую чашку той же самой воды и не почувствовала никакого недомогания. Принцесса продолжала громко требовать противоядия. Сен-Фуа, первый лакей принца, принес ей змеиный порошок – его считали эффективным при отравлениях. Генриетта приняла его. Она впала в оцепенение. Свита зааплодировала, приняв это за улучшение.

– Не заблуждайтесь, – вздохнула она. – Моя боль ужасна, но у меня нет больше сил кричать, эта боль не оставляет мне никакой надежды.

Появился кюре Сен-Клу. Он быстро исповедовал Генриетту. Затем доложили о двух других врачах: Ивелене, прибывшем из Парижа, и Валло, первом враче короля, приехавшем из Версаля. Принцесса питала большое доверие к Ивелену. Она повторила ему, что была отравлена, и настояла, чтобы ее лечили именно от этого. Ивелен проконсультировался с Эспри и Валло. Консилиум пришел к выводу, что беспокоиться не надо.

Боли не прекращались. Два часа прошло в ожидании результатов лечения. Безуспешно.

Король, королева и мадемуазель де Монпансье приехали из Версаля. Король собрал медицинский совет. За два часа до этого врачи клялись, что принцессе ничего не угрожает. Теперь же они не менее авторитетно стали утверждать, что принцесса обречена. Король настаивал на том, чтобы ей оказали помощь. Ему ответили, что уже ничто не может спасти ее. Король приблизился к постели принцессы. Он казался сильно раздраженным.

– Я не врач, – сказал он, – но я предложил им тридцать различных лекарств; они же ответили, что нужно подождать.

– Ваше величество теряет свою самую верную подданную, которая когда-либо у него была и будет, – произнесла Генриетта.

Он ответил, что она не находится в такой уж большой опасности, но он поражен ее потрясающей стойкостью.

– Вы хорошо знаете, – ответила она, – что я никогда не боялась смерти, я боялась только одного – потерять ваше расположение.

Он заплакал.

– Не плачьте, – сказала она тихо. – Первое известие, которое вы получите завтра, – будет известием о моей смерти.

Он удалился, заливаясь слезами.

В ожидании господина Боссю, который все не приезжал, послали, по просьбе принцессы, за Фейе, канонником Сен-Клу.

После того как ушел Фейе, Генриетта приняла посла Англии, потом велела начинать обряд соборования. Принц присутствовал при этом, а потом отправился к себе. Принцесса с удивлением заметила, что он ушел.

– Я его больше не увижу?

За ним послали. Супруги попрощались. К счастью, принцу удалось в этот момент пустить слезу, после чего он с облегчением удалился. Больше он принцессу живой не видел.

Боссю появился как раз вовремя для того, чтобы начать последние молитвы. Он дал Генриетте распятие, которое она порывисто поцеловала, задержав его на своих губах. Силы покидали ее, она уронила распятие. В тот же миг, как вспоминает мадам де Лафайет, она потеряла «дар речи и жизнь». Агония была очень быстрой: после двух-трех небольших судорог она умерла в половине третьего утра, через девять часов после того, как почувствовала недомогание.

Так была ли Генриетта Английская отравлена?

Что касается господина де Монтегю, посла Англии, то он в этом не сомневался. Он писал: «Если принцесса была отравлена, а этого мнения придерживается большинство, то вся Франция смотрит на шевалье де Лорена как на отравителя».

Шевалье де Лорен? Но разве после заключения в замке Иф он не был отправлен в ссылку? Без сомнения. Но при дворе стала известна странная история, которую рассказывал благородный герцог де Сен-Симон.

Маркиз д’Эффин, первый оруженосец принца, «был человеком большого ума, но без души и, кроме того, исключительный злодей». Ни для кого не было секретом, что его связывали тесные узы с шевалье де Лореном. Другой друг шевалье, граф де Бюврон, был приведен в отчаяние ссылкой шевалье. Он и д’Эффин связывали много своих надежд с влиянием, которое шевалье оказывал на принца. И не было ничего другого, что могло бы им досадить так же, как решение короля о выдворении Лорена за пределы страны. Можно ли было переубедить Людовика? Конечно нет, ведь принцесса пользовалась расположением короля. А после визита принцессы в Англию расположение достигло своей наивысшей точки. Из всего этого следовал логический вывод: надо избавиться от принцессы. Об этом и сообщили шевалье де Лорену, который «развеивал свою досаду в Италии и в Риме». Дадим слово Сен-Симону: «Я не знаю, кто из троих подумал об этом первый, но шевалье де Лорен прислал своим двум друзьям надежный яд с нарочным, который сам, вероятно, не знал, что вез».

Сен-Симон утверждает, что маркиз д’Эффин проник 29 июня 1670 г. к принцессе, нашел в передней шкаф, где стоял фарфоровый или фаянсовый сосуд с водой и цикорием, кроме того, там находился еще один сосуд с простой водой, «чтобы разбавлять воду с цикорием в том случае, если она покажется принцессе слишком горькой». В помещении никого не было. Д’Эффии бросил яд в воду с цикорием. В этот момент он услышал шаги и схватился за сосуд с простой водой. Внезапно появившийся лакей спросил у маркиза, что он делает. «Д’Эффин, которого вообще трудно было чем-либо озадачить, сказал ему, что он страдает от жажды, и, зная, что в шкафу находится вода, он не смог удержаться от соблазна утолить жажду. При этом он показал лакею сосуд с водой. Лакей ворчал; маркиз, в свою очередь, успокаивал его и рассыпался в извинениях, болтая “легким придворным слогом”. Не буду говорить о том, что последовало через час, поскольку это и так наделало много шума в Европе».

Странный рассказ. Но Сен-Симон этим не ограничивается. Он говорит, что, по-видимому, лакей оказался болтлив, и эти предположения достигли ушей короля. 30 июня, в три часа утра, король послал за Бриссаком – командиром гвардейцев – и приказал ему привести к нему добровольно или силой г-на Пюрнона, первого дворецкого принцессы. На рассвете Пюрнон предстал перед Людовиком XIV. «Тогда король, приняв грозный вид, сказал Пюрнону, предварительно оглядев его с головы до ног:

– Мой друг, послушайте меня хорошенько. Если вы сознаетесь во всем и расскажете мне все, что я хочу узнать от вас, я прощу вас и даже никогда не буду вспоминать об этом; но берегитесь, если хоть малейшая подробность останется утаенной, ибо в этом случае вы не выйдете отсюда живым. Принцесса была отравлена?

– Да, ваше величество, – ответил тот.

– А кто ее отравил? – спросил король. – И как это было сделано?

Дворецкий ответил, что отравителем был шевалье де Лорен, который прислал яд Бюврону и д’Эффину, а затем поведал королю то, о чем я уже рассказывал. Тогда король повторил все, что касалось помилования и угрозы смерти, и спросил:

– Мой брат знал об этом?

– Нет, ваше величество, никто из нас троих не был настолько глуп, чтобы сказать ему это, он не умеет держать секретов.

Король позвал Бриссака и приказал ему увести этого человека и сразу же отпустить его на свободу. Именно этот человек через много лет рассказал обо всем г-ну Жоли де Флюри, генеральному прокурору парламента, откуда я и знаю эту историю».

Перед нами рассказ, в котором содержится однозначная трактовка этой загадочной истории. Написан он второй женой принца – знаменитой принцессой Палаши. Она писала в 1716 г. своей тете, Софии Ганноверской: «Принцесса охотилась на шевалье де Лорена и преуспела в этом, но он не остался в долгу. Он прислал из Италии яд с провансальским дворянином Морелем, награжденным впоследствии должностью первого дворецкого. После того как этот Морель меня ограбил, он продал свою должность за высокую цену, Морель был умен и циничен, как дьявол, не признавал ни законов, ни веры. Даже в свой смертный час он не хотел и слышать о Боге и сказал о самом себе: “Оставьте этот труп, в нем нет больше ничего хорошего”. Он крал, лгал, сквернословил, распутничал и богохульствовал. Торговал мальчиками, как лошадьми, а торговые сделки заключал в партере Оперы».

Луи Астье, наиболее терпеливый исследователь, воссоздал историю этого Мореля; он был сыном одного из самых богатых людей Прованса – Пьера де Мореля, который обладал в 1672 г. 2 039 145 ливрами, что составляет около тридцати миллионов современных франков или три миллиона старых франков. Его даже прозвали Крезом из Прованса. Сын этого богача Антуан в 1673 г. купил должность первого дворецкого принцессы. Он занимал этот пост до 1676 г. Астье полагает: тот факт, что принц назначил его на эту должность, опровергает утверждения Сен-Симона. Но это не совсем верно: можно предположить, что принц хотел таким образом вознаградить одного из отравителей, которые избавили его от принцессы…

Все это нисколько не смущает сторонников естественной смерти. Они видят в рассказах Сен-Симона, принцессы де ла Палатин или Аржансона простые сплетни или россказни, и напоминают о том, что окружение Генриетты было давно огорчено состоянием здоровья принцессы. На протяжении более чем трех лет принцесса страдала от колик в боку и иногда падала в обморок от боли. Упоминается ее «помертвевшее лицо» по возвращении из Англии, ее собственные слова, сказанные мадам де Лафайет, что она себя плохо чувствует, и у нее будто огонь горит внутри; для того чтобы погасить его, она искупалась в реке, от чего ее отговаривали. Вспоминают также, что 29 июня, когда она прилегла отдохнуть, мадам де Лафайет была поражена изменившимися чертами ее лица. Говорят, в частности (об этом есть сведения в блестящем исследовании Эмиля Анрио), что принцесса жаловалась на боль в боку до того, как она выпила воду с цикорием, которую и попросила как раз для того, чтобы снять эту боль. Вспоминают еще и то, что через три года после смерти Генриетты король вернул свое былое расположение шевалье де Лорену. Принц чуть не умер от радости. Шевалье де Лорен был прекрасно принят при дворе и благодаря этому сколотил неслыханное состояние. Можно предположить, что Людовик XIV закрыл глаза на убийство, чтобы избежать скандала, который разразился бы с помощью его брата в случае открытого процесса. «Но во что невозможно поверить – это в то, что король, человек глубоко порядочный, всегда требовательно и взыскательно относящийся и к делам своим, и к молве о них, терпел бы рядом с собой такого отвратительного человека, как шевалье де Лорен, если бы считал его убийцей и, более того, оказывал бы ему знаки своего особого расположения», – пишет Эмиль Анрио.

Сторонники версии отравления торопятся возразить, что король, исходя из государственных интересов, прощал таких предателей, как принц Конде, и терпел при дворе соучастников очевидных отравлений, – как, например, его собственная любовница Атенанс де Монтеспан, – близкую знакомую зловещей колдуньи Вуазен. Доводы сторонников версии естественной смерти: недомогания, возникающие у принцессы на протяжении трех лет, свидетельствуют о серьезном заболевании желудочно-кишечного тракта. Кстати, при вскрытии было обнаружено небольшое отверстие в желудке – доказательство существования язвы желудка, прободение которой, вызванное потреблением холодной воды, определило возникновение острого перитонита.

Спор окончен? Ничего подобного.

Отверстие в желудке, о котором упоминалось в заключении хирургов и врачей, кажется, имеет происхождение абсолютно случайное. В заключении врачей констатировано, что, в отличие от других органов, желудок принцессы был совершенно здоровым. «Я не нашел, – писал Боше, – никаких повреждений, хотя тщательно обследовал желудок; только одно маленькое отверстие посередине передней части желудка, которое возникло по недосмотру хирурга, прорезавшего это отверстие, при тщательном обследовании которого я не обнаружил ни других язв, ни раздражения, ни черноты, ни уплотнений, ни пятен, ни каких-либо повреждений другого рода». Тот же Боше открыто порицает «хирурга, который плохо выполнил свою задачу». Надо сказать, что знаменитый хирург Феликс, желая обеспечить достойный дебют своему сыну, пошедшему по его стопам, доверил ему эту почетную задачу. Надо также отметить, что Феликсу-сыну в это время едва исполнилось 17 лет: это было его первое вскрытие, он был взволнован, и рука его дрожала. Валло находился как раз рядом и заметил это. Бурдело отмечает в свою очередь: «Во время вскрытия он случайно проделал отверстие кончиком ножниц в верхней части… Хирург сказал, что сделал это по недосмотру, и г-н Валло видел, как это произошло».

Что же из этого следует?

Благоразумнее всего примкнуть к логическому силлогизму, предложенному мадам Клод Дерблей: «Утверждать, что смерть была естественной, невозможно, но утверждать, что это было отравление, не менее невозможно». Безусловно, принцесса была слабого здоровья и могла умереть молодой. Но кто поручится за то, что боли последних лет не были усугублены ядом медленного действия, замененным в последний момент на быстродействующий яд? «Принцесса была сильно измождена и, без сомнения, могла умереть, но все произошло так быстро, что было очевидно: естественные процессы ускорили». Трудно также сбросить со счетов свидетельства Сен-Симона и де ла Палатин.

Что касается меня, то я более склонен верить в отравление. Но никто никогда не представит тому доказательств. Годы сделали свое дело. Прах возможных отравителей и возможной жертвы смешался в пыли времени.

(По материалам А. Деко)

Мавританка из Море – чернокожая дочь Людовика XIV?

В 1695 г. госпожа де Ментенон торжествовала победу. Благодаря на редкость удачному стечению обстоятельств бедная вдова Скаррона[8] стала гувернанткой внебрачных детей госпожи де Монтеспан и Людовика XIV.

Г-жа де Ментенон, скромная, незаметная – и к тому же хитрая, – сумела привлечь к себе внимание Короля-солнце, и тот, сделав ее своей любовницей, в конце концов тайно обручился с нею! На что Сен-Симон[9] в свое время заметил: «История в это не поверит». Как бы то ни было, а Истории, хоть и с большим трудом, все же пришлось в это поверить.

Г-жа де Ментенон была прирожденной воспитательницей. Когда же она стала королевой in partibus[10], ее склонность к воспитанию переросла в подлинную страсть. Уже знакомый нам герцог Сен-Симон обвинял ее в болезненном пристрастии к управлению другими, утверждая, что «сия тяга лишала ее свободы, коей она могла наслаждаться вполне». Он упрекал ее в том, что она тратила уйму времени на попечение доброй тысячи монастырей. «Она взваливала на себя бремя никчемных, призрачных, нелегких забот, – писал он, – то и дело отправляла письма и получала ответы, составляла указания для избранных – словом, занималась всякой чепухой, которая, как правило, ни к чему не приводит, а если и приводит, то к каким-то из ряда вон выходящим последствиям, горьким оплошностям в принятии решений, просчетам в управлении ходом событий и неправильному выбору». Не очень-то любезное суждение о благородной даме, хотя в общем-то справедливое.

Мадам де Ментенон

Итак, 30 сентября 1695 г. г-жа Ментенон известила главную настоятельницу Сен-Сира – в ту пору это был пансион благородных девиц, а не военное училище, как в наши дни, – о нижеследующем:

«В ближайшее время намереваюсь постричь в монахини одну мавританку, выразившую желание, чтобы на обряде присутствовал весь Двор; я предлагала провести церемонию при закрытых дверях, но нас уведомили, что в таком случае торжественный обет будет признан недействительным – надобно-де предоставить народу возможность потешиться». Мавританка? Какая еще мавританка? Надо заметить, что в те времена «маврами» и «мавританками» называли вообще всех людей с темным цветом кожи. Стало быть, г-жа де Ментенон писала о некоей юной негритянке.

О той самой, которой 15 октября 1695 г. король назначил пансион в 300 ливров в качестве награды за ее «благое намерение посвятить свою жизнь служению Господу в Бенедиктинском монастыре в Море». Теперь нам остается узнать, кто же она такая, эта мавританка из Море.

По дороге из Фонтенбло в Пон-сюр-Ионн лежит маленький городишко Море, – опоясанный древними стенами восхитительный архитектурный ансамбль, состоящий из старинных зданий и улиц, совершенно непригодных для автомобильного движения. Со временем облик городка сильно изменился. В конце XVII в. там находился бенедиктинский монастырь, ничем не отличавшийся от сотен других, разбросанных по всему Французскому королевству. Про эту святую обитель никто никогда бы и не вспомнил, если бы в один прекрасный день среди ее обитательниц не обнаружилась чернокожая монахиня, существование которой так поражало современников.

Самым удивительным, однако, было не то, что у бенедиктинцев прижилась какая-то мавританка, а забота и внимание, которые проявляли к ней высокопоставленные особы при дворе. Если верить Сен-Симону, г-жа де Ментенон, к примеру, «то и дело наведывалась к ней из Фонтенбло, и, в конце концов, к ее визитам привыкли».

В самом деле, с мавританкой обходились, как ни с кем другим. «К ней относились с куда большим вниманием, нежели к любой известной, выдающейся личности, и она гордилась тем, что к ней проявляют столько заботы, равно как и тайной, что окружала ее; хотя жила она скромно, чувствовалось, что за нею стоят могущественные покровители».

Да уж, в чем не откажешь Сен-Симону, так это в умении завладевать интересом читателей. Его мастерство проявляется особенно ярко, когда он, рассказывая о мавританке, сообщает, например, что «однажды, услышав звук охотничьего рога – в лесу неподалеку охотился Монсеньор (сын Людовика XIV), – она как бы между прочим обронила: “Это мой брат охотится”».

Итак, благородный герцог поставил вопрос. Но дает ли он ответ? Дает, хотя и не совсем ясный.

«Поговаривали, будто она дочь короля и королевы… писали даже, что у королевы случился выкидыш, в чем были уверены многие придворные. Но, как бы то ни было, это осталось тайной».

Откровенно говоря, Сен-Симону были неведомы основы генетики – но можно ли его осуждать за это? Сегодня любой студент-медик скажет вам, что муж и жена, если они оба белые, просто не в состоянии дать жизнь чернокожему ребенку.

Для Вольтера, столько писавшего о тайне Железной Маски, тут все было ясно как божий день, если он решился написать такое: «Она была на редкость смуглая и к тому же походила на него (короля). Когда король отправил ее в монастырь, он сделал ей подарок, назначив содержание в двадцать тысяч экю. Бытовало мнение, будто она его дочь, что вызывало у нее чувство гордости, однако настоятельницы выражали по сему поводу явное недовольство. Во время очередной поездки в Фонтенбло г-жа де Ментенон посетила Морейский монастырь, она призвала чернокожую монахиню к большей сдержанности и сделала все, чтобы избавить девицу от мысли, тешившей ее самолюбие.

– Сударыня, – ответила ей монахиня, – усердие, с каким такая знатная особа, как вы, пытается внушить мне, что я не дочь короля, убеждает меня как раз в обратном».

Подлинность свидетельства Вольтера трудно подвергнуть сомнению, поскольку свои сведения он почерпнул из источника, заслуживающего доверия. Однажды он сам отправился в Морейский монастырь и лично видел мавританку. Друг Вольтера Комартен, пользовавшийся правом свободно посещать монастырь, выхлопотал такое же разрешение и для автора «Века Людовика XIV».

А вот еще одна подробность, заслуживающая внимания читателя. В пансионной грамоте, что вручил мавританке король Людовик XIV, значится ее имя. Оно было двойное и состояло из имен короля и королевы… Мавританку звали Людовика-Мария-Тереза!

Если, благодаря своей мании возводить монументальные сооружения, Людовик XIV был схож с египетскими фараонами, то страсть к любовным утехам роднила его с арабскими султанами. Так, Сен-Жермен, Фонтенбло и Версаль были превращены в настоящие серали. Король-солнце имел обыкновение небрежно ронять носовой платок – и всякий раз находилось с десяток дам и девиц, притом из самых знатных родов Франции, которые тотчас же устремлялись его подобрать. Неразборчивость в любви король начал проявлять с самого первого своего сердечного увлечения: женщина, приобщившая его к любовным усладам, была старше его лет на тридцать, к тому же у нее не было одного глаза.

Речь идет о Шарлотте-Елизавете Баварской (1652–1722), дочери Карла-Людовика, курфюрста Пфальцского, которая была второй супругой Филиппа Орлеанского, брата Людовика XIV.

Однако в дальнейшем, надо признать, он добился более значительных успехов: его любовницами были очаровательная Луиза де Лавальер и Атенаис де Монтеспан, восхитительная красавица, хотя, ежели судить по нынешним понятиям, и несколько полноватая – ничего не попишешь, со временем мода меняется как на женщин, так и на наряды.

К каким только уловкам не прибегали придворные дамы, чтобы «заполучить короля»! Ради этого молоденькие девицы даже были готовы на кощунство: нередко можно было видеть, как в часовне, во время мессы, они без всякого стыда поворачивались спиной к алтарю, чтобы лучше видеть короля, а точнее, чтобы королю было удобнее их разглядеть. Ну и ну! А меж тем «величайший из королей» был всего лишь коротышка – его рост едва достигал 1 м 62 см. Так что, поскольку он всегда стремился выглядеть статным, ему приходилось носить башмаки с подошвой толщиной 11 см и парик высотой 15 см. Однако это еще пустяки: можно быть маленьким, но красивым. Людовик XIV же перенес тяжелую операцию на челюсти, после чего в верхней полости рта осталось отверстие, и, когда он ел, пища выходила у него через нос. Хуже того: от короля всегда дурно пахло. Он знал это – и когда входил в комнату, тут же открывал окна, даже если снаружи стоял мороз. Чтобы отбить неприятный запах, г-жа де Монтеспан всегда сжимала в руке платочек, пропитанный резкими духами. Однако, невзирая ни на что, для большинства версальских дам «мгновение», проведенное в обществе короля, казалось истинно райским. Быть может, причина тому – женское тщеславие?

Королева Мария-Терезия любила Людовика не меньше других женщин, которые в разное время делили с королем его ложе. Едва Мария-Терезия, по прибытии из Испании, ступила на остров Бидассоа (точнее говоря, Фазаний остров – небольшой островок на реке Бидассоа, по которой на протяжении нескольких километров пролегает граница между Испанией и Францией), где ее ждал юный Людовик XIV, она влюбилась в него с первого взгляда. Она восхищалась им, ибо он показался ей красавцем, и всякий раз в восторге замирала перед ним и перед его гением. Ну а король? А король был ослеплен куда меньше. Он видел ее такой, какой она и была, – тучной, маленькой, с некрасивыми зубами, «испорченными и почерневшими». «Говорят, зубы у нее стали такими оттого, что она ела много шоколада, – объясняет княгиня Пфальцская и прибавляет: – К тому же она в непомерных количествах употребляла чеснок». Таким образом, выходило, что один неприятный запах отбивал другой.

Король-солнце в конце концов проникся чувством супружеского долга. Всякий раз, когда он представал перед королевой, настроение ее делалось праздничным: «Стоило королю одарить ее дружественным взглядом, она ощущала себя счастливой целый день. Она радовалась, что король делит с нею брачное ложе, ибо ей, испанке по крови, любовные утехи доставляли истинное наслаждение, и ее радость не могли не замечать придворные. Она никогда не гневалась на тех, кто над нею подтрунивал за это, – она сама смеялась, подмигивала насмешникам и при этом довольно потирала свои маленькие ручки».

Их союз длился двадцать три года и принес им шестерых детей – трех сыновей и трех дочерей, однако все девочки умерли в младенчестве.

Вопрос, имеющий касательство к тайне мавританки из Море, подразделяется, в свою очередь, на четыре подвопроса: могло ли быть, что чернокожая монахиня являлась одновременно дочерью короля и королевы? – и на этот вопрос мы уже дали отрицательный ответ; могла ли она быть дочерью короля и любовницы-негритянки? – или же, по-иному говоря, дочерью королевы и любовника-негра? И наконец, могло ли быть так, чтобы чернокожая монахиня, не имея никакого отношения к королевской чете, просто-напросто заблуждалась, называя дофина «своим братом»?

В истории есть две личности, чьи любовные связи стали предметом тщательных исследований, – Наполеон и Людовик XIV. Иные историки потратили всю жизнь на то, чтобы определить, сколько у них было любовниц. Так вот, что касается Людовика XIV, никому так и не удалось установить – хотя ученые досконально изучили все документы, свидетельства и мемуары того времени, – что у него хоть однажды была «цветная» любовница.

В таком случае как же мавританка могла быть дочерью Людовика XIV? Впрочем, такого предположения придерживались далеко не все историки. Зато многие из них, в том числе и Вольтер, вполне серьезно считали, что чернокожая монахиня была дочерью Марии-Терезии.

Здесь читатель может удивиться: как это так? У такой целомудренной женщины? У королевы, которая, как известно, буквально обожала своего супруга короля! Что верно, то верно. Однако ж при всем том не следует забывать, что эта милейшая женщина была на редкость глупа и до крайности простодушна.

Версия, которую выдвигали такие писатели, как Вольтер и Тушар-Лафос, автор знаменитых «Хроник Бычьего глаза», а также известный историк Госселен Ленотр, сводится, за небольшой разницей, примерно к следующему: посланники одного африканского царя подарили Марии-Терезии маленького мавра десяти или двенадцати лет от роду, ростом не выше двадцати семи дюймов. Тушар-Лафос якобы даже знал его имя – Набо.

А Ленотр утверждает, что с той-то поры и вошло в моду – основоположниками которой были Пьер Миньяр и иже с ним – «рисовать негритят рядом с особами королевской крови на всех крупных портретах». Однако вскоре после того, как стала известна «постыдная история, связанная с королевой и мавром», эта мода постепенно сошла на нет.

Итак, спустя некоторое время ее величество обнаружила, что ей скоро предстоит стать матерью – то же подтвердили и придворные врачи. Король радовался, ожидая появления на свет наследника. Какая опрометчивость! Негритенок к тому времени вырос. Его научили говорить по-французски. Всем казалось, что «невинные забавы мавра происходили от его простодушия и живости натуры». В конце концов, королева, как говорится, полюбила его всем сердцем, так крепко, что никакое целомудрие не могло уберечь ее от слабости, которую вряд ли был способен ей внушить даже самый изысканный красавец из христианского мира.

Что касается Набо, то он, вероятно, умер, причем «довольно внезапно» – сразу же после того, как публично объявили, что королева на сносях.

Бедная Мария-Терезия вот-вот должна была родить. Но король никак не мог взять в толк, отчего она так нервничает. А королева знай себе вздыхала и, словно в горьких предчувствиях, говорила:

– Я сама себя не узнаю: откуда эта дурнота, отвращение, капризы, ведь прежде ничего подобного со мной не случалось? Если б мне не нужно было сдерживаться, как того требует приличие, я бы с радостью повозилась на ковре, как мы частенько делали с моим мавритенком.

– Ах, сударыня! – недоумевал Людовик. – Ваше состояние ввергает меня в дрожь. Нельзя же все время думать о прошлом – а то, не приведи Господь, еще родите пугало, противное природе.

Король как в воду глядел! Когда младенец появился на свет, врачи увидели, что это «чернокожая девочка, черная, как чернила, с головы до пят», и пришли в изумление.

Придворный медик Феликс божился Людовику XIV в том, что «достаточно было одного взгляда мавра, чтобы превратить младенца в себе подобного еще в материнской утробе». На что, по утверждению Тушар-Лафоса, его величество заметил:

– Гм, одного взгляда! Значит, взгляд его был слишком проникновенный!

Таким образом, претенциозные слова мавританки из Море подтверждаются следующим: поскольку ее родила королева, будучи в то время замужем за Людовиком XIV, юридически она была вправе называть себя дочерью Короля-солнца, хотя фактически ее отцом был мавр, выросший из несмышленого невольника-негритенка!

Но, говоря откровенно, это только легенда, и на бумагу она была переложена много позднее. Вату писал примерно в 1840 г. «Хроники Бычьего глаза» вышли в свет в 1829 г. А рассказ Ленотра, опубликованный в 1898 г. в журнале «Монд иллюстре», заканчивается на такой вот малоутешительной ноте: «Единственное, что не вызывает сомнений, так это подлинность портрета мавританки, хранящегося в Сент-Женевьевской библиотеке, того самого, про который все говорили еще в конце прошлого века». Подлинность портрета и вправду не подлежит сомнению, чего, однако, нельзя сказать о самой легенде.

И все же! История мавританки из Море, очевидно, началась с вполне достоверного события. Мы располагаем доказательством, каковым являются письменные свидетельства современников, что королева Франции действительно произвела на свет чернокожую девочку. Давайте теперь, следуя хронологическому порядку, предоставим слово свидетелям.

Итак, мадемуазель де Монпансье, или Великая мадемуазель, близкая родственница короля, писала:

«В течение трех дней кряду королеву мучили тяжелые приступы лихорадки, и она разродилась раньше срока – в восемь месяцев. После родов лихорадка не прекратилась, и королева уж приготовилась к причащению. Ее состояние ввергло придворных в горькую печаль… Под Рождество, помнится, королева уже не видела и не слышала тех, кто вполголоса переговаривался в ее покоях.

Его величество поведал и мне, какие страдания причиняла королеве болезнь, сколько народу собралось у нее перед причащением, как при виде ее священник едва не лишился чувств от горя, как при этом рассмеялись Его величество принц, а следом за ним и все остальные, какое выражение лица было у королевы… и что новорожденная как две капли воды походила на очаровательного мавритенка, которого привез с собой г-н Бофор и с которым королева никогда не расставалась; когда все смекнули, что новорожденная могла быть похожа только на него, несчастного мавра убрали прочь. Еще король сказал, что девочка ужасна, что ей не жить и чтобы я ничего не говорила королеве, ибо это могло бы свести ее в могилу… А королева поделилась со мной печалью, которая овладела ею после того, как рассмеялись придворные, когда ее уже собрались причащать».

Так в год, когда случилось это событие – установлено, что роды произошли 16 ноября 1664 г., – двоюродная сестра короля упоминает о сходстве чернокожей девочки, родившейся у королевы, с мавром.

Факт рождения чернокожей девочки подтверждает и г-жа де Моттвиль, горничная Анны Австрийской. А в 1675 г., спустя одиннадцать лет после случившегося, Бюсси-Рабютен поведал историю, на его взгляд, вполне достоверную: «Мария-Терезия говорила с г-жой де Монтозье о фаворитке короля (мадемуазель де Лавальер), когда к ним неожиданно вошли Его Величество – он подслушал их разговор. Его появление настолько поразило королеву, что она вся зарделась и, стыдливо опустив глаза, спешно удалилась. А по прошествии трех дней она родила чернокожую девочку, которая, как ей казалось, не выживет».

Если верить официальным сообщениям, новорожденная действительно вскоре умерла – говоря точнее, это случилось 26 декабря 1664 г., когда ей от роду было чуть больше месяца, о чем Людовик XIV не преминул сообщить своему тестю, испанскому королю: «Вечером вчерашнего дня моя дочь умерла… Хотя мы и были готовы к несчастью, большого горя я не испытал». Но действительно ли все так и было? Если новорожденная и вправду оказалась чернокожей, вполне логично было объявить о том, что она умерла, а на самом деле взять и спрятать ее где-нибудь в глуши. А коли так, то лучшего места, нежели монастырь, и не сыскать. В 1719 г. княгиня Пфальцская писала, что «народ не верил, будто девочка умерла, ибо все знали, что она находится в монастыре в Море, близ Фонтенбло».

Последним, более поздним, свидетельством, относящимся к этому событию, было сообщение принцессы Конти. В декабре 1756 г. герцог де Люин вкратце изложил в своем дневнике беседу, которую он имел с королевой Марией Лещинской, супругой Людовика XV, где речь как раз шла о мавританке из Море: «Долгое время только и было разговоров, что о какой-то чернокожей монахине из монастыря в Море, неподалеку от Фонтенбло, которая называла себя дочерью французской королевы. Кто-то убедил ее, что она дочь королевы, однако из-за необычного цвета кожи ее упрятали в монастырь. Королева оказала мне честь и поведала, что у нее был разговор об этом с принцессой Конти, узаконенной внебрачной дочерью Людовика XIV, и принцесса Конти сказала ей, что королева Мария-Терезия действительно родила девочку, у которой было фиолетовое, даже черное лицо – очевидно, оттого, что при появлении на свет она сильно мучилась, однако ж немного спустя новорожденная умерла».

Тридцать один год спустя, в 1695 г., г-жа де Ментенон намеревалась постричь в монахини одну мавританку, которой через месяц Людовик XIV назначает пансион. Эту мавританку зовут Людовикой-Марией-Терезией.

Когда она попадает в Морейский монастырь, ее окружают вниманием и заботой. Мавританку часто навещает г-жа де Ментенон – она требует, чтобы к ней относились с почтением, и даже представляет ее принцессе Савойской, едва та успевает обручиться с наследником престола. Мавританка же твердо убеждена, что она сама дочь королевы.

Не исключено, однако, что тут было простое и вместе с тем потрясающее совпадение. Сейчас самое время привести одно любопытное объяснение, которое королева Мария Лещинская дала герцогу де Люину: «У некоего Лароша, привратника в Зоологическом саду, в ту пору служили мавр и мавританка. У мавританки родилась дочь, и отец с матерью, не будучи в состоянии воспитать ребенка, поделились своим горем с г-жой де Ментенон, та сжалилась над ними и обещала позаботиться об их дочери. Она снабдила ее весомыми рекомендациями и препроводила в монастырь. Так появилась легенда, которая на поверку оказалась выдумкой от начала до конца».

Но откуда в таком случае дочь мавров, служителей Зоосада, вообразила, будто в жилах у нее течет королевская кровь? И почему ее окружали таким вниманием?

Я думаю, не следует торопиться с выводами, решительно отвергая гипотезу о том, что мавританка из Море так или иначе не имеет никакого отношения к королевскому роду. Мне бы очень хотелось, чтобы читатель правильно меня понял: я не говорю, что сей факт бесспорен, просто я считаю, что мы не вправе категорически отрицать его, не изучив со всех сторон. Когда же мы рассмотрим его всесторонне, то непременно возвратимся к заключению Сен-Симона: «Как бы там ни было, а это осталось тайной».

И последнее. В 1779 г. портрет мавританки еще украшал кабинет главной настоятельницы Морейского монастыря. Позднее он пополнил коллекцию Сент-Женевьевского аббатства. Ныне же полотно хранится в одноименной библиотеке. В свое время к портрету было приложено целое «дело» – переписка, касающаяся мавританки. Это дело находится также в архивах Сент-Женевьевской библиотеки. Однако теперь в нем ничего нет. От него осталась одна лишь обложка с надписью, которая наводит на размышления: «Бумаги, имеющие касательство к мавританке, дочери Людовика XIV».

(По материалам А. Деко)

Скандальное похищение при Версальском дворце

В начале XVIII в. при дворе Людовика XIV случился громкий скандал. Первым его виновником был Карл Великий, которому в 787 г. от Р.Х. пришла блестящая идея отправить посла Германской Священной империи к Аарону, персидскому царю, которому в те времена был подвластен весь Восток, как это добросовестно отмечает в своих «Мемуарах» барон де Б.

Началась эта история в те далекие годы, а кончилась тысячу лет спустя, прекрасным майским утром, когда тридцать пушек на кораблях его величества салютовали в гаврском порту английскому бригу, на борту которого находился посол персидского царя Риза-бей, отбывающий на родину после того, как он, проехав через Московию, долгое время провел во Франции.

Перед тем как корабль поднял якорь, моряки внесли в просторную каюту удивленного посла большой деревянный сундук, завернутый в клеенку и обкрученный, как мумия, множеством веревок. Носильщиков предупредили, чтобы они обращались с этим ящиком крайне осторожно, поскольку в нем упакован ценный фарфор и не менее ценные документы – несомненно, дипломатические.

Версальский дворец

После того как сундук поставили рядом с диваном бея, у дверей были выставлены для охраны три усатых янычара устрашающего вида, которым было приказано не подпускать близко никого, даже капитана корабля.

Когда пушки отгремели и бриг закачался на волнах, Риза-бей разразился смехом. Смех его был громоподобен, казалось, от него сотрясается корабль. Это был его ответный салют королевским мортирам. Затем он вынул из ножен саблю, которая всегда висела у него на поясе, и одним взмахом перерезал веревки, которыми был обвязан сундук.

В это же время в Версале Людовик XIV и его министры вздохнули с большим облегчением. Каким бы скандальным он ни был, но все же это был конец истории, которую сам Магомет Риза-бей назвал «большой авантюрой». Вернувшись в свои апартаменты, личный секретарь короля начал писать об этом письмо папе.

Происшествие было невероятным. Еще шесть месяцев назад, при известии о скором прибытии персидского посла, парижане спрашивали друг друга: «Какой он, этот перс?» Теперь Париж знал, Париж своими глазами видел и своими ушами слышал, что такое перс. И одно имя передавалось из уст в уста, венчая серию анекдотов и экстравагантных приключений, – имя мадам Леспине, особы 17 лет, одной из красивейших женщин королевского двора. «А деревянный сундук?» – шли разговоры. «Она была внутри!» – «Но это невозможно!» – «Однако это так, моя дорогая».

Это правда, чистая правда. И сделано все было с согласия вышеозначенной персоны. Это было как гром среди ясного неба – такого никогда не видели в цивилизованной стране, какой была Франция.

Когда Магомет Риза-бей высадился в Марселе с поручением от своего государя заключить с Францией торговый договор, он вогнал в холодный пот посланцев короля, прибывших на корабль для его встречи.

Больше всего поразило представителей его величества, когда они тронулись в путь в направлении Парижа, то, что этот чрезвычайный посол в прямом и переносном смысле ехал верхом позади своего государственного знамени, которое нес один из его оруженосцев, что совершенно противоречило принятому этикету. Даже посол Московии, страны, которая считалась полуварварской, не позволял себе такой дерзости. Нечего и говорить, что послы из Баварии, Лондона, Антверпена, Мантуи, Мадрида и Венеции убирали свои государственные штандарты по дороге в Париж.

Припоминали только один промах в этом роде, допущенный послом Джерси, который посмел сесть в карету, на дверцах которой был герб английской королевы, что вынудило чиновника, ответственного за прием послов, поставить впереди этой кареты при въезде в Версаль собственную карету короля. Таким дипломатичным приемом спасли положение, надеясь в остальном на любезную снисходительность Людовика XIV, которую он и продемонстрировал назавтра.

На этот раз дело было гораздо серьезнее, и это было только начало! Затем последовала серия испытаний, каких, по воспоминаниям придворного, Версальский двор еще не знал. А причиной всего этого была луна, проклятая февральская луна, которая, по мнению Риза-бея, была во всех отношениях зловредной и запрещала ему двигаться до тех пор, пока в ночном небе не народится новая.

Он охотно признавал, что по чистому невезению он прибыл в Европу под дурным влиянием этого светила. Он этого не хотел и не несет за это ответственности. Если бы он не был захвачен в плен турками, когда проезжал через их страну, и не просидел у них в тюрьме сорок дней, он прибыл бы во Францию в другой день, который был предварительно намечен. Теперь же французы должны понять, что его надо оставить в покое до новолуния, ни в коем случае не пытаясь изменить его взгляды, так как февральская луна влияет на его характер и притом не в лучшую сторону, как можно было бы подумать.

Этот обмен мнениями произошел между Магометом Риза-беем и бароном де Б., в обязанности которого входило представление иностранных послов, в Шарантоне, где остановился персидский посол в ожидании официальной аудиенции в Версале. Именно в Шарантоне стоял дворец, специально предназначенный для иностранных послов некатолической веры. Для каждого нового гостя во дворце меняли меблировку в соответствии с личными вкусами визитера и обычаями его страны. Для персидского посла приготовили серебряную посуду, постелили толстые ковры и спрятали все скульптуры. Было известно, что мусульмане не должны смотреть на изображения человеческих лиц и тел.

Все эти старания ничуть не облегчили ход предварительных переговоров. Когда, на следующий день по прибытии, барон де Б. пришел в качестве официального представителя двора поприветствовать Риза-бея, тот не двинулся с места. Развалившись на своих подушках, он заявил, что его религия запрещает ему вставать для приветствия христианина.

Барон, который начинал уже привыкать к повадкам этого человека, тем не менее поклонился ему и сказал: «Император Франции, мой повелитель, самый великий, самый благочестивый из христианских императоров, самый великолепный из королей Европы, самый могущественный в войнах как на суше, так и на море, всегда непобедимый, любимец своих подданных и совершенный образец всех королевских достоинств, послал меня, чтобы приветствовать вас, господин…»

Посол, казалось, глядел уже немного милостивее. Но тут возник вопрос о луне, которая нарушала программу, предлагаемую французским двором.

Для перевода всех этих препирательств был приглашен господин Годеро, кюре из Амбуаза, который прожил пятнадцать лет в Персии, а также некий Жозеф, по национальности перс, хотя и католической веры, который занимался торговлей в Марселе. Несмотря на помощь этих двух добровольцев, отношения между королевской администрацией и Риза-беем становились все более натянутыми, так как посланец персидского царя категорически отказывался проявлять добрую волю и подчиняться правилам этикета, которые регулировали характер отношений между людьми определенного ранга.

Итак, несмотря на то что посланцы короля хорошо защищали его интересы, дело не двигалось с места. Магомет Риза-бей не отступился от своей идеи ждать новолуния и только потом начать переговоры.

Пришлось уступить этому упрямцу.

И вот тогда этот оригинал начал околдовывать множество людей, и в первую очередь женщин.

Можно ли сказать, что он был красив? У него был высокий рост, хорошее сложение и экзотический шарм: бархатные глаза и борода цвета черного дерева. Барон де Б. добавляет в своем описании его внешности, что «у него были манеры важной персоны и большое чувство собственного достоинства». Одним словом, он очень отличался и в то же время был очень похож на французского дворянина.

Французы любопытны, жадны до новостей, особенно женщины. В течение тех недель, которые Риза-бей провел в Шарантоне, «стремление дам его увидеть, и даже весьма высокопоставленных дам, было так велико, что в иной день до сорока карет, запряженных шестерками лошадей, стояло у подъезда».

Луна, казалось, совсем не мешала ему устраивать приемы. Принимал он в большом салоне, где ковры были покрыты подушками, на которых дамы обожали усаживаться по-турецки, раскладывая вокруг себя складки платьев из муара, атласа или тафты. Их угощали кофе, чаем, шербетами, вареньями из лепестков роз и восточными сладостями, до тех пор невиданными во Франции: лукумом, пирожными из алтеи, фаршированными финиками на миндальных пирожных, рожками газели и сдобными печеньями. Эти очаровательные игрушечные обеды проходили при тонких звуках ребеков, маленьких восточных скрипок, или под музыку мушкетерских гобоев, предоставленных в распоряжение Риза-бея, которые играли за кулисами.

В первый же день среди этих любопытных дам оказалась мадам Леспине. Это была почти еще девочка, блондинка с ямочками на щеках, полтора года назад вышедшая замуж за дворцового офицера, носившего довольно громкое имя. Говорили к тому же, что молодая женщина очень хорошо воспитана. Муж ее в это время участвовал в военных действиях за пределами Франции, и, чтобы уберечь ее от ловушек, подстерегающих при дворе всех красивых женщин, с нею вместе жила ее мать. Вряд ли какой-либо молодой и галантный придворный рискнул склонить ее к неверности!

Увы! Нельзя обезопасить себя сразу со всех сторон. В первый же день, когда Аделаида де Леспине увидела Риза-бея, она была им очарована, и хроникеры утверждают, что любовь с первого взгляда была взаимной. Самые недоброжелательные свидетели или, по меньшей мере, наиболее склонные осуждать эту авантюру, все единодушно признают, что они никогда ранее не видели подобной взаимной страсти.

Тем не менее Аделаида намеревалась бороться.

Она приехала в Шарантон с матерью, спустя три дня после прибытия туда Риза-бея. На следующий день она не поехала во дворец, испуганная силой влечения, которое она почувствовала к этому человеку. Но она снова приехала туда через пять дней, чтобы убедиться, что ничего не случилось, во всяком случае ничего серьезного. Когда она вошла в салон, он встретил ее таким взглядом и улыбкой, которая показалась ей благодатным солнечным лучом после грозы и заключала в себе невыразимые словами обещания. Она была во власти этого взгляда, она дрожала с головы до пят. Все последующие дни она посещала дворец.

Сказать, что Риза-бей улыбался, как небеса после грозы, будет не просто сравнением. Было что-то в этом человеке и от кроткой лани, и от льва. Лев часто рычал, мощно и великолепно. Когда он гневался, все вокруг дрожало, а он, между прочим, снова разгневался, когда луна вошла в новую фазу и снова встал вопрос о его приезде в Париж и об аудиенции в Версале.

Барон де Б. довел до его сведения, что, согласно отработанному этикету, за ним будет послана карета, в которой он должен будет занять место между ним, бароном, слева, и маршалом Матиньоном, справа.

Вот тогда Риза-бей и разразился гневом. Он заявил, что никогда не согласится делить карету с христианином, его религия это запрещает, ибо в противном случае он подвергается риску прикоснуться к этому человеку. Он желал ехать верхом в сопровождении персоны равного с ним ранга. Кроме того, следует подождать, пока луна еще увеличится, чтобы избежать тысячи возможных несчастий.

Начальник протокола того времени должен был проявить большое терпение и склонить короля милостиво повелеть еще раз отсрочить дату церемонии. Король благосклонно согласился. Вспыльчивый посол порылся в своих священных книгах и нашел наконец подходящий день. Весь двор обсуждал эти события, и вот под звуки труб кортеж двинулся по широкой подъездной дороге к Версалю.

В это утро, в восемь часов, перед Большой галереей Версальского дворца собрались придворные. Дамы сидели в амфитеатре.

Среди них была и Аделаида де Леспине, которая с бьющимся сердцем ожидала появления того, кого она любила любовью, переходящей все границы, требующей ее гибели. Она все повторяла эти слова: «Я погибла!» И пыталась сдержать нервный тик, от которого дергался уголок ее губ. Однако ничто еще не было потеряно, любовь ее была для всех секретом. У нее было время взять себя в руки, ведь они даже не разговаривали. Но он уже был ее господином, а она его рабой. Счастливой или несчастной?

Она не смогла бы сказать. Вероятно, и то, и другое, и притом в высшей степени. Накануне она сказала себе: «Я решу это завтра, когда увижу его в Версале. Может быть, он разочарует меня, и мне будет легче отказаться от него. Я всегда видела его только сидящим…» Но поскольку она была неглупа, то признавалась также себе, что первым шагом к отречению должен был бы быть отказ от всяких испытаний и решение избегать его и никогда не искать с ним встречи.

Маленькая графиня закрыла глаза, затем открыла. Перед ней сидели принцессы крови, рядом с ней несколько придворных дам, не особенно важных, как и она сама. Они без умолку болтали вполголоса.

«Что еще случилось? – спрашивала одна из них. – Он опаздывает, он уже должен быть здесь.

– Может быть, он уехал, никого не предупредив?

– Вы знаете, что еще вчера он отказался покинуть Шарантон. Мне сказала об этом баронесса де Б. Когда за ним приехали, он ничего не хотел слышать…

– Из-за луны?

– Нет. Потому что он ждал маршала Матиньона, а тот не приехал.

– Не может быть! С первого его визита он его очень плохо принимал.

– Самое прелестное, что, когда барон де Б. упрекнул его за это, знаете, что он ему ответил? «На что он жалуется? Я же угостил его чаем!»

– Милочка, мадам де ла Рош сказала мне, что он пытался курить свой кальян даже в королевской карете.

– Это еще пустяки. Я знаю от баронессы де Б., что когда барон пришел за ним, то от страха, что ему придется ехать в одной карете с неверными христианами, он вскочил со своих подушек и прыгнул на одну из лошадей, стоявших на террасе, которая к тому же его сбросила. Тогда барон сгоряча взял его за пуговицу костюма и пригрозил все аннулировать, и прием, и аудиенцию, и таким образом его урезонил. Тогда он одним прыжком вскочил в карету, оттолкнув офицеров конвоя, которые упали, а шпаги их взлетели в воздух.

Внезапно в толпе с натянутыми нервами воцарилась тишина, и мадам Леспине прижала руки к коленям, чтобы они не дрожали. Кортеж наконец появился и проехал через галерею.

Впереди шел Агубеджан, который нес на вытянутых руках письмо и подарок от персидского царя, накрытый шелковой тканью, расшитой золотом.

Риза-бей был великолепен в костюме из серебряной парчи, поверх которого свисала длинная шпага. На поясе у него висел также кинжал в ножнах с золотыми насечками.

Когда он приблизился к двери, где его встретил герцог Ноайльский, капитан кордегардии, он взял в руки письмо своего государя и кошачьим шагом двинулся вперед, мягко скользя в своих золоченых туфлях, пока не оказался посредине тронной залы. На возвышении с четырьмя ступеньками сидел Людовик XIV, не в парадном одеянии, но в «домашнем костюме», который был великолепен.

Король снял свою шляпу, но Риза-бей не снял свой тюрбан, его обычаи этого не позволяли. Дофин сидел рядом с его величеством. Поскольку ему было всего пять лет и он считался слишком маленьким, чтобы сидеть с непокрытой головой, волосы его прикрывала шапочка из черного бархата, украшенная драгоценными камнями, но в руках он держал шляпу, что было символическим знаком уважения к послу.

Зала была полна высшими сановниками и множеством послов из всех стран Европы, любопытствующих увидеть лицо коллеги, который казался им таким экстравагантным. Прекрасно владея собой и очень ловко, Магомет Риза-бей поднялся на три первые ступеньки и подал Людовику XIV свои верительные грамоты. Через посредство переводчика король Франции справился о здоровье персидского царя.

Беседа ограничилась обменом любезностями и была короткой. Вскоре кортеж пересек Большую галерею в обратном направлении, и мадам Леспине убедилась, что тот, кого она любит, был не просто покорителем дамских сердец, но важным вельможей, и это решило ее судьбу.

Посол Риза-бей провел этот день, разъезжая с визитами. Сначала он приветствовал дофина, рядом с которым была гувернантка, герцогиня Вантадур, которая изящно ответила на комплименты перса, адресованные ребенку.

День закончился у герцога де Гиша, где Риза-бей принимал придворных дам, и наша растерянная влюбленная получила доказательство взаимности, когда оказалась единственной особой, которой он собственноручно протянул чашку восточного кофе, приготовленного слугой, который следовал за ним по пятам. Осмелев, она рискнула спросить его, правда ли, что он скоро должен уехать. Он сам ответил на ее вопрос, качнув головой сверху вниз, что по-персидски означает «нет». Но несчастная поняла этот знак как «да», и ее волнение было так велико, что он, увидев, что она внезапно побледнела, невольно протянул к ней руки. Но она уже овладела собой, а переводчик пояснил, что Риза-бей останется во Франции еще на некоторое время. Но это было не главное. Главным было то, что, прикоснувшись к ней, персидский посол побледнел, вернее, позеленел, будучи не в силах скрыть свою тревогу.

Это «некоторое время», о котором говорил переводчик, растянулось на несколько месяцев. Не так просто было регламентировать товарообмен между Персией и Францией и составить торговый договор. В процессе этих долгих переговоров смекалка и политическое чутье Риза-бея вызывали искреннее восхищение министров Людовика XIV.

Перс снова обосновался в Шарантоне, во Дворце послов, и король выплачивал ему 500 ливров ежедневно на его личное содержание и на его многочисленную свиту. Дом был просто переделан во дворец из «Тысячи и одной ночи», и в этой совершенно феерической атмосфере графиня де Леспине каждый день играла с огнем. Она приезжала сразу после полудня, всегда в сопровождении своей матери, во избежание сплетен, но если другие дамы удалялись в обеденный час, то Аделаида покидала Шарантон только перед наступлением ночи.

После полудня молодая графиня болтала со своими подругами, которые поддразнивали ее немного, но на самом деле сами не верили в свои шуточки. Лед к этому времени был уже сломан, и Риза-бей, прирученный, начал обмениваться фразами с толпой хорошеньких женщин, теснившихся вокруг него. Всегда, конечно, через переводчика, и чаще всего с помощью доброго кюре из Амбуаза.

Однажды Риза-бей задумал показать своим гостьям танцы в исполнении женщин из своего гарема. Аделаида нашла эти танцы немного вульгарными, и, желая продемонстрировать бею превосходство француженок, пригласила придворных дам потанцевать с нею перед беем. Они исполнили кадриль, которую сменил менуэт. Риза-бей, казалось, оценил ансамбль исполнительниц, но при этом не спускал глаз с маленькой графини; иногда в его взгляде наряду с восхищением проскальзывало вожделение при виде такой изысканной легкости. Это были два мира, противостоящие друг другу, но и способные к взаимному проникновению.

Иногда в качестве угощения посол приказывал приготовить рисовые шарики с шафраном, маленькие кусочки курицы или куропатки, и всегда на ковре стояли в драгоценных вазах пирамиды фруктов, в том числе экзотических, которыми угощались лакомки. Нигде и никогда Риза-бей не пользовался другой кухней, кроме его собственной.

Но если, общаясь с женщинами, персидский лев и стал ручным, он все же оставался самим собой и продолжал удивлять всех своими необычными фантазиями. Для начала он отказался пользоваться каретами, предоставленными в его распоряжение, и, поражая всех, передвигался только верхом. Даже в Оперу он отправлялся верхом. Кюре из Амбуаза объяснял, чтобы умерить недовольство придворных, окружавших короля, что в Персии даже сапожник садится на лошадь, чтобы доставить пару сандалий заказчику на другой конец своей улицы. Кроме того, слуги бея постоянно ссорились со швейцарцами, стоявшими на часах у дверей, и часто дело доходило до драк.

И все же это были мелочи. Чаша переполнилась в один прекрасный день, когда, облачившись в роскошные одежды (он менял их каждый день), Риза-бей решил предложить придворным дамам, своим подругам, восточный пикник.

Дамы сразу же согласились. Ведь речь шла всего лишь о прогулке по Елисейским полям.

С персидским флагом впереди, в сопровождении других великолепных всадников, лошади которых были украшены восточной упряжью, он прогуливался по Парижу, а следом ехали в каретах его поклонницы.

Чтобы развеселить и удивить парижан, Риза-бей проделал перед их глазами особенно замысловатый трюк на лошади, чем привел зрителей в восторг. Толпа стала уже шумной и возбужденной, когда, проехав всю улицу Елисейских полей, Риза-бей, обернувшись к одному из слуг, поручил ему попросить дам выйти из карет.

Слуги после расстелили длинный ковер на траве, и дамы расселись полукругом перед беем, который был счастлив их принять если не в волшебных персидских садах, то все же отчасти на деревенском приволье.

Кучи розовых лепестков появились перед каждой гостьей, а самая большая перед Риза-беем, который черпал лепестки двумя руками и тер их друг о друга, шелковистые и душистые, иногда поднося их к носу. На лице его от этой изысканной игры отражалось утонченное удовольствие. Аделаида сидела перед ним, пожирая его глазами, открывая для себя новый мир.

Через несколько минут дамам был предложен чай, их также обнесли по кругу маленькими сосисками.

Высокопоставленные участники пикника были окружены верховой стражей (состоявшей из слуг Риза-бея), в задачи которой входило сдерживать толпу любопытных. Эти последние никогда не видели ничего подобного и хотели увидеть еще больше, поэтому, когда заиграли скрипки, удивляя парижских воробьев, началась толкотня и давка.

Несколько стоявших впереди уличных мальчишек пробрались под ногами лошадей, и если уж они оказались внутри ограды, нужно было что-то натворить – и они начали все расшвыривать, опрокидывать самовары, разбрасывать ногами кучи розовых лепестков и в конце концов затеяли драку со слугами.

Дамы закричали от страха. Одним движением вскочив на ноги и одновременно обнажив саблю, Риза-бей издал свое знаменитое рычание и, пылая от гнева при виде такой дикости, ударил одного из мушкетеров, целый эскадрон которых примчался по тревоге для наведения порядка.

Этим мушкетером был молодой граф де Аи. Дело принимало дурной оборот. Кюре из Амбуаза прилагал все усилия, призывая и тех и других к спокойствию и раскаянию, но в суматохе он потерял своего перса. Потасовка теперь уже была общей, и надо было скорее отобрать саблю у Риза-бея, чтобы избежать «тысячи несчастий». Добрый кюре делал все, что было в его силах, так же, как некий Гусейн, перс, торговавший кофе на улице Сен-Оноре, который увязался за кортежем, гордясь, как павлин, своим соотечественником. В конечном счете именно он завладел саблей и оттеснил разнузданных ротозеев.

«Сжальтесь! Сжальтесь!» – взывала Аделаида Леспине, закрыв лицо руками. То ли она плакала из-за оскорбления, которому подвергся Риза-бей, то ли оплакивала несчастного мушкетера, бездыханное тело которого было распростерто посредине поля боя. Ее подруги попытались убежать, но не смогли пробиться к каретам, непривыкшие бегать в своих узких атласных туфельках. В довершение всего они попали в руки мошенников, появившихся неизвестно откуда и обиравших до нитки всех, кто попадался им на пути.

По счастью, был только один тяжело раненный. Срочно вызванный хирург сумел тотчас же вернуть его к жизни. Это был королевский мушкетер, которого ударил саблей Риза-бей. Дело было нешуточное. Барон де Б. должен был вступить в переговоры с месье д’Артаньяном о последствиях этой истории.

Единственной хорошей стороной этого странного «приема в саду», так непохожего на те приемы, которые в наши дни дает английское посольство по соседству все с теми же Елисейскими полями, было то, что он несколько охладил фантазию персидского посла. Он не совершал больше никаких неуместных прогулок. Вместо этого он занялся покупками, ему пришлись по вкусу французские товары: прекрасные лионские шелка, фламандские кружева, серебряные изделия. И наконец, он занялся переговорами с представителями короля о заключении торгового договора, для чего, собственно, он и приехал во Францию.

