Денис Викторович Драгунский

Господин с кошкой

О книгах Дениса Драгунского

* * *

Драгунский пришел со своим ноу-хау и изобрел новый тип новеллы: очень короткую, очень язвительную. В рассказах он решил рассказать ту правду, которую деликатные люди видят, но скрывают: о неловкостях, упущенных возможностях, преувеличенных амбициях, о межличностных барьерах, куда более непреодолимых, чем государственные, и о том, что мужчины с женщинами принадлежат все же к разным биологическим видам, а жить им приходится вместе.

Дмитрий Быков, «Газета»

* * *

Тексты разные — от философской притчи до современного переложения «Войны и мира», от забавных историй, происходивших в разное время с Денисом, его родными и друзьями, до прекрасных образцов изысканной художественной прозы.

Каждый из рассказов невольно вызывает в памяти поговорку о родственных узах краткости и таланта. Словам тесно — мыслям просторно: на полутора-двух страницах Драгунский легко разворачивает и неожиданно завершает сюжет, который мог бы при желании превратить в полноценный роман с продолжением, сценарий фильма или сериала.

Ольга Костюкова, «Профиль»

* * *

Легкое, но занимательное чтение, наводящее на серьезные размышления. Сейчас такой прозы ощутимо не хватает.

Евгений Белжеларский, «Итоги»

* * *

Книги Дениса Драгунского буквально ворвались на книжный рынок. Видимо, читатель соскучился по малой форме — рассказу.

Да и хороший литературный язык сразу притягивает и заставляет забыть обо всем вокруг, погружая в мир Драгунского. Думаешь, ну ладно, еще один рассказик, и все. Остальное — потом. Потом еще один, еще. Ибо это даже и не рассказы, а философско-биографические притчи-размышления, в которых больше личного и настоящего, чем придуманного.

Денис Драгунский — писатель, способный вместить на одной-двух страничках целый мир, в котором мы узнаем себя и своих знакомых, наши сомнения и надежды, наше детство и наше «сегодня». Это уж кто как увидит.

Олег Рагозин, «Вечерняя Москва»

* * *

В рассказах Драгунского нет лжи. Они берут в первую очередь исповедальной искренностью. Ты доверяешь автору. На первом месте в книге — истории о женщинах. Для Драгунского-литератора женский пол — главный предмет обожания-описания. Соседки по даче, студентки, спортсменки, переводчицы, красавицы и простенькие, молодые и не очень. По количеству детских влюбленностей, школьных и зрелых романов Драгунский может поспорить с Ги де Мопассаном.

Константин Рылёв, «Частный корреспондент»

* * *

Новеллы могут быть о чем угодно: о плохом богатом мальчике — любителе бедных девочек-мовешек, о школе, об эмигрантах, о дошедших до наших дней письмах, хранящих тайны, которые сейчас уже некому раскрыть… Эту прозу действительно следовало бы назвать филологической — в том смысле, что она стилистически безупречна и демонстрирует отменный авторский вкус. А еще она очень взрослая и по-человечески мудрая. И даже если поначалу кого-то раздражает, что автор позволяет себе делать обобщения, оперировать штампами и навешивать ярлыки, то довольно скоро становится ясно: он может себе это позволить. Потому что его штамп выверен и ярлык не врет.

Наталья Кочеткова, «Известия»

Снег. Блажь

правду говорить тяжело и противно

Зимой сидел во дворе на скамейке с одной сокурсницей. Мы целовались, я обнимал ее сквозь шубку. Потом она сказала:

— Давай поедем ко мне.

— Давай, — радостно сказал я, обняв ее еще теснее.

— То есть не совсем ко мне, — сказала она, — а к моей тете. Вернее, двоюродной бабушке. У нее трехкомнатная квартира. Она живет одна. Ей почти девяносто лет. Она совсем почти глухая. Мы приедем, и она скоро ляжет спать… а?

— О! — сказал я. — Просто чудо.

— Но только ты мне скажи честно, — сказала она. — Ты на самом деле, действительно хочешь поехать со мной? Или…

— Или что? — спросил я.

— Или это блажь?

— В каком смысле? — спросил я.

— В обыкновенном, — сказала она, высвобождаясь из-под моей руки, лежащей у нее на плече.

И села, сложив руки на коленях. Мы сидели, как это бывает зимой, на спинке заснеженной скамейки.

Я тоже сложил руки на коленях. Мы так просидели минуты три. Или дольше.

— Холодно так сидеть, — сказал я.

— Ты не ответил, — сказал она.

— Честно? — спросил я.

— Да, — сказала она.

— Это просто блажь. К сожалению. Прости.

Она соскочила со скамейки. Я тоже.

— Ничего, — сказала она. — Ничего, пожалуйста. Тогда пошли.

И мы пошли. Она к метро, я — пешком. То есть в разные стороны.

Нет такого слова

заметки по национальному вопросу

У нас на факультете училась рослая и щелоглазая палеоазиатка по имени Лида.

— Знаешь, как меня зовут на самом деле? — спросила она меня, когда мы оказались вечером на крыльце факультета после какой-то там конференции. Странным образом оказались вдвоем. Я закуривал, и она тоже.

— Как? — спросил я.

Она сказала что-то вроде «Лыгыдынлидына».

— Да… — сказал я. — А… а как это переводится?

— Серая утка, низко летящая над замерзающей тундрой… — сказала она и придвинула ко мне раскрытые губы, пахнущие «Примой». Когда я ее целовал, то чувствовал в уголке рта горькую табачную крошку.

— Поедем ко мне, — сказал я, вынырнув из поцелуя, как из полыньи.

— Лучше ко мне, — сказала она. — Общага рядом, соседка уехала, я одна в комнате. Пошли.

Она схватила меня за руку и потянула за собой.

Потом мы лежали на звенючей железной кровати, вжавшись друг в друга, потому что кровать была узкая. Лежали и молча следили, как фары проезжавших машин чертили полукруги по потолку, то слегка освещая комнату, то снова погружая ее в слабую темноту.

Потом мы закурили. Потом докурили, умяв окурки в блюдце, стоявшем на прикроватной тумбочке.

— Я зажгу свет, ладно? — сказала Лида. — Зажмурься.

Я не стал жмуриться, она прошла к двери, включила лампу. Совсем голая. Потом села лицом ко мне, опершись спиной об изножье кровати.

— Дай мне из тумбочки такой мешочек там, — сказала она.

Свесившись с кровати, я вытащил из тумбочки вроде как кисет, кинул ей.

Она достала оттуда плоскую костяную коробку, а из нее — костяную палочку с острым концом. И еще круглую маленькую штучку вроде пудреницы. Я смотрел за ней во все глаза. Она спокойно раскинула бедра, и я увидел, что ее левое бедро изнутри покрыто маленькими коричневыми рубцами.

— Ты что, Лида? — спросил я.

— Не обращай внимания. — И она этой костяной иголкой сильно надрезала себе кожу на бедре. Полилась кровь, она от боли зашипела и сморщилась.

— Ты что? — чуть не крикнул я.

Она левой рукой подтерла кровь, раскрыла эту как будто пудреницу, правой рукой взяла шепотку темного порошка и стала втирать в ранку. Кровь угомонилась. Она сложила все в коробочку, сунула ее в кисет и кинула его мне:

— Положи на место, ладно?

— Ладно. — Я положил мешочек на место, прихлопнул дверку тумбочки и вдруг, что-то поняв, расхохотался:

— Лида, ты как снайпер, да? Засечка на прикладе, да? Шпок — готов! — и засечка?

— Вроде того, — сказала она, шмыгая носом от непрошедшей боли. — У нас такое правило. Чем больше мужчин было у женщины, тем легче ей дома замуж выйти. И вообще чтоб видно было, что она хорошая женщина.

— Да… — сказал я. — Дела…

— Правило такое, — сказала она. — Я тебя не очень напугала? Ты извини, если напугала.

— Нет, что ты! — Я ласково прикоснулся к ее голой ноге. — Лида, скажи, пожалуйста, а ты меня привела, чтобы насечку сделать или я тебе понравился?

— А я тебе понравилась?

— Да, — честно сказал я. — Я просто офигел, когда с тобой целовался.

— То-то же, — сказала она, засмеялась, перегнулась через меня, взяла сигарету и закурила.

— Постой, — сказал я. — Я ведь первый спросил, между прочим.

— Неважно, — сказала она. — Все равно мы не поженимся. Какая разница?

— Лида, — сказал я, переведя дух. — Ладно, твои дела. Но скажи, зачем ты так мучаешься? Во-первых, больно. Во-вторых, на факультете что про тебя говорят, сама знаешь, наверное?

— Знаю, — сказала она. — Ну и что?

— Лида, — сказал я. — Возьми насеки себе еще полсотни насечек, перетерпи разом, и все, и забудь, и живи нормально, а дома потом все предъявишь в лучшем виде. А то еще нарывать будет, ну его, Лида… — И я потянулся к ней, чтобы ее обнять.

Но она отпихнула меня, чуть не обжегши сигаретой. И посмотрела мне в глаза. Я никогда не видел такого потустороннего презрения во взоре, обращенном на меня.

— А знаешь ли ты… — медленно проговорила она, затягиваясь и пуская дым через ноздри. — А знаешь ли ты, русское московское это самое… а знаешь ли ты, что в нашем языке нет слова «ложь»?

— Лида… — начал было я, но замолк.

Она докурила, загасила сигарету. Прикоснулась мизинцем к свежей ранке на бедре.

— Кстати, — сказала она, — тебе домой не пора?

— Пора. — Я вскочил с кровати, начал одеваться. — Давно пора, давно пора.

— Пока, — сказала она, не оборачиваясь, когда я оделся и встал у нее за спиной.

— Пока, — ответил я. Мне недостало сил обнять ее голые смуглые и худые палеоазиатские плечи. Или поцеловать в жесткую, черную, как рояль, палеоазиатскую макушку.

Я вышел, и пошел по лестнице вниз, потом во двор, потом на улицу, потом на троллейбус, потом на метро, потом вышел из метро, потом снова сел на троллейбус, доехал две остановки до дому…

Зато назавтра и остальные два года мы очень мило здоровались в коридоре. И даже иногда курили вместе.

Об исполнении доложить

просто, подробно, ничего не скрывая

Лет пятнадцать тому назад мне надо было сделать одно очень сложное дело (административно-правовое, если угодно). Мне указали на пожилую мадам NN, с которой я, впрочем, давно был знаком, и сказали: пойди к ней и расскажи о своей проблеме. Просто и откровенно. И попроси помочь. Если она сочтет тебя правым, а дело — решаемым, она тебе поможет.

Сказано — сделано. Я позвонил ей, получил приглашение, и за чашкой чая подробно, ничего не скрывая, рассказал о своем деле. Она подумала, покивала, полистала несколько пухлых записных книжек, а потом сказала:

— Запишите телефон. Ее зовут ZZ. Она может решить вашу проблему быстро, ловко и бесплатно. Многое в ее руках. Позвоните и скажите, что вы — от меня. Но! Но она может вдруг сделать вид, что не понимает, чего от нее хотят, может начать тянуть, вроде там перезвоните через недельку… то есть может вдруг начать валять дурака. Тогда слушайте и запоминайте. Если вы почувствуете, что она валяет дурака, скажите ей буквально следующее. Запоминайте. Скажите ей: «NN просила вам сказать такие слова: „Бабушка велела“». И все.

Тем же вечером позвонил этой даме. Узнав, от кого я, она стала очень приветлива, расспросила о сути моей проблемы, пообещала кое-что кое у кого разведать, посодействовать, вывести меня на нужных людей и так далее. И чтобы я перезвонил через недельку, а надежнее — через полторы-две. То есть, как говорила пожилая мадам NN, она явно начала валять дурака.

Тогда я, набравшись решимости, перебил ее журчанье-воркованье и сказал:

— Дорогая госпожа ZZ! Спасибо за ваше искреннее участие. Но вы знаете, госпожа NN, по чьей рекомендации я вам звоню, просила меня сказать буквально следующее…

— Да-да? — неожиданным ироническим басом спросила моя собеседница (получилось как «дэ-дэ»). — И что же она просила буквально сказать?

Ну зачем она повторила слово «буквально»? Я немножко обиделся. И сказал:

— Буквально следующее: NN просила вам сказать такие слова: «Бабушка велела». И все.

На том конце провода стало совсем тихо. Как будто даже выключилось. Через несколько мгновений я спросил:

— Алло, вы слушаете?

— Да, — сказала она. — Скажите, если я сейчас к вам подъеду посмотреть все бумаги, вам будет удобно?

Покровка

это я сбоку на фотографии, вот, вот

Пять лет, с 52-го по 56-й, мы прожили в бабушкиной комнате в большой коммуналке на Покровке (в ту пору — ул. Чернышевского). Нас в этой комнате было пятеро: бабушка, папа, мама, я и моя няня Ася. Тихая молодая женщина, которая, когда нанималась, говорила: «Я сахар в чай кладу один комочек…» Потом, когда мне было уже двадцать пять, она приходила в гости, посмотреть на питомца. В квартире жили разные люди.

Жила в самой первой (вернее, в трех крохотных, нарезанных из одной, наверное) комнате Ольга Натановна, зубной врач. С мужем Зямой, дочерью Натусей, зятем Сашей и внучкой Аллочкой, младше меня года на три.

Они жили там давно, и тетя Натуся мне рассказывала, как она девочкой (до войны) приходила играть к бабушкиному сыну Лёне (которого убило на войне) и моя бабушка говорила ей: «Приходи попозже, ты уже налопалась, а он еще не кушинькал».

Ольга Натановна (Голда, как звала ее бабушка) была частнопрактикующим зубным врачом.

Она принимала прямо тут, в коммуналке! У нее был кабинет и приемная! Где они все спали, я не знаю — вряд ли в маленькой жилой комнате, одной из трех. Наверное, и в приемной и в кабинете.

Бормашина была с ножным приводом. Когда Голда купила себе другую, с электромотором, это было событие на всю квартиру.

Ее пациенты — иногда три-четыре человека — ожидали в приемной. А я читал им наизусть стихи. Даже помню какие. Стихи Маршака (целую поэму) про то, как врач прыгал с парашютом, чтобы спасти полярника, с которым приключился несчастный случай — ружье разорвалось и ранило его в глаз. Я даже сейчас помню финал:

Для этого стоило прыгать с высот.

В седой океан на изрезанный лед,

На снег между темных проталин,

Куда вас на помощь товарищу шлет

От имени родины — Сталин!

Бурные аплодсименты флюсников и кариозников. Ольга Натановна очень меня ценила за такое развлечение своих пациентов.

В другой комнате — тоже в начале квартиры, напротив Ольги, — жила дама, которая раз в два-три месяца принимала несмертельную, но крепкую дозу снотворного. Когда через полтора дня вскрывали дверь, то находили ее томно запрокинутой, но безусловно живой, хотя и непробудно спящей. А на ночном столике была (много раз была!) записка — «В моей смерти прошу винить…» — и список всех жильцов квартиры, работников домоуправления и сослуживцев.

Потом она уехала, вместо нее въехал некий завмаг, жена которого в каждый тираж займа выбегала на кухню и сообщала, что у нее выиграли две, три, пять облигаций. Соседи полагали, что она таким манером прикрывает левые доходы своего мужа.

Потом в эту комнату въехали третьи жильцы, у них была хорошенькая девочка Наташа, которую я рассмотрел уже позже, когда подростком приходил к бабушке в гости.

Еще жил дирижер Евгений Рацер (сын знаменитого, воспетого Паустовским и Ильфом, поставщика древесного угля Якова Рацера). У него был сын Дима, учился играть на фортепиано. И жена Зина, сопрано. Она распевалась. Они жили с нами стенка в стенку.

В другую стенку жила Февронья Федоровна. Богомольная пожилая тетка, недовольная нравами прихожан. Она возмущенно рассказывала: «Прислушалась — пердить! Принюхалась — как бог свят, пердить! У храми — пердить! Я б за ето десять лет давала!»

Напротив нас жила мать-одиночка Люба со своим сыном.

Чуть ближе к входу — между Любой и Ольгой Натановной — жила Евгения Константиновна и ее муж Григорий Маркович. Это были какие-то очень близкие родственники Любы, с которыми она демонстративно не общалась.

Говорили, что Евгения Константиновна то ли была когда-то хозяйкой всей этой квартиры, то ли что-то еще в этом роде… Это была «старорежимная старушка» в букольках и кружевных воротничках, с сахарным выражением лица. Мне один мальчишка со двора сказал, когда увидел, что я беру у нее баранку или карамельку: «Ты с Евгениськой (почему-то ее так звали дети) не водись, она плохая (он придвинулся и зашептал), она Ленина и Сталина не любит».

Григорий Маркович был красавец старик с двойной бородой, как на картинке из истории русской общественной мысли. Но — обезножевший и сидевший в кресле-коляске. Рассказывали в квартире, что Евгения Константиновна ради него бросила то ли родителей, то ли мужа с ребенком — с дочерью Любой? Вот это был бы сюжет…

Мы часто слышали, как старики ссорились, сильно, но вполголоса, слов не разобрать. Потом Евгениська кричала тоненько: «Гриша! Ради нашей любви!» А Григорий Маркович стучал кулаком по столу и басом кричал: «Не надо жертв! Не надо жертв!» Он произносил «ж» как «ув»:

— Не надо увертффф!

И еще была одна пара с дочерью. Главу семьи считали доносчиком и провокатором. Он выходил на кухню и задушевно говорил: «Да… вот жизнь пошла… Ничего без блата не достанешь, кругом очереди…»

Все отворачивались к столикам и молча чистили картошку. Или перетирали тарелки.

Он вздыхал и шел покурить на черный ход.

Дачное. Сыр «виола», свежий воздух и Марина Цветаева

кольцо-кольцо, выйди на крыльцо.

Каждый понедельник к нам в дачный поселок привозили заказы. Маленький пикап был нагружен серыми пакетами, перетянутыми бумажной веревкой. Гречка, мясо, колбаса, сыр. Сыр «Виола» в том числе. В круглых коробочках. Со скандинавской блондинкой на крышке.

Удобно. Можно было заказать буквально все — от соли и спичек до вина и сигарет. В рамках ассортимента советского продмага конца шестидесятых. Можно повторять заказ или уточнять заказ, отдавая список тому самому человеку — водителю-продавцу-кассиру, — который эти заказы развозил.

Некоторые вообще отучались ходить в магазин. Было у нас семейство с изящной фамилией Вильям-Вильмонт. Николай Николаевич Вильям-Вильмонт, известный переводчик, и его домочадцы. Наверное, они дочиста подъедали все припасы, потому что в понедельник всей семьей нетерпеливо топтались у калитки, ожидая, когда в переулок завернет долгожданный пикап с заказами.

Пикап медленно объезжал все дачи. Останавливался у калитки. Водитель-продавец-кассир отыскивал нужный заказ и собственноручно тащил его в дом. За что и получал копеек тридцать. Или сорок. По тогдашним меркам очень даже ничего.

Оголодавшие дачники тут же начинали разворачивать пакеты. Водитель, пожилой дядя в белом форменном халате, брал в руки коробочку сыра «Виола», вглядывался в синеглазую финскую деву с соломенными волосами и вздыхал:

— Вот ведь красивая женщина… Разве в жизни такую встретишь?

Он часто брал с собой жену — подышать свежим воздухом. Развезти все заказы занимало часа полтора по меньшей мере. А она гуляла по аллеям нашего поселка. Я ее всегда видел со спины. Грузноватая тетенька в теплой кофте, медленно переставляющая свои немолодые ноги.

Да, а при чем тут Марина Цветаева? А Марина Цветаева вот при чем.

В сороковом году, уже вернувшись в СССР, она была влюблена в Николая Николаевича Вильям-Вильмонта. А он, молодой и красивый, говорил своей домработнице:

— Если придет такая худая старушка, скажите, что меня нет дома.

А в соседнем переулке жил человек, который чуть ли не собственноручно вынимал Цветаеву из петли 31 августа 1941 года.

Дачное. Песни

Вижу дом ее номер один

Жалко, что я не снимал улицы и дома нашего поселка год за годом, с 1964-го (когда первый раз взял в руки фотокамеру) и до сего дня. Цены бы не было такой серии. Показать, как все менялось. Как великолепные по меркам 1960-х загородные виллы превращались в 1990-е и особенно в 2000-е в скромные домики под боком у других вилл. А некоторые вовсе исчезали. Увы, увы. Остается только вспоминать.

Вспоминаются дома, которых уже нет. Например, дача переводчика с украинского Владимира Россельса (там был некий, что ли, общепоселковый диссидентский салон). Потом эту дачу купил поэт Андрей Дементьев, она сгорела, его жена прыгала со второго этажа и сломала ногу. Руины снесли, и Дементьев начал новое строительство.

В связи с этим была такая история. Исторический анекдот своего рода.

Окуджава и Дементьев в Москве жили в одном дворе. И вот они встречаются.

Окуджава говорит:

— Ах, Андрей Дмитриевич, у вас такое несчастье, дача сгорела, я вам очень сочувствую.

— Спасибо, Булат Шалвович. Ничего. Ерунда. Новую построю, лучше прежнего.

— Но ведь это денег сколько нужно…

— Песни писать надо, Булат Шалвович! — сказал Дементьев. — Песни писать!

Помню дачу драматурга Климентия Борисовича Минца, с женой которого, Антониной Ивановной, мои родители оставляли меня, десятилетнего, «посидеть» (пока они ездили в Москву). Антонина Ивановна мыла полы и громко пела:

Здравствуй моя Мурка,

Здравствуй, дорогая!

Здравствуй, дорогая, и прощай!

Ты зашухерила всю нашу малину,

И теперь маслину получай!

Никто, ни один человек не объяснял мне, что значит «зашухерить малину». Но я сразу и совершенно точно понял, что это такое. И что за это, естественно, полагается маслина. Справедливость, иначе говоря.

Дачу Минца купил композитор Оскар Борисович Фельцман, а потом продал певице Аллегровой, и она уже все напрочь перестроила.

Дачное. Песни. 2

Вижу сад со скамьей у ворот..

Еще в нашем поселке жил Матусовский. У него были две дочери. Мы дружили. Сам Михаил Львович был чудесным человеком, добрым, разговорчивым. Не было в нем никакой надутости. Любил всякие рискованные шутки про низкое качество пищевых продуктов (избавьте от подробностей!). Много путешествовал, говорил, что все деньги тратит на турпоездки. Снимал фильмы на 8 мм, потом показывал всем. Помню на экране индийского заклинателя змей.

Однажды я спросил отца:

— Папа, а откуда такая поговорка — в «Москву за песнями»?

— С незапамятных времен, — совершенно серьезно ответил он, — еще при царе Иване Грозном в Москве поселились поэт Матусовский и композитор Фельцман. Со всей Руси к ним ехал народ за словами и нотами.

Я почти поверил. Минуты на три.

Помню Фельцмана в гостях у Яковлевых (родителей моего друга Андрея). Фельцман любил притворяться простаком. Он спросил меня и Андрея: «Мальчики, я купил лыжи. Говорят, их надо просмолить. Как смолят лыжи, вы не знаете?» — «Знаем. Надо густо натереть новые лыжи лыжной мазью. Потом развести костерок и подержать лыжину над огнем. Мазь растопится и впитается в дерево. Вот и все». — «Ой! — сказал Фельцман. — Так это надо такой дли-инный костер раскладывать, да?»

У Яковлевых было много собак. Овчарки Динго, Эгра и Зной. Потом еще какие-то. К ним на дачу привозили знаменитого льва Кинга (кто-то, может, помнит, как бакинцы Берберовы держали дома льва). Когда этот зверь погиб, его похоронили на яковлевском участке. Там даже памятничек стоял: каменная колонна со статуэткой льва.

Дачи Яковлева тоже нет. Она сгорела, и в ней сгорела Нонна Сергеевна, мама Андрея. А глава семьи, детский писатель Юрий Яковлевич Яковлев, умер за пару лет до того. Он сильно изменился перед смертью, заходил к моей матери и просил поесть. «Нонночка все отдает собакам, а мне ничего не остается». Был худой и страшный.

Дачное. Croquis

где резной палисад.

Меня на многих дачах оставляли «посидеть», пока родители в Москву съездят. Штук пять таких временных пристанищ было. Или больше. Все очень разные. Обстановку (в смысле интерьер) помню отлично. Не только где меня дитятею оставляли, но и вообще. Были трехкомнатные финские домики. Были четырех-, пяти- и шестикомнатные дома (типовые проекты). Были и нетиповые.

Помню роскошный и стильный дом Дыховичного (потом — Твардовского). Огромная гостиная с камином. Кабинет с ковровой дорожкой от стола к двери. Кто-то из друзей зашел и сказал: «Здрасссте, ваше высокопревосходительство!» Дыховичный тут же убрал дорожку.

Дом его соавтора Слободского (потом — Юрия Трифонова, но дом уже снесли). Необычная угловатая лестница посреди гостиной.

Дом Матусовского, массивный, немного аскетичный, в послевоенном стиле.

Дом Антокольского, с бесконечными картинами и скульптурами его жены Зои Бажановой. Дом Мироновой и Менакера — одноэтажный, картиночный, как из модного журнала. Полочки, тарелочки, красные крученые свечи.

Дом Нагибина — будто дом-музей его самого, с портретами хозяина в рамках красного дерева на столиках того же дерева, и вообще сплошной очень дорогой антиквариат, про который Юрий Маркович говорил мне: «Понимаешь, но это же не просто баловство (он произносил „бауоуство“), а часть жизни!» Дача Юрия Нагибина была не самой большой, но самой роскошной в смысле внутреннего убранства и устройства. О мебели, лампах, картинах, статуэтках я уж не говорю.

Он первым в поселке построил второй санузел при спальне на втором этаже.

Красивая лестница на второй этаж — такая широкая, что без перил.

Веранда со сплошным зеленым ковром и стеклом в пол, за которым был тщательный газон. Красиво и нереально — для наших широт, по крайней мере. Алиса Григорьевна, вдова Нагибина, продала дом. Новый хозяин снес его и построил нечто новое. Кому сейчас нужен маленький домик всего в пять комнат? Смешно.

Дом Романа Кармена — простой финский домик с роскошными авторскими фотографиями на стенах.

Дом иллюстратора Ореста Верейского — весь второй этаж превращен в одну комнату-мастерскую. На низких стеллажах альбомы с репродукциями. Я в 12 лет часами сидел там и рассматривал рисунки Матисса.

Дом драматурга Симукова — простой, немаленький, но уютный. Лампа над письменным столом свисала с потолка на крученом по-старинному шнуре.

Дом эстрадного автора Владимира Масса, увешанный самодеятельными, но милыми картинами-гуашами хозяина.

И дом прекрасного писателя и редкостно хорошего человека Владимира Тендрякова. Кабинет, забитый книгами. Там я, сидя на полу, прочитал «Заратустру». Или мне показалось, что прочитал. Всех не перечислишь.

Дом, в который я (и, наверное, никто) не заходил, — языковеда академика Виноградова. Самый большой в поселке — тогда. По проекту Жолтовского. С колоннами. Плохой архитектор был Жолтовский. Эпигон.

Дачное. Быт

необходимые уточнения…

Почему-то все говорили — «дача на Пахре», хотя поселок был на 36 км Калужского шоссе, а Красная Пахра — на 45 км. Но вот так вышло. Наверное, по ближайшей точке на карте.

Поселок был основан в 1952 году (в отличие от Переделкина, которое было еще до войны). Начерно построен — к 1958-му, наверное. Сначала не было асфальтовых дорог и водопровода.

Великолепные ванные комнаты и сортиры пустовали. Каждый день приезжал на своей бочке, запряженной слепым конем Русланом, водовоз дядя Петя. Объезжал все дачи, и жители набирали по два — четыре ведра воды. Дяде Пете совершенно добровольно помогал Ваня Дыховичный. За два сезона таскания ведер он стал настоящим силачом — мускулы просто играли.

На дачах было водяное отопление с угольными котлами. У всех на заднем дворе была куча антрацита и куча шлака.

Газ был привозной, в баллонах. Воду подвели (и обновили наконец ванные с сортирами) несколько позже. Магистральный газ — еще позже. Газовые водогрейные колонки ставили с осторожностью. В некоторых домах до 70-х были огромные дровяные колонки. У нас тоже такая была.

Телефон стоял у отдельных, особо отмеченных товарищей. Может быть, у десяти человек из шестидесяти. Но зато посредине поселка стоял домик под названием «контора». Там сидел бухгалтер, заседало правление. А в прихожей этой конторы, ключ от которой был у каждого дачника, стоял телефон. По вечерам люди ходили звонить. Через «восьмерку». Соединялось не всякий раз. Очередь стояла человек пять. Ирочка Матусовская звонила своему мальчику и громко кричала в трубку слова любви и неги. Описывала, как она без него скучает. Ему, наверное, было плохо слышно. Она говорила по буквам. Ее никто не торопил.

Электричка к нам не ходила. Доехать можно было на машине. Или на автобусе. От остановки 2 км пешком. Из них треть пути — через лесок. Никто не боялся. Даже поздним темным вечером. Не знаю почему. Шли себе безмашинные граждане и гражданки с кошелками, и ничего.

Дачное. Мы

чем занимались до 1969 года.

Мы приехали в поселок году в шестидесятом, кажется. Отец тогда еще не был в Союзе писателей. Его приняли в 1961-м.

Сначала снимали две комнаты на даче у писателя Маклярского. Писатель-чекист. Друг Льва Шейнина, которому впоследствии продал этот большой (шестикомнатный) дом.

Маклярский был комически жаден. Привозил из Москвы ненужные почтовые конверты и отдавал домработнице:

— Это на растопку.

Однажды принес на кухню тарелку с котлетой. Поставил на стол, за которым сидела работница и его престарелая теща.

— Вот вам котлета, — бодро сказал он. — На двоих. Рубайте!

Потом мы снимали финский домик у профессора Волкова. Он заведовал кафедрой эстетики в Академии общественных наук. Иногда приезжал, поливал яблони. Голый, пузатый, в трусах до колен. Весельчак. Пропускал шланг через трусы и изображал сами понимаете что. Эстетик, понятное дело. В Литературной энциклопедии про него поместили оскорбительную статью. Все почему-то смеялись.

Волков предлагал отцу купить дом в любую рассрочку. Отец хотел чего-то посолиднее. Этот дом купил Генрих Боровик и живет там посейчас. Правда, обстроился.

Потом мы несколько лет снимали крохотный домик (т. н. «времянку») у литературоведа Вл. Викт. Жданова. Жилая площадь — меньше 20 метров. Печка-шведка. Плюс терраска и холодная комната (моя). Вода на улице. Сортир тоже. Но мы любили этот домик почему-то. В 1966 году туда привезли мою полугодовалую сестру. С няней. Как справлялись — загадка.

В 1969 году купили наконец нормальный дом — принадлежавший вдове старого большевика Литвина-Седого (уже их сыну). Она получила членство в кооперативе по заслугам мужа, ибо он умер за 5 лет до закладки поселка. А может быть, он был одним из отцов-основателей?

Кажется, у меня совсем не было психологических трудностей, пока мы жили во времянке. Все мои друзья и подруги жили в больших теплых домах со всеми удобствами. А я ночью бегал во двор, умывался опять же во дворе, мыться ездил в Москву и все такое. Но не было ощущения, что я живу хуже. Грубо говоря, беднее всех. А может быть, мне только так казалось. Не знаю. Честно говорю: не знаю, не могу ответить.

Дачное. Прогулки

подмосковные, простите, вечера

Летними вечерами поселок выходил гулять. Писатели и их жены. Родственники, живущие постоянно. Друзья, приехавшие в гости. Все выходили часов в девять вечера.

Трости постукивали по асфальту. Негромкие голоса. Группы гуляющих встречались. Поклоны. «Здрассте…» Темнело. Кузнечики стрекотали изо всех сил. Пахло ночными цветами и трубочным табаком. Светляки глядели из теплой травы. За густой листвой видно было, как зажигаются окна.

Разговоры были почти сплошь о литературе. Во всем ее многообразии: не только о книгах, но и том, кто с кем когда кому каким тиражом и чего ради.

Компаний было несколько. Вернее, так. Была очень тесная компания Антокольские — Верейские — Матусовские. Была компания Россельсы — Массы — Дыховичные — Драгунские — Тендряковы — Нагибины. Была компания Яковлевы — Солодари — Жимерины. Первая и вторая компании могли смешиваться. Вторая и третья — труднее и по частям. Первая и третья — практически никогда.

Были люди, которые в поселке общались мало и редко. Твардовский дружил с Трифоновым. Но случалось, в трудные минуты заходил ко всем без разбору.

Михаил Ильич Ромм вообще не показывался. Сравнительно редко присоединялся к гуляющей компании Бондарев.

Был человек — Кремлев Илья Львович, — с которым никто не общался. Даже не здоровался. Автор трилогии «Большевики». Почему-то у него был самый большой участок в самом центре. Окруженный красно-рыжим забором. Забор, конечно же, называли «Кремлевская стена». Илья Львович считался главным негодяем поселка. Говорили, что он нанимал солдат вскопать огород и не платил, грозя донести командиру. Его жена Фрося разводила нутрий. Когда он появлялся в конце аллеи, короткий, краснолицый, с торчащими вверх седыми космами, гуляющих охватывало смятение. Надо было не поздороваться, а это, согласитесь, нелегко. Находились желающие повернуть назад.

Выручал Владимир Захарович Масс.

— Подумаешь! — говорил он. — Вот глядите, я сейчас пройду и не поздороваюсь. А ну за мной!

И высокий, грузный, с полупудовой тростью и овчаркой на цепочке, гордо глядя перед собой, вел компанию мимо демонического Кремлева.

Дачное. Административный ресурс

корова и ведро.

Некоторым было жаль Кремлева. Плохо жить, когда с тобой не хотят водиться. Да уж чего хорошего.

Но вот эпизод.

В 1980 году мы с женой купили машину. Решили построить гараж. На заседание правления мы пришли всей семьей. Моя мама (поскольку она была юридическим владельцем дачи) читает заявление: «Прошу разрешить… такой-то площади… план прилагается». Чистая формальность.

Тут встает Фрося Кремлева. Член правления.

— Я против. У члена кооператива товарища Драгунской нет автомобиля. Автомобиль принадлежит сыну члена кооператива. Вопрос снимается.

Бывший министр Жимерин, тоже член правления, чуть очки с носа не уронил:

— Ефросинья Яковлевна! Вы… это… Вы серьезно?

— Абсолютно! — гордо сказала Фрося. — Член кооператива имеет право построить гараж для своей машины. Для своей собственной. Точка.

И победно взглянула на наше семейство.

— Ничего, — сказал председатель. — Член кооператива товарищ Драгунская тоже купит себе машину. С течением времени.

— Вот пусть тогда и приносит заявление, — сказала Фрося. — А мы рассмотрим.

Я несколько смутился. Вдруг действительно запретят? Но Жимерин выручил:

— Товарищи! Один человек сначала покупает корову, а потом — ведро для молока. А другой — сначала ведро, потом корову. Ничего страшного. Я лично голосую «за».

Проголосовали. При одном воздержавшемся.

Зачем это ей было? Чтобы увидеть чужую растерянность. Подчиненность. Зависимость от своего каприза.

Ее муж не платил солдатам не для того, чтобы сэкономить рубль. Или чтоб таким хитрым способом поднять дисциплину в соседней воинской части.

А чтобы насладиться чужой беспомощностью. И собственной безнаказанностью.

Об этом, кстати, прямым текстом писал маркиз де Сад.

Мелким поселковым садистом он был. Вот с ним и не водились.

Конечно, все непросто. Наверное, у него было тяжелое детство, полное горя и лишений. Наверное, этим объясняются сложности его характера.

Надо ли ему сочувствовать? Жалеть его?

Возможно.

Но сначала давайте научимся жалеть и любить себя. Мы не заслуживаем участи боксерской груши. Даже если нас бьет человек с трудным детством и горькой судьбой.

Дачное. Прогулки. Дети

подмосковные, опять же, вечера..

Итак, взрослые гуляли, здороваясь и не здороваясь.

Дети помладше носились на велосипедах от одной взрослой компании к другой. Тоже свои степени и ранги: одни на «школьниках» другие на «орленках».

Дети постарше ходили своими группками. Спорили почти как взрослые: о книгах и о Ляльке Кармен. О нашей роковой Карменсите.

Лялька (на самом деле не Кармен, а Овчинникова) была главная красавица. Она была падчерицей Романа Лазаревича Кармена. Потом ее мама, красавица Майя Афанасьевна, ушла к Василию Аксенову.

Ляльку за это прозвали «дважды падчерица Советского Союза».

Она была красотка невозможная. Вылитая Мерлин Монро. Ей было двенадцать. Мне — четырнадцать. Мы целовались. Была ночь. В соседней комнате храпела домработница. Мы пошли на участок. Целовались там, валяясь на сухих ветках. И еще в разных местах целовались.

Потом Лялька мне изменила. Стала целоваться с другими.

Я высказал свое крайнее недовольство Роману Лазаревичу. Прямо пришел и спросил: что за дела? разве так можно? и вообще, как вы падчериц своих воспитываете?!

Сейчас я с изумлением вспоминаю, что Кармен спокойно, доброжелательно, а главное — долго, очень долго меня успокаивал и объяснял, что сердце красавицы склонно к измене и что не надо ссориться с приятелем, который повел Ляльку в кино, а потом — целоваться.

Ирочка Матусовская (ей было уже пятнадцать) назвала Ляльку словом «нимфетка». Объяснила нам, что это такое. Даже рассказала про Набокова.

Но Лялька не была нимфеткой, ни в коем разе. Она была именно что Мерлин Монро. Всеобщая мечта.

Я потом встретил ее в 1990 году в Калифорнии, в Сан-та-Монике.

Она была такой же прекрасной — но, увы, совсем взрослой. Ее звали уже не Лялька, а Алёна. Помню, у нее в визитке было написано — Alyona Grinberg. Фамилия бывшего мужа.

Мы выпили бутылку дешевого розового вина. И попрощались уже навсегда.

Дачное. Жены

Юрий Маркович и Юрий Валентинович.

Нина Нелина, первая (рано погибшая) жена Юрия Трифонова, рассказывала моей матери. Дело было в конце пятидесятых. Уже схлынула слава Трифонова — автора «Студентов», а до повести «Обмен» было еще жить да жить. Вот Нина рассказывала:

— Представляешь себе, подружка говорит мне: «Ты среди писателей вращаешься, познакомь меня тоже с каким-нибудь писателем, я тоже хочу за писателя замуж. Ну, я не прошу какого-нибудь знаменитого или гения, а вот так — простого такого, нормального, среднего писателя. Ну как твой Юрка, например». Представляешь, сволочь какая! — со слезами говорила Нина. — Мой Юрка, значит, средний? Мой Юрка, значит, простой такой? Ах ты дрянь… Я ей так и сказала: «Мой Юрка еще всем покажет, а ты, дура, понимала бы чего!»

Трифонов всем показал. Жаль, Нина не дожила.

Трифонов не очень ценил Нагибина как писателя. Он говорил мне: «Юра увлекся сценариями. Конечно, заработки там другие, понятно. Но Юра совсем разучился работать над фразой. Юра никуда не сдвинулся со своих „чистопрудных“ рассказов, он не развивается, как прозаик».

Не знаю, насколько это было справедливо. Однако Трифонов в семидесятых — восьмидесятых был на вершине славы. Особенно среди интеллигенции. Нагибина читал народ попроще. Зато народа этого было побольше.

Моя мама рассказывала.

Писатель Z устроил большой званый ужин. Были там и Нагибин, и Трифонов.

А на следующий день к Алле (Алисе Григорьевне) Нагибиной зашла жена писателя Z. Еще какие-то дамы подошли. Сидели, пили чай в милой женской компании. И мадам Z сказала, делясь вчерашними впечатлениями:

— Да, какое счастье таких людей у себя в доме принимать. Вот, веришь ли, Алла, я Трифонову на тарелку салат накладываю, а у самой руки дрожат. Юрия Трифонова угощаю, ведь это вообразить себе! — Она вздохнула и доверительно добавила: — А из твоего Юрки настоящего писателя так и не вышло…

— Иди на хер, — сказала Алиса Григорьевна.

— Что? — не поняла мадам Z.

— Чашку поставь, — сказала Алиса Григорьевна, — и бегом на хер отсюда.

Мадам Z пожала плечами, встала, повернулась и вышла.

Вот, собственно, и все.

Дачное. Собутыльники

во дворе за столиком под лампой.

У моего отца есть рассказ «Человек с голубым лицом», про то, как мы попали в аварию. Авария была, только меня там не было.

Отец ехал в Москву, а вместе с ним — сосед Борис Костюковский, поселковые электрики Генка Иванов и Генка Мазуров и рабочий на все руки Коля Луковкин. Отец часто подвозил соседей и знакомых. В поселке это было принято.

Там, где сейчас пересечение Калужского шоссе с МКАД, разорвало правый передний баллон. Машина перевернулась, проехала десять метров на крыше и свалилась под откос.

Машина была Волга ГАЗ-21, самой первой модели, с оленем на капоте и звездой на радиаторе. Настоящий танк. Никто не убился.

Все решили, что они второй раз родились и теперь вроде как побратимы.

Костюковский быстро отпал: через неделю собрались выпить, а он не пришел. А вот оба Генки и Коля Луковкин надолго остались отцовскими друзьями-собутыльниками. Приходили довольно часто. Иногда очень поздно вечером.

Отец к ним выходил. Они сидели за столиком во дворе. Под низкой лампой — зеленые бутылки «Московской» и горы окурков «Беломора»: белые картонные мундштуки, обгоревшие с одного конца и обмусоленные с другого. Хлеб и соленые огурцы.

Генка Мазуров был чернявый, пузатый. Серьезный рабочий человек. Генка Иванов — русый, румяный, с голубыми глазами. Злой. Коля Луковкин — как из песни про желтую крапиву: худой, небритый, с широкой неопределенной улыбкой.

Года три прошло. Машину давно уже отрихтовали, облудили, перекрасили. А они все ходили выпивать. Правда, Генка Мазуров все реже. Солидный рабочий человек, я же говорю.

Однажды Генка Иванов пришел в воскресенье утром и просто-таки потребовал, чтобы отец вез его к теще в неблизкую деревню. Вот прямо сейчас. Отец отказался.

— Ты же мне названный брат! — возмутился Генка.

— Брат, брат, — сказал отец. — Но сейчас не выйдет. Мне некогда.

— Так, — сказал Генка, уставив одну руку в бок, а другой почесывая подбородок. — Некогда, значит… А может, поговорим?

Отец был очень силен и умел драться. Мама рассказывала, что он ее в буквальном смысле отбил у прежнего кавалера.

— Поговорим, — сказал он, вставая из-за стола. — Прямо здесь хочешь?

Генка сдал назад:

— Да нет, я в смысле, что если не можешь, то ладно.

— Ладно, ладно.

Потом Генка приходил мириться. Но уже в последний раз. А Коля Луковкин еще захаживал. То сам четвертинку приносил, то ему отец полбутылки ставил.

Я так и не понял, зачем отцу это было нужно. Для меня это загадка.

Дачное. До любви

антоновские яблоки

Мне было лет десять. Ну, одиннадцать. Но точно не двенадцать. Двое моих приятелей жили на даче писателя Бориса Костюковского. Это были дети то ли его родственников, то ли дачников. Неважно.

Важно, что на этой даче жила девушка Оля. Она была студентка медицинского института. «Оля — будущий доктор», — говорили все. Совершенно не помню, как она выглядела. Ну напрочь. Помню ситцевый сарафан, голые руки и неописуемый запах. Запах женщины. Нечто выше рассудка. Она обдавала меня этим запахом, проходя мимо и рассеянно-приветливо улыбаясь мне, и у меня кружилась голова. Я не знал, что это такое. Не осознавал и не выговаривал словами. Я просто чувствовал, что от этой Оли пахнет так, что я просто ошалеваю. Вкуснее, чем пенка от свежесваренного варенья. Чем мамины духи. Чем утренний запах первой папиной папиросы на прохладной веранде дачи… И что мне сильнее всего на свете, сильнее, чем прокатиться на мотоцикле, сильнее, чем научиться плавать на тот берег, чем поесть горячего хлеба с розовой колбасой и сладким чаем после целого дня беготни по лесу, — сильнее всего этого мне хочется, чтобы она хоть на секунду скинула свои летние разношенные туфельки.

Мне хотелось рассмотреть поближе ее босые ноги, пальцы в особенности. Мне казалось, что это и есть главное, тайное, сладостное. Я вертелся рядом. Я не сводил глаз с ее ног. Она улыбалась мне, поднимая глаза от книги, от толстого медицинского учебника.

Однажды у меня сильно заболел живот. Я прямо весь скрючился. А я как раз был у Костюковских. Какая-то ихняя тетенька расспросила меня, погладила по голове, велела прилечь на тахту и кликнула Олю:

— Ну-ка, доктор! Посмотри, что с мальчиком.

Оля подошла к тахте. Сказала:

— Подвинься чуточку.

Я подвинулся. Она села рядом и стала расстегивать на мне рубашку — сверху донизу. От ее пальцев невозможно пахло женщиной. Потом она расстегнула мне пуговицу штанов и сказала:

— Не стесняйся, я же доктор…

И стала гладить меня по животу. Нажимать пальцами. А потом низко нагнулась, приблизила лицо и негромко сказала:

— Яблок наелся? Или капусты? Это у тебя газы. Понимаешь? То есть пуки в животике скопились. Ты попукай как следует, и все пройдет. Пукай, мой хороший, не стесняйся…

Погладила меня по животу еще раз, подтянула мне штаны кверху, встала и ушла. А в дверях обернулась и повторила:

— Пукай, пукай, не стесняйся!

Трудно, да и незачем описывать отвесные стенки бездонных колодцев стыда и отчаяния, в которые я свалился. Но ничего, выкарабкался. И вот я перед вами.

Дачное. До любви

ночь среди летнего дня….

Были в поселке писательские сынки лет на десять — пятнадцать меня постарше. У них были жены, взрослые тети. А мне тринадцать. Ну, почти четырнадцать.

Что там было? Да ничего. Мне казалось, что они обращают на меня внимание.

Иной раз нарочно, вроде игры глазами, вроде «ну расскажи что-нибудь смешное, видишь, я скучаю», вроде шутливых полуобъятий на полсекунды.

Иной раз по-другому, как бы случайно. Она в мини-юбке, сидит, поставив ноги на скамейку и обхватив лодыжки руками. От этого сидящий на табурете напротив и вещающий что-то умное четырнадцатилетний мальчик слегка шалеет и напряженно глядит в ее глаза, в упор.

…удерживая свой взгляд, как тяжелую бутыль с горячей водой из последних сил на вытянутой руке и боже упаси уронить — глядит в упор в глаза этой тете, страшась, что взгляд упадет ниже, туда, где ночь среди летнего дня, где тень между смуглыми тонкими лодыжками, которые охвачены и поглаживаются длинными пальцами с красиво накрашенными ногтями и бесстыже сияющим обручальным кольцом, — глядеть в немигающий серый взор, в котором вращаются синие кристаллы, все скорее и скорее, затуманивая его, — и продолжать говорить-говорить-говорить про умное…

Все труднее и труднее говорить в ее глотающее молчание. Надо из последних сил вынырнуть и спросить эту взрослую юную тетю: «Ну ведь правда? Ведь правда?» И она, легко вздохнув и спустив ноги со скамейки — ночь среди летнего дня улетела, — улыбнувшись, как сестра братику, ффу… — говорит: «Правда, конечно, правда, какой ты у нас умный».

Вставала и шла прочь, потрепав мальчика по голове и по плечу. Мальчик даже не смотрел ей вслед. Он смотрел на скамейку, на которой она только что сидела. На нежно-серую, почти серебряную некрашеную доску. И тайком положил на нее ладонь.

Продукт

предисловие к триллеру…

Был в соседнем поселке домик, нежилой и заколоченный. Недавно он сгорел. В самом начале шестидесятых там был магазинчик.

Темная комната с зарешеченным окном, полки с разной съестной мелочью, витрина, сколоченная из реек, с торчащими шляпками гвоздей; рейки держали стекло под тупым углом, так, чтобы верх тоже был стеклянный. Бока у витрины были фанерные, а низ — клеенчатый. Клеенка выпирала наружу. Можно долго описывать банки с сахаром и крупами поверх витрины, вазочки с конфетами внутри нее. Но я не буду. Описывать — продлевать агонию этого магазина, который давно уже умер. Это бесчеловечно.

Там я видел одну странную тетку. Она была высокая, бледная, с крашеными губами и подведенными глазами. Со старомодной прической — два полукружия на макушке, такая укладка кос. Лицо, как фотография на старом могильном памятнике.

Она устроила небольшой скандал. Сгущенное молоко тогда продавалось в розлив (в развес, если угодно). Стояла пятилитровая банка и ценник. У тетки в руках была глубокая квадратная вазочка-плошечка. Фарфоровая, с кобальтовой полосой по краям и желтыми сколами.

Тетка протянула вазочку и попросила сто пятьдесят граммов сгущенки. Продавщица обнаружила, что открытой банки нет, и консервного ножа тоже нет. Так что извините. Но тетка не отступала. Она тихо говорила: «Я пришла приобрести продукт. Продукт в продаже есть. Продайте мне продукт». Именно так — «продукт».

Это продолжалось неимоверно долго. Продавщица попыталась расковырять банку хлебным ножом. Нож гнулся. Тетка шептала про приобретение продукта. Продавщица стукнула по ножу чем-то тяжелым. У ножа отломился кончик. Кто-то завизжал: «Обслуживайте покупателей!»

Тетка исчезла со своей плошкой-вазочкой.

А теперь представьте себе — на месте сгоревшего магазинчика построили роскошный коттедж. Высокий забор, мощеный подъезд, фонарики, охранники.

Но как-то ночью в спальне, где спит хозяйский ребенок…

(о, как жестоко! Нет, нет! Пусть это будет молодая красивая хозяйка!)

…бесшумно распахивается дверь, и входит высокая бледная тетка с фарфоровой плошкой и сломанным хлебным ножом в руке.

— Кто вы? Что вам нужно? — беспомощно спрашивает молодая и красивая.

— Я пришла приобрести продукт, — шепчет тетка и поднимает нож.

Дальнейшее молчание

веранда с цветными стеклышками.

Наконец мы договорились провести субботу-воскресенье на ее даче. Вечером в пятницу я был у ее калитки. Позвонил, переводя дух.

— Открыто! — закричала она.

Я толкнул калитку и увидел веранду с цветными стеклышками. Улыбаясь, она сбежала с крыльца. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой накидке на голых плечах. От нее пахло яблочным вареньем.

И я прямо увидел, что сейчас войду в дом, и все будет как надо и очень хорошо, и утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим на крылечке, попьем чаю перед сном, ляжем спать, утром снова позавтракаем, а в воскресенье возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней — не хочу. Режьте — не хочу.

Я поцеловал ее, и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей что-то, уж не помню про что. Про какие-то срочные важные дела.

Она проводила меня до станции.

Больше мы не встречались, не созванивались и вообще не слышали друг о друге.

Прошло лет шесть. У меня уже была маленькая дочь. Однажды вечером я гулял с нею во дворе — в большом дворе с тополями и скамейками. Знакомых мам и пап с детьми не было. Вдруг вижу — какая-то женщина идет к скамейке, где я сижу и курю. Садится рядом. Открывает сумочку, достает сигареты и зажигалку, закуривает. Я чуть поворачиваю голову — господи, это она. Ее руки, ее кольца, ее очки. Ее лицо, в конце концов. Она молчит. И я молчу. Мы выкуриваем каждый по нескольку сигарет. Может, по десять. Молча. Косясь друг на друга, а иногда прямо глядя друг другу в глаза.

Наконец дочка закричала из песочницы: «Папа, хочу домой!»

Она тремя сильными затяжками докурила свою сигарету, встала, одернула плащ, еще раз на меня посмотрела — а я на нее — и ушла.

Улицу и калитку прекрасно помню. А название станции забыл.

И с какого вокзала — тоже.

Другие города

к сведению путешественников.

Почти все московские вокзалы — понятные. Белорусский, Казанский, Киевский, Курский, Ленинградский, Рижский и Ярославский. Но есть два странных — Савеловский и Павелецкий. Оттуда ехать в другие города.

На север — мрачный, тяжелый, прежде купецко-фабричный, а ныне индустриально-финансовый Савелов с кирпичными колоннами банков, серыми домами фабричных контор, компаний с трехвековой историей. Оборот самой малой из перечисленных в «Savelov Тор 300» составляет 1,4 миллиарда евро.

На окраинах — бесконечные заборы, ангары, эстакады, надземки, развязки, шоссейки. Однообразные рабочие поселки с геранями и кошками на окнах; более богатые, но столь же презирающие изящество пригороды, где живут клерки, инженеры и цеховые мастера.

Да и главные савеловские воротилы поколениями живут поближе к родной конторе, не желая перебираться ни в Москву, ни на Багамы.

Все неулыбчивое, серьезное до хмурости, зато упорное, окладисто-присадистое. Каждая копейка стоит ребром, рубль бережет и счет любит.

А в другую сторону — университетско-музейный Павелец, где мосты летят над узкими речушками, где на холмах громоздятся соборы и дворцы, а также пинакотеки, глиптотеки и библиотеки, составляя единственную в своем роде энциклопедию архитектуры последнего тысячелетия. Ибо павелецкие князья, начиная с Храброслава Лихого, — а позже павелецкое градоначальство — со всего света приглашали зодчих украшать свой город. Брунеллески, Браманте, Кваренги, Гауди, Мельников, Райт, все восемь братьев Весниных и Кэндзо Танге.

На мощеных улицах полно студентов, туристов и местных поэтов. Именно Павелец с его легкой, богемной атмосферой раскрыл двери в бессмертие Томасу Элиоту, Данте Алигьери и Николаю Некрасову.

О, Павелецкий театральный фестиваль! Здесь блистали Сара Бернар, Антонен Арто и неподражаемый Виктор Гвоздицкий, этот единственный органичный Макбет нашей эпохи.

Школа практической философии Павелецкого университета, старейшее заведение такого рода в Европе, основана княгиней Ольгой в середине Х века, здесь преподавали Чернышевский и Фуко. Среди профессоров Рисовального училища барона Воробьева — Лоррен, Пуссен, Моранди и Кандинский.

Почему в эти города не ездят москвичи, понять не могу.

Бабушка Рита

другие города

Мой отец родился в Нью-Йорке; вот как это вышло.

Его мама (моя то есть бабушка Рита) была дочерью еврейского социал-демократа, учителя из города Гомеля, где они жили.

Бабушка в молодости не любила Чехова. Потому что, рассказывала она, как придут в гости такие вот с бородками и в пенсне, так наутро приходит пристав и уводит папу в тюрьму.

Обычно девочки, выбирая спутника жизни, ищут кого-то похожего на своего отца. Но бабушка сделала другой выбор. В шестнадцать лет она вышла замуж за сына лавочника, молодого бездельника и хулигана Юзика.

Папа его, по имени Фалк, продавал секонд-хенд, говоря по-нынешнему. И было у него, по-нынешнему говоря, ноу-хау. В боковой карман или за подкладку старого лапсердака он клал тугую пачку резаной газетной бумаги, завернутую в платок. Покупатель во время примерки нащупывал манящий сверток. Дрожащим голосом спрашивал цену. Фалк говорил — «рубль», хотя красная цена была двадцать копеек. Покупатель, не снимая лапсердака, платил рубль и убегал, счастливый…

А когда старый Фалк уезжал скупать лапсердаки по окрестным местечкам, Юзик нацеплял темные очки, заваливался в папину лавочку и, угрожая маузером родной сестре Двойре, говорил: «Отчиняй кассу, хозяйка!» Все обо всем догадывались, но прощали.

