Владимир Фёдорович Топорков

Слово о времени и о себе

Я родился 4 декабря 1940 года в деревне Троицкое Добринского района Липецкой области…

Написал вот сейчас как сказано в документах, и сразу хочется внести ясность. В то время, когда я родился, была моя деревенька в Хворостянском районе Воронежской области, а теперь её давным-давно нет на карте. Только и остались обмелевший, затянувшийся камышом пруд в центре деревеньки, ещё один пруд на окраине да старые сады на усадьбах. На нашей сохранилась груша-дикарка, вместо той, о которой я писал в рассказе «Дукат». И ещё одна достопримечательность – огромные кусты разросшейся черёмухи, которые словно обливаются весной кипенным молоком.

Отца своего я не помню. Кадровый офицер Красной Армии, он служил в Лисках, но в первомайский праздник 1941 года последовал приказ – на Украину. Видимо, преддверие войны требовало укрепить западные границы (лишнее свидетельство против той брехни, которую распространяли писаки типа Волкогонова о том, что к войне не готовились), и отца с его частью направили в город Коломыя тогда ещё Станиславской области. Откуда он успел написать два письма, без тени тревоги сообщал, что подбирает квартиру, через месяц-другой и жену с ребёнком вызовет к себе. Последнее датировалось 16 июня, а пришло оно в воронежские края, когда уже гремела война.

А через месяц, по рассказам матери, получили мы сообщение, что наш дорогой Фёдор Фёдорович пропал без вести 4 июля 1941 года. Страшные слова для мамы, кажется, было бы лучше даже похоронку получить. Уж сколько потом она вздрагивала по ночам от стука в дверь, беспокойно вглядывалась в темноту, всё ждала и ждала… В канун тридцатилетия Победы был я в Коломые, прошёл по чистеньким, ухоженным улочкам, к братской могиле в центре городка положил цветы. Работники военкомата рассказали мне, что это захоронения уже 1944 года, когда освобождали город, а что было здесь в сорок первом, где кого нашла смерть в то страшное время – нет никаких данных. Но и этот мой рассказ по возвращении, кажется, не успокоил мать. Так и жила она до своей кончины в 1989 году со слабой надеждой на счастливую случайность: авось да и отыщется её дружечка.

Те, кто читал мои рассказы и повести, роман «Засуха», должны понять – о матери я написал много и почти с натуры. Была моя Надежда Васильевна хотя и малограмотная (всего-то только два класса после гражданской войны), но по-крестьянски мудрая и работящая. И многие меткие выражения, пословицы, присказки – это от неё, от её опыта. Даже при своей малограмотности любила читать книжки, и первым читателем моих опусов была именно она. Не случайно, прочитав рассказ «Щепоть крупной соли», она вроде как с обидой выговорила мне: «Что же ты, про меня пишешь, а окрестил Анастасьей, уж писал бы, как есть». Тот рассказ и в самом деле был о ней, там ни одного выдуманного эпизода; по крайней мере, я самым добросовестным образом изложил на бумаге все перипетии произошедшего с ней на станции Хворостянка.

О трудной женской доле в годы войны и после неё написано много. И всё-таки, я думаю, мы, писатели, так и остались в долгу перед ними, солдатскими жёнами и вдовами, про которых Михаил Исаковский написал: «Весь фронт, что от края до края, кормила ты хлебом своим». Мать моя в годы войны была и председателем колхоза, и бригадиром, и выращивала овощи, свёклу. И прав поэт, восклицавший: «Да разве об этом расскажешь, в какие ты годы жила…»

Сегодня, в наше «демократическое» время, когда со страниц жёлтой прессы не сходят публикации о продаже детей, переполненных сиротских домах при живых родителях, о сексуальных похождениях молодых красоток и прочих мерзостях, я всё чаще думаю о подвиге наших матерей. Именно подвиге, иначе это не назовёшь, когда они, отрывая от себя последний кусок хлеба, картофелину, кочан капусты, кормили фронт, да ещё сумели сохранить детей, вырастить и выучить их быть полезными Родине. Высочайшей этой нравственности и патриотизму нет цены. И вдвойне горько видеть, как ныне солдатские вдовы, выброшенные хамоватыми «реформаторами» на обочину жизни, голодают и страдают, без вины виноватые.