Затем он прекратил свои приемы, его салон был открыт только для нескольких дам, в число которых входила маленькая графиня де Леспине, которая по-прежнему являлась всегда в сопровождении своей матери.

Казалось к тому же, что мать в такой же степени покорена, как и дочь, в границах приличий, конечно. Здесь крылась какая-то тайна, никто не мог это объяснить. Может быть, у этих женщин был какой-то предок, в жилах которого текла восточная кровь? Этим объясняется часто унаследованное через бессознательно память предков сродство душ.

Как бы то ни было, ясно было одно: со дня приключения на Елисейских полях Аделаида готова была умереть за Риза-бея, а он – за нее. Никто из придворных, бывших свидетелями этой любви, не сомневался в горячей глубине такого чувства.

Но все-таки кое-что пытались предпринять. По совету доброго кюре из Амбуаза, хотели прибегнуть к средству, к которому обычно обращались в таких случаях: убеждали мать молодой женщины поместить ее в монастырь как в убежище, до возвращения мужа. Ни та, ни другая ничего не хотели слышать. Тогда почтенный Годеро еще раз выступил посредником, рисуя самые непривлекательные картины жизни в странах Востока. Он там жил, он знает, что это такое, он говорит со знанием дела.

«Но я не собираюсь ехать в Персию», – сказала на это Аделаида. Служа своей любви, она стала хитрой, простодушная маленькая мадам де Леспине!

Двор с облегчением вздохнул и удвоил свою деликатность, в то же время делая все возможное, чтобы ускорить отъезд бея. Двор еще надеялся таким способом спасти ситуацию.

Наконец посол решил двинуться в путь. Переодетые полицейские окружили дворец в Шарантоне, наблюдая за входящими и выходящими. Несмотря на слова молодой женщины, решили быть начеку. Приближался последний акт, нужно было, чтобы он удался. Магомет Риза-бей должен подняться на корабль один. Как только он выйдет в открытое море, бедная девочка его забудет.

Он действительно поднялся на корабль один, но приехал не по дороге. Теперь он боялся кортежей и не хотел больше удивлять зевак. Кроме того, он по-прежнему ненавидел кареты, в которых чувствовал себя как в западне. Он погрузился на Сене, в Шайо, на галеру, которая должна была доставить его в Гавр.

В то время как королевская галера спускалась по извилистой Сене, молодая женщина летела к своему возлюбленному. Инкогнито, переодетая торговкой хлебом, она катила в фуре по дороге в Руан, откуда приготовленные заранее почтовые лошади должны были доставить ее в Гавр.

Охрана английского брига, дежурившая при погрузке, одна только могла бы рассказать, каким образом эти двое оказались на борту. Вот так молодая дама, любимая и обласканная при Версальском дворе, покинула мужа и мать, своего короля, свою страну и своего Бога, чтобы кинуться в безумную авантюру.

«Я пропала!» – подумала она в день аудиенции в Версале.

Медовый месяц длился недолго. Несмотря на то что это был июнь, он оказался таким же злосчастным, как февраль, которого так боялся Риза-бей. Через двадцать дней после возвращения в Исфахан, на родину, Магомет Риза-бей, лев нежный и рычащий, перешел из царства живых в царство мертвых. Был ли он жертвой заговора, мести или умер своей смертью – неизвестно. Но самое странное, что его жена (а он на ней женился) никогда так и не захотела вернуться во Францию. «Ей было слишком стыдно», – говорили злые языки. Но все не так просто.

В апреле 1718 г. господин Гардан, французский посол в Персии, пишет из города Эринан длинный отчет в канцелярию Версальского двора. Начинает он с рассказа о тяжких обстоятельствах, заставивших его задержаться с почтой: сначала буря на море, затем нападение бедуинов в окрестностях Трапезунда, от которых он только чудом спасся. И наконец, упомянув, что ему было дано поручение позаботиться о судьбе мадам де Леспине, сообщает, что господин Ришар, который должен был по этому поводу передать письмо персидскому царю, не преуспел в своем деле. Ему сообщили, что бывшая графиня де Леспине, принявшая мусульманскую веру, предана ей душой и телом. Она продолжает оплакивать своего супруга и, по ее словам, никогда больше не выйдет замуж; но она любит эту страну, которая ее приняла, чувствует себя здесь совсем как дома, окруженная всеобщим уважением. От Риза-бея у нее родился сын, которого она старательно воспитывает. Таков эпилог этой удивительной истории.

Продолжения никто не знает.

(По материалам А. Бошан)

Мягкосердечный доктор Гильотен

Во времена правления достаточно либерального, хоть и ненавидимого народом Людовика XVI, не без стараний его министра юстиции Малерба, палачи имели меньше работы, чем с началом революции, которую раньше называли Великой.

В отличие от красного террора, развязанного через 125 лет в далекой от Франции стране, вначале основной удар новая власть нанесла обычным уголовникам, подделывателям ассигнаций, спекулянтам, грабителям, насильникам и убийцам. Лишь потом палачам пришлось всерьез заняться осужденными по политическим мотивам.

Палачи во Франции требовались всегда, и для них находилось достаточно работы. С удовольствием принимали и иностранцев, готовых посвятить себя этой профессии.

Главным палачом революции стал некий Сансон, из семьи итальянских эмигрантов. Воспоминания, возможно, написанные им самим, до сих пор пользуются успехом у читателей, и не только во Франции.

Историки считают, что в различных французских тюрьмах в этот период побывало от 400 до 500 тысяч человек (статистика, особенно в провинции, всерьез хромала).

Около 40 тысяч из них были казнены, в том числе 12 тысяч – без приговора суда. В это число, конечно, не входят убитые во время «операций по умиротворению» по всей стране (вместе с семьями), представители высшего сословия и просто состоятельные люди.

Добрый доктор Гильотен

…Добрым доктора Гильотена называли парижане не напрасно. Известный врач, профессор медицины, он был небезразличен к человеческим страданиям, с которыми встречался в силу своей профессии. Он пользовался большой популярностью в столице и стране, излечив множество пациентов.

В возрасте 51 года, как представитель третьего сословия, был избран в Генеральные штаты (вскоре превратившиеся в Учредительное собрание). Он был свидетелем первых дней революции, жестоких уличных расправ над семьями аристократов, чудовищных мучений осужденных на смерть более или менее правомочными приговорами.

1 декабря 1789 г. доктор Гильотен на заседании Учредительного собрания внес предложение об уравнивании прав осужденных на смерть, представив проект механизма, отрубающего головы быстро и безотказно.

«При помощи моей машины можно отрубить голову в мгновение ока, без малейших страданий осужденного», – уверял мягкосердечный доктор Гильотен депутатов, значительная часть которых смогла впоследствии лично убедиться – на собственном опыте – в надежности устройства.

«После нажатия кнопки палачом пружина освобождается, тяжелое и острое лезвие падает вниз по желобкам, проделанным в вертикальных опорах, отсекая осужденному голову легко и безболезненно. Он успевает почувствовать лишь легкий холодок на шее».

Учредительное собрание – как это происходит во все времена – долго обсуждало предложение доктора. Законодательное решение об использовании этого плода технического прогресса последовало только 20 марта 1792 г.

Применяться он начал еще через месяц. Этому предшествовали публичные показы новой машины.

Первая экзекуция прошла 25 апреля 1792 г. – был казнен уголовник. Недостатки конструкции выявились позднее, когда начались массовые казни. Деревянные направляющие, по которым скользило лезвие, пропитывались кровью жертв и набухали.

Вопрос, как докладывал позже депутат-наблюдатель, был «решен изящно и просто» – опоры обили медью, и теперь машина действовала исправно.

В период особого разгула террора (сентябрь 1793 г. – июль 1794 г.) ежедневно казнили несколько десятков человек. Постоянным ритуалом было предъявление радостно ревущей толпе головы казненного палачом.

28 июля 1794 г. были отрублены головы Робеспьеру, его брату Огюстену, Сен-Жюсту и другим близким сотрудникам Неподкупного. После этого казнили 70 членов городского совета Парижа, пытавшихся добиться оправдания Робеспьера.

Всего в течение этих жестоких 11 месяцев террора гильотина пресекла жизни 1373 человек.

Местом казни чаще всего была площадь, носившая до переворота имя Людовика XVI, потом – Революции, а в наши дни – Согласия.

Техническое усовершенствование, предложенное доктором Гильотеном, навечно соединилось с его именем, хотя сам рационализатор упорно (но безуспешно) добивался разлучения с этой чудовищной машиной, и стало для него своеобразным пропуском в историю.

(По материалам Л. Колодзейчика и С. Первушина)

Тайна Земли попугаев

Прошло почти пять лет с тех пор, как Васко да Гама, обогнув мыс, открытый Бартоломеу Диашем, нашел новый путь в Индию. Это означало, что отныне Лиссабон будет напрямую связан с Каликутом и сокровища Малабара и Голконды будут выгружаться на берегах Португалии. И мыс, который Диаш назвал «мысом бурь», король Жуан переименовал в мыс Доброй Надежды – как символ будущего процветания своей страны.

Каждый день на площадях португальской столицы собирались многочисленные толпы мореплавателей, купцов и банкиров всех национальностей, и каждый мечтал принять участие в предприятии таком же, как то, что открыло для Васко да Гамы двери в бессмертие.

Среди них был нормандский дворянин по имени Бино Польмье де Гонневиль, который имел репутацию счастливого моряка и осмотрительного негоцианта. Он рассказывал, что знает дорогу в Индию и готов доставить оттуда судно, полное пряностей. Его рассказы звучали убедительно, и Гонневиль быстро собрал нужную сумму, чтобы зафрахтовать небольшое судно грузоподъемностью 120 тонн, носившее многообещающее имя «Надежда». Экипаж состоял из шестидесяти решительных мужчин – солдат и моряков, набранных из бездельников и искателей приключений, заполнявших портовые набережные.

Карта Ортелиуса

Штаб предприятия состоял из двух французских лоцманов, умевших неплохо пользоваться навигационными приборами, писаря, который должен был совмещать функции рисовальщика, картографа и хирурга.

«Надежда» была вооружена двумя бронзовыми пушками, двумя чугунными орудиями и шестью легкими мушкетами. Коммерческий груз состоял из многих тонн скобяных изделий, мелких стеклянных изделий из Венеции, рулонов драпа, дрогета, бумазеи, полотна и бархата – все это предназначалось для мирного населения Индии.

Маленький корабль отплыл из французского порта Онфлер 24 июня 1503 г. Обстоятельства плавания «Надежды» долгое время были известны в очень неточном варианте: говорили, что Гонневиль на пути к знаменитому мысу попал в ужасные шторма, уйдя от которых оказался в плену мертвого штиля; что его экипаж понес большие потери от цинги, а запасы пресной воды подошли к концу, когда вдруг на юге показалась земля. Корабль бросил якорь в широком устье реки, берега которой были населены совершенно голыми людьми и разноцветными попугаями, – Гонневиль оставался там в течение шести месяцев, и поскольку его экипаж отказался продолжать путь в Индию, он направился во Францию, забрав с собою молодого «дикаря» по имени Эссомерик, сына местного вождя. Корабль был уже у полуострова Котантен, когда его стали преследовать пираты, от которых нельзя было спастись иначе как направив корабль на каменистый берег…

Капитан представил королевскому прокурору в Руане отчет о своем путешествии, сделанный по памяти, так как корабельные журналы исчезли при кораблекрушении. Родные и друзья Гонневиля отказались от снаряжения второй экспедиции, и мореплаватель с достоинством удалился в свою родовую усадьбу, чтобы никогда больше не говорить о своем путешествии. Воспоминания, продиктованные секретарю суда, – это все, что осталось от загадочного путешествия. Но и этот хрупкий документ также со временем ушел в тень, и рассказ об этом приключении, разукрашенный фантазией, постепенно утратил достоверность. Но суть все же осталась: французские моряки, направляясь в Индию, открыли новую землю на юге и высадились на нее. Что это была за земля?

Австралия! Так, по крайней мере, предположил историк Лапопелиньер, который вытащил из забвения Гонневиля и его «Надежду». «Никто в мире не знает, – писал он в труде, озаглавленном “Три мира”, – что на семнадцать лет раньше предприятия Магеллана торговое судно, вышедшее из Онфлера, повторило путь Васко да Гамы, первое причалило к австралийскому берегу и торговало с жителями этой страны… Французы позволили испанцам и португальцам присвоить себе честь этого открытия». Путешествием Гонневиля снова заинтересовались, возникло множество вопросов. В каком месте он причалил? В какой части Австралии он торговал? Никто этого не знал.

В игру вступили географы: в первые годы XVII в. Ортелиус – гравер на службе у Филиппа II и ученик Меркатора, фламандского картографа, автора сборника карт и описаний европейских стран, названного «Атласом» (изд. 1595 г.), – построил карту мира, внизу которой простиралась «Австралийская терра инкогнита» недалеко от Огненной Земли и к югу от Африки, носящая название Земля Попугаев.

Шли годы. Через сто пятьдесят лет после плавания «Надежды» путешествия в Австралию стали модными. И тут зазвучал голос, скорее весомый, чем ученый, снова требовавший, во имя Франции, вернуть честь открытия Австралии Гонневилю, который побывал там раньше португальцев. Это был голос аббата Польмье де Куртона, каноника собора в Лизье. Он был прямым потомком Эссомерика и считал себя очень сведущим в дальних морских путешествиях, вероятно, потому, что предок его прибыл с юга. Но этот ученый каноник не знал, где находится Земля Попугаев, откуда происходили его предки. Гонневиль, удалившись в свои нормандские владения и будучи не в состоянии вернуть Эссомерика его отцу, занялся образованием юного принца. Преподав ему основы христианской религии, он женил его на своей племяннице, Сюзанне Польмье, наследнице солидного состояния в Котангенс, и сделал своим единственным наследником. И теперь аббат Польмье, отпрыск этой знатной французской семьи и потомок короля Ароска (так звали австралийского владыку), затеял кампанию по восстановлению чести и славы своего двоюродного деда как первооткрывателя Австралии. Он доказывал с помощью множества аргументов, что Гонневиль дал Франции бесспорное право на владение новым континентом.

Роясь в старых шкафах, принадлежавших его семье, он нашел копию свидетельских показаний, представленных его предком в адмиралтейство Нормандии. Пространно пересказывая бесценный документ, перескакивая с пятого на десятое, он изготовил в высшей степени фантастические мемуары, проявляя скорее некомпетентность, чем злую волю, в такой легкомысленной оценке событий.

У аббата Польмье были очень большие связи; он представил свое сочинение монсеньору Винсенту де Полю, главе отцов-миссионеров, который, к несчастью, умер прежде, чем ему представился случай показать это сочинение папе. Но рукопись каноника попала в руки господина Крамуази, известного книгопродавца с улицы Сен-Жак. Этот почтенный и дальновидный коммерсант, не спрашивая ни у кого совета, поспешил напечатать и распространить сочинение; оно было озаглавлено так: «Записка, касающаяся создания христианской миссии в Третьем Мире, называемом иначе Австралийской Землей, Южной, Антарктической и Неизвестной», составленная духовным лицом – уроженцем австралийской земли и посвященная папе Александру VII Жаном Польмье де Куртоном».

Земля Попугаев находилась, по его мнению, между 70 и 75 градусами восточной долготы и на 68 градусе южной широты, то есть значительно южнее места, где впоследствии были открыты острова Кергелен.

Таким образом, имя бедного моряка, обойденного морским счастьем, украсилось помпезным титулом первооткрывателя Южной Индии и заняло место между Магелланом и Лемэром. Людовик ХIV и Кольбер – министр финансов Франции, охотно решились бы организовать крестовый поход с целью обращения в христианство австралийцев… Вот только надо было, чтобы кто-то указал, где находится эта Земля Попугаев. Ее искали в течение двух столетий… Гонневиль писал, что так называемые «индийцы» люди простые, любящие веселую праздную жизнь, питаются продуктами охоты и рыболовства, дикорастущими плодами и некоторыми овощами и корнеплодами, которые выращивают сами. Молодежь ходит полуголая, наиболее одетые носят передник от бедер до колен и пелерину из циновки или шкуры, украшенную перьями. Женщины и девочки ходят с непокрытой головой, волосы у них подняты вверх и собраны в пучок с помощью плетеной из трав тесьмы ярких цветов. Мужчины же, наоборот, носят длинные волосы, спадающие на плечи и стянутые на голове лентой с пестрыми перьями… Но такое описание, пусть и живописное, ничего не говорило о местонахождении этого народа на глобусе.

В начале XVIII в. картографы поместили «Мыс австралийских морей» в Атлантическом океане на 250 миль к югу от острова Тристан-да-Кунья.

Один за другим Бугенвиль, Сюрвиль, Кергелен и Марион Дюфреси пускались на поиски Земли Попугаев… Повезло Кергелену – он отыскал в антарктических морях большой архипелаг, на котором кишели тюлени и пингвины, но, естественно, не было ни одного попугая. В том же 1772 г. Марион открыл намного южнее от Мадагаскара несколько островков, к которым нельзя было причалить, и дал им свое имя, чтобы не возвращаться совсем с пустыми руками.

Об этом говорили еще три четверти века, и люди серьезные, наконец, пришли к общему мнению: хороший стол, привольная жизнь, которую вели индийцы, по описанию Гонневиля, – все указывало на то, что он высадился на… Мадагаскаре. Правда, жители Мадагаскара не носили перьев вокруг головы.

…Открытие, которого никто не ожидал, было сделано в один прекрасный день того же 1847 г.: Пьер Маргри, хранитель Морского архива, нашел копию отчета о плавании «Надежды». Наконец-то удалось узнать, где именно находится эта Земля Попугаев, о которой грезили географы и которая считалась французской, поскольку ее открыл французский моряк. Правда оказалась, увы, менее прекрасной, чем легенда. Земля Гонневиля была гораздо менее австралийской, чем можно было думать: документ прямо называл Бразилию, где несколькими годами раньше высадился Кабрал. Но аббат Польмье выдал желаемое за действительное. После большого антракта над сценой снова поднялся занавес, открывая события трехвековой давности…

Выйдя из Онфлера летом 1503 г., корабль Гонневиля направился к мысу Доброй Надежды. Никакими происшествиями не были отмечены заходы в порты Лиссабона, Канарских островов и Зеленого Мыса. При пересечении экватора команда веселилась и развлекалась прыжками летающих рыб размерами со скворца. Потом небо покрылось большими черными тучами, и тропический дождь лил дни и ночи, беспросветный и тошнотворный, промочивший насквозь одежду людей и вызывающий гнойничковые поражения кожи. Многие страдали от морской болезни, и цинга пошла в наступление: за борт опустили шесть трупов.

Сразу после праздника Всех Святых стал усиливаться холод, а форштевень бороздил плантации водорослей, длинных и густых фикусов, которые встречались прежде на подходе к мысу Доброй Надежды. Моряки повеселели, считая, что они на правильном пути. Но лоцманы считали, что корабль обогнул мыс, отклонившись далеко на юг, чем можно было бы объяснить и необычно низкую температуру.

На самом деле пласты водорослей означали, что корабль вошел в прибрежные воды острова Тристан-да-Кунья – «Надежда» находилась на широте желанного мыса, но посредине Атлантики. С этого момента все пошло наоборот: ветры и течения несли их к тропикам; с обвисшими парусами они уныло дрейфовали в районе тихих вод у тропика Козерога. В довершение несчастий первый лоцман, Колин Вассер, умер от апоплексического удара. Начиная с этого дня путь был потерян. И маленькое судно плыло по ветру, не очень понятно куда, но, уж конечно, не в Каликут.

Это бродяжничество продолжалось два месяца. Однажды на рассвете, в начале января, моряки заметили птиц на юге: это был обнадеживающий признак, который не обманул, – земля была в этом направлении, и на пятый день «Надежда» бросила якорь в широком устье реки, которая напоминала нормандцам берега реки у Кана, если не считать полуголое население этих берегов и деревья, усыпанные попугаями.

Капитан, с помощью единственного оставшегося лоцмана, довольно точно определил свое положение: они находились на бразильском берегу, чуть в стороне от тропической зоны, в устье реки Сан-Франциско-дель-Сул, на берегах которой мирно жили индейцы карихо.

Гонневиль и его товарищи оставались там в течение шести месяцев, занятые починкой корпуса корабля, укреплением мачт и наведением порядка в снастях, а также обменом стеклянных украшений и скобяных изделий на птичьи перья и крашеные деревянные изделия. Искусный картограф Никола Лефевр на досуге составлял карту страны.

Шестимесячное пребывание на гостеприимном берегу не прошло бесследно для экипажа. Боясь новых рискованных приключений, команда не проявляла энтузиазма, чтобы продолжить поход. Считая, что их личные сундуки уже достаточно набиты бразильскими богатствами, моряки дали понять Гонневилю, что больше не хотят плыть в Индию.

В начале июля 1504 г. «Надежда» взяла курс на Францию. В знак дружеского расположения король Ароска позволил отправиться вместе с белыми людьми своему сыну Эссомерику, крепкому пятнадцатилетнему мальчику, с его наставником Намоа. Гонневиль пообещал, что он вернется до двадцатой луны.

Намоа умер от морской болезни через несколько дней после отплытия. Поскольку корабль очень медленно продвигался на восток, Гонневиль решил подойти к американскому берегу, чтобы набрать пресной воды. На этот раз «Надежда» остановилась в районе Порто-Сегуро, где жило племя топинамбу. Эти люди ходили совершенно голые, красили свою кожу в черный цвет и, делая надрез на губах, вставляли туда цветные камешки, считавшиеся кокетливым украшением.

К несчастью, они были настолько же злы, насколько их родичи, карихо, дружелюбны; гребцы с «Надежды», высадившиеся на берег, были встречены стрелами, в результате чего трое были убиты и четверо ранены, и среди них Никола Лефевр, который вскоре скончался. Гонневиль не был суров с этими индейцами: он подумал, что первые контакты с испанцами оставили у них такие тяжелые воспоминания, что они теперь питают ненависть и страх ко всем белым людям без разбора.

«Надежда» покинула этот негостеприимный берег и, по-прежнему при неблагоприятных ветрах и неспокойном море, нашла укрытие в двухстах милях далее, в большой бухте, которая позже получила название залив Всех Святых, или просто Баия. Они шли вдоль берега три дня, пока не выбрали тихое место в устье реки, где нагрузили корабль местными плодами, стоимости которых было достаточно, чтобы покрыть расходы на путешествие.

Уже известна трагическая развязка: маленькое судно, которое в течение 23 месяцев выдерживало суровые испытания, у родных берегов подверглось преследованию английского пирата, одного из тех морских разбойников, которые, ничем не рискуя, грабили купцов в прибрежных водах Франции, вместо того чтобы самостоятельно попытать счастья в дальних походах. «Надежда» храбро защищалась и ускользнула от него только для того, чтобы наткнуться на другого корсара, на этот раз французского… Гонневиль, уверенный, что им не удастся выйти живыми из неравной борьбы, в качестве последнего средства спасения решил выбросить судно на берег.

«Надежда», разбившись о скалы, исчезла под водой со всем грузом, но не досталась пиратам. Из шестидесяти человек ее экипажа только двадцать семь высадились на французский берег… Так, благодаря открытию в архиве, Гонневиль потерял титул «Первооткрывателя австралийской земли» и занял скромное место среди несчастливых мореплавателей.

Сокровища «Телемаха»

3 января 1790 г. на рейде Кийбеф-Сюр-Сен[11], сорвался с якорей и затонул бриг из Руана. Когда-то этот бриг назывался «Телемахом», и только совсем недавно – накануне кораблекрушения – его переименовали в «Квинтанадуан». Он был 26 м в длину, 7,25 м в ширину, а высота его корпуса составляла 4,33 м. Бригом командовал капитан Адриен Кемен. Экипажу судна, за исключением одного человека – он утонул, – удалось более или менее благополучно выбраться на берег.

Кораблекрушение «Квинтанадуана» наделало много шума – по всему побережью только о нем и был разговор. Однако ж в пересудах бриг упоминался под старым названием – «Телемах». А место, где он затонул – в эстуарии Сены, – всегда считалось коварным и опасным.

И крушение «Телемаха» – давайте и мы в свою очередь будем называть бриг тем именем, под которым он вошел в историю, – вовсе не было событием из ряда вон выходящим. Между тем о гибели «Телемаха» в то время говорили больше, чем о прочих кораблекрушениях.

С самого начала ходили упорные слухи – с годами они обрастали самыми невероятными подробностями, – о том, будто в трюмах «Телемаха» остались несметные сокровища. И особенно будоражило воображение то, что драгоценный груз на малой глубине, то есть до него в общем-то было рукой подать.

В этой связи любой историк должен непременно задаться двумя вопросами: действительно ли корабль под названием «Телемах» затонул в 1790 г. в устье Сены, на рейде Кийбефа? И в самом ли деле в его трюмах находились «несметные сокровища»?

Итак, в 1789 г. король Людовик XVI был не на шутку встревожен политической обстановкой во Франции, грозившей не сегодня завтра выйти из-под контроля. И вскоре действительно случилось худшее: в октябре революционно настроенные парижане вошли в Версаль. И заняли королевский дворец. Короля, королеву и дофина – «булочника, булочницу и их подмастерье» – силой водворили в Париж. По некоторым сведениям, как раз в те октябрьские дни король и велел погрузить часть своего состояния: «бочонки с луидорами, золотую и серебряную утварь, бриллианты и прочие драгоценные украшения» – на борт «Телемаха», отправлявшегося в Англию. В это же время некоторые аббатства, в частности Жюмьежский монастырь, воспользовавшись случаем, якобы также переправили на «Телемах» свои сокровища, над которыми, наряду со всем остальным церковным имуществом, нависла угроза национализации.

Согласно официальным судовым документам, в перечне грузов «Телемаха» значились: древесина – дубовые брусья, бочки с жиром, маслом и гвоздями. В общем – все, кроме королевских и церковных сокровищ. И тут случилось неизбежное: «Телемах» затонул. А вместе с ним пошел ко дну груз, в том числе драгоценный. И если верить легенде, он и ныне там.

На чем же основана эта легенда? Оговоримся сразу: она не находит подтверждения ни в одном документе того времени, который дошел бы до наших дней. И только в 1842 г. англичанин по имени Тейлор, инженер из Гавра, опубликовал брошюру, где попытался доказать, что «Телемах» действительно затонул и что на его борту в самом деле находились сокровища.

Что же это были за доказательства?

Один парижский кюре, «пользующийся несомненным доверием», якобы заверил одного жителя Гавра в том, что на «Телемах» погрузили 2 млн 500 тыс. франков в луидорах, сокровища пяти аббатств и состояния частных лиц, собиравшихся покинуть Францию. Золотые монеты принадлежали Людовику XVI – кюре тут бился об заклад, потому как узнал это из первых уст. С другой стороны, тот факт, что на борту «Телемаха» действительно находились 2 млн 500 тыс. франков золотом, удостоверял и какой-то «бывший чиновник Морского министерства». Духовник Людовика XVI, скончавшийся в Париже в конце 1829 г. в возрасте восьмидесяти с лишним лет, также подтвердил, причем многим людям, что на «Телемах» переправили огромные богатства. А один старый монах из Фекана сообщил одному жителю Гавра, что из Жюмьежского монастыря и аббатства Сен-Жорж на «Телемах» доставили много столового серебра. Потом один кардинал, а с ним пятеро аббатов, добравшихся до берегов Англии на другом судне, жаловались «многим, в том числе капитану из Вилькье[12], что каждый из них лишился-де всего своего состояния, которое находилось на корабле, затонувшем 3 января 1790 г. в виду Кийбеф-Сюр-Сен».

Таким образом, мы не знаем ни одного имени и не видим ни одной ссылки на подлинный источник. В общем, по словам известного историка Госслена Ленотра, приведенные выше свидетельства были «рассчитаны на простаков». Ко всему прочему, сам Тейлор, автор пресловутой брошюры, оказывается, был лицом заинтересованным, поскольку он разработал проект подъема «Телемаха» и рассчитывал на то, что, опубликовав свой претенциозный труд, сможет собрать средства для проведения соответствующих инженерно-технических работ. Так что к упомянутой брошюре следует относиться с предельной осторожностью.

Вместе с тем тот же Тейлор, когда сходит с зыбкой почвы домыслов, сообщает нам кое-что, вполне заслуживающее доверия. Так, среди прочего он указывает, что «Телемах» был бригом 80 футов в длину; капитана звали Адриеном Кеменом; судно вышло из Руана 1 января 1790 г. и затонуло на песчаной отмели, прямо напротив Кийбефа, 3 января 1790 г. Кроме того, Тейлор ставит нас в известность, что правительство, продолжавшее владеть обломками судна в соответствии с королевским указом от 1681 г., снарядило из Шербура специальную судоподъемную команду из трехсот человек, «со множеством всяких технических приспособлений». Однако попытка поднять бриг – работы длились три месяца – обернулась неудачей.

Следующая попытка была предпринята, кажется, в 1818 г. – в эпоху Реставрации. Из Шербура в Кийбеф привели специально оснащенную баржу – и начались работы по подъему судна. Их решили провести главным образом потому, что обломки мешали судоходству. Но кое-кто уверял, будто это был всего лишь предлог. Людовик XVIII, недавно взошедший на престол, разумеется, знал что к чему. Знал он и про королевские сокровища: ведь они же в конце концов были достоянием Бурбонов! Однако этот год, как и 1790-й, не принес удачи.

Так, преимущественным правом на проведение дальнейших работ по подъему обломков «Телемаха» заручился некий Маньи. 1 апреля 1837 г. он получил специальное разрешение от самого морского министра. По условиям договора в случае успеха, Маньи становился обладателем четырех пятых частей всех сокровищ. Последняя же часть переходила в Фонд инвалидов военно-морского флота Франции.

И Маньи, без лишних проволочек, создал совместную компанию, объединившись с неким Давидом, фабрикантом из Гавра, – он отливал якоря и якорные цепи. И подготовка к судоподъемным работам началась.

В конце концов, выбросив на ветер 65 тысяч франков – сумму по тем временам немалую, – Маньи оставил дело, так его и не завершив. И оно перешло в руки к его компаньону – Давиду. Новые попытки поднять «Телемах» предпринимались в июне, июле и августе 1841 г. Однако они закончились тем, что судно сместилось на несколько метров в сторону.

И вот тут-то на сцену выходит Тейлор. У него были свои – совершенно очевидные – интересы в этом деле; к тому же, наблюдая за ходом последних работ Давида, он пришел к очевидному выводу, что от одних лишь цепей тут мало проку. «Тщательно изучив обстановку на месте и трудности, связанные в основном с особенностями приливно-отливных течений, – писал он в своей брошюре, – я вывел следующие заключения: 1) технические средства, использовавшиеся до сих пор, никоим образом не соответствовали характеру и объему проводившихся работ; 2) в этой связи необходимо, по крайней мере, одно надежное и крепкое приспособление, прочно удерживающее затонувший корабль, лебедки и цепи, при том, что нагрузка на каждую цепь и, соответственно, каждую часть корабля должна распределяться равномерно, иначе не имеет смысла даже пытаться сдвинуть обломки с места, где они покоятся уже больше полувека».

Другими словами, Тейлор предлагал перекинуть мост через эстуарий Сены – точно над тем местом, где лежал бриг, с тем чтобы «все связующие механизмы – лебедки, блоки и цепи испытывали одинаковую нагрузку, с учетом размеров и веса корабля, который предстояло поднять, равно как и опорного моста, на котором предполагалось установить соответствующие механизмы и приспособления». Теперь понятно, почему использовавшиеся ранее баржи для этого дела не годились: они не представляли собой прочной опоры и всякий раз смещались то вверх, то вниз, то в сторону – в зависимости от приливов и отливов. Выводы Тейлора взяли на вооружение – и через три недели мост был готов. Однако 17 ноября 1841 г., часов в шесть вечера, поднялся страшный ветер, буквально валивший с ног. Ураганом сорвало с якорей английский бриг из Вилькье и понесло прямо на только что построенный мост.

Давид вышел из игры. Так что Тейлору были все карты в руки. Дело оставалось за малым – заручиться поддержкой состоятельных людей. Тогда-то он и выпустил в свет свою брошюрку. При этом Тейлор руководствовался твердым убеждением: прежние концессионеры непременно должны снова поверить в то, что и правда смогут стать обладателями своей доли от лежащих на дне 25 млн франков. К тому же благодаря Тейлору они «узнали о бондаре из Руана, который своими собственными руками обшил железом бочонки с золотом, о тех, кто воочию видел, как тайно, по ночам, отливали луидоры, о капитане, переправившем эмигрантов в Англию, о загадочном чиновнике из Морского министерства и о многих других свидетелях, чистосердечно подтвердивших вышеизложенное».

Когда вытащили еще один лот, то с одной его стороны заметили «10–12-сантиметровой длины полоску рыжеватого металлического налета – то ли золота, то ли меди». И знатоки корабельного дела тотчас подтвердили, что в 1789 г. медь в судостроении не использовалась. Выходит, то было золото.

Нетрудно предположить, что тут началось.

Вновь разгорелись споры. И снова, как когда-то, одни доказывали, что такого судна, как «Телемах», вообще не существовало. А другие уверяли, будто сокровищ в его трюмах на самом деле гораздо больше, нежели было принято считать. Недели шли одна за другой, и все это время Тейлор обрушивал на головы обывателей потрясающие заявления. Так, 18 октября он твердо заверил «Журналь дю Гавр» в том, что «в самое ближайшее время поднимет на поверхность корпус корабля, а потом на глазах у публики разберет его на части и извлечет из трюмов все содержимое».

Спустя десять дней от него последовало новое заявление: обломки-де уже находятся в каком-нибудь метре от поверхности. Так что через день-другой их можно будет извлечь целиком. И вера вкладчиков после таких заверений крепла с каждым часом. А люди недоверчивые знай себе подтрунивали над ними, уверяя, будто в пресловутых бочонках нет никакого золота и они заполнены всего лишь жиром. На что незамедлительно последовал ответ Тейлора: «С помощью молота мы вбили двухметровый железный лот в один из ларцов и вытащили из него кое-какие золотые и серебряные предметы». Тейлор даже уточнил, что ларец находится где-то между грот-мачтой и капитанской каютой. И той же ночью акционеры окончательно уверились в том, что несметные богатства вот-вот перекочуют к ним в карманы. Они спали, и в снах Сена виделась им «новым Пакталом[13], чьи воды выносят на берег золотые слитки и луидоры…». Однако сны не вечны…

И 19 декабря «Журналь дю Гавр» объявила, что Тейлор сбежал. Может, именно этот случай и был положен в основу расхожего выражения – «уйти по-английски»? Он скрылся, оставив кучу долгов – на сумму 28 тысяч франков, – муниципалитетам Гавра и Кийбефа, не считая денег вкладчиков и тех, что причитались в виде двухмесячной заработной платы бригаде из тридцати пяти рабочих, им же самим и нанятых. Но странное дело: акционеры все как один вдруг словно воды в рот набрали и затаились. Зато скептики торжествовали вовсю. История эта дошла до Парижа – и столица тоже хохотала до упаду.

И все же как тут разобраться: что во всей этой истории правда, а что вымысел? В свое время еще Госслен Ленотр, к примеру, советовал начинать расследование по делу о «Телемахе» с архивов военно-морского флота. И такое расследование было проведено – исключительно ради исторической науки. И я вправе утверждать, что сегодня некоторые подробности по упомянутому делу нам известны доподлинно. Так:

1) установлено, что в декабре 1789 г. у причала Руанского порта стоял корабль «Квинтанадуан» водоизмещением 120 регистровых тонн, которым командовал капитан Жак-Адриен Кемен. Судно посетили «кораблестроители, представлявшие Адмиралтейство в Руане; они осмотрели его и вынесли заключение, что оно вполне может принять на борт груз и доставить его в Брест».

2) В тех же архивах обнаружили учетные списки моряков, и там были перечислены практически все члены экипажа «Квинтанадуана». В приложении к означенным спискам упоминалось, что капитан Жак Кемен, старший помощник (он же родной брат капитана) и четверо матросов «Квинтанадуана» потерпели кораблекрушение в виду Кийбефа 3 января 1790 г. Вследствие чего один член экипажа погиб.

3) Среди прочего в архивах хранилась переписка министра военно-морского флота де Ла-Люзерна с главным интендантом Гаврского порта Мистралем, датированная мартом 1790 г. И начало ей положило ходатайство некоего Ле-Каню, судовладельца, который испрашивал разрешение поднять «Квинтанадуан», затонувший 3 января 1790 г. Мистраль в свою очередь обращался с просьбой к де Ла-Люзерну рассмотреть ходатайство упомянутого судовладельца, тем более что обломки затонувшего корабля препятствовали судоходству. Однако министр ответил отрицательно, мотивировав свой отказ тем, что тогда было не самое благоприятное время для проведения судоподъемных работ. И тут уж свидетельство Тейлора – о трехстах рабочих из Шербура, – безусловно, не выдерживает критики. Но здесь важнее другое – то, что еще раз подтверждается сам факт кораблекрушения.

4) Был установлен и другой бесспорный факт – личность капитана Кемена, о котором говорил Тейлор. В архивных документах обнаружилось свидетельство о рождении Жака-Адриена Кемена, сына Адриена Кемена и Марты Марие, появившегося на свет 23 августа 1754 г. А также – свидетельство о смерти, подтверждавшее, что Жак-Адриен Кемен скончался 22 декабря 1836 г. в Валь-де-ла-Э (департамент Приморская Сена), в возрасте восьмидесяти двух лет.

Что касается самой легенды, то в ней постоянно упоминается о кораблекрушении «Телемаха». Мы же с вами уже выяснили, что затонувшее судно называлось «Квинтанадуаном». Вот вам еще одна загвоздка.

Как бы то ни было, в военно-морских архивах можно найти кое-какие сведения и о «Телемахе» – корабле той же регистровой вместимости, что и «Квинтанадуан», – построенном в 1772 г. в Валь-де-ла-Э и совершившем несколько рейсов под командованием капитана Жака Кемена. Из тех же сведений явствует, что в начале 1789 г. «Телемах» ошвартовался в порту Руана. Кроме того, в учетном судовом реестре Руанского порта значится, что в феврале 1789 г. «Телемах» поставили на консервацию. Или, другими словами, попросту списали, признав непригодным к выходу в море.

Но вот что любопытно: как раз в это время на сцене появляется «Квинтанадуан». Состав экипажа «Телемаха» был всем известен. Не менее примечательно и то, что тот же самый экипаж, во главе с тем же самым капитаном Кеменом, объявился на «Квинтанадуане».

Можно ли из всего этого сделать вывод, что за 1789 г. у «Телемаха» поменялись и судовладелец, и название – то есть в один прекрасный день он превратился в «Квинтанадуан»? Что ж, а почему бы и нет? К тому же этот вывод подтверждается другим прелюбопытным фактом: в Парижском географическом институте хранится карта от 1830 г., составленная самим Ботаном-Бопре[14], на которой помечено местонахождение затонувшего «Телемаха» – в виду Кийбефа. Поскольку, как нам теперь известно, речь идет о «Квинтанадуане», выясняется, что принадлежность того и другого судна была установлена еще в то время.

И здесь было бы отнюдь не лишним привести выдержку из письма директора Архива департамента Приморская Сена Шарля Брэбана, направленного почетному генеральному директору Французского архива: «Документы с точностью подтверждают и существование самого судна, и факт его кораблекрушения. При всем том, однако, в них нет ни намека на характер груза – имеется в виду того, вокруг которого разгорелись бурные страсти. К сожалению, у нас есть все основания полагать, что нам уже никогда не удастся установить доподлинно, что это был за груз».

Лучше, пожалуй, и не скажешь. Когда невозможно подтвердить историческую истину – в данном случае факт существования сокровищ, – приходится прибегать к логическому анализу. Итак:

1) известно, что спустя три месяца после кораблекрушения судовладелец намеревался поднять обломки. Стало быть, логично допустить, что на борту затонувшего судна имелся ценный груз. Однако, согласно заявлению интенданта порта Брест, в перечне грузов пошедшего ко дну корабля значились только древесина, масло и жир, «принадлежавшие его величеству». Неужели все это заслуживает того, чтобы ходатайствовать о проведении дорогостоящих судоподъемных работ?

2) Очередная попытка поднять корабль состоялась в 1818 г. Заметим, что в это время еще были живы капитан Кемен и другие участники драмы.

3) У мэтра Лекерре, нотариуса из Понт-Одмера[15], хранится несколько договоров, за 1834–1837 гг., об учреждении разных компаний по подъему «Телемаха». Примечательно, что все эти компании – иностранные (голландские и английские). В это время капитан Кемен был по-прежнему жив и здоров.

4) Последняя попытка поднять судно была предпринята в 1938–1939 гг. и 1940 г. – предприятие финансировал некий Лафитт. В результате предварительных исследований удалось установить, что обломки находятся точно в том месте, которое было помечено на карте Ботана-Бопре.

3 сентября 1939 г., когда все французы жили в ожидании неминуемой беды – война обрушилась на мир шквалом неисчислимых трагедий, неведомых прежде человечеству, – на рейде Кийбефа как ни в чем не бывало трудилась небольшая группа искателей приключений. 10 мая 1938 г. Управление государственного имущества передало некоему Крестуа, парижскому предпринимателю, права на проведение работ по подъему «Телемаха». Крестуа, в свою очередь, заручился поддержкой Теодора Лафитта – опытного инженера-консультанта.

Работы начались в феврале 1939 г. У кладоискателей только полгода ушло на то, чтобы уточнить местоположение обломков. Это была настоящая исследовательская операция. С помощью грейфера, которым под водой управлял водолаз, удалось снять с затонувшего брига и поднять на поверхность семнадцать дубовых брусьев длиной 8—10 метров и толщиной 40–50 сантиметров, а также несколько бочонков: в одних были жир и масло, в других – гвозди. В точности все то, что значилось в официальном списке грузов «Телемаха».

Чуть погодя было извлечено множество других, более мелких предметов – брелоков, печаток разных форм и размеров, заводных ключей от часов, обувных пряжек, замков, грузил. Кроме того, грейферный ковш зацепил несколько звеньев от цепочек с пластинками, на которых была выведена надпись – «Давид». Довольно примечательная деталь, не правда ли? Тем более если вспомнить, что в 1837 г. обломки брига пытались поднять Маньи, Давид… и Тейлор!

И вот наши герои взялись за дело с удвоенной силой…

Наконец наступило утро 3 сентября. В истории «Телемаха» то был знаменательный день. Три раза грейферный ковш опускался на дно – и в результате поднял на поверхность четыре обрывка от золотой цепочки филигранной работы, длиной 23 сантиметра и шириной 15 миллиметров каждый. Когда обрывки сложили вместе, опытные ювелиры быстро определили, что это – «цепочка от нагрудного креста». А нагрудный крест, как известно, был неизменным атрибутом на епископском платье. И тут на память опять-таки приходит легенда: именно в ней-то и упоминалось о том, что на «Телемах» погрузили сокровища нескольких нормандских аббатств.

5 сентября 1939 г., в 5 часов утра, водолаз Рене Кабиош, совершив очередное погружение, наткнулся на ларец, доверху заполненный сложенными в столбики монетами. Он зачерпнул их целую пригоршню и поднялся на поверхность. В этой кучке оказалось четырнадцать серебряных монет и семь золотых, с изображением ликов английских королей – Георга II и Георга III… а также с барельефом Людовика XVI, причем на французских монетах значилась дата чеканки – 1788 год.

Вот так удача! Подрядчики тут же отказались от грейферов и водолазов – и решили поднять корабль целиком. На их взгляд, игра стоила свеч. Судоподъемные работы начались в конце сентября 1939 г. и закончились 6 апреля 1940 г. Поднятые обломки осмотрели в присутствии судебного исполнителя, мэтра Анца. Это оказалась носовая часть корабля – длиной 16,75 метра и шириной 5,5 метра. Толщина бортовой обшивки составляла 8 сантиметров. А длина одной из поперечин палубного покрытия – 2,8 метра. Она крепилась к борту с помощью углового кронштейна – по типу кулачкового стопора. Кормовую же часть брига поднять не смогли – она так и осталась лежать на дне эстуария Сены. Но именно там, в кормовой части брига, располагалась капитанская каюта.

А носовая часть – увы! – оказалась «пустой». Всеобщее разочарование было отмечено и газетчиками. Несмотря на самое тщательное обследование содержимого обломков, все, что было извлечено на свет божий, – это «бочечные клепки, спрессованный в глыбы жир, куски строительной древесины и кое-какие корабельные инструменты, не представлявшие, в общем-то, ни малейшего интереса для истории».

Однако наши искатели сокровищ не отчаивались. По заверениям Теодора Лафитта, все самое ценное осталось в кормовой части «Телемаха». Стало быть, если в свое время на бриг действительно погрузили сокровища, логично было предположить, что они хранились в капитанской каюте.

Судоподъемные работы возобновились 15 мая 1940 г. Мне, как историку, кажется поразительным тот факт, что моих сограждан охватила в полном смысле слова безумная золотая лихорадка, когда уже пять дней как немцы оккупировали Францию. Уже было проиграно генеральное сражение под Седаном, произошел «Дюнкеркский прорыв»… и немецкие танки приближались к Парижу. А исследовательская команда под руководством Крестуа и Лафитта, невзирая ни на что, продолжала работать. И водолазы совершали погружения, одно за другим, точно по расписанию. Однако происходило это недолго. По признанию того же Теодора Лафитта, «в начале июня работы пришлось прекратить в связи с тем, что в Кийбеф вошли немцы…».

Прошло десять лет. Война давно закончилась. И Теодор Лафитт, живший все это время одной-единственной мечтой, подумывал о том, чтобы продолжить незавершенное дело. И вот 27 июля 1950 г. Управление государственного имущества снова предоставило ему право на проведение работ по подъему оставшейся на дне части «Телемаха»-«Квинтанадуана».

Договор от 31 марта 1952 г. определял условия распределения поднятых со дна предметов между Управлением госимущества и гражданином Теодором Лафиттом. По этому договору 90 процентов от предполагаемой суммы – 50 миллионов старыми франками, причитались концессионеру, оставшиеся же 10 процентов отчислялись государству. Таким образом, в соответствии с разработанной схемой распределения Теодору Лафитту – в случае, если он поднимет сокровищ на 15 миллиардов, – полагалось 11 миллиардов 197 миллионов 500 тысяч старыми франками.

Однако несмотря ни на что – даже на финансовую поддержку таких влиятельных организаций, как, например, радиостанция «Европа-1» и еженедельник «Кандид», Теодор Лафитт не смог организовать новое концессионерское общество: он скоропостижно скончался, так и не сумев осуществить свою мечту.

Вот так – ничем – закончилась история брига «Телемах». Единственное, что осталось в нашем распоряжении, так это исходные материалы – самые разные сведения. Причем зачастую противоречивые. И как тут отделить зерна от плевел?

(По материалам А. Деко)

Сорок миллиардов на дне залива Виго

…Сгущалась ночь. Новость достигла дворца, когда в его покоях уже зажигали свечи, и полетела из залы в залу. Вскоре гости, собравшиеся здесь на шумный праздник, уже передавали ее друг другу «на ушко»: предусмотрительно поднятый веер и склоненная к нему треуголка выделяли из толпы посвященных. «Вы слышали, монсеньор? Говорят, что… Мне только что сообщили по секрету… Это невероятнее, чем увидеть наяву вечный двигатель, фантастичнее, чем открытие философского камня! Сказочное сокровище! Ожившее Эльдорадо. И где? Здесь, рядом с нами, только руку протянуть. Да-да, три тысячи четыреста тонн золота! Увы, оно глубоко под водой…»

При этих словах каждый – одни с радостью, другие с грустью – невольно сравнивал в уме услышанную цифру с размером собственного состояния, каждый в мечтах видел себя могущественным обладателем несметного сокровища и каждый прикидывал, а как бы попытаться сокровищем завладеть… Тем временем груды золота, надежно запертые в металлических сундуках и кожаных мешках с печатями и гербами Их Католических Величеств Фердинанда, Изабеллы и их преемников, спали вековым сном на дне залива Виго в ожидании дня, когда чья-нибудь смелая рука вырвет их из мертвой тишины.

…Стоял вечер 24 октября 1702 г. Английская пушка палила весь день, закрыв проход 23 французским кораблям. Адмирал Мануэль де Веласко стоял на капитанском мостике флагманского галиона «Иисус-Мария-Иосиф» и следил в подзорную трубу за быстрым приближением англо-голландской эскадры. До них оставалось не более двух миль, и расстояние это быстро сокращалось. Испанскому адмиралу предстояло сделать трудный выбор: либо позволить англичанам завладеть сокровищами, либо отдать приказ о затоплении. Выбрать первое казалось немыслимым. Неужели к горечи поражения добавится сознание того, что врагу досталось такое сказочное богатство?! Не лучшим виделся и второй выход – он означал, что 3400 тонн драгоценного металла будут потеряны навсегда.

Битва в заливе Виго

Времени на раздумья уже не оставалось. В последний раз бросив взгляд в подзорную трубу, адмирал Мануэль де Веласко обернулся к стоящему рядом офицеру и коротко отдал приказ.

Озарив небо прощальной вспышкой, за неровный край гор закатилось солнце. Красавцы-галеоны один за другим медленно опускались в воду, унося в вечный сумрак морских глубин груды золота, которое люди так часто принимают за второе солнце.

Итак, шел год 1702 от Рождества Христова. Уже два года длилась война за Испанское наследство. Толчком к ней послужило восшествие внука Людовика XIV – Филиппа V – на испанский престол, завещанный ему Карлом II. Вокруг испанского трона столкнулись интересы двух мощных группировок, спешивших заявить свои права: с одной стороны, Англия, не собиравшаяся никому уступать своей роли полновластной хозяйки на море, с примкнувшими к ней Соединенными Провинциями, с другой – Франция и Испания, объединившиеся под властью Людовика XIV, подписавшего в 1659 г. Пиренейский мир и ровно через год скрепившего его женитьбой на Марии-Терезии.

Для содержания армий, сражавшихся по всей Европе, существовал неистощимый источник средств – золото ацтеков. Единственная трудность заключалась в том, что располагался он далековато. Однако каждый год в путь через океан отправлялись все новые и новые галеоны, а сундуки богачей из Кадиса полнились мексиканским и перуанским золотом. На море свирепствовали пираты, и дабы не разжигать сверх меры их аппетит, галеоны шли за золотом под охраной военных кораблей.

Именно такую элементарную осторожность предприняло французское правительство, когда в декабре 1701 г. поручило графу Шаторено «проводить» до Испании 19 галеонов адмирала Мануэля де Веласко. Об ужасной судьбе этих кораблей мы уже рассказали.

Шаторено принял под свое командование 23 военных корабля. Нас не должна удивлять значительность этой цифры, ведь испанские галеоны везли в Европу совершенно фантастическое количество драгоценного металла: плод трехлетних трудов на перуанских и мексиканских рудниках.

В январе 1702 г. французская эскадра, вышедшая из Бреста, бросила якорь у берегов Мартиники. Веласко прекрасно сознавал, какой ценный груз несут его галеоны, и потому спешил как можно скорее оказаться под защитой французского адмирала. Шаторено, со своей стороны, торопился побыстрее пересечь океан. Но по неизвестной причине обе эскадры встретились в Гаване лишь в августе и тут, не теряя ни минуты, снялись с якоря. Уже в пути стало известно, что порт Кадис блокирован врагом. Шаторено и Веласко пришлось срочно менять курс и двигаться к северному побережью Испании.

22 сентября они вошли в так называемый залив Виго – южную часть Галисийской бухты. Этот залив, протянувшийся на 1500 м в длину и на 500 м в ширину, сужаясь, переходит в пролив Ранде, а затем, снова расширяясь, образует бухту Святого Симеона, расположенную против небольшого городка Редондела. Бухта Святого Симеона, защищенная двумя малыми фортами, сооруженными высоко на скалистых утесах, может служить надежным убежищем, но в то же время в случае прямой атаки легко превращается в самую настоящую ловушку. Впрочем, у графа Шаторено и адмирала Веласко не оставалось выбора.

Начались штормы осеннего равноденствия, и им во что бы то ни стало требовалась спокойная гавань. Глубокая бухта Святого Симеона не укрыла бы галеоны в случае вражеского нападения, но зато она была тиха, как горное озеро.

Здравый смысл подсказывал, что необходимо побыстрее разгрузить корабли и увезти сокровища подальше от побережья. Но крайне рискованным представлялось везти его через всю страну, лишенную надежных путей сообщения, по которой к тому же рыскали банды головорезов. Несмотря на все эти трудности, наверное, единственным разумным решением было бы поступить именно так, но… Воспротивились банкиры в Кадисе, которым принадлежала большая часть груза, а кроме того, между французами и испанцами начались кое-какие трения. В результате инициатива, во всяком случае временно, была упущена. Французы предлагали выйти в море и взять курс на Брест; испанцы категорически отказались. Конечно, Франция – союзница, и ее лояльность вне сомнений. Но увы, горький опыт научил не один народ, что там, где речь заходит о сокровищах, слово «честность» часто становится пустым звуком, которому нет перевода ни на один язык, в том числе французский…

Прошло целых 26 дней, когда 19 октября 1702 г. адмирал Веласко решился наконец взять на себя ответственность и освободить флагманский галеон от части бесценного груза. С корабля выгрузили 65 тонн золота и на двух тысячах мулов повезли через суровую Галисию в Мадрид.

К несчастью, этот первый обоз остался единственным, хотя в течение следующих нескольких дней с кораблей выгрузили еще 250 тонн золота. Но мулов больше не было, и пришлось до поры до времени укрыть золото в деревушке Редондела.

Таким образом, из 3400 тонн драгоценного металла, проделавших путешествие в толстом брюхе галеонов, было выгружено всего 315 тонн. Эту цифру можно считать точно установленной. Золото в виде 12 миллионов монет уложили в 4600 сундуков. Половина из них благополучно прибыла в Мадрид; вторая половина либо была украдена по дороге, либо обнаружена и вывезена за Ла-Манш англичанами.

Между тем случилось одно событие, о котором, похоже, и понятия не имели в Виго. Адмирал Руки, командующий англо-голландскими морскими силами, потерпел сокрушительное поражение возле Кадиса. Он столкнулся с таким упорным сопротивлением андалусского порта, что всякую надежду покорить его пришлось оставить, во всяком случае пока. Смертельно обиженная Англия приказала адмиралу Руки продолжать борьбу.

По чистой случайности ему стало известно, что в заливе Виго стоит франко-испанский флот, прибывший из Америки, а следовательно, груженный золотом. Адмирал быстро сообразил, что ему предоставляется уникальная возможность доказать королю, на что он способен, немедленно снял осаду с Кадиса и взял курс на Виго.

Ранним утром 22 октября 1702 г. 150 парусников сэра Джорджа Руки приблизились к пресловутому заливу. Четыре тысячи английских и голландских солдат под командованием герцога Осмонда высадились на сушу. Начался штурм фортов Ранде и Бестинса, защищающих подходы к заливу. Атакующих встретил пушечный залп, нисколько не поколебавший решимости последних. Позиционное преимущество было на стороне французов и испанцев, но… их было слишком мало. Бой длился почти три часа, на исходе которых защитникам фортов пришлось сдаться. Оставшихся в живых после битвы взяли в плен. Эта операция позволила кораблям Руки подойти вплотную к узкому горлу Ранде. С обеих сторон полетели пушечные ядра, поднимая клубы дыма и огня. Силы были слишком неравны. Французские корабли, разметанные и истрепанные вражескими ядрами, лишь отдалили на несколько часов драматический исход сражения. Семнадцать из них пошли ко дну, а остальные шесть, в буквальном смысле разбитые вдребезги, были взяты в плен. Теперь между англо-голландской армадой и груженными золотом галеонами не оставалось никаких преград.

С попутным западным ветром пройти оставшиеся две мили – какой пустяк! Увы, радость адмирала Руки вскоре сменилась изумлением, а вслед за тем настоящей яростью. Он воочию видел, как испанские корабли один за другим уходят под воду. Уходило золото, уходило прямо из рук! С каждой секундой море безжалостно проглатывало новые сотни тонн золотых дублонов. Руки все-таки сумел поймать шесть кораблей, на которых оказалось 600 тонн золота и серебра. Но… Очевидно, удача не желала улыбаться победителю. На самый неотложный ремонт ушло несколько дней. 28 октября к кораблям Руки присоединилась для охраны эскадра адмирала Шоувела. Отплытие назначили на следующий день. Большую часть добычи погрузили на один из галеонов, который шел под эскортом английского судна «Монмаус». Флот уже проходил последние скалистые отроги залива, когда галеон с золотом наткнулся на риф возле Байонских островов и в мгновение ока затонул.

Среди многочисленных историй о затонувших сокровищах часто бывает трудно отличить правду от вымысла – слишком редко остаются точные исторические документы. По счастью, к драме, разыгравшейся в заливе Виго, это не относится. Сохранилось достаточно материалов, зафиксировавших военные операции 24 октября 1702 г. и те политические разногласия, из-за которых собственно все и произошло. Они хранятся в городе Виго, а также в архивах Амстердама, Мадрида и Лондона.