Вот за такого Юзика бабушка Рита вышла замуж, и весной 1913 года уехала со своим отцом и с ним в Америку. Отец ехал в политическую эмиграцию, а молодые — просто так. За счастьем. Надобно сказать, что фамилия Драгунский — это бабушкина девичья. Юзика была фамилия Перцовский.

В Америке Лев Драгунский умер от заражения крови после удаления зуба. Молодые остались одни. У них родился мальчик, мой отец, 1 декабря 1913 по новому стилю. Юзик был совершенно никчемный деятель эмиграции. Работы не было. Денег не было. Молока тоже. Ребенка кормили кашей из бананов: ничего дешевле найти не могли.

Через полгода, а точнее, в июле 1914-го — буквально за несколько дней до начала Первой мировой войны, — они вернулись домой, в Гомель.

На суровые расспросы советских чиновников мой отец отвечал:

— Я родился в Нью-Йорке, но американский образ жизни произвел на меня столь отталкивающее впечатление, что через полгода я вернулся на родину.

Бабушка Рита

всякие-разные города….

Отец писал в анкетах про своего отца: умер от тифа в 1918 году. Дело было по-другому. Юзик очень ревновал свою жену. Особенно в 1917 году, когда в Гомеле появились разные веселые комиссары в кожанках. Однажды он стрелял в нее, поранив ей подъем пистолетной пулей, я помню этот шрам. Юзик, конечно, не хотел убивать бабушку. Он был пьян и разгневан. Хотел напугать, выстрелить в землю. Но попал в ногу.

У бабушки тоже, кстати, был дамский револьвер «бульдог», она мне его показывала уже в середине 1960-х. Маленький, почерневший, с перламутровыми накладками на рукоятке. Без патронов, конечно же. Потом я однажды спросил: «Бабушка, где револьвер?» Она ответила: «Всё. Больше нет». Наверное, сдала в милицию.

Да, так вот. Бабушкин друг, ревком города Гомеля комбриг Ипполит Иванович Войцехович, расстрелял Юзика как контру и женился на бабушке. Отец рассказывал, что Войцехович брал его с собой «на подавление белокопытовского мятежа». Отец вспоминал смутно. Он ехал на луке седла. Выстрелы вдали. Потом изба, много самогонки, а по комнате бегает зверь, ручная лиса.

Мятеж подавили, но то ли Юзиковы друзья, то ли недобитые белокопытовцы убили Ипполита Ивановича в 1919 году. У меня есть фото похорон. Похоже на демонстрацию. Плакаты, флаги.

В Гомеле отец видел самый лучший на свете революционный плакат: «Гомельские швейники в последний раз предупреждают Чемберлена!»

И вот моя бабушка, дважды вдова, взяв сына (моего то есть отца), поехала в Москву. Опять-таки за счастьем. Она была красивая. Вышла замуж за опереточного артиста Рубина, партнера знаменитой Клары Юнг. Родила от него сына Лёню.

Потом Рубин не вернулся с заграничных гастролей.

Бабушкин брат Марк Львович, прокурор Азово-Черноморского края (была такая административная единица), в незабываемом 37-м получил «10 лет без права переписки».

Отцовский сводный брат (а мой, выходит, дядя) Лёня перед войной сел по хулиганке, из тюрьмы пошел на фронт и погиб в 1943 году. В восемнадцать лет.

Бабушка Рита. 3

город Москва

Бабушка окончила гомельскую гимназию Сыркиной (у меня есть ее фото в гимназической форме) и, приветствуя мое желание изучать древние языки, научила меня первой строфе «Гаудеамуса» и одному неприличному латинскому стишку. Она была по профессии секретарем-машинисткой. Работала много лет у Маргариты Ивановны Рудомино, которая основала Библиотеку иностранной литературы. Окончилось это смешно и грустно: в библиотеке ширился «охват политучебой». Дошло и до старой секретарши. Но оказалось, что бабушка совершенно не могла конспектировать Ленина. У нее поднималось давление и начинались, как она говорила, «спазмы», то есть подобие мигрени. Пришлось уходить на пенсию.

Несколько лет мы прожили в бабушкиной комнате на Покровке. Я уже рассказывал об этом.

Бабушка была невысокая, полноватая. Примеряя шляпку, она говорила: «Эта шляпка делает мне рост». Говорила моей маме: «Это платье делает тебе фигуру». Мама слегка обижалась. И, глядя на мою маму, очень русскую блондинку, вздыхала: «Витя (то есть мой папа) любит ярких женщин!» Что тоже маму не радовало. В общем, весело жилось впятером в одной комнате.

Я любил свою бабу Риту очень. Уже подростком, семиклассником, восьмиклассником, я часто ходил к ней в гости на Покровку, в эту всегда темноватую комнату. Грустно висел на стене портрет ее убитого сына Лёни, с двумя вазочками цветов-бессмертников, прибитых по бокам. Грустный шкафчик, пахнущий валерьянкой. Подзеркальник с дешевыми флакончиками и пудреницами. Абажур над круглым столом, за которым когда-то мы сидели впятером, считая няню.

Мы шли гулять на Чистые. Или в Милютинский сад. Бабушка умела рассказывать.

Про бедных гомельских женщин в многослойных юбках под названием «хлюмпер». Этих теток называли «хлюмпер-пролетариат».

Про мороженщика. Про то, как ей до сих пор стыдно: она все мороженое съедала сама и не делилась с мамой. А мама только облизывала костяную ложечку.

Про гомельские афиши. Аршинными буквами: «Концерт известнейших русских певцов!» Трехаршинными буквами: «Федор Шаляпин». А ниже крохотная строчка — «не смог приехать».

Про то, как они с мамой приходили к папе в тюрьму, мама приносила с собой корзинку плюшек, а Рита (то есть моя бабушка), пока мама с папой разговаривали, потихоньку их съедала. Мама и папа смеялись и звали свою дочку «чугунная баба».

Умерла она 2 января 1967-го.

Фунтик

бедный мальчик и добрая бабушка..

Моя бабушка называла свернутый конусом бумажный кулек словом «фунтик». В такие фунтики в булочных отвешивали конфеты или печенье, когда немного, до полукилограмма. То есть тот самый вес.

В воспитательных рассказах бабушки часто встречался некий «бедный мальчик». Бедный в смысле нищий. Например, как бабушка, купившая в булочной пряников, увидела на крыльце замерзшего бедного мальчика, который просил хлебца (о боже! какая литературщина! но как я был разжалоблен и испуган!), и как она развернула фунтик и дала ему пряничка. И как он, бедный и голодный, благодарил.

О, знаменитая поговорка тех лет: «другие дети не имеют то, что ты имеешь». Чаще всего это была неправда — ну что я такого имел в пять — семь лет? Жил в коммуналке с папой и мамой, бабушкой и няней в одной комнате? А потом — в другой коммуналке — только с папой и мамой.

Однако я верил, и очень жалел бедного мальчика. И странное дело! Я никогда не голодал, и даже, если можно так выразиться, не недоедал. Не было такого в моей жизни. Но всегда — и поныне — с огромным трудом и некоей даже душевной мукой выкидываю еду в помойку. И буквально до самого последнего времени, выбрасывая зачерствевший хлеб или заветрившийся в дальнем углу холодильника какой-то мясной недоедок, я думал:

«Вот ведь, а лет этак через пять, сидя на чемоданчике, в толпе беженцев, уже который день ожидая поезда на Ростов, каждый такой выброшенный кусочек по три раза вспомню…»

А может, ничего странного.

Помню, как бабушка мазала мне масло на хлеб. Тоненько, так что хлебные поры видны. Конечно, это было правильно — зачем ребенку маслом обжираться? Чтоб потом дразнили «жиртрестом»?

Но папа говорил:

— Ты что так мало масла мажешь? Что, разве Сталинград пал? Не бойся, не скупись. Сталинград выстоял!

Мне было пять лет. 1956 год. Сталинградская битва тогда была ближе, чем сейчас путч 1991 года. Такие дела.

Лесопарковая зона

ограничения прав собственности.

Почти все дети иногда мечтают умереть — чтобы отомстить злым взрослым. Чтобы подглядывать, как родители плачут и каются.

Я не был исключением, я рисовал себе точно такие же картины. Одно меня смущало: вот я насытился их раскаянием и вышел из-за занавески. Мне всегда представлялось, что я стою за тяжелой портьерой в старинной комнате, освещенной свечами, а мама с папой рыдают над кружевным гробиком. Но вот я вышел и говорю: «Не плачьте, я пошутил, но в дальнейшем ведите себя хорошо!»

Могу себе представить, как бы меня выпороли за такие шутки.

Шутки шутками, но мысли о самоубийстве меня посещали и в юности. Тут меня останавливало другое: я знал, что не смогу покончить с собой в нашей квартире, на лестнице и даже во дворе. Я думал о родных. Как им будет жить в такой квартире, подниматься по такой лестнице, идти по такому двору! Вдобавок странный оттенок — я боялся осквернить, опоганить своим мертвым телом наш уютный теплый дом, наш двор.

Но вот я придумал: покончить с собой где-нибудь в порту, где склад металлолома, чтобы меня вместе с искореженными кузовами машин отправили на переплавку. Не просто умереть, а вдобавок пропасть без вести.

Но я услышал такую историю.

Одна женщина (наверное, немного безумная) много лет грозилась покончить с собой именно таким манером — утопиться в болоте или что-то в этом роде. Однажды ее муж пришел домой, нашел записку вроде «никого не винить» — и не нашел жены. Дом был на окраине Москвы, рядом с лесопарковой зоной. Все прочесали, обшарили пруды, болота и речушки — не нашли. Кто знает, что она на самом деле вытворила.

Дом стоял недалеко от метро. Обычно муж, возвращаясь домой, смотрел, горят ли окна, дома ли жена. И потом, после этого случая, он вечером выходил из метро, проходил пару десятков шагов, глядя под ноги, и потом вскидывал глаза в непроходящей надежде, что увидит горящие окна — что она вернулась живая.

Как его ни уговаривали поменять квартиру — он не соглашался.

Тогда я понял, что это ужасно жестокие мечты, потому что те, кто меня любит, все равно будут думать, что я просто убежал. И что вдруг, кто знает, через много лет…

Ах, господи Иисусе.

Ах, господи Иисусе, у меня есть одна несомненная собственность — мое тело! И то я не могу распоряжаться ею совершенно свободно.

Жест

достойная сдержанность, лаконичная красота

Когда-то, совсем давно, я хотел написать книгу под названием «Учебник начинающего самоубийцы». Ах, сколь стандартен я был в ранней юности…

Любое самоубийство есть жест — сдержанный или помпезный, претенциозный или банальный. Можно сказать, например, что некто совершил «нарочито скромное самоубийство» — тихо отравился препаратами наперстянки, изобразив сердечный приступ. Или, наоборот, демонстративно-парадное — с белыми перчатками, дорогим револьвером и запиской на бумаге «верже». Бывают самоубийства бесконечно жестокие — к себе, к близким.

Кажется, что добровольное расставание с жизнью лежит по ту сторону условностей и приличий, этики и эстетики. Странное, быть может, сравнение: мать любит своего ребенка, даже если он некрасив, нездоров, неумен. Станем ли мы обсуждать, а тем паче осуждать ее? Отношения человека с собственной жизнью еще более интимны и приватны, чем матери с дитятею, чем женщины с мужчиной.

Но эстетика все-таки царапается в душу.

Разве нас не чарует строгая красота рассказа Мисимы «Патриотизм»?

А грубая нежность рассказа Чехова «Володя»?

А прелесть последнего закручивания кухонного крана у Зигфрида Зоммера? Из-за чего герой сделал это еще раза три-четыре.

Разве не прекрасен китайский мандарин, по приказу императора мелко-мелко нарезающий золотую фольгу и потом резко вдыхающий ее, дабы вызвать фатальный спазм дыхательных путей? Или «Галл, заколовший жену и закалывающий себя, дабы не попасть в рабство» (римская скульптура)?

Кстати, что такое достойно-пристойное самоубийство? Чтобы сохранить тело в неизуродованном виде? Тогда прыжок с крыши, под машину, под поезд, пуля в висок или в рот не годится. Чтобы не обделаться (самоповешение вычеркиваем), не облеваться, надев на голову пластиковый мешок (самоубийство в фильме «Дом из песка и тумана» сильно приукрашено), не искусать губы до распухлости (отравление психотропными средствами убираем), чтобы вообще не посинеть-раздуться (утопление отбрасываем). Остается немного. Пуля из пистолета малого калибра в сердце. Скорый яд. Вены.

Насчет угроз самоубиться — конечно, противно. Но не более, чем угрозы убежать, начать пить, чем угрозы «вот брошу все, лягу на диван, а вы тут как хотите» (такая вот шантажная депрессия).

Ну, купил ружье, так имеет право. Ну, пугает, что из окна прыгнет, так ведь почему люди не летают вверх?

Ну, грозит уйти из дома, и ведь верно, вся жизнь на нервах.

Одним словом: не качайся у папы на ноге, папа повесился не чтобы дома были качели, а чтобы дома было тихо.

Макси Твигги

позвони мне, позвони…

Женечку Т. мы прозвали Макси Твигги за длинный рост и нереальную худобу. У нее была любовь с моим другом Костей.

Они обожали целоваться при мне. Друг Костя постоянно звонил мне и спрашивал, что делать с Макси Твигги, потому что она, пардон, не дает, ссылаясь на свою невинность. Я говорил ему: «Терпение, мой мальчик, и динозавр будет наш!» Он бросал трубку. Тут же звонила Макси Твигги (мне!!!) и спрашивала, как ей половчее отдаться Косте, потому что очень хочется, а она стесняется. Я говорил: «Сначала надо снять платье. Шумно. Через голову!» Она рыдала и бросала трубку.

Наконец все у них получилось. Потом они расстались. Она вышла замуж. Потом — через много-много лет — Костя внезапно умер. После похорон я вспомнил про Макси Твигги и решил позвонить ей. Долго разыскивал ее телефон. Нашел.

— Боже! — сказала она. — Он спился, наверное?

— Нет, — сказал я. — Просто инфаркт. Он не пил и не курил.

— Но он, наверное, как бы сказать, пропадал?

— Нет, — сказал я. — Он был, как бы сказать, весьма благополучный господин. Жил то в Москве, то за границей. Жена и дети. Много денег. Серьезный успех. Признание коллег. А ты, выходит, ничего не знала?

— Не знала. Мы же с тех пор не виделись. Скажи, где его похоронили, как найти. Может, соберусь, схожу на могилку.

И она, рассказывая о себе и своей семье, вдруг сказала:

— Помнишь, какая я была — метр семьдесят шесть рост, пятьдесят два кило вес? А сейчас мимо зеркала пройти страшно.

На этих словах я вспомнил совершенно другую историю. Одна совсем юная дама рассказала, что у них дома раздался звонок. Незнакомый мужчина спросил, здесь ли живет такая-то, и назвал ее маму. «Здесь, но мамы нет дома». Этот человек стал долго и романтично рассказывать, как он в юности любил ее маму, как робел к ней подойти, как они всего три раза в жизни разговаривали, и что он помнит ее и любит до сих пор, и когда можно позвонить. «Сегодня, — сказала дочь. — Часов в девять вы ее непременно застанете…» «Но расскажите мне еще о ней», — проворковал он. «Работает, пишет, печатается, — сказала дочь. — Вся седая. Весит сто двадцать килограммов». Он не позвонил.

И еще я подумал — почему Макси Твигги решила, что Костя должен был непременно спиться или пропасть в нищете и забвении? Ушел от меня, исчез, не звонит и не пишет — значит, погиб, спился с круга, бутылки собирает; так ему и надо! Чистая психология, как говорит простой народ.

Няня Поля

шерстяное, выходное, настоящее.

Няня Поля была из Чернигова.

Она всегда была домработницей, с послевоенных лет. Маленького роста, крючконосая, некрасивая, все в руках горит.

В воскресенье она шла в кино «Эрмитаж» на утренний сеанс. Возвращалась часам к двенадцати, сидела в кухне у окна, смотрела, как машины едут по Садовому кольцу. Мы жили на 11-м этаже, видно было далеко, и театр Советской Армии, и высотка у Красных Ворот, и гостиница «Ленинградская».

Мама ей однажды сказала:

— Поля, что вы так сидите? Пойдите погуляйте по Москве!

— Гулять? — вдруг обиделась Поля. — Может, еще губы накрасить? Да с папиросочкой, как эти, прости господи?!

Поля нянчила мою маленькую сестру, а заодно присматривала за мной. Родители иногда уезжали, и мы оставались втроем — сестра, я и Поля. Она была очень добрая. Однажды у меня один приятель напился до полного безобразия, так Поля его водила в ванную умывать, а потом поила чаем на кухне.

Мне она по утрам грела рубашку. Быстро проглаживала ее утюгом и несла ко мне в комнату. Я вообще про такое никогда не слышал. Что-то райское, что-то барское. Стыдно, странно и приятно. Мне было 16 лет. Если я вечером немного перебирал по части выпить — увы, увы, случалось! — то утром она давала мне стопочку водки, соленый помидор и чашку крепкого бульона. Обычно это было по воскресеньям. Но один раз случилось перед школой. Ничего, обошлось.

Когда дома в детстве курицу за столом делили, рассказывала няня Поля, ей всегда давали шею. Куриное горло. А когда работницей была, то хозяйка у нее хотела зажилить два выходных шерстяных платья.

— А хозяйка говорит: а кто ты такая, в шерстяных платьях ходить? А я говорю: я их на свои деньги пошила!

Главное событие жизни: как она заработала на два платья, как материю выбирала, как шила, на примерки ходила, и потом такая вот подлость от хозяйки. Могла рассказывать об этом часами, в лицах, заново переживая обиду и гнев. Но она все-таки победила, отбила свои шерстяные платья. Я их видел: одно темно-синее, другое бордовое. С рюшами и буфами. С пуговицами, обшитыми шелком.

— Я перед войной замужем была, — сказала как-то няня Поля. — Недолго, три месяца. Война началась. У меня тоже было немножко своего счастья.

Няня Зина

европейская история

Баба Зина первый раз выпила, когда мы оформили ей временную прописку. До этого она держалась. А в тот день принесла бутылку и сказала мне:

— Может, отметим?

— Отметим, — легкомысленно сказал я. Налили по стопке, выпили.

У бабы Зины заслезились глаза. Я подумал — от первого глотка водки. Она сказала:

— Как мне не повезло…

Она была из Соликамска, но вообще — ленинградская. В июне сорок первого она, оставив двоих детей у сестры, поехала к родным в Минск. Началась война, она оказалась в оккупации. Ее угнали на работы в Германию. Вернулась — сначала лагерь, потом город Соликамск. Написала в Ленинград. Сестра ответила, что всего детей было четверо, двое выжили, двое погибли. Сестрины дети — выжили. Ее дети — погибли. На лесоповале нажила грыжу — на животе торчал бугор. Первый муж пропал на войне, второй был пьяница, бил по голове. Не повезло.

К нам она приехала по рекомендации одной родительской знакомой. Дочке исполнился год, жене пора было возвращаться на работу, нужна была няня.

Баба Зина прожила у нас целый год. Очень любила нашу девочку. Даже слишком. Иногда говорила:

— Она теперь не ваша, а моя. Вот придете домой, а никого нету! А мы уже в поезде едем!

Нам было страшновато.

Иногда она называла нашу Иру — Микеша. Кто это был? Ее умерший в блокаду мальчик? Я не решался спросить. Было еще страшнее.

Она была очень верная и заботливая. С широкой доброй улыбкой. Умело готовила, стирала, гладила.

— Ах, майн готт! Зекс киндер, кайн брот! — приговаривала она, подметая пол.

Тайком курила у мусоропровода. Быстро-быстро, две-три затяжки «Беломора».

И вот запила. Пила по выходным, уходя неизвестно куда. Возвращалась и ложилась спать, не сказав ни слова. Утром не могла встать. Жена оставалась дома.

— Выгонять надо, — сказал я.

— Жалко очень, — сказала жена. — Куда она пойдет? Может, попробуем полечить?

На следующий раз она не вернулась вечером. Пришла в понедельник днем, совсем пьяная. Жена была на работе, с дочкой сидел я.

— А что? — задиристо сказала баба Зина. — Зашли в ресторан, выпили по сто грамм…

Притащила из комнаты детское белье, бросила его в ванну, открыла воду. Не сняв пальто, села на край ванны.

— Баба Зина, — сказал я, — собирайся.

— Где ж мне ночевать? — сказала она. — Пока билет куплю?

— Где ночевала, там и ночуй.

— Не простишь? — сказала она.

— Нет, — сказал я.

Обняла мою дочку. Взяла чемодан. Ушла.

Вечером пришла жена. Я сказал, что выгнал бабу Зину. Жена заплакала. Дочка тоже.

Лет через пять женщина, которая ее нам рекомендовала, написала письмо. Что баба Зина работала весовщицей в овощном, потом умерла от рака. Родных у нее не было. Просила нам низко поклониться.

За что?

Если будет нужно

ледяное время

Дочь простого служащего, она с детства оказалась у самого подножия властной горы. Так получилось — жила в одном дворе со всем Политбюро. Однажды утром вышла, как всегда, в школу — а во дворе тишина и пустота, ни одной машины у дубовых подъездов. Дворник объяснил:

— Сегодня ночью взяли всех врагов народа.

Во время войны была на фронте — и в штабе, и на передовой. Шагала между вмерзшими в реку трупами немцев. Март, начинало таять. Сырой ветер шевелил невесомые светлые волосы мертвых врагов, стоящих во льду вертикально.

После войны училась в театральном институте у великих режиссеров и актеров. Какие люди, какие репетиции, какие спектакли, какие обсуждения!

О, московская богема конца сороковых — начала пятидесятых, ее красивая лихая молодость: это отдельный длинный роман!

Работала в театре, была премьершей, ездила на зарубежные гастроли. Вместе с главным режиссером бывала на официальных приемах, знакомилась с президентами, королями и диктаторами.

Потом семья, дети, внуки, племянники Кто-то умер. Кто-то уехал. Пропал, замолчал, исчез. Она осталась.

С ней осталась куча писем, приглашений, программок, книг с автографами. Кипы фотографий. В гостях у короля Фарука. В студии Питера Брука. На занятиях у Михаила Ромма. Около хижины дяди Тома…

Ей восемьдесят лет. Она часами сидит на диване, прикрыв глаза.

В голове туман и поволока. Ей кажется, что она — это русло ручья, по которому течет время. Холодное, до ломоты костей. Как листья по воде, уплывают имена, встречи, разговоры.

Она все время зовет к себе внука, показывает ему книги и фотографии. Специально готовится к таким беседам. Рассказывает медленно и долго, чтоб ничего не упустить.

Внуку некогда. Вообще-то он вежливый мальчик. Но однажды срывается.

— Да пойми же ты! — кричит он. — Это не интересно! Это никому не интересно!

Выходит и громко идет в свою комнату.

Но, устыдившись, возвращается, останавливается перед ее дверью:

— Ба! Но ты ничего, ты зови меня, если будет нужно.

Три года

правила личной гигиены…

Она не брала деньги без спросу. Она экономила. Ее новый как бы муж был человек безалаберный и щедрый. Все время совал ей купюры — «поезжай на такси, купи себе что-нибудь красивое, пообедай в ресторане». У него водились деньги, и он их не считал. Он не был богатым — она поняла это очень скоро, — но по сравнению с жизнью в ее родном N-ске это было, что называется, небо и земля.

Она ездила на метро. Покупала красивые вещи на распродажах. Обедала в дешевом кафе. За месяц удавалось выгадать тысяч десять — пятнадцать.

Она посылала их в N-ск, любимому человеку. Он был режиссер и театральный художник. Талантливый и непризнанный. Они тайком переписывались — из интернет-кафе. Она знала, что все равно к нему вернется.

Когда она поднималась по лестнице, у нее сильно билось сердце. Первый раз за три года, наверное.

Открыла дверь своим ключом. Было закрыто на цепочку. Она подергала дверь. Любимый человек отворил не сразу. Он был не один. С ним была какая-то дрянь. Кажется, девуля из местной театральной тусовки. В комнате омерзительно пахло дешевым дезодорантом и вчерашними колготками.

Она ненавидела баб, которые надевают вчерашние колготки. Даже если вчера носили их полчаса. Даже после душа. Считала таких баб неизмеримо ниже себя.

— Что это за дрянь? — спросила она вместо «здравствуй».

— Интересный вопрос, — промямлил любимый человек. — А ты где была три года?

— Что это за дрянь? — повторила она. — Кто она?

— А ты кто? — спросил любимый человек.

— Проститутка, — сказала она, не запнувшись. — Проститутка-дурочка с фантазиями. Из французского кино. Привет, пока.

Она не догадалась снять на полдня номер в гостинице. Гуляла по городу. Проехала на троллейбусе мимо театра. Обедала в ресторане. Звонила в Питер своему как бы мужу. Сказала, что конференция неинтересная и что она завтра будет дома. Купила обратный билет. За час до отхода поезда была на перроне. Ужасно устала.

Когда она ехала с вокзала на такси, ей вдруг стало жарко и липко ногам. Стопам и особенно пальцам. Неудобно согнувшись, она расстегнула ботинки и вспомнила, что на ней даже не вчерашние, а позавчерашние колготки.

— Вы чего смеетесь? — спросил таксист.

— Смешной у нас город, — сказала она. — Но зато красивый.

Грех полной ясности

кто кого и, главное, почему

Протопопа Аввакума сослали в Даурию, в Забайкалье. Надзирал над ним воевода Пашков, истязал его жестоко и неустанно. Ссылка длилась десять лет. На исходе этих лет воевода Пашков получил новое назначение, уехал куда-то. Аввакум написал:

«Десеть лет он меня мучил или я ево — не знаю; бог разберет в день века».

Сегодня мне кажется, что это — самая великая мысль на свете. Самая христианская. Самая человечная.

Воспоминание: историка Михаила Гефтера травило руководство Академии наук. Это общеизвестно, это правда. Был рассыпан набор замечательной книги, которую он подготовил к печати. Но руководство Академии (реальный человек) рассказывало в домашней обстановке, как его допекал и мучил Гефтер с этой книгой. Как он был упрям и глух к доводам здравого смысла; набор книги (это был двухтомный коллективный труд к столетию Ленина) пришлось рассыпать, иначе наказали бы весь институт.

Нет, я не встаю на сторону дирекции против независимо мыслящего ученого, что вы, что вы!

Но…

Но как просто было бы жить, если бы мир состоял из гонителей и гонимых, воров и обворованных, лжецов и обманутых. Из целомудренных жен и распутных мужей, верных мужей и блудливых жен. Из бескорыстных кормильцев и неблагодарных потребителей. Из отважных диссидентов и низких конформистов. Из ангелов и демонов, простите.

А может быть, в такой полуденной ясности жить стало бы еще труднее? Что может быть невозможнее черно-белого мира?

Разумеется, всему есть край. Когда зло — абсолютно. Когда других красок нет. Геноцид, концлагерь — что еще?

В обыкновенной мирной жизни у любого поступка, даже самого ужасного, обязательно есть какая-то человеческая причина. Не надо прощать, если с души воротит. Но лучше постараться понять. Для самого себя лучше, для собственной жизни, для своей души.

И подумать: он меня мучил или я его?

Бог разберет в день века.

Возмездие

белые и пушистые множества.

Когда его жену спрашивали, почему ее благоверный, выпускник мехмата, не защитил диссертацию и мается в третьеразрядном НИИ, она отвечала:

— Потому что сначала было долго занято, а потом никто не брал трубку. Вышел на улицу без плаща, а тут ливень, пришлось возвращаться. А трамвай ушел из-под носа.

Она безнадежно улыбалась.

Но ведь это была правда! Он дозванивался изо всех сил, сначала сидя за столом, потом перебирался на диван, а телефон ставил рядом. Но было занято. Он опускался на пол, становился перед телефоном на колени, в сотый раз набирая номер. Но было занято.

И вдруг — длинные гудки. Но никто не берет трубку.

Он представлял себе, как этот важный дядя говорит по телефону о своих важных делах, свободной рукой собирая бумаги в портфель, а потом кладет трубку и сразу выходит из кабинета. Слышит из-за двери звонок, но не возвращается.

Однажды утром он поздно лежал в постели: у него был библиотечный день. Жена собиралась на работу, нерадостно косясь на него. Ушла. Он поглядел в потолок.

Шпаклевка уже серьезно растрескалась. Значит, снова ремонт. Проклятье.

Вдруг он понял, что можно оперировать с размытыми множествами и что здесь маячит новая теория принятия решений.

Он подбежал к столу. Схватил ручку, раскрыл блокнот. Он не помнил, сколько прошло времени — пять минут или пять часов… Закрыл глаза, выдохнул. Сбегал на кухню, вытащил из холодильника кастрюлю, открыл крышку. Подцепил кусочек мяса из борща. Холодные капли упали на его живот. Тут только он увидел, что он голый. Не успел одеться. Он засмеялся, дожевал мясо, сполоснул руки, мокрой ладонью стер суповую кляксу слева от пупа. Вернулся в комнату, сел за стол. Вставил в машинку бумагу сразу под четыре экземпляра. Слова сами выскакивали из-под клавиш. Всего шесть страничек. Внизу написал свой адрес и телефон. Только потом оделся. Пошел на почту, отправил в два журнала и один институт.

Когда ему позвонили первый раз, была среда. Он хотел изменить голос, но вспомнил, что его никто не знает. Своим голосом сказал:

— Нет, он сейчас занят… В начале будущей недели. Но только не в понедельник!

Так было несколько раз.

Потом позвонила молодая женщина:

— С вами хочет поговорить академик Z. Соединяю?

— Простите, как вас зовут? Кирочка, я только что вылез из ванны, перезвоните буквально через пять минут.

Он сразу же набрал номер старого приятеля. Они болтали полчаса, наверное. Разговаривая, он зашнуровывал ботинки, надевал плащ, раскладывал по карманам кошелек, сигареты, спички, ключи.

Положил трубку, выбежал из квартиры и запер дверь. Остановился.

В пустой квартире зазвонил телефон. Двенадцать звонков. Пауза. Потом снова. На этот раз пятнадцать. Потом еще раз.

Улыбаясь, он вышел на улицу. Светило солнце. Трамвай подъехал и вежливо открыл ему свои двери.

Года через три эту теорию предложил какой-то американец.

Ну и пусть.

«Искренность пастушки»

Прелепа, Миловзор и Златогор в пасторали

— Ты ни в чем не виноват… — Она сидела на краешке дивана. — Но я тоже не виновата. Я не виновата, что у нас никогда нет денег. Что я донашиваю мамино пальто. Что ты не можешь закончить диссертацию.

— Уже совсем скоро закончу, — сказал он. — Осталось буквально чуть-чуть.

— Верю, — сказала она. — Ну и что? Сколько тебе прибавят? И прибавят ли вообще?

— Должны, — сказал он.

— Господи боже мой, — она сжала кулаки, — да стань ты хоть трижды профессор! Сколько тебе заплатят? Мы сможем купить машину? Сделать ремонт? Поехать отдыхать, как приличные люди?

— Ну извини, — сказал он, продолжая лежать. — Значит, я неприличный.

— Не огрызайся, — сказала она. — Я все решила. Я устала. Я хорошо к тебе отношусь. Да, вот что… Я тебе не изменяла, я ненавижу всю эту гадость. Он сделал мне предложение, и я ухожу к нему. Мы даже не целовались! Он сделал мне предложение, и я согласна!

— Какой, однако, кавалер, — сказал он. — Молод, красив, богат?

— Немолод. Обеспечен. Красиво ухаживает. Ты мне когда в последний раз цветочек подарил? — Она нагнулась к нему. — Ты умный. Ты талантливый. Ты когда-нибудь станешь знаменитым и богатым. Лет через двадцать. А я всего лишь красивая. Больше у меня ничего нет. Я хочу жить сейчас.

— Ты что несешь? — поморщился он.

— Я хочу ребенка родить, — прошептала она. — Даже двух. Чтоб у них была большая детская. Игрушки, кроватки. Новенькие. Доктор хороший. Хорошая платная школа. Понял? Ты меня понял?

— Счастливо, — сказал он и отвернулся к стенке.

— Учти, — сказала она, встав с дивана. — Мы остаемся друзьями.

— Ладно, — просипел он, не поворачиваясь. Стыдные слезы текли по его лицу. Она, слышно было, возилась в коридоре. Что-то доставала из шкафа. Зазвонил телефон. Он схватил трубку.

— Да! — откашлявшись, сказал он.

— Простите, — раздалось в трубке. — Могу я поговорить с мужем Наташи?

— Да, это я, — сказал он.

— Наташа сказала, что уходит от вас? Голубчик, умоляю, удержите ее! Глупейшая история, — говорил невидимый собеседник. — Мне за пятьдесят, я глубоко женатый человек, не такой уж богатый, в сущности. Это было вроде пари, я ляпнул, что любая девочка убежит ко мне… Да, и вот что. Заверяю вас, между нами ничего не было! Мы даже не целовались!

Она вошла. Он громко повесил трубку, перевернулся на спину.

— Кто звонил?

— Так, — сказал он. — Не туда попали.

После всего

когда в глазах померкнет свет.

В полдень стало ясно, что сегодня — может, через час, но самое долгое к вечеру — Елена Сергеевна умрет. Врач ушел, сообщив это мужу и сыну. Осталась сиделка. Она поставила Елене Сергеевне капельницу на онемевшую левую руку и тоже вышла из комнаты.

Комната была похожа на палату в реанимации. Квартира большая, возможности позволяли. «Человек имеет право умереть дома», — говорил сын Елены Сергеевны. Сейчас он прохаживался взад-вперед и смотрел на экран монитора, по которому бежали какие-то нерадостные линии.

Муж Елены Сергеевны, Павел Павлович, сидел на корточках, по-собачьи положив стриженную ежиком седую голову на край кровати и тихонько целуя холодеющие пальцы умирающей. Она громко дышала, мутно глядя на него.

— Лена, Лена, Лена, — шептал он. — Леночка, не делай этого, не надо… Я не смогу без тебя жить. Пожалей хоть меня…

— Ты все врешь, — просипела Елена Сергеевна.

— Леночка! — Его била дрожь.

— Ты проживешь еще одну жизнь… Еще одну дуру замучаешь, как меня.

— Лена, не надо! Я тебя люблю. Я тебя не переживу. Мы умрем вместе.

— Не паясничай. — Она прикрыла глаза. — Радуйся тихо.

Он в голос заплакал, схватился за голову и выбежал из комнаты.

Спустя минуту раздался выстрел. Шум падения. Чей-то крик. Сын вскочил и выбежал прочь. Скоро он вернулся. С перекошенным лицом.

— Мама, — сказал он, кусая губы. — Мама, папы больше нет. Он застрелился. Я пойду вызову милицию, тебе позвать сиделку?

— Не надо, — проговорила она. — Уйди. Уйди.

Она осталась одна. Глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, что с ней что-то странное происходит, непонятное и жуткое, но прекрасное, вот что ужасно. Она вдохнула еще и еще раз, ощущая забытую свободу в легких. Она пошевелила рукой — рука шевелилась легко. Она против воли улыбнулась. Правой рукой взяла с тумбочки пластырь, вытащила иглу из вены в левой руке, ловко заклеила ранку. Онемевшие пальцы левой руки ожили. Пошевелила ногами, сбросила простынку. Увидела, что ноги у нее не старушечьи, а женские. Села на кровати. Шепотом чертыхнувшись, брезгливо выдернула из себя катетер. Ей захотелось пописать, по-нормальному, по-человечески! Встала, одернула полотняную сорочку. Тапочек, конечно, не было. Она сделала два шага босиком. Ее пошатывало, голова чуть кружилась, но было как в ранней юности, когда она вставала с постели после гриппа: возвращение радостного желания жить.

Она бесшумно вышла в коридор. Ах да. Муж застрелился. Вот в этой комнате. Надо бы самой убедиться.

Елена Сергеевна толкнула дверь. Он сидел в кресле, смотрел в окно и ждал, когда она умрет.

Бог знает, что он не знает

доска и мел.

Юлия Лаптева, в девичестве Белавина, сказала своему тестю: «Вы стары, и скоро Бог призовет вас к Себе. Он не станет спрашивать, хорошо ли шли ваши дела, сколько вы купили и продали и на этом заработали. Он спросит, были ли вы добры к людям, не обижали ли тех, кто слабее вас…» (Чехов, «Три года», цитирую по памяти).

Но эта милая дама была в плену старинных предрассудков.

Мы даже предположить не можем, о чем нас спросит придирчивый старик с косматой белой бородой. Совсем не обязательно это будут сусальные вопросы о любви к ближнему и о том, ведала ли моя шуйца, что творила моя десница.

Он может спросить, например: почему я в своей диссертации пять раз сослался на Петрова и ни разу — на Сидорова? Или: зачем я ел шоколад с миндалем, а не с фундуком?

Промысел Божий тем и интересен, что абсолютно непостижим. А предопределение тем и увлекательно, что неизвестно, но — неизменно.

Это не значит, что мы должны бросить все старания и стремления. Есть такой особо противный вид безделья и равнодушия к себе: вроде как мы рабы судьбы, и поэтому надо сидеть тихо.

Это значит как раз наоборот — не надо бояться своих ошибок.

Как не боится их Бог.

Вот, рассказывают, умер Эйнштейн, попал на небеса и стал просить аудиенции у Творца. Намекая на свои особые заслуги.

Ладно. Но только пять минут, не больше. Бог спрашивает:

— Чего тебе?

— Самую малость, — говорит Эйнштейн. — Уравнение общей теории поля.

— Всего-то? Да делов-то! — говорит Бог и велит ангелам принести доску и мел.

Он пишет, пишет, пишет, и вдруг Эйнштейн говорит:

— Стоп. Вот тут ошибка!

— Я знаю, — говорит Бог. И продолжает писать.

Разговор с Господом о блинах

бывшая масленица.

У Аверченко есть рассказ про мальчика, который слышит, что завтра будут блины. Он не знает, что такое блины. Он думает, что это какое-то необычайное событие и в честь этого события — какое-то необычайное блюдо.

В самом деле: кухарка мечется, горничная бегает в магазин, мама дает указания, всё чистится и моется, накрывается стол, зажигаются свечи, приходят красиво одетые гости, конфеты-букеты, поцелуи-приветы, просто великий праздник! И вот приносят блины. «О! Блины!» — радостно кричат взрослые, они толпятся вокруг стола, накладывают, наливают, нахваливают.

А мальчик громко плачет. Его окружают, гладят, утешают, спрашивают, в чем дело. «Они круглые! — рыдает мальчик. — И тестяные!»

Проще говоря, оладушки. И все. И фунт дыма.

Грандиозная в своей банальности (или банальная в своей грандиозности) проблема. Волшебные блины оказываются простыми оладушками. Ну, не совсем простыми. Чуть больше размером. Чуть пористей. И шуму вокруг больше. Можно сказать пошлость: один видит в праздничных блинах будничные оладьи, другой и в будничных оладьях может рассмотреть праздничные блины. Но как все это скучно… Господи, почему такая тоска?

— Господи, слышишь ли?

— Слышу, слышу, — психотерапевтичным голосом отвечает Господь.

Не сам, конечно, а его голос, записанный на автоответчик. Ибо подобных стенаний возносится к небу столь великое множество, что у Господа Бога нет физической возможности ответить лично каждому.

— Слышу, слышу, — отвечает Господь. — Оставьте ваше подробное сообщение, и с вами обязательно свяжутся.

Когда? Когда в глазах померкнет свет и дух покинет плоть? Или все-таки раньше, когда блины не будут превращаться в кусочки сыроватого горячего дрожжевого теста, а останутся праздником, который хоть и не всегда, но все же с тобой?

Сплошные вопросы.

— Если у вас есть дополнительные вопросы, нажмите единицу в тоновом наборе или дождитесь ответа оператора.

Но оператор — тоже запись. Он тоже предложит оставить свои вопросы и пообещает связаться. Во благовремении.

В старинной Большой Советской Выездной Анкете был замечательный финальный пассаж: «Если у вас есть ответы на вопросы, которые здесь не заданы, напишите их на отдельном листе (листах) и вложите в данную Анкету».

Список вопросов — не заданных, но бьющих в точку! — тут же сам собою складывается в испуганной голове. И уже не до блинов.

Тезки давно не виделись

рассказ моего приятеля…

Он резал колбасу и говорил:

— А я тут с Ленкой повидался. Двадцать лет прошло, обалдеть можно. Помнишь Ленку?

— Редкое имя, — сказал я.

— Привет тебе! — сказал он. — Из третьего подъезда. А ты что, к ней не кадрился?

— Нет.

— А я подкадрился, — вздохнул он. — Классная была девочка. И сейчас ничего. Давно замужем, сын — студент… Я говорю: «Как сына-то звать?» Она говорит: «В честь отца». Я говорю: «Ну и как мужа твоего звать?» Она говорит: «Муж у меня Олег Андреевич, а сына я назвала Димой. В честь отца». И на меня смотрит, прямо в глаза.

— Ничего себе! — Я даже присвистнул.

— Вот то-то и оно, — сказал он.

— Хоть на парня поглядел? — сказал я.

— Нет. А зачем?

— Ну, просто, — сказал я. — Взрослый сын, обалдеть. И вообще родная кровь.

— Зачем зря расстраиваться? — сказал он, сгружая колбасу на тарелку и принимаясь за помидоры. — Зачем парня расстраивать? Вообще я не верю в голос крови.

— Правильно не веришь, — сказал я. — Врет она. Мне она то же самое говорила.

— Что? — спросил он.

— То, — сказал я. — Такими же словами. Сына в честь отца, Димой. И в глаза смотрит. Мы же тезки с тобой, ты что, забыл? Классная была девочка, верно. И сейчас тип-топ.

— Ты же сказал, — он развалил помидор надвое, — что к ней не кадрился…

— Я не кадрился, — сказал я. — А она подкадрилась. Ты чего надулся? Она всем врала, тебе и мне тоже.

Он двинулся на меня. Столик уронил, колбаса на пол. У него сносило крышу, прямо на глазах. Здоровый такой бык, накачанный. И нож в руках. Что я должен был делать? Что? Хорошо, там на полу гантели лежали. Едва извернулся, тюкнул и ушел.

Через годик не стерпел, позвонил Ленке. То да се, как муж, как сын, как вообще. И кстати, как наш общий друг Димочка, если, конечно, помнишь.

— Помню, — говорит.

— Давно, — говорю, — его не видел. Лет двадцать, наверное. Как мы со старого двора разъехались, не видел. Жив или как?

— Или как, — говорит. — К сожалению.

— Ничего себе! — Я даже присвистнул. — А такой вроде здоровяк был.

— Да при чем тут? Убили твоего тезку. Нашли на квартире. Криминальные разборки.

— А что, он бандитом стал? — говорю.

— Да нет. Это у ментов отмазка такая. Чтобы не искать.

— Понятно. Сыну рассказала? — ляпнул, сам не знаю зачем.

— Дурак ты. — Она засмеялась и трубку бросила.

Произвольный пистолет

маникюр и парфюмерия

— Я уже третий раз хочу спросить… — Она приблизила лицо и зашептала: — Почему у тебя духи такие тонкие-тонкие, почти что дамские? И ногти полированные. Только скажи правду, я тебя не разлюблю ни капельки. Ты случайно немножечко не голубой?

— Господи помилуй! — Он откинулся на подушку и засмеялся. — Нет, я не голубой. Могла, пардон, убедиться. Ногти я сам себе пилкой поправляю. Чего тут голубого? А духи… это духи моей жены. Мой одеколон кончился, я пшикнулся из ее флакона.

— Уже третий раз, между прочим.

— Ну и что?

— Ну и очень зря. Хотя запах отличный. Как называется?

— Понятия не имею, — сказал он. — Поздно уже, давай поспим немножко.

— А почему ты всегда уходил от меня в шесть вечера, — спросила она, — а сегодня пришел в десять и ночевать собрался?

— Тоже мне, всегда. Мы третий раз вместе. Мы две недели знакомы. Вот лет через пять или десять скажешь «всегда».

— Не обещай мне долгих сроков, — сказала она. — Жена в командировке?

— Угадала. Видишь, я все честно говорю.

— А кто она у тебя?

— Умная, добрая женщина.

— А кем работает?

— В аппарате правительства.

— Ух ты! Чиновная дама! — рассмеялась она.

— Доктор юридических наук, — суховато сказал он. — Профессор Академии управления. Автор книг и учебников. Мастер спорта по стрельбе.

— Из лука?

— Нет. Из произвольного пистолета. Смешное название, правда? — Он примирительно улыбнулся.

— Обхохочешься, — сказала она. — А вдруг она позвонит, а тебя дома нет? И застрелит тебя, когда вернется. Все правительство за нее заступится. Ее оправдают. И дадут повышение по службе, а к тебе на могилку никто не придет.

— Ты придешь, — сказал он и обнял ее.

— Какая мелодрама! — сказала она, вывертываясь. — Лучше б ты был голубой.

Две недели и три свидания, тот еще роман, а грудь болела, как будто всё оттуда выдрали, одни ребра остались. Он присел на скамейку. Сдохнуть от инфаркта на автобусной остановке. Или прийти домой и застрелиться из произвольного пистолета жены. Пистолет был в красивой стальной коробке с замочком. Можно расковырять ножом. Мелодрама.

— Мужчина, — сбоку раздался ломучий голос, — у вас такой обаятельный парфюм…

Он скосил глаза и увидел кудрявого мальчика с крашеными ногтями.

— Пошел ты! — Он тяжело встал и замахал рукой проезжавшей машине.

Доехал до дому. Выпил стакан минералки. Разделся. Принял душ.

Лег в постель и, к завтрашнему своему удивлению, спокойно заснул.

Про зависть

десятая заповедь

Странное дело, но я не завидовал ребятам, которые жили на верхних этажах нашего дома. Они жили в огромных квартирах с мраморными каминами и малиновыми коврами, на которых привольно располагалась игрушечная железная дорога. А я жил в подвальной коммуналке, но как-то не обращал внимания на это. Смешно сказать, один раз мне позавидовали. Папа купил машину, голубую «Волгу» самого первого выпуска, со звездой на радиаторе и оленем на капоте. Все маршальско-министерские внуки собрались и цокали языками: «Это ваша машина? Собственная? Здоровская какая!»

Их дедушек возили «Зисы» и «Зимы», огромные, сверкающие ясным никелем на глубоком черном лаке, — но, наверное, ребята с верхних этажей смутно чувствовали разницу между собственной машиной и казенной. Генетическая память о казенном доме? Кто его знает. В общем, я им никогда не завидовал, честное слово.

Завидовать я стал своим ровесникам из писательско-театрального круга. У них всегда были деньги! Они доставали кошельки, там торчали бежевые рубли, зеленые трешки и даже иногда синие пятерки. Они легко могли скидываться на выпивку. Могли взять такси. Пригласить девочку в кафе-мороженое или просто купить ей шоколадку или цветок. А у меня всегда было с собой копеек семьдесят в лучшем случае. Ну рубль с полтиной — это уж вообще.

Они были так красиво и ловко одеты! У них всегда были новенькие блестящие туфли (а у меня — со сбитыми носами), целые носки (а у меня всегда штопаные или зашитые), костюмы (а у меня всегда брюки и курточка).

Помню, однажды я пришел к другу на день рождения, а одна очень красивая девочка сказала своей подруге громким шепотом:

— Он в том же свитере, что в прошлый раз…

Мне стало просто ужасно.

Папа сказал однажды:

— Хорошо, что ты не девчонка! Девчонку пришлось бы красиво одевать. А что парню надо? Штаны из чертовой кожи, ковбойка, куртка, кеды, и вперед, на штурм вершин мироздания! — И засмеялся и погладил меня по голове.

Мне, однако, было обидно.

Хотя с родителями мне более чем повезло, конечно же.

Однако только в пятьдесят лет я научился ходить в магазин и выбирать себе хорошую одежку и обувку. А также смело садиться за стол в ресторане и говорить официанту: «Так-так-так… а принесите-ка нам для начала…»

Ищите женщину

короткий отпуск

Раз в год он помещал в солидной газете объявление:

«Требуется помощник руководителя инвестиц. компании. Жен., в/о, опыт не менее 5 лет, иностр. яз., комп., коммуникаб., миловид. Зарпл. + бонус. Соцпакет».

Потом придумывал хорошее название фирмы. Скромное, но внушительное. Заводил адрес электронной почты, куда слать резюме. Заказывал табличку. На неделю арендовал помещение в приличном офисном комплексе. Нанимал секретаря — тоже на неделю.

На это уходили почти все годовые сбережения.

С понедельника по пятницу — обычно весной это было, на границе марта и апреля, когда днем было совсем тепло, но к вечеру дул сырой ветер, — он принимал кандидаток.

Женщины особенно прекрасны в это время года. Их лица свежеют. Глаза светятся. Руки становятся сильными и гладкими. В любой фразе звучит вопрос.

Он любовался своими соискательницами.

О, какие разные они были! Речь не о внешности, не о цвете волос и прическе, не о фигуре и росте, не об одежде, и уж конечно, не о профессиональном опыте.

Им разного было надо. Одни простодушно устраивались на работу, выкладывали резюме и рекомендации.

Интересовались насчет отпуска и больничного. Другие просто искали, как рыба — где глубже. Пытались произвести впечатление. Посадкой, осанкой, взглядом из-под ресниц. Рукой, уверенно лежащей на столе. Третьи внимательно вглядывались в него — он, кстати, очень неплохо выглядел. И офис тоже выглядел на пять с плюсом.

Были трудно живущие женщины, волочившие ребенка без мужа. Им на самом деле нужен был хороший заработок. Были обеспеченные дамы, которым надоело сидеть дома. Были недотроги, которые думали, что от них будут требовать непристойных услуг. Были и те, которые всем своим видом говорили о готовности эти услуги оказывать. Ему казалось, что это одинаковый человеческий тип. Он отвергал и тех, и других.

В итоге он отвергал всех, разумеется. Самой лучшей он делал дорогой подарок. Альбом репродукций за триста долларов. Или бутылку очень хорошего коньяка в деревянном футляре.

Однажды пришла женщина, которая была в прошлом году.

— Кажется, мы уже встречались, — сказала она.

— Вам кажется, — ответил он, не поднимая головы от ежедневника.

— Скажите, — у нее был негромкий, но очень отчетливый голос, — скажите, что вам на самом деле нужно?

— У вас хорошее резюме. Но в настоящий момент у меня нет вакансии.

Одноклассники. ru

двойной перелом

Сергеев ждал Долидзе за столиком у окна. Они не виделись лет двадцать, но вот теперь вдруг нашлись на «Одноклассниках». Сергеев приехал в Москву ненадолго, и они договорились посидеть в кафе.

Они были знакомы с седьмого класса, когда Сергеев перевелся в новую школу. Долидзе была уже в восьмом, хотя старше его только на три месяца. Но она была октябрьская, а он январский.

Очень гордая была девочка. Дедушка — знаменитый архитектор, она от него получила грузинскую фамилию. Родители Сергеева были простые инженеры, зато он был высокий, сильный и отличник по всем предметам. Они подружились перед ее выпуском. К ней пристали какие-то парни, Сергеев их побил и поэтому целых три месяца провожал ее из школы.

Он поступил на исторический факультет — вслед за ней. Долидзе стала диссиденткой. Сергеев тоже. Их поймали на ерунде — они провожали знакомых в Израиль, а кто-то стукнул. Ей ничего не было, потому что она уже закончила, а Сергеева исключили из комсомола и не пустили в аспирантуру. Спасибо, доучиться дали. Долидзе сказала: «Теперь я за тебя отвечаю». «Тогда давай поженимся», — сказал Сергеев. «Давай подождем», — сказала Долидзе.

Они ждали года четыре или пять. Потом Долидзе собралась замуж. Сергеев две недели дежурил у нее под окнами. Она бросила жениха, но за Сергеева не пошла и куда-то пропала. Но когда Сергеев собрался жениться, Долидзе перед самой свадьбой заявилась к нему домой — и они впервые сошлись. Беременность была неудачная. От этих несчастий они уехали учителями в Архангельскую область. Итог: Сергеев не защитился, Долидзе проморгала дедушкино наследство, жизнь сельского учителя была не по силам. Они так и не расписались, поэтому разъехались легко: Сергеев в Ташкент, Долидзе в Ленинград.

Все-таки ей досталась однокомнатная квартирка, поэтому она вернулась в Москву. Это она ему уже на «Одноклассниках» написала.

Она вошла в кафе.

Сергеев чуть не вскрикнул: она была, как в восьмом классе. Восхитительная. Тугие черные локоны. Синие глаза на бледно-смуглом лице.

Долидзе чуть не заплакала: ей махал рукой костлявый старик. Ничего похожего.

Съели по салату. Выпили кофе. Поболтали. Дети есть? Нет. Вообще семья есть? Нет. А у тебя? Тоже нет. Работаешь? На пенсии. А я пока скриплю.

— Ты на меня не сердишься? — вдруг сказала она. — Мне иногда кажется, что я тебе жизнь сломала.

— Что ты, — сказал он. — Ерунда какая. Может, это я тебе сломал жизнь.

— Нет, нет, ни капельки. Все нормально.

Сидящая за соседним столом девица поглядела на них: бессовестно молодящаяся старуха и мужчина, хоть обветренный и лысый, но еще вполне.

Предложение

макаронные изделия…

Однажды мы целой компанией поехали в гости на дачу к одному приятелю. Точнее, это была дача его молодой жены. А если совсем точно — ее родителей. Поэтому там была ее сестра. Совсем юная. Десятиклассница.

Хорошее было дачное место, дальнее и просторное, с лесом, лугом и рекой. Мы целый день гуляли, жгли костер и жарили хлеб с колбасой на палочках, босиком ходили по прохладной речной отмели. Самое начало сентября, не жарко, солнечно и сухо. Веточки под ногами хрустят. Пружинят еловые корни, когда идешь по тропинке. Трава чуть желтеет.

Вот иду я по этим тропинкам и травинкам, а рядом идет Катя, сестра Марины, Сережиной молодой красивой жены. Еще моложе и красивее. В сарафане. С загорелыми ногами. С оцарапанным локтем. Идет, молчит, то листок сорвет, то еловую шишку подберет с земли и кинет вбок.

Я тоже молчу. Мы с ней вообще, кажется, во второй раз видимся. Ну, в третий. О чем разговаривать? Я студент, она школьница — смешно. Брать под ручку, а потом за талию — тоже неохота. Вернее, неудобно. Сестра жены приятеля, все понятно.

Мы долго так идем. Вдруг она говорит на ровном месте:

— А давай поженимся.

Я говорю:

— Ты думаешь?

Она говорит:

— Конечно! Смотри, ты ведь Сережин друг. Он на Марине женился, а я — ее сестра. Смотри, я учусь хорошо, поступлю в институт, мы поженимся, и все будет классно.

— Хорошо, — говорю я. — Предположим. Допустим. Вот мы с тобой поженились. Ну, а готовить ты умеешь? А то я приду из института, а дома есть нечего.

— Конечно, умею!

— Так, — говорю. — Ну и что ты умеешь готовить?

— Я умею варить макароны, — говорит она медленно, с выражением. — Толстые, с дыркой. И тонкие тоже. Еще я умею варить вермишель. Также я могу сварить лапшу. У меня хорошо получаются рожки. Перья. Ушки. И ракушки.

