Анна и Сергей Литвиновы

В свободном падении (сборник)

В свободном падении

Глава первая

Алексей Данилов[1]

В небесах я чувствую себя великолепно.

Звучит в моем случае двусмысленно. А еще самонадеянно. По-пижонски. Очень снобистски, честно говоря, звучит.

Но к черту оглядки. Я буду говорить только то, что думаю и чувствую. И прошу никакого подтекста и второго смысла в моих речах не искать. А то с вас станется. Еще станете утверждать, что я описал второе пришествие. А я пишу – просто дневник, и больше ничего.

И говоря о прекрасном самочувствии в небесах, я всего-навсего имею в виду: я люблю летать на самолетах.

Мне нравится грандиозный вид под крылом. И удобные кресла. И пища, что тебе продуманно приносят в пластиковой коробочке, покрытой пленкой. Сидишь, попиваешь кофеек, жуешь бутерброд – и в полном смысле слова находишься между небом и землей.

Из одного мира, из одной жизни вылетел, а в другую еще не прилетел.

Поэтому ты с полным правом можешь заниматься в полете чем угодно. Тебе дарят пару часов между двумя твоими жизнями. До полета – и после. А ты стараешься это время убить. Приканчиваешь минуты со знанием дела: глубокомысленно пролистываешь глянцевый журнал, неспешно попиваешь кофей.

Я вообще-то не хотел ехать в Энск. Слишком близкое все, слишком родное. Слишком много вибраций. Но Сименс как прицепился! Поехали да поехали, единственный из крупных городов, где мы никогда не были, иные уж по два-три раза окучили, в Питере почти прописались, а Энск… К тому же город портовый, а значит, денежный, люди не бедствуют, стало быть, и платить смогут полной горстью. А то после гастролей в Смоленске с Липецком еле командировочные свои отбили.

Гастроли – так мы с Сименсом наши выезды называем. Сходство, конечно, имеется. Особенно если помнить, что воры и шулеры тоже свои визиты гастролями именуют. Правда, не очень понятно, на чьи экспедиции мои путешествия похожи больше: эстрадных звезд или карманников. Хотя смысл заездов и у первых, и у вторых, и у меня – одинаковый: чес. То есть отъем денег у населения, с той или иной степенью законности.

Я ведь только в начале своей карьеры считал, что у меня есть некая Миссия. Что я должен Выполнить Свое Предназначение. Но теперь понимаю: предназначение – туфта на постном масле. Нет у меня, как и у большинства людей на земле, никакой особенной миссии. И моя жизнь – как и жизнь каждого из нас, людишек, – есть просто способ существования белковых тел. Немногим отличающийся, по сути, от размножения и гибели плесени.

Думать, что ты можешь повлиять на судьбу человечества, – самонадеянно и опасно. В моем случае – опасно смертельно. Потому что означает – заноситься перед лицом Бога или Судьбы (смотря в кого ты веришь). Но! В кого бы ты ни верил, он или она (Бог или Судьба) – словом, высшие силы – заносчивых карает, и весьма жестоко. К примеру, только раскрылился человек управить судьбой если не всей планеты, то огромной страны – как вдруг, бах, инсульт, и ничем он уже не управляет, а, напротив, колясочкой инвалидной вместе с ним, прикованным, нянечка рулит. А он радостно мумукает, пытается объяснить, куда его катить надо.

В моем ведь случае особо опасно заноситься. Потому что на жизнь одного, отдельно взятого человека (или группы людей) я повлиять как раз таки могу. Это не отрицается ни мной, ни кем иным из знающих меня товарищей. (Другой вопрос, насколько благотворно в конечном итоге мое влияние, но если мы эту тему начнем обсуждать, боюсь, разговор до завтрашнего утра не кончится.) Когда у тебя действительно есть способности не просто вернуть загулявшего мужа в семью, но и заставить его заново полюбить благоверную – если об этом всерьез задумываться, то недалеко до идеи, что ты, скромный человечишко, равен богам. А вот это как раз опаснейшее заблуждение. Которым я, повторюсь, не страдаю.

Подобные иллюзии исчезли у меня давно. А вот прожить самому вкусно да достойно – другое дело. Ну, может, хорошим людям чем-нибудь помочь. Это мне по силам. Но в подобных устремлениях я не слишком отличаюсь от большинства землян.

Поэтому свой весьма странный талант я давно уже не воспринимаю как нечто супер-пупер-особенное. Просто кому-то Бог вручил при раздаче удивительно гибкий позвоночник, и он зарабатывает на арене человеком-змеей. Кому-то (как Сименсу) он выдал умение считать, как ЭВМ. Кому-то – талант и страсть к бизнесу, как моему отцу, а мне вот… Даже не знаю, как определить одним или хотя бы двумя словами мои таланты. Третий глаз? Экстрасенсорика? Ясновидение? Эти слова настолько затасканы и скомпрометированы мошенниками, что их даже произносить не хочется. К тому же сии термины довольно неполно и слабо отражают суть моего дарования. Я лично свою способность называю Дар. Слишком самонадеянно, да? Но я же даю это определение про себя и не кричу о том на каждом перекрестке. К тому же сотни людей могут подтвердить: дар – не дар, но определенные способности у меня и впрямь имеются. И потому безо всякой особой рекламы, только благодаря легчайшим, инспирируемым Сименсом слухам – в каждом новом городе меня начинают ждать. И даже раздувать вокруг моего грядущего визита ажиотаж.

Особенно – в городе моего детства.

Варвара Кононова

Мой командир, полковник Петренко, звонит мне когда заблагорассудится. Если он на дежурстве и хочет что-нибудь сказать в три часа ночи, он не комплексует. Снимает трубку и набирает мой номер. А когда я однажды попыталась втолковать ему, что у меня есть право на отдых и какую-никакую личную жизнь, полковник поставил меня по стойке «Смирно» и вдохновенно прочел короткую, но жесткую лекцию на тему что я: а) являюсь военнослужащей; б) наше подразделение, согласно наставлению, находится на постоянном боевом дежурстве и в) сверхсекретная комиссия, где мы с ним оба, между прочим, служим, обязана самым оперативным образом откликаться на вызовы времени. Потом он сказал: «Кругом», и… и как ни в чем не бывало продолжил в дальнейшем свою практику. И я смирилась. Не потому, что сильно верила в уже изрядно побитую молью миссию нашей комиссии, нет. А во многом потому, что ночные петренковские звонки все ж таки звучали нечасто – раз в месяц в среднем. Можно потерпеть. К тому же полуночные разговоры с товарищем полковником были по меньшей мере занимательны. Или даже полезны.

Сегодня он позвонил всего-то полпервого – я еще даже заснуть не успела, медитировала над книжкой. Всякий раз полковник начинал свои ночные разговоры с одной фразы:

– Спишь?

– Чего хотели, Сергей Александрович? – совсем не по-уставному отвечала я.

– Твой подопечный начал активничать, – мрачно молвил Петренко.

– Какой из?.. У меня подопечных много.

– Данилов. Алексей.

– А-а, тот парнишка из Москвы! Горящее дерево и прохождение сквозь стену в аэропорту Шереметьево?

– Да, и он уже далеко не парнишка. Я прикинул: ему за тридцать перевалило.

– Что он натворил?

– Собирается на родину свою, в Энск.

– Ну и что?

– Как – что? – начал заводиться полковник. – Там живет… Забыла?

– Ах да. Но Данилов уже бывал в Энске.

– Да, но тогда ей одиннадцать лет было. А он в свой прошлый приезд там собственную свадьбу праздновал.

До меня потихоньку стало доходить, чего опасается мой командир, и меня пронзил, словно электрический разряд, острый приступ страха. Но я все-таки пробормотала:

– Ну, раз собрался – значит, пусть себе едет…

– Ты что, не понимаешь, Варвара, что им ни в коем случае нельзя встретиться?

Теперь я в голосе Петренко услышала слабый, но отголосок того, чего я еще никогда в его речах не слыхивала (а в очах не видывала). А именно – страха.

– Все равно вероятность очень мала, – проговорила я, – в Энске населения тысяч двести живет. А то и триста.

– А если у них есть… – начал было полковник, но оборвал себя и сказал достаточно жестко: – Короче, чтобы эти двое повстречались, нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Ни за что. И я тебя уполномочиваю на применение любых методов. Вплоть до… – Пауза, тяжелое дыхание в трубке, а затем: – Вплоть до физического уничтожения.

– Значит, я должна ехать следом за Даниловым?

– А ты сомневалась?

– Он знает меня в лицо, товарищ полковник.

– А ты не светись. И потом: что, я тебя должен учить искусству маскировки?.. В общем, выезжай немедленно. Я попрошу заказать тебе билет на самый ранний утренний рейс.

Алексей Данилов

Я напрасно внушал себе, что мой вояж в Энск – это ПРОСТО ПОЕЗДКА. Одна из многих. Обычные гастроли, и ничего более.

Что ошибался, я понял, уже сходя с трапа. В тот момент, когда миновал стюардессу, дежурившую у люка, сказал ей «спасибо» за полет, ответил на ее резиновую улыбку – и ступил на первую ступеньку лестницы.

Я почувствовал родной запах. Он проник в меня. Теплый и влажный воздух. Аромат полыни. Благоухание, знакомое мне с детства. С самых первых моих лет.

И еще – родной пейзаж. Пустое, как стол, летное поле, а дальше – кусок степи с выжженной на солнце травой. И еще дальше – море: синяя полоска.

И, мгновенно, вспышкой: я бегу по берегу, а навстречу мне – мама. Я, наверно, маленький, потому что вижу ее снизу вверх. А она улыбается и простирает ко мне руки. А за ее спиной – удаленной полоской, как сейчас – море.

– Ну, проходите же! – вырвал меня из забытья возмущенный голос за спиной. Картинка, необыкновенно ясно вспыхнувшая перед моим внутренним взором, исчезла, вибрация погасла, я побежал по трапу вниз, чтобы не задерживать нетерпеливую женщину позади меня, а также прочих пассажиров.

Я забрался в автобус, заполненный людьми и вещами, и, боясь, что на меня опять нахлынет, постарался сконцентрироваться на постороннем.

Вот, к примеру, девушка. Надо просто избегать с ней контакта глазами и молвить что-нибудь нейтральное:

– А здесь совсем теплынь. Наверное, купаться можно.

Девушка отвернулась. Посадка ее головы выражала легкое высокомерие. Она находилась еще в том юнопровинциальном возрасте, когда всякие обращенные к ней слова мужчины воспринимаются как попытка кадриться. Потому и отвернулась, что мои потуги показались ей недостаточно впечатляющими. Я мог посмотреть ее, понять и обнаружить, какие, например, мужские слова и поступки подействуют на нее бронебойно, стопудово, на все сто процентов – но зачем? Зачем она вообще нужна мне? Только как отвлекалка от прошлого. От этого пейзажа с морем на заднем плане. От этого запаха. От детства. От воспоминаний.

Меня должен был встретить Сименс. Но для начала мне требовалось пройти через здание аэропорта. И в тот миг, когда я спрыгнул со ступеньки автобуса, увидел справа новое здание аэровокзала: бетон, тонированное стекло, двадцать первый век. А слева – здание аэропорта старого, каким я его, оказывается, помнил. Воздушные ворота в моем старом городе были совсем другой архитектуры, чем нынче. Сооружение со шпилем, в стиле сталинского ампира. Чем-то похоже на провинциальный железнодорожный вокзал. Слегка приземленный морвокзал в Сочи. Или – сильно уменьшенный Северный речной порт в Москве. Масштаб меньше, социалистический пафос тот же. Ложноклассические колонны, завитки – в детстве они казались мне кремом на бисквитном торте.

И опять – мгновенный и неконтролируемый нырок в прошлое. (Эх, зря я сюда вернулся!)

Мы – тогда еще моя семья – находимся внутри аэровокзала. В каком-то отдельном (от прочих пассажиров) помещении, по-советски роскошном: красные портьеры, громоздкие кресла в белых чехлах, пузатый цветной телевизор под потолком, а на буфетном столе, на скатерти – питье и закуска: бутылки «Буратино», жигулевского пива, бутерброды с ветчиной, сыром и икрой. Еда и питье не куплены нами, но в то же время их никто не продает. Как на пикнике: подходи и бери, сколько хочешь.

Теперь, с высоты нынешних лет, я понимаю, чем была та комната в старом здании аэровокзала, – депутатской она называлась. ВИП-зал по-советски. Значит, мой отец тогда уже дослужился до депутатской комнаты. И мы там – втроем: отец, мама и я. Какой это год? Мои воспоминания на более ранний срок, чем восемьдесят первый, не простираются. Значит, идет год восемьдесят второй, третий или четвертый. Мне – лет пять.

Родители такие молодые-молодые. Я вижу, как отец откупоривает бутылку и разливает им с мамой по рюмкам коньяк. А она наливает лимонад мне и кладет для меня щипцами на тарелочку бутерброд с черной икрой. Я никогда не видел раньше черной икры. Она меня пугает. На белом аппетитном хлебе, на ярком размазанном масле – кучка чего-то иссиня-черного. Никогда не ел ничего подобного.

– Не хочу я этого! – Я кривлюсь и отталкиваю тарелку.

– Дурачок, – смеется мама, – это же икра, дефицит, надо кушать, пока дают.

– Не надо, не надо, – шутливым тоном говорит отец, у него прекрасное настроение, – не дай бог, понравится ребенку деликатес, что мы тогда с ним будет делать? Не прокормим! Давай лучше выпьем за начало нашего отпуска! – И он чокается своим коньяком с маминой рюмкой и лихо опрокидывает свою.

А мною овладевает бес противоречия. Как?! Папа говорит: не ешь – значит, надо попробовать.

Поэтому я осторожно беру с тарелки бутерброд и еще более осторожно надкусываю, а потом жую, прислушиваясь к своим ощущениям. И – отец был прав, мне начинает нравиться, я откусываю еще кусочек, потом еще и быстро съедаю все. Мама смотрит на меня и тихо смеется. В тон ей улыбается отец. Я замечаю это и надуваюсь. Мне хочется добавки икры, но теперь, после смешливой реакции родителей, совестно просить. А тут и ситуация меняется: к столу подходит властная женщина с пышной прической – обычно такие дамы, я уже успел заметить, шумные, высокомерные и нахальные. Но эта говорит папе тихо и даже угодливо:

– Сергей Владиленович, проходите, пожалуйста, на посадку.

– Сколько с меня? – спрашивает у женщины отец, и я испытываю приступ разочарования: оказывается все эти яства, «Буратино», коньяк и икра, что стояли на столе, не бесплатны (как я подумал вначале).

– Рубль восемьдесят пять.

Отец протягивает тете деньги, говорит:

– Сдачи не надо.

– Ой, да ну что вы, Сергей Владиленович, – смущается дама.

Мама берет меня за руку. Прикосновение ее руки приятно, и я вдруг испытываю приступ счастья: я – с родителями, и мы все вместе куда-то едем! Чего еще могу я желать? Чего еще может желать ребенок?

Я очнулся уже на выходе из здания вокзала. Я не помнил, как прошел вместе со всеми пассажирами в двери, и лиц встречающих, и как меня атаковали частники. Из моего времени – здесь и сейчас – исчезло добрых пять минут. Я был в прошлом. Может быть, я, наоборот, не зря сюда приехал? От нырка в детство осталось освежающее чувство, как от купания в море или короткого дневного сна. Может, я припаду к корням? Напитаюсь тут, в родном Энске, душевной силой?

Меня встречает Сименс. Он крутит на пальце ключи от машины – мелькает брелок «Мерседеса» – и говорит мне дурашливо:

– Такси недорого! Энск, Архипка, Джубга, Геленджик, иномарка, кондиционер, поедем быстро, дешево!

– Поедем, поедем! – Я сжимаю Сименса в объятиях.

Я люблю его, мне хорошо с ним. В самом начале нашего знакомства я научил его ставить защитный блок («стакан»). Я нисколько не возражал – даже, наоборот, советовал ему при необходимости устанавливать данную защиту от меня. Могу себе представить пренеприятное ощущение работать с начальником, который в любой момент может заглянуть к тебе в голову! И хоть я обещал ему никогда без спросу к нему не входить – кажется, он мне все-таки до конца не верит. И правда, тяжело удержаться от искушения. Взять и проверить: все ли у него с делами в порядке.

Я ему к тому же пару других, несложных фокусов показал. Он был страшно благодарен.

Сименс предан мне. Конечно, он и зарабатывает на мне неплохо, но не обкрадывает меня (что редкость по нынешним временам). В честности и преданности моего импресарио я мог убедиться, пару раз тайком раздвигая для интереса его защиту. (Неужели я поставил бы ему блок, с которым сам не смог совладать!) Да, он отчитывается мне до копеечки. Основная мотивация: «Зачем воровать по мелочи, когда я с Даниловым такие деньги зарабатываю! Не дай бог проверит (он ведь экстрасенс), и я синекуры лишусь. Таких, как я, много, а Данилов – один».

Но я тоже без такого человека, как Сименс, пропал бы. Он и в Москве мою работу планирует. И вообще избавил меня от всяческого выяснения отношений с клиентами. Он очень старается, чтобы в средства массовой информации не прошло ни одной утечки обо мне. А если вдруг подобное случается, мобилизует все свои связи, чтобы информацию локализовать и нейтрализовать. И в то же время поощряет устное народное творчество – не дает совсем затухнуть слухам обо мне. Да, в коллективном сознании соотечественников я должен пусть краешком, но постоянно присутствовать. Гастроли тоже полностью лежат на нем. Заказать гостиницу. Взять напрокат машину. Арендовать кабинет. Наладить питание. Устроить нам с ним достойный отдых, какую-никакую культурную программу. Наконец, обеспечить явку – а значит, запустить в высшее городское общество слух о моем скором приезде. Мы же не расклеиваем афиш подобно Остапу Бендеру: приехал жрец, сын Крепыша, любимец Рабиндраната Тагора и т. д.

Поэтому в очередной город на нашем пути мой друг и импресарио прибывает обычно за неделю, а то и десять дней до меня. Он селится во втором по крутости номере лучшей местной гостиницы (самые крутые апартаменты он, естественно, оставляет для меня), разъезжает на машине представительского класса и обедает в шикарных ресторанах. Но все расходы на его командировки, я считаю, окупаются. Уже хотя бы тем, что в канун моего приезда в узких кругах города начинается легкий ажиотаж, а расписание приемов рассчитано с точностью до получаса. Каждодневно, об этом публике становится доподлинно известно, я работаю ровно с семью человеками, ни одной персоной больше дополнительно. В неделю получается тридцать пять душ. И не принимаю никого. А ничто не является для русского (бывшего советского) человека большим стимулом, чем любого рода ограничения и дефицит.

Но прежде чем я заселюсь в гостиницу, я обязательно в каждом городе прямо по пути с аэродрома заезжаю в одно место. Сименс прекрасно знает о моем обычае. И соответственно планирует поездку.

Мы всегда берем машину без шофера. Нам не нужны лишние, случайные свидетели нашей внутренней кухни, ведь именно в авто нам нередко требуется втайне поговорить. Вот и сейчас, разместившись за рулем «мерса», Сименс сказал, скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Едем, куда обычно.

Я кивнул.

Православный собор в Энске помещался возле рынка.

Он действовал, даже когда я был маленьким. Его – по-моему, единственный в городе – не прихлопывали во все годы советской власти. Однако же в мои детские годы я не был там ни разу. Напротив, когда случалось (нечасто) проходить мимо, меня всегда пугало, если кто-то открывал высокую и тяжелую дверь, и на меня обрушивался запах, свет и голос церкви: свечи, хоровые песнопения, ладан. Наверно, правильно говорила моя крестная (в том числе, получается, и обо мне): «Разве дети – ангелы? Они – бесенята!» В Храм (с большой буквы) меня привела именно она, и было это уже в Москве. И с тех пор церковь (с маленькой буквы, как строение, а не институция) для меня, ко всему прочему, является лакмусовой бумажкой: раз она меня принимает, раз я могу войти сюда без корч и скрежета зубовного – значит, не все еще для меня потеряно. И, значит, я, хоть и богопротивным ремеслом занимаюсь, не окончательно перебрался на сторону темных сил.

Вот и сейчас я горячо и с чувством прочел молитвы, а потом попросил прощения за то, что имею самонадеянность брать на себя если не миссию Бога, то ангелов его. «Если дар мой – от Тебя, вразуми, как мне лучше воспользоваться им. Если он – от дьявола, то дай мне знак, и я отрину его!»

Но тихо, прохладно и пустынно было в церкви. Заутреня закончилась, до вечерней службы было далеко. Потрескивали свечи перед иконами, матушка, торгующая в лавке, углубилась в псалтырь, другая – вытирала тряпкой широкие подоконники. Я положил в ящик для пожертвований все, что было у меня в кошельке. Щедрое подаяние – то была еще одна малость, которой я пытался откупиться от Бога и от Судьбы.

Сименс ждал меня на улице. О религии мы с ним никогда не говорили, и какого он вероисповедания (или атеист), я не знал. Однако так уж повелось: во время моих визитов в церкви он дожидался снаружи. Может, мой менеджер просто не хотел мешать.

– В гостиницу? – спросил он.

Я молча кивнул, натягивая бейсболку.

Больше никаких видений из прошлого мне в тот день, слава Создателю, не являлось.

Варвара Кононова

Уже в полвосьмого утра я сидела в кресле воздушного извозчика, направляющегося в Энск.

Полковник все годы моей службы в комиссии школил меня, чтоб я принимала решения быстрее. Не рефлексировала (как выражался он). Не тормозила (как про себя добавляла я). Кое-чему за десять лет я, сказать самокритично, обучилась. Вот и сегодня: после того как Петренко сообщил мне чудо-новость, что мой подопечный отправился туда, куда ему ездить совершенно не следовало, я молвила: «Вылетаю туда немедленно. Разъездную «Волгу» подошлите». Мой командир аж крякнул от удовольствия: какая я стала стремительно мыслящая и борзо действующая. А я рассудила просто, в две минуты: ехать все равно придется. Причем не кому-нибудь, а именно мне. И скорей всего, завтра же. А сейчас уляжешься спать – проворочаешься полночи, потом невыспавшейся кулемой придется тащиться в аэропорт по пробкам… Уж лучше я сейчас, затемно, путь в Домодедово проделаю, возьму спокойно билет, а потом прикорну в самолетном кресле, а лучше уж – как на место приеду, в гостинице улягусь. Все равно до сегодняшнего вечера ничего в Энске не произойдет. Просто не успеет произойти.

Беда только, что покуда я у себя дома ждала разгонную машину и собирала сумку, а потом в аэропорту покупала билет, ждала регистрации, посадки и прочее, успела выпить чашки четыре эспрессо. И теперь в кресле белокрылого лайнера мне стало решительно не до сна. Что ж! Силой заставлять себя засыпать не следует. Как говорит великий человек Петренко: «Каждый час, оторванный у сна, должен радостно приветствоваться, потому что он увеличивает время сознательной жизни».

И тогда я достала из своей сумки ридер – приятный такой гаджет с памятью шестнадцать гигов. Он ничем не отличался внешне от своих собратьев, с которых продвинутая публика в столичном метро читает, прости господи, Коэльо. Однако над моим прибором серьезно поколдовали ребята из нашего технического отдела. И теперь он устроен и настроен таким образом, что доступ к его содержимому гарантированно имею я одна – мне даже никакие пароли вводить не надо, и палец прижимать к сканеру – тоже. Датчик, встроенный в видеокамеру, идентифицировал хозяйку самостоятельно, сканируя радужку моего глаза. А экран у гаджета организован так, что, если кто-то заглянет при чтении через плечо, текста он просто не увидит. Словом, английский гриф секретности «For your eyes only (только для ваших глаз)» воплощался в моем устройстве дословно. Да и гриф «по прочтении сжечь» понимался прибором непосредственно: если враг или просто любопытный вдруг попытается залезть к нему в память – тот самоуничтожится, сожжет сам себя к чертовой матери.

Когда я только пришла в комиссию – меня подобные мальчишеские штучки здорово забавляли. Сказывалось воспитание папы-генерала, который растил меня, как парня: в четыре года научил играть в шашки, в девять посадил за руль, а в двенадцать разучил приемы боевого самбо. Кроме того (как выяснилось впоследствии), они же, мои чу́дные родители, завещали мне некоторый переизбыток мужских половых гормонов.

Теперь, после десяти лет службы, причастность к великим тайнам человечества грела меня уже далеко не с прежней силой. К черту любое избранничество – если мне никак не удается нормальную семью построить. И дело не только в дежурствах: четверо суток напролет ежемесячно отдай и не греши. И не спонтанные командировки мешали, типа сегодняшней. Служба в силовой структуре, пусть сколько угодно кабинетная, всякому существу, независимо от пола, прибавляет властности и мощи. Вот и получается: я и сама по себе – далеко не мягкая-пушистая дамочка. Плюс работа делает свой весомый вклад. И получается в итоге: с мужчинами-слабаками мне неинтересно, я их презираю, и слюнки им подтирать мне не нравится. А с сильными… Ну, их еще в наши дни надо поискать. Завязать знакомство труда, правда, не составляет. Мощные духом и телом идут на меня, выпучив глаза, словно лоси во время гона. Но когда мы с подобным уникумом хотя бы на неделю вместе остаемся – такие стычки начинаются, только стук от лбов и рогов стоит.

Вот, к примеру, приходит мой любимый участковый часов в одиннадцать вечера и давай орать, вроде бы в шутку: «Эй, женщина! Твой мужик пришел! Давай, ставь борщ греть!» Сносить покорно даже юморные наезды я не умею, потому и отвечаю в тон – тоже как бы весело: «А ты где шлялся, муженек? Опять с корешами в засаде сидел? То-то от тебя пивом разит!» Когда подобные перепалки, к примеру, раз в неделю случаются – это куда ни шло, освежает. Но участковый мой ведь каждый день что-нибудь новенькое изобретал: то рубашку ему погладить, то пуговицу пришить или бутербродов на работу нарезать. Или еще хлеще: шторы в спальне, видите ли, пыльные. Я, естественно, в ответ злилась, кричала, что домашней кошечкой никогда не стану, и пусть, если ему хочется, шторы сам снимает, стирает и вешает обратно. Иногда наорем друг на друга и миримся – сначала горячий секс, а потом – вместе занимаемся домашними делами. Но часто идем на принцип. Сколько раз я с моим, так сказать, суженым разругивалась вусмерть и расходилась навсегда? Да раз уж десять, не меньше.

Теперь мы снова в разлуке – но если еще неделю назад я кричала: «Да никогда больше!» – то теперь все чаще говорю себе: «А может, мы еще разок попробуем? Может, если я терпимее и нежней к нему стану – Борька тоже не только ужин требовать будет, но и цветы дарить?» Хотя такие идеи все равно в пользу бедных. Как говаривал все тот же великий афорист Петренко, пародируя деда Щукаря: «Нутро человека – оно завсегда, рано или поздно, вылезет». И если мы с капитаном милиции участковым Борей Федосовым – два медведя в одной берлоге, вряд ли он вдруг превратится в ласкового котеночка, а я – в покорную овцу.

Что ж, женское нутро – оно тоже завсегда свое берет. Вот и я – сама собиралась в кресле белокрылого лайнера поработать, но вместо того устремилась мыслями к собственной незадавшейся личной жизни. Одно хорошо: пока погружалась в раздумины, «Боинг» незаметно для меня вырулил на взлетку, разогнался – и вернулась я в материальный мир, только когда убралось шасси, а самолет стал круто набирать высоту. Я еще пару секунд глазела в иллюминатор, а потом все ж таки углубилась в свою «читалку». Первый утренний рейс следовал полупустым, в ряду я сидела совсем одна, так что никто любопытствующий или желающий познакомиться не мог нарушить моего уединения.

Итак, проект «Бирюза» – ответственной за который меня давным-давно, еще восемь лет назад, вскоре после того, как я пришла в комиссию, сделал неугомонный Петренко. Нынче проект пребывал в стадии, что называется, активной заморозки. Мы продолжали вести наблюдение за всеми нашими подопечными – которых оставалось, как на заказ, ровно двенадцать. Всех их мы постарались рассредоточить, физически и ментально, столь далеко друг от друга, насколько возможно. К примеру, один из них по фамилии Кольцов, бывший капитан (а ныне полковник ВВС), проживал с семьей в закрытом городке Озерковске (в прошлом Свердловске-37) на Урале. С ним устроилось проще всего: ему как человеку военному попросту было запрещено в приказном порядке покидать расположение части. Другой, сугубый отшельник, охотничал в уссурийской тайге. Две подопечные, женщины, стали монахинями: одна – в Дивееве, другая – в Кириллове. Равно как и удалившийся на Афон престарелый шулер Константин К***. Все трое пользуются огромным уважением в церковной среде, поелику видения, о коих они порой сообщают своим сестрам и братиям, отличаются исключительной красотой и, главное, прозорливостью.

Вот только Данилов – самый, пожалуй, сильный из биоэнергооператоров, с кем я встречалась, – избрал полем приложения своих сил помощь людям (как он ее понимает), то есть стал кем-то вроде гастролирующего экстрасенса. И теперь он отправляется в тот город, куда ему совершенно не следовало отправляться…

Далеко не первые они были биоэнергооператоры в нашей державе, изучали их у нас чуть не с двадцатых годов.

Вообще власть – какой бы она ни была, от вождя племени до вождя народов – всегда стремится поставить непознанное на службу себе. Власть советская (а потом российская) – не исключение. Не буду поминать спецотдел при ГПУ-ОГПУ-НКВД, что возглавлял Глеб Бокий. Все его руководители в конце тридцатых были расстреляны. Но ведомство Берии ту работу по поиску, а затем использованию людей со сверхспособностями продолжило. Разве ж возможно удержаться от искушения попробовать угадать, куда нацелены красные стрелы на карте, лежащей у врага за тридевять земель в бронированном сейфе!

В огромной массе населения СССР люди с соответствующими возможностями, разумеется, имелись, и вездесущий НКВД их находил. Но оставался нерешенным вопрос: а как поставить их неземные таланты на службу прогрессивному человечеству? Ведь люди – носители тонкого вели себя, с точки зрения органов, совершенно возмутительно. Свои способности они могли проявить, а могли – нет. Или проявить, но направить их совсем в другую сторону, чем нужно было заказчику. Просто потому, что сами не умели ими управлять. Грубо говоря, чекисты приказывали человеку одаренному увидеть расположение стрелок на вражеской, удаленной и спрятанной карте. А тот тужился, пыжился, но внятного ничего сказать не мог. Хотя еще вчера иной угадывал девять из десяти карт игральных, спрятанных в заднем кармане экспериментатора. Или приказывал энкавэдэшник в белом халате разузнать про вражеский секретный план – а биоэнергооператор вместо того видел перед своим внутренним взором, что завтра «доктор» пойдет на «Аиду» в ложу Большого театра и случайно встретится там со своей первой юношеской любовью.

Однако на любые вещи, отрасли или явления, которые можно было поставить на борьбу с немецким фашизмом, а потом американским империализмом, в СССР не жалели ни средств, ни времени, ни людей. Времена стояли совсем не вегетарианские, и людям в белых халатах (сквозь которые просвечивали бирюзовые погоны) была поставлена боевая задача: определить условия, при которых биоэнергооператор может успешно функционировать.

Человеческий материал, поступил приказ, следует, конечно, экономить, но – не жалеть. В результате напряженных исследований в бывшем спеццентре под Москвой, на станции Первушино, вывели простую закономерность: способности людей, в принципе владевших тонкой энергией, резко обостряются в период их сильного душевного волнения. Мой подопечный Данилов, замечу в скобках, первую вспышку выдал в период своей страстной влюбленности. Однако трудно предположить, что у экспериментаторов из органов имелись хоть сколько-нибудь значительные запасы любви. Или эйфорической радости. Или – приподнятого ожидания. Зато чувств с противоположным окрасом было у чекистов в избытке. Страха, например.

Именно он, страх, и стал катализатором в первых людоедских опытах чекистов над иными. Соответствующие протоколы я читала с сильнейшим душевным содроганием. Взять с веселых и более-менее свободных улиц человека потому, что он тонок и слышит голос мира в неведомом для большинства регистре, а потом, приставляя пистолет к его голове, заставлять угадывать масть карты, расположенной за тридевять земель… Пфуф. Людоеды и мерзавцы этим занимались, и никакое сложное международное положение их садистские опыты не оправдывает. Не хочется о них даже думать и вспоминать.

В просвещенную и относительно демократическую эпоху Брежнева и Горбачева подходы существенно переменились. А во времена Ельцина наша комиссия пережила небывалый всплеск – закончившийся как раз перед моим приходом в ряды трагедией с проектом «Бирюза».

Вдохновителем сего исследования, кстати, опосредованно явился не кто иной, как первый президент России, который, понимаешь, уважал всяческих мистиков, экстрасенсов и прочих Кашпировских. Когда ему, ставшему рулевым великой страны, доложили одновременно с передачей ядерного чемоданчика о существовании нашего подразделения, он возбудился чрезвычайно и затребовал к себе тогдашнего начальника комиссии с подробнейшим докладом. А по результатам разговора велел денег на нас не жалеть – невзирая даже на скудный российский бюджет девяностых годов.

Нынешние лидеры страны, к слову сказать, прагматики и рационалисты. Им тонких материй не надобно – лишь бы держава нефтью и газом богатела. Комиссию нашу, слава богу, не прихлопнули – хотя у всех нас были сильнейшие опасения, что прихлопнут. Однако финансирование сократили многажды. Оттого практически все проекты наши командиры перевели в стадию активной заморозки. То есть на всевозможные «вызовы времени» вроде возможной встречи двух биоэнергооператоров отвечать мы, конечно, еще можем (экономя каждую копейку), однако нам самим, не дай бог, нельзя было высовываться и хоть какие-то исследования или операции инициировать.

Катастрофа с проектом «Бирюза» тоже весьма поспособствовала обрезанию нашего субсидирования.

Кончившееся трагедией исследование началось с не очень ожиданной, зато здоровой мысли: генетика нынче развивается бурно, вот-вот ученые полностью расшифруют геном человека. А не попробовать ли нам, поднимался вопрос, изучить иных? И определить: не содержатся ли в их замечательных организмах некие отклонения на генетическом уровне? А может, они, эти отклонения, допустим, окажутся общими для всех имеющихся в державе биоэнергооператоров?

Что ж! В девяностых самое высокое начальство признало данную идею, с которой вылезло наверх прежнее руководство нашей комиссии, продуктивной. И оно, мало того, распорядилось начать исследования и даже выделило по совсекретным статьям деньги из тощего тогдашнего госбюджета.

В то время доказанных экстрасенсов было в стране гораздо больше, чем сейчас: сказывалось наследие советских времен, когда каждый биоэнергооператор состоял под тщательнейшим надзором органов на местах и нашей комиссии. Тогда в Москву для исследований свезли тридцать шесть человек. Секретная инструкция и в ту пору строжайше запрещала двум или, не дай бог, бо́льшему количеству людей с экстраординарными способностями встречаться друг с другом. Но…

Тут самолет тряхнуло, да с такой силой, что мой «секретный планшет» чуть не улетел из моих рук.

– Наш самолет вошел в зону турбулентности, – раздался голос командира по трансляции. – Просьба занять свои места и застегнуть привязные ремни.

Алексей Данилов

После того как Сименс меня разместил – разумеется, в люксе лучшей гостиницы города, – он вывел нас поужинать в ресторацию. Ресторан тоже был не из дешевых. Мои привычки антрепренер знает. В том числе, что перед началом работы я никогда не стремлюсь к уединению. Например, к отдельным кабинетам в пищевых точках и прочему. Наоборот, чем больше людей снует вокруг – тем лучше. Мне ведь надо в новом городе настроиться на волну окружающих. А она – эта волна, нерв или драйв, не знаю, какое слово подобрать, – в каждом достаточно большом населенном пункте своя и на прочие непохожа. Пульс Энска мне нравился. Он был южным, горячим, бодрым – аж слегка захлебывающимся. Чувствовалось, что люди здесь проживают нетерпеливые, бойкие, любящие черпать жизнь полной ложкой. А может, мне просто вспоминались флюиды местности, что я впитал в детстве, и оттого чувствовал себя здесь, как дома. Будто в детстве, когда вечно куда-то спешишь и каждый день надо сделать сто дел.

Кулинария Энска всегда походила на его жизненный стиль. Главной ее фишкой было острое, перченое, горячее. Однако раньше, в моем детстве, солености и острые блюда делались дома искусными руками местных умелиц. Моей, например, мамы. Мариновались помидоры, замачивались яблоки, перемалывалась в мясорубке баклажанная икра. Теперь частные рецепты выползли в меню ресторанов. Мы попросили у официантки, жгучей матроны, подать что-нибудь «острое, национальное». Взяли в итоге для разгона солений: моченые куски арбуза и яблоки, маринованные баклажаны и перцы. Заказали также на двоих блюдо под названием «ведро раков» – которое и впрямь представляло собой громадную гору только что сваренных членистоногих, поданных в оцинкованной посудине. Под такую закуску грех не выпить ледяного пива или водочки из запотевшего штофа, скажете вы, и угадаете, но только наполовину. Сименс – да, он ни в чем себе не отказывал, вытребовал у официантки одновременно и янтарного, пенного напитка, и прозрачного, ледяного. А вот я – остерегся.

Перед работой – как, впрочем, и во время нее – я не пью. Полный сухой закон. Пробовал я «для вдохновения» поддавать в процессе своего хоть и необычного, но труда. Результат выходил самый плачевный. Я путался, потел, ошибался, видел не то, шел не туда… Словом, после двух-трех экспериментов с горячительным я от спиртного практически полностью отказался. И не только во время гастролей, но и вовсе. Что поделаешь. Оперные певцы, вон, чтобы свой дар сохранить – голос, – в шарфики кутаются, на морозе не разговаривают, да и совсем стараются на холоде не бывать. А я про себя понял: чтобы собственную способность не потерять – не следует принимать внутрь всяких расслабляющих или мобилизующих препаратов.

Честно говоря, по данному поводу я уже и не страдаю. И выпивающему Сименсу особо не завидую.

Тем более что вкусная, сытная еда, а также граждане, прикладывающиеся рядом к рюмкам, заводят меня настолько, что иному такого состояния с помощью водки не достичь.

Мы с Сименсом чистили богатырских раков, ведро уж подходило к концу – равно как двухсотграммовый запотевший графинчик. И тут мой антрепренер и приятель вдруг спросил:

– Слушай, Алеша, а загробная жизнь есть?

– По-моему, вопрос явно не по адресу. Зашел бы в тот храм возле базара – тебе бы батюшка все толково разъяснил.

– Я не хочу батюшку. Он мне растолкует, как ему по службе положено. А я хочу по правде.

– Мне-то откуда знать.

– Кому, как не тебе.

– Меня в такие сферы пока не звали.

– Ну, у тебя хотя бы гипотезы имеются?

– Что тебя, Сименс, вдруг в одиннадцатом часу ночи на такие разговоры сурьезные потянуло?

– А когда еще? Начиная с завтра, по утрам ты уже будешь озабоченный, а вечерами – затраханный. Не побеседуешь. Я порой даже за столом хлеб передать у тебя боюсь просить. А потом – в Москву, а там мы и не общаемся лично, если ты не помнишь. Все – электронная почта, в лучшем случае телефон.

– А почему тебя вдруг этот вопрос заинтересовал?

Сименс ответил, не думая, с обезоруживающей прямотой, вызванной, очевидно, выпитым графинчиком:

– Старый становлюсь. Умирать не хочется.

– А кому хочется… По этому поводу, знаешь, есть у меня одна-две гипотезы – но это исключительно мои собственные умопостроения, – никто мне их не нашептал и не внушил. И вообще: никаких диалогов с высшими силами я, как ты знаешь, не веду.

– Понятно-понятно. Но тем интересней твое личное мнение. Незамутненное, так сказать, приказами высших сил.

– Старый ты плут и прохиндей. И льстец.

– Все равно, Алеша, ты вот меня оскорбляешь – а я хочу услышать твое суждение.

– У меня гипотеза такая: мы, какие мы есть, со всей нашей памятью, мечтами и помыслами, – всего лишь информация.

– Это как?

– Ты флэшками пользуешься? Впрочем, что за вопрос. Я знаю, что пользуешься. Ну, и скажи, что с информацией на флэшке бывает, когда ее выкинули, испортили, раздавили?

– Портится она.

– А если данные с нее перед этим в какой-нибудь компьютер переписали?

– Останется в компе.

– Вот именно. И если комп сделан из неубиваемых элементов – какой-нибудь дата-сервер с двойным, тройным дублированием, – будет жить сия информация, Сименс, вечно.

– Мне нравится твоя аналогия, Алеша, – задумчиво проговорил мой собеседник.

– Спасибо.

– Вопрос, значит, только в том, найдется ли Кто-то, чтобы перекинуть твою информацию с флэшки, то есть с нашего бренного тела, на Большой и Очень Центральный Процессор.

– Да, Сименс. Есть и еще один вопрос: а будет ли твоя или моя информация представлять интерес? Столь большой, чтобы ее переписывали на этот компьютер и хранили вечно?

– Это как бы вопрос об аде и рае.

– Наверно. Но это все мои дилетантские построения.

– Нет-нет-нет! Человек, который видит людей насквозь, не может ошибаться.

– Благодарю тебя, конечно, Сименс, и за «насквозь» и за «не может ошибаться», но ты бы лучше в церковь сходил.

– Я лютеранин.

– Да? Я и не знал. Тогда собор Петра и Павла в Старосадском переулке ждет тебя.

Во все время нашего богословского диспута я исподволь посматривал, чем заняты прочие посетители ресторана – а их было много, почти все столики заняты. Еще бы – четверг, вечер, почти что конец рабочей недели. Гости заведения проводили время, как и положено визитерам кабака: пили, дымили, ели, кадрились друг с другом. Однако при этом я чувствовал исходившую от них некую эманацию. Она была направлена на меня, и я от нее ощущал неудобство – вроде чесотки. Наконец, я сформулировал, в чем оно, неудобство, заключалось. Некоторые из местных, поблизости сидящие, слишком большое на наш столик внимание обращали. Я бы понял, когда подобное происходило бы в конце моих гастролей. Но в первый же день? Когда я еще ничего не показал? Ничем не удивил? Да, Энск мой родной город – но я так давно уже не был здесь, и у меня практически никого тут родных и знакомых не осталось. Я, конечно, мог бы просканировать не в меру любопытствующих и разобраться, чем вызван интерес ко мне ресторанной публики. Но зачем тратить усилия, расходовать свой дар по пустякам?

– Послушай, что они на меня так пялятся? – ворчливо, словно примадонна, бросил я Сименсу.

– Пиар у тебя хороший, – мгновенно ответствовал мой спутник.