Начнем с первого же твердо установленного факта: флот адмирала Веласко, первый после 1698 г., действительно вез из Нового Света сказочное количество золота, серебра, драгоценных камней, ацтекских ювелирных украшений, а также менее ценный груз в виде индиго, кошенили, дерева, пряностей, кож, табака и т. п. И большая часть всего этого сокровища вот уже больше двухсот пятидесяти лет покоится на дне залива под толстым слоем ила. Известна и причина, по которой в течение трех лет подряд ни одна крупная флотилия не пересекала океан. Мексиканское и перуанское правительства были в курсе внутренних неурядиц Испании и не желали, чтобы тонны их золота разбазаривались на цели, которые их совершенно не касались.

Последняя армада увезла с собой в 1698 г. 45 миллионов монет-«восьмушек» (так называлась золотая или серебряная монета весом в 27 граммов). Эта цифра может послужить отправной точкой для подсчета числа золотых и серебряных монет, увезенных галеонами. Получается 135 миллионов монет, что почти не расходится с данными Мадридского морского архива, который упоминает 127 338 250 монет, из них 118 338 250 серебром и 9 миллионов золотом.

Читатель с богатым воображением не удержится от соблазна прикинуть: в какую сумму по нынешним понятиям оцениваются 3400 тонн золота, из которых следует вычесть те 315 тонн, которые Веласко успел спасти за два дня до сражения. Такие подсчеты уже сделаны, разумеется. Их итог: 40 миллиардов старых франков!

И разве неудивительно, что спустя два с половиной века после описанных событий сокровище Виго все еще пребывает практически нетронутым?

(По материалам М.-Э. Бертона)

Козни роялистов

Весной 1803 г. началась война Франции и Англии. Вначале это была война льва с китом. Ни одна из сторон не могла схватиться с противником в своей стихии. Англичане господствовали на море. Франция закрыла европейские порты для английских товаров, объявив неприятелю континентальную блокаду.

Наполеон сконцентрировал войска на побережье пролива Ла-Манш. Он мечтал нанести врагу удар прямо в сердце – поразить Британию на ее островах. Все было подчинено этой задаче. В Булонском лагере строились новые корабли, транспортные суда, баржи. Бонапарт предвкушал уже близкий триумф. «Мне нужны только три ночи тумана», – заявлял он.

Смерть генерала Пишегрю

Англичане пытались сколотить коалицию европейских держав, которая ударила бы армию Наполеона с востока. Переговоры велись, но дело продвигалось медленно.

И тут неожиданные перспективы открылись перед английским премьер-министром Уильямом Питом. Ему стало известно, что фанатический вождь шуанов и бретонских повстанцев, Жорж Кадудаль, встречался в Лондоне с Карлом д’Артуа, братом претендента на королевский престол Людовика, графа Прованского. Вскоре британская разведка выяснила, что именно затевают эти приютившиеся в Лондоне роялисты. Убедившись в полном поражении вандейского мятежа и в невозможности низвергнуть Бонапарта открытым восстанием, они решили его убить.

Заговор созрел в Лондоне. Жорж Кадудаль и верные ему люди должны были внезапно напасть на первого консула, когда он будет кататься верхом около загородного дворца в Мальмезоне, увезти его и убить.

Жорж Кадудаль в шуанском движении, в роялистской партии занимал особое положение. Этот бретонский крестьянин, не получивший образования, был наделен от природы живым и острым умом, наблюдательностью, умением вести за собой людей. Фанатически преданный делу Бурбонов, он брал на себя самые сложные поручения и теперь без колебаний и без трепета шел убивать Бонапарта, в котором видел узурпатора, мешающего законному королю, Людовику Бурбону, взойти на престол.

Темной августовской ночью 1803 г. Жорж Кадудаль и его сообщники были высажены английским кораблем на берегу Нормандии и вскоре оказались в Париже. У заговорщиков были люди, деньги, связи в столице, тайные адреса и явки, безопасные убежища. Не было только человека, способного сразу после убийства Бонапарта взять власть в свои руки и организовать приглашение Бурбонов на прародительский престол. Подходящей кандидатурой на эту роль стал генерал Моро. Один из талантливейших военачальников французской армии ненавидел Бонапарта со времени переворота 18 Брюмера, в котором сам участвовать отказался. Посредником в сношениях между Моро и Кадудалем стал генерал Пишегрю, который был сослан после 18 Фрюктидора в Гвиану и сумел бежать оттуда, а теперь, в 1803 г., проживал нелегально в Париже.

Пишегрю уверил англичан и роялистов, что Моро согласится им помочь. Но генерал отказался говорить с Кадудалем, а самому Пишегрю определенно заявил, что готов выступить против Бонапарта, но не желает служить Бурбонам.

Тем временем Бонапарт, просматривая сводки, присылаемые министерством юстиции, обратил внимание на непорядок: два арестованных еще в октябре шуана (их имена ни о чем не говорили) до сих пор – дело было в январе 1804 г. – не были допрошены. Первый консул распорядился, чтобы ими занялась военная комиссия.

Расследование принесло потрясающие результаты. Один из допрашиваемых, некто Керел, сначала все отрицавший и приговоренный к смертной казни, 28 января дал новые показания. Он сообщил, что во Франции и даже в Париже с августа прошлого года действует террористическая группа шуанов во главе с Жоржем Кадудалем.

Кадудаль в Париже… Это значило – на Бонапарта опять ведут облаву, снова сторожат каждый его шаг; над ним снова занесены кинжалы убийц. Бонапарт немедленно, минуя министра юстиции Ренье, проглядевшего дело, поручил расследование Реалю, бывшему заместителю Шометта, прокурора Коммуны 1793 г.

Реаль не сумел разыскать Кадудаля, но арестовал его ближайшего помощника Буве де Лозье. 13 февраля Реаль сообщил Бонапарту, что Кадудаль и его люди были переброшены в Бивиль на английском судне; что Кадудаль, имея под своей командой пятьдесят готовых на все головорезов, ожидает возможности либо похитить Бонапарта на пути в Мальмезон, либо убить; что в Париже находится не только Кадудаль, но и Пишегрю, и что они ожидают прибытия одного из членов королевского дома, графа д’Артуа или Конде; что, наконец, Пишегрю встречался с Моро.

Три дня потрясенный Бонапарт обдумывал сообщенное Реаля.

15 февраля 1804 г. генерал Моро был арестован у себя на квартире. На следующий день жители французской столицы узнали из газет, что раскрыт англо-роялистский заговор, угрожавший жизни первого консула. Генерал Мюрат был назначен военным губернатором Парижа, а полиция перешла в подчинение Реалю. Маркиз де Галло, находившийся в те дни в Париже, писал: «Общественное мнение потрясено, как если бы произошло землетрясение». Не только в Париже – во всей Европе сообщение о заговоре произвело сенсационное впечатление.

Однако никто не поверил в виновность Моро. Республиканский генерал пользовался огромной популярностью в стране. После 17-го ночью на улицах Парижа расклеивались плакаты: «Невинный Моро, друг народа, отец солдат – в оковах! Иностранец, корсиканец, стал узурпатором и тираном! Французы, судите!» Бонапарт был бессилен изменить общественные настроения. Симпатии к герою Гогенлиндена выражались почти демонстративно. Госпожа Моро принимала постоянно посетителей; их число возрастало.

Преследуемый убийцами, Бонапарт вынужден был оправдываться от обвинений в желании погубить невинного Моро. Реаль и Мюрат, казалось, перевернули Париж вверх дном, но заговорщиков не нашли. Некоторые полагали, что Бонапарту на сей раз не уйти от гибели. Первый консул поспешил напомнить, что он не из пугливых, и 19 февраля явился в Оперу.

Наконец ночью 27 февраля Пишегрю был выдан полиции одним из «верных друзей» за сто тысяч экю. Вскоре были арестованы братья князья Полиньяк и маркиз де Ривьер; они состояли адъютантами графа д'Артуа – брата короля. Общественные симпатии к Бонапарту резко возросли: значит, все верно, заговор действительно существовал и нити его тянулись к главе дома Бурбонов.

Все обвиняемые, дававшие показания, единодушно утверждали, что во Францию должен был прибыть кто-то из принцев – членов королевской семьи. Но прошел месяц, другой, а принц не появлялся… И вдруг выяснилось, что принц, член королевской семьи, находится совсем рядом, но не на западной границе, а вблизи восточной, в соседнем с Францией герцогстве Баденском. То был не граф д’Артуа, а Луи-Антуан де Бурбон Конде, герцог Энгиенский, один из младших отпрысков королевского дома. Самым же сенсационным было сообщение о том, что при герцоге Энгиенском находится или же приезжает к нему Дюмурье, печально знаменитый генерал, изменивший революционной Франции.

Вряд ли можно точно определить, кто первым передал Бонапарту эти известия. Но следует считать вполне установленным, что мысль об аресте и казни герцога Энгиенского была подана первому консулу Талейраном.

По сходным с Талейраном мотивам идею казни Конде-Бурбона поддерживал и Фуше. Для бывшего главы карательной миссии в Лионе, депутата Конвента, голосовавшего за эшафот для короля, возвращение Бурбонов представлялось катастрофой.

События же развивались так. 8 марта Моро из тюрьмы послал Бонапарту письмо, в котором признавался, что до сих пор говорил неправду, все отрицая. Он виделся с Пишегрю по инициативе последнего; но отказался от участия в заговоре, не стал беседовать с Кадудалем, которого привел, не спросясь, Пишегрю. Но оставалось при всем том несомненным, что генерал Республики вступал в недозволенные переговоры с ее врагами. Для хода дела письмо мало что прибавляло нового, сообщаемые им факты уже были известны из показаний его адъютанта генерала Лажоне и других арестованных. Сторонникам оппозиции и самому себе Моро этим письмом, которое постарались сделать известным, нанес большой моральный урон.

9 марта, опознанный на перекрестке Одеона в кабриолете, после ожесточенной схватки был арестован Кадудаль. Убедившись, что дело проиграно, он спокойно и хладнокровно, стараясь взять на себя большую долю ответственности, подтвердил все предъявленные ему обвинения.

Каждый день приносил новые ужасающие подтверждения этого разветвленного заговора, проникшего, казалось, во все поры государственного организма. Наполеон был в ярости.

10 марта был созван узкий совет. По-видимому, Бонапарт уже принял решение – арестовать герцога Энгиенского, но хотел узнать мнение своих ближайших помощников. На совете присутствовали три консула, высший судья (министр юстиции) Ренье, Талейран, Фуше, Мюрат.

Талейран, Фуше, разумеется, поддерживали идею ареста герцога Энгиенского. Камбасерес высказался против этой меры. «Так вы, оказывается, скупы на кровь Бурбонов», – бросил ему реплику Бонапарт. Камбасерес замолчал.

Бонапарта не смущало, что герцог жил в Бадене и никак не был связан с открывшимся заговором. К этому времени Наполеон распоряжался в западной и южной Германии, как у себя дома.

Все прошло по разработанному плану. В ночь с 14 на 15 марта герцог Энгиенский был захвачен вторгшимися на территорию Бадена французскими драгунами. Герцога Энгиенского доставили в Венсеннский замок; его полная непричастность к заговору Пишегрю – Кадудаля была со всей очевидностью доказана. Тем не менее 20 марта в девять часов вечера дело принца рассматривал военный суд под председательством полковника Юлена, одного из участников взятия Бастилии.

Военный суд обвинил герцога в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи пленник был приговорен к расстрелу. Председатель военного суда Юлен хотел от имени суда написать Наполеону ходатайство о смягчении приговора, но генерал Савари, специально посланный из Тюильрийского дворца, чтобы следить за процессом, вырвал у Юлена перо из рук и заявил: «Ваше дело кончено, остальное уже мое дело». Принц, все еще не веря, что дело принимает серьезный оборот, написал письмо первому консулу; он просил свидания с ним. Но это его не спасло. В три часа ночи герцог Энгиенский был выведен в Венсенский ров и расстрелян.

(В последнем, за несколько дней перед смертью написанном документе – в завещании – Наполеон счел нужным снова вернуться к делу герцога Энгиенского. Он написал коротко: «Я велел арестовать и предать суду герцога Энгиенского; этого требовали интересы и безопасность французского народа».)

Императору пришлось пройти через процесс Кадудаля – Моро и их соучастников. Кадудаль держался на процессе агрессивно. Моро судили отдельно, он был приговорен, вопреки ожиданиям императора, всего к двум годам заключения, и Бонапарт поспешил выслать побежденного, но остающегося опасным соперника за пределы Франции. По ходатайству княгини Полиньяк Наполеон помиловал обоих князей Полиньяков и маркиза де Ривьера.

Более всего Бонапарту хотелось привлечь к себе Кадудаля, по существующей версии, через Реаля он предложил при условии, что тот попросит полное помилование, для начала полк под его команду. Кадудаль ответил на эти предложения бранью. Через несколько дней он и двенадцать его сообщников были казнены на Гревской площади.

27 марта Сенат принял обращение к Бонапарту, за множеством пышных слов скрывалось пожелание сделать власть Бонапарта наследственной. 18 мая 1804 г. постановлением Сената «правительство Республики доверялось императору, который примет титул императора французов».

Через три дня после провозглашения империи генерала Пишегрю нашли мертвым в тюрьме. Он повесился на своем черном шелковом галстуке. Враги Бонапарта поспешили заявить о том, что Пишегрю был удавлен по приказу императора. Наполеон впоследствии презрительно опровергал их, говорил: «У меня был суд, который осудил бы Пишегрю, и взвод солдат, который расстрелял бы его. Я никогда не делаю бесполезных вещей…»

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

«Сейф» Средиземного моря

Уже целых два месяца британский флот под командованием контр-адмирала Горацио Нельсона рыскал по Средиземному морю. Остановить высадку французской армии в Северной Африке не удалось, и, следовательно, теперь осталось только одно – отрезать наполеоновские войска от Европы. А для этого необходимо отыскать вражеский флот и уничтожить его, а может быть, даст Бог, захватить и самого Бонапарта…

Нельсон был раздражен, ведь месяц назад хитрый корсиканец умудрился проскочить под носом британского флота, захватив по пути Мальту, и провести в Африку тринадцать линейных кораблей, четыре фрегата и четыре сотни транспортных судов, перевозивших сорокатысячную армию французов. Однако контр-адмирал не падал духом. Несомненно, Средиземное море большое, но спрятать такой огромный флот не удастся даже гениальному Бонапарту. Французы где-то здесь и им не удастся уйти от британских пушек.

Горацио Нельсон

1 августа 1798 г. Нельсон посетил Александрию и, убедившись, что флот Бонапарта недавно покинул этот порт, двинул свои корабли вдоль африканских берегов. В час тридцать того же дня, когда эскадра проходила мимо залива Абукир, – в 15 милях от дельты Нила, – один из вахтенных адмиральского флагмана радостно закричал, что видит французские корабли…

Адмирал Брюэ, командующий французской эскадрой, был неприятно поражен. Откуда здесь взялись англичане? Да еще и с такой мощной эскадрой. Надо было послушаться своего командира, ведь Наполеон лично велел ему оставить флот в Александрии или увести его к острову Корфу, где установлены мощные береговые батареи. А тут на берегу всего несколько слабеньких пушек.

Военный совет, в срочном порядке созванный адмиралом Брюэ, пришел к выводу, что положение серьезное, но небезвыходное. В конце концов, силы почти равны, и к тому же у французов на 13 линейных кораблях и 4 фрегатах 1183 орудия, только на флагмане «Ориент» целых 120 пушек. Вдобавок скоро стемнеет, вряд ли британцы откроют военные действия ночью, в заливе, насыщенном мелями и подводными скалами. Однако Брюэ велел на всякий случай построить корабли в боевую линию, одним бортом к противнику, другим – к берегу, и зарядить пушки, обращенные в сторону англичан.

Если бы Брюэ знал Нельсона лучше, он бы более серьезно отнесся к своим обязанностям. Британский контр-адмирал моментально распределил свою эскадру так, что на ближайшие французские корабли приходилось по три английских. Затем, приказав своим капитанам вклиниваться между берегом и вражескими судами, а дальше действовать по обстоятельствам, не дожидаясь рассвета, отдал приказ начать сражение.

Уже через полчаса после первых залпов два французских корабля вышли из строя. Пушки не замолкали ни на минуту, жерла орудий буквально раскалились. Корабли стояли настолько близко, что огонь, вырывавшийся из пушек при выстреле, опалял вражеский борт.

В восемь часов вечера Нельсон был ранен в голову и покинул палубу, но это не сломило духа англичан. Вскоре ядро британского корабля попало в пороховую камеру французского «Ориента». Раздался страшный взрыв, за ним еще один. 120-пушечный флагман полыхнул гигантским костром и, разваливаясь на части, с ужасающей быстротой исчез под водой…

И французы, и англичане были поражены этим страшным зрелищем. Даже шум канонады ненадолго прекратился. Вскоре сражение разгорелось с новой силой, однако боевой дух французов был уже подорван. Их адмирал отправился на дно вместе с флагманом. Большая часть французской эскадры представляла собой жалкое зрелище, и никто из капитанов не рискнул взять на себя общее командование разгромленным флотом.

Взошедшее солнце осветило страшную картину. По заливу вперемешку плавали обломки кораблей, трупы и еще живые люди, взывавшие о помощи. Это сражение безоговорочно выиграли англичане, потеряв около девятисот человек. Шесть тысяч французов погибли, были ранены или попали в плен. Из тринадцати линейных кораблей Бонапарта одиннадцать отправились на дно. Средиземноморская эскадра Наполеона прекратила свое существование.

Только много позже стало известно, что вместе с обломками французского флагмана «Ориент» на дно залива Абукир отправились несметные сокровища: золото, захваченное Бонапартом в Швейцарии, ценности, конфискованные у папы римского, золото Мальтийского ордена, изъятое на острове Мальта у потомков крестоносцев. Все эти драгоценности предназначались Наполеоном для финансирования похода в Индию. Помимо перечисленного, в глубоких трюмах флагмана хранилось в сундуках жалованье для сорокатысячной армии Бонапарта, захватившей Египет, – три миллиона золотых ливров…

В 1986 г. французский адвокат Жак Дюма, досконально изучивший все подробности битвы при Абукире, загорелся желанием поднять со дна британские и французские корабли и отыскать хотя бы часть сокровищ Бонапарта. Однако, по законам Египта, все, что находится в территориальных водах, принадлежит правительству. Тогда адвокат предложил компромисс: египетские власти получат все золото и драгоценности, поднятые со дна, а французы могут забрать себе корабли, пушки и другие находки, имеющие исключительно историческую ценность. Правительство Египта согласилось с его предложением.

Очень быстро был обнаружен деревянный корпус «Ориента», и, к большой радости Дюма, рядом с ним оказались на дне еще три французских боевых 80-пушечных корабля. Дюма, как истинный француз, не удержался от комплимента консультанту-англичанину: «Теперь я получил неопровержимые доказательства, что ваш одноглазый и однорукий флотоводец, столь обожаемый красивыми женщинами, умел топить корабли, и если мы поднимем со дна лишь часть их, то французские парусники заполонят все морские музеи мира».

Первой серьезной находкой водолазов был бронзовый компас с вензелем Наполеона, подаренный им адмиралу Брюэ. Затем пошли бронзовые пушки, станок для чеканки монет, керамика, пуговицы, эфесы шпаг, личные вещи матросов и…ни одной золотой монеты. Вскоре обнаружилась дюжина серебряных тарелок и пара пистолетов с серебряной насечкой, а вот драгоценности по-прежнему прятались на морском дне.

В 1988 г. поиски пришлось прервать – закончилась ирано-иракская война, и единственное, принимавшее участие в экспедиции, судно-тральщик вместе с водолазами французы отправили в Персидский залив – очищать его от мин.

Только в 2000 г. глава Европейского института подводной археологии Франк Годье вновь предпринял попытку отыскать пропавшие сокровища Бонапарта. Экспедиция под его руководством подняла с морского дна множество предметов флотского быта: пряжки и посуду, оружие, французские монеты. Нашлись десятки монет Мальты, Оттоманской империи, Венеции, Испании и Португалии, всего поисковики обнаружили около восьми тысяч древних предметов (считается, что это лишь один процент от общего числа хранящихся на морском дне ценностей). Кроме того, обнаружились и другие находки – сотни скелетов погибших в битве моряков. А вот сундуков с золотом не было и следа.

Побывал на месте гибели «Ориента» и известный ученый, изобретатель акваланга, член Французской академии наук, директор Морского музея в Монако Жак-Ив Кусто. Он внимательно ознакомился с ходом работ по подъему корабля и дал некоторые рекомендации, исходя из своего богатейшего опыта. В частности, он рекомендовал неустанно снимать на кинопленку и видеокассеты весь процесс поиска и обследования кораблей, пробоины от ядер в бортах, характер других повреждений, которые могут значительно уточнить многие детали сражения.

В настоящее время в поисках золота вместо старого тральщика задействован шестиногий «электронный водолаз» – сконструированный японскими специалистами робот. Он предназначен для подводных исследований и оснащен самыми современными приборами. Но и японской технике пока недоступны все сокровища, лежащие на дне залива Абукир.

(По материалам И. Савельева)

Заговор генерала Мале

Из всех врагов Наполеона генерал Мале был самым давним и самым непримиримым. Во время революции Мале стал убежденным якобинцем. В ходе итальянской кампании генерал показал себя инициативным и бесстрашным командиром. За боевые заслуги его произвели в дивизионные генералы. Однако Бонапарт, придя к власти и хорошо зная прошлое Мале, не утвердил его в этом звании, оставив бригадным генералом.

Ходили упорные слухи, что, будучи начальником дижонского военного лагеря, Мале, войдя в сговор с генералом Брюном, собирался арестовать Бонапарта во время инспектирования войск и не сделал этого только потому, что первый консул в Дижон не поехал…

Генерал Мале

В 1804 г. в Париже был раскрыт так называемый «заговор предположений». Возмутителю спокойствия Мале удавалось какое-то время скрываться от полиции, но затем он угодил в тюрьму Ла Форс, откуда его перевели в клинику Дюбюиссона. Здесь «лечились» республиканцы, демократы и либералы, разошедшиеся во взглядах с режимом.

Пользуясь своей относительной свободой, Мале через свою жену Дениз наладил с сообщниками переписку. Один из них, Демайо, сидевший в тюрьме Ла Форс, сообщил, что в той же тюрьме находятся люди, которые при осуществлении переворота могут оказаться незаменимыми. Что же касается установления контактов с ними, то здесь бесценную помощь Мале оказала Софи Гюго – мать знаменитого писателя и любовница отставного бригадного генерала Виктора Лагори, находящегося в тюрьме Ла Форс за участие в заговоре Пишегрю – Кадудаля. В соседней камере сидели генерал Гидаль, пытавшийся поднять восстание в Марселе и ожидавший военного суда, и корсиканский патриот Бокеямпе, человек решительный и пылкий – его арестовали по ошибке, вместо однофамильца.

Поскольку Софи благодаря дружбе с Дениз знала в общих чертах о замыслах Мале и сочувствовала им всей душой, она заочно познакомила его с Гидалем, а Лагори генерал знал и раньше. К этой троице примкнул и Бокеямпе. Штаб восстания был создан.

Мале стал подыскивать надежных людей на воле. В этом ему помог аббат Лафон. Имея обширные связи, он познакомил генерала с капралом Жаком Огюстом Рато, сыном бордоского священника, и 28-летним анжуйцем Андре Бутро, также выходцем из семьи священника. Еще одним участником заговора стал испанский монах Хозе Мария Каамано, пострадавший от произвола наполеоновских властей: заподозренный в шпионаже, он без суда и следствия просидел четыре года в тюрьме Ла Форс. По поручению Лафона Каамано снял квартиру на улице Сен-Пьер.

22 октября, сразу после ужина, Мале и Лафон бежали из клиники. Рато и Бутро поджидали их в условленном месте. Через площадь Вогезов и улицу Сен-Жиль заговорщики благополучно добрались до глухого тупика Сен-Пьер.

На конспиративной квартире они занялись подделкой документов. Этим в основном занимался юрист Бутро. Лафон обновлял старые указы и воззвания. Мале составлял черновики, тщательно проверял переписанное и скреплял своей подписью. Наконец приготовления были закончены. Мале переоделся в генеральский мундир. Бутро получил трехцветную ленту комиссара, а Рато – мундир адъютанта. Все, кроме Лафона, поднялись. Аббат, сославшись на боль в ноге, решил пока остаться, у него были другие планы, этой же ночью он бежал из Парижа.

Мале в сопровождении своих спутников направился в центральную казарму. Командующий когортой Сулье был сильно простужен. Когда трое вошли в его комнату, он приподнялся на постели. «Генерал Ламот», – представился Мале. Это был экспромт. Мале вдруг сообразил, что на его мундире нашивки бригадного генерала, а он в качестве военного коменданта Парижа, которым сам себя назначил, должен быть генералом дивизии. И вот, чтобы в первый же момент не посеять подозрения, он избрал псевдоним, взяв имя реального лица. Выдержав паузу, Мале продолжил: «Император умер. Он убит 8 октября под Москвой…»

Затем был зачитан приказ военного коменданта Парижа. Сулье, получившему чин полковника, предписывалось незамедлительно вести вверенные ему войска на Гревскую площадь. Надлежало занять ратушу и вместе с префектом департамента Сены подготовить зал заседаний для временного правительства. Под приказом стояла подпись дивизионного генерала Мале.

Заместитель больного Сулье, капитан Пикерель, приступил к выполнению приказа. Так, дождливой ночью 23 октября 1812 г. началась одна из самых удивительных авантюр в мировой истории.

Пикерель собирал и выводил из казармы солдат, строя их в каре. Наконец Бутро при колеблющемся свете факела начал читать. «Постановление Сената от 22 октября 1812 года. Сенат, экстренно собравшийся, прослушал сообщение о смерти Наполеона, которая имела место под стенами Москвы 8 числа сего месяца…»

К концу чтения Бутро закашлялся. Мале пришел ему на помощь. Призвав к уничтожению всех, кто станет у них на пути, генерал мимоходом бросил намек на будущую республику: «Соединим же наши силы и дадим родине конституцию, которая принесет подлинное счастье французам!»

Мале приказал капитану Пикерелю послать двух вестовых, снабженных копиями соответствующих документов, в соседние казармы. Два других солдата в сопровождении Рато были отправлены на квартиру Каамано, чтобы забрать генеральские мундиры для Лагори и Гидаля. Пять рот из десятой когорты во главе с капитаном поступали в распоряжение Мале и Бутро, шестая же под командованием Сулье должна была утром идти прямо к ратуше.

Мале со своим отрядом отправился в тюрьму Ла Форс и освободил сообщников. Генерал Лагори, назначенный министром полиции, получил задание вместе с Гидалем и Бутро арестовать префекта Паскье, шефа тайной полиции Демаре, министра полиции Савари, герцога Ровиго. Бутро надлежало занять место Паскье. Кроме того, Гидалю поручалось арестовать архиканцлера Камбасереса, военного министра Кларка и графа Реаля – все трое проживали в одном округе. Бокеямпе должен был встретить у ратуши отряд с полковником Сулье, а затем занять должность префекта округа Сены вместо Фрошо, который вошел в состав правительства. Отдав распоряжения, Мале направился в главный штаб на Вандомской площади.

Вестовые, посланные утром из казарм десятой когорты, прекрасно справились с заданием. Прибыв на улицы Миниме и Куртиль, где находились казармы первого и второго батальонов, они передали начальству документы, дополнив их устными рассказами о действиях «генерала Ламота». В обеих казармах командиры подняли людей, совершенно не интересуясь достоверностью информации. Если у кого и возникали сомнения, то ненадолго. Роты поднимались и шли по приказу: одни – занимать казначейство и государственный банк, другие – охранять министерства, третьи – закрывать заставы.

Исполнительный Сулье, получив от нового начальства чин полковника, старался вовсю. В седьмом часу утра, превозмогая болезнь, он поднялся с постели и во главе шестой роты отправился на Гревскую площадь. Прибыв в ратушу, он потребовал графа Фрошо, префекта округа Сены. Фрошо не оказалось – он имел обыкновение ночевать в своей загородной вилле. За ним послали.

Граф Фрошо пользовался полным доверием Наполеона; именно ему он был обязан своим положением, титулом и богатством. Однако известие о смерти императора не слишком взволновало Фрошо, поскольку одновременно с этим ему доложили, что он является членом нового правительства. Вдохновленный полковником Сулье, граф стал готовить главный зал ратуши к приему нового правительства…

Но если средние и нижние звенья механизма работали безотказно, то о верхнем эшелоне этого сказать было нельзя. Штаб Мале – сам он об этом узнал слишком поздно – оказался не на высоте.

Лагори и Гидаль справились с первой частью своей миссии вполне успешно, арестовав Савари, Паскье и Демаре, потом дело застопорилось. Гидаль решил сделать передышку, и вместо того чтобы завершить доверенную ему операцию и обезвредить главных сановников империи – Камбасереса, Кларка и Реаля, он пошел подкрепиться спиртным – и ему стало не до арестов.

Граф Реаль, член Государственного совета и один из шефов полиции, со времени первых заговоров эпохи Консульства числился в любимцах Наполеона. Легкомысленность Гидаля дорого обошлась заговорщикам. Реаль и военный министр Кларк успели бежать.

Не лучше обстояло и с Нагори. Заняв место Ровиго в министерстве полиции, он не знал, что делать. Он отправился в ратушу, но там своего шефа не обнаружил и вернулся обратно.

Примерно те же ощущения испытал и Бутро. В кресле Паскье молодой, неопытный юрист растерялся. Через какое-то время он решил бросить все и, выйдя на улицу, смешался с пестрой толпой, не задумываясь о дальнейшем.

Что же касается Бокеямпе, то он, плохо зная язык и слабо представляя, что происходит, с самого начала почувствовал себя не в своей тарелке. И тоже бежал.

Главный виновник всех этих событий не подозревал о невзгодах членов своего штаба. Мале побывал на улице Сент-Оноре в доме № 307 у двух членов организации, которые должны были в положенное время ударить в набатный колокол. Он также распорядился отправить депеши в Марсель, Тулон и Женеву. Теперь ему предстояло обезвредить военно-жандармский аппарат, как перед тем были обезврежены полицейские власти.

Ближайший визит к генералу Гюлену был крайне неприятен уже потому, что тот являлся военным комендантом Парижа. Опасения Мале подтвердились. Гюлен быстро раскрыл авантюру генерала, обозвав его самозванцем. В ответ Мале выхватил пистолет и выстрелил в лицо коменданту. Вместе с капитаном Стеновером, сделавшим вид, будто ничего не произошло, он покинул роскошные покои Гюлена.

История эта глубоко взволновала Мале. Вскоре к первой неприятности прибавилась вторая. Одним из тех, на поддержку кого он рассчитывал, причем рассчитывал безоговорочно, был его старый соратник опальный генерал Денуайе. Однако посланный к нему адъютант вернулся ни с чем: генерал отказался поддержать заговорщиков.

Мале стало ясно, что нельзя доверять другим то, что обязан сделать сам. Перед тем как заняться Гюленом, он, желая выиграть время, послал к полковнику Генерального штаба Дузе своего лейтенанта с тем, чтобы тот к приходу Мале ознакомил полковника с главными документами, которые обеспечили бы его поддержку. Раздумывая над этим обстоятельством по дороге в штаб, Мале понял, что допустил двойную оплошность. Все его акции до сих пор действовали безотказно благодаря внезапности: своим сообщением и бумагами он ошеломлял собеседника. И даже в том единственном случае, когда ему не поверили, было время, чтобы обезвредить Гюлена. Тут же он давал незнакомому человеку возможность одуматься, прикинуть и внимательно рассмотреть фальшивые документы.

Полковник Дузе, едва полистав переданные ему документы, понял все. Его не прельстило назначение генералом бригады – назначение, которого он тщетно ждал многие годы, не подкупило его и обещание ста тысяч франков – он видел, что все бумаги подложные. И еще он увидел ненавистную революционную фразеологию, а для него, роялиста, автор подобных бумаг, давай он даже самые заманчивые обещания, был смертельным врагом.

В своем письме Мале, между прочим, давал наказ полковнику арестовать своего адъютанта Лаборда. Дело в том, что Лаборд – Мале знал это точно – был тайным агентом сверхсекретной разведки Наполеона. Правильно решив, что Лаборд должен быть устранен в первую очередь, Мале, вместо того чтобы сделать это самому, дал поручение Дузе, о настроениях которого не имел ни малейшего понятия.

Поднимаясь с этими мыслями на второй этаж Генерального штаба, он вдруг оторопел: прямо на него шел Лаборд, тот самый Лаборд, который должен был находиться под арестом…

Мале подумал о провале. И тут генерал сделал новую ошибку. Оставив Рато и двух солдат в прихожей, он вместе с Лабордом вошел в кабинет Дузе в сопровождении одного капитана Стеновера, который остановился у самой двери. Таким образом, Мале оказался один против двух врагов, которым, разумеется, не составило труда арестовать его и пассивного Стеновера.

Руководитель заговора был устранен, но отдельные звенья пущенной им машины продолжали раскручиваться. Гонцы с радостным известием летели в Марсель и Женеву, подразделения солдат бодро двигались по улицам, офицеры выполняли распоряжения «нового правительства», граф Фрошо готовил для него апартаменты, а добрые парижане обращались друг к другу, как в девяносто третьем, «гражданин».

Лишь к вечеру правительству удалось успокоить столицу. Офицеры и солдаты, избегнувшие ареста, были разведены по казармам. Почти всех членов штаба заговорщиков арестовали в тот же день или день спустя.

На суде Мале всю вину принял на себя, всячески стараясь выгородить других. По его словам, те, кто действовал с ним, не знали истины, верили в смерть императора и были полны благих намерений.

Другие подсудимые пытались отрицать свою вину: они действительно ничего не знали и в силу воинской дисциплины подчинялись вышестоящему.

Судьба двадцати четырех сознательных и невольных соучастников Мале была решена заранее. Четырнадцать, в том числе глава заговора, Лагори, Гидаль, Рато, Бокеямпе, Сулье, Пикерель, Стеновер, были приговорены к смерти, остальные десять лишены должностей и званий и оставлены в тюрьме. В последний момент, по воле императрицы, полковник Рабб и капрал Рато были помилованы. Первый заслужил снисхождение благодаря семейным связям, второй – длинному языку: спасая жизнь, Рато показал себя первоклассным осведомителем, и полицейские власти надеялись использовать его в дальнейшем.

Двенадцать заговорщиков были расстреляны 29 сентября на Гренельском поле. Согласно преданию, Мале сам командовал расстрелом. Тела казненных, погруженные на три телеги, отвезли в Валь де Грае и бросили в общую яму. Печальный кортеж сопровождала женщина, одетая в черное, с густой вуалью на лице. Это была Софи Гюго, провожавшая в последний путь любимого человека. Дениз Мале не могла составить ей компанию: за несколько дней до этого она была арестована и брошена в тюрьму…

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

Бочонки императора

Началась эта загадочная история в Отечественную войну 1812 г. После кровопролитного Бородинского сражения русские войска покидали Москву. Уходили и ее жители. В этот же день в Москву вступали войска Наполеона Бонапарта. Неуютно чувствовали себя оккупанты в Москве. В городе начались пожары. И хотя французы расстреливали поджигателей, пожары не прекращались. Москва горела целую неделю.

Солдаты грабили дома москвичей, церкви и соборы. Тащили все, что попадало под руку. Один из французских генералов вспоминал: «Наполеон велел забрать брильянты, жемчуг, золото и серебро, которое было в церквах». Он приказал даже снять позолоченный крест с собора Ивана Великого, самого высокого собора в Москве. Сняты были также позолоченные орлы с башен Московского Кремля.

Наполеон понял, что оказался в ловушке. Дисциплина в его армии падала на глазах. Император приказал уходить из Москвы. По дороге к Калуге тянулось в три-четыре ряда множество повозок, нагруженных снаряжением и награбленным имуществом. За повозками шли толпы солдат.

Одно из новейших приспособлений для поиска знаменитого наполеоновского клада

Двадцать пять из нескольких сот подвод представляли собой особую ценность. На них была погружена «московская добыча» – позолоченная церковная утварь, слитки золота и серебра, изделия, украшенные драгоценными камнями, старинное оружие.

Русская армия встретила захватчиков у города Малоярославца. После ожесточенного боя французы были вынуждены отступить и идти на запад по Смоленской дороге. Отступление стало походить на бегство. Атаман Платов докладывал Кутузову: «Неприятель бежит так, как никогда никакая армия ретироваться не могла. Разведчик доносил в конце октября, что в районе Вязьмы ожидается большой французский обоз в 200 повозок. Бежавшие оттуда подводчики наши говорят, что сии повозки с золотом и серебром. Поход их так скор, что и днем, и ночью с фонарями едут и идут к Смоленску».

Осень в тот год выдалась необычайно холодная, с ранними морозами. Французские солдаты и офицеры кутались во что попало. Передвигаться им с каждым днем становилось все труднее. Особенно мешал громоздкий и тяжелый обоз. Трофеи, не представляющие большой ценности, сгружались и предавались огню. На освободившиеся повозки укладывали раненых.

1 ноября Наполеон был в Вязьме. На следующий день в селе Семлево французы увидели первый снег. Тащить повозки с драгоценностями, когда смерть глядела в лицо, казалось безрассудством. Наполеон отдал приказ спрятать награбленные сокровища. Приказ был выполнен без промедления. Свидетельств этого несколько. Одно из них – в книге знаменитого английского писателя Вальтера Скотта «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов». Есть и другие свидетельства. Участник наполеоновского похода граф Сегюр писал: «Нам пришлось бросить в Семлевское озеро вывезенную из Москвы добычу: пушки, старинное оружие, украшения Кремля и Крест Ивана Великого. Трофеи, слава – все те блага, ради которых мы пожертвовали всем, – стали нас тяготить».

Первым обратил внимание на строки о «московской добыче» в книге В. Скотта смоленский губернатор Николай Иванович Хмельницкий. Произошло это в 1835 г. Участник войны с Наполеоном, адъютант самого фельдмаршала Кутузова, Хмельницкий отличился в нескольких крупных сражениях и дошел с русскими войсками до Парижа.

В 1829 г. Хмельницкий был назначен смоленским губернатором. Прочитав в книге В. Скотта о секрете Наполеона, он задался целью во что бы то ни стало найти клад.

В один прекрасный день Хмельницкий приказал запрячь лошадей и по осеннему пути отправился в Вяземский уезд к Семлевскому озеру. Оно находилось в лесу, в двух километрах от села Семлево. Озеро и село соединяла дорога, по которой французский обоз мог свободно подойти к самой воде.

Обозрев местность и расспросив жителей села, губернатор утвердился в мысли, что клад находится именно здесь. На это указывало также то обстоятельство, что местный помещик Бирюков нашел на своих полях сорок лафетов от французских пушек! Стволы же как сквозь землю провалились.

Возвратившись из Семлева, Хмельницкий секретно сообщил о сокровищах управляющему строительством шоссе Смоленск – Москва инженеру Шванебаху. Он просил осмотреть озеро и выяснить, «не окажется ли невдалеке от берега признаков брошенных в сие озеро металлических тяжестей».

Секретное обращение губернатора взволновало Шванебаха. Он принялся за работу. Скоро инженер уже писал губернатору письмо о результатах исследований на Семлевском озере. В нем говорились, что в 25 саженях от берега обнаружена «груда неправильной фигуры» каких-то предметов. Ударяя грузом о груду, инженер вроде бы слышал звук, похожий на удары о металл. Далее была спущена в воду двухпудовая гиря с привязанным к ней грубым напильником, рашпилем. Когда гирю подняли на поверхность, то на рашпиле, утверждал Шванебах, остались медные опилки.

В Петербурге сообщением Хмельницкого тоже заинтересовались. Через две три недели в Смоленск прибыл столичный посланец подполковник Четвериков. Шел январь 1836 г. В озере разбили лед, сделали запруду и откачали воду там, где лежала таинственная «груда». Двадцать дней работала команда Четверикова. Это в пору-то крещенских морозов на обжигающем ветру! И какое же было разочарование, когда на дне нашли не драгоценности и даже не стволы пушек, а всего три камня «небольшого калибра».

Столичный полковник уехал, а Хмельницкому пришлось держать перед начальством ответ за безрезультатные поиски. Два года спустя его обвинили в растрате казенных денег при строительстве дороги из Смоленска в Москву, и он был заключен в Петропавловскую крепость. На свободу Хмельницкий вышел только через пять лет седым полуослепшим, совершенно больным. Конечно, никаких поисков клада он уже не предпринимал, однако последователи у него нашлись, правда, далеко не сразу.

Минуло более сорока лет после первых изысканий, и кладом Наполеона заинтересовался помещик Шагаров. Он построил сруб – открытую сверху и снизу коробку из бревен – и спустил его в озеро. Сруб передвигался с места на место, но ничего так и не отыскали.

Прошло еще лет тридцать. В 1911 г. члены Вяземского комитета по увековечению памяти Отечественной войны снова начали искать «московскую добычу». Кое-что нашли, например, лошадиные кости, железные части от повозки и даже саблю, но – ни единого предмета из пропавшего клада.

Шло время, и постепенно угасал интерес к сокровищам. Понадобился случай, чтобы снова вспыхнул ажиотаж вокруг клада и начались новые поиски.

Уже в середине нашего века Юрию Анатольевичу Богомолову случайно попала в руки книга Вальтера Скотта. Он стал читать ее и наткнулся на строки о «московской добыче» французов. Богомолов решил обратиться к читателям «Комсомольской правды» с предложением начать поиски сокровищ. В начале августа 1960 г. корреспондент «Комсомольской правды» Ярослав Голованов и взвод саперов приехали в село Семлево. Рассудили так. За полторы сотни лет озеро значительно уменьшилось в размерах. Там, где раньше была вода, теперь берег или трясина. Сокровища, некогда сброшенные в воду, со временем могли оказаться на суше под землей. Стало быть, в первую очередь нужно было исследовать металлоискателем берега озера, особенно места, расположенные ближе к дороге. Разбили район поисков на квадраты, прорубили просеки и начали разведку. Она продолжалась около месяца. Но сколько ни ходили саперы с металлоискателями, сколько ни всматривались в шкалу индикаторного прибора, тот молчал.

Стало ясно, что искать надо не только у воды в черте старых берегов, но и под водой, вдали от берега. Ведь французы по льду замерзшего озера могли заехать хоть на его середину и прорубить там прорубь. Нет, отнюдь не глупо поступал помещик Шагаров, когда таскал свой сруб-кессон по всему озеру. Полили дожди, берега озера покрылись водой, раскисли. Работу пришлось остановить и ни с чем уехать. Но интерес к таинственному кладу не исчез. Напротив, возрос еще сильнее.

На Семлевское озеро приехали инженеры и ученые. Приехали они зимой, когда водоем покрылся льдом. Инженеры из Научно-исследовательского института гидрогеологии провели химический анализ воды. Оказалось, что в озерной воде содержание золота, серебра, меди, олова, цинка в десять раз выше, чем в речной и колодезной. Но, что особенно удивительно, такое наблюдалось не везде. Откуда же в озерную воду попали золото и серебро? Ученые пришли к выводу, что источник драгоценных металлов не природный. Очень возможно, источник их – какие-то золотые и серебряные предметы, лежащие на дне. И вот в феврале 1979 г. на Семлевское озеро прибыла большая, комплексная экспедиция. Возглавлял ее Станислав Станиславович Прапор, ученый из Московского института стали и сплавов, опытный спортсмен-подводник. К озеру протянули линию электропередачи. Подключили грунтосос для откачивания ила, за полтора века покрывшего дно толстым слоем. Приполз болотный экскаватор. Работа кипела от зари до зари. Уходили в ледяную воду аквалангисты. Зрители, а их немало, собирались вокруг, только поеживались да сильнее кутались в пальто и куртки. Опять химики производили анализы воды, ила и даже засохших стеблей прибрежных растений. Геологи бурили дно, стараясь напасть на твердые предметы.

А летом на озеро приехали инженеры из Таганрога, специалисты по радиотехнике. Они привезли с собой особо чувствительный гидро-акустический локатор. Две недели плавали таганрожцы на плоту, исследуя дно озера. Прибор их засек какой-то огромный предмет размером с легковой автомобиль. Таганрожцы в шутку назвали его каретой. Потом была обнаружена еще одна «цель» меньших размеров. Увы, оказалось, камни. С тех пор минуло более двух десятков лет. Будни, события этого времени оттеснили на второй план интерес к пропавшим сокровищам. Но рано или поздно к этой загадке необходимо вернуться. Ведь где-то же должно покоиться несметное богатство?

Шампольон: француз, впервые прочитавший иероглифы

Немногие науки могут похвастаться тем, что известна точная дата их рождения. Египтология может. 27 сентября 1822 г. гениальный французский ученый Франсуа Шампольон объявил о своем открытии: за две недели до этого, 14 сентября, ему удалось найти ключ к иероглифическому письму Древнего Египта. Так было положено начало серьезному научному изучению этой великой цивилизации. Появилась одна из самых интересных наук – египтология.

Жак-Франсуа Шампольон родился 23 декабря 1790 г. в небольшом городке Фижаке, на юге Франции. С самого раннего детства Франсуа проявлял необычайные для своего возраста способности. Он рос среди книг (его отец был книготорговцем и имел солидную книжную лавку), и казалось, что, кроме них, его ничего не интересует.

Говорили, что он сам научился читать в двухлетнем возрасте, писать научился тоже самостоятельно, а увлекшись изучением языков, будучи совсем маленьким мальчиком, читал в подлиннике Гомера и Вергилия.

Франсуа Шампольон

Однажды Жак-Франсуа читал роман об удивительных, полных опасностей, захватывающих приключениях юноши, превращенного злой колдуньей в осла и в конце концов вновь обретшего человеческий облик. Это был знаменитый роман древнеримского писателя Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел». На протяжении столетий его читала и перечитывала вся Европа. Но большинство, прочитав увлекательный рассказ о приключениях юноши-осла, без особого интереса пролистывали последнюю главу романа – слишком нравоучительную и малопонятную. Большинство, но не дотошный французский мальчик. Ему были одинаково интересны и приключения, и… Он уже несколько раз перечитывал последнюю, одиннадцатую главу книги Апулея. Герой романа, вернув себе человеческий облик, возродился к новой, духовной, жизни и стал жрецом Исиды.

Жрецы из романа обладали тайным знанием. У них были «некие книги, написанные непонятными буквами; знаки там, то изображением всякого рода животных сокращенные слова священных текстов передавая, то всякими узлами и сплетением линий, наподобие лозы извиваясь, сокровенный смысл чтения не открывали суетному любопытству…». Франсуа вспомнились читанные ранее у Климента Александрийского в «Строматах» описания священных письмен Древнего Египта (по-гречески «иерос» – священный, «глифо» – вырезаю). Писал Климент и о неких особых жреческих («иератикос») письменах…

Юному Шампольону на удивление легко давалось изучение языков. Он обладал особым даром мгновенно улавливать структуру языка, на лету схватывал его грамматику и тут же начинал читать на изучаемом языке книги. Все это доставляло ему неописуемое удовольствие, сравнимое только с чтением любимых книг. Разумеется, в столь характерном для него стремлении «объять необъятное» он не мог не обратить внимания на таинственные письмена жрецов, о которых говорили древние авторы. Так у будущего основателя египтологии появилась мечта.

Но вот привычное, исполненное ежедневных открытий течение жизни юного гения оказалось нарушено: его отправили учиться в школу. Однако учился там он настолько ужасно, что родители Франсуа просто схватились за головы. Ребенок, который к этому времени прочел почти все книги, бывшие у его отца, изучил самостоятельно несколько древних и новых языков, оказался абсолютно неспособным к точным наукам. Он совершенно не мог считать в уме. Подобные случаи нередки среди одаренных людей. Щедро наградив талантом в одной области, природа отказывает им в чем-то другом. Позволим себе напомнить, что юный Пушкин тоже отнюдь не блистал в учебе в лицейские годы, а, к примеру, знаменитый немецкий писатель Герман Гессе в детстве вообще едва не был признан умственно отсталым… Можно сказать, что полное отсутствие у Шампольона способности совершать в уме даже элементарные математические операции сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе. А значит, и в судьбе еще не появившейся тогда науки египтологии.

К счастью для него, родители отнеслись к отсутствию математических способностей у сына с достаточным пониманием. Хотя, конечно, отцу было грустно расстаться с мечтой о том, что младший сын станет достойным продолжателем его дела, – но какой из него торговец?! Старший сын Шампольонов жил в Гренобле. Туда и отправили его младшего брата, чтобы тот учился в частной школе, где больше внимания уделялось привлекательным для него дисциплинам.

Когда Франсуа было двенадцать лет, он впервые в жизни увидел подлинные памятники Древнего Египта: в 1802 г. в Гренобль прибыл Жозеф Фурье, который ранее занимал должность секретаря каирского Института по изучению Египта. Он привез с собой коллекцию египетских памятников. В их числе была и копия знаменитого Дендерского зодиака. Забегая вперед, хотим обратить внимание на удивительное совпадение: одним из первых памятников египетской иероглифики, увиденных Шампольоном, был Дендерский зодиак. И он же оказался последним памятником, во время работы над которым ученого постиг второй удар, после которого он уже не смог оправиться…

После визита к Фурье (в дом к важному чиновнику его привел старший брат) Шампольон, который в то время был с головой погружен в свое новое увлечение – хронологию, вспомнил о давней мечте и снова взялся изучать свидетельства о Древнем Египте, которые имелись у классических писателей Древней Греции и Рима. Но мысль о расшифровке таинственных письмен пока ревниво оберегалась им, таилась где-то в глубине его сознания. Ведь долгие-долгие годы безрезультатных попыток прочесть загадочные надписи были к концу XVIII в. настолько дискредитированы, что не воспринимались уже всерьез. Они считались чем-то вроде алхимии от науки – подобно изобретению perpetuum mobile или исчислению квадратуры круга. Долгое время египетские иероглифы ошибочно представляли чем-то вроде ребусов, видя в каждом знаке слово или понятие. Несмотря на то что еще в XVIII в. были робкие попытки возразить против приписывания иероглифам мистического значения, это мнение было широко распространено вплоть до начала XIX в. Бытовали даже такие «смелые» предположения, что иероглифы – не более чем орнамент, который специально выдавался жрецами за знаки, описывающие тайное учение. Принцип объяснения иероглифов как символических знаков, каждый из которых самостоятельно выражает какую-либо мысль, давал полную волю фантазии.

В шестнадцать лет Франсуа Шампольон отправляется в Париж, где продолжает свое образование, знакомится с известными учеными-ориенталистами. В Национальной библиотеке он работает над коптскими рукописями. На это стоит обратить внимание. Дело в том, что Шампольон считал язык египетских христиан – коптов – ключом к древнеегипетскому языку. Мысль эта была высказана задолго до него и принадлежала иезуиту Афанасию Кирхеру. Однако именно под влиянием фантастических теорий Кирхера о тайном, магическом значении египетских иероглифов их изучение зашло в тупик, поэтому труды его уже не считались ценными для науки. Но широта взглядов Шампольона, его интеллектуальная «всеядность» и в то же время гениальная способность отделять зерна от плевел позволили разглядеть и среди «алхимических» изысканий Кирхера зерно истины. Коптским языком Шампольон заинтересовался еще в Гренобле. Но именно в Париже, за чтением подлинных рукописей, он овладевает им в совершенстве. Изучая тогда же древнеегипетскую скоропись, или, как ее еще называют, «сверхскоропись», Шампольон дает ей название «демотическое письмо» (от греческого «демотикос» – народный, это название употребляет для древнеегипетской скорописи Геродот), которое с его легкой руки приживается в новой науке, прочно закрепившись за этим видом письма.

Для лучшего овладения демотическим письмом Шампольон применяет испытанный метод, известный и сейчас как один из лучших способов овладеть иностранным языком, но редко используемый из-за своей трудоемкости. Он вырабатывает у себя привычку вести свои личные записи при помощи демотических знаков, а также пользоваться этими знаками для транскрипции коптских текстов. Он достигает в этом такого совершенства, что позднее, после его смерти, один из таких текстов, обнаруженных среди его бумаг, ввел в заблуждение члена Французской академии надписей Солеи, который издал этот документ, приняв его за написанную рукой Шампольона копию подлинного демотического памятника.

Окончив курс в Лицее, в 1807 г. семнадцатилетний выпускник Франсуа Шампольон представляет в Гренобльской академии свой труд: географическую карту Древнего Востока и введение в историю Египта. Его сочинения оказываются настолько блестящими, что потрясенные коллеги незамедлительно избирают талантливого юношу в члены академии, где уже через год он становится профессором – в 18 лет! До 1821 г. он преподает в Гренобле, затем снова переезжает в Париж.

Еще во время своего первого визита в столицу он имел возможность ознакомиться с копией записи на Розеттском камне. Этот памятник древней письменности сыграл ключевую роль в изучении египетских иероглифов. Именно с его обнаружением связано возрождение надежды расшифровать когда-нибудь эти знаки.

Так называемый Розеттский камень представляет собой базальтовую плиту, найденную в 1799 г., во время Египетской экспедиции Наполеона. На ней была высечена надпись на двух языках – греческом и египетском, причем для этого были использованы три системы письма. Находка эта сыграла особую роль в возрождении интереса к расшифровке египетских иероглифов. Три текста имели идентичное содержание, причем один из них – на греческом языке, разумеется, – мог быть прочитан с относительной легкостью. Это означало, что его можно будет использовать для чтения и расшифровки двух других частей. Казалось бы, куда проще – расшифровать неизвестные письмена, сопоставив их с таким же текстом, написанным известным алфавитом и языком. Многие со рвением взялись за расшифровку. Но не тут-то было! Попытки прочитать египетскую часть Розеттского камня потерпели крах. Или, по крайней мере, были весьма далеки от тех результатов, на которые могли рассчитывать ученые. Иероглифов, которые были использованы в верхней части камня, оказалось много больше, чем не то что слов в греческой его части, но даже букв. А если учесть, что все на тот момент были абсолютно уверены, что иероглифы являются идеограммами, то есть передают слова и понятия, а не звуки, то выходила полная путаница.

В самом начале XIX в. шведский ученый Окерблад предположил, что в египетском иероглифическом письме все-таки могут быть и фонетические знаки – иными словами, иероглифы могли быть буквами. А с 1815 г. египетскую часть текстов Розеттского камня пытался расшифровать английский врач и физик Томас Юнг. Ему удалось правильно назвать несколько букв в иероглифическом алфавите.

Но только через двадцать с лишним лет после обнаружения Розеттского камня его тайна была раскрыта…

С момента первого знакомства с копиями текстов этого памятника Шампольон беспрестанно размышляет о нем. Его интуиция подсказывала ему, что эта находка будет иметь решающее значение во всех его трудах. Сама судьба давала ученому миру ключ к тайнам египетских письмен, но никто не знал, как им воспользоваться! Шампольон решается поверить в идею о фонетическом характере иероглифических знаков и проверяет ее на практике. Используя распространенное мнение о том, что в египетских текстах имена фараонов заключались в овал – или «картуш», как его принято называть, он выделяет на Розеттском камне имена и с помощью греческой части надписи читает имя Птолемея. Дальше к нему в руки попадает другая копия – с двуязычной надписи на обелиске с острова Фил. В этой надписи, с помощью известных уже букв из имени Птолемея, ему удается разобрать имя Клеопатры. Так он узнает еще несколько букв-иероглифов. Затем, с помощью встречающегося там же имени Александра, он узнает о начертании в египетском варианте еще трех букв. Всего в его распоряжении оказывается пятнадцать знаков.

Здесь любой любитель детективов может сказать, что зная такое количество знаков и имея связный текст, в котором они используются, при достаточном терпении и усердии подобрать ключ к шифру можно довольно быстро. Это так. Но только если речь идет о привычной для нас алфавитной системе, количество знаков в которой колеблется в пределах тридцати. А если «алфавит» содержит сотни знаков? А ведь именно с такой системой письма имел дело Франсуа Шампольон.

После тщательнейшей проверки и изучения всех данных французский ученый приходит к выводу о смешанном, фонетико-идеографическом характере египетской иероглифической системы письма.

Как удалось молодому ученому сделать то, что до него не удавалось никому на протяжении сотен лет? Шампольон был особенным, необычным человеком (кстати, его современники утверждали, что он был прекрасным ученым, но как человек он был еще лучше). Но кроме необыкновенной одаренности, проявившейся у него с раннего детства, он обладал одним качеством, которое при желании может развить в себе каждый. Это – отсутствие косности мышления. Современные психологи, изучающие развитие интеллекта, одним из важнейших моментов считают способность к восприятию нового. Именно благодаря этой способности Шампольону и удалось совершить настоящий переворот в истории изучения Египта.

Решающей датой в его многолетнем труде стал день 14 сентября 1822 г., когда с помощью своей системы он прочел первые негреческие имена – Рамзеса и Тутмоса. По воспоминаниям племянника Шампольона, ученый вбежал в дом своего брата с криком «Я добился своего!», или, как сказали бы в американском фильме, «Я сделал это!», и после этого, видимо, из-за пережитого потрясения впал в состояние полного оцепенения, которое продолжалось целых несколько дней. Едва придя в себя, он пишет знаменитое «Письмо к господину Дасье» в Академию наук, а 27 сентября 1822 г. делает доклад в академии о своем открытии. Эта дата и является точкой отсчета для современной науки о Египте – египтологии.