Я совершенно серьезно спрашиваю:

— А яйца всмятку умеешь?

Она отвечает:

— Нет пока. Вкрутую умею, а всмятку у меня плохо получается. То слишком жидко, то наоборот. Но я подучусь, честно!

— Хорошо, — говорю. — Вот тогда и вернемся к этому разговору.

Тут мы принялись хохотать. Но смеялись слишком долго и громко. И больше к этому разговору не возвращались.

Минское шоссе

воля покойного

Елене Максимовне пришла смска, что на ее зарплатную карточку поступило два миллиона шестьсот тридцать восемь тысяч рублей. Итого доступно: 2.639.250 руб. 00 коп. Елена Максимовна сначала испугалась, но потом вспомнила, как год назад ее вызвали к нотариусу, потому что скончался ее отец, Максим Сергеевич.

Да. Отец бросил их с мамой, когда ей было шесть лет, и с тех пор не объявлялся. Хотя жил в Москве. Она все думала, что случайно встретит его на улице. Но потом вроде забыла. Когда ей было тридцать, один знакомый психолог в компании рассказывал, что развод родителей для девочки особая травма. Она заставила себя сидеть спокойно. Но все-таки вышла на кухню покурить. Выглянула в окно. Там внизу какой-то мужчина усаживал в машину жену и дочь. На секунду захотелось слететь вниз и заглянуть ему в лицо — не папа ли? Но потом лет десять не вспоминала, пока не оказалась наследницей по завещанию.

Да, конечно. Ей причиталась одна четвертая наследственной массы в денежном выражении. Потому что у покойного, кроме нее, детей не было. На всякий случай она подъехала к нотариусу, и он сказал, что да, это те самые деньги, все в порядке. Елена Максимовна спрятала карточку поглубже в кошелек и вышла на улицу. Был июнь, вечер. Совсем светло.

Первым долгом надо сказать Маше: не волнуйся, девочка, если не сдашь на все пятерки, пойдешь на платное место. И Наташе то же самое, хотя она только перешла в восьмой. Чтоб не завидовала сестре. Сказать: вот, гляди, это тебе на институт. Потом: купить приличную машину. Муж так по-детски завидовал приятелям, у которых иномарки. «Иномарочки», — говорил он. Ну, вот тебе иномарочка. Вообще его надо приодеть. Дочек тоже. Купить новую стиралку. Купить, наконец, посудомоечную. А лучше сразу новый кухонный гарнитур. В ванной тоже сделать ремонт. И перестелить ламинат в коридоре. И отложить что-то на черный день.

Она схватилась за сумку. Проверила кошелек. Все на месте. В кошельке еще было рублей триста. Она сошла с тротуара, подняла руку.

Остановилась серая машина с желтой нашлепкой. Она уселась рядом с водителем.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Что-что? — переспросила она.

— Куда едем? — повторил он.

— А вы сколько берете за километр после МКАД?

— Тридцать рублей.

Елена Максимовна замолчала, считая в уме. Потом засмеялась:

— В Париж! — И стала бездумно глядеть в окно. Через полчаса машина выехала за кольцевую.

— Это Минское шоссе? — спросила она. — Почему мы едем по Минскому?

— Вы же сами сказали — в Париж. Пристегнитесь, пожалуйста.

Остаток вечности

девяносто шесть пудов….

— Вам будет трудно продать такую дачу, — сказал районный архитектор.

— Мне? — засмеялся Кирилл Николаевич.

— Ну, наследникам вашим, — поправился тот.

— С ними все согласовано.

— Покажите бумагу, что они не возражают.

— Закон этого не требует, — твердо сказал Кирилл Николаевич.

— Да, вы правы, — вздохнул районный архитектор. — Но нужна еще виза СЭС.

Кирилл Николаевич готовил себе последнее пристанище под окнами собственной дачи — вот какая фантазия взбрела ему в голову после выхода на пенсию.

Ему не хотелось на кладбище. Там многолюдно и одиноко. Будто на шумной площади чужого южного города.

Лучше у себя, среди своих. Чтоб дети сажали анютины глазки. Чтоб в день его рождения, длинным летним вечером, на открытой террасе накрывали стол. Чтоб внуки и правнуки бегали вокруг и чтобы он сквозь толщу земли слышал их веселый топот.

И еще хотелось всем показать язык. Объяснить, что почем и кто зачем. Сын и невестка относились к его затее безупречно корректно, и это злило. Жена сначала плакала, потом привыкла и даже обсуждала с ним цвет гранита. Это злило тоже.

Визу СЭС давали, если могила будет не ближе четырех метров от забора. Значит, сначала надо найти правильное место. И вообще решить, что это будет: стела, статуя, обелиск? Русская могилка с оградой или надгробие европейского типа? Кирилл Николаевич рисовал эскизы, чертил и вымерял, присматривался к материалам. Он сильно поздоровел от беготни с рулеткой и колышками на свежем воздухе.

Потом он стал готовить почву — в прямом смысле слова. Ибо земля там была тяжелая, глинистая, хоть горшки лепи. Он решил ее смешать с песком и черноземом. Чтоб легче копать, если дело случится зимой, и чтоб быстрее и суше истлеть.

На это ушло общим счетом четыре года. На пятое лето ночью пошел сильный дождь. Как раз там высадили новые цветы, и ливень мог все смыть, и Кирилл Николаевич в плаще поверх пижамы побежал в сарай, вытащил парниковую пленку и кинулся накрывать цветник. Треснула молния, бабахнул гром. Погас фонарь у ворот.

У могилы стоял спортивный автомобиль. Из открытой дверцы выглядывал молодой человек восточного вида.

— Кто вы такой? — строго спросил Кирилл Николаевич.

— Азраил меня зовут, — без акцента сказал парень. — Садитесь, пожалуйста.

Кирилл Николаевич, человек вообще-то жесткий и злой, шмыгнул носом и сел рядом.

— Обернетесь — все пропало, — сказал Азраил.

Кирилл Николаевич зажмурился и не видел, как сын и невестка тащат его в дом, вызывают «скорую». Как боятся разбудить его жену. Машина мчалась, и ему было даже весело.

Но потом, весь остаток вечности, он очень скучал по ним. И жалел, что так по-дурацки провел последние годы.

Рафинатор

протестантская этика…

Серега Касаткин работал в системе водоканала. Задача его была — ловить презервативы, которые попадали через канализацию в последний очистной водоем. Оттуда вода шла уже в реку, а эти изделия забивали сетки и тормозили сток. Поэтому Серега два раза в день надевал непромокаемый костюм и желтый спасательный жилет, брал сачок и сетку, садился в резиновую лодочку и выплывал на широкое зеркало почти ничем не пахнущей воды.

Вода тихо вращалась, поэтому презервативы скапливались в середине. Они были похожи на нежных черноморских медуз. Особенно много их было по вторникам. После некоторых подсчетов Серега понял, что главный любовный день в городе — суббота, а до последнего водоема резинки добираются где-то через трое суток. И попадают в его сачок.

Эти мысли Серега держал при себе. С кем про такое поговоришь? Друзьям и девушкам он объяснял, что работает рафинатором, то есть отвечает за очистку важнейшего стратегического продукта на секретном предприятии. Если подумать — чистая правда. Но все равно неприятно, что нельзя сказать прямо. Поэтому Серега хотел стать охранником, ходить в камуфляже и метелить всяких козлов. Но было страшновато. Поэтому козлов он метелил в уме, а в жизни брал сачок и отплывал от бетонного берега. Тем более что платили ему неплохо. Не много, конечно, но и не сказать, что сущие копейки.

Однажды Серега купил горящую путевку в Прагу. Гулял среди туристов по старому городу, пиво пил в кафе. Улочки такие, черепица, булыжник. Вдруг видит — музей средневековых орудий пыток. Интересно! А рядом туалет. Решил зайти на всякий случай. Туалет платный. Десять крон. По-нашему — пятнадцать рублей. Нормальная цена. Спустился вниз, в подвал. Протянул монетку в окошко. И увидел, что на кассе сидит мужчина.

Сделав все дела и вымыв руки, Серега задержался у кассы, отошел в сторонку и стал смотреть на кассира. Немолодой, даже седой немного. Приятное серьезное лицо. Рубашка в клетку. Обручальное кольцо на пальце. Улыбается посетителям, сдачу им дает, отвечает на вопросы.

Сереге вдруг захотелось поговорить с этим человеком. Как с отцом или старшим братом. Про жизнь, работу и вообще — зачем все это, в чем смысл и толк.

Кассир увидел, что на него смотрят, улыбнулся и спросил что-то.

Серега вспомнил, что не знает ихнего языка. Махнул рукой и пошел смотреть орудия пыток.

Почти Умберто

такая заметная часть тела.

Лена очень ценила своего мужа, но ей не нравился его нос. Длинный и тонкий, с большими, высоко вырезанными ноздрями. Перегородка видна, розово-коричневая такая. Особенно противно, когда насморк.

Лена не хотела, чтобы у нее родился ребенок с таким вот носом. Она так этого боялась, что разучилась беременеть. Не только от мужа, но и вообще, извините. Однако годы шли, и ребеночка все-таки надо было. Хотя бы посредством новейших медицинских процедур. А у мужа был товарищ, вообще друг их семьи, Кутя его звали, похож на этого артиста, ну, в этом фильме играл, где он с ней потом на поезде едет. Нордический такой блондин, красивый и курносый. Главное, что мама Лены была вылитый этот самый артист, как же его звали-то… Да! Рекс фон Зандов. Просто как родная сестра. Даже удивительно.

Можно будет сказать, что ребенок на бабушку похож. Ей нравились такие мужчины, как Рекс фон Зандов. В смысле, как Кутя.

Поэтому однажды она встретилась с ним на улице и с ходу сказала, что хочет ребенка от другого мужчины. То есть от него.

— Я же друг всей вашей семьи! — возмутился Кутя. — Я друзей не предаю!

— Раз ты друг всей нашей семьи, значит, и мой тоже, — нашлась Лена. — И потом, я же не в постель тебя зову! Дай мне пробирочку, и все дела.

— Как это? — не понял Кутя.

— ЭКО, — сказала Лена.

— В смысле Умберто? — спросил начитанный Кутя.

— Почти, — сказала Лена. — В смысле экстракорпоральное оплодотворение. Делают в специальной клинике. Недешево, кстати. Пробирку дашь, нет?

— Дам, — сказал Кутя. — Через неделю. А пока буду кушать мясо и не выпивать.

Лена чмокнула его в щеку и умчалась.

А Кутя позвонил ее мужу и рассказал ситуацию. Для красоты присочинил, что много лет как влюблен в Лену. Тот даже заплакал от такого благородства. Они решили: в назначенный день Кутя передаст Лене пробирку со спермой законного мужа, и все будет правильно.

— Ты только смотри! — сказал Кутя. — Кушай мясо и не выпивай!

Сказано — сделано.

Кутя, передавая пробирку, нежно поцеловал Лену и даже погладил ее по животу. Она смущенно оттолкнула его руку, но потом сжала его пальцы и долго так держала.

Родились близнецы. Оба якуты. Ну или буряты. Поди теперь разбери!

Муж, бедняжка, решил все сделать по науке. Гигиенично. Пошел в клинику, деньги заплатил, и там ему эту пробирку приготовили.

Бывает. Зато носы у ребят почти такие, как Лена хотела.

Пансион «Моцарт»

маленькая ночная серенада..

Четвертую неделю он сидел за столиком на террасе и смотрел на курортную толпу. Странно, как по-разному выглядят молодые и пожилые пары. Девушки — такие тонкие, с нежными умными лицами, а парни такие вульгарные, потные и плохо побритые, любители пива и футбола. И наоборот: красивые благородные старики, а с ними — тяжелые мещанки с глупыми прическами.

Он понял, что означают эти мысли, и громко засмеялся.

К нему тут же подошла официантка. Блондинка с натруженными от постоянной улыбки скулами. Он отмахнулся:

— Danke, danke…

— Bitte, — сказала она. — Или чаю принести?

— Соотечественница? — хмыкнул он. — Что, поговорить не с кем?

— Это вам, по-моему, не с кем поговорить.

— Ну садись, поупражняем великий-могучий.

— Здесь неудобно.

— Тогда заходи вечером. Жениться не обещаю, но на зимние сапожки заработаешь.

— Экой вы, барин, шаловливой, — сказала она, показывая свою непростоту.

Однако пришла. Вошла в незапертую дверь.

— Сапожек не надо, — сказала она. — Здесь зимы толком не бывает. А я вас сразу узнала, вы были депутатом, да? — Он кивнул. — По телевизору выступали. Я даже в вас влюбилась. На целых полчаса, наверное. Когда вы министру этот вопрос задали, помните? По всем каналам сто раз повторяли.

— В меня тогда все влюбились. На полчаса. А потом глухо.

— Ничего! — сказала она. — Мы еще про вас услышим!

— Не думаю. Понимаешь, меня понесло волной. Вынесло наверх. Потом волна схлынула, и я обратно с нею. Как соринка. Слушай, что тебе надо?

— Я смотрела вас по телевизору и думала: вот умный человек, он бы мне все рассказал. Как жить и вообще. И вот такая встреча.

Она села на подоконник. Окно было открыто. Пятый этаж. Снизу слышна была музыка и журчание толпы: пансион «Моцарт» стоял на самой эспланаде.

— Тогда уж лучше жениться. — Он встал с кресла, подошел к ней.

— Я тоже соринка, — сказала она. — Кому нужны две соринки?

— Мне, — сказал он.

— А мне — нет.

Она это очень твердо сказала.

— Тогда спой мне песенку! — заорал он. — Про бедных маму-папу! Про богатых красивых подружек! Про учителя, который тебя трахнул в девятом классе! Давай!

— Двести евро, барин! — осклабилась она. — И все ваши самомалейшие желания будут неукоснительно исполнены! Только не обманите девушку. А то у меня тут друзья. Могут заступиться, в случае чего.

На секунду он захотел получить все, что полагается на двести евро. Но испугался, что убьет ее, и сказал:

— Ты лучше иди. Сколько за пустой вызов? Полтинника хватит?

— Ладно, ерунда, — сказала она, не двигаясь с места.

— А твои друзья тебя не накажут?

— Я пошутила! — захохотала она. — А вы поверили и испугались?

Зря она смеялась, конечно. Тем более — сидя на подоконнике.

Его судили по законам той страны. Больше о нем никто никогда ничего не слышал.

В тишине

специальная психология…

Николай Ильич N. был ученый-сурдотифлопедагог и женился на своей ученице и пациентке, слепоглухонемой девушке Марфе.

Они хорошо жили. Марфа ходила по дому босиком, а зимой в носках. Она ощущала дрожь пола и мебели, и всегда встречала Николая Ильича, когда он приходил домой. В квартире все было устроено так, чтобы ей было удобно. Она сама мылась, причесывалась и даже маникюр себе делала пилочкой, а вот ногти на ногах ей стриг Николай Ильич. У нее были красивые ноги, тонкие лодыжки, крутой подъем и розовые пальчики. Николай Ильич вытирал ее стопы и целовал их. Марфа запрокидывала лицо и смеялась своим ненастоящим смехом. Она бесподобно любила Николая Ильича — как никто в его жизни.

Целыми днями она работала: печатала на брайлевской машинке статьи для таких, как она, слепоглухонемых людей. А Николай Ильич защитил докторскую, написал про Марфу две книжки и стал членкором Академии педагогических наук.

Однажды темным зимним утром он проснулся и понял, что устал. Устал от скупо обставленной квартиры, от вечной тишины, от разговоров посредством стискивания пальцев. Силы кончились.

Он повернул голову. Марфа спала. Темные очки лежали на тумбочке.

Он вздохнул. Она шевельнулась. Зевнула. Встала, потянулась, потерла затылок, пошла в туалет, держась за стену, за шкаф, за дверной косяк.

— Существо… — прошептал Николай Ильич.

Через месяц он привел домой свою аспирантку.

Они ходили по квартире рядом, шагая в такт, и громко разговаривали. Аспирантка была лихая и злобная девица, ей было забавно. Особенно когда Николай Ильич соблазнял ее при Марфе, которая сидела над толстой брайлевской книгой, иногда поднимая незрячее и глухое лицо. Аспирантка в голос смеялась.

Потом Николай Ильич пошел ее проводить. Предупредив Марфу на языке пальцевых касаний.

Когда он вернулся, Марфы не было в комнате. И в кухне, и в туалете, и в ванной. Подуло снежным ветром. Николай Ильич вбежал в спальню. Балконная дверь была распахнута. Обмирая от ужаса, он выскочил на балкон.

Марфа курила, закутавшись в одеяло.

Он вцепился пальцами в ее ладонь.

— Я все видела, — сказала она, отнимая руку. — Я вижу и слышу.

— Неправда! — крикнул он.

— Уже месяц, наверное, — сказала она.

— Зачем же ты скрывала? — Его била дрожь.

— Сама не знаю, — сказала Марфа. — Мне очень жалко.

— Мне тоже, — сказал Николай Ильич. — Очень.

Они замолчали и стали думать, как быть дальше.

Сдача

в шумном городе, на окраине.

Танька хотела учиться в институте. В хорошем, в настоящем. Чтобы потом устроиться на настоящую работу.

Она была не такая уж отличница, чтобы сдать экзамены на все пятерки и поступить на бюджетное место. Поэтому ей была дорога на платное обучение. И у нее были деньги, представьте себе. На книжке лежали. Бабушкино наследство, потому что она за бабушкой все последние годы ухаживала.

А потом заболел брат. Тяжелая, почти неизлечимая болезнь. Лечение очень дорогое и почти бессмысленное. Танька сама слышала, как доктор говорит с матерью. Она без разговоров и вопросов сняла деньги с книжки и принесла в больницу и заплатила в кассу. Иначе этот институт ей поперек горла станет, и вообще не будет в жизни счастья, потому что счастья за смерть родного брата не бывает.

Но получилось наоборот. Брат очень быстро выздоровел: диагноз оказался неправильный. То есть он бы выздоровел и без такого дорогого лечения. Слава богу, конечно. Но деньги не вернешь. Правда, сдача осталась, около двадцати тысяч рублей.

— Ничего, — сказала Танька. — Я на сдачу себе горный велосипед куплю.

— А сколько он стоит? — спросил отец.

— Тысяч пятнадцать, если хороший, — сказала Танька.

— А мать третью зиму без зимнего пальто, — сказал отец, грустно выпил рюмку и закусил помидором домашнего засола; разговор шел за обедом.

— А чего ты ей сам пальто не купишь? — спросила Танька. — Ты глава семьи.

— Я инвалид, — сказал отец, наливая еще. — Пенсия смех один.

Танька подумала: если инвалид, зачем водку пьешь и двоих детей нарожал?

Но вслух не сказала, конечно. Но горный велосипед купила. И ездила на нем к своему парню.

Этот парень у нее был давно, она ему доверяла. А тут он вдруг сделал, что нельзя.

— Ты чего? — Она вскочила с кровати.

Он силой уложил ее обратно, прижался щекой и зашептал в ухо:

— Я хочу, чтоб у нас ребеночек был. Выходи за меня замуж.

Танька чмокнула его пару раз, чтоб не ссориться. Пошла в душ и долго мылась сильной струей. И шептала: бедным нельзя детей, бедным нельзя детей.

Вышла на улицу и увидела, что горного велосипеда нет. Только стальная петля с замком на асфальте валяется. Срезали, сволочи, специальными ножницами, наверное.

— Велосипед бедным тоже нельзя, — повторяла Танька, быстро шагая и размахивая замком, как кистенем. — Бедным вообще ничего нельзя.

Встречная женщина остановилась, а потом обошла Таньку стороной.

Сонный ангел

как-то в полночь, в час угрюмый..

Выкатились на улицу и стали решать, куда теперь. Обычай был такой — обязательно чтоб в двух действиях, обязательно чтоб ехать догуливать. Решили. Пошли к метро.

Он взял под руку малознакомую девочку, которая весь вечер сидела напротив. Предложил поехать к нему. Она посмотрела на него очень внимательно и отказалась. Он настаивал. Она закусила нижнюю губу и покачала головой. «Ты не поняла, мы же все вместе ко мне едем, понимаешь? Всей командой!» Ну если со всеми, тогда ладно.

По дороге многие отвалились. Осталась одна парочка и трое парней, болтуны и кирюхи. Приехали, уселись на кухне. Квартира двухкомнатная. Выпили, потрепались, парочку он отправил спать в свою комнату, кирюх-болтунов оставил на кухне, дал им еще бутыль из отцовских запасов, а сам потащил девочку в родительскую комнату — родители, ясное дело, были в санатории. Запер дверь. Обнял ее, подтолкнул к постели. Она вырвалась, опять долго на него смотрела. Потом сама разделась. Очень красиво, на фоне окна, как в кино.

Она чуть повыше его легла, он притянул ее к себе и поцеловал в грудь. Он нее пахло земляникой и теплым свежим молоком, он вдохнул еще раз, у него закружилась голова, и он заснул. А когда проснулся, то друзья-кирюхи собирались за пивом, а парочка уже прибрала на кухне и готовила завтрак. Но никто не помнил, когда она ушла. Как ее зовут, не помнили тоже.

Потом на него вдруг напала бессонница. Он лежал в той самой постели и глядел в квадрат окна. Рядом спала жена. За стеной — сын и его девушка. Сон никак не шел. Вдруг он вспомнил ее и позвал. Сказал шепотом, закрыв глаза: «Я даже не помню, как тебя зовут, но ты все равно приходи, пожалуйста». А когда открыл глаза, увидел, как она раздевается на фоне окна. Он снова зажмурился, но она уже была рядом, он целовал ее и вдыхал ее утешающий запах, и тут же заснул, легко и сладко.

Так было много раз: как только бессонница, он звал ее, и было нежно и хорошо.

Но однажды она разделась и села на комод. Взяла крем, стала мазать себе пятки. Ему показалось, что у нее кривоватые ноги, хоть и длинные.

— Не балуйся, — сказал он. — Иди сюда.

— Погоди, — сказала она. — Мне надоело так. Я хочу за тебя замуж. Ребенка хочу.

— Не выдумывай, — сказал он. — Мне сорок восемь, а тебе двадцать. Я женат. У меня сын старше тебя. Я скоро дедушкой буду. Соображаешь?

— Да, конечно, — сказала она и неслышно спрыгнула с комода.

Больше она не приходила. И он ее не звал. А зачем? Таблетку принял, и все дела.

Ася и Пася

скромные и знаменитые…

Приезжая в Москву, Ася всегда жила у одних и тех же людей, хотя с ними настоящей дружбы не было. Ей освобождали лучшую комнату, ухаживали и угощали, но зато в квартире был проходной двор: гости приходили по три раза в день.

Ася догадывалась, что это на нее глядеть приходили. В основном студенты и младшие научные сотрудники.

Она-то знала, почему всякий раз останавливается именно у этих людей. Потому что ее друг и однокашник Пася — такая у него была институтская кличка — жил в двух шагах. По улице, мимо церкви, в переулок — и вот он, серый дом с гранитным цоколем, с лифтером в каждом подъезде, с огромными квартирами, в которых жили разные крупные деятели.

Пася и Ася работали в одной области, начинали вместе, но жизнь у них сложилась по-разному. Ася свою главную ставку выиграла еще в самой свежей молодости — опубликовала пять статей, на которые уже много лет все ссылались, бесконечно цитировали, защищали диссертации. Она была живым классиком, и поэтому говорила тихо, выступала мало, печаталась редко. Как будто боялась испортить впечатление от тех знаменитых пяти статей.

Пася, наоборот, только сейчас разогнался. Работал очень много и успешно и все время был страшно занят. Поэтому Ася во время своих приездов с ним не встречалась.

Один раз они все-таки увиделись.

Прошлись по улице, потом посидели в садике у церкви.

— Годами втайне размышляя о загадках наших тяготений, — сказал он на своей смеси лирики и канцелярщины, — я понял, что в видах оптимального служения общему делу нам было бы божественно соединить судьбы.

У ног была свежая летняя лужа — только что прошел теплый дождь. Ася заглянула в это рябое зеркало, по которому плавал преждевременный желтый листочек, а у края на цыпочках стоял голубь, пил воду и тоже любовался собой.

Пася был хорош собой. Талантлив, знаменит, богат. А она — живой классик. В юности считалась красавицей. Неплохая пара.

— Погоди, — сказала она. — Ты что, развелся? Когда?

— Как только ты скажешь «да», я объявлю жене о разводе, — сказал Пася. — Прямо сегодня, сейчас.

— Ты слишком рационален, — сказала она, боясь не справиться с собой. — Это едва ли хорошо.

— Мы немолоды, — возразил он.

— Я знала, что ты трусоват, — сказала она, вставая. — Но ты еще и дурак. Жаль.

— Я не трус! — крикнул Пася ей вслед. — Я тебе докажу!

Он попробовал доказать. Очередную свою работу опубликовал за границей. Получил международную премию и большой гонорар. За это его отовсюду исключили. Коллеги публично осуждали. Журналисты писали фельетоны. Он покаялся. Потом умер.

— От страха! — сказала Ася и не поехала на похороны.

Ни один мускул

турнир поэтов

Ярослав Смеляков в молодости написал несколько великолепных стихотворений, но потом, видно, советская власть сильно его напугала. Так что огромный его талант был сильно изгажен лояльностью. Отсидев три раза в лагере, он ни разу об этом не говорил вслух, лагерные стихи были опубликованы посмертно. Хотя, конечно, он оставался хорошим поэтом, и даже иногда в его строфах встречались просверки былого. Под конец жизни он совсем спился — не социально (оставался благополучным и весьма уважаемым человеком), а как-то биологически. Пил все время, прихлебывал крохотными глоточками водку из бутылки, которую носил в кармане. Так вот.

Однажды — в середине 1960-х — мы с папой зашли в Дом литераторов, и в холле нам встретился поэт Василий Петрович А., занимавший в Союзе писателей какой-то административный пост. Он остановился поговорить с папой. Вдруг откуда-то слева громко раздалось:

— Василий!

Василий Петрович не среагировал.

Я повернулся и увидел — в тяжелом кресле тяжело сидит хмельной Смеляков.

— Василий! — крикнул он. — Покайся!

Я раньше думал, что это только в книжках так пишут — дескать, ни один мускул не дрогнул на его лице. И вот в первый раз увидел, как это бывает. Литератор-администратор спокойно закончил разговор, неторопливо попрощался и вышел из стеклянных дверей на улицу.

— Покайся, Василий! — неслось ему вслед.

Был еще один раз, когда я созерцал железное самообладание.

Мы с папой обедали в ресторане ЦДЛ. С нами был писатель Сергей Гуров. А за соседним столиком сидел еврейский детский поэт Овсей Дриз, замечательный, добрый старик. Но в этот раз он был какой-то злой. Он кричал:

— Гурлянд! Муля Гурлянд, что же ты не отзываешься? Витя (это уже он к моему папе обращался), ты думаешь, что он Гуров? Что он Сергей? Он Самуил Гурлянд! Он еврей, как мы с тобой! Муля, ты почему стесняешься?

Ни один мускул не дрогнул на лице Сергея Гурова. Хотя все-таки видно было, как ему это неприятно. В отличие от Василия Петровича А., которому было все равно.

Вечер памяти

разговоры запросто

Кто-то заболел, кто-то был за границей, кто-то в санатории. А лучший друг и соратник, генерал-полковник-инженер Ярослав Петрович Тарасов, этим утром скоропостижно скончался от инфаркта.

Никто не пришел отметить девятую годовщину смерти академика NN. За большим безлюдным столом сидели вдова и сын покойного. Еще была одна девочка, Оля Карасевич, дочка Генриетты Марковны, его многолетней лаборантки и ассистентки. Она пришла вместо мамы.

— Слава Тарасов даже не позвонил, — сказала Римма Викторовна, вдова. — Не можешь прийти — так хоть позвони! Объявись!

— Разные бывают обстоятельства, — сказал Алеша, сын. Он знал, что Тарасов умер, но не хотел сейчас об этом говорить. — Не злись, пожалуйста.

— Твой отец вытащил его из Омска. Дал целый отдел в своем институте!

— Все, все, все. Давайте лучше выпьем. — Алеша стал разливать. — Помянем.

— Да, — подняла рюмку Оля. — Выпьем за светлую память Анатолия Ивановича, большого ученого и прекрасного человека.

— Не чокаются, — предупредила Римма Викторовна.

Выпили. Разложили закуску.

— А почем ты знаешь, какой он был человек? — с набитым ртом спросил Алеша. — Не люблю весь этот пафос, извини. Вообще отец был сложный человек.

— Я его прекрасно помню, — сказала Оля.

— Вот как? — подняла брови Римма Викторовна.

— Он приходил к нам в гости, — сказала Оля. — Приносил маме всякие подарки. Мне дарил игрушки и конфеты.

— Анатолий Иванович был добрый, любил детей, — сухо сказала Римма Викторовна.

— Вот я и говорю: прекрасный человек, — сказала Оля.

— Выпьем еще, — сказал Алеша.

— Детки, у меня разболелась голова, — сказала Римма Викторовна. — Пойду прилягу.

Посидели, поболтали. Алеша открыл дорогой старый коньяк, рассказал, что это еще отцу подарили во Франции. Попробовали. Ничего особенного.

Он обошел стол, сел рядом с Олей. Положил руку на спинку ее стула.

— Наверное, смешно звучит, — сказал он. — Ты мне нравишься. Очень.

— Ты мне тоже, — сказала она. — Ничего смешного.

— Дай я тебя поцелую.

— Целуй, — сказала она и протянула ему руку.

Он притянул ее к себе, обнял. Она стала отбиваться, чуть не упала со стула. Вырвалась, отбежала к двери. Он подошел к ней, переводя дыхание. Схватил за плечи.

— Лешенька, проснись! — крикнула Оля. — Я же твоя сестра, ты что?

— Врешь! — закричал он.

На крик вошла Римма Викторовна.

— Мама, ты слышала? Мама, она врет? — спросил он.

— Прекрати, — сказала Римма Викторовна. — Олечка, он вам нравится, вы ему тоже, вот и хорошо, и выбросьте из головы эти глупости. Никакая вы ему не сестра. Я родила его от Славы Тарасова. Который даже не позвонил сегодня.

Последний вагон

поют колеса про судьбу…

Она обещала позвонить в восемь. У меня родители были на даче, у нее — дома только бабушка: мы обо всем договорились. Она не позвонила. Я набирал ее номер, к телефону подходила бабушка, я бросал трубку. Был июнь, темнело поздно. Но в одиннадцать стемнело совсем. Я зажег свет во всех комнатах.

Вот уже четверть двенадцатого.

Снова набрал номер, попросил ее к телефону.

— Разве можно беспокоить девушку ночью? — ехидный старческий голос.

— Простите, пожалуйста, она мне срочно нужна…

— Она сказала, что будет очень поздно. Звоните завтра!

Решено: еду к ней, буду ждать у подъезда. Хоть всю ночь. Зашнуровал ботинки, плащ накинул. Прошелся по квартире, выключая свет.

Вдруг — звонок. Из прихожей бросился к телефону.

— Привет, прости, тут мы с ребятами собрались на озеро Сенеж. С Ленинградского, на последней электричке.

— Зачем? Какие ребята?

— Просто так, рассвет встречать. Наши ребята, ты их знаешь, ничего такого. Я завтра приеду и буду в твоем полном распоряжении. Ну, пока!

Последние слова резанули неправдой и опасностью.

— Постой! — закричал я. — А можно с вами?

— Ты не успеешь, — сказала она. — До завтра, пока, до завтра.

Ах так! Я вытащил из холодильника сыр-колбасу, бросил в сумку и еще пихнул туда шерстяное одеяло с лебедями, китайское.

Пустая Садовая. Единственная машина шла не в ту сторону. Я загородил ей дорогу. У меня, наверное, была отчаянная рожа. Водитель развернулся через осевую (так тогда назвалась двойная сплошная). У Ленинградского мы были через десять минут. Я дал ему рубль — о, цены 1969 года! Заметался по вокзалу. Электричка стоит, спросить некого, двери закрываются, я впрыгнул наудачу. Прошел через вагоны, мимо сонных стариков и брезентовых рыбаков, и вот вдали голоса, компания с гитарой — и она посредине.

— Привет! Здорово, ребята! От меня не уйдешь!

Веселые голоса, рукопожатия, глоток портвейна из горлышка, она сажает меня рядом с собой, шепчет:

— Я так рада, что ты успел. На такси, да?

— А как же, — говорю я.

Все на нас смотрят. Какое счастье, что я дождался ее звонка.

Мы катаемся на лодке, сидим на бревнах, кутаемся в мое одеяло, целуемся при всех, потом возвращаемся в Москву.

В электричке она кладет голову мне на плечо, и я думаю — какое счастье, какая удача, что я сумел поймать машину, что был везде зеленый свет, что я успел вскочить в последний вагон, я задремываю, судьба, судьба, судьба — стучат колеса. Вот она, моя судьба, спит на моем плече, а вот и я, хозяин своей судьбы, обнимаю ее смелой рукой.

Мы приехали ко мне. Два дня были вместе.

И всё.

Не судьба, наверное.

Отражение

не пробуждай воспоминаний.

Да, это была она, он ее сразу узнал и вспомнил. Еще бы.

Она его страшно обидела. Его никто так не обижал. Она сказала:

— Я забыла, прости.

До этого она тоже обижала его по-всякому. Он ей звонил, чтобы пригласить погулять, а она все просила перезвонить попозже. Четыре часа, пять, шесть.

— Позвони еще через часок, ладно?

— А что будет через час?

— Я жду звонка. Если до семи не позвонят, тогда пойдем.

Ничего себе! Но он стерпел. Она ему очень нравилась, и вообще жизнь — это не мятный пряник. Надо терпеть и добиваться.

Один раз он ее прождал всю субботу. А она сказала:

— Я забыла, прости.

Этого он не смог простить. С тех пор много лет прошло, и он всем всё легко прощал, от маленького опоздания до крупного предательства, но никогда не прощал, если забывали. Страшное слово. Не смог, старался, торопился, застрял в пробке, любимая собачка лапку отдавила — что угодно! Улыбнусь, хлопну по плечу — бывает, бывает, ничего, не бери в голову. Но если ты про меня забыл, то забудь про меня навсегда.

Он так ей и сказал в тот последний раз.

Она его не узнала. Наверное, и вправду забыла.

Она вошла в вагон метро вдвоем с мужем, они сели, на пустой скамье забившись в угол и прижавшись друг к другу. Она была очень плохо одета, стара, неухоженна, нездорова. Редкие травленые волосы вылезали из-под платка на морщинистый лоб. Муж был тоже стар, нездоров, уродливо одет. Полузакрытый правый глаз и нервный тик. Она сняла варежки, у нее были короткие усталые ногти. Расстегнула сумку на колесиках, достала бутылку с водой. Вынула из кармана тюбик с таблетками. Вытряхнула одну на ладонь, протянула мужу, прямо ко рту. Он слизнул таблетку, она дала ему запить. Вода пролилась на подбородок, она утерла его варежкой.

До следующей остановки было минуты две.

Сидеть напротив было невыносимо.

Он встал, отвернулся к двери, но все равно видел, как они молча сидят, вдвоем уцепившись за ручку своей сумки-тележки.

«Ага, — думал он. — Значит, это и есть мой счастливый соперник? Нет, наверное, тот тебя бросил. А это какой-то пятый или седьмой. Ай-ай-ай-ай. Ну, а я что? — Он оглядел свое отражение в вагонной двери. — Выгляжу приличнее. Но ненамного. Ну пальтишко заграничное. Ну портфель почти новый. Ну и все. Недалеко уполз, если честно…»

Злорадства не было. Хотелось объясниться, помириться. Может быть, извиниться.

— Вы сейчас выходите? — спросила она сзади.

— Нет, нет, пожалуйста. — Он отодвинулся и в упор на нее посмотрел.

Родинка у верхней губы. Тонкая переносица. Зеленые глаза.

Это была не она.

Четверг, пятница, суббота

мамина дочка

Сидоров эту неделю болел и не ходил на работу. Днем в среду он прилег вздремнуть, а часов в пять проснулся от того, что в комнате кто-то был. Он осторожно приоткрыл глаза. У книжных полок, спиной к нему, стояла молодая женщина. Блондинка со среднемиленькой фигуркой. Она водила пальцем по корешкам книг. Сидоров помотал головой: сон, наверное. Он никому не давал ключи от своей квартиры, никогда.

Но она не исчезла. Продолжала ходить по комнате, видел Сидоров из-под ресниц. Вот она стала в профиль. И личико тоже миленькое. Лет двадцать пять, самое большее. Не накрашенная. В тонких очках. На столе стояла ее сумочка.

Сидоров кашлянул. Она повернулась к нему.

— Вы кто? — спросил он как можно веселее и сбросил плед: он был в одежде, в джинсах и просторной домашней рубашке.

— Не вставайте, — сказала она и вытащила из сумки пистолет. — Закройте глаза.

Сидоров почувствовал, что он не хочет вскакивать, выбивать оружие у нее из рук, бить окно, звать соседей или милицию. Он только спросил:

— Это правда?

— Да, — сказала она.

— Обязательно сегодня?

— Нет, не обязательно. — Она вытащила из сумки розовый ежедневник, ухватила ленточку закладки, раскрыла. — Ну, когда вы хотите?

— Давайте в понедельник, — сказал он.

— А почему? Я должна спросить почему. Так полагается.

— Сегодня среда, — сказал Сидоров. — Уже не считается. Я хочу, чтоб у меня было три чистых дня. Четверг, пятница, суббота. А в воскресенье я уже буду ждать. Можно?

— Пожалуйста. — Она спрятала в сумку пистолет и ежедневник. — До свидания.

И пошла к двери.

— Постойте! — крикнул Сидоров; она остановилась, обернулась. — А можно было попросить через месяц?

— Можно было, — сказала она. — Максимум сорок дней.

— А сейчас, значит, уже нельзя? — У него дыхание остановилось.

— По правилам нельзя, — она улыбнулась, — но для вас я могу сделать исключение. Но я вам не советую. Это будет очень тяжелый месяц. Вы начнете суетиться. Пытаться что-то доделать или переделать. Пить. Молиться. Лечиться. Уезжать далеко. Или сидеть не шевелясь. Но ведь это ничего не меняет!

— Откуда вы такая умная? — спросил Сидоров.

— Мне мама рассказала, — простодушно ответила она.

— Мама?

— Ну да, у нас семейный бизнес. До свидания.

— Погодите, — сказал он. — Поцелуйте меня.

— Я на обед ела греческий салат, — сказала она. — От меня луком пахнет.

Сидоров обнял ее и силой поцеловал. Они сделали все, не раздеваясь, а потом побежали вниз, в кафе, хорошо поужинали, выпили вина, вернулись и снова повалились на диван, поверх пледа. Потом расстелили простынку. Сидоров задал ей жару, показал, на что способен опытный сорокалетний мужик, она визжала, стонала, шептала спасибо спасибо спасибо, выворачивалась так, этак и по-всякому, просила еще, преданно целовала ему грудь, живот и ниже, дрожала, говорила, что больше сил нет, а Сидоров потрепал ее по затылку, откинулся на подушку и поглядел в потолок.

— Тебе хорошо? — спросил более по привычке.

— Но это ничего не меняет, — сказала она. — Понедельник.

Голая встала, подошла к столу и раскрыла сумочку.

Плохой мальчик

стеклянные двери

Жил-был мальчик. Он был плохой. Он любил немного выпить, плотно закусить, чиркнуть спичкой, выпустить облачко душистого трубочного дыма и лениво оглядеться, мурлыча циничный немецкий стишок:

Nach dem Essen man muss rauchen,

Oder eine Frau gebrauchen…

Уже противно, правда?

Мальчик был богатый. Хотя родители не баловали его шмотками и карманными деньгами, он имел замечательный ресурс — роскошную по тем временам квартиру в роскошном доме с роскошным стеклянным подъездом. В котором сидел пусть не роскошный, но вполне реальный консьерж. И строго спрашивал «Вы к кому?»

Плохой богатый мальчик, указывая на хорошую бедную девочку, говорил: «Со мной».

Консьерж распахивал дверь лифта. Просто так, подыгрывая мальчику.

Бедная девочка была, что называется, готова.

Невдомек ей было, что плохой мальчик позвал ее только лишь затем, чтобы сорвать цветы удовольствий, а также — да не покажется это странным! — мистически наказать своего скупого папу, который не покупал ему модных джинсов и почти не давал карманных денег.

«Вот ты жадный старик, — говорил в уме плохой мальчик, — ну и сиди на своих червонцах, ну и езжай с мамой и сестренкой на дачу. А я тут буду срывать цветы удовольствий, о которых тебе, жадному старику, уже и не мечтается».

Большинство знакомых плохого мальчика составляли девочки. И большинство девочек составляли бедные девочки. Плохой мальчик помнил про папашу Карамазова и его завет насчет «мовешек». Мовешку прежде всего надобно удивить!

И она удивлялась красоте и простору плохомальчиковой обители, картинам, книгам, разным мелким забавкам. Вроде томика Платона по-гречески, который лежал на диване в комнате плохого мальчика, заложенный длинной трубкой загадочного мастера Янкелевича. Плохой мальчик рассказывал о различиях между Янкелевичем и «Три Би», Платоном и Плотином, плотью и духом.

Хорошей девочке казалось, что она попала в некую сказку. Или даже как бы в кино. В экран.

Плохому мальчику казалось примерно то же самое. Он чувствовал себя «либертином», хотя слов таких не знал и подразумеваемого маркиза не читал. Но он ощущал всем собою, как приятно властвовать и сладострастничать, ни за что не отвечая и ничего не боясь. О, восторг вседозволенности и безнаказанности! О, счастье всемогущества на крохотном пятачке пространства и куцем отрезке времени, которые, натурально, переживались как бесконечность и вечность.

Плохой мальчик. 2

золотая молодежь

Данный плохой мальчик относился к т. н. gilded youth, но с некоторой натяжкой. Дело опять же в карманных деньгах и модных шмотках. Он наблюдал настоящую золотую молодежь, а с некоторой ее частью даже дружил. У этих друзей-приятелей всегда были деньги — а значит, они могли водить девочек в кафе или покупать выпивку, не отдувая табачных крошек от тусклых пятнашек. У них была модная одежда — а значит, они отлично себя чувствовали в любом публичном месте или частном сборище. Но в этом таилась их погибель!

Во-первых, эта золотая молодежь почему-то («но почему?!» — восклицал в уме плохой мальчик) видела главную радость в обильной выпивке и самом факте сидения в кафе. Плохой же мальчик, по финансовым резонам лишенный этого, сосредоточен был на цветах удовольствий как таковых, в их первозданном виде. И с легкой насмешкой слушал рассказы о том, что «так нажрались, так нажрались, что девки нас потом едва в такси запихнули и по домам развезли». Он спрашивал: а как вообще обошлись с девками? — на что получал ожидаемый ответ: «Да какое там, да при чем тут, когда Эдик (Гарик) такую граппу спер у своего папы! Ух, нажрались!» Что вызывало у плохого мальчика несочувственное понимание, что золотая молодежь не там ищет радостей. Сам он, во всяком случае, говорил о себе: «Я не жрец Бахуса, я жрец Венеры!»

Во-вторых, золотая молодежь состояла не только из богатых мальчиков, но из богатых девочек тоже. Больше того — богатые мальчики были убеждены, что кадриться-романиться, а также ходить в кафе, устраивать вечеринки и заставлять себя пьяных запихивать в такси и развозить по домам — что все это делать надо непременно с богатыми девочками. То есть с ровней. Что совершенно меняло ситуацию.

Папаша Карамазов, как мы помним, говорил, что мовешку надо перво-наперво удивить. Что этакий князь до нее снизошел. Но чем удивишь богатую девочку? Которая к тому же не очень хорошая, потому что отлично знает, как устроены мелкие понты типа наливать армянский коньяк в бутылку из-под «Курвуазье» — ибо ее папа так всегда делает. А мама дома курит «Яву», а в театр берет «Уинстон». Кроме того, древний стайный инстинкт не велит обижать особей одной крови. Да и особь не очень-то даст себя в обиду, потому что плохая девочка за себя постоять умеет.

В результате в смысле срывания цветов удовольствий центральная, главная часть золоченой молодежи несколько проигрывала ее маргинальной части, к коей принадлежал описываемый плохой мальчик.

Плохой мальчик. 3

очень жаркий день.

Бедные хорошие девочки влюблялись в него и были готовы на все.

Он, бывало, капризничал.

Одну из них он однажды просто выпроводил — неизвестно почему. В самый вроде бы долгожданный момент сказал: «Пожалуй, тебе лучше уйти».

Она опустила руки, опустила глаза и побрела к двери. Но позвонила с дороги, из телефона-автомата, и сказала: «Ты все равно очень хороший». Она заблуждалась. Потому что плохой мальчик был не просто плохой, а очень плохой.

Потому что через пару недель он позвонил ей и сказал: «Приезжай». Она сказала в трубку: «А ты меня снова не выгонишь?» Он сказал: «Посмотрим, поглядим…»

Она приехала. Было лето. Июль. Стояла страшная жара.

Хорошая девочка была одета во все новое-красивое-ни-разу-ненадёванное, плохой мальчик это сразу увидел, когда она начала раздеваться. Он даже не сказал ей: раздевайся. Она тоже ничего не сказала. Было так жарко, что говорить невозможно. Он показал рукой, пошевелил пальцами. Она разделась. Она была прекрасна и крупна, с чуть грубоватой кожей. Она была невинна. Ей было больно. Она заплакала. Потом проглотила слезы и улыбнулась. Потом плохой мальчик снова молча и неопределенно показал рукой. Она стала одеваться. Потом недолго посидела на краю дивана, ловя рассеянный взгляд плохого мальчика. Встретившись с ним глазами, она вопросительно подняла брови. Плохой мальчик кивнул и прикрыл глаза. Она встала и тихонько вышла из комнаты. Плохой мальчик слышал, как она молча стоит в прихожей. Потом она отворила дверь и вышла из квартиры. Закрыла за собой дверь, осторожно прищелкнув замок. Слышно было, как загудел лифт, поднимаясь кверху. Как она вошла в лифт, как стукнула тяжелая решетчатая дверь, как лифт поехал вниз.

Не удостоив человечество накинуть на свои чресла хоть полотенце, плохой мальчик вышел на балкон и увидел, как она выходит из подъезда, оглядывается, соображая, в какую сторону идти, а потом скрывается за углом.

Его позабавило, что они так и не сказали друг другу ни слова.

Плохой мальчик. 4

правила и нормы

Плохого мальчика забавляло также уходить от хорошей девочки к другой — такой же хорошей — на глазах предыдущей. Он наблюдал выражения лиц.

С одной хорошей бедной девочкой он любил заниматься любовью у нее на коммунальной кухне, полутемной, огромной, в низком деревянном доме, — в то время как в углу грохочет кастрюлями слепая соседка. Девочка робела. Плохому мальчику было забавно, а значит — хорошо.

Плохой мальчик любил так подстроить, чтобы хорошая девочка осталась ночевать у его товарища, а потом сказать: «Ну что ж, моя дорогая, успехов тебе… я не моралист, но все же верю: любовь и честь — не пустые слова, да-с, не пустые!» Девочка рыдала и клялась, что ничего, ну вот ничегошеньки не было, — но плохой мальчик пожимал плечами, поворачивался и уходил, в душе хохоча инфернальным смехом.

Данный плохой мальчик был однако же не совсем плохим. Смешно сказать, но и у него были свои моральные принципы и запреты, если так можно выразиться касательно этого аморального типа.

Например, он никогда не заставлял хороших девочек что-нибудь делать для себя — начиная от самих удовольствий и кончая какими-то услугами, какими-то передвижениями предметов в пространстве. Не напирал, не давил авторитетом, не уламывал настырными уговорами, и уж конечно не пугал, не кричал, не махал кулаками, не обзывал плохими словами и не угрожал ужасными последствиями неповиновения. Фу, какая гадость!

Если он и сводил со своими приятелями хороших девочек, то делал это под соусом полной добровольности, собственного их желания или рокового стечения обстоятельств. Но никогда не шантажировал хороших девочек, не говорил: «А то все про всё узнают…» Фу, какая подлость!

Он никогда не обманывал хороших девочек в том смысле, что не объяснялся в любви, не обещал жениться и вообще ничего не сулил. Фу, какая пошлость! Вообще же плохого мальчика нельзя было поймать за язык. Сказать: «Но ты же говорил мне!»

И уж конечно, он никогда не издевался над чувствами хороших девочек в прямой и неприкрытой форме. Например, не ел яблоко, глядя в окно, покуда хорошая девочка дарит ему свою любовь. Фу, какая низость! Самое низостное, на что он был способен, — описанное в предыдущем параграфе свидание без единого слова.

Впрочем, и этот случай объяснялся просто — встречи с хорошей девочкой происходили на фоне отношений с другой девочкой (довольно, кстати, неважнецкой), на фоне взлетов и падений другого, утомительного и обидного романа.

Такой вот он был, плохой мальчик в слегка уточненной версии.

Плохой мальчик. 5

простите, это вам приснилось.

Сказанное выше, разумеется, не означает, что все, как одна, хорошие бедные девочки были такие вот, готовые безоглядно отдаться плохому мальчику под гипнозом его (на самом деле не его, а родительского!) житейского антуража и якобы изысканных манер.

Нет, конечно же! Но плохой мальчик выбирал себе именно таких. И думал, что всегда так будет. Всегда будет несколько влюбленных мовешек, а он знай себе будет тыкать пальцем: «Сегодня — ты. Если будешь хорошо себя вести». Ну, не прямо вот так, открытым текстом, но смысл все равно такой.

В общем, плохой мальчик воспринимал хорошую девочку как функцию, как роль, как лужайку, на которой можно резвиться, срывая цветы удовольствий.

Но при этом сам нечувствительно, но опасно для своей души превращался в точно такую же функцию, роль и лужайку. В декорацию.

Тому были подтверждения. Однажды плохой мальчик подслушал разговор о себе. Одна хорошая девочка спросила другую, тоже хорошую:

— Говорят, тебя видели с ПМ, правда?

— Правда.

— Ты у него была?

— Была.

— Он тебе нравится?

— Не знаю, — ответила хорошая девочка хорошей девочке. — Что значит нравится?

— Ну, в смысле влюбилась?

— Да ты что… Так, просто как будто в театре побывала, и все.

Плохой мальчик понял, что он тоже, оказывается, был актером в чужом спектакле. Кусочком фантазий хорошей бедной девочки. А не господином момента, владыкой вечности и повелителем чувств.

Проще говоря, он снился хорошей девочке.

Он был не он, а ее сон.

Потому что ей нужно было не только изящество манер и красота обстановки. Ей зачем-то нужны были слезы и расставания. Обида и отчаяние. Одиночество и стыд.

И она сновидела плохого мальчика — вот таким.

А он с бездумной готовностью сновиделся.

Ну а потом пришли плохие (в том числе богатые) девочки и навешали плохому мальчику по первое число.

— За что? — спрашивал он, пытаясь увернуться.

— А за то, что играл всякие глупые роли! — беспощадно отвечали плохие девочки.

Превратился ли он в хорошего мальчика?

Не знаю. Но он стал как-то внимательнее к людям. В том числе и к себе. Научился отличать свой сон от чужой яви. И наоборот.

И это уже кое-что.

Дамочка с собакой

породное разведение

— Прости. Не надо, — сказала Анна Сергеевна, когда он взялся за застежку на юбке.

Хотя они уже полчаса обнимались, сидя на диване в ее квартире.

А до этого целый час сидели в кафе напротив.

Получилось, что он специально догулял ее почти до дома. Он знал, где она живет. Знал, что она живет одна. Она сама рассказывала.

Потому что до этого они два месяца встречались, ходили по улицам, заходили в разные места попить кофе. Сначала рядом. Потом под руку. Потом за руку, мучая друг другу пальцы. Целовались — сначала при прощании, легко. Потом по-настоящему. Но все никак не решались.

Ему почему-то было трудно.

Анна Сергеевна была очень хороша. Даже странно, что не замужем. Ах да. Собака. Вернее, собаки. У нее с детства была какая-нибудь псина. От простой овчарки в девятом классе до дорогущей мастинихи сейчас. До этого была ротвейлерша, очень хорошая. Она держала сук и продавала щенков. Не только для денег. Ей нравилось. А мужчинам — нет. Она простодушно рассказывала, как ей сделал предложение богатый человек, заводчик бразильских фил. Она не захотела. Было что-то деловое. «Вот беда, — смеялась она. — Одни от меня бегали из-за собаки, другой ко мне прибежал из-за собаки… Ты ведь не такой? Ты не боишься собак? И не разводишь собак? Честно?»

Дмитрий Дмитриевич был обыкновенный немолодой дяденька.

— Что с тобой? — спросил он, стараясь быть ласковым и терпеливым.

— Прости, — сказала она. — Давай не сегодня, ладно? Ты понимаешь?

Она виновато улыбнулась, взяла его руку со своей талии и поцеловала в ладонь. Он чуть стиснул ее лицо.

— Не сердишься? — шептала она. — Я, конечно, могла сказать, но было бы жутко пошло.

— Не переживай, — сказал он. — Все нормально.

Ему вдруг стало удивительно легко.

Пора было идти. Она открыла дверь кухни. Толстая мастиниха лежала на полу, глядела красными глазами.

— Нэсси, попрощайся с Дмитрием Дмитриевичем!

Собака тяжело встала, он погладил ее шелковистые уши.

Вышел из подъезда, сбежал со ступенек. «Глупо и смешно, — подумал, а может, и вслух проговорил он. — Но зато я не изменил жене!»

Он уселся в левое такси, сказал веселому таджику свой адрес. Тот лихо взял с места. Старая машина дребезжала. На перекрестке замигал желтый.

— Прорвемся! — крикнул таджик и газанул.

Дмитрий Дмитриевич зажмурился. Потом открыл глаза. В светлом тумане летела собака Нэсси. У нее были крылья. Анна Сергеевна летела рядом.

— Можно я с вами? — спросил он.

— Нельзя, — сказала она и исчезла.

Контрольно-следовая полоса

заметки по логике

А что такое измена? Чем же этот Дмитрий Дмитриевич с ней занимался два месяца? Неужели измена — это только прямой и непосредственный секс?

Конечно же нет. Особенно с точки зрения умных и тонко чувствующих людей.

Хотя есть другие люди, которые считают: да, измена — это постель. Прочее же так, на грани дозволенного. Знаете, их тоже можно понять. Потому что граница нужна — «вот это измена, а это — нет». Иначе придется считать, что всякий, кто глядит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем. То есть изменял своей жене (это же, в наш век равноправия полов, мы должны применить и к женщине: глядела на мужчину с разными чувствами и мыслями — изменяла).

Но тогда получается совсем смешно: если всё (любой взгляд) — уже измена, то граница начинает ездить туда-сюда — и становится нетрудно доказать обратное. Убедить себя и окружающих, что в некоторых обстоятельствах прямой непосредственный секс не является изменой.

Мы знаем, что такое абсолютно лысый человек. Тот, у которого нет ни волосинки. Но что такое абсолютно лохматый — непонятно. Ясно, что такое развратный человек. Тот, который беспорядочно занимается сексом, с кем попало. Но неясно, что такое целомудренный человек. Потому что нельзя доказать, что его ни разу не посещала какая-нибудь шаловливая мыслишка.

Нет четкой грани между лысым и плешивым, плешивым и редковолосым, пышношевелюрным и заросшим до бровей. Хотя по краям все вроде понятно — лысый и волосатый. Но! Где тот волосок (десять, сто, триста волосков), выпадение которых превращает лысеющего в безоговорочно лысого?