Иногда я думаю: наверное, моей матери хоть один раз по-крупному повезло, что не дожила она до этого смутного безвременья, иначе сердце её, открытое и доброе, треснуло бы на куски, прежде всего от окружающей наглости и бесчестья. Да, они тяжело жили, наши матери, в трудах и страданиях, но главный стержень в жизни не утратили – быть честными и преданными России, воспитать детей себе подобными. И слава Богу, что были, есть и, надеюсь, будут такие женщины, которые честны и в словах, и в поступках, которые свято несут по земле своё высочайшее предназначение – быть Матерью.

Судьба была несправедлива ко мне и моим сверстникам – во время войны закрыли начальную школу в нашей деревне, и пришлось нам в поход за знаниями, говоря высоким слогом, каждый день отправляться сначала за два километра, потом – за пять, а в среднюю школу – аж за восемнадцать! Я и потом, став уже взрослым человеком, со страхом вспоминал, как это мы, полуголодные и полуголые ребятишки, выскакивали за порог в стылую темноту, нацелик по снегу протаптывали себе дорогу в школу, в перемену грызли замёрзший кусок хлеба (если он был!), а потом снова мерили эти километры по бездорожью. Однажды я чуть не погиб, сбившись вечером в метель с санного следа. И только какая-то недетская интуиция заставила меня остановиться, вслушаться в завывание метели и уловить лай собак. Я пошёл на этот лай и через какое-то время вышел на огоньки соседней деревни, обогрелся в одной из избёнок, но ночевать не остался – голову терзала мысль: «А что там мать подумает, ведь она всю ночь спать не будет!» Так я и приплёлся домой часов в двенадцать под завывание метели, зато мать и сестра, уже одетые, готовые идти на мои поиски, были несказанно рады, что я жив и со мной ничего не случилось – не обморозился, не промок и нашёл, наконец, дорогу к дому.

В другой раз пришлось два километра в стылый декабрьский день бежать в сырой одежде, которая перед домом заколенела, зазвенела, как кольчуга. А произошло в тот день вот что. Я уже учился в десятом классе, шёл со станции Хворостянка и через двадцать минут был бы дома, да пришлось изменить маршрут – со стороны нашей речушки Лукавки, что петляла по глубокому оврагу, вдруг раздались крики о помощи. Подбежал к берегу и поразился – на самой середине круглого озера, держась красными, похожими на гусиные лапки ручонками за окоём льда, барахтались двое парнишек. После декабрьской оттепели, когда лёд растаял у берегов и сохранился только на середине, несколько дней никто не катался на коньках. Потом под лёгким морозцем схватился ледок и у берега, и мелкота обрадованно примчалась на озеро. Особым шиком у них было проскочить по трещащему ледку к середине. Но, видимо, в пылу азарта не заметили они, как под люлькой осел лёд, а потом и провалился…

Времени на размышления не было, и пришлось прыгать в ледяную воду. Ребятишек я благополучно подтащил к берегу, но и сам вымок до нитки и оставшийся путь до дома бежал, чтобы стужа не свела тело. Дома мать растёрла меня керосином, уложила на горячую печку. И странное дело, даже элементарным гриппом я не заболел. Лишнее доказательство крестьянской находчивости!

Вообще, сколько живу, не перестаю удивляться крестьянскому люду. Сколько в нём мудрости, смекалки, трудолюбия и открытости! После войны люди жили трудно, но даже для случайного прохожего не жалелось куска хлеба и кружки молока, а на помощь шли не за «магарыч», как ныне, а бескорыстно и с усердием, и этому же учили своих детей. Лет с двенадцати я стал «заглавным» мужиком в доме – косил сено на лугах вместе со взрослыми, пахал огород, рыл торф в пойме реки, ставил скирды, а всему этому учили меня мужики-фронтовики. Причём, наставляли спокойно и терпеливо, наверное, отчётливо понимая, что на них жизнь не кончается, должна прийти смена, те, кто будут на этой земле и сеятелями и хранителями!

После средней школы, которую окончил в 1958 году, мать сказала мне по-крестьянски честно и прямо: «Понимаешь, сынок, учить тебя дальше не на что, денег у нас нет, после свадьбы сестры осталась одна корова. Продадим – и вообще стол будет голым. Так что сам определяйся, что делать».