Один из его современников сказал, что Шампольон оказался в положении человека, который искал остров, а нашел не только остров, но и целый материк.

В 1824 г. выходит в свет основной труд, в котором излагается теория Шампольона: «Очерк иероглифической системы древних египтян или изыскание об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами». В этом «Очерке» наука наконец получила ответ на те основные вопросы, без решения которых чтение египетских иероглифов было бы невозможно… Казалось бы, настала пора почивать на лаврах. Но в туманной Англии недовольно морщится известный специалист Юнг – автор статей о Древнем Египте в Британской энциклопедии.

Открытие Шампольона пытаются опровергнуть, утверждая, что по-прежнему остаются недоступными для чтения древнейшие иероглифические тексты – тексты времен фараонов, которые написаны все-таки символическими, а не алфавитными знаками. Шампольон блестяще доказывает обратное, прочитав надписи на Луксорских и Карнакских обелисках.

Открытие Шампольоном иероглифического фонетического алфавита было ключом ко всей иероглифической системе Древнего Египта. Именно благодаря этому великому открытию стали доступны для чтения египетские тексты, относящиеся ко всем периодам истории древней страны.

Несмотря на многочисленные возражения, споры, обвинения, открытие выдающегося ученого сумело пробить себе дорогу, доказав свою истинность. Его автор был избран в члены ряда иностранных академий и научных обществ. 10 января 1827 г., в один день с Гёте и историком Нибуром, Франсуа Шампольон был избран почетным членом Петербургской академии наук.

Сила его гения была такова, что даже после своей смерти Шампольон притягивал к себе людей, казалось бы, не имеющих никакого отношения к истории, вовлекая их в удивительный мир Древнего Египта.

Эндшпиль для императора, или История с нефритовыми шахматами

6 марта 1816 г. на острове Святой Елены произошло малоприятное событие. Возвратившийся с прогулки в порт Джеймстаун личный врач Наполеона Бонапарта Барри О’Мера принес в Лонгвуд – резиденцию опального императора – нефритовые шахматы. Отдав слуге шляпу, трость и перчатки, О’Мера принялся расхваливать покупку вошедшему в гостиную Наполеону. Шахматы, заявил врач, он приобрел случайно у китайских купцов, приплывших накануне.

«Я отдал за них всего тридцать наполеондоров», – сказал он. Бонапарт не без любопытства осмотрел фигуры и заметил, что они, по его мнению, чрезмерно массивны. «Нужна подъемная машина, чтобы их двигать», – добавил он, взвешивая на ладони ферзя.

После обеда Наполеон вернулся к шахматам. Постоял над ними в своей характерной позе, держа левую руку за спиной и о чем-то сосредоточенно размышляя. Достал дорогую табакерку, привычным движением открыл ее и отправил в нос небольшую щепоть табаку. Затем расставил фигуры и предложил врачу сыграть партию. Одержав скорую победу, удовлетворенный, удалился к себе в спальню. И в последующие дни Наполеон играл в шахматы довольно часто, особенно в непогоду. При отсутствии партнеров разыгрывал партии сам с собой. Он предпочитал шахматы даже бильярду.

Наполеон – экс-император

Дневниковые записи, сделанные людьми из окружения Наполеона (Лас-Касас, Монтолон, Бертран, Гурго и Маршан) позволяют с документальной точностью проследить ряд событий, происшедших после появления нефритовых шахмат в гостиной Лонгвуда.

Например, в пятницу 29 марта Наполеон отправился на прогулку.

Английский офицер, переодетый в штатское платье, сопровождал его несколько поодаль, попутно проверяя бдительность постов, расставленных по всему острову, как частокол. Тем не менее на прогулочной тропе откуда-то, неизвестно откуда, появился китаец. Наполеон обратился к нему с вопросами: кто он такой, что делает на острове? Оказалось, китаец – шкипер, к тому же неплохо владеющий французским. Наполеон стал подробно расспрашивать его об условиях плавания в этих широтах в разное время года. Охрана, не спускавшая глаз с Наполеона, доложила об этом разговоре адмиралу Кокбурну, временно исполнявшему обязанности губернатора острова. Заподозрив неладное и решив, что встреча со шкипером не случайна, адмирал распорядился, чтобы китайские суда заходили в порт только по одному, тщательно осматривались таможенниками и не задерживались вблизи острова более трех дней. Были усилены и караулы вокруг резиденции.

Лас-Касас отметил в дневнике, что во время обеда Наполеон неожиданно попросил присутствующих рассказать ему о той молве, которая распространилась в Европе после его успешного побега с острова Эльба, совершенного им в марте 1815 г. и добавившего ему еще сто дней царствования.

Лас-Касас хорошо помнил то время и ответил Наполеону: «В гостиных Европы смеялись. Не смеялся лишь Питт-младший в Англии!» Наполеон оживился и, не скрывая своего удовольствия, заявил: «Я сожалею, что не вторгся в Англию подобно Вильгельму Завоевателю, и не сделал Англию республикой. В разных гаванях у меня было приготовлено к десанту 80 французских и испанских кораблей и разработан подробный план…»

Всю последующую субботу и воскресенье Наполеон пребывал в прекрасном расположении духа. Расхаживая по дому, он распевал итальянские песенки, трепал за уши слуг или давал им легкие подзатыльники, сопровождая все эти действия шутливыми замечаниями. Казалось, он забыл, что Лонгвуд стерегут бдительные часовые. Приказав приготовить себе походную кожаную ванну, Наполеон с наслаждением погрузился в теплую воду и попросил камердинера Маршана потереть ему щеткой спину. При этом он восклицал: «Сильнее, еще сильнее, знаешь, как осла!»

Следует сказать, что нефритовые шахматы, подаренные в тот день Наполеону, оказались с секретом.

В июле 1986 г., то есть почти через 170 лет после описываемых нами событий, мировая пресса сообщила, что фирмой «Кристи», специализирующейся на антиквариате, с аукциона проданы нефритовые шахматы Наполеона Бонапарта, бывшие с ним на острове Святой Елены. Новый владелец, тщательно исследуя шахматы, случайно обнаружил, что одна из фигур развинчивается. В ней оказался тайничок с вложенным в него листком бумаги, где был изложен подробный план побега Наполеона с острова. При этом газеты высказывали мнение, что Наполеон, вероятно, так и не узнал о послании, спрятанном в нефритовых шахматах, то есть план не попал ему в руки.

Последнее утверждение, пожалуй, ошибочно. Нефритовые шахматы, как и содержащийся в них план побега, упоминаются в мемуарах у генералов Гурго и Монтолона, добровольно отправившихся в изгнание вслед за свергнутым императором и, несомненно, посвященных в детали задуманного предприятия.

Кратко о готовившемся побеге можно сказать следующее. Получив известие, что все готово и что американский торговый парусник с заговорщиками – на подходе к острову, Наполеон должен был притвориться больным и не выходить из своей комнаты. Чтобы ввести в заблуждение охрану, один из друзей императора должен был вместо него лечь в постель, отвернувшись к стене, как это обычно делал Наполеон, когда ему нездоровилось.

Тем временем за ширмой Наполеон должен был переодеться в полосатые матросские штаны и куртку, а поверх этого в просторное китайское платье, что, по мнению заговорщиков, должно было до неузнаваемости изменить характерную фигуру императора. В то время на острове находилось много китайцев: мелких торговцев, строительных рабочих, разносчиков воды, всевозможных слуг, и появление еще одного «китайца» по дороге в порт едва ли привлекло бы внимание.

В порту, в условленном месте, Наполеона должны были встретить, помочь разгримироваться, избавиться от фальшивой косички и, уже под видом американского матроса, в группе с другими поднять на борт ожидавшего его корабля. Предполагалось, что удобнее всего это будет сделать во время загрузки судна провиантом и пресной водой. В трюме Наполеона должны были упрятать в специально для такого случая изготовленную бочку с двойной стенкой, внешне не отличавшуюся от других, в которой таможенникам было бы весьма трудно его обнаружить.

Однако побег не состоялся. Что помешало заговорщикам? Причин могло быть несколько. Одна из них, весьма немаловажная, заключалась в том, что англичане охраняли Наполеона с большой тщательностью. Об этом позаботились английский парламент и новый губернатор острова сэр Гудзон Лоу, бывший в молодые годы профессиональным шпионом. Все письма, посылки, подарки и книги, посылаемые Наполеону, проверялись самим губернатором. Жителям острова было объявлено, что, в случае содействия побегу бывшего императора, виновные будут подвергнуты смертной казни.

К этому следует добавить, что если всех жителей острова насчитывалось едва шесть тысяч, то для охраны единственного узника правительство его величества выделило два сторожевых корабля, курсировавших вблизи острова, восемь рот охраны, артиллерийский дивизион (для чего было построено две береговых батареи), доведя общую численность гарнизона острова до семи тысяч!

Наконец, на острове был сооружен еще и башенный оптический телеграф, запрашивающий все приходящие корабли, которые проходили тщательный досмотр и лишь после этого допускались в порт.

Кто и почему убил Наполеона

В последние годы все больше историков склоняется к версии, что Наполеона отравили. Оснований для этого более чем достаточно. Но кто его отравил, чем было мотивировано убийство? В год смерти императора к этому вопросу отнеслись очень формально. По официальному заключению, Наполеон, как и его отец, умер от рака желудка. Тогда диагноз о наследственной болезни устраивал всех. Главное, что Европа наконец избавилась от тирана. О другой возможной причине смерти никто особо не задумывался. Так было до тех пор, пока за дело не взялись два известных автора – канадец Бен Вейдер и француз Рене Мори.

Они подошли к поиску ответа о причине смерти Наполеона с разных позиций, однако сошлись единодушно в одном: император Франции был отравлен мышьяком французским генералом Шарлем Монтолоном, который отправился с ним в ссылку на остров Святой Елены. Откровением для историков стало утверждение потомка отравителя – Франсуа де Канде-Монтолона, который признал виновным в смерти Наполеона своего предка. В доказательство он представил 273 документа, найденных на чердаке дома, где жила семья Монтолонов. Эти документы были опубликованы в книге, написанной Франсуа де Канде-Монтолоном совместно с Рене Мори, которая называется «Загадка Наполеона разгадана».

Гробница Наполеона Бонапарта

Парадоксально, но даже после выхода этой книги скептики говорят, что гипотеза об отравлении императора всего лишь версия. Однако Рене Мори и Бен Вейдер утверждают, что Наполеон был отравлен. Историки расходятся лишь в определении истинных причин убийства. По мнению Рене Мори, «это обыкновенная любовная история с плохим концом…».

– Мы с Беном Вейдером провели независимые исследования волос, состриженных с головы Наполеона в период его пребывания на острове Святой Елены с 1816 по 1821 г. и оказавшихся у одного канадского коллекционера. Выяснилось, что в них находится мышьяк в небольшой концентрации. Такое заключение дали Бену Вейдеру в швейцарской, французской и немецкой лабораториях, специалисты британской ядерной лаборатории и в американском бюро токсикологии. Оставалось лишь узнать: кто, где, когда, как и почему это сделал? – говорит Рене Мори.

Узнав об исследованиях волос Наполеона Бонапарта, потомок генерала Монтолона Франсуа де Канде-Монтолон и предоставил документы, доселе неизвестные. Это были письма Шарля Монтолона жене Альбине, его личный дневник, воспоминания, черновики рукописей… После изучения этих документов Рене Мори пришел к выводу, что генерал Шарль Монтолон отравил императора из-за своей… алчности и ревности.

Шарль Монтолон очень любил свою жену Альбину и заботился о семье. Тем не менее он сам подталкивал жену к сближению с Наполеоном, чтобы расположить его к себе. В июле 1819 г., уже после того как Альбина де Монтолон стала любовницей императора и родила от него девочку, которую назвали Жозефиной, Наполеон приказал ей выехать с острова вместе с детьми.

Для Шарля Монтолона это было настоящим ударом. Наполеон запретил генералу следовать за семьей, приказав оставаться с ним до конца. А ведь Монтолону было всего 36 лет! Тогда, видимо, генерал и решил «ускорить этот конец», а заодно завладеть наследством Бонапарта. Об этом свидетельствует найденный черновик завещания императора, согласно которому Монтолон оставался главным наследником.

Но внезапная смерть Наполеона могла бы вызвать подозрения в его убийстве. Действия Монтолона Рене Мори объясняет так: «…Он должен был действовать достаточно быстро, чтобы сократить и собственные страдания из-за разрыва с любимой, и мучения жертвы, но не слишком быстро, чтобы обеспечить себе алиби и безопасность в случае подозрения в убийстве. Потому генерал стал добавлять в еду и питье императора малые дозы мышьяка.

Он почти все предусмотрел. Кроме одного. Несмотря на “болезнь” Наполеона, императору не разрешили покинуть остров Святой Елены. А 17 марта 1821 г. врачи обнаружили у пациента сурьму, вызывавшую рвоту. В сочетании с мышьяком сурьма являлась сильным отравляющим средством. Эта “гремучая смесь” в сочетании с хлористой ртутью, которую давали пациенту в виде слабительного, и вызвала сильнейшую интоксикацию организма Наполеона примерно через шесть недель. Ведь врачи ничего не знали о мышьяке! Об этом знал только убийца, пошедший на преступление, чтобы воссоединиться с семьей».

Налицо, как утверждает Рене Мори, классический любовный треугольник, который погубил Наполеона и не дал счастья Монтолону, подтолкнувшего жену к связи с императором. После смерти Наполеона супруги Альбина и Шарль расстались…

Бен Вейдер считает, что «это политико-финансовое преступление…».

Канадский исследователь Бен Вейдер, прочитав мемуары бывшего слуги Наполеона Людовика Маршана, изданные только в 1952 г., стал сомневаться в том, что император умер от рака желудка. А после исследования волос Наполеона, в которых был обнаружен мышьяк, Вейдер заключил, что императору давали яд в течение пяти лет: с января 1816 г. по март 1821 г. Целью отравления было ослабление здоровья Наполеона, а не убийство. Дозы мышьяка были так малы, что не могли привести к смерти, но вызвали боли в желудке, лечить который стали хлористой ртутью. Однако в сочетании с синильной кислотой, которая есть в миндале, хлористая ртуть становится ядом.

А в марте 1821 г. Наполеону начали добавлять в сироп миндаль. 3 мая врачи дали императору сразу 10 крупинок хлористой ртути! Это и было убийство! По приказу Монтолона?

Вполне возможно, потому что 5 декабря 1821 г. Монтолон записал в своем дневнике: «Ему осталось жить не более полугода…» А настольной книгой генерала была «История маркизы Бренвилье», в которой рассказывается об известной отравительнице, «специализировавшейся» на мышьяке в XVIII в. По некоторым данным, Монтолон подсыпал яд в бутылки с вином, которое пил император.

По мнению Вейдера, Монтолон решил следовать в ссылку за императором для того, чтобы избежать исков кредиторов и ареста за большие долги. Ведь он рассчитывал на деньги Наполеона, которых ему так не хватало. И генерал стал единственным наследником императора. Ему достался немалый куш: 2 миллиона золотых наполеоновских франков.

Очевидно, что и лондонский кабинет, и французский двор были заинтересованы в физическом уничтожении Наполеона. Страх перед ним по-прежнему был велик, даже несмотря на то что Наполеон находился в десяти тысячах километров от континента. Убийство императора произошло с их молчаливого согласия или, может быть, с одобрения…

Париж, забывший своего императора

Невероятно, однако в Париже нет ни единой улицы, ни даже самой маленькой площади, названной в честь Наполеона. Только один переулок, расположенный в шестом округе, сохранил память об императоре. Это место называется улицей Бонапарт. Двести других носят названия знаменитых сражений, имена маршалов, генералов, министров и солдат Первой империи. Даже Юлий Цезарь – римский, а не французский император, имеет в Париже «свою» улицу! – утверждает Алексей Зотов, представитель Международного наполеоновского общества в России.

Между тем Наполеон многое сделал в области строительства и архитектуры для улучшения условий жизни парижан. Он хотел сделать Париж самой красивой столицей мира. При помощи лучших архитекторов и инженеров он спроектировал широкие проспекты и ликвидировал зловонные трущобы французской столицы. Среди его достижений в этой области выделяется улица Риволи (названная в честь знаменитой победы времен первой итальянской кампании 1796 г.), проходящая вдоль сада Тюильри, с ее широкими тротуарами и аркадами, и укрывающая прогуливающихся от непогоды. Тот же архитектурный принцип положен в основу при строительстве новых улиц Пирамид и Кастьоне, которые совместно с улицами Риволи и Мира создают великолепный архитектурный ансамбль, центром которого является Вандомская площадь с колонной, воздвигнутой в честь Великой армии.

Вандомская площадь

Мало кто знает, но именно Наполеону мы обязаны табличкам на наших домах с нумерацией четной и нечетной стороны. Эта система была скопирована с французской и теперь существует во всей Европе, и не только в ней.

Именно Наполеон предложил придать полотну дорог несколько бочкообразную форму, с тем чтобы вода стекала к тротуарам и через решетки уходила в ливневую канализацию.

Организация водопровода существенно повлияла на улучшение здоровъя парижан и, в целом, на условия их жизни. В 1800 г. большая часть населения Парижа зависела от дорогостоящих услуг разносчиков воды. Наполеон построил сотни фонтанов, из них многочисленными струйками текла питьевая вода, а в центре возвышались элегантные памятники.

Наполеону мы обязаны украшением Люксембургского дворца и сада, расширением Лувра, перестройкой ратуши, декором Дома инвалидов, строительством залов, крытых рынков и скотобоен, положивших конец практике убийства животных прямо у мясных лавок, на улице; десятью километрами канализационных стоков и шестью километрами одетых в гранит набережных Сены; обустройством больших кладбищ, таких как Пер-Лашез, Монмартр и Монпарнас; строительством мостов Искусств, Сите, Аустерлица и Йены. И, наконец, он систематизировал освещение в столице, и в 1814 г. Париж стал самым освещенным городом мира, получив титул «город света».

В наши дни идея переименования нескольких мест в Париже, с тем чтобы выразить благодарность императору, принадлежит Бену Вейдеру – президенту Международного наполеоновского общества, выдающемуся ученому-историку, специалисту в области исследования жизни и особенно тайны смерти Наполеона. Сейчас, на наш взгляд, два места заслуживают того, чтобы в них была увековечена память Наполеона. Это Вандомская площадь и эспланада перед Домом инвалидов.

Вандомская площадь могла бы называться площадью Императора: статуя Наполеона уже имеется на вершине колонны, которая в день своего торжественного открытия называлась Аустерлицкой, а затем была переименована в колонну Великой армии. На этой площади император был бы у себя дома. Перед его взором расстилается улица Кастильоне, переходящая в улицу Риволи, а за его спиной – улица Мира, до возвращения Людовика XVIII в обозах иностранных армий в 1815-м называемая улицей Наполеона. Что касается Вандома, не умаляя его заслуг, все же следует признать, что его роль в истории несравнима со значением Наполеона для судеб Европы и человечества в целом. За Вандомом сохранились бы названия двора и перехода, а эспланада Дома инвалидов стала бы эспланадой Наполеона. Вспомним завещание Наполеона, которое он написал за несколько дней до смерти на острове Святой Елены: «Я желаю упокоиться на берегах Сены посреди французского народа, который я так любил». Получается, что если пройти от раки Наполеона, установленной в Доме инвалидов, к Сене, обязательно пересечешь эспланаду. Нам думается, что ветераны с удовольствием согласились бы уступить это название самому известному из воинов прошлого. За ними сохранились бы семь других мест в Париже – бульвар, площадь, гостиница, мост, порт, рынок и станция метро.

Президент Франции Шарль де Голль намеревался посвятить лето 1969 г. увековечению памяти Наполеона в связи с празднованием его 200-летнего юбилея. Увы! Де Голль не дожил до этого дня, а проект так и остался проектом. Дело за новым правительством.

Плот «Медузы»

…Тяжелые волны вздымаются к небу, грозя вот-вот опрокинуть утлый плот. Ветер с силою рвет парус, клонит мачту, удерживаемую толстыми канатами. На плоту – изможденные, отчаявшиеся люди. Кто-то потерял рассудок, другие погружены в апатию. Рядом с живыми лежат тела мертвецов. Взгляды тех, кто еще жив, обращены на дальний край плота, где африканец, стоя на шатком бочонке, машет красным платком появившемуся на горизонте кораблю. Но корабль далеко, и там, по-видимому, еще не видят терпящих бедствие… То отчаяние, то надежда наполняют души пассажиров плота, и это состояние отражается на их лицах. Так изобразил эту драму художник Теодор Жерико на своей картине «Плот “Медузы”» (1818–1819, Париж, Лувр).

Сюжетом для картины послужило событие, взволновавшее в ту пору всю Францию. 17 июня 1816 г. небольшая французская эскадра – фрегат «Медуза», корветы «Эхо» и «Луара» и бриг «Аргус» – отправилась из Франции в Сенегал. На борту каждого из кораблей находилось немалое число пассажиров – солдат, чиновников колониальной администрации и членов их семей. В их числе были и губернатор Сенегала Шмальц, и солдаты «африканского батальона» – три роты по 84 человека, набранные из людей разных национальностей, среди которых попадались и бывшие преступники, и разные сорвиголовы. Флагманским кораблем «Медузой» и всей эскадрой командовал Дюруаде Шомарэ, неопытный капитан, получивший эту должность по протекции.

Входившие в состав эскадры корабли обладали разным запасом хода, и тихоходная «Луара» начала отставать от головных. Между тем Шомарэ еще перед отплытием получил инструкцию от виконта дю Бушажа, министра по делам морского флота и колоний, предупреждавшую о том, что Сенегала надо достичь до наступления сезона дождей и штормов. Памятуя об этом, Шомарэ решил позволить «Луаре» плыть в своем темпе, а остальным судам приказал двигаться как можно быстрее. Вскоре отстал и «Аргус». «Медуза» и «Эхо» оторвались от остальных кораблей и ушли далеко вперед.

Плот «Медузы»

«Эхом» командовал капитан Бетанкур, опытный моряк. Однако ему пришлось во всем подчиняться Шомарэ, а между тем с капитаном «Медузы» творилось что-то странное: похоже, он попросту заблудился в море. При очередном определении курса разница между замерами Шомарэ и Бетанкура составила 8' долготы и 16' широты. Бетанкур был уверен в правильности своих результатов, но, соблюдая субординацию, промолчал. Через три дня Шомарэ рассчитывал достичь Мадейры, но этого не произошло: сказалась ошибка при прокладке курса. Но до Канарских островов все-таки добрались благополучно.

Запасшись в Санта-Крусе, столице острова Тенерифе, провизией, корабли продолжили путь. «Медуза» шла впереди «Эха». 1 июля корабли должны были миновать мыс Блан (Белый), но с борта «Медузы» этого мыса с характерной белой скалой так и не увидели. Шомарэ не придал этому значения, а на следующий день, отвечая на недоуменные вопросы офицеров, промямлил, что накануне они вроде бы проплыли что-то похожее на мыс Блан. На самом же деле фрегат ночью отнесло далеко к югу, и курс был выправлен лишь утром 2 июля. «Эхо» всю ночь шло правильным курсом, и к утру далеко обогнало «Медузу», скрывшись за горизонтом. Шомарэ был слегка удивлен исчезновением «Эха», но не попытался выяснить причины этого.

«Медуза» шла курсом, параллельным курсу «Эха», но ближе к берегу. Шомарэ боялся сесть на мель у побережья Африки и распорядился постоянно измерять глубину. При первых промерах лот даже не достиг дна, и Шомарэ успокоился, решив, что может беспрепятственно вести корабль к берегу. Однако более опытные моряки предупредили его, что корабль, по-видимому, находится в районе отмели Арген (на это указывал и окружающий пейзаж, и изменение цвета моря там, где его глубина была меньше). Шомарэ отмахнулся от этого предупреждения. Наконец, снова измерили глубину: она составила всего 18 локтей вместо предполагавшихся 80. В этой ситуации фрегат могла спасти лишь быстрота реакции первого капитана, но Шомарэ впал в какое-то оцепенение и упрямо вел корабль навстречу гибели. В 160 км от берега «Медуза» со всего маху врезалась в мель…

Казалось, что еще не все потеряно: воспользовавшись благоприятным ветром, фрегат мог сняться с мели. Однако спасательные работы начались неорганизованно и беспорядочно, и первый день был потрачен без толку. Все дальнейшие попытки снять корабль с отмели оказались тщетными. До 5 июля «Медуза» беспомощно простояла на мели, пока, наконец, не было решено построить плот, сгрузить на него все припасы и использовать его наравне со шлюпками для эвакуации команды и пассажиров.

Неожиданно задул сильный ветер. Уровень воды поднимался, и появлялась надежда на спасение. Однако под порывом ветра судно завалилось набок и затрещало по всем швам. В корпусе открылась течь, два насоса не успевали откачивать воду. На борту началась паника. В этих условиях было решено срочно приступить к эвакуации людей.

В их распоряжении имелись шесть шлюпок и наспех сколоченный плот – около 20 м в длину и 8 м в ширину. На плот погрузилось большинство пассажиров и часть экипажа, а другая часть экипажа, сев в шлюпки, должна была буксировать этот плот, идя на веслах. Таким способом предполагалось преодолеть те 160 км, что отделяли людей от заветного берега.

По всем морским законам Шомарэ как капитан должен был покинуть судно последним, но не сделал этого. Он, губернатор Шмальц и старшие офицеры разместились в шлюпках. Несколько младших чинов, тридцать матросов и большая часть солдат и пассажиров попроще перешли на плот. Командовать плотом было поручено гардемарину Кудену, с трудом передвигавшемуся из-за травмы ноги.

Тем, кому выпало плыть на плоту, не разрешили даже взять с собой запасы провизии, чтобы не перегружать плот. На покинутом фрегате осталось 17 человек, которым не нашлось места ни на плоту, ни в шлюпках.

Транспортировать громоздкий тяжелый плот оказалось крайне сложно. Гребцы выбились из сил. Их, как и капитана «Медузы», находившегося в одной из шлюпок, уже волновала мысль лишь о собственном спасении – вот-вот могла нагрянуть буря. Неожиданно канат, удерживавший на буксире плот, оборвался. Неясно, произошло ли это по чьей-то вине или просто канат не выдержал.

Ничем не удерживаемые, шлюпки с капитаном и губернатором на борту устремились вперед. Лишь экипаж одной шлюпки вновь попытался взять плот на буксир, но после нескольких неудач тоже покинул его.

И те, кто был в шлюпках, и те, кто остался на плоту, понимали, что судьба плота предрешена: даже если он и удержится какое-то время на плаву, у людей все равно нет провизии. На плоту – без руля, без парусов, которым почти невозможно было управлять, – осталось 148 человек: 147 мужчин и одна женщина, бывшая маркитанка. Людей охватило чувство безысходности…

Когда шлюпки начали исчезать из виду, на плоту раздались крики отчаяния и ярости. Когда прошло первое оцепенение, сменившееся чувством ненависти и горечи, начали проверять наличные запасы: две бочки воды, пять бочек вина, ящик сухарей, подмоченных морской водой, – и все… Размокшие сухари съели в первый же день. Оставались только вино и вода.

К ночи плот стал погружаться в воду. «Погода была ужасной, – пишут в своей книге воспоминаний инженер Корреар и хирург Савиньи, участники дрейфа на плоту «Медузы». – Бушующие волны захлестывали нас и порой сбивали с ног. Какое жуткое состояние! Невозможно себе представить всего этого! К семи часам утра море несколько успокоилось, но какая страшная картина открылась нашему взору. На плоту оказалось двадцать погибших. У двенадцати из них ноги были зажаты между досками, когда они скользили по палубе, остальных смыло за борт…»

Лишившись двадцати человек, плот несколько приподнялся, и над поверхностью моря показалась его середина. Там все и сгрудились. Сильные давили слабых, тела умерших бросали в море. Все жадно вглядывались в горизонт в надежде увидеть «Эхо», «Аргус» или «Луару», спешащих им на помощь. Но море было абсолютно пустынным…

«Прошлая ночь была страшна, эта еще страшнее, – пишут далее Корреар и Савиньи. – Огромные волны обрушивались на плот каждую минуту и с яростью бурлили между нашими телами. Ни солдаты, ни матросы уже не сомневались, что пришел их последний час. Они решили облегчить себе предсмертные минуты, напившись до потери сознания. Опьянение не замедлило произвести путаницу в мозгах, и без того расстроенных опасностью и отсутствием пищи. Эти люди явно собирались разделаться с офицерами, а потом разрушить плот, перерезав тросы, соединявшие бревна. Один из них с абордажным топором в руках придвинулся к краю плота и стал рубить крепления. Меры были приняты немедленно. Безумец с топором был уничтожен, и тогда началась всеобщая свалка. Среди бурного моря, на этом обреченном плоту, люди дрались саблями, ножами и даже зубами. Огнестрельное оружие у солдат было отобрано при посадке на плот. Сквозь хрипы раненых прорвался женский крик: “Помогите! Тону!” Это кричала маркитанка, которую взбунтовавшиеся солдаты столкнули с плота. Корреар бросился в воду и вытащил ее. Таким же образом в океане оказался младший лейтенант Лозак, спасли и его; потом такое же бедствие с тем же исходом выпало и на долю гардемарина Кудена. До сих пор нам трудно постичь, как сумела ничтожная горстка людей устоять против такого огромного числа безумцев; нас было, вероятно, не больше двадцати, сражавшихся со всей этой бешеной ратью!»

Когда наступил рассвет, на плоту насчитали умерших или исчезнувших 65 человек. Обнаружилась и новая беда: во время свалки были выброшены в море две бочки с вином и две единственные на плоту бочки с водой. Еще два бочонка вина были выпиты накануне. Так что на всех оставшихся в живых – более шестидесяти человек – теперь оставалась только одна бочка с вином.

Проходили часы. Горизонт оставался убийственно чистым: ни земли, ни паруса. Людей начинал мучить голод. Несколько человек пытались организовать лов рыбы, соорудив снасти из подручного материала, но эта затея оказалась безуспешной. Следующая ночь оказалась более спокойной, чем предыдущие. Люди спали стоя, по колено в воде, тесно прижавшись друг к другу.

К утру четвертого дня на плоту оставалось чуть более пятидесяти человек. Стайка летучих рыб выпрыгнула из воды и шлепнулась на деревянный настил. Они были совсем маленькие, но очень хорошие на вкус. Их ели сырыми… В следующую ночь море оставалось спокойным, но на плоту бушевала настоящая буря. Часть солдат, недовольных установленной порцией вина, подняла бунт. Среди ночной тьмы опять закипела резня…

К утру на плоту оставалось в живых только 28 человек. «Морская вода разъедала кожу у нас на ногах; все мы были в ушибах и ранах, они горели от соленой воды, заставляя нас ежеминутно вскрикивать, – рассказывают в своей книге Корреар и Савиньи. – Вина оставалось только на четыре дня. Мы подсчитали, что в случае, если лодки не выбросило на берег, им потребуется по меньшей мере трое или четверо суток, чтобы достичь Сен-Луи, потом еще нужно время, чтобы снарядить суда, которые отправятся нас искать». Однако их никто и не искал…

Израненные, обессиленные, мучимые жаждой и голодом люди впали в состояние апатии и полной безнадежности. Многие сходили с ума. Некоторые уже пришли в такое исступление от голода, что накинулись на останки одного из своих товарищей по несчастью… «В первый момент многие из нас не притронулись к этой пище. Но через некоторое время к этой мере вынуждены были прибегнуть и все остальные».

Утром 17 июля на горизонте показался корабль, но вскоре исчез из виду. В полдень он появился снова и на этот раз взял курс прямо на плот. Это был бриг «Аргус». Взорам его экипажа предстало страшное зрелище: полузатонувший плот и на нем пятнадцать истощенных до последней крайности, полумертвых людей (пять из них впоследствии скончались). А спустя пятьдесят два дня после катастрофы был найден и фрегат «Медуза» – он, ко всеобщему удивлению, не затонул, и на его борту еще были три живых человека из числа тех семнадцати, что остались на корабле. В числе спасенных на плоту были офицеры Корреар и Савиньи. В 1817 г. они опубликовали записки об этих трагических событиях. Книга начиналась словами: «История морских путешествий не знает другого примера, столь же ужасного, как гибель “Медузы”».

Публикация эта имела самый широкий резонанс. Франция была поражена, что ее просвещенные граждане могли опуститься до каннибализма, поедания трупов и прочих мерзостей (хотя удивляться тут, пожалуй, особо нечему – ведь пассажиры «Медузы» росли и формировались в кровавую эпоху революции и непрерывных войн).

Разразился и немалый политический скандал: в трагедии «Медузы» либералы поспешили обвинить королевское правительство, которое плохо подготовило экспедицию.

Страшная катастрофа оставила заметный след во французской культуре. Были созданы трагедия «Плот “Медузы”» и одноименная опера; этот сюжет волновал и до сих пор продолжает волновать многих французских писателей и художников. Не мог, разумеется, оставаться в стороне и Теодор Жерико – сама злободневность подсказала ему необыкновенно яркий сюжет!

Свет и тени переворота Наполеона III

В 1848 г. во Франции была установлена республика. На президентских выборах 10 декабря триумфальную победу одержал Луи Наполеон, значительно опередивший главного соперника Кавеньяка.

Новый президент родился в семье голландского короля Луи, младшего брата Наполеона Бонапарта, и падчерицы императора Гортензии. Со временем Шарль Луи Наполеон выдвинулся на место главы дома Бонапартов.

Он был энергичным человеком. В конце октября 1836 г. Луи Наполеон попытался поднять в Страсбурге артиллерийский полк и повести его на Париж, чтобы захватить власть по примеру Наполеона в 1815 г. Предприятие потерпело крах. Французское правительство отправило незадачливого мятежника в Северную Америку.

В начале августа 1840 г. Луи Наполеон предпринял вторую попытку государственного переворота – и вновь потерпел поражение. На этот раз власти были строги. Луи Наполеон получил пожизненное заключение за государственную измену. Наказание он отбывал в крепости Ам, восточнее Амьена, и пользовался там особым расположением. В 1845 г. во время ремонтных работ ему удалось бежать в Англию…

Наполеон III

Став президентом Франции, Луи Наполеон, чтобы укрепить свои позиции, назначает на ответственные посты своих людей. Избранный на четыре года и получавший на представительские расходы 2,56 млн золотых франков, он мечтал добиться продления своих полномочий и дополнительной ежегодной субсидии в 1,8 млн франков. Однако депутат Национального собрания, лидер орлеанистов Тьер был категоричен: «Ни единого су! Ни одного лишнего дня!»

В 1851 г. политическое положение во Франции характеризовалось раздробленностью основных политических группировок и вследствие этого застоем в Национальном собрании. Заслуга в подъеме экономики приписывалась прежде всего Луи Наполеону, который во время своих многочисленных поездок по стране заявлял, что он добьется еще больших успехов, если ему предоставят политическую свободу и продлят срок его президентства. С этой целью Луи Наполеон пытался даже пересмотреть конституцию. Однако Национальное собрание отклонило предложенную им поправку к конституции, позволявшую Луи Наполеону в 1852 г. вновь баллотироваться на президентских выборах (по конституции 1848 г. президент избирался только на один срок). Поправка от 12 июля получила подавляющее большинство (446 голосов против 278), но не набрала необходимые 543 голоса.

И все-таки общество было на стороне президента. Луи Наполеон не без основания рассчитывал, что большинство нации спокойно встретит роспуск Национального собрания, и его противники республиканцы останутся в меньшинстве. Зимой 1851 г. президент с узким кругом сообщников начал готовить государственный переворот.

В «Литературных воспоминаниях» Максим Дю Кан отмечает: «Расстановка политических сил была такова, что ни одна партия не имела возможности свалить этого молчаливого и внешне апатичного человека, которым овладела навязчивая идея. К осуществлению этой идеи он шел с упорством маньяка. Он проводил время в одиночестве, молчаливый и непроницаемый, позволяя досужим ораторам выступать, журналистам писать, народным представителям дискутировать, уволенным генералам проклинать его, лидерам парламентских группировок высказывать в его адрес угрозы. Противники считали его идиотом и тем успокаивали себя. Запершись в Елисейском дворце, покручивая свой длинный ус, непрерывно дымя сигарами и задумчиво прогуливаясь под сенью вековых деревьев, он продолжал вынашивать свой замысел».

Луи Наполеон обстоятельно готовился к государственному перевороту, расставляя на ключевые посты в правительстве и в армии верных ему людей. Его правой рукой являлся Огюстен де Морни, сводный брат Наполеона, сделавший карьеру во время Июльской монархии как депутат и финансист.

Переворот решили осуществить во время очередной сессии Национального собрания, чтобы держать депутатов под контролем в столице. Правда, срок выступления несколько раз переносился, пока окончательно не остановились на 2 декабря, годовщине коронации Наполеона I и его победы под Аустерлицем.

Накануне решающего дня Луи Наполеон маскировки ради решил устроить грандиозный прием в Елисейском дворце.

Вечером 1 декабря во всех гостиных президентского дворца танцевали. Принц переходил от одной группы к другой, ведя светские беседы. Затем он незаметно покинул гостей и прошел к себе в кабинет, где его уже ждали сообщники Мокар и Персиньи. Президент протянул им объемистую папку, подписанную «Рубикон», и сказал: «Все здесь, в этой папке, господа. Передайте тексты воззваний в государственную типографию. Листовки должны быть расклеены по городу до наступления рассвета. Вас, господин Мокар, я попрошу вот этот циркуляр переписать начисто и этой же ночью ознакомить с ним всех министров. Слава Богу, здесь, во дворце, никто ни о чем не подозревает…»

После этого Луи Наполеон вернулся к гостям. Перекинувшись шуткой с принцессой Матильдой и доктором Вероном, он подошел к полковнику Виера, начальнику штаба Национальной гвардии. Принц шепнул ему: «Этой ночью вы должны лечь спать в штабе… Только этой ночью».

Луи Наполеон вернулся в кабинет. Де Морни, де Мопа, де Сент-Арно и де Бевиль внимательно слушали президента, когда тот быстро перечислял их обязанности в новом правительстве… Де Морни назначался министром иностранных дел, а пока брал на себя руководство переворотом. В это время около 50 тысяч президентских войск уже окружали Париж. Стратегически важные пункты, а также национальная типография, где печатались листовки, были заняты надежными полицейскими силами.

К полуночи, когда гости покинули дворец, все уже было готово: воззвание к народу, обращение к армии, декрет о роспуске Национального собрания и постановление, объявляющее Париж на осадном положении. Конституция 1848 г. теряла силу.

Кроме того, было подписано шестьдесят приказов на арест военных и политических деятелей, известных своими антибонапартистскими взглядами. Ночью Пале-Бурбон был занят 42-м полком, а полиция приступила к арестам противников диктатуры. Генералы Кавеньяк, Бедо, Лефло, Шангарнье и еще десять депутатов находились уже в тюрьме Маза, когда комиссар Юбо-старший явился на площадь Сен-Жорж и арестовал Тьера.

На рассвете парижан разбудили звуки горнов, цокот лошадиных копыт, грохот перекатываемых ящиков с боеприпасами. Перепуганные горожане повыскакивали из своих жилищ и увидели на стенах домов, на деревьях и на фонарных столбах листовки, объявляющие о государственном перевороте. День был зимний и холодный, и желающих спасать скверно устроенную Республику оказалось немного.

К девяти часам появилось сообщение, что в предместьях столицы собираются отряды горожан и что левые депутаты осуждают государственный переворот. В половине одиннадцатого Луи Наполеон, облаченный в парадный генеральский мундир, совершил верхом небольшой круг по Парижу. Впереди него ехал отряд всадников с пистолетами в руках, а самого принца-президента сопровождали король Жером, принц Мюрат, маршал Экзельман, полковник Флери и еще несколько верных друзей.

В полдень принц-диктатор вернулся в Елисейский дворец. Все прошло прекрасно. Правда, некоторые выкрикивали: «Да здравствует Республика!», но в большинстве своем народ отнесся к перевороту спокойно. На площади Согласия генерал Котт крикнул: «Да здравствует император!», и жандармы Национальной гвардии подхватили: «На Тюильри!»…

После полудня громадная толпа людей, настроенных «идти стенка на стенку, штык на штык», как записал в своем дневнике граф Аппони, заполнила Елисейские поля, набережные, площадь Карусель, площадь перед городской ратушей, улицу Риволи, бульвары, а двести тысяч солдат окружили столицу. Сорок депутатов, противников государственного переворота, сумели проникнуть в Пале-Бурбон. Они объявили, что президент Республики лишается своих полномочий. Но де Морни, которому сразу сообщили об этом собрании, отдал приказ удалить всех из дворца. В три часа дня депутаты были вынуждены покинуть зал.

Вскоре пролилась первая кровь. Флери, во главе отряда всадников объезжавший бульвары, был ранен выстрелом из пистолета. В пять часов его привезли в Елисейский дворец. В другом месте группа студентов-республиканцев устроила стычку с вооруженным отрядом муниципальной гвардии. В результате стычки двое погибло и несколько человек было ранено…

К полуночи депутаты, собиравшиеся группами в разных местах, чтобы попытаться создать комитет сопротивления, объединились вокруг Виктора Гюго. Они решили поднять мятеж в предместье Сент-Антуан. Виктор Гюго призывал единомышленников: «Чего мы ждем? Ничего! Что мы можем сделать? Все!»

В ночь с 3 на 4 декабря в Сент-Антуан начали сооружать баррикады. Кое-где имели место стычки, слышались ружейные и пистолетные выстрелы. И все-таки народ Парижа, ослепленный именем Наполеона, отказался следовать за организаторами восстания. 4 декабря солдаты без всякого труда разогнали недовольных, причем было пролито много напрасной и невинной крови.

В провинции у Наполеона тоже нашлось немало противников. В 32 департаментах пришлось ввести осадное положение. В общей сложности власти арестовали 26 642 человека, из которых около 3 тысяч было брошено в тюрьмы и около 10 тысяч выслано из Франции. Многие оппозиционеры отправились в эмиграцию, среди них знаменитый писатель Виктор Гюго, который впоследствии резко выступал против «Наполеона Малого». Тьер, заключенный на некоторое время в форт Ам, отправился в Германию.

Но в большинстве своем французы отнеслись к разгону Национального собрания спокойно.

14 и 21 декабря по распоряжению Луи Наполеона состоялся плебисцит: 7 миллионов французов проголосовали «за» президента и только 700 тысяч – «против». Принца избрали президентом Республики на десять лет с возможностью неограниченных перевыборов. Но фактически, в скрытой форме, была реставрирована Империя.

Конституция давала Наполеону много новых исключительных прав: он назначал министров и государственных советников, являлся верховным главнокомандующим и мог сам объявлять своего преемника. Место Национального собрания занял Законодательный корпус, который был, по сути, лишен всех прав: депутаты не обладали законодательной инициативой и имели очень ограниченное влияние на формирование бюджета. Законодательное собрание не могло быть даже открытой трибуной, так как дебаты не публиковались в прессе. Гораздо большее участие в управлении страной принимал Сенат, но члены его прямо или косвенно назначались президентом. На одном из первых своих заседаний сенаторы назначили главе государства ежегодное содержание в 12 миллионов франков – известие, очень утешительное для многочисленных кредиторов Луи Наполеона.

Режим, установившийся после переворота 2 декабря, стал первым шагом на пути к монархии. В течение всего 1852 г. шла усиленная агитация за восстановление империи. В конце года на всенародном референдуме 7,8 миллиона французов проголосовали за империю, 253 тысячи против, около 2 миллионов – за восстановление императорского достоинства. В результате бывший президент принял имя Наполеон III.

(По материалам сайта Zagov Perev 2008)

Загадка «Кувшинок» Клода Моне

В конце прошлого века британский офтальмолог Ричард Мармор опубликовал сенсационные сведения. Английский врач обнаружил, что особенности живописной манеры «отца импрессионизма» Клода Моне на самом деле связаны не с новой техникой живописи, а с его слабым зрением!

Клод Моне является одним из родоначальников импрессионизма. Когда-то группа молодых художников, в которую входили Мане, Моне, Дега, Писсарро, Ренуар, Сислей и другие – всего тридцать человек, представила абсолютно новую технику живописи в противовес общепризнанной классической. Их главным постулатом было изображение краткого момента реальности, которая меняется с каждой минутой. Впечатление от этой минуты и старались передать в своих полотнах импрессионисты. Их картины были словно залиты светом: причудливая игра света и тени, брызги красок передавали движение, делая привычные предметы новыми и интересными. Сюжеты для художников были второстепенны, они их брали из повседневной жизни, которую хорошо знали: сельские пейзажи, городские улочки, простые люди за своей работой.

«Кувшинки» Клода Моне

На выставке разразился скандал. Художники нового подхода к живописи были осмеяны. Известный репортер «Шаривари» Луи Леруа презрительно обозвал их импрессионистами. Он и подумать не мог, что окрестил целое направление конца XIX – начала XX в., перевернувшее всю последующую историю живописи.

Художники часто встречались в кафе и обсуждали новые формы живописи. Они чувствовали, что после появления фотографии академическая живопись не сможет соответствовать потребностям публики. Нужны новые подходы, новая техника. И тогда импрессионисты покинули душные студии, в которых до них писали пейзажи, и вышли на пленэр. Невысокий человек в серой холщовой одежде, измазанной красками, сгорбленный под тяжестью мольберта, блуждал в поисках живописного места – такую дивную картину теперь могли наблюдать крестьяне французского Прованса. Молодых живописцев прозвали чудаками, и когда кто-нибудь из них просился в крестьянскую хижину, чтобы сделать эскиз поварихи или прачки, на это сбегалась посмотреть вся деревня.

Импрессионисты редко смешивали краски, нанося их на холст в «чистом» виде, отдельными мазками. Только глядя на картину с расстояния, можно было убедиться, что эти мазки собираются в единый образ – стог сена, поле маков, ваза с подсолнухами, изящная фигурка балерины или задумчивая таитянка. Композиция для художников теряет свою значимость, основное внимание уделяется фрагменту. Их картины как бы разбиты на равнозначные части – центральный персонаж и как бы случайно попавший в кадр объект имеют одинаковую значимость. Отрицают импрессионисты и жанр: где портрет, где пейзаж, где натюрморт – сказать невозможно. Все смешалось, как и в жизни.

Инициатором объединения художников для представления своих работ в Салоне 1874 г. выступил именно Клод Оскар Моне (1840–1926). Молодые мастера писали в такой манере уже лет шесть-восемь, но мысль Моне была такова: их работы отвергали поодиночке, но если собраться вместе, их не смогут не заметить. Так и случилось. Моне создал «Анонимное общество живописцев, художников и граверов», составив оппозицию мастерам классической живописи. В период с 1876 по 1886 г. было проведено более семи выставок импрессионистов. Правда, после выставки 1886 г. только Моне продолжал строго следовать идеалам импрессионизма.

Клод Оскар Моне еще в юности начал писать карикатуры, которые выставлялись за гроши в художественной лавке и при этом пользовались спросом. Знакомство с художником Эженом Буденом открыло Моне настоящую живопись. «Я понял свое предназначение!» – записал в дневнике восхищенный юноша. Он выпросил у отца немного денег и уехал в Париж, где познакомился с богемной жизнью местных художников. Растратив все деньги, девятнадцатилетний Клод нанялся в армию и уехал в Алжир, но вскоре комиссовался по болезни.

Родные отвернулись от Моне, поставив на нем крест. Только тетка не теряла веры в племянника, но и не одобряла его работы. В письме к художнику Аману Готье она жаловалась: «Когда он хочет закончить что-то и сделать картину, все превращается в ужасную мазню, а он любуется этой мазней и находит идиотов, которые поздравляют его!»

В ноябре 1862 г. Моне вернулся в Париж, где стал учиться живописи у Шарля Глейра. Два года спустя, когда под угрозой потери зрения Глейр был вынужден закрыть свою мастерскую, Моне вместе с друзьями Ренуаром и Сислеем стал активно осваивать пленэрную живопись.

В 1865 г. состоялся дебют Моне в Салоне: два его морских пейзажа были выставлены и приняты публикой. Научиться приемам академической живописи и тут же их забыть – такую задачу поставил перед собой Моне. Первой значительной его работой является «Завтрак на траве». К сожалению, картина до нас не дошла – Клод расплатился ею с хозяйкой комнаты в деревушке Шайи, в которой проживал, пока писал картину. Среди самых известных произведений Клода Моне «Лягушатник» (1869), «Бульвар Капуцинок» (1873), серии «Стога», «Тополя» и «Руанский собор», «Белые кувшинки» (1899).

В 1865 г. Моне встретил Камиллу Донсье, которая на ближайшие четырнадцать лет стала его любимой моделью, а в 1870 г. – его первой женой. Она родила художнику двух сыновей, которых Моне также нередко изображал на своих полотнах. В отличие от остальных импрессионистов Моне был счастлив в любви. Его жена Камилла была замечательной спутницей для Моне, и когда 5 сентября 1879 г. она скончалась, для художника наступили самые тяжелые дни жизни, отразившиеся на его картинах мрачной палитрой.

В 1883 г. вместе с другом Ошеде и его женой Алисой Моне купил домик в Живерни и воплотил в жизнь свою давнюю мечту. Главная картина всей его жизни преодолела плоскость полотна: рядом с домом Моне разбил сад и засадил его цветами так, чтобы они образовывали целую композицию. «Сама природа становится картиной, освещаемой внимательным глазом художника. Этот чудесный и гармоничный сад – самый первый эскиз или готовая к работе палитра», – писал о саде Моне Марсель Пруст. Для обустройства «водного сада» – пруда с водяными лилиями, над которыми перекинут изогнутый мостик в японском стиле, художник добился у властей разрешения отвести воды реки Эпт в свое имение. Моне любил писать сад и озеро с плавающими по его глади лилиями.

После смерти Ошеде Моне женится на Алисе – его второй брак так же удачен, как и первый. Однако от живописи он больше не получал удовлетворения: пытаясь добиться совершенства, браковал один эскиз за другим. В конце концов, окончательно отступив от принципов импрессионизма, он пытался написать то, что передать с помощью кисти и красок невозможно. К тому же в последние годы у Моне развивается катаракта обоих глаз – болезнь для художника невыносимая. Он по памяти определял, где какие цвета красок у него лежат. Операция вернула зрение, но восприятие цветов было нарушено. Последние работы Моне лишены яркости красок: все тона на них имеют слегка желтоватый оттенок.

В начале нашего века английский офтальмолог Ричард Мармор научно доказал, что отход Моне от принципов импрессионизма в сторону абстрактной живописи связан с нарушением зрения художника. Мармор изучил, как видят мир пациенты с ослабленным зрением, и соотнес результаты с «размытыми» картинами Моне. Искусственно размытая с помощью компьютерной программы фотография пруда с кувшинками в Живерни совпадает с «Кувшинками» Моне. Но как бы то ни было, говорить, что такое огромное и влиятельное направление живописи, как импрессионизм, возникло исключительно из-за болезни глаз Клода Моне, было бы равнозначно заявлению, что к моменту написания «Черного квадрата» у Малевича закончились все другие краски.

(По материалам Т. Сухотериной)

Доктор по имени Смерть

Преступления этого человека потрясли Францию. Судебный процесс происходил в Париже в 1946 г.

Жители улицы Лесюер гневно возмутились, когда облако вонючего дыма опустилось на тихий парижский квартал. Выбежав из домов, они задохнулись от кашля и стали бурно жестикулировать. Дым поднимался из трубы дома, где жила когда-то знаменитая французская актриса Сесиль Сорель.

В конце концов, не выдержав удушающей вони, кто-то позвонил в пожарную команду. Через несколько минут после ее прибытия пришлось вызвать полицию. Пожарные обнаружили груду человеческих костей, горящих в старом медном котле.

Именно так однажды днем в марте 1944 г. было открыто страшное преступление, небывалое в истории французской криминалистики. Оно оставляло далеко позади убийства, совершенные Ландрю, «Синей бородой из Гамбе». Ландрю был казнен на гильотине за убийство десяти женщин. Преступник с улицы Лесюер признался, что прикончил 63 человека. Его действия можно объяснить жаждой наживы, но нельзя исключить и чисто маниакального садизма.

То, что обнаружили в старинном доме № 21, расположенном в одном из наиболее аристократических кварталов Парижа, вблизи от Триумфальной арки, могло вывести из равновесия самого опытного детектива. Человеческие останки находились не только в медном котле. Были найдены не поддающиеся идентификации, разрубленные на части трупы в старой печи и в яме шестиметровой глубины, выкопанной в подвале и наполненной негашеной известью. Эксперты могли определить лишь ориентировочно, что в ней находилось от сорока до пятидесяти трупов. В соседней комнате обнаружили кучу женских туфель и одежды.

На улице Лесюер у дома доктора по имени Смерть

Сообщения о ходе расследования заняли первые страницы всех французских газет, отодвинув и сообщения о войне, и главную тему, обсуждавшуюся всеми французскими патриотами, – уже близкое вторжение войск союзников на европейский континент, во Францию. С самого начала полиция не скрывала, кого разыскивает. Предполагаемым преступником был 47-летний врач Марсель-Андре Анри-Феликс Петио. На улице Лесюер, 21 у него был медицинский кабинет, а второй – меньший – в его квартире, на улице Комартен, 66, рядом с парижской Оперой. В эту квартиру полицейские ворвались через час после зловещего открытия, но было уже поздно. Здесь царил полный разгром. Врач поспешно запаковал чемоданы и сбежал вместе с женой и семнадцатилетним сыном.

Несмотря на объявление общенационального розыска, опасного преступника найти не удалось. Петио бесследно исчез.

В течение марта 1944 г. появлялись различные слухи: что он арестован в Париже, что его кто-то видел в метро, что обнаружен его труп в реке, неподалеку от Фонтенбло. Радио оккупантов подлило масла в огонь, сообщив, что Петио интернирован и работает врачом в немецком концлагере. Говорили, что преступления, подобные совершенным на улице Лесюер, обнаружены и в Германии. В них также подозревается доктор Петио.

В начале апреля начались особо энергичные поиски в родном городе Петио – Оксере (в современном произношении – Осере), находящемся в 120 километрах на юго-восток от Парижа, и в его окрестностях. Сразу была сделана важная находка – в ближайшем местечке Курсон, в магазине с велосипедами были найдены 49 чемоданов с вещами его жертв. Но Петио там уже не было.

Поиски велись по всей стране, однако усилия полиции не приносили никаких результатов.

Было установлено, что Петио составил себе состояние, заманивая свои жертвы обещаниями помочь выбраться из оккупированной части Франции в Испанию. Выдавал себя за участника Сопротивления. Опасность со стороны гестапо грозила в первую очередь евреям, которых могли отправить или на тяжелые работы в Германию, или прямо в лагерь уничтожения. Он указывал прийти вечером в его кабинет на улице Лесюер, взяв с собой только один небольшой чемоданчик, все наличные деньги и ценности. Этих людей больше никто и никогда не видел. Однако семьи исчезнувших считали, что они удачно выбрались из страны и что отсутствие сообщений только подтверждает это.

И только зловонная туча черного дыма помогла раскрыть тайну. Оказалось, что к кабинету Петио прилегала маленькая треугольная комната, в которой жертвы проводили последние минуты жизни. Система доктора была простой и всегда одинаковой. Когда «клиент» входил в квартиру, доктор провожал его в красиво обставленную комнату. Сидя рядом в удобных креслах, они обсуждали план путешествия через границу. В подходящий момент Петио сообщал своему гостю, что должен сделать ему предохранительную прививку. Вынимал шприц и быстро делал укол. Никто и не думал сопротивляться. Затем преступник отводил свою жертву, еще не ощущавшую действие яда, в эту треугольную комнату. Говорил своему посетителю, чтобы тот посидел и отдохнул. Затем выходил, закрывая двери на замок. Но и тогда жертва ничего не подозревала, так как с другой стороны комнаты находились двойные двери, через которые должны были прийти «проводники». Несчастный не знал, что эти двери никуда не вели, за ними была глухая стена. Сделано было так для того, чтобы их вид действовал на умирающего успокоительно. Он не подозревал, что за агонией до самого конца будет следить через отверстие вверху стены, при помощи перископа доктор Петио.

После смерти он раздевал труп и брал ценности. Затем следовало избавиться от трупа. Свои действия доктор отработал в мельчайших деталях. За домом 21 находился маленький дворик, к которому примыкали три каменных дома – старинных, в которых никто не жил. Единственным местом, откуда можно было увидеть небольшую часть двора, был верхний этаж соседнего дома. Чтобы исключить наблюдение оттуда, предусмотрительный Петио надстроил забор. Теперь никто не видел, как при помощи цепи и блоков он тащил тела жертв через двор и сбрасывал в предварительно выкопанную в подвале яму, наполненную негашеной известью. Когда яма заполнилась, он стал рубить трупы на куски и сжигать в печи или медном котле. Обычно ветер относил дым в сторону незаселенных домов.

Осталось неизвестным, сколько заработал Петио своей дьявольской деятельностью. Британские эксперты предположили, что несколько сот тысяч фунтов стерлингов, которые так и не были обнаружены. В ряде случаев родственники жертв могли назвать конкретные цифры. Например, у семьи Кнеллерсов, которых он взялся отправить в Испанию, с собой было 15 тысяч фунтов золотом.

Первые упоминания о «подвале смерти» за пределами Франции вызвали недоверие. Скептики предполагали, что немецкая пропаганда выдумала всю эту историю, чтобы отвлечь внимание общества от побед русских весной 1944 г. и от надежд на открытие Второго фронта в Европе (Франция была еще оккупирована немцами, а Париж освободили только через пять с половиной месяцев).