Мужчина (или женщина) расстался(лась) со своей подругой(другом). И через год встретил(а) другую(ого). Сошелся(лась) с ней(ним). Это в порядке вещей, нормально, обычно, привычно.

Хорошо. А через полгода? Тоже вроде ничего. А через три месяца? Пусть. И через два пусть. И даже через месяц — тоже пусть. А вот назавтра? Или через полчаса?

Где граница?

В наших осуждениях и самоутешениях, вот где.

«Ей же, Господи, Царю! Даруй ми, грешному, зрети своя прегрешения и не осуждать брата…» (с) преп. Ефрем Сирин.

Истина и метод

заметки по логике. продолжение.

Итак, границу между изменой и неизменой мы устанавливаем сами. «По месту», как говорят деревенские плотники.

Case study. Вроде про другое, но на самом деле про то же самое.

Мой старый товарищ, эмигрировавший довольно давно, рассказывал о своих успехах в Америке. Он говорил мне: «Я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены». Красиво, даже немножко завидно. Умеют же люди устраиваться. Правда, у него блестящий английский и он очень общительный человек.

Оказавшись в США, приезжаю к нему в гости.

Ужасающий район. Мотоциклы, помойки, шпана. Один дом рядом заколочен, другой — обгорел и тоже пустой. Дом сам по себе крохотен, душен, сыр и неудобен. Таун-хаус. То есть дом лишь потому, что не квартира, не апартмент. Капитолий действительно в окне сияет. Что да, то да. Южный склон холма — самый плохой (черный, пардон!) район. Работает человек в какой-то служебной многотиражке, редактирует должностные инструкции.

Видел я, наконец, этих интеллектуалов и бизнесменов: несчастные люди. Хотя формально среди них есть и преподаватели, и предприниматели.

Вот и вопрос, господа читатели и писатели, студенты и аспиранты, доктора и фельдшеры, леди и гамильтоны: насколько истинным (или ложным) является утверждение «я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены».

Ни слова неправды. Но каждое слово — вранье.

«Если это так, значит, это так, даже если потом все люди станут говорить, что это не так!»

(G. Frege, Grundgesetze der Arithmetik [Paul's Ausgabe, Jena, 1893]. Vorwort, S. XVI).

Однако ведь станут говорить… Смеяться будут…

Хоть часочек

Amor Sacro e Amor Profano

Есть знаменитая картина Тициана «Любовь Земная и Любовь Небесная». Интересно, что Небесная Любовь — обнаженная, а Земная — одета в платье. Только цвет оборки у одетой и цвет ленты у обнаженной объединяет их. А также очень похожие лица. Я бы даже сказал — одно лицо.

Настоящая (она же Большая) любовь похожа на родину эмигрантов. Она всегда была. Она есть кусок прошлого, который носят на груди в заветных ладанках и о котором сочиняют стихи навзрыд. Нужна разлука: без нее нет ни любви, ни родины. Родина здесь и сейчас — это пошлый пыльный городок, работа-зарплата. Любовь здесь и сейчас — комок быта и секса, привычки и злости, вечной привязанности и вечного недовольства судьбой. Зато потом — потом-потом потом! — это становится Любовью (или Родиной). С очень-очень Большой Буквы.

Но это слишком трагично.

Как я назову свое переживание — мое дело. Имею право. Конечно, по поводу моего чувства кто-то другой (третья сторона, как говорят юристы) может чувствовать по-своему. И тоже будет в своем праве. Но поглядите: в петровском воинском уставе сказано: «Солдат есть имя общее, знаменитое. Солдатом называется первейший генерал и последний рядовой». То же — без долгих рассуждательств — я скажу и о любви. Все ее проявления — и самые легкие и нежные, безответственно детские и радостные, взрослые, глубокомногосторонние и серьезные, и самые трагичные, и реализованные, и нет, и утонченный секс и грубая духовность, и что вы только хотите, включая полнейшую дрянь и грязь, — это все она, она, она. Эрос. Который, по меткой записи тов. Сталина на книжке М. Горького, побеждает Танатос.

Почему? По трем причинам. Первая, общефилософская. Любовь существует в своих проявлениях, и никак иначе. Другого способа пока не придумано. Хоть я и любитель Платона, мне слабо верится, что где-то там, в занебесье идеалов, полощется Большая Любовь Как Таковая и ею можно полюбоваться и использовать ее как мерку.

Вторая причина скорее гуманитарная, правозащитная. Если человек считает свои чувства любовью — значит, так тому и быть. Нельзя человеку в этом отказать. Мне жалко блудниц и блудников, что любовь повернулась к ним (или они ее развернули к себе) вот этакой стороной. Но они любили. Хоть часочек. Бог любви и над ними простер свои крыла — ну, а какое перышко из этих крыл выпало, это уж как получилось…

И наконец. Хороши бы мы были, если бы говорили себе: то, что сейчас переживаю, мое стремление и восторг, мое желание и моя нежность — это не любовь, это гормональные процессы плюс культурная коррекция. Мне так не нравится.

К

исчезновение

Один раз на даче — уже после папиной смерти — я нашел целую пачку писем к нему. От какой-то женщины. Она подписывалась буквой К.

Я вспомнил, что у папы на руке была татуировка — именно буква К.

У него был еще бледный якорь на другой руке. Я, когда был маленький, несколько раз спрашивал у него, что значит эта буква. Но он смеялся и ничего не рассказал.

Эта самая К. обращалась к папе: «дорогой Ви!» То есть Витя.

Письма были написаны летом 1937 года. То есть моему папе было 23 года. Столько же, сколько мне, когда я их читал. Они были очень интимные. Даже слишком. Тридцать седьмой год в них никак не отразился. Но меня поразила их взрослость. Этой самой К. было явно меньше лет, чем ему. Она писала что-то вроде: «Ты ведь старше меня, и сможешь понять (решить, посоветовать, отвечать)». Но это были письма совершенно взрослой женщины совсем взрослому мужчине. У них что-то не ладилось. Она жаловалась ему на него же: странно и жалко.

Мне было неловко читать. И я не стал дочитывать. Завязал их веревочкой, как были, и положил в ту же коробку на дно ящика письменного стола.

Потом, лет через пять, я решил все-таки их прочитать. Залез в ящик — а их там нет. Обыскал все, что мог. Нет нигде. Спросил маму. Она подняла брови: «Какие еще письма?» Я попытался объяснить. Так, окольными словами. Она сказала: «Не знаю, не знаю. Ты что-то выдумываешь».

Однажды, еще лет через пять, режиссер Инна Александровна Данкман сказала мне:

— Хочешь, расскажу тебе про твоего отца, про все его приключения?

Я сказал:

— Конечно, пожалуйста!

Она сказала:

— Давай не сегодня, ладно?

Довольно скоро Инна Александровна заболела и умерла. Потом моя мама умерла.

И некого спросить, где эти письма и кто была эта К.

Время писем

песочные часы

Была еще одна ужасная история с письмами. В сыром дачном сарае я нашел сумку, а в ней письма папиного троюродного брата — прекрасно помню его узкий красивый почерк. Фиолетовыми чернилами адрес, и обратный адрес. На штемпелях — сорок восьмой, сорок девятый годы. Усевшись на сломанный чемодан, я вытащил из конверта первое письмо — боже! Бумага была пуста, чиста. Второй, третий, десятый, двадцать пятый конверт — то же самое. Сон какой-то. Серая пористая бумага. И слабые синеватые следы на ней.

Скоро я понял, в чем дело. Конверты дядя надписывал крепкими чернилами (наверное, на почтамте) — а сами письма писал слабым химическим карандашом. Две зимы в сыром сарае — и все слиняло.

Я помнил, конечно, пугающие часы без стрелок в «Земляничной поляне». Но, доложу я вам, вытаскивать из надписанных конвертов пустые странички — тоже страшновато.

Да, господа, я еще жил в эпоху писем. У меня целый чемодан корреспонденции. Письма отдельные, по разным случаям, и письма сериями: с некоторыми людьми я постоянно переписывался. Например, с одним поэтом-переводчиком, на литературные темы. С моим факультетским товарищем Сашей Алексеевым (ныне покойным, увы): он на втором курсе уехал по обмену учиться в Лейпциг, и мы написали друг другу целый том всякой всячины. Он из моих писем действительно сделал том — переплел их. А я его письма держу в конвертах, но в порядке. Это я про большие серии говорю — были и поменьше. Мамины письма и папины. Письма от друзей мне на отдых и от них с отдыха. То есть не могли прервать общение даже на три недели. Письма от девушек, но немного. А также деловая переписка.

Нет, я не спорю, e-mail — это очень удобно, быстро и вообще прекрасно. Но что-то было особенное в бумажных письмах. Одна девочка написала мне с юга. В конверте оказались три песчинки. Много ли надо, чтоб вообразить, как она лежит на пляже, и дописывает письмо, и складывает его, и тонкий белый песок сыплется на бумагу с ее смуглого запястья. И сойти с ума. На три минуты. По числу песчинок.

1. Пятый в мундире

тема с вариациями.

Всего их было шесть. В программке так и было написано: шестеро в мундирах. Его фамилия была пятой: В. Крутилин. Витя Крутилин, боже ты мой…

Марина училась с ним в одном классе, все десять лет, но они не дружили. Она была отличница с толстой косой, мама врач, папа бухгалтер. А у него отец был дипломат, а старший брат — оператор на «Мосфильме». Кажется, вообще ни разу слова друг другу не сказали. Хотя нет. Один раз был, смешно вспомнить. Он в десятом классе снялся в кино, в роли чьего-то сына: крохотная, но настоящая роль, со словами и переживаниями. Он пригласил в Дом кино весь класс — в воскресенье в час дня был общественный просмотр. После фильма все подходили к нему и поздравляли. Она тоже сказала, что ей понравилось, как он сыграл. Он пожал ей руку и сказал, что очень рад. Рад, что именно ей понравилось. Что он имел в виду?

А в понедельник одна девочка рассказала, что они потом пошли к Вите, посидеть в своей компании. А потом он пошел ее провожать. «Слава богу, мои были на даче до понедельника», — небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Она посмотрела на сцену. Эти шестеро в мундирах что-то символизировали. Вроде жестокой авторитарной власти. Небогатая метафора, однако. Снова заглянула в программку. А. Лесков, В. Аркин, Б. Садовский, Э. Вихор, В. Крутилин. С ума сойти. И еще М. Барчук. Витя Крутилин, с ума сойти…

В антракте пошли в буфет. Муж усадил Марину за столик и пошел к стойке. Она глядела на красивую широкую спину мужа и думала, что пятый в мундире — это, конечно, смешно, но все равно лучше здесь играть пятого в мундире, чем Гамлета — в передвижном райдрамтеатре. Ничего страшного. Все образуется. Дай ему бог.

Подошел муж, неся полный поднос и две бутылки пепси.

— Пепси? — возмутилась Марина. — Гадость какая. Что с тобой? Принеси минералки, сока, не знаю…

Муж пошел к буфету, смешался с толпой. Марина посидела недолго, съела тарталетку и отправилась в зал на свое место.

Муж прибежал, когда уже гасили свет.

— Ты где была? — зашептал он. — Я обыскался, я принес сок…

— Началось уже! — огрызнулась она. — Сиди тихо.

И уставилась на сцену. Он прикоснулся к ее локтю, она отдернула руку. Он обиженно вздохнул — для нее, чтоб она слышала, — а сам тихонько улыбнулся. Ему нравились эти непонятные приступы злости, потому что потом она просила прощения, иногда даже плакала, и любила его особенно сильно. Виновато, покорно и нежно.

Тем более что детей отправили на все каникулы в Австрию. С обеими бабушками.

2. Расследование причин

дополнение к предыдущему

«Слава богу, мои были на даче до понедельника», — небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Потому что она знала точно: даже если бы он вдруг пригласил ее в гости, просто так, за компанию, — все равно провожать бы не пошел. А если бы пошел — ну вдруг, ну представим себе, — она бы его к себе не позвала. Потому что папа тут же стал бы знакомиться и спрашивать, чем молодой человек увлекается, и в какой вуз собирается поступать, и этак ненароком — кто его родители, где работают и так далее. А тут мама с чаем и вареньем пяти сортов в пятисекционной вазе. Клубничное, сливовое, черносмородинное, райские яблочки с веточками, и коронный номер — изумрудное крыжовенное с вишневым листом, так называемое царское. «Зачем эти допросы?» — бесилась Марина после таких встреч и бесед. «Должен же я знать, с кем общается моя единственная дочь?» — подмигивал папа.

Папа, зам начальника ПЭО, то есть планово-экономического отдела завода имени Тевосяна, и мама, врач медсанчасти того же завода. На работу и с работы ездили вместе. Папа всегда был замом. Зам главного бухгалтера на одном заводе, зам главного экономиста на другом, и вот теперь — зам начальника ПЭО. Его хотели назначить начальником этого ПЭО, но он отказался, потому что метил в замы начальника ПЭУ — уже не отдела на заводе, а управления в главке. Это сорвалось, но папа даже гордился. «Если бы я ходил перед ними на задних лапках, я давно уже был бы замминистра!» — надменно говорил он. «А почему тогда не министром?» — думала Марина. Юлий Цезарь наоборот. В Риме, но вторым.

Все вечера родители были дома. Если в кино или в гости, то всей семьей. Но допустим, они уехали на дачу к папиному брату, что случалось раз в год. Предположим невероятное, несбыточное — ее оставили ночевать одну в пустой квартире, и вот он пошел ее провожать, они стоят у подъезда, потом в подъезде, потом у дверей — но нет! Не надо! Потому что дома тюлевые занавески, сервант с парадной посудой, семейная фотография над диваном и большой фарфоровый кролик на пианино, настоящий Копенгаген… А в ванной сушатся на натянутых лесках ее беленькие блузочки.

Потому что девушку украшают не наряды, а скромность и аккуратность.

Она это хорошо запомнила. Так хорошо запомнила, что с первой стипендии купила себе американскую футболку с жуткой переводной картинкой. А когда поехали на картошку, в первую же ночь дала первому, кто обнял.

Теперь у него небольшой лесоторговый бизнес.

А дети в Австрии. С обеими бабушками.

3. Мелкая пластика

еще одно вложенное дополнение.

— Мои на даче, — сказала Наташа. — До понедельника.

Она вытащила из серванта вазочку, вытряхнула из нее ключик, открыла бар, достала коньяк.

— Мы совсем по чуть-чуть, никто не заметит.

На пианино стояла фарфоровая Хозяйка Медной Горы. А также гимнастка и фигуристка. Наташа повернулась к нему спиной. Он положил руки ей на плечи. Она поставила рюмку у гимнасткиных глянцевых ножек, запрокинулась назад. Он смело обнял ее. Она прижалась к нему и сказала:

— Я вообще-то боюсь…

— У меня с собой, ну, это… — сказал Витя.

— Заграничные? — прошептала она.

Потом они сидели на кухне и растерянно ели хлеб с маслом.

— Ты, наверное, в МГИМО поступать будешь? — спросила она.

— В школу-студию МХАТ, — сказал Витя. — У меня талант актера, все говорят, это раз. А в МГИМО нужен большой блат, это два.

— У тебя же папа дипломат!

— Подумаешь, второй советник в Камеруне.

— У него, наверное, друзья есть? — настаивала Наташа. — Посол, замминистра…

— Он болен тяжело, — сказал Витя. — И мама тоже. Тропическая инфекция, вся печень погибает. Какие друзья? МИД — это волчарня. Глотку перегрызут за командировку. Я не хочу, как они, у меня талант, я это все время чувствую.

— Почему ты не стал сниматься у Абдрашитова? — спросила Лена.

— Так вышло, — сказал Витя. — Меня уже почти утвердили. Потом сорвалось. Так иногда бывает.

— С другими иногда бывает, а с тобой происходит всегда! — закричала Настя.

— Не сердись, — сказал он. — Я еще сыграю.

— Ты мне обещал интересную, красивую, творческую жизнь! — заплакала Катя. — Ну где она? Кто ты? Массовка? Кордебалет?

— Я артист! — с пьяноватым пафосом сказал Витя; он и вправду немного выпил. — Да-с, я артист, я играю в меру отпущенного мне таланта, и не завидую тем, кто знаменитей или талантливей меня, я это признаю, и не завидую! Я благодарю бога, — он встал, сбросив кошку с колен и шумно отодвинув табуретку, — я благодарю бога, что он дал мне счастье выходить на сцену, пятым в мундире или сотым в шинели, это счастье, и я чувствую, что мне страшно, невероятно повезло…

— Мы можем твою квартиру сдавать, а в моей жить, — сказала Наташа. — Или наоборот, как ты захочешь. Ты как хочешь?

— Давай сделаем, как ты сказала. Мне у тебя очень нравится. Еще тогда понравилось, — сказал Витя. — Все эти штучки на пианино. Особенно гимнастка. На тебя похожа.

— Что ты, я теперь такая толстая, — сказала Наташа.

4. Голое горячее гладкое холодное

там, на перекрестке

Витя потом приходил еще несколько раз, потому что Наташины родители уезжали на дачу почти каждую пятницу — и до понедельника. У них была хорошая зимняя дача в Горелой Роще, считалось, что это дача одинокой маминой тети, которая была вдова академика Шуберта, был такой известный химик, но Наташа знала, что на самом деле эта дача их. Но она не знала точно, кем работал папа. Вообще-то он был простой служащий в министерстве торговли, как он подчеркивал в воспитательных беседах с дочерью, но по телефону орал, как министр, и каждую неделю ему привозили целые коробки разных вкусных вещей, которых нет в магазине.

Наташа любила салями и карбонад, и мускат «Красный камень» урожая 1959 года ей тоже нравился, а вот такая жизнь — не очень. Она понимала, что она поросенок неблагодарный, но все равно хотела, чтобы у нее был понятный муж. Пусть без дачи и машины, зато нормальный, правильный.

Поэтому она очень расстроилась, когда Витя Крутилин сказал, что хочет стать артистом. Она его почти разлюбила за это. И вообще ей не очень нравилось, что они делали. Верней, так: ей нравился сам факт, что они это делают. Как он приходит, они целуются, она наливает ему рюмочку дорогого коньяка из папиного бара, и все такое — а вот само по себе? Она не знала. Наверное, сам факт заслонял само по себе.

Но она всю жизнь вспоминала тот первый раз. То есть не сам первый раз, а как она потом сидела на кухне, голой попой на холодной пластиковой табуретке. Ела хлеб с маслом и уговаривала Витю Крутилина поступать в МГИМО.

Она даже одной своей подруге сказала:

— Весь мой дурацкий секс, который был, отдам за эту холодную табуретку.

— Никому не говори, — сказала та. — Все равно никто не пожалеет. Тут, кстати, есть одна фирма, нужна тетенька с немецким языком и без детей. Лесоторговая компания.

Наташа не знала, что жена босса — ее бывшая одноклассница, отличница с толстой косой, которой она когда-то похвасталась насчет Вити. Она этого так и не узнала, потому что Марина в офис не заходила, а босс не приглашал сотрудников к себе. Ну кого-то, может, и приглашал, но не ее.

Зато Витю она увидела на том самом спектакле. Не удержалась и дождалась у служебного входа.

Похоже на мыльную оперу. Извините. Но я не про то, на самом деле.

Две девочки из очень похожих квартир, две юные мещаночки, каждая недовольна родителями и жаждет вырваться — и вот как по-разному у них вышло. Они сами выбирали? Или им так выпало?

Неважно. Выбранная судьба обратно не принимается и не обменивается.

Выпавшая — тоже.

Приятели

вот что значит настоящий верный друг

Саша устраивался на диване с ногами, а Дима усаживался в кресло.

— Ну, докладывай — говорил Саша, отхлебнув кофе и закуривая.

— В эту неделю ничего особенного, — говорил Дима.

— Не запирайтесь, граф!

— Погоди. Ага. Вот. Значит, так. — Он тоже закуривал. — Значит, выхожу из конторы, а тут навстречу опять она. Я ее уж давно заприметил.

— Опиши! — требовал Саша.

Описывать Дима умел. Саша даже облизывался.

Потом Дима рассказывал, как предложил подвезти ее до дома, как она позвала его к себе выпить чашечку кофе, потом вышла из комнаты, он ждал-ждал и вдруг услышал шум душа. Дверь в ванную была приоткрыта…

— Тут я взял и отдернул занавеску. Ну, это что-то!

— Опиши! — кричал Саша.

За дверью обрывался гул пылесоса. Входила Света в футболке и легинсах. Лучше любых Диминых описаний. Она в свободное время любила делать уборку.

— Звал?

— Нет, нет, — отмахивался Саша.

То есть у Саши была молодая красивая жена, да и сам он был молод и хорош: крепкий синеглазый мужчина, чуть-чуть за тридцать.

Света нарочно включала пылесос, как будто ничего не слышит и не знает. Потому что Дима все делал по ее просьбе. Потому что Саша был полная деревяшка в этом смысле.

— Хоть бы он изменил мне, что ли, — говорила она Диме, пока он помогал ей выносить мусор во двор. — А может, ревность в нем пробудить?

— А как?

— Ты опиши меня, — сказала Света. — Пусть он заподозрит. И посмотрит на меня другими глазами.

— А как я тебя опишу, если я тебя только снаружи видел?

— Я тебе расскажу. Вечером Сашка уедет к матери на дачу, я тогда позвоню, и ты все спокойно запомнишь.

— Может, ко мне зайдешь? — пугаясь, спросил Дима.

Он описывал свою новую подругу так, что Сашу дрожь била от подробностей. Включая татуировку на талии сзади. Но Саша ничего не заподозрил. И не взглянул на Свету другими глазами, на что тайно надеялся Дима.

Через две недели Саша, устроившись на диване с кофе и пепельницей, снова сказал:

— Докладывайте, граф!

— Докладываю. — Дима покосился на дверь. Вошла Света. Она была в плаще и с сумкой.

— Докладываем, — сказала она.

— Вы чего, ребята? — спросил Саша.

— Ты что, сам не понимаешь? — хором сказали Дима и Света.

— А… — сказал он. — Понимаю.

— Тогда пока, — сказал Дима. — Прощай, мой друг. Я был бы рад с тобой дальше дружить и общаться, но Светлана резко против.

— Я буду скучать, — сказал ему Саша. — А ты?

— И я, — сказал Дима. — Честно.

— Ну и живи здесь! — закричала Света и хлопнула дверью. — Дурак такой же!

— Давай догоняй, — сказал Саша. — А то неудобно.

— Погоди, — сказал Дима. — Я хочу дорассказать. Напоследок.

Света в коридоре включила пылесос.

Ангелочек

просто хотелось дома побыть.

— Какой он ласковый был, — сказала Таня Сафонова, глядя в потолок.

На потолке по косому квадрату света плясали темные полосы: голые ветки обмахивали яркий фонарь; Сафоновы жили на третьем этаже; было четыре часа ночи; из колонии написали, что заключенный Сафонов Кирилл скончался в тюремной больнице номер такой-то.

— И красивый такой, беленький, — сказал Алик Сафонов, лежа рядом с женой.

Таня заплакала.

Потом перевернулась на живот.

— Он сначала такой был, — зло сказала она, — пока семь лет не исполнилось. А потом в родном доме воровал. Тупой к тому же. Двоечник.

— Да, — вздохнул Алик. — Сколько мы подарочков носили учителям, страшное дело.

— Жалко? — спросила Таня.

— Стыдно, — сказал Алик. — У таких родителей такой сын.

— Кирилла тебе жалко? — уточнила она.

— А тебе?

— Не знаю, — сказала она. — Давай ребеночка из приюта возьмем.

— Давай, — сказал Алик.

— Вечно ты со всем соглашаешься! — Она заплакала снова.

Ребеночка, однако, взяли. Мальчик был уже большой — три годика с половиной. Но очень приятный. Смугло-бархатная кожица, как у Алика. Кудряшки светлые, почти белые — как у Тани. И глазки голубые. Ласковый. Стоит, голову задрал и улыбается приемным родителям. Говорит хорошо. Аккуратный. Сам кушает, не проливает. На горшок ходит. Ангел, а не мальчишка.

Сафоновы радовались; мальчика назвали тоже Кириллом; казалось, судьба наконец пожалела их. Но прошел год, потом два. Потом еще, еще.

Мальчик не рос. Ни в высоту, ни умом. Оставался ласковым малышом беззаботного детского возраста.

— Обратно не отдам! — сказала Таня.

— Его и не возьмет никто, — сказал Алик. — Ему уже восемь лет по документам.

Они перестали звать гостей. Продали квартиру и переехали на дачу, за высокий забор.

Однажды мальчик заболел. Первый раз за все время. Температура и кашель. Они боялись вызвать врача. Советовались в аптеке, брали разные таблетки. Не помогало. Мальчик стал задыхаться.

— Лучше так, — сказала Таня. — Мы умрем, что с ним будет?

— Дура! — крикнул Алик и вызвал «скорую». Приехал фельдшер, седой рябой мужик.

— Довели ребенка, — сказал он. — Под суд бы вас. Отек легких. Боюсь, не довезу.

Таня упала на колени.

— Встаньте, бабушка, — сказал фельдшер. — Слезами не поможешь. Сафонов Кирилл. Когда я на зоне служил, помирал у нас один Сафонов Кирилл, злой был вор, а смешной. Все говорил, что это не он золотые вещи из дома воровал.

— Неважно все это, — сказал Алик.

— Расскажите! — крикнула Таня.

— Не пойму я вас. Ну, закутали ребеночка?

Но в детской кроватке никого не было.

Самые разные кораблики

живая очередь

Когда-то я пытался учиться драматургии в семинаре Львовского и Кузнецова. Львовский говорил:

— В пьесах бывают запрещенные приемы. Умирающий ребенок. Одинокий старик. Ослепший художник. И прочие вещи, которые всегда вызывают сочувствие и выжимают слезу. Их использовать нельзя, не надо, нехорошо. Это как удар ниже пояса.

Хотя бывает, что вся пьеса состоит из таких ударов ниже пояса. «Предупреждение малым суденышкам» Теннесси Уильямса, например. Там все несчастные: и кочующая косметичка, и ее безработный любовник, и спившийся врач, и юная дурочка, которая ходит умываться в общественный сортир. Рассказчик, старый одинокий бармен, — тоже.

Даже непонятно, кому больше сочувствовать.

В мое время в парикмахерских висели объявления:

«Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, полные кавалеры Ордена Славы обслуживаются вне очереди».

Что будет, если два Героя и один полный кавалер Славы вдруг окажутся в одной парикмахерской?

Ответ простой — их будут стричь в порядке живой очереди.

Но я отвлекся.

Я о предыдущем рассказе «Ангелочек». Кто читал, говорят: тема беспроигрышная. В смысле — очень слезовыжимательная. В общем, удар ниже пояса.

Возможно.

Но если присмотреться — эти удары сыплются отовсюду.

Чем больше возможностей, тем больше тупиков. Чем больше удачных карьер, тем больше падений с переломами. Чем ослепительней богатство, тем невылазнее бедность. Чем сильнее медицина, тем она дороже: ах, как обидно помирать, потому что денег не хватило.

Человек едет в метро с сыном-олигофреном. Парень жует бублик, глядя вокруг бессмысленно-веселыми глазами; лицо отца покрыто горем, как серым пыльным загаром.

В желтой газете написано: робкая девочка взяла кредит на дорогой мобильник (чтобы стать вровень с подружками), ее уволили, и она покончила с собой.

Это, конечно, ужасные случаи, злая судьба, стечение обстоятельств.

Ну хорошо.

Просто семья, обыкновенная семья, считающая копейки на прожитьё. Их родители считали копейки, их дети будут считать копейки. На большее нет сил, времени, возможностей души и тела: трудно заработал — экономно истратил; всё. Вот рамка их бытия, вот их заботы, вот их радости и страхи. Вот вам человек, который венец творения, который как-то там особенно гордо звучит.

Это что, не удар ниже пояса?

Так что будем описывать жизнь в порядке живой очереди.

Красно поле рожью

принцип реальности

Немолодой интеллигентный человек рассказывает о своем племяннике:

— Чудесный мальчик! Очень подвижный, общительный. Добрый, умеет посочувствовать. Веселый, любознательный. Даже, я бы сказал, умный. Но… — мой собеседник болезненно сморщил лоб, — но он иногда…

В моем уме пронеслась вся серия молодежных пороков. Пауза меж тем длилась.

— Он что? — осторожно спросил я.

Негромкий горький вздох:

— Он иногда лжет.

Я, конечно, кивнул. Но в уме расхохотался. Боже ты мой! А я-то думал, что он иногда громко ругается матом. Хамит родителям. Прогуливает школу. Не приходит ночевать. Иногда выпивает. Берет деньги без спросу. Покуривает травку. Колется… А он всего-то иногда лжет.

Врет, проще говоря. Всего делов!

Потом мне стало стыдно за свой внутренний хохот.

Ведь мама с папой (а также бабушка с дедушкой и дядя с тетей) с детства нам объясняли, что врать — нехорошо. Почему? А вот нехорошо, потому что плохо.

Мы, конечно, верили. Старались не врать. Когда врали — краснели и запинались.

Но вот что интересно. Религия (христианская) не считает ложь особым грехом. В списке семи смертных грехов лжи нет. В Ветхом и Новом Заветах тоже нет запрета на ложь. Сказано насчет верных весов и верных гирь: Мерзок перед Господом всякий, делающий неправду (Втор., 25.16). Но это — именно делание неправды. То есть обман, который наносит реальный ущерб. Отсюда же запрет на лжесвидетельство (9-я заповедь).

Конечно же, Св. Писание полно осуждения лжи. Говорится, что мир лежит во лжи, что люди живут во лжи и т. п. Ложь земная vs Правда небесная.

Все так. Но нет прямого и беспрекословного приказания: «Не лги».

Наверное, в отсутствии запрета на ложь есть какая-то правда.

Наверное, легче научиться не красть, не завидовать, подставлять другую щеку, видеть бревно в собственном глазу, чем не лгать.

Вообще-то мы хорошие ребята. Общительные, веселые, добрые. Любознательные. Даже, можно сказать, умные.

Но — иногда лжем.

Попытка к бегству

квартира машина работа семья..

Пусть он увидит, пусть. Не надо его беречь. Я всегда его берегла. И что я получила? Хватит, больше не буду. Но пугать не буду тоже. Я его предупрежу. Чтобы он не вляпался в неприятности.

Напишу на бумажке и повешу ее на дверь. Вот так:

Стой! В квартиру входи только с милицией. Я там вишу. В ванной. Там довольно крепкий крюк. Еще я выпила много таблеток и вскрыла вены, на всякий случай. Прости меня.

Нет, это смешно. Надо просто:

Я повесилась в ванной. Никого не винить. Я сама, в уме и памяти. На похороны зови всех, кроме КР. Не обмани! Прощай.

Нет, это лишнее. Соседи увидят, начнут ломиться. Получится ерунда. Ничего, пусть он испугается, не маленький. Записку можно в прихожей. Вот такую:

Прощай! Я повесилась. Никого не винить. Не говори КР. Целую.

Так лучше всего.

Она пошла в душ и долго там полоскалась, раздумывая, одеваться ей или повеситься так, в голом виде. Решила сначала вытереться.

Зазвонил телефон. Она не стала выбегать из ванной. Телефон позвонил раз десять и замолчал. Ну и наплевать, подумала она.

Пусть она достает меня из смятой машины, пусть. Хватит ее жалеть! Пусть она увидит меня, вмятого окровавленной головой в разбитое лобовое стекло. Ремни, воздушная подушка — если хорошо шарахнуться, то не поможет. Надо боком. В лоб и боком. Только чтобы она не догадалась, что я нарочно. Записка? Какая чушь! Может, еще КР привет передать?

Но попрощаться надо. Просто сказать: прощай. Пусть думает, что хочет.

Он набрал номер. Никто не подошел. Ну и наплевать, подумал он.

Проехал по глухому загородному шоссе еще километров пять. Как нарочно, ни одного грузовика навстречу.

Он долго решал, посылать смс или нет. Решил, что все-таки да, надо.

Свистнула смска в ее телефоне.

— Достали! — закричала она, красиво одетая, надушенная и накрашенная.

Взяла телефон. Там было написано:

Я разбился на машине. Прощай. Позвони КР. Целую.

Она швырнула в сторону блестящую капроновую веревку.

Он опять ее обогнал.

Хотела позвонить в милицию, сказать его фамилию и номер машины, но не было сил. Сидела на диване и смотрела какую-то чушь по третьему каналу.

В половине двенадцатого она услышала ключ в двери. Бросилась в прихожую, схватила и разорвала записку. Кинула ее в унитаз. Спустила воду.

— Когда ни приду, — громко сказал он, снимая ботинки, — она всегда в сортире. От кого ты там прячешься?

— Есть будешь? — спросила она. — Чего молчишь? Тебя кормить?

— Руки вымой, — сказал он.

— Не смешно! — сказала она.

В первых числах января

рассказ моего приятеля…

Мой товарищ NN рассказывал:

«Была у нас на курсе девочка по прозванию Бледная Клара. Из Вильнюса. Удивительно некрасивая, с бескровным лицом, белесыми волосами, бесцветными глазами и острыми клычками. Хотелось потрогать их пальцами, ощутить легкий укол.

Однажды я позвонил Бледной Кларе (была куча общих друзей-подруг, и на квартире одной такой подруги она проживала в тот момент) — позвонил и сказал: „Кларочка, не откажи в любезности, мне сегодня, представь себе, негде ночевать“. Что было отчасти правдой. Она сказала: „Пожалуйста, но ко мне должна зайти приятельница с кавалером, но это ничего“.

Ничего так ничего, я прихожу, мы пьем чай, и получается интересная штука: у меня были чудесные женщины, умницы и красавицы, и со всеми я расходился. Но вот сидит передо мной Бледная Клара, похожая на утопшую ундину, тихая, неважно одетая, — и душа моя переполняется желанием и нежностью. „Клара, — говорю я ей. — Ты мне очень нравишься. Ну иди сюда, ну скорее…“ „Ты уверен?“ — спросила она. Я схватил ее за руки и зашептал слова любви. Вот оно, счастье мое, с вялыми локонами вдоль бледных щек. С острыми зубками и толстыми ножками.

Но тут раздался звонок. Гости пришли. Какой-то красавец, а с ним — звезда и чудо нашего факультета Галя Z. Прекрасная, как я не знаю кто. Я неожиданно для себя стал задирать ее кавалера. Он сносил мои грубые шутки терпеливо. А Галя хохотала и сверкала зелеными глазами. Но вот гости ушли. Я пересел от стола на диван, потом улегся, закинув руки за голову. В окне было видно, как усы троллейбуса искрят по проводам — был сырой январь, буквально первые числа. И я почувствовал, как все мои нежные мысли про Бледную Клару исчезают. Мне стало стыдно. Особенно когда она вошла, села рядом, а потом прилегла и стала ко мне принеживаться.

— Кларочка, — сказал я. — Прости меня. Я говорил разные слова. Не обращай внимания.

— Ладно, — сказала она. — Полежим тихонько. Слушай, что я могу для тебя сделать? Ты мне тоже нравишься. Ну, не тоже, а просто. Давно нравился. Ну, говори, говори.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда вот, — сказал я. — Тогда завтра позвони Гале Z и скажи, что я в нее влюбился. Что я хочу на ней жениться.

— Я обещала, — сказала она. — И я сделаю. Ну, встали… Или поспишь?

— Встали, — сказал я.

Через два дня Бледная Клара позвонила и спросила, под каким соусом устроить мне встречу с Галей. Соус нашелся — какие-то редкие книги. Галя пришла за этими книгами ко мне домой. И ушла через тринадцать месяцев. Но это уже другая история.

А недавно я встретил своих вильнюсских друзей и спросил про Бледную Клару. Оказалось, она потом вернулась в Вильнюс, а там познакомилась с каким-то пожилым и хворым шведом. Обвенчалась с ним, поехала в Швецию, скоро овдовела, немножко преподавала, потом вышла на пенсию и теперь живет тихой шведской старушкой то ли в Упсале, то ли в Гётеборге. Странная штука жизнь», — вздохнул мой приятель NN.

— Ничего странного, — сказал я. — На себя посмотри: тихий московский старичок.

Он засмеялся, но несколько принужденно.

Паша Каграманов

там, за облаками

Ребята сказали, что умер Паша Каграманов, вслух произнес Сидоров. Он был один дома, он поздно встал и ходил по квартире в халате, потому что вчера была сдача номера, а сегодня — день отдыха.

Хорошая фраза, подумал он. Нет, плохая. Как это — ребята сказали? Хором подошли и сказали? Или по очереди подходили и говорили? Не годится.

Однако надо было найти нужную форму для этого сообщения. Строго и без надрыва.

Потому что Паша Каграманов — это была выдумка. Старый школьный приятель, который вдруг возник в одной компании, милый парень, научный сотрудник в каком-то техническом НИИ, холостяк, живший на окраине Москвы, душа-человек, собирал старых друзей чуть ли не каждую неделю. Веселую чисто мужскую компанию.

Вымышленный Паша Каграманов появился в жизни Сидорова именно тогда, когда в редакции появилась вполне реальная N, внештатный сотрудник отдела культуры: быстрый и безоглядный роман. Сидоров просто голову потерял, но все же ему хватило ума сочинить себе вот такое прикрытие.

Несколько лет Паша Каграманов рос по службе, защищал диссертацию, устраивал новоселье и часто звал к себе на дачу с ночевкой.

Время сеять, время жать, время собирать в житницу — вот и для юной N настало время молоть муку и печь хлебы, кормить ребенка маленькой смуглой грудью и развязывать ремешки сандалий на пыльных ногах мужа, но на эту последнюю роль Сидоров никак не годился. Они расстались трезво, без попреков и обид, что бывает редко.

Вчера и расстались. Осталось распорядиться судьбой Паши Каграманова.

У Сидорова от этих мыслей разболелась голова. Он вышел пройтись. Ноги сами привели его на Ваганьково, поскольку жил он на Пресне.

У ворот стояла небольшая толпа: старушки с цветами и фруктами на шляпах, пожилые дамы в ортопедической обуви, девицы в толстых очках, молодые люди с редкими бородками и дети в белых рубашечках.

Подъехал катафальный автобус; гроб вытащили и поставили на тележку. Все собрались вокруг. Тележку повезли вглубь кладбищенских аллей. Толпа тронулась. Там еще был громадного роста азиат в просторной рубахе и барашковой шапке — надо полагать, духовное лицо. Его все время пропускали вперед, а он замедлял шаг — не хотел идти во главе процессии.

Сидоров подошел к нему и, поборов неловкость, спросил, кого хоронят, не Каграманова ли?

Тот покачал головой и назвал короткую незнакомую фамилию.

— А Каграманова завтра хоронят, — вдруг сказал подвернувшийся сбоку кладбищенский мужичок. — На седьмом участке. Уже могилку отрыли. Похороны будут — вы что! Два оркестра, сто венков! Пал Львовича все уважали!

Вечером жена спросила Сидорова, отчего это он такой мрачный.

— Паша Каграманов умер, — сказал он и уставился в угол, чтоб не заплакать. — Молодой мужик, черт знает что…

Гитара Мадонны

транскрипция

Городок был маленький, но лучше деревни, потому что в нем была тарная фабрика, школа, продмаг, универмаг и целых три столовых: трест питания «Ромашка».

Антонина Чугаева по прозванию Тося Чугун там работала уборщицей и судомойкой, ей было семьдесят два, но ее не увольняли, потому что крепче ее не было бабы в городке. А ее муж Саша был на пенсии, он был раньше техник на тарной фабрике. А совсем раньше они были покорители целины, и вот потом вернулись. Но не в родную деревню, а сюда.

Тося Чугун приходила домой поздно; Саша встречал ее ужином. Она молча съедала макароны с мясом, выпивала полстакана портвейна и шла посидеть на крыльце, взяв с собой гитару; это ей на целине подарили. Тося перебирала струны и тихо бурчала:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

Мимо пробегала повариха Мадина Мадоева, которую дразнили Мадонной за большую грудь и белую прическу.

— Чугунка, поиграй, а я спою! — кричала Мадонна Тосе.

— Беги давай, блядь нерусская! — кричала Тося Чугун. Мадонна убегала, хохоча. Тося сидела в обнимку с гитарой до темноты.

— Тося, — в один такой вечер вдруг позвал ее Саша из дома. — Помнишь, у нас сыночек был? В Иртыше утонул…

— Чего это ты вдруг вспомнил? — спросила Тося, входя в комнату. Саша лежал одетый на кровати.

— Как его звали-то? — просипел Саша.

— А тебе зачем? — обозлилась Тося.

— Я помираю, — сказал Саша и помер.

Тося и побежала к соседям звонить в «Скорую помощь». Потом вернулась. Саша лежал на кровати. Она вышла во двор.

— Чугунка! — крикнула ей Мадонна. — Чего не играешь?

Тося схватила с земли камень и кинула в нее. Попала по ноге.

После похорон были поминки, пришли из «Ромашки» и два старика с тарной фабрики, все в костюмах, пили за вечную память.

Вечером все ушли, и стало скучно. Теснило в груди. Тося выпила еще, прихватила гитару и пошла на крыльцо. Темнело. Какая-то фигура болталась во дворе.

— Эй! — крикнула Тося. — Поди сюда или мотай отсюда!

Фигура приблизилась. Это была Мадонна в темном платьице. Тося вспомнила, что она ее одну не пригласила на поминки, хотя они работали вместе.

— Извини, забыла — сказала Тося. — Забегалась. Горе такое, потеряла друга жизни. Заходи, налью. В дом иди, бери бутылку, тащи сюда.

А сама перебрала струны и громко запела:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

— Какая у вас гитара красивая, — сказала Мадонна.

— Возьми себе, — сказала Тося Чугун. — У нас сыночек был. Восемь лет было. Утонул в Иртыше.

— А как его звали? — спросила Мадонна.

— Отвяжись! — закричала Тося Чугун и вдруг повалилась с табурета.

Но никто ни разу не спросил, откуда у Мадонны такая хорошая гитара. Хотя она играет на ней и поет разные песенки. «Браво, Мадонна!» — кричат ребята. А она трынькает ногтями по струнам и раскланивается.

По-настоящему

базар житейской суеты…

Жил-был художник один. Потом он умер в глубокой старости.

На самом деле жил он, конечно, не один. Он был женат, причем не раз. Еще у него было несколько любовниц. Были также дети — от законных жен, и от любовниц тоже.

Когда художник умер, все вдруг начали выяснять, кого же он любил по-настоящему. Кто был его музой и вдохновительницей, прибежищем усталой души и вообще, главной женщиной его жизни.

Выясняли это разные пожилые дамы. И дети — особенно дочери — давно скончавшихся пожилых дам. Поскольку художник, как было сказано, умер в весьма преклонном возрасте.

Ситуация усложнялась тем, что этот художник не изображал женщин. Мужчин, правда, он тоже не жаловал. Равно как детей, стариков и прочих ни в чем не повинных мирных жителей. Так что нельзя было ткнуть пальцем в женский образ на картине и воскликнуть — вот она! Потому что на его картинах были разные кубики и цилиндрики, разводы и полосы.

Но тем легче было доказывать, что она — это мадам такая-то. Правда, опровергать это было тоже нетрудно.

Этим и занимались претендентки и наследницы претенденток.

Кстати сказать, о наследстве речь не шла, потому что все свои картины, деньги и знаменитую виллу престарелый художник еще при жизни завещал музею своего имени. Точнее сказать, музею себя. Он и жил-то в последние годы в своем доме как в музее, выходя к посетителям в качестве экспоната.

Теперь туда стали ездить разные пожилые дамы, и каждая намекала визитерам, что она и есть главная муза и основная вдохновительница. Иногда случались неприятные стычки. Что касается последней законной жены, то ее никто в грош не ставил. Потому что художник женился на ней в семьдесят девять, а ей тогда было девятнадцать. Правда, они прожили вместе четырнадцать лет, то есть гораздо дольше, чем некоторые спутницы его юности, — но все равно.

Хотя она была серьезная женщина и издавала дневники своего покойного мужа.

В одном из них был такой пассаж:

Вчера мне вдруг приснилась она. Мы обнялись и легли на ковер. Я ощущал не страсть, но какую-то странную, дотоле не испытанную неясность, у меня дрожало сердце и наворачивались слезы, когда я прикасался к ее плечам и целовал ее глаза и губы. Я был счастлив.

И потом сразу — про светотень у Моранди.

Каждая из претенденток доказывала, что она — это она и есть. Или ее мама, коли в дело вступали дочери покойного. Но доказать ничего было нельзя, потому что запись была очень поздняя. Почти предсмертная.

Все хотели раскрыть тайну.

Тайну знала его последняя жена.

Художник на самом деле был однолюб. Он любил только свою работу. Впрочем, женщин он тоже любил, но как тот грузин из анекдота: целовать любил, а так — нет.

Так он любил свою картину, которую писал сейчас. Когда заканчивал — разлюблял, и полюблял следующую.

— Тупой был человек и бессердечный, — говорила она. — А это просто фантазии.

Но ей не верили.

Золушка, третий пересмотр

Ende gut — alles gut.

Мама у Зои Ложкиной умерла, когда она была еще маленькая, и ее папа, товарищ Ложкин, начальник секретного предприятия Ураган, женился на злой и красивой женщине, бывшей артистке. Так что у Зои была мачеха и две старшие сводные сестры. Своих родных дочек мачеха баловала: разрешала им носить брюки и кеды, коротко стричься и курить в подъезде. А Зою она заставляла ходить в нарядном платье и в чулочках, заплетать две косы и укладывать их на макушке, мыть руки, учить английский и музыку. Даже дома Зоя ходила в парчовых туфельках с хрустальными шариками. «Вот Зоюшка хорошая девочка, не то что мои халды!» — говорила мачеха соседкам, а Зоя заливалась горькими слезами.

Потому что ей очень хотелось попасть в компанию, где гуляли ее сестрички. Там главным парнем был молодой художник Паша, волосатый и небритый, в мятом свитере и бутсах на босу ногу. Он Зое почти каждую ночь снился, так что по утрам от ее подушки пахло масляными красками. Но сестры смеялись над Зоей и не брали ее с собой.

Вот она уже школу закончила, поступила в институт, сестры уже по два раза развестись успели, а дома все то же: строгий папа товарищ Ложкин, и мачеха под его дуду пляшет: «Зоюшка у нас краса семьи, вымой головку, завтра экзамен».

А завтра, кстати, у художника Паши день рождения. Сестры туда идут, но Зою не берут: «У тебя и одежды-то нормальной нет! Сиди учи уроки, целка!»

Сидит Зоя, горько плачет. Вдруг входит фея. Взмахнула рукавом, платье превратилось в свитер, колготки — в рваные джинсы, а парчовые туфельки — в разношенные кеды.

Дальше все как в сказке было: Паша только с ней одной танцевал и обнимался, а потом сестры рассказывали: «Там одна такая телка была, Пашка на нее конкретно запал, но потом она вдруг свинтила, он даже нажрался со злости».

Так она три раза ходила, и в последний раз художник Паша уже крепко ухватил ее за ногу, но она выдралась, хотя оставила левую кеду у него в руках. Паша заткнул кеду за пояс и поклялся, что хозяйку найдет и трахнет.

Все думали, что он просто так говорит. Но он на полном серьезе присматривался к проходящим мимо ножкам.

Однажды идет Зоя Ложкина из института, а Паша навстречу, в тоске ее левую кеду на шнурке вертит. Зоя говорит:

— Молодой человек, а это случайно у вас не моя туфелька?

— Гы! — говорит Паша. — Ты-то здесь при чем, отличница?

А Зоя вытащила из портфеля правую кеду и ему протянула. Он сразу все понял, обнял ее и закружил. И повел к себе. Потом они поженились.

Тут приватизация и реформа. Предприятие Ураган ликвидировали, товарищ Ложкин из важной номенклатуры стал скромным пенсионером, членом КПРФ. Мачеха уехала в Израиль к своей двоюродной (а ведь скрывала, скрывала!).

Но зато художник Паша стал богатый и знаменитый. Добрая Зоя простила своих злых сестер и выдала их замуж за преуспевающих галеристов.

Голова

никто не знает главного секрета..

Одна знакомая парикмахерша рассказывала:

«Я тогда молодая была и работала в одной ведомственной парикмахерской. В закрытой, в общем. У меня стригся один академик, военный химик, еще совсем нестарый, страшно засекреченный, не имею права фамилию сказать. Андрей Иванович звали, вот. И была у нас любовь. Приезжал ко мне, отпускал машину, а у меня был такой вроде салон с комнатой отдыха, для массажа и косметики, ну, мы закрывались, ну и… (смеется). Чего такого? Он нестарый еще мужчина, а я молодая и красивая. Замужем, замужем, ну и что, жена же не собственность мужа, слава богу. Муж мой шофер был, Коля. Он как раз возил этого академика, Андрея Ивановича. Вот так совпало. Жизнь это вообще сплошное совпадение. Иногда ужасные совпадения бывают. Вот, например, ехали на машине Андрей Иванович и его помощник Зиновий Петрович, я его тоже стригла, кстати говоря, и мой Коля за рулем, мчались осенью по дождю — и разбились. Коля насмерть, Зиновий Петрович насмерть, а Андрея Ивановича врачи буквально по кусочкам собрали. Год по больницам, а я, главное, не могла его навестить, ну кто я такая, я только плакала, мужа потеряла, любимого человека потеряла, спасибо, работу не потеряла (плачет).

Вот год прошел, другой начался, вдруг дверь открывается — господи, твоя воля! Андрей Иванович. Живой-здоровый. С палочкой. Шарфик шелковый на шее.

— Здравствуй, Нина, — говорит.

— Здравствуйте, — говорю как дура. — Стричься будем?

Бросились друг к другу, обнялись — и сразу в комнату отдыха. Я дверь закрыла, разделась одним махом и его раздевать стала. Раздеваю и вижу: боже ты мой, шея один сплошной шрам, а грудь, а руки, а все тело — Коли моего, мужа, который погиб, и я как будто с ними двумя одновременно.

Я решила, что мне почудилось от переживаний, а Андрей Иванович говорит:

— Правда, Нина, правда. Успех советской медицины. Мою драгоценную секретную голову пришили к телу мужа твоего Николая. Вот я живу и работаю. Только я на самом деле не работаю ни черта. Одна видимость. Потому что советская медицина не знает главного секрета. Что не мою голову спасать было надо, а Зиновия Петровича. Потому что он, мой скромный референт, кандидат наук, и был самой главной головой нашего НИИ и вообще всей нашей секретной отрасли…

Потом Андрей Иванович умер все равно».

Лет через пять я рассказал эту историю одному знакомому трансплантологу. Он долго хмыкал и кашлял, но в конце концов сказал:

— Эта Нинка-парикмахерша его пасла от Комитета. Она тут же доложила. Проверили. Оказалось, правда насчет этого Зиновия Петровича. Ну а потом, как водится, внезапное отторжение тканей. А наш отдел расформировали.

Обстоятельство времени

я встретил вас, и все былое

Один мой знакомый художник, Сева Шатурин его звали, очень хотел быть старше. В школе завидовал ребятам из шестого класса. Даже на восьмой засматривался. Тогда он еще не знал, что у него талант к рисованию. А когда поступил в художественную школу на все пятерки, то сразу стал воображать себя студентом.

Потому что ему нравились старшие девочки. Что-то в них было другое. Серьезное, настоящее. Прически. Походка. Ноги без пупырышек и царапин. Даже ногти лучше, чем у малышни. Крепкие, как миндальный орех. Когда в школьной раздевалке его случайно обдавала взглядом старшеклассница, он потом полчаса в себя прийти не мог.

В институте у него появилась любовница, сильно старше. Бывало, ребята у него спрашивают по поводу вечеринки, почему он опять один пришел:

— А чего ты свою девочку от нас прячешь?

— Девочку… — снисходительно усмехался Сева. — Старик, это взрослая женщина!

Он приходил к ней только днем, она никогда не раздевалась совсем, холодные серьги торчали в ее твердых ушах, все было быстро и аккуратно, без глупых слов и лишних поцелуев, но он все равно гордился. Взрослая женщина, понимать надо. И ценить.

Потом он женился. Первая жена была на пять лет его старше, вторая на год, а третья на четыре дня, а это уже не считается.

То есть Сева приходил в норму. Тем более что он оказался довольно успешным художником, и вокруг него вертелись разные люди. В том числе молодые и красивые журналистки, искусствоведки и художницы. Ничто человеческое не было чуждо Севе Шатурину, и он помаленьку стал как все. Ну, как большинство. Становясь все старше и старше, он все чаще и чаще говорил своим юным подругам:

— Ах, девочка моя, ах, если бы я был помоложе…

«Вот, — сказал мне Сева Шатурин сравнительно недавно, когда мы с ним наворачивали всякую японскую дребедень в незатейливом, но вкусном месте на Большой Дмитровке. — Какая пошлость. Ах, если бы я был моложе! Какая чушь, ведь я же не могу стать моложе! Это, извините, природа! — И он злобно взял себя за смуглую морщинистую щеку, зажал пальцами кусок кожи и подергал вверх-вниз. — Но тут недавно я встретил одного совершенно чудесного человечка. Художница. Красивая, умная, талантливая, как черт! Любит меня по-настоящему, я уже старый и опытный, я чувствую… Но ей двадцать шесть. Ты понимаешь? Вчера я ей чуть не сказал:

— Ах, девочка моя, ах, если бы ты была постарше… Но ведь на самом деле. Было бы ей лет сорок, мы были бы счастливы».

Рита и специалист

недалеко от

Рита и ее муж видели одинаковые сны.

Когда ночью он вдруг приподнимался на локте и начинал торопливо и подробно, как будто не спал вовсе, шептать про то, как Иисуса Христа допрашивал Понтий Пилат, и какой у стражника был перебитый нос, и как журчала вода в фонтане, Рита вспоминала, что сама только что этот сон видела, цветной и ужасный. Или когда ей снилось, как ее уволок на карнавал дьявол с кривым, как после инсульта, лицом, и она просыпалась, и муж тоже просыпался, потому что она по-другому дышала, и он это сразу чувствовал. Она рассказывала ему свой сон, и он говорил, что видел то же самое.

Он был специалист, то есть инженер с дореволюционным образованием, нужный кадр, поэтому его не трогали. Рита была просто машинистка в тресте. А когда уже всех начали трогать, он стал писать роман из времен римского императора Тиверия, и отдавал Рите перепечатывать, главами. Потом отнес в журнал «Красная Новь».

— Вы, товарищ, вообще-то кто? — спросил его редактор.

— Специалист, — ответил он.

Он и следователю так отвечал, и психиатру. Рита ходила его навещать в больницу. А когда выписали, забрала к себе.

Один раз он проснулся и сказал:

— Ты обратно к мужу не уйдешь?

— Нет, нет, что ты, — сказала Рита, но спросила: — К какому мужу?

— Ты была женой наркома, ты убежала ко мне, — сказал он, глядя в потолок и поправляя круглую шапочку; он был лыс, и у него по ночам мерзла голова. — Это было в марте. Ты шла по улице, с мимозой в руках. Маркий желтый цвет.

— Да, да, — сказала Рита.

Она прикрыла глаза, и вдруг увидела особняк в переулке, машину «паккард» у решетчатой ограды и себя в парижской шляпке и в пальто бутылочкой. На тонком синем драпе была желтая мимозная пыльца.

— Это Ермолаевский переулок, — прошептал муж. — У наркома в наркомате завелись вредители. Азазель и Абадон. Наркома взяли. Ты улетела на метле. Голышом.