И подался я в трактористы, благо были у меня права – получил в школе. И снова пришли на помощь добрые наставники – муж старшей сестры Михаил Соломонов, его друзья-трактористы Михаил Быков, Александр Фёдорович Бессонов (к сожалению, все уже покойные), и была добрая наука: как управлять не только трактором, но и разбираться в жизни, сеять хлеб и пахать землю, трудиться честно и не халтурить. Уже потом, когда стало модным охаивать «партократов» (а я в 1991 году был избран первым секретарём Липецкого обкома КПСС – главным «партократом» области), вспоминал я ту добрую науку моих учителей-трактористов. С грустной иронией слушал захлёбывающихся от радости «демократов», которые обвиняли нашего брата в узурпировании власти, как будто она к нам по наследству перешла. И не понять им было, что многие коммунисты той поры своё право на власть приобрели не «по блату», не через «волосатую руку» и несметные деньги, как ныне, а за счёт трудолюбия и честности, и прежде всего за счёт постоянной учёбы. (Могу сказать, что своё последнее высшее образование я получил в 48 лет, когда были у меня уже два внука).

Но механизаторская моя «карьера» закончилась быстро – в конце лета пригласили меня работать в районную газету в Хворостянке. Пригласили не случайно – ещё в девятом классе начал я «баловаться» стихами, некоторые из них были опубликованы. И опять попались мудрые учителя: редактор Пётр Фёдорович Галушкин, поэт Адольф Беляев, автор многих поэтических сборников и поэмы «Крылья», опубликованной в журнале «Нева». (К сожалению, Адольф Иванович рано ушёл из жизни и его поэтический талант, наверное, не раскрылся во всю мощь). И они мне сказали прямо: «Вот что, парень, стихи – это хорошо, но знаешь ли ты жизнь? Ты попробуй писать не о цветочках, а о людях, о том, что их волнует, радует или огорчает».

Так у газеты появился новый внештатный корреспондент, который на велосипеде и пешком колесил после школы по району, искал интересных людей и интересные факты, а потом пытался всё это изложить на бумаге. Были и очерки, и фельетоны, было даже несколько басен, но не в том дело. Главное, что я усвоил за два года – лёгкого хлеба не бывает, особенно в журналистике. И прав В. Маяковский, утверждавший, что «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». А особенно в районке, где штатный аппарат маленький, а газета, как ненасытная утроба, готова проглотить всё.

Так что, когда меня пригласили, я уже представлял, какую ношу на себя взваливаю. Самое тяжёлое было – это путешествия по району. Транспорта никакого, кроме одного велосипеда, так что лучше всего надейся на крепкие ноги. Выходишь на рассвете, засунув в карман горбушку хлеба (в селе тогда можно было купить любую еду, кроме хлеба), и вперёд! Глядишь, к полудню дойдёшь до какого-нибудь дальнего села, а там уж на твоё усмотрение и порядочность: или будешь «допрашивать» счетовода о цифрах, или отправишься в поле, на ферму, к людям. Я предпочитал последнее и даже сегодня об этом не тужу, сколько было встреч, знакомств, открытий, наконец, просто человеческой мудрости и добродетели во всём этом. И если в первый год чаще приходилось ночевать в конторах, на столах, то потом почти в каждом селе появились друзья, которые и ужином угостят, и стопку нальют, если продрог, и, наконец, утром помогут найти попутку до райцентра.

Районным газетам я посвятил более тринадцати лет, причём, почти восемь с половиной из них сам «редактировал». Трудно было это делать в двадцать три года (самый молодой в области!), но доброе участие товарищей по работе, по партии (это сейчас всех коммунистов принято обливать грязью, а если что и умели они делать на «отлично», так воспитывать кадры, молодёжь) были надёжной опорой, тем плотом, на котором не утонешь, устоишь в непогоду. И хоть в это время учился я заочно в пединституте, подрастали дети, энергии хватало и писать прозу. Правда, показалось, что не хватало другого – таланта, и я, написав несколько рассказов, отбросил своё «стило» до лучших времён.

Но, как говорится на Руси, война войной, а рожь сей. У меня желание заняться литературой вновь появилось, как не покажется странным, к сорока годам, когда уже поработал секретарём в райкоме партии, председателем райисполкома. И пришло не в лучшее время, а в самое мрачное. Неожиданно с гипертоническим кризом оказался в больнице, а там время тянется медленно и всякие мрачные мысли возникают в голове. И самая сквозная – вот уйдёшь и не успеешь рассказать о тех, с кем встречался, кого любил, а кого ненавидел, чьим доверием дорожил и кого невзначай обидел… Думаю, такое понятно каждому.