В штабе Свободной Франции в Лондоне эту информацию всесторонне проанализировали. Почему немецкое радио так широко комментировало это преступление? Почему радиостанции на французской территории, а особенно парижская, находящаяся в тесном контакте с полицией, сообщила фамилию разыскиваемого на несколько часов позже, чем немцы? Существовали предположения, что доктор Петио являлся участником Сопротивления и гестапо организовало эту шумную компанию, чтобы загнать его в ловушку. Цитировали заключение эксперта из Института медицинской психологии в Лондоне, что на основании уже опубликованных данных можно предположить: все это дело представляется сфабрикованным.

Скептики с определенной точки зрения были ближе к правде, чем это могло казаться по первому впечатлению. Ясно, что немцы были довольны – общее внимание отвлекалось от текущих военных поражений. И гестапо, видимо, прекрасно знало о деятельности Петио – позже мы убедимся в этом. Вскоре задержали жену Петио, Жоржетту, и его брата Мориса в Оксере. Их обвинили в том, что они были соучастниками Петио. Жена заявила, что никогда не бывала в доме на улице Лесюер и ничего не знала об убийствах евреев-беженцев. Смертельно бледная от ужаса, она пыталась найти какое-то объяснение деяниям своего мужа. Она сказала следователю (а затем и журналистам): «Мой муж, видимо, верил, что ликвидирует людей, которых ему указали, как изменников. Ведь и среди евреев были сотрудничавшие с гестапо. И такие завербованные хотели проникнуть в Испанию, чтобы продолжать свою страшную работу».

Морис Петио признался лишь в том, что привозил на улицу Лесюер большие количества негашеной извести, дав малоубедительное объяснение, что «брат нуждался в извести для побелки стен».

Впоследствии и жена, и брат были освобождены. Несовершеннолетний сын никогда не допрашивался по этому делу.

Летом 1944 г. французы были заняты вторжением союзников, освобождением Парижа. В эти первые дни свободы царило не только радостное возбуждение, но и полная неорганизованность. Старательно вылавливали изменников-коллаборационистов. Многие из них, предчувствуя поражение немцев, в последние месяцы активно сотрудничали с маки (партизанами Сопротивления); последние, впервые появившись из подполья, не особенно хорошо разбирались в политических хитросплетениях. В общей неразберихе на какое-то время совершенно забыли о докторе Петио. Но в октябре 1944 г. он снова напомнил о себе достаточно неожиданным образом.

В газете «Резистанс» было напечатано письмо, якобы присланное самим Петио. В этом письме он утверждал, что во время войны был схвачен гестапо и во время заключения немцы сделали из его дома склад тел своих жертв. Он заявил также, что в течение длительного времени был членом Сопротивления и по-прежнему работает для него. Он писал также, что шумиха вокруг его дела была создана гестапо для того, чтобы отвлечь внимание общества от успехов Советской армии весной 1944 г.

Было ли это письмо фальшивкой? Начальник парижского гарнизона полковник Жак Роль решил проверить утверждение Петио, что он по-прежнему является офицером Сопротивления. Он потребовал оригинал письма и приказал сравнить почерк с подлинными письмами Петио, находившимися в полицейском деле. Почерки совпали абсолютно. Затем сравнили почерк доктора с образцами почерков всех офицеров, проходящих службу в штабе Свободной Франции в Париже. В результате выяснилось, что он идентичен с почерком капитана Анри Валери, служившего в казармах Реюйи в должности военного следователя.

2 ноября на станции Сен-Манде-Турель (самое дальневосточное предместье Парижа) капитан Валери был арестован. У него была мина человека, попавшего в ловушку, что уверило полицейских – схватили того, кого следовало! Итак, погоня за серийным убийцей была закончена.

Где находился Петио все это время? Оказалось, что он не скрывался в какой-то отдаленной части Франции или в безопасном убежище близ Оксера, а торчал прямо под носом у парижской полиции.

Петио жил в небольшой трехкомнатной квартирке на улице Фобур Сен-Дени близ Больших бульваров. Чтобы изменить внешний вид, отрастил окладистую бороду и носил темные очки. Весь день оставался дома, выходя только с наступлением темноты.

Вполне возможно, что в атмосфере всеобщей неразберихи, царившей в стране после освобождения, злодею-доктору удалось бы избежать ответственности, если бы он остался в тени. Но полный тщеславия и самоуверенности Петио был убежден, что не даст поймать себя – его интеллект настолько превышал жалкие мыслительные потуги полиции! И поэтому он написал это наглое письмо, отправившее его на гильотину.

После ареста Петио был отправлен на Ке д’Орфевр, в главное управление парижской уголовной полиции. Быстро выяснили, что он с 27 сентября скрывался под именем капитана Валери. В казарму войск Свободной Франции он прибыл с комплектом документов, даже с военной книжкой (аналогом нашего военного билета).

Во время своей недолгой службы его поведение было достаточно своеобразным. Он отказывался носить военную форму, одевая мундир только по строгому приказу.

Вечером в день ареста журналисты добились беседы с ним прямо в полицейском управлении. Учитывая необычность дела и большой интерес общественности, а также надеясь – не без основания, – что наглость преступника заставит его проговориться, полиция согласилась.

Вот некоторые вопросы и ответы.

– Как вы объясните, доктор Петио, что столько трупов обнаружено в вашем подвале?

– Они были привезены туда немцами во время моего тюремного заключения. У них были ключи от дома.

– Почему ваша жена и другие члены семьи носили, как это точно установлено, одежду людей, трупы которых найдены в вашем подвале?

– Так утверждали немцы. Если вы говорите, что чемоданы, предположительно принадлежавшие умершим, найдены в доме моего зятя, то для этого имеется простое объяснение. Зять, которому поручили взять часть мебели с улицы Лесюер из моей квартиры, захватил и эти чемоданы, посчитав их принадлежавшими мне.

– Каковы мотивы помещения трупов в вашем подвале?

– Теперь еще не время говорить об этом.

– Вы отправили письмо в «Резистанс», заявляя, что невиновны и действовали для французского Сопротивления. Почему вы сами до сих пор не явились лично и не объяснили все полиции?

После некоторого колебания доктор ответил:

– Я считал, что работа следователя в настоящее время более важна и срочна, чем какие-то полицейские выяснения.

После этого интервью Петио, которого до этого много часов допрашивал шеф уголовной полиции комиссар Пино, до поздней ночи отвечал на вопросы следователя Мариотта. Это дело требовало такого напряжения, что к нему подключили сразу трех работников.

Вскоре были выявлены серьезные противоречия в показаниях Петио. В одном из первых он сказал: «Из обнаруженных трупов тридцать принадлежат немецким солдатам. Остальные – это немцы или французы, работавшие в гестапо. Я совершил экзекуции в разных местах Парижа, временами в предместьях, на безлюдье. Затем привозил тела в мой подвал».

Это полностью противоречило заявлению, сделанному журналистам в день ареста. Когда следователь Голетти в очередной раз спросил, каким образом трупы оказались в его доме, Петио сообщил еще одну версию: «Как вам известно, я – старый участник Сопротивления. Думаю, что трупы были привезены в мой дом, когда немцы держали меня в тюрьме Френе. Без сомнения, это была шутка, которую устроили мои коллеги. Поскольку я не хотел иметь неприятностей с полицией, был вынужден избавиться от трупов. Пришлось потрудиться, чтобы они исчезли. Не успел закончить эту работу».

Итак, не гестапо подбросило трупы, а его «коллеги». Стараясь сделать свое признание более правдоподобным, он рассказал следователю, что в тюрьме гестаповцы пытали его, спиливая зубы и укладывая в ванну с током. Как участник Сопротивления он боролся с агентами гестапо и одновременно помогал французам бежать, если им угрожал арест или депортация. Убил трех конфидентов гестапо: «Франсуа корсиканца», «Джо боксера» и «Адриана баска».

До определенной степени Петио говорил правду о ликвидации агентов гестапо. Среди мертвецов, которых удалось идентифицировать полиции, было несколько разоблаченных контрразведкой Сопротивления французов-предателей, одним из которых оказался упомянутый «Адриан баск». Однако в ходе следствия выяснилось то, что отнюдь не способствовало защите Петио: в момент исчезновения «Адриана» у него в нательном поясе были драгоценности стоимостью в десять тысяч фунтов стерлингов, украденные незадолго до этого.

Было также установлено, что в 1942–1943 гг. доктор действительно попал в руки гестапо. Причина ареста не была выяснена. Это могло произойти в результате торговли наркотиками, но нашлась иная, более любопытная версия. Гестапо якобы относительно рано узнало о деятельности Петио и устроило для него ловушку. Некоему осужденному на смерть старому еврею обещали, что он будет оставлен в живых, если пойдет к Петио и попросит помочь бежать из Франции. Затем тот должен был подробно рассказать обо всем немцам. Осужденный сделал то, что ему было предложено, а затем, конечно, бесследно исчез. Доктора немедленно арестовали.

Видимо, был произведен обыск, открывший детали преступного промысла. Немцы могли цинично развлекаться мыслями, что евреи и другие несчастные избегают их лап только для того, чтобы оказаться в «подвале смерти» Петио. Поэтому они быстро выпустили его и позволили продолжать свою «самаритянскую деятельность». Эта версия была подтверждена показаниями в июле 1945 г. Шарля Беретта, арестованного в Париже как коллаборациониста. Он рассказал, что во время оккупации пытался бежать в Аргентину и должен был связаться с доктором, но был схвачен гестапо. После избиений он назвал Петио, а гестаповцы со смехом проинформировали его, какой опасности он избежал. Будучи уверены, что Беретт не вернется из концлагеря, куда его должны были отправить, гестаповцы говорили с ним вполне откровенно. Они даже выражали восхищение всей процедурой функционирования «подвала смерти», с которой справлялся единственный человек…

(По материалам С. Первушина)

Проклятое зеркало «Охота Дианы»

Вечером 5 августа 1942 г. в главном зале одной из шикарных вилл, расположенных в предместье Парижа, толпились с бокалами в руках многочисленные приглашенные. Все присутствующие на этом рауте были гостями баронессы де Форней, отмечавшей в тот вечер свое 40-летие и изо всех сил старавшейся показать, что годы еще не властны над лицом и фигурой именинницы. Все от души веселились, громко играл оркестр, а одетые в ливреи лакеи без устали разносили по залу подносы с напитками.

Такое зажигательное веселье в оккупированной фашистскими войсками Франции показалось бы довольно странным зрелищем, если бы не тот факт, что муж виновницы торжества, барон де Форней, был коллаборационистом и сотрудничал с нацистами. Поэтому присутствие в зале нескольких старших офицеров вермахта и СС не вызывало ни у кого удивления.

Ровно в 11 часов был обещан праздничный фейерверк в честь именинницы, и гости один за другим начали перемещаться в сад. До кульминационного момента оставалось всего 10 минут, как вдруг де Форней заметил, что среди собравшихся во дворе не видно самой баронессы. Пройдя обратно в дом, он поинтересовался у дворецкого:

– Жером, вы не видели мою жену? Фейерверк вот-вот начнется, ей уже пора быть в саду с гостями.

– Да, господин барон, видел, – ответил тот. – Минут 20 назад мадам поднялась в спальню, чтобы привести себя в порядок.

Де Форней кивнул и поспешил наверх, чтобы поторопить задерживающуюся супругу. Подойдя к двери, барон легонько постучал по дубовой створке:

– Дорогая, поторопись, гости ждут!

Ответом была полная тишина. Де Форней постучал еще раз, а когда опять не получил ответа, решительно распахнул дверь и вошел в спальню жены. Остановившись посередине комнаты, он с удивлением оглянулся – баронессы нигде не было…

Немедленно опрошенные бароном горничные, все как одна, подтвердили слова дворецкого Жерома. Из всего рассказанного ими вырисовывалась неправдоподобная картина: баронесса зашла к себе, оставалась там одна не более получаса, а затем… бесследно исчезла!

О продолжении веселого вечера, естественно, не могло быть речи, и гости, выказав полное понимание ситуации, деликатно разошлись. Дожидаться приезда полиции вместе с хозяином остались лишь немцы. Один из них, штандартенфюрер (полковник) СС Глобке, старший по званию, сделал телефонный звонок, и уже вскоре после прибытия французских жандармов на вилле замелькали черные плащи сотрудников гестапо.

Версия о том, что хозяйка дома могла незаметно покинуть его, отпала практически сразу. Все вещи баронессы, кроме тех, что были на ней, находились на месте, как и несколько машин, стоявших в гараже. Из осмотра спальни стало ясно, что баронесса действительно сидела перед трюмо и приводила в порядок лицо и прическу. Расческа лежала возле зеркала, там же находились пудра и губная помада, которыми явно пользовались. Вся обстановка в комнате на первый взгляд казалась обычной, но несколько деталей все же привлекли к себе внимание. Во-первых, на полу валялось красивое жемчужное ожерелье, принадлежавшее имениннице: нитка его была разорвана, бусины раскатились во все стороны. Во-вторых, стул, стоявший перед трюмо, был опрокинут: казалось, что в комнате произошло нечто, заставившее женщину сильно испугаться и вскочить на ноги. Эту версию подтверждал и тот факт, что подле стула сыщики обнаружили одну из вечерних туфель баронессы.

Вскоре были сделаны и другие интересные находки. Французский инспектор, еще раз внимательно осмотревший трюмо, обнаружил на массивной окантовке зеркала странные зазубрины, похожие на след от ногтей, с силой поцарапавших твердое дерево…

Наконец составление протокола было закончено, и представители власти удалились, напоследок пообещав де Форнею объявить розыск его жены. Немного позднее немецкие гости барона также откланялись, глубоко сочувствуя ему и прося держать их в курсе происходящего.

Официальная полицейская машина постепенно набирала обороты, однако о пропавшей женщине не было ни слуху ни духу. И вот однажды, по прошествии месяца бесплодных поисков, у виллы барона де Форней остановилась черная машина, из которой вышли четыре человека в плащах и шляпах, решительно направившихся к двери дома. Предъявив слегка испуганной горничной удостоверения сотрудников гестапо, неожиданные гости проследовали за ней в кабинет барона. Хозяин дома пригласил их сесть, а затем спросил с надеждой в голосе:

– Какие-то новости о моей супруге?..

– В какой-то мере, господин барон, в какой-то мере… – ответил один из немцев, видимо, старший среди прибывших. Так оно в действительности и оказалось: – Позвольте представиться. Я – штурмбаннфюрер (майор) Беннеке из парижского отделения «Анэнербе». Знаете, что это такое?

– Помилуйте, господа, откуда же!

– Понятно, – слегка улыбнулся Беннеке, – «Анэнербе» – это «Общество по изучению древнейшего наследия предков», историко-религиозная организация германского рейха. Хотя нас привлекают и некоторые другие, не менее занимательные вещи. Но речь сейчас не об этом. Мы пришли за зеркалом из спальни вашей супруги, господин барон. Давайте сделаем так. Пока мои коллеги будут выносить его, мы с вами спокойно поговорим, и я немного расскажу вам о том, почему оно нас так заинтересовало.

Закурив предложенную де Форнеем сигару, штурмбаннфюрер уселся поудобнее в мягком кресле и начал свой рассказ:

– Хочу сразу предупредить вас, что мое объяснение случившегося покажется вам, да и многим другим тоже, абсолютно нереальным. Однако постарайтесь все же поверить…

Итак, господин барон, известно ли вам, что во многих примитивных обществах верили, да и до сих пор верят, что зеркала отражают человеческую душу и их необходимо защищать, иначе душа погибнет. Эти древние страхи перешли постепенно в суеверные обычаи, как, например, занавешивание зеркал после смерти, чтобы не дать призраку только что умершего человека забрать с собой кого-либо из живущих. Сюда же относится обычай выносить из комнаты больного зеркала, поскольку во время недуга душа гораздо более уязвима. Согласно же другому суеверию, если кто-то ночью смотрит в зеркало, он может увидеть там дьявола, а зеркала, принадлежавшие убийцам, садистам и маньякам, обладают поистине ужасающими свойствами. Есть и совсем крайнее мнение, что, дескать, зеркала – вообще сатанинское изобретение, которое обладает силой забирать в себя людей и вытягивать из тел их души…

Теперь, после этой краткой лекции, позвольте мне коснуться вопроса, который затрагивает непосредственно вас. Хотя вы, как я вижу, скептически восприняли мои слова; и если я скажу вам, что в исчезновении баронессы де Форней виновато то самое зеркало, которое мы изъяли, вы сочтете меня сумасшедшим, не так ли?

Не ожидавший такого поворота, барон слегка растерялся и не нашелся что ответить.

– А ведь все дело именно в нем, – продолжил Беннеке. – Судя по всему, вы никогда не интересовались происхождением собственного зеркала, а, между прочим, оно очень и очень занимательно.

– По правде говоря, я совсем не задумывался о подобных вещах, – ответил де Форней. – Мы купили эту виллу в 1934 году со всей обстановкой и с тех пор ничего в доме не меняли.

– Это все оттого, господин барон, что вас абсолютно не интересует антиквариат. А практически все любители старины, спроси их о принадлежащей им вещи, сразу назвали бы и время ее изготовления, и имя мастера, да еще в придачу рассказали бы массу невероятных историй о фамильных проклятиях и тому подобных вещах. Вы не из их числа, однако в данном случае наши сотрудники не поленились и раскопали много чего интересного…

Начнем с того, что ваше зеркало – «Охота Дианы» – было изготовлено неизвестным флорентийским мастером в 1627 году. Когда точно оно попало во Францию, сейчас установить невозможно, однако уже во второй половине XVIII века этот предмет несомненно находился в Париже в доме богатого банкира Робера Дюлорье. С этим человеком, который, кстати говоря, был другом маркиза де Сада, связана первая загадочная история, в которой фигурирует ваше зеркало. 30 сентября 1769 года банкир отправился на день рождения своей сестры в город Этамп, недалеко от Парижа, но до места так и не доехал. Позже его пустую карету обнаружили на лесной дороге, причем пропал и сам Дюлорье, и его кучер. Внутри экипажа находилась «Охота Дианы», которую он вез в подарок сестре.

– Неужели их так и не нашли?! – взволнованно спросил де Форней.

– Да! Хотя надо сказать, что тогда все списали на разбойников, будто бы ограбивших путешественников, а затем убивших и закопавших их в лесу. В это можно было бы поверить, если бы не более поздние аналогичные случаи, в коих опять-таки фигурирует это пресловутое зеркало. Так, осенью 1856 года отставной генерал кавалерии д’Эспинье, ветеран наполеоновских войн, был найден мертвым на полу своей гостиной. Врач констатировал смерть от сердечного приступа, произошедшего в тот момент, когда генерал приводил в порядок перед зеркалом свой парадный мундир. Ну и, наконец, ваши непосредственные предшественники, господин барон.

– Что, и с ними?..

– Именно! Вы, вероятно, покупали виллу через агентство и не интересовались ничем, кроме ее цены, не так ли?

– Совершенно верно. Я осмотрел дом, остался доволен и подписал документы у нотариуса.

– Вот. А между тем за семь месяцев до того, как вы с женой въехали в этот особняк, пропала дочь прежнего хозяина: никто и никогда больше не видел ее живой или мертвой. Впрочем, отец пропавшей, хотя и заявил об этом в полицию, склонялся к мысли, что его дочь просто-напросто сбежала с одним из своих любовников. Ну а после этого случая настала ваша очередь, де Форней. Как ни трагически это должно звучать для вас, но лично я уверен, что свою супругу вы больше никогда не увидите, ибо ее никогда не найдут, так же как не нашли и тех, о ком я вам рассказал. Я не настаиваю на соблюдении вами обета молчания, так как прекрасно знаю, что заяви вы во всеуслышание, что баронессу де Форней похитило зеркало, ваши друзья немедленно посоветуют вам обратиться к врачу. Ну а теперь, барон, мне пора…

– Погодите! – вскочил де Форней, – а что же будет с зеркалом? Если все, что вы сказали мне, правда, то его просто необходимо уничтожить!

– А вот это не в моей компетенции, господин барон. У меня, как вы сами понимаете, есть начальство, которое и будет решать судьбу «Охоты Дианы». Хочу, однако, вас успокоить. Если бы вы видели то, чем иногда приходится заниматься нашим коллегам в Берлине, вы бы посчитали загадку этого дьявольского зеркала не более чем детской шарадой…

С этими словами штурмбаннфюрер Беннеке надел плащ, попрощался с бароном де Форней и исчез. Куда закинула его судьба после освобождения Франции войсками союзников и капитуляции Германии, нам неизвестно, однако о де Форнее можно сказать еще кое-что. После окончания войны барон, как пособник немецких оккупантов, был осужден и несколько лет провел в тюрьме. Выйдя оттуда, он прожил недолго и перед смертью поведал историю, рассказанную ему Беннеке, своей кузине, которая в середине 60-х годов опубликовала книгу «Загадка виллы де Форней». Судьба же зеркала «Охота Дианы» остается неизвестной до наших дней, хотя…

В 1998 г. на одном из парижских аукционов был выставлен необычный лот. Мы не знаем, кто в итоге приобрел его, но в каталоге он описывался как «итальянское зеркало XVII века, вызвавшее две необъяснимые смерти своих владельцев в 1972 и 1987 годах»…

(По материалам С. Горяйнова)

Рассекреченные НЛО

Франция стала единственной страной мира, рассекретившей государственную информацию об НЛО. Теперь каждый желающий может найти ее в Интернете и, проведя собственное расследование, прийти к выводу о наличии или отсутствии внеземной жизни. Ученым это пока так и не удалось, признаются французские власти.

За пятьдесят с лишним лет по секретным сведениям в стране накопилось более 1,6 тыс. единиц информации, сообщает агентство Франс Пресс.

Теперь Национальное космическое агентство Франции выкладывает материалы об НЛО (французы называют их OVNI) на специальном веб-сайте. Там с ними может ознакомиться любой желающий.

Никаких изъятий из документов не будет, обещают французы: все свидетельства каталогизированы и снабжены подробными (иногда поминутными) описаниями, а зачастую и фотографиями. По мере поступления новых данных онлайн-архив будет обновляться, обещают французские уфологи. (НЛО во Франции появляется в среднем 50 раз в год. Большинство случаев зафиксировано в полицейских рапортах.)

НЛО. Реконструкция

«Мы сделали это первыми в мире, – заявил телеканалу TF-1 инженер в области аэронавтики Жак Патенэ, возглавляющий отдел по исследованию неидентифицированных аэрокосмических феноменов. – Мы решились на это, чтобы сделать сведения об НЛО достоянием гласности и тем самым облегчить ученым и другим исследователям доступ к имеющейся информации».

Впрочем, признал он, ценность и достоверность собранных материалов разнится: некоторые легко опровергнуть, другие не могут объяснить даже самые заядлые скептики.

По мнению ученых, значительная часть свидетельств об НЛО – не более чем сознательная фальсификация. Другие представляют собой добросовестные заблуждения, имеющие вполне рациональное объяснение. Например, 5 ноября 1990 г. сразу около 1 тыс. человек наблюдали в небе над Францией яркие вспышки света, принятые за НЛО, но оказавшиеся впоследствии следами сгорания в плотных слоях атмосферы падающих деталей космического аппарата.

Иногда попадается крайне смутная, недостоверная информация об НЛО. «Понятно, что случаи вроде “говорят, что одна женщина видела объект, напоминающий летящий рулон туалетной бумаги”, никто не будет рассматривать всерьез, – отметил Патенэ. – Но ведь есть информация и другого рода. Например, явления, которые наблюдали тысячи людей по всей Франции; либо официально зафиксированные и заснятые на видео– и фотокамеры феномены вроде горящих огней; есть, наконец, показания радаров, зафиксировавших объекты, летящие в нарушение известных нам физических законов. К этим и другим подобным фактам нужно относиться серьезно», – считает ученый.

В общей сложности к «серьезной» категории (или категории D) французские уфологи относят не менее четверти зафиксированных с 1954 г. фактов появления НЛО.

По их терминологии, это «заслуживающие доверия и подтвержденные документально факты, которым нет объяснения». Например, случай, произошедший 8 января 1981 г. неподалеку от городка Транзан-Прованс на юге Франции. Работая на своем поле, местный крестьянин внезапно услышал странный свистящий звук. Он поднял голову и увидел необычный, похожий на тарелку объект свинцово-серого цвета диаметром около 2,5 м. НЛО пошел вниз и опустился всего в 50 м от крестьянина. Затем, постояв какое-то время на земле, он взмыл в небо и исчез, оставив собой выжженные участки поверхности поля. Едва летающая тарелка убралась с его поля, насмерть перепуганный крестьянин вызвал полицейских. Те примчались вместе с фотографами и экспертами. Выжженные участки земли были тщательно засняты, и с них взяты пробы. Эксперты так и не обнаружили следов фальсификации, однако до сих пор никакого объяснения феномену исследователи также не нашли, рассказал Патенэ журналистам.

Впрочем, ни этот, ни другие необъяснимые случаи не дают «ученым ни малейших доказательств существования внеземной жизни», заявил он.

Общественное мнение во Франции склонно связывать НЛО не с пришельцами, а скорее с разработкой новых видов оружия.

А вся шумиха вокруг «маленьких зеленых человечков», подозревают французы, не более чем уловка властей, призванная отвлечь общественное мнение от нового оружия разрушительной силы. Тем не менее, признают французские ученые, «нет и ни малейших доказательств отсутствия внеземных цивилизаций».

Тайны сердец

Диана де Пуатье – очарованье моего сердца

Французский король Франциск I, хлебнув пыли в Павии, оказался в плену у Карла V. Чтобы получить свободу, 14 января 1526 г. Франциск подписал ужасный Мадридский договор, расчленявший Францию на части. Но король не собирался выполнять взятые на себя обязательства. Кроме одного: отдать в заложники своих сыновей – дофина Франциска и его брата Генриха, герцога Орлеанского. Вот почему 17 марта 1526 г., весь французский двор собрался на берегу реки Бидассон, точнее, посередине реки, где должна была пройти церемония передачи принцев-заложников.

Хорошенькие головки придворных дам были заняты только одной мыслью: кого выберет в любовницы король на сегодня, а может, и на больший срок? И никому не пришло на ум пожалеть бедных детей, маленьких принцев, которых отправляли из родного дома в изгнание. И только одна красивая дама подошла к Генриху и поцеловала принца, утешая его. Это был первый поцелуй, подаренный будущему королю Генриху II Дианой де Пуатье. Ей было тогда двадцать семь лет.

Диана де Пуатье… Она обладала красотой, не подвластной времени. Мы видели ее в Шантильи в купальне; в Ане – небрежно облокотившейся на королевского оленя; мы видели ее обнаженной сто раз во всех музеях Франции. Это уникальный персонаж французской истории, в котором, по признаниям, лучше всего видна его анатомия. В Диане не было ничего от бледной романтической героини. Лицо ее очень красиво, но тяжеловато. Диана имела тонкую талию, но остальные ее формы не отличались субтильностью. Тело было пышным, полным жизненных сил. «Распустившийся цветок красоты» – так называли ее современники. Каждое утро она купалась в ледяной воде. Затем вскакивала на лошадь и мчалась галопом за сворой собак. Для нее не было большего удовольствия, чем охота.

В пятнадцать лет, 29 марта 1515 г., эту Диану-охотницу отдали замуж за мрачного барона пятидесяти шести лет Луи Брезе, великого сенешаля Нормандии, почти вице-короля самой значительной провинции королевства, внука Карла VII от его внебрачного сына и Анье Сорель. Очень хорошая партия для девушки даже из могущественного дома Пуатье.

Диана Пуатье в образе Дианы-охотницы

Самое удивительное, что барон совершенно не был взволнован тем, что за него выдали столь молоденькую девушку. На следующий же день после первой брачной ночи месье Брезе вместе с королем отправился в поход, и молодая супруга томилась и плакала, ожидая его. Диана устроила пышный праздник по поводу его возвращения и повела жизнь благочестивой супруги – верной, заботливой, спокойной… Эта супружеская верность была столь не в духе времени, что в это не хотели верить ни современники, ни историки. И приписывали Диане связь с Франциском I в оплату за жизнь отца. Жан де Пуатье, отец Дианы, уже после ее замужества участвовал в заговоре против короля. После разоблачения заговора он был приговорен к смертной казни. Франциск, поддавшись мольбам Дианы, помиловал его, когда Пуатье уже стоял на эшафоте. В благодарность за это Диана была к нему благосклонна. «Господь сохранит мою дочь за то, что она меня спасла», – говорил Жан де Пуатье. Такую версию высказывают некоторые историки, но, может, это только легенда? Франциск I написал под портретом мадам сенешаль, как бы защищая ее репутацию: «Красавица – недоступная обольстителям».

Вскоре Диана стала вдовой и долго оплакивала мужа. Она еще носила траур, когда принцы вернулись из Испании домой, и Франциск I стал жаловаться ей на молчаливость и замкнутость младшего. Юному Генриху исполнилось четырнадцать лет. Король ворчал:

– Он проводит все время в одиночестве, мало общается с придворными и большую часть дня ковыряется в саду.

Тот, кого двор уже окрестил «прекрасным затворником», был ловок в физических упражнениях, был хорошим наездником, прекрасно прыгал в длину, но никогда не улыбался. Четыре года, проведенные в плену в Испании, сделали ребенка замкнутым. Чему тут удивляться! Диана успокоила короля:

– Доверьте его мне, и я сделаю его моим рыцарем!

Конечно, она говорила о кавалере из рыцарских романов, с чистой и бескорыстной любовью к даме, о страсти ума, а не чувств. Целомудрие во влюбленном сердце – это скорее божественное, чем человеческое чувство! Человеческие чувства тоже хороши, но «прекрасный затворник» не требовал их. Он мечтал о Диане, которая была на двадцать лет старше, как о богине, вздыхал и любил ее, не приближаясь. Все думали, и Диана тоже, что, когда Генрих женится, вздохи забудутся. И его женили на девочке четырнадцати лет, его ровеснице – Екатерине Медичи. Если верить сообщению одного итальянского посла, «Франциск I сам уложил молодоженов в постель, пожелав и дальше наблюдать их “упражнения”, и дети мужественно справились с испытанием». Этот брак порадовал и дядю молодой жены – папу Клемента VII…

Екатерина была счастлива выйти замуж за сына самого могущественного короля христианского мира, она, внучка торговца. К тому же она была влюблена в мужа, Екатерина подавила свою личность, превратилась в тень Генриха, во всем ему подчинялась, но он смотрел на нее без интереса. Для него по-прежнему существовала только его «дама сердца», его прекрасная Диана-охотница, самая прекрасная среди прекрасных. На турнирах герцог Орлеанский преклонял перед ней свое знамя, признавая тем самым, что он сражается за свою любовь к ней, все еще платоническую.

Однажды дофин Франциск, разгорячившись во время игры в мяч, выпил стакан ледяной воды, заболел воспалением легких и умер. Генрих стал наследником престола. Именно тогда Диана, которой исполнилось тридцать семь лет, а в те времена это был уже почти преклонный возраст, решила, что она может позволить новому дофину не только вздыхать, стоя перед ней на коленях. Пора было перейти из Средневековья в эпоху Возрождения…

Мы знаем, что Диана была не очень скромной и даже описала в стихах сцену своего грехопадения. Это произошло в замке Экуен у коннетабля Монморанси. Настроение в этом замке создавалось знаменитыми эротическими витражами. Эти витражи шокировали своим содержанием даже Рабле. Они иллюстрировали любовь Психеи и намекали Генриху, что и его богиня может быть человечной и затрепетать в его объятиях, как Психея в руках Амура. И однажды утром он решился зайти в ее спальню…

Так началась самая знаменитая любовная история. Диана, знавшая любовь одного своего старого мужа, который мог быть ей дедушкой, лишь познав страсть молодого человека, который мог быть ей сыном, поняла, что любовь может быть не только исполнением долга, но и удовольствием. Генрих был тем более счастлив, обнимая свою богиню, которую считал неприступной. Свои чувства он тоже выразил в стихах: он сожалел о потере стольких лет счастья, но его удерживала боязнь, что его богиня не снизойдет до него.

До последнего вздоха Генрих будет верен своей даме сердца. Он стал носить только черный и белый цвета, это были цвета его возлюбленной. Под этими цветами он сражался на войне и турнирах, и под ними он встретил свою смерть.

Генрих подписывал письма буквой «Н», к которой примыкали два полумесяца. Полумесяц был личной эмблемой Генриха, но он обозначал для всех современников и небесное светило, которое олицетворяла прекрасная Диана. Буква «Н» и два полумесяца образовывали два «Д» (лат.). Этот вензель можно было видеть на его доспехах, над каминами во всех королевских замках и даже на парадном облачении короля.

Итак, Генрих стал королем, а Диана – самой влиятельной дамой во Франции. Новоявленный суверен не жалел для «красавицы» ни бриллиантов, ни лесов, ни полей, ни замков, ни огромных денег. Диана стала герцогиней де Валентинуа, пристраивала своих друзей в совет при короле и держала «руль корабля» в своих руках. Некоторые последствия ее влияния на короля были губительны для страны. В 1557 г. Франция по вине Дианы и кардинала Лотарингии вступила в войну с Испанией и Англией.

– Эти двое разожгли пожар, который принес нам столько горя, – кричали на улицах.

А что же Екатерина? Почти десять лет королева не могла родить наследника. Не помогали ни советы астрологов, ни разные снадобья и припарки. Генриху это надоело, и он вовсе перестал посещать спальню жены, проводя дни и ночи с любовницей. Но Диана, проявив в данном случае государственную мудрость, заставила упрямца проводить хотя бы часть ночи с королевой.

Екатерина не была красавицей. «Слишком крупный рот, большие, но совершенно бесцветные глаза», – так описал ее один посол. Некоторые даже утверждали, что она точная копия папы Льва X. В двадцать лет походить на святого отца – это совсем не комплимент!

Но в конце концов эти «ночные посещения» принесли свои плоды. С 1544 по 1556 г. она родила десять детей, наверстывая тем самым упущенные в молодости годы. Сознавая, что отчасти обязана этим Диане, королева ее терпела, молча соглашаясь на этот брак «втроем».

– Я всегда радушно принимала мадам де Валентинуа, – признавалась королева. – Однако всегда давала ей понять, что это притворство, ибо никогда любящая мужа женщина не полюбит его любовницу.

– Что вы читаете, мадам? – спросила как-то Диана королеву.

– Я читаю историю этого королевства и нахожу, что во все времена шлюхи управляли делами королей.

Екатерина не побоялась бросить эти слова прямо в лицо сопернице.

Желая понять, почему король отдает предпочтение этой женщине, принадлежащей другому поколению, королева проделала несколько отверстий в потолке комнаты фаворитки и стала наблюдать их интимную жизнь. После просмотра этого «спектакля», королева вздыхала, рыдала, стонала, отметив для себя, что ее муж не позволял себе в супружеской спальне таких безумств, как с фавориткой.

Не интересуясь причиной слез Екатерины, Генрих и Диана продолжали любить друг друга. Когда он отправлялся на войну, они постоянно обменивались письмами в стихах.

В августе 1558 г. Генрих перешагнул сорокалетний рубеж, а Диане исполнилось шестьдесят! Король написал ей:

– Я вас умоляю, моя жизнь, носить это кольцо в знак моей любви… Я вас умоляю всегда помнить о том, что никогда не любил и не люблю никого, кроме вас!

Через десять месяцев, 30 июня 1559 г., во время турнира, который проходил на улице Сент-Антуан, недалеко от Бастилии, король, как всегда, был одет в цвета Дианы – черные и белые. На Диану, а не на Екатерину, смотрел он перед схваткой, и только о ней думал, преломляя копье с Габриэлем Монтгомери, капитаном гвардии шотландцев. Генрих хотел принести победу к ногам своей дамы, чтобы она гордилась им – на турнире не было равных ему. Одетая в черное и белое, Диана сидела рядом с Екатериной в королевской ложе. Генрих улыбался ей. Диана отвечала ему улыбкой, несмотря на страшные предчувствия, сжимавшие ей сердце.

По воле судьбы и желанию короля, эти двое мужчин сошлись в поединке и преломили копья. Все знают, что случилось потом. Обломок копья Монтгомери вошел в глаз короля и вышел в ухо. Через десять дней мучительной агонии король умер.

Пока раненый король лежал в Турнельском замке, Диана не выходила из своей комнаты. Екатерина запретила пускать свою соперницу к умирающему Генриху. Вечером 8 июля к ней вошел посыльный:

– Мадам, я послан к вам королевой Екатериной. Она хочет, чтобы вы вернули ей драгоценности короны.

Диана спросила:

– Разве король уже умер?

– Нет, мадам, но все говорят, что его величество не доживет до утра.

– Пока он жив, никто не смеет мне приказывать!

10 июля, утром, король скончался. Диана смотрела на кортеж, увозивший тело ее возлюбленного в Сен-Дени. На катафалке «Н» Генриха II по-прежнему окружали два полумесяца.

Диана была вынуждена вернуть драгоценности, подаренные ей королем, огромные суммы денег и даже столь любимый ею замок Шенонсо. Как она сожалела, что не услышит больше, лежа в постели, ласковое журчание вод под новым мостом. Огорченная, она решила покинуть берега Луары и отправилась в свое владение в Ане. «Храм», достойный ее красоты, стены которого были сплошь расписаны сценами, изображающими Диану на охоте, в купальне…

Она умерла 25 апреля 1566 г. Незадолго до смерти ее навестил Брантом, вельможа, оставивший впоследствии интереснейшие мемуары. Он написал:

«Я увидел эту женщину за шесть месяцев до смерти, она была еще столь красива, что ни одно сердце, даже твердое, как скала, не могло не взволноваться. Я уверен, если б эта дама прожила еще сто лет, она бы не постарела ни лицом, ни телом. Жаль, что земля скрыла от нас это прекрасное тело!»

Но земля сохранила «это прекрасное тело» нетронутым почти два века. Только в годы Великой французской революции санкюлоты вскрыли ее гроб. «Прекраснейшая среди прекрасных» предстала перед ними, как живая, в складках своего платья феи. Ткани рассыпались в прах, только когда женщины Ана вытащили тело фаворитки короля Генриха II, чтобы бросить его в общую могилу. Один человек подхватил ее прекрасные волосы, и санкюлоты маленького городка разделили между собой пряди волос, к которым так любил прикасаться губами король, последний рыцарь дамы сердца.

Королева Кристина – жестокое сердце

В то время правил королевством Луи XVI, но скорее он только выполнял указания кардинала Мазарини.

В субботу, 10 ноября 1657 г., уже спустилась ночь, когда королевский чиновник и с ним еще трое людей похоронили тяжелый гроб в маленькой церкви местечка Авон, недалеко от Фонтенбло. Их путь к свежей могиле с короткой надписью: «Здесь покоится Мональд XI», можно было проследить по каплям крови, падавшим из щелей гроба.

В тот день, послу полудня, отец Лебель, настоятель монастыря для бывших матросов Фонтенбло, был вызван в замок Кристиной Шведской. В Оленьей галерее монах склонился перед королевой, которой Мазарини оказал гостеприимство.

Королева Кристина

Знаменитая королева Кристина. Была ли она красива? «Большого роста, с широкими бедрами, крупное лицо с правильными, хорошо выраженными чертами». В этом ее описании, сделанном современником, нет ничего, вызывающего восхищение. Но этот портрет необходимо дополнить. Это была королева, да еще какая! Королева, часто надевающая мужской костюм, которой прислуживали не служанки, а лакеи, королева, которая ругалась не хуже кучера; королева с хлыстом в руках, обуздывающая догов и любовников; королева, говорящая свободно на латыни и еще восьми языках и понимающая одиннадцать языков; королева веселая и мужественная, раздражительная и вспыльчивая, терпеливая и мстительная, вежливая и ласковая; в напудренном и напомаженном парике, пахнущая часто вином и табаком. Личность отталкивающая и притягательная. Королева, не боящаяся ни снега, ни жары, королева льстивая и боязливая, окруженная двором из ненавидящих ее любовников – вчерашних, сегодняшних и завтрашних. Набожная королева, восклицающая: «Если Бог есть, я очень удивлюсь!» Королева, скитающаяся по миру, отрекшаяся от престола из чувства независимости и свободы, принесшая тем самым мир своему народу. Хотите знать, как она описывала сама себя?

«Мне дано высокое рождение и множество талантов, к которым подкупленная природа подмешала недостатки, которые я не скрываю. Я недоверчива, подозрительна, чрезмерно честолюбива, я вспыльчива, я гордячка, нетерпелива и презираю людей, у меня насмешливый ум. Я никому не даю спуску. Эти недостатки, вместо того, чтобы сглаживаться с возрастом и опытом, наоборот, увеличиваются, из чего я сделала вывод, что это недостатки моей личности, а не моей фортуны. У меня есть еще два недостатка: во-первых, я очень часто и очень громко смеюсь; во-вторых, я очень быстро хожу. Поскольку я не смеюсь без повода, то не обращаю внимания на этот недостаток, равно как и на быструю ходьбу, в которой выражается нетерпеливость моей натуры – врага всякой медлительности. Все эти недостатки были бы достоинствами в мужчине. Но моя принадлежность к женскому полу делает эти недостатки непростительными».

Кристина забыла назвать еще один свой недостаток, так как в ту субботу ноября она приказала убить человека, которого любила, и была непреклонна в своем решении.

Отец Лебель, войдя на Оленью галерею, терпеливо ждал, когда королева обратится к нему. Он вспомнил их первую встречу – совсем недавно, 6 ноября. Тогда Кристина спросила его:

– Следит ли за мной французское духовенство?

Святой отец успокоил ее:

– Я этим не занимаюсь и свято храню чужие тайны.

Тогда королева доверила ему связку писем, упакованную в три обертки.

– Вы мне вернете это при нашей следующей встрече.

Итак, 10 ноября священник принес с собой пакет.

Рядом с королевой был ее молодой любовник, итальянский маркиз Ринальдо Мональдески, уроженец Орвието. Она встретилась с ним в Италии и сразу почувствовала притяжение к нему. Первый раз в жизни она испытывала такие чувства.

Ринальдо стоял на галерее, опершись на трость с ручкой из черного дерева. Днем он исполнял при ней роль оруженосца, ночью – совсем другие обязанности, но он не был одинок в исполнении этой роли. Другой итальянец, молодой граф Сантинелли, камергер и капитан гвардии, начал пользоваться теми же ночными прерогативами, что и Мональдески. Как бы там ни было, молодые люди ненавидели друг друга и были соперниками.

В тот день, 10 ноября 1657 г., последнее слово осталось за Сантинелли. Отец Лебель появился как раз в начале выяснения отношений между королевой и молодыми людьми.

Кристина едва ответила на приветствие священника.

– Отец мой, верните мне пакет с письмами, который я вам передала.

Королева была уверена, что Мональдески предал ее. Она пыталась заполучить неаполитанское королевство, маркиз вел переговоры от ее имени. Пакет, возвращенный отцом Лебелем королеве, содержал в себе копии писем, которыми обменивался ее оруженосец с испанцами за спиной Кристины.

– Предатель, – крикнула королева Ринальдо, показывая ему письма. Мональдески пытался отрицать очевидное, утверждая, что письма поддельные. Письма была действительно написаны не Мональдески, а переписаны рукой королевы, а подлинные были уже за корсажем. Так что он только разозлил ее, отпираясь. Бросив ему в лицо настоящие письма, она воскликнула:

– Ну а теперь вы узнаете свой почерк?

Несчастный Ринальдо попытался переложить вину на третьих лиц. Кристина молча слушала его. Маркиз бросился на колени перед ней и стал молить о прощении. Сантинелли и двое его людей вынули шпаги из ножен. Они ждали знака королевы. Но Ринальдо встал с колен и увлек королеву в сторону, уговаривая простить его.

«Ее величество не возражала ему, а, наоборот, очень терпеливо слушала, не выражая ни нетерпения, ни гнева» – так рассказывал отец Лебель.

– Отец мой, вы видите и будьте свидетелем, что я не злодейка, ничего не выдумала и дала этому предателю, этому коварному человеку, более чем достаточно времени для оправдания.

Целый час Мональдески пытался оправдаться под холодным взглядом Кристины. Вспоминала ли она в это время, что любила его? А может, она мстила за его ласки, за минуты счастья на его широкой груди, когда она чувствовала себя слабой и счастливой женщиной?

Воспользовавшись моментом, когда Ринальдо переводил дух, королева обратилась к отцу Лебелю:

– Я ухожу, а вы подготовьте его к смерти, позаботьтесь о его душе.

Священник хотел еще раз заступиться за несчастного, но королева ответила:

– Я не могу простить его. Я разговаривала с ним, как с верным подданным, передавая ему все свои самые секретные планы и мысли. Я относилась к нему, как к брату, его совесть должна стать его палачом.

В последний раз она посмотрела на своего любовника и сказала:

– Думайте о душе, маркиз, вы должны умереть!

И шагом королевы, а не судьи, она покинула галерею. Теперь Ринальдо Мональдески был один перед священником и тремя убийцами, которые торопили его с исповедью. Приговоренный бросился на колени перед Сантинелли, умоляя своего соперника пойти просить милосердия для него у королевы. Офицер подчинился вопреки чувству ненависти к осужденному. Вернувшись на галерею, он лишь повторил слова Кристины:

– Маркиз, думайте о Боге и о своей душе, вы должны умереть!

Ринальдо разрыдался и умолял теперь священника пойти к королеве. Лебель согласился. Он вошел в комнату, королева была одна. На ее лице не было следов ни волнения, ни гнева: «Я подошел к ней, – рассказывал монах, – встал на колени, со слезами на глазах умолял ее о милости и пощаде».

– Я прошу милости, мадам, ради страданий Христа!

– Я очень раздосадована, что не могу выполнить вашу просьбу, святой отец, – ответила королева. – Вероломство и коварство этого несчастного столь очевидно, что он не может рассчитывать на мое милосердие. Многие злодеи были колесованы за меньшие прегрешения.

Лебель набрался мужества и сказал:

– Мадам, вы находитесь в доме короля Франции. Что он скажет об этой казни? Одобрит ли он этот поступок?

Кристина возмутилась:

– Мне по сану принадлежит право судить людей, где я хочу и когда я хочу. Я не пленница короля Франции и нахожусь здесь по своей воле. Я хозяйка своих поступков и отвечаю за них только перед Богом. И потом, у меня есть примеры.

После этого намека на убийство герцога де Гиза Генрихом III и Кончини Людовиком XIII, отцу Лебелю ничего не оставалось, как вернуться на галерею, но он попытался еще раз:

– Мадам, отдайте маркиза в руки королевского суда, пусть его осудят, соблюдая все формальности. Вы получите полное удовлетворение и примените таким образом свое право решать судьбы людей!

– Как, отец мой, – ответила королева, – я, кто олицетворяет собой правосудие, я – владычица моих подданных, должна хлопотать о предателе, пойманном с поличным в моем же доме, имея доказательства преступления, написанные и подписанные его рукой!

– Но, Ваше величество, вы сторона заинтересованная…

Кристина прервала его:

– Возвращайтесь к нему и позаботьтесь о его душе.

Мональдески издал душераздирающие крики, узнав о вердикте королевы. По настоянию священника он согласился начать исповедь. В это время на галерее появился духовник королевы. Ринальдо тотчас же бросился к нему, умоляя вмешаться. Тот согласился и отправился к Кристине вместе с Сантинелли.

– Он трус к тому же, – ответила королева. – Пусть он умрет, а чтобы помочь ему поскорее закончить исповедь, раньте его.

– Маркиз, – обратился к Ринальдо Сантинелли, возвратившись, – прошу прощения у Бога за грехи свои, нельзя более медлить, вы должны умереть. Исповедовались ли вы?

Не дожидаясь ответа, он толкнул Ринальдо в глубину галереи и нанес ему удар шпагой. Мональдески пытался отвести удар рукой и лишился трех пальцев на правой руке. Последовал второй удар, но на этот раз клинок натолкнулся на кольчугу.

– Святой отец, святой отец! – закричал раненый, падая и обливаясь кровью.

Священник встал на колени: «Я даю ему полное отпущение грехов и покаяние через страдания смерти за грехи и прощение убийцам его».

Исполнители приговора подошли вновь и нанесли несколько ударов по голове, к несчастью, ни один не был смертельным. Казнь превращалась в бойню. Несчастный, истекающий кровью и кричащий, метался по галерее. Получая новые удары, он молил о пощаде, затем не в силах более терпеть муки, попросил, чтобы ему перерезали горло одним ударом. Кристина из своей комнаты слышала крики и мольбы жертвы и ругань палачей. Она послала духовника на галерею узнать, чем закончилось дело. Увидев его, Мональдески обрадовался, думая, что он принес помилование. Но он ошибался.

– Проси прощения у Бога, – прошептал духовник. Он дал ему отпущение грехов и удалился.

– Маркиз, ты получил отпущение, теперь ты должен умереть, – закричал Сантинелли. На сей раз ему удалось ударить точно в горло. Маркиз упал на бок и не мог говорить, но еще четверть часа дышал, постепенно истекая кровью. Отец Лебель читал над ним молитвы. Маркиз умер в три часа сорок пять минут пополудни. Плиты галереи были залиты кровью, их мыли, но кровь въелась в камень и проступила темными пятнами. Отец Лебель не мог никак успокоиться после этой ужасной казни и понять эту женщину. Он пошел к ней.

– Вы же любили его, Ваше величество!

– Теперь я могу любить его, так как смерть смыла все!..

Но она не сожалела о содеянном. Мазарини дал ей совет, более походивший на приказ, покинуть Францию. Она отказалась, ответив ему:

– Вы знаете, что люди, перешагнувшие за тридцать лет, не боятся всякой чепухи. Для меня легче удушить кого-то, чем жить, опасаясь. По поводу того, что я сделала с Мональдески, я вам скажу: если б я не сделала этого тогда, я не смогла бы лечь спать спокойно, не завершив это дело. У меня нет причин раскаиваться в содеянном и тысяча причин гордиться этим. Вот мои чувства по этому поводу. Если они вам нравятся, я рада этому, если нет, я не перестану их испытывать…

Но Кристина не забыла позаботиться о теле своего любовника, который почил под плитами пола у кропильницы в маленькой приходской церкви в Авоне. Через лакеев она передала 12 ноября сто ливров отцу Лебелю, «чтобы молить Бога за упокой души маркиза».

Герцог Ришелье, похититель сердец

Вечером 15 марта 1702 г. месье д’Орион, гувернер молодого герцога Луи-Армана де Фронсака, взял в руки хлыст, вымоченный в спиртовом растворе для придания гибкости, и начал процесс воспитания, методично опуская хлыст на ягодицы своего ученика.

Герцогу Фронсаку, будущему маршалу Ришелье и Дон Жуану ХVIII в., два дня назад исполнилось шесть лет, и он очень плохо себя вел во время подписания двойного брачного контракта: надувал губы, тем самым как бы не одобряя своего собственного будущего брачного союза и нового брака отца. 15 марта 1702 г. старый герцог де Ришелье, а ему было семьдесят лет, подчиняясь воле мадам де Ментенон, фаворитки Короля-солнца, сочетался законным браком в третий раз. Его новой жене – маркизе де Ноэй – исполнилось всего сорок. У нее были две дочери от первого брака, одиннадцати и десяти лет, и был контракт, подписанный Луи ХIV: герцог Луи-Арман де Фронсак обязан жениться на старшей дочери своей мачехи, а если врачи признают ее не пригодной к браку вследствие какой-либо болезни, он должен жениться на ее младшей сестре – мадемуазель де Жансак.

Маршал Ришелье

Таким образом герцог де Фронсак имел два шанса вместо одного «повесить себе на шею веревку». Разумная предосторожность, так как мадемуазель де Ноэй, старшая дочь, через год умерла и невестой малыша-герцога стала мадемуазель де Жансак.

Детям, будущим супругам, не давали возможности встречаться. И когда в присутствии сына герцога Ришелье произносили имя его невесты, он строил гримасы отвращения, так как ненавидел свою мачеху и все, что от нее исходило.

В свое время мадемуазель де Жансак исполнилось восемнадцать лет – она была прекрасна, как день. Ей сообщили, что пришла пора выйти замуж за ее четырнадцатилетнего жениха. Никого не волновало ее отношение к этому браку с юнцом, да еще вдобавок и очень низкорослым. С двенадцати лет рост Луи-Армана по какой-то причине прекратился. Что она знала о будущем супруге? Почти ничего.

Мадам Ментенон писала ей, что ее жених понравился королю, когда находился при дворе в качестве пажа, что он прекрасно танцует и ездит верхом. «Он вежлив, но не робок и не дерзок, – добавляла она, – почтителен и прекрасно ведет беседу».

Но вскоре мадам Ментенон изменила о нем свое мнение: молодой герцог быстро научился дерзости. Судите сами! Его пригласили погостить несколько дней в замке, за эти дни он показал себя столь рассеянным, задумал и осуществил столько злых шуток, что молодые хозяйки решили ему отомстить – надо признать, не самым умным образом – они налили воды в постель молодого сорванца. Малыш Ришелье прибег к самому простому орудию возмездия, и дамам пришлось убедиться, что он уже не ребенок. Соблазнительная хозяйка дома, несмотря на свою строгую добродетель и отчаянное сопротивление, поняла это лучше других, обнаружив Луи-Армана в своей постели, куда молодой герцог забрался обсушиться, согреться и…

Ему приписывали и другие приключения – женщины завистливы… Утверждали, что однажды его обнаружили в комнате герцогини Бургундской, будущей матери Луи ХVI. Герцогиня все обратила в шутку:

– В его годы подобные шалости простительны! Такой милый ребенок!

Но нареченная супруга Луи-Армана была обеспокоена. Тем более что Фронсак не скрывал своей влюбленности в принцессу Бургундии, портрет которой набросал граф Сен-Симон: «Лицом не красавица, зато самая белая и нежная кожа, грудь небольшая, но великолепной формы и походка богини…»

Решили дождаться приезда мадам Ментенон и герцогини Ришелье и, не откладывая, женить слишком рано созревшего малыша-герцога, которому еще не исполнилось и пятнадцати.

Церемония состоялась 12 февраля 1711 г. в часовне кардинала де Ноэй, дяди невесты. Наряды жениха и невесты блестели серебром, бриллиантами и жемчугом. Молодая герцогиня де Фронсак была восхитительна и казалась почти влюбленной. «Многие женщины с усмешкой глядели на юного соблазнителя, который в самом начале своей карьеры позволил так легко посадить себя в клетку супружества», – писал современник.

Легко? В клетку? Ну нет! Луи-Арман слишком ненавидел мачеху и жаждал мести. В то время как герцог де Люин облачал его в ночную рубашку, его губы кривила злая усмешка. Теперь Фронсак должен был присоединиться к своей молодой жене на брачном ложе. По обычаю весь двор присутствовал при этом. Как правило, если один из молодоженов был слишком юн, после короткой церемонии новобрачных отправляли спать по своим комнатам. Но у Луи-Армана был свой план.

Когда, по традиции, занавеси вокруг брачного ложа были раздвинуты, придворные с удивлением увидели, что молодой супруг мирно спит рядом со своей женой и даже слегка похрапывает. Такое поведение, по мысли Луи-Армана, ясно давало понять, что дочь его мачехи будет для него лишь сотоварищем по сну и только.

И он принялся вовсю демонстрировать свою страсть к герцогине Бургундской. Однажды, при большом стечении придворных, Луи-Арман как бы случайно обронил медальон с портретом принцессы. Своего он добился – мачеха была вне себя от злости, Луи XIV был сердит на герцога, а мадам Ментенон только подогревала это недовольство. Будучи подругой экс-маркизы де Ноэй, она поспринимала поведение Луи-Армана как личное оскорбление. И вот, апрельским утром 1711 г., жандарм принес во дворец Ришелье приказ о заключении герцога де Фронсака в Бастилию. Ему исполнилось пятнадцать лет и один месяц.

Его жизнь в тюрьме не была очень суровой. Иногда его навещали, питался он не хуже, чем дома, при нем были его слуги и лакеи, но мало радости в жизни за решетками и железными дверями.

Однажды дверь открылась, и в его камере оказалось молодая женщина под вуалью. В камере было темновато, и Фронсак не узнал это милое видение. Однако фигура была восхитительна, запах духов волновал кровь, сочные губы манили – немедля Луи-Арман заключил в объятия чаровницу и та позволила себя поцеловать.

Кому же из его многочисленных любовниц удалось получить разрешение развлечь узника? Впрочем, какое это имеет значение! И он вновь привлек к себе чудесное видение и услышал взволнованный шепот:

– Ах, мой друг, если б вы не отвергали меня раньше, вы не оказались бы здесь!

Луи-Арман тотчас же отстранился. Он узнал голос своей жены.

Как хорошо, что она заговорила и он вовремя остановился. Какого триумфа он лишил мачеху. Несомненно, это она все устроила! При этом он совершенно не сомневался в искренности чувств своей жены, но не мог перебороть ненависть к мачехе и уступить ее воле. Поэтому Луи-Арман очень вежливо поблагодарил супругу за визит и проводил ее до дверей…

Как очаровательна эта герцогиня де Фронсак! Влюбленная в своего мужа, которому никогда не принадлежала, она преданно ухаживает за ним следующей осенью, когда его свалила лихорадка. Она ухаживает за ним с любовью, с нежностью и самоотречением, которое не могло не тронуть герцога. Но он никак не выразил ей свою благодарность. И когда после четырнадцати месяцев заточения он вышел из Бастилии, Луи-Арман ничего не изменил в их жизни. По-прежнему волочился сразу за несколькими женщинами и не замечал супруги, желая всех женщин, кроме собственной жены, которая попыталась утешиться с пажом, но не смогла заменить им герцога в своем сердце и в 1716 г. умерла, хотя ей было только двадцать пять лет.