В дверь постучали. Рита вскочила, набросила халат, зажгла свет. Он тоже встал, застегнул пижаму.

— Будете понятыми, — сказал мужчина в военной форме. — Вот вы, гражданин, кто?

— Я специалист. — И он показал на свою ночную шапочку с узорчатой буквой «S».

Рита что-то прошептала военному на ухо. Сунулась в ящик стола за справкой.

Военный прочитал бумажку:

— Понял. Отдыхайте, граждане.

— Не выключай свет, — попросил он, когда дверь закрылась. — Пусть горит всю ночь.

— Не надо, — сказала Рита. — Зачем свет? Тебе нужен не свет, а покой.

Птичий глаз

мечты, мечты, где ваша сладость?..

Долговязый плохо одетый мужчина вдруг остановился у входа на эскалатор. Шагнул назад, задрал голову и стал смотреть на список станций. Николай Маркович обошел его и оглянулся. Мужчина покачивался, вслух соображая, куда ему ехать. Николаю Марковичу показалось, что человек сильно пьян, может упасть вниз и сшибить его. Был поздний вечер, народу в метро было мало, пустая труба эскалатора уходила в дальнюю глубину. Он решил пропустить этого алкаша вперед. Но тот стал разматывать шарф, стоя на месте, как будто нарочно тянул время.

Николай Маркович быстрым шагом сошел вниз. Потом оглянулся. Пустая труба уходила в дальнюю высоту.

Подошел поезд. Николай Маркович вошел, сел и боковым зрением увидел, как этот тип впрыгнул в соседний вагон.

На следующей остановке в поезд набилась туча какой-то дикой молодежи: наверное, где-то кончился концерт. Они орали и толкались, но Николаю Марковичу так было гораздо спокойнее.

На пересадке Николай Маркович увидел, что неприятный попутчик идет в том же направлении.

Николай Маркович строго сказал сам себе, что это чистая случайность. Наплевать.

Поэтому, когда тот уселся напротив, Николай Маркович стал его рассматривать. Женская стеганая куртка на кнопках, поношенные брюки и разбитые ботинки. Низкий лоб, длинные редкие волосы и блестящие черные глаза. Птичьи. Пристальные, но бессмысленные. Он смотрел перед собой, не мигая. Потом вдруг откинулся вбок и захрапел. Но когда Николай Маркович выходил на своей остановке, он вдруг подхватился и выбежал следом. И побежал к тому же самому автобусу.

С автобуса они тоже сошли вдвоем. Было снежно и скользко, тропка узкая. Как только Николай Маркович пытался его обогнать, он шагал быстрее. Как только Николай Маркович тормозил, он останавливался и закуривал. Как будто вел Николая Марковича за собою.

На перекрестке убирали снег. Бульдозер сдвигал пласты мокрого снега в одну кучу. Надо было переходить улицу. Долговязый шагнул с тротуара и провалился в открытый люк. В последний миг он успел зацепиться локтями за края, но выпростаться сил не было, и он в отчаянии завертел головой.

Николай Маркович подошел, нагнулся.

— Колька! — закричал тот. — Коляня! Я Валька Первухин, с нашего двора, узнаёшь? Дай-ка руку.

Николай Маркович присел на корточки и заглянул в блестящие птичьи глаза.

— Первуха, — сказал он, — ты мне отдай сто раз по двадцать копеек, которые у меня отнимал. Куртку мою зашей. Велосипед почини. Фуражку верни морскую, с крабом.

Тот моргал и цеплялся локтями за края. Сверху раздался рык мотора. Николай Маркович успел отскочить. Гора снега наехала и накрыла человека и люк.

Наутро Николай Маркович шел к автобусу и вдруг остановился. В снегу что-то блестело-чернело. Он поддал снег носком ботинка. Это была лакированная кнопка от стеганой куртки. В ней отражалось вчерашнее происшествие.

— Подростковые фантазии, — сам себе сказал Николай Маркович. — Бред, чепуха.

Он точно помнил, что Первуха насмерть разбился на мотоцикле еще в восьмидесятом.

Коллекционер

легенда номер три.

— Я вам звонил, я насчет Матвеева.

— Да, добрый день, — сказала немолодая женщина, впуская хорошо одетого старика в прихожую. — Вот, плащ можете сюда. Идемте.

Они вошли в большую темноватую комнату.

— Вот. — Она показала на картину, стоявшую на комоде.

— Вижу, вижу… — Он взглянул издалека, потом подошел, взялся двумя пальцами за раму, посмотрел на холст с тыльной стороны. — А почему вы думаете, что это подлинный Матвеев?

— Смотрите, какой синий цвет! — подал голос мужчина с дивана. — Настоящий матвеевский синий. Если вы коллекционер, должны понимать.

— Да при чем тут цвет? — сказала женщина. — Эта картина у нас уже лет сорок, даже больше… Я дочь его жены.

— Дочь жены? — переспросил старик.

— Да, от второго брака, — сказала она.

— Его жену звали Лидия Феликсовна, если вам интересно, — сказал мужчина. — Матвеев женился на ней по расчету. Она была старше его на восемь лет. Зато дочка академика вот с такой квартирой… — Он повел руками вокруг. — А Матвеев был никто, ему было негде жить, непризнанный гений из провинции.

— Ишь ты! — удивился старик.

— Это мой муж, я вас не познакомила, — сказала женщина.

— Понятно, — сказал старик.

— Матвеев ушел от мамы в шестьдесят пятом, — сказала женщина. — Как вам картина?

— Почему продаете? — спросил старик.

— Странный, немножечко бестактный вопрос, — усмехнулся мужчина. — Сейчас Матвеев хорошо идет. Потому что умер. Он ведь умер в лагере, в восемьдесят третьем. Не дожил до демократии.

— Ты что! — сказала женщина. — Это легенда. Он вышел на свободу и умер где-то на юге, под Краснодаром. В полном одиночестве. В забвении и бедности. А потом Карабанов написал про него книгу, читали?

— Читал, — сказал старик. — Много вранья в смысле биографии. Матвеев любил свою жену без всякого расчета. Он вообще не умел рассчитывать. Не сам ушел, а она его выгнала, потому что устала от богемных штучек. Не в шестьдесят пятом, а в шестьдесят седьмом, что особенно смешно. Потом его арестовали за подпольную выставку. Стал сотрудничать с гэбэ. Освободился довольно скоро. Вернулся в прежнюю компанию, стучал на друзей. Из-за него посадили Самохина и Клугмана. Был в полном доверии начальства. Его даже за границу выпустили в составе делегации, в Англию. Тут же сбежал, сукин сын. Жив и прекрасно себя чувствует.

— Еще одна легенда, — сказала женщина. — Вы картину будете покупать?

— Нет, — сказал он. — Не буду. Это не моя картина.

— В каком смысле? — не поняла она.

— Это не я писал, — сказал старик, надевая плащ. — Это Костя Клугман. Всего вам наилучшего. Я, кстати, в семидесятом заходил, за месяц до посадки, но ты не помнишь конечно же.

Он вышел из арки на улицу и пошел к стоянке такси. Вдруг идти стало очень легко, даже удивительно. Он засмеялся, обернулся и увидел на тротуаре свое мертвое тело.

Революция

заметки по политической истории

Жил-был царь. Он жил хорошо, в самом центре, на Литейном. Правда, в старой коммуналке, но это ничего. Потому что недавно в городе началась программа по предоставлению старым питерцам нового отдельного жилья. Хотя неизвестно, где будет это жилье и какое. А здесь хоть комната большая, двадцать шесть метров. Они жил вдвоем с царицей.

Один раз царь вернулся с работы очень расстроенный. Потому что кризис и начальник обещал половину поувольнять. А кто попадет в эту половину, не сказал. Даже не намекнул. Так, мол, некоторые нерадивые господа. Сказал и вышел, дверью хлопнул. Все перепугались.

А дома царица сидит на диване и плачет.

— Ты чего, Сашенька? — говорит царь.

— Продавщица меня обхамила, — говорит она. — Которая на углу овощи-фрукты.

— Ну полно на всяких холопок обижаться! — говорит царь. — А что она сказала-то?

— Я хотела яблок купить, которые подешевле, за пятьдесят пять. А они жутко страшные. Я выбираю которые получше, а она говорит, мол, чего это я выбираю. Ну просто чистый совдеп! Я говорю: яблоки-то у вас больно страшные. А она говорит: не страшней тебя! Зачем же, Коля, были все ваши реформы, если опять кругом сплошной совдеп?!

И слезами залилась.

Царь ее утешает, а она его руки отбрасывает. Тогда он говорит:

— Ладно. Пойду накручу хвоста этой хамке.

Вышли они вдвоем.

А там небольшая очередь.

Царь достоялся, продавщица ему:

— Чего вам, мужчина?

— Вы чего тут мою жену обижаете? — говорит он. — А ну-ка извинись! А то ого-го!

— А вы чего тут разорались? — говорит продавщица. — Не посмотрю, что царь. У нас тут охрана.

— Ах ты, холопка! — говорит царь и яблоком ей по морде.

— Ах ты, гнилой режим! — говорит охранник и ему по башке.

Царь упал. Царица плачет. Народ столпился. Что такое, что случилось?

— Царя скинули, — говорит охранник. — Свобода, стало быть. Революция!

Народ по улицам побежал веселый. Один великий князь даже красный бант себе на пиджак нацепил. И все на машины тоже красные ленточки привязали, кто к антенне, кто к чему. Ездят, гудят, целуются. Как будто «Зенит» выиграл, честное слово!

А потом пришли большевики, и все стало хуже прежнего. Сплошной совдеп.

Жалко

заметки по логике

Мы сильно поругались. Непонятно почему. Мы были едва знакомы. Встретились на конференции, довольно далеко от Москвы.

У нее был хороший доклад. Поэтому я задал ей хороший вопрос. Мне хотелось, чтобы она красиво ответила. Она ответила очень красиво, но добавила, что я просто не понимаю существа проблемы. Пришлось объяснять, что я имел в виду. Она, кажется, тоже не совсем поняла.

Ведущий секции сказал: «Ну все, все, остальное на кофе-брейке».

В перерыв я подошел к ней, но не успел рта раскрыть.

— Давайте в другой раз! — сказала она и пошла к какой-то компании. Хотя до этого стояла одна, я это заметил.

Вечером был общий ужин. Она вошла позже других, долго осматривалась. Свободных мест уже почти не было, только на самом краю стола. И еще стул передо мной. Она уселась, пробормотала:

— Добрый вечер.

— Привет! — сказал я.

— Мы разве на ты? — сказала она.

— А привет значит на ты? Ладно. Приветствую вас! Что вам налить? Да, вот что. Я хотел вас спросить…

— Это я хотела спросить, — перебила она. — Водки немножко. Спасибо, хватит. Это я хотела спросить — чего вы ко мне привязались на секции? Хотели покрасоваться?

— Наоборот, — сказал я. — Хотел, чтобы вы покрасовались.

— У вас не получилось, — сказала она.

На следующий день мы опять поцапались. По вопросам теории.

В самолете, когда мы летели в Москву, наши места оказались рядом, и мы опять говорили о вещах, которые совершенно ясны для меня и абсолютно непонятны ей, и наоборот. Дело кончилось тем, что она обозвала меня верхоглядом, а я ее — чугунной задницей. Она захохотала и опрокинула мне на брюки стакан с соком.

— Послушайте! — сказал я.

— Я не нарочно, — смеялась она. — Вот салфетка, вытирайте сами, а то скажете, что я к вам пристаю.

— Кажется, это вы говорили, что я к вам пристаю, — сказал я. — Ну, неважно. Послушайте, ну не бывает же, что два эксперта настолько друг друга не понимают.

— Вы опять? — сказала она. — Чего вам от меня надо?

— Давайте встретимся, — сказал я. — В нерабочей обстановке.

— Давайте, — без выражения сказала она. — Где? Когда?

— В эту субботу, — сказал я, — в девять вечера. У старого здания МГУ. Где Герцен и Огарев, знаете? А там чего-нибудь придумаем.

Через год мы увиделись снова. На такой же конференции. Она быстро пошла ко мне навстречу.

— Простите, — сказала она. — Я не смогла прийти. Я хотела, правда.

— Ерунда, — сказал я. — Я тоже не пришел. Очень хотел, но вот не вышло.

— Жалко, — сказала она. — А я целый год думала, что вы меня ждали.

— Зато я честно признался, — сказал я.

— А вдруг вы врете? — сказала она.

— Может быть, — сказал я. — Но вы этого никогда не узнаете. Если только вы на самом деле не пришли.

— А вот этого никогда не узнаете вы, — сказала она.

Красные капли

до востребования

Мальчик летом жил у тети. Тетя снимала дом в деревне. У мальчика была своя комната: кровать, столик, лампа. Окошко в сад.

От деревни было два километра до станции, идти через редкий березовый лес. Между лесом и станционным поселком был заброшенный стадион. Футбольное поле заросло кустами. Беговая дорожка потерялась в траве.

Девочка проводила лето в Прибалтике. У нее там была своя тетя, которая снимала дом в Пярну. Две тети — два лета: это он потом так шутил.

Мальчик писал девочке письмо. Лампа стояла близко, щеке было жарко. Другой щеке было холодно от окна. Залетали толстые ночные бабочки, бились по стенам. Мальчик хватал их рукой и выбрасывал наружу. Давить было жалко и гадко. Они прилетали снова.

Мальчик писал, как он любит девочку. От ночной тоски и давней разлуки он совсем осмелел. Писал про то, как они целовались и как он хочет поцеловать ее осенью. Про ее руки — локти, ладони и пальцы. И даже про ноги, какие они у нее красивые. Длинное письмо ни про что. В смысле, про любовь.

Письмо надо было отправлять на станции, в почтовом отделении. И получать там же, до востребования, потому что в деревню почтальон не ходил.

Через восемь дней тетенька в окошке протянула ему конверт. Он дошел до заброшенного стадиона. Сел на серую деревяшку бывшей трибуны.

Вскрыл письмо. Развернул вчетверо сложенный лист бумаги. Красным цветом было толсто написано: «Глупость и пошлость!» И всё. Вокруг бывшего футбольного поля ездил парень на мопеде: один круг, другой, пятый. Треск мотора приближался, потом удалялся. Потом опять и снова. Как в кино. Это он тоже потом подумал.

Мальчику захотелось сделать что-то хорошее. Хоть кому! От станции шла женщина с двумя сумками. Мальчик спрятал письмо в карман, нагнал ее:

— Вам помочь?

— Ну, спасибо, — сказала она, отдав ему сумку. — Ты здешний?

— Мы тут дачу снимаем, — сказал он. — В Романовке.

— Жарко-то как, — сказала она. — А мне еще до Богородского. Давай покурим?

— Я не курю.

— Все равно, — сказала она, свернув с тропинки. — Я покурю, ты посидишь.

Сели на поваленную березу. У нее были ноги совсем как у девочки, которая сейчас в Пярну. Только сильно загорелые.

— Тебе сколько лет? — спросила она.

— Пятнадцать, — сказал мальчик.

Она стряхнула пепел, обхватила колени руками, искоса посмотрела на него. Сарафан съехал. Мальчик увидел, что у нее розовые трусы и синяк на бедре.

— Мне вообще-то домой пора, — сказал он. — Тем более что вам до Богородского. Я не смогу вас дотуда проводить. Извините.

— Ничего, нормально, — вздохнула она. — Тогда беги.

Дома мальчик сел за стол, снова раскрыл письмо. «Глупость и пошлость!» Как будто кисточкой написано. И красные капельки на белом, сбоку от букв. Значит, она раздобыла кисточку и тушь. Написала и потом ждала, пока высохнет краска.

Мальчику стало легче. Потом еще тяжелее. Потом снова легче. И опять, и снова. Но к концу августа почти совсем забыл.

Английская падчерица

фантазия и фуга

— Тебе тогда два годика было, — рассказывала Анна Викторовна дочери Наташе. — Я первый раз после родов на гастроли поехала. И сразу в Англию. Первый раз за границу — и в Англию! Стою у Тауэра и сама себя щиплю, что это мне не снится. Ну, я тебе говорила много раз. А вот этого не говорила. Там в меня влюбился один человек.

— Миллионер? Или принц? — Наташа сидела в ногах дивана; ее престарелая мама полулежала, кутаясь в плед; кругом по стенам были фотографии: портреты и сцены из спектаклей; портреты с автографами поверх манишки — по-артистически.

— Всё! Не буду больше рассказывать! — Анна Викторовна прикрыла глаза и попыталась отвернуться.

— Ладно, мама, ладно… — Наташа погладила ее по ноге. — Кто же он был?

— Ну, скажем так, деятель культуры. Знаменитый? Известный, уважаемый. Богатый? Вполне обеспеченный. Какой был мужчина, умница, талант…

— У вас что-то было?

— Фу! Конечно же нет. Одни слова и букеты. Но я, дура, дала ему какой-то аванс. Через год он приехал в Москву. За мной. Забрать меня. Ну и тебя, естественно. Забрать нас с тобой.

— И что ты решила? — шепотом спросила Наташа.

— Выгляни в окно! — захохотала Анна Викторовна. — Мы где? В Москве! Теперь поняла, что я решила? Догадалась?

— А почему?

— Я любила твоего отца, — вздохнула Анна Викторовна. — А ты разве не любила папу? Разве ты хотела бы стать русской падчерицей?

— Но ради будущего, ради моего будущего… Ты могла. Ты должна была!

— Какого еще будущего? — Анна Викторовна снова засмеялась. — Москва — столица мира! Гагарин в космосе! Скоро будет коммунизм! Разве сравнишь с этим тухлым Западом? Даже смешно.

— Особенно сейчас, — сказала Наташа. — Обхохочешься.

— Извини, не рассчитала, — сказала Анна Викторовна, утирая слезы. — Но я папу твоего любила, извини еще раз…

Деятель культуры. В таком-то году был в Москве. Наташа его вычислила. Примерно. С большой вероятностью. Писатель из тех, кого в СССР называли «прогрессивными».

После смерти матери она поехала-таки в Англию. Дом-музей в пригороде. Открыто по вторникам и четвергам. Седая леди поясняла: вот кабинет, вот библиотека, вот любимая трубка. Кроме Наташи, других посетителей не было.

— Здесь он написал свой знаменитый роман «Польская падчерица», — говорила леди. — Содержание: английский писатель знакомится в Лондоне с польской актрисой. Приезжает в Варшаву и привозит ее с дочерью к себе. Вся книга о том, как маленькая полька становится англичанкой. Роман написан в 1955 году.

— В каком году? — вскрикнула Наташа.

— В пятьдесят пятом.

— А в шестьдесят третьем он ездил в СССР?

— Ездил, конечно! — сказала леди. — На презентацию перевода этого романа.

— Я не читала, — сказала Наташа вдруг по-русски. — А мама, наверное, читала.

— Przepraszam, ne rozumiem, — сказала леди по-польски.

Жизнь после жизни

но увидеться надо было…

— Кто там? — спросила Надежда Ильинична в домофон.

Там горестно молчали. Она почти догадалась, но спросила еще раз:

— Кто там?

— Надя, это Михаил.

Она нажала клавишу. Потом открыла дверь квартиры. Он почти не изменился. На нем был серый плащ, свитер под горло. В руке небольшой чемодан — видно, что тяжелый. От него пахло одеколоном. Одеколон приличный, но пахло слишком сильно.

— Я могу войти? — сказал он.

— Заходи, — сказала она. — Но не надолго.

— Вот как? — Такой робкий и ссутуленный, он вдруг сверкнул глазами. — А ты говорила, что будешь ждать меня всю жизнь.

Надежда Ильинична сначала решила расхохотаться, но потом серьезно сказала:

— Я и ждала тебя всю жизнь. Потом жизнь кончилась. А я осталась. Так что лучше иди, откуда пришел.

— Может, хоть чаем напоишь?

— Это будет слишком жестоко. К тебе. Всё. До свидания.

Он переложил чемодан в другую руку, повернулся, шагнул к лифту, потом обернулся.

— Что? — спросила она.

— Надя, ты извини меня, ради бога… мне очень нужно в одно место.

Она посторонилась, пропуская его в квартиру.

Чемодан он поставил у вешалки. Снял плащ, бросил сверху. Одеколоном запахло еще сильнее. Наверное, брызгал поверх свитера.

Надежда Ильинична села на табурет в прихожей.

Он долго там возился, шаркал, несколько раз спускал воду, громко переводил дух. Ей надоело это слушать, она прошла в комнату, включила телевизор. Посмотрела на часы. Господи, сколько можно торчать в сортире? Сквозь телевизор услышала какой-то звук. Вышла в коридор. Дверь сортира была приоткрыта, он высунул голову и звал ее:

— Надя, куда ты пропала? Ради бога, дай какую-нибудь тряпку…

— Там тряпки за унитазом, — сказала она.

— Надя, — снова позвал он. — Дай мне пластиковый пакет. Я тряпку туда положу и потом выброшу, хорошо?

— Хорошо, — кротко сказала она.

Пошла в кухню. Потом, отвернувшись, сунула пакет в дверную щель.

Он вышел. Пакет с тряпкой запихал в карман плаща.

— Вымой руки, — сказала она.

— Да, да, конечно, — сказал он и вернулся в ванную. — Какое полотенце можно?

— Желтое, — сказала она.

Раздался ключ в двери.

— Познакомьтесь, — сказала Надежда Ильинична. — Мой муж. А это дядя Миша, моей мамы двоюродный брат. Из Тулы.

— Сергей, очень приятно, — сказал муж. — Вы… у нас остановитесь?

— Нет, нет, что вы! Я буквально на минуту.

— Может, чаю? — облегченно заулыбался муж. — Или рюмочку?

— Нет, нет, спасибо! До свидания. Пока, Надечка! — Он набросил плащ, подхватил чемодан, быстро чмокнул ее в щеку и выбежал прочь.

— Что за дядя? — спросил муж.

— Мамин двоюродный, я же сказала. Старичок со странностями. Заезжает раз в год, наверное. Так, проведать.

— Что-то я первый раз о нем слышу, — сказал муж.

— Мы же с тобой только полгода женаты, — засмеялась Надежда Ильинична и обняла его. — Ну, привет! Как дела, как день прошел? — И поцеловала.

Фиктивно, то есть понарошку

квартирный вопрос.

Один мой знакомый женился и переехал к жене. Ей от родителей досталась очень хорошая квартира. Дело было задолго до всякой приватизации, и квартиру можно было только получить. По очереди, на работе или в наследство. Ну, или построить кооператив. Насчет наследства была такая тонкость: надо было быть прописанным в этой квартире. Иначе человек не имел никакого права там жить после смерти родителей.

Вот. Он женился, переехал к жене, а от своих родителей выписался.

Живут они, поживают. Ребенок родился. И тут у этого моего знакомого внезапно умирает мать. Старик отец остается один в неплохой двухкомнатной квартире почти в самом центре города. Ну, конечно, молодые его утешают, навещают, приносят еду и лекарства. И соображают: а ведь если он, боже упаси, помрет, то его квартира пропадет. Уйдет в распоряжение государства.

А это никуда не годится. Ведь ребенок вырастет, и ему совсем не помешает своя жилплощадь. Тем более такая хорошая, почти что в центре. И потом, старик отец работал за эту квартиру всю жизнь, инженером на номерном заводе. А теперь, значит, псу под хвост.

Надо там срочно прописаться. Но как? Да никак.

Выход один: оформить фиктивный развод. Что и было сделано. Во имя благополучия семьи и особенно ребенка. Шестилетнему ребенку все объяснили буквально на пальцах.

Ну, этот мой знакомый прописался к отцу. Но жить продолжал на старой квартире, естественно. С женой и ребенком. Хотя иногда ночевал у отца. Комнату там себе оборудовал. Кое-какие книжки перевез. Ну и по-мелочи: рубашки, брюки, носки. Белье. Любимую пепельницу.

И как-то так получилось, что в течение года он совсем туда переехал. Тем временем старик отец сильно расхворался, и за ним нужно было присматривать. Так что этот мой приятель целых три месяца, наверное, дома не был. То есть дома у жены с ребенком. То есть он уже сам не понимал, где его дом. Вернее, понимал, но не хотел признаваться.

Потом старик отец умер. Но этот мой знакомый не торопился переезжать обратно. Хотя сам себе говорил, что вот-вот. И к жене заходил довольно часто.

Вот однажды он зашел, помог ребенку по математике (потому что уже прошло восемь лет с того времени), а потом сел смотреть футбол. Жена столик накрыла перед телевизором. Допоздна сидел, до часу ночи. Она говорит:

— Куда ты пойдешь, уже метро не ходит. Не чужие все-таки.

Он остался. Легли в одну постель.

Очень было хорошо, почти как в молодости.

Но снова не поженились.

Господин с кошкой

последнее танго в Бадене.

На террасе отеля появилось новое лицо: господин с кошкой. Он сидел один за столиком, пил кофе и читал местную газету. Кошка сидела на стуле напротив.

— Кис-кис-кис, — позвала Анна Сергеевна и протянула ей кусочек цыпленка.

Кошка с мягким дроботом спрыгнула со стула на дощатый пол и подбежала к ней. Съела угощение, стала тереться об ноги.

Анна Сергеевна погладила ее.

— Осторожно, — сказал господин. — Вдруг у нее блохи.

— Разве это не ваша? — удивилась Анна Сергеевна.

— Нет, просто привязалась, — сказал господин.

— А так преданно сидит рядом! — засмеялась Анна Сергеевна.

— Меня любят кошки, — сказал господин. — А вы откуда?

— Здешняя, — сказала Анна Сергеевна.

— Вам здесь не скучно?

— Ох эти русские! Сидят в своем Урюпинске, и им весело, а приедут в Баден-Баден, так сразу им скучно.

В разговоре выяснилось, что русский господин — его звали Дмитрием Дмитриевичем — был адвокатом из Москвы, а Анна Сергеевна — женою местного гостиничного магната. То ли совладельца, то ли топ-менеджера здешних курортов.

— Не знаю точно, чем он занимается, но он плебей, — сказала она. — Здесь скучно, вы правы. Поехали кататься, вон моя машина. Только зайдите за угол и пройдите шагов сто. И не забудьте заплатить за кофе.

— Чтоб ваш плебей не остался без выручки? — рискованно пошутил он.

Она стала приезжать к нему в Москву раз в два-три месяца, якобы по делам своей фирмы; муж даже не проверял, есть ли у нее фирма в России. Останавливалась в «Мариотте» на Тверской, посылала ему смску, и он являлся тем же вечером.

Однажды она прождала его два дня, сначала злилась, потом волновалась, потом снова разозлилась и уже собралась уезжать, но тут он ввалился, усталый и запыленный.

— Я был в Ростове, — сказал он. — Даже домой не заехал.

— Отдохни, прими душ, — сказала она. — А я сбегаю куплю тебе новое белье и сорочку.

— Подожди, — сказал Дмитрий Дмитриевич. — Дай на тебя наглядеться.

Они сели в кресла и посмотрели друг на друга, радостно улыбаясь. Она думала, что этот обыкновенный пожилой господин в прошлогоднем костюме, с седеющим редким ежиком — самый дорогой человек в ее жизни и что это и есть счастье. А он просто любовался ею.

Зазвонил ее мобильник. Она ответила по-немецки. Потом ушла в другую комнату. Куда-то звонила сама. Вернулась насупленная.

— Катался на лыжах, разбился, сейчас в реанимации, — сказала она. — Самолет в восемь. У нас есть еще часа три. — И сняла свитер через голову.

Потом он получил смс: фон дидериц умер позвоню через 40 дн.

Через три недели после похорон мужа она познакомилась с аргентинским актером и улетела с ним в Буэнос-Айрес.

Почти родственники

мужской разговор о любви

— Как дела? Давно ты мне не звонил, — сказал Савельев.

— Да как-то не пойми как, — сказал Мишин. — Вот я женился тут.

— Ну, поздравляю! — сказал Савельев.

— Да не с чем так особенно, — сказал Мишин.

— А что так? — удивился Савельев.

— Она злая и некрасивая, — признался Мишин.

— Что ж ты женился тогда?

— Да вот получилось. Какое-то, понимаешь, влеченье, род недуга.

— Ха, — сказал Савельев. — А раз так, зачем жалуешься?

— Я не жалуюсь, а правду говорю, — сказал Мишин. — Зачем мне от друга скрывать? Тем более что я уже развелся.

— Ну, поздравляю! — сказал Савельев. — Теперь-то можно поздравить?

— Нельзя, — сказал Мишин.

— Почему?

— Потому что я без нее скучаю. Слушай, Савельич, я тебе зачем звоню. Ты приезжай ко мне, посидим, выпьем. У меня виски есть сингл малт, двенадцать лет выдержки, название не прочитаешь. С лосем на обложке. Литровая бутыль. Бывшая жена подарила. Прямо вот сейчас приезжай.

— Сейчас не могу, — огорчился Савельев. — У меня сегодня свадьба, я женюсь, я тебе просто не успел сказать.

— Ну, поздравляю! — сказал Мишин.

— Да так не с чем особенно, если честно, — сказал Савельев.

— Да ну? — удивился Мишин.

— Понимаешь, есть проблемы. С характером. Ну и внешние данные тоже.

— Ха! — засмеялся Мишин. — А может, это одна и та же?

— Ты что? — испугался Савельев.

— А то! Может, мы теперь почти что родственники! — обрадовался Мишин.

— Я у нее в паспорте погляжу, — сказал Савельев, подумавши чуть-чуть. — Если там твоя фамилия, все! Этой свадьбе не бывать! Приеду к тебе виски пить.

— Не выйдет, — сказал Мишин. — С паспортом не выйдет. Мы с ней жили в гражданском браке. Совместное хозяйство вели, но не расписывались. Правильно сделали, кстати. Раз, и разбежались.

— Да, брат, — протянул Савельев. — Огорчил ты меня. Тем более в такой день.

— Ну, ладно тебе! — сказал Мишин. — Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?

— Нет, — сказал Савельев твердо. — Она одна такая.

— Да, — сказал Мишин и вздохнул. — Это верно.

Голод

прощальный ужин

Дорогой С., спасибо Вам за одолженные две тысячи рублей, они мне очень пригодились. Но я их не отдам, простите. Или прости? Мы всегда были на вы, кроме одного вечера в Яропольце, помнишь? Двадцать два года назад. Конференция, банкет, все перепились, и я затащила тебя в свой номер. Ты, конечно, подумал — пьяная разгульная бабенка, а я любила тебя, это была лучшая ночь в моей жизни. Моя жизнь протекла отдельно от любви, в жизни была работа и много всякого, а в любви был только ты. Я боялась после той ночи, что ты начнешь меня использовать. По работе, например, или в трудную минуту будешь искать у меня утешение и быструю постель. Но вышло еще хуже. Ты мне даже глазами не показал наутро и вообще потом, что ты помнишь нашу ночь. Может быть, ты на самом деле забыл?

Я не отдам тебе долг, потому что не с чего. Пенсии едва хватает на квартплату и самую простую еду, не говоря о лекарствах. Я совсем одна, никого нет. Я продавала все, что было в доме, за что могли дать хоть десять рублей. Остались книги, никому не нужные советские романы, позавчера я стояла с ними у метро, никто не взял, и я их принесла назад.

А вчера я бродила вокруг нашего института и увидела тебя. Спасибо, что ты меня узнал, спасибо, что так легко одолжил мне две тысячи рублей.

Мне просто захотелось поесть. Досыта и вкусно, первый раз за много лет. Сегодня рано утром я пошла в магазин, купила хороший кусок мягкого мяса, настоящую вырезку. Еще купила всяких овощей, и зелень, и молодую картошку немного, и три мандарина и одну грушу, и батон свежего темного хлеба, и кусочек голубого сыра на десерт, и пирожное в прозрачной коробочке на сладкое, и баночку сметаны для салата, и сливочное масло для жарки, и пачку хорошего черного чая, и сахару тоже, и еще осталось рублей пятьсот, и я, пропадай все на свете, купила бутылку красного французского вина за четыреста тридцать. Безумие, конечно, но напоследок можно.

Я приготовила настоящий праздничный ужин, накрыла на стол и медленно ела, вспоминая тебя и наслаждаясь тобою. Это сочное, упругое, вкуснейшее, тающее во рту мясо — это был ты, и острый ароматный сыр был ты, и сладкие ягоды на пирожном были твоей сладостью, и красный сок вина был тобою, я как будто причащалась твоей плотью и кровью, и ты входил в меня, заполнял меня собою и впитывался в меня изнутри, и это было почти так же, как в ту ночь на конференции в Яропольце.

Спасибо тебе, любимый.

Вот я вымыла посуду и снесла остатки кошкам во двор.

Мне пора. Мне завтра семьдесят. Тебе еще нет пятидесяти.

Я буду ждать тебя. Но только не торопись.

М.

Дописав письмо, она подошла к окну. Раскрыла узкую боковую створку, посмотрела вниз. Девятый этаж. Она поставила ногу на подоконник.

Зазвонил телефон.

Подшутил

давай закурим, товарищ, по одной..

В восемьдесят пятом году я вдруг решил бросить курить.

Бросил. Но продержался недели полторы.

В те самые дни я оформлялся в Болгарию.

Проводился там советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.

Итак, оформлялся я в Болгарию. То есть ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все такое.

Со мной вместе оформлялся еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.

И вот я возьми да и брось курить. Резко. Вчера курил, а сегодня — всё, завязано. Он мне говорит:

— Пойдем покурим.

— Да нет, я не курю.

— Как это? — говорит он. — Ты что?

— А что тут такого? — говорю. — Я некурящий.

Он вдруг как закричит:

— Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?

— Не волнуйся, — говорю, — успокойся, при чем тут псих? Ну, спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.

Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, я же говорю.

Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели.

За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.

Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта. Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.

— Дай-ка огоньку, — говорю.

Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, затягиваюсь, отдаю коробок.

Он на меня смотрит и говорит шепотом:

— Ты же некурящий…

— Кто тебе сказал? — говорю.

— Ты сам сказал! — Он чуть не плачет. — Что никогда не курил, даже не пробовал!

— Бред какой-то, — говорю. — Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.

Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал головой. Потер затылок.

— Странно, — говорит. — Как странно. Ладно, ерунда, прости.

— Что ты, что ты, — говорю. — Ерунда, бывает.

Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.

Вроде бы забавная история. Обыкновенный розыгрыш. Но мне почему-то стыдно. Ну, не то что бы прямо стыдно, а так — неловко. Неприятно. Особенно когда вспоминаю его растерянное лицо.

Другое кино

fict pulption

Рослый красивый парень опять задел стул, на котором сидел Саша Кляйн. Он все время ходил туда-сюда, протискиваясь между столиками. Саша Кляйн сказал себе: еще раз — и все.

Парень шумно уселся на стул, обнял свою девушку. Она была тоже рослая и красивая. Между оранжевой футболкой и синими джинсами виднелся смуглый, чуть пушистый живот. Они стали целоваться, шевеля языками и прикрыв глаза. Парень откинулся назад и вытянул ноги. И уперся в ножку стула, на котором сидел Саша Кляйн. Стул поехал в сторону.

— Нельзя ли полегче? — робко сказал Саша Кляйн. — Я бы попросил.

Парень открыл глаза, посмотрел на него и засмеялся. Саша Кляйн был смешной, это правда. Небольшого роста, вихрастый и щекастый. В клетчатой рубашке. Хоть в кино снимай.

Девушка засмеялась тоже.

— Завидно? — сказала она.

— Извинись, выблядок, — тихо сказал Саша Кляйн.

— Чего? — Парень, отбросив стул, поднялся.

— Сядь, — сказал Саша, наведя на него пистолет, большой и серебристый.

Парень сел.

— Богу молись, — сказал Саша Кляйн. — Если умеешь.

— Не надо, пожалуйста, — сказал парень.

— За что вы его? — заплакала девушка.

— Это кино, — объяснил Саша Кляйн. — Вы меня помните? Вы неслись на крутой тачке, а я стоял на обочине. Кругом были лужи. Вы меня обрызгали. И умчались вдаль. Всем было смешно. А мне было мокро. И еще. Вы откуда-то выскочили, вы куда-то бежали. Вам срочно нужна была машина. А тут я, смешной толстячок, открываю дверь своей смешной машинки. «Фольксваген-жучок». Ты, — он повел дулом пистолета на парня, — вырвал у меня ключ, отшвырнул меня в сторону, уселся за руль, и вы опять умчались. Навстречу новой жизни. И никто вам слова не сказал! А я остался как дурак на тротуаре. А мы с женой собрались в кино, была пятница, вечер. Вы знаете, как она обиделась? Вы об этом подумали? А? Не слышу! Подумали вы обо мне? Ну? Соврешь — убью!

— Нет, — честно сказал парень. — Но я не виноват. Это кино было такое.

— Вот тебе другое кино, — сказал Саша и подвигал пальцем.

— Не надо! — взвизгнула девушка.

— Придется, — сказал Саша Кляйн и спустил курок. Парень рухнул вправо, заливая кровью оранжевую футболку и смуглый, чуть пушистый живот девушки.

— Ты что, заснул? — сказала Дина Кляйн. — Ой, смотри, смотри, что он делает!

Они с женой сидели у окна и пили чай.

В их переулке разворачивался здоровенный джип. Он сдал назад, наехал на палисадник, повалил его, оставил на клумбе грязный рубец. Вывернул руль, со свистом газанул, но буквально через полсотни метров остановился у летнего кафе напротив. Из машины вылез рослый красивый парень. За столиком его ждала девушка, тоже рослая и красивая. Они поцеловались.

— Я сейчас, — сказал Саша Кляйн, прошел в прихожую, надел куртку поверх ковбойки, переложил что-то из обувного ящика в карман и вышел на улицу.

Сильная женщина

на свободу с чистой совестью.

Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и кремлевскую стену.

Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали новую звезду, за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице «Москва». Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.

А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.

Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.

Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.

— Нина, — сказал он. — Это Витя.

— Сейчас, — сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. — Да, здравствуй.

— Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.

— Ах, как торжественно звучит, — тихим низким голосом сказала она. — Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами, про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.

— Нина, — сказал он, — кто у нас родился?

— У меня родился сын, — сказала она. — У нас с мужем растет сын.

— Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя…

— Хорошо, — сказала она, помолчав и подумав. — Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.

— Честное слово офицера, — сказал он.

— Через пять минут, понял? — И повесила трубку.

Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.

На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.

Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.

Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:

— Мама, к нам генерал пришел!

— Вам кого, товарищ генерал? — спросила Нина, выйдя в прихожую.

Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.

— Простите, — забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: — А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?

— Нет, — сказала Нина. — Вы ошиблись адресом.

— Да, наверное, — сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. — Как тебя звать?

— Коля.

— До свиданья, Коля! Дай пять! Расти большой. Извините.

Рассказав мне эту историю, Виктор Иванович добавил:

— Сильная женщина. Настоящая. Другая бы что-то переиграла, наверное. Все-таки генерал-лейтенант, высокая должность в Генштабе, квартира в новом доме.

— Откуда ей было знать про должность и квартиру? — сказал я.

— Я ей потом звонил пару раз, — сказал Виктор Иванович.

Серый конверт

в большом тихом городе

Шеф не занимал никакой государственной должности; формально он был шефом некоего Временного координационного комитета, сокращенно ВКК. В стране были парламент и правительство, но все знали, кто на самом деле главный.

Шефа обожали и побаивались, а его приближенных презирали и ненавидели.

Сильнее всего ненавидели его адъютанта. Бывший полковой парикмахер, силач, садист и льстец, говорили, что именно он по утрам подает Шефу списки, которые сам же и составляет.

Один известный архитектор был в гостях у своего друга, президента Академии художеств. Вдруг пришел этот самый Адъютант. Архитектор захотел встать и уйти. Потом решил, что не подаст ему руки. Нет, лучше просто молчать и поскорей откланяться. Но его посадили как раз напротив Адъютанта, и, куда денешься, пришлось с ним разговаривать. Он, кстати, оказался приятным собеседником.

В конце вечера он поманил архитектора в коридор.

— Я уж так, по-солдатски, — сказал Адъютант. — Вы хороший человек. Вот, — он вытащил из бокового кармана ярко-серый, почти серебряный конверт. Там было вытиснено имя Шефа и адрес: главный офис ВКК. — Если что, сразу пишите, и это будет у Шефа на столе. С моими наилучшими отзывами. Но просить можно за одного человека.

— Спасибо, — растерялся архитектор. — Что, прямо в почтовый ящик?

— Прямо, прямо, — сказал Адъютант. — С почтой у нас порядок.

Конверт лежал под стеклом на письменном столе.

Прошел месяц. Младший брат не пришел домой со службы. Он жил в плохом районе: конечно, это было ограбление и убийство, а труп спрятали. Попросить ускорить следствие? А смысл?

Через две недели арестовали сына. Архитектор сидел за столом и смотрел на серый конверт. Сыну было двадцать пять. Взрослый человек. Он сам выбрал себе судьбу, когда связался с этими людьми.

Потом исчез второй сын. Двадцать два года, студент последнего курса. Талантливый мальчик. Но совсем чужой, к сожалению. Но все равно! Написать Шефу: пожалуйста, оставьте в покое нашу семью. Да, но просить можно только за одного человека.

Ведь у него была вторая жена и тринадцатилетняя дочь.

Он сделал проект типового сельского офиса ВКК. Сам, по собственной инициативе. Получил премию. Немного отлегло от сердца.

Однажды вечером он стоял у окна своего кабинета. Он видел, как у подъезда остановилась их машина, вышла его жена, открыла багажник, стала доставать сумки.

— Мама приехала, вкусных вещей привезла! — крикнул он дочке вглубь квартиры.

Потом снова посмотрел в окно. У распахнутого багажника валялась сумка. От тротуара отъезжал черный автомобиль с зеркальными стеклами.

Он бросился к столу.

Конверта под стеклом не было.

— Где конверт?! — не веря, крикнул он. — Тут был конверт!

— Это я взяла, папа, — сказала дочь. — Я сама написала письмо Шефу.

— Про что?

— Про то, как его любят школьники!

Солдат и Анна

свидетельство о браке….

Войдя в 7.20 в приемную, Адъютант увидел на своем столе список. Ах да, четверг. Две странички, как всегда. Надо было просмотреть фамилии, завизировать, в 7.30 отнести на подпись к Шефу, а потом вернуть на исполнение.

Шеф был уже на месте. Сквозь двойную дверь слышно было, как он тяжело кашляет. Шеф всегда был на месте. Его спальня была смежной с кабинетом.

Адъютант сел, вытащил из кармана маленькие очки, заранее взял авторучку, надел очки и проглядел список. И увидел фамилию своей жены. Пометка: изм р шп.

Он снял очки. Потом надел снова. Опять снял, встал, одернул пиджак и вошел в кабинет.

— Привет-привет! — сказал Шеф, роясь в бумагах.

— Шеф, — сказал Адъютант, кладя список перед ним. — Что это?

— Где? — хмыкнул Шеф. — А, вон ты что. А тут написано. Читать не умеешь? Измена родине в форме шпионажа.

— Шеф, — сказал Адъютант чужим голосом. — За что?

— Позволь сначала вопрос, — сказал Шеф и замолчал, доставая из пачки дешевую сигарету без фильтра. Чиркнул спичкой, закурил, затянулся, выпустил серый нехороший дым. Отпил кофе из толстой белой чашки с цветком на боку: такие чашки были во всех городских кафе. Он был лично скромен.

Если Шеф молчал, торопить его не полагалось.

Адъютант ждал, склонив голову.

— Да, — словно очнувшись, сказал Шеф. — Вопрос. Вот какой вопрос. Скажи, ты солдат или баба?

Адъютант хотел крикнуть: я мужчина, и я защищу свою женщину! Он был единственным, кто имел право входить к Шефу с оружием. Зачем оружие, он мог одной рукой сломать ему шею. Он поднял глаза. Перед ним сидел нездоровый пожилой господин. Маленькое морщинистое лицо и сутулые плечи. Прокуренные, чуть дрожащие пальцы. Немодные часы на потертом ремешке. Придушить его, поднять спецдивизию, выступить по радио, кого-то освободить, а кое-кого повесить. Действовать жестко, но без большой крови.

Адъютант набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

— Я солдат.

— Тогда поставь визу, — сказал Шеф.

Вечером Адъютанту стало страшно входить в пустую квартиру; он занимал целый этаж в старинном невысоком доме за кованым забором. Но вспомнил, что он солдат. В кухне на табурете сидела женщина, молодая и красивая, явно не горничная. Или горничная?

— Поздно уже, идите домой, — сказал он. — Свободны.

— Меня зовут Анна, — сказала она. — Я ваша жена. Ведь вашу жену зовут Анна, правда? Вот свидетельство о браке.

— Вон отсюда, тварь! — заорал Адъютант. — Убью!

Она заплакала:

— Не хотите со мной спать — не надо, но не выгоняйте меня, пожалуйста, а то меня на самом деле убьют…

Через неделю на дипломатическом приеме Адъютант со злой радостью смотрел, как Анна болтает с секретарем германского посольства. Он же по совместительству резидент ихней разведки. Хохочет, обменивается визитками. Пусть, пусть, так ее, так ее. Вон ее уже на карандаш взяли. Вон мальчик в углу все примечает. Хотя нет! Стоп-стоп-стоп! Одна жена шпионка — это случайность. Но если вторая тоже — это нехорошо. Наводит на размышления. Не надо.

— Анна, — он подошел к ней. — Нам пора домой.

Он сказал это очень по-мужски.

— Да, милый, — сказала она и покраснела.

Бедняга

координация добра и зла.

Один человек, простой техник на заводе, взял кредит, чтобы купить квартиру. Он с женой и сыном жил в двух крошечных комнатах без кухни — электроплитка и раковина в коридоре. А тут жена забеременела, и они решили оставить. Потому что жена очень хорошо себя чувствовала, прямо вся расцвела, и это была верная примета, что родится девочка, а жена очень хотела девочку. Он тоже хотел девочку, чтоб ее можно было баловать и наряжать. Он неплохо зарабатывал на своем заводе, кстати.

Он присмотрел себе квартиру и даже почти за нее расплатился — отдал весь кредит. Была такая фирма, которая строила неплохие дома в пригороде. Он знал, что эта квартира его, они с женой туда каждую субботу приезжали, смотрели, как укладывают полы и красят стены.

Но в последний момент денег не хватило. Сказали — наши издержки непредвиденно возросли, с вас столько-то тысяч, и получите вашу квартиру через две недели. Они с женой решили так: продают старое жилье и пару недель как-то перебьются.

А через две недели оказалось, что в их квартире уже живут. Но не сволочи какие-то, а такие же простые, небогатые граждане. Сволочи оказались на этой фирме. Они каждую квартиру продали по два раза. Это ему рассказали люди, которые толпились во дворе и повторяли, что управы все равно не найти.

— На три дня раньше бы приехали, и всё, — сказала жена.

— Но тогда бы другие люди пострадали, — сказал он. — Такие же, как мы.

— А ты, значит, за справедливость, — сказала она и заплакала.

Больше он ничего от нее не слышал, потому что она с ним поссорилась и не разговаривала, а через три дня ее сбила полицейская машина, насмерть.

Тогда в стране был полный произвол. Задавленную жену оформили как самоубийцу, а строительная фирма всё списала на вора-управляющего. А его выгнали с работы. Но на прощанье вручили судебную повестку, кредит отдавать.

Он отправил сына к теще, а сам уехал в дальний городок. Устроился в гарнизон, техником по отоплению. Ни с кем не дружил. Сидел, курил и думал: жену убили, деньги украли, дом отняли, сын перестал на письма отвечать. И вдобавок на ногах нет мизинцев, с рождения. Взял тут одну девку в баре, стали раздеваться, а она завизжала и убежала. Бедняга. Он тоже бедняга. Все кругом бедняги.

Еще у него была тетрадка. Он туда записал полицейское начальство. Эту воровскую фирму. Хозяина завода. Командира гарнизона.

Еще там был парикмахер, здоровый такой парень. Садился с ним рядом и тоже курил. Он говорил парикмахеру, что революция не нужна. Нужна координация. Простое дело: хороших награждать, плохих наказывать. Вот и всё. Жаль, некому взяться.

Один раз офицер на него наорал и замахнулся, при парикмахере. Парикмахер схватил ножницы и засадил офицеру в шею. Вытащил у него из кобуры пистолет.

— И что теперь? — спросил этот человек.

— Командуйте, шеф, — сказал парикмахер. — Ребята ждут.

— Полковника на фонарь, офицеров под арест, сержантов ко мне, — сказал он.

— Так точно, шеф! — крикнул парикмахер.

Дисциплинка

Ordnung muss sein

Секретарь Сталина А. Н. Поскребышев после выхода на пенсию перешел на партийный учет по месту жительства. А жил он на улице Грановского (ныне Романов переулок), дом 3. Там в подвальной коммуналке жила семья моих дедушки с бабушкой с маминой стороны (дедушка работал шофером в кремлевском гараже). Потом, с 1956-го по 1961-й, мы там жили с мамой и папой. А когда мы оттуда уехали, в нашу комнату въехала моя тетя, мамина сестра, с тремя детьми и мужем, отставным майором Михаилом Михайловичем Ш., дядей Мишей.

Так вот, дядя Миша был секретарем домовой парторганизации. Собирал взносы, проводил собрания, устраивал политинформации. Поскребышеву он поручал делать доклады о международном положении.

Дядя Миша рассказывал: всякий раз за день до доклада раздавался нежный стук в дверь партбюро.

— Да-да, войдите!

Просовывалась почтительная лысина Поскребышева, а там и он сам входил, держа в руках картонную папку.

— Михал Михалыч, вот я тут докладик подготовил, принес Вам, так сказать, на предварительный просмотр. — Он вынимал из папки и клал на стол исписанные листочки. — Вот, пожалуйста, в двух экземплярчиках.

— Александр Николаич! — говорил дядя Миша. — Спасибо, конечно, да зачем же в двух?

— Мало ли, Михал Михалыч, на одном поправки сделаете, другой в архив…

Доклад был, разумеется, пересказом нескольких статей из Правды и Известий. Написано от руки.

Четким красивым почерком, без помарок. В двух экземплярах.

Марта Киш

присяга есть присяга

Роберт Шульц был австралиец немецкого происхождения. Он был круглый сирота, жил у опекунов, которые потом тоже умерли. Он был молод, но нелюдим и зол, друзей у него не было. Он работал в маленькой фирме, которая закрылась, потому что хозяина нежданно хватил инсульт. Еще у него была троюродная тетка Марта Киш, в немецком городе Нойкирхене, но они никогда не виделись, даже не переписывались ни разу. Подходящий кандидат.

Он приехал в Европу, в Германию, на родину предков, чтобы что-то изменить в своей скучной жизни. Его убили, труп утопили, документы и записную книжку забрали.

Марте Киш звонил уже совершенно другой человек. Но по имени Роберт Шульц.

Марта Киш сказала, что она вряд ли сможет чем-нибудь помочь. Разве что советом.

Ну и ладно. Главное, она его признала.

Надобно сказать, что человек, который теперь был мелкий клерк Роберт Шульц, а раньше был капитан С. Н. Судаков, тоже должен был умереть у себя на родине, в СССР. Это было нетрудно, потому что он тоже был круглый сирота, детдомовец. А его молодой жене сказали, что муж попал в автокатастрофу, искалечен донельзя и весь обожжен, хоронить будут совсем забинтованного. Вот какие были тогда меры предосторожности. Это ему нелегко далось, кстати.

Двадцать шесть лет он работал в Германии и Франции, прилежно и тщательно.

Два раза в год он приезжал к Марте Киш в Нойкирхен. Довольно противная старуха. Но все-таки живой человек. Она звала его на ты. Это странным образом грело душу.

А потом его вызвал связник и передал: всё, больше не надо. Страна другая, всё другое, всем спасибо, все свободны.

Он приехал в Москву по туристической визе. Встретился с начальством.

— К сожалению, в новых проектах мы вас не видим, — сказало начальство. — Пенсия нужна?

— У меня пенсия там, — сказал Роберт Шульц. — Побольше здешней.

— Вот и ладно, — сказало начальство. — Только чтобы тихо.

— Я давал присягу, — сказал Роберт Шульц.

— Не сомневаюсь, — сказало начальство, встало и крепко пожало ему руку.

Его бывшая жена работала стоматологом в платной клинике. Он записался к ней на прием. Без жалоб, чисто профилактически. Она долго рассматривала его зубы.

— Хорошая работа, — сказала она.

— Немецкое качество, — сказал он с небольшим акцентом.

— А вы немец? — спросила она.

— Разведчик! — засмеялся он.

— Извините, не люблю разведчиков, — сказала она.

— Как интересно! — засмеялся он еще громче. — А почему?

— В кассу, — сказала она, проставив галочки в карте. — Всего доброго.

Он вернулся в Германию. Оказалось, Марта Киш умерла. Поэтому он переехал в Нойкирхен и теперь каждое воскресенье ходит на кладбище, ухаживает за ее могилой.

Линкор «Минерва»

субботняя поездка к морю.

— Дядя Форд приглашает на пикник, — сказала мать. — Скоро лето кончится, а мы на море не были.

У соседа был старый джип, марки Форд. Поэтому его так звали.

— Чего это он к нам подлаживается? — сказал сын.

— Неплохой человек, — сказала мать. — Полы в кухне поможет перестелить.

— Я сам могу перестелить полы, — сказал сын. Ему было семнадцать, он работал на складе металлолома.

— Вот вместе и поработаете, — сказала мать.

— Правильно, — сказала сестра. Ей было пятнадцать. — Давно пора.

В общем, поехали. Мать с дядей Фордом впереди, брат с сестрой на заднем сиденье. Добрались до моря, потом вдоль берега. Нашли хорошее место. Дождались отлива. Стали ловить крабов. Варили их в котелке на костре. Выпили пива. Потом поставили палатки. Мать и сестра легли в одной, брат и дядя Форд — в другой.

Ночью брат проснулся от того, что с ним рядом укладывается сестра, на место дяди Форда.

— Ты чего? — спросил он.

— Сам не понимаешь как будто, — сказала она.

Брат приподнялся и сел. Вытянул шею. Была сырая темнота и слышно, как шумит море.

— Спать хочу, — сказал брат. — Я спиной повернусь, а ты пригрей меня.

Наутро дядя Форд нашел у самой воды местечко под скалой, где крабы прямо кишели. Подогнал туда свой джип, чтоб накидать в корыто. Подул сильный ветер, скала упала, раздавила джип, и дяде Форду заклинило ноги. Изо всех сил тащили. Нет, не вытащить никак. И бежать некуда: ведь они километров за сто отъехали.

Мать, сестра и брат стояли в стороне и думали.

— Прилив начинается, — сказала сестра. — Надо к нему подойти.

— Вот ты и подойди, — сказала мать, собирая палатку.

— Как будто это я с ним… это самое, — сказала сестра.

— Не груби, — сказала мать.

— Я пойду, — сказал брат и побежал к дяде Форду, который лежал спиной на сыром песке, а ноги были в искореженной машине.

— Да, угораздило, — сказал брат. — Больно?

— Неважно, — сказал дядя Форд. — Я читал одну книжку, про военных моряков. Был такой линкор «Минерва». Попал на мину. Стал тонуть. Переборка упала и придавила матроса. Все бегут спасаться, а он не может.

— Война, страшное дело, — сказал брат. — Я тоже читал что-то типа.

— Там был корабельный священник, — сказал дядя Форд. — Имя-фамилию не помню. Он остался с этим матросом. Там, внизу, в трюме, понимаешь? Не оставил его одного погибать.

— А это правда было? — спросил брат.