Вот почему, выбравшись из больницы и отправившись в отпуск (перед этим несколько лет работал по 13-14 часов в сутки без выходных), взялся я за перо. И первый рассказ «Поздний хлеб» написал о своём деде Фёдоре Петровиче, часто заменявшем мне и отца, и добрую няньку. В том рассказе ни одного слова вымысла, просто вдруг «выплыли» ещё на больничной койке все те дальние события, тревожно забились в голове, перед глазами встали друзья детства… И второй рассказ, «Отцовская гармонь», тоже написал на одном дыхании, благо и здесь много автобиографического.

А потом пошли уже размышления другого плана – а можно ли это печатать, литература ли это или просто графоманский пыл? Для почти сорокалетнего мужчины последнее стало бы таким щелчком по носу, что желание писать исчезло бы навсегда. К счастью, и на этом пути нашлись мудрые учителя – воронежские писатели Гавриил Николаевич Троепольский и Виктор Михайлович Попов. Думаю, читающим людям знакомы эти имена. Первый из них – автор знаменитых «Записок агронома», напечатанных в своё время в журнале «Новый мир» самим Александром Твардовским, всемирно известного «Белого Бима», романа «Чернозём», удивительных рассказов об охоте, природе, человеке «В камышах», «Тугодум», актуальных очерков о защите малых рек, обошедших всю центральную прессу, сатирических пьес. Удивительно разносторонний был талант этого неторопливого с виду, задумчивого, казавшегося усталым человека. И говорил он медленно, тихо, точно взвешивая каждое слово.

В отличие от Гавриила Николаевича Виктор Михайлович Попов, в ту пору возглавлявший журнал «Подъём», будто начинён был энергией; тонкий юмор его, как бы обронённый невзначай, заставлял порой оторопеть, посмотреть на себя со стороны, более взвешенно и внимательно. И имя его в русской литературе было широко известно: романы «Зелёная защита», «Крах», «Дни покоя» и только что вышедший «Один выстрел во время войны» были тепло встречены читателями.

Вот к этим людям и попал я, находясь в Воронеже. Тогда, расхрабрившись, благо «дед Гаврила», как любовно звали его друзья, выставил бутылку коньяка («мои собачки меня кормят» – эту фразу говорил он при мне много раз, когда мы пытались взять «инициативу» в свои руки и выставить угощение из собственного кармана), и это придало смелости – я предложил прочитать мои рассказы. Они и стали моими «крёстными отцами» в литературе. Только со временем смог я оценить эту, если угодно, высочайшую ответственность этих людей, их преданность литературе.

«Дед Гаврила» прочитал мои опусы быстро, хоть и испестрил их значительно, и уже при следующей встрече сказал Виктору Михайловичу:

– Надо печатать. А что автор немолодой – беда невелика. Я ведь тоже только в сорок семь лет первые свои рассказы напечатал. Дал Бог на Твардовского напасть…

Вскоре в журнале «Подъём» были напечатаны два рассказа, затем ещё два, потом отрывки из повести «Из жизни Коровина». Рассказ «Отцовская гармонь» напечатала и «Литературная Россия». Первая книга рассказов «Поздний хлеб» была издана в 1984 году, а затем ещё несколько книг выходили в Воронеже.

В 1986 году меня приняли в Союз писателей СССР. И рекомендовали меня Гавриил Троепольский, Виктор Попов, Юрий Чернов. Двух их них уже нет с нами, но то, что они сделали для русской литературы, время не сотрёт. Вот недавно снова переиздан в Воронеже «Белый Бим чёрное ухо», а киноповесть в постановке О. Ростоцкого не сходит с экранов телевизоров. И книги Виктора Попова регулярно появляются среди разлива детективного и приключенческого чтива и находят своего вдумчивого читателя и почитателя.

Вспоминая об этих людях, невольно задумываешься над словами великого Фёдора Шаляпина, написанными в 1939 году вдали от Родины: «…все мы принадлежим своей стране, своему народу и что мы должны быть с ними не только морально, как я иногда себя утешаю, но физически, всеми шрамами, всеми затвердениями и горбами». Достойней участи для русского писателя, пожалуй, нет!