Наступил 1734 г. В Версале собрался новый двор. Малыш Фронсак стал теперь младшим герцогом Ришелье и был влюблен. Самый большой распутник при царствовании Луи XV собирался жениться на мадемуазель де Гиз, лотарингской принцессе. Он любил ее и не скрывал этого. Любил ли он в первый раз? Возможно. Тем более что такая партия была честью для Ришелье: пусть он и был герцогом и пэром Франции, внучатым племянником знаменитого кардинала, но происходил от некоего господина Виньоро из очень среднего дворянства. Два кузена будущей герцогини де Ришелье, принц де Ликсин и принц де Пон, долго сомневались, стоит ли ставить свои подписи под столь невыгодным брачным контрактом.

Прошло немного времени после свадьбы, и во время осады Филиппсбурга произошла такая сцена: Ришелье, который провел весь день в окопах, явился весь в пыли на званый обед к принцу Конти.

– Жаль, что Ришелье так и не удалось отмыться от грязи, после того как он вошел в нашу семью, – бросил принц де Ликсин.

Герцог побледнел:

– Эта грязь, монсиньор, смывается только кровью.

Через четверть часа принц Ликсин был мертв, а Ришелье серьезно ранен в плечо. Мадам Ришелье была далеко и не могла сама ухаживать за мужем, но она встретила известие о его ранении рыданиями, чем глубоко растрогала супруга. Ришелье был ей верен целый год – невероятно большой срок для нашего Дон Жуана.

Мадам Ришелье номер два родила мужу двоих детей и умерла через шесть лет супружества. В течение пяти лет он ей изменял, но с таким тактом и деликатностью, что если говорить о Ришелье, то можно назвать это поведение верностью и бесспорным признаком любви.

И опять прошли годы… Луи XV умер, Луи XVI стал править королевством. В 1779 г. младший герцог Ришелье стал маршалом. В восемьдесят три года он еще не «вышел в отставку». О его любовных приключениях ходили легенды. Хотя старый дамский угодник уже походил на побитую молью мумию, некоторые придворные дамы еще принимали его ухаживания – из любопытства. С таким чувством обычно посещают антикварные магазины… «В долг дают только богатым», а сокровищница любовных историй Ришелье была одной из самых богатых в Версале. Не он ли посмел собрать на ужин в Бордо двадцать самых красивых женщин города, которые оказали благосклонность к нему. В качестве десерта он им это и сообщил. Ни одна из них не покинула стол… Он умел обращаться с женщинами, ни одна не была на него в обиде.

Однажды по дороге в Версаль его карета столкнулась с другой и сломала ей колесо. Увидев в сломанной карете очень красивую женщину, маршал вышел из своего экипажа, представился и предложил отвезти ее домой.

Красавице было тридцать пять лет, она была вдовой ирландского офицера де Рот, родственницей герцога де Шуазель, но не была представлена ко двору короля.

Маршал нашел ее очень привлекательной, о чем не приминул ей тут же любезно сообщить. Вдова де Рот была не только красива, но и умна… Она столь же любезно пригласила маршала ее навестить. С каждой новой встречей маршал находил ее все более привлекательной, делился с ней своими воспоминаниями о трех царствованиях, проявлял заботу и предупредительность. Так что когда в один прекрасный день он предложил ей выйти за него замуж, она согласилась. Стать маршальшей, герцогиней и женой члена Палаты депутатов – это могло стоить многих других вещей, даже полувека, разделяющего ее и воздыхателя. Тем более, вдова полагала, вопреки репутации маршала, что речь идет о «белом» браке. Но Ришелье так не считал, и в день бракосочетания герцог Фронсак, сын маршала и мадам Ришелье номер два, приехавший навестить отца, застал его озабоченным:

– Ах, сын мой, мне восемьдесят четыре года, а будущей маршальше – тридцать пять…

– Конечно, разница немалая… И как вы собираетесь выйти из столь затруднительного положения?

– Сейчас решить эту проблему не трудно, – вздохнул старый волокита, – но годы летят…

Он так решил «проблему», что при дворе ходили слухи о беременности маршальши.

Однажды утром Луи XVI встретил маршала, совершавшего утреннюю прогулку галопом на коне. Старый придворный поспешил спешиться и преклонить колено при виде короля.

– Господин маршал, правда ли, что герцогиня ждет ребенка?

– Сир, мне об этом ничего не сообщали, если только это не произошло вчера вечером или сегодня утром.

Все засмеялись. Трудно было поверить в такие успехи герцога.

Одна двадцатилетняя блондинка, решившаяся остаться наедине с Ришелье, уверяла, что ничего не опасалась, ведь маршалу было почти девяносто, но… когда она осознала опасность, было уже поздно бежать, и маршалу удалось добиться своего. Утверждают даже, что ему пришлось повторить подвиг – уже по просьбе партнерши. В один весенний день 1787 г., третья мадам Ришелье была очень встревожена: ее муж решил подняться на самую высокую башню Бастилии, как он делал это семьдесят пять лет назад, когда был узником Короля-солнца и его выводили из камеры подышать воздухом. Он поднялся наверх, несмотря на сердцебиение, и, оставшись в одиночестве на самом верху башни, стал мечтать о прекрасной мадемуазель де Жансак, единственной женщине, которой он пренебрег…

Ришелье прожил еще год, его кормили с ложечки голубиным паштетом, так как он потерял все зубы.

Он умер 8 апреля 1788 г. накануне Революции. Как всякий благородный человек, он покинул этот мир, когда ему уже не оставалось в нем места. Жена пережила его на много лет. Она застала времена Второй империи и любила вспоминать:

– Мой муж, в утро своей первой женитьбы, говорил Луи XIV…

Мадам де Помпадур – королева сердца

Эта сцена происходила в Париже в 1730 г. Мадам Лебон, модная тогда гадалка, вглядывалась в карты, пытаясь увидеть судьбу, затем повернулась к клиентке и на минуту задумалась.

Клиенткой была мадемуазель Пуассон, красавица и большая кокетка, дочь мясника, жена поставщика продуктов.

Молодая женщина держала за руку очаровательную девочку девяти лет, Жанну-Антуанетту, разодетую, как тогда одевали детей, – иными словами, как взрослую. Именно ее судьбу и пыталась прочитать гадалка.

Мадам Лебон помолчала минуту, а потом изрекла:

– Ваша дочь, мадам, не станет королевой, но станет почти королевой…

Опьяненная счастьем, мадам Пуаcсон поцеловала ребенка со слезами радости на глазах.

– Маленькая королева! Маленькая королева!

Маркиза де Помпадур

Любой француз того времени сразу бы понял, что значит быть «почти королевой», – это означало, что Жанна-Антуанетта когда-нибудь станет любовницей короля! Счастье, о котором мечтали многие матери для своих дочерей…

Многие «осчастливленные» имели мужей, которые в те времена легких нравов мирились с таким положением.

Но Луи ХV, в отличие от своих предшественников, несмотря на свои двадцать лет, обожал только свою жену Марию. Она родила ему пятерых детей за пять лет, и, казалось, Луи ХV не собирается устанавливать должность вице-королевы или почти королевы, как это делал Луи ХIV. Все это придет позже…

Но Жанне-Антуанетте было только девять лет, так что для исполнения предсказания мадам Лебон впереди было несколько лет… Месье Пуассон, по его собственным словам – «отец будущей ш… короля» – в это время скрывался от правосудия в Бельгии, так как во Франции был приговорен к повешению за одно крупное мошенничество. Он оставил мадам Пуассон выпутываться из его дел, предполагая, со смирением и грустью, что такая красотка быстро устроит свою судьбу. И он был прав. Вскоре она сошлась с богатым откупщиком – месье Ленорманом де Турнеэм, который принял ее в свой дом с двумя детьми. Он ни на минуту не сомневался в предсказании мадам Лебон, и маленькая Жанна-Антуанетта воспитывалась как будущая «почти королева». Месье Желиотт обучал ее игре на клавесине, месье Гебоде – танцам, а знаменитый Кребийон учил искусству декламации.

Она стала красивицей, какую и вообразить нельзя: великолепная белоснежно-перламутровая кожа, на которой не было видно теней, так как она сама как бы светилась. И потом можно было прибавлять и прибавлять прилагательные в превосходной степени… Идеальный овал ее лица восхищал, глаза с золотистыми искорками, сочные губы, которые она покусывала время от времени, чтобы оживить их цвет, густые светло-каштановые волосы, тонкая и гибкая талия, хрупкое тело, но округленное там, где положено… К тому же молодая девушка то была спокойна, то весела, то лукава, то рассудительна – и всегда остроумна. Ее ум и уверенность в собственной правоте всегда слышались в ее речах. Настоящая маленькая королева!

Но сначала она досталась не королю. Месье Турнеэм, желая иметь постоянно перед глазами это произведение искусства природы, в марте 1741 г., выдал Жанну-Антуанетту за своего племянника – казначея монетного двора Нормана д’Этиоля. За девушкой он дал богатое приданое, дом в Париже и право на пользование замком рядом с лесом Сенар. Ее муж не только был не красив, но и не придавал никакого значения предсказанию гадалки. Он громко хохотал, когда его жена при нем охлаждала пыл множественных ухажеров, заявляя:

– Я никогда не изменю моему мужу, если только с королем.

Жанна-Антуанетта как раз верила картам. И уже долгие годы, как и многие француженки того времени, была влюблена в Луи ХV!..

Король охотился в лесу Сенар. На месте общего сбора, на огромной поляне, собрались жители окрестных замков, которые должны были следовать за охотой. В первых рядах была мадам Норман д’Этиоль, одетая во все розовое. Она держала в руках поводья горячей лошади, запряженной в элегантный, маленький фаэтон небесно-голубого цвета.

Вокруг было очень шумно. Кроме приглашенных, на поляне держали на привязи две или три сотни собак, за которыми следили доезжачие на лошадях и специальные слуги. Появилась карета короля, запряженная восьмеркой лошадей, в окружении личной охраны. Впереди кареты ехали жандармы, позади – мушкетеры. Оруженосцы, пажи и конюхи шли рядом с каретой, а поодаль, за кортежем короля, катила целая вереница экипажей. Поляна расцвела красным, голубым и золотым цветом. Король вышел из кареты и прежде, чем сесть на коня, оглядел всех присутствующих. Глаза его задержались на красивой женщине в розовом. Уже не впервые он обращал на нее внимание. Каждый раз, отправляясь на охоту в лес Сенар, он был уверен, что увидит маленький голубой фаэтон.

Как и обычно, до того как протрубили начало охоты, мадам д’Этиоль старалась быть на глазах у короля. И он опять обратил внимание на красавицу в розовом, которая не опускала глаз, когда он на нее смотрел. В этот же вечер, возвращаясь с охоты в карете с мадам Шатору, они разговорились об «этой д’Этиоль». Эта «краса Парижа» жила, казалось, вне общества, но принимала у себя писателей, философов, нескольких откупщиков налогов… Знал ли король, что она влюблена в него? Она отказывалась обманывать своего простака мужа, так как берегла себя для короля! Король слушал все это и улыбался, он был польщен.

– Сегодня, – продолжила мадам Шатору, – она мне показалась даже красивее обычного…

Мадам задохнулась от переполнявших ее чувств, вскрикнула и с силой топнула ножкой, как бы втыкая свой каблук в артерию «возможной сопернице»…

В замке д’Этиоль узнали новость, которая потрясла даму в розовом: король серьезно заболел и слег в Меце. Все королевство молилось за него. Луи был совсем плох и не надеялся выжить. Он исповедовался, сделал необходимые распоряжения и отослал мадам Шатору. Через неделю ему вдруг стало лучше, он стал выздоравливать и вызвал обратно фаворитку.

– Ах, он опять с этой… – злились простолюдинки, – пусть только опять заболеет, мы не будем за него молиться!

Но заболел не король, а мадам Шатору. Она умерла через пять дней после возвращения в Версаль. Место «почти королевы» было свободно…

Король казался безутешным, и, чтобы его развлечь, камергер Бине, дальний родственник мадам д’Этиоль, пересказывал ему последние сплетни. Все женщины Парижа оспаривали сердце Его Величества. Как описывал один хроникер, число соискательниц было огромно. Все, что могли природа и искусство использовать для успешного соблазнения, было использовано. Торговцы, парикмахеры, портные работали днем и ночью. Все женщины вдруг стали вдовами и готовились к новому «замужеству». Никогда еще не продавали столько ткани, лент, кружев, украшений и духов. Все мыли и чистили перышки, чтобы быть наготове…

Это соревнование, в котором он был призом, развеяло «вечную скуку» короля. Была еще красивая мадам Рошуар, первая в рядах кандидаток. Но король сделал гримасу. Опять она! Он ее уже сто раз отвергал… И, как злословили при дворе, герцогиня «была, как лошади из малой конюшни, всегда готовые, никогда не нужные.» И вот тут Бине назвал имя мадам Норман д’Этиоль. Да! Да! Дама в розовом! Дама из голубого фаэтона! Дама из леса Сенар! Та, что влюблена в него и не желает изменять мужу, кроме как с королем!

– Она стремится лишь понравиться тому, кто ей нравится!

Король забыл о своей печали. Приблизить к себе мещанку! Почему бы и нет? Мещанку легче бросить, чем придворную даму, которую видишь каждый день со слезами и мольбой в глазах.

Через несколько дней король женил своего сына на испанской инфанте. В ночь на 27 февраля 1745 г. весь Париж отправился на бал-маскарад в Версале. В веселящейся огромной толпе смешались арлекины, турки, скарамуши, пастухи и пастушки. Еще там были семь чудищ – на рамах были укреплены огромные круглые головы, они передвигались, переваливаясь из стороны в сторону. Одна из них скрывала короля.

Наша красавица, конечно, узнала короля и позволила одной из голов увлечь себя в пустую гостиную, где и свернулась клубочком на зеленых листьях диванных подушек… Она не сомневалась, что будет преемницей мадам Шатору! Когда же «поцарапанная ветвями» и слегка помятая, Жанна храбро вернулась на Зеркальную галерею, она вскрикнула от изумления, а ее партнер поспешил удалиться: король был там и без маскарадного костюма!

Но он разговорился с мадам д’Этиоль, попросил Жанну-Антуанетту снять маску… Она подчинилась и открыла свое сияющее лицо. Король спросил ее, не поедет ли она завтра на бал в Ратушу? Молодая женщина ничего не ответила, но, улыбаясь, устремилась прочь, бросив свой кружевной платочек. Король поднял его и бросил ей обратно. По толпе пробежал шепот: «Платок брошен!»

На следующий день был черед Парижа принимать Версаль. Король прибыл в ратушу инкогнито, в черном домино, в сопровождении одного герцога д'Айена в такой же маске.

Давка и толкотня была еще большая, чем накануне на балу в Версале. Очевидцы рассказывали, что невозможно было ни пройти, ни подняться, ни спуститься по лестницам ратуши. Залы были переполнены, там нечем было дышать, дамы падали без чувств…

Король хотел было уже ринуться в толпу, но тут он заметил мадам д’Этиоль. Она была без маски и в черном домино, которое выгодно подчеркивало великолепный цвет ее лица.

Один угодливый чиновник впустил короля в свой кабинет. Неужели эта интрига закончится столь банально, меж двух глотков шампанского? Но надо было знать Жанну-Антуанетту! У нее была холодная голова. Впрочем, как и чувства… Она позволила королю некоторые вольности, но не более, чем это было принято на маскараде…

Вечером, возвращаясь с бала, все еще в сопровождении герцога д'Айена и держа под руку мадам д’Этиоль, Луи кликнул фиакр.

– Куда я должен вас отвезти? – спросил король.

Он ожидал, что она ответит: «Куда хотите». Но услышал:

– В дом моей матери.

Это было неожиданно. Король улыбнулся – это было забавно. Король! В фиакре! С молоденькой мещанкой, которую он провожает до дома матери! С какой-то Пуассон, дочерью мясника!

Пока экипаж трясся по булыжникам мостовой, он немного приблизил свою победу. Ее губы… И всего лишь один поцелуй в грудь у самого края корсажа. А герцог д’Айен упорно смотрел в окошко. Вдруг фиакр остановился на перекрестке – полицейский сержант не разрешал проехать.

– Дайте луидор кучеру, – приказал король. – И он проедет!

– Один луидор? – воскликнул герцог. – Поостерегитесь, Ваше величество, завтра же полиция об этом узнает, начнет разнюхивать, куда мы ездили, и раскроет ваше инкогнито! Вполне достаточно одного экю!

Кучер подхлестнул лошадь, и Луи ХV помчал свою будущую победу к матери…

Только через несколько дней, чтобы придать больше веса своей капитуляции, Жанна-Антуанетта осуществила свою мечту, к которой стремилась столько лет: отдалась тому, кого она любила всей душой…

Но как злословили придворные:

– Если это и случилось, то это удовлетворение минутного желания, она не станет любовницей.

«Минутное желание» – это только на первый взгляд. Но двор не знал о настоящей драме той, которой король тут же придумал милое имя – Помпадур. Она была бесчувственна к его ласкам! «Мадам холодна и не испытывает радости от любви», – говорила ее служанка. Жанна заставляла себя пить горячий шоколад с ванилью, ела много трюфелей и переперченные блюда. Такой подогрев чувственности не дал никакого результата, кроме проблем с желудком.

– Моя дорогая, – поделилась своими опасениями мадам д’Этиоль со своей подругой, мадам де Бранка, – я боюсь потерять любовь короля. Мужчины придают слишком много значения некоторым вещам. А у меня, к несчастью, холодный темперамент.

Она стала часто плакать.

– Вы не знаете, что со мной случилось неделю назад? Король, под предлогом, что ему жарко, лег на мою кровать и провел со мною часть ночи. Я ему быстро надоем, и он возьмет другую!

– Вы не избежите этого, – ответила мадам де Бранка, – продолжая вашу странную диету, а только убъете себя. Сделайте лучше так, чтобы король дорожил вашим обществом, будьте нежны, не отталкивайте его, и время все исправит. Цепи привычки свяжут вас навсегда.

Цепи привычки? Другая женщина, Марсель Тинейр, раскрывает нам еще один секрет мадам де Помпадур, которым она пользовалась многие годы:

«Когда король поднимался в “комнаты наверху”, каждый раз его встречала новая женщина, но с тем же лицом. Это была та же, столь знакомая – и всегда другая: садовница в соломенной шляпке; султанша в широких шелковых шальварах и в кофточке с пуговицами, растегнутыми на шее; придворная дама – почти величественная; молодая веселая женщина или мечтательная рассказчица разных историй. Это выгодно отличало ее от других придворных дам. Из своих слабостей она создала тайное оружие силы. За свою жизнь она видела стольких людей, столько всего узнала, о чем Луи и не догадывался. Она освободилась от предрассудков, столь стесняющих герцогинь в любви. Жанна умела музицировать, рисовать, элегантно одеваться, искусно вести беседу – талант, приобретенный в школе Вольтера и Фонтенелли. Эта гениальная выскочка имела все черты истинной парижанки, которая может родиться в грязи и подняться до ступеней трона, – приспосабливающаяся ко всем ситуациям, гибкая ко всем условиям, если надо, способная быть влюбленной, актрисой, политиком, куртизанкой, и даже благочестивой мамашей семейства, но всегда и прежде всего – женщиной, которая хочет нравиться и нравиться мужчинам». Жанна-Антуанетта стала не минутным увлечением, а полноправной любовницей!

Месье Ленорман д’Этиоль получил отставку. Современники полагали, что он повел себя, как плохо воспитанный муж. Как и до него месье Монтеспан, муж Жанны-Антуанетты кричал, плакал, угрожал и падал в обморок. Месье де Турнеэм удалось его несколько успокоить. Благодаря усилиям дяди, им не пришлось увидеть обманутого мужа, приехавшего в Версаль, как это сделал маркиз де Монтеспан, в карете, украшенной оленьими рогами и задрапированной черной тканью. Ленорман д’Этиоль смирился и согласился с грустью, но без возмущения, с приказом из Шатоле, который 15 июня 1745 г. лишил его жены.

14 сентября 1745 г. маркиза Помпадур пережила ужасную церемонию представления ко двору.

– Кто та ш… которая посмеет представить такую женщину королеве? – спрашивал аббат д’Эди у принцессы де Конти, кузины короля.

– Ах, аббат, – ответила, смеясь, принцесса, – не спешите судить, так как это буду я!

Мадам де Конти жаждала милостей и денег… Одетая в тяжелое парчовое платье, мадам де Помпадур сделала три реверанса: королю, который покраснел, глядя на нее, королеве, которая была очень любезна с ней, и дофину, который показал ей язык…

В этот же вечер экс-мадемуазель Пуассон отправила шестьсот ливров мадам Лебон, предсказавшей когда-то, что она станет любовницей короля Луи ХV – «почти королевой» Франции, которой она и была больше двадцати лет, до самой своей смерти.

Мадам Ролан, любящая рассудком

Набережная Часовщиков, канун Нового, 1776 г. Семья мастера граверных работ Пьера-Гатена Флипона готовится праздновать всю ночь. Дом наполнился вкусным запахом жареной дичи, фаршированной трюфелями. Чтобы отведать ее, семья соберется вокруг большого круглого стола, вернувшись с полуночной мессы. Пора уже отправляться в Нотр-Дам, все готовы, кроме дочери мэтра, двадцатидвухлетней Манон. Она упрямо отказывается идти в церковь, закрылась в своей комнате и на все уговоры через закрытую дверь отвечает, что не может оторваться от новой книги, и что родичи не увидят ее до утра. Она сдержала слово и до самой утренней зари не расставалась с книгой. Вы спросите, какой же роман она читала?

Роман? Вы плохо знаете будущую мадам Ролан! Она зачиталась Конституцией Англии Женевуа Делорма. Не подумайте только, что она была калекой или уродиной и поэтому ударилась в философию. Вовсе наоборот.

«Стройные, длинные ноги, маленькие ступни, округлые бедра, отлично развитая грудь, быстрая и легкая походка, сдержанные и грациозные манеры» – так описывала сама себя «скромная» дочь гравера.

Мадам Ролан

Она читала и перечитывала Плутарха, Монтеня и особенно Жан-Жака Руссо – «честного человека», который был ее богом. Его роман «Новая Элоиза» утешил ее после смерти матери. Вряд ли чтение этого романа сможет утешить современную девицу в подобной ситуации. При Луи XVI все было иначе.

Какие еще книжки лежали у изголовья юного философа? Пожалуйста – «Основы геометрии», сборник «Записки Академии наук», «Оды одиночеству» поэта Попа.

«Уверенная в своем пути, – писала она, – я продвигаюсь вперед без оценки того, что меня окружает, меняя постепенно свое мнение, сложившееся от первого внешнего восприятия объекта».

Занимаясь столь упорно формированием свой личности, Манон забыла выйти замуж. Впрочем, она одобряла мысли, высказанные Руссо в «Новой Элоизе»:

«Если твое нежное сердце жаждет любви, чтобы наполнить этим чувством душу, совсем не обязателен любовник».

И она отказывала женихам, хотя помнила наставление матери:

«Не отказывайся от мужа, у которого ничего нет. Такая деликатность очень высоко ценится и очень редка, даже у тех, у кого надеешься ее встретить, но она согреет тебе душу и сделает счастливой».

Но Манон помнила и свой жестокий ответ матери:

– О да, сделает счастливой, как вас…

И она отказывала сначала своим профессорам, влюблявшимся в отличницу и красавицу ученицу. Потом отказала всем коммерсантам квартала, в котором жила: четырем ювелирам, торговцу лимонадом и мяснику, который, ухаживая за ней, предлагал ей горы эскалопов, котлет и отбивных. Затем чиновникам, офицерам, двум адвокатам, врачу, нескольким пожилым месье.

Манон отказывала им и все рассуждала:

– Да, я хочу любить.

И добавляла вполне искренне:

– Если любовь проникнет в мою душу через глаза, я умру от стыда раньше, чем отдамся этому чувству.

Но вот она решила, что не «умрет от стыда», влюбившись в молодого Ля Бланшери, писателишку, которого она приняла за нового Руссо. Однажды ее глаза открылись:

«Я не нахожу в Ля Бланшери возвышенной материи, которая мне так необходима».

Затем она обнаружила, что он носит перья на своей шляпе. Это было уже слишком:

«Это украшение ремесленника, а не философа!»

И роман закончился, не успев начаться.

Место в ее сердце освободилось для Жана-Марии Ролана, который был старше Манон на целых двадцать лет. В тот год, когда родилась юная Флипон – в 1754-м, – он был уже «назначен самим министром торговли в корпус инспекторов мануфактур». Это был скучнейший «научный червь», создание без фантазии. Однако он был светилом в своей профессии. В тканях не было никаких секретов для него. Он обладал, как и Манон, «любовью к труду, пристрастием все подмечать и записывать без конца». Он писал серьезные работы, но нечитабельные. Вольтер принимал его в Ферне. Но он вовсе не был Дон Жуаном. Во время визита к прекрасной Манон-философу он был даже неловок, заявив, что книга аббата Реналя «История Индий», которую так хвалила Манон, «бабское произведение, годное только для туалета». Что до будущей мадам Ролан, то у нее был сильнейший насморк, она страдала от этого и «чувствовала себя полной тупицей».

Между ними не сверкнула молния. Их первая встреча состоялась в 1776 г., а свадьба – в 1780 г. Долгие годы эти странные влюбленные с «воспаленными мозгами» сомневались, не решались, расставались, анализировали друг друга и обменивались письмами. Виновата в этом была Манон. Она была неприятно шокирована его первым страстным поцелуем.

«Я признаюсь, что Ваши ухаживания меня волнуют и в то же время ужасают. Они лишают наше общение той счастливой уверенности, свободы и легкой фамильярности, благородной и трогательной, рожденной добродетелью. Мне кажется, что глубокое чувство дружбы не может быть выражено подобной лаской… Я не почувствовала ее, и мое сердце с печалью это отметило; не тревожь мой покой, чтобы я могла тебя любить всегда, всегда».

Многоопытный месье Ролан был озадачен философией Манон и не знал, что делать.

«Я не могу любить тебя по законам метафизики, у меня есть только сердце, которое я мог бы предложить. Оно живое, искреннее, и очень чувствительное: оно тебя любит… Вот вся моя философия… Мой друг, не бойся быть счастливой, пользуйся тем, чем тебя наградила природа».

Наконец все уладилось, хотя и не совсем. Манон была уже согласна выйти замуж, а ее отец, который не был в восторге от «престарелого» жениха, всячески оттягивал свадьбу. Мученики философии рыдали – один в Амьене, другой в Париже, – и Манон писала Ролану душераздирающие письма, которые распаляли огонь в сердце сорокалетнего влюбленного: «Ты меня любишь, ты будешь меня любить всегда, я знаю, я верю и я это чувствую. Я предназначена тебе. Живу только для того, чтобы сеять цветы там, где ты пройдешь. Пусть нежное доверие защитит нас от охлаждения в разлуке и безнадежности, нам воздастся за терпение».

И вот свадьба состоялась. Замужество обернулось для Манон жестоким разочарованием. Она это признавала сама: «То, что произошло в первую брачную ночь, меня неприятно шокировало».

На самом деле ее шокировало открытие, что Ролан обычный мужчина: «Его жизнь, его привычки – все было связано с его работой, поэтому я его воспринимала бесполым философом, который жил только ради своей идеи». А философ предъявлял ей свои требования: жена должна петь и играть, пока он лежит на диване, разыскивать материалы для его работы, переписывать, вычитывать, исправлять ошибки в его статьях, и самое ужасное – заниматься стряпней, не забывая о больном желудке и печени мужа. Ей это очень не нравилось, но Манон не решалась признаться: «Я так уважала мужа, считала его мнение бесспорным и так боялась даже облачка недовольства на его лице. Ролан всегда был так уверен в своей правоте, что только через несколько лет я осмелилась ему возражать».

Если бы Ролан призадумался над своей семейной жизнью, он понял бы, что его красавица жена достойна и других радостей, кроме вычитки типографских ошибок в его статьях о хлопке или бархате. Уйдя полностью в свою работу, эгоист не по злобе, он искренне считал, что жена должна быть счастлива и горда тем, что разделяет его жизнь – скучную и бесцветную. Он был бы очень удивлен, этот бравый месье Ролан, любящий свою жену на свой манер, если б кто-нибудь ему сказал, что темперамент и яркая личность Манон требуют меньшего эгоизма и большего внимания. Манон сама это поняла и записала в дневнике: «Выйдя замуж с самыми серьезными намерениями, я не нашла в браке того, что меня так привлекало, при том, что я полностью посвятила себя мужу не по расчету, а по собственному желанию. Мой супруг вполне счастлив, но мне для полного блаженства чего-то не хватает».

Это «что-то» внесла в ее жизнь революция. Революция, принесшая месье Ролану портфель министра, а Манон – возможность заниматься политикой, спорить о будущем Франции, писать статьи в газеты, проводить время в окружении депутатов и, самое главное – любить, не обманывая своего дорогого и достопочтенного мужа. Сначала она влюбилась в депутата Банкаля – идиллия на фоне «больших революционных принципов». Но для рассудочной Манон любить не значило отдаваться телом. Банкаль в конце концов отказался от попыток заполучить эту женщину, которая никогда не теряла головы и призывала на помощь добродетель, строгость, характер, чтобы не оказаться в объятиях влюбленного мужчины.

Потом был Бюзо – депутат жирондист, молодой, неотразимо красивый. Он стал большой любовью в жизни Манон. Ее привлекла не столько красота Бюзо, сколько его характер. Вот что она говорила о любимом: «У него возвышенный характер, гордый ум, кипящая храбрость; его настроение переменчиво, то он пылает, то впадает в меланхолию и ужасно ленив…

Он создан для домашнего очага, с достойной подругой он забудет весь мир; но, брошенный в общественную жизнь, признает только правила суровой справедливости; их он защищает любой ценой. Друг всего человечества, способный на нежную привязанность, на возвышенные порывы и самые великодушные поступки, он бережно хранит свои убеждения и полностью отдает себя Республике».

Конечно, Манон не могла обманывать своего «почтенного старца», которого почитала «как отца». И она его предупреждала о своей любви, так как «Новая Элоиза» по-прежнему была ее настольной книгой. Ролан был так глубоко потрясен, что уже не имел сил сопротивляться врагам в Конвенте, и 22 января 1793 г. отправил прошение об отставке – письмо переписанное рукой Манон. Они покинули дворец и устроились в маленькой квартирке на улице Арфы. Ролан страдал и вздыхал. А тридцатидевятилетняя Манон жила мыслями о Бюзо. Но судьба разлучила всех их троих и навсегда.

Крах жиронды заставил Ролана и Бюзо бежать из Парижа. Манон осталась, была арестовала и заключена в тюрьму.

Ролан укрылся в Руане. Проскитавшись двадцать дней, Бюзо нашел убежище в Каене. Манон писала ему туда письма:

«Тираны могут меня заточить, но сломить – никогда. Даже в темнице я посвящаю свою жизнь супругу и берегу себя для друга, я обязана моим палачам сохранением верности долгу и любви. Не жалейте меня! Многие восхищаются моим мужеством, но они не знают о моем счастье…

Мы не можем стать недостойными наших взаимных чувств, это делает нас счастливыми. Прощай, мой друг, мой возлюбленный. Прощай».

Ей удалось переслать портрет любимого, который из суеверия она не хотела оставлять в тюрьме.

«Почему я отказалась от утешения смотреть на твой портрет? Он всегда со мной, спрятанный в моем сердце от нескромных взглядов, я чувствую его каждую минуту, часто омываю слезами. Те, кто способен любить как мы, несут в себе способность к великим поступкам – цена самых тяжелых жертв, компенсация за боль. Прощай! Прощай, мой любимый!»

В своем убежище, Бюзо читал эти письма, обливаясь слезами. «Будь счастлив по крайней мере от мысли, что столь горячо любим самым нежным сердцем… Прощай, мужчина, бесконечно любимый самой любящей женщиной! Живи, я могу тебе сказать, что с таким сердцем не все еще потеряно. Вопреки судьбе, мое сердце принадлежит тебе навсегда… Прощай! О, как ты любим!»

Восьмого ноября мадам Ролан предстала перед революционным Трибуналом. «Манон оделась во все белое. Ее черные тяжелые, распущенные волосы свободно ниспадали до пояса. Такая красота тронула бы самое черствое сердце, – рассказывал один свидетель. – Но она не хотела, чтобы ее жалели. Она выбрала белые одежды как символ чистоты своей души».

Через час «она вбежала в камеру столь легко и стремительно, как будто радуясь. Но жестом дала понять друзьям по несчастью, что приговорена к смертной казни». Прежде, чем сесть в повозку приговоренных, она успела написать Бюзо еще одно письмо: «Прощай, солнце, чьи светлые лучи принесли спокойствие в мою душу; прощай, единственный друг, чье лицо меня так волновало. Прощай! Нет, я расстаюсь, но только не с тобою: покинув землю, я стану ближе к тебе».

Огромная статуя Свободы стояла рядом с гильотиной. Манон смотрела на нее с повозки и прежде, чем шагнуть к небытию, прошептала:

– О Свобода, сколько преступлений совершается твоим именем!..

Через два дня, десятого ноября, трагическая новость достигла Руана. Месье Ролан не мог смириться со смертью Манон и принял решение последовать за ней. Он сжег бумаги и письма, взял свою трость-шпагу, закутался в широкий плащ, попрощался с двумя старыми девами, которые с риском для жизни прятали его у себя и вышел на дорогу, ведущую в Париж. Шел дождь. В семь часов вечера он шел через холмы в трех лье от Руана. Он шел к смерти без слез, потому что он шел к любимой… Ветер, дождь хлестали его. Пройдя через маленькую деревушку, он увидел аллею, которая вела к замку Радпон через невысокий кустарник. Он пошел по этой аллее…

На следующее утро, примерно в сорока шагах от дороги, нашли тело месье Ролана. Он убил себя двумя ударами шпаги-трости. При нем была записка:

«Кто бы ты ни был, нашедший меня здесь, отнесись с уважением к моим останкам; они принадлежат человеку, который умер как жил – добродетельно и честно».

Бюзо узнал о гибели Манон только в июне 1794 г. Он скрывался в это время в местечке Сен-Эмильон. Бюзо рыдал:

– Ее больше нет… Злодеи убили ее!.. Зачем мне жить, когда от нее осталось только тело без головы?..

Преследуемый жандармами, Бюзо вынужден был опять бежать. В тот же день, как он покинул свое последнее убежище, Бюзо застрелился в небольшой сосновой роще недалеко от местечка Кастийон. Его тело, сильно погрызенное собаками, нашли только через неделю.

Никогда еще «платоническая возлюбленная» не была столь сильно любима, как Манон Ролан!

Аксель Ферсен и Мария-Антуанетта – благородное сердце

Вечером 16 мая 1770 г., в Версале, двое детей, девочка четырнадцати и толстячок пятнадцати лет, лежали в постели за тяжелыми занавесями. Месье дофин и мадам дофина – будущий Луи XVI и будущая королева Мария-Антуанетта – были уложены в постель в соответствии с дворцовыми правилами.

Луи XV принял рубашку своего внука, а графиня де Шартр, которая станет в один прекрасный день гражданкой «Эгалите» (Равенство), помогла зардевшейся девушке снять ее рубашку. Внезапно занавеси вокруг королевского ложа были раздвинуты, как требовали правила церемониала, и молодые супруги предстали перед всем двором. Придворные приветствовали их низким поклоном.

Наконец они остались одни. Луи-Август едва взглянул на юную блондинку, бледную как полотно… и громко захрапел.

За королевской трапезой Луи-Август так много ел, что дед зашептал ему на ухо:

– Молодому супругу не следует так наедаться на ночь.

Аксель Ферсен

Дофин в ответ засмеялся:

– Почему, я, наоборот, лучше сплю, когда сытно поем.

И он действительно прекрасно спал все ночи, к недоумению супруги. В своем личном дневнике он записал: «Опять ничего». Это «ничего» продолжалось семь лет. Молодая принцесса не нашла ничего лучшего, как погрузиться в вихрь удовольствий и развлечений, правда, сохраняя верность супругу.

В воскресенье, 30 января 1774 г., около полуночи, она возвратилась с бала в Опере. Больше всего ей нравились эти балы – можно было не соблюдать этикет, скрывшись под маской, и веселиться от души. В толпе она заметила молодого иностранца, которого ей представили несколько недель назад.

Она уже встречала его на «балах по понедельникам». Ах, эти карнавалы! Мария подошла к нему и долго разговаривала, он так и не узнал ее. Молодой человек был высок, красив, любезен и не обладал манерами «куртуазного ловеласа». Они беседовали, смеялись, пока Марию-Антуанетту не стали узнавать окружающие, и ей пришлось исчезнуть.

Молодой иностранец, привлекший внимание Марии-Антуанетты, был сыном знатного шведского дворянина и путешествовал по Европе в целях повышения образования. Он был старше дофины только на два месяца, и его звали Аксель Ферсен. Она ему показалась красивой, он ей – привлекательным и только.

Они вновь увиделись через четыре года. Королева узнала его, как только он вошел в салон.

– А, вот и мой старый знакомый!

Аксель увидел Марию-Антуанетту другими глазами. Перед ним была не девочка, а красивая женщина. Луи XVI наконец согласился на операцию, которая прошла успешно, и он стал полноценным супругом – королева ждала первого ребенка. Ее красота расцвела, и Мария-Антуанетта, бесспорно, была самой красивой женщиной двора. Королеве нравилось, когда ей об этом говорили.

Молодую королеву окружали светские щеголи, ветреники, забавные остряки и сплетники. Может, поэтому ее привлекла спокойная грация и достоинство красивого шведа. Однажды она попросила его показать ей военную форму шведского драгуна. Молодой человек подчинился и был принят по этому поводу в личных апартаментах королевы. Как рассказывал один из участников этого приема, королева очень внимательно рассматривала голубой камзол, поверх которого одевалась белая туника, замшевые лосины, черный кивер с желто-голубым султаном. Она разглядывала и восхищалась. Может, Мария-Антуанетта еще и не любила его, но проявляла явный интерес. Что до Акселя, то он был влюблен, и так сильно, что предпочел сбежать, записавшись в экспедицию в Америку.

Окружение королевы, привыкшее к легким нравам придворной жизни, было удивлено:

– Как, месье, вы уезжаете, не насладившись вполне своей победой?

– Я не одерживал никаких побед и никого не бросаю, – возмущался честный юноша, – я уезжаю, не совершив ничего, о чем бы сожалел впоследствии.

Только узнав о его возможном отъезде, Мария-Антуанетта поняла, что имеет «склонность» к этому молодому человеку. И когда он явился просить отставки, она не могла отвести от него полных слез глаз.

Но отъезд не состоялся. После длительного ожидания погоды в Гавре экспедиция была отменена, и Ферсен был вынужден вернуться в Версаль. Хотя он и не просил никакого места, благодаря хлопотам королевы он был назначен полковником на замену в королевский полк. В окружении королевы было много завистливых людей, и они стали находить его поведение «менее сдержанным», а Аксель написал отцу:

– Ее доброта ко мне и назначение полковником задели всех молодых придворных.

Когда королева приезжала в Трианон, она приглашала Акселя на камерные вечера. В один из таких вечеров королева спела куплеты, которые будут использованы в опере «Дидона», в них говорилось, что «его присутствие при дворе вдохновляет ее».

Двадцать шесть лет спустя, после посещения представления «Дидоны» в Стокгольмской опере, Аксель напишет:

– Сколько воспоминаний и сожалений о потерянном счастье нахлынуло на меня на этом спектакле!

Чтобы более не компрометировать королеву своим присутствием, Аксель вновь стал хлопотать о своей отправке в Америку. В марте 1780 г.он был назначен помощником к генералу де Рошамбо и отправился в Брест, а оттуда отплыл в Америку на корабле «Язон», оснащенном шестьюдесятью четырьмя пушками. Они вновь встретились только через три года.

Однажды королева музицировала на арфе в «золотом салоне». Постучали в дверь и доложили о посетителе. Вошел Аксель Ферсен. Он очень изменился за эти годы. Уезжал в Америку «красивым, как ангел», теперь же постарел на десять лет. Мария-Антуанетта прервала игру и протянула ему руку для поцелуя. Аксель был очарован ее красотой: все, кто видел королеву, восхищались ее стройной фигурой, плавной походкой и в особенности ее ослепительной кожей, столь белой, столь прозрачной и нежной, что рисовавшая ее портрет художница мадам Биже-Лебрен жаловалась, что не может передать этот цвет.

Мария-Антуанетта, казалось, вновь обрела свою «склонность». Что было между ними? Аксель признавался в письме к сестре, что «королева любит его по-настоящему», и он любит ее всей душой и чувствует ужасную неловкость, оставаясь с ней наедине.

На следующий год он приехал в Версаль вместе с королем Швеции, который путешествовал под именем графа де Гада. Они пробыли при дворе шесть недель. Мария-Антуанетта была счастлива. Когда она смотрела на Акселя, ее лицо начинало светиться. «Склонность» превращалась в страсть. Но за праздниками и балами Мария-Антуанетта не забывала, что Аксель беден, и старалась устроить его дела. И перед отъездом в Швецию Аксель получил в подарок патент на Королевский шведский полк и двадцать тысяч ливров ренты, как будущий командир полка.

С дороги он писал множество писем таинственной Жозефине, которой была королева Франции.

В последние годы перед мучительной смертью Марии-Антуанетты на эшафоте им редко удавалось встретиться. Шведский полк квартировал в Валансьене, потом Аксель вернулся в Швецию, чтобы участвовать в войне против России.

Однажды Луи XVI вернулся с охоты сильно расстроенный. На расспросы королевы он ответил, что ему передали письма, полные ужасных обвинений в адрес Акселя и Марии-Антуанетты.

– Они хотят отнять у нас единственного друга, на которого мы могли рассчитывать в трудную минуту, – вздыхала королева и предложила королю не принимать больше шведа по его возвращении во Францию.

Король воспротивился, и Аксель Ферсен, вернувшись во Францию, приезжал три или четыре раза верхом в Трианон и беседовал с Марией-Антуанеттой, прогуливаясь по парку по нескольку минут. Это все, что она могла себе позволить днем, обязанности королевы и осторожность большего не позволяли.

Только ночью они могли встретиться наедине. В те две ужасные ночи в октябре 1789 г., когда взбунтовавшиеся парижане осаждали Версаль, он не покинул ту, кто составляла счастье всей его жизни. Провел ли он их в покоях королевы? Утверждают, что – да! Когда королевская семья переехала в Тюильри, он мог проникать во дворец через потайную неохраняемую дверь. Двадцать седьмого декабря Аксель пишет своей сестре: «Наконец-то я провел целый день с ней, представь мое счастье!»

Позднее, десятого апреля, когда уже звучали глухие раскаты революции, он написал: «Я бываю счастлив, только когда мне удается увидеться наедине с моим “другом”, этой бедной женщиной, которой угрожает смерть; это ангел обладает смелостью, выдержкой и хрупкостью. Мы никогда не любили друг друга столь сильно».

С какой страстью и самоотверженностью пытался он спасти от смерти ту, в ком была вся его жизнь! Акселю было поручено осуществить план побега, который окончился столь трагически в Варенне.

По плану, который он столь скрупулезно подготовил, королевские дети должны были первыми покинуть дворец.

Вечером 20 июня 1791 г. Мария-Антуанетта разбудила детей и фрейлину. Ей удалось, не привлекая внимания национальных гвардейцев, вывести их во двор. Аксель их уже ждал, переодевшись кучером. Прячась в тени карет придворных, прибывших, чтобы присутствовать на церемонии отхода ко сну короля, беглецам удалось добраться до кареты, купленной по случаю Ферсеном. Мадам де Турзелль и дети сели в карету. Аксель взобрался на место возницы, широким жестом хлестнул лошадей и медленно вывел карету со двора. Королева с тревогой смотрела им вслед. Покружив по кварталу, карета должна была ждать остальных беглецов на углу улицы Эшель. Чуть позже король и королева без помех вышли из дворца. До заставы Сен-Мартен они добрались в час тридцать ночи, здесь их ждала знаменитая «берлина», тяжелая дорожная карета. Ферсен ловко управлял каретой с железными колесами, и через час они уже были на почтовой станции Бонди. Аксель слез с места возницы, ибо король был категорически против, чтобы офицер ехал с ними дальше.

Может быть, он считал для себя невозможным находиться под защитой того, кого считали любовником его жены. Королева еле сдержала слезы, когда Аксель открыл дверцу кареты и поклонился ей:

– Прощайте, мадам Корф!

Это было имя, под которым бежала королевская чета.

Быстро поменяли лошадей, и вот уже Аксель глядит вслед удаляющейся карете, грохот железных колес замирает в ночи. Ферсен смотрит на часы – беглецы отстают на два часа от намеченного графика действий.

Только 23 июня, прибыв в Арлон, Ферсен узнал о катастрофе, о том, что король был узнан и возвращен с королевой в Париж. «Все потеряно, – пишет он своему отцу, – я в отчаянии!»

Мария-Антуанетта знала, как жестоко будет страдать любящий ее человек, находясь вдали от нее. В ту ужасную ночь в Варенне, когда 10 000 крестьян осаждали бакалейную лавку, где умирала старая монархия, она все спрашивала:

– Как вы думаете, месье Ферсену удалось спастись?

Едва вернувшись в Тюильри, 29 июня, королева написала ему: «Я еще существую. Как я о вас волновалась и как сожалею о тех страданиях, что вы перенесли, не имея о нас никаких сведений. С нас не сводят глаз ни днем, ни ночью, но мне это все равно. Прощайте. Я не могу больше писать…»

Почти не сохранилось писем королевы к Ферсену, большинство было уничтожено. Одно из чудом сохранившихся свидетельствует о горячих чувствах Марии-Антуанетты к «дорогому Риньону», как она называла Ферсена: «Я хочу сказать, что люблю вас и только об этом и думаю… Сообщите мне, кому я могу пересылать письма для вас, ибо не могу жить без них. Прощайте, самый любимый и самый любящий из людей. Я вас обнимаю от всего сердца».

Несчастная женщина тем более не находила себе места, потому что месяцами не имела никаких вестей от Ферсена. Она просит их общего знакомого: «Если будете ему писать, скажите, что ни расстояния, ни страны не могут разлучить сердца; я убеждаюсь в этом каждый день».

Отчаянное положение усилило ее чувства. Она отправляет тому же знакомому два кольца. На внешней стороне каждого были выгравированы три лилии, на внутренней стороне – надпись: «Трус, кто их бросит». Она писала: «То кольцо, что завернуто в бумагу для него, пусть сохранит его, оно как раз его размера, я носила его на руке два дня, прежде чем отправить. Сообщите ему, что это от меня. Я не знаю, где он, это ужасное мученье не иметь никаких известий и даже не знать, где находятся любимые нами люди».

Аксель не покинул Марию-Антуанетту. Он развил бурную деятельность, отправился в Вену, потом по всей Европе собирая коалицию для освобождения пленников Тюильри. Ему это не удалось – слишком разные интересы столкнулись. Тогда он готовит новый побег и, чтобы получить согласие на этот план, решается сам приехать в Париж. Он приехал – 13 февраля 1792 г. Это было безумие. Он – иностранец, раньше был отдан приказ об его аресте, но он рисковал своей жизнью для того, чтобы вырвать Марию-Антуанетту у ее жестокой судьбы. С поддельными документами, под видом курьера, он пробрался в Париж. Никем не замеченный, он проникает во дворец через знакомую ему потайную дверь и не покидает покоев королевы до вечера следующего дня. «К счастью, она живет все в тех же комнатах», – пишет он в своем дневнике.

В шесть часов вечера Ферсен встречается с королем. Почему эта задержка на целые сутки? Скрыла ли королева от мужа присутствие Акселя, чтобы побыть с ним наедине?

Король отказался от побега, не желая повторять историю, случившуюся в Варенне. «Действительно, много раз обещав остаться, он стал щепетилен и отказался бежать, так как он честный человек», – писал Аксель. В девять тридцать Аксель покидает Марию-Антуанетту и незаметно выскальзывает из Тюильри.

Он больше никогда не увидит Марию-Антуанетту. Никогда!

Не в силах помочь, Аксель отправился в Брюссель и оттуда проследил ее путь в бездну. Надо перечесть письма королевы, полные криков отчаяния, чтобы понять страдания Акселя. Дворец Тюильри превратился в обломки корабля, разбитого революционной бурей. Мария-Антуанетта жила там в тоске и тревоге, прислушиваясь к зловещему шуму за стенами замка, желая иногда мгновенной смерти, чтобы прекратить эту пытку ожидания конца. «Я еще жива, но это просто чудо», – пишет она 20 июня.

23 июня: «Ваш друг в огромной опасности…»

26 июня: «Сообщите всем, кто близок королю, чтобы они поостереглись, времени почти нет…»

3 июля: «Наше положение ужасно. Сможем ли мы вновь увидеться в спокойной обстановке?»

24 июля: «Жизнь короля и королевы в огромной опасности, толпа убийц у стен дворца растет с каждым часом…»

Больше она не писала, или не смогла отправить письма, или их перехватили. Через пятнадцать дней парижский люд захватил дворец, и Мария-Антуанетта была заточена в башне Тампля. Аксель только по газетам мог следить за ее соскальзыванием в пропасть. «Я себя упрекаю за то, что дышу, – писал он сестре, – когда я думаю, что она заточена в этой ужасной тюрьме, у меня разрывается сердце».

Знал ли он о том, что шевалье де Ружвиль, последний возлюбленный королевы, попытался устроить ей побег и даже вывел ее во двор тюрьмы, но тут подкупленные им стражники передумали и задержали ее. Четырнадцатого октября, накануне начала суда над королевой, Аксель писал в своем дневнике: «Хотя нет никаких доказательств вины этой несчастной принцессы, этим злодеям нечем кичиться, они осуждают на основании расплывчатых заявлений и по подозрению. Нет… не будем обольщаться! Покоримся воле небес, ее гибель предрешена».

В этот вечер в опере играли «Армиду» Глюка. Сколько раз в замке Трианон пела эту арию Мария-Антуанетта, аккомпанируя себе на клавесине:

– Ах, если б мне была дарована свобода!

Узнав о казни, Ферсен был в отчаянии. Через четыре месяца он получил печатку, сделанную для него Марией-Антуанеттой. На ней был изображен летящий голубь, а сверху надпись: «Все пути ведут меня к тебе».

Пройдет семнадцать лет, а он все будет вспоминать о ней, все семнадцать лет до дня 20 июня 1810 г., когда он будет растерзан толпой в Стокгольме. Как лидер шведской аристократии, он был обвинен в причастности к гибели юного принца-наследника. Целый час озверевшая толпа жестоко его избивала, ему оторвали уши, превратили лицо в кровавое месиво. «Все пути ведут к тебе…» Чтобы воссоединиться с возлюбленной королевой на небе, он принял еще более мученическую смерть, чем она.

Тереза Кабарус, мадам Тальен – отважное сердце

– Я буду говорить только в присутствии гражданина Тальена!

Члены Революционного совета Бордо, которые этой зимой 1793 г. задержали гражданку Терезу Кабарус, смотрели на арестованную с восхищением.

Красавица из сказочных снов попала в сети полиции! Высокая, гибкая, с милыми ямочками на щеках, с чувственными полными губами, зовущими к поцелую, и такой грудью, от одного взгляда на которую у мужчин перехватывало дыхание. Словом, ее тело было создано для любви.

– Гражданина Тальена? Специального представителя Тальена? Ты его знаешь?

Мадам Тальен

Тереза подтвердила, хотя встречалась с Тальеном всего один раз, когда она была мадам Девен де Фонтене. Молодая женщина в свои двадцать лет уже успела побывать замужем, родить сына и развестись. Однажды, в самом начале Революции, она была в саду своей подруги, мадам де Ламет. Та позвала секретаря мужа и попросила его нарвать букет роз для гостьи. Тальен, а это был он, поспешил выполнить поручение и положил охапку роз к ногам красавицы. Взяв букет, она обронила одну розу. Тальен подобрал ее и в очень старомодных выражениях попросил разрешения оставить ее себе на память.

Подобная сцена дает ложное представление о Тальене. «Его душа, – говорил о нем Баррас, – была еще более вульгарна, чем его воспитание». Малле дю Пан обрисовал его в двух строках: «Я не встречал среди революционеров среднего звена столь лживого, лишенного каких-либо знаний и принципов человека, способного лишь плестись в последних рядах». Благодаря его славе «кровопийцы», он был направлен в Бордо накануне краха Жиронды, чтобы привнести семена революции, то есть наладить гильотину. С тех пор в Бордо царили террор и страх.

Какие чувства испытал Тальен, узнав о просьбе гражданки Кабарус? Что от него хотела эта дочь банкира, наполовину испанца? Вспомнил ли он о розе, подобранной у ног красавицы? Короче, он отправился в тюрьму.

Видя, как он входит в ее камеру, при шпаге, с трехцветным поясом, Тереза не отвела глаз. После развода она вела себя очень свободно, давая волю своим страстям. Разве это ее вина, что природа наделила ее таким телом и лицом, которые привлекали, звали и не отвергали любовь. Она даже свела с ума своего брата – от отчаяния он записался в армию, был ранен и, умирая, вздыхал:

– Я почти счастлив, что не увижу ее больше…

Тереза смотрела на Тальена и улыбалась. Он не был уродлив, ему было двадцать шесть лет, и он старался придать строгости своему облику.

– Я хочу остаться наедине с тобой. Я хочу сделать признания.

Тальен понял. Он не мог поверить в свое счастье! Итак, он, сын лакея, мог надеяться на любовь маркизы де Фонтене!

Потрясенный, он сделал жест, отсылая жандармов и охранников.

Что произошло затем? Тереза плакала, Тальен поспешил утешить ее…

Так, на убогом тюремном ложе будущая мадам Тальен впервые узнала того, кто вскоре даст ей свое имя.

Понятно, что уже на следующий день гражданка Кабарус была освобождена. И стала официальной любовницей «хозяина» Бордо. Жан Тальен влюбился как сумасшедший. Она – надо честно признаться – рассматривала его как палочку-выручалочку и средство «утолить свою жажду преуспеть в жизни».

Только одно сердце билось учащенно от любви – сердце члена Конвента, в чью постель обстоятельства бросили богиню.

Тереза была прекрасной актрисой и без труда справлялась со своей ролью. В честь праздника победы в Тулоне она прочитала целую лекцию перед храмом Истины об образовании, клеймя все «религиозные предрассудки, выдуманные деспотами и тиранами и которые шарлатаны от религии проповедовали веками». Затем, повернувшись к статуе Свободы, она воскликнула:

– Пусть полушария отзовутся на твой призыв, пусть твоя статуя заменит повсемество памятники тиранам!

Она не верила ни в одно свое слово, но надо было быть на уровне того времени! Тем более что Тереза поставила себе цель – отнять у гильотины как можно больше жертв. Дом любовницы проконсула быстро превратилось в бюро по помилованию. Молодая женщина имела полное право сказать: «Вот уже много месяцев я не ложусь спать, не спася хоть одну жизнь».

Это не хвастовство с ее стороны, достаточно взглянуть на приведенный ниже документ – ведомость на «отсеченные головы в Бордо с декабря 1793 г. по июль 1794-го.

В декабре – 33

В январе 1794 (Тереза стала любовницей Тальена) – 16

В феврале – 10

В марте – 7

В апреле – 10

В мае – 0

В июне (после отъезда Терезы и Тальена в Париж) – 72

В июле – 129

Ей удалось силой своей красоты и обаяния обезоружить Тальена. Для него не было секретом, что она не любит его, но Тальен очень боялся ее потерять. За улыбку на устах обожаемой Терезы, за ямочки на ее щеках он дарил ей головы, как другие дарят возлюбленным жемчуга и бриллианты…

Доброта Терезы была для Тальена дополнением к ее очарованию, к тому же эта доброта приносила прибыль. Многие, избежавшие гибели, под видом штрафов передавали проконсулу выкуп за свою жизнь. Вполне возможно, что и «королеве Бордо» перепадало на булавки. Как бы там ни было, золото текло им в руки. Тереза очень любила роскошь, тем более что богатство только подчеркивало ее красоту!

Но в Париж шли доносы на Тальена. Он решил, прежде чем Робеспьер назначит разбирательство, самому отправиться в Париж и защитить себя. С его отъездом в Бордо возобновился кровавый пир гильотины. Чтобы себя утешить, Тереза, как истинная дочь банкира Кабаруса, занялась закупкой пороха для Республики…

Увлекшись спекуляциями, Тереза взяла себе в компаньоны молодого человека – Жана Гери, ему было только четырнадцать лет, но это не смущало нашу красавицу…

Робеспьер знал уже почти все о контрреволюционной деятельности Терезы и Тальена. Но он еще не закончил следствие. Тальен дрожал от страха и пытался защищаться. Но добродетельного Неподкупного интересовала пока только «куртизанка» из аристократов. Закон жерминаля обязывал всех бывших аристократов не проживать в портах и приграничных городах. И вот гражданка Кабарус, бывшая жена маркиза Фонтене, двадцати шести лет от роду, пользовавшаяся ранее привилегиями «дворянства», обязывается вернуться в Париж в свой пригородный дом в Фонтеней.