Официантка во все время нашего разговора о душе и флэшках маячила в районе бара с чрезвычайно загадочным и предвкушающим выражением. Чувствовалось, что только хорошее воспитание (а скорее, ресторанная школа) мешает ей прервать наш с Сименсом высокоумный диалог – ведь у нее, ох, имелось, что нам сообщить, прямо с языка срывалось. И как только градус нашей беседы чуть снизился, она подрулила к столику. Однако начала, как положено воспитанной девочке, издалека:

– Десертик не желаете? Есть домашний мармелад, блинчики, шарлотка, тирамису.

– Как насчет раков в шоколаде? – ухмыльнулся чуть перебравший Сименс.

– Если предпочитаете стиль фьюжн, могу предложить сыры с изюмом и вареньем, – мгновенно отыграла официантка. – Или свинину с мандаринами в апельсиновом соусе.

Они вообще люди остроумные и быстрые, жители моего Энска. Швы́дкие, как говаривал мой дед.

В итоге я заказал, как бы в память о моей маме, торт «Наполеон» местной выпечки, а Сименс ограничился капучино.

И тут подавальщица чуть склонилась ко мне и молвила:

– Тут с вами поговорить хотят. Тет-а-тет. Можете уделить внимание даме?

– Поговорить? О чем? – мгновенно напрягся Сименс. В его обязанности как антрепренера входило, чтобы никто не попытался получить мою консультацию даром или в обход очереди. Впрочем, иногда я бесплатно все-таки принимал – когда видел, что человек действительно не может заплатить и ему моя помощь чрезвычайно нужна. И каждый раз Сименс бурчал на мою благотворительность.

– Есть здесь люди, которые вашу матушку помнят, – таинственно проговорила дама.

И правда: ведь мы вступили на территорию города – может быть, единственного на Земле, – где моя биография как частного лица означала больше, чем все мои экстрасенсорные способности, вместе взятые.

Варвара Кононова

Первым делом я показала портье свое удостоверение. И так как в природе не было никаких ксив, что подтверждали бы мою (как и других сотрудников) службу в комиссии, документ был «всего-навсего» корочкой капитана ФСБ. Впрочем, этого оказалось совершенно достаточно, чтобы портье проникся.

– У вас поселился Алексей Данилов? – спросила я.

– Минутку. – Клерк резво полистал компьютерную базу и отрапортовал: – Никак нет.

– А некий Сименс, Павел Мартинович?

– Тоже нет.

– Понятно, – вздохнула я вроде бы удрученно. – А мне нужен номер, пока на сутки, дальше будет видно.

Разумеется, мне ни в коем случае не годилось оказываться с моим подопечным в одной гостинице. Все-таки мы с ним виделись – пусть десять лет назад, но тем не менее. Я-то, понятно, Данилова не забыла – я его, можно сказать, куратор. Но ведь и он меня встречал в ситуации для себя экстремальной. И числил врагом или по меньшей мере противником. К тому же при его способностях… Да, наверно, он узнает меня, если мы снова вдруг столкнемся лоб в лоб. В огромной Москве случайной встречи можно не бояться – а вот в Энске, пусть даже в разных гостиницах… К тому же в данном случае против меня играла моя внешность. Полковник Петренко, когда мы с ним, можно сказать, подружились, сообщил по секрету: когда рассматривался вопрос, брать ли меня в оперативный отдел комиссии, кадры были очень против – ввиду моей выделяющейся и запоминающейся внешности. «Вот научный отдел, – говорили там, – другое дело! А на оперработе не годится: девушка – сто семьдесят семь рост, и вес, мм, тоже росту соответствует». – «Вы страшный человек, товарищ полковник, – помнится, сказала я ему тогда, – вы даже знаете мой вес». – «И не только вес. Объем вашего, хмм, ай-кью, тоже».

В сущности, вот на таких отношениях – товарищеских, веселых, доверительных – и держалась наша служба. Да на том, что временами она была жгуче интересной. А на чем еще? Не на денежном же довольствии – узнав о размерах которого вот этот портье (подобострастно сейчас на меня глядящий) помер бы со смеху?

– Простите, вам номер с видом на море? Или в сад?

«Какой там сад, – подумала я. – Три чахлых тополя да две пятиэтажки».

– На море. И повыше.

– Сделаем.

Внутри гостиница полностью оправдывала ожидания, которые навевал интерьер: слегка подкрашенный советский стиль. С ума сойти, в номере даже проводной громкоговоритель имелся! А еще холодильник «Юрюзань» ростом с карлика и чугунная ванная с потертой эмалью. Впрочем, из кранов текла и горячая, и холодная вода, а ветер с моря задувал в щели оконных переплетов довольно умеренно. Что еще нужно бедной командированной!

Я не успела развесить кофточки с брючками в скрипучий шкаф – зазвонил телефон. Я глянула на дисплей – черт, Боря Федосов. Минуту подумала, потом решила все-таки ответить.

– Ты где? – жестковато вопросил он.

– А почему тебя это волнует? – Я тоже умею быть жесткой.

Он немного снизил градус противоборства:

– Варя, ты мне нужна.

– Зачем? Сварить макароны? Застелить постельку?

– Постельку? Да, тоже. Это, можно сказать, самое главное в нашей жизни.

– Послушай, мы, кажется, с тобой договорились: между нами все кончено.

– Нет, Варя! Ничего мы не договорились! Ничего не кончено! Ты где? Давай встретимся, поговорим.

– Я на задании.

– Плевать. Я подъеду.

– Меня нет в Москве. Я в командировке.

– Ах, в коман-ди-ров-ке! – глумливо протянул он. – Это так называется! С кем же ты, интересно, командировалась? Кто твой партнер?

– Пошел в лес, Боря. – Поживешь с такой персоной, как капитан МВД Федосов, еще и не такому лексикончику выучишься. Я нажала на «отбой» и трубку решила больше не брать. Он звонил еще три раза – я не отвечала. Спокойно развесила кофточки и брючный костюм в шкафу. Потом опять позвонили – номер был незнакомый, московский, и я подумала, что это насчет размена папиной генеральской квартиры. Черта с два – это снова оказался Федосов.

– Прости меня, Варя. Я виноват. Я леплю всякие глупости. Но это от того, что я хочу быть с тобой. Когда я представлю, что ты уйдешь, а я останусь один, голову теряю. Мне хочется рвать и метать.

– Вот именно, – вздохнула я. – Рвать и метать. А я хочу – нормальной, спокойной жизни.

– Подожди! Я неправильно выразился! Ну, дай мне еще хотя бы один шанс!

– Ладно, я приеду, поговорим.

– Нет! Давай сейчас! Ты где? Я сейчас сам приеду!

– Я же тебе сказала: я в командировке, далеко.

– Да?! Ловко придумала. Ну-ну. Я ведь сейчас пробью твой номер и узнаю, где ты находишься, и если выяснится, что ты опять у своего полковника, то я…

– Иди ты в сад, Боря! – второй раз на протяжении получаса послала я Федосова и второй раз на полуслове бросила трубку.

Опять купилась на его разводки! Подумать только! Теперь он меня к полковнику Петренко вздумал ревновать! Полковник, ха. Я, может, и хотела б разделить свою жизнь с Сергеем Александровичем, невзирая на то что он на десять лет меня старше и на шесть сантиметров ниже ростом. Да только полковник настолько самозабвенно любит своих девочек, жену Ольгу и дочку-подростка Юлю, что, невзирая на добрые товарищеские отношения между нами, места для меня в его сердце уже никак не остается. А этот идиот Федосов! Больной он, что ли? Бред ревности у него? Как только переаттестацию в полицию прошел? Он один раз увидел, как мы с Петренко вместе возвращаемся с обеда! И накрутил в своей голове неизвестно что!

Нет, поняла я вдруг с грустной безнадежностью, ничего у нас с Борей больше не склеится. Ничего и ничего. Признавай, Варька, – ты опять осталась одна.

Слезы вдруг стали душить меня, и я бросилась ничком на кровать. Если уж плакать, то надо выплакаться до донышка. И я ревела, а ветер с моря свистал в оконных щелях и мотал веревку с прищепками, предусмотрительно натянутую администрацией гостиницы на балконе.

Глава вторая

Алексей Данилов

Если Господь дает что-то (а я все ж надеюсь, что мой дар дал мне Господь), он что-то и отнимает. Если твои способности приносят деньги, известность, комфорт – не может быть, чтоб ты пользовался им безнаказанно. В моем случае расплата – неожиданные обмороки, потери памяти. Они настигают меня внезапно (но только не во время работы) и длятся порой несколько дней. Самый долгий и тяжелый приступ случился, когда умерла мама. То был, кстати, одновременно и самый первый приступ моего беспамятства.

Поклонники латиноамериканских сериалов могут сделать вывод, что на меня, сиротинушку, так повлияла гибель самого родного человека. Потрясенный, я, дескать, стал сызмальства страдать неким загадочным заболеванием. Отсюда возник мой дар. Однако ж я не любитель «мыльных» опер. И ежели врачи в один голос говорят: этиологический фактор потери памяти неясен – значит, так оно и есть.

Из тех времен, когда умерла мама, у меня в памяти сохранилось лишь одно воспоминание: мы с отцом сидим на заднем ряду самолета «Як-42». Он везет меня в Москву, лечить. Маму уже похоронили, но я не помню ни тела, ни гроба, ни похорон, ни поминок. Может, и впрямь то была защитная реакция организма. Но в таком случае он, организм, умнее или подлее меня – потому что я бы, конечно, хотел последний раз увидеть мамочку.

Не довелось.

Поэтому, когда в ресторане в Энске мне сказали, что хотят поговорить о моей маме, я сразу клюнул. Сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, воспоминания о ней больше не доставляли мне боли – только печаль и ностальгию.

– Хорошо. Пусть она подойдет, – сказал я официантке. – Ты не против? – довольно формально спросил я у Сименса.

– Я не за, – откликнулся мой антрепренер. – Совершенно ненужные пертурбации перед неделей напряженнейшей работы.

– Брось. Может, я, наоборот, лучше настроюсь.

– Они хотят тет-а-тет, – вмешалась официантка. – Может быть, вы выйдете на террасу? Я принесу вам плед. И чайку горяченького?

– Давайте. Спасибо.

Официантка распахнула мне витрину-дверь, в кабак ворвался морской ветер, зашевелил занавесями, углами скатертей. Я вышел на террасу – море расстилалось передо мной во всем темном великолепии. В наползающем сумраке только что включили маяки, и контейнеровоз в компании с буксиром входил в порт мимо маяков и молов.

Подавальщица принесла мне чай, усадила, укутала ноги пледом – я стал похож на Рузвельта во время Ялтинской конференции.

А через минуту явилась мадам. Она выглядела южанкой – жгучая, но увядшая казацкая красота. Однако сразу создавалось впечатление, что ее точат, не находя выхода, сильные, но, пожалуй, низменные страсти. Женщина была худа (что нехарактерно для юга и ее возраста) – психологические черви сжирали ее изнутри. Я сразу пожалел, что согласился с ней встретиться – но взялся за гуж… Я приподнялся и, в нарушение этикета, первым протянул женщине руку. Я стараюсь всегда и со всеми здороваться рукопожатием. Через соприкосновение ладоней очень много информации обычно передается, и подготовленный человек изрядно может о своем контрагенте узнать. И в данном случае дама подтвердила мою догадку, что ее испепеляют чувства, которым она не в силах дать волю из-за так называемого «хорошего воспитания» и высоких требований к окружению. Подавленные фрустрации приводят ее к постоянным конфликтам в семье, на работе, в быту. Она даже нашей официантке, оказавшей ей любезность, готова была нагрубить, придравшись к мелочам. И в мой адрес готова была разразиться бранью – при том, что испытывала ко мне теплые, чуть ли не материнские чувства. Но в целом ее намерения по отношению к моей персоне являлись довольно светлыми. Она ничего не желала от меня получить – просто хотела помочь мне. Что называется, открыть глаза.

– Чаю хотите?

– Ты вырос, Алешка, – не ответив мне, произнесла она, очевидно, подготовленную заранее фразу. – Ты меня, наверно, не помнишь. А я видела тебя два раза. Она тебя к нам на работу приводила. Мы с ней в одном отделе работали. Ты такой хорошенький был, маленький.

Она запнулась, и я понял, что она хотела добавить: «Ты и сейчас хорошенький», – однако демоны порядка и хорошего воспитания не позволили ей произнести в адрес молодого мужчины комплимент – вдруг не так поймут. Я эту гражданку, конечно, совершенно не помнил. Дети запоминают обычно красивых. А она и двадцать лет назад наверняка выглядела ни то ни се. Но где-то на маминой работе она скорее всего действительно присутствовала. Комната, где мама трудилась, была огромной. Называлась: «Отдел». Столов двадцать, наверное. Почти одни женщины. Две обязательно разговаривают по двум телефонам в разных углах комнаты. На каждом столе – простыни-таблицы с цифрами. Стоят арифмометры – железные тяжелые кастрюльки, которые выдают результат вследствие вращения ручки. Кое у кого – счеты. Где-то калькуляторы – ламповые еще, питающиеся от сети, величиной с нынешний айпед.

Все пытаются мне, мальчику, услужить. Наливают чай, достают пряники, варенье, соломку. Усаживают. Даже фломастеры из каких-то секретных ящиков вынимают, бумагу раскладывают – рисуй, мол…

Так что спасибо вам, неизвестная мамина сослуживица, – вернула мне кусочек детства. Но что тебе надо от меня еще?

– Я не знаю, надо ли об этом говорить, но… Я всегда хочу, чтоб торжествовали правда и справедливость. Я о твоей маме. Ты знаешь, как она умерла?

Я ждал чего-то в подобном духе. Был готов: что здесь, в Энске, кто-нибудь эту тему затронет. Может, только ради этого сюда и приехал.

– Я-то знаю, как она умерла. А у вас что, есть другие версии?

– Тебе, Алеша, сказали, что она упала со скалы, правильно? Но вот почему она упала, ты в курсе?

– Ну, и почему же?

– Я не знаю. И я очень бы хотела, чтоб ты выяснил. И я могу дать тебе одну наводку. В то время у твоего отца завелась любовница. И, я знаю, твоя мама как раз тогда раскрыла его тайну.

Да! Беседа с правдолюбицей все-таки закончилась мерзостью, кислятиной, тухлятиной. Мне хочется схватить мою собеседницу за шею, подтащить к обрыву и тоже сбросить на камни. Но моя работа – в тесном взаимодействии с клиентами – приучила меня не давать воли своим эмоциям.

– Вы что же, намекаете, что это мой отец убил маму?

– Не знаю. А может быть – его любовница? Или твоя мать ушла из жизни сама?.. Ты большой человек, Алешенька, у тебя большие способности, неужели ты приехал сюда, в Энск, просто так? Неужели не попытаешься отыскать истину?

– Спасибо за информацию. А имя, фамилию, адрес вы знаете?

– Чей адрес? – пугается она.

– Любовницы моего отца.

– Нет, не знаю. Да его и вряд ли кто знает.

– Так, может, и не было ее вовсе?

– Нет, Алешенька, была, – проговорила дама печально. – Я это знаю. Чувствую. Честное благородное слово.

Варвара Кононова

Отплакавшись, я, как обычно бывает со всеми нормальными людьми, почувствовала себя легче. И поняла, что в душе распростилась с Борей. Прощай, товарищ Федосов. У нас с тобой не сложилось. И горечи, и печали по случаю расставания я уже не испытывала. Что ж, ушел один парень – придет другой.

Единственное только – годы на этих идиотов я бесцельно тратила. И временами начинала чувствовать, что меня как будто аж распирает нетерпение. Один поезд ушел, другой, третий усвистал – я все торчу на платформе, как бы не простоять здесь в одиночестве всю жизнь!

Против нетерпения, скапливающегося будто воздушным пузырем где-то в районе малого таза, имелось одно хорошее средство: работа. Тем более ее все равно мне требовалось выполнять.

Я позвонила в самую крутую гостиницу Энска. Само собой, граждане Данилов и Сименс остановились там.

Теперь осталась рутина: узнать, где Данилов будет вести свой прием. И проследить за ним. Отсмотреть, не окажется ли в числе его клиентов гражданка Вероника Климова. И не встретится ли с ней мой подопечный, что называется, в частном порядке: случайно, на улице, в кафе, на променаде. В столице мы в комиссии не заморачивались, когда двое или больше наших поднадзорных оказывались в городе в один и тот же промежуток времени. Москва огромна, шансы на случайное рандеву ничтожны. Но когда парочка вдруг очутилась в населенном пункте численностью в пару сотен тысяч – вероятность возрастает в сотню раз. До такой степени, что начинаешь думать: не дай бог.

Мне следовало идти с другого конца: пасти юную гражданку Климову. Она у нас состояла под постоянным наблюдением. Вели его местный участковый полиции и оперуполномоченный ФСБ. Разумеется, мы, комиссия, не сообщали им, в чем дело. Интерес наш к девушке был легендирован. Полковник Петренко учил (а потом еще и проверял): легенда должна быть близка к правде (но в то же время ни в коем случае на истину не наталкивать). Поэтому в данном случае прикрытие было следующим. В период обучения в вузе в городе К*** наша девушка якобы связалась с шайкой фальшивомонетчиков. Так как обучалась она на художественном факультете и обладала недюжинными способностями к живописи (что являлось чистой правдой), Климову якобы постарались привлечь к рисованию фальшивых бумажек. Она начала изготавливать макеты тысячерублевых и стодолларовых купюр – но спустя пару месяцев «работы» сама пришла в ФСБ города К***. Банду взяли. Судили. Девушка, естественно, осталась на свободе – а там и учеба подошла к концу, и она вернулась в родной Энск. И тут за ней требовалось присматривать: во-первых, согласно легенде, не ровен час, что она, вкусивши легких заработков, снова ступит на кривую дорожку фальшивомонетчицы. А может, напротив, ее найдут бывшие подельники, узнавшие, что она сдала банду, и решившие с ней расправиться. Итак, такова была легенда для местных.

Рапорты по разработке Климовой пересылали нам в комиссию, и я их регулярно читала. Конечно, по большей части они были формальностью. «Подозрительных контактов не выявлено, живет по средствам, в употреблении наркотических веществ не замечена». И сейчас мне хотелось лично поговорить с опером, что разрабатывал молодую Веронику. Во-первых, он встречался (по крайней мере, должен был в ходе наблюдения) с героиней. Во-вторых, я сама хотела посмотреть на нее. А в-третьих, не влезая в чужую компетенцию, я могла помочь организовать негласное наблюдение за Климовой – на время, пока Данилов в Энске.

Мы с участковым договорились встретиться у дома Вероники Климовой. Я оделась, спустилась в холл (портье ел меня глазами, как первогодок) и попросила его вызвать такси.

Через пятнадцать минут я уже подъехала к стоящим в ряд длинным пятиэтажным панелькам. Когда-то, лет сорок назад, эти дома, наверное, были предметом восхищения людей, что выбирались сюда из коммуналок, из изб с удобствами во дворе (и банями по субботам). Но теперь на немытые треснувшие панели, низкие потолки, прогнившие рамы тяжело было смотреть. А ветер все шумел и шумел в кронах тополей, выросших уже выше пятиэтажек.

Опер Баранов ждал меня в неприметной машине: синей «Нексии» с наглухо тонированными стеклами.

Я села на переднее пассажирское сиденье. Баранов оказался веселым, разбитным брюнетом с чубчиком.

– Привет, Варвара Батьковна! – радушно поприветствовал он меня. – Я Егор. Поцелуемся по случаю знакомства? – И погладил мою коленку.

– Слушай, старлей, тебе не повезло. У меня сейчас нет а-б-солютно никакого желания завязывать любые отношения, помимо служебных. Поэтому если ты снова начнешь делать телодвижения в мою сторону, я напишу на тебя рапорт, понял? Или сломаю нос. Или и то и другое вместе. Давай сосредоточимся на работе – и без обид.

– Обид? Тебя, по-моему, кто-то действительно обидел – но, видит бог, это был не я.

– Я не хочу обсуждать с тобой свои обиды, действительные или мнимые, – как и другие личные дела.

– Все-все, товарищ капитан, давайте формально. Что вас интересует? Гражданка Климова?

– Да. Вы с ней встречались?

– Конечно, встречался, коль разрабатывал.

– Ну, и ваше мнение? Личное, собственное?

Он фыркнул.

– Деффка резкая. Однако никакого криминала не летает с ней рядом даже близко. Может, налоги только зажимает, да и то не она сама, а ее работодатель. А работает она в «Бересклете» – это такая фирма у нас, для богатеньких делает дизайн участков, квартир, домов загородных. Она там типа художницы. Живет с отцом, матерью – здесь, на первом этаже, в двушке. Мечтает, конечно, выбраться. Замуж выйти мечтает, как все девчонки. Я раз поговорил с ней – типа, повелся на ее неземную красу. С мужиками она дева непростая. Типа ваших москвичек. Хочешь встречаться? Давай, плати. В клуб приглашай. В ресторан. Сейчас с одним богатеньким крутит. Сыном нашего прокурорского работника. Он ее на байке катает – да она и сама обучилась. Кстати, она, судя по расписанию, скоро домой пойдет. Сможете лично полюбоваться.

– А что-нибудь необычное вы за ней замечали?

– Необычное?

– Ну, не знаю. Асоциальное поведение, например. Пришла на горпляж голой купаться. Или вызывающая одежда. Пьянство. Наркотики. Легкие, тяжелые.

– Нет. Выпивает, как все. Кто сейчас не выпивает!

«Похоже, у девушки и впрямь дар не прорывается в самые благодатные, горячие юношеские времена. Неужели та вспышка так и осталась для Вероники Климовой единственной? Может, она и позабыла обо всем?»

И тут девушка появилась.

– Смотрите, – молвил Баранов и хотел потянуть меня за рукав, но вспомнил, видать, мою отповедь и отдернул руку.

К подъезду подъехал мотоцикл с двумя седоками. Рыкнул и встал. С заднего сиденья соскочила девушка. Она была худенькая, маленькая, в курточке и джинсах. Сняла шлемак, рассыпала по плечам волосы. То оказалась она, Климова. Водитель тоже снял шлем, взял девушку за предплечье, потянулся поцеловать. Она легко вырвалась, замотала головой, засмеялась – и исчезла в узкой норе подъезда. Парень спрятал ее шлем в багажник, надел свой и заквакал своей никелированной машиной.

– И впрямь, деффка резкая, – пробормотала я вслух.

Сердце у меня тревожно сжалось. Почему-то вспомнилась, как Данилов первый пик своих сверхъестественных способностей выдал. Тогда в его жизни тоже фигурировали девушка и мотоцикл. А уж если он вдруг сейчас снова влюбится? Да не в простую девушку. Если он столь же сильную, как сам, биоэнергооператоршу встретит? Тогда ведь мир может покачнуться.

Алексей Данилов

Гадкое чувство, разумеется, осталось у меня после разговора с бывшей маминой коллегой. В том, что у папули были любовницы, я и не сомневался. Они с непреходящей регулярностью сменяли друг дружку после того, как мамы не стало. Значит, ничего особенного, чтобы одна-две-три были при ее жизни. Батя мой считался мужчиной видным, властным, а с некоторых пор и богатым. Даже трудно себе представить, чтоб у советского директора завода не было бы любовницы. Но я не мог допустить мысли, чтобы наличие у него любовницы стало причиной маминой смерти. Живая, бодрая, жизнерадостная, неунывающая – такой она запомнилась мне. Такой ее вспоминали все вокруг. И чтобы она покончила с собой? Да еще столь варварски и некрасиво (с точки зрения визуальных последствий) – бросилась с обрыва? Никогда я не поверю. Она б скорее моего папашу с обрыва сбросила. Или довела б его до того, чтоб он сам сбросился. Хотя это я, пожалуй, завираю. Если мои воспоминания о матери еще можно считать приукрашенными безудержной детской любовью – то отца не стало, когда мне уже за двадцать было. И его-то я не просто помнил, но – знал. В том числе просвечивал его – благодаря своим экстраординарным способностям. И, да: был он харизматичным, властным, жестким, твердым. Он порой плутовал, привирал, жульничал – а как иначе может жить у нас крупный руководитель! Но чего-чего, а крови на нем нет. Ни несговорчивых конкурентов, ни тем более кого-то из семьи. Особенно мамы.

Поэтому разговоры худой крысы, все ее гнусные намеки оставили у меня неприятное ощущение вроде изжоги. Но сработал настоящий метод Яго: достаточно посеять сомнение. Потому что когда я вернулся с террасы к столу ресторана, сказал Сименсу:

– Здесь, в Энске, как ты знаешь, умерла моя мать. Я хочу расследовать, почему. Поэтому найди мне людей, которые знали ее. И моего отца в те годы. Самое предпочтительное – если отыщешь тогдашнюю любовницу моего бати.

– Когда ж я с этими делами своими непосредственными обязанностями заниматься буду!

– Ну, ты, Сименс, знал, куда мы едем. И что с этим городом у меня особые отношения. И это ты настоял, чтобы мы сюда отправились, разве нет?

Варвара Кононова

Потом опер отвез меня в отдел на совещание по поводу негласного наблюдения за Даниловым и юной Вероникой Климовой. В этом было нечто волнующее и, не побоюсь слова, даже возбуждающее: когда семеро мужиков, военнослужащих, в форме и в гражданском, сидят и выслушивают мои циркуляры. Мир вообще заточен под мужчин, у нас в стране – особенно, а уж про спецслужбы и говорить нечего. Поэтому всегда, когда мне предстояло солировать на совещаниях, я испытывала мощный выброс адреналина и целую гамму сильных чувств. Сначала, конечно, дикое волнение. Потом мне удавалось его побороть – но тут начинались пацанские взбрыки. Никогда, ни единого раза, эти самцы не покорялись мне безропотно. Все время, когда мне доводилось выступать, они меня прокачивали: насколько я компетентна? Сильна? Умна? Действовали разными методами, от хиханек до истерики, и противоборствовать им приходилось решительно, незамедлительно, искусно. Зато потом, когда в итоге, наконец, удавалось с ними справиться – я ощущала восхитительное чувство победы. Эмоция, пожалуй, даже к оргазму близкая: укротить, покорить, оседлать семерых жеребцов!

– Попрошу ваши вопросы, – предложила я, закончив свой краткий доклад.

– Чем связаны два объекта «наружки» – этот ваш московский гастролер Данилов и наша Климова?

– На этот вопрос я отвечать не уполномочена.

– Каков смысл негласного наблюдения? Что мы должны заметить? Наркотики, оружие, подготовку теракта?

– Самое главное: заметить момент, когда московский гость Данилов приближается к вашей девочке Климовой. Или – она к нему.

– Мы что, на его жену работаем? – Как парня ни укрощай, он найдет повод перед девушкой выкобениться. Особенно перед той, что выше его по званию или по положению.

Другой подхватил – им дай только волю позубоскалить:

– Или на ее мужика?

– Вы плохо подготовлены. Вопросы ваши неуместны. Вы должны были, товарищи, ознакомиться с объективками на обоих и знать: ни он не женат, ни она не замужем. Больше того, доложу вам: они незнакомы. И мы любыми способами должны не допустить их встречи. Понимаете, любыми. Вплоть до физического уничтожения – обоих.

– Они, как боеголовка, что ли? Две части сблизишь – ядерный взрыв?

– Кто знает, может быть, даже хуже, – серьезно отвечала я.

Разумеется, энские филеры мне не поверили. А зря.

Алексей Данилов

И номер в гостинице был роскошен (в понимании, конечно, провинциальных хозяйчиков и дизайнеров), и притомился я после перелета достаточно, а все равно было не уснуть. Я выходил на балкон, смотрел на море, слышал неумолчное гудение порта, постукивание буксиров, видел помаргивание огней на другой стороне бухты. От этих звуков и зрелища само собой в сердце просыпалось детство. Некогда мы жили с мамой и папой в трех кварталах от теперешней моей гостиницы, и наши окна так же выходили на море, и самым первым моим воспоминанием была картина ночного порта. А потом моя здешняя жизнь вдруг в одночасье оборвалась – когда погибла мама и отец вывез меня в Москву. И вернулся я сюда только в день свадьбы с моей первой женой Наташей. «Первой женой», – усмехнулся я своему собственному определению – как будто у меня есть или будет вторая, третья и прочие. Нет, после горячей любви и столь же горячей неудачи с Натальей я понял, что женитьба – институт, предназначенный не для меня. Когда в процессе совместной жизни потихоньку выясняется, что ты видишь своего любимого человека действительно насквозь… Когда у него от тебя не остается ни единой тайны… И если ты берешь за руку незнакомца – и уже многое о нем знаешь, – то как быть с еженощным сплетением тел в койке? А у нее, твоей благоверной, нет ни малейшего шанса сыграть на равных, то есть узнать о тебе хотя бы даже одну десятую часть той подноготной, что ты знаешь о ней… При подобном раскладе тебе будет вечно неловко. И стыдно, и скучно. А ее такая ситуация начинает постоянно злить.

Вначале, конечно, великолепно, что ты можешь угадывать все самые потаенные чаяния партнерши. Зато потом, когда тебе волей-неволей приходится прочитать ее мысли: «Опять он лезет. Как он надоел. Каждый раз одно и то же» – страсть, да и любовь, остывает. Поэтому развод, последовавший через два года после нашего с Наташей брака, стал для нас обоих избавлением.

И в дальнейшем у меня были, конечно, связи, но я запрещал самому себе увлекаться и чуть не насильно выключал свой дар – в койке и около, чтобы тонким чувствованием партнерши не произвести на нее слишком уж благоприятное впечатление.

Варвара Кононова

Говорят, что вид на море успокаивает. Потому, дескать, норвеги, эстонцы и прочие финны столь тихи и размеренны. Но меня он будоражил – даже невзирая на дикое желание спать и полный событиями уходящий день. Иной раз за неделю столько событий не случается, как за один сегодняшний день. Срочный перелет в Энск и дикие воздушные ямы по пути. Ругань с моим участковым Борей Федосовым и с попавшим под горячую руку энским опером. Девчонка Климова, произведшая на меня ощущение «оторви и брось». Совещание в местном горотделе, организация негласного наблюдения. В мозгу роились проговоренные фразы и планы на завтра. А еще томило ощущение неопределенности: вдруг Данилов и Вероника и правда встретятся? Что от этого будет и будет ли вообще?

Петренко своих сотрудников – в том числе меня – учил жестко: рассчитывать и готовиться всегда надо к самому худшему варианту. Тем паче прецедент наиболее омерзительного развития событий уже имелся: девяносто седьмой год, спецоперация «Бирюза», когда комиссия, если говорить, положа руку на сердце, сама устроила настоящий коллапс.

Москва, 1997 год

Генетическое исследование зарегистрированных биоэнергооператоров было замаскировано под обычный медосмотр: дышите – не дышите, читайте буквы по строчкам, положите ногу на ногу и тому подобное. Достаточно было просто взять мазок слюны, но один-единственный такой анализ сразу рождал бы в пациентах рой догадок и вопросов. А тут, кто его знает: то ли о здоровье заботятся, то ли в космос собираются запускать (как шутили отдельные острословы).

На всякий случай, из перестраховки организовали медосмотр так, чтобы пациенты не пересеклись. Поселили их в разных гостиницах, разбросанных по всей Москве – не в «России», конечно, а уровня «Золотого колоса». Строго-настрого велели каждому не опаздывать и вперед не забегать: назначено в четырнадцать ноль-ноль, извольте к указанному сроку явиться. Единственное, что не предусмотрели (да и сэкономили, признаться): разъездных машин иным не предоставили, заставили по Москве своим ходом передвигаться.

И вот однажды, выйдя из нашей поликлиники на ***-ской улице после «медосмотра», зарегистрированный биоэнергооператор из Твери по имени Василий Качалин, двадцати семи лет, решил выпить пивка. Погода, надо заметить, была великолепная, Москва блистала всеми своими красками, весна разворачивала перед гостем столицы цветущую сирень и лазурное небо. Неподалеку от поликлиники Качалин увидел шатер со столиками. Пиво показалось ему там непомерно дорогим – но он мог себе позволить, был бизнесменом, изрядным для областного города и для своего возраста. За первой кружкой «Балтики» последовала вторая – а когда Василий покинул заведение, был он в полном довольстве, даже домой в Тверь, несмотря на дела, возвращаться не хотелось. А тут ему навстречу идет а-бал-денная деваха. Русые волосы до плеч, есть, на что посмотреть за пазухой, и талия узкая, а бедра, наоборот, широкие. И бесконечные ноги.

Погода и хорошее настроение Качалина задержали в районе поликлиники. Пиво сделало его игривым.

– Как вы относитесь к любви с первого взгляда? – спросил парень. Сейчас подобный вопрос замылен десятками и сотнями пикаперов. Тогда, полтора десятилетия назад, он звучал еще свежо.

– Что ж, она случается, – засмеялась девушка. Парень ей понравился. Мужественный, уверенный в себе и небедный.

– Давайте обсудим эту тему.

– Давайте.

– Посидим или погуляем?

– Не сейчас. Я занята.

– Я подожду.

– Ждать придется часа два.

– Ничего, я не спешу.

– Ну, если вы так хотите.

– Хочу – не то слово. Мечтаю и жду.

Разумеется, ни одна девушка не расскажет своему парню, тем более случайно встреченному, что она отправляется на медосмотр. Поэтому для Качалина осталось неведомым, причем очень долго, что его девушка – из таких же, как он. А кураторам из комиссии было невдомек, что двое их подопечных встретились и воспылали друг к другу чувствами.

Весь вечер молодые люди гуляли по Москве. В конце он сделал попытку затащить ее к себе в номер или напроситься в гостиницу к ней – но безрезультатно, что только подняло акции девушки в его глазах. Жаркие поцелуи тем не менее подействовали и на него, и на нее. И ему, и ей хотелось продолжения знакомства.

Однако наутро они разъехались по своим городам – комиссия и без того шиканула, оплатила жилье своим подопечным аж по чек-аут следующего дня (а вдруг анализ бракованным получится, придется в срочном порядке переделывать). И вот еще одна знаменательная случайность: девушка оказалась родом не из Якутска или Надыма (впрочем, даже в таком случае они, скорее, обрели бы друг друга: любовь не знает преград). Но судьба упростила им дальнейшее развитие романа: Юлия Ненашева проживала в городе Калуге, по прямой от Твери километров триста пятьдесят. Перед расставанием в Москве они обменялись телефонами – не мобильными, сотовые тогда в стране уже имелись, но пока не у людей их круга и уровня. И в ближайшую субботу Качалин уселся в свой подержанный «Форд Мондео» и, никак свою пассию не предупредив, рванул в Калугу. Тем самым он подтвердил всю серьезность своих намерений – и Ненашева это оценила. Встреча их оказалась жаркой. Василий заказал двухместный номер в гостинице. И Юлия пришла туда к нему. После первой интимной встречи они уже не сомневались, что предназначены друг другу судьбою.

Так и мотались: чаще он в Калугу, но порой и она ездила с пересадкой в Тверь, а иногда и на нейтральной территории, в столице, встречались. Планировали свадьбу, строили различные предположения о том, как они будут дальше организовывать свою совместную жизнь… Комиссия в их судьбу вмешалась только в начале девяносто восьмого года. Офицер, курировавший по линии местного ФСБ гражданку Ненашеву, однажды встретил ее на улице и вдруг заметил, даже несмотря на зимние одежды, что девушка-то беременна. Он немедленно доложил в центр – получил по шапке: где он раньше был?! Куда смотрел? Куратор из комиссии немедленно выехал в Калугу, побеседовал с молодухой. Но и тогда оставалось еще им невдомек, что папаня будущего младенца тоже из подопечных.

И только когда пузо калужской биоэнергооператорши стало лезть на нос, офицер из комиссии удосужился спросить у нее, довольно формально, фамилию и местожительства отца, обалдел – и помчался докладывать руководству о происходящем.

Надо заметить, что в те времена ни Петренко, ни Варвара еще не служили – а то вряд ли остались бы при погонах. После известия из Калуги в комиссии начался натуральный бенц. Ситуация подогревалась тем, что как раз к тому времени закончились предварительные исследования генетического материала, полученного от биоэнергооператоров. И выяснилось, что абсолютно каждый из них имеет генный дефект – в определенном месте генома. Исследование тянуло на полновесное открытие.

И сразу до чрезвычайности стало интересно: раз уж случилось – каким получится ребенок от двух биоэнергооператоров? Какими способностями он будет обладать? И каким окажется, в свою очередь, его геном?

Но и боязно было: если уж мама и папа могут творить чудеса – что сумеет их дитя? Подходило время родов, и ситуация усугублялась топорной работой куратора из комиссии, да и его начальства. Ни Качалин, ни Ненашева во все времена ухаживаний не признавались друг другу, что они иные. Они тем самым совет комиссии исполняли: ничего хорошего от рассекречивания вы не получите, близкие начнут вас использовать или смотреть, как на ненормальных, или и то и другое вместе. А тут офицер сам навел возлюбленных на мысль расшифроваться.

Ну, поговорили они между собой, все выяснили и решили своими сверхспособностями воспользоваться. А тут еще у Ненашевой начались капризы, характерные для беременных.

Позиция комиссии по части организации родов была строгой: рожать вы, мадам, будете в Москве, в роддоме при ***госпитале. Госпиталь принадлежал одной из спецслужб, родильное отделение там имелось компактное, с хорошо подготовленным персоналом. А в ответ начались причуды: нет, я не хочу, у меня в Калуге хороший врач, у меня здесь мама, кто меня будет там навещать?! Лучший способ спорить с женщиной – выполнить все ее желания. (Так говаривал полковник Петренко.) И, слава богу, в руководстве нашелся тогда умный человек, действующий по этой схеме. Хотите врача своего – пожалуйста, прикомандируем ее к вам из Калуги. Желаете маму? Поместим ее в гостевом домике при больнице. (Правда, забегая вперед, надо сказать, в итоге никому эти решения счастья не принесли, скорей, наоборот.)

А фокусы продолжались: я хочу, как нынче стало принято, чтоб роды принимал мой возлюбленный муж Василий. Но вот тут уж комиссия встала насмерть: двое биоэнергооператоров, да еще в одном помещении, да плюс в условиях чрезвычайного стресса – мало ли что может случиться! Не бывать этому! В итоге уговорили роженицу, что супруг будет рядом, и он первым придет ее поздравить.

И вот ближе к положенному сроку женщину перевезли в Москву, в *** госпиталь, и положили в предродовую палату. В гостевой домик при госпитале приехали ее супруг и мама. Врач из Калуги должна была появиться в последний день. Отделение под предлогом санобработки закрыли. Рожениц разобрали в другие больницы. В родбригаду включили женщину – сотрудницу комиссии. И вот наступило положенное время.

Что конкретно, в какой последовательности и, главное, почему случилось в тот день, так до сих пор и остается загадкой. В распоряжении комиссии есть лишь записи с камер наружного наблюдения, сигнал с которых предусмотрительно передавался в фургон службы наблюдения, припаркованный на территории госпиталя в ста метрах от родильного отделения.

Камера 1. Периметр родблока

В кадр время от времени попадает мужчина. Это Василий Качалин. Он ходит вокруг здания родблока. Из-за закрытых окон раздаются крики роженицы. Крики нарастают, происходят все чаще и становятся все сильнее. Соответственно и Качалин ходит все с большей скоростью. Временами он зажимает уши, не в силах слышать страданий жены, а в какой-то момент воздевает руки к небесам, словно моля о снисхождении. И тут отдаленные крики женщины завершаются, и через несколько секунд слышен новый крик: младенческий. И одновременно с этим криком происходит толчок, камера слегка сотрясается. В родпалате гаснет свет. Мужчина останавливается и удивленно смотрит на окна. Раздается новый вопль новорожденного. И одновременно с ним и как бы в унисон свет гаснет уже во всем здании. Во всех окнах трескаются и вылетают стекла. Папаша мчится к входу. Третий детский ор – и вспыхивает картина, словно внутри родблока разрывается фугас: из окон вылетают снопы огня, здание содрогается и начинает медленно оседать. Качалин падает на крыльце. Грохот становится нестерпимым. Картинка исчезает, сменяется полосами помех.

Камера 2. Родильная палата

У стола с роженицей – несколько человек в белых халатах. Камера установлена так, что крупным планом видно ее лицо. Оно потное и искаженное только что перенесенной мукой. Раздается шлепок и первый захлебывающийся крик новорожденного. На лице матери отпечатывается довольство. Но в этот же момент здание содрогается – так, что одна из женщин-акушерок даже не удерживается на ногах. В родзале гаснет свет. Новый крик – и одновременно с ним в палате словно бы возникает клуб огня. Крик третий – и среди клубов сора и штукатурки видно, как пролетает потолочная балка. Запись обрывается.

Глава третья

Алексей Данилов

Сименс знает мои требования к помещению, где мне приходится работать. Я прошу его подыскивать мини-офисы с отдельным входом. И еще – чтобы непосредственно из моего кабинета имелся запасной выход. Порой моим гостям бывает неловко столкнуться друг с другом в приемной. К примеру, две дамы приходят приворожить одного и того же мужчину. Ну и натурально в вестибюле встречаются, догадываются, в чем дело, и вцепляются друг другу в волосья. Такой фарс (вместо научного и мистического флера) мне совершенно не нужен.

Другое дело, что я, апропо, никакого приворотного зелья не готовлю и колдовства над фотографиями возлюбленных не провожу. Мой приворот начинается с того, что я определяюсь в личности заказчицы – и, отталкиваясь от нее, стараюсь понять: что представляет собой объект ее желания. И в зависимости от результата произвожу с клиенткой мини-тренинг: как вести себя, чтобы заполучить столь желанного Его. На каких струнах играть, какие кнопки нажимать. Ласковый взгляд и поцелуй украдкой – самое мощное в мире приворотное зелье.

Третье мое пожелание к «гастрольному» кабинету – чтобы у него не было врачебного бэкграунда. А то в Брянске пришлось принимать в бывшей частной стоматологии, и меня всю неделю давила накопившаяся в помещении аура боли и страха.

Наша здешняя приемная расположена, как сообщил Сименс, на расстоянии кварталов четырех от гостиницы.

Я после завтрака отправился туда пешком. По утрам в Энске царит такая же спешка и суета, как в Москве, – только гораздо в меньших масштабах. По свежим улицам свежеумытый и невыспавший рабочий люд бежал на службу. Легкий туман висел в воздухе. Из порта кричал буксир.

Я нашел приемную самостоятельно и легко – я пока еще не забыл топонимику и географию родного города. Сименс уже должен быть на месте – набрасывать последние штрихи перед приемом.

Ему помогала временно взятая на подмогу милая рецепционистка по имени Эля. Она трепетала и краснела перед столичным магом. Я, в своем стиле, первым протянул ей руку. Задержал ее теплую длань в своей. Ей уже сказали, что она в порядке исключения сможет попросить в конце моего пребывания бесплатную консультацию – если все, конечно, пройдет хорошо и маг останется доволен. И теперь она лихорадочно думала, что ей у меня выведать: об отношении к ней Виталика из параллельной группы? Или почему так смущается при виде ее Владимир Андреевич? Чтобы сразу произвести на нее впечатление или, скорее, убить ее наповал, я говорю:

– Виталик не стоит вашего внимания. А Владимир Андреевич слишком стар – охота вам потом ему печально лекарства подавать?