— Не в том дело, — сказал дядя Форд. — Иди к своим. Вода поднимается.

— Если во имя господа нашего Иисуса Христа, — брат перекрестился, — я тут останусь, то все равно выплыву. А если нарочно утону, меня зарплаты лишат. В смысле понятно. Мать на пособии, сестра пока учится.

— Иди, иди, — сказал дядя Форд и прокусил себе палец. — Ты добрый.

— Мне вас честно жалко, — сказал брат, отвернулся и быстро пошел к своим.

Дядя Форд не стал смотреть ему вслед. Вода была уже близко, серая пена пополам с водорослями.

Чайка села на него. Попробовала клювом место, где на ноге запеклась кровь. Вторая прилетела.

Аргентина, без косточек

если бы знать

Наташа вернулась из командировки и только вошла в квартиру, как зазвонил телефон. Она по звуку звонка поняла, что из больницы, и схватила трубку, обмирая.

Да, это звонил доктор. Он сказал, что папа явно пошел на поправку: пришел в себя, уже сам глотает и все время спрашивает о ней.

— Удивительно крепкий организм, — сказал доктор.

— Ох, а я так перепугалась, — сказала Наташа. — Я скоро приеду.

— Я сегодня дежурю, — сказал доктор. — Увидимся.

— Да, да… — Она повесила трубку.

Села на диван и поняла, что все эти дни она ждала конца, и заплакала от стыда за это. Поняла, что в командировку уехала специально, чтобы всё случилось без нее, чтобы всё сделала старшая сестра, и брат пусть приехал бы из Праги, ничего, не развалился бы. Потому что у них свои семьи, своя жизнь, а она, любимая, обласканная, избалованная сорокапятилетняя младшенькая, — при папе. Началось, еще когда мама была жива: у папы давление, у папы сердце, папа расстроится. А когда мама умерла — сначала инфаркт, потом еще один, потом санаторий, потом два раза в день прогулки в парке, поездки на дачу, лечебная физкультура, и врачи, врачи, врачи, и как только она придет в гости к подруге или останется на кафедральное чаепитие, тут же телефонный звонок: я как-то неважно себя чувствую.

Она поняла, что все эти дни мечтала стать свободной женщиной. Чтоб, например, пригласить к себе домой мужчину. Кого? А хоть бы папиного доктора. Он давно на нее посматривает. Это он отпустил ее в командировку, сказал, что у папы состояние без динамики, а ей надо развеяться.

Так, так, так. Значит, морс сварить она не успеет. Она выскочила на улицу, забежала в магазин, взяла мандаринов аргентинских нового урожая без косточек, пару бутылок сока, и подняла руку, ловя машину.

В больнице она взлетела на третий этаж и помчалась по коридору, нацепив на лицо счастливую улыбку девочки-доченьки, и врезалась в доктора.

— Он умер, — сказал доктор, взяв ее за плечи.

— Как?! — закричала она. — Вы что?!

— Десять минут назад.

— Это я виновата! — Она залилась слезами. — Зачем я уехала? Не трогайте меня!

По дороге домой она страшно захотела есть, и пить тоже. Но эти мандарины и этот сок — нет, нельзя. В подземном переходе у метро купила слойку и бутылку воды. Сжевала, запила. Потом еще одну.

На полу сидела молодая нищенка с двумя спящими детьми. Она держала картонку: помогите на пропитание.

Наташа подошла и поставила рядом с ней пакет. Нищенка заглянула в него. Ей нужны были деньги, а не соки-фрукты. Ей захотелось запустить мандарином в эту дуру. Но увидела ее исплаканное лицо, опустила глаза и без выражения сказала:

— Дай бог здоровья, дай бог здоровья.

Другая дверь

доктор, доктор, как нам быть?.

— Не спится? — привычно спрашивала жена.

— Да нет, вроде засыпаю, — тоже привычно отвечал он.

Поворачивался на бок, спиной чувствовал теплое дыхание жены, глаза сами закрывались, перед внутренним взором катились лужайки и тропинки, трава и песок, теплая кирпичная стена и холодный кафельный пол коридора, и тройной шаг: два тяжелых топота и одно бессильное шарканье — контролеры привели человека.

Человека заводили в комнату со столом и лампой, снимали наручники. Начальник тюрьмы докладывал прокурору: фамилия, статья, приговор. Прокурор сообщал, что ходатайство отклонено, но есть возможность подписать еще одно прошение. Человек подписывал. На него снова надевали наручники и уводили в другую дверь. За другой дверью стоял исполнитель, он стрелял человеку в затылок. Контролеры подхватывали его и клали на пол, лицом вниз. Исполнитель стрелял второй раз. В полу был бетонный слив. Еще была раковина с краном, на полочке мыло и стопка свежих вафельных полотенец. Контролеры вытирали кровь и заматывали человеку шею. Тут входил он — до этого он сидел рядом с прокурором. Контролеры переворачивали человека на спину. Он проверял пульс и зрачки.

Потом вместе с исполнителем возвращался в комнату. Расписывался в бумаге: смерть констатировал врач такой-то. Прокурор и начальник тюрьмы доставали из сумки водку и закуску. Это было законно, на это полагались специальные деньги. Входили контролеры, на ходу вытирая руки влажным полотенцем. Вшестером они молча выпивали по две-три рюмки, заедали сыром и колбасой. Когда первый раз это было, он сказал «за упокой души», и сам испугался. Но прокурор кивнул, выпил, налил снова, сказал «какой ни есть, а человек» — и они выпили снова. С тех пор всякий раз пили за упокой души, но как звали человека, не говорили, хотя знали.

Так было четырнадцать раз.

Сон снова улетал.

Он тихо переворачивался на спину. Глядел в потолок и думал: он же врач, как же так? Получает за это лишние две недели к отпуску. Плюс тридцать процентов к зарплате. Вернее, получал до отмены смертной казни. Он очень обрадовался, когда вышел указ. Он был против смертной казни, принципиально. А жена была за. Она возмущалась и не понимала, почему он радуется. Она ничего не знала. Он говорил, что работает на ядерном объекте, отсюда и льготы. А сейчас реактор остановили и льготы забрали.

Эти сны и эти мысли полезли на него после того, как всё закончилось. Пока всё это было — ста граммов водки хватало. А теперь даже таблетки не помогают. Хотя уже десять лет прошло, и даже больше. Вспоминается всё, до ниточек на робе, до разрубленного ногтя и шрама на губе. Подручный палача — тот же палач. Врач-палач. Как с этим жить?

— Опять не спишь? — спросила жена сквозь сон.

— Я вот что решил, — сказал он. — Мне нужна другая работа. Пойду работать в хоспис. Где умирают одинокие люди. Нужно что-то такое, понимаешь… Настоящее. Проводить человека, быть с ним на самом пороге, на самом краю.

— Какой ты у меня хороший, — прошептала жена и поцеловала его в плечо.

Другая девочка

действующие лица и исполнители.

— Тут приехали товарищи из комиссии, — сказал прокурор. — Посмотрят ваше дело, вы с ними побеседуете…

— А там, глядишь, может быть, и помилуют?

— Вот именно, — сказал прокурор. — Есть такой шанс. Идите, Чижов.

— Зачем театр? — сказал Чижов. — Меня расстреляют. Сейчас. Вон за той дверью. Гуманисты. Там исполнитель ждет, я знаю. Я не хочу в затылок. Исполнитель! — вдруг закричал он, рванувшись к закрытой двери. — Я невиновен! Ты же офицер! Посмотри мне в глаза!

— Чижов, — сказал прокурор, — не надо истерики. Ваша вина доказана в суде. Еще раз предлагаю подписать ходатайство.

— Еще раз прошу. Хочу видеть, кто меня убьет.

Прокурор взглянул на начальника тюрьмы. Тот махнул рукой конвоирам. Они заломили Чижову руки и втолкнули его в приоткрывшуюся дверь. Дверь тут же захлопнулась.

— Даже где-то жалко, — сказал врач.

— Насильник и садист, — сказал прокурор. — Четырехлетнюю девочку. А потом в костер бросил. Нелюдь.

— Чего они там? — сказал начальник тюрьмы, прислушиваясь.

Дверь раскрылась, выскочил беленький старлей.

— Не могу, — сказал он и положил пистолет на стол. — Вы лучше сами.

— Федоскин! — крикнул начальник. — А ну, быстро мне тут! Слабак.

— Шел бы ты, товарищ подполковник, — оскалился старлей. — Сегодня увольняюсь. Ребята зовут в охранную фирму. А за слабака ответишь! — И убежал.

— Либералы, суки, всю страну развалили, — сказал начальник.

Но сам расстреливать Чижова не стал. Велел отвести в камеру.

Был конец августа 1996 года. Буквально через пару дней отменили смертную казнь.

Чижов отсидел одиннадцать лет.

Поболтался по России. Потом вернулся в свой город.

Пришел по адресу: улица Гоголя, 15, квартира 26. Раньше это был просто большой сталинский дом для начальства. А теперь — с забором и будкой. Его не пустили, конечно. Телефона он не знал. Два дня ждал, пока она выйдет. Дождался.

— Я не убивал твою сестренку, — сказал Чижов. — И ты это знаешь. Бомжи убили, пока мы с тобой на даче трахались, а ее гулять послали. Почему ты отперлась, подлая?

— Я не подлая, — заплакала Лена. — Я боялась папу. Я была невеста. Не твоя к тому же!

— Так вот. Бомжи убили и бросили в костер не ее. Другую девочку. Я, когда потом за ней побежал, видел, как она на шоссе в машину садилась. Почему мне никто не поверил?! Она жива. У тебя есть сестра. У твоего папы — младшая дочь. Еще одна наследница.

— Не найдешь теперь, — сказала Лена. — Сколько лет прошло.

— Я уже нашел, — сказал Чижов. — Вот.

Протянул ей бумагу.

— Спасибо, — сказала Лена. — Я приду к тебе. Сегодня. Все будет хорошо. Ты один живешь? Где?

Чижов на той же бумаге написал адрес.

Вечером позвонили в дверь.

— Чижов! Не надо истерики. — Белобрысый мужик страшным ударом обрушил его на пол и достал пистолет с глушителем.

— Исполнитель? Федоскин? — шепотом спросил Чижов.

— Судьба, наверное, — вздохнул тот.

Незабвенный

на бутылку Клейна этикетка наклеена

Две недели назад Марина Сергеевна брала деньги в банкомате. Она была не замужем, одна растила дочь, теперь уже студентку четвертого курса, но была вполне обеспеченна: главный бухгалтер в солидной фирме.

Спрятала карточку и деньги, бросила в сумочку чек. Обернулась. Сзади стоял молодой человек. Чуть за двадцать.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала Марина Сергеевна. Ей показалось, что он просто ждет своей очереди.

— Извините, мне так стыдно, — сказал он и заглянул ей в глаза. У него было красивое тонкое лицо, длинные ресницы. — Простите. Дайте мне немножко денег. Я не для себя прошу. У меня папа умирает. У нас кончились деньги, совсем. Хоть сколько-нибудь… — У него дрогнул голос.

Марина Сергеевна в упор на него посмотрела. В глазах у него была тоска и стыд. Она дала ему тысячную бумажку, повернулась и быстро пошла к машине.

Через несколько дней Марина Сергеевна сидела с подругой в кафе Академия, на Волхонке. Не самое дорогое место, но и не самое дешевое. За соседним столиком молодой человек — ну совсем еще мальчишка — вальяжно отсчитывал деньги. Его сотрапезники пытались было раскрыть свои бумажники, но тот пресек их попытки:

— Стоп-стоп-стоп! Сегодня вы мои гости. В другой раз, в другой раз.

Марина Сергеевна всмотрелась в него и ахнула. Это был он, бедный сын умирающего папы. Ей показалось, что среди купюр она увидела свою тысячу.

— Молодой человек! — громко сказала она. — Вам не стыдно? Попрошайничать у кассы, чтобы потом по ресторанам ходить?

Он сделал вид, что не слышит.

— Да, да, я к вам обращаюсь! — Она даже встала из-за стола. — Жалостный какой! Денег у него нет, папе на лечение!

— Мадам, — он обернулся к ней, моргая длинными ресницами, — мадам, это вы мне? Вы что-то напутали, бог с вами…

Встал и вышел вместе со всей компанией.

Еще через неделю Таня, дочка, сообщила Марине Сергеевне, что хочет познакомить ее со своим новым мальчиком.

— У нас все очень серьезно, имей в виду, — сказала она. — Мы планируем через год.

Марина Сергеевна даже стол накрыла в воскресенье днем. Грибы, вино и фрукты.

Звонок. Сияющая Таня бросилась открывать.

Вошел, с большим букетом роз. Потянулся к руке будущей тещи.

— Вон отсюда, мерзавец! — заорала Марина Сергеевна, потому что это был он.

Потом Таня долго плакала, сидя на ковре, а Марина Сергеевна лежала на диване. Вечером Марина Сергеевна сказала:

— Вызови врача, у меня что-то не то в голове.

Рано утром в палату вошел он. Бледный, темноглазый и красивый.

— Ты кто? — спросила Марина Сергеевна. — Зачем ты все время тут?

— Я Саша Виноградов, — сказал он. — Из параллельной группы. Ты меня ненавидишь, а я не виноват. Ты меня любила, а я тебя нет. Ты была хорошая и красивая, и я с тобой спал иногда. Но не любил. Я тебе дочку сделал. Я не хотел, это ты сама решила оставить ребенка. Но я уже умер, две недели назад. В полной нищете. От рака кишечника. Я очень мучился. Прости меня. Забудь меня.

— Не могу, — сказала Марина Сергеевна.

Бежевый котенок Маркс

там, где пыльное лето и сырая зима..

Саша Сергеев пошел покупать чайник для заварки. Еще купил два кухонных ножа. Пришел домой — а чайник течет. Главное, он уже насыпал в него чай и налил кипяток, так что теперь назад не возьмут. Он вспомнил, как смуглая девушка паковала этот чайник, и понял, что она нарочно подсунула треснутый. Он разозлился на черных: жулики наглые. Потом развернул кухонные ножи, а там лезвия залеплены этикетками на таком клею, что не отодрать, не отмочить. Фирма Богатырь, Калуга. Он взбесился на русских — пьянь безголовая.

Саша Сергеев жил один, на краю города. Блочный дом стоял над высоким обрывом, а внизу была воинская часть, дивизия имени Каледина. Видно было, как боевые машины то выезжают из ангаров, то въезжают обратно.

Постояв у окна, он позвонил подруге Тамаре, чтобы она пришла и утешила его, и заодно принесла бы ацетон, очистить ножи от клея.

Но Тамара сказала со значением:

— Я сегодня не могу.

Саша понял значение и сказал:

— Просто посидим, поцелуемся. Пива попьем.

— Глупости, — сказала Тамара. Но с особым значением добавила: — Я лучше на рынок съезжу, за обоями.

Саша не понял особого значения, возненавидел всех женщин и бросил трубку. Надел кроссовки, взял чайник, чтобы разбить его об башку продавщицы, и спустился с пятого этажа вниз.

Остановился прочитать объявление про горячую воду. И увидел на крыльце котенка. Котенок был совсем маленький и бежевый. Он поднял голову и тихо мяукнул.

— Чего тебе, дружище? — спросил Саша.

Котенок мяукнул еще раз. Саша взял его на руки, почесал за ушком. Котенок замурчал и стал сомлевать, закрывать глазки. Саша выкинул чайник в урну, снял с головы бейсболку, положил туда котенка, и они пошли в торговый центр — покупать лоток, наполнитель, кошачий корм и разные погремушки в виде мышей и бабочек.

Котенку понравилось у Саши. Он на второй день приучился ходить в лоток. Умный. За это Саша его назвал Карл Маркс. Или просто Маркс. Хорошее кошачье имя. Мркс-Мркс-Мркс! Котенок сразу стал откликаться, бежал на зов.

— Ах ты Марксюха! — радовался Саша. — Ах ты Марксюня, мой дружок!

Тамаре он не звонил уже недели две, наверное. Она сама ему позвонила.

— А я ремонт закончила, — сказала она. — А мама в Ростов переехала, к Мишке, брату моему.

— Скучаешь, наверное, без мамы? — спросил Саша.

— Ты что, дурак? — крикнула Тамара. — Я же специально ее к Мишке отселила, и ремонт сама сделала! Мы же с тобой давно все решили!

Саша вспомнил, что какие-то планы у них были. Жить у Тамары в двухкомнатной, а его однушку сдавать.

— Хорошо, конечно, — сказал Саша. — Приходи, помоги собраться. Только нас двое. Котенок у меня завелся, по имени Маркс. Мой лучший друг.

Он это очень серьезно сказал.

— У меня на кошек аллергия, — сказала она, тоже очень серьезно.

— Аллергия? Ответ один — кларотадин! — засмеялся Саша.

— Какой же ты гад, — сказала она; и короткие гудки.

Саша лег на диван и задумался. Он вообще-то любил Тамару. Он не хотел бросать ее. Но и Маркса бросать тоже не хотел. Маркс устроился у него на груди, смотрел прямо в глаза. Саша не смог бы выгнать Маркса на улицу, ни за что. Но и с любимой женщиной расставаться из-за котенка — тоже какая-то глупость. Все глупо и даже смешно, а выхода нет. У Саши от этих мыслей сильно заболело ниже горла. Он расстегнул рубашку, крестик вывалился наружу. Маркс потрогал его лапой.

Тамара, у которой были ключи, так и нашла их через два часа: Саша лежал, свесив посиневшее лицо, а Маркс играл его крестиком на золотой цепочке.

Она закричала, заплакала и дала Марксу пинка.

Маркс выбежал в открытую дверь. По лестнице вниз. Потом из подъезда. Потом через улицу. Там его задавила машина, за рулем был молодой парень, а рядом девчонка, они даже не заметили, не оглянулись на пыльную бежевую тряпочку на асфальте, в которую превратился котенок Маркс. Машина выехала на перекресток, где ее смял и расплющил танк, и тоже не задержался — дивизия имени Каледина выдвигалась в центр города, чтобы расстрелять губернатора и навести порядок. Но федералы послали штурмовую авиацию и с воздуха разнесли их танки, казармы и весь город заодно.

Через пять лет к власти пришли коммунисты. Еще через год новое начальство приехало в те места, в палаточный лагерь, где жили уцелевшие люди.

Было жарко. Пот катился с генерального секретаря, коренастого рыжеватого мужика.

— Принято решение, — сказал генсек. — Всем вам, товарищи, дадут бесплатное благоустроенное жилье. Где? Вот здесь! На месте этого города, разрушенного кровавым антинародным режимом, решено построить новый социалистический город! Краше прежнего! И назвать его именем великого учителя трудящихся всего мира! Марксоград!

Все захлопали.

Он достал платок и вытер свое круглое курносое лицо с широкими усами.

— На кота похож, — подумала Тамара.

Сорок мучеников

имена, адреса, явки

Надобно сказать, что у нас в СССР если не угнались кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении засекречивать. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашей секретности. Это я слегка перефразировал Гоголя.

Я помню, что на карте Подмосковья была неправильно обозначена дорога, соединяющая Калужское и Варшавское шоссе. В реальности она шла от 45-го км, а на карте — от 38-го км. Чтобы враг не догадался.

Некоторые важные учреждения назывались как бы с намеком. Именами разных суровых явлений природы: предприятие Тайфун, завод Ураган и т. п. Понятно было, что там куется нечто грозное. Или разными абстрактными научными названиями: институт прикладных физических технологий. Другие назывались без намеков, просто и ясно: почтовый ящик Щ-85/991. Самые же суперсекретные назывались еще проще: институт, где директором Андрей Иваныч. Чтоб никто не вычислил.

Вот.

Одного моего знакомого послали в командировку в этот самый институт, где Андрей Иваныч командует. Институт находился на периферии, в городе N. Моего знакомого проинструктировали так: «Городок очень маленький. Как выйдешь со станции, сразу увидишь церковь. Напротив церкви скверик, за сквериком глухой забор, в заборе дверь. Это первая проходная».

Приехал. Городок правда маленький. Но зато буйно растут деревья. Березы, тополя и яблони со сливами. За густой листвой совершенно не видно никакой церкви.

Он подошел к какой-то тетке:

— Мамаша, а где тут у вас церковь?

— А церкви-то у нас нету, сынок! — И пошла по своим делам.

Остановил другую:

— Бабушка, церковь где?

— Церковь? Какая такая церковь? Никакой церкви!

Интересные дела.

Но недаром мой знакомый был опытным работником секретных отраслей. Он понял, что под церковью эти отсталые старухи имеют в виду действующий храм. А его начальство имело в виду церковное здание.

Тогда он спросил какого-то мужчину с добрым, открытым лицом:

— Тут у вас где-то есть бывшая церковь…

— А тебе с какой целью? — перебил мужчина, пошатываясь.

— Я краевед, — сказал мой знакомый.

— Козел ты, и больше никто! — захохотал мужчина, рухнул в траву, положил руки под щеку и захрапел: он был мертвецки пьян.

Мой знакомый в тоске огляделся. По дорожке шла молодая женщина учительского вида.

— Простите, — бросился он к ней, — я ищу здание старинного храма, мне сказали, что где-то здесь недалеко.

— Да, совсем рядом, — сказала она. — Там за поворотом будет скверик, за ним секретный военно-химический вроде институт, и если стать к институту спиной, то напротив и чуть левее — храм. Сорока мучеников Севастийских. Давайте я вас провожу.

— Не надо, спасибо, — сказал он.

— Не за что, — грустно улыбнулась она.

Две Азии

ламаистская этика и дух индуизма

Жили-были живописец Герасимов и скульптор Меркуров.

Оба — столпы социалистического реализма. Меркуров — создатель циклопических статуй Сталина, а Герасимов — автор бессмертного полотна Два вождя после дождя.

Во время войны их вызвали куда надо и сказали, что им доверено изобразить нашего главного монгольского друга, маршала Чойбалсана. С натуры. Создать, соответственно, портрет на холсте и бюст в мраморе. И спросили, какой гонорар бы они сочли справедливым.

Деловитый Герасимов сказал:

— Пять тысяч рублей, как обычно.

А патетичный Меркуров всплеснул руками:

— Да что вы! О чем вы? Какие деньги? Для меня большая честь!

Когда портрет и бюст были закончены, Герасимову передали его гонорар.

А Меркурова просто от души поблагодарили. Но назавтра у его мастерской остановился грузовик. Сотрудники монгольского посольства стали выгружать шубы и сапоги, шапки и рукавицы, а главное — копченую конину и вяленую баранину. Подарки от маршала Чойбалсана бескорыстному советскому скульптору. Это было очень кстати в голодной военной Москве.

Узнав об этом, живописец Герасимов просто зубами скрипел от досады.

После войны Меркурова и Герасимова снова вызвали куда надо. На этот раз им было доверено изобразить на холсте и в бронзе нашего главного индийского друга, премьера Джавахарлала Неру.

На вопрос о гонораре Герасимов патетически вскричал:

— О чем вы? Какие деньги? Это для меня огромная честь!

Видя такое поведение коллеги, Меркуров деловито сказал:

— Как обычно. Пять тысяч рублей.

Когда бюст был изваян, а портрет написан, Меркурову передали его гонорар.

А Герасимову сказали спасибо. Хинди руси бхай бхай.

Пятнадцатый этаж

дизайн и реклама

Граня Глебов (Евграф его звали полностью; спасибо маме с папой: славянофилы кухонные!) сегодня с самого утра вспоминал аспирантское общежитие, там были крохотные комнатки на одну персону. Конечно, он не комнату вспоминал, а именно персону, как он с ней поднимался на пятнадцатый этаж старого здания МГУ на Ленгорах, лифт, орехом отделанный и такой быстрый, что уши закладывает. Вспоминал, как они втиснулись в эту комнатушку, он с ходу обнял ее и стал раздевать.

Вот и сейчас, на выставке австрийского дизайна, переходя от стенда к стенду, он все время вспоминал, как пахло дешевым одеколоном и общежитскими простынками, как царапался ноготь у нее на ноге и как она потом шептала: но мы ведь теперь навсегда вместе, навсегда, нет, ты скажи, навсегда, правда?

Удивительно, что через двадцать лет все так ярко, и почему-то с самого утра. А может, не с утра, а может, сейчас вспомнил. Глядя вот на эту лимонного цвета фигулину на стенде. Чем-то похоже на нее, даже интересно.

Был вернисаж, довольно много народу: художники, журналисты и бизнес, наш и ихний. В торце зала был стол с вином и орехами. Крупнотелая заграничная дама налила себе бокал, выпила. Посмотрела на него. Граня улыбнулся, подошел к ней.

— Рита Блауманн, — улыбнулась она в ответ. — Blaumann Formgestaltung.

— Евграф Глебов, журнал Современный Дизайн, — сказал Граня.

— Совсем дурак? — зло сказала она. — В маразме? Водку пьешь?

— Рита? — Он даже вздрогнул.

— Хорошо, что мы все-таки увиделись, — сказала она и замолчала.

— Ты-то как? — спросил он через полминуты.

— Замечательно. Двое детей от двух бывших мужей. Этот бизнес мне последний муж отдал. Вернее, половину. Было Blaumann Formgestaltung und Werbung. Теперь у него, значит, Werbung, а у меня Form, так сказать, gestaltung. — Она криво улыбалась, у нее дрожали губы. — Ты меня забыл, да?

— Нет, Рита, я помню, — серьезно сказал Граня.

— Докажи, — сказала она.

— Как?

— Почему я стеснялась снять гольфы? — спросила она бесстыдным шепотом.

— У тебя ногти на ногах были нестриженые, — прошептал Граня. — Мне было хорошо с тобой. Очень хорошо.

— Позвони мне, — сказала она. — Приезжай ко мне в Зальцбург. Просто так, в гости. Я тебе приглашение сделаю. Я скучала, Гранечка. Я правда скучала.

Сунула ему визитку и ушла. У стола стояла большая компания, пили вино, смеялись. Она подошла к ним, стала что-то громко рассказывать.

Через две недели Граня все-таки решился позвонить. Его долго спрашивали, кто он и по какому вопросу. Попросили оставить свой номер телефона. Он оставил.

Тангейзер

жил на свете рыцарь бедный..

Был у меня знакомый Тангейзер Борисович, у него мама была костюмерша в Большом театре, она его так назвала в честь одного человека, все равно не догадаетесь, потому что она ему дала свое отчество на всякий случай.

Он был журналист-внештатник, писал на темы культуры. Фрилансер, как сейчас говорят. Кстати, это слово означает вольный копьеносец. Рыцарь младшего звания.

Однажды мне понадобился Тангейзер, не помню зачем. Но помню, как дозванивался целую неделю. Он жил в коммуналке, и я сильно надоел его соседям. По редакциям тоже поискал, но не нашел. И забыл.

Через полгода он звонит мне прямо в дверь. Открываю. Стоит вполне ухоженный, но очень беспокойный.

— Заходи, — говорю. — Что стряслось?

Он рассказал. История, в сущности, обыкновенная, кроме одного: ту женщину звали Венера. В автобусе познакомились. Красивая, хотя не очень молодая. Он ей что-то заливает, она смеется, а там и до конечной доехали. Давайте, сумку поднесу. Дом у нее на горе. То есть вверх надо идти довольно долго. Потом к ней зашли, ну и всё.

— Ну и всё, — убито повторил он.

— В каком смысле?

— В смысле баба потрясающая. Умереть не встать. Я и не вставал. Не вылезал из койки. Сказка. Небеса. Богиня. Венера, одно слово.

— И чего плохого? — спросил я.

— А того, — заорал Тангейзер, — что я уже забыл дорогу к людям! Забыл, как заметку написать про фестиваль самодеятельности! Забыл где газета Труд!

— Газета Труд, — говорю, — на Пушкинской площади. Никуда не делась.

— А меня там видеть не хотят, — сказал Тангейзер. — И нигде не хотят. Все на меня жутко обиделись. Нас на бабу променял. Я говорю: всё, ушел я от нее, я теперь снова с вами, ребята! А они не верят. Ладно, я пошел.

Я вышел с ним в прихожую. Там в углу стояла рябиновая трость, с дачи привез, чтобы приделать к ней костяную ручку; мне недавно подарили, старинную такую.

— Вот если посох сей, о грешный мой Тангейзер, листвой зазеленеет, то значит, бог тебя простил! — театрально продекламировал я.

Но он хлопнул дверью.

Потом я его несколько раз встречал в редакциях. Он сильно обтрепался, от него пахло портвейном. Видно было, что работы у него нет. Все его сторонились, и я тоже, вместе со всеми.

Наконец я раздобыл нужное сверло и хороший клей. Стал приделывать костяную ручку к рябиновой трости. Вижу, она как будто сырая. Повертел ее, а там почки бухнут, листочки лезут. В ноябре! Я тут же набрал его номер. Соседи говорят, что давно ночевать не приходил. Только повесил трубку, тут же звонок: старик, Тангейзера не видел? Во всех редакциях только о нем и спрашивали, а в Труде даже в штат хотели взять. Но увы. Я даже подумал, что бог его простил в печальном смысле: взял к себе.

Года через три я оказался на окраине, очень далеко. Вдруг вижу — знакомая фигура из автобуса вылезает. В одной руке портфель, в другой — сумка с продуктами.

— Тангейзер! — кричу издалека.

Он обернулся. Узнал. Хотел мне помахать, но руки заняты. Кивнул, повернулся и пошел к дому, который стоял на горе.

Пять рассказов

по поводу меда и лошадей

Один раз я зашел к своему приятелю, книжку отдать. Сидим, кофе пьем на кухне, и тут входит его отец. Садится с нами, тоже берет чашку. Разговариваем.

А я как раз шел с кладбища, хоронили одного нашего профессора, и мне было очень жалко, что он внезапно умер. Я любил его семинары.

Разговор, значит, о похоронах. И отец моего приятеля говорит, что он совсем недавно, буквально месяц назад, хоронил своего отца.

— Да-а? — удивился мой приятель.

Но тот отмахнулся и стал рассказывать, что его родители развелись, когда ему шесть лет было, отца он не помнит, мама умерла уже давно, и вдруг месяц назад звонок на работу: вы такой-то? Ваш отец скончался, похороны завтра. Приехал в крематорий. Народу шесть человек: два соседа по коммуналке, три старухи с бывшей работы и он — сын покойного. Потом поехали поминать, к нему домой. Бедная комната, кровать, шкаф, стол, и всё. Соседи говорят: возьмите что-нибудь на память об отце. А что брать? Брать-то нечего. Открыл шкаф — старые фуфайки. Под ними коробочка с двумя орденами, и еще тетрадка. Взял.

— А в тетрадке, — продолжал отец моего приятеля, — были какие-то воспоминания, и в том числе совершенно потрясающий рассказ. Про то, как он (то есть отец отца моего приятеля) в двадцатом году в Сибири пробирался во вражеский тыл. Как он нанял проводника, деревенского деда, как они долго ехали на лошадях по лесистым склонам, как гудели пчелы над синими цветами, как этот дед говорил, что надо побольше ульев наставить, пасеки устроить, чтоб люди были сыты медом, и как они наконец, обойдя все посты и дозоры, проникли во вражеский тыл и он застрелил этого деда на прощанье. Чтоб тот невзначай его не выдал.

— Но самое поразительное, — сказал отец моего приятеля, — что в этом рассказе не было никаких сожалений и даже слов вроде так было надо, время такое было. Нет! Застрелил — и дальше поехал, уже без проводника.

Он замолчал.

— А ты мне ни о чем таком не рассказывал, — обиженно сказал мой приятель.

— А ты меня ни о чем таком не спрашивал! — неожиданно зло сказал отец моего приятеля и вышел из кухни.

Я допил кофе и встал. Мой приятель меня не задерживал.

Вот сразу три рассказа получилось. Первый — про застреленного проводника. Второй — про то, как отец и сын живут в одном доме, но совершенно не знают, не понимают, не интересуются друг другом. Почти как те, другие отец и сын: про последнюю встречу с отцом третий рассказ.

И еще один рассказ просвечивает: о судьбе этого старика с орденами и тетрадкой.

И про меня тоже рассказ. Собираясь на похороны человека, смерть которого меня сильно огорчила и даже ошарашила, я все же не забыл положить в карман книжку, чтобы потом занести моему приятелю, поскольку он живет недалеко, удобно ведь же. Всего пять.

Рассказы расслаиваются и слипаются, скатываются в туманный шар, и только в середине два человека на лошадях взбираются на лесистый склон. Лето, солнце жарит, и пчелы гудят над синими цветами.

Хвала и слава

что слава? яркая заплата

У Николаева был старый приятель, писатель Проталов, который давно жил за границей и очень процвел. Печатался, переводился, получал премии. Купил дом в небольшом городке. У него многие наши бывали в гостях. Потом рассказывали, как его там все обожают. Даже, бывает, в ресторанах кормят бесплатно. В это верилось: Проталов был добряк, весельчак, отличный рассказчик и всегда в центре любой компании.

И вот однажды Николаев оказался в этом городке. Позвонил Проталову. Они решили пойти пообедать.

Поговорили, поели очень вкусно, белого вина попили. Десерт, кофе, рюмочка ликера.

Проталов взмахнул рукой: «Счет!»

Официант принес картонную книжечку.

Николаев на всякий случай потянулся за бумажником.

— Брось, ты что! — сказал Проталов и продолжил разговор.

Прошло минут пятнадцать.

— Что-нибудь еще желаете? — подошел официант.

— Нет, не надо, — сухо сказал Проталов по-ихнему, вглядываясь в глубину зала.

Официант заулыбался и стал менять пепельницу.

— Житья нет! — заорал Проталов по-русски. — Что за манера, как топтун какой-то, ей-богу, вокруг бегает!

Официант шарахнулся в сторону и исчез.

— Нам не пора? — спросил Николаев.

— Сейчас пойдем, сейчас. — Проталов заглянул в счет.

— Давай пополам, — сказал Николаев.

— Нет уж! — зло сказал Проталов. — Ты мой гость. Эй! — крикнул он официанту и дал ему кредитную карточку.

— Давай чаевые с меня, — сказал Николаев.

— Еще чего! — сказал Проталов. — Не заработали эти козлы чаевых.

Расписался в квитанции, взял чек, спрятал карточку в бумажник.

Они уже шли по улице, как вдруг рядом остановилась машина.

Выскочил человек и распростер объятья.

— О, здравствуйте! — заговорил он по-русски. — Вы ведь писатель Проталов? Может быть, зайдете в мой ресторан? Для нас большая честь принимать таких гостей! Вот, буквально два шага!

— Спасибо, — ехидно сказал Проталов. — Мы уже у вас пообедали.

— Я буквально на полчаса отъехал, — смутился тот. — Извини.

— Всё, всё, ладно, — буркнул Проталов, отвернулся, потянул Николаева за рукав.

Но ресторатор, наверное, тоже обиделся.

— Господин Проталов! — Он нагнал их. — Я вам должен двести евро, вот, возьмите.

Проталов выдернул у него бумажку, сунул в карман и пошел дальше.

Он понял, что Николаев понял. И что Николаев понял, что он понял, что Николаев понял. Что все всё поняли. И поэтому он молчал некоторое время, а потом сказал:

— Ладно, старик, забыли.

— Забыли, — сказал Николаев, обнимая его за плечо. — Уже забыли, старик.

Сталин и Старджон

о непостижимой эффективности математики

Закон Старджона (радикальное следствие из закона Парето) гласит: 90 процентов чего угодно — полное дерьмо.

За десять лет до того, как Теодор Старджон этот закон сформулировал, Иосиф Сталин попробовал его опровергнуть. В истории случаются такие диалектические парадоксы. Например, народная песня о том, как Иван Грозный своего сына убил, появилась задолго до события, изображенного на одноименной картине художника Репина.

Но я опять отвлекся.

Итак. Летом 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о сокращении количества выпускаемых кинофильмов. Идея была проста. Сталин спросил, сколько из ста снятых фильмов получается хороших. Ему сказали: примерно десять. А почему бы нам не снять десять фильмов, подумал он, но чтобы они были все как один отличные? Чтобы бросить на них все силы. Чтоб даже в эпизодах играли самые звезды! Чтоб лучшие операторы и лучшие художники, лучшие осветители и монтажеры! Не говоря уже о композиторах.

В общем, наладить производство шедевров.

Сказано — сделано.

Правда, до того СССР выпускали фильмов сильно меньше ста в год. Но неважно.

Вот в 1947 году выпустили 27 фильмов. Из них приличных четыре (Весна, Золушка, Подвиг разведчика и Поезд идет на восток).

Политбюро решило: в 1948 году выпустим 14. Сократим балласт.

Приличных оказалось всего 2 (Первоклассница и Молодая гвардия).

В 1949 выпустили 15. Приличных 1 (Кубанские казаки, хотя это, конечно, на самом деле полное неприличие. Но не считать же приличным фильмом Падение Берлина, хотя все актеры самые знаменитые, а музыку писал лучший композитор века).

В 1950 году — 12. Ни одного достойного упоминания.

В 1951 году — 10. Можно вспомнить 2 (Украденное счастье с Бучмой и Ужвий и Учитель танцев с Зельдиным; оба — заснятые театральные спектакли).

Все остальные фильмы этого периода либо военно-патриотическая фальшь, либо помпезные биографические картины, либо нечто национальное по форме, социалистическое по содержанию. Но тоже про колхоз.

Такие дела.

Меня лично более всего трогает чуткое руководство Политбюро и лично тов. Сталина.

Но Старджон — это вам не Эйзенштейн и даже не Вано Мурадели.

На Старджона где сядешь, там и слезешь.

Марк Лазаревич и судьба

дар случайный, жизнь, зачем ты?..

В 1971 году я был в Ереване, на всесоюзной научной студенческой конференции. Отличная была поездка в чудесной компании. Но я не о том.

В Ереванском пединституте в это время заведовал кафедрой романо-германских языков некий Марк Лазаревич Леви. И он вполне мог сидеть в первом ряду на пленарном заседании, на торжественном открытии конференции. Там вообще было много профессоров и доцентов, и они весьма благожелательно общались со студентами-докладчиками. Так что я в принципе мог видеть этого человека. И даже мог с ним поздороваться. И на его вопрос «А вы, молодой человек, откуда прибыли?» чисто теоретически мог ответить: «Я из Москвы, с филфака, с классического отделения».

В принципе, подчеркиваю. Однако с сильно ненулевой вероятностью. Потому что он жил и работал там, и я туда приехал на неделю.

Эта мысль уже десять лет наполняет меня чем-то похожим на мистический восторг.

Потому что, как доказали кропотливые библиографы, именно Марк Лазаревич Леви — это и есть загадочный М. Агеев, который написал и опубликовал в 1934 году в Париже «Роман с кокаином». Одну из лучших русских книг столетия, на мой вкус.

Никто не знал, кто этот человек и куда он делся. Грешили на Набокова. Однако потом выяснилось, что это Марк Лазаревич Леви, из купцов, родился в 1898 году, в эмиграции с 1920-х, вернулся в СССР после войны, от литературы отошел, заведовал кафедрой в Ереване, где и умер в 1973 году.

Но я опять же не о том.

Марк Лазаревич очень правильно распорядился.

Написал блистательный роман под псевдонимом. Потом, возможно, попробовал еще. Наверное, не получилось. Или получилось, но не так. Ну и всё. Забыли, проехали. Не надо натужно подтверждать свое присутствие в литературе. И тем более не надо цепляться за свой одинокий шедевр, раскрывать псевдоним и требовать восхищения.

Хотя книга восхитительная.

И поступок — тоже.

Тема судьбы

энциклопедии словари справочники..

Граббе (Grabbe) Кристиан Дитрих (1801–1836) — немецкий драматург. Социально-исторические драмы, сочетающие реализм с романтической условностью.

Большой Энциклопедический Словарь

Учился праву в Лейпциге и Берлине, хотел стать актером и режиссером, дружил с Тиком и Гейне (последний назвал Граббе «подвыпившим Шекспиром»). Имел пристрастие к алкоголю (пьяницей была его мать, жена управляющего тюрьмой). Семейная жизнь Граббе не сложилась. Он перебивался на различных мелких службах, откуда его тут же выгоняли, бедствовал и голодал.

Википедия

После неудачной попытки найти в Дрездене исход своим стремлениям к актерской деятельности Граббе вернулся на родину и получил место аудитора при военном суде. Неудачный брак, недовольство своим прозябанием в небольшом городе сильно его угнетали; он старался найти забвение в разгульной жизни, что вызвало еще большие семейные неурядицы и лишение места. По приглашению Иммермана он переехал в Дюссельдорф где хотел начать новую жизнь, но привычка взяла свое. В разладе с самим собой и с обществом, с совершенно расстроенным здоровьем…

Брокгауз и Ефрон

…в 1836 вернулся в Детмольд, где умер, стяжав печальную славу спившегося гения.

Краткая Литературная Энциклопедия

Дитя свободы

тщетны были бы все усилья

Он обычно не звонил домой, когда уезжал. В звонках был какой-то контроль, и она могла это почувствовать. А иногда ему казалось, что будет какая-то навязчивая нежность. Тоже лишнее. Тем более что он уезжал хоть и часто, но ненадолго, дня на три-четыре.

Но в этот раз решил позвонить. Уселся в кресло, вытянул ноги в гостиничных махровых тапочках, поставил телефон на колени. Набрал номер.

Она сразу сняла трубку, просто моментально.

— Привет, — сказала она. — Как хорошо, что ты позвонил.

— Привет, — сказал он. — Как ты?

— Все хорошо, спасибо, — сказала она. — Правда, хорошо, что ты позвонил.

— Ну вот видишь, — сказал он. — У меня тоже все неплохо. Завтра буду.

— Нет, в самом деле хорошо, что ты позвонил, — в третий раз повторила она. — Мне надо с тобой поговорить.

— Хорошо, — сказал он. — Давай.

— Я тебе всегда говорила правду. Что у меня никакого опыта в жизни не было. И что ты самый главный человек в моей жизни. Я тебе говорила, помнишь?

— Помню.

— Я тебе правду говорила! — строго сказала она.

— Хорошо, — сказал он. — Понятно.

— Что тебе понятно? — вдруг закричала она.

— Все понятно, — сказал он. — Пока.

— Подожди, подожди, — быстро заговорила она. — Не бросай трубку. Мы же доверяли друг другу. Я хочу, чтоб ты понял. Я думала, что ты самый-самый на свете. Самый красивый. Сильный. Умный. Добрый. Вот. И ты всегда был такой, по сравнению со всеми. А теперь есть другой человек, он мне гораздо больше нравится.

— Ты влюбилась? — спросил он. — То есть полюбила, я хотел сказать.

— Погоди! — снова закричала она. — Он красивее тебя. Такой рослый, загорелый. Он сильно больше зарабатывает, притом у него много свободного времени. У него вообще свободный график. И машина классная. Очень внимательный и добрый. И гораздо образованней, чем ты. Четыре языка знает, честно.

— Я верю, — сказал он. — Я верю, конечно же. То есть он лучше меня?

— Что-что? — не расслышала она.

— Он лучше меня?

— Что значит лучше? — переспросила она.

— Ничего, ничего. Спасибо. — Он бросил трубку.

Назавтра, когда он ехал из аэропорта домой, на мобильник позвонил сосед и сказал, что у него из-под двери идет дым. Он попросил таксиста ехать быстрее, но все равно не успел. Квартира выгорела почти вся. Она сгорела тоже. Перегорела сама и дом сожгла.

Он отверткой расковырял ее грудь. Вытащил почерневший движок. Титановые ребра рассыпались по обугленному полу. Голова отлетела и раскололась на сто частей. Он подобрал фарфоровые зубки, вытер их платком от сажи, спрятал в нагрудный карман и заплакал.

Экстра-класс, двойной тариф

Stanislawski Club

Худенький паренек взял деньги, смял, сунул в карман, сказал, что через полчаса, и убежал, скрылся за углом коридора.

Через двадцать восемь минут он отпер дверь номера. Еще через две минуты в дверь тихо постучали.

— Открыто! — крикнул он и шагнул ей навстречу.

Она была действительно экстра-класс, паренек не обманул. Она взглянула на него прозрачными синими глазами и сразу обняла его, приникла животом, бедрами, грудью, щекой, обдала горячим дыханием, в котором смешалось вчерашнее вино, сегодняшняя рюмка коньяку и мятные таблетки.

— Погоди, — он отстранил ее. — Сумку поставь.

Он запер дверь и сел на стул, она осталась стоять на ковре, под люстрой. Помолчали.

— Ну, иди в душ, — сказал он.

— У нас на этаже номер, мы перед вызовом моемся, обязательно, — сказала она. — Хотите стриптиз? Или сами разденете? Нет, конечно, я могу в душ, если хотите. Как выходить — в простынке или голенькой? А хотите, давайте вместе в душ!

— Помолчи, — сказал он. — Пока хочу, чтоб было тихо.

Прошло еще минут пять. Или десять. Она стояла неподвижно на огромных шпильках.

— Туфли сними, — сказал он. — Устала так стоять? Как тебя зовут?

— Тася.

— Удобно! — засмеялся он. — Тася — это Таня? Настя? Наташа? Тамара?

— А вам как больше нравится? — улыбнулась она, скинула туфли, подошла к нему, провела пальцем по его шее и груди. — Вы как хотите? Ммм?

— Стой, где стояла, — сказал он.

— Меня можно немножко побить, если вам нужно, — вдруг сказала она. — Отшлепать по попке.

— Не нужно, — сказал он. — Лучше расскажи про себя.

— Вообще это неправильно, в душу лезть, — сказала она. — А что тут расскажешь, с другой стороны? Студентка медучилища. Участвовала в конкурсе Мисс Область. Вошла в десятку. Первое место назначено, второе куплено, хочешь бронзовую медаль — сделай людям приятно. Ну и вот.

— Медаль-то дали?

— Кинули, — легко вздохнула она. — Жалко, училище пришлось бросить.

— Ну-ну, — сказал он. — Типовое вранье твоя история. Просто тебе лень учиться и лень работать. Хочешь все даром. За красоту. Но что есть красота и почему ее обожествляют люди?

— Что? — спросила она.

— Так, — сказал он. — Навеяло.

Прошло еще минут пять.

— А вы вообще что хотите? — спросила она.

— Чтобы ты обиделась! — вдруг закричал он. — На жизнь! На судьбу! На меня, что я тут над тобой изгаляюсь, а потом буду трахать, как захочу! Да и на себя тоже, на свою блядскую покорность!

— А что вы про меня знаете? — закричала она в ответ и взмахнула рукой, словно желая дать ему пощечину. — Что вы про мою жизнь знаете? Я ведь человек! Понял, ты? Меня мама любила, как тебя, и сильнее даже! Ну, умерла она, а папа еще раньше! А жениха в Чечне убили! Вот ты меня трахать будешь, а у меня живот болит, знаешь как? К онкологу идти боюсь, и все равно денег нет…

Слезы брызнули у нее из глаз, она бросилась на диван, свернулась клубочком и задрожала в рыданиях. Короткая юбка сильно задралась, и голые бедра над черными чулками засияли беспомощно, жалобно, страшно.

Он опустился на корточки перед диваном. Помешкав, прикоснулся к ее плечу.

Она приподняла голову, поглядела на него синими прозрачными совершенно сухими глазами и негромко спросила:

— Так нормально? Возбуждает?

Пространство и время

много ли человеку земли нужно..

У нее схватило живот, пардон. В гостях. Ну, бывает. Ну, извините. Она зашла в туалет, заперла дверь, подняла платье, стянула трусы, уселась на унитаз. Она точно заперла дверь. С ней никогда такого не было, чтобы она забыла запереться в сортире. Даже дома, когда никого в квартире не было, она все равно запиралась.

Но дверь раскрылась, и вломился сильно пьяный мужчина.

Она завизжала. А он заорал:

— Отвернитесь! Глаза закройте!

И принялся мочиться в раковину.

Она привстала, протянула руку, захлопнула распахнувшуюся дверь и зажмурилась.

— Ух, — сказал он, открыв кран и пустив воду. — Простите. Честное слово, я бы просто описался. Спасибо. Извините.

Вдруг стены шатнуло и что-то глухо двинулось в коридоре.

Он толкнул дверь. Дверь не поддалась. Он повертел ручку. Навалился плечом. Ударил кулаком. Никакого толка. Как будто бетоном приперло. Из коридора раздался крик. Снова какой-то стук. Потом все стихло.

Погас свет.

— Что это? — беспомощно спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — Мобильник в пиджаке, черт.

— А у меня в сумочке, — сказала она. Живот у нее заболел еще сильнее. Она уже не могла сдерживаться. — Простите, — сказала она через полминуты. — Я не могу нашарить кнопку, воду спустить.

— Кажется, вот, — сказал он. Их пальцы встретились. Он нажал на рычаг. Вода загрохотала. — Сейчас я вас пущу к раковине, — сказал он. — Вымойтесь. И пустите меня к унитазу. — Он совсем протрезвел. — Надо, что называется, впрок. Пока вода есть. А вы громко пойте, чтоб не слышать все эти дела. Петь умеете?

— Ерунда, — сказала она. — Не стесняйтесь. Вы не заметили, здесь есть освежитель?

Он достал из кармана зажигалку, оторвал кусок туалетной бумаги, зажег.

— Меня бабушка учила: навонял в сортире — сожги бумажку.

Язычок желтого пламени высветил их лица. Потом снова стало темно.

— Надо набрать воды, — сказал он. — Только вот куда?

Она открыла кран, кран засипел.

— Всё, — сказала она.

Он сел на пол. Мягко обнял ее, притянул к себе. Она села рядом. Было неудобно.

— Нам надо заснуть, — сказал он. — Мы пьяны. Мы одни. Мы скоро умрем. Спите.

— Помогите!!! — вдруг закричала она.

— Глупо, — сказал он, роняя голову ей на грудь. — Я уже сплю. Мамочка, покачай меня.

— Сыночек, ты меня не лапай, — она засмеялась, а потом всхлипнула и обняла его.

Через двадцать шесть часов их вытащили спасатели. Это было частичное обрушение перекрытий на трех этажах. Они уцелели чудом.

Прощаясь, они сначала обнялись. Потом пожали друг другу руки. Потом помахали сжатыми кулаками. Потом просто покивали. И пошли в разные стороны.

Правда, совсем потом, через много-много лет, они случайно встретились в эмиграции, в Германии, в доме престарелых. Доживали жизнь, осторожно заботясь друг о друге и выходя вместе в парк покормить птичек.

Лена и дальневосточный фланг

миролюбивая внешняя политика..

У меня был друг, у него день рождения был 20 марта. Я к нему всегда ходил. У него всегда довольно много народу собиралось. А в тот раз должна была прийти одна прекрасная девочка, Лена ее звали. Мне очень надо было с ней встретиться. Просто позарез. Конечно, я мог ей просто позвонить. Постоять с ней у памятника Маяковскому. Или пройтись по Тверскому бульвару. Но я хотел встретиться с ней не специально, а вот этак, средь шумного бала, случайно. Что-то ей объяснить, что-то у нее выяснить. В общем, расставить кое-какие точки над некоторыми i.

Поэтому я ждал этого дня. Заранее обдумал, что надену. Меня родители вообще-то не очень баловали красивыми вещицами, но для данного дня у меня был почти новый вельветовый пиджак и очень красивый галстук. И рубашка с запонками (папиными, но зато янтарными). И мне как раз купили новые туфли, и я бережно их носил, чтобы не сбить носы.

В общем, жил предвкушением. Гран-суаре, рандеву фаталь.

Вдруг бабах — провокация на острове Даманский. Грозные статьи в Правде и Красной Звезде, начиная с 4 марта. Радио тоже добавляет. Просто войной запахло.

Все люди про это кругом говорят, прямо на улицах, в троллейбусах. Отовсюду слышно: «Китайцы прут! Семьсот миллионов китайцев!»

Но потом все затихло, довольно скоро. Я успокоился. Даже купил пачку папирос Герцеговина Флор. 70 копеек, не фиг собачий. Специально, чтобы в гостях курить, при ней. Она всегда замечала, что я курю именно папиросы. По-моему, ей это нравилось. И вдруг 15 марта снова! Китайцы прут, наши отбиваются. Вот черт. Ведь если война, то какой уж тут день рождения приятеля? Какая уж тут Лена и серьезный разговор под маской светской беседы?

Я совершенно серьезно боялся, что война с Китаем перечеркнет мои планы. Что делать? Как следует шарахнуть, чтоб неповадно было? Нет, нет! Тогда они в ответ шарахнут, и война уже точно начнется. Нужны усилия дипломатов.

— Ну, дипломаты! — шепотом умолял я. — Сделайте же что-нибудь! Берегите мир во всем мире! А если без войны никак нельзя, то недельки через полторы, а?

Остров Даманский в конце концов отдали китайцам. А что стало с Леной, я не знаю. После той встречи я ее ни разу не видел. И не звонил.

У высоких берегов Амура

судьба человеческая и судьба народная

Приснился ужасный сон. Продолжение рассказа Чехова В овраге. Помните? Это там, где был старик Цыбукин, его сын Анисим женился на бессловесной Липе, у них родился мальчик Никифор, потом Анисима арестовали, старик Цыбукин переписал землю на внука, и вторая невестка Аксинья обварила дитя кипятком. Потом были поминки, и та же Аксинья сидела за столом в новом шелковом платье. А поп сказал: Не рыдайте о младенце, ибо таковых есть царствие небесное. А попадья таскала угощение на тарелки своим детям. А потом Липу выгнали из дому. Вот это — страшный рассказ Чехова.

Мне же приснилось, что Липа взяла гробик со своим младенцем и пошла странницей, питаясь подаянием. Гробик становился все легче, дитя усыхало внутри. Потом Липа попала в избу к двум ссыльным социал-демократкам, «эсдечкам» (соседи называли их издечки), которые в дальней деревне из свежих и бодрых барышень превратились в бесполые заезженные создания, среднее между конем и человеком, и они спали в одной кровати, но не как мужик с бабой, а как два рабочих существа. Они спросили у Липы, что у нее в коробе, она открыла и показала высохшего младенчика Никифора. А издечки вдруг стали говорить длинные слова о язычестве русского человека и о народе-богоносце.

Липе стало непонятно, она забрала гробик и ушла.

А на горе над рекой сидели мужики, и хотя Липа была с некрасивыми руками-клешнями от мытья полов и черным от слез и голода лицом, они все равно увидели, что это молодая, крепкая еще женщина, повалили на землю и стали ею тешиться, а гроб с младенцем выбросили в реку, которая катилась под горой, серебрянно сияя навстречу восточному солнцу. Изморенная насильной утехой, Липа встала и, не замечаемая мужиками, сбежала вниз и поплыла по реке, но, не догнав гробика, скоро остыла, закоченела и утонула.

Утонул и иссохший младенчик Никифор.

Зверь, огромный русский зверь, отряхнул со своей спины две ненужные пылинки, две незаметные соринки, Липу и Никифора, и медленно побрел на восток, туда, где его ждал другой зверь, золотистый и зубастый, огромнее в десять раз, ждал, чтобы загрызть и съесть, со всеми его кишками и костями, со шкурой, со всей вошью, которая водилась в его шерсти.

Без ответа

дом ли то мой синеет вдали

Доктор Эбби Бэнкс, руководитель социальной службы Urban Resources в Вашингтоне, говорил мне, что 90 процентов бездомных — сумасшедшие. В простом медицинском смысле. Ему виднее. Да и в самом деле, наверное, так оно и есть. Поглядеть только, как они катят свои тележки, набитые черт-те чем — сломанными кофемолками и детскими игрушками, например. И коробочками, обязательно. Бомжи, наши и заокеанские, любят коробочки. У обычного человека есть дом; улитка тащит свой домик на себе; а у бомжа зато — коробочка. Маленькое замкнутое пространство, в котором он хозяин. Свой дом то есть.