Она увиделась с Тальеном, с затравленным Тальеном, чувствующим, что Робеспьер готов нанести удар и ему самому. Но руководитель красной Франции преследует только Терезу. 22 мая 1794 г. он подписывает ордер: «Комитет общественного спасения задерживает называющую себя Кабарус, дочь испанского банкира и женщины по фамилии Фонтене. Арест произвести немедленно, секретно, все ее документы опечатать. Молодого человека, проживающего с ней, и всех, кого застанут в ее доме, также арестовать».

Терезу поместили в тюрьму «Пети Форс». Ее тщательно обыскали и даже потребовали, чтобы она разделась догола. Тереза выполнила это требование с гордо поднятой головой, она не стыдилась выставить на показ самое красивое тело Парижа…

Тальен, наконец, очнулся от паралича страха и начал борьбу. Он сражался за свою жизнь и за жизнь любимой женщины. Он так старался, что на пятнадцать дней был назначен председателем Конвента. Но его власть была ничтожной перед силой комитета, которым руководил Робеспьер. Тальену не удалось добиться освобождения Терезы.

Настоящее сражение развернулось между Тальеном и Робеспьером. Неподкупный закончил расследование о деятельности экс-представителя в Бордо и готовился нанести сокрушительный удар.

Наступило 7 термидора. В этот день Терезе удалось передать любовнику записку:

«Тюрьма «Форс», 7 термидора.

Только что от меня вышел полицейский пристав, он сообщил, что завтра я предстану перед трибуналом – значит, меня ждет эшафот. Эта новость совсем непохожа на сон, приснившийся мне сегодня ночью. Мне снилось, что Робеспьера больше не существует, все тюрьмы открыли свои двери и толпы народу выходят на свободу. Но, благодаря Вашему малодушию, во Франции скоро не останется никого, кто бы мог исполнить мой сон».

8 термидора Робеспьер вышел на трибуну Конвента. Отвергнув обвинения в тирании, он стал говорить о необходимости новой чистки рядов, но не назвал ни одного имени. Бросив последнюю фразу, где он обратился к народу, которого «боятся, которому льстят и который презирают», Максимилиан Робеспьер сошел с трибуны. Атмосфера в зале сразу накалилась. При слове «чистка» многие члены Конвента покрылись испариной.

– Имена… назови имена! – раздались крики в зале.

Но Робеспьер проигнорировал этот призыв и молча сел на свое место. Это молчание будет стоить ему жизни.

Тальен возглавил заговор, целью которого было низвергнуть тирана. В эту ночь страха Революция пошла по пути самоуничтожения.

9 термидора, в полдень, тяжелые тучи закрыли Париж, надвигалась гроза. В зале заседаний Конвента было нестерпимо жарко. Сен-Жюст, выбранный Робеспьером для разоблачения предателей Революции, «врагов добродетели» – по его выражению, взял слово, но застрял на второй фразе. Никогда еще парламентская ассамблея не видела такого беспорядка. Тальен вскочил на трибуну, пытаясь занять место Сен-Жюста. Робеспьер вмешался в их борьбу. Шум в зале стоял невероятный. Уже трое боролись за место на трибуне: Робеспьер, Било, кричащий изо всех сил, и Тальен, доставший кинжал и угрожающий пронзить грудь Робеспьера.

Вдруг шум перекрыл крик:

– Я требую обвинительного приговора для Робеспьера!

Это был некто Луше, проявивший крайнюю смелость. Он был незначительной фигурой в Конвенте, его почти никто не знал и в дальнейшем он себя никак не проявил. Но в тот день его возглас сыграл решающую роль в судьбе Робеспьера.

На следующий день Тереза покинула свою камеру. Толпа у ворот тюрьмы встретила ее овациями. «Простой люд Парижа, – писал Жюль Берто, – был наслышан о ее роли спасительницы в Бордо, о ее великодушии к подозреваемым и осужденным, о стойкости, с которой она спасала головы от гильотины». Все знали о ее отношениях с Тальеном, о ее влиянии на любовника и о подозрениях, которые возникли в голове Неподкупного на ее счет, и о его ненависти к ней. Когда тиран был низвергнут, все, что сделал Тальен и его подруга, было преувеличено, раздуто, об их заслугах знал каждый парижанин. Их окружили невероятным почитанием и уважением. Еще в день освобождения Терезы из тюрьмы толпа понесла ее на руках. Легенда, которая постепенно создавалась вокруг Терезы, выкристаллизовалась в том имени, которое ей дали – «Нотр-Дам де Термидор». Побыв королевой Бордо, Тереза стала королевой Парижа. В такой ситуации ей ничего не оставалось, как выйти замуж за Тальена.

Они поселились на углу аллеи Вдов и улицы Монтень. Праздник следовал за праздником. Тереза стала законодательницей женской моды. И какой моды! Мадам Тальен, мадам Рекамье, будущая Жозефина Бонапарт, искали в греческой простоте и очень глубоком декольте, слишком глубоком, веяние времени. Такая мода очень шла мадам Тальен.

Прошел год. Тереза родила Тальену дочь. Но с каждым днем ей все труднее было выносить неотесанность мужа. «Нотр-Дам де Термидор» уже не нуждалась в его защите, к тому же она была хорошо обеспечена. Тереза обратила свое внимание на Барраса, «короля Парижа и негодяев». Тереза пользовалась влиянием в кабинетах чиновников, что позволило ей раздобыть кусок ткани для военного мундира для одного молодого генерала, у которого был только один мундир и то совсем рваный. Она сообщила ему эту радостную весть, крикнув через весь салон, полный гостей:

– А, мой друг, вы получите ваши панталоны!

Генерал поклонился в знак благодарности, но никогда не забывал об этом унижении. У него было несколько странное имя: Наполеон Бонапарт…

Однажды Тереза посетила прекрасный особняк банкира Уврара, в предместье Сен-Жермен.

– Как здесь красиво! В таком месте, должно быть, обитает само счастье!

– Мадам, – ответил Уврар, – вот вам ключ от него.

Так началась новая связь, подтвержденная рождением четырех детей.

Когда Бонапарт стал хозяином Франции, он удалил мадам Тальен из дворца и запретил Жозефине принимать свою старую подругу. Тереза умоляла первого консула, но будущий император, всегда помнящий о «панталонах», сказал Терезе: «Я не отрицаю, что вы по-прежнему очаровательны, но посудите сами, как я могу выполнить вашу просьбу. У вас было два или три мужа, куча детей от разных отцов. Можно не заметить первую ошибку, можно рассердиться на вторую, но простить, но третью, четвертую…

А теперь посудите сами, что бы вы сделали на моем месте? Тем более, я намереваюсь восстановить порядок в обществе!»

Все знают, как закончила свою жизнь мадам Тальен: она стала принцессой Караман-Шимей.

А Тальен? Когда он узнал о замужестве своей бывшей жены, он воскликнул:

– Она зря старается, в истории она останется не как принцесса, а как мадам Тальен.

И он был прав…

Они встретились еще раз в 1815 г., на свадьбе их дочери, которая выходила замуж за графа Нарбонна. После церемонии мадам Шимей предложила Тальену подвезти его до дома. Но она не хотела воспоминаний о прошлом, поэтому сначала карета подъехала к ее дому. Месье Шимей вышел встретить жену и предложить ей руку; но на его руку оперся месье Тальен. Возникла странная ситуация: тем не менее принц, скрепя сердце, изобразил гостеприимного хозяина, подумав, что Тальен хотел побыть с дочерью. Он пригласил его войти. Месье Тальен был смущен, но счел невозможным отказаться и принял приглашение…

Это была последняя встреча Тальена и мадам «Нотр-Дам де Термидор», которую он не переставал любить всю жизнь.

Бенжамен Констан и Жермена де Сталь – терзающие друг друга сердца

19 сентября 1794 г. верховой тихонько спустился по склону холма со стороны Лозанны и направился по дороге в Женеву. Справа, между деревьями, он видел нежно-голубую воду залива и цепочку Альп. Он родился в Лозанне, звали его Бенжамен Констан, и к тому времени прожил он на белом свете двадцать семь лет.

Через несколько лет он станет автором романа «Адольф», государственным советником, либеральным журналистом, но в 1794 г. он был еще никому не известным провинциалом и уже семь лет писал книгу «История политеизма», которая так и не нашла признания у читателей.

– На данный момент я занимаюсь исключительно религией, – заявлял он важно приятелям. Это вызывало смех, так как все знали, что больше всего он интересовался любовными интрижками. Его похождения были бурными, но не очень счастливыми. Бенжамен принадлежал к типу мужчин – страстных любовников, вечно страдающих, постоянно устраивающих сцены ревности. К счастью для него, пламя утихало, как только ему уже не надо было ревновать и бороться за красотку.

В тот день, девятнадцатого сентября, Бенжамену Констану лучше было бы направиться куда угодно, но только не в Женеву, эта дорога привела его в плен, от которого ему удастся освободиться только через много лет. Он намеревался навестить баронессу де Сталь, и эта встреча многое изменила в его жизни.

В двадцать восемь лет дочь министра финансов была уже известна. До опубликования ее знаменитых романов было еще далеко, но ее записки о творчестве Жан-Жака Руссо, репутация чувственной особы, ее философские и либеральные идеи будоражили интерес Бенжамена.

Жермена де Сталь

Он подхлестнул лошадь и рысью направился к замку, полный счастья от возможности познакомиться с владелицей замка Коппе. Но лакеи сообщили ему, что хозяйка только что уехала в свой дом в Мезери близ Ниона, где в то еще тревожное время давала приют нескольким эмигрантам. На этот раз галопом Бенжамен бросился вдогонку и нагнал карету на окраине Ниона. Знакомство произошло. Мадам де Сталь слышала о Бенжамене Констане и благосклонно к нему отнеслась и даже предложила:

– Садитесь в мою карету и оставайтесь на ужин.

«Ее ум меня ослепил, – рассказывал Констан, – ее веселость меня очаровала, ее похвалы вскружили мне голову. Через час она имела надо мной такую власть, как ни одна женщина до нее».

Он остался и на завтрак, потом на обед, потом опять на ужин… Первые кольца цепи были запаяны. Для Бенжамена Констана Жермена де Сталь «заменила весь мир, она сама составляла целый мир. Я редко встречал, чтобы в одном человеке было столько прекрасных и удивительных качеств, столько блеска и правильности, столь выразительная доброжелательность, воспитываемая из поколения в поколение, мягкая вежливость и сдержанность в обществе, столько шарма, простоты, самоотречения в личных отношениях».

Бенжамен прожил у Жермены всю зиму и только и говорил ей о своей любви. Но она отказывала ему в близости. Причем вовсе не потому, что считала нужным хранить верность барону де Сталь. Просто Жермена считала, что можно быть вполне счастливой и без этого, прислушиваясь самовлюбленно к своим речам и слушая, правда с меньшим вниманием, философствования собеседника. Бенжамен страстно ее желал. Четыре месяца каждый вечер он ловил каждое слово Жермены, восхищенно смотрел на нее и жаждал обладать этой женщиной. Иногда ему выпадало счастье поцеловать ее руку.

«Мы договорились: чтобы не компрометировать прекрасную хозяйку замка, как бы ни была захватывающа наша беседа, на седьмом ударе часов в полночь я вставал и уходил к себе. Сколько очарования я находил в наших беседах, но мое пламенное желание остаться дольше оговоренного часа разбивалось о ее железную волю. Но в этот вечер, – писал Бенжамен в своем дневнике, – мне показалось, что время пролетело слишком быстро. Я посмотрел на часы в надежде, что я ошибся, и время моего ухода еще не наступило, но несносные стрелки указывали на обратное. Не сдержав гнев, в порыве, простительном только ребенку, я бросил часы об пол и разбил инструмент моей пытки».

– Какое безумие! – воскликнула Жермена, гордая тем, что изобразила гнев.

Бенжамен решил добиться ее, разыграв спектакль. В ту же ночь весь замок Коппе был разбужен ужасными стенаниями, как будто кто-то сильно мучился перед смертью! Месье де Шатовье, месье де Монморанси бросились в ночных одеяниях к комнате, откуда неслись жуткие стоны. Конечно, это была спальня Бенжамена Констана. Мертвенно бледный, между приступами икоты, он указал ворвавшимся в его комнату обитателям замка на склянку с опиумом, стоящую на столике у изголовья. Слабым голосом он умолял позвать мадам де Сталь, чтобы сказать ей последнее прощай. Жермена прибежала и по биению своего сердца поняла, что тоже любит этого человека, решившего умереть, чтобы наказать ее за жестокость. Ее слезы, как противоядие, вернули жизнь «агонизирующему», который, конечно, и не думал глотать весь яд из склянки. Жермена довершила выздоровление «мнимого больного» уже на следующий день. Бенжамен записал в своем дневнике:

«Я не стану покупать новые часы, они мне больше не нужны!»

Для Жермены и Бенжамена следующие четыре месяца были упоительными. Они посвятили свои жизни друг другу. Чтобы удостоверить друг друга в преданности, они дали письменную клятву, что было в моде, – клятву в вечной и неразрывной связи. В конце этих взаимных обязательств расчувствовавшийся Бенжамен добавил, что «нет на земле более любезного создания, чем мадам де Сталь», что четыре месяца, проведенные рядом с ней, он был счастливейшим из людей и что «без души, так его понимающей, ничто не будет его интересовать на земле».

Возвращение в Париж их несколько отрезвило. Бенжамен поспешил изменить мадам де Сталь с политикой, ведь он так хотел «иметь свое место в политике Франции». Несколько месяцев его амбиции мешали ему «играть роль в партии любви». Замок Коппе вновь увидел влюбленных лишь в декабре 1795 г. Было столько яростных споров и ссор, но мадам Рекамье, которая часто была их свидетелем, говорила:

– Бури сменялись ясной погодой. Во всяком случае, их умы лучше соответствовали друг другу, чем их сердца, именно поэтому они всегда спохватывались и мирились…

Маленькая девочка – будущая Альбертина де Брогли, которой барон де Сталь любезно дал свое имя, родилась в июне. И эта крошка, по выражению Бенжамена в его романе «Сесиль», «скрепила их любовь, не сделав их счастливыми».

Бенжамен, более свободолюбивый, чем Жермена, пытался сбежать от прекрасной хозяйки Коппе в Париж. Но, как и она, Констан был рабом знаменитого салона мадам де Сталь, где они оба блистали, перебрасываясь остротами, как мячом. Это было обязательным упражнением для поддержания их репутации. Благодаря мадам де Сталь, Бенжамен Констан был назначен членом трибунала самим первым консулом. Теперь их связь приобрела несколько политический оттенок, причем более выгодный для Бенжамена. Впрочем, не переставая встречаться и любить по-своему Жермену, Констан с декабря 1798 г. начинает роман с Жюли Тальма, бывшей женой великого актера. Она была старше Констана на одиннадцать лет и согласилась делить его с Жерменой. Но через несколько месяцев они были на грани разрыва. Бенжамен одновременно открыл очередную страницу своих любовных романов. На сей раз с прекрасной ирландкой – Анной Линдсей, которая с первой же встречи влюбилась в писателя, ставшего уже известным. «Влюбилась безгранично», – как она говорила.

«Я вижу, слышу, дышу только для вас, – писал ей Бенжамен. – Мой друг, вы меня любите, отдайте мне всю себя, или я умру. Никогда я не испытывал ничего подобного. Никогда такой яростный пыл не поглощал меня. Мое дыхание обжигает, моя кровь кипит в венах, мои нервы на пределе. Просто невозможно, чтобы мой организм выдержал такое напряжение еще несколько дней. Вы меня любите, я вам нужен, вы не можете жить без меня, мой друг, прийди ко мне, отдайся мне. Я не отвечаю ни за свой разум, ни за мою жизнь!»

В конце концов она уступила.

«Я посвящу вам всю мою жизнь», – уверял ее Бенжамен. Но через несколько дней он посылает ей записочку:

«Мне не удастся сегодня побыть с вами наедине. Я должен отдать ей целый вечер, выслушивая бесконечные жалобы…»

Речь идет о мадам де Сталь, которая обладала гениальным даром устраивать скандалы, которых Бенжамен боялся, как огня. Анна Линдсей, менее сговорчивая, чем Жюли Тальма, требовала разрыва и не принимала это «сожительство умов», начинавшееся на приеме гостей в салоне мадам де Сталь и заканчивающееся часто в спальне. Бенжамен попытался объяснить Анне ситуацию:

– Мне необходимо, чтобы защищать свои идеи, изображать связь, которая ничего не имеет общего с моими чувствами к вам.

Думая, что он очень хорошо все объяснил, Бенжамен отправился на три дня к Жермене. Смертельно задетая таким предательством, Анна предпочла уехать, жалуясь на свое огромное горе:

– Три дня провести с ней, несмотря на мою боль, зная мой характер, имея столько доказательств моей безграничной и деликатной любви? Я умираю, и никогда не зарастут мои раны. Я его презираю и обожаю!

И она исчезает из его жизни. И вот автор «Адольфа» один на один с мадам де Сталь, чья любовь тоже потеряла былой пыл. Бенжамен честно оценивает ситуацию:

– Я нахожусь теперь в сложном положении. Жермена обладает столь блистательными достоинствами, что, если я порву с ней, многое изменится в моей жизни. У меня будет много связей во Франции или там, где я буду жить, но я потеряю поддержку этого быстрого и глубокого ума, этого по сути чудесного сердца и эту беспримерную преданность, которой теперь я могу располагать. С другой стороны, заглянем в будущее. Уже давно я не люблю Жермену, и что дальше? Как выйти из положения? Жениться? Но если сообщить об этом решении мадам де Сталь, какую ужасную сцену она устроит! Надо действовать решительно и быстро. Неожиданно женившись, я еще могу вновь завоевать дружбу Жермены, и уже не будет стоять вопрос ни о связи, ни о любви. Вот и решение! Надо жениться.

Но на ком? К счастью, он получил письмо от Шарлотты Гарденберг. Вечный любовник «ощутил сильное сердцебиение», узнав знакомый почерк. Прекрасная Шарлотта, к которой он питал столь возвышенные чувства двенадцать лет назад и которую он покинул по ее же просьбе, поскольку у нее не было больше сил сопротивляться желанию Бенжамена, была не замужем. События этого периода записаны шифром в дневнике Констана, правда, расшифровка дана тут же. Цифра 2 – обозначает желание разорвать слишком затянувшуюся связь, 12 – обозначает женитьбу на Шарлотте, 11 – размышления о матримониальных намерениях. Цифры двенадцать следуют одна за другой, одиннадцать – попадается редко, двойки проявляются слабо. Все же цифра двенадцать победила. Шарлотта стала для него открытием, а не продолжением. На сей раз она не сопротивлялась чувствам. Бенжамен был ошеломлен: молодая женщина была удивительной и великолепной возлюбленной.

«Сумасшедшие дни. Упоение любовью! Что это значит? Вот уже двенадцать лет я не испытывал ничего подобного, это сумасшествие! “Двенадцать” противостояла “двум”. Шарлотта полна благородства, никто так не любит как она. Вопрос о женитьбе уже не стоит, это мой священный долг».

Бенжамен сообщил о своем решении Жермене, после чего началась буря. «Буря, – как пишет писатель, – которая продолжалась целый день и всю ночь».

Мадам де Сталь умела защищать свои интересы, устраивая бесконечные сцены. На рассвете, побежденный, обессиленный, исчерпав все аргументы, Бенжамен обещал не жениться… но это не помешало ему упиваться счастьем с Шарлоттой. На следующий год Констан приехал навестить Жермену в Коппе. Едва он вышел из экипажа, как Жермена схватила его за руку и силой потащила в парк. Эхо разносило ее крики, оскорбления в адрес Шарлотты и упреки Бенжамену.

Все время его пребывания в замке Жермена с растрепанными волосами, с голой грудью, с блуждающим взглядом появлялась то в парке, то в комнате любовника, постоянно угрожая убить себя, если он бросит ее ради Шарлотты. Часами она издавала дикие вопли. Перерывы между сценами становились все меньше, превращая дни и ночи в сплошной кошмар, так что Бенжамен не выдержал и нашел в себе смелость не порвать открыто с Жерменой, но жениться тайно на Шарлотте.

Молодожены с благоразумного согласия Шарлотты ничего не сообщили о свадьбе неистовой хозяйке замка Коппе. Следующим летом, как обычно, Бенжамен опять занял в ее доме место интеллектуального забавника, в то время как бедная Шарлотта скучала в деревне поблизости от замка. Муж тайно навещал жену, дрожа от мысли, что Жермена раскроет его «измену».

В мае 1809 г., собравшись с силами, Бенжамен и Шарлотта решили поставить в известность мадам де Сталь об их женитьбе. Отправив Шарлотту на постоялый двор в Сешрон возле Женевы, сам он укрылся в Фернее. Шарлотта отправила мадам де Сталь безобидное письмо, но подписанное – Шарлотта Констан. Она доверила письмо конному посыльному, который отправился в путь поздно вечером. Думая, что у нее есть время хотя бы до утра, Шарлотта решила попарить ноги. Только она расположилась, как дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Жермена. Стоя в бадье с водой, Шарлотта как можно любезнее приветствовала соперницу. Она подтвердила, что стала законной супругой месье Констана. Сцена длилась семь часов. Ужасная сцена. Утром баронесса, помятая, пораненная, страдая больше от ран самолюбия и гордости, чем от царапин, убралась восвояси, оставив Шарлотту продолжать ножную ванну в остывшей воде. Шарлотта проявила максимум терпения и снисходительности во время «бури».

Считая, что взрыв эмоций уже позади, Бенжамен смело отправился в Коппе и был принужден неистовой баронессой подписать новые обязательства: женитьбу он должен был сохранить в тайне и все лето провести в замке Коппе, играя прежнюю роль в ее салоне. Шарлотта согласилась на эти условия, но она не расчитала свои силы. Узнав, что Бенжамен, Жермена, мадам Рекамье и еще несколько друзей мадам де Сталь отправились в Лион, чтобы приветствовать аплодисментами великого Тальма, она двинулась вслед за ними и, сняв комнату в гостинице, попыталась покончить с собой. Бенжамен, узнав о несчастье, с трудом вырвался от Жермены, прибежал весь в слезах в гостиницу. К счастью, «супруга месье Констана приняла малую дозу Коппе», – как выразился Сен-Бев, и вскоре ее жизнь была вне опасности. Баронесса приказала отправить ее в Сешрон долечиваться, а несчастный Бенжамен должен был, выполняя договор, оставаться в Коппе и только осенью отправился к жене.

В конце концов Жермена де Сталь смирилась с его женитьбой и отпустила его, а Бенжамен Констан влюбился до потери рассудка в мадам Рекамье, которая отомстила за всех покинутых женщин…

Полина Бонапарт – дьявол в сердце

В один прекрасный день 1810 г. взволнованный дантист Буске торопился во дворец в Нейи, где пребывала в то время принцесса Полина Боргезе. Сестра Наполеона страдала зубной болью, и удаление зуба казалось неизбежным.

Дантист очень волновался: принцесса слыла необыкновенной женщиной.

Генерал Тьебо рассказывал всему свету, что он не видел более очаровательных форм, более восхитительной грации. Увидев в первый раз Полину, Максим де Вильмаре, этот «привратник Истории», лишился дара речи, однако впоследствии написал: «В ней было что-то от идеала женщины, нечто тонкое, кокетливое, но не поддающееся определению».

Наш дантист был тем более взволнован, так как незадолго до этого знаменитый скульптор Антонио Канова был приглашен к Полине в Малый Трианон. Она приняла его, будучи совершенно обнаженной, предложив увековечить себя в таком «костюме» в белом мраморе.

Разве не обладает она телом античной Венеры? Разве у Праксителя была лучшая модель?

Полина Бонапарт в образе Венеры

Впрочем, Канова привык видеть свои модели именно в таком виде и не был смущен наготой Полины. Резец не дрогнул в его руке, он даже предложил ей отлить в гипсе некоторые детали ее тела прямо с модели, так как даже его таланта может не хватить для их точного воспроизведения…

И Канова изобразил сестру Наполеона обнаженной, вытянувшейся в небрежной позе с яблоком в руке.

Принц Боргезе поставил статую в своем кабинете в Турине, но его посетители позволяли себе такие вольности, что он был вынужден перевезти слишком «декольтированное» изображение своей жены в Рим и закрыл на ключ. Нужно было получить специальное разрешение, чтобы полюбоваться ею.

Конечно, Буске не собирался просить Полину сбросить платье, чтобы полечить ее зубы, но она так гордилась своим телом, что имела обыкновение ходить обнаженной ради собственного удовольствия выставить напоказ свои прелести и прочитать восхищение в глазах. Если кто-то удивлялся, она простодушно отвечала:

– А что? Мне не холодно, ведь горит камин. Если б наш дантист увидел подобную картину, ему трудно было бы выполнять свои профессиональные обязанности.

Но вот он прибыл в Нейи и его проводили в спальню принцессы, обитую голубым атласом. Дантист облегченно вздохнул: принцесса была одета, что не мешало ей быть обворожительной. Она и не старалась нравиться: у нее болел зуб и она соблаговолила разомкнуть для осмотра свои сладострастные губки.

Молодой красавец муж был в утреннем неглиже, он явно только встал с постели. Выглядел он очень взволнованным и встревоженным и просто испуганным, когда дантист подошел к Полине с жутким инструментом, похожим на орудие кузнеца.

– Месье, я вас прошу подумать о последствиях, прежде чем действовать. Я очень дорожу зубками моей Полины, и вы ответите, если что случится.

Буске низко поклонился.

– Пусть ваше высочество не беспокоится. Я отвечаю за все. Нет никаких причин для тревоги. Это самое обычное дело.

Речь шла о зубе, удаление которого не испортило бы ее лучезарной улыбки, и Буске действовал решительно и ловко.

Дантиста поблагодарили, и он удалился. В приемной он успокоил дам и офицеров для поручений и добавил:

– Ее высочество прекрасно себя чувствует и должна быть рада нежной привязанности и заботе со стороны августейшего супруга. Я сам тому свидетель, сколь велико было его беспокойство, и я с трудом и только отчасти его успокоил. Я буду рассказывать об этом всему Парижу. Это – редкий пример супружеской нежности, тем более в высшем обществе.

Буске ушел, очень гордый собой, и не видел, как за его спиной фрейлины, камергеры и прочие придворные заливаются смехом. И тому была причина: принц Боргезе находился в это время в Турине, а очаровательный молодой человек, пришедший в ужас при виде железок дантиста, был любовник принцессы, дорогой ее сердцу майор Арман де Канувилль, командир эскадрона гусар, приближенный маршале Бертье.

Он обожал свою «Полетту», и Полина обожала своего Армана…

До него Паганатта – маленькая язычница, как ее называл, смеясь, Наполеон, многих любила. Она и появилась на свет для любви. С 1796 г., когда ей было шестнадцать лет, Арно уже говорил о ней, и этот портрет был верен до ее смерти: «Это самая прекрасная женщина в мире и самая взбалмошная. Умения вести себя не больше, чем у школьницы, непрерывная болтовня, смех по поводу и без повода…»

Легкомысленная, всегда веселая, не знающая равных в науке кокетства, Полетта была неотразима, однако никто и не сопротивлялся ее чарам. Она тем более не противилась желаниям своих ухажеров – предаваться любви для нее было естественным образом жизни. Благодаря этой любвеобильности, некоторые историки стали приписывать ей нимфоманию. Как бы там ни было, в пятнадцать лет, после страстного, но платонического романа с Жюно, она влюбилась в цареубийцу Фрерона – Дон Жуана времен террора, затем забыла его, чтобы выйти замуж за бравого генерала Леклерка, выбранного ей в мужья братом.

Он ей нравился, но не настолько, чтобы последовать за ним в Сан-Доминго, куда его направил первый консул для наведения порядка на острове.

– О, мой дорогой Наполеон, я умру, прежде чем доберусь туда!

Лаура Жюно ее успокоила.

– Ты будешь великолепна в креольском платье.

И она отправилась в дальний путь, вполне счастливая. Увы! Сан-Доминго не был раем. В экспедиционном корпусе свирепствовала желтая лихорадка. Полину болезнь пощадила, а вот Леклерк заразился и умер.

Она утешилась…

Да и как не утешиться, когда вокруг столько утешителей? Говорят, она затворилась в своих комнатах с Макдональдом на целых три дня, захватив запас продуктов и не открывая никому дверей. Потом ее любил большой Декре, морской министр, да так страстно, что похудел. Были еще актер Лафон, генерал Эмбер, сенатор Семонвилль, Монтолон с острова Святой Елены…

Бонапарт начал сердиться, он счел, что его сестра слишком активно утешается, и решил, не дожидаясь окончания траура, выдать ее замуж за принца Боргезе, владельца сорока замков и двух дворцов. Создание империи еще не было завершено, и это был очень выгодный брак для веселой вдовы, которая становилась светлейшим высочеством. Боргезе был молод – двадцать восемь лет, величественная осанка, но любил любовь намного меньше, чем его супруга. Как говорил генерал Тьебо: «принадлежать ему – значит не принадлежать никому…»

Ее брат стал императором, она – принцессой, правящей владением размером в десять квадратных километров. Это было ничто по сравнению с Голландией, отданной Луи Бонапарту или по сравнению с испанским троном, пожалованным Жозефу.

Но неунывающая Полина и тут нашла способ утешиться. Она продала свое герцогство королевству Италии и накупила на эти деньги огромное количество драгоценностей, украшений и платьев.

Принц Боргезе, будучи лишь номинальным супругом, не мог поэтому упрекнуть Полину за неверность. Сначала ее фаворитом стал граф Форбен. Композитор Джузеппе Бланджини сменил графа после первого же урока вокала, данного ученице. И наконец в ее жизнь вошел гусар Канувилль – белокурый Канувилль… Полина первый раз в жизни влюбилась.

В своей блестящей форме, с плетеными косами, с петлицами, обшитыми шнуром, с галунами, в обтягивающих рейтузах, в гусарской венгерке, отороченной каракулем, он казался принцессе привлекательней других офицеров. Он служил при штабе генерала Бертье. Его приближенных называли «придурками Бертье», все «красавцы из красавцев, и к ним ревностно относилась вся армия». Фредерик Массон нарисовал их носящими в сумках для депеш флакончики с духами, расчески и прочую ерунду. Их любили женщины и солдаты, так как они умели отдать приказ «с тем же видом, с каким дарили цветы». К тому же, по утверждению генерала Тьебо, по возвращении с военных действий Канувилль «мог обслужить десять гаремов султанов». Полина Боргезе как раз стоила десяти гаремов одна, вот почему Арман влюбился в самую чувственную женщину Парижа. Мы знаем от одного очевидца, как начинался день в зеленом салоне в Нейи.

Ее императорское высочество утро проводила в воздушном пеньюаре, лишь слегка запахнутом на ее прекрасном обнаженном теле. Вокруг нее беседовали фрейлины и несколько избранных придворных. Канувилль был среди них и участвовал в этом спектакле, как и все его предшественники.

Открывалась дверь будуара, и входил негр, блестящий, как эбонит, одетый в красный кафтан.

– А, вот и Поль! Значит, ванна готова! – восклицала молодая женщина.

И без свякого стеснения, вставая, она роняла пеньюар с прелестных плеч. Поль брал ее на руки и нес в ванную.

Канувилль с тяжким вздохом провожает ее взглядом и ждет возвращения своего идола. Через полчаса она возвращается в еще более прозрачном пеньюаре. Появляется паж с ванночкой горячей воды, кувшинчиком из позолоченного серебра и множеством флаконов. Паж-педикюр становится на колени, ласкает, массирует, благоговейно ухаживает за прекрасными ножками хозяйки дома. Таких ножек нет ни у кого в Париже!

– Какая прекрасная сценка для жанровой картины! – восхищается мадам Мати. Канувилль согласно кивает. Но паж-педикюр закончил свою работу и уходит.

– У меня замерзли ноги, – жалуется Полина, глядя на мадам Шанбодуен, одну из своих фрейлин. Та понимает, что от нее хочет принцесса, встает, расстегивает корсаж, предлагая всем взглядам свою грудь, – необъятную, но прекрасной формы. Она ложится у дивана хозяйки и та ставит свои ножки ей на грудь: так она поступала в Сан-Доминго с няньками-негритянками.

Разгоряченный такой картиной, Канувилль впадает в экстаз и говорит всем о своем счастье, приглашает всех присутствующих подтвердить несказанную красоту и очарование своей возлюбленной.

– Я ее обожаю.

И Полетта отвечала ему тем же. Однако Канувилль стал слишком заноситься, и это рассердило Наполеона. А несносное поведение сестер приводило его в бешенство. Один случай подлил масла в огонь.

Однажды утром, перед представлением в «Карусели», Канувилль при полном параде гарцевал на лошади за спиной Бертье. Лошадь гусара нервничала, и он никак не мог с ней справиться. Вдруг она шарахнулась в сторону и задела круп белого коня императора Али. Горячий скакун захрапел, поднялся на дыбы и чуть не скинул с седла Наполеона. Разгневанный император обернулся, сверля взглядом неловкого гусара. К тому же Канувилль был одет не по форме. Канувилль выставил напоказ свою великолепную венгерку, которая не соответствовала форме, так как была подбита собольим мехом, и император сразу же узнал этот мех, который подарил ему русский император Александр. Часть шкурок Наполеон взял себе, часть подарил Полине, а та, в свою очередь, подарила мех любовнику.

Голос Наполеона зазвенел:

– Майор, ваша лошадь слишком молода и горяча. Придется отправить вас охладить ее.

И в тот же вечер Канувилль получил приказ незамедлительно выехать в Португалию с депешами для генерала Массены. Гусар простился с Полиной – она рыдала. «Наполеон слишком жесток!» Влюбленные дали взаимные клятвы в вечной любви, и Канувилль вскочил в седло. Он мчался как сумасшедший, загоняя лошадей. Он прекрасно знал «аппетит» Полины и то, что она долго не может быть одна. Тур, Пуатье, Ангулем, Бордо видели его мчащимся галопом днем и ночью. Он совершил фантастический конный пробег. Спал время от времени не больше часа на какой-нибудь охапке сена.

Байона, Бургас… и вот Саламанка, где генерал Тьебо с трудом его узнал: обросший бородой, грязный, шатающийся от голода и недосыпания, в разорванной одежде. От блестящего, пышущего здоровьем офицера мало что осталось. Тьебо понял причину его состояния, когда узнал, за сколько дней Канувилль преодолел путь от Парижа до Саламанки – всего за десять дней. Это был рекорд!

– Лошадь, быстро!

Он спешил дальше, но это было невозможно. Англичане перекрыли все дороги. Несчастный вздыхал, стонал и поведал Тьебо о своих сердечных проблемах. Генерал посочувствовал ему и предложил оставить депеши в Саламанке, он обещал переправить их Массене при первой же возможности. Канувилль поблагодарил, вскочил на лошадь и начал скачку, но уже в обратном направлении. Бургас, Байона, Бордо, Ангулем, Пуатье, Тур он пролетел опять галопом, и ровно через двадцать дней спрыгнул с коня у решетки дворца в Нейи. Изнеможденный, разбитый, но светящийся от радости скорой встречи.

Оказалось, что он так спешил лишь для того, чтобы найти свое место занятым другим. Принцесса не смогла выдержать три недели его отсутствия и выбрала другого «придурка Бертье»: Ахилла Турто де Септей, драгунского капитана. Полине нравились разные военные формы. Преемник Канувилля галантно ретировался, тем более что любил и был любим мадам Барраль, фрейлиной принцессы.

Канувилль, огорченный, разочарованный, наутро вновь отправился в Португалию с поручением. На этот раз он не спешил, и в Шатолеро его нагнал соперник. Капитан Ахилл Турто, в свою очередь, был отправлен бдительным Наполеоном в Португалию. Два офицера не стали скрещивать шпаги, а посмеялись от чистого сердца и продолжили путь вдвоем – не очень спеша.

В Фуэстес-де-Онеро несчастный Ахилл потерял ногу. Это не помешало мадам Барраль развестись с мужем и выйти замуж за капитана. А Канувилль вновь обрел свою Полетту, что опять рассердило Наполеона.

Император гневно шагал из угла в угол своего кабинета, затем продиктовал распоряжение генералу Бертье: «Отдайте приказ командиру эскадрона Канувиллю выехать сегодня же, до 9 часов утра, в Данциг, где он будет служить во втором стрелковом полку в том же чине и должности. Все необходимые бумаги вы получите завтра у военного министра и вышлете ему вдогонку. Я подписал декрет о его назначении, и, как следствие, он перестает быть вашим адъютантом. Вы также ему порекомендуете не возвращаться в Париж, даже по приказу министра, без вашего разрешения».

Из Данцига, вместе со всей армией Наполеона, Канувилль попал в Россию.

Шестого сентября 1812 г., в сражении под Москвой, Канувилль вступил в бой во главе своего эскадрона у Большого редута. Русские батареи извергали огонь. Кавалерия Мюрата гибла под картечью. Канувилль скакал впереди своего эскадрона. Вдруг он рухнул: его тело было разорвано пушечным ядром.

Останки офицера отнесли в госпиталь, при осмотре тела на груди нашли портрет Полины, украшенный рубинами и изумрудами – ее подарок.

По словам герцогини д’Абранте, Мюрат вернул портрет Полине. В это время она была в Эксе и любила майора артиллерии Дюшо, красивого офицера, прозванного «армейский Купидон». Узнав 27 сентября о смерти бравого гусара, Полина, как говорят, всплакнула и в начале следующего года приказала сплести себе кольцо из волос красавца Канувилля. Часто ли она смотрела на него, вздыхая? Кто знает…

Мария Валевская – радость и горечь на сердце

1 января 1807 г. у почтовой станции в Брони, последней перед Варшавой, было очень оживленно. Наполеон, разбивший Пруссию, как и Австрию год назад, перешел границу Польши и стремительно приближался к Варшаве. Это был не завоеватель, мчащийся по стране, а освободитель.

Вся Польша замерла в надежде, что будет устранен раздел страны. Соберутся ли вновь куски Польши, захваченные Австрией, Россией и Германией? Возродится ли из небытия польская земля?

Вестовой сообщил, что Наполеон приближается. В толпе любопытных у почтовой станции стояла очень красивая девушка в крестьянском платье. Она была белокура, с огромными голубыми глазами и ослепительно белой кожей. С сильно бьющимся сердцем она ожидала появления императора.

Звали ее Мария Лащинская. Она принадлежала к очень знатному, но обедневшему польскому роду. Обедневшему настолько, что ее родители вынуждены были отдать шестнадцатилетнюю дочь замуж за богатого графа Анастаса Колонна Валевского, главу могущественного рода, но дважды вдовца семидесяти лет. Первый внук Анастаса был старше новой графини Валевской на девять лет.

Однако Мария не была несчастлива в этом неравном браке. Муж был чрезвычайно предупредителен к ней и постарался сделать все, чтобы она не чувствовала разницы в возрасте, а вдобавок подарил ей ребенка. Мария обожала сына и сделала целью своей жизни вырастить из него настоящего человека – свободного человека в свободной Польше. Как и многие польские патриоты, в сумрачные часы истории она думала о Франции, как об освободительнице своей родины. «Но Франция далеко, а Бог слишком высоко!»

Когда Мария узнала о скором прибытии Наполеона, в ней зародилась надежда. Несправедливость, жертвой которой стала Польша, будет ли она исправлена? Ее муж, такой же патриот, как и она, решил отправиться в Варшаву – поближе к событиям. Мария же осталась в имении Валевских, но не могла усидеть в замке и отправилась в Брони в экипаже своей кузины, одев крестьянское платье из голубого драпа и шапочку из этого же материала, отделанную по краю черным мехом. Смешавшись с толпой любопытных, она ждала того, кого про себя уже называла освободителем Польши.

Мария Валевская

И вот тяжелая берлина остановилась у здания почты. Толпа бросилась к карете императора, выкрикивая приветствия. Марию затолкали, оттеснили в задние ряды. В это время генерал Дюрок вышел из кареты, чтобы поторопить замену лошадей, и прошел через толпу как раз рядом с Марией.

– Ах, месье, – обратилась к нему она, – помогите мне выбраться из толпы и сделайте так, чтобы я увидела императора хоть на мгновение.

Ее мелодичный голос, очаровательный французский выговор, стройная фигура и голубые глаза, такие нежные, молящие о помощи, заворожили Дюрока, он предложил ей руку, подвел к дверце кареты и, улыбаясь, сказал:

– Сир, взгляните на ту, которая не побоялась быть раздавленной толпой ради Вашего величества.

Император выглянул из глубины кареты и заговорил с Марией. Но она была столь взволнованна, что не смогла ничего ответить. Щеки ее горели, и она только прошептала:

– Добро пожаловать, сир, на землю нашей родины, которая ждет вас с надеждой на возрождение!

Она так и осталась стоять посреди дороги, глядя вслед удаляющейся карете. Император выглянул, помахал шляпой и бросил ей букет цветов, только что кем-то подаренный ему. Наполеон направлялся в Варшаву… Он был удивлен, что никак не может забыть лицо той девушки из Брони, оно все время стояло перед его глазами – такое наивное и нежное. Эта крестьянка, столь хорошо говорившая по-французски, его заинтриговала.

– Дюрок, найдите и приведите ее ко мне!

После приезда в Варшаву генерал сразу отправился выполнять поручение императора. Он очень точно описал внешность незнакомки из Брони Йозефу Понятовскому, главе временного правительства Польши. Благодаря нескромности кузины Марии, которая рассказала об эпизоде с букетом, он понял, о ком идет речь. Наполеону сообщили имя незнакомки, и он приказал пригласить графиню Валевскую на прием, который давал Понятовский в его честь.

Сам Понятовский отправился во дворец Валевских. Но Мария не собиралась идти ни на какие балы.

– Ваше присутствие необходимо! Это требование Наполеона.

Она вновь отказалась.

– Кто знает, – сказал Понятовский, догадывающийся о чувствах императора, – может быть, небо выбрало вас орудием для воссоединения Родины?

Но Мария не соглашалась принять приглашение, и понадобилось влияние самого графа Валевского, чтобы Мария изменила свое решение. Впрочем, муж не знал об истории с букетом.

Мария была возмущена. За кого ее принимал император? Она шла на бал против своей воли и постаралась это показать своим нарядом – она одела узкое прямое платье из белого атласа с кружевной туникой на плечах. На ней не было ни одного бриллианта, ни одной жемчужины, только скромный венок из зеленых веток украшал ее золотистые волосы. Наполеон прекрасно понял, что означал этот отказ украсить себя драгоценностями в его честь. Она была еще не готова пожертвовать собой!

Как только она появилась в зале, Понятовский подошел к ней, чтобы пригласить на танец. Она остановила его жестом.

– Вы же знаете, что я не танцую на балах.

– Но как же, ведь император вспоминал о вас уже несколько раз и сказал, что был бы счастлив увидеть, как вы танцуете.

– Возможно, но я отказываюсь.

Она упрямо продолжала отказываться от всех приглашений на танец. Когда по своей привычке Наполеон стал обходить всех приглашенных, он был лихорадочно возбужден. Подойдя к ней, он сделал вид, что не узнал ее, оценил ее платье, восхитился цветом ее лица и, чтобы дать понять, что он понял причину столь скромного наряда, громко сказал:

– Белое к белому не очень подходит, мадам.

Затем добавил совсем тихо, только для нее:

– Это не тот прием, на который я рассчитывал.

Мария ничего не ответила, но ее перламутровые щечки стали пунцовыми. Император добавил:

– Однако вы были смелее, когда говорили со мною на почтовой станции первого января. Что же теперь? Говорите, я уверен, что вам есть, что мне сказать!

Мария набралась смелости и произнесла:

– Вместе со всеми патриотами моей страны я обращаюсь к вам с мольбой о восстановлении Польши в прежних границах усилиями Вашего величества!

– Легко сказать, но вы мне поможете выполнить столь трудную задачу.

Вернувшись после бала во дворец Валевских, она нашла букет цветов с запиской:

«Я видел только Вас, я любовался только Вами, я желаю только Вас. Скорый ответ успокоит нетерпеливый пыл. Н.».

– Посыльный ожидает ответа, – доложила служанка.

– Ответа не будет! – бросила оскорбленная Мария.

Он что же, считает ее женщиной легкого поведения? – негодовала графиня. Служанка вернулась с докладом, что букет доставил сам Понятовский и настаивает на ответе. Мария возмутилась. С каких это пор глава правительства превратился в сводника? Князь напрасно настаивал, она не приняла его.

Но обстоятельства толкали Марию в объятия императора. На следующий же день граф Валевский сообщил ей, что он принял приглашение вместе с супругой на большой обед, который давал Наполеон. Мария хотела отказаться, но муж настаивал, он обещал своим друзьям и в особенности Понятовскому.

– Все другие интересы должны уступать интересам нации, мадам! – упрашивал графиню князь Понятовский. – Вы не можете отказаться присутствовать на этом обеде, не показавшись плохой полькой.

И снова ей пришлось смириться – весь город объединился против нее. Кроме того, князь направил ее к мадам Вобан, своей любовнице, которая раньше жила в Версале, но с началом революции перебралась в Варшаву. Она научила Марию секретам дворцового этикета. К тому же она не обладала ни щепетильностью, ни совестливостью, ни стыдливостью. Эта женщина ХVIII в. считала супружескую верность дурным тоном. Для нее предоставить властелину будущую любовницу, будь то Луи ХV или Наполеон, было делом престижа. Во время одного из «уроков» она подсунула Марии очередное послание от Наполеона:

«Неужели я Вам разонравился, мадам? Я имел право рассчитывать на другой прием. Неужели я ошибся? Ваш интерес ко мне исчез, тогда как мой возрос. Вы лишили меня спокойствия! О, дайте мне немного радости, немного счастья бедному сердцу, готовому Вас обожать… Неужели так трудно ответить мне? Вы мне задолжали уже дважды. Н.».

Мария упорно отказывалась ему отвечать, и Наполеон стал проявлять нетерпение. Члены кабинета министров умоляли ее не быть столь жестокой. Просто удивительно, сколько было задействовано сил, чтобы ускорить падение молодой женщины девятнадцати лет, такой наивной, такой простосердечной.

Во время знаменитого обеда она сидела рядом с Дюроком, которого не очень смущала его роль сводника, но и он был восхищен сопротивлением молодой женщины.

– Что вы сделали, мадам, с букетом, подаренным вам императором в Брони? – спросил он.

– Я его бережно храню, как память, для моего сына, – ответила Мария.

– Позвольте предложить более достойный вас букет.

Она почувствовала, когда он вошел в зал. Заинтересовалась ли она им? Она еще наплачется! А сейчас у нее перехватило дыхание. Мария опустила свой хорошенький носик к самой тарелке и прошептала:

– Я не люблю цветы.

– Тогда мы сорвем для вас лавровые ветви, выращенные на вашей родной земле.

Чтобы все устроилось, граф Валевский в конце обеда исчез.

Кофе пили в салоне. Наполеон смотрел на Марию с нежностью. Он не влюблялся так со времен «горячих поцелуев» Жозефины, которые воспламеняли его кровь. Он подошел к Марии.

– С такими нежными, кроткими глазами, и так мучить и ранить, как кокетка, как самая жестокая из женщин.

Он покинул салон. Может ли она вернуться домой? Нет. Дюрок повел ее к мадам Вобан, где двое сводников объединили свои усилия.

– Как вы жестоки, – говорил Дюрок, взяв ее руку. – Вы отказываете тому, кто никогда не знал отказа. Поверьте, его слава не спасает от печали, и он просит вас дать ему немного счастья. Он вас любит всем сердцем, вы же видели, что во время обеда он смотрел только на вас. Вы можете подарить ему такую большую радость!

Мария разрыдалась… Как сопротивляться? Ловушка захлопнулась. Чувствуя, что она слабеет, мадам Вобан прочитала ей очередное письмо Наполеона:

«Бывают такие моменты в жизни, когда излишняя воспитанность стесняет, я это испытываю сейчас. Как удовлетворить жажду влюбленного сердца, готового броситься к Вашим ногам и останавливаемого Вами в этом порыве… О, если б Вы только пожелали! Только Вы сама можете устранить разделяющие нас преграды. О, приди! Приди! Все Ваши желания будут выполнены. Ваша родина станет мне намного дороже, когда и Вы пожалеете мое бедное сердце. Н.».

Конец письма ее потряс. Наполеон знал, что делал, идя на такой ужасный шантаж. Мария была повержена, и на этот раз сказала двум сводникам:

– Делайте со мною, что хотите…

На следующий день, в десять тридцать, за несчастной женщиной прислали карету и повезли во дворец. Поднявшись по лестнице и пройдя несколько пустых залов, она столкнулась с Наполеоном… Час жертвоприношения пробил, и Мария разрыдалась. Император ничего от нее не требовал, разговаривал с ней нежно. Он понял, что у этой женщины чистая, девственная душа. Злоупотребить ее слабостью в этот вечер было бы ужасно. Понемногу слезы иссякли, и прежде, чем уехать домой, она ему обещала, что вернется завтра.

Но на следующий день он все испортил. Наполеон отправил ей драгоценный букет, украшенный бриллиантами, с запиской:

«Будьте любезны принять этот букет, который соединит нас таинственными нитями среди окружающей нас толпы».

– Ответа не будет, – вновь заявила Мария, бросив на пол красный сафьяновый футляр с драгоценностью. – К чему эти драгоценности? Мне они не нужны! Он что, принимает меня за девку?

Вечером на обеде император побледнел, увидев, что она не украсила свой корсаж его подарком. По окончании обеда он сразу вышел в малый салон и вызвал Марию туда через Дюрока.

– А, вот и вы. Я и не надеялся вас вновь увидеть!

Наполеон набросился на нее с упреками. Она всего лишь кокетка! Зачем она приезжала в Брони? Зачем приняла цветы?

– Вам удалось покорить мое сердце. Знайте, что если цель кажется недостижимой, я ее желаю с еще большей силой.

Увидев, что глаза Марии вновь наполняются слезами, он стал угрожать:

– Я хочу, ты слышишь, я хочу заставить тебя меня полюбить! Я могу возродить твою родину, но подумай, что, как эти часы, которые я держу в руках и которые сейчас разобью на твоих глазах, так твоя родина может погибнуть, если оттолкнешь мое сердце.

И, бросив часы на пол, он с яростью раздавил их каблуком. «Его глаза испепеляли меня. Мне казалось, что я в кошмарном сне. Изо всех сил я старалась очнуться от него, но этот дикий взгляд парализовал меня, приковывал к дивану, на котором я сидела с начала нашего разговора. Я покрылась холодным потом и дрожала. В ушах эхом раздавались удары его каблука, которым он разбил часы. Вдруг я почувствовала облегчение и подумала: “Вот я и проснулась!” Но тут на меня обрушилась тяжесть, я не могла дышать. Я поняла…»

Итак, Наполеон воспользовался ее слабостью… Он был сам как в дурмане! Он пал к ее ногам, клялся, что безумно любит – это безумие было единственным его извинением. Он нашел слова, которые дошли до сердца несчастной женщины… и Мария не убежала. Она прочла столько страсти в его глазах, что, тронутая неистовством его любви, простила…

Мария Валевская теперь сама полюбила того, кому была предназначена. Его первый жест – так как он не умел делить – заставить ее порвать с мужем. «Ваша первая мысль, – писала Мария мужу, – упрекнуть за мое поведение, но Вы осудили самого себя. Я всячески старалась Вам открыть глаза, но, увы, Вы были ослеплены тщеславием, как я догадывась, и Вашим патриотизмом: Вы не хотели видеть опасность».

И вот она стала официальной фавориткой императора. В Варшаве это никого не смутило. «Многие вельможи, – свидетельствует современник, – имели, кроме официальных жен, еще и любовниц среди придворных дам и, кроме того, содержали в каком-нибудь своем замке одну или нескольких женщин простого звания. Наполеон казался польской знати даже слишком целомудренным, так как не возил за собой “гарем” в военных походах».

Ему было достаточно Марии, его «польской жены», как ее называли. Он любил ее настолько, насколько позволяло время, – ведь у него на руках была вся Европа. Когда он уезжал в поход во главе своей армии, Наполеон посылал к ней каждый день курьера. Накануне битвы при Эйлау он умолял ее присоединиться к нему в замке Финкельштейн. Она подчинилась, так как с каждым днем все сильнее привязывалась к нему. Она столь глубоко его полюбила, что понимала: вопреки его любви и всем обещаниям он еще не может воссоздать польское царство, это помешало бы его политике, направленной на создание союза с царем Александром.

Возвращаясь в Париж, он умолял ее последовать за ним: «Разве ты можешь лишить меня счастья быть рядом с тобой каждый день? Только ты можешь доставить мне радость, и меня считают самым счастливым на свете».

И она последовала за ним в Париж, как в 1809-м в Вену. В Шенбрунне она его осчастливила сообщением, что ждет от него ребенка.

Никогда еще ему так не хотелось жить! Многие думали, что император женится на Марии. Но император не может взять в жены разведенную женщину. Он искал принцессу. Но что станет с малышом Марии, его незаконнорожденным сыном? Император так ответил на этот вопрос, заданный княгиней Яблоновской:

– Пусть вас не волнует этот брак в политических целях. И не беспокойтесь о малыше, это дитя моей победы при Ваграме, и в один прекрасный день он станет королем Польши.

Однажды, в Сен-Жермен, это было 9 февраля 1810 г., Мария и император проводили вместе ночь любви. Она сама позже описывала эту сцену.

– Какое спокойствие, – вздохнул император, – какой мир здесь. Ночи так целительны. Никакого шума, только ветер в ветвях деревьев.

Наступило утро. Где-то пропел петух. Раздался шум подъезжающей кареты.

– Моя нежная Мария, это ты научила меня видеть и слышать мир.

И он заснул. В это время их доверенное лицо – княгиня Яблоновская, приоткрыв дверь в спальню, позвала Марию:

– Я должна тебе сообщить новость. Ты не скоро увидишь вновь императора, свершилось – у Франции будет новая императрица.

Мария чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Она вернулась в спальню. Император спал. Она осторожно разбудила его, посетовав:

– Вы слишком много работаете.

– Нет, работа меня не утомляет. Но вот заботы меня опустошают.

Она прямо спросила:

– Ваши заботы сильнее, чем любовь ко мне?

Но чуть позже она разрыдалась.

– Что с тобою? – спросил император. – Ты отчего-то страдаешь, не желая мне признаться?

Мария ответила сквозь слезы:

– Это от того, что я жду ребенка, и у меня никогда не будет права произнести – мой муж и мой сын.

Император топнул ногой, крича:

– Твой сын! С подобными истериками у тебя будет выкидыш.

Она решилась сказать:

– Новая императрица родит вам богатыря!

Он подошел к ней и долго смотрел ей в глаза.

– Почему ты веришь нелепостям, что тебе рассказывают? Разве ты думаешь следовать всем лицемерным и расчетливым советам? Признай, что тебе указывают, что ты должна у меня потребовать в благоприятный час. Да, да, у тебя есть верные друзья, которые действуют в твоих интересах, а, вернее, в своих. И французы, и поляки, вроде твоих братьев, которые все еще недовольны, им мало того, что я сделал для них благодаря твоим просьбам.

«Эти слова, – рассказывала Мария, – наполнили мои глаза слезами, но, несмотря на это, я его спросила, о каких требованиях он говорит.»

– О тех, что имела мадам Монтеспан, – усмехнулся Наполеон.

Я поклялась, что не понимаю, о чем он говорит, тогда он мне объяснил, что осведомлен о том, что мои сторонники хотят добиться признания нашего сына законным наследником Франции, и чтобы он занял трон после него. Это было столь абсурдно, что я рассмеялась, что ему очень не понравилось. Он еще что-то говорил о Польше, о тщеславии ее жителей. От них можно ожидать чего угодно, а от женщин в особенности. В своих амбициях они превосходят всех себе подобных.

Мария тем более не хотела слышать подобные упреки. Она всегда плохо переносила несправедливость. У нее закружилась голова и она упала без чувств в кресло. Понимая, что он был слишком жесток, Наполеон бросился к ней и стал целовать и ласкать, повторяя:

– Политический брак! Политика! Я не покину тебя никогда, мы будем часто видеться, я люблю только тебя.

Очнувшаяся Мария сухо ответила:

– Все объяснения излишни, знайте только, что я не согласна на такие условия, достаточно было одного адюльтера, я не собираюсь быть вашей сообщницей в очередном. Клянусь, что сегодня я говорю искренне!

Видя, как Наполеон расстроился, она, в свою очередь, его обняла и прошептала:

– Если наши тела не могут соединиться, наш разум и наши сердца будут вместе…

Когда Мария осталась одна, вошла княгиня Яблоновская. Видя печаль и подавленность Марии, она попыталась ее утешить:

– Монархи самые несвободные среди людей.