– Так что же делать? – шепчет ошеломленная Эля.

– Ничего. Ждать. Скоро Он придет. Твой, единственный. Он всегда в конце концов приходит.

После столь эффектного фокуса я понимаю, что теперь она моя навеки, и я могу просить у нее все, что угодно: капучино в девять вечера или даже станцевать на столе.

Сименс мою эскападу слушает с улыбкой. Всегда хорошо, когда есть человек, который воспринимает твои способности с легкой долей иронии, не дает тебе зарываться.

Я осматриваю поле ближайшей ментальной битвы. Кабинет в прошлом принадлежал фирме, которая оказывала налоговые консультации физическим лицам. Здесь царит аура порядка, дотошности, точности – правда, с легким и почти безгрешным привкусом жульничества: типа, как бы не заплатить налог на продажу шестилетнего возраста «Тойоты Королы». Но это не зубной кабинет. Обстановка мне мешать не будет.

Я занимаю место в главном помещении. Эля приносит мне чай и булочки. Запах свежезаваренного чая и выпечки, замечено за годы практики, обычно стимулирует разговорчивость, а главное, памятливость моих клиентов.

И вот в девять утра ко мне входит первая энская посетительница. Женщина лет сорока пяти – что называется, со следами былой красоты. Лицо с правильными, благородными чертами – однако на нем нет ни единой краски, ни в прямом, ни в переносном смысле. Потухшие глаза. Ненакрашенные губы, ресницы. Ни следа румян. Волосы тщательно выкрашены в рыжий цвет – очевидно, наступление седины уже стало фатальным. Однако прическа делалась месяца три назад – а рыжина в контрасте с серым лицом создает неприятное впечатление. И еще – знаете? – мне сразу, даже не ведая, что случилось, и невзирая на то что произошло, становится ее жалко.

– Как вас зовут? – спрашиваю я. И участливо: – И что у вас произошло?

Зовут ее, оказалось, Антонина Ивановна, а стряслось – ох! – такое обыденное и такое страшное: пропала дочка, доченька, любимая, ненаглядная, Ксюшенька, пятнадцати лет. Исчезла две недели назад, ничего не сказала, ни записки не оставила, просто однажды из школы не вернулась и вещей никаких не взяла. Вот фотография.

С карточки на меня смотрела милая и очень даже секси девочка. Волосы распущены, голые плечи, купальник. Антонине Ивановне стоило бы подумать, прежде чем приносить на просмотр постороннему мужчине столь откровенное изображение дочери.

– У вас кто-нибудь есть?

– В смысле? – встрепенулась дама.

– В прямом. Любовник. Сожитель. Мужчина.

Кровь прилила к ее бескровному лицу.

– Ну… Есть…

– Живете вместе? Сколько лет ему? Как зовут?

– Зовут Петром Гаврилычем. Он меня старше, ему пятьдесят два, да, мы вместе живем, у меня трехкомнатная квартира.

– А вы сама – как думаете, где дочка может быть?

Я подошел к креслу и взял клиентку за руку.

– Не знаю… Если б я знала… Я уже и в милицию заявила… Неужели ее похитили?

Но чувства, что неслись в ней, я чувствовал их, были совсем другими и говорили мне гораздо больше: Неужели она просто сбежала? Сучка, гадина, она проучить меня решила. Отомстить, что я с Петей не рассталась, как она хотела. Неужели у нее и правда с Петей что-то было? Тогда летом, когда я пришла раньше, а они оба розовенькие, он в трусах, а она в халатике – о, как больно! Неужели это она, гадина, его соблазнила, чтобы мне отомстить? Или это он резвится, климакс, кровь последний раз в его полтинник играет? А еще раньше: «Мама убери его от нас, он ко мне пристает!» – «Доча, как пристает?» – «Смотрит на меня! Подсматривает!» Что это – она шантажирует меня? Или правда Петя ее приставаниями замучил? Ладно, она убежала, да – но ведь с ней там, куда она убежала, может все, что угодно, случиться! И куда, куда же она убежала?!»

– Да, – повторил я вслух подслушанную мысль Антонины, – с ней там может случиться все, что угодно.

Моя собеседница вздрогнула. Я отпустил ее руку.

– Вы любите свою дочь, – полувопросительно сказал я.

– Да.

– Вы волнуетесь о ней.

– Да.

– Вы хотите, чтобы она вернулась.

Она кивнула.

– Она вернется. Но вы должны просто позвать ее. Громко, четко, ясно. Может, не один раз – так, чтоб она услышала.

– Но как? Как позвать? Как я позову, когда я ж даже не знаю, где она?!

– Она Интернетом пользовалась?

– Да, конечно. Она же молодая. Все время.

– А вы?

– Н-ну, если только по работе.

– Значит, обращаться с Инетом умеете. И в социальные Сети, наверное, все ж таки заходили. – Женщина вдруг покраснела. Я продолжил: – Поэтому вам надо найти во всех соцсетях странички вашей дочери. «Аккаунты» они по-другому называются, знаете? В «одноклассниках», «ВКонтакте», в «фейсбуке»… И везде от своего имени надо разместить короткое, но прочувствованное сообщение: «Дорогая Ксюша, я люблю тебя, я волнуюсь за тебя и очень скучаю, пожалуйста, возвращайся домой».

– Вы думаете?

– Да, – сказал я безапелляционно. – Думаю, что она где-то недалеко – не в физическом, а в ментальном смысле. Ее не похитили. Она убежала из дома сама. Чтобы вас с вашим сожителем наказать. И уже понимает, что сделала глупость. И ждет, что вы, мама, ее простите и позовете.

– А вы… вы не могли бы мне составить это обращение?

– Понимаете, Антонина, это должны быть ваши слова – присущие только вам. Если напишу я или кто-то другой – она сразу почувствует фальшь.

– Вы сказали, она недалеко – а где?

– Даже если вы найдете ее физически, разговор ваш с нею лично, в реале, пойдет куда тяжелее, чем в виртуальности. Поэтому – лучше пишите. И обещайте ей все, что угодно. Даже то, чего не сможете выполнить. Например, расстаться с Петром. – Женщина вскинула на меня удивленный взгляд. – Да-да, лучше пару месяцев обойтись без мужчины, чем потерять дочку, правильно? И о том, как будут развиваться события, держите в курсе моего секретаря, вот электронный адрес.

Довольно давно хитрый Сименс посоветовал мне на первые дни каждой гастроли брать клиентов со случаями полегче. Чтобы я мог добиться с ними результата, пока мы находимся в городе. Чтобы слух о моих достижениях успел пролететь по окрестностям. А на последний день (или даже дни) изначально никого не записывать. Пусть являются те, кому очень надо. Для кого мои способности – последняя надежда. С таких, как нашептал мне Сименс, и взять можно побольше. Обычный трюк, очень в духе нынешних отечественных чиновников, полицейских, врачей. Хотя те продают свои полномочия, а я талант. Имею право. Но я, невзирая на сименсовские искушения, на подобную спекуляцию не пошел. Все ж таки дар мой вещь хрупкая. Как бы не истончить его, не сломать хапужническим к нему отношением.

Однако все равно победа, одержанная сразу же, и тон правильный гастролям задает, и создает вокруг моего дела невредный флер полезности – а я был практически уверен, что в случае с Антониной Ивановной и дочкой Ксюшей скоро достигну положительного результата.

Чтобы смыть с себя тонкие вибрации предыдущей посетительницы, я омыл руки и лицо в рукомойнике в комнате отдыха. А Эля уже вводила в мой кабинет новую просительницу.

Вторая визитерша оказалась дамой куда моложе, лет тридцати с малым хвостиком. Вообще мой контингент на девяносто пять процентов женщины. А их социологический портрет – от тридцати до пятидесяти, обеспеченные, примерно в семидесяти процентах одинокие. Однако новая гостья наверняка была замужем, об этом не кольцо у нее на руке свидетельствовало – кольца-то как раз не было, – а общая аура довольства. И еще – в отличие от махнувшей на себя рукой Антонины Ивановны – вторая дама тщательно следила за собой: укладочка, макияж, маникюр. Я был готов поклясться, что у нее и педикюр имеется, и спортом она занимается, и вещички куплены не в близлежащей Турции и даже не в Москве, а в специально организованных налетах на Милан и Париж. Словом, настоящая преуспевающая жена.

Дама представилась мне Аделью – странные бывают вкусы в наших палестинах! Кому вот из ее родителей пришло в семидесятых – годах космонавтики, разрядки, Вьетнама – назвать свою девочку столь странным именем?

– Что у вас случилось? – участливо поинтересовался я.

– Вы меня извините, может, я зря пришла, но, знаете… – Она прятала за многословием смущение. – Я потеряла одну дорогую мне вещь. Колечко. Формально – совсем безделица, серебро с гранатом. Но оно подарок любимого человека. Я все обыскала! Все! Самое ведь обидное, я дома его где-то посеяла – точно совершенно, и как корова его языком слизала. Не знаю, как вы мне поможете – но вдруг сможете?

– Расскажите, когда вы видели его в последний раз? И дайте мне руку.

Я взял в свою правую ее десницу – чуть трепещущую и прохладную от волнения на кончиках пальцев.

– Я возвратилась домой…

– Откуда?

– Из кафе, мы с подружками были днем, стала раздеваться. Сняла с пальца кольцо и положила…

Я настроился на ее волну и почувствовал, что она совсем не врет и даже нисколько не приукрашивает: в самом деле, вот она возвратилась домой. Никого рядом. Перед моим внутренним взором возник ее образ: вдохновленная, чуть подшофе. Она в своей квартире, перед комодом с зеркалом. Уже разделась, в трусиках и лифчике, и я вижу ее еще вполне приличную фигуру и как она – внимание! – вытаскивает из ушей сережки. В отличие от колечка – совсем не дешевые. Мне так и хочется вскричать неведомому оператору: дай крупный план! И замедленную съемку, пожалуйста! Да-да, спасибо: я вижу, как она кладет серьги в шкатулочку. А вот теперь – теперь она снимает с пальца то самое простенькое, но изящное колечко. И… И?.. И тут раздается телефонный звонок – там, в прошлом, в квартире моей клиентки. Она отворачивается от зеркала. Хватает сумку – та валяется на кровати. Роется в ней. Телефон звонит. А кольцо? Где оно? Как и она, я не вижу! И вот женщина достает, наконец, телефон и говорит: «Алло!» – и снова поворачивается к зеркалу, и снова смотрит на себя с мобильным (и в бюстгальтере с трусиками), но на столешнице вещицы нет. И в шкатулке кольца тоже нет.

– Подождите, Адель! – прерываю я ее. – Давайте еще раз. Очень медленно. Шаг за шагом. Секунда за секундой. Вы снимаете кольцо, и тут звонит телефон…

И она послушно начинает вспоминать сызнова. А я следую за картинкой, появляющейся в ее мозгу. Вот Адель сняла колечко. Она держит его в левой руке. Звонит телефон. Она оборачивается. Однако левая рука с кольцом продолжает движение. Но! Стоп! Внимание! Кольцо не попадает на столешницу комода. Оно падает, летит вниз, хлопается о паркет, отскакивает, отлетает куда-то в угол…

– Вы на полу смотрели? – прервал я рассказчицу.

– Каждую половицу. Каждую!

– Под кроватью? Под комодом?

– Ах, боже мой, да! Конечно же!

Пальцы Адели в моей руке перестали подрагивать, успокоились, потеплели. И сквозь ее длань, как сквозь идеальный метафизический проводник, я продолжал видеть, что рассказывает она абсолютную правду: весь пол в комнате прощупала, каждую паркетинку – и ничего.

– Кто вам это кольцо подарил? – спросил я.

Она слегка смутилась:

– Мой… друг.

– Он знает о пропаже?

– Нет, я не говорила.

– А он мог сам найти кольцо, да ничего не сказать – чтобы, допустим, проучить вас?

Она возмутилась и вслух, и ментально (и я ей поверил):

– Да что вы! Он не такой!

– Давно инцидент с кольцом произошел?

– Неделю назад. – Взглянула жалобно. – Я это кольцо всегда надевала, когда мы с моим другом встречались. Я ему говорила, что оно удачу приносит. Нам обоим. Он расстроится, когда узнает, что кольца нет.

– Кто у вас еще в квартире бывал?

– На уборщицу намекаете?

– Ни на кого я не намекаю.

– Но я на всякий случай вам фотографию моей уборщицы принесла.

– Значит, это ВЫ на нее намекаете, – усмехнулся я. – Но фото нам мало поможет. Оно только шарлатанам помогает, потому что, кроме нанесенных на бумагу химических веществ, в карточке нет ничего и не бывает.

– Да? А как вы тогда ее проверите? Будете сюда, в свой кабинет, ее вызывать?

– Ни в коем случае. Просто попрошу вас описать последний визит уборщицы и ваше с ней расставание. Вы, кстати, ей про конфуз с кольцом сказали?

– Ну, разумеется, первым делом. И призвала убираться особо внимательно.

– Хорошо, вспомните: вот вы с ней расстаетесь. Как она выглядит, что говорит?

Адель девушкой оказалась послушной, нарисовала мне портрет своей помощницы по хозяйству: она в прихожей, готова уходить, переоделась, с пакетом в руках, хозяйка с ней расплачивается… И на лице, и в жестах уборщицы нет ни малейшей тени вины. Я могу ошибаться, и я за свою практику пару раз ошибался, но в данном случае не сомневался: помощница по хозяйству чиста.

– Давайте дальше, – попросил я. – Кто еще у вас бывал в доме за прошедшую неделю?

– Да никого практически.

– Практически, – усмехнулся я. – Это замечательная оговорка.

– Да заходила буквально на пять минут моя ассистентка со своим сыном.

– С сыном? Вот как! А сколько молодому человеку лет?

– Четыре с половиной.

– О! Замечательный возраст! Это же меняет все дело!

– Да они дальше прихожей и не проходили!

– Сейчас посмотрим. Давайте, дорогая Адель, вы устали, я вам помогу. Откиньтесь в кресле, закройте глаза, расслабьтесь. Сейчас вы перенесетесь в то мгновение вашей жизни, когда к вам в квартиру пришла ваша сотрудница с сыном. Итак, звонок в дверь, вы открываете, они входят…

– Адель Александровна, простите, ради бога, мы на минутку буквально. Очень неудобно вас беспокоить, но… тысячи три мне не одолжите? Буквально на пару дней, пока муженек мне алименты не переведет. А то за теннис платить надо и за английский.

– Ну, заходите, чайку попьем. Для Артема у меня вкусненькие вафли имеются. Будешь вафли, Артем?

– Буду!

– Не будешь ты ничего! Мы на теннис опаздываем! – И, обращаясь к Адели, ассистентка сказала: – Извините, мы уже пойдем, нам правда некогда.

– Ну, пойдем в гостиную, туфли не снимай, все равно Нина завтра убираться придет.

И вот две женщины выходят из прихожей и оставляют там Артема одного, и он тут же – внимание! – жжж, усвистывает по длинному коридору. А там заскакивает в спальню, а далее, как будто знает, бросается на пол и скользит прямо в курточке по натертому паркету, и вот в углу, между отопительной трубой и стенкой, вспыхивает, сверкает колечко. И маленький монстрик хватает его и сует в карман, – я, конечно, не мастер читать мысли, приходящие одновременно и из прошлого, и на расстоянии, – но тут понимаю: он взял кольцо для коллекции, у него есть целый сундучок сокровищ, там и драгоценные камни (из пластика), и бриллианты (из стекла), и золото (из крашеной проволоки).

– Похоже, плохо вы знаете детскую натуру, – усмехнулся я.

– У меня у самой сын. И мы с ним прекрасно находим общий язык, – вскинулась Адель.

– Тем не менее. Я вам сейчас посоветую отправиться домой к вашей сотруднице. И Артема ни в коем случае не ругать. Можете даже его любимых вафель купить. – Женщина глянула удивленно: откуда я прознал про вафли?! Таким образом производить впечатление – часть моей работы. И я продолжал: – А потом вы попросите мальчика – именно попросите, без наездов, – чтобы он показал вам свои драгоценности.

– Думаете, он взял?.. – Глаза ее вспыхнули.

– Я надеюсь. Во всяком случае, третьего дня кольцо еще было там, в сундучке с его сокровищами. Ну, а если мальчик его потерял – что ж, тогда приходите ко мне еще раз, уже вместе с вашей ассистенткой и с ним. Но в любом случае, повторяю, не вздумайте его ругать. Возраст у него как раз такой, когда деткам еще не ведомо, что такое хорошо и что такое плохо.

Варя Кононова

Я и хотела, и должна была вживую поглядеть на моего подопечного Данилова. С филерами для этого выходить на контакт я не стала. Лучше со стороны посмотрю. Одновременно оценю и их работу, и как мой мальчик теперь выглядит.

Мне доложили вчера: прием у Данилова начинается в десять. Для своей работы они арендовали помещение по адресу: бульвар Черноморцев, двадцать два. Я бросила взгляд на карту: ходьбы от его гостиницы минут семь. Если не совсем юноша закрутел, прогуляется. А коль будет изображать из себя крутышку – отправится на «мерсюке», что арендовал для него верный Сименс. Но в любом случае на выходе из отеля я смогу его увидеть.

Я взяла такси и за сто пятьдесят рублей переехала из своей очень советской гостиницы к подножию даниловского обиталища. Его отель размещался в одном из подъездов старого сталинского дома. Вход был со двора – а гостиничные окна на фасаде выделялись среди прочих свежими, беленькими стеклопакетами. Напротив этой громады, украшения пятидесятых годов, стоял второй такой же дом, парный. И внизу здания очень удачно находилось кафе. Рекогносцировку я провела еще вчера. В открытом доступе имелась, помимо привычных карт Энска, еще и панорама его главных улиц и площадей. Площадь с гостиницей «Новороссия»; кафе напротив, названное «Любо».

Я заняла там место. Все равно фильтрованный гостиничный кофе поутру не очень меня удовлетворил. Требовалась пара чашек настоящего эспрессо.

Уселась я у окна. Площадь и выход из гостиницы просматривались отсюда великолепно.

В четверть десятого вышел помощник Данилова по фамилии Сименс. Уселся в «Мерседес», укатил. Значит, мой подопечный пойдет пешком?

Попутно я рассматривала площадь на предмет найти «наружку». Однако филеры работали, похоже, классно – потому что даже я, знающая, в чем дело, не могла определить: вот женщина с коляской, она просто прогуливается – или ожидает Данилова? А мужчинка с таксой? Или двое электриков с лестницей на плечах? Правда, была другая возможность: я кругом ошибалась, и за объектом следили совсем другие. Или – третья: местные сыщики нарушили приказ, мой и центра, и не вели негласное наблюдение вообще. Вряд ли подобное объяснение – игнорирование приказа – могло прийти мне в голову еще лет десять назад. Однако сегодня все вокруг расшаталось и коррумпировалось настолько, что я не могла исключить такой вариант. Хотя, конечно, верить в него не хотелось. И я набрала номер моего вчерашнего ухажера Егора Баранова:

– Как у вас дела?

– Живем, хлеб жуем, – хмыкнул в ответ наглый опер.

– Как организовано НН?

– Видим вас хорошо. Кофеек вам вкусный подали? Могу также порекомендовать: в заведении, где вы устроились, неплохие эклеры. И мохито!

Неприятно бывает, когда ты вдруг понимаешь, что за тобой наблюдают. Первое желание было – вскочить и убежать. Но я его, разумеется, подавила. Интересно, откуда пасет меня ушлый опер? Вон из того фургона с надписью ЛУЧШИЕ ОКНА ЮГА? Или из пацанской «девятки» с глухой тонировкой, что мирно спит у тротуара?

Но в этот момент из гостиницы вышел Данилов, и я смогла с чистой совестью закруглить разговор: «Отбой!» – и постаралась сконцентрироваться на своем подопечном.

Последний раз я видела его вживую чуть больше десяти лет назад, и конечно, перемены в нем оказались разительны. Тогда с комиссией имел дело неоперившийся и несостоявшийся юноша, автор никому не нужного авантюрного романа. В те дни он был смущен, ошеломлен всем, что происходило с ним и вокруг него. Он был смел, безрассуден, безогляден. И – юн. Черт возьми, до чего ж он тогда был юн!

Впрочем, я и сама в ту пору была феерически, непозволительно молода. Однако по календарю – на два с половиной года его старше. Плюс в прошлую нашу встречу за своими плечами я ощущала глыбу комиссии и громаду всех спецслужб страны. Поэтому и чувствовала себя, и держалась тогда гораздо уверенней, чем мальчик Данилов.

Однако нынче, по прошествии десяти годков, мой подопечный здорово переменился. Видимо, правы циничные люди, когда утверждают, что мужчину сильно украшают деньги. Мужики, эти засранцы, сразу становятся уверенными в себе, раскрепощенными, наглыми. Вот и Данилов – в дорогих башмаках, модной куртке, небрежно брошенном на плечо шарфе – смотрелся круто. Он вырулил из дворика частного отеля «Новороссия» и направился в сторону своего временного офиса на бульваре Черноморцев, двадцать два. Шаг его дышал спокойствием и уверенностью. И, конечно, не только презренное бабло придавало молодому человеку горделивость. Сказывалось то, что он стал нынче уважаемым человеком, обладателем редчайшей специализации. Его визита, словно манны небесной, ждал целый город. Наверное, придавал ему самоуважения – как королю его свита – тот самый Сименс, который, будто нянька, организовывал его визит… Словом, теперь мне противостоял не испуганный мальчишка – а зрелый муж. Да и возрастные пропорции, очевидно, изменились. Если в прошлую нашу встречу, когда ему было двадцать три, он гляделся совсем ребенком по сравнению с моими двадцатью пятью – однако теперь кто почувствует разницу между моими тридцатью пятью и его тридцатью тремя! Уж точно – не я.

А главное – наверно, главное? – Данилов теперь стал красив. Молодой, стройный, высокий, широкоплечий, с открытым лицом. И я, конечно, не должна была так думать, но картинка вдруг нахлынула: вот его лицо, совсем рядом с моим, и глаза его светятся любовью, и губы шепчут, и у меня даже екнуло в груди от столь возможной и невозможной картины… Нет, нет и еще раз нет! Что за вздор приходит в голову! Как это можно себе представить! Ведь он объект, и он у меня – в разработке! Да и вообще он иной, инакий! В полном смысле слова, может, и не человек вовсе! Как я могу даже думать о подобном!

Но – тем не менее – я думала.

Данилов пересек площадь, ни разу не глянув в сторону кафе, где за гардиной пряталась я. Ни одно средство передвижения, которое я наметила в качестве возможного субъекта «наружки», за ним не двинулось. Браво, коллеги из энского горотдела. Браво, резвый опер Егор.

И вдруг, в тот самый момент, когда мой объект по тротуару, не спеша, двинулся в сторону от моря в глубь города, откуда-то возник мотоцикл. Он пролетел по площади, порыкивая бешеным мотором. Пронесся ровно в том же направлении, куда шел Данилов. Скорость его была небольшой – в сравнении с той, что мог развивать подобный мотобайк, – всего километров тридцать-сорок в час. Несся двухколесный зверюга тем не менее гораздо быстрее пешехода Данилова. Но! Это был тот самый мотоцикл, что я видела вчера вечером у пятиэтажки, где проживала Вероника Климова. А самое главное: она, эта дева, наш объект номер два, и сейчас сидела за спиной вчерашнего своего спутника, водителя байка, крепко уцепившись в него ручками. Боже мой. Я вся похолодела. Ноги стали как ватные.

Мои подопечные чуть не встретились! Они пролетели друг мимо друга в одном направлении! В первый же день, когда оба оказались в одном городе.

– Вы видели? – Я немедленно набрала номер Баранова.

– Да, все под контролем, контакта не было, – бодро отозвался мой несостоявшийся ухажер.

Контакта не было! Слава богу, что не было. Я сама вроде это заметила. Но каково совпадение! И совпадение ли?! Конечно, Энск меньше Москвы раз в сто. Здесь увидеться случайно гораздо больше шансов. Но чтобы подопечные чуть не встретились в первое утро? Это – что? Чистая случайность? Или, может, в их мозгах или душах есть нечто вроде программы, которая притягивает их друг к другу?

– Где они? Доложите, – потребовала я.

– Объект номер один находится уже на бульваре Черноморцев, двадцать два, занял свое место в офисе. Объект два прибыл к офису фирмы «Бересклет», по адресу: улица Рубина, пятьдесят пять. Сейчас на крыльце стоит, курит с подружками. Расстояние между объектами более двух километров.

– Продолжайте работать, – устало сказала я.

Выброс адреналина накрыл меня и привел к опустошенности. Что делать, вяло подумала я. Может, Петренко позвонить, попросить совета? Да что он скажет? На девяносто девять процентов: Варя, разбирайся сама. Вот и получится: результат дилеммы звонить – не звонить в итоге выходит одинаковый, придется все решать самой, только висты я в глазах командира потеряю.

Чтобы прийти в себя, я прямо за столиком кафе открыла свой ридер и решила освежить в памяти, что мне (и комиссии, разумеется) известно о нашей энской подопечной Веронике Климовой.

Она оказалась одной из тех немногих, кого мы приняли в разработку в прошедшем десятилетии. Финансируют, как я уже говорила, нас в последнее время слабо, специальный поиск новых иных не ведется, порой возникает впечатление, что комиссия стала никому не нужна. Вот и Климова попала в поле нашего зрения совершенно случайно.

Шесть лет назад, когда девочка еще училась в школе, она вместе со своей мамой прибыла на зимние каникулы в Москву. (Папаню дома, в Энске, оставили – пить пиво и смотреть «Смехопанораму».) А двоим дамам, юной и постарше, предстояло увидеть обычный набор: Красная площадь, Кремль, Коломенское, Воробьевы горы.

Приехали они самостоятельно, безо всякой тургруппы, отель заказали, типа дома колхозника, в районе ВДНХ. Там, в гостинице «Дружба народов», все и случилось – на второй день пребывания. Только удивительное стечение обстоятельств привело к тому, что случай не попал в газеты, не стал достоянием широкой гласности – а Климова с маманей, в свою очередь, не оказались в ментовке, а после – под следствием и судом.

Вероника и матерь ее поспать любили – к тому же отпуск, каникулы, зима. Вот и вышли на гостиничный завтрак уже почти к шапочному разбору – к десяти. Народу в отеле проживало совсем немного, на завтраке соответственно бродило и закусывало двое-трое. Плюс – несколько вялых подавальщиц.

С одной из них у семьи Климовых и произошел конфликт. Фотография гостиничной служащей с говорящей фамилией Гробовая имелась в деле, и я, рассматривая ее, очень хорошо поняла приезжих из Энска. Подобная столичная хабалка одним своим видом нарывалась на крепкое словцо в свой адрес. Красная наглая рожа, брылья и нос огромной бульбой. Фотография мамани Климовой тех времен тоже присутствовала, и она была не в пример милее: тонкие черты, мягкая улыбка, причесочка, глаза умные и сопереживающие. Как поясняла потом она сама (объяснение тоже наличествовало), в разговоре с Гробовой она довольно дружелюбно посетовала на скудость прилавков: ни колбасы, ни омлета, ни сосисок, ни сыра. И кофе холодный. Для подавальщицы робкая жалоба приезжей из Энска послужила стартером.

– Ишь, раскрылилась! Подай ей, принеси! Понаехали тут! Продохнуть невозможно из-за лимиты! Ходят тут, барынь из себя изображают! Того-сего ей не подали. А сами гасть-рабайтеры! Гасть-ролеры! Проститутки! Так и глядят, как бы чего нашего с…издить. По мужикам нашим истекают, с любым готовы разлечься за прописку!

Климова-старшая опешила. Потом все свидетели подтверждали: именно, что опешила, глаза и рот открыла на такое хамство, найти не могла что сказать. После пробормотала:

– Да как вы смеете? Да почему вы такое говорите?

К тому моменту и дочка ее поближе подошла. И если предыдущую тираду она слышала лишь отголосками – и только заметила мамино состояние, – то следующий наезд девочка лицезрела во всей красе:

– А ты что сюда, сучка, командовать пришла? Рты нам затыкать? Селедка провинциальная, гадина узкая, тебя там у себя не е…т никто, ты к нам прибыла мужиков утаскивать?!

И тут вдруг выступила в обиде за мамочку всегда спокойная (как характеризовалась в деле) и даже замкнутая Климова-младшая.

– Заткни свой поганый рот! – выпалила она в ярости.

– Что это за кваканье из помойки-то донеслось? – с нескрываемым презрением поворотилась к ней Гробовая. – Эта гофнючая пигалица, недомерка учить меня будет?! Хавальник-то свой прикрой, пока я язычок твой не выдернула.

И тут… Тут Вероника закричала.

В деле имелись показания всех шести свидетелей ее крика, включая гражданку Гробовую и маму Климову. Гробовая охарактеризовала вопль как ужасный. Мать сказала, что ничего подобного ни разу в жизни не слышала и даже не могла поверить, что этот ор исторгает человеческое существо – тем паче ее собственная дочь. Ковров (о нем речь еще впереди) показал, что крик был на пределе человеческой слышимости и реально воздействующий на человеческий организм. От него онемели пальцы рук и ног, начала болеть голова – не говоря уж о том, что можно было оглохнуть.

Но самыми ужасными оказались последствия выкрика. Первые словно сошли с экрана плохого фильма ужасов или комедии. Лопнули и разлетелись на куски все тонкие стаканы и бокалы, имевшиеся в помещении столовой. Затем – крик уже отзвучал, но эффект от него длился – в полной тишине, которая стала еще более полной, чем обычно, оттого что все были оглушены криком, – начали лопаться и трещать чашки и тарелки. И, наконец, как апофеоз драмы, вдруг сами собой вспыхнули занавеси на окнах!

Конечно, всем повезло – и Веронике с мамой, и персоналу гостиницы, и даже нам, членам комиссии, – что в тот момент в помещении для завтраков оказался Ковров. В прошлом сотрудник органов, пятнадцать лет, как в отставке, он прибыл в столицу из Владивостока по делам своей фирмы. И он не растерялся, когда вспыхнули занавеси. Схватил огнетушитель и начал умело орудовать им, ликвидируя возгорание. Попутно крикнул выглянувшей менеджерице: «Звони ноль-один!» Когда пожар был потушен, он пригрозил администрации, что никакой милиции вызывать не стоит. А сам, помня еще со времен службы совершенно секретные приказы о том, как фиксировать и как работать со всем сверхъестественным и необычным, позвонил в ФСБ.

В местном отделе тоже оказались люди грамотные и расторопные – поэтому не прошло и двух часов, как с постояльцев и сотрудниц отеля (включая хамку Гробовую) была взята подписка о неразглашении. А девочка Вероника вместе с мамой переправлена для обследования в больницу – кстати, ту самую, родильный блок которой семью годами ранее был уничтожен совместными усилиями семейки экстрасенсов.

Климовым мы предъявили простенький ультиматум: или последует уголовное дело по результатам порчи имущества в гостинице, суд и полное возмещение ущерба, или они соглашаются на подробное исследование способностей Вероники в условиях стационара. Разумеется, женщины выбрали последнее.

К тому времени – начало нулевых годов – безудержное финансирование нашей службы сменилось подлинной денежной засухой. Видать, средства от подорожавшей нефти срочно потребовались для строительства чиновных особняков – под Москвой, под Питером и в Марбелье. Поэтому и с Вероникой поработали маловато и мелковато. Да – сделали анализ ДНК, определили, что, как у абсолютно всех иных, в геноме у девочки содержится тот же самый дефект. Поэкспериментировали с ней, пытаясь снова вызвать пирогенез или телекинез – однако опыты оказались неудачными. Попугали немножко девочку и маму: если они будут распространяться о сверхспособностях Вероники, а тем более пытаться демонстрировать их – очень легко могут загреметь в психиатрическую клинику. Затем у девочки с мамой взяли подписку о неразглашении, доставили на вокзал – и отправили восвояси в их родной Энск, под надзор местного отдела ФСБ.

И с тех пор с девчонкой ничего не случалось. А может, все ж таки случалось – да мы проглядели?

Алексей Данилов

Весь день Сименс отсутствовал. После моего пожелания разыскать что-то о моих родителях он по-настоящему меня допросил. Где мама работала? Где отец? С кем она дружила? С кем – он? Где вы здесь, в Энске, жили? В какую ты школу ходил? С кем из одноклассников водился? Потом он отпросился – и исчез на целый день. И я понимал, что он работает на меня, исполняет те идеи, что пришли вдруг мне в голову. Он зарабатывал со мной столько, что мог позволить себе трудиться не за страх, а за совесть – чтобы только ублажить меня, своего работодателя.

Присутствие Сименса в течение рабочего дня мне, в сущности, было не нужно. Зачем он? Его цель – организовать процесс приема, чтоб не было эксцессов. Их обычно, тьфу-тьфу-тьфу, и не бывает. Но я как подумаю, сколько оголтелых, ненасытных чиновников могли бы помешать мне трудиться – от местных санэпидстанций до пожарных, от милиции до горэнерго, – так сразу понимаю, что суммы в наличных, что мой помощник берет на расходы, организуя гастроли, совсем невелики.

После того как я принял семь страждущих дам, чувствовал себя изрядно высосанным. В гостиницу идти пешком уже совершенно не хотелось. Сименс заехал за мной на «мерсе», мы оставили Элю запирать лавку и перебрались в отель. Ни о чем серьезном не говорили – мой помощник знает, что после приема, да еще в первый день, я затухаю и нуждаюсь в восстановлении. А восстанавливает меня только время. Ну, еще ванна и пища. Поэтому в себя я пришел только после десерта, около десяти, в отдельном кабинете ресторана «Зюйд-вест».

Сименс заметил, что я оклемался, и спросил:

– Ты обратил внимание, что здесь, в Энске, за нами следят?

– За нами – или за мной?

– За тобой.

– С чего бы вдруг? Давно ничего похожего не было.

– Я здесь все вопросы с налоговой и прочими силовиками решил, как обычно. Не должны они были борзеть.

– А как ты думаешь тогда – что это за фигня?

– Могу только гадать.

– А именно?

– Одна из записавшихся к тебе на прием – жена градоначальника. Поэтому он хочет проверить тебя по полной.

– Ладно, Сименс, выдумывать я и сам умею, фантазия у меня, может, даже побогаче твоей будет. А про слежку временно забудем. Лучше расскажи: как розыски в моей родословной?

– Я замечательного товарища обнаружил. Он и поговорить согласился. Но только с тобой лично. Он даже тебя великолепно помнит. Сказал, что ты очаровательный бутуз. Правда потом поправился: милый, говорит, смышленый мальчик.

– Кто же это?

– Его фамилия Десятников. Зовут Петр Сергеевич. В укороченном варианте получается Петя Десятников. Или Пятидесятников. Смешно, да? Это он сам мое внимание обратил. Не помнишь его?

– Что-то разве совсем смутно.

– А ведь он с твоим отцом кучу лет вместе проработал. Был в буквальном смысле его правой рукой. Верным оруженосцем. Это он мне так сказал. Сейчас на пенсии. Похоже, скучает. Жена в санатории. И потому, повторяю, не против с тобой встретиться.

– Ну, так давай. Прямо сейчас.

– Сейчас?! Половина одиннадцатого. Нормальные пенсионеры об эту пору пьют свой вечерний кефир и укладываются в люльку.

– Ну, пенсы́ разными бывают. Иные в сей час начинают пить свой вечерний коньяк. Словом, звони ему: да так да, нет – так завтра.

Не откладывая в долгий ящик, Сименс набрал номер, изложил наши пожелания. И товарищ Десятников с радостью согласился повстречаться с нами. Прямо сейчас. Больше того! Оказалось, что проживает он в том же самом доме, что и мы! В нашей высотке гостиница занимала один подъезд – во всех других парадных по-прежнему обретались обычные жители.

У Сименса нашлась дежурная бутылка коньяку – да не простая, а французская. По поводу нашей странной удачи – с Десятниковым, что с ходу, ночью, согласился встретиться, – он выговорил мне: «Я все чаще убеждаюсь, что ты – колдун!» – «А ты разве сомневался», – отвечал я ему. Словом, уже через пятнадцать минут мы звонили в дверь нашему информатору. Интересно, узнаю ли я человека, который помнил меня пузаном?

Десятникова я не узнал. Я бы тут вообще опустил предисловие: описание самого Петра Сергеевича (крепкий, жилистый, седой пенсионер), его квартиры (абсолютный порядок и супервысокие потолки). Вид из окон (потрясающий – на море и бухту). Ритуальные приплясывания – кто что будет пить, чай, коньяк, и не хотим ли мы котлеток. Я сразу перейду к сути, к тому, что рассказал наш хозяин, – одно лишь предварительное замечание. Я охотно поверил, что Десятников был правой рукой моего папани: он выглядел человеком объективно честным, порядочным и притом легко подчиняющимся чужому сильному влиянию. Идеальный Санчо Панса или доктор Ватсон. Или, не в обиду тому будет сказано, Сименс.

– В середине восьмидесятых ваш отец, Алеша, был уже большим человеком, – начал свое повествование Петр Сергеевич, – руководителем крупного производственного объединения. Я у него являлся заместителем по социально-бытовым вопросам. И вас, и вашу маму, я сужу по его обмолвкам и разговорам, он любил, и очень сильно. Всегда старался создать вам самые лучшие условия: и жилье, и продукты питания, и отдых. Я, право, сомневаюсь, надо ли мне рассказывать вам, как все было, но вы просили, да и потом вы ведь взрослый уже мальчик, имеете право знать правду.

Знаете, ваш отец всегда пользовался большим успехом у женщин. Высокий, красивый, умный. К тому же руководитель и человек небедный. Ему даже приходилось в масштабе нашего предприятия на различные хитрости идти, чтобы отшить (грубо говоря) девчонок, которые на него в буквальном смысле вешались. Он категорически не хотел, чтобы по месту работы у него любовница имелась. А девчонки настырные были. Одна даже, помню, в кабинет однажды к нему перед Первомаем забралась и на диване в одном белье разлеглась. Ух, он ее отругал и из кабинета в буквальном смысле выкинул. Но все-таки – что мне вам рассказывать, все мы мужики, – однажды не совладал с собой ваш папа. С девушкой познакомился – она на таможне работала. Тогда не сейчас – взяток и денег на таможне было мало. Она снимала вместе с подружкой квартирку недалеко от автовокзала. Но красивая была! Ух, огонь! Я ее помню. Глаза жгуче-черные, волосы, как вороново крыло. И бедовая. За словом в карман не полезет. Лилей ее звали. Короче, закрутился у вашего папы с Лилей как бы роман. Как все было – даже я об этом не знал, мне он ничего не рассказывал до того самого момента, когда у них уже серьезно все понеслось, и он… Короче, однажды он меня вызывает и просит: перевези, пожалуйста, одну девушку с квартиры на квартиру. Я сначала не понял: с нашего предприятия, что ли, кадр? Нет, смеется, не с нашего, только кадр весьма ценный, будь с нею повнимательней. Так я с Лилей и познакомился, а отец ваш к тому моменту встречался с нею уже как минимум полгода, если не целый год. И за новую ее квартиру платить стал он. Там они в основном и встречались. Времена ведь тогда были такие – вы не застали, – ходить было особенно некуда. На весь город пара ресторанов. Кинотеатры на сараи больше похожи. Артисты столичные в гортеатр приезжали редко. В горпарке планетарий, колесо обозрения и автодром с электрическими машинками. К тому же очень ваш отец не хотел, чтобы ваша мама о его связи на стороне узнала. Ему, конечно, нравилась Лиля, был он в нее даже влюблен – но все равно семью терять не хотел. Поэтому вместе они с девушкой не выходили. Встречались у нее дома. И Лиля ситуацию, мне кажется, тоже тонко понимала.

А времена начались как раз интересные. Горбачев перестройку затеял. Ну, и у нас выборы прошли руководителя завода – проголосовали за вашего отца. Потом он создал СП (совместное предприятие) с немцами. Тогда это модно было. И уехал на пару месяцев в ФРГ. А меня попросил за девочкой своей не то что присматривать… и ухаживать тоже не то слово… короче, приносить ей время от времени продуктовые наборы, что на заводе давали. И он сам подарки из Западной Германии через меня для нее передавал… Я к нему ездил пару раз в Ганновер, ну, от него и для вас с мамой, конечно, – но и для Лили вещи вез.

– Да! Да! Эту поездку отца и я помню! Ох, сколько он мне оттуда игрушек напривозил! И железную дорогу, и машинок радиоуправляемых! А уж жвачки – не счесть! Да и мама, помню, ходила счастливая: с платьицами, кофточками, духами.

– Что тут скажешь! У вашего отца было большое сердце. Настоящий мужчина… Но, короче, если раньше батя ваш был просто солидный, уважаемый человек – директор! – то к концу восьмидесятых у него еще и деньжата появились, причем не только деревянные (как тогда рубли называли), но и СКВ (то есть свободно конвертируемая валюта: доллары, немецкие марки, французские франки). Правда, ничего купить тогда было невозможно ни на рубли, ни на валюту: квартиры не продавались, земельные участки и автомобили – только в порядке очереди на предприятиях… Чтобы потратить честно (или, допустим, нечестно) заработанное, требовалось извертеться. Вот и отец ваш привез из ФРГ «Мерседес», сам на нем ездил, водителю не доверял…

– Помню я, тоже помню! – вскричал я. – Меня он катал! И маму! Мы даже в Сочи на нем втроем ездили. Кожаные сиденья, мягкий ход, стеклоподъемники электрические! Ох, спасибо, Петр Сергеевич, сколько вы всего освежили, я ведь это все забыл, и про подарки из Германии, и «Мерседес»! Как сейчас помню: темно-зеленый, как танк, краси-и-ивый! Как в школе узнали, что это мой, так девчонки все меня возлюбили. А пацаны чуть не побили, еле отмахался – хорошо, что на бокс ходил. Ох, сколько ж я про себя и про нашу семью благодаря вам вспомнил.

– Сейчас еще расскажу – наверно, не самое приятное. Короче, этот замечательный «мерс» моего босса в конце концов и выдал. Мама ваша, Алеша, тогда в филиале проектного института работала. В отделе одни женщины. Я думаю, какая-нибудь из них вашего отца и выследила и вашей маме сдала.

– Мне даже кажется, я знаю, какая, – пробормотал я, вспоминая вчерашнюю посетительницу.

– О чем вы?

– Так, размышляю вслух, не обращайте внимания.