Помню, как один такой бездомный устраивался спать около метро Фаррагут Вест. Расставлял свои коробочки, ложился на матрас, прикрывался пледом. Пристраивался под фонарем, чтоб было светло. А для вящего домашнего уюта ставил рядом кособокую настольную лампу с желтым абажуром и большой кремовый телефон. Разворачивал газету и ублаготворенно читал. Потом откладывал газету, делал вид, что гасит лампу, и поворачивался на бок.

Жалко, конечно. Но так, вообще, в целом. Потому что этот старик был доволен собой, своей жизнью, спальней и газетой. Они почти все такие, довольные. Сумасшедшие ведь, доктор Бэнкс говорит. Живут в своем мире и не желают ничего менять. Несмотря на все усилия доктора Бэнкса и его сотрудников.

А еще я видел одну старуху. Она была худая и смуглая. Она за собой тащила коляску, набитую свернутыми одеялами, куклами и старыми ботинками. У нее было горестное лицо. Она жестикулировала и бормотала.

Поравнявшись со мной, она сказала:

— And I couldn't answer!

И растерянно улыбнулась, будто ища сочувствия. Я вежливо кивнул.

Она махнула рукой и пошла дальше, продолжая вскрикивать:

— I couldn't answer! I couldn't answer!

Кому и когда она не смогла ответить? Когда увольняли с работы? Когда выселяли из дома? Когда ссорилась с детьми? Не смогла, не нашла слов. Точных, резких и властных. Или наоборот, убедительных и нежных. Не смогла возразить, оспорить, постоять за себя, уговорить, упросить, умолить.

Растерялась. Испугалась. Промолчала.

А вот смогла бы ответить — всё было бы по-другому.

Или не было бы.

Кто знает. Но всё равно.

Тщетная предосторожность

мадам Отелло N-ского района

Галина Сергеевна вышла замуж за красивого мужчину сильно моложе себя: ей было сорок три, а ему двадцать семь. Она, кстати, тоже была красивая — стройная, гладкая, хорошо одетая. Богатая, кстати, и со связями. Потому что работала директором гастронома в районном городе N. Дело было в семидесятых, и директор гастронома в райцентре был просто главный человек. Вот. Но муж ее Валера был просто невозможный красавец: блондин, высокий, смуглый, глаза голубые, зубы белые. Хотя без высшего образования. Между прочим, он ее сильно любил, и вовсе даже не только за гастроном.

Но она все равно не верила своему счастью. Сейчас-то пока ничего, — думала она. — А лет через десять, а? Вот ведь доля наша бабья.

Поэтому она нашла каких-то мелких бандитов, чтобы они ночью влезли в дом и выбили Валерке глаз. Левый или правый, неважно. Но один, конечно, не больше. За тысячу рублей, деньги вперед.

Она рассуждала так: я его все равно люблю и до гроба любить буду, хоть лысого, хоть хромого, хоть одноглазого. А его такого уже никто не уведет.

В общем, уехала она в командировку, а бандитам объяснила, где спальня. И окно оставила незапертым. Жили они в собственном доме.

Ну, бандиты влезли в дом. Вошли в спальню на цыпочках. Видят: спит молодой красивый мужик, похрапывает, зубы белые блестят. Жалко стало. Но деньги-то взяли! Что делать? Хряснули ему по морде со всей силы, схватили часы и сахарницу и удрали.

Галина Сергеевна приехала и так была ошарашена, что пожаловалась своему знакомому, начальнику РОВД. Чтоб он поймал и посадил этих бандитов.

Бандитов он поймал. По серебряной сахарнице и золотым часам.

А они ее сдали, конечно. Так что ее тоже судили. Адвокат напирал, что это она от отчаянной поздней любви. Валерка плакал: Галочка, за что ты меня так? А она рыдала: Прости меня, солнышко!

Он простил. Но ей все равно дали два года в колонии-поселении.

Валерка ездил к ней все время, передачи возил. И поступил в вуз на заочное.

Но когда она вернулась — вышла замуж за того адвоката. Солидный пожилой мужчина, лысый, с палочкой, еврей, кандидат юридических наук. Восстановилась на работе. Снова стала в полном порядке в смысле денег и связей.

Правда, она Валерке зубы вставила за свой счет, по высшему классу. И платила ему шестьдесят рублей в месяц. Вроде как алименты.

Но когда он получил диплом и женился, платить перестала.

Это правильно.

Проект

милый мальчик, ты так весел..

Карманов полгода честно делал проект, но его кинули. С особым цинизмом: инвестор, оказывается, собрал по этому проекту две группы, чтоб посмотреть, у какой будет лучше получаться. Как бы необъявленный конкурс.

За последний месяц, естественно, не заплатили. Инвестор прилетал из Франции на личном бизнес-джете (о чем сообщал, жалуясь на дороговизну жизни) и жил на Тверской в Карлтоне, где встречался с Кармановым в роскошном кафе. Задним числом особенно взбесил тот факт, что инвестор была женщина. Довольно красивая, кстати. Это было еще обиднее.

— Сука подлая! — свирепо сказал Карманов сам себе и сплюнул на брусчатку у дверей Карлтона.

— Это жизнь, — ответил ему внутренний собеседник, как бы Карманов-2, более гибкий и терпимый. — Возьмем тебя. Разве ты не стремишься к надежности? Разве ты не хотел бы гарантировать успех проекта?

— Мужик бы так никогда не сделал! — оборвал его Карманов-1.

Но призадумался.

Обиду, нанесенную одной женщиной, легче всего выместить на другой женщине. Или даже на двух-трех-четырех. Тем более что Карманов собирался жениться. Поэтому он с особым цинизмом завел четыре серьезных романа. Один, правда, тут же оборвался: перед тем, как первый раз лечь в постель, она долго чистила зубы специальной ниткой. Карманов ждал-ждал ее голый у дверей ванной, а потом оделся и ушел. Осталось три. Две москвички и одна приезжая. Потом одна из москвичек устроила ему сцену: либо мы муж и жена, либо как хочешь! Карманову льстил такой напор, но он еще не решил; пытался поволынить, но она его выгнала. Так что остались две.

Карманов стал с ними жить вплотную. Формула была такая: мы взрослые люди и должны проверить чувства в повседневном быту; но мы пока не муж и жена, поэтому у меня могут быть свои дела, отлучки и командировки. С москвичкой он жил на ее даче, а для приезжей снял квартирку.

Они были чем-то похожи, внешне и даже немного по характеру, и ему нравилось искать в них тонкие различия, прислушиваясь к собственным чувствам. А сам он почти раздвоился: с приезжей жил грубоватый и прямой Карманов-1, а с москвичкой — нежный и задумчивый Карманов-2. Было очень увлекательно. Но москвичка вдруг стала холодна и отрывиста. Тогда он обнял ее за плечи и сказал:

— Катя, выходи за меня замуж. Я люблю тебя. По-настоящему люблю. — Он говорил чистую правду, у него даже голос задрожал.

— А как же Настя? — спросила Катя.

— Какая Настя? — помертвел Карманов.

— Как то есть какая? — Катя даже руками всплеснула. — А мы с Настей решили, что вам лучше с ней пожениться, у вас с ней как-то лучше получается, точно.

— А ты ее откуда знаешь?

— Мы же сестры, ты что, дурак? — засмеялась Катя.

Как на картине

сказки братьев Гримм….

Я гулял со своей сокурсницей вдоль ограды университета. Был вечер. Шел легкий дождь. Совсем стемнело. В черных лужах отражались окна, фонари и фары. Как на картинах советских художников семидесятых годов.

Про такие картины на выставках говорили: Смотри! Наш проспект Вернадского. А это новый цирк! Здорово, правда?

Здорово, еще бы. Прямо как в жизни. А вот и парень с девушкой идут под дождем. Прямо как мы с Ларисой.

Мы гуляли и разговаривали. У нас был тяжелый и прерывистый роман. Но в этот раз мы не выясняли отношения, а просто болтали.

Дождь пошел сильнее. Лариса была в сапогах. А я был в красивых бежевых ботинках с двойными пряжками. Их мама привезла папе из Голландии. Папа их не носил, они ему были маловаты. А мне как раз.

— Ты ноги не промочишь? — спросила она.

— А ты?

— У меня сапоги непромокаемые, — сказала она.

— У меня тоже.

— Неправда, — сказала она. — Вот как они потемнели. Значит, промокли. Пошли к метро, поедешь домой.

— Что это ты такая заботливая? — сказал я.

— А вдруг ты простудишься и заболеешь? — сказала она.

— Заболею и умру? — засмеялся я.

— Умрешь еще ладно, — сказала она. — Хотя, конечно, жалко. А вот вдруг ты заболеешь тяжело?

— И что тогда? — спросил я.

— Тяжело заболеешь, — вздохнула она, — и останешься калекой на всю жизнь. И я тогда выйду за тебя замуж… — Она помолчала и добавила: — Потому что я тебя люблю.

Она первый раз это мне сама сказала. До этого я ей объяснялся в любви, а она улыбалась и отвечала что-то вроде: спешу вас заверить в нашей полной взаимности.

— Правда? — тихо спросил я и взял ее за руку.

— Да, — она высвободила пальцы, — я тебя люблю, это во-первых. Но во-вторых, у меня в такой ситуации просто не будет выхода. Я ведь буду просто обязана выйти за тебя замуж, раз ты гулял со мной, простудился, заболел и стал калекой на всю жизнь. Я ведь хорошая девушка из хорошей семьи. Меня так воспитывали. Поэтому ты не поверишь, что я вышла за тебя замуж просто по любви.

— Поверю, честное слово, — сказал я.

— Это ты сейчас так говоришь, — сказала она. — А потом ты будешь все сильнее думать, что я вышла за тебя из чувства долга. И возненавидишь меня. А я возненавижу тебя. За то, что ты так ответил на мою чистую жертвенную любовь. Наша жизнь превратится в ад. Потом я тебя отравлю. Но меня изобличат. И посадят в тюрьму. И наши дети останутся сиротами. Так что иди к метро.

— У нас будут дети? — засмеялся я. — Мальчик и девочка? Или два мальчика?

— Иди к метро, — повторила она.

— Пойдем вместе, — сказал я.

— Дойдешь один, — сказала она.

Я повернулся и пошел. Ботинки, кстати, сильно промокли.

Вам кофе в постель, или…

ресторанная критика…

В кафе заказываю обед. Нормальный полномасштабный обед: рюмка водки, салат, суп, второе, ну и кофе, конечно. Захотелось пообедать по всем правилам.

Официантка через полминуты приносит кофе. До всякого супа и даже до корзинки с хлебом.

— Девушка, вы что?

— А что?

— Вы дома тоже так обедаете? Сначала кофе, потом щи?

— Я дома вообще не обедаю. А если вам кофе нужно на десерт, так бы и сказали.

— Позовите менеджера, — громко говорю я. Менеджер тут же подбегает. Я уже к ней (к менеджеру женского пола то есть) обращаюсь: — У вас официантка пререкается с клиентом, сделайте ей замечание, пожалуйста. А во-вторых, почему вы кофе приносите вперед супа?

— Ну, — задумчиво говорит менеджер, — как-то так получается… Некоторые просят. Знаете, с холода человек придет, и ему хочется сразу горяченького… Кофе или чаю. Вот мы и приносим.

— Не верю! — говорю я. — Человек, если хочет обедать или ужинать, он сразу хочет горячего супу. Или сосисок с капустой.

— Не знаю, — говорит менеджер. — Многие просят кофе сразу.

— А может, это вы предлагаете кофе сразу?

— Оксана, унеси кофе, — говорит менеджер. — Извините.

— Пожалуйста.

Странная манера подавать (или даже предлагать) кофе перед едой.

Но я вдруг вспомнил советские пансионаты. На обед полагался десерт. Очень часто это была тяжелая сладкая творожная запеканка (из остатков творога, подаваемого на завтрак). Так вот — когда отдыхающие приходили в столовую, она уже была на столах. Нагулявшие аппетит отдыхающие набрасывались на эту запеканку и довольно быстро утоляли голод. На этом фоне можно было несколько уменьшить порции.

Нет, нет, я, конечно, не обобщаю… Но что-то общее есть.

С этим у них прекрасно

этография и антропология.

У Петра Ниловича Демичева был самый длинный титул: кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС, министр культуры СССР.

Он был человек предельно искренний. Например, спектакли он принимал так.

— Поздравляю вас, товарищи, с большим творческим успехом, — говорил он. — Хорошая постановка. Мне нравится.

Или наоборот:

— Слабовато, слабовато. Мне не нравится.

Но вообще он был человек тактичный.

Однажды один известный советский режиссер был вызван к нему в ЦК. Приходит в приемную. А референт говорит:

— Петр Нилович очень извиняется, у него срочная встреча с чехословацкими товарищами. Он вас примет через полчаса. А вы пока да хоть в буфет сходите! Вот тут, налево по коридору и до конца.

Режиссер пошел в буфет. А там чай, кофе, пирожные разные. А в уголке — отдел полуфабрикатов. Ну, или кулинария, как ее там. И на витрине куры. Парные. Свежие. Цена 30 копеек за килограмм.

Ну, режиссер набрал их, сколько в портфель влезло. С трудом застегнул его.

Попил чаю. И обратно к Демичеву. Как раз полчаса прошло.

Сидит режиссер, беседует с товарищем Демичевым. О современных пьесах и интерпретациях классики. Портфель рядом стоит, на полу.

Вдруг — щелчок. Замок у портфеля отскочил.

Товарищ Демичев вытянул шею и посмотрел через стол. Видит: мягкие белорозовые куры лезут из портфеля наружу.

Он тактично продолжает разговор. Как ни в чем не бывало. Ибо воспитанный человек — это не тот, у кого курица не лезет из портфеля. А тот, который не замечает, как она лезет из портфеля его собеседника. Тем более если собеседник — известный советский режиссер.

Режиссер тоже поначалу пытался сделать вид, что ничего не происходит.

Но куры стали выпадать на пол, на красивый цековский ковер. Кроме того, режиссер понял, что нельзя же будет их так оставить валяться. И он сказал:

— Петр Нилович, я тут зашел в буфет… А там куры продаются… Такие хорошие, свежие. Вот я и купил, домой. Тем более что они такие… недорогие.

— Да, — кивнул товарищ Демичев. — С этим у нас неплохо.

И они продолжали беседу о судьбах театра.

Стакан воды

ресторанная критика…

Еще один ресторанный случай. В самом начале нулевых. Тогда еще не подавали кофе перед супом, но были свои приметы времени.

Итак, проголодался, захожу в ресторан. Два часа дня. Июль. Жара. А там полумрак, пустой прохладный зал, такая прелесть.

С голоду всегда заказываешь несколько больше, чем надо. Ну и пускай! Салат греческий, сок томатный, овощной суп-пюре со сливками, форель речная по-галльски, на гарнир овощи-гриль. На сладкое — кофе и пирожное.

Кстати, никакого бизнес-ланча. Все по полной.

Официантка довольно быстро приносит салат, сок, корзинку с булочками.

Начинаю есть, и вдруг у меня ужасно разбаливается голова. Просто раскалывается на несколько частей. Одна часть болит, другая пульсирует, третья немеет.

Достаю из портфеля таблетку шипучего аспирина. Зову официантку.

— Девушка, пожалуйста, стаканчик теплой воды, таблетку развести. — И виски пальцами тру.

Она уходит и через полминуты возвращается.

Несет подносик. На нем большой стакан, в нем вода, в ней лед, на бок стакана надет ломтик лимона. И трубочка торчит.

— Девушка, — говорю. — Мне нужна просто вода. Таблетку растворить.

— У нас в меню нет просто воды, — говорит на полном серьезе. — У нас только Сан-Пеллегрино.

Смотрю на нее. Высокая, стройная и красивая. Такой вот слабоумной порнокрасотой. Насеребренные веки и губы с блестками. И совершенно пластмассовый взгляд.

— Девушка, — говорю. — Понимаете, если бы я просто с улицы зашел… А я у вас сижу обедаю. И вот прошу стакан воды. Просто кипяченой. Лучше теплой. Голова болит.

Она смотрит пластмассовым глазом и говорит:

— У нас вода только Сан-Пеллегрино.

Я говорю:

— Хотите, я вас убью сейчас?

Она убегает с легким вскриком. А я сижу, голову тру.

Прибегает дама-менеджер и два охранника. Смотрят на меня. Переглядываются. Отходят в сторону. Перешептываются. Подходят снова. Охранник спрашивает:

— Извините, а какие проблемы?

Я говорю:

— Голова заболела. Мне бы водички стакан. Или чашку. Таблетку развести.

Менеджерша говорит:

— У нас вода только Сан-Пеллегрино.

Я долго им объяснял. На пальцах. Три раза по кругу. В конце концов пробило. Они поняли. Даже заулыбались. Все втроем принесли чашечку теплой воды. Правда, голова уже прошла. Но я таблетку все равно развел и выпил. А там уж подоспел суп-пюре и форель по-галльски.

Так что все кончилось хорошо.

Даже официантка сказала: приходите к нам еще.

Там, за поворотом

чем пахнут ремесла

Я довольно часто менял профессии и занятия. В юности хотел стать художником, учился живописи. Потом поступил на филфак, на классическое отделение. Но потом шесть лет преподавал новогреческий.

Потом стал драматургом, сценаристом кино и телевидения. Правда, без существенных успехов и радостей. Однако лет десять этому делу отдал. Зато научился писать за это время.

Потом стал заниматься межнациональными отношениями. Писал научные и публицистические статьи. В конце концов даже диссертацию защитил, но уже по следам прежних занятий, так как стал журналистом.

Теперь вот у меня литературный проект, если можно так выразиться.

Даже интересно, сколько времени он продлится.

Тем временем я научился снимать портреты айфоном. Именно айфоном, вот что интересно. У меня неплохо получается. Некоторые дамы говорят: не надо, не надо, я такая нефотогеничная, я всегда плохо получаюсь! А потом я им показываю, и они говорят: ого, вот это да, какая я миленькая, пришлите мне по мейлу, а?

Так что новая профессия подоспела.

Когда больше не смогу сочинять (надоест, или всё само закончится), заведу себе нетбук, возьму его в охапку, суну в карман айфон и устроюсь где-нибудь около кафе. Чтоб от ихнего вай-фая прикормиться.

Буду снимать людей на айфон. И за умеренную сумму посылать портрет по электронной почте. Если заказчику понравится.

Уличный айфонщик — поди плохо!

Haute couture

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

Рассказывал знаменитый московский портной:

«В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:

— Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета!

Я говорю:

— Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?

Они говорят:

— Ему таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы таки согласны?

А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:

— Я таки согласен.

Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал настоящий инглиш. Клиент тоже вполне.

— Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.

Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:

— А когда примерка?

Я говорю:

— Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я таки сошью вам костюмчик без примерки.

Он говорит:

— А получится?

Я говорю:

— Не бойтесь! Вы таки будете иметь приличный вид. А нет, вы меня расстреляете.

Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.

— Ну, как там костюмчик?

— Уже три дня как готов.

— Что же вы молчите?! — говорят.

— А я знаю, куда вам звонить? — отвечаю.

Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:

— А сколько я вам должен за работу?

Я говорю:

— Вы мне ничего не должны. Я просто счастлив, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!

Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.

Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.

Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!»

Утренний самолет

всё прекрасно, всё так ясно..

— Что мы будем делать? — тихо спросила Саша, глядя в потолок.

— Просыпаться, — сказал Алексей Ильич. Вздохнул и добавил: — В прямом и переносном смысле.

— И всё?

— Боюсь, что да.

— Ты правда боишься? — прошептала. — Или просто так сказал?

— Неважно, — ответил он. — Юлия Кирилловна прилетает в час. В три она будет здесь. Сейчас одиннадцать.

— Я уйду, конечно, — покорно сказала Саша. — Но скажи, неужели мы будем общаться на кафедре, как будто ничего не было? Ты мне будешь говорить: принесите, сделайте, позвоните? А я буду отвечать: хорошо, Алексей Ильич, сейчас, Алексей Ильич? Так, да? Да?

— Я увольняться не собираюсь, — сказал он. — И тебе не советую.

— Хорошо, — тоненько и сипло сказала она и задрожала всем телом.

Он скосил на нее глаза. Приподнялся на локте. По ее лицу текли слезы. Двумя ручейками. Подушка потемнела. Внезапное бешенство охватило его.

— Вставай, — закричал он, садясь в постели. — Начало двенадцатого! Бегом в душ! И одеваться! И мне надо тут прибрать, следов не оставить!

— Я люблю тебя уже четыре года, — зарыдала она. — И ты это знал, знал!

— Вставай, Юлия Кирилловна скоро приедет! — нарочно жестоко повторил он.

— Она не приедет, — сказала Саша и вытерла слезы.

— То есть? — нахмурился он.

— Я ей позвонила сегодня в семь утра, на сотовый. Пока ты спал. Поймала ее в аэропорту. Я ей все рассказала. И дала послушать, что ты мне ночью говорил. Я записала на диктофон и дала ей послушать. И она сказала, что пропади ты пропадом и что я могу взять это сокровище в подарок. Леша! Она мне тебя подарила! Какая она добрая… — Саша опрокинула Алексея Ильича на спину, обняла, легла сверху, — и какой ты у меня хороший… Ты теперь мой, мой, мой…

Она покрывала его лицо и плечи мелкими поцелуями, а он смотрел в потолок и думал, что это, в общем-то, неплохо и даже очень мило. И что для начала надо попить чаю.

Когда они сидели в кухне, раздался звонок в дверь.

Кто там? Почта, заказная бандероль. Он отворил. Вошел почтальон, за ним двое крепких парней.

— Беги отсюда, сучка, — буднично сказал парень Саше и спихнул ее с табурета.

— Леша, дай ему в морду! — закричала Саша.

— И ты, козел, тоже беги, — сказал другой парень Алексею Ильичу.

Саша побежала по лестнице вниз.

Алексей Ильич побежал за нею. Догнал, уцепился за рукав.

— Не тронь меня, слабак! — зашипела она.

А снизу послышался мерный стук каблуков по ступеням. Юлия Кирилловна приехала. Всё громче, громче, громче…

Алексей Ильич проснулся. Лаборантка Саша лежала рядом.

— Что мы теперь будем делать? — скорбно спросила она.

— Просыпаться, — сказал он. — Начало двенадцатого, с ума сойти.

Дачное. Дизайн интерьера

когнитивный диссонанс…

С одним не очень близким приятелем разговариваем. Давно это было. В самом начале восьмидесятых.

— А у тебя на даче как? — спрашивает.

— В каком смысле? — спрашиваю я в ответ.

— Скромно или уютно?

Я даже удивился. Я никогда не противопоставлял уют и скромность. Скорее наоборот. Мне легче было вообразить неуютную роскошь, бессмысленный шик. Я такое видывал. В мое время такое тоже бывало.

Я сказал:

— Ну, скорее все-таки скромно. Но очень уютно! Да ты приезжай, сам увидишь.

— Да, спасибо, конечно, — сказал он. — Обязательно. Вот на той неделе буду у вас в поселке, зайду непременно.

Но видно было, что он потерял интерес. Так и не зашел.

Академик

ставок больше нет

Академик женился на аспирантке.

Конечно, его все поздравляли, трясли руку и улыбались. Даже преподнесли красивый букет и подарки: ему старинный серебряный портсигар, а ей серебряную подвеску на серебряной же цепочке. С пожеланием во взаимной любви дожить до серебряной свадьбы. Что и было оглашено на кафедральном чаепитии с большим двухэтажным тортом.

Но за глаза, конечно, недоумевали. Весь факультет шептался: слыхали, наш Три-Три женился на Верочке Федосюк! Ну, на этой, ну! Ааа! Е-мое! Совсем мужик спятил…

Только декан, в силу своего служебного положения, позволил себе заметить:

— Однако вы рисковый мужчина, Григорий Григорьевич! Не страшно? А?

На что академик натянуто улыбнулся и сказал, что это его сознательный выбор.

— Тогда поздравляю, — сказал декан. — Жалко, ставок нет и особо не предвидится. А то напишем письмецо в министерство?

— Спасибо, — сказал академик. — Пока не надо.

— Пожалуйста, — сказал декан.

Посмотрел ему вслед и покрутил пальцем у виска.

Потому что академику было двадцать восемь лет, а аспирантке тридцать пять. Он был коренной петербуржец из старинной ученой семьи, дедушка у него тоже был академик. А бабушка с другой стороны — поэтесса, подруга Ахматовой.

Аспирантка была из Новочеркасска.

Она стеснялась своих румяных щек, толстых ног и громкого голоса. Особенно рядом с ним, таким худым и тихим. Он все время курил и покашливал, глядя в окно. Наверное, там, среди мокрого питерского снега, летали его идеи и мысли. Она не понимала, что он в ней нашел. Она не знала, что ему больше нравится: чтобы она была нелепой провинциальной девицей, или заботливой хозяюшкой, или вообще не разбери чего. Ночью он смотрел на нее и говорил, что всю жизнь мечтал о такой. О какой? — спрашивала она. О такой, такой, такой! — шептал он, кидался на нее, обнимал до синяков, любил ее жарко и шумно, быстро насыщался и засыпал, откинув голову, посвистывая своим тонким интеллигентным носом.

Через год он умер от рака легких.

Родственники академика объяснили ей, что квартира у него родительская, то есть ихняя, а все имущество приобретено до брака. Она, конечно, могла начать судебный спор, декан факультета ей очень советовал, но она махнула рукой, бросила аспирантуру и уехала к себе в Новочеркасск. Устроилась лаборанткой на кафедру в политехническом институте.

Иногда, после кафедрального чаепития, пропустив рюмочку сладкого вина, она закуривает сигарету, кашляет с непривычки и рассказывает аспиранткам, как жила в Петербурге и была замужем за академиком.

Слушают вежливо, но вопросов не задают.

Черновик русского Шекспира

ужасная история Андрея Б.

Она ненавидела своего мужа, потому что их поженили насильно. Юрий Владимирович уничтожил ее отца, когда она была совсем девочкой. И забрал к себе в семью. Типа удочерил. Как бы из милосердия, ха-ха. А потом заставил выйти за своего сына Андрея.

Тот скоро с ней развелся и женился на другой. На смуглой восточной красавице, вроде своей покойной мамаши.

За это она возненавидела его еще сильнее.

Андрей как раз ее-то не особенно ненавидел. Он просто ее терпеть не мог, в прямом смысле слова. Как делать детей с женщиной, отца которой погубил твой отец и которая об этом все время помнит? Поэтому и развелся.

Но вообще Андрей был злой. Хотя его можно понять. Юрий Владимирович женился по расчету: государственные люди вынуждены так поступать, все правильно, но почему сыновья должны отвечать за расчеты отцов? Почему, например, Андрей родился чернявый и скуластый, лицом совсем нерусский? Кстати, он и по крови был русский только на четверть: сам Юрий Владимирович тоже был наполовину это самое. А когда мать Андрея умерла, Ю. В. женился на Ольге Ивановне, красавице гречанке. Тоже, кстати, по расчету. И сделал ей трех детей. В шестьдесят с лишним лет! Старшенький из этих новых деток был папашин любимый. Бедный Андрей! Страшное дело иметь брата-соперника, который тебе почти во внуки годится.

Поэтому, когда Юрий Владимирович умер (на самом деле его убили свои, конечно же!), Андрей первым долгом отправил мачеху на историческую родину, в славный город Салоники. Вместе с братьями. Они там торчали лет шесть. Андрей тем временем разделался со всеми отцовскими друзьями и соратниками. Надеяться можно только на тех, кто тебе лично обязан.

Покончив со старой папашиной гвардией, он позволил братьям вернуться домой. Потом красиво сжег Киев, вырезал полгорода, а остальных продал в рабство. Стон стоял и печаль неутешная; а не надо аристократов из себя корежить. Потом двинулся на Новгород, но не вышло: тут уж его людей тучами брали в плен и продавали по дешевке на русских базарах.

Первая его жена, кстати, еще была жива. Она и составила заговор против бывшего мужа.

Когда ей принесли отрубленную руку Андрея, она поняла, что мстила, собственно говоря, не ему, а Юрию Владимировичу.

Но тут уж ничего не поделаешь.

Subtotal

15 декабря 2009 года….

Сегодня мне исполняется 59 лет.

Это, учитывая високосные годы, 21550 дней. Меньше, чем копеечек в двухстах пятидесяти рублях. Насыплешь такую горку, и многое станет ясно-понятно.

Тем более что за прожитую жизнь я:

двадцать лет спал без просыпу;

два года непрерывно ехал куда-то на городском транспорте;

год куда-то шел пешком;

два года сидел за партой или на студенческой скамье;

три с половиной года завтракал-обедал-ужинал;

год провел в ванной комнате и сортире;

почти полгода курил, то есть дымил, глядя в потолок;

недели две поднимался на лифте…

Но зато:

лет пять читал хорошие книги;

года два общался с хорошими людьми и три года сочинял, колотил по клавишам.

Что же. Будем и дальше…

Тем более что прекращать приказу не было.

Воскресный вечер в августе

исполнение желаний…

Саша Максимов стоял перед дверью собственной квартиры и думал: самому открыть или позвонить? Он долго так стоял, минут десять. Стоял и слушал, как лифт ездит вверх-вниз мимо его этажа. Он жил на седьмом.

Вот лифт остановился у него за спиной. Саша тут же нажал кнопку звонка: неудобно при чужих людях стоять перед собственной дверью. Из лифта вышел сосед с собакой. Поздоровались. Собака залаяла. Локси, Локси, — сказал Саша. — Локсинька.

Настя открыла дверь, глядя в сторону.

— Опять ключ забыл? — сказала она.

— Нет, — сказал Саша. — Просто.

Настя вздохнула и пошла в кухню.

— А кого я сейчас встретил, — вдруг громко и весело сказал он.

— Кого? — Она остановилась, обернулась.

— Кочержицкого. Да, да! Представь себе!

— Где? — спросила она.

— В Манеже, представь себе. Зашел на выставку, и прямо у входа…

Саша Максимов был художник по интерьерам, а Кочержицкий был председатель худсовета в Комбинате, и от него зависело, дадут ли Саше серьезный большой заказ, там был конкурс, и уже ясно было, что заказ опять уйдет к кому-то другому, три месяца эскизов опять коту под хвост, и опять эскизы, и усталое горестное молчание Насти, и вермишель с жареным луком, но!

Но! Но вот сегодня произошло чудо, он случайно встретил Кочержицкого, тот оказался милейшим мужиком, но не это главное, а главное — эскизы приняты, заказ дадут, железно, на этой неделе все будет подписано, и ура, наконец-то.

Настя смеялась, и поздравляла, и обнимала его, и они достали последнюю из старых запасов бутылку и сберегаемую на новый год сырокопченую колбасу, и пили, и смеялись, и строили планы, и им было хорошо, и они потом заснули, мокрые и горячие.

Вернее, Настя заснула, а Саша лежал, смотрел в потолок и думал, что это, конечно, глупо — так по-детски врать. Но он не мог больше терпеть тоску и злость, мрак и молчание, немой укор и полный тупик. Пусть неправда, пусть на три часа, зато весело и ласково. А завтра что-нибудь да будет. Война или революция, например. Или в самом деле Кочержицкий даст заказ. Бог все видит. А если Бога нет, так вот есть окно. Седьмой этаж.

От этой мысли ему стало совсем спокойно, и он заснул.

Когда он стал дышать мерно и чуть всхрапывая, Настя открыла глаза. Она сразу поняла, что Саша врет. Ну и что? Ну и подумаешь! А завтра можно будет вообще убежать отсюда. Хоть бы и через окно. Наплевать. Все надоело.

Утром зазвонил телефон. Саша потянулся с кровати к столу. Чуть не свалился. Выругался. Схватил трубку. Это был приятель Сева Шатурин. Он прокричал: Слушай радио, Горбачева свергли, у власти хунта, в городе танки! — и бросил трубку.

— Что такое? — проснулась Настя.

— Горбачева свергли, — сказал Саша. — У власти хунта. В городе танки.

Они с Настей счастливо засмеялись.

Бойцовка

мертвый язык

Во времена моей молодости был такой предмет, выточенный из титанового сплава. Штопор и открывалка в виде двух маленьких цилиндров. Они развинчивались, появлялся собственно штопор, а его футляр продевался в полукруглую проушину и становился поперечной рукояткой. Сама же проушина играла роль открывалки для пивных бутылок. В свинченном виде это был аккуратный брелок. Эта штука называлась бойцовка.

Потому что бойцами у нас назывались активисты по части выпивки.

Не столько по части выпить, сколько по части раздобыть.

Надобно сказать, что времена моей молодости были не слишком удобными в смысле купить чего-нито из выпивки. Это теперь полнейший ассортимент на каждом углу, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. А тогда и ассортимент был поуже, и магазинов сильно поменьше. И работали они, как правило, до семи вечера. Ну, до восьми.

До десяти работал только Елисеевский магазин на улице Горького.

А до одиннадцати — Смоленский гастроном на углу Арбата и Садовой. И точка.

Однажды мы сидели у моей подруги Лены И., на Речном вокзале. К половине двенадцатого уже всё допили. А хотелось страшно. А взять негде. И тут я сказал, что в Аэровокзале, на Ленинградском проспекте, круглосуточно работает кафе. И там, в принципе, должно быть.

— Ну, ты боец! — И все стали собирать деньги.

— Кто поедет? — легкомысленно спросил я.

— Ты и поедешь! — закричали все и дали мне рублей десять.

Я взял с собой двух девочек для храбрости и веселья. Туда домчали на метро и троллейбусе. Заходим. Кафе закрыто, естественно. Но зато работает буфет. Народу никого. И продается болгарское Каберне! Сорок копеек стакан! Ура, какое счастье! Но только в розлив. Строго. Бутылками ни-ни. Обещаю целый рубль сверху. Тетка крепка, как кремень. Она, дескать, за бутылки отчитывается. «Так скажите, что разбили!» «А где осколки?»

Что же делать-то?! И тут я вспоминаю, что утром ездил в зоомагазин за рыбками для маленькой сестры. Нужных рыбок не было, а пластиковые пакеты у меня в кармане. Прочнейшие, специальные, емкие!

Снова подхожу к прилавку:

— Вина, пожалуйста.

— Только в розлив, я же сказала!

— Да, да, конечно. Двадцать стаканов, пожалуйста.

Продавщица стаканы нам подвигает, мы их в пакеты льем, а она приговаривает:

— Ну, вы бойцы! Ах, бойцы! Вот так бойцы!

Мы пакеты завязали, уложили за пазуху… Обратно ехали на такси.

Все прямо рухнули. А один парень, он был постарше, подарил мне свою бойцовку. Как наградное оружие. Правда, я ее скоро передарил. Другому юному бойцу.

Трансакционные издержки

мертвый язык

В мое время поездка на троллейбусе стоила четыре копейки. На автобусе — пять, а на трамвае — три. На метро тоже пятачок, но я про городской наземный транспорт.

В начале и в конце вагона стояли кассы в виде железных ящиков, а сверху было устроено пластмассовое навершие плавных очертаний. Со щелью, куда кидать монетки. Они попадали на крышку ящика. Когда монеток накапливалось много, крышка под их тяжестью слегка опускалась, и они соскальзывали в ящик.

А сбоку была билетная лента, в такой кассете с ручкой. Заплатил, сам себе выкрутил билет и прошел, как говорится, в салон.

Люди просто так, бесплатно, билеты не брали. Стыдились, наверное.

Билет, как сказано, стоил три, четыре или пять копеек. Легче всего было в автобусах, потому что была монета пятачок.

А как быть в трамвае или в троллейбусе?

Поэтому вокруг кассы всегда была небольшая толпа и голоса: Мелочь не опускайте! Копеечку не бросайте, пожалуйста!

То есть я опустил пятак, а у кого-то три копейки и копейка, и вот я прошу, чтоб он мне эту копейку отдал. Потому что я пятак уже опустил. Ну, или я опустил гривенник, тогда мне надо получить пять, шесть, а то и семь копеек сдачи. В зависимости от того, автобус это, троллейбус или трамвай.

Случались сложные трансакции. Гражданин, не опускайте… Сколько у вас? Десять? Давайте сюда, держите две, и гражданка вам даст две, а тот товарищ должен женщине три, а она вам одну, и с того товарища еще одна..

Всё на доверии, что особенно интересно.

Никто не говорил: подумаешь, мелочь какая! Потому что, например, две копейки — это, если одной монетой, звонок по телефону-автомату. Или две коробки спичек. Или две газировки без сиропа. И вообще, если бутылка водки стоит 2.87, то никто тебе ее за 2.85 не отпустит.

Вот.

Однажды, году этак в 1970-м, поздним вечером сажусь в троллейбус. Народу никого. У меня пятак. Я его бросаю, отрываю билет, жду. На следующей остановке входят два араба. Я потом понял, что они арабы, по их разговору. А так просто два южных хорошо одетых товарища.

Я говорю:

— Копейку не бросайте, пожалуйста.

Один мне отвечает:

— Pardon?

Я не понял, что он иностранец. Мало ли. Я говорю:

— Одну копейку дайте мне, пожалуйста.

Он поворачивается к своему другу, они переговариваются. Тут я услышал, что по-арабски.

Оборачиваются — и протягивают мне по три рубля каждый. Ласково улыбаясь при этом.

Я хотел возмутиться, но потом тоже улыбнулся и отрицательно помахал рукой.

Потом вошла какая-то бабушка, и я с нее получил копейку. Сошел у метро. А арабы поехали дальше.

Север и юг

мертвый язык

Был чуточку похожий случай с другим исходом.

Мы с ребятами оказались на научной студенческой конференции в одном большом и прекрасном южном городе.

Идем гулять по красивой центральной улице.

Стоит мороженщик. Я решил съесть сахарный рожок. Он стоил 15 коп. Роюсь в кармане, достаю двугривенный, даю мороженщику. Рожок за пятнадцать, пожалуйста. Приятного аппетита, молодой человек. Но сдачи не дает. Я молчу, он молчит. Смотрю на него, он на меня. Довольно долго смотрим друг на друга. Потом я спрашиваю:

— Вот это мороженое, — показываю на купленный рожок, — сколько стоит?

— Пятнадцать копеек, — равнодушно говорит он.

— А я вам дал двадцать копеек.

— Ну? — говорит он.

— Но мороженое-то сколько стоит? — говорю я.

— Пятнадцать копеек, — спокойно говорит он.

— Но я ведь вам дал двадцать копеек!

— Ну? — холодно говорит он. — Зачем повторяешь, а?

— А сдача где? — вежливо говорю я.

Вдруг он взрывается. Вся его полуденная разморенная меланхолия мигом улетает прочь. Он взмахивает руками.

— Ты бедный, да? — возмущенно кричит он. — Ты, значит, совсем бедный, да? Весь такой бедный-несчастный?! Совсем голодный, да?! Раз ты такой бедный, тогда на, на, на! — Налившись яростным кирпичным цветом, он достает из кармана десятку и пихает мне: — На, бери, бедный такой! Бери, купи себе хлеб, а то с голоду умрешь!

Я так обозлился, что взял эту десятку и спрятал в карман.

— Спасибо, — говорю.

Он рот раскрыл от возмущения. Молчит и руками разводит.

А я повернулся и пошел к своим ребятам, которые стояли в стороне и за всем этим наблюдали.

Мороженщику уже неудобно было давать обратный ход, кричать: отдай, отдай. Да и нас было четверо все-таки.

Хотя назавтра мы уже по этой улице не гуляли.

А послезавтра и вовсе уехали в Москву. Говорить же о том, какое применение мы нашли этой десятке — излишне, полагаю.

Комок державы

мертвый язык. Зато мы делали ракеты

Дима Семицветов из фильма «Берегись автомобиля» был богат. У него был дом — полная чаша, и даже машина Волга. Для 1960-х годов это было ой-ой-ой. Для 1970-х тоже.

Потому что он работал продавцом в комиссионном магазине. Он мог придержать магнитофон фирмы Грундиг и получить за это деньги. У него был свой круг клиентов, пробиться в который было непросто.

Правда, тесть Семен Васильевич считал его воришкой. И страховой агент Юрий Деточкин тоже. Но это были исключения. Остальные искали с ним дружбы.

Комиссионный магазин — не просто скупка, барахолка, секонд-хенд.

Для обычных советских людей, не входящих в спецконтингент, то есть не прикосновенных к 200-й секции ГуМа, к магазину «Березка» и к поездкам за рубеж, то есть для 99 процентов советских людей, комиссионный магазин был почти единственным местом, где можно было безопасно приобрести дефицитный импортный товар. Безопасно — то есть не связываясь с фарцой.

Были знаменитые одежные комиссионки. Были технические (фото-радио) — на Новослободской, на Комсомольском, на Садово-Кудринской и на Смоленской-Сенной.

Знакомый продавец был очень нужен. Потому что пристойный товар сразу распределялся среди своих.

Надобно сказать, что в комиссионках часто продавались совершенно новые вещи. Потому что некоторые советские граждане ездили за рубеж. И привозили оттуда разное барахло, чтобы нажиться вдесятеро. Но многие из них боялись торговать самостоятельно, у себя на квартире. Поэтому они законопослушно несли всякие кофточки, брючки и магнитофончики прямиком в комиссионку. В комок, как говорили тогда.

А продавцы и товароведы бросались звонить своим клиентам.

Но, согласно правилам, вещь нельзя было держать в подсобке. Ее надо было вынести в торговый зал. Но можно было повесить на нее специальную бумажку, чек. Дело в том, дорогие дети, что товар у продавца надо было сначала выписать, а потом этот чек нести в кассу. Зачем, почему? А потому, что товар был в единственном экземпляре. Вот я решил его купить, говорю продавцу: «Выпишите мне эту вещь». Он выписывает. И я спокойно иду с этим чеком в кассу, и никто меня не обскачет на повороте.

Более того. Я мог сказать продавцу: «Выпишите, а я схожу за деньгами». Вот как удобно! Можно было выписать на целых два часа.

Продавцы этим пользовались. «Покажите мне эту кофточку!» — «Извините, она уже выписана».

Но некоторые опытные покупательницы говорили в ответ:

— Выписана? Так-с. А до которого часа? Покажите-ка чек. До половины шестого? Отлично! Сколько сейчас времени? Без пяти четыре? Отлично. Я подожду.

И ровно в половину шестого победно восклицали:

— А теперь выпишите ее мне!

Продавщица зубами скрипела, но ничего не могла поделать.

Бедная продавщица.

Бедная клиентка продавщицы, которая вся в мыле вбегала в магазин без двадцати пяти шесть, и увы.

Бедная опытная покупательница, которая маялась полтора часа у прилавка и покупала кофточку более из азарта и злости.

Бедные все.

Слова и выражения

мертвый язык

Конечно, если ты от Петра Иваныча, тогда вообще не было никаких проблем с получением дефицитных товаров и услуг. Говори: я от Петра Иваныча. Плати, сколько скажут, и забирай.

Но сами по себе деньги, в одиночку, без поддержки со стороны Петра Иваныча, в той системе не работали.

И как трудно было человеку, которого жизнь заставляла вступить на стезю блата, нужных людей и полезных знакомств!

Честные и порядочные советские люди — и потомственные интеллигенты, и простые труженики — сходились в одном: Ну, не умею я давать взятки! И договариваться не умею! Слов таких не знаю!

Однако такие слова и выражения были. Например.

Продавцу мясного отдела:

— Мясо, значит, по два двадцать… А по три тридцать нету?

Находчивый мясник мог ответить:

— Есть по три пятьдесят.

Администратору в гостинице:

— Я по брони Госбанка (или Министерства финансов).

Если администратор был согласен, он отвечал «давайте паспорт». Надо было вложить туда червонец и протянуть в окошечко.

А вот как поступал один мой знакомый, житель одного прекрасного южного города.

Он приезжал в Москву, приходил в ГУМ, заходил в пустую секцию мужской верхней одежды, подходил к продавцу и говорил:

— Мне нужно два модных английских осенних пальто!

— У нас импорт бывает только Венгрия, — вяло отвечал продавец. — Но сейчас нету. Может, в конце месяца завезут.

— Вы меня не дослушали, — ласково говорил мой знакомый. — Я хочу купить два пальто. Модных, понимаете? Английских, так? Два! — Он поднимал два пальца. — Два, понимаете? Одно себе, другое — вам!

Продавец светлел лицом.

— Как раз сегодня утром подвезли, — негромко говорил он.

И приглашал пройти в примерочную.

Вечный город

отвези меня, шеф, на Пьяцца дель Пополо…..

Один знакомый римлянин советовал мне: когда в Риме садишься в такси (особенно если долгая дорога, из аэропорта, например), надо сказать таксисту: ricevuta, per favore! Квитанцию, пожалуйста.

Тут уж он не накрутит, поскольку ты можешь прийти в таксопарк и пожаловаться, имея на руках документ. Я на всякий случай всегда просил ричевуту.

Один раз вышло смешно. Таксист взял с меня 10 евро, а ричевуту написал — безо всякой моей просьбы — на 25 евро. Я спрашиваю — почему? Он говорит — раз вы просите ричевуту, значит, вы понесете ее на свою фирму, чтоб вам оплатили поездку на такси, ведь так? Ну, пусть вам заплатят побольше!

Логика такая.

Раз я не смог обжулить вас, давайте вместе обжулим вашу фирму!

Потому что она наверняка обжуливает государство. А государство как обжуливает своих партнеров на мировой арене, вообще кошмар.

Но, если честно, эти партнеры сами хороши. В общем, la vita è un gioco! Жизнь — это игра!

С ненулевой суммой, что особенно восхитительно.

Послесловие

сорок тысяч разных книжек

Лет пятьсот тому назад я любил одну женщину. И она меня тоже, наверное. Потому что мы прожили вместе тринадцать месяцев. Мы с ней не были расписаны, но считали себя мужем и женой, и называли так друг друга в разговорах со знакомыми ведь мы жили под одной крышей и вели совместное хозяйство.

Я часто бывал к ней несправедлив, требователен, зол. Это было ужасно. Но это было понятно: я пришел к ней весь израненный-истерзанный; уж простите за такую красивость, но это я для краткости. Она меня приголубила и успокоила, подарила бесценное чувство любимости. По всем правилам мою душу должна была наполнять светлая благодарность и нежная терпеливая любовь, а вот поди ж ты… Впрочем, она меня тоже мучила. Потому что она тоже была израненная-истерзанная своим прошлым, даром что ей было чуть за двадцать, да и мне тоже.

Израненным людям трудно вместе, чего уж там.

Потом мы расстались.

О, эти три слова!

Любая история кончается ими.

Краткий аккорд: Па-рам пам пара-рам. Потом мы расстались.

Да, потом мы расстались, она несколько раз выходила замуж, а потом уехала в очень далекую страну, где и осталась жить.

Все эти пятьсот лет мне трудно было вспоминать о ней, об этих тринадцати месяцах. Я ругал себя и укорял ее. Было неприятно. Стыдно, досадно, тяжело.

Но буквально позавчера я вдруг вспомнил ее, и неожиданно почувствовал, что эти воспоминания мне легки. Интересны. Любопытны. Забавны. Даже трогательны. Но не более того.

Как будто бы только сейчас эта история завершилась. Наконец-то поставлена точка. Будто бы кусок моей жизни превратился в книгу. Будто бы эта книга стоит на полке. Я могу ее взять, перелистать, почитать, сидя в кресле.

Погрузиться в эти страницы страсти и стыда, злобы и нежности, раскаяний и упреков, чашек и тарелок, комнат и коридоров, городских тротуаров и дачных проселков, веселых пьяных ночей, похмельных рассветов, бесконечной вереницы друзей и подруг, отъездов и возвращений, простынь и одеял, рук и ног, поцелуев и объятий, бешеных ссор, страшных обид и новых ласковых примирений, казалось бы, теперь уже навсегда, навсегда…

Вздыхать, морщить лоб, снимать очки, промокать платком глаза, но каждую секунду понимать — это всего лишь книга.

А потом закрыть книгу и поставить на место. Я даже забеспокоился.

Узнать бы, как она там, в своей далекой стране.

Буря над Алатау

нас мало, избранных, счастливцев праздных

У мамы была подруга, артистка Катя С. У нее был муж Юра. Он был высокий красивый мужчина. С залысинами. В больших роговых очках. В сильно не новом, но дорогом и отлично сидящем костюме. Всегда в белой рубашке и галстуке.

Юра С. был переводчик с туркменского, киргизского и прочих языков советской Средней Азии. Он переводил прозу. Толстые романы тамошних прижизненных классиков. Про путь дехканина в революцию. А также про борьбу с басмачами в разрезе преодоления психологии кочевника на пути социалистического строительства. В общем, Буря над Алатау. Или Заря над Памиром.

Одни говорили, что он настоящий востоковед-полиглот. Другие — что он переводит с подстрочника или вообще сам всё сочиняет, пообщавшись с киргизскими классиками в ресторане ЦДЛ. Получив от них основную идею и нечто вроде аванса.

Никто не знает, как было на самом деле. Наверное, и так и этак.

Но я немножко про другое.

Катя рассказывала:

Однажды Юра долго был в творческом кризисе. Как-то ему не работалось. Не переводилось. Или в кризисе были киргизские романисты. В общем, он года полтора ничего не делал. И не получал денег. Это ощущалось. Катя была артисткой, она бегала по детским утренникам, чтоб заработать. Но все равно не хватало. А Юра просиживал целыми днями в ресторане ЦДЛ и от всех вопросов отмахивался.

Но вот однажды он вечером пришел домой, прошел в свой кабинет, сел за стол, достал из портфеля толстую папку и углубился в чтение. Катя тайком перекрестилась.

Назавтра из кабинета раздалось долгожданное тарахтение пишущей машинки.

Юра снова работал! Катя так радовалась, что даже ни о чем не спрашивала.

Но однажды, принеся ему чай, увидела, что он пишет:

«Уважаемый Иван Иванович!

Благодарю Вас за письмо. Ваши соображения по вопросу ловли окунька внахлыст интересны и содержательны. Совершенно согласен с Вами по поводу привязки блесны. Что касается манеры закидывания, то тут существуют разные мнения. Обратитесь к литературе, как советской, так и дореволюционной, а также к опыту Ваших друзей-рыболовов, прежде чем делать окончательные выводы.

С уважением,

общественный консультант журнала „Рыболов-спортсмен“

Ю. С.».

— И ведь главное, на общественных началах! — рыдала Катя. — То есть бесплатно! Я его чуть не убила!

Но потом очередной среднеазиатский классик написал очередной роман-эпопею, и жизнь в очередной раз наладилась.

Рождественские встречи

рече безумец в сердце своем.

В самом начале 1980-х я писал сценарий. Про школьников старших классов.

В сценарии был верующий десятиклассник. Лучше сказать, он искал Бога. Читал что-то духовное. Осторожно заходил в храм. Давал сам себе обеты: не курить, не пить, не ругаться скверными словами и не прельщаться женским полом. И даже иногда носил под рубашкой железные цепи — как будто бы вериги. Это было смешно и трогательно.

Он был нужен для полноты картины. Потому что среди героев сценария были самые разные мальчики и девочки: идеалисты и циники, богема и мещане, карьеристы и скромники. Я решил, что такая альтернатива тоже может быть. Вернее, она реально была. Потому что я знал таких ребят.

На киностудии сразу сказали:

— А вот это, вот все вот это, выкинуть безо всяких разговоров.

— Но почему? — воскликнул я. — Смотрите, ведь этот мальчик в конце концов становится нормальным парнем. Преодолевает, так сказать, свои колебания. Это ведь четко написано, правда ведь? Почему бы не показать его трудное духовное взросление?

И я полчаса нес всякую постыдную околесицу.

— Правда, правда, — устало сказал редактор. — Но только имейте в виду: согласно недавнему распоряжению Госкино, не только таких трудно взрослеющих ребят… даже церковного здания в кадре нельзя, вы поняли? Даже в качестве проходной детали пейзажа купол с крестиком нельзя, вам всё ясно?

Другой редактор, занимающий крупный пост в Госкино, тогда же говорил мне:

— А я не против хорошего, умного, уважительного фильма на такую тему. Я очень даже за. Я готов пробивать такой фильм через все инстанции. Давайте напишите сценарий, заключим договор, начнем работать. Но, конечно, вы понимаете, это не может быть прямая пропаганда религии и церкви. Герою, который искренне верует в Бога, нужно противопоставить искреннего атеиста. И атеист должен победить его в этом вечном споре. Атеист должен доказать герою, и всем нам заодно, что никакого Бога на самом деле нет. Так доказать, чтобы я, я… — тут он откинулся в кресле и похлопал себя по груди, — чтобы я лично в это поверил. Вы сможете написать такой сценарий? Сможете убедить меня — а значит, и самого себя! — что Бога нет?

И он посмотрел на меня маленькими голубыми глазами сквозь сильные минусовые очки.

Та самая, которая

в шумном городе, на окраине.

Антипов сумел уйти со свалки. Это трудно было: обычно там и помирали. Но он уговорил шофера. Шофер ему разрешил в кузов залезть, и вывез.

Остановился у метро, как договорились. Антипов вылез и стукнул кулаком по двери кабины.

Он, конечно, не думал, что шофер его позовет залезть в кабину и ехать дальше. Но получалось, что надеялся. Потому что шофер на самом деле спас ему жизнь, раз вывез со свалки. А когда человеку спасаешь жизнь, всегда хочется с ним поговорить. Антипов один раз спас жизнь одному бомжику — тот спал как убитый, а бульдозер двигал гору мусора на него. Так бы и завалил, если бы не Антипов. Поэтому они потом держались вместе. Но скоро этот бомжик умер все равно.

Да. А шофер просто газанул и поехал дальше.

Антипов стоял, обрызганный водой, ослабевший и замерзший.

Повертел головой, увидел автобусную остановку.

Сел на скамейку и стал думать. Первый раз за шесть лет. Шесть лет, это же надо. Огромный срок. Но как мало при этом! Всего за шесть лет он слетел со всех ступенек. Поругался на работе, уволился. Поссорился с женой, развелся. С сыном не смог удержать отношений. Из-за Наташи, потому что она была жена сына. Нехорошая история. Сама Наташа, конечно, хорошая была, но не надо было этого делать, сын все-таки дороже. Но такое только потом понимаешь, а тогда — любовь, и в голове пусто. Наташа его тоже любила, а прогнала потом, когда он стал слишком выпивать из-за прошедшей жизни.

Кстати, на свалке он пить бросил. Совсем. Напрочь. Он радостно засмеялся.

Парень, сидевший на другом краю скамеечки, покосился на него.

У парня в руках был мобильник.

— Слышь, — сказал Антипов. — Извини. Позвонить надо.

— Ну ты вообще, — хмыкнул парень.

Но потом очень внимательно посмотрел на него и сказал:

— Ладно. Говори номер, дед.

— Я номера не знаю, — сказал Антипов.

— Как же ты звонил? — спросил парень.

— Там просто было Наташа, — сказал Антипов. — Найдешь Наташа, нажимаешь, и вот. Вдруг она у тебя есть.

— Кто? — спросил парень.

— Наташа, — сказал Антипов.

— Есть, — сказал парень. — Но она другая.

— Неважно, — сказал Антипов. — Позвони ей, сынок.

Парень вздохнул и понажимал кнопки. Телефон в руки Антипову не дал, сунул ему к уху. В телефоне был женский голос.

— Наташа, это я, — сказал Антипов. — Звоню попрощаться.

— До свиданья, — сказала другая Наташа. — А вы куда едете?

— Далеко-далеко, — сказал Антипов и умер.

Парень отодвинул телефон от его уха и набрал «скорую».

Сестра на «скорой» была Наташа. Та самая, единственная.

Но она не узнала Антипова. Вот и хорошо.

Пуговка и стрижка

не пробуждай воспоминаний.

Приснился сон, что я приехал в старый подмосковный поселок снимать дачу. Хотя зачем мне снимать дачу, у меня своя есть, тоже в старом поселке.

Но сон есть сон. Приехал снимать большую и дряхлую дачу, где на крылечке ограда с потемневшими балясинами, а в комнате абажур и плюшевая скатерть. Такое только во сне бывает. Теперь, во всяком разе.

Хозяйка — сильно немолодая женщина с короткой стрижкой. Фотографии на стенах, из которых ясно, что этот дом когда-то принадлежал ее деду. Вот она сидит у него на коленях, одетая под мальчика, в матроске; потом хозяином стал ее отец, вот он, с тонким худым лицом, а она в брюках и жокейской кепке с пуговкой.

Выходим на крыльцо, разговаривая.

На соседней даче с тонким стеклянным дребезжанием открывается окно веранды. В окне пожилой господин. В красивой дачной куртке, с трубкой в зубах. Сине-серебристое облачко дыма. Он кивает нам, низко склонив голову. У него коричневая блестящая лысина. Видно, что он значительно старше моей собеседницы.

Я киваю в ответ.

Ветер доносит сладкий запах трубочного табака.

Моя собеседница, не отвечая на поклон соседа, садится в старое плетеное кресло.

— Когда-то я любила этого человека, — говорит она громко, хотя он может услышать, да и видно, что он слушает. И зачем она говорит это незнакомцу, то есть мне? Ах да, это же сон! — Да, — продолжает она, — я любила его с четырнадцати лет, он был меня старше лет на десять или чуть более того. Представляете себе, девочка-подросток и выпускник университета? Я следила за каждым его шагом, знала про него все. Старалась его встретить и проводить, у калитки или на платформе электрички, как бы случайно. Мы были знакомы, да, конечно! Наши отцы были коллегами. Мы иногда разговаривали. Он мне улыбался. Потом он женился. У меня тоже была какая-то своя жизнь, двое детей, с первым мужем я развелась, второй муж умер. Или наоборот? Боже, я не помню! Дети разъехались, а я всё смотрела через забор. На его жизнь. А он больше не смотрел в мою сторону. Даже не кланялся, представьте себе. А потом он оказался один. У него никого нет, у меня никого нет, и мне надо было чуточку подтолкнуть события. Всего лишь ответить на его поклон, и мы были бы вместе. Я так мечтала об этом. С четырнадцати лет. Ах, как он мне снился, в четырнадцать лет… А вот теперь не захотела! — Она свободно смеется и просит у меня сигарету.

Со стеклянным дребезжанием закрывается окно на соседской веранде.

— Тридцать пять тысяч в месяц вам, конечно, дорого, — говорит она. — Но и мне дешевле сдавать нет смысла, одни только платежи за газ, плюс налоги.

Пожилой господин зажигает у себя в доме свет. У него там тоже фотографии на стенах. Но издали не рассмотреть.

Год Тигра

дачный ужин у камина

Степанов нанял бригаду делать ремонт на своей подмосковной даче. Четыре здоровых добродушных мужика, отличные мастера. Они жили тут же, в мансарде. Степанов, его жена и двенадцатилетний сын за эти недели просто сроднились с ними. Степанов был человек богатый и со связями, но безо всякой спеси, потому что сам был из простых, из далекого южного города, и очень гордился этим. Так что он, бывало, садился ужинать вместе с мастерами.

Вот однажды ужинали они у камина все вместе, а бригадир говорит:

— Вот смотрю я на вас, и вроде как давно вас знаю. Лицо очень знакомое. — И вынимает из бокового кармана серенькую фотографию совсем молодого Степанова. — Это вы?

— Ишь ты! — говорит Степанов. — И правда я! А вы, случайно, не из N-ска?

— А то! — говорит бригадир. — Но все-таки я спутал, ошибся. Это не вы.

— Да нет, я! — смеется Степанов. — Точно, точно я! Вот смотрите, на шее родинка. И ухо тоже мое, видите?

— Вижу, — говорит бригадир и кивает своим ребятам.

Они вскакивают и привязывают к стульям Степанова, его жену и маленького сына. Завязывают им рты. А бригадир достает из портфеля фотографии. Одну за одной.

И выходит, что лицо Степанова — это часть большого снимка, где Степанов среди толпы хватает женщину и сдирает с нее одежду. Вот она уже голая совсем. Вот он ее на землю валит, а все кругом хохочут. Вот он стоит над ней, а в руке у него железный шомпол. Потому что это тот самый погром на юге, который случился много лет назад.

— Это была моя сестра, — говорит бригадир. — И теперь мы тебя будем казнить. Прямо здесь, при жене и ребенке. Вот пока я курю, ты сам придумай как. Чтоб было честно.

Закуривает. Садится в кресло.

А его напарник берет кочергу и кладет в камин.

Степанов из последних сил извернулся, перегрыз кляп и закричал:

— Нет! Нет! Я не виноват! Я никого не убивал! Я ничего такого не делал! Я только вечером за речкой поймал девчонку из соседнего пионерлагеря и крапиву ей в трусы насовал!

Жена вскочила с постели, схватила опасную бритву и шепчет:

— Так, значит, это был ты?

Степанов шарахнулся от нее, забился в угол постели, а она наступает.

— Это был ты? — И бритвой по одеялу.

Но потом тихонько легла с ним рядом. Он даже не заметил, как она проснулась от этого страшного сна. Спит себе, сопит, как будто все в порядке.

Она попила воды.

А может быть, на самом деле все в порядке?

Может быть, эта новогодняя смска на самом деле по ошибке пришла. «Дорогой тигрик, целую носик, твой котик». Фу, какая пошлятина!

Да, конечно, ошибка.

Здесь и там

ты умер, а я завтракать пойду.

Почему похороны так ужасают?

Не только потому, что человека нет. Больше нет. Был, и всё.

Потому что вдруг сознаешь: сегодня же вечером, особенно если ты не близкий, не ближайший человек покойному, — сегодня же вечером, на поминках, особенно во второй-третий час поминок, уже будешь пить и закусывать, и беседовать, и даже улыбаться как ни в чем не бывало.

И если ты даже ближайший человек покойному, ты все равно выпьешь, и закусишь, и, даже выпив простой водки и закусив простым, как положено на поминках, блинчиком, ты все равно ощутишь горлом обжигающий спиртной холодок, и прожуешь свежее пористое тесто, почувствуешь его проголодавшимся языком, нёбом, животом, а потом, утерев слезу — от печали, от водки ли? — нальешь вторую и потянешься за другим блинчиком и положишь на него селедки кусочек.

То есть будешь жить. Всем телом.

А он в деревянной коробке в глухой морозной яме под горой земли с вянущими цветами.

Или вообще уже прахом пошел в печи.

Или того ужасней: мы тут слова говорим, выпиваем и закусываем, а он в деревянной коробке лежит совсем один, и даже не под горой цветов, а так, в подвале, ждет очереди на сожжение. Но ужасает даже не это.

На какой-то миг вдруг ощущаешь себя на его месте.

И вдруг отчаянно кричишь внутри себя:

— Это я лежу совсем один в деревянной коробке, а они слова говорят, выпивают и закусывают. Живут! А я мертв, одинок, заперт, закопан, прахом пошел…

Вот и кажется иногда: хорошо бы в предпоследний миг приходили какие-то тайные доктора, забирали бы его в тайную дальнюю лечебницу, за границу, в Азию, в Китай, в Тибет, — и мы бы думали, что он жив.

Нам было бы велено так думать.

Нам бы оттуда посылали письма: «состояние тяжелое, но стабильное».

Лет пятнадцать бы посылали. Или сорок пять.

А потом бы последнее письмо: в монастыре таком-то на сто третьем году жизни закончил свое земное странствие ваш отец. Урну с прахом получить… и т. д.

Но это еще хуже, наверное.

Как «десять лет без права переписки».

Или вот еще.

Часто говорят и пишут: человек не умирает, пока о нем помнят.

Утешение остающимся и наставление живущим. Двойное наставление, кстати. Помни об ушедших, и они тем самым будут живы. Живи так, чтоб о тебе помнили после твоей смерти: тем самым как бы не умрешь.

Да, в каком-то высоком смысле это так. А если представить себе такой выбор: вам предлагается умереть буквально завтра.

Но зато вас будут помнить вечно. Монументы, улицы, корабли, библиотеки, стипендии. Мемориальные доски. Юбилеи, выставки и конференции. Мемуары. Устные легенды. Не говоря уже о благодарной памяти непосредственных потомков.

Или — умереть в глубокой и безболезненной старости, в здравом уме и твердой памяти.

Но о вас тут же забудут. Умер, и ладно, хватит о нем. Даже сорок дней не отметят. Урну из крематория не заберут, и по прошествии года ее закопают в общую яму для невостребованных прахов.

Что выбрать?

Один мальчик

в родном городе

Юля Самарина сначала немножко испугалась, когда вдруг расхотела есть. Она была дорогой девочкой и поэтому следила за фигурой, старалась есть поменьше и очень мучилась от своего аппетита. А тут расхотела напрочь, особенно мясо. Но подумала, что ничего, так даже лучше. И месяца три жила спокойно, стройная и красивая, как всегда.

Четырнадцатого октября в ресторане Рокфор ее вырвало прямо за столом. Прямо на стол. Белой слизью с кровью. На большую красивую тарелку с салатом. На две минуты она потеряла сознание. А когда очнулась, то официантка ей сказала, что клиент, добрый человек, за все заплатил и вот, даже оставил ей на такси. И дала мокрое полотенце утереться.

Она доехала до дому. Разделась, приняла душ, обсохла и долго смотрела на себя в зеркало. Красивый у нее был живот, втянутый под ребрами и нежно круглящийся внизу, над аккуратным лобком. Присмотрелась и увидела продольные морщинки и вялую кожу. Она схватила тон и стала затирать живот, делать его как раньше, смуглым и свежим.

Потом просидела на кухне полночи, а утром пошла к врачу.

Неделю бегала по разным анализам. Двадцать третьего собралась и уехала к себе. Ехать было ночь.

Город был маленький, грязный и бедный. Она хоть и была в серых брючках и простой куртке, на нее все равно оглядывались.

Она долго звонила в дверь. Мать, седая и патлатая, с чернотой под глазами, открыла и сказала:

— Уходи, ты мне не дочь.

— Я очень заболела, — заплакала Юля.

— Я тоже, — сказала мать и захлопнула дверь.

У Юли были деньги, она сняла квартиру. Стала ходить в магазин и готовить себе обед. Встала на учет в поликлинике, пила лекарства по часам.

Скучно было, особенно по вечерам, потому что настала совсем уже осень.

Юля вспомнила, что был один мальчик, который любил ее когда-то. То есть всего пять лет назад, в десятом классе. А кажется, сто лет прошло.

Юля его нашла. Он работал на мебельной фабрике. Она встретила его у проходной.

— Узнал? — сказала она. — Пойдем ко мне, если время есть.

Он узнал, поцеловал ее в губы и сказал:

— Ты мне в эту ночь как раз приснилась. Я неженатый, между прочим.

— Не надо на мне жениться, — сказала Юля, когда потом они сидели в темной комнате на кровати, прикрывшись одеялом. — Я скоро умру.

— Врешь, — отодвинулся он.

— Честное слово, — сказала она.

— Страшно? — спросил он.

— Очень, — сказала она, встала, накинула рубашку, подошла к окну. — Хотя на свете умерло гораздо больше людей, чем сейчас живет.

— Тогда тем более поженимся, — сказал он. — Не бойся, ты что.

— Да ладно, — сказала она.

Он тоже встал, натянул трусы и майку. Подошел к ней. Они поглядели в окно. С неба валилась холодная темнота со снегом. Они обнялись.

Зимний путь

бесконечные уроки.

Не так уж я мистически просветлился за последние годы.

Но стараюсь из событий прошлого извлекать всякие уроки.

Особенно хорошо, когда события мелкие, а уроки не очевидные.

Вот вспомнил, как слушал Бриттена в Большом зале Консерватории. В задней ложе партера. Там были две большие парадные ложи у сцены и еще две (или четыре?) маленькие, сзади, за 24-м рядом.

Дело было в начале 1970-х. Поздней весной или ранней осенью? Не помню. Помню, было светло, сухо и тепло, я был в плаще или просто в пиджаке.

Я подошел к Большому залу. Спросил у людей, которые толпились у кассы: «Что сегодня?»

Ответили: сегодня Шуберт и Шуман. «Зимний путь» и «Любовь поэта». Поет Питер Пирс, аккомпанирует Бенджамин Бриттен.

Вот это да.

Билетов, конечно, нет. У кассы сутолока. Лезут через головы друг друга, записки тычут, что-то кричат.

Какой-то нестарый мужчина сказал: «Вот у меня есть билет, вам нужно?»

Я схватил билет. Рубль двадцать. Отдал деньги. Вдруг вижу — билет жутко мятый и потертый. Как будто он месяц в кармане лежал рядом с носовым платком. И дата не та! Сегодня, к примеру, двадцатое мая, а билет — на тридцатое апреля.

Я хватаю этого человека за рукав:

— Вы что мне продали, эй! — И тычу билет ему в нос.

Он спокойно отвечает:

— Концерт перенесен. Видишь, — вдруг на «ты», — на стенке написано.

Вижу, правда, написано. «Билеты действительны», и все такое.

— Извините, — говорю.

— Пожалуйста, — говорит. — А если бы я захотел тебя обмануть, то будь уверен, не на рубль двадцать, а на сто тысяч. И ты бы этого не заметил.

Хмыкнул и ушел. Кто он был? Ну, неважно.

Захожу в ложу, мой стул в первом ряду. Слева от меня сидит знаменитый музыковед Светлана Виноградова. Красавица с черной родинкой на лбу. Жадно ест пломбир в вафельном стаканчике. Два стаканчика съела. Вместо «браво-бис» кричит «Здорово! Еще!». И руки с пломбиром, аплодируя, перебрасывает через барьер ложи. Того гляди уронит. Но нет, обошлось.

Концерт поразительный. Свободное, привольное пение, этот Пирс просто всем собою поет. Бриттен играет так аккуратно, нежно, пристально. Пирс сильно артикулирует немецкие слова. Особенно звук «t» в конце слова. Beginnt получается почти как beginnTch.

На бис спел какой-то Christmas Carol. «I wonder, oh, I wonder the sky». Совсем по-другому, голос-колокольчик.

Я удивлялся. Великий композитор современности аккомпанирует пусть превосходному, но все же просто тенору.

Потом я узнал, что Пирс, как бы это сказать, был спутником жизни Бриттена с самых юных лет до его смерти.

А сильно потом я посмотрел «Пианистку» по роману Еллинек.

Там тоже кто-то пел «Зимний путь». Но не так, совсем не так.

Какие тут уроки? Где?

Да в каждом мгновении, в каждом движении и звуке. В случайности всего, что происходит.

Дачное. Шутник

он, верно, был упрямей всех..

Давно это было. Пришли к нам на дачу местные рабочие. Новую помойку отрыть, кажется. В очень веселом настроении.

Один говорит:

— У Симонова были!

Другой говорит:

— Ух, юморист! Прямо идем смеемся всю дорогу!

— Да, отмочил! — говорит первый.

Строгий облик сухощавого, серебряно-седого Симонова как-то не вязался с такими словами. Понимаю, если бы так про Червинского сказали. Или там про Дыховичного и Слободского. Вот эти — на самом деле юмористы. Комедиографы и вообще шутники.

Помню, как Владимир Захарович Масс, сам эстрадный юморист, говорил, что с трудом высиживает застолье со своими коллегами: «Ну, все время хохмы и каламбуры! Сил моих нет, скулы сводит!»

Вот я и спрашиваю:

— Чего же это он отмочил?

Они говорят:

— Приходим, калитка отперта, заходим на участок. К крыльцу подходим, кричим «хозяева, хозяева!». На крыльцо сам выходит. Трубку курит. Мы говорим: «Работа есть, Константин Михалыч?» Он говорит: «Да работы-то много. Вон у сарая крыша течет. Вон забор заваливается. Яблони окопать надо. Полно работы…» Мы говорим: «Константин Михалыч, да мы мигом, да мы сейчас!» А он говорит: «Да погодите!» Помолчал, трубку покурил и вздыхает: «Работы много, да что толку. Денег нет».

Развратница

светлой летней ночью…

— Все случайно вышло, — сказал Василий Матвеевич С., представитель нашей страны в одной из ООНовских гуманитарных организаций. — Я тогда на «скорой» работал, водителем. Была у нас одна врач. Старше меня, но не очень. Мне двадцать два было, а ей под тридцать. Все говорили, что она развратница.

Красивая? Черт знает. Если всё по отдельности — ничего такого. Нос курносый, глаза широко расставленные. Фигура в рюмочку, талия — двумя ладонями. Ножки не очень, правда. Но какая чепуха, все эти ножки-глазки! — Василий Матвеевич отпил коньяку и перевел дух. — Смотрю на нее, всё внутри дрожит.

А она со мной вежливо и деловито. Добрый день. Адрес такой-то. Чемоданчик подержите, пожалуйста. Спасибо. До свиданья.

Один раз ночь была, лето, приехали с вызова, на станции никого нет. Она нагнулась к столу, что-то пишет, я не стерпел и хвать ее за задницу. Она повернулась, посмотрела мне в глаза секунды три, и поцеловала. Ох, как мы целовались. Потом сама меня раздела. Господи, твоя воля, я эту голую тонкую крепкую талию в руках держу, рассвет, сизая дымка, и такая женщина. Сильная, страстная, влюбленная, и вся моя.

Едва дождался следующего раза. Купил сок, пирожные, чтоб было все приятно. Обнял ее за плечи, а она выдернулась:

— Что с вами? Вы в уме?

Я говорю:

— Татьяна Сергеевна! Таня! Ты что?

— В каком смысле? — морщит переносицу.

Я подумал — может, я на самом деле не в уме?

— Таня, — говорю, — ты же во вторник вот тут, на этой кушетке…

— Ах, вон вы про что, — смеется. — Да, правда. Ну и что? Это был сон. Наша общая внезапная фантазия. И я прошу вас, прошу тебя, милый Вася, не надо эту фантазию портить. Уж не знаю, кем я тебе приснилась, а мне приснилось, что ты прекрасный, сильный, властный мужчина. А ты просто шофер. Докторша и шофер! Как это пошло, Вася.

Нарочно говорила с ударением на «о» — шофер, — чтоб мне обиднее.

Я эту смену с ней отъездил. Но завтра уволился.

Раннее лето было. Решил в такси пойти.

Но подумал: нет, брат, шалишь! И сел готовиться в мединститут. Почти год готовился. Поступил. Тем более я после армии, член партии, все такое.

Тяжело учиться было. Ведь я по натуре не врач. В гное ковыряться не люблю. Но ничего. Даже в аспирантуру поступил. По специальности «организация здравоохранения». Стал доцент, потом профессор, потом на международную работу двинули.

— Вот, — Василий Матвеевич взял рюмку и понюхал коньяк. — А потом нашел ее. На той же станции «скорой помощи», представьте себе. Прихожу. Она не узнает: я уже седой, короткая стрижка, костюм французский, крокодиловый кейс. А она все такая же. У меня, честно, сердце заколотилось.

— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, — говорю. — Я шофер Вася. Ныне профессор медицины в ранге советника-посланника. Айда в Париж, Таня? — И визитку протягиваю.

Она визитку прочитала, сморщила нос и как захохочет:

— Вася! Милый Вася! Не надо все портить!

Сунула мне визитку обратно.

Я повернулся и ушел.

— Развратница, — сказал Василий Матвеевич и выпил. — Сучка, стерва, дрянь.

Налил себе еще и попросил у меня сигарету.

Дядя Дима Драгунский

родственники

Генерал Давид Драгунский и мой отец познакомились так.

1949 год. Идет полковник Д. Драгунский по Москве. По Пушечной улице. Там Центральный дом работников искусств. На стене афиша: «Театр пародии и шутки „Синяя птичка“ под руководством Виктора Драгунского». Он заходит в двери, билетов нет, народ возле кассы толпится. Он говорит администратору:

— Дайте пропуск, моя фамилия Драгунский, я брат Виктора.

Администратор звонит в артистическую:

— Витя, тут пришел полковник, дважды Герой. Он правда твой брат?

Отец отвечает:

— Конечно, правда!

Они подружились и даже нашли какую-то общую троюродную бабушку.

Давид был из Святска, Виктор из Гомеля — 52 километра всего.

Однажды отмечали мой день рождения — общее застолье, с родителями, родственниками и моими товарищами. Так у нас в семье было принято до моего восемнадцатилетия.

Пришел и дядя Дима. В генеральском мундире. А в конце вечера один мой приятель немножко перебрал.

Ни с того ни с сего он сказал дяде Диме:

— Вот вы генерал, да? А я вот не люблю армию!

Громко так сказал и дерзко.

У меня, честно скажу, все похолодело внутри. Сейчас, думаю, дядя Дима стукнет кулаком по столу и скажет: «Мальчишка! Сопляк! Ты с кем разговариваешь!» И значит, я должен первый сказать этому парню: «А ну извинись! И вообще уходи отсюда!»

Но дядя Дима улыбнулся и сказал:

— Я тоже не люблю армию. Чего тут любить? Это служба.

Дядя Лёня

почему он сказал «да»….

Итак, моему папе позвонил администратор и спросил: «Тут пришел полковник, дважды Герой, по фамилии Драгунский — он правда твой брат?»

Папа сказал: «Конечно, правда!»

Почему?

Может быть, он подумал: человеку очень хочется на спектакль. И вот человек такое выдумал. Но раз ему так хочется, то пусть его пропустят.

Или свою роль сыграло обаяние слов «полковник, герой»? Ведь это же лестно, когда такой человек называет тебя своим братом!

Может быть. А может быть, всё проще. И грустнее.

У моего папы был брат Лёня. Сводный, от другого отца. Поэтому у него отчество было Михайлович. Но бабушкина фамилия — Драгунский. Потому что второй муж скоро бросил бабушку Риту. Они жили втроем — бабушка Рита, папа и его брат Лёня. В той самой комнате в огромной коммуналке на Покровке, где потом жили мы все.

Папа рассказывал, как забирал его из детского сада, как кормил пшенной кашей, как они вдвоем ждали маму (то есть мою бабушку) с работы.

Мой дядя Лёня был ранен и умер от ран 7 августа 1943 года в деревне Печки Людиновского района Калужской (тогда Орловской) области.

Ему было 18 лет.

Была похоронка, разумеется.

Но всегда остается надежда.

Может быть, папа подумал — а вдруг?

Вдруг брат Лёня остался жив, воевал, стал героем, и вот пришел.

Ведь бывает же такое!

Не бывает.

Солдат империи

материалы к внутренней истории.

В 1965–1969 гг. генерал Д. А. Драгунский был заместителем командующего Закавказским военным округом.

Вот какую историю он рассказал мне.

Передаю в точности.

В одной из закавказских столиц начались волнения. Собрался довольно большой митинг. Под антисоветско-националистическими лозунгами, как сказал дядя Дима. Сейчас бы мы, конечно, сказали, что это было выступление за демократию и независимость.

Но сейчас — это не тогда.

И наоборот: тогда — это не сейчас.

Ни в газетах, ни по радио об этом не было ни слова.

Власть поначалу растерялась. Никаких мер никто не принимал, и на второй день на площадь пришло еще больше народу. В городе было смутно. Мужчины маленькими толпами стояли и курили на перекрестках. Группы молодежи бегали от дома к дому. Что-то назревало.

Все говорили, что завтра вечером на улицы выйдет чуть ли не весь город. Под теми же самыми лозунгами.

Поздно вечером генерал Драгунский, который был в этом городе главным армейским начальником, получил телефонограмму: любыми средствами не допустить дальнейших антисоветско-националистических выступлений.

Любыми средствами, понимаете? Он думал всю ночь.

На рассвете он позвонил директору Оперного театра. Он спросил: сколько человек вмещает зрительный зал? Тысячу с небольшим? Отлично. И попросил-потребовал, чтобы в три часа дня состоялся концерт мастеров искусств. Неважно, кто и что. Пусть сыграют и споют. Директор согласился.

В начале третьего в городе раздалась бодрая музыка.

С четырех сторон, по четырем улицам, ведущим к Театральной площади, шли четыре батальона. Крепкие, подтянутые, чеканящие шаг солдаты. Без оружия, что особенно важно. Шагали поротно, с интервалами в десять минут. Во главе каждой роты шел капитан. Во главе батальона — майор. Вместо знаменосца рядом с каждым комбатом шел баянист и наяривал «Путь далек у нас с тобою».

Солдаты подошли к театру. Зашли вовнутрь.

Прослушали концерт. Похлопали певцам и танцорам.

Вышли на площадь, построились поротно и побатальонно. Под те же баяны прошагали обратно, по четырем длинным улицам.

Забрались в грузовики и разъехались по казармам.

Все было молча.

Но никакого митинга вечером не было.

И назавтра тоже. И через месяц, и через год.

Вот и вся история.

Мрачновато, конечно. Зато без крови.

Парадигма

женский голос в телефоне.

Одна знакомая рассказывала про свою свекровь.

Эта почтенная дама звонит ей почти каждый день в течение последних двадцати с лишним лет. И каждый раз говорит трагическим басом:

— Мне никогда не было так плохо, как сегодня…

А я вспомнил одну свою дальнюю родственницу, дряхлую старушку, которая едва передвигалась по комнате. Бывало, звоню ей и спрашиваю:

— Как себя чувствуете, тетя Надя?

И в ответ всегда, каждый раз, веселый и даже отчасти игривый восьмидесятилетний голосок:

— Немножечко лучше!

Люся и Валя

а у нас в отряде.

Вожатые Люся и Валя переодевались в своей комнате, а пионер Агафонов стоял под дверью и подсматривал. Он был из первого отряда, у него уже росли усы, и ему очень нравились Люся и Валя. Обе. Он даже не знал, которая больше. Не мог решить.

Дверь была чуточку приоткрыта. Из темного коридора он смотрел, как высокая, коротко стриженная Валя снимает свитер, оголяя свою худую спину. Как круглоплечая Люся расчесывает свои рыжеватые кудри. Если честно, он слегка сходил с ума от этого зрелища.

Дверь скрипнула и открылась. Девушки ойкнули.

И вдруг Люся сказала:

— Агафончик! Заходи, чего в коридоре торчать!

А Валя обернулась — в одном лифчике! — села на кровать и похлопала по матрасу рядом с собою.

Агафонов осторожно зашел и сел рядом с Валей.

Она обняла его и прижала к себе. У него голова закружилась.

А Люся нагнулась и сказала, целуя его в нос:

— Какой ты у нас хорошенький! А я тебе нравлюсь?

Агафонов молча прижимался то к одной, то к другой. Вдруг Люся сказала:

— Ладно, Валь, я пойду.

— Хорошо, Люсь, — сказала Валя, посмотрела на Агафонова и улыбнулась. Скинула джинсы, в лифчике и трусиках нырнула под одеяло и показала Агафонову, чтоб он ложился рядом.

Только он забрался на кровать, как в дверь постучали. Он дернулся, но Валя шепнула:

— Не бойся! — Пощекотала Агафонову живот и громко сказала: — Не заперто!

Агафонов все-таки спрятался за занавеску.

Вошел Женя, шофер. Валя спрыгнула с кровати и обняла его. Они стали тискаться и целоваться. Потом разделись и повалились в постель. Агафонов вышел из-за занавески и погладил Валину ногу. А она погладила его по спине. Все было как на картинке! То есть вообще! Страшное дело!

Тут Женя нечаянно ткнул рукой в Агафонова.

— Извини, Валь, но это лишнее, — сказал он.

Встал, сгреб Агафонова двумя руками, вынес в коридор и закрыл за собой дверь.

В коридоре было темно и холодно. Из окна натекла дождевая лужа. По ней плавал конфетный фантик. Агафонов потрогал его лапкой. Потом вышел на крыльцо, сел и стал умываться.

Потом перевернулся на другой бок и стал смотреть другой сон.

Как будто Люся и Валя — альпинистки, снежная лавина занесла их в тесной избушке, а он — отважный спасатель.

Принес им шоколад, ром и большой трехспальный мешок.

Точная дата

победа или смерть.

— А теперь улыбнись и честно скажи: я все сочинила! — Катя сама улыбнулась и погладила Лену по руке. — Ты же у нас известная сочинительница!

И правда, Лена была журналистка, а года три назад начала писать фэнтези, и не без успеха. А Катя была хозяйка довольно большой торговой фирмы. На улице ее ждала машина с шофером.

Они сидели в ресторане, в тихом московском переулке.

— Почему ты так считаешь? — спросила Лена, прихватив пальцами Катину ладонь.

— Потому что если бы это была правда, — Катя высвободила руку, — ты бы никогда этого не сказала. Ну, было! Ну, прошло! Ну и молчала бы.

— Мы же лучшие подруги, — улыбнулась Лена. — Как я могу от тебя скрывать такое?

— Нет, — сказала Катя. — Ты хочешь быть хозяйкой положения. Чтоб я знала, что я вышла замуж за твоего бывшего любовника. Но ты врешь. Когда ты начала все эти намеки, я прямо спросила Мишу. Он долго смеялся. Я ему верю.

— Ты не знаешь мужчин.

— Где уж нам уж. Но я знаю Мишу. Назови мне, пожалуйста, точную дату. Смотри, если соврешь…

— Ты угрожаешь? — засмеялась Лена.

— Что ты! — вздохнула Катя. — Я просто забочусь о себе.

— Хорошо, — сказала Лена. — Две тысячи восьмой год. Апрель месяц. Десятое тире двенадцатое. Миша еще был женат на своей тогдашней. Он поехал на конференцию в Псков. Вернее, сказал жене, что поехал на конференцию. Понятно?

— Да, конечно, — сказала Катя. — Спасибо.

— Не за что, — сказала Лена, взяла сумочку и встала из-за стола. — Пойду-ка я пописаю.

Катя смотрела ей вслед. Сухая, немолодая, но прекрасная. Катя поняла, что всю жизнь подчинялась этой женщине. Может, хватит?

Лена вернулась.

— Может, пойдем? — Катя помахала рукой официанту и полезла за кошельком.

— Не надо, я уже заплатила, — сказала Лена. — Когда ходила. У стойки.

Приехав домой, Катя на всякий случай взяла свой старый ежедневник. Вот оно, десятое апреля восьмого года. Миша правда сказал жене, что едет на конференцию в Псков, а потом они с ним встретились на вокзале и махнули в Питер. Вот, между страницами лежат билеты. Четыре штуки. Два туда, два обратно.

Сочинительница.

Лена по полгода жила на даче и любила одинокие прогулки. По проселкам, среди полей. Там ее и нашли. Наверное, пьяный мотоциклист. Дождь был страшный, никаких следов.

Катя очень горевала и заплатила за место на кладбище.

А Миша на поминках допился до инсульта. Но Катя его вылечила, в общем и целом. Правда, речь пока не вернулась. И практически не ходит. Катя его возит в коляске по выставкам. Ему нравятся большие женские портреты. Он улыбается, гудит что-то и пытается показать рукой.

Светская хроника

там немного, но на похороны хватит.

Соня Андриевич была звезда. Главная львица, тусовщица, скандалистка. Развелась с министром, развелась с олигархом, а другой олигарх из-за нее чуть не бросил бизнес и целый год играл на бас-гитаре в ее ансамбле. Но она все равно с ним не осталась. Зато написала книгу «Секс, рок и большие деньги». Вела на Первом канале ток-шоу «Покажи язык», и еще на радио ночной эфир «Не спи с Соней».

А Володя Саранцев был композитор. Неплохой. Но никак не мог по-серьезному пробиться.

Однажды был день рождения у Гоши Малышева, бывшего владельца газеты «Федерал», ныне коллекционера армейских пуговиц. В самом тесном кругу, без пафоса. Гости: Олег Бозин, главред журнала «Бастард»; Катя Муромцева, хозяйка «Ателье Фаталь»; и Дуся Кигель из «Фокс, Кигель, Зенков». Все со своими половинками, разумеется. И еще сестра хозяина, Ната Ильясова, с мужем. Он-то, Саша Ильясов, и попросил разрешения привести своего друга, талантливого композитора Саранцева.

Ну ладно. Пусть.

Вот звонок в дверь, хозяева открывают — стоит на пороге этот Саранцев с букетом и пакетом, а рядом — нет, честное слово! — Соня Андриевич. Гладкая прическа. Узкое платье. На шее — то самое колье. Протягивает руку, знакомится. Скромно говорит хозяйке:

— Давайте я вам помогу. — И идет на кухню.

Все слегка шалеют. Соня режет хлеб и моет фрукты. Тихая, робкая, влюбленная. Не отходит от Саранцева. «Да, Вова». «Конечно, Вова». «Прошу тебя, Вова, не ешь много сладкого». И ближе к часу ночи: «Как скажешь, Вова» — и они ушли.

Хозяин даже спустился их провожать. Остальные смотрели в окно. Они подошли к скромному «фольксвагену», Саранцев открыл дверцу, усадил Соню, сел на свое место, зажег фары, завел мотор, постоял с полминуты, а потом тронулся и скрылся за поворотом.

За поворотом их нагнал джип. Они проехали еще метров двести, остановились. Соня и Володя пересели в джип, на заднее сиденье.

Володя достал конверт из бокового кармана:

— Тридцать штук евро.

Соня быстро и умело пересчитала деньги.

— Спасибо, — сказала она и протянула Володе руку. — Рада была познакомиться.

— Вам спасибо. — Он задержал ее руку в своей.

На миг показалось, что она сейчас скажет что-то еще. Но она ответила крепким деловым пожатием.

Володя вернулся в свою машину.

Все равно на бабушкиной даче никто не жил. Летний домик без удобств. А тут — реальный шанс. Завтра о нем будет говорить вся тусовка. Потом — глянец. Настоящий успех начинается с этого.

Но влюбленный в Соню олигарх — который чуть не разорился, потому что целый год играл на бас-гитаре в ее ансамбле, — он-то ведь не знал всей правды.

Поэтому в Топ-Яндексе появилась новость о некоем композиторе Саранцеве, которого за неделю до загадочной гибели видели с Соней Андриевич.

— Черт, — сказала Соня, когда прочитала.

Дорофеев и небеса

толкование сновидений…

Дорофеев сидел на кровати в гостиничном номере и старался не смотреть, как его жена переодевается, чтобы идти купаться. Но все равно смотрел. Она была еще довольно молодая, тридцать восемь лет. Она сняла трусики и стала натягивать бикини. Она еще не успела загореть, они приехали только вчера, и попа у нее была еще совсем белая. Довольно красивая, кстати.

Дорофеев удивился, что смотрит на нее как будто через стекло. Как будто это посторонняя тетка с голой белой попой.

Жена, — подумал Дорофеев. — Женщина. Жребий. Жизнь.

Он удивился, что всё получается на букву «ж». И продолжал в уме:

Жара. Жалюзи. Жуть.

— Полотенце взял? — спросила жена, обернувшись. Дорофеев кивнул и вдруг вспомнил три вещи. Он знает турецкий язык: окончил МГИМО. Он отлично ныряет: первый разряд по плаванию. В детстве делали операцию по поводу фимоза: отрезали крайнюю плоть. Все сходилось.

Поэтому он сильно нырнул и поплыл от берега.

Вынырнул далеко-далеко, у маленького острова.

Выбрался на берег. Лег на камни. К нему подошел мальчик. Дорофеев по-турецки попросил воды. Мальчик принес глиняную чашку. Мальчик был слабоумный. Он жил на этом острове с глухонемой бабкой и слепым дедом. Мать у него умерла, а отец утонул. Мальчик решил, что Дорофеев — это его отец, который выплыл. Дорофеев остался жить с ними. Он ловил рыбу и жарил на костре, на черной шершавой сковороде. Доил козу и делал сыр. Отжимал масло из оливок. Сидел на берегу, босой, худой и бородатый, и медленно думал на букву «ж»:

Жажда. Жалость. Желтизна.

Мысли жужжали, как шмели. Потом улетали, и в голове оставалась волшебная пустота старого винного кувшина, древней амфоры.

Дорофеев запрокидывал голову и глядел в небеса. Синие и глянцевые, как на рекламном плакате в офисе турфирмы.

— Ну что, берем? — спросила его жена. — Давай решайся, хорошие ведь путевки. И недорого вроде.

— А? — очнулся Дорофеев. — Нет, нет. Лучше в Египет.

Татьяна Павловна и Казимир Янович

демонстрация протеста…

— Чем они нас кормят? — сказала Ильина. — Разве это обед? А вчера Остапчук всю ночь звала медсестру, и никто не подошел. Возмутительно.

— Государство о нас бесплатно заботится, — сказал Стецкий. — Благодарить надо, а не возмущаться.

Разговор шел в столовой дома-интерната для престарелых.

— Государство? — чуть не задохнулась Ильина. — Бесплатно? Мы своим трудом создали и оплатили это государство! Надо протестовать! И мы будем протестовать!

— Ну-ну, — хмыкнул Стецкий. — Не надоело?

Татьяна Павловна Ильина была ветераном правозащитного движения, а Казимир Янович Стецкий — ветераном ОМОНа. Хотя на площадях они не встречались, отношения между ними были понятно какие.

Поэтому, когда Ильина договорилась со старухами, что они соберутся в холле, обсудят ситуацию и составят коллективное письмо, Стецкий устроил в этом самом холле чемпионат по шашкам. И так все время. Стоило Ильиной затеять собрание — тут же Стецкий выскакивал с викториной или концертом.

Через месяц директор встретил в коридоре Стецкого на коляске и сказал, что Ильина в пятницу устраивает большую акцию протеста. С плакатами.

— Знаю-знаю! — сказал Стецкий. — Разведка работает! А у нас как раз будет репетиция хора ветеранов! А?

— Бэ! — сказал директор. — Не вздумайте мешать! Ясно?

Стецкий удивился. Но всё стало ясно в субботу, когда к интернату подъехали красивые машины и директор стал водить областное начальство по ободранным коридорам и жаловаться на нехватку средств. Он показал начальству старух с плакатиками «требуем губернатора!» «погибаем без лекарств!» «голодаем, как в войну!».

Еще через полгода Стецкий перегородил директору дорогу своей коляской и спросил:

— Ну чего? Пробила губернатора Татьяна Павловна? Добавили финансов?

— Обещают, обещают, — вздохнул директор.

— А откуда у тебя новый джип? И новая заместительша? Она твоей жены сестра, я все знаю, разведка работает.

— В лежачее отделение хочешь? — спросил директор, оттолкнул коляску и пошел по своим делам.

Лежачее отделение — это был смертный приговор. Три недели, и умрешь от пролежней.

Ильина вроде что-то опять затеяла. Стецкий решил не мешать, а просто посмотреть.

Приехал в холл. Две старухи сидели на диване.

— Татьяна Павловна где? — спросил он.

— Уехала, — сказала старуха.

— Куда?

— Ночью увезли, — сказала другая, пряча глаза. — На «скорой помощи».

— Таня! — вдруг забился Казимир Янович в своей коляске. — Дура! Зачем ты?!

Выскочил директор:

— Чего орешь? Укольчик ему!

— Я протестую! — закричал Казимир Янович и своим слабым шишковатым кулаком ударил директора.

Запрокинул голову и увидел площадь, дождь, толпу, рваные бумажные плакаты, а он тащит Татьяну Павловну к милицейскому автобусу. Он молодой, злой и сильный, она молодая, злая и красивая, он втаскивает ее в узкие двери, она раскидывает руки, и он случайно касается губами ее лица, и дождь шумит так, что больше ничего не слышно.

Имя-отчество

там, за облаками

У Саши Мятликова все знакомые девочки сначала были Леночки и Танечки. Это понятно, потому что сначала он знакомился с девочками в детском саду.

Потом девочки стали по фамилиям: Соколова, Шапошникова, Лазурская, Гурко, Топорнина и Шмидт; это уже в школе.

На первом курсе института были Антонова и Ткачик, но дальше пошли Настя, Люба и Света. И Лена с Машей.

На работе они вдруг стали зваться полными именами. Наталья позвонила и сказала, что Лариса видела его в кафе с Катериной. Ну и что? Не хочешь — не надо. Поэтому он уехал отдыхать с Татьяной и чуть не женился на Галине.

Потом у женщин стали появляться отчества: Елизавета Николаевна, Ольга Петровна, Ирина Леонидовна.

Естественный процесс, увы.

Поэтому Саша Мятликов особо не горевал.

Правда, он заметил странную вещь. Их имена-отчества часто напоминали ему кого-то.

Лидия Сергеевна — так звали учительницу в пятом классе.

Надежда Андреевна — это была тетя, смешная и добрая старушка.

Вера Марковна — папина двоюродная сестра, то есть тоже тетя.

Саша даже забеспокоился. Но потом посмеялся и забыл.

Тем более что он познакомился с очаровательной дамой, немолодой, но прекрасной. Ее звали Елена Федоровна: казалось, он чуть ли не первый раз в жизни серьезно увлекся. В своем далеко не юном возрасте, да.

Он пригласил ее в ресторан.

Заказали ужин. Саша Мятликов был человек не бедный, и ресторан был недешевый, так что всё было очень изысканно: громадные тарелки неправильной формы, бокалы на тонких ножках, салфетки с вензелями. Официант, держа левую руку за спиной, налил им вина.

Пригубили.

Саша Мятликов подумал, что у них начнутся серьезные отношения. Что сегодня он довезет ее до дому, выйдет с нею из такси, доведет до подъезда, попросит позволения позвонить еще, поцелует руку.

Он посмотрел на ее руку, как она держит бокал. У нее были красивые длинные пальцы и старое кольцо с мутно-лиловым камнем.

— Елена Федоровна, — сказал он, вздохнув отчего-то. — Мне кажется, мы с вами уже виделись. И вообще, что мы с вами уже давно знакомы. Или это мне только кажется?

Он поставил бокал и улыбнулся ей.

— Саша, — сказала она, — мальчик мой любимый.

Она тоже поставила бокал и положила свою руку на его ладонь.

Саша нагнулся и поцеловал ее руку, сухие пальцы и это старое кольцо.

— Как хорошо, что мы встретились, — сказала Елена Федоровна, — и как прекрасно, что ты меня узнал.

Саша заплакал, потому что на самом деле узнал.

— Мама, — спросил он и огляделся, — мы где?

Было пусто. Официанты в белых куртках двигались легко и бесшумно.

— Не бойся, — сказала Елена Федоровна. — Сейчас папа придет. Поужинаем и пойдем.

Не спи, не спи, работай

по поводу кормления и подгузников..

Моя знакомая, Кира ее звали, рассказала мне такой сон. Это было довольно давно, Кира тогда была молодая мама. Ребенку около года.

Она рассказала, что на даче днем уложила ребенка в коляску, закачала его, он заснул, она выкатила коляску на участок, поставила под окно, вернулась в дом, прилегла и тоже уснула.

И вот ей снится сон.

Что она в тревоге вскакивает с кровати, бежит к окну — а коляски нет! Нет под окном коляски с ребенком! Она мертвеет от ужаса, выбегает наружу, обегает дом — нет. Нигде нет! На крыльце нет, на дорожке нет, в кустах малины — тоже нет. Она отчаянно кричит, и вдруг из другого окна высовывается ее мама:

— Доченька, что случилось? Что с тобой?

А у нее просто спазм в горле, она рукой показывает, слезы льются.

Мама строго говорит:

— Кира! Приди в себя!

Кира сквозь рыдания:

— Коляску… украли! Он там спал!..

Мама говорит:

— Какая коляска? Кто там спал?

Кира как заорет:

— Ребенок мой!

— Успокойся, — говорит мама. — Какой еще ребенок? Это все тебе приснилось. Не кричи, Володю разбудишь, он только приехал с работы и прилег вздремнуть.

— Володя! — кричит Кира. — Нашего ребенка украли!

Выбегает из дома Володя, муж. Обнимает ее, целует:

— Кируся, малыш мой сладкий, успокойся, это сон. Нет у нас никакого ребенка, что ты, что ты, что ты…

«И вот тут, — рассказывает мне Кира, — на меня накатывает неслыханное счастье, облегчение, восторг: ребенка-то на самом деле нет! И никогда не было! Господи, хорошо-то как! Муж, работа, дача, мама, пятница вечер — и никакого ребенка!..

Но тут же плач из-за окна, я вскакиваю, он проснулся, орет, по лицу вижу — обделался…»

Я недавно рассказал эту историю одной немолодой женщине. Идеал добродетельной матроны. Прекрасная семья, трое взрослых детей с образованием и карьерой, успешный муж, и сама она отнюдь не домохозяйка, а профессор.

— Вот напишете об этом, — сказала она в ответ, — и все женщины будут говорить: «Ах, какой ужас! Нам такого и в голову прийти не могло!» То есть будут врать.

Просто даже удивительно

проект «Р»

Токсикоз первой половины. Тошнит.

Потом второй половины — ноги отекают. Роды.

Молоко. Прикорм. Режим кормления и сна, на целый год переворачивающий все расписание жизни. Прививки. Поликлиника. Грудничковый день, толчея у пеленальных столиков.

Зубы режутся. Понос, запор, температура. Сопли, кашель, детские инфекции. Прогулки!

Особенно если бабушек нет или они очень заняты.

Одежда, игрушки, еда.

Аллергия!

И на все это — помимо сил, нервов и времени — нужна еще куча денег. То есть их надо продолжать зарабатывать. Желательно побольше.

А также — расти по службе. Чего-то достигать. В том числе для того, чтобы не отстать от родителей других детей. Нашего, так сказать, круга. А также читать, смотреть, слушать — в общем, быть в курсе.

При этом — лет пятнадцать не переставая — говорить, говорить, говорить. Отвечать на вопросы. Объяснять. Читать вслух. Беседовать.

Следить за собой во всех смыслах: лицо, одежда, манеры, речь, и вообще поступки — чтоб был хороший пример.

Чуть не забыл: школа! Непременно чтоб хорошая! Английский с французским. Или математика с информатикой. Но тогда английский дополнительно. Помощь школе, отношения с учителями.

Летний отдых. Одежда. Чтоб не хуже, чем… Карманные деньги.

Компьютер, мобильник, плеер и прочие девайсы и гаджеты.

Простите, если чего не упомнил.

Поступление в институт! Репетиторы — страшное дело.

В общем, проект «ребенок». На семнадцать лет времени. На огромное количество сил и здоровья. На собственные зубы, волосы, кости, сердце и сосуды, печень и почки. Мозг и психику. На немереную сумму денег, наконец.

А в итоге ребенок скажет, едва сдерживаясь:

— Просто даже удивительно, насколько ты ничего, нет, ну просто совсем ничего не понимаешь!

И выйдет, постаравшись не хлопнуть дверью. Значит, вежливый. Значит, проект успешно завершен.

Золотце

музыка для струнных, ударных и челесты.

Так мы в детстве называли конфетную фольгу. Ее разглаживали ногтем и держали между тетрадными листами. Золотце было чаще серебряное, но иногда золотое или фиолетовое. И даже двойное: одна сторона белая, другая — красная; от дорогих конфет. Зачем оно было нужно? Не знаю. Символический капитал: у кого много золотца, тот чаще ест конфеты, так что всё понятно. Впрочем, у золотца было и реальное применение — можно было снимать отпечатки монет, и даже потом делать стеариновые отливки.

С золотцем была такая история.

У моего папы вышла книжка на венгерском языке, перевод рассказов. Нам ее прислали. Папа ее поставил на полку рядом с другими переводами, и всё, и больше эту книжку никто не трогал. Потому что немецкий или там болгарский перевод я смотрел, пытался разбирать и сравнивать. А в венгерском что разберешь?

Вот.

Но через год нам пришло письмо из Венгрии.

Написанное хорошим детским почерком. И туда было вложено золотце. Даже два. Сиреневое и темно-бронзовое.

Мама, конечно, позвонила в иностранный отдел Союза писателей, спросила, есть ли там человек с венгерским языком. Сказали, что человек есть, но он сейчас в отпуске. Или на больничном, не помню… Так всё это и ушло в песок, как говорится.

Но через полгода пришло еще одно письмо. Тем же почерком, и тоже с золотцем.

Мне даже неловко стало перед тем венгерским ребенком (я не смог понять по подписи, мальчик это или девочка). Так, на минутку неудобно. Тем более что я готовился к экзаменам, и у меня было полно других дел. А папа начал тяжело болеть, и ему тоже было не до писем.

Хотя, конечно, нехорошо. Сидел в каком-то неудобопроизносимом венгерском городе прилежный ребятенок (по почерку видно — отличник) и писал письмо незнакомому писателю в далекую страну. И подарил ему на память золотце. Может, для него самого это золотце было сердечной памятью о новогоднем празднике, о конфетах, подаренных бабушкой, которая приехала из другого города…

А ему не ответили.

Сейчас вот вспоминаю, и стыдно.

Но с другой стороны: вдруг оказалось бы, что это хорошенькая девочка, всего лет на пять моложе меня. Началась бы переписка. Я бы в нее влюбился. Она бы приехала на каникулы в Москву, а потом я к ней, в ихний Фигразбереш.

В результате я бы на ней женился. И скорее всего, уехал бы к ней в Венгрию.

И меня бы не было. Вот этого меня, который сейчас. Даже подумать страшно. Не надо, не надо! Хотя ответить на письмо надо было. Там было такое искреннее золотце.

Воробьевы горы

коэффициент корреляции.

— Мечтаю гулять здесь каждый вечер, как выйду на пенсию, — сказал мне мой товарищ; дело было на набережной Москвы-реки, где Воробьевы горы; он живет недалеко, и мы вчера там прогуливались после пасхального обеда.

Сказав это, он вдруг рассмеялся.

— Что такое? — спросил я.

— Когда мне было лет двенадцать, — сказал он, — я ехал на речном трамвае мимо этого места, смотрел на зеленый склон и мечтал, что здесь будет мой дворец!

— Дворец? — Я не понял.

— Да, да, дворец, — сказал он. — Мне было двенадцать, я был школьник, я был юный пионер, но я мечтал, что буду самым главным в нашей стране. Я очень смутно себе представлял, как моя должность будет называться. Может, даже царь! А что? Неважно. Но вот тут, над рекой, среди пышной зелени, будет стоять мой личный дворец! Смешно. Потом я вырос, поступил в институт. Но, проезжая мимо Воробьевых гор, я думал, что все равно буду жить именно здесь. Тут, кстати, есть дача одного академика, слева от моста, если из города. И у меня будет такая же. Рядом. Потому что я тоже буду великий ученый и большой начальник. Вот. А потом я мечтал, что у меня будет кабинет в здании Академии наук, с видом на реку, набережную и мост. Но наш институт в другом месте… — Он вздохнул. — А вот теперь, значит, мечтаю сидеть здесь на скамеечке.

— Смешно, — кивнул я.

— Но я же не просто мечтал! — Он даже остановился и повернулся ко мне. — Я учился, работал, защитил две диссертации, руководил аспирантами. У меня есть книги, изобретения! Жена, дети, внуки! Я не про то. Я про то, что мечты с годами сужаются. Теряют масштаб. Просто с каждым годом. Когда молодой — хочешь стать великим, знаменитым, жениться на самой красивой девушке в мире, сказочно разбогатеть, путешествовать по Африке… А в старости — мечтаешь сделать ремонт в квартире, и чтобы оставили в покое. Смешно, правда?

— Ну и правильно! — сказал я. — Не наоборот же, в самом деле. Еще смешнее было бы наоборот.

— Не знаю, — сказал он.

И мы пошли дальше гулять. Я, кстати, тоже не знаю.

Когда и о чем надо мечтать? В какой очередности браться за дела?

А даже если бы знал. Теперь-то какая разница?

Content

Денис Викторович Драгунский
Господин с кошкой

О книгах Дениса Драгунского

Снег. Блажь

Нет такого слова

Об исполнении доложить

Покровка

Дачное. Сыр «виола», свежий воздух и Марина Цветаева

Дачное. Песни

Дачное. Песни. 2

Дачное. Croquis

Дачное. Быт

Дачное. Мы

Дачное. Прогулки

Дачное. Административный ресурс

Дачное. Прогулки. Дети

Дачное. Жены

Дачное. Собутыльники

Дачное. До любви

Дачное. До любви

Продукт

Дальнейшее молчание

Другие города

Бабушка Рита

Бабушка Рита

Бабушка Рита. 3

Фунтик

Лесопарковая зона

Жест

Макси Твигги

Няня Поля

Няня Зина

Если будет нужно

Три года

Грех полной ясности

Возмездие

«Искренность пастушки»

После всего

Бог знает, что он не знает

Разговор с Господом о блинах

Тезки давно не виделись

Произвольный пистолет

Про зависть

Ищите женщину

Одноклассники. ru

Предложение

Минское шоссе

Остаток вечности

Рафинатор

Почти Умберто

Пансион «Моцарт»

В тишине

Сдача

Сонный ангел

Ася и Пася

Ни один мускул

Вечер памяти

Последний вагон

Отражение

Четверг, пятница, суббота

Плохой мальчик

Плохой мальчик. 2

Плохой мальчик. 3

Плохой мальчик. 4

Плохой мальчик. 5

Дамочка с собакой

Контрольно-следовая полоса

Истина и метод

Хоть часочек

К

Время писем

1. Пятый в мундире

2. Расследование причин

3. Мелкая пластика

4. Голое горячее гладкое холодное

Приятели

Ангелочек

Самые разные кораблики

Красно поле рожью

Попытка к бегству

В первых числах января

Паша Каграманов

Гитара Мадонны

По-настоящему

Золушка, третий пересмотр

Голова

Обстоятельство времени

Рита и специалист

Птичий глаз

Коллекционер

Революция

Жалко

Красные капли

Английская падчерица

Жизнь после жизни

Фиктивно, то есть понарошку

Господин с кошкой

Почти родственники

Голод

Подшутил

Другое кино

Сильная женщина

Серый конверт

Солдат и Анна

Бедняга

Дисциплинка

Марта Киш

Линкор «Минерва»

Аргентина, без косточек

Другая дверь

Другая девочка

Незабвенный

Бежевый котенок Маркс

Сорок мучеников

Две Азии

Пятнадцатый этаж

Тангейзер

Пять рассказов

Хвала и слава

Сталин и Старджон

Марк Лазаревич и судьба

Тема судьбы

Дитя свободы

Экстра-класс, двойной тариф

Пространство и время

Лена и дальневосточный фланг

У высоких берегов Амура

Без ответа

Тщетная предосторожность

Проект

Как на картине

Вам кофе в постель, или…

С этим у них прекрасно

Стакан воды

Там, за поворотом

Haute couture

Утренний самолет

Дачное. Дизайн интерьера

Академик

Черновик русского Шекспира

Subtotal

Воскресный вечер в августе

Бойцовка

Трансакционные издержки

Север и юг

Комок державы

Слова и выражения

Вечный город

Послесловие

Буря над Алатау

Рождественские встречи

Та самая, которая

Пуговка и стрижка

Год Тигра

Здесь и там

Один мальчик

Зимний путь

Дачное. Шутник

Развратница

Дядя Дима Драгунский

Дядя Лёня

Солдат империи

Парадигма

Люся и Валя

Точная дата

Светская хроника

Дорофеев и небеса

Татьяна Павловна и Казимир Янович

Имя-отчество

Не спи, не спи, работай

Просто даже удивительно

Золотце

Воробьевы горы