– Монарх? А я разве была свободна выбирать мужа, я могла пойти против воли матери? Или я могла воспротивиться воле нашего правительства? Могла ли я прогнать Дюрока с его оскорбительными приглашениями? Могла ли я убежать из кабинета Наполеона в ночь, когда он овладел мною? Свободна ли я отказаться от всех этих поручений по польским делам, за которые он меня упрекает? Я даже не могу сказать, что люблю его…

Она была свободна только в одном – отказаться от него. Но она никак не могла решиться покинуть Париж. В начале марта Мария получила письмо от мужа. Как раз в это время новая императрица покинула Вену и направилась в Париж. Граф Валевский писал:

«Валевис, 21 февраля 1810 г.

Моя дорогая и многоуважаемая супруга!

Мне все труднее управлять имением, мой возраст и мое здоровье не позволяют мне трудиться. Вот почему я приехал сюда в последний раз, чтобы сделать все необходимые распоряжения и подписать документ, по которому передаю управление имением моему старшему сыну. Я Вам советую связаться с ним для улаживания всех формальностей до рождения ребенка, которого Вы носите под сердцем. Это будет намного проще, если этот Валевский родится в Валевисе. Таково мнение и моего старшего сына, о чем и сообщаю Вам. Я хочу выполнить мой долг и прошу Бога хранить Вас. Анастас Колонна Валевский».

Итак, старый князь был готов признать ребенка императора своим. Как говорил граф д’Орнано, это было запоздалое признание невиновности Марии.

Александр Валевский родился в Валевисе, но Наполеон виделся со своим сыном много раз. Мария перебралась в Париж на улицу Победы, и император частенько сбегал из Тюильри, чтобы их навестить. Однажды он принимал свою бывшую любовницу во дворце. Вдруг в дверь постучали и в комнату вбежал Римский король, очаровательный ребенок с высоким лбом, как у отца, те же уши, тот же овал лица… Маленький король по приказу императора подарил графине свой портрет и уселся у ее ног.

– Эта дама тебе нравится: у тебя хороший вкус… Если когда-нибудь она тебе покажет этот портрет, даже ничего не говоря, это будет означать, что ей нужна твоя помощь. Ты не забудешь, что я тебе сказал? Я еще тебе напомню об этом.

Когда Титан был низвергнут, Мария взяла своего маленького сына за руку и отправилась с ним на остров Эльба. Но Наполеон ждал не их, он надеялся, что Мария-Луиза и Римский король присоединятся к нему. Но он был рад повидаться со своей польской женой и сыном. Они прожили два дня в палатке, которую приказал для них установить Наполеон прямо в лесу.

Они должны были встретиться еще раз в Мальмезоне, накануне отъезда императора на остров Святой Елены. Овдовевшая Мария вновь вышла замуж, за француза – генерала д’Орнано. Говорят, Наполеон немного огорчился этому. Сообщили ли ему о смерти его «польской жены» в декабре 1817 г., мы не знаем.

Перед смертью Наполеон вспомнил о маленьком Александре Валевском. Он пожелал, чтобы его сын послужил Франции. Тот подчинился воле отца. Сын Марии и Наполеона стал послом Франции, министром и президентом законодательного корпуса при Второй империи.

Алиса Ози – трепетное сердце

Ранним утром 1841 г. все жители предместья Сен-Антуан высыпали на улицы: молодой герцог д'Омаль, сын короля Луи-Филиппа, покрывший себя славой на полях сражений в Алжире, возвращался в Париж во главе своего 17-го полка легкой кавалерии.

Принц с видом архангела великолепно смотрелся на своем серебристо-сером коне. Юные парижанки улыбались, строили ему глазки, кидали цветы молодому полковнику. Внезапно раздался выстрел. Стреляли в герцога со стороны улицы Шаронн, но промахнулись, лишь ранив одну из лошадей. Д’Омаль остался невозмутим и дал знак продолжать движение. Но приказ не мог быть исполнен. Юные девы гурьбой бросились на красавца полковника, пытаясь стащить его с седла и нести своего героя на руках. Принц от души хохотал, отбиваясь от них.

– Эти дурехи чуть не задушили меня, выражая свою радость оттого, что меня не застрелили. Отражая атаки арабов, я был в большей безопасности, чем в этой толпе женщин, – говорил он позже друзьям.

В Тюильри, как и в Нейи, как только молодой полковник д’Омаль входил в залы, его братья и сестры и даже строгая королева Мария-Амелия начинали напевать выходную арию Рембо из «Роберта-дьявола»: «Алиса, Алиса, моя любовь…» Этим прозрачно намекалось на любовную связь д’Омаля с блистательной актрисой из «Варьете» Алисой Ози.

В честь полковника и его лавров победителя она приехала во дворец играть в модном водевиле «Шевалье на посту».

Алиса Ози родилась на улице Сен-Дени в 1820 г. Ее отец – ювелир – нарек дочь именем Мария-Жюстина. Она работала в магазине, потом горничной в Бельвиле. Девушка была столь красива, что когда она выходила на улицу, прохожие мужчины останавливались и откровенно глазели на нее.

– Мне приходилось забегать в ближайший магазин и просить защиты, – жаловалась она.

Однажды рядом не оказалось магазинов, и она попала в руки к комедианту Брендо. Он помог ей дебютировать в «Варьете» и дал сценическое имя Алисет.

Увидев ее в роли Луизы в «Шевалье на посту», д’Омаль нашел восхитительным это тонкое лицо с задорным маленьким носиком. Его друзья находили ее недалекой, но это не имеет значения, когда обладаешь точеным, гибким телом, созданным для любви.

Д’Омаль был ослеплен, а Алисет не чинила препон. И вот Брендо забыт. Полковник часто заходил за ней на улицу Лафит, она переодевалась мужчиной, и они прогуливались под ручку по бульвару. Прохожие принимали «пригожего юношу» за юного Монпансье, брата герцога д'Омаля, и умилялись единству королевской семьи. Даже королева признавала эту связь:

– Это не очень хорошее увлечение, но это лучше, чем волочиться за замужней женщиной.

Иногда д’Омаль приглашал свою любовницу посетить маневры 17-го полка в Курбевуа. Полк проходил перед коляской красавицы в кружевном платье, она улыбалась, и казалось, что эта улыбка адресована каждому солдату. Весь полк был влюблен в «полковницу».

Посещение маневров было единственным развлечением, которое мог ей предложить герцог д’Омаль. У него не было денег. Король был безобразно жаден, и все его сыновья бедствовали. Д'Омаль рассказывал Алисет, как в трудную минуту его брат Жуенвиль отнес золотые часы с бриллиантами, подаренные ему матерью, на Мон-де-Питье и заложил их. Он, конечно, надеялся, что сумеет выкупить драгоценные часы прежде, чем родители обнаружат их отсутствие. Но срок прошел, а у Жуенвиля так и не было денег. Неминуемое произошло.

– Где твои часы? – спросила однажды его королева. – Я уже давно не видела их у тебя.

Застигнутый врасплох, принц ответил первое, что пришло в голову:

– Должно быть, я забыл их у тетушки.

«Тетушкой» была мадам Аделаида, сестра короля! Королева Амелия сейчас же приказала послать за часами к своей золовке. Конечно, часы не нашлись, и несчастному принцу пришлось во всем признаться.

Алисет любила деньги, но любила и красавца принца, – до одного вечера, когда обнаружила, что любит деньги чуть больше. В этот вечер, выходя из театра, она увидела пару прекрасных коней. Она остановилась, пораженная, любуясь, как они бьют копытами. «Пара превосходных лошадей за двенадцать тысяч франков», – подумала Алисет. Лакей, кланяясь, распахнул перед ней дверцу кареты – она предназначалась для нее. Это было признание в любви сына банкира Перрего… И Алисет, забыв про Брандо и 17-й полк, покатила в карете навстречу новым любовным приключениям.

Вскоре Алисет узнала о женитьбе герцога д’Омаля и вернула ему все пышущие страстью письма, адресованные ей. Д’Омаль посчитал нужным в ответ отправить ей несколько банковских билетов. Алисет возвратила их с припиской: «Я предпочитаю воспоминания».

Итак, Алиса Ози, экс-любовница сына короля, стала богатой содержанкой. Она одна из королев Бульваров. Вся элегантная, куртуазная жизнь столицы сосредоточилась между шоссе д’Антен и перекрестком Ришелье-Друо. Показываться дальше по бульвару было очень дурным тоном.

В крайней случае ей позволяли отправиться в театр «Варьете», где она играла… Сотни раз днем и сотни раз ночью бульвар был исхожен модными дамами и светскими львами. «“Лев”, – сообщает один хроникер, – это не означает мужчина, это так – красивая картинка». И все они глазели на Алису Ози, мчащуюся по бульварам в карете, запряженной огнедышащей парой. Как многие элегантные дамы, она часто завтракала у Тортони, обедала со своим банкиром в Кафе де Пари, а вечером, выйдя из Оперы, не забывала заехать опять к Тортони отведать мороженого, которое по традиции ей подавали прямо в карету.

Много говорили об Алисет в 1843 г., когда она получила роль Розетты в пьесе Теофиля Готье «Путешествие в Испанию». Алисет была взволнована и счастлива играть в пьесе человека, который уже много лет посвящает ей все свои творения и осыпает ее цветами. Трепеща от волнения, она решается посетить поэта, чтобы отблагодарить его. Историк Жюль Берто так описал эту сцену: «Теофиль Готье прекрасно ее встретил, осыпал комплиментами, обещал сохранить за ней роль в пьесе и попросил остаться на обед. Чтобы скоротать время до обеда, он предложил ей предстать перед ним обнаженной, поклялся, что не подойдет к ней, а только будет любоваться ею и писать стихи своей обнаженной музе. Ози сначала рассердилась, потом рассмеялась. Случайно там была уже готовая ванна, Алисет в нее вошла и заснула, пока Теофиль работал. «Затем мы пообедали, и я спокойно вернулась к себе, мне не пришлось отвергать его ласки. У него воспаление мозга – он не вполне нормален…» – добавляет она несколько разочарованно.

Виктор Гюго тоже пытался писать поэмы о прекрасной Венере, но в них так откровенно намекал, что жаждет не только лицезреть ее, но и…

Актриса холодно ответила: «Большое спасибо за стихи, они милы, но слишком фривольны. Может, я и имею сходство с Венерой, но не собираюсь подражать ее поступкам».

Алисет пренебрегла поэтом, поскольку была влюблена в тот момент в Шарля Гюго, сына Виктора, который был красив, как день, в свои двадцать лет. У него была андалузские глаза, заставлявшие бледнеть всех женщин. Потом он посвящал ей стихи, которые ее смешили и забавляли. Она бросила ради него своего банкира. Шарль, у которого не было денег, чтобы возить ее в Кафе де Пари или к Тортони, возил ее на балы Мабиль в аллее Вдов на теперешней авеню Монтень. Это были балы под открытым небом, ярко освященные, шумные и красочные, танцующие заполняли аллеи и полянки, галереи, которые окружали большую площадку, на которой располагался лучший танцевальный оркестр Парижа. Алиса Ози встречала здесь многих старых друзей, которым меньше повезло в жизни: гризеток с исколотыми за шитьем пальцами, которые спустились сюда с Монмартра со своими поэтами и художниками. Алис любила танцевать польку с Шарлем, и все женщины завидовали ей. В 1845 г. полька не была еще строгим бальным танцем. Алисет хохотала, как девчонка, наблюдая замысловатые па некоторых кавалеров.

В одиннадцать часов бал Мабиль закрывался. Шарль и Алис, обнявшись, отправлялись дальше, ибо представление еще не кончилось. Они направлялись на Елисейские поля, где собиралось множество нищих слепых музыкантов, которые тоже пиликали польку. Шарль и Алис танцевали, переходя от одной группы слепых к другой, и так до площади Согласия.

Жизнь была прекрасна. Одно лишь облачко омрачало их счастье. Алисет уничтожала золотые луидоры, как вафельки, а у Шарля, как и у д’Омаля, не было денег: Виктор Гюго был скуп, подобно Луи-Филиппу. Молодой любовник Алисы мечтал каждое утро надевать свежевыстиранную белоснежную рубашку. Виктор Гюго отказал ему в этой прихоти, но потом согласился в обмен на отказ от ежедневной котлеты на завтрак. Шарль согласился на этот постыдный торг с отцом. Алиса была шокирована. И как-то заявила Виктору в ответ на его настойчивые ухаживания: «Сначала верните Шарлю его котлету!» «У бедного мальчика была совершенно непристойная шляпа, – рассказывала Алиса, – я хотела купить ему новую, но так, чтобы не обидеть. Вечером я ждала гостей. Мы сговорились с Готье, что он как бы случайно, будучи сильно близоруким, сядет на несчастную шляпу Шарля. Это будет достойным предлогом купить ему новую у шляпника в доме напротив. Вечером у меня было очень много гостей. Вошел Теофиль Готье, увидел на канапе шляпу и уселся на нее. Сколько было шума! Это была совершенно новая шляпа одного англичанина, он очень сильно рассердился».

К сожалению, Алисет не могла долго выносить безденежных любовников. Однажды она заявила Шарлю, что он «действует ей на нервы». Он пытался оправдаться, и ей пришлось настоять на разрыве.

Революция 1848 г. помогла расставанию. Шарль с отцом уехал в Бельгию, а Алиса отправилась играть в Лондон. Возвратившись в Париж, она познакомилась с художником Теодором Шассерио и стала его подругой. Ей исполнилось двадцать девять лет, ему тридцать. Ему нравились женщины, а он нравился женщинам и страстно любил жизнь. В большинстве его картин изображены человеческие фигуры, наполненные спокойной силой и чувственностью, напоминающие античные фигуры гармонией и совершенством форм, они не несут и намека на неподвижность и академическую холодность. Алиса Ози полностью соответствовала любимому типу красоты Шассерио. Теофиль Готье писал стихи, созерцая эту обнаженную красоту, Шассерио написал с нее бесчисленное множество ню. Самая знаменитая из них, «Заснувшая нимфа», находится теперь в музее Кальвер в Авиньоне.

Эта картина очень понравилась принцу-президенту, будущему Наполеону III, он захотел ее купить.

– Зачем вам эта картина, когда вы можете получить оригинал? – нашептали ему.

Так и получилось. После этого короткого антракта Алисет вновь вернулась к своему художнику. Их связь возобновилась с новой силой. Они ссорились, расставались, вновь сходились, клялись больше никогда не встречаться. Но Шассерио всегда делал сам первый шаг к примирению. Он не мог жить без безупречной красоты Алисы. Но в конце концов они расстались окончательно.

Прошли годы. В тридцать пять лет Алисет покинула театр, чтобы стать любовницей банкира Гронинга, с очень большим содержанием. Она была официальной любовницей, он рассматривал ее как часть своего положения в обществе.

– Он дал мне состояние, – говорила Алиса, – и десять лет я спала одна, что позволило мне хорошо сохраниться.

Эдмон Абу, Гутюр, Гюстав Доре уверяли ее, что она хорошо сохранилась в свои сорок пять лет, и утешали, как могли, в ее одинокой постели.

Но пришло время выйти в «отставку». После 1875 г. Алиса Ози, дама с седыми волосами, часто получала записочки с таким содержанием: «Экс-Рембо придет пожать руку экс-Алисет в понедельник между четырьмя и шестью». И между пятью и семью принц и актриса целомудренно вспоминали прошлое. В то же время герцог д’Омаль в пятьдесят три года все еще пользовался успехом у светских женщин и женщин полусвета. Но с Алисет они только вспоминали совместные прогулки по бульвару, военные смотры в Курбенуа и напевали марш столь дорогого ему 17-го полка легкой кавалерии.

Онорэ де Бальзак и мадам Ганска – терзания сердца

Эвелина Ганска скучала в своем украинском поместье Верховня. Ей было тридцать лет, и совсем молодой ее выдали за графа Ганского, богатого землевладельца, который был старше ее на двадцать два года. Конечно же, у него было целях двадцать две тысячи гектаров земли – как раз по тысяче на каждый год разницы в возрасте, – но этого, увы, было недостаточно, чтобы сделать прекрасную Эвелину счастливой.

Она родила пятерых детей, но четверо из них умерли. Осталась лишь дочка Анна, которую она обожала. Чтобы хоть чем-то себя занять, графиня, зная французский так же прекрасно, как польский и немецкий, принялась поглощать французскую беллетристику, столь пышно расцветшую в те, 1830-е гг. Прочитав Ламартина, Гюго, Шатобриана, Жорж Санд, она открыла Бальзака. И это открытие ее поистине потрясло. Она восхищалась «Шуанами» и «Ужасным эпизодом», но реализм «Шагреневой кожи» и особенно отсутствие «нежной влюбленной» ее просто шокировали. Она поняла, что должна написать ее автору, выразить ему свое восхищение, но только сделать это поосторожней. И оттого ее письмо было подписано «Незнакомка» и не содержало обратного адреса.

Так было положено начало одной из самых прославленных любовных переписок в истории литературы – ей было суждено продлиться целых пятнадцать лет!

Онорэ де Бальзаку тогда было тридцать три года, и он как раз собирался прервать свой и вправду чересчур целомудренный роман с маркизой де Кастри, этим «ангелом доброты», которую он превратил в «Герцогиню де Ланже».

Мадам Ганска

Письмо из Одессы, подписанные «Незнакомка», возбудили любопытство Бальзака. Почерк был милый, стиль изящный, бумага хорошего качества… Его воображение распалилось. Конечно же, это какая-то русская или польская княгиня! И женщина дикой красоты… Но как ей ответить? К его счастью, однажды мадам Ганска прибавила к своей записке следующие строки: «Одно ваше слово в “Ежедневнике” даст мне уверенность, что вы получили мое письмо и что я могу писать вам без боязни. Подпишитесь: для Э.Г.Б.» «Ежедневник» был единственной французской газетой, которую после 1830 г. разрешили продавать в России. Бальзак не заставил себя долго упрашивать, и в номере за девятое декабря 1832 г.можно прочесть следующие строки: «М. де Б. получил предназначенное для него послание; только сегодня он смог поместить уведомление о получении в этой газете и весьма сожалеет, что не знает, кому адресовать свой ответ. Для Э.Г.Б.». На этот раз «Незнакомка» открылась, дала свой адрес, и от Верховни до Парижа и обратно закружили письма, весьма скоро ставшие вполне пламенными. «Когда я читаю ваши творения, – пишет Эвелина, – у меня сжимается сердце; вы поднимаете женщину до ее истинного достоинства… Ваш гений мне кажется несравненным, но надо, чтобы он стал божественным… Как мне иногда хочется оказаться рядом с вами, когда вас занимают эти глубокие мысли, которые вы так прекрасно выражаете, вы один, в молчании, своей собственной властью… Меня оживляет вечная истина, я чувствую, как зажигаюсь: вы один способны это понять и описать этот трепет чистой, святой любви, который заставляет меня любить, чтобы жить, и жить, чтобы любить. Отчего мне не описать вам всю свою душу и не позволить читать в моем сердце, которому так тесно быть заключенным в одном себе?..»

Бальзак прочел эти строки в упоении. «Если б вы знали, с какой силой души одинокая и никому не нужная бросается к живому чувству! Я вас люблю, незнакомка, – писал он ей, – и эта моя странность на самом деле лишь естественный результат пустой и несчастной жизни… Я как узник, который в своей камере вдруг слышит доносящийся издалека женский прекрасный голос… Я вас уже слишком люблю, даже ни разу не видев. В вашем письме было несколько фраз, от которых мое сердце забилось, и если б вы знали, с каким пылом я устремился к тому, чего так давно желал, на какую преданность я чувствую себя способным! Какое бы это было счастье для меня – подчинить свою жизнь одному дню! Все то самое нежное и романтичное, о чем может мечтать женщина, – все в моем сердце, но не как отражение, а как невероятное сходство мыслей. Простите мне мою горячность, ничтожность и наивность страдания».

Он тотчас же принялся изображать из себя несчастного и непонятого влюбленного. Отказы маркизы де Кастри его глубоко задевали. Его мечта приземленная: «Я страдаю из-за этой особы, – писал он Эвелине, – но не сужу ее. Я только думаю, что если бы вы любили кого-то и каждый день вы увлекали бы его на небеса, то, неожиданно разлюбив, вы не оставили бы его одного в холодной бездне после того, как он бы разжег огонь в вашей душе. Но забудьте это, я просто говорил с вами как будто с самим собой».

Мадам Ганска на это ответила: «Для вас я – Незнакомка и буду ею всю жизнь: вы никогда меня не узнаете», но точно так же, как она утверждала, еще в начале их переписки, что никогда не откроет ему даже своего имени, точно так же она не назначала своему дорогому романисту свиданий – в сентябре 1833 г. в Нешателе, куда она должна была прибыть со своим мужем.

Едва приехав в Нешатель, Бальзак отправился на променад в Дю Фобур и стал разглядывать всех встречных дам. Вдруг он увидел одно «прекрасное до восхищения» создание, у которого были «самые чудесные в мире черные волосы, нежная кожа, изумительно тонкая для брюнетки, маленькие ручки… и в глазах – сладострастное сияние…» В руке она держала роман Бальзака! Это она! Он приблизился:

– Эва!

– Онорэ!

По другой, менее романтической версии, встреча была гораздо менее случайной, и поначалу мадам Ганска была несколько разочарована внешней грубостью Бальзака. Но мощь, которая исходила от всего его вида, его блистательный ум, его остроумие и пылкая речь – довольно быстро соблазнили Эвелину. Несколько дней спустя, на середине Бьеннского озера, на острове Сен-Пьер, они обменялись первыми поцелуями, в то время как ее муж «был занят завтраком». Вскоре они обменивались и клятвами, планами и безумием. Они насмехались над злосчастным Ганским. Ему шестьдесят лет! Конечно же, он вот-вот умрет, и сразу же после погребения – брачная ночь! А пока длится ожидание, Онорэ посетит свою дорогую Эвелину на Украине. Они вместе поедут на Кавказ. Она приедет в Париж! И он познакомит ее со всеми романистами!

А на Рождество они отправятся в Женеву. О, как это будет чудесно! Они оба в восхищении от Байрона. Рука об руку они войдут на виллу Диодати. Они так взволнованы, плачут, вздыхают.

«Потом вдруг, – рассказывает Жюль Берто, – душой Бальзака овладел приступ безумной радости, некий порыв жизненной силы. Он отпустил руку мадам Ганска, застывшей в восхищении перед такой перспективой, и, бросившись в пустой салон, пробежал по нему галопом…»

Она – его «роза Востока», «Северная звезда» и его «лесная фея».

Однако Бальзаку надо возвращаться в Париж, где его ожидают, помимо жуткой толпы кредиторов, контакты с издателями, по которым он просто обязан стать неким ужаснейшим каторжником от литературы. Он встает в полночь и, попивая свой знаменитый кофе, работает до шести вечера! И еще находит время гулять с женщинами!

Мадам Ганска, мучимая ревностью, вынудила его обещать ей присоединиться к ней весной в Вене. Наконец, он выезжает, заняв у издателя 20 000 франков и частично удовлетворив своих кредиторов. И поручив к тому же своей сестре в его отсутствие отнести на Монт-де-Пьете его столовое серебро, чтобы чуть-чуть успокоить судебных крючкотворов и других заимодавцев.

В Вене Бальзак двенадцать часов проводит прикованным к столу, а остальные двенадцать – со своей горячо любимой полячкой. Эва устраивает ему сцены ревности. С кем он встречается в Париже? Она не вынесет соперницы! Она предпочтет больше с ним никогда не встречаться! Он восклицает:

– Не покидай меня, иначе я покончу с собой. Не разрушай доверия, ведь это единственное, что есть у нас в нашей чистой любви. Не ревнуй, ведь для этого нет никаких оснований. Чего ты опасаешься? Мои труды подтвердят тебе мою любовь.

Однако в течение восьми лет они не виделись; лишь кружение писем – эта литургия любви – как-то скрашивала долгую разлуку.

«Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!»

«О, милый ангел, если б ты знала, что значат твои слова для несчастного, который живет лишь благодаря своей Эве и который думает лишь о ней!»

«Ты – самая небесно-чистая душа, которую я знаю и ты опьяняюще прекрасна. Я ужасаюсь, когда понимаю, насколько моя жизнь принадлежит тебе!»

Конечно же, его жизнь принадлежит ей… но он никак не может отказаться от амурных похождений. Никто не продержится в целомудрии восемь лет, даже будучи влюбленным в Эвелину Ганска. Он ездил в Италию с пикантной и чувственной Каролиной Марбути. Но чтобы не навести Эвелину на подозрения, попросил Каролину носить мужскую одежду – та была очень рада обрядиться в костюм «маленького пажа». Однако мадам Ганска прознала про их побег. А парижские газеты сообщили ей другие детали жизни ее обожаемого Онорэ; и в их эпистолярный обмен проникли ревность, подозрения, упреки. Для него существует лишь Эвелина! Все прочее – клевета! Из всего этого он даже сделал рассказ, который стал его жизнью. А орда кредиторов терзала его упорно, как никогда прежде. Целый ливень повесток, вызовов в суд, арестов имущества…

«Я невыносимо страдаю, – писал он ей, – я достиг той нищеты, когда не хватает ни хлеба, ни свечей, ни бумаги. Я загнан в ловушку, как заяц…»

Наконец пятого января 1842 г. – вот уже почти десять лет тянется их любовь, несмотря на разлуку, – Бальзак получает от мадам Ганска письмо. Граф Гански только что умер! Эвелина свободна! Онорэ был до такой степени счастлив, «что провел целые сутки, тупо сидя в закрытом кабинете, не желая ни с кем разговаривать». И затем его охватило веселье. С 22 000 гектаров его «невесты» он может расплатиться со всеми! Кошмар, длившийся столькие годы, наконец прекратился! Он уже «взвешивал свое богатство, ощущал в руке арендную плату, пробегал по своей усадьбе, отдавал приказы своим людям, приказывал запрягать сво экипажи и прогуливался по своему парку. Какой чудесный реванш за все жуткие годы, что он прожил, какое прекрасное пробуждение!»

Но в письмах Эвелины ничего не говорилось о дальнейших планах. Разве она забыла свое обещание? Он ведь ничего не забыл! Бальзак написал ей с упреком: «Вы часто мне говорили: “Терпение. Вас любят настолько, насколько любите вы. Ничего не меняйте, ибо ничего не изменится”. Мы так поддерживали друг друга в нашем ожидании, так почему же нам не быть счастливыми теперь? Я жажду отыскать в ваших письмах всего два слова, и ищу их напрасно… О! Напишите мне, что ваша жизнь принадлежит мне, что ничто больше не нагонит тени на наше счестье!»

Но Эвелина отказалась рассеивать тени. Она – сама нерешительность. Те, кто ее окружают, хором говорят, что этот «заслуженный гуляка» желает только ее состояния! Она воздерживается – таков ее ответ. Чтобы прервать это воздержание, необходимо, чтобы она встретилась со своим женевским и венским любовником! И Онорэ предпринимает поездку в Россию.

Они встретились снова!

Эвелин теперь сорок два, а Бальзаку сорок три года! Для него «она так же прекрасна, так же молода», что и восемь лет назад. Он кричит ей это и пытается доказать. И тогда она позволяет себе оттаять. И скоро вновь вспыхивает пламя – сильно и прекрасно. Они «обжираются» ласками и в память об этих безумных объятиях и своем любовном аппетите решают отныне звать друг друга «волчатами». Он – ее волчонок. Она – его волчонок.

Но несмотря на всю любовь волчат, он смог вырвать у нее только одно обещание: они поженятся, когда он выплатит все долги. Другими словами, «никогда»! И несчастный отбыл в свой парижский ад, к своре судебных исполнителей, к своим знаменитым «делам», к экстравагантным финансовым проектам, которые все глубже и глубже влекли его в бездну долгов. Несбывшиеся жених и невеста снова встретились два года спустя и отправились в турне по Европе – через музеи и антикварные магазины – в компании Анны, ставшей уже восхитительной юной красавицей, невестой Георгия Мнишека, который тоже участвовал в их вояже.

В Париже Эвелина обосновалась на улице Де ла Тур, в двух шагах от улицы Басс – нынешней Франклина. После новой порции любовного напитка Эвелина вернулась в Россию и через три месяца объявила своему волчонку, что ожидает от него ребенка. Для Онорэ это было сладостным бредом! Он рыдал от радости. На этот раз Эвелине не отвертеться! Свадьба теперь – дело решенное. Но мадам Ганска произвела на свет мертвое дитя. Бальзак был безутешен.

«Не могу выразить, как я страдаю. Я так хотел этого ребенка: твоего и моего! Он был всей моей жизнью!»

Сраженный кровоизлиянием в мозг, он погрузился в летаргический сон, и врачи опасались, что его уже невозможно вывести обратно. Когда он пришел в себя, то первое, что заявил, было: свадьбу на этот раз нельзя откладывать! Эвелин обязана стать мадам де Бальзак! И ту же, множа свои долги, Онорэ купил будущее гнездо для «волчат», «летний домик Божон» в квартале Руль. Это был необитаемый дом. «Внешне, – писал один очевидец, – это было тесное строение всего с двумя окнами, выходящими на улицу, урезанных пропорций, с какой-то полудверью, обрамленной слуховыми оконцами. Справа от домика две дверцы, безыскусно украшенные, с молоточками, вели к вытянутому в длину двору, в котором и покоилась вся постройка». Внутренность дома казалась воплощением фантазий безумного архитектора. Бальзак забил все комнаты сувенирами, купленными во время совместных путешествий с Эвелин. Его друг Солар, издатель «Эпохи», просто окаменел однажды, посетив гнездо волчат, заваленное всяким хламом, большинство которого имело ценность лишь в воображении Бальзака. «Его глаза горели, – рассказывал Солар позже, – волосы всклокочены, ноздри трепетали, и он вытягивал руку к очередной вещице, словно демонстрируя фокус:

– Видите эту чашку? Это шедевр Ватто. Я отыскал ее в Германии и перевез в Париж. Взгляните, я вас прошу, на это полотно: “Суд Париса” – лучшая вещь Джорджоне. Музей предлагал мне за нее двенадцать тысяч франков, но я отказался. Знаете ли вы, что у меня здесь около четырехсот тысяч в картинах и других предметах искусства? Полюбуйтесь на портрет жены де Пальма Старого: жемчужина среди произведений этого великого художника. А вот!.. Теперь портрет мадам Грез, написанный неподражаемым Грезом. Дидро написал об этом рисунке двадцать божественных страниц в своем “Салоне”. Прочтите его “Салон”, это восхитительный кусок… А здесь портрет одного мальтийского рыцаря: он мне стоил кучу денег, времени и дипломатических усилий, которых хватило бы на завоевание Италии. Только приказ самого папы открыл для меня границы Римского государства. Таможенники пропустили его, содрогнувшись».

Когда мадам Ганска впервые приехала в этот ошеломляющий дом, она едва пришла в себя после осмотра… тем более, что «жених» заявил ей, что у него осталось лишь восемь франков наличности.

Когда они расстались, вопрос о свадьбе оставался все еще нерешенным. Онорэ все глубже погружался в маразм, у него начала развиваться болезнь сердца, и к Эвелине в Верховню приехал полутруп. Там, рядом с женщиной, которую он любил все больше и больше, рядом с очаровательной парой молодоженов Мнишек, он почувствовал, как возрождается к жизни. Однако Эвелина объявила ему, что передала все свое состояние дочери, оставив себе лишь пожизненную ренту, которая составляла ежегодно круглую сумму, с помощью которой Бальзак надеялся справиться с долгами, невзирая на то что их цифра стала просто фантастической. Эвелина уже внесла кое-какую сумму для успокоения кредиторов, которые грозились пустить его имущество с молотка. Но свадьба все-таки откладывалась… Бедный волчонок вернулся в Париж в 1848-м. Разразилась революция. Издатели были разорены. Бальзак жил один, подкрепляясь время от времени одним хлебом в своем элегантном особняке на улице Судьбы, ставшей потом улицей Братства. «Я постоянно страдаю сердцем. Малейшее волнение заставляет его трепетать… Я как хирург, ощущающий собственную болезнь и следящий за ней глазами науки, продолжаю страдать… Мой дорогой волчонок, мне не хватает жизни. Я несчастен и одинок, да не пошлет вам Господь ни одной из таких бед: а обе сразу – это слишком для человеческого существа!»

Наконец он бежал из Парижа и в последний раз отправился в Россию. Он «был подавлен смертельно». Он харкал кровью. Мадам Ганска, взволнованная, прониклась наконец жалостью и согласилась выйти за своего волчонка, который уже умирал. Церемония состоялась одиннадцатого марта 1850 г. в приходской церкви Бердичева. Как об этом писал Андре Бийи, «мысли, крутившиеся в эту ночь в голове Эвелины перед сном, были совсем не радостны. Быть женой автора “Человеческой комедии” кажется счастьем для обычного смертного… Но совсем другое дело, когда тот самый Бальзак, чье имя вы носите, еще живет рядом, спит в одной с вами кровати – истощенная плоть на двух подушках, которая дрожит, задыхается и конвульсивно сжимает вам руку, как будто цепляясь за жизнь, и повторяет едва слышным голосом:

“Мой волчонок, мой бедный волчонок, Эва, моя Эвелина, моя Эвелина… мне плохо, мне очень плохо… я умираю”».

Путь назад в Париж был настоящей голгофой. Погода была ужасной. Двадцать раз карета переворачивалась, попадая в глубокие выбоины. Двадцать раз Онорэ думал, что испустит дух на обочине. В Париже его знаменитый дом освещен изнутри, но крепко заперт. Надо идти искать слесаря. Открыли… Слуга совершенно спятил и встречает свою новую хозяйку невнятной и долгой речью.

После такого шекспировского возвращения Онорэ превратился в тень. Хотя он немного воспрял, увидев, что наконец дома, вместе с женой. Он шутит и кажется совершенно счастливым, что к его дому примыкает часовня.

– В этом доме Божона, – говорит он, – сад не так уж велик, зато есть кафедра маленькой церкви. Там на лестнице имеется маленькая дверка, которая открывается прямо в церковь. Один поворот ключа – и я на мессе. Этой кафедрой я дорожу больше, чем садом.

Но это были последние радости. На него ополчилась гангрена…

Виктор Гюго пришел навестить своего друга. «Кровать стояла в центре комнаты. Кровать из красного дерева, в ногах и изголовье которой были ремни и перекладины – приспособление, с помощью которого больной мог двигаться. Господин Бальзак лежал в этой кровати, оперев голову на груду подушек, к которой были прибавлены еще дамские красные подушечки, позаимствованные с канапе. Лицо его было сиреневым, почти черным, повернутым в правую сторону, с небритой бородой, седыми коротко стриженными волосами и застывшими глазами. Я видел его в профиль, он напоминал императора. Старая женщина-сиделка и слуга застыли по обе стороны от кровати. На столе у изголовья горела свеча, другая – на комоде, рядом с дверью. На ночном столике стояла золотая ваза. Эти женщина и мужчина молчали, как будто оцепенев от ужаса и слушали, как умирающий с шумом хрипит. Свеча у изголовья хорошо освещала портрет молодого человека, розоволицего и улыбающегося, висящий рядом с камином. От кровати шел невыносимый запах. Я чуть поднял одеяло и взял руку Бальзака в свою. Она была покрыта потом. Я пожал ее. Бальзак не ответил на это пожатие».

Вечером восемнадцатого августа 1850 г. Онорэ де Бальзак испустил дух. Эвелина плакала у изголовья. Может быть, ее мучила совесть за то, что она так опоздала, осчастливив великого человека… Однако она зажила в странном доме по улице Судьбы, выплатив долги своего мужа. И умерла лишь в 1882-м, в возрасте восьмидесяти двух лет, пережив на тридцать два года своего волчонка…

Шарлотта и Максимилиан – сердечная привязанность

В мае 1856 г. маленький двор короля Бельгии был взволнован: брат императора Австрии, эрцгерцог Максимилиан – Максл для близких друзей, совершая поездку по Европе, прибыл в Брюссель. Леопольд I нервничал, правда, внешне это никак не выражалось, так как «ледяной» король Бельгии никогда не терял своего величия.

У него была дочь Шарлотта, которой исполнялось шестнадцать лет через месяц, – следовательно, пора было думать о ее замужестве. И как раз прошел слух, что эрцгерцог путешествует по европейским дворам в поисках невесты. Максимилиану исполнилось двадцать четыре года.

По правде говоря, Максл носил в сердце печаль несбывшейся любви. Он влюбился в стройную и веселую графиню Линден, дочь посла в Вене. Однажды он послал ей цветы. Потрясенные этим жестом, столь рискованным для эрцгерцога, император Франсуа-Жозеф и эрцгерцогиня София – его мать, отправили влюбленного эрцгерцога подышать свежим ветром на кораблях в Триесте. По возвращении он опять послал Линден букет, и это послужило поводом для его путешествия в Малую Азию и Египет. Когда Макс вернулся в Вену, он все еще был влюблен в малышку Линден. Но третьего букета посылать не стал, однако вовсе не из боязни оказаться на северном полюсе, – просто посол и его семья покинули Вену…

Максимилиан I – король Мексики

И вот тут император Австрии задумался о женитьбе своего брата на одной из португальских принцесс, но она умерла прежде, чем успели приготовить приданое.

Максл пытался забыть Линден, оказывая внимание ее симпатичной родственнице Сисси. Надо было покончить с его увлечениями. Вот почему эрцгерцога отправили по европейским столицам искать себе супругу.

Прибыв в Брюссель, Максл, казалось, забыл пожелание императора и больше интересовался цветами в оранжереях Лейкена и прекрасными королевскими экипажами, чем принцессой Шарлоттой. Он даже не заметил, что девушка в него влюбилась. Эрцгерцог был высок, с прекрасными голубыми глазами; его блестящие белокурые волосы слегка вились. Вдобавок, после долгих экспериментов, он нашел для себя оригинальную и очень индивидуальную форму бороды: сделал пробор по середине подбородка и аккуратно укладывал в обе стороны короткие пряди волос, кокетливо поднимающиеся по щекам. Этот шедевр Шарлотта находила неотразимым.

Восхищение и любовь, вызванные им в сердце Шарлотты, были совершенно не замечены эрцгерцогом, как, впрочем, и сама Шарлотта. Так что, вернувшись к матери, Максл ни слова не сказал о ней, а только описывал красоты маленькой страны, которую можно пересечь за два часа, и непомерную толщину герцогини Брабан, экс-эрцгерцогини Австрии.

Максл получил из Вены пожелание: «Не затруднится ли он обратить внимание на дочь короля Леопольда? Или он собирается стать профессиональным мемуаристом?..» Возвращенный к реальности, эрцгерцог вспомнил о прекрасных глазах Шарлотты, немного странных – с радужными кругами по краю зрачка, как у тропической цапли. Красивый рот, тонкий нос, высокий лоб. И во всем облике какая-то меланхолия. Все это могло бы соблазнить Максла. Но воспоминание об очаровательной графине Линден еще было живо в его сердце…

Шарлотта, обожавшая и восхищавшаяся своим прекрасным эрцгерцогом

Однако, когда эрцгерцог уезжал из Брюсселя, он был тронут отчаянием Шарлотты.

Через несколько дней, в Берлине, он встретился с графиней Линден, ставшей после замужества баронессой Бюлов. Итак, она не дождалась его возвращения! Что ему оставалось делать, как только не жениться самому? Шарлотта его любила, она не была уродлива, даже наоборот! И их брак был решен.

Дочь короля Леопольда была на седьмом небе от счастья. Династический брак был для нее и браком по любви!

«Все, что касается меня, прекрасно завершилось, – писала она. – Не знаю, как благодарить Бога за такое благодеяние! Конечно, с меня спросится за такое счастье, и я уже готова устрашиться этой милости…»

«Милости» продолжались. Франсуа-Жозеф передал брату правление Венецией и Ломбардией, назначив его вице-королем. А после свадьбы, отпразднованной в Брюсселе 27 июля 1857 г., Максимилиан увез свою молодую жену в Милан. Это было чудесно! После вечных брюссельских дождей – горячее солнце Италии! После туманов – благоухающий бриз! Шарлотта стала Карлоттой и была счастлива. Она обожала и восхищалась своим прекрасным эрцгерцогом. И, о чудо! Максл тоже влюбился в маленькую принцессу семнадцати лет.

Когда накануне войны, которую повел Наполеон III за освобождение Италии, они лишились «вице-короны», Максл и Карлотта перебрались в их замок Мирамар вблизи Триеста. В этом райском уголке, среди цветов знаменитых садов Мирамара, двое влюбленных жили только друг для друга, забыв об остальном мире.

Неожиданная весть прервала неспешное и мирное течение их жизни: Максимилиану и Шарлотте предложили мексиканский трон. Европа – в данном случае Франция, Англия и Испания – вели там военные действия, чтобы свергнуть Республику и навести порядок в стране, которая за тридцать пять лет испытала не менее двухсот сорока государственных переворотов. Теснимый мексиканскими повстанцами, Наполеон III хотел принципиально доказать силу и престиж латинской расы, да и ослабить американское влияние. Он хотел свергнуть президента Жуареза и заменить его императором. Англичане и испанцы, не согласившиеся с этими империалистическими планами, вывели свои войска из Мексики. Французская армия начала наступление на Мехико, захватила город и установила правление с опорой на консервативную партию, в то время как Жуарез со своими сторонниками отступил на север страны. По требованию Наполеона III, в Мехико собралась хунта из именитых граждан страны и провозгласила империю.

Теперь уже не стоял вопрос о «латинском влиянии», так как корону предложили немецкому принцу, то есть Максимилиану Австрийскому. Наполеон III отправил в Мирамар богатого мексиканца Гутьереза Эстрада с миссией: уговорить эрцгерцога согласиться на мексиканский трон, столь же надежный, как облако дыма…

– Монсиньор, не откажитесь стать спасителем Мексики! Окажите ей помощь вашей великой родины, частью которой была когда-то моя разоренная страна, а тогда одна из лучших жемчужин в короне Карла V.

Шарлотта была в восторге, но Максл, более рассудительный, мудро ответил, что он примет предложение только в том случае, если на то будет воля всего народа, «свободно выраженная» голосованием. Но провести плебисцит в стране, где большую часть населения составляют неграмотные индейцы, практически невозможно. Поэтому удовлетворились тем, что собрали подписи именитых граждан, указав рядом общее число населения района страны, как будто все принимали участие в голосовании. Шарлотта, полная энтузиазма и счастливая от того, что ей предстояло стать императрицей, думала только о красавицах мексиканках, целыми днями грызущих шоколад, о разноцветных какаду и осликах, нагруженных мешками с ванилью. Опьяненная мечтой о приключениях, она подталкивала Максла принять предложение испанцев.

Чего ему опасаться? Франция обещала денег и армию! Двадцать пять тысяч солдат французской армии будут рядом для поддержки его власти! Наполеон III окажет ему поддержку всеми своими силами. Он даже согласился еще на семь лет оставить после ухода из страны основных сил экспедиционного корпуса, Иностранный легион в восемь тысяч человек. И потом, ведь с ним будет она, его Карлотта, готовая разделить все радости и трудности! Вдвоем, силой своей любви, они превозмогут любые невзгоды и будут счастливо царствовать над империей мечты, населенной индейцами, носящими высокие шляпы и красные пончо…

Максл поддался ее уговорам и согласился. Так родилась новая мексиканская империя!

Первое разочарование их постигло уже в Вера Крус. Население встретило их холодно. После долгого пути по почти непроходимым тропам они оказались в Мехико – в императорском дворце, кишащем насекомыми.

– У нас умеют организовать только кражу, в остальном полный беспорядок! – так сказал о своей стране один мексиканец.

Максл, все более и более обожаемый Шарлоттой, принялся за работу. Война против республиканской армии Жуареза продолжалась. В этой обстановке император совершил ошибку, сделав ставку не на консервативную партию, которая привела его к власти, а, по совету жены, на либералов.

Правда, Шарлотта в письме своей бабушке королеве Марии-Амелии, вдове Луи-Филиппа, писала, что она не давала никаких советов своему мужу: «Максл намного выше меня в этих вопросах, как я могла что-либо ему внушать…»

Ситуация осложнялась с каждым днем. В казне не было ни одного песо, долг Франции рос непомерно, но из обескровленной страны нечего было выжимать. Республиканское сопротивление предприняло успешное наступление, и, чтобы как-то выйти из столь неприятной ситуации, Наполеон Ш, подталкиваемый общественным мнением Франции и невозможностью выбить из парламента новые кредиты для не популярной «мексиканской авантюры», решил вывести свои войска.

Драма была неизбежна. Впору было отрекаться от престола!

– Мой бедный Максл… мой бедный Максл, – только и твердила Шарлотта.

Конечно, интересы Мексики никто толком не защищал в Париже. Таково было мнение двух несчастных суверенов, которые не могли понять причин изменения политики Наполеона III.

– Дела никогда не идут хорошо, если ими не заниматься самому!

И Шарлотта предложила мужу отправить ее в Европу – убедить Наполеона III выполнить свои обещания.

– Я найду в Европе армию для тебя, – говорила она восхищенному ее мужеством Максимилиану. – Я переверну королевские дворцы и папские покои. Я буду стучать в каждую дверь, как просящая милостыни, и я буду карающей Справедливостью!

Восхищенный таким возвышенным порывом, Максл согласился на отъезд жены. В Париже несчастная императрица была встречена более чем прохладно. Делегация, которая должна была ее встречать, по ошибке отправилась на вокзал Аустерлиц, тогда Орлеанский, вместо вокзала Монпарнас. Шарлотте и ее свите пришлось добираться до дворца Тюильри в фиакрах. Но там ей сообщили, что для нее не зарезервировано никаких комнат, и мексиканский императорский двор был вынужден отправиться в гостиницу «Гранд Отель».

Не без труда Шарлотте удалось пробиться на прием к Наполеону III.

– Сир, – начала она, – я представляю дело, которое в равной мере является и вашим и нашим.

Император повел себя, как счетовод. Он призвал на помощь своих министров, которые засыпали его цифрами и предъявили счета.

– Прежде, чем мы вернемся к обсуждению «мексиканского дела», Франции должны быть возвращены триста миллионов, которые она уже потеряла на этой авантюре, – заявил один из министров.

Шарлотта вспыхнула. Она могла бы напомнить Наполеону III, что эта «авантюра» была задумана и начата им самим.

– Возможно, – прошептала подавленная Шарлотта, – что ваши банкиры и взяли эти суммы у народа Франции, но где доказательства соответствия этих цифр и тех сумм, которые были нам переданы?

Несчастная сражалась за своего Максла. Эта мысль давала ей силы и смелость продолжить: согласится ли Франция оказать помощь Мексике? За этим вопросом последовало долгое молчание. Она настаивала:

– Сир, вы не ответили.

– Мадам, боюсь, что не могу вам ответить.

Но Шарлотта не могла смириться с поражением. На следующий день она опять отправилась в Сен-Клу. Так как ее не ждали, Шарлотту провели на первый этаж, где камергеры попытались ее отправить назад, сославшись на то, что император плохо себя чувствует. Не обескураженная этим предлогом, она покинула зал, поднялась по лестнице и стала своими маленькими кулачками стучать в дверь покоев Наполеона.

Императору и его супруге Евгении пришлось открыть двери и принять просительницу. Шарлотта принесла с собой письма Наполеона III, в которых он уговаривал Максимилиана принять трон. Император насупился…

– А как же договор, подписанный в Мирамаре, которым вы нам гарантировали, что Иностранный легион останется в Мексике еще на шесть лет после вывода основных сил?

Император задумался, поглаживая усы, затем, набравшись храбрости и глядя на императрицу Евгению, заявил:

– Мадам, я оказался в очень трудном положении. Америка мне угрожает, а мои подданные откажут в поддержке, если я не сохраню мир с Вашингтоном.

– Ваше величество, задумывались ли вы о том, что скомпрометировали себя этим делом?

Только правда ранит так больно. Голос Наполеона стал сухим и жестким:

– В последний раз позвольте повторить, мадам, что вам не на что надеяться.

– А как же Максимилиан, сражающийся в Мексике! Максл, рискующий жизнью и троном?!

Шарлотта задохнулась. Ей подали стакан оранжада со льдом. Как говорят, она с криком оттолкнула стакан:

– Убийцы! Оставьте меня!.. Уберите это отравленное питье!

Был ли это первый приступ безумия, которое впоследствии постепенно захватило весь ее разум? Встревоженный ее состоянием, сознавая свою ответственность, Наполеон III обещал еще раз переговорить с министрами. Может быть, удастся оставить Мехико на какое-то время Иностранный легион?

Через четыре дня Наполеон III cам явился в «Гранд Отель», чтобы передать императрице окончательный отказ Франции. Шарлотте показалось, что земля уходит из-под ног. Максл был обречен!

– Итак, мы отречемся, – сказала она бесцветным голосом.

– Отрекайтесь, пусть будет так!

После короткого молчания она взорвалась:

– Как я могла забыть, кто вы и кто я. Мне должно помнить, что во мне течет кровь Бурбонов и я не должна бесчестить свою персону, унижаясь перед каким-то Бонапартом, каким-то авантюристом!

Наполеон поклонился и покинул гостиницу.

Шарлотта была в отчаянии, разум ее не выдерживал и погружался в темноту. Все чаще у нее случались приступы безумия. Но она еще боролась.

Через несколько дней на прием к папе римскому явилась несчастная женщина – императрица Шарлотта, страдающая манией преследования, безумная, отказывающаяся пить что-либо, кроме воды из римских фонтанов, и принимающая пищу, только приготовленную у нее на глазах. По ее просьбе ей постелили постель в дворцовых покоях Ватикана, затем отправили в Мирамар. Там ее и нашел брат, граф Фландрский, и отвез в Брюссель.

Поначалу от Максимилиана скрывали серьезность болезни Шарлотты. Но он узнал, что ее лечит самый знаменитый врач-психиатр Ридель, и обо всем догадался, Максл был убит горем: его дорогая Карлотта, его Карла, как он любовно ее называл, пытаясь его спасти, погубила себя, погрузилась во тьму безумия.

Вместо того чтобы отречься от трона после ухода французских войск, отчаявшийся Максл встал во главе своей маленькой армии и в течение семидесяти двух дней держал оборону у Керетаро против армии Жуареза. Но силы были неравные, и ему пришлось сдаться. Суд вынес императору приговор – расстрел.

Перед казнью он написал письмо той, которую полюбил всей душой: «Моя горячо любимая Карла, если Господь даст и к тебе вернется здоровье и ты сможешь прочитать эти строки, то узнаешь, как жестокий рок наносил мне удар за ударом с самого дня твоего отъезда. Я пойду на смерть как солдат, как поверженный суверен, но моя честь незапятнанна. Позднее, если твое горе станет больше, чем ты сможешь вынести, если Господь тебя призовет и вновь соединит нас, я благословлю руку, которая возложила на нас столь тяжелое бремя. Прощай, Шарлотта…» Девятнадцатого июня 1867 г. император Мексики был расстрелян. Его последние слова были:

– Бедная Шарлотта!

Бедная Шарлотта! Она прожила еще шестьдесят лет, она несла свой крест до девяносто шести лет и умерла уже в XX в. – 16 января 1927 г. В начале болезни, когда еще туман безумия иногда рассеивался, она принималась за письмо мужу, дорогому Макслу. Она писала много раз, почти одно и то же: «Это меня надо винить, мой дорогой, мой любимый, во всех наших несчастьях. Но теперь я довольна, ты победил… С высоты твои глаза следят за мной повсюду на земле, и я постоянно слышу твой голос…»

Бедная Шарлотта!

Примечания

1

Пилтдаун – местечко в Англии, где в 1912 году были сделаны сенсационные палеоантропологические находки, истинность которых оспаривается до сих пор.

2

Кроме него, единственным французом, о котором доподлинно известно, что он совершил спуск на парашюте, был уроженец города Савойи француз Лавен. В 20-х годах XVII века Лавен за какое-то преступление был заключен в крепость Мольянс. Решив бежать, он тайно изготовил себе парашют из сшитых вместе простыней с прикрепленным к ним китовым усом, не дававшим куполу свернуться. Ночью Лавен поднялся на высокую крепостную стену и прыгнул с нее в воды реки Изер. Спуск прошел совершенно спокойно, но стража заметила беглеца и задержала его.

3

Оран – город и порт в Алжире.

4

Финистерре – мыс на северо-западном побережье Испании.

5

Порту – город и порт в Португалии.

6

Генеральные штаты – во Франции высшее сословно-представительское учреждение, состоявшее из депутатов духовенства, дворянства и 3-го сословия. Просуществовали с 1302 по 1789 г.

7

Смердис – сын персидского царя Кира II Великого и брат Камбиса; после смерти Камбиса несколько месяцев правил персидским царством.

8

Скаррон, Поль (1610–1660) – французский поэт. (Здесь и далее примеч. ред.)

9

Сен-Симон, Луи де Рувруа, герцог (1675–1755) – французский прозаик, автор исторических мемуаров.

10

«В чужой среде» (лат.).

11

Кийбеф-Сюр-Сен – административный центр кантона Эр, в округе Берне, департамент Приморская Сена.

12

Вилькье – коммуна в департаменте Приморская Сена, Руанский округ.

13

Пактал – легендарная река в древней Лидии, дно которой было усыпано золотым песком – источником сказочных богатств Креза.

14

Ботан-Бопре, Шарль Франсуа (1766–1854) – знаменитый французский гидрограф, участвовавший в плавании адмирала Жозфа Антуана де Бруни д’Анткасто, отправленного Адмиралтейством на поиски пропавшей экспедиции Лаперуза; благодаря своим исследованиям снискал себе славу «отца гидрографии».

15

Понт-Одмер – городок на реке Риль, в департаменте Приморская Сена.

Content

100 великих загадок истории Франции

Закоулки истории

Каменные ряды Карнака

О чем молчат рисунки Ласко?

Глозельская находка

Слоны Ганнибала на дорогах Франции

Развалины Алезии

Бесславный конец Ричарда Львиное Сердце

Кричащие черепа Гаварни

Неудавшийся султан Оверни

Этот неугомонный Андре Теве

Монстр из питомника Шастеля?

Маугли из Аверона

Дело лионского курьера

Вольтер – изобретатель танков?

Катастрофа на улице Руаяль, или Неизвестные факты о парижской «Ходынке»

Загадка Нотр-Дама

«Нет ли вестей от Лаперуза?»

Никакого штурма Бастилии не было!

«Пигмей, ставший исполином», или Мумия, нашедшая покой

Король-робинзон из Бордо

Три воплощения Альфонсины Дюплесси

Случай в Малом Трианоне

Смертельный прыжок Жана Думье

Русское турне Александра Дюма

Сокровища французских королей на острове Оук

Загадка гибели «Ондины»

Гибель «Нормандии» – диверсия или халатность?

Жак I, император Сахары

Тайна гибели Сент-Экзюпери

Жуткая тайна катакомб Монтеролье

Катакомбы Парижа

Люди-загадки

Николя Фламель – создатель золота?

Ад для Жиля де Рэ

Так была ли сожжена Жанна д’Арк?

Нострадамус вспоминает о… будущем

Узник в железной маске

Кем ты был, Сирано?

Сен-Жермен, человек без биографии

Маркиз де Сад – нежный и любящий муж?

Франц-Антон Месмер, или Тайна «магнитного человека»

Кавалер д’Эон или…

Тайна Людовика XVII

Фермер-король

Какого роста был Наполеон?

Этьен Боттино, заглянувший за горизонт

Легенда о лжемаршале Нее

Забытые пророчества Лафатера

Пифия с улицы Турнон

Целебные воды Лурда

Неведомый мир Фламмариона

Жан-Этьен Робер-Гуден, «поэт волшебства»

Альбер Робида – писатель и провидец

Ален Бомбар: добровольное кораблекрушение

Мишель Сифр: 20 000 часов под землей

Тени веков

Анна Ярославна: русская княжна на французском троне

Казнь невиновной

Легенда о «золоте тамплиеров»

Мираж Золотой реки

Шатр, город мучеников

Был ли Людовик XI болен проказой?

Тайна убийства Генриха III

Варфоломеевская резня

Кто убил Генриха IV?

Правда о д’Артаньяне

Кем были друзья д’Артаньяна

За подвесками королевы

Заговор против Ришелье

Тайна смерти Генриетты Английской

Мавританка из Море – чернокожая дочь Людовика XIV?

Скандальное похищение при Версальском дворце

Мягкосердечный доктор Гильотен

Тайна Земли попугаев

Сокровища «Телемаха»

Сорок миллиардов на дне залива Виго

Козни роялистов

«Сейф» Средиземного моря

Заговор генерала Мале

Бочонки императора

Шампольон: француз, впервые прочитавший иероглифы

Эндшпиль для императора, или История с нефритовыми шахматами

Кто и почему убил Наполеона

Париж, забывший своего императора

Плот «Медузы»

Свет и тени переворота Наполеона III

Загадка «Кувшинок» Клода Моне

Доктор по имени Смерть

Проклятое зеркало «Охота Дианы»

Рассекреченные НЛО

Тайны сердец

Диана де Пуатье – очарованье моего сердца

Королева Кристина – жестокое сердце

Герцог Ришелье, похититель сердец

Мадам де Помпадур – королева сердца

Мадам Ролан, любящая рассудком

Аксель Ферсен и Мария-Антуанетта – благородное сердце

Тереза Кабарус, мадам Тальен – отважное сердце

Бенжамен Констан и Жермена де Сталь – терзающие друг друга сердца

Полина Бонапарт – дьявол в сердце

Мария Валевская – радость и горечь на сердце

Алиса Ози – трепетное сердце

Онорэ де Бальзак и мадам Ганска – терзания сердца

Шарлотта и Максимилиан – сердечная привязанность

Примечания