– Короче, однажды он приехал к Лиле в гости. А через час ваша мама уже оказалась в ее дворе. Увидела тот самый даниловский «Мерседес». Стоит, дожидается. Ну, она и направилась, как ей сказали, на третий этаж, в квартиру, что он для Лилии снимал. Стала звонить – любовники не открывают. Ну, тогда ваша мама спустилась вниз и села на лавочке ждать, когда он выйдет. А дальше я историю знаю, можно сказать, из первых рук. Она со стороны слегка на оперетту похожа или на скверный анекдот – но, уверяю вас, никому из нас в итоге было не до смеха. Ни отцу вашему, ни маме, ни Лиле, ни даже мне. Короче, из заточения в Лилиной квартире мне позвонил ваш батюшка: «Петя, выручай». – «А что такое?» – Он описывает кратко ситуацию, а потом говорит: «У тебя в горэнерго связи хорошие. Давай, срочно присылай мне машину с люлькой. Окна у Лили на улицу выходят, а супруга во дворе меня караулит. Я переберусь незаметно, да и ноги сделаю». Что тут скажешь! Он был мой босс, я все его приказы беспрекословно выполнял. Поэтому звоню в Энскэнерго, договариваюсь. А сам тоже спешу на место событий. Ну, мои друзья из горэнерго не подвели. Машину выдвинули быстро. Я им подсказал, какие окна, работяги стали корзину поднимать. Ваш отец распахнул окно, и… И тут оказалось, что до самого окна люлька не поднимается. Потолки в доме высокие были – словом, едва ли не три метра между люлькой и подоконником. А ваш отец куражливый был. И упертый. И если уж чего решил – сделает обязательно. Вот и тогда: от подоконника оттолкнулся да в корзину прыгнул. Но то ли поскользнулся на прыжке, то ли не рассчитал – не попал! Пролетел мимо. Успел только с внешней стороны схватиться за корзину руками – но не удержался и рухнулся вниз, на асфальт, с высоты второго этажа!

– Ужас, – прошептал я.

Сименс только за голову схватился.

– Ну, разумеется, – развел руками Петр Сергеевич, – Лиля, глядя на случившееся, перестала блюсти конспирацию, бросилась вниз, вылетела во двор, потом на улицу. Мама ваша, как ее увидела, вслед за ней кинулась. А я метнулся «Скорую помощь» вызывать. Короче, оказалось, что у отца вашего переломы обеих ног. Его в горбольницу отвезли – и мы, все трое соучастников, так сказать, с ним вместе поехали. Мама ваша ни на него, ни на Лилию тем более даже не смотрела. А когда приехали, рентген сделали, гипс наложили, сказали, что надо ему немного полежать: сотрясение мозга очевидное, – тогда ваша мать отцу и выдала по первое число. Прямо там, в палате, – я сразу насчет отдельной договорился. Но мама ваша ни медсестер, ни меня, ни тем более Лили не постеснялась. «Когда ты, – кричала она ему, – втихаря встречался с этой шалавой, ты компрометировал меня, нашу семью! Но своими тарзаньими прыжками на виду у всего города – ты самого себя уничтожаешь, неужели не понял? Ты ведь не дядя Вася, электрик, который может себе позволить в шкафу в голом виде прятаться! Ты – советский руководитель, директор завода – и член бюро горкома, между прочим! У тебя что, партбилет лишний? Думаешь – ты меня оскорбил? Ты себя оскорбил, помоями облил!»

– Такие страсти, – заметил я, – а я не слышал даже отголосков. А ведь тогда мне уже лет десять было.

– Правильно, что не слышали! – воскликнул Десятников. – Вас тогда совершенно точно в городе не было. Летом дело происходило, и вы отдыхали на каникулах у бабушки где-то в Ростовской области. А когда эта история случилось, ваша мать сказала отцу: не хочу тебя даже видеть, полежи, подумай хорошенько, как тебе жить дальше. А сама взяла отпуск и уехала туда к вам и к своей маме. Не знаю, может, она в стратегическом плане ошибку совершила – но я ее очень хорошо понимаю: после подобных событий вряд ли захочешь человека, что тебя так обидел, видеть. А Лиля быстро сообразила, что теперь-то ей выпадает замечательный шанс, и грех им не воспользоваться. Она каждый день стала таскаться к вашему отцу в больницу, готовить ему бульончики куриные (кур на рынке за сумасшедшие деньги доставала). Варила морсики, книжки вслух ему читала, а также популярные тогда, в перестройку, журналы «Огонек» и еженедельник «Московские новости». А потом, когда Данилова-старшего выписали, она, как само собой разумеющееся, поселилась у вас в квартире и продолжала за вашим папой ухаживать. Ухаживать – и в физическом отношении, и в моральном, и в любовном. Я не знаю, как конкретно дальше ситуация развивалась: возможно, вашей маме о том, что в Энске творится, сообщали, а может, она просто со временем поняла, что поступила недальновидно, – однако однажды решила возвратиться в родной город. Одна – без вас, Алеша. Я это прекрасно помню, потому что как раз встречал ее на вокзале. А перед ее приездом – вывозил из вашей квартиры Лилию со всеми вещичками, и ух, она злющая была!.. А вскоре Сергей Владиленович на работу вышел – он сроду так долго в своем кабинете не отсутствовал, если не считать командировки в Германию. Человек он был мобильный, сложновато ему, конечно, приходилось тогда: с переломанными ногами с утра до вечера за директорским столом безвылазно сидеть, но что делать. Шофер его по утрам из квартиры в машину на руках таскал, потом из машины в кабинет. А вечером – наоборот. Никаким партийным проработкам подвергать его не стали. Наш парторг перед ним всегда на цирлах ходил, а горком, хоть и прознал, конечно, про историю с тарзаньими прыжками, – никакого дела персонального заводить не стал. Тогда, в последние годы своего величия, партия уже только и думала, как бы к кому прилепиться, как бы спастись – поэтому бочку катить на влиятельного директора им вовсе был не резон. В общем, жизнь у товарища Данилова налаживалась.

Матушка ваша ухаживала за ним. Про Лилю я от него больше ничего не слышал. Да только видно по нему было: по вечерам после рабочего дня возвращаться к родному очагу ему не хотелось. Он засиживался в кабинете, а не раз прямо там, в комнате отдыха, устраивался ночевать. И не потому, что стеснялся того факта, что водитель персональный его на ручках носит. Пару раз мы с ним в его кабинете выпивали, и однажды он передо мной открылся. Дурак я, говорит, что с этой Лилькой связался. Она, конечно, баба эффектная и дает мощно (извиняюсь, но я дословно цитирую его слова) – однако хищница настоящая. Вцепилась в меня, хотела заполучить. Да только фальшиво все у нее получалось: и любовь, и забота. Пока я с ней эти пару недель прожил, в больнице и дома, я хорошо это понял. Ухаживала, словно из-под палки. Был бы я вдруг по жизни не я, а другой – такой же, но бедный и больной, – на фиг был бы ей не нужен. В общем, выгнал я ее к чертовой бабушке и больше надеюсь никогда не увидеть. С Иванычем я уже поговорил (а Иваныч был начальник нашего таможенного поста), чтобы ее перевели куда-нибудь – с повышением, естественно! – хоть в Одессу, хоть в Клайпеду, хоть в Таллин! (Тогда ведь страна еще единой была – и таможня тоже.) А Лара (ваша мама то есть) меня рано или поздно простит. Я все ж таки не докер четвертого разряда, а директор завода, председатель двух СП и трех кооперативов!

Отец ваш надеялся, что постепенно ситуация сгладится. Лильку отправят из Энска куда подальше, а у супруги он прощенье вымолит. Любовницу свою он не видел уже пару месяцев. Она даже из той квартиры, что он для нее снимал, съехала в неизвестном направлении. Да только ситуация повернулась неожиданным боком. Однажды (уже и гипс ему сняли) приехал в свой кабинет Сергей Владиленович бледный-бледный. Я спросил, что с ним. Он отмахнулся – потом, дескать. И только вечером рассказал.

Оказывается, Лиля вдруг проявилась. Подкараулила его утром во дворе, у машины. Рассказала: я, дескать, беременна от тебя. И по лицу, по повадкам (сказал отец) видно, что вряд ли придумала: лицо и талия округлились, походка изменилась. Я не хочу, говорит, чтобы ребенок рос безотцовщиной. «Поэтому ты (заявила Лиля вашему отцу) должен семью свою старую оставить – тем более ты Ларису совсем не любишь – и жениться на мне, и жить со мной, и содержать нас с ребеночком». – «Ладно (ответил ей отец), я подумаю». Я ему тогда сказал: «Если вам мой совет нужен – она ведет себя так же, как мы с московским главком: просим как можно больше – авось дадут хоть что-нибудь. Вот и она: вслух желает замуж и жить вместе. Но вы же этого не хотите?» – «Нет, конечно», – произнес он. «Значит, вам придется от нее откупаться – квартирой, или, может, чем-то вроде алиментов, или хотя бы подарками». Однако ситуация завернулась еще круче.

Товарищ Десятников сделал паузу, пожевал губами, и на глаза его вдруг навернулись слезы. «Может, все-таки коньячку?» – предложил он, и когда мы с Сименсом дружно отказались, он молвил: «А я, извините, выпью», – открыл принесенную нами бутыль, налил рюмку и махнул – не по-европейски, смакуя, а по-нашенски, залпом.

Потом Петр Сергеевич вернулся на авансцену и продолжил:

– Однако ситуация, как я уже сказал, стала разворачиваться еще круче. Хотя сначала казалось, что все урегулировалось. Ваш отец встретился через какое-то время с Лилей. (Он потом мне рассказал.) Был он спокоен, продемонстрировал ей, что любви между ними никакой нет и быть не может. Сказал, что будет помогать ребенку, саму Лилю устроит на хорошее место (в другом городе), и даже беременность ее дальнейшей службе не будет помехой. И квартиру он на новом месте готов ей снимать (покупать-продавать жилье тогда еще нельзя было). Она (как ваш батюшка мне рассказал) была печальной и на все согласилась. И – исчезла куда-то. Надолго. Может, как я думаю сейчас, потому что испугалась, не хотела уезжать в другой город – а отец ваш настаивал, ставил это условием своего дальнейшего ей вспомоществования. Однако у нее, как потом оказалось, были другие планы. Не помню, сколько точно времени прошло, но месяца четыре или пять. Лилька не проявлялась. Я даже думал (и вашему отцу однажды сказал), что она гордость проявила и сама куда-то уехала – он только отмахнулся. Но однажды эта б…дь (простите меня за грубое слово, но по-иному не скажешь) вдруг устроила встречу с вашей, Алеша, матушкой. А пузо у нее, простите за выражение, уже на нос тогда лезло. И начала она Ларисе Станиславовне выдавать тот же текст: «Я беременна от вашего мужа. Я хочу, чтоб у нас с ним была полноценная семья, ребенок вырос с отцом. Отпустите его» – и так далее. Только Лилия еще прибавила, что она до сих пор постоянно с вашим отцом встречается.

Что случилось потом – Сергей Владиленович, наверное, вам рассказывал. Мама ваша ничего не стала говорить отцу, устраивать с ним разборки. Дело было в пятницу, и они поехали на дачу – за городом, в Косую Щель. А у вашей матушки была привычка: если возникала какая-то трудность, проблема или обдумать что-то надо, она шла гулять. Даже я об этом ее обычае знал. Когда быстро ходишь, говаривала она, адреналин внутри организма сжигается, а кровь кислородом насыщается, он поступает в мозг – вот и решение приходит. Так случилось и в тот раз – пошла она в одиночку пройтись вдоль берега моря. А дело к осени близилось, ветрило, волны, морось. Вот она и поскользнулась… на камне, на утесе… над обрывом…

Глаза Десятникова снова наполнились слезами. Он порывисто вскочил: «Извините», – снова налил себе коньяку и залпом выпил. А потом продолжил разглагольствовать:

– Нелепая, ужасная, трагическая смерть! Да в таком молодом возрасте! Я вам сочувствую, дорогой Алексей, искренне соболезную… – Сгибом указательного пальца он утер слезы. – Разумеется, – продолжил, – по факту гибели Ларисы Станославовны началось следствие. И так как отец был одним из самых видных деятелей города, велось оно очень тщательно. Я даже знаю, что следователя приглашали из Москвы, из Генпрокуратуры! Рассматривалось несколько версий: и самоубийство, и даже убийство. Подозреваемыми была и Лилия, и даже, извините, Алеша, ваш отец. Однако следствие доказало однозначно: несчастный случай. Дело закрыли.

Я уж не знаю, откуда, но ваш отец прознал про последний разговор Ларисы Станиславовны с Лилей. И его гнев, конечно, был ужасен. Он мне сказал, что добьется, чтобы девушку вышвырнули из города – чтобы он никогда ее не увидел даже случайно. Ее и впрямь перевели по службе – даже не знаю, куда, – но предварительно она… Да, на ней все ж таки пертурбации последних недель тоже сказались, а допросы вряд ли способствовали спокойному протеканию беременности – короче, Лиля родила здесь, а вскоре, через неделю, уехала. Навсегда. Кто у нее родился и куда ее сослали – не знаю, ваш отец ее судьбой меня заниматься не просил, а сам я, естественно, в эти дела не лез.

При всей трагичности происшедшего я слушал рассказ Десятникова с интересом. Со смертью матери я смирился, и давно. Конечно, мне до сих пор ее не хватает – как не хватает и отца. Но я могу уже воспринимать ее прошедшую жизнь, а также рассказы о ней спокойно, без слез и истерик. Немного даже отстраненно: вот жила-была красивая женщина Лариса Станиславовна Данилова, была счастлива в семье и на работе, а потом рок и злые люди распорядились так, что она умерла. Печально только, что в ряды злых людей в данном случае приходится зачислить моего отца.

Однако чего-то мне в рассказе Десятникова не хватало. Живых фактов. Конкретики. И я попросил у него разрешения просмотреть его.

– Вы что имеете в виду? – вскинул удивленные глаза Петр Сергеевич.

Так как ситуация была не нова, Сименс подхватил мой почин и быстренько пояснил клиенту про мои способности и то, что я хочу прозондировать воспоминания моего собеседника. Десятников, похоже, даже испугался.

– Нет, нет, я против! – экспрессивно воскликнул он и залился краской.

Сименс стал пояснять ему об этических нормах, которые мы соблюдаем, о том, что ничего из того, что станет мне известно, ни в коем случае не будет передано каким-либо третьим лицам – однако наш хозяин был непреклонен, вскричал даже истерично: нет, и все.

Что ж, нет, значит, нет. Мало ли какие маленькие тайны может содержать богатая, долгая жизнь человека. И совершенно необязательно эти секреты должны быть связаны с моим отцом и нашим семейством.

Хотя… Когда мы покинули гостеприимную квартиру хозяина, я предложил Сименсу прогуляться. Ветер дул с моря, и уютная бухта защищала от его порывов. Было настолько тепло, что я даже не застегнул куртку. Мы вышли на набережную. Ни единого прохожего не было вокруг, только доносился неумолчный гул порта, да сообщал морзянкой о себе мигающий маяк.

– Знаешь, Сименс, я бы тебя попросил продолжить розыски, – сказал я, взяв своего импресарио под локоть. – Что-то странно мне: пошла моя мама гулять, да и с обрыва упала. Она ведь ловкая была, сильная. В бадминтон играла. Да и сколько ей лет было? Тридцать семь, тридцать восемь? Самый расцвет. Нашел бы ты, Сименс, эту разлучницу проклятую, даму пик!

– Ты Лилю пресловутую имеешь в виду?

– Ну, конечно!

– Так она же куда-то в другой город уехала. Или, может, по нынешним временам, в другую страну.

– Ну, Сименс, разве для тебя когда-нибудь подобные трудности являлись проблемой? Да и сына ее (или дочку) хотелось бы посмотреть. Как-никак, если верить ей и нашему рассказчику, это мой сводный брат или сестренка. А потом, раз господин Десятников говорит, что следствие шло, и следак аж из самой Москвы приезжал, можно, наверно, и то самое уголовное дело глянуть? Давай, Сименс, поработай еще на благо моего внутреннего спокойствия.

– Есть, шеф, – усмехнулся мой менеджер. – Уже второй час. Пошли спать.

Глава четвертая

Варвара Кононова

Я завтракала в гостинице. Брекфест подходил к концу. Я чахла над скромнейшим набором из трех кусков полтавской и выгнутого сыра и, волен-ноленс, вспомнила былой завтрак моей подопечной Вероники Климовой в столичном отеле. Меня в отличие от нее, слава богу, никто в Энске руганью не поливал, тетеньки-подавальщицы выглядели добродушно. Наконец-то мне сегодня удалось выспаться, и в палитре у жизни словно бы прибавилось красок, а те цвета, что существовали раньше, стали ярче. Все, кажется, удавалось. Петренко – когда звонила ему вчера – поговорил со мной благосклонно. Борис не дергал. (Тоже хорошо, хотя и слегка обидно.)

Какой еще позитив? В начале следующей недели должны выплатить денежное довольствие. Негласное наблюдение за обоими моими энскими подопечными было организовано качественно. Кроме того, я придумала и подготовила оперативную комбинацию, чтобы сыграть с ними на опережение.

Однако с нашей работой никогда нельзя предаваться благодушию. Данилов и Климова меня опередили. Я, довольная собой, пила кофе с круассаном, когда мне позвонил Баранов. Он был лапидарен.

– Объект два остановилась на бульваре Черноморцев, двадцать два.

– Объект два?! Климова?! – вскричала я, наплевав на секретность. – На том адресе, где находится Данилов?

– Да, она входит туда.

– А объект один: он – внутри?

– Так точно.

– Нет!! Остановите ее!

– Как?

– Господи! Я не знаю! Арестуйте! Инсценируйте разбойное нападение!

– У нас нет приказа.

– Я вам приказываю!!

– У вас нет полномочий отдавать мне такие приказания.

– Господи!

Я уже неслась по лестнице вниз, выскочила из дверей, отчаянно замахала всегда дежурившим у отеля такси. А Баранов спокойным, даже меланхолическим тоном между тем вещал мне в трубке:

– Давайте послушаем, что там творится. Мы туда, в приемную, «жучок» закинули.

Раздался короткий щелчок, и я услышала высокий девичий голос – очевидно, Климовой:

– Доброе утро.

– Доброе, – прозвучал ответ (столь же высокий и девичий голос – вероятно, временно нанятая гражданином Сименсом рецепционистка по имени Эльвира Хаматова). – Чем я могу помочь вам?

– Я хотела бы записаться на прием к… к… – Видимо, девушка-визитер не могла подобрать слова, чтоб назвать профессию моего подопечного.

– Я вас поняла. Но, вы знаете, боюсь, все время у Алексея Сергеевича расписано.

– Но… Может быть… Может, кто-то вдруг не придет? Вы меня поставите в резерв? Я смогу посетить его в любой день и час, как вы скажете.

– К нему, – произнесено это было с определенным придыханием, – обычно все и всегда приходят вовремя.

– Девушка! Всяко бывает. Случается, наверно, что опаздывают. И вы просто позвоните мне. Я немедленно приеду. Я здесь недалеко – и живу, и работаю.

– А вы знаете, сколько стоит прием у Алексея Сергеевича?

– Нет, а что?

– Он стоит пятнадцать тысяч рублей.

– Вы меня этой суммой не испугали. Запишите меня в резерв. И еще: если все удастся, – моя подопечная понизила голос, – я отблагодарю лично вас.

Голос секретарши заледенел:

– Я взяток не беру!

Все время, пока длился диалог в приемной, я мчалась на такси к месту действия. Я сказала таксисту: «Гони!» Он довез меня за двенадцать минут. Всю дорогу я молилась, чтобы в приемную, где тусовалась Климова, из своего кабинета не выглянул Данилов. Или чтобы той не взбрело в голову прорываться к нему силой. Но нет, слава богу. Девушка не добилась своего. Она ушла.

Я приехала на бульвар Черноморцев, двадцать два, уже после того, как она отвалила от даниловского офиса. На сей раз ухажер на мотоциклетке ее не ждал. Климова удалилась пешком. Я видела ее, уходящую в перспективу бульвара, и на душе у меня отлегло.

Девушка показалась мне (если судить по ее речам) пробивной. Такая не успокоится, если ее один раз отшили. И что прикажете делать, если она повторит попытку? Надо срочно обсудить эту тему с Барановым. Точнее, предусмотреть эти вопросы следовало гораздо раньше. Причем – мне самой. Дать точные и подробные инструкции филерам – вместо того чтобы ограничиваться пустыми словесами, какой колоссальный урон может нанести встреча двух моих объектов. Дать им четкие наставления: что можно и нужно делать, чтобы не допустить нежелательного свидания.

А вот что – конкретно? Не стрелять же, в самом деле, на поражение. Но задержать гражданку Климову можно. И Данилова – тоже. И даже впоследствии санкцию на их арест выпросить. Только обращаться с обоими следует с исключительной вежливостью – памятуя вспыхнувшие гардины в гостинице «Дружба народов».

Однако была у меня в заначке одна оперативная комбинация. Наша служба, конечно, не предполагает действий с открытым забралом. У местных оперов после моих поступков глаза на лоб полезут. И заложить они меня могут очень даже запросто. Направят рапорт по команде. И уйдет он все выше и выше. В итоге может дойти не то что до Петренко, но даже и до главы нашей службы. И придется мне объясняться перед разъяренным начальником. Однако на случай чего была у меня перед полковником отмазка, а именно: он же сам меня учил мыслить и поступать нестандартно.

Словом, через пять минут по прибытии я вошла в дверь временного офиса Алексея Данилова, зарегистрированного биоэнергооператора.

В приемной маячила Эльвира Хаматова – девица милая, юная, однако, судя по ее диалогу с Климовой, не очень мягкая. Московского помощника Данилова со странной фамилией Сименс, похожей на название чайника, видно не было.

– Доброе утро, – вежливо приветствовала меня секретарша. – Что вам угодно?

Я показала девушке свое удостоверение прикрытия: капитан Кононова, ФСБ. Эльвира изменилась в лице.

– Что вы хотите? – спросила дрогнувшим голосом.

– Поговорить с Даниловым. Прямо сейчас.

– Но у него клиент.

– Ладно, не будем нарушать ваш бизнес, – последнее словечко я выделила весьма иронически. Намекнула, типа: допустим, конечно, и бизнесом тут господа занимаются, но очень может быть, что и незаконным предпринимательством или кое-чем похуже. И добавила: – Пока не будем. Я подожду. Дайте знать, когда посетитель выйдет, он ведь через другую дверь кабинет покидает, верно? А следующего клиента запускать повремените, о’кэй?

Я уселась на кожаный диван и принялась листать потрепанные журналы «Профиль», «Деньги» и «Секрет фирмы» – вероятно, оставшиеся в помещении со времен прежнего арендатора – фирмы, помогавшей уклоняться от налогов. Через десять минут объявилась следующая клиентша (богатая, холеная, властная), а еще через пять на столе у Эльвиры блямкнул интерком. Видимо, сигнал, что кабинет свободен. Я изучала привычки и распорядок дня Данилова и знала, что в оставшиеся пятнадцать минут до следующего приема он отдыхает. Эльвира не нашла ничего лучше, как спросить у меня: «Как доложить, по какому вы вопросу?»

– Я сама ему расскажу, – буркнула я и двинулась к двери.

Данилов сидел за столом. Выглядел он прекрасно. Молодой, но властный. Умный, но деятельный. Красивое, точеное лицо. Единственное, что его слегка портило при ближайшем рассмотрении: черное пятнышко на щеке – вроде гладкой слегка разросшейся родинки или следа от неудачного загара. При прошлом нашем свидании, десять лет назад, кляксочки не было. Бог шельму метит?

Хозяин кабинета сразу вскинулся на меня. Похоже, собирается устроить секретарше разнос, почему та запустила клиента не вовремя. Но потом у него в глазах заплясали огоньки узнавания.

– Да, мы с вами встречались, – опередила я его. – Десять лет назад, на таможне в Шереметьево-два, когда вы пытались провезти контрабандное золото.

– Н-да, была такая провокация.

– Дело давно закрыто.

– Это вы здесь, в Энске, за мной следите?

– Мы.

– Почему вдруг снова?

Алексей Данилов

Я вспомнил ее мгновенно. Та самая девица-гренадер, что изводила меня десять лет назад, когда только проявились мои способности, и я не представлял себе, ни что они значат, ни откуда они взялись, ни как с ними управляться. Тогда она выглядела значительно более хмурой – может, оттого, что была гораздо моложе и слегка растерянна. Сейчас же передо мной предстала красивая, уверенная в себе молодая дама. Чувствовалось, что она готова к любому повороту событий, и ее не испугает ни один мой фортель – даже если я утеку, как десятилетие назад, из наглухо закрытой комнаты с решетками на окнах. К тому же… Я ощутил что-то вроде толчка в сердце. Так организм отозвался на ее явление, и означал этот толчок не меньше, не больше, чем сигнал: «Я тебя хочу». Я призвал его, организм свой, к порядку: «Брось! О чем ты?! Что ты творишь?! Еще не хватало влюбиться в представительницу охранного отделения! В сыщицу, филершу, оперативницу! Ну и ну!» Однако правильно на нас, мужчин, пеняют дамы – мы думаем не головой, а тем, что находится ниже пояса. Я от других представителей сильного пола в этом смысле недалеко ушел. Лишь на мгновение представил свою гостью в обнаженном виде – привет, Кустодиев, здравствуй, Рубенс, – и все, включая головной мозг, стало во мне расплываться, растекаться подобием плавленого шоколада.

Я пробормотал:

– Извините, за давностью лет забыл, как вас зовут.

Она показала мне удостоверение капитана ФСБ. Кононова Варвара. Интересно, настоящее имя – или, как там у них называется, оперативный псевдоним? Наверное, второе. Очень уж к ней имя подходит. Слишком подходит. Русское-прерусское. Варвара-краса, длинная коса. Ах ты, моя красавица.

Варвара Кононова

Он, негодяй, смотрел так, будто готов броситься на меня прямо тут, сорвать одежды и завалить на кожаный диван. Я сделала свой взор ледяным и протранслировала ему мысленный отказ: «Стоп! Прекрати! Я здесь по делу!» Впрочем, что я говорю! Ведь это не я – он у нас дока по части передачи мыслей. Может, и сейчас сидит и внушает мне, какой он неотразимый? Надо срочно начинать с ним работу.

– Вы спрашиваете, почему мы возобновили за вами негласное наблюдение? К сожалению, Алексей Сергеич, для того появились основания.

– Вот как? Что же я натворил?

– Пока ничего. Но очень даже можете.

– Хотите чаю? – неожиданно спросил он. – Я привез с собой из Москвы настоящего английского.

– Хочу, – столь же неожиданно (для себя) ответила я.

И тогда Данилов выглянул в приемную, рассыпался в извинениях перед своей следующей клиенткой, а у рецепционистки попросил два чая. Я поняла, что смысл его маневра с чаем заключался в том, чтобы лично посмотреть на ожидавшую посетительницу, оценить, насколько она скандальна, и попросить у нее прощения.

– Не понимаю, – проворчал Данилов, – делать вам, что ли, нечего? Зачем следить за человеком, который ничего противоправного не совершал. И не планирует совершить.

Эльвира принесла нам чай. Расставила чашки и печенки.

– Как вы думаете, Алексей Сергеич, – спросила я, когда секретарша удалилась, – мы можем вам испортить жизнь?

– Запросто, – согласился он.

– Каким образом?

– Да вы все можете: задержать. Арестовать. Даже осудить.

– Я рада, что вы понимаете.

– Только зачем вам так поступать со мной?

– Есть основания. Кое-кто у нас предлагает вас изолировать прямо сейчас. Я же против. Я сторонник того, что надо повременить. Понаблюдать.

– Ах, спасибо. Так что же я натворил – не могу припомнить?

– Пока еще ничего – но можете.

– Интересно бы знать.

Разговор шел серьезный и для него даже критический – однако он просто поедал меня глазами, раздевал. Нет уж, вот фигу тебе, гражданин Данилов, биоэнергооператор и экстрасенс, не уступлю я твоим похотливым кротовым вылазкам!

– Смотрите, Алексей Сергеевич, вот двое.

Я положила на стол перед ним две фотографии в стиле «Их разыскивает милиция». Я вчера покорпела над ними, использовав свой замечательный планшетник, а также принтер в бизнес-центре гостиницы. Один из моих фигурантов был совершенно левый человек, разыскиваемый в Южном округе столицы за мошенничество. Номером вторым шла моя подопечная Климова. На фотографии она выглядела ужасно, но узнаваемо. Фамилия-имя-отчество значились под фото, разумеется, реальные.

– Оба они, – продолжила я, – руководители террористической группы. Люди опасные, потому что умные и подготовленные. Базируются здесь, в Энске. Нам неизвестно пока, откуда, но им стали известны ваши, Данилов, способности. И они начали за вами охоту. Например, девушка уже сегодня пыталась прорваться к вам на прием, – я умело вплела в свою ложь реальность. – Зачем вы им, спросите, потребны? Отвечу. Они желают использовать ваши таланты в своих целях. Довольно кровавых, надо сказать. Поэтому у нас к вам всего одна просьба. Нет, не надо входить к ним в доверие. Не требуется шпионить за ними. Тут мы сами справимся. Единственное пожелание к вам: не встречаться с ними. Просто: не входите в контакт. Короче, увидите их – переходите на другую сторону улицы. Да побыстрее.

– Прямо побыстрее? А что будет, если я вдруг встречусь с ними? Это ведь не преступление?

Вот: он нащупал самое слабое место моей легенды.

– Поверьте мне, – я старалась выглядеть внушительной, – они оба люди подготовленные и завербовать вас могут в два счета. Методов для этого существует много, и они ими владеют. Любовь, соблазнение, наркотики, шантаж. Давайте не дразнить гусей, Данилов. Просто не встречайтесь с ними, хорошо?

Мы допили чай, и он вдруг погладил меня по руке. Я не отдернула, не возразила. Просто было интересно, что дальше будет. А дальше он погладил меня по щеке. Прошептал:

– Вы очень хорошенькая, капитан Варвара.

Я взяла его руку и отвела от своего лица. На минуту задержала в своей, однако сказала ему сурово:

– Сейчас руку сломаю, – и резко встала.

Пусть он со своими клиентками-пациентками здесь, в кабинете, на кожаном диване орудует. Я не из таковских.

– Бросьте, Варя! Я ведь нравлюсь вам. Я вижу. Давайте встретимся. Пожалуйста. Я очень хочу повидаться с вами неформально. ОЧЕНЬ. Сегодня сходим в ресторан «Зюйд-Вест». Никто не узнает.

– Данилов, читайте по губам: нет. Нет и нет. Даже если б я ХОТЕЛА встретиться с вами в неслужебной обстановке, я НЕ МОГУ – надеюсь, это вам понятно? А к моему предостережению отнеситесь максимально серьезно. Имейте в виду: если вы с кем-то из этих двоих вступите в контакт, вы получите крупнейшие неприятности, вы поняли меня?

Я развернулась и покинула помещение. Чувства мои были в раздрыге. Я совершенно не уверена, что правильно поступила, войдя с объектом в непосредственный контакт. Может быть – запретный плод сладок, – и я его подтолкнула к встрече с Климовой?

Короче, за свой визит к Данилову я была готова поставить себе не плюс, а вопросительный знак. А в нашей работе знак вопроса слишком часто превращается в жирный минус.

Алексей Данилов

К чекистке Варваре по-всякому можно относиться. Можно даже возжелать ее без памяти. Что я, кажется, и сделал. Не знаю только, надолго ли: на сутки, на месяц или (не дай бог) на всю жизнь. Ах, Варвара-краса, длинная коса! Крепкое кустодиевское тело, мощная грудь, умные глаза. Я по-прежнему хотел ее, а вожделение у нас, мужиков, как известно, первый шаг к любви… И надо же было ей столь неудачно выбрать место работы! С умом, который в девчонке чувствовался, ей покорился бы, я не сомневался, любой бизнес. Но вот поди ж ты! Она предпочла спецслужбу. И ведь непохоже, что коррупционерка какая-нибудь, что купоны со своих погон стрижет. Наверняка сидит на голом окладе – или как там у них жалованье называется.

А ведь организация, которую она представляет, шуток не любит. У нее есть возможности – которые посильней моих способностей будут. И мои любовные шансы в случае с Варварой, похоже, стремительно несутся к нулю. Да и предупреждение Вари не контактировать с двумя террористами следовало принять всерьез.

Однако, похоже, те люди, портреты которых предъявила мне Варя, действительно желали встречи со мною. Вечером того же дня я увидел живьем девушку, которая фигурировала на листе, что показала мне Варвара. Она оказалась очень юной и очень хорошенькой. Совсем девочка, на вид не больше восемнадцати. Сразу закралась в голову мысль, что она никак не может иметь отношение к террористам. Что со стороны фээсбэшников это ошибка или разводка. И немедленно – запретный плод сладок! – я подумал: а хорошо бы, черт возьми, проверить, правду ли сказала Варвара. И что собой представляет эта самая Вероника Климова. Понять ее, просветить. Но, с другой стороны, уж больно сурьезная организация мне противостояла. Ей обломать мне бизнес – как делать нечего. Если не сломать жизнь вообще. Сунут в КПЗ на месяц по подозрению в терроризме – будет мне любопытство. В игрушки ФСБ не играет.

Когда мы возвращались вечером с Сименсом после приема, та самая девушка сидела в крошечном лобби нашей гостинички и попивала из бокала то ли сок, то ли коктейль. В короткий миг что-то даже торкнуло у меня в груди. Она была мила мне. Мне захотелось подойти к ней, заговорить, рассмешить. Однако нет, не стоит рисковать. И собой, и бизнесом, и своими клиентами.

Когда девушка увидела нас вместе с Сименсом в дверях, вскочила, не допив свою багровую жидкость, и бросилась ко мне.

У нас с моим помощником уже давно отработана на гастролях схема, как уклоняться от чересчур назойливых клиенток или поклонниц, которые желают выразить мне свое восхищение или, напротив, недовольство. Или, может, стремятся получить внеплановый прием. Подобных гражданок (на девяносто девять процентов они, как и все мои клиенты, дамы) мы с Сименсом называем между собой «сырами» (как некогда величали поклонниц оперных теноров).

Вот и сейчас я шепнул своему импресарио: «Сыриха!» – а сам быстренько двинулся к лифту. Мой менеджер встал грудью на пути Вероники Климовой. Хотя гражданка успела подойти ко мне почти вплотную. И я разглядел, насколько она хорошенькая: юная, стройная, с большущими глазами. Будем надеяться, что те уроды, что за мной наблюдают, не посчитают, что я уже связался с террористами.

Я вошел в лифт и благополучно вознесся в свой пентхаус, оставив Сименса разбираться с «террористкой». Он меня опять прикрыл.

А спустя десять минут импресарио поднялся в мой номер и со смехом стал рассказывать, как девчонка стремилась пробраться ко мне. Даже деньги ему сулила. Обещала ему неформальную и неофициальную экскурсию по городу и окрестностям – с последующим, можете себе представить, посещением сауны с девочками! А в конце Сименс дал мне конверт с письмом, которое она передала. Не смущаясь своего друга, я вскрыл послание.

Здравствуйте, Алексей!

Меня зовут Вероника Климова. Вам может показаться, что я преследую вас. Но это не так. Нам с вами нужно повидаться. Обязательно. И это больше нужно не мне – а вам. Это касается и вашего прошлого, и вашего настоящего, и вашего будущего. Я могу, и очень серьезно, помочь вам. А главное, рассказать вам о вашем же прошлом, о котором вы находитесь в неведении.

Далее шли ее номера телефонов – оба мобильных – и приписка:

Мне показалось, что за вами следят. Возможно, вы также боитесь встречи со мной. Гарантирую, я буду одна. Даю сто процентов: я не желаю вам зла и не замышляю ничего дурного. Я буду ждать вас каждый день ровно в 23.00 у памятника погибшим рыбакам.

И все равно: я не собирался встречаться с Климовой. Зато поздним вечером уже в постели моего пентхауса меня опять накрыла волна тоски.

И грусть моя, видит бог, не связана была ни с симпатичной (но запретной для меня) «террористкой», ни с могучей (и тоже запретной) Варей. Ни с притязаниями конторы, ни с тем, что Варвара, столь понравившаяся мне, никогда, вероятно, не сможет быть моею.

Я думал о том, что все, казалось бы, у меня в жизни есть – любимая работа, деньги, верный помощник, – а счастья нет. И еще – я вспоминал о маме. Ах, зачем, зачем же она умерла – такая красивая и молодая! И почему ей не смог помочь отец? И почему я не помню ни одного из тех событий – обрыв, бушующее море, – где же я был тогда? Ох, беда, беда. Когда ты исцеляешь душевные язвы людей, часто приходится сталкиваться с тем, что со своей собственной болью ты оказываешься один на один, и помочь тебе ровным счетом некому.

Это как с родинкой у меня на щеке. Растет потихонечку и растет. А вывести я ее не в силах, хоть и пытался. Получаюсь сапожник без сапог. Врач никак не исцелится сам.

В какой-то момент я ощутил, что в случае со своим прошлым я получил вызов судьбы, на который должен ответить. Ну, почему я, столь легко прозревающий жизнь своих клиентов, не могу увидеть, что творится с моей собственной? Почему столь глухой барьер стоит вокруг судьбы самого дорогого для меня человека – моей мамы?

Я закрыл глаза, сосредоточился и опять попытался ее преодолеть – эту преграду, не пускающую меня к прошлому.

Море, скалы, обрыв, двадцать с лишним лет назад, конец восьмидесятых… Мама, шторм, муть и злость у нее на душе… Низкое небо, стремительно несущиеся облака… Она подходит к обрыву – но я не вижу ее лица, не вижу, в чем она одета… Не вижу, не вижу, что происходит с нею дальше… И может быть – кто рядом?..

Картинку перед моим внутренним взором как будто застилает серой, грязной пеленой – и на душе у меня расплывается муть, хмарь и холод. Дальше меня не пускают.

Господи, неужели Вероника действительно что-то знает? И чем-то мне поможет?

Варвара Кононова

В воинской службе есть один существенный нюанс. Здесь крайне редко хвалят, практически никогда не выносят благодарностей, чрезвычайно нечасто вручают ордена и присваивают внеочередные звания. Зато ругают, наказывают, снимают стружку, пропесочивают – всегда, постоянно, сплошь и рядом. Не случайно мой любимый начальник полковник Петренко любит приговаривать: «Высшая мера поощрения: не дать пенделей».

Вот и я взялась за дополнительную работу в Энске не ради того, чтобы выслужиться перед начальством или, допустим, заработать поощрение. И делать это никто меня не заставлял. Больше того: я была совершенно уверена, что если все пройдет, как надо, мои старания останутся совершенно никем не замеченными. Я о них даже в частной беседе полковнику Петренко рассказывать не буду. Но вот если случится что, меня непременно спросят – мой командир в первую очередь: «А почему ты, Варвара, не изучила как следует личности своих объектов? Что ты вообще там делала, в Энске, все это время? Булочки ела? В море купалась?» Полковник может быть ядовитым, и ему, ради красного словца, будет наплевать, что я булочек, во имя фигуры, не ем уж восемь лет, а в море купаться в октябре явно холодно.

Я и принялась изучать энский, детский период жизни Данилова. А также прошлое его родителей, которые уже ушли из жизни. Но главное внимание я посвятила личности Вероники Климовой. Тем более что меня реально волновало: зачем она вдруг отправилась к Данилову на прием? Что это? Случайность? Подспудная, непроизвольная тяга одного биоэнергооператора к другому? Или вдруг – это самое ужасное, намеренное, нацеленное движение двух иных к слиянию?

Досье местного отдела оказалось крайне скупым, чтобы ответить на эти вопросы, и потому я начала под разными легендами собирать информацию в фирме, где трудилась Вероника, среди ее друзей и даже молодых людей.

Личность Климовой, с точки зрения общечеловеческой, вырисовывалась не самая благостная – ну, да я ж ведь не замуж за нее собралась. Очень амбициозная, но, правда, работоспособная. Весьма умело сходящаяся с людьми и контактирующая с клиентами – но при этом не ставящая их в грош. Рассказали, к примеру, мне о случае, когда Климова, чтобы исправить косяк своего коллеги, во-первых, уговорила, уболтала взбешенного клиента не идти в суд, а дать фирме еще один шанс. А во-вторых, в течение тридцати шести часов безвылазно и без сна и отдыха торчала на участке заказчика, чтобы привести все в порядок. В итоге все было сделано тип-топ и чики-пики, клиент оказался в восторге – однако в своей фирме (как ее там, «Тамариск»? «Бересклет»?) Климова потребовала, чтоб уволили накосячившего приятеля, а ей самой выписали премию в размере двух окладов. Что интересно, и то и другое было сделано. Примерно так же – жестко – девушка расправлялась и с поклонниками. К примеру, требовала, чтобы каждый имел «минимальный порог состоятельности»: захотелось ей в кафе/ночной клуб/бар – отведи! А если нет, пусть, как Вероника говаривала, «идет в ж…пу». И никаких компромиссов: потерпи, дорогая, я, мол, завтра зарплату получу. Один раз не смог – убирайся.

Впрочем, я ведь не сочинение про Веронику как представительницу современной молодежи собиралась писать. Меня интересовали инфернальные способности гражданки. Амбициозность и практицизм Климовой делали более вероятным тот факт, что она использует свои магические возможности для собственных целей. Существовала ведь вероятность, что Вероника просто не помнит, что с ней случилось в столичной гостинице «Дружба народов». И, кстати, вероятность немаленькая. Когда мы исследовали наших подопечных, установили (я прочитала в совсекретных отчетах): единичный акт проявления экстраординарных способностей зачастую воспринимается самим биоэнергооператором как нечто обыденное, само собой разумеющееся. А порой они необъяснимым образом даже забывают о своих талантах. Так что Данилов, который стал развивать собственный дар и, более того, зарабатывать с его помощью, – случай редкий.

Тема была скользкая, и расспрашивать следовало с особенной осторожностью – не дай бог, наведешь саму энергооператоршу и ее окружение на идеи. Однако мне рассказали крайне настораживающий факт. В последнее время Климова увлеклась спортом. Особенно футболом. В том смысле, что не играет, а болеет. Притом она не имеет ничего общего с фанами, что бегают на стадионы, обвязавшись шарфиками. Нет, Вероника не фанатела – но просиживала в барах и букмекерских кафе. И при этом – разбиралась в командах, игроках, котировках. И – внимание! – делала ставки. Как правило, совсем небольшие, на грани нижнего предела. Редко – чуть выше. Триста рублей, пятьсот. И – это самое неприятное – ей, как говорили, способствовала исключительная удача. Девушка, как правило, все время выигрывала. Понемногу. Не так, что вдруг поставит на победу Андорры в матче с Испанией – и та неожиданно победит. Но вот когда играли Испания с Голландией, «Динамо» со «Спартаком» или «ЦСКА» с «Зенитом» – то есть команды, равные по силам, – она практически всегда срывала куш. Небольшой – но он в подобных встречах и не мог быть большим. Ставила пятьсот рублей – получала тысячу-полторы.

Это было очень волнующе – но и немного странно. Если Климова распознала в себе способности угадывать результаты – почему она не пытается сорвать джек-пот? Существуют ведь сотни лотерей, в которых она смогла бы рискнуть. Неужели девушка настолько умна и хитра, что просто боится привлекать к себе внимание? Значит, она что-то замышляет? И если так, тогда ситуация тревожит особенно.

И еще мне не нравилось, что девчонка упорно искала подходы к Данилову. Мало того, что пыталась проникнуть к нему в офис. Потом мне доложили, что она искала контакта с ним в гостинице. Слава богу, мой подопечный был напуган мною и от девчонки попросту убежал. Но она обхаживала-обрабатывала даниловского менеджера, Сименса. Тот, судя по всему, ни на какую сделку с Климовой не пошел. Да и Данилов мой, я была уверена, станет бегать от местной иной, как черт от ладана. Все-таки я его напугала. Я видела, что напугала. Не захочет он терять все – свободу, карьеру, а может, даже здоровье – в обмен на сомнительное приключение. Он верил (и правильно делал), что мы можем устроить ему неприятности.

Однако на душе у меня все равно было тревожно. И все из-за пигалицы Климовой. Может, мне и с ней поговорить – в том же жестком стиле, что с Алексеем? Но что-то внутри меня противилось этой встрече. Я не хотела расшифровываться вдобавок и перед ней. Мне казалось, что, помимо всего прочего, девушку обуревают демоны противоречия. И она как раз из тех, что готовы поступать назло. В том числе – назло себе. А в силу молодости угрозы потерять работу или даже угодить в тюрьму она еще не воспримет всерьез. Совсем юная и непуганая. Словом, я решила пока продолжать наблюдение за Климовой и изучение ее окружения, ее прошлого и ее самое.

Алексей Данилов

Я не являюсь абонентом никаких социальных сетей. Ни под собственным именем, ни под псевдонимом. Я представляю, какой вал просьб со всей страны пошел бы ко мне – найдите! снимите порчу! излечите по фото! – когда бы я вдруг обозначил свое присутствие в Сети. Мой электронный адрес знают всего два-три человека. Всей деловой частью в нашем предприятии ведает, как я уже говорил, Сименс. Он через свою почту ведет переписку с властями, арендаторами, клиентами и прочими заинтересованными в нас людьми.

И вот однажды вечером в Энске – то был уже пятый или шестой день, – когда прием, наконец, был завершен, я развязал галстук и прилег на казенный диван в кабинете. В комнату, как было уже заведено, тихо-тихо, словно мышка, вошла Эля с чаем и поставила чашку на журнальный столик. Я отдыхал от чужих бед, страданий, желаний. Люди – утомительные существа. Чего-то мы хотим, желаем, куда-то стремимся – и очень мало кто готов помочь другому. А если и готов, то (вроде меня) заламывает за свои услуги непомерный гонорар. Словом, я устал, был опустошен и недоволен собой. Обычное дело после пяти-шести дней сплошных приемов.

Чай здорово оттягивал, и я сделал пару добрых глотков. Прекрасно Эля заваривает. Может, перетащить ее в Москву? Сделать постоянной секретаршей? А дальше что? Неужели не видно, что она уже влюблена в меня? Я ведь ни в коем случае не могу ответить ей тем же. А коль скоро я однажды ухитрился испоганить жизнь Наташи, которую сам обожал, – нелюбимую я уморю в два счета. Иное дело Варвара, капитан ФСБ (или где она там служит?). Вот с ней могли быть отношения, полные драйва, состязательности, бросков, нырков и ложных финтов. Я так и предчувствую огонь, которые разгорелся бы – дай мы нашим эмоциям волю. А ведь я тоже зацепил ее, ох, зацепил! Но она – слишком правильная девочка. Вряд ли захочет романа со своим – как я там у них называюсь? – подопечным? Подопытным? Клиентом? Или подследственным? Или спецслужбы нынче уже не столь железные, как раньше? И люди оттуда стали позволять себе маленькие шалости – не только экономические, но и сексуальные?

В груди у меня, как и прежде при мысли о Варваре, расплылась ласковая, теплая истома. Не само желание, а предвестник желания – которое непременно бы случилось, когда бы девушка вдруг появилась на горизонте. И это означало, что я слегка отдохнул, и можно уж собираться ужинать. И, как по заказу, в кабинет вошел Сименс. Точно в тот миг, когда я восстановился до той степени, что мог обсуждать с ним дела и планы. Иногда мне кажется, что он тоже становится экстрасенсом – во всяком случае, мои желания и хотения он часто ловит без всяких слов.

После нескольких мелких вопросов мой импресарио сказал:

– Тебе тут письмо пришло.

– О господи, мало ли их.

На почту Сименса приходила, разумеется, куча корреспонденции с запросами по поводу моих услуг и способностей. Все мейлы он прочитывал. Как правило, не отвечал, но в редчайших случаях все ж таки докладывал мне.

– Климова тебе пишет. Та, что пыталась с тобой встретиться – сначала в приемную приходила, потом в гостиницу. Я б не стал тебе даже докладывать, но в нем речь как раз о том, что ты здесь ищешь.

– Вот как? Давай.

Мудрый Сименс заранее озаботился, перепечатал емейл на бумаге.

Дорогой Алексей,

мне кажется, вы совершенно напрасно избегаете со мной встречи. Уже хотя бы потому, что мне стало известно, что вы пытаетесь навести справки о собственном прошлом, об истории своей семьи. Я могу вам помочь. У меня есть для вас информация, которую я могу вам сообщить только при личной встрече. Нам с вами НАДО увидеться. Я знаю, что вы, как и я, находитесь здесь, в городе, под наружным наблюдением. Если вы прочтете данное письмо, сможете открыть второе послание, где я расскажу вам, как организовать нашу встречу.

С уважением, Климова Вероника

– Второе письмо распечатал? – нервно поинтересовался я у Сименса.

– О, она тебя все-таки зацепила.

– Не твое дело.

И он протянул мне еще один лист.

* * *

Побег! Побег! Он всегда горячит кровь и холодит кончики пальцев. Адреналин бурлит в крови, и жизнь кажется не напрасной.

Не скажу, что меня так уж сильно тяготили мои соглядатаи, но все равно – надоели. Мне хотелось хотя бы вечер, хотя бы час побыть свободным человеком. Куда хочу – туда хожу. Что хочу – то делаю. Без паскудной мысли, что дневное описание всех моих телодвижений ляжет в виде отчета на стол несравненной Варваре, а потом отправится все выше по ее хладным, сумеречным инстанциям.

К сожалению, у гостиницы, в которой вы живете, писала Вероника, служебный выход находится с той же стороны здания, что и основной. Однако в том имеется свой плюс, потому что вторая дверь расположена значительно ближе к месту, где обычно припаркован автомобиль, ведущий за вами наружное наблюдение. В качестве субъекта слежки обычно используются машина серого цвета «ВАЗ» девятой модели с тонированными стеклами или фордовский фургон с рекламой пластиковых окон.

Российская гостиница – это вам не Запад, и портье и другие служащие работой себя здесь не слишком утруждают. Когда я спустился на первый этаж – по лестнице, а не на лифте, – за стойкой никого не было. Дверь во внутренние покои портье приоткрыта. Чувствовалось, что если там и находится человек, то он погружен в объятия Морфея. Я отворил дверь в помещение, где нас кормили завтраками, – там оказалось ожиданно безлюдно и почти совсем темно, если не считать падающего сквозь окно света уличных фонарей. Освещения было довольно, чтобы не натыкаться на столы и стулья в поисках выхода, и спустя минуту я открыл дверь в кухню. Вот уж здесь темень была абсолютная, потому как окон кухня не имела. Я включил свет, потому что с улицы меня все равно не могли разглядеть, а шанс при царящем в нашем королевстве разгильдяйстве, что портье проснется и увидит иллюминацию, был минимальный. К счастью, наружная дверь кухни оказалась не заперта на ключ – только закрыта на мощнейший железный засов.

Засов – не такая вещь, с которой можно совладать без излишнего шума. Вечно они визжат, вжикают, звенят, рушатся. Коробка технического вазелина кухонной задвижке очень бы не помешала. Я открыл ее со скрежетом, который лично мне показался просто страшным. Мне казалось, что проснется не только портье, но и все постояльцы гостиницы, включая Сименса. Однако ничего. Я прислушался, выждал минуты три. Тишина. Я потушил свет – благо у выходной двери имелся проходной выключатель.

Я вышел в ночь.

Тонированная «девятка» и впрямь оказалась припаркована в двух шагах.

Вы практикующий экстрасенс, писала Климова в своем послании, поэтому сами сможете выбрать способ, как нейтрализовать ваших филеров из машины наблюдения – однако, думаю, вы понимаете, что оставлять их у себя в тылу дееспособными никак нельзя.

И тогда я подошел к «девятке» со стороны водительской двери и постучал в стекло. Полминуты, чувствовалось, лейтенант (или кто он там по званию?), сидящий внутри, обалдевал от моей наглости, а затем все-таки приспустил стекло. Это было ошибкой, потому что я увидел его глаза и даже увидел глаза его напарника – и этого было мне достаточно, чтобы воздействовать на них обоих. Это было похоже на игру замри или в каком-то смысле на спинальный наркоз – но действующий на все тело. (Мы экспериментировали однажды с Сименсом, и он описывал мне потом свои ощущения.) Я отдал команду. Оба соглядатая замерли в тех же позах, что сидели. Они стали похожи на статуи из музея восковых фигур. Они даже не моргали и на первый взгляд не дышали. Сименс, да и пара барышень, описывавших потом мне свои ощущения, говорили, что ничего страшного или неприятного не испытывали. Наоборот: по всему телу растекается ласковое тепло, а шевелить руками-ногами не столько невозможно, сколько не хочется.

Я открыл дверь машины, прикрутил окошко, захлопнул дверцу. Пусть ребята немного поспят. По моему опыту, наркоз действует около двух с половиной часов. Будем надеяться, до этого времени я обернусь.

«Когда соберетесь выходить из гостиницы, позвоните мне, – писала Вероника, – вот мой номер. А когда нейтрализуете «наружку» – выходите со двора и идите по тротуару в сторону набережной, а затем по направлению к морскому вокзалу. Держитесь недалеко от проезжей части».

Мне нравилось ее лихое письмо и ее предложение. Мне нравился авантюризм – правда, в более-менее разумных дозах: не угрожающий жизни-здоровью людей, моим в том числе.

По дороге мимо меня проносились ночные транспортные средства – в основном труженики-грузовики разных мастей или джихад-«шестерки». И вдруг я расслышал треск мотоциклетного двигателя. Меня нагнал мотоцикл и тормознул чуть впереди меня. Он работал на холостых оборотах. За рулем сидела стройная фигурка в шлеме. Она махнула мне рукой. Я подошел ближе, различил ее лицо. То была она, Вероника. Она молча протянула мне второй шлем. Я надел его. Садись, похлопала она по сиденью сзади себя. Я залез. Я чувствовал себя одновременно неловко и возбужденно. Моя размеренная жизнь стремительно менялась – в какую сторону? «Устроился?» – спросила она. «Да!» – прокричал я. Мне показалось неловким держаться за ее талию, и я схватился за поручень. Мотоцикл рванулся вперед – меня чуть не сбросило с седла. Ветер, огни, скорость! Даже на «мерсах», которые арендует Сименс, нет такого ощущения полета. Мне нравилось движение – и еще то, что мы мчимся молча.

Сквозь светофоры, мигающие по ночному времени желтым, мы быстро пронеслись к окраине города. Скоро справа пролетело кладбище – там похоронены мои родители. С другой стороны видна густо-черная поверхность моря. Ветра нет, и море спокойное, и десятки кораблей светят разноцветными огнями на рейде, и подмигивает маяк.

Я решил ни о чем не спрашивать мою рулевую и ни в чем ей не противиться. Раз уж я согласился играть по ее правилам – надо доигрывать до конца.

Вскоре мы промчались по поселку Косая Щель. Я не раз бывал там. Там у нас была дача. После смерти отца я продал дом – как считает Сименс, за бесценок. Затем мы свернули на проселочную дорогу и поехали не то чтобы тише, а совсем еле-еле, подпрыгивая на кочках. Справа и слева от нас вился ночной южный лес. Фары выхватывали то дубы, увитые плющом, то дорогу, то – вдруг – вспыхнувшие глаза некрупного ночного зверя.

А затем мы выехали на громадную, величиной с футбольное поле, поляну. С одной стороны она ограничивалась морем, с противоположной – лесом, а с двух других – дорогой, делавшей здесь петлю. Вероника подрулила, прыгая по кочкам, к расположенной практически в самом центре просторной поляны импровизированной лавочке. Сиденье представляло собой дубовое бревно, обтесанное для удобства с верхней стороны. К лавочке прилагался столик, грубо сколоченный из трех досок; пара бревен играла роль ножек. Затеи сельской простоты! Так и виделось, как земляки устраивают здесь шашлыки под водочку и Лепса. Слава богу, местность оказалась не загажена – насколько я мог разглядеть ночью. Во всяком случае, полиэтиленовых пакетов и белых стаканчиков не видать.

Небо было безоблачным, луна светила правда вполнакала, в три четверти своей величины – отчего пейзаж был немного призрачным. Море простиралось черной шалью и на горизонте превращалось в еще более черное небо. Теплоходы, стоящие с огнями на рейде посреди темной спокойной пустыни, казались елочными игрушками.

Мои умозаключения по поводу проходящих тут пикников оказались не совсем точными. Если верить, конечно, Веронике.

– Это мое место, – сказала моя спутница. – Я часто здесь бываю. Как правило, совсем одна. Чужих не беру. А если его случайно занимает кто-то другой, им я говорю: нельзя!

– Откуда такая любовь к трем бревнам?

– Ты узнаешь. Потом. О, я назвала тебя на «ты». Извини, но, думаю, мне можно. Мы ведь с тобой одной крови.

– В каком смысле?

– Я ведь тоже могу творить чудеса. Как и ты. Читать мысли. Предсказывать будущее. Видеть людей до донышка. И еще много чего. Не веришь?

– Да нет, почему же – верю.

– А по-моему, не очень.

– Да все нормально.

– Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Смотри же.

И она протянула руку в сторону моря. Сделала несколько круговых движений. И я вдруг увидел, как вокруг одного из сухогрузов, стоящего на якоре, закручивается воронка. Словно море под ним резко ушло, уровень понизился – а повысившиеся края стали вращаться… Сделали один оборот… второй… Вместе с водой начал вращаться и кораблик – словно невидимая подводная рука взяла его и стала раскручивать. Полный поворот кругом, второй, третий… Было видно, как на палубу выскочил крошечный человечек, за ним другой. Они были взбудоражены. Волна залила палубу, окатив их с ног до головы.

– Еще? – В голосе девушки звучало торжество и хвастливая гордость собой.

– Бог с тобой, хватит!

– Да ничего с ними не будет! Я еще и не так могу! И утоплю, если надо!

Я подобных штук по жизни не вытворял. Даже не пробовал. Так что не знал предела своих возможностей. Не знал, что я могу, чего нет. Потому что был уверен: таким глупым хулиганством не могу позволить себе заниматься. Иначе мой дар уйдет. Откуда я это взял, не ведаю. Однако не сомневаюсь, что дело обстоит именно так.

Волна, вызванная Климовой, улеглась. Пароход, прокрутившись в противоположную сторону по якорной цепи, постепенно занял прежнее положение. Команда, наверное, обсуждает, что вдруг такое случилось с их судном.

Мотоцикл Вероника прислонила к бревну-скамейке. Оба шлема бросила на стол. В легкой кожаной курточке, она сделала шаг по направлению ко мне. Волосы ее были распущены по плечам. Глаза сияли.

После того что она проделала с теплоходом, девушка определенно чувствовала себя королевой. Детский сад. Что ж, у меня было, что ей ответить.

– Ну, а что-нибудь полезное ты делать умеешь?

Ротик ее скривился презрительно:

– Поле-е-езное? Для кого?

– Для меня, например.

– Зачем мне тебе помогать?

– Не знаю. Зачем-то же я тебе нужен. Ну, и что тебе от меня надо?

– А вот, к примеру. Родинка у меня на щеке – видишь?

Она подошла ближе и даже коснулась отметины рукой. В свете луны ее личико было отчетливо различимо – как и моя физиономия, конечно же.

– И что? – Боевой задор не исчез из ее интонаций, но приуменьшился.

– Я с этим пятном сам совладать не могу. Да и врачи толком ничего не советуют. А ты справишься?

Она хрюкнула и проговорила тонким голосом, явно пародируя:

– На приеме у народного целителя доктора Малахова видный экстрасенс Алеша Данилов – встречайте!

А потом вдруг сделала два резких движения ладонью перед моим лицом – в одну сторону, в другую, – словно мини-пощечины мне отвешивала. Я отшатнулся, а она снова приблизилась к моему лицу и удовлетворенно проговорила:

– Ну, вот, готово.

– Готово – что?

– А ты глянь. В неверном, гы, свете луны.

И она приглашающее похлопала по рулю своего байка.

Я наклонился к зеркальцу заднего вида. И впрямь: сияния серебристой ночной красавицы было довольно, чтобы разглядеть собственную физию. И – поразительно! – следов пятна на ней больше не было! Вот это да! Если это не искусно наведенная галлюцинация, если она и впрямь меня излечила – это фантастика.

Я не умел, потому и не брался исцелять никакие соматические недуги – разве только те, что вытекали из психологических нарушений. А тут – раз-раз, пара легких движений рукой – и готово! Силе Вероники можно только позавидовать!

– Ну, как? – с детской гордостью спросила она. – Впечатляет?

– Впечатляет, – честно ответил я.

– А представляешь, что мы с тобой можем сделать вдвоем?

– Не представляю, – столь же откровенно откликнулся я.

– Мы должны с тобой быть вместе, – убежденно заявила она. – Работать, действовать – заодно. Вдвоем мы сможем свернуть горы. Покорить мир.

– Да мне и одному неплохо.

– Мне, вообще-то, тоже – но ты не представляешь, какой силой мы можем стать вместе.

– Допустим. А зачем?

– Богатство и власть – разве не этого хотят все мужчины?

Глаза ее искрились. В них сверкала чертовщинка. Она же звучала в ее речах. В девушке, а главное, в ее словах было что-то до чрезвычайности соблазнительное. Обольстительности добавляла романтичность окружающего места: луна, море, серебряный блеск на траве.

– Что же ты предлагаешь, Вероника? – мягко спросил я.

Варвара Кононова

«Каждое ваше оперативное действие, – любил говаривать полковник Петренко, – должно быть в идеале нацелено одновременно на решение сразу нескольких задач. В этом мастерство настоящего оперативника и заключается».

Верная заветам Сергея Александровича, когда я единственный раз контактировала с Даниловым, наметила две цели. Во-первых, как я рассказывала уже, постаралась предотвратить его контакт с Климовой. А во-вторых, использовала его мужской интерес ко мне. И когда он погладил меня по щеке, дурачок, – я накрыла его руку и задержала в своей. Очень эффектный предлюбовный эпизод получился. Тем более правдоподобный, что я, как видела, Алексею нравлюсь. Да и он был мне не неприятен. И небезразличен. Но когда наши руки встретились, я вколола ему в мягкую ткань предплечья тончайшую иглу. Столь тонкую, что укол он не заметил.

Чудо нанотехнологий! На коже не остается даже следов от иглы. Может, слегка почешется – и все. А на конце иглы – нет, не смерть твоя, Кощей, а миниатюрнейший передатчик. Записывает все звуки в помещении, где находится объект, – и передает их на ретранслятор, который расположен на расстоянии до ста метров. В нашем случае ретранслятор (и записывающее устройство) помещался в головной машине негласного наблюдения – сегодня, по графику, в серой тонированной «девятке». Кроме того, в чудо-игле имелся маячок, сообщающий на базовые станции сотовой связи (и на спутник) точное местоположение объекта.

Стало быть, я имею замечательную возможность слушать все разговоры-переговоры Данилова с его клиентами (точнее – клиентками), а также его верным Сименсом и явно влюбленной в него секретаршей Элей. Я врубалась несколько раз в его беседы, с пятого на десятое: ничего, прямо скажем, интересного. За исключением, правда, истории Адели и трех ее погибших мужей. Было бы занятно узнать: она и вправду их НЕ убивала или пытается с помощью экстрасенса Данилова что-то вроде алиби себе обеспечить?[2] Но эта история при всей своей внешней занимательности не имела к моим служебным обязанностям никакого отношения – и потому внимала я ей кое-как. «Мыльные» оперы не мой конек. Хотя в том, что ты являешься соглядатаем в настоящем, а не придуманном реалити-шоу, есть свой прикол.

И вот поздним вечером, когда я находилась в своей гостинице, а Данилов, исходя из донесений «наружки», должен был отходить ко сну в своей, я включила замечательный планшетник, чтобы поинтересоваться, чем там занимается мой Алексей-свет-Сергеевич. Пожелать ему таким косвенным образом спокойной ночи. Однако… Чудо-передатчик, находящийся внутри предплечья гражданина, молчал. Глухо и тупо, будто бы выключился, сломался, выпал из зоны приема. Без шумов и шорохов. Может быть, что-то случилось с ретранслятором? Я немедленно набрала номер оперов, что сидели сейчас в головной машине – той самой серой «девятке», которая паслась сейчас у входа в гостиницу «Новороссия».

ТЕЛЕФОН МОЛЧАЛ.

Слегка похолодев, я немедленно позвонила Баранову. Дала команду быстро проверить, что происходит с парнями в головной машине. А сама включила в своем планшетнике поиск даниловской «иглы».

Слава богу, она обнаружилась. Значит, он «жучок» в руке не отыскал, не выдрал, оставил. Или?.. Или, напротив, нашел, достал, выкинул в мусор? Мусор увезли на свалку, а сам он ходит-бродит, где хочет, неузнанный, неотслеженный? Могло быть все, что угодно, потому что сигнал исходил не из гостиницы и даже не из города – а откуда-то из окрестностей Энска, с берега моря! А тут еще перезвонил опер Егор. Довольно виноватым голосом доложил:

– Парни в головной машине… Не знаю как бы это сказать…

– Что, убиты?

– Да нет, слава богу.

– Что, что с ними?

– Они как бы спят, но и не спят, сидят с открытыми глазами, но пошевелиться не могут, как будто парализованы.

– Это он, – ахнула я. – Он специально все устроил, чтобы уйти. Сволочь.

Но дурные вести в ассортименте, что приносил мне местный опер, на том не кончились. Исключительно виноватейшим голосом Баранов доложил:

– Тут еще такое дело…

– Да ты не мямли, говори уже!

– Климова ушла из-под наблюдения.

– Что?!! Когда?!!

– Да уж минут сорок как.

И я выдала такую тираду, какой сама никогда не слыхала ни от отца моего, покойника, генерала, ни от полковника Петренко, ни даже от самого грязного бомжа.

– Так какого же, трам, парарарам, парарам, вы мне, парарам, парам, до сих пор не доложили??!

Впрочем, чего ругаться по поводу упущенного и накосяченного!

Надо срочно, сверхсрочно ситуацию исправлять – и я скомандовала:

– У меня есть сигнал от объекта один, Данилова. Это в районе Косой Щели. Подозреваю, Климова находится рядом с ним. Надо скрытно выдвигаться туда. Готовьте немедленно СОБР к захвату, а возможно, ликвидации объектов. Соответствующий приказ у меня есть.

Алексей Данилов

– Ты же видишь, – сказала она, – я могу многое. Очень многое. Но девушка без мужского плеча – особенно у нас в стране – ничто. Изломают в три секунды. У нас вся держава заточена под мужчин.

– Ты ведь мужиков всегда сможешь утопить, – усмехнулся я, намекая на давешний ее трюк с полузатоплением теплохода.

– Всех не перетопишь. А потом: что будешь делать, если перетопишь? Надо ведь к кому-то прислониться. Обычные мальчишки не то. Они только и знают, что из тебя талант сосать. То ли дело ты. Ты ведь и сам с усам. Ты меня использовать не будешь. Наоборот. Я имею в виду, что твои способности я могу усилить. А мои – ТЫ. И потом, я все-таки женщина. Не достает мне стратегического мышления. Ну, что я могу придумать? Сорвать куш в лотерею или в букмекерской конторе. Банк обокрасть. Подпольное казино обчистить. Ну, хорошо, ладно, загребу я миллион долларов, два, три… И утеку с ними, пожалуй, за границу, от милиции-полиции и прочих красивых фуражек. А дальше что? Лежать с этими денежками на Карибах, пузо чесать? Скучно, сил нет! То ли дело ты. Ты – мужчина. – Последнее слово она произнесла с придыханием, не знаю, наигранным или искренним. – Ты, мало того, что экстрасенс, гений. У тебя такой опыт! А ты ведь еще, по определению, обладаешь как мужик способностями мыслить широко и системно. И сможешь для нас двоих придумать что-нибудь тако-о-ое!

– Зачем, Вероника, зачем? Смотри: Бог (или я не знаю, кто) дал тебе – как и мне – очумительные способности. Если ты их будешь просто применять, как я, – народу помогать, у тебя все будет: и деньги, и уважение, и любовь. Зачем тебе весь мир? Ты ведь от этого шесть раз в день есть не станешь. И любить больше, чем одного человека, – тоже.

– Ох, Данилов, какой же ты ску-у-учный. Хуже мамы моей. Я даже сомневаться стала, что мне с тобой надо связываться.

– И правильно. Потому что контора никогда не даст нам быть с тобой вместе. Они тут, в Энске, и тебя, и меня слежкой обложили.

– Наплевать на контору! Неужели нам будет трудно убежать от нее, ускользнуть! Мы б с тобой общались по Сети, по скайпу, эсэмэсками, тайно! Как ты не понимаешь?! Нам суждено быть рядом, жить и действовать вместе.

– Суждено? Почему?

– Какой же ты тормознутый все-таки, Данилов! Я слышала, ты историей своей семьи тут интересовался? Тайнами фамилии? Что ж ты меня-то про нее не спрашиваешь?

– А тебе откуда знать?

– А вот знаю! Знаю и про то, что твой отец тут, в Энске, любовницу имел – Лилию Личутину, и она была беременна от него. И по этому поводу даже ходила к его жене – твоей матери. Просила, чтобы та отпустила его и дала им жить втроем: твоему отцу, Лиле и будущему ребеночку. У Ларисы Станиславовны Даниловой ведь ты, в конце концов, оставался. А еще она получала бы заоблачные алименты от твоего отца и ни в чем бы не нуждалась. А главное – жила! А не валялась на острых камнях под обрывом. Вон там, – она повернулась и показала в сторону моря, – под тем самым обрывом, он здесь близко, можешь подойти посмотреть.

Я ощутил что-то вроде тошноты. Я совсем не хотел видеть место, где погибла моя мама. И еще – я ощутил боль и скорбь. Моя тоска по маме, казалось, давно улеглась, но теперь девчонка снова разбередила ее. А она продолжала:

– А ведь отец твой так и хотел в итоге поступить. От матери твоей уйти, а жить – с Лилей. И всем было бы тогда хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Уж поверь мне, знаю. И в тот день, когда маманя твоя отправилась прогуляться по окрестностям поселка Косая Щель, ее повстречала тут Лиля…

– С чего ты взяла?

– Ну, если я такой великий экстрасенс, как ты считаешь, могу я что-нибудь выведать, ты не находишь? – Она продолжала: – Так вот, женщины разговаривали вдалеке от моря, где-то здесь, на поляне. И твоя мать была категоричной: мужика не отдам. Она оскорбляла Лилю, обижала ее. Да, они опять поругались – но разошлись. Лиля плакала. И тут… Тут прямо в поле ее, Лилю, нашел твой отец. Он выспросил у нее, почему она здесь, что с ней, почему плачет – она, естественно, все рассказала. И тогда твой папаша взбесился – а обладал он, ты, наверно, должен помнить, весьма горячим нравом. Конечно! Он был оскорблен, что с его девочкой, да еще беременной, так обошлись. Жену он тоже уважал, но она, в его понимании, должна сидеть и не чирикать. И Сергей Владиленович бросился вслед за твоей мамашей. И догнал как раз на том обрыве…

– Врешь ты все… – как-то по-детски прошептал я.

– Да, догнал и начал разбираться с ней. Ругаться. Махать руками. Наезжать. Я не говорю, что он убил ее намеренно. Просто толкнул. Она не удержалась, полетела вниз. Он схватился за голову. Бросился по крутой тропинке вниз к морю. Подбежал к твоей матери. Она не двигалась, не дышала, все было кончено. Что делать! Твой отец не плакал. Он был человеком действия. Он понял, что смерть жены, конечно, скрыть ему никак не удастся. И чем раньше он заявит о ней – тем для него же лучше. Но он не хотел, чтобы в ее гибели обвинили его. И потому бросился в поселок, к телефону, звонить в милицию, в «Скорую». Но попутно хотел договориться с Лилей, чтобы она дала показания, будто произошел несчастный случай. Что он ни при чем. Однако когда Сергей Владиленович подбежал к Лилии – а она находилась как раз на этом самом месте, где мы сейчас с тобой стоим, – у той, взволнованной, перепуганной, начались схватки.

– Да откуда ты обо всем этом знаешь?! – выкрикнул я.

– Подожди, сейчас расскажу… Имей терпение, все по порядку. Бедная Лилия начала прямо тут, на сырой земле, рожать. Твой папаша помогал. Что значит деловой человек и отец ребенка – все сделал в целом правильно. Принял новорожденного – это оказалась девочка. Потом он все-таки оставил вдвоем маму с дочкой тетешкаться и побежал в поселок – «Скорую» вызывать. Вот какие трудности приходилось преодолевать в эпоху отсутствия мобильных телефонов! Прибыла «Скорая», роженицу с новорожденной отправили в роддом. Приехала и милиция со следователями и экспертами. Разумеется, твой отец рассказал им свою версию случившегося – а Лиля подтвердила. Да только вот ведь неприятность. То ли сказались роды в чистом поле осенью – то ли было время тогда такое голодное… Короче, Лиля умерла. А девочку… Девочку, свою дочку, твой отец удочерить не захотел. И вообще знаться с ней не пожелал. Что ж, его решение и его право. Родных у Лили не было. И тут, на счастье, возникла на горизонте ее чадолюбивая и сердобольная подруга. Она младенца и удочерила. Она мне все о том, как происходило, и рассказала. А ей, в свою очередь, эту историю поведала Лиля в больнице, перед смертью. В общем, когда я выросла, мама моя любимая (но, как оказалось, неродная) сообщила все мне. Поэтому – ты, наверно, догадался, Данилов, не случайно мы с тобой встретились, причем на этом самом месте. Потому что Лиля, здесь родившая, моя мать. А твой отец – и мой отец тоже. И мы с тобой – брат и сестра. Пусть неродные, сводные, но все же.

Варвара Кононова

Стыд гладил меня изнутри своим огромным утюгом. Был, конечно, крошечный шанс на спасение и на то, что они все-таки НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ – но я знала: так не бывает. И миссию я свою провалила. А проще говоря: не выполнила боевой приказ. А за это, как рассказывал мне мой отец-генерал, в Великую Отечественную расстреливали без разговоров. А в Гражданскую офицеры стрелялись сами. Сейчас у нас времена, конечно, вегетарианские, и не протянет мне Петренко «наган» с одной пулей – но рассказывать ему про обстоятельства того, как я облажалась, будет до чрезвычайности стыдно. Но мои внутренние переживания – бог бы с ними. Не устроили бы чего эти наши двое зарегистрированных биоэнергооператоров! Я помнила, какой жуткой катастрофой кончилась сердечная привязанность двух других клиентов нашей комиссии, – и категорически не желала повторения ничего подобного. О чем они там сейчас сговариваются? Для чего убыли из города?

– Надо выдвинуться абсолютно скрытно и как можно скорее в район Косой Щели, – скомандовала я. – Первой пусть идет машина с ретранслятором – я должна слышать, о чем они говорят. Но пусть подходят тихо и осторожно. Очень тихо и очень осторожно! Без фар, огней.

– Моторы тоже выключить?

– Отставить шуточки!.. Считайте, что у этих ребят абсолютный слух, плюс они пользуются приборами ночного видения и обладают офигительной интуицией… А что с теми сотрудниками, которые находятся в машине?

– Оба в сознании, но как будто парализованы. Не ощущают ни рук, ни ног. Говорить тоже не могут. Мы отправили их в ведомственную клинику.

– В ведомственную – это хорошо. И с врачей дополнительно возьмите подписку о неразглашении.

Подписки – подписками, подумала я, а все равно слухи начнут растекаться, и это ужасно.

– И пусть собровцы готовят захват. Повторяю – полномочия у меня есть.

– Товарищ Кононова… Может, не надо?

– В смысле? – повысила я голос.

– Не вечно же они там, на море, будут тусоваться. Поговорят – и разойдутся. Никто и не узнает, что мы их упустили. А узнают вдруг – мы скажем: контакт осуществлялся под нашим контролем. Пленочку предъявим.

– Где она, пленочка?

– Еще запишем. Машина с приемником уже на подходе к объектам. Через пять минут будет. Зачем кипеж-то поднимать?

– А затем, что я приказ имею: любой ценой не допустить их контакта.

– А мы никому не скажем, что они контактировали.

– Ох, Баранов, да ты первый побежишь на меня рапорт писать!

– Я – нет. Потому что, во-первых, доносы не люблю. А во-вторых, это ведь и мой косяк. Я потому и прошу вас не шуметь.

– А подчиненные твои? Запросто сдадут и тебя, и фифу московскую – меня то есть.

– Сто процентов гарантии не дам, но у меня в группе за анонимки и ябеды – расстрел на месте.

– И все-таки захват готовим. А действовать будем по обстоятельствам.

Алексей Данилов

Я не упал в обморок. Я давно ожидал чего-то подобного. С того момента, как Вероника привезла меня сюда. Впрочем, Климова оказалась умелой рассказчицей. Она тянула долго и аккуратно подвела историю к кульминации.

– Такие дела, братишка, – весело заключила она. – Что, будем действовать вместе?

– Надо подумать.

– Н-да, тон вяловатый, глаз не блестит – видно даже в темноте. Похоже, я в тебе ошиблась. Ты что, не понимаешь, что мы с тобой реально можем перевернуть мир? И стать его хозяевами?

Варвара Кононова

Машина с приемником приблизилась к объектам настолько, что я стала их слышать. И различила последнюю фразу, произнесенную девчонкой:

– …Ты что, не понимаешь, что мы с тобой реально можем перевернуть мир? И стать его хозяевами?..

И тогда я, не колеблясь, скомандовала собровцам, скрытно подобравшимся к поляне, – захват!

Алексей Данилов

– Тшш, – остановила сама себя Вероника.

– Что?

Она указала куда-то во тьму – там чуть серебрилась трава, блестящая под луной. Откуда-то издалека стали раздаваться хлопки петард – странно, вроде никакого праздника сегодня нет.

– Там – видишь?! – воскликнула Климова.

– Что? – Я и впрямь ничего не видел.

– Ну, напрягись! Где твой хваленый третий глаз?!

Не любил я всех этих детских трюков, но в данном случае почему бы не попробовать – и я по-настоящему посмотрел туда, куда указывала девушка, и действительно увидел, как там, без фар и габаритов, тяжело переваливается по кочкам «девятка». Та самая, кажется, что дежурила перед моей гостиницей.

– Сыскари, – прошептала Климова. – Нас выследили.

– Этим должно было кончиться, – философски проговорил я.

– А вот хрен им!!! – проорала девчонка, и не успел я сообразить, что происходит, как она вытянула руку в сторону скрывающейся во тьме ночи машины. Потрясенный, я увидел, как с концов ее пальцев срывается нечто, похожее на крошечный шарик для детского бильярда, только светящееся изнутри, – и со страшной скоростью уносится во тьму. Один заряд, другой, третий…

– Я впервые это делаю! – заорала она. – Впервые! Классно!

Несмотря на продолжающуюся где-то канонаду петард, я все-таки услышал неподалеку звон, хруст и даже сдавленные стоны. Сделал над собой усилие – и снова увидел ту самую «девятку», только лобовое стекло у нее было разбито, а на передних сиденьях белели тела двух мужчин. Они были неподвижны.

– Ты что творишь?!! – напустился я на Климову и схватил ее за запястья. Но она, казалось, пришла в совершенное бешенство, с резким усилием выдернула из моих рук свои ладони и отступила на шаг. Я снова сжал ее, теперь за плечи, – и как следует встряхнул. Она опять вырвалась. Лицо ее перекосила дикая злоба. Она вдруг выбросила свою тонкую ручку по направлению ко мне – с пальцев сорвался светящийся шарик и полетел мне прямо в грудь. Я почувствовал тяжелый и тупой удар в ребра. Мир, ночь и звезды закружились вокруг меня – я услышал девичий отчаянный крик: «О, прости! Прости, прости!» – и потерял сознание.

Глава пятая

Алексей Данилов

Я открыл глаза. Живой. Передо мной было окно. За ним раскачивались деревья. Высокий потолок – кое-где в потеках разлохмаченной штукатурки. Казенного вида спинка кровати – на ней я лежал навзничь. Рядом – штатив для капельницы. Тумбочка, крашенная масляной краской.

Все ясно: я в больнице. Я пошевелил руками, потом ногами. И шеей. Все мышцы действовали. Ничего смертельного, кроме тянущей боли в верхней части груди, прямо под горлом. Я попытался рассмотреть, что там у меня, – и ничего не увидел.

В палате я был один. Я вспомнил, что со мной случилось: Вероника, ночная поляна, машина соглядатаев, ручонка Климовой, нацеленная на меня, тупой удар в грудь. Интересно, что с ней случилось, моей названой сестрой? Ох, какая она оказалась странная! Мало сказано: странная. Дерганая, полубезумная. Таким людям доверить дар – все равно что ребенку вручить спички. Впрочем, Господь ведь не выбирает, кому что раздать. Он предоставляет способности наугад – а уж нам, людям, приходиться разбираться самим.

Грудь у меня болела. Хотелось в туалет. Во всем теле чувствовалась слабость. Я осторожно приподнялся. Слегка закружилась голова. Я сел на кровати. Голова сделала несколько оборотов и вроде бы успокоилась. Спустил ноги на пол. Линолеум, кривой и рваный, холодил подушечки пальцев. И тут оказалось, что я весь голый – и нигде вокруг ни следа моей одежды.

В тот же миг в палату вбежала девушка – судя по белому халату и молодости, медсестра.

– Куда это мы собрались? – ласково и фамильярно вопросила она. Я быстренько прикрыл свои чресла одеялом.

– В туалет, – буркнул я.

Голос слушался, хотя звучал хрипло. Ну, ничего, раскукарекаюсь.

– Лежим, лежим. Надо лежать. А туалет я тебе на дом принесу. Ну-ка, давай температурку померяем.

– Зачем температуру? У меня не грипп.

– Так положено. Ложись давай. И завтрак я тебе сейчас доставлю.

Мне ничего не оставалось делать, как улечься назад на койку. Девчонка поправила одеяло на моей груди. От хлопот милой медсестры у меня – вы не поверите – началась эрекция, и я неопровержимо понял, что если и болен, то небезнадежно и явно иду на поправку.

Варвара Кононова

Операция закончилась полным крахом. Я провалила все, что можно. Данилов и Климова не должны были встретиться – они встретились. Больше того – начали о чем-то сговариваться. И еще хлеще: каждый из них применил свой дар для того, чтобы оказать сопротивление властям. Алексей парализовал двух сотрудников. Вероника применила нечто вроде электрического разряда к двоим другим – и к Данилову тоже. Слава богу, все остались живы – и даже более-менее здоровы. Но полицейские попали в больницу. Мой подопечный – тоже. Их обследовали – насколько позволяли условия провинциального стационара. Диагноз: поражение электрическим током.

У тех сотрудников, с кем сыграл в игру «Замри» Данилов, вообще не обнаружилось никаких последствий. Или пока не обнаружилось? Правда, они испытали определенный психологический шок. Когда тебя парализуют взглядом – есть чего испугаться даже подготовленному сотруднику полиции.

Но вот ведь что получилось! Жил-был экстрасенс, искал затерявшиеся колечки, пропавших детей. Являлся положительным со всех сторон гражданином. И вдруг демонстрирует, что он представляет собой сильнейшее и необычнейшее оружие. Парализовать взглядом, шутка ли! Может быть, обнаружение данного факта следует все же записать в актив операции, в остальном проваленной? Данилов, похоже, и сам раньше не знал, что обладает такого рода способностями. И сразу возникает вопрос: а теперь, когда он новые свои возможности изведал, не возникнет ли у него искушения опять их применить? И нет ли у него в загашнике иных, еще более сильных талантов?

Таких, как, к примеру, у Климовой. Я такое вообще видела впервые. И в обширных архивах комиссии ни о чем похожем не читала. Совершенное оружие. Девушка-молния. Слава богу, те, кого она шарахнула, двое сотрудников и Данилов, остались живы. Последствия – как от поражения молнией или удара электрическим током: онемение мышц, слабость, головокружение, небольшие следы в виде черных ветвистых молний на груди и спине. Слава богу, никто не погиб.

Еще один мой провал – возможный информационный всплеск. Как ни ограничивай доступ к сведениям, сколько подписок о неразглашении с людей ни бери, все равно наверняка город наполнится слухами. И если б только город. Слишком уж много, с точки зрения обыденного сознания, странных событий произошло. Девушка, испускающая шаровые молнии. Люди, парализованные взглядом. Попытка затопления стоявшего на рейде парохода.

А главное, что прикажете делать с Климовой? Ночью на пустыре, после того как выстрелила в сотрудников и Данилова шарами, она вскочила на своего железного коня и умчалась. Возвратилась к себе домой и с тех пор из квартиры не выходит. Выходки Климовой тянут на серьезное преступление. Покушение на жизнь сотрудников полиции, шутка ли. Но как прикажете ее судить? Как рассказывать в суде, хотя бы даже закрытом, о девушке, с кончиков пальцев которой срываются электрические разряды?

Арестовать ее без суда? Но с ее способностями она запросто из-под любой стражи утечет. И впрямь ликвидировать? Но что ж мы, Берии, что ли, – такие решения принимать!

Оставить все, как есть? Оставить живую, ходячую бомбу с возможно неограниченными способностями среди обычных людей, в жилом квартале? Кроме того, возникла дилемма: Климова была самым сильным биоэнергооператором из всех, кого я знала. Если такую завербовать – можно работать с нею и работать. Но как ее повернуть в свою веру – если девчонка, чуть что, начинает молниями шмалять! И по тому, что едва не убила своего названого брата, можно сделать вывод: она сама не вполне контролирует собственные способности.

В общем, мне следовало обо всем немедленно доложить Петренко – а дальше, как он прикажет. Надо исправлять положение, но, может, полковник отзовет меня как несправившуюся отсюда к чертовой бабушке (и будет по-своему прав) и направит в Энск других сотрудников? Или прилетит сам?

Не одному же Петренко дозволено звонить мне среди ночи. Могу и я его один раз разбудить. Служба есть служба – он сам так говорит.

Алексей Данилов

Первое, что я сделал, когда сам добрался до удобств, – глянул в зеркало.

Родинки на щеке не было.

А спустя пять минут ко мне заявился первый посетитель. И это был не Сименс – девушка-гренадер из органов. Варвара-краса, длинная коса.

Кто б сомневался, что она пожалует. Принесла даже яблок с рынка. Как это мило.

Слава богу, мне к тому моменту хоть пижаму больничную, будь она трижды неладна, выдали. А то бы я перед ней чувствовал себя совсем беззащитным.

И начала выпытывать. Настоящий допрос устроила. С какой целью я встречался с Климовой? Почему нарушил запрет не общаться с нею? С какими целями совершил нападение на сотрудников полиции? Какие технические средства для этого использовал? Какие способности демонстрировала мне Климова на берегу? О чем мы там с ней говорили?

Я сказал:

– Послушайте, раз вы следили, причем за нами обоими, – значит, слушали, о чем мы говорим. Что ж я буду по десять раз вам пересказывать одно и то же!

В ответ она молвила до чрезвычайности ледяным тоном – так что всяческое мое влечение к ней, даже если оно и было, немедленно растаяло. Я все ж таки не герой фильма «Ночной портье». Палачей любить не способен.

– С вами, Алексей Сергеевич, мы разговаривали по-хорошему. Предупреждали, ЧТО следует делать, а чего категорически НЕЛЬЗЯ. Вы нашими рекомендациями пренебрегли. Больше того: вы совершили серьезное преступление. Вы посягали на жизнь сотрудников правоохранительных органов. Это серьезная статья, Данилов. Триста семнадцатая УК РФ. До пожизненного заключения и смертной казни, между прочим. Так что советую вам тут не юморить и не рыпаться. И если я вас о чем-то спрашиваю – отвечать. Вам понятно?

– Какое посягательство на жизнь сотрудников?! Они там, филеры в машине, были без формы, документы мне не предъявляли. Кто знал, что они сотрудники?!

– Уж не сомневайтесь, Данилов: опытный прокурор, если понадобится, неопровержимо докажет, что вы знали об их причастности к органам. А у нас многие прокуроры опытные.

Я настолько был ошеломлен наездом Варвары, что в дальнейшем покорно стал отвечать на ее вопросы касательно Вероники и нашего побега. В том числе прозвучало: «Что она рассказывала вам о якобы имеющихся между вами родственных связях?» Я безропотно поведал ей рассказ Климовой. Девушка-гренадер усмехнулась:

– Вам не кажется, Алексей Сергеевич, что данная история в изложении вашей так называемой сводной сестры слишком похожа на мексиканский сериал?

– Иной раз жизнь бывает затейливей любых сериалов.

– Но правду от вранья надо уметь отличать. Тем более в вашем-то возрасте.

– Я не столь прозорлив, как наши доблестные органы.

– Не надо сарказма, Данилов. Вранье всегда звучит слишком красиво. Слишком затейливо. Слишком складно. Вы об этом не знали?

– А правда? Как она звучит?

Чего нельзя отнять у этой Варвары: она умна.

– Правда груба. Некрасива. Нелогична. Нелепа.

– Не могу не согласиться.

– И еще: она никому не выгодна. И мало кому интересна. А в вашем случае, Алексей Сергеевич, она, эта самая правда, заключается в следующем. И прошу заметить, подкрепляется документами, которые я, кстати, готова вам предъявить. Не стоит довольствоваться слухами. Слушать чьи-то россказни. Ведь есть архивы, живые и непосредственные свидетели.

Тут Варвара достала из своей обширной сумки планшетник, типа как у президента. Молодцы наши органы, шагают в ногу. С властью.

– По факту смерти вашей матери девятого октября тысяча девятьсот девяностого года действительно было возбуждено уголовное дело. И вот заключение, составленное экспертно-криминалистическим центром МВД СССР. – Варвара включила экран, протянула мне компьютер. – Как видите, там совершенно определенно говорится, что падение с обрыва произошло самопроизвольно. На это указывает характер повреждений на трупе, а также поза, в которой он находился. Кроме того, не нашлось никаких следов-отображений возможного преступника в месте, откуда произошло падение… Ваша матушка, Данилов, погибла в результате несчастного случая. Или вы предпочитаете думать, что ваш собственный отец был настолько богат и подл, чтобы убить вашу мать, а потом подкупить не только следователя и судмедэкспертов в Энске, но и экспертов-криминалистов в Москве?

Я смешался и не нашел, что ответить. И в то же время почувствовал сильнейшее облегчение. Освобождение. Как будто грязная муть потоком вылилась из моей души. Значит, все вранье. Мой отец не убивал и не доводил до самоубийства маму. Как хорошо!

– Далее, – продолжала особистка, – я даже удивляюсь, что вы, Данилов, современный, хорошо образованный человек, предпочли верить бабкиным сплетням – и не удосужились проверить ни единого факта. Действительно, в середине восьмидесятых в Энске проживала некая Лилия Личутина, шестьдесят четвертого года рождения, уроженка города Ставрополя. Возможно, она и была любовницей вашего отца. Возможно. Вот, смотрите: приказ о ее приеме на работу в таможню энского морского порта от двадцать второго мая восемьдесят шестого года. Но он не так важен. Важен другой документ – приказ о ее увольнении. Прошу заметить, увольнении-переводе. То есть она должна была немедленно, без потери даже дня, чтобы не прервать стаж, выйти на работу в другом месте. И это место – таможня Ленинградского морского порта. – Она снова продемонстрировала мне планшет. Там был скан отпечатанного на машинке приказа. – Обратите внимание на дату увольнения – двадцать второе августа девяностого года. Почти за полтора месяца до смерти вашей маменьки! А ведь тогда дисциплина, особенно в такой организации, как таможня, была строгая, практически военная. Написано: уволить двадцать второго – значит, двадцать второго. А двадцать третьего положено выйти на новую работу – значит, вышла двадцать третьего. И еще. Вот запись из домовой книги. Гражданка эта, Лилия Личутина, прописана была в Энске в общежитии. Говорят, фактически она проживала сначала с подругой, потом в квартире, что снимал ваш отец. Ладно, пусть. Обычное дело даже тогда. Но вот двадцатого августа девяностого года она из общаги выписалась. А ведь в советские времена человек без прописки – и не человек вовсе. Работать нельзя, в поликлинику нельзя, талоны на сахар, масло и прочую еду не дают, в женской консультации не принимают. Поэтому выписалась двадцатого августа – значит, уехала.

– Мало ли, – вяло запротестовал я, – может, сначала уехала, а потом опять в Энск вернулась в октябре отца навестить.

Но спорить мне не хотелось. Версия, излагаемая Варварой, мне нравилась. Во всяком случае, гораздо больше, чем все остальные гипотезы о гибели моей мамы, что я слышал в Энске.

– Может, Лилия и возвращалась. Но вот вам, Алексей Сергеевич, еще два факта. Ни в октябре девяностого, когда погибла ваша мать, ни, для верности, в сентябре и ноябре в роддомах Энска или в роддоме близлежащего города Суджука никакая женщина по имени Лилия Личутина не рожала. К сожалению, по данному поводу документа у меня нет – вынуждены будете поверить мне на слово. А вот по следующему факту – бумага имеется. – Мне снова был продемонстрирован волшебный планшет. И в нем свидетельство об удочерении девочки, которое произвела семья Климовых. – Обратите внимание: свидетельство подписано двадцать девятым октября. Вы понимаете? Девятого октября погибла ваша мама. В тот же день, как вам пытаются впарить, Лилия Личутина якобы родила девочку. А потом ее, дескать, удочерили. Но никто, особенно в советское время, не успел бы организовать удочерение за столь короткий срок. Двадцать дней. Неслыханно!

Я прервал сотрудницу:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Ваша судьба нам небезразлична, Данилов.

– Ох, не надо демагогии.

– Хорошо. Тогда можете считать, что я делаю это, чтобы вы не чувствовали себя обязанным.

– Кому и за что?

– Вашей так называемой сестре – которая вам вовсе на поверку не сестра. Вы ведь мальчик совестливый. А ну как решите ей помогать, спасать…

– А ее есть от чего спасать? Не от вас ли?

– Нет. Во всяком случае, никаких акций в отношении ее мы не планируем.

– И вы готовы забыть о покушении на жизнь работников правоохранительных органов? С ее стороны.

– М-м… это будет зависеть от ее поведения. Как и в вашем случае, Данилов. Вы умный человек, Алексей Сергеевич, поэтому я с вами откровенна. Я бы вообще вам посоветовала уехать из Энска. Как можно скорее. Не дразнить гусей.

– Гуси – это вы с товарищами?

Она усмехнулась.

– Ценю ваш юмор – но гуси, скорее, ваша лжесестра. Поэтому уезжайте.

– И не подумаю. У меня тут еще на три дня прием расписан. Два десятка человек ждут.

– Тогда пеняйте на себя, если вам вдруг опять захочется с гражданкой Климовой встретиться. На улицах сейчас, знаете, какое дикое движение? «КамАЗ» переедет – косточек не соберете.

– Пугаете, товарищ капитан?

– Ни в коем случае, товарищ Данилов. Предупреждаю.

Варвара Кононова

Первым же рейсом в Энск прилетел Петренко. Выслушав мой устный доклад, только головой укоризненно покачал: «Ну, ты и наколбасила, Варвара». От его мягкого упрека мне стало горше, чем от разносов. Даже оправдываться расхотелось. Утверждать, мол, никто не мог ожидать, что девчонка проявит такую активность в организации встречи с Даниловым, а парень клюнет на ее приманку с происхождением. Что она окажется чрезвычайно сильным биоэнергооператором. Я только потупила взор и прошептала:

– Виновата, товарищ полковник. Исправлюсь.

– Так исправляйся!

Я и принялась. Профилактическая беседа с Даниловым значилась в моей программе первым пунктом. Он лежал на больничной кровати в голубоватой вылинявшей клетчатой пижаме – слегка смешной и трогательный. И какой-то… Твердый, что ли. В нем чувствовался стержень – и это было не связано с его экстрасенсорными способностями. Просто – сильное мужское начало. Такого не было в полной мере даже у моего брутального и харизматичного участкового Бориса. (Только разве у Петренко.) Но я постаралась всячески заглушить в себе симпатии к подопечному. Все равно у нас с ним никогда и ничего не может произойти. К тому же он – мое главное на данный момент служебное задание. Поэтому основная моя цель – не понравиться ему и самой им не увлечься. Главное – чтобы он вел себя, как надо. И тут уж не до любовей. А брать на испуг – лучший метод работы с контингентом.

В целом беседой с Даниловым я была довольна. Хорошо, что я заранее проработала вопрос его родственных связей. Он клюнул на мою обманку. Я точно видела это. Правильно меня учили и в высшей школе, и сам Петренко: лучшая дезинформация – это искусное смешение правды и лжи. Когда клиент покупается на совершенную правду, ничто не мешает всучить ему параллельно ложь.

История о том, что Данилова Лариса Станиславовна умерла своей смертью, погибла в результате несчастного случая, была правдой. Да, ее никто не убивал. Ни отец, ни Лилия Личутина. О том и впрямь свидетельствовало заключение экспертно-криминалистического центра. Это подлинный документ. Единственный подлинный в моей коллекции.

Все остальные бумаги, что я демонстрировала подопечному, были подделкой. Искусной подделкой. Ее я сотворила на своем планшетнике.

А настоящие бумаги, найденные мной в архивах, говорили о другом. Действительно, девятого октября девяностого года, в день смерти Ларисы Станиславовны, в городском роддоме города Суджука Лилия Личутина родила девочку. А спустя две недели – скончалась. А гражданкой Климовой была удочерена девочка. Та ли, нет девочка – история об этом умалчивает. Но возраст – очень даже совпадает.

Поэтому скорее всего на девяносто девять процентов Климова – все-таки сестра Данилову. Сводная, но сестра. Но совершенно не нужно, чтобы он знал об этом. Чтобы он в это верил. И теперь мне предстоит убедить в том же Климову. И самое главное: начать работать с ней.

Алексей Данилов

За мной в клинику явился Сименс.

Пока мы ехали в гостиницу, я попросил его: срочно, сверхсрочно, суперсрочно собрать пресс-конференцию. И нагнать на нее как можно больше местных журналистов – а если получится, собкоров центральных изданий прихватить. И телевидение, конечно.

– Да на тебя журналюги и журналюжки побегут хвост трубой. Наперегонки! Все сделаю. Просто почему вдруг такой поворот – на сто восемьдесят градусов? Помнится, ты даже Би-би-си в интервью отказывал.

– Увидишь, Сименс, почему. Давай, начинай их собирать сейчас. Можно прямо у меня в номере, чтоб никто не помешал.

Варвара

Предстоящий разговор с Климовой мы подробнейшим образом разобрали с Петренко. Даже проговорили по ролям со всеми возможными поворотами и ответвлениями. Сверхзадача была такая: убедить девушку – а если надо, запугать – вести себя тише воды ниже травы. Никаких своих талантов не демонстрировать. Тем более опасных для жизни и здоровья окружающих. А где-то в течение полугода, если она не будет высовываться, мы подготовим настоящую спецоперацию. Будем надеяться, начальство даст на нее добро – учитывая особенный характер способностей Климовой. И на расходы не поскупится. И мы тогда подведем к ней молодого человека, нашего сотрудника, задачей которого станет соблазнить девчонку. А потом остаться с ней рядом. И направлять ее необыкновенные таланты в нужную нам, органам, сторону. В какую конкретно – кто ж пока ведает. Может, шпионов вероятного противника отлавливать. Может, лидеров оппозиции обезвреживать.

Но это в самом благоприятном случае. А если я решу по результатам моей с подопечной беседы, что она – неуправляема и неконтролируема и может нанести вред жизни и здоровью окружающих людей, тогда придется готовить ее изоляцию.

А пока Климова находилась под пристальным негласным наблюдением. Квартиру своих родителей она так и не покидала. Прослушка, срочно организованная нами, свидетельствовала, что там девушка находится одна. Слышались шаги, включался-выключался телевизор, хлопали внутренние двери.

На адрес меня подкинул опер Баранов. После событий, происшедших прошлой ночью, он стал относиться ко мне с куда большим уважением, чем в начале нашего сотрудничества. Уж за коленку хватать не посмел бы. Почтительно спросил:

– Ну, и много в стране таких, как эта? Что шаровыми молниями хреначат?

– Если разозлить – каждый второй.

Он хмыкнул, показывая, что оценил мой юмор, и почтительно заметил:

– Веселая у тебя служба.

– Не жалуюсь.

– У меня тоже. Сходим куда-нибудь, расскажу? Я здесь, в Энске, классные места знаю. И я, между прочим, не женат.

– Посмотрим.

Мне куда больше хотелось, конечно, чтобы меня в классное энское местечко пригласил Петренко – но разве от него дождешься?

Впрочем, сейчас я даже не могла думать всерьез ни о каких свиданиях: ни с Барановым, ни с Петренко. Внутри все сжималось при мысли о том, что через минуту мне придется увидеться с Климовой, посмотреть ей в глаза, а потом с ней работать.

Егор остановил машину у подъезда. Я вышла, поднялась по ступенькам раздолбанного подъезда, подошла к нужной двери и нажала кнопку звонка.

Алексей Данилов

Я никогда не думал, что моя скромная персона может вызвать столь жгучий интерес журналистов. И что в провинциальном городе, пусть и областном, имеется столько средств массовой информации.

Я насчитал семь – нет, даже восемь – камер. А уж пишущей и фотографирующей братии оказалось без счета.

Сименс организовал прессуху великолепно. Все сделал по-взрослому. Творчески подошел к месту проведения пресс-конференции. В моем номере ему показалось тесно, в фойе отеля – скучно, в арендованном кафе – тривиально. И устроил он пресс-конференцию —… на крыше гостиницы. Как уж (то есть почем) он договорился с администрацией отеля, мне неведомо, да только она мало что чердак открыла, еще и свет подвели, и стульев натаскали. «Картинка получится великолепная, – вдохновенно нашептывал про себя Сименс. – Прям последний концерт «Битлз» на крыше студии «Эбби роуд».

Я не ожидал, что буду переживать – однако стал трепыхаться, все-таки давал интервью первый раз в жизни. Но, когда вышел на авансцену, волнение мое улеглось. Мне даже понравилось находиться в центре внимания. Я почувствовал себя кем-то вроде голливудской звезды.

Журналисты тоже явно находились на подъеме от необычности места действия. Им понравилось лезть по вертикальному трапу на чердак. Молодые корреспондентши в юбках жеманно хихикали и просили мужчин не подсматривать. Дамы постарше и дамы в брюках явно жалели, что они постарше или что в брюках.

В итоге все мы оказались в довольно тесном контакте в потертой ротонде сталинского стиля. Вид отсюда и впрямь был хоть куда. Море, стиснутое бухтой; корабли у причальных стенок; горы. Буксир не спеша и величественно втаскивал в порт огромный контейнеровоз. Ветер развевал волосы – мои, девушек-журналисток и даже лысоватого Сименса.

Первый вопрос прозвучал, как говорится, «очень в кассу», поэтому я понял, что его тоже организовал мой вездесущий импресарио.

– Как известно, вы, Алексей Сергеич, никогда и никому не даете интервью. Ни центральным средствам массовой информации, ни зарубежным. Почему же именно наш город и мы стали счастливым исключением?

– Из-за чувства вины, – простосердечно пояснил я. – Перед горожанами, перед земляками. Я в Энске родился, я здесь вырос. Но приезжаю в свой любимый город первый раз.

– Ну, и как, вам нравится? – сразу понесся спонтанный, неподготовленный вопрос.

– Конечно, – обезоруживающе улыбнулся я. – Душевные люди, прекрасные виды, чистый город. Моченые арбузы замечательные.

В толпе прошел легкий шелест улыбок. Я так и представил себе завтрашние заголовки: «Столичный экстрасенс полюбил наши моченые арбузы». Я почувствовал, что мы с корреспондентами настроены на одну волну, они меня приняли, да и я их тоже. Далее начались вопросы тоже не срежиссированные – умные, глупые, интересные, не очень – всякие. Вплоть до того момента, когда акулы пера потихоньку добрались до тем, нужных мне.

– Скажите, в городе прошли слухи о странных событиях позавчерашней ночи: каком-то необъяснимом шторме при чистом небе и отсутствии ветра, чуть ли не потопленном корабле, о молниях, летающих прямо над землей. Если честно, вы имеете к ним отношение?

– Если честно, имею, – вздохнул я. – Но не очень понимаю, какое. И, кстати, имею не только я – но и другие люди… А в целом у меня есть своя собственная, научно не проверенная версия происшедших событий. И она заключается в том, что порой высшие силы гневаются на людей и на отдельных представителей человечества вроде меня, которые своей деятельностью пытаются, так сказать, отобрать у них хлеб. Вот и начинают они, эти высшие силы: топить корабли, бить молниями. Я говорю совершенно серьезно. Боги не любят, когда кто-то пытается, хотя бы в небольшом деле, стать вровень с ними. Я и сам пострадал: слава Создателю, не смертельно. Видимо, – я обезоруживающе улыбнулся, – это было предупреждение, а не приговор. – И я расстегнул рубашку и продемонстрировал чуть ниже горла след от электрического разряда, которым угостила меня «сестренка».

И, наконец, прозвучал главный вопрос, ради которого все и затевалось:

– Вы упомянули, что к загадочным событиям имеете отношение не только вы, но и «другие люди». Кто это?

Я улыбнулся:

– Вы знаете, здесь, у вас в городе, живет девушка, которую я мог бы назвать своей ученицей – но! Она, несмотря на молодость, значительно превосходит меня по своему потенциалу. Да! Она гораздо более сильный экстрасенс, чем я. Ее зовут Вероника Климова. Еще раз, запишите: Климова Вероника.

Я проследил, чтобы все записали имя «сестры». Впрочем, повторять его оказалось излишним. Журналисты и без того занесли его в святцы. Это ж настоящая сенсация: их город вырастил настоящего, подлинного экстрасенса, чей авторитет во всеуслышание признает «белый маг» из Москвы.

На том можно было бы и закончить – но, разумеется, последовала еще куча вопросов, и только через полчаса Сименс попросил всех закругляться.

А пока народ отключал софиты и собирал штативы, я еще раз подчеркнул, доверительным тоном, что называется, «не для записи».

– Эта история о необыкновенном даре Вероники Климовой не блеф и не реклама. Я вам гарантирую: она действительно сильнейший экстрасенс. Помогите девушке состояться.

Разрозненные голоса: «А как же!.. Завтра весь город у нее будет!.. И вам спасибо за наводку!..» – доказали мне, что корреспонденты мои сведения восприняли. Можно не сомневаться, что сегодня же новость пройдет по городскому телевидению на ура. Завтра ее подхватят газеты, а у подъезда Вероники очередь из журналистов и страждущих выстроится.

Ох, и взбеленится же Варвара! Но плевать на нее. Неужели она мстить станет? Что-то подсказывает мне: черта с два она станет. И так во всем на свете: что делать, куда бежать – они, органы, запутались. Спустят все на тормозах.

А известность для моей Вероники – охранная грамота. На случай, если спецслужбы против нее гадость затеют. Одно дело – арестовать или, допустим, похитить никому не ведомую Климову, сотрудницу бюро ландшафтного дизайна. И совсем другое – сотворить нехорошее с любимицей города, которая помогает, спасает, излечивает.

К тому же я помогу Веронике в том, чтобы настоящим делом, наконец, занялась. Ведь потекут к ней жители Энска. Ей-ей, потекут. Людям, разуверившимся во всем – коммунизме, капитализме, Ельцине, Путине, – только и остается, что припадать к церкви да к колдунам. Мы с Вероникой еще не худший вариант: мы-то действительно людям помочь способны. И помогаем. И помогать будем. А любящая нас публика, если что, поможет нам. Гласность – хоть какая-то да защита.

А с нашим родством с Вероникой надо разбираться. Верить особистке на слово, хоть и с документами в компьютере, что мы, дескать, с Климовой никто друг другу, – я не стану.

Когда пыль уляжется, надо прислать сюда Сименса инкогнито. Пусть в самом деле истину устанавливает: кто мне Вероника – сестра или просто, так сказать, коллега по работе.

Но кто б она ни была – хоть вообще никто, и звать ее никак, – ФСБ я ее не отдам.

В конце концов, все ушли. Я остался в ротонде один.

Город широко расстилался подо мною. Родной мой город. Я оставался вместе с ним.

И потому, что у меня здесь есть дела. И люди, которые меня ждали. Те, мне пока незнакомые, что уже записались на прием.

И Адель Лопухина, которая хотела, чтобы я, наконец, разрешил ее загадку[3].

И еще я оставался в своем родном городе потому, что не хотел танцевать под дудку спецслужб – какими бы симпатичными они (в лице замечательной Варвары) ни казались.

То был МОЙ город. И МОЯ страна.

Она читала по губам

Адель Лопухина

Я популярна в нашем городе. На меня оборачиваются на улицах. Не обсчитывают на рынке и в магазинах. Даже наш надменный и недоступный мэр всегда, если сталкиваемся в кулуарах, дружески мне улыбается. У меня репутация крепкого профессионала, а мою передачу на телевидении многие специально отмечают в программках, чтобы не забыть посмотреть.

Я хорошо выгляжу, со вкусом одеваюсь и не злоупотребляю алкоголем. Неплохо образована. Не курю. Всегда вежлива с соседями – в нашем провинциальном городке иначе нельзя.

Во мне совершенно нет ничего демонического. Однако – минимум раз в неделю! – мне вслед шипят:

– Убийца!

У людей есть основания думать так.

И, может быть, даже люди правы.

Алексей Данилов

Я никогда не работал на конвейере или на стройке. Но сегодня вечером – после того как принял семь человек подряд! – чувствовал себя, точно работяга после смены. Ломило плечи, гудела голова, а главное – на душе полное опустошение. Ничто не интересовало, ничто не радовало. Как никто, я сейчас понимал плиточника или токаря. С каким бы удовольствием сам откупорил ледяную бутылочку пенного, закусил рыбешкой. Никаких, упаси господи, ресторанов – просто сидел бы на пустынном пляже, бездумно попивал пиво, таращился на море…

Но, к сожалению – говорю абсолютно без пижонства, – я не обычный человек. От дум меня не избавит ни пиво, ни море. Чужие беды, надежды, чаяния пребудут со мной еще долго. За ужином я стану отвечать невпопад, ночью – страдать бессонницей, завтрашним утром поднимусь с головной болью. Мне нелегко достаются баснословные гонорары.

Я проводил последнюю на сегодня посетительницу, вышел в приемную. Верные подданные – постоянный помощник Сименс и временная секретарша Эля – вскинулись мне навстречу. Девочка (она явно упивалась ролью ассистентки при Боге) протянула распечатанный на принтере листок:

– Ваше расписание на завтра.

Я взял, просмотрел – как и сегодня, семь человек. Кто б сомневался, что их будет не меньше.

– И еще Адель Лопухина очень просит ее принять. В любое время, – встрял Сименс.

– Это кто? – наморщил я лоб.

– Наша печально известная знаменитость, – саркастически хмыкнула секретарша.

Сименс поспешно пояснил:

– Телеведущая. Вчера уже к вам приходила спрашивать про колечко.

– Нашла? – усмехнулся я.

– Точно в указанном месте, – усмехнулся Сименс. – Говорит, что потрясена до глубины души. И очень хочет поблагодарить вас лично.

– Ты прекрасно знаешь, что я никого не принимаю повторно, – пожал плечами я.

– Я тоже говорила ей, что только время зря теряет! – удовлетворенно улыбнулась секретарша.

– Лопухина здесь с обеда. На улице, в машине ждет, – пояснил Сименс.

Знаменитости, что ли, больше нечем заняться?!

– Почему вы ее не отослали?.. – раздраженно произнес я.

– Гнали весь день, – пожал плечами помощник. – Но дамочка уперлась. Она ведь настырная, как все журналистки! Придется нам с вами через черный ход удирать.

Я, конечно, не Ванга, отчаявшийся народ подле моих дверей не дежурит. Но бывало и у меня, когда люди пытались любой ценой добиться встречи со мною.

Однако Лопухина уже на приеме была. Причем с вопросом совершенно пустяковым. Что ей надо еще?

Мне стало любопытно. К тому же телеведущая (в отличие от многих моих возрастных, неприбранных, истеричных клиенток) элементарно радовала глаз. Обаятельная, ясноглазая. Даже небольшой налет провинциальности ее не портил.

– Позови – пусть зайдет, – велел я секретарше.

– У нас столик в ресторане заказан. На семь, – предупредил Сименс. – Уже надо выезжать.

– Перенеси, – отмахнулся я.

Эля удалилась, Сименс констатировал:

– Завтра об исключении попросят двое. Послезавтра – еще пятеро.

– Лопухина мне просто понравилась. Как женщина, – подмигнул ему я.

И встретил красотку телеведущую со всей возможной приветливостью. Лично провел в кабинет, придвинул кресло, предложил кофе.

– Нет, нет, я на минутку. Спасибо, что приняли, – явно смущаясь, пробормотала она.

Неловко извлекла из цветастого целлофанового пакета благородного шоколадного цвета коробку, протянула:

– Вот… Вам…

– «Портвейн», – прочитал я сплетенные в витиеватый узор буквы. Хмыкнуть не успел – обратил внимание на год розлива. Тот совпадал с годом моего рождения.

Адель перехватила мой взгляд, виновато произнесла:

– Вообще-то положено, чтоб год сбора урожая совпадал. Но, к сожалению, именно такого я найти не смогла.

Еще один мой незыблемый принцип: никогда не брать ничего от клиентов. Сверх положенной оплаты, конечно. Но обижать Лопухину не хотелось. Тем более ее подарок никак нельзя было равнять с заурядными дорогими коньяками или альбомами по искусству – тем, что несли мне обычно.

– Откуда вы знаете мой год рождения? – улыбнулся я.

– Я журналистка, – откликнулась она. (Расслабилась немного, разрумянилась, повеселела.)

– В социальных сетях меня нет, ссылок на поисковиках – тоже, – упорствовал я.

– Обычно я не выдаю свои источники информации, – лукаво откликнулась она. – Но вы ж все равно насквозь видите. Если берете на себя труд.

Я не стал возражать.

– Поэтому признаюсь, – продолжала Адель. – Много лет назад в нашей городской газете был опубликован рассказ «Мусорщик». Его автором был – как гласила «шапка» – шестнадцатилетний школьник Алексей Данилов. Это ведь вы?

– Вы явно знаете свое дело, – совершенно искренне похвалил я.

Адель мой благожелательный тон, похоже, вдохновил. Стрельнула из-под длинных черных ресниц искрометным взором и произнесла:

– Кстати, ваш рассказ мне очень понравился. Вы – талантливый человек! Талантливый во всем! Скажите, как вы про мое кольцо узнали?

Я улыбнулся – чуть снисходительно:

– Нашли там, где я сказал?

– Именно! В «сокровищнице» у мальчишки! – Адель смешно сморщила носик. – Еще и отдавать не хотел. Пришлось выменять. На побрякушку из бирюзы и машинку!

– Рад, что смог вам помочь.

– Алексей! Вы… вы – просто супер! – Ее глаза сияли.

«Неужели действительно пришла лишь для того, чтобы поблагодарить?»

Но нет. Натура человека, увы, всегда одинакова.

Лопухина смущенно потупила взор:

– Я хотела просить вас помочь мне еще кое в чем. Но ваш помощник сказал, что все ваше время, к сожалению, уже расписано. Я не поверила. Специально ждала весь день, чтобы попросить вас лично.

– Что вы хотели? – не стал ломаться я.

– Ну… дело в том… – Адель, кажется, не ожидала, что я соглашусь столь легко. Явно смутилась.

– Говорите.

– Вот вы, – она вскинула свои ясные огромные глазищи, – когда на меня смотрите – ничего не видите?

Я нахмурился – не люблю подобных кокетливо-глупых вопросов.

Адель мгновенно уловила мое неудовольствие, поспешно произнесла:

– Как вы думаете, я – способна на убийство?

– Конечно. Как любой человек, – мгновенно отреагировал я.

Она отшатнулась – словно ее ударили. И произнесла моляще, жалобно:

– Алексей. Вы не могли бы меня выслушать? Пожалуйста!

И я решил – дьявол, что ли, нашептывал в уши? – отложить свой ужин. Ради хорошенькой девушки. Знал бы я в тот момент, во что ввязываюсь!

Восемь лет назад

Сегодня должен был состояться первый в ее жизни прямой эфир, и Адель жутко нервничала. Всю ночь накануне промучилась, заснула только часам к пяти. А уже в половине восьмого подскочила: привиделся кошмарный сон. Звучит команда: «Тишина в студии!» Ассистентка (за кадром) ободряюще улыбается, вспыхивают красными глазами телекамеры, прошла пятисекундная заставка. А на нее – словно ступор напал. Операторы смотрят растерянно, редактор в наушнике истерически вопит: «Адель! Не молчи! Говори хоть что-нибудь!» И главное: вся область на экранах телевизоров видит ее – дрожащую, жалкую, с онемевшими губами.

Она, кажется, даже закричала от страха. Впрочем, воплем своим супруга не разбудила. Тот поворочался, недовольно почмокал губами, отодвинулся на край кровати. И опять захрапел. Наверно, даже забыл, какой у нее важный день сегодня.

Адель поднялась, накинула халат, вышла на кухню. Домработница должна прийти через четверть часа – к восьми. Адель ждать ее не стала – сама сварила кофе, напилила сыра, колбасы. Уселась у окна, принялась себя успокаивать: подумаешь, всего лишь кошмарный сон. Ничего он не значит! Или даже, наоборот, подсказывает, что все пройдет нормально.

Да и с какой стати ей вдруг перед камерой неметь? Пусть собственных передач в прямом эфире пока не вела, но на телевидении вовсе не первый день. Репортажи с митингов делала, включения со спектаклей и концертов – тоже. Все нормально получалось! А что однажды перепутала Булгакова с Булганиным и как зовут мэра, забыла – никто даже не заметил. Главное для прямого эфира – нести, пусть любую чушь, но без заминок и пауз. Это она умеет. С первого курса у нее репутация: Адель Лопухина может говорить что угодно, сколько угодно и на любую тему.

Но окончательно себя успокоить не удалось. Потому что понимала: очень много непредвиденного может в прямом эфире случиться. Что делать, если на передаче перед камерой онемеет гость? Или начнет блеять в ответ на ее вопросы нечленораздельное? А то завистливые коллеги придумают гадость. Типа, провести боевое крещение, с них станется. Как однажды Костику (он криминальные новости ведет) в чай (от спонсора) добрые сослуживцы перцу подсыпали. Тот в прямом эфире и глотнул! Но – кремень-мужчина! – даже в лице не изменился. Она точно так не сможет.

А если ее передача просто не понравится?! Их областной канал, конечно, не столь зависит от рейтинга, как центральные. Однако достаточно парочки гневных писем от зрителей или скептического замечания генерального спонсора – и все, о карьере телеведущей можно забыть. На всю жизнь останешься максимум журналистом «в поле». Тут не столица – где каналов десятки.

Однако рядовая, серенькая должность Адель категорически не устраивала. Она вообще не понимала тех, кто тупо по течению плывет. Лишь бы в институт (хоть какой) поступить, замуж за кого угодно выйти. А коли есть шубка, машина и колечко с бриллиантом – можно радоваться, что ты состоялась. Что за примитив!

Адель еще в школе дала себе зарок: жить – или ярко, или вообще никак. В чем смысл, когда каждый день одно и то же, а ты из года в год привычно прикидываешь, как бы дотянуть до зарплаты, и неуклонно стареешь?! Стив Джобс (мужик, что корпорацию «Apple» основал) умно сказал: нужно каждый день проводить – словно сегодня вечером ты умрешь.

Она очень старалась жить по его заветам.

Пока что все честолюбивые планы осуществлялись. Ну, почти все. Хотела на журфак – поступила. Не в МГУ, но тоже в столице. На телевидении, пусть на местном, оказалась. Замуж вышла – причем за человека уважаемого, не бедного.

Адель в матримониальных мечтаниях, конечно, выше метила. Представляла под венцом рядом с собой известного артиста или наследника финансовой империи. Но, когда замуж ее позвал просто мужчина состоявшийся, отказываться не стала. Тем более что сама – Золушка классическая. Ни родителей, ни квартиры. Прописка в городке за Уралом. Но жильем владела тетка – особа жадная, склочная. Когда провожала племянницу в Москву поступать в институт, предупредила сразу: «Возвращаться даже не думай. Без тебя тесно».

Адель сразу, как вселились с муженьком в новенькую, стильно отремонтированную квартиру в центре Энска, не отказала себе в удовольствии: тщательно подобрала второй план (антикварное кресло, богатая лампа, сервант красного дерева). Сфотографировалась на фоне (на шее, конечно, бриллиантовое колье). И отправила карточку злобной тетке. Пусть умрет от зависти!

Надеялась, что письмо дошло – хотя родственница, естественно, не ответила, и больше они не общались. Ох, жаль, что та на другом конце страны живет. Не увидит племянницу в прямом эфире, в собственной передаче!

Девушка подошла к зеркалу, улыбнулась – словно в камеру. Уверенно поздоровалась: «Добрый вечер, с вами программа Гостиная и я, ее хозяйка, – Адель Лопухина».

Черт, нету сегодня боевого настроя. Даже здесь, в безопасном уюте квартиры, голос срывается, взгляд – неуверенный, почти затравленный. К тому же в горле царапает – вчера утром попала под дождь, а на обед неразумно купила себе мороженое. А что, если она осипнет ровно в тот момент, когда прозвучит команда «Мотор»?!

Никак нельзя отправляться на работу в таком раздрыге.

Адель взглянула на часы: время есть. Только бы никто не дергал.

Заглянула на кухню, улыбнулась домработнице тете Нине – та уже явилась, замешивала тесто для оладушек.

– Тетя Ниночка, я в кабинете буду репетировать. Не отвлекай меня, ладно?

Та только плечами пожала: делай, мол, что хочешь. Домработница Адель за хозяйку не признавала. Какие будут указания, спрашивала у супруга, Григория, и угодить старалась только ему. Человеку, что ей зарплату платит.

Ну, и плевать.

Адель на цыпочках прошла мимо приоткрытой двери в спальню – муж, кажется, не притворялся, действительно спал. Он (как и жена) считал себя человеком особенным, Творцом. Только (в отличие от Адели) мог позволить себе посвятить творческим мукам всю ночь, а потом почивать хоть до обеда. Маститый композитор, звезда! Зарабатывает столько, что может себе позволить неделями пьянствовать под предлогом, будто вдохновения ждет.

Адель юркнула в мужнин кабинет, затворила дверь. (Собственной – абсолютно своей – комнаты у нее, к сожалению, не было.)

Только бы успеть провести ритуал!

Жаль, с антуражем возиться некогда – муж, того и гляди, проснется, или тетя Нина ввалится с уборкой.

Вместо четырех положенных свечей Адель зажгла одну. Мороку с пером-чернильницей тоже затевать не стала – схватила шариковую ручку. Единственное, что сделала по правилам: не кинулась тут же писать, а откинулась в кресле, прикрыла глаза, поместила указательный палец левой руки на точку Гейши, в межбровье. Сосредоточилась. С удовольствием почувствовала, как только что прохладная кожа становится горячее… еще, еще… просто пылает, руку еле удерживаешь… За перо взялась, когда терпеть уже не было сил, а подушечка указательного пальца покраснела, будто ее ожгли. Концентрация энергии сейчас максимальная.

Теперь главное – точно сформулировать, чего хочешь.

«Сегодня вечером мне будет сопутствовать успех», – написала Адель первую фразу.

«А уже через месяц моя «Гостиная» станет самой популярной передачей в городе».

«Девицы будут одеваться – как я. Герои передачи гордиться, что я их пригласила. Пенсионерки – ругать. Мужчины – видеть меня в эротических снах».

Подумаешь, немного нелепо. Главное, чтобы сама верила.

Теперь слова сыпались на бумагу потоком, недавний невроз на глазах отступал, сменялся спокойствием. Сама собою распрямлялась спина, взгляд становился (Адель чувствовала) ясным, уверенным в себе, прожигающим.

«Вы все захотите провести со мной вечер. За чаем, или в парикмахерской, или просто оставите телевизор – фоном во время любых ваших дел. Но не переключите мою программу. Адель – и ее Гостиная. Уютное, надежное, правильное место!»

Она уже раздумывала над последней – самой эффектной и, возможно, самой завиральной фразой. Концовка, учили ее – что в журналистике, что в работе над собой – чуть ли не самое важное. Что бы такое представить и записать? Максимально яркое, запоминающееся?

Но в этот момент дверь в кабинет распахнулась, и Адель в отчаянии отбросила ручку.

Разумеется, явился супруг. Как всегда (в последнее время это случалось все чаще), некстати. Явно: только что проснулся. Волосы встрепаны, сам в небрежно запахнутом халате, зевает. На лице фирменная, снисходительная усмешечка:

– Все колдуешь?

– Дьявол, Гриша! – взорвалась она. – Сколько раз я тебе говорила?! Не врываться, если я закрываю дверь!

– Это мой кабинет, – небрежно отмахнулся муж.

– И не называй мой аутотренинг – колдовством! Я тебя тысячу раз просила! Это просто психотехника, спроси у Иннокентия Степановича, если не веришь!

– Но у тебя – когда бумажки свои пишешь – лицо, как у ведьмы! – ухмыльнулся он.

Подошел, покровительственно потрепал по щеке:

– Ладно, птичка моя, не злись. Кофейку мне лучше свари.

И шею вытягивает – силится разглядеть, что Адель написала.

Она поспешно перевернула листок. Вся просто кипела: всплеск чувств, оборванный на полуслове, даже хуже, чем вообще ничего.

Буркнула:

– Тетю Нину проси кофе тебе варить.

– Ох, Аделька, да что ты дерганая такая сегодня? – Он искренне не понимал. – Волнуешься, что ли?

– А ты бы не волновался? – сердито откликнулась она.

– Если б ты церемонию вручения «Оскаров» должна была вести! А то прямой эфир на местном телеканале. Тоже мне, челлендж!

Вечная его, самая любимая роль: снисходительный папочка. Играй, деточка, в свои игрушки, я не против. Но принимать их всерьез не буду никогда. Можно подумать, сам – оплот духовной культуры, сокровище нации. А на самом деле – автор песенок. Попса, три притопа, четыре прихлопа.

Но нельзя бунтовать против финансового столпа семьи.

Пока что все материальное благосостояние именно на муженьке держится. Квартира – просторная, четырехкомнатная – его. Машину ей тоже он купил. В отпуск на теплые моря возит, драгоценности дарит, против брендовых шмоток не бунтует, домработнице платит.

Потому Адель была вынуждена признать поражение – покорно вздохнула:

– Сварю я тебе сейчас кофе.

– Солнышко ты мое! – расплылся он.

Чмокнул ее в макушку.

Страшно всегда радовался, когда удавалось принизить жену, укротить ее норов. И, кажется, вправду думал, что он в очередной раз победил, супруга признала его главенство.

Адель давно уже с ним – самовлюбленным, косным и сексуально не слишком привлекательным – жила без радости. По-хорошему бы надо развестись, да еще, по возможности, кусочек имущества оттяпать, обзавестись собственной, пусть небольшой, квартиркой. Без денег, что муженек дает «на булавки», она обойдется – во-первых, не слишком тот щедр, а во-вторых, она и сама зарабатывает. Другое жаль. Ради мифической свободы терять статус. Все-таки Гришка, пусть не Чайковский, но композитор. Мотивчики его попсовые в их городке чуть не из каждой второй машины звучат. Популярность, соседи здороваются с пиететом. И в столице у мужа есть связи – тоже чрезвычайно полезно для ее далеко идущих планов.

А что жизни учит, высказывает свое мнение (всегда критическое) по поводу всех начинаний молодой супруги – раздражает, конечно, но, с другой стороны, даже приятно, что кому-то она небезразлична. В детстве-то, в школе, никто ею не интересовался. Попади она под машину – только подружки поплачут.

К тому же, если разведется – Иннокентий Степанович, наверно, больше ее видеть не захочет.

Иннокентий Степанович – Гришкин друг. Вместе с мужем когда-то в детский сад ходили, в школе учились. Сейчас тоже общаются. Заглядывают друг к другу в гости, вместе выпивают, вспоминают безумства молодости, обсуждают, как положено мужчинам, политику и женщин.

Казалось бы, что Адели до него? Иннокентий Степанович старше ее почти вдвое. Внешне невзрачен. Живет в месте романтичном – на скале, с видом на море, но домик – халупа халупой. Должность ничтожная – доктор в районной поликлинике. Одевается импозантно, но хороших рубашек у него, в отличие от Гришки, всего три (Адель пересчитала). Однако неожиданно для всех, особенно для собственного ее супруга, сложились у них очень теплые, доверительные отношения. Ничего сексуального, избави бог. Адель, может, не возражала бы. Но дядя Кеша – человек порядочный, никогда не позволит себе друга предать.

Началась их с Аделью симпатия на свадьбе. Гришка в торжественный день вел себя безобразно. В загсе-то держался соколом – нежно вел ее под ручку, растворял перед юной супругой двери. Зато в ресторане быстренько набрался и начал перлы выдавать – слушать тошно. Например, кричал одному из друзей:

– Ну? Какую кошечку я себе завел, а? Завидуешь?

А другому (очень пожилому, бедно одетому) назидательно втолковывал:

– Супружницу лучше всего бедную, молодую и глупую брать! Всегда тебе в рот смотреть будет!

А рядом жена того мужика стоит! Дама в возрасте! Естественно, все слышит!

Иннокентию Степановичу новоиспеченный муженек тоже толкнул речь про полную никчемность супруги. Снисходительно резюмировал:

– Только мордашка смазливая все искупает.

А Гришкин друг (хотя с виду тоже лопушок, типичный интеллигент) возьми, да смело ответь:

– Ладно, Гриша, не выделывайся. Эта девочка еще тебя за пояс заткнет.

Адель опешила. Муженек, кажется, тоже. Впрочем, быстро взял себя в руки. Расхохотался:

– Нет, Кешка, это ты брось. Умных жен я себе никогда не брал. Видно, планида такая.

Игриво ущипнул супругу за щечку и ушел под руку с одним из гостей.

Иннокентий Степанович остался подле Адели. Сочувственно улыбнулся расстроенной юной жене. Спросил:

– У вас образование какое?

– Университет дружбы народов, факультет журналистики.

– Серьезно, – оценил он. – Но работать вам Гриша, конечно же, запрещает.

– Пытался запретить, – кивнула она. – Но я все равно уже устроилась. На местный телеканал.

– Замечательно! – В его глазах засветился неприкрытый интерес. – Я искренне вам желаю сделать самостоятельную карьеру.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Адель. – Я буду стараться.

Хотя пока дела у нее на работе шли совсем неважно. Диплом столичного университета никого особо не впечатлил: «Зато опыта у вас никакого!»

На должность взяли самую низовую – младшим редактором. А чтобы в кадр попасть (уверяли старожилы), нужно прождать минимум пару лет. И то, если никто из блатных вперед не всунется.

Гриша же – хотя на телевидении городском его прекрасно знали – помогать ей не собирался. Наоборот, пригрозил:

– Если будешь на работе задерживаться – сразу генеральному позвоню, он мой хороший знакомый. Мигом тебя уволит.

«Выходила замуж за блестящего мужчину, звезду, – переживала Адель. – А на деле: тиран самый настоящий».

Пока добивался ее внимания, Гриша вел себя благородно. Цветы, подарки, две песни ей посвятил, а выслушивал с каким вниманием! Но стоило ей стать женой – тут же из музы превратилась в кошечку. Внимания от супруга получает не больше, чем домашним животным уделяют. А она-то, наивная, надеялась с его помощью звездой стать!

Однако вдруг – через пару месяцев после свадьбы – Адель вызвал генеральный директор канала. Девушка явилась в приемную на дрожащих ногах. В огромный свой кабинет шеф ее не пригласил. Встретил в приемной, окинул оценивающим взглядом, буркнул:

– Ты и есть та самая Адель? Ну, пошли!

Привел в студию, посадил перед камерой, велел:

– Валяй, говори.

– Что? – растерялась она.

– Что хочешь, – начал раздражаться генеральный. – Вышел зайчик погулять – и так далее.

– О’кей, – кивнула Лопухина.

Дождалась, когда вспыхнет красный глаз записи, бодро начала:

– Сегодня хмурым апрельским утром на городском телеканале происходит триумфальное рождение новой звезды. Все цветы на рынке скуплены, плотную толпу поклонников сдерживает милиция, местные бизнесмены и чиновники отменяют деловые встречи, во всех программках подчеркнуто время ее передачи. Итак, Адель Лопухина впервые выходит в эфир!

– Достаточно, – оборвал ее вдохновенную речь генеральный.

Попросил оператора:

– Дай посмотреть.

Лицо – сонное, равнодушное.

Непонятно: нравится ему или нет.

– Ну, что? Любит меня камера? – не выдержала Адель.

– Сойдет, – усмехнулся шеф. – Только рот не криви. – И коротко приказал: – С завтрашнего дня работаешь корреспондентом в отделе новостей.

– Вау! – не сдержалась девушка. – Спасибо вам огромное!

А генеральный скупо улыбнулся:

– Это ты Кешке спасибо скажи.

– Кому? – опешила Адель.

– Иннокентию Степановичу. Мы с ним давно знакомы. Очень за тебя просил.

«Вот это, – мелькнуло у нее, – мужик! Лучше б я за него замуж вышла!»

…На работе в отделе новостей Адель (как и боялся муж) пропадала целыми днями. Бралась за любые темы – хоть заседание городской администрации снимать, хоть драку в ночном клубе, лишь бы наработать опыт. Постоянно приставала к опытным журналистам с вопросами. Неотрывно, будто хорошее кино смотрела, наблюдала, как коллеги проводят прямые эфиры.

– Молодец, Адель, так и надо. Таланта у тебя особого нет – зато хватка бульдожья, – посмеивался над ней криминальный хроникер Костик.

Работа ей нравилась. Правда друзей среди коллег завести не удалось. То ли она, «молодая, да ранняя», всех раздражала, то ли просто по жизни: телевидение – гадючник.

Единственный – в этом городе! – друг только был: Иннокентий Степанович.

Его – с тех пор как помог ей на телевидении продвинуться – Адель среди гостей мужа выделяла. Всегда старалась сесть рядом, когда говорил, заглядывала в рот. Рассказывал Иннокентий Степанович (о литературе, музыке, медицине) – просто заслушаешься. Ее тоже всегда выслушать был готов. И советы давал.

…Адель в принципе не выносила, когда ее учат. В университете преподаватели даже баллы ей на экзаменах снижали за то, что все подвергала сомнению и спорила с ними безо всякого уважения к регалиям. А вот Иннокентия Степановича слушаться ей хотелось. Потому что верилось: он не покрасоваться хочет, но искренне ей помочь.

Насколько все-таки разные они с Гришкой!

Если муж – по повадкам – напоминал ей подростка, то друг – по поведению, не по внешности! – годился на роль старца. Не просто умного, а вроде оптинского. Понимающего, всепрощающего. У Адели сразу настроение повышалось, когда он в гости заглядывал. Всегда сама старалась проводить его в гостиную, заварить чаю, поговорить.

Гришка даже забеспокоился, однажды подозрительно спросил:

– Ты не влюблена часом в моего Кешку?

– Глупости, – отрезала Адель.

И не соврала.

Влюбиться – значит, секс. А какой может быть секс с отцом, гуру, жилеткой для слез и сомнений?!

Иннокентий Степанович продолжал ее опекать. Направлять – очень умело и незаметно.

…В университете она учила французский, язык в путешествиях не самый полезный. Муженек ей уже весь мозг прокапал, чтоб английский освоила. Однако Адель за учебу браться даже не думала – потому что хорошую вроде идею Гришка в неприятные слова облекал:

– Давай, берись за язык, а то ходишь за границей, как дурочка деревенская.

Или:

– Попой вертеть (это он про аэробику) у тебя время есть, а английским заняться все некогда.

После подобных высказываний учиться просто назло не пойдешь.

Иннокентий же Степанович произнес мягко – однажды, когда все вместе пили вечерний чай:

– Английский для эффектной девушки – столь же естественен, как на каблуках уметь ходить.

И на следующий же день Адель побежала искать курсы с хорошими преподавателями и удобным расписанием.

Муж, кстати, разозлился. Во время следующей встречи произнес едко:

– Эк ты, Кеша, укротил мою кошечку. Учебников накупила, уроки учит, в машине теперь вместо «Металлики» только «йес ит из» слушает.

– А ты не иронизируй, – спокойно усмехнулся друг. – Лучше помоги ей. Сам ведь язык хорошо знаешь.

– Нет, я учить не умею. Тем более на уровне «elementary», – снисходительно молвил Гриша. И продолжая изгаляться: – Слушай, раз ты на нее такое влияние имеешь – подвигни, что ли, женушку мою еще на кулинарные курсы записаться. А то готовить вообще не умеет. Когда Нинка, домработница, выходная – голодать приходится.

И снова Иннокентий Степанович на ее стороне:

– Так ты в рестораны красавицу жену выводи!

А потом – уже не при Гришке – научил, как гренки с помидорами и сыром сваять:

– Блюдо холостяцкое, простое. Но, если руку набить, очень вкусное получается!

…Ну, как такого человека не уважать?!

* * *

Первый свой прямой эфир Адель построила на собственный страх и вкус. Сама определяла формат передачи, тему, кого в студию пригласить, ничьих советов не слушала.

«Выскочка!» – шептались коллеги.

И дружно предрекали ее «Гостиной» оглушительный провал.

Костик (тот, что криминальную хронику вел) прочитал сценарий, пригвоздил:

– Говорильня. Ни о чем.

Даже Лидка (собственная ассистентка!) осмелилась высказать мнение:

– Гостей вы, Адель Александровна, каких-то скучных подобрали. Чиновница, докторша. А чего актриска престарелая стоит!

Однако Адель решила: смотреть, как другие работают, можно. Но когда речь идет о собственном детище – на свет его надо произвести исключительно своими силами.

А что ей удалось зазвать в студию саму Аглаю Львовну, приму городского театра, вообще неслыханная удача.

Актриса чем-то неуловимо напоминала ей Иннокентия Степановича. Породистое лицо, сдержанные манеры, правильная, даже нарочито литературная речь.

– Нудная, старая тетка. На нее посмотришь – сразу зубы от скуки ломит, – ухмылялась ассистентка.

– Ты просто в людях не разбираешься, – горячо возражала Адель. – Моя передача называется «Гостиная», понимаешь? Место, где ведут непринужденный, интеллигентный small talk. В концепцию старушка вписывается идеально.

– Кому твой смол-ток интересен? – пожимала плечами Лидка. – Библиотекаршам? Так их у нас на весь город – десять человек. А нормальные люди звезд на льду смотрят. Или «Большие гонки». Что может прикольного рассказать твоя актриска-динозавриха?

– Про судьбу свою. Про мужей. О работе. Аглая Львовна всю жизнь в театре служит, еще до войны начинала, представляешь?

– Ага, – не сдалась ассистентка. – Вот и будет занудствовать: раньше масло дешевле было, трава зеленее! Тоска!

По-хорошему, разговор со старушкой запросто можно было дать в записи – ни о чем остро актуальном они говорить не собирались, опыта вещать на камеру у пожилой дамы тоже никакого. Вдруг смутится или сердчишко в ответственный момент прихватит?

Но только «Гостиная» изначально заявлена как передача, что целиком идет в прямом эфире. На репетиции – ее провели за день – старушка тоже держалась бодрячком. Легко усвоила, что смотреть надо вовсе не на ведущую, умело и даже с определенным кокетством переводила взор с камеры на камеру.

И в момент прямого эфира не подкачала. Мило шутила, на вопросы отвечала впопад. Историю про своего первого мужа – погибшего в первые дни войны – поведала столь проникновенно и ярко, что у Адели даже в носу защипало. (Ведущая очень надеялась, что зрителей тоже проняло.)

«Даже жаль, – мимолетно подумала она, – что выделила старушке в своей «Гостиной» всего десять минут. Лидка сзади, за камерами, уже мечется, нервно тычет в циферблат наручных часов».

Адель (сколь сумела, корректно) вклинилась в рассказ гостьи. Произнесла проникновенно:

– Спасибо огромное, Аглая Львовна. Беседа с вами доставила мне – и всем нашим зрителям! – истинное удовольствие.

– Я тоже рада, – мгновенно сказала старая женщина, – пообщаться с кем-то, кто is not dead from the neck up.

Лукаво улыбнулась. И, похоже, ни секунды не сомневалась, что ведущая мгновенно парирует.

Адель же про себя ахнула. Вот это подстава!

Начала лихорадочно соображать.

«Dead» – мертвый… «neck» – кажется, шея… А что все вместе-то значит?! Откуда ей знать. Учится языку – всего ничего, полтора месяца[4].

Ребус, конечно, не разгадала (а счет ведь – в прямом эфире! – на доли секунды идет!). Ляпнула первое, что в голову пришло:

– Вы тоже прекрасно выглядите!

Старушенция взглянула недоуменно, смущенно пробормотала:

– Спасибо.

– Заставка! – истерически зашипела Лидка из-за камер.

В двадцатисекундную паузу следовало выдворить актрису из студии, посадить на ее место следующего гостя…

Адель все успела. Эфир продолжался.

Мелких огрехов, оговорок и ляпов, безусловно, не избежала – но в целом, она чувствовала, передача удалась.

А когда (возбужденная, чуть пьяная от эмоций и торжественного шампанского) выходила спустя час из студии – ей навстречу бросилась старая актриса. Ждала ее под дверями!

Вид усталый, виноватый.

– Аглая Львовна! – опешила Адель. – Что вы здесь делаете?

– Вас ждала, – просто ответила старая женщина. – Извиниться хотела.

– За что?

– За то, что поставила в неловкое положение. С этим английским проклятым! – И торопливо, виновато заговорила: – Вы, наверно, считаете: «Вот, противная выскочка! Решила – как вы, молодежь, говорите, повыпендриваться! Но я, наоборот, хотела дать вам лишний шанс себя проявить. Я абсолютно не сомневалась, что вы прекрасно знаете язык. У меня на этот счет были – как я считала – самые достоверные сведения!

– Вот как? И кто же вам эти сведения сообщил? – нахмурилась Адель.

Пожилая актриса склонила голову:

– Он так искренне, горячо меня уверял, что английский язык – вам почти родной! Что вы дома постоянно на нем говорите, Шекспира читаете только в подлиннике. Я просто не сомневалась, что эта чрезвычайно популярная идиома вам известна. Еще раз простите меня за мою вздорную, неуместную инициативу!

– Так кто ж вам наврал-то про меня? – беззлобно усмехнулась Адель.

Про себя решила: наверно, Петька, водитель. Вез старушку на съемки и болтал по пути разную чушь.

Старушка же решительно продолжила:

– И я лично не побоюсь сказать Григорию Николаевичу, что он поступил непорядочно.

Гришке?!

– Вы… вы знакомы с моим мужем? – пробормотала Адель.

– Разумеется. Его весь город знает. И в нашем театре он частый гость. Всегда заглядывает ко мне в гримерку поболтать… и, конечно, я не удержалась. Похвасталась, что иду на прямой эфир к его красавице жене. А Гриша – серьезно так – меня поправил: «Она не просто красавица – еще умница невероятная! Университет закончила, английский блестяще знает. Просто горжусь ею». Вот я и решила дать вам лишнюю возможность себя проявить.

– Нет, Аглая Львовна, – вздохнула Адель. – К сожалению, я начала учить английский чуть больше месяца назад. В школе и институте французский был.

– Но тогда зачем же ваш муж?.. – обиженно вздохнула актриса.

– Наверно, просто пошутить решил, – максимально небрежно ответила она.

Хотя внутри у нее все кипело.

Какая же Гришка сволочь!

* * *

Ладно, она не ждала цветов. Поздравлений. Праздничного – в честь выхода ее собственной передачи! – ужина. Даже без вопроса: «Как все прошло?» – смогла бы обойтись.

Но муж – мало, что встретил ее уже сильно нетрезвый – прямо с порога обрушился:

– Уже одиннадцать вечера! Где ты шляешься?

Адель задохнулась от гнева. Наорать на него? Влепить пощечину? Просто развернуться и уйти?

Но вспомнила слова Иннокентия Степановича («Юпитер, ты сердишься. Значит, ты не прав»). Насколько могла спокойно откликнулась:

– Моя передача в прямом эфире закончилась полтора часа назад.

– И часто ты теперь будешь уходить ночами на передачи? – ехидно поинтересовался муж.

– Шеф сказал: пока в программе я раз в неделю. Если дальше тоже нормально пойдет – то чаще поставит.

Гриша скривился.

«Тебе было бы гораздо приятнее – если б программу после первого эфира из сетки выкинули!»

– Ладно, звезда. Буженины мне пойди порежь, – приказал муж.

А она смотрела в его пьяное, недоброе, снисходительное лицо и чувствовала: ненависть к супругу ее просто захлестывает.

«Прости, Адель, но жаловаться тебе не на что, – однажды сказал ей Иннокентий Степанович. – Гришка тебя замуж на аркане не тянул».

Однако терпеть тоже больше сил не было.

Глаза полыхнули яростью, рот выплюнул:

– Да пошел ты!

Гриша явно опешил. Произнес неуверенно:

– Что ты сказала?

– Сказала: отвали! Видеть тебя не могу. И завтра… – окончательно собралась с духом, выкрикнула: – На развод подам! Все, хватит надо мной издеваться!!!

Шанса на ответную реплику Гришке не дала. Резко повернулась, вышла, шарахнула дверью гостиной. В коридоре остановилась, бессильно прислонилась к стене. Яростно, вполголоса пробормотала:

«Чтоб ты сдох!»

Сердце колотилось, щеки пылали.

Не первый раз, если честно, она желала супругу смерти. Только – уже успела заметить! – на Гришку ее проклятия не действовали.

Наоборот, сколько раз случалось: насылала на него в сердцах лютую погибель или болезни, а супруг пышным цветом расцветал. То песню на следующий день напишет – стопроцентный хит. То гонорар ему выплатят огромный. А у нее самой – словно в отместку! – после скандалов всегда или ключи терялись, или зуб начинал дико болеть. А порванные некстати колготки или сломанный ноготь – вообще в порядке вещей.

Потому она решила, что у Гришки, наверно, защита стоит. Специальная, колдовская. Она читала: многие публичные люди заказывают себе специальные амулеты. Чтоб никто из завистников не сглазил, порчу не наслал.

Даже поделалась своей теорией с Иннокентием Степановичем. Тот, правда, только посмеялся:

– Да что Гришке делать, что ли, больше нечего? Не смеши. Сама представь: неужели пойдет взрослый, разумный человек в магический салон?

– Но почему ж он всегда словно подпитывается от наших ссор? Даже, мне кажется, специально их затевает. Я взрываюсь, а он счастлив. И потом у него – буквально на следующий день! – успехи-удачи. Неожиданные!

– А ты не поддавайся на провокации, – тонко усмехнулся ее духовник. – Не давай Григорию возможности твою энергетику использовать. И портить.

– Не могу, – пожала плечами она. – Характер такой. Если доведут – вообще себя контролировать не могу.

– А жизнь ведь, по большому счету, справедлива, – задумчиво произнес он. – Вот и возвращается все плохое к тебе самой. Борись с этим, Адель.

– Ладно, я буду стараться, – вздохнула она.

И действительно – иногда стало получаться. Но сегодня Гришка ее просто вывел из себя. Звезда, блин! Король, глава семьи! А все прочие обязаны смиренно охранять его покой и подавать буженину! Но она же не безответная домработница! И не смиренная секретарша.

К тому же – когда гнев выплеснула – вроде самой тоже стало легче.

Отправилась прямиком в спальню, упала в постель и спокойно, без снов, проспала до утра. Хотя боялась, что после неслыханного напряжения в связи с первым в жизни прямым эфиром бессонница ей гарантирована.

Продрала глаза только в десять – счастье, на работу сегодня спешить не надо.

Гришки в супружеской кровати не оказалось. Обычное дело: в обиженного играет, отправился ночевать в кабинет.

Адель заглянула в гостиную. С отвращением взглянула на остатки вчерашней мужниной трапезы. Буженина, колбаса, сыр безнадежно обветрились, и даже отбивные (между прочим, дорогущие, из мраморного мяса!) не соизволил после себя убрать. Коньячная бутылка оказалась почти пустой. Пол-литру в одно лицо уговорить – это сильно. Она передернула плечами: наверняка выползет помятый, похмельный, едкий.

Скрипнула входная дверь – тетя Нина. Уж на что молчунья – и то поинтересовалась с порога:

– Пережила свой прямой эфир?

– Да вроде, – вздохнула Адель.

– Я, кстати, твою передачу смотрела. Понравилось. Интересных людей пригласила. Молодец, – сдержанно улыбнулась домработница.

– Спасибо, – благодарно откликнулась Лопухина.

– Ну а чего грустная? – Домработница окинула ее проницательным взглядом.

– С Гришей вчера поругались, – вздохнула Адель.

От тети Нины скрывать смысла нет: та целыми днями в их квартире торчит, вся семейная жизнь на виду. К тому же, когда муженек проснется, явно последует продолжение банкета (в смысле вчерашней ссоры).

Экономка протопала в гостиную, покосилась на коньячную бутылку, констатировала:

– Вечером полная была.

– Ага, – кивнула Адель. – И я – прошу заметить! – не выпила ни глотка!

– Что ж тогда ему на завтрак подать?.. – перешла к насущным проблемам тетя Нина.

– Рассолу, – буркнула Адель. – А мне, если несложно, гренок пожарь.

И отправилась в душ. Но едва встала под теплые струи, из недр квартиры донесся отчаянный крик.

* * *

Гриша лежал на животе, левая рука подогнута, правая судорожно вцепилась в диванное покрывало. И тихо-тихо было в кабинете. На подушке – грязно-бурое пятно. То ли кровь, то ли рвота.

У Адели все внутри оборвалось.

– Что с ним? – выдохнула она.

– Не знаю, – пискнула тетя Нина.

В глазах домработницы плескался откровенный ужас.

Адель решительно оттолкнула женщину и рванулась к дивану.

– Вдруг нельзя его трогать? – ахнула в спину экономка.

Что за бред! Без помощи, что ли, его оставить?! Адель схватила мужа за руку, выкрикнула:

– Гриша!

Облегченно выдохнула: кожа оказалась теплой. Однако на касание супруг не отреагировал: ни вскрика, ни стона. Адель осторожно перевернула его на спину: глаза закрыты, губа закушена. Рука, на которой он лежал, распухла и почернела.

«Что с ним?!!» – вибрировало в голове.

Она обернулась к тете Нине, приказала:

– Вызывайте «Скорую», быстро!

…И уже спустя пятнадцать минут, как была, в халатике, ненакрашенная, непричесанная, мчалась вместе с мужем в чреве медицинского автомобиля. Держала Гришу за руку, тревожно вглядывалась в лицо: под глазами мужа залегли страшные черные тени, губы потрескались.

– Острый панкреатит, – озвучил предварительный диагноз врач.

Адель, когда услышала, отреагировала мгновенно:

– Но это ведь ерунда!

– В смысле? – удивленно воззрился доктор.

– В смысле несерьезная болезнь!

Ей всегда казалось: панкреатит – нечто вроде гастрита. Муторно, тоскливо, долго – но совсем не опасно.

Но доктор лишь усмехнулся:

– Опасное заблуждение. По статистике, у острого панкреатита летальность больше чем в половине случаев. Процесс развивается стремительно, поражает все внутренние органы, терапии поддается с большим трудом.

Григория из приемного отделения немедленно отправили в реанимацию. Поместили на гемодиализ – выяснилось, что отказали почки. Вечером того же дня сделали операцию – как поняла Адель, толку от нее особого не было. Врачи просто иначе не могли выяснить, насколько далеко зашел процесс. Разворотили всю брюшную полость. Очищали, санировали, поставили специальные дренажные трубки.

Вердикт вынесли тем же вечером.

– Никакие органы, кроме сердца, самостоятельно не работают, – сообщил ей пожилой реаниматолог по имени Евгений Михайлович. – Осложнения у вашего супруга все возможные – перитонит брюшной полости, токсический гепатит печени, гнойные образования на соседствующих органах, то есть в желудке и кишечнике. Это уже, к сожалению, не панкреатит – панкреонекроз. Моментальный – по времени образования. И тотальный – по количеству поражений.

– Просто… просто поверить не могу, – подавленно выдохнула она. – Он еще вчера бодрячком был. Румяный, веселый…

– Не повезло вашему супругу, – равнодушно утешил доктор. – Однако всегда надо надеяться на лучшее.

Но по его безулыбчивому лицу Адель безошибочно прочитала: Гришку не вытянут.

– Отчего это произошло? – робко спросила она.

– Обычные наши мелкие грешки, – пожал плечами врач. – Неправильное, избыточное питание. Гиподинамия. Злоупотребление алкоголем. Курение.

– Какая ерунда! Половина людей пьет и жрет куда больше, чем он! – вырвалось у нее. – В смысле, мужчин!

– Значит, вашему супругу просто не повезло, – печально усмехнулся доктор. – Возраст, опять же, далеко не юношеский.

– Чем ему можно помочь? – деловито спросила Адель. – Купить лекарства, созвать консилиум, обеспечить уход? Деньги не проблема.

– Ничего не надо, – хмуро оборвал ее медик. – В больнице все есть.

Но она все-таки сунула ему конверт – доктор охотно взял. Сразу сбавил тон:

– И не сидите тут под дверью, смысла нет никого. Лучше сходите в церковь, поставьте свечку за его здравие, помолитесь. Можете иконку принести, в экстренных случаях мы разрешаем.

– А увидеть его… я смогу?

– Он в медикаментозном сне. Бессмысленно.

– Пожалуйста!..

– Только расстроитесь, – предупредил врач. – Впрочем, дело ваше. Три минуты даю.

Выдал халат, провел в отделение реанимации. На соседних койках метались в бреду и хрипели другие пациенты, но Адель видела только мужа, похудевшего, кажется, еще больше, чем был в «Скорой». Абсолютно беспомощного, изможденного. Да может ли быть такое: чтоб от полного сил, энергии человека всего за сутки осталась одна лишь жалкая оболочка?!

Адель испуганно коснулась его руки – та оказалась ледяной. Пролепетала:

– Гриша!

И тихо вскрикнула: у мужа из правого глаза потекла слеза.

Григорий зашевелился. Грудь вздымалась, как будто он сейчас закашляется.

Аппарат искусственной вентиляции легких начал пищать. Адель скосила глаза на монитор – там мерцала надпись: высокое давление дыхательных путей.

– Доктор! – истерически выкрикнула Адель.

Тот уже спешил к постели больного.

– Он, кажется, в себя приходит! – продолжала бушевать Адель.

Однако врачу хватило единственного взгляда на распростертого пациента.

– Нет. Не пришел он в себя. Хотя, возможно, что-то сейчас и чувствует.

Развернул Адель по направлению к выходу:

– Все, красавица. Не трави тут нам всем душу. Шагай.

* * *

Сеня работал в отделении реанимации санитаром и мечтал со временем поступить в медицинский. Был он молод и чрезвычайно впечатлителен. Особенно его поражало, когда вроде бы молодой, сильный организм сгорает в одночасье. Когда пустяковая (всего лишь йодом вовремя забыли помазать!) царапина обращается грозным осложнением – сепсисом, и, сколько ни стоят на ушах врачи, больной все равно умирает. Или как неделю назад у них в реанимации случилось. Привезли пациента – молодого парня с крошечным синяком на шее. Он без сознания, интенсивные реанимационные мероприятия результатов не дают. Умирает той же ночью. А патологоанатом потом в своем заключении пишет: «При исследовании органов каких-либо повреждений, заболеваний не обнаружено. Кровоподтек в области шеи с кровоизлиянием в мягкие ткани в области синокаротидной зоны вызвал рефлекторную остановку сердца. Данное повреждение находится в прямой причинной связи с наступившей смертью…»

То есть: от синяка умер!

Сеня от плачущих родственников и детали узнал.

Собралась компания друзей – выпили, поболтали. Начали дурака валять. Один другому решил прием продемонстрировать, который он в фильме про Шаолиня видел. Ну, и стукнул ребром ладони в шею. И случайно попал в ту самую «смертельную точку».

Итог вечеринки: один – мертв, другой – под подпиской о невыезде (человека же убил!). Разве не страшно?

– Чего ты, Сень, будто барышня? Глаза круглишь, ахаешь?! – пожимал плечами врач-реаниматолог Евгений Михайлович. – Взрослей уже. Привыкай. Жизнь – штука непредсказуемая, коварная. Никогда не знаешь, в какой момент оборвется.

Для пожилого доктора смерть пациента – дело вообще рядовое, родственникам печальную весть сообщит, пробормочет равнодушные слова утешения и через десять минут уже в ординаторской сестричек тискает. Сеня же (хоть сам не врач и ответственности за людей не несет) так не мог, переживал за каждого. Ладно, когда у человека рак в четвертой стадии и исход предрешен. Но когда смерть происходит внезапно, на фоне полного, как говорится, здоровья, – молодой санитар всегда искренне переживал.

Вон, сегодня: привезли в реанимацию не старого совсем, импозантного мужчину. Лицо знакомое.

«Композитор. Известный. У нас в городе живет», – просветили сестрички.

Находился пациент без сознания, правая рука – резко отечная, с единичными пузырями.

– Ушиб? – строго показал на конечность Сеня.

Молодая супруга (выскочила из «Скорой» растрепанная, в халатике) растерянно пробормотала:

– Я… я не знаю… Вчера у него с рукой все нормально было!

– Странно как-то! – сунулся Сеня к Евгению Михалычу.

Тот руку добросовестно осмотрел и отмахнулся от санитара:

– Бывает. Видно, хреново было ему. От боли он под себя длань подтянул, навалился всем телом – и отлежал. Вытащить не мог – потому что был без сознания.

Стали мозговать над диагнозом.

Сначала решили: отравление некачественным алкоголем – тем более от мужика попахивало. Однако жена уверяла: пил только коньяк. Дорогой, известной марки. В дьюти-фри покупали.

Ага. Коньячок. Субстанция, однозначно отбивающая многие вкусы и запахи. Отравители часто его используют.

Сеня еще больше уши навострил. Показалось ему: дамочка, хотя изображает горе неземное, а страдает по своему супругу не шибко, глаза пусть в слезах, но холодные.

Подсказал доктору:

– Я б вообще не про алкоголь – про отравление неустановленным веществом думал.

– Ох, Сеня, тебе не в медицину надо, а детективы писать! – скривился пожилой Евгений Михайлович.

Но тему развил. Женушку, якобы безутешную, спросил как бы между делом:

– А закусывал супруг чем?

Та растерялась:

– Да он один пил, я не участвовала. Буженина, кажется, на столе была, сыр, колбаса, хлеб. Отбивные из мраморного мяса. Огурцы соленые.

Глаза (Сене вновь показалось) забегали.

– Может, в милицию сообщим? – проявил инициативу санитар.

– Отстань, – отмахнулся Михалыч. – Типичный панкреатит у него.

Пациента, как положено, срочно отправили в реанимацию. Сделали гемодиализ, потом перевели на искусственную вентиляцию легких. Жена суетилась, торчала под дверью реанимации неотлучно, караулила Михалыча, совала ему конвертики.

Спасти композитора не смогли – в сознание он не пришел, на третьи сутки скончался. Диагноз после вскрытия подтвердился: острый геморрагический панкреатит.

– У него, видно, поджелудочная давно не в порядке была, – объяснил Сене Евгений Михайлович. – Жена сказала: сколько раз ей жаловался на тяжесть в брюшной полости, периодические боли. Но у нас же народ какой: пока не припрет, к врачу не пойдут. Вот и дождался: алкоголь, закуска жирная – не выдержал организм. А острые панкреатиты – они всегда стремительно развиваются, в течение суток. И оперировать тут бесполезно.

…Жена (Сеня видел), когда узнала, что почил супруг, рыдала искренне, горько. Но молодой санитар все равно с трепетом ждал результатов гистологии.

Пришли они достаточно быстро, и все оказалось чисто: не травил никто мужика. Сам виноват, что за здоровьем своим не следил, пил много, ел вкусно.

– Не изобрели, Сенька, еще эликсира от всех болезней, – философски подытожил пожилой доктор.

И деньги (что ему жена пациента совала) ей, уже вдове, не вернул.

Данилов

Когда хорошенькая девушка (откровенно, как священнику!) повествует тебе о собственной грешной жизни – это вдохновляет. Усталости как не бывало – я внимательно слушал рассказ Адели. Пытался поймать ее волну.

Тут нужно пояснение. Чтобы почувствовать, мне вовсе не обязательно хватать клиента за руку и уж тем паче вырывать – в цыганском стиле – у человека волосы. Также не требуется испытывать к нему симпатию. (Или антипатию.) Куда лучше, когда он тебе решительно безразличен.

Как все выглядит технически? Бывает, я вижу картинку. Случается, слышу слова. Но в какой-то момент, как правило, неожиданно – просто вдруг понимаю, в чем дело. Кто-то во мне понимает. Самому остается лишь озвучить ответ.

Однако сегодня внутренний голос молчал.

Адель закончила свой рассказ, взглянула вопросительно, с надеждой – но я ничего не мог ей сказать. Абсолютно ничего.

Я, безусловно, ощущал вибрации. Обрывки чужих мыслей, чаяний, чувств. Несчастливый брак. Самовлюбленный, холодный в общении супруг. Амбициозная, тонко чувствующая, молодая жена. Им не следовало связывать свои жизни. Не умри Григорий – пара все равно бы развелась. И на всю жизнь бы они остались врагами.

Но Адель ведь ждет от меня совсем не психологической консультации.

Я произнес – не слишком, впрочем, уверенно:

– Мне кажется, что ваш супруг умер от естественных причин. Вы никак и ничем не способствовали его смерти.

Женщина – кажется, она ожидала от меня совсем других слов – взглянула разочарованно. Потупила очи. Она явно хотела спросить (ее мысль я прочел без труда): не могло ли ее проклятье, в сердцах брошенные злые слова, лишить супруга жизни?

– Нет, Адель, – твердо произнес я.

Она посмотрела озадаченно.

Я улыбнулся:

– Среди кассиров одной известной канадской закусочной недавно проводили анкетирование. И выяснили: каждый работник – как минимум раз за смену! – желает клиенту провалиться в преисподнюю. Однако никакого всплеска смертности среди посетителей не наблюдается.

– То есть вы считаете… – просветлела лицом она.

– Я думаю, врачи были правы. Вашему мужу просто не следовало столько пить. – Нетерпеливо взглянул на нее. – У вас еще будут ко мне вопросы?

– Да, – тихо отозвалась Адель. – Дело в том, что Гришка… Мой муж – он умер первым.

* * *

Похороны прошли красиво.

Адели особенно запомнилась графика печально голых (очень в тему!) осенних деревьев и струнный квартет, вдохновенно исполнявший «Air» Баха. Муж – с совсем не страшным, спасибо гримеру из морга, лицом – лежал в гробу умиротворенный, даже, казалось, слегка улыбался.

На похоронах вообще не было по-настоящему печальных, плачущих людей.

Общее настроение хорошо один из Гришиных друзей выразил:

– Давайте, мы не будем скорбеть. Григорий прожил насыщенную, интересную жизнь и заслужил право на отдых. А теперь он свободен, счастлив и беззаботен.

Тут дамы (против логики) дружно взялись хлюпать носами, Адель тоже прижала к глазам носовой платочек. Могильщики нетерпеливо топтались у разверстой ямы, высоко в небе, словно надеясь на пиршество, кружили ястребы.

– Все у человека было, – услышала вдова чей-то философский шепоток, – квартира, машина, слава, жена красивая. Только здоровья себе купить не смог.

Адель тоже никак не могла привыкнуть, что мужа – столь скоротечно, в одночасье, внезапно! – с ней больше нет. Ей всегда казалось, что умирание – процесс мучительный, длительный. А в реальности все произошло, будто в детской сказке: откусила царевна ядовитого яблочка и мгновенно упала замертво. Но погрузилась не в столетний сон – а в вечный. Навсегда.

И уже не извинишься перед ним за проклятие, что сорвалось с ее губ, не заберешься на колени, не подластишься. Интересно, каково умирать, когда последние слова, что ты в этой жизни слышал, были пропитаны ненавистью?

«Отольется мне еще наша с Гришей ссора. То, что я ему смерти пожелала», – страдала Адель.

Окружающие ее утешать даже не пытались. Наоборот, смотрели завистливо, косо: еще бы, молодая девчонка без роду, без племени в одночасье стала богатой вдовушкой. Один Иннокентий Степанович поддерживал:

– Не кори себя, девочка. Ты ни в чем не виновна. Судьба.

Эх, знал бы он! Что она сама накликала на мужа страшную смерть!

Адель еле выдержала злосчастный день: прощание в морге, траурный митинг на кладбище, поминальные речи на ресторанном банкете. Кусок в горло не лез, нервы совсем расшатались. Первая же рюмка «за упокой» ударила в голову мгновенно. Кабы не тот же Степанович, быть Адели к завершению поминок пьяной вусмерть. Но верный друг (за столом сидел рядом) плескал ей едва на дно рюмки, а когда она попробовала возразить, шепнул в ухо:

– Адель, девочка, не надо. Не позорься перед ними всеми. Они только того и ждут.

…А разговоры за столом, действительно, шли нехорошие.

Все мужнино окружение и без того давно ее приговорило: выскочка, ни кола ни двора, а вышла замуж за уважаемого, богатого человека. Да еще уморила его в расцвете лет, унаследовала квартиру, две машины, счета в банках. Авторские отчисления за песни до конца собственной никчемной жизни будет получать.

«Будь Гриша поумней – заключил бы с ней брачный контракт», – услышала она злой комментарий на похоронах.

И все, конечно, уже знали: брачного контракта у пары не было.

«Гришенька – он такой был доверчивый… безалаберный», – завистливо вздыхали дамы.

Наконец, томительно долгий день похорон миновал. Но и в пустоте квартиры Адель не нашла утешения. Дом теперь был будто склеп, зеркала завешены черным, отовсюду смотрят портреты супруга в печальных траурных рамках (домработница постаралась). И тишина – звенящая, мрачная. И некому поплакаться. Не с кем даже просто посидеть рядом. Выпить. Помолчать. Бесконечно грузить Иннокентия Степановича своими страхами Адели было совестно. Все прочие Гришины знакомые, безусловно, исключались. Тетя Нина смотрела волком. Коллеги на работе цинично полагали, что у Адели вообще нет повода грустить. Наоборот, надо радоваться, что все удачно сложилось – молода, свободна, да еще с деньгами.

Вот и приходилось изобретать любые пути, чтоб не оставаться одной. Наедине с бесконечными мрачными мыслями.

Адель прошерстила ежедневник. Освежила в памяти: у кого из знакомых, даже самых дальних, в ближайшее время дни рождения? Звонила, поздравляла – ей, конечно, удивлялись, но в гости приглашали.

Однажды вообще забрела на чужую свадьбу – не на халяву, естественно, с букетом и бутылкой.

А как-то заглянула в казино. Местечко оказалось воистину злачным: в нелепой позолоте, прокуренное, пресловутое зеленое сукно – все в неопрятных пятнах. Однако народ, на удивление, выглядел мирно, даже забавно. Весело чирикали китайцы, пара братков угасала над коньяком, и старуха – почти по Пушкину! – имелась, из раза в раз бросала на 33 единственную фишку номиналом в пятьдесят центов.

Адель попыталась было проскочить к бару, но суровый мужчина в черном костюме остановил:

– Бесплатные напитки – только для игроков.

Объяснять ему, что у нее – в отличие от большинства соотечественников – проблема как раз не в деньгах на водку, Адель не стала. Робко села в самом дальнем уголке карточного стола.

Подошла официантка, заученно молвила:

– Есть местное пиво, водка, дагестанский коньяк три звездочки. Остальное – платно.

– Пусть будет платно! – браво молвила Адель. – Принесите, пожалуйста, кампари с апельсиновым соком.

– Самое то. Под блек-джек, – снисходительно фыркнул крупье.

Ага. Хотя бы теперь ясно, во что за столом играют. «Но не очко всегда приходит, а к одиннадцати туз», – вспомнила Адель бессмертное творение Михаила Круга. (Муж, хотя был матерый интеллигент, шансон уважал, часто слушал дома.)

Размер ставок ее – теперь богатую вдову! – не испугал. Может, действительно, сыграть? Правила нехитрые. Ставишь пять долларов, получаешь карты, принимаешь решение…

Пришли восьмерка и семерка.

– Пятнадцать, – услужливо посчитал за нее крупье. Вопросительно произнес: – Еще?

– Ну… давайте, – неуверенно попросила Адель.

Парень открыл карту – шестерка. Блек-джек она выиграла! Вообще элементарно!

– Везет дуракам, – беззлобно буркнул сосед по столу.

– Она не дурак. Она девушка, – поправил другой игрок. – Пьяненькая.

Хотела обидеться – но присмотрелась к мужикам и передумала. Убогие люди. Эти, видно, как их… игроманы. Фишек перед каждым приличная стопка, но выглядят – будто последний раз мылись неделю назад. И одежду приобрели в самом дешевом секонд-хенде.

В прежней жизни – благополучной жены, молодой, но перспективной телеведущей – Адель бы мигом сбежала из подобной компании. Но сейчас – если она уйдет – опять останется наедине. С тоской, угрызеньями совести. Воспоминаниями, как Гришка в больнице на какие-то мгновения вынырнул из предсмертного небытия. Взглянул на нее воспаленными, все понимающими глазами.

– Шестнадцать, – обрадовал после очередной сдачи крупье.

– Оставляй, – посоветовал сосед слева.

– Прикупай, – возразил дядечка справа.

– Найдите мне, пожалуйста, пятерку, – вежливо попросила Адель дилера.

– Жди, – мрачно усмехнулся первый игрок.

– Она пьяная. Ей должно повезти, – продолжил развивать тему второй.

И как в воду глядел: явилась пятерка.

– Да тебе надо по-крупному играть! – восхитился второй – тот, что оптимист.

А пессимист взглянул на нее со столь неприкрытой завистью, что Адель едва не расхохоталась. Они что, действительно считают, будто ее жизнь удалась? Лишь потому, что за несколько минут она стала богаче на десять долларов?!

Залпом допила кампари.

Играть, несмотря на «сумасшедшее» везение, расхотелось.

– Куда ты? Тебе ж карта прет! – ахнул первый мужичок, едва она поднялась.

А второй мгновенно плюхнулся на ее кресло – столь поспешно, что едва с ног не сбил. Когда Адель оглянулась, чуть смущенно пояснил:

– Место счастливое…

«Жаль, я не могу забыться в игре – как они», – грустно подумала она.

Уйти из чужого, совсем непонятного ей мира? Но здесь хотя бы светло, музыка, люди, и бармен участливо крикнул от стойки:

– Еще кампари?

– Давайте. – Переместилась к бару, устроилась на высоком табурете, заплатила за новую выпивку почти весь свой выигрыш. На глаза навернулись слезы – от пустоты, бессмысленности, беспросветности существования. А ведь ночь только наступает, и ей придется возвращаться в пустую квартиру, где во всех комнатах на нее скорбно смотрит с портретов Гриша, и снова не с кем будет поговорить…

Не удержалась, всхлипнула.

И вдруг услышала участливый вопрос:

– Проиграла?

Голос был мужской, приятный.

Обернулась: на соседнем стуле у стойки дядечка примостился. Ярко-рыжий, красномордый, лапищи волосатые. Но при этом совсем не страшный. Скорее, плюшевого медведя ей напомнил, огромного и бестолкового – китайского производства.

Адель против воли улыбнулась.

Дядька в ответ вдруг нахмурился. Отчетливо, медленно повторил:

– Про-иг-рала?

«Ну, точно заводная игрушка!» – хихикнула про себя она.

И весело откликнулась:

– Да с чего вы взяли?

Увидела его озадаченное лицо – развеселилась еще больше. Да и местный кампари, похоже, был замешан на водке, настроение вдруг от полного отчаянья сменилось на дурашливое, беспечное. Захотелось выдать что-нибудь эдакое… И Адель патетически произнесла:

– Я, наоборот, теперь чрезвычайно, просто неприлично богата. В моих руках – все сокровища мира. Аж десять долларов.

Ожидала, что нелепый медведь хотя бы улыбнется в ответ – однако тот по-прежнему выглядел, будто с луны свалился и только осваивается на нашей планете.

– Эй, дядя! – глупо хмыкнула она. – Это я шучу так, шучу. Понимаете?

Бармен взглянул на нее с неодобрением.

А непонятливый собеседник вдруг просиял.

Поспешно сунулся в карман, вынул десять американских долларов, протянул ей, широко улыбнулся.

– Вы чего? – отстранилась Адель.

– Гы-гы, – прокомментировал бармен.

Незнакомец же, тщательно выговаривая слова, произнес:

– Я хочу… компенсировать ваши потери.

– Чудак ты на букву «м»! – закатил глаза парень за стойкой.

А до Адели только сейчас дошло: ну, конечно же! Плюшевый медведь – иностранец! И выглядит, и одет, и пахнет приятно, совсем не по-нашему! А из всей ее предыдущей тирады видно понял, что она десять долларов проиграла. Вот и решил порадовать.

Она мягко отстранила его руку с деньгами, произнесла раздельно и четко:

– Спасибо. Мне не надо.

Настаивать новый знакомый не стал. Вернул деньги в карман, предложил галантно:

– Тогда позволить мне… угостьить вас? Коктейль, пирожное, торт?

«На что ты мне сдался, страшилище рыжее?»

Она начала отрицательно качать головой, но иностранец оказался настырным:

– Я очень, очень хочу купить для вас… – Он запнулся, защелкал пальцами, беспомощно произнес: – Шварцвальд?

– «Черный лес», – снисходительно перевел бармен.

– Это фантастиш! – продолжал настаивать рыжеволосый.

К сладкому Адель относилась спокойно. А уж ресторанные – с избытком крема и часто несвежие – торты совсем не жаловала. Странно, что заграничный дядька говорит о казиношном, явно сомнительном кондитерском изделии с таким вожделением.

Уточнила у парня за стойкой:

– У вас правда «Черный лес» какой-то особенно вкусный?

– Я бы не сказал, – хмыкнул тот. Махнул на иностранного толстяка: – Да он и не ел. Смотрел только. У витрины с пирожными полчаса простоял.

Плюшевый дядька с беспомощным, как у всех, кто не понимает языка, лицом прислушивался к их разговору.

– Может, он на диете? – предположила Адель.

И шарахнулась – толстяк саданул ладонью по стойке. Радостно закивал:

– Да, да! Диет! Ничего не мочь сладкого. Но я любить… видеть… как другие едят.

И протянул ей волосатую лапу, представился:

– Фриц.

Адель снова еле удержалась от смеха. Мало, что толстый, не понимает по-русски, сидит на диете – он еще и Фриц! Настоящий комический персонаж. И ответить ему надо в том же духе.

– Ну, раз вы Фриц, я… я… – она задумалась, – меня зовут Розалия.

– Ладно гнать! – хмыкнул бармен.

Фриц же принял ее слова за чистую монету. Бережно пожал ее ладонь:

– Я очень есть счастлив, Розалия, познакомиться с вами. – И с надеждой прибавил: – А вы случайно не говорите по-немецки?

– Нихт шпрехен нихт, – развела руками Адель. – Только «цвай бир» могу сказать.

– А я могу по-русски, – не растерялся новый знакомый, – сказать, что вы есть… очень заметный… замечьятельный девушка!..

– И снова спасибо, – улыбнулась она.

А Фриц продолжает соловьем разливаться:

– Вы на Марлен Дитрих похожи. И еще… на Мадонну. И вашу певицу русскую… сейчас вспомню… Льюдмила Зыкин, да.

Нашел, с кем сравнить! Однако Адель не растерялась. Еще, очень кстати, подходящее английское слово в памяти всплыло:

– А вы тогда похожи – на teddy-bear.

– О, да. Я есть! – не обиделся он. – Меня племьянник так зовет: медведь. Просьит: дядя медведь! Спой колыбельную!

– Вы еще и поете! – снова прыснула Адель.

Немец же затянул неплохим, на удивление тоненьким голоском:

– La Le Lu nur der Mann im Mond schaut Zu, men die kleinen Badys Schlafen…

Теперь уже не только бармен, но и охранники, и даже крупье от своих столов стали оборачиваться в их сторону. А две чрезмерно накрашенные дамы, что сидели у стойки через пару стульев от Адели с немцем, неодобрительными взглядами ее просто испепелили. Она явственно услышала саркастический комментарий одной из дам:

– Снимается, шлюха!

«За конкурентку приняли! – весело подумала Адель. – Как бы в глаз не получить!»

Она, конечно, в жизни не уйдет с едва знакомым немцем – пусть и явилась в казино одна, и пьет уже третий кампари. Но не объяснять же это всем!

Вон, и немец ее явно воспринял как особу легкого поведения. Допел свою колыбельную, без сомнений водрузил лапищу на ее плечо, заговорщицки молвил:

– Я песьен много знаю…

– Видите ли, Фриц. – Адель осторожно стряхнула его руку со своего плеча.

Но отповеди произнести не успела – услышала из-за спины по-русски:

– Дама, можно вас на минутку?

Резко обернулась: мужик. Восточного вида, мрачный, зубы золотые, глаза холодные.

– Тебе, тебе говорю. – Неожиданно схватил ее за запястье, грубо сдернул со стула.

– Вы что, спятили?.. – начала Адель.

Плюшевый мишка тоже нахмурился. Однако нет бы перехватить руку золотозубого – политкорректно вякнул:

– Просил бы вас не трогать!..

– Да пошел ты! – усмехнулся джигит.

На немца более внимания не обращал – потащил Адель за собой.

– Розалия! – жалобно вскинулся вслед Фриц.

Проститутки – они с восторгом наблюдали за ее изгнанием – заржали.

– Своих, своих у нас тут уже хватает… Афродит, Лилиан и Розалий, – констатировал восточный человек.

С позором проволок Адель через весь зал, на выходе напутствовал:

– Сначала со мной надо поговорить, обсудить условия, деньги заплатить. А потом уже мужиков снимать, поняла?

– Да не снимала я никого! Мы просто болтали! Он… он песню мне спел… – пробормотала Адель.

Все ждала (втайне!), что плюшевый мишка поспешит следом. Припугнет наглого сутенера, успокоит-пожалеет ее.

Но чуда, увы, не произошло.

Немец ее не нагнал.

* * *

Стать богатой вдовой у Адели не получилось.

Гриша был прежде женат, оставил – ради нее – двух дочек-школьниц. Теперь выяснилось: все свое имущество он завещал им.

«Вы, конечно, можете оспаривать волю покойного, претендовать на обязательную долю, – поджав губы, объяснила Адели нотариус. – Но на вашей ли стороне будет суд? Первая жена Григория Николаевича нетрудоспособна, одна из дочерей – инвалид».

– Мне что ж? – опешила Адель. – Вообще из квартиры, в чем была, выметаться?

– Ну, почему же, – повеселела нотариус. – Если вы подпишете отказ от авторских прав, мы сможем с вами составить мировое соглашение.

Хоть что-то. Жаль, конечно, что придется съезжать из роскошной четырехкомнатной, но на улице не оставили.

Адель вступила во владение «однушкой» почти в центре – неплохо. И машину свою тоже удалось сохранить. И даже – домработницу.

Лопухина вообще-то и мысли не держала, чтоб тетя Нина продолжала служить у нее. Зачем? Убрать однокомнатную квартирку – проблема невелика, а уж гурманом Адель тем более никогда не была. Искренне предпочитала перепелам, томленным в красном вине, хорошую колбасу с макаронами.

Но тетя Нина буквально бросилось ей в ноги:

– Деточка, ну, пожалуйста! Хотя бы на раз в неделю! Тебя ведь это не разорит!

– Да не в деньгах, теть Нин, дело, – пробормотала Адель. (Хотя и в них тоже.) – Вам-то какой смысл? Могли бы на полный день в богатую семью пойти.

Тетя Нина поджала губы:

– А много ли у нас в городе богатых семей?

– Ну… или поваром. В столовую, ресторан, куда угодно. Вы готовите-то как вкусно!

– Не возьмут, – вздохнула женщина. – У меня гепатит был.

– Ой, ну вахтером тогда. Консьержкой.

– Устроилась уже, – опустила глаза тетя Нина. – В НИИ, сутки через трое. Но там зарплата совсем гроши.

– Значит, устройтесь еще в один НИИ. На такой же график, – начала злиться Адель.

А тетя Нина неожиданно всхлипнула. Произнесла безнадежно:

– Гонишь меня. Что ж. Твоя воля.

Адели немедленно стало стыдно. В голове пронеслось: «Ох, ну действительно – не разорюсь же я! Зато окна самой не надо будет мыть! И унитазы!»

И она решительно произнесла:

– Ну, тетя Ниночка, раз вы сами настаиваете – приходите, работайте. Но только раз в неделю, не чаще. И никаких, пожалуйста, перепелок готовить не надо – будете картошку мне жарить.

Пожилая женщина просияла, от избытка чувств чмокнула Адель в щечку. Произнесла благодарно:

– Я ж, девочка, вас обоих уже полюбить успела. Родные вы мне! А тут и Гришу в одночасье потеряла, и ты от меня избавиться хочешь.

…В общем, очень даже мило все у Адели устроилось. Ухоженная, спасибо тете Нине, квартирка, машина, работа. Гришины портреты (домработница и в новом жилье попыталась их повсюду расставить) Адель решительной рукой убрала. Наврала женщине:

– Каждый раз, когда смотрю, реветь начинаю.

Хотя на самом деле скорбеть давно уже перестала.

Зато тетя Нина вздыхала частенько:

– За Гришенькой мы с тобою как за каменной стеной были.

Адель послушно кивала. Но про себя самоуверенно думала: обойдется она безо всякой стены. Преуспевала, скромно надеялась, не только благодаря богатенькому мужу – собственные мозги тоже имелись. По крайней мере, авторскую программу на телевидении у Адели не отобрали.

– Спрашивать теперь будем строже, – цинично предупредил начальник.

– Я не подведу, – поклялась она.

И пропадала на работе целыми днями. А на вечера составила подробный план самоусовершенствования. Входили в него дальнейшее изучение английского языка, актерское мастерство, ораторское искусство. Записывала на видео, как популярные ведущие с центральных каналов работают, потом разбирала по кадрам, по деталькам, запоминала, училась. Была в курсе всех премьер – не только, естественно, в местном театрике, но в столичном Большом, питерской Мариинке, «Современнике», «Ленкоме». Обязательно читала газеты – даже скучнейшие политические статьи. Училась поддерживать разговоры на любые темы – от психологии до дизайна.

Коллеги с работы (в основном молодые) подсмеивались:

– Совсем синим чулком стала. Мужика тебе надо!

Что ж, Адель вовсе не собиралась весь остаток жизни хранить верность покойному Грише. Но и заводить отношения абы с кем тоже не хотела. Тем более почивший супруг, несмотря на все его недостатки, планку задал высокую. А умных и обеспеченных у них в городе наперечет. Да и все они женаты.

Однажды в ее программе «Гостиная» говорили о пропавших людях.

Передача, Адель чувствовала, получалась классная. Идею, правда, Костик (криминальный хроникер) подсказал. Но вся реализация была исключительно на ней! Удалось оперативника в студию заманить – целую неделю ему на службу названивала, даже после работы караулила. Известного в городке экстрасенса позвала. Акулу пера из местной газеты. Юриста – тот рассказывал, как признавать тех, кто ушел и не вернулся, умершими.

Хотела, как в известной программе на центральном канале, устроить в студии счастливую встречу – кого-нибудь давно исчезнувшего с изумленными родственниками. Увы, оперативник иллюзии развеял: подобные чудеса в реальной жизни чрезвычайно редки. Потому что те, кто ушел, или мертвы, или – что вероятнее – вовсе не хотят, чтобы их нашли.

Пришлось довольствоваться женщиной, чей муж уехал на заработки, попал в аварию и потерял память. А нашелся в психиатрической клинике спустя год.

Внизу экрана во время передачи все время бегущая строка шла: «Если в вашей жизни случались подобные истории, звоните в прямой эфир!» И Адель сквозь стеклянную стену постоянно поглядывала на ассистентку Лидку, что принимала звонки. Ждала: вдруг выплывет что-нибудь достойное? Но, хотя телефон звонил беспрерывно, помощница никого в прямой эфир вывести не предлагала. Видно, правильно оперативник сказал: «Слишком много психов в этой теме!»

Только ближе к концу программы – во время последней рекламной паузы – в наушнике у Адели раздался взволнованный Лидкин голос:

– Мужик счастливую историю рассказать хочет.

– Адекватный? – встрепенулась Адель.

– Нормальный. Только по-русски говорит с акцентом.

– Джигит, что ли?

– Нет, европеец.

– А что за история?

– Познакомился с девушкой, обменяться телефонами не успели. Знал только ее имя. Но все равно решил найти. И в конце концов ему повезло. Очень трогательно.

– Годится. – Адель взглянула на часы: тридцать секунд до конца рекламы.

Уже продумывала про себя вводку и какие вопросы задать мужчине – но вдруг шевельнулось воспоминание. Выкрикнула Лидке:

– Как зовут его, спросила?

– Умереть, как его зовут, – усмехнулась та. – Фрицем.

* * *

Адель вышла замуж за Фрица три месяца спустя.

Свадьба, по ее настоянию, прошла скромно.

Зато уж медовый месяц супруг устраивал на свой вкус. Повез молодую жену на Мальдивы.

Адель ожидала, что путешествие пройдет по средним российским стандартам. Как они с Гришей ездили. То есть прямой рейс, неплохой отель, развлечения из «обязательного списка» для туристов.

Но у плюшевого медведя представления об идеальном отдыхе оказались совсем иными.

Начать с того, что летели первым классом. В аэропорту Мале их – единственных на борту! – встречал персональный катер. На острове привечали, как вип-персон: с фейерверком, коктейлями, национальными плясками – их аборигены изобразили прямо на причале, специально для дорогих гостей. Вилла, где они жили, походила на дворец: четыре комнаты, две ванные – одна во дворике, – свой бассейн, отдельный пляж.

Страшно подумать, сколько Фриц за все великолепие заплатил.

«Может, он миллиардер? – размечаталась Адель. – Писали ведь как-то в газетах: иностранец, пока ходил в женихах, притворялся скромным служащим. Только когда женился, признался, что у него собственный, очень успешный бизнес».

Она, пока переживали с Фрицем конфетно-букетный период, не задала ему ни единого вопроса: богат ли, какой владеет собственностью? Знала о женихе минимально: родом он из немецкого городка Крефильда, по образованию инженер, ездит (в Германии) на практичном «Фольксвагене».

В Россию явился по приглашению крупного местного завода. (Там затеяли очередную перестройку-инновацию.) Живет на съемной квартире – Адель была у него в гостях, ничего особенного. Безликие две комнаты с евроремонтом. Ну, машина ему положена с шофером (иномарка среднего класса). Страховка. Мобильник дорогой – тоже служебный.

– А почему ты не спрашиваешь, какая у меня зарплата? – однажды поинтересовался Фриц (спустя примерно месяц после его звонка в прямой эфир – когда они уже стали любовниками).

И Адель – совершенно искренне! – ответила:

– Чего мне твоя зарплата? У меня своя есть.

Не претендовала она на его деньги. И совершенно не было у нее цели захомутать немца.

Пусть иностранец, пусть классный специалист – но все равно: разве такими бывают завидные женихи? Толстый, рыжий, рыхлый. Нет, не противный – но воспринимала она Фрица эдаким папочкой. Правда – в отличие от Гриши – папочкой добрым, заботливым. Тем более Фриц сам такой тон задал. Как спел ей в день знакомства колыбельную – в том же духе продолжал: постоянно по голове гладил, ночью накидывал одеяло, когда раскрывалась. Следил, чтоб она утром, перед работой, не чашкой кофе обходилась, а обязательно плотно завтракала.

Гриша – та еще язва был. Унижал, строил ее постоянно. Когда обижалась, усмехался: «Я тебя до своего уровня тяну. Сама потом спасибо скажешь».

Немец же – действительно плюшевый мишка. Пусть далеко не красавец – зато живет, кажется, не для себя – для нее. Всегда готов выслушать. Пожалеть. И в постели неплох. Слишком, правда, ласковый (Адели это не нравилось). Но удовольствие изо всех сил старался доставить. Почему бы с таким не встречаться? Просто, чтоб время провести?!

…Когда Фриц позвал ее замуж, у Адели вырвалось:

– Зачем?

– Что ты спросила? – нахмурился медвежонок (он активно – ради нее! – учил русский, но говорил пока далеко не свободно).

– Зачем замуж? – повторила она. – Разве нам с тобой просто любовниками быть плохо?

Уютно устроилась на его плече, заросшем рыжими волосами, промурлыкала:

– Я не гордая. Согласна быть российской женой. На время твоего контракта.

Но мужчины ведь существа-загадки. Чем больше Адель подчеркивала временную роль Фрица – тем сильнее тот хотел стать постоянным.

Завоевывал ее старомодно и тоже как-то игрушечно. Цветы постоянно, колечко подарил – антикварное, сказал, фамильная реликвия, от мамы досталось. Однажды – к ужасу соседей – пригласил под окна ее квартиры двух дурачков из филармонии, голосить серенады.

Адель ужасно на импровизированный концерт разозлилась. Зато тетя Нина (она продолжала помогать по хозяйству) была в восторге. И немца расхваливала на все лады. Со своей колокольни: мол, аккуратный, хозяйственный, цветы умеет выбирать – всегда стоят подолгу.

– Что я могу еще сделать, чтобы завоевать твое сердце? – приставал к Адели Фриц.

– Я просто больше не хочу выходить замуж. Ни за кого, – отвечала она.

Немец упрямо продолжал свои галантные экзерсисы. Однажды отстранил от готовки тетю Нину и соорудил очень приличный айсбан. Как в фильме «Красотка», вывез Адель на один день в Москву – на спектакль в Большом театре. Заказал портрет в технике пастозной живописи с одной из самых удачных ее фотографий. Постоянно звонил – домой, на работу – просто сказать, что он ее очень любит. Или спрашивал: надела ли она шарф, а то сегодня на улице очень холодно.

«Твой хомяк», – пренебрежительно звали ее к аппарату те из девиц-коллег, кто знал себе цену.

Однако дамочки постарше Аделиного поклонника обожали, говорили: «Рыцарь твой звонит».

И в конце концов она сдалась. Прежде чем ответить «да», цинично подумала: «Ничего ведь не теряю. Будем считать немчика следующей ступенькой. От Гриши – квартира с машиной достались. Фриц авось тоже чем-нибудь меня одарит».

Но решающим аргументом было, что лучше уж проводить вечера с обаятельным медвежонком, чем с безликим телевизором.

* * *

«Может, я действительно счастливый свой билет вытащила?» – лениво думала на Мальдивах Адель, валяясь на белоснежном песке собственного пляжа.

Отдых по высочайшим стандартам пришелся ей по душе. Расстраивало, правда, что она проводит здесь время с рыхлым, неловким мужем – а не с мускулистым инструктором по серфингу или синеглазым тренером по большому теннису. Надо ей хотя бы попробовать медвежонка своего на диету посадить. И в спортзал загнать. Килограммов двадцать сбросит – будет очень даже симпатичный.

Впрочем, когда завела за коктейлем на закате разговоры о фитнесе, Фриц сразу погрустнел, склонил голову, пообещал:

– Я, конечно, займусь спортом – если ты хочешь. Но Аполлоном, к сожалению, мне стать не суждено.

– Такой лентяй? – лукаво улыбнулась она.

– Ради тебя я готов тягать железо хоть по три часа в день, – серьезно ответил Фриц. – Но дело в том, что у меня с обменом веществ проблемы. Диабет. Инсулинозависимый.

– Да ладно! – опешила Адель.

Два месяца они с немцем постоянно общались, ночевали в одной постели, ездили в Москву, здесь, на Мальдивах, были уже неделю – и ни разу она не видела, чтоб он себе инъекции делал! И следов уколов не замечала.

– Супертонкие иглы нового поколения, – грустно усмехнулся ее teddy-bear. Добавил с легким укором в голосе: – Да ты ко мне особо и не присматривалась.

Это верно. Себя позволяла целовать всю, а его тело (густо поросшее рыжими волосами) эстетических восторгов у нее не вызывало. И уж тем более не приходило в голову нескладную фигуру немца изучать.

– Так вот почему ты сладкого не ешь! – растерянно пробормотала Адель.

Фриц действительно обожал смотреть, как любимая смакует чай с конфеткой или пирожным. Но сам всегда отказывался: «Нельзя. Я без того толстый». И ведь она думала: действительно немчура только о фигуре печется!

Медвежонок усмехнулся в ответ на ее сочувствующий взгляд, прихлопнул ладошку жены волосатой кистью, твердо молвил:

– Только, пожалуйста, не надо меня жалеть. Я вовсе не инвалид. Давно привык к своей… так скажем… особенности. А ты считай, что у меня просто вредная привычка. Допустим – что я курю. Должен обязательно получить свои шесть порций никотина в день. Подкожно.

– Чего раньше не сказал? – упрекнула она.

– Боялся, что испугаешься, – вздохнул медведь. – Ты ж и без того за меня замуж не рвалась.

– За кого ты меня принимаешь? – пожала плечами Адель.

– Одна немецкая девушка мне посоветовала – когда узнала – найти себе «такую же больную», – вздохнул Фриц.

– Просто сволочь твоя девушка была! – горячо воскликнула Адель.

Про себя, впрочем, подумала: «М-дя. Что-то не везет мне с мужьями. Первый тиран оказался. Второй – мало что не красавец и мямля – еще и диабетик».

Да и миллионером ее избранник, к сожалению, не был. На обратном пути с райских Мальдив, когда она нежно поцеловала его и поблагодарила за прекрасный медовый месяц, гордо доложил:

– Все, что в России заработал, потратил!

«Тысяч в двадцать евро поездка ему обошлась… а работает он у нас в городе больше года. Не такая уж и большая получается зарплата!» – быстро посчитала про себя Адель.

Но дело сделано. Не просить же теперь развод!

* * *

Когда вернулись в город, Фриц рьяно взялся вить семейное гнездышко.

Служебная квартира его, сказал, для жизни решительно не годится. Однако, когда Адель предложила купить собственное жилье, тоже отказался:

– Зачем? Мы ведь не собираемся на всю жизнь хоронить себя в провинциальном городке?!

«Можно подумать, твой Крефильд – столица мира», – ехидно подумала она.

Но вслух сыграла роль покорной жены, вкрадчиво произнесла:

– Давай тогда у меня жить. В однушке. Как в России говорят: в тесноте, да не в обиде.

– Ты золото! – просиял муж.

«Неужели согласится?!» – испугалась она.

– Нет, милая, – твердо произнес он. – Жить в городе мы вообще не будем. Дурной тон. Я хочу снять дом.

Тут уж сложно было остаться овечкой. Адель взвилась:

– С ума сошел? А добираться? А магазины? Да и сколько мы платить за него будем?!

Фриц улыбнулся:

– Начнем с того, что я ценный специалист. И оплачивать жилье мне будет завод. В магазины станем ездить вместе по субботам. Добираться – да, придется на полчаса дольше. Зато двадцать соток своей земли. Со второго этажа видно море. И во дворе у нас собственный фонтан. Ты съезди, посмотри, что я подобрал. Тебе понравится.

– Все равно не хочу жить в деревне! – заупрямилась она.

– Не деревня это, – пожал плечами муж, – а поселок бизнес-класса. Есть химчистка, аптека, спортивный клуб.

…Адель даже не знала, что в их городе – будто на столичной Рублевке! – существуют такие резервации. В поселке, куда привез ее Фриц, обнаружилась настоящая выхоленная Германия – с сильным, правда, российским акцентом. Охранники (восточного вида) носили красивую форму, но варили на электрической плитке лагман и плов. В химчистке регулярно теряли и портили вещи. На подъездных дорожках (с виду прекрасно заасфальтированных) после дождя стояли огромные лужи. Но в целом все равно оказался совсем другой уровень жизни. Дом просторный, светлый, уютный. Птички, цветочки, сумасшедшей красоты закаты. Бытовых проблем никаких: отопление работало, горячая вода поступала бесперебойно, даже посудомоечная машина имелась.

Тетя Нина, когда увидела, ахнула:

– Это же просто сказка!

А Фриц добил:

– Для вас, фрау Нина, есть отдельный домик – тоже со всеми удобствами.

– …Когда хотите, можете остаться переночевать, – подхватила Адель.

– Но мы будем рады, если вы станете жить здесь всегда, – галантно закончил немец.

– Спасибо… я… я подумаю, – растерялась женщина.

Адель взглянула на Фрица удивленно – ей вовсе не улыбалось, чтоб домработница околачивалась на ее территории постоянно.

Однако супруг простодушно улыбнулся:

– Хорошие сотрудники – такие, как вы, – в современном мире на вес золота. С зарплатой не обидим.

Адели же (пока тетя Нина осматривала владения) шепнул:

– Не волнуйся. Мне домработница по контракту положена. Вот и будем платить проверенному человеку.

Опять же: глупо возражать, когда предлагают.

«Впору собственную философскую теорию создавать, – усмешливо думала Адель. – Никогда ни о чем не мечтай – и тогда все придет само».

Действительно ведь: замуж за немца она не хотела. Жить в собственном доме, помыкать домработницей – вообще в голову не приходило. Однако – сама того не желая – Адель стала новорусской женой.

Опять вспомнилась родная тетка – та, что выставила ее когда-то с законной жилплощади. Один раз Адель уже посылала той фотографию – в антикварной гостиной их с Гришей квартиры. Отправить, что ли, еще одну карточку? На сей раз сделанную у личного фонтана?

Одна беда – частенько накатывала тоска. Адель спрашивала себя: суждено ли ей встретить настоящую любовь? Узнать, что такое страсть, испытать сильные чувства? Ночами рядом с собой представляла на месте уютного Фрица в полосатой пижамке молодых, мускулистых, отчаянных красавцев.

Еще и девчонки на работе подзуживали:

– Неужели ты не гуляешь от своего хомяка?

– Адель у нас высоконравственная, – насмешливо защищала ее ассистентка Лидка.

Однако она вовсе не была какой-то особо порядочной. Просто стоило ей только представить обиженные, по-собачьи покорные глаза своего медвежонка – когда тот все узнает, – сразу стыдно становилось. Нет уж. Придется терпеть.

И терпела. Стала настоящей – почти немецкой! – чинной фрау. Разводила цветочки, подбирала туалетную бумагу в цвет плитки в ванной, только что тапочки к приходу мужа у камина не грела.

Сорвалась лишь однажды.

На работе праздновали Новый год. По-телевизионному бестолково, шумно. Адель – спасибо тете Нине – принесла к общему столу домашний мясной пирог. Хозяйственная пожилая редакторша настрогала кастрюлю оливье. Больше есть было нечего. Покупные салатики, что представила бухгалтерия, оказались не слишком свежими, а хитрые молодые ассистентки и вовсе отделались шоколадками (явно – подарками своих кавалеров).

Зато спиртного было много. Шампанское, водка, вино, коньяк, даже горилка.

Адель пришла на сабантуй позже всех – ей вообще сегодня было не до праздника. Второго января у нее прямой эфир, в студию приглашено не менее пяти гостей. Засветиться в ее передаче, конечно, стало престижным – но не настолько, чтоб народ горел желанием тащиться на съемки в законный выходной. Вот и приходилось надоедать звонками, уламывать. Но даже на тех, кто обещал быть твердо, надеяться нельзя. Как говорит ее правильный немецкий муж, «типичная русская болезнь: запить без предупреждения».

«Пропал Новый год, – страдала Адель. – Дергаться буду вплоть до вечера второго. Пока не отстреляюсь».

– Где вы ходите? Мы ваш пирог уже почти доели! – напустилась на нее ассистентка.

– Твою работу делаю, – буркнула в ответ телеведущая. – Героям передачи звоню.

– Да ладно, Адель Александровна, бросьте, – фамильярно хмыкнула Лидка. – Какие могут быть герои тридцатого декабря?

– А что за тема у вас? – подключился к разговору Костик из криминальной хроники.

Адель вздохнула:

– Почему люди письма перестали друг другу слать.

Парень пожал плечами:

– Скучища.

Адель поморщилась. Обидно – но правда. Не ее это конек – ударные темы придумывать.

– Конфликта нет. Все очевидно. Интернет развивается, почта умирает, – продолжал клеймить Константин.

– Предложи лучше, – мгновенно парировала она.

Костик ей уже сколько раз – между делом! – блестящие идеи подкидывал.

Молодой журналист задумчиво произнес:

– Надо выпить сначала! – Лихо махнул водочки, скомандовал: – Эй, Адель, тоже давай до дна, не халтурь!

И быстренько налил по следующей.

– Ты тему обещал, – напомнила она.

– Ох, Адель. Ты даже в новогодние праздники людей используешь! – пробурчал парень.

– Она вообще любит мужчин использовать! – мгновенно вставила шпильку Лидка.

– А вы оба любите настроение людям портить, – нахмурилась Адель.

– Ладно, не злись, – примирительно произнес Костя. – Будет тебе сейчас тема… Ну, допустим… Вот. Искусство опохмела. Приглашаешь врачей, собираешь народные рецепты. Тестируешь вместе с гостями: антипохмелины, рассолы. Самое то для второго января. Рейтинг зашкалит.

– Костик! Ты такой умный! – восторженно пискнула Лидка.

Адель тоже взглянула на журналиста с уважением. Вот почему так? Алкаш, бабник, разгильдяй. Зато тему, самое важное на телевидении, может родить с ходу. А она – вся из себя примерная фрау – голову ломает ночами и днями. Но ничего подобного – простого и выигрышного – придумать для праздничного выпуска не смогла.

– Адель Александровна, давайте правда отменим письма! – загорелась ассистентка. – Время еще есть, успеем все переиграть!

Два дня до эфира. Нет, даже один – первое января не в счет. Рискованно, можно вообще ничего не успеть. Зато, если получится, очень эффектно будет!

– Спасибо, Костик, – благодарно кивнула Адель. – Я попробую.

– Давай тогда выпьем. За меня, – не растерялся тот.

И плесканул ей добрых сто граммов водки.

– Упаду сразу, – улыбнулась Адель.

– Ничего страшного. Тебе полезно расслабиться, – хмыкнул Костик. И лукаво добавил: – Если что, выручу. Мой одноклассник на психиатра выучился. Вытрезвлением занимается. Домой приедет, в чувства приведет. И всего-то сто долларов!

– Ой, а телефончик дашь? – загорелась Адель. – Не для меня, естественно, для передачи?

– Пей до дна – дам.

– Но я не пью водку! И мне еще поработать надо.

– Фу, Аделька, ты такая правильная! – встряла ассистентка.

– Просто смотреть тошно, – подхватил Костик. – Киндер, кюхе, кирхе…

«Разводят. Откровенно – разводят», – понимала Лопухина.

У них, конечно, не Центральное телевидение, но тоже гадючник. И ее здесь не жалуют. Считают: замужем за иностранцем, живет в коттедже – явно работает, просто чтобы нескучно было.

Понимала – любить больше не станут, даже если она начнет выпивать с каждым и по любому поводу, – но сдалась. Водку мужественно хватанула. В чем-то коллеги правы: глупо в канун праздника работать. У Фрица на предприятии сегодня тоже корпоратив.

Костик ухватил последний кусочек мясного пирога, похвалил:

– Вкусный. Сама пекла?

– У Адели Александровны домработница! – с удовольствием сообщила ассистентка.

– О, вот еще тебе тема! – оживился Костик. – Как экономки, уборщицы, няни – все, короче, кто на буржуев горбатится, – своих хозяев ненавидят.

– Тоже классно! – подквакнула ассистентка.

– Да, неплохо. Правда у нас с тетей Ниной прекрасные отношения, – пожала плечами Адель.

– Это ты так думаешь, – усмехнулся журналист. – А на самом деле классовая ненависть неистребима.

– Адель Александровна, а можно некорректный вопрос, – пьяненько усмехнулась ассистентка. – Вы колготки себе сами стираете?

«Зачем я осталась? Зачем сижу с ними, слушаю весь этот бред?!» – мелькнуло в голове.

Но встать и уйти – тоже как-то глупо, по-детски.

Парировала, как сумела:

– Скажу тебе по секрету: я колготки умею даже зашивать.

Хотела в запале добавить, что выросла без родителей. С девяти лет – сама себе стирала и гладила.

Но Костик ласково обнял ее за плечи:

– Ладно, Аделька, не злись. Это так, дружеская ирония. Давай мы с тобой еще выпьем.

И опять налил ей водки – щедрой рукой.

Естественно, к десяти вечера она была совершенно пьяна. Танцевала, хохотала, сидела, кажется, у Костика на коленках. Когда в начале одиннадцатого позвонил Фриц, весело бросила в трубку:

– Д-дорогой, мы еще г-гуляем!

– Хорошо, – спокойно откликнулся муж. – Я уже дома, тебя жду.

– П-приеду п-пьяной, – предупредила она.

– Прогрессивный у тебя супруг, – усмехнулся Костик.

И прижал ее к себе еще крепче.

«Что я творю?» – ахнула про себя Адель.

Но, когда журналист полез целоваться, особо не вырывалась. Губы у него оказались жесткими, объятие – сильным. Как раз то, чего ей не хватало.

Целовались и всю дорогу домой. Костик неожиданно проявил себя джентльменом и предложил довезти ее на такси.

– По пути лапать будешь? – пьяно усмехнулась она.

– Можно подумать, ты против! – хохотнул парень.

…Фриц (хотя зябко было на улице) ждал ее во дворе. Адель вышла. Покачнулась. Попыталась (безуспешно) кардиган застегнуть – под который Костик лазил.

– Ф-фриц, я так набралась! – покаянно бросилась к мужу.

Немец заглянул в машину. Увидел Костика – тоже встрепанного, пьяненького.

– Этто пп-росто… мой коллега, – поспешно молвила Адель.

Трезвела на свежем загородном воздухе стремительно. Начала понимать: что-то явно не то она творит. Явилась домой к мужу совершенно «в лоскуты». В компании с чужим мужчиной. Тут самый что ни на есть плюшевый мишка имеет право взорваться.

Однако Фриц спокойно сказал:

– Твой коллега зайдет в дом?

– Нет, нет, я поеду, – поспешно откликнулся Костя.

– Спасибо, что помогли моей жене добраться, – сухо произнес немец.

Таксист – он предвкушал семейную сцену – был неприкрыто разочарован.

Адель же, пока шли по скользкой дорожке ко входу, виновато лепетала:

– Я… сама не знаю… они все подливали и подливали…

Фриц молчал.

– Этот Костя… он мне вообще никто… он просто…

В холле их ждала тетя Нина. Едва увидела, в каком состоянии хозяйка, непочтительно молвила:

– Аделька! Сдурела?! Ты что творишь?!

А Фриц неожиданно улыбнулся:

– Не кричите на нее. Она, наверно, пробовала этот ваш знаменитый коктейль? «Северное сияние»?

– Ты что – не сердишься? – изумленно спросила жена.

– На что? – Муж удивился, похоже, искренне. – Ты, что ли, первая, кто перебрал на корпоративе?..

Даже тетя Нина (обычно держала свое мнение при себе) скорбно покачала головой:

– Вы очень мягкий человек. Слишком мягкий.

А плюшевый мишка обнял свою женушку и спокойно откликнулся:

– Я просто ее люблю.

* * *

Историю Адель изложила Иннокентию Степановичу. Недоуменно спросила:

– Фриц, что ли, получается, совсем дурак? Меня ведь все, кто мог, приложили. Тетя Нина – хотя дама сдержанная – шалавой обозвала. Костик – ну, тот парень с работы, что напоил, – тоже сказал, будто он в шоке. Он, когда меня в такси вез, типа, не сомневался, что мужа дома нет. «А ты, – Адель передразнила заполошный тон Костика, – вместе с любовником, пьяная – прямо к мужу в лапы!»

Иннокентий Степанович поднял бровь:

– А что, этот Костя – твой любовник?

– О господи, нет, конечно! Ну, поцеловались. На корпоративе.

– Значит, Фриц твой – просто умный человек, – усмехнулся Иннокентий Степанович. – К несерьезному не ревнует.

– Тетя Нина сказала: он вообще святой. И она не понимает, за какие заслуги меня бог таким мужем наградил. Обеспеченный, заботливый. А еще добавила словечко, я ее на свою голову научила – «толерантный».

– Тебе с Фрицем лучше, чем с Гришей? – проницательно взглянул на нее Иннокентий Степанович.

Запираться Адель не стала:

– Лучше.

– Да. Я тебя понимаю, – грустно откликнулся собеседник.

– Может, нехорошо я сказала, Гриша – все-таки ваш друг, – спохватилась Адель. – Я его вспоминаю и на могилу часто езжу, честно!

Мужчина тепло взглянул на нее:

– Ты такой еще ребенок!

Адель же вспомнила ссору, последние слова, что сказала Грише: «Чтоб ты сдох»!

Что ж. Теперь у нее другой муж. И Фрица – дала себе слово Адель – она никогда не обидит.

* * *

Плюшевый мишка чаще всего был Адели понятен. Но иногда – откровенно удивлял. Сегодня утром, например, предложил ни с того, ни с сего:

– Заинька, давай, мы тебе шофера наймем.

– С чего это вдруг? – фыркнула она.

– Зима. Скользко. Дороги чистят плохо.

– Да ну, брось. Я за рулем уже пять лет. За все время две мелкие аварии. Разве много?

– Но мы можем себе позволить взять шофера, – пожал плечами Фриц.

– Ага, – насупилась она. – Меня на работе и без того уже извели: живу за городом в коттедже, муж – иностранец. Начну с водителем ездить – вообще со свету сживут.

– Мне казалось, тебя не волнует чужое мнение, – не сдавался муж.

– К тому же мне просто самой нравится рулить. Ни от кого не завишу, сама себе хозяйка!

– Я тоже не завишу от своего шофера, – парировал немец. – Он везет меня, куда я ему скажу.

– Нет, Фриц, ни за что, – твердо произнесла Адель.

– Как знаешь, – больше не стал спорить плюшевый мишка.

«Интересно, чего ему вдруг в голову взбрело? – гадала она, сидя за рулем, по пути на работу. – Разозлился, что я в прошлую субботу бампер поцарапала? Или хочет приставить водителя, чтоб тот за мной наблюдал, а потом ему докладывал?»

Никаких тайн от мужа у Адели не было – но ездить вместе со шпионом все равно не хотелось. У нее и так – спасибо Фрицу! – чинная, лакированная, временами скучная жизнь. А шофер привнесет в нее избыточную безопасность.

Адель прибавила газку и лихо обошла на повороте медлительную «Нексию».

Легкая добыча – машина ехала не больше шестидесяти, да еще водила интеллигентно к обочине прижался, дал ей проехать.

Вернулась в свой ряд, догнала черную «БМВ».

«Икс-пятая», мощный джип, боевая машина братвы. А едет – чуть быстрее пенсионерской «Нексии». Дама, что ли, за рулем?

Сбросила передачу до третьей, разогналась, выскочила на встречную, врубила четвертую, пятую. Скорость набрала большую – потому что знала за водителями «бэх» дурную привычку ускоряться, если кто-то берется их обгонять.

Однако сейчас все гладко прошло. Мужчина (все-таки мужчина!) за рулем «БМВ» безропотно дал Адели проехать.

– Чайник! – снисходительно бросила она. Мимолетно улыбнулась своему разрумянившемуся лицу в зеркале заднего вида. Разве с шофером столько адреналина получишь?!

И вдруг увидела: только что бесстрастная «бэшка» исчезла из поля зрения… рев мотора, вот машина уже слева… доли секунды – и она триумфально мчится вперед! Причем обгон (с сожалением признала Адель) занял у мужчины от силы секунды две – против ее добрых пяти-шести.

– Ах, ты, сволочь! – беззлобно усмехнулась она.

Догнать? Но «бэшка» куда мощнее, чем ее обстоятельный «Шевроле».

Зато через пятьсот метров будет ее любимый перекресток. С очень удобным «карманчиком» для автобуса справа. Адель всегда любила (к неудовольствию Фрица, если ехали вместе) проскочить через него, чтоб обойти застывшие у светофора грузовики.

А «БМВ» – раз едет осторожно – явно нечасто тут разъезжает. Вряд ли дорогу во всех подробностях знает.

Сделала вид, что смирилась. Не спеша, подъехала к светофору – будто готова покорно примоститься позади «бэшки». Красный, очень кстати, мигнул – и в этот момент Адель дала своему «Шевроле» шпоры, лихо вильнула в карманчик. Миновала растерявшегося бээмвэшника, фуру, что стояла первой. И, четко на зеленый, унеслась вперед.

Ну, и каким будет ответный ход?

Дорога пошла однополосная, извилистая, естественно, с двойной сплошной. Чтобы здесь обгонять, надо быть полным беспредельщиком.

«Впрочем, на черных «БМВ» только такие ездят», – мелькнула запоздалая мысль.

Разделявший их грузовик водитель внедорожника обошел по встречке. В закрытом-то повороте. И теперь неумолимо приближался к ней.

«Бог с ним. Пусть обгоняет».

Подумала – но вдавила педаль газа по максимуму. Не сдаваться! Не пускать нахала вперед!

Встречная машина отчаянно замигала фарами, засигналила. Бээмвэшник, что ли, на обгон пошел?..

И лишь спустя секунду поняла: она сама в потерявшем управление «Шевроле» несется поперек встречки. Совсем рядом мелькнуло мощное рыло грузовика, Адель даже разглядела перепуганное лицо водителя. Потом глухой удар, комья земли летят в лобовое стекло, а она все жмет и жмет на бесполезную теперь педаль тормоза.

Машина обо что-то гулко стукнулась днищем, с противным ревом остановилась. Стекло заляпано грязью. Одна радость – подушка безопасности не сработала.

Адель попробовала оторвать руки от руля – пальцы