В связи с этим не могу не вспомнить один эпизод из «перестроечного» времени. Тогда в Липецке проходило совещание секции очерка и публицистики Союза писателей РСФСР. Собрались писатели со всей срединной России. И разговор шёл энергичный, а порой даже жёсткий. Захваченные в полон некоторыми публикациями «демократических» изданий, кое-кто из писателей ополчились против колхозов, чуть не называли их тюрьмой для крестьянина. Гавриил Николаевич сидел в президиуме задумчивый, опершись подбородком на палку, вроде был безучастен. Наверное, не только мне, но и многим моим молодым коллегам показалось, что эта тема его не беспокоит. Да и не мудрено! Сколько ему пришлось воевать с Прохорами семнадцатыми, Недошлёпкиными всех мастей и Гришками Хватами! Одни очерки «О реках, почвах и прочем», опубликованные в «Новом мире», сколько нервов стоили, сколько породили бессонных ночей. А личная его судьба? (Отца Гавриила Николаевича, сельского священника, арестовали в 1933 году за «агитацию против колхозов»).

Но в конце совещания встал Гавриил Николаевич и заговорил тихо, будто размышляя сам с собою, и слова эти отложились в памяти моей на всю жизнь. А говорил он о высокой крестьянской нравственности, российской деревне в целом, о необходимости жить миром и трудиться коллективно на земле и повторил своё кредо, изложенное когда-то, что всё сильнее растёт жажда поиска милых сердцу людей – они на каждом шагу, а всё хочется знать их больше.

Именно тот разговор и подтолкнул меня к роману «Наследство», одна из сюжетных линий которого – судьба русского чернозёма, «царя почв», как величал его Василий Докучаев. Но первая часть романа вышла в свет в 1989 году, а тогда уже было не до чернозёма. На первый план выдвигались разрушители, «перестройщики», для которых судьба Родины была лишь нужной картой в борьбе за власть. И когда глядишь сегодня на зарастающие бурьяном поля, на вымирающие от голода и пьянки российские деревни, невольно ещё раз вспоминаешь Гавриила Троепольского, его меткое слово, сказанное давным-давно, – «эрозия разума».

Да, эрозия разума губит Россию который год подряд. Может быть, поэтому многие честные писатели отложили свои рукописи романов и повестей и взялись за публицистику, другие затаились на время, созерцая, как тяжёлой дубиной колотят сограждан. Есть, правда, и такие, которые, что называется, пустились в пляс, даже массовый расстрел в октябре 1993 года расценили как «шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности». Не буду называть имён – думаю, дожившим до сегодняшнего дня стыдно, хотя бы за то обращение к согражданам группы литераторов, опубликованное в газете «Известия» 5 октября 1993 года. Они призывали: «Хватит говорить… Надо научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Не пора ли её продемонстрировать?» И сказано это было в те дни, когда горы трупов около дома на Краснопресненской набережной и у Останкинской «иглы» ещё взывали к совести, к состраданию.

Да, на наш век выпало немало трудных перемен. Была тяжелейшая война, было сложное послевоенное время. Скажу откровенно, роман «Засуха», который я написал буквально за полгода, – о моей деревне, пережившей то лихолетье, почти картинка с натуры. И герои её ещё живы сегодня. Но даже они не перестают повторять, что время «демократии» обернулось для них куда большей трагедией и безысходностью. Самое главное – у людей отнята вера в справедливость, перспектива заглянуть в завтрашний день. А без этого любая жизнь мертва, она, как засохший бурьян, не способна постоять за себя, сломится от любой непогоды.

И – ломается. В моих публикациях на страницах «Советской России» и в некоторых липецких газетах я много писал об этом. Особенно меня поразила судьба Тани Пикаловой из села Волово. Действительно, та трагедия двадцатичетырехлетней девушки, написавшей в своей предсмертной записке: «Мама, прости, но этот мир, где существует предательство и ложь, не для меня. Я всё сделала осознанно и с ясной мыслью в голове», мучительно живёт в голове, как и судьба старой казачки Дуськи-Политотдел из одноимённой повести.

Наверное, ещё не все события нашего нынешнего жуткого времени осознаны моими современниками. Кое-кто и сейчас ещё питает иллюзии, что вот-вот наступит другая жизнь, правители одумаются, проявят жалость и сострадание. Но… Но время безудержно несётся вперёд, чёрные крылья людских невзгод распластались над нашей Родиной. Вымирают старики, в молодых семьях не слышно детского смеха, исчезают деревни, стылым звоном звучат заросшие бурьяном поля. Думаю, что каждый честный литератор сегодня должен возвысить свой голос за достойную жизнь. И если мои книги помогут в том, я буду очень рад и счастлив. Ведь в любое время – и в дни бесовской тирании, и в дни мира и спокойствия литература призвана служить утверждению добра и справедливости и сокрушению зла на земле.

Владимир Топорков

Content

Владимир Фёдорович Топорков
Слово о времени и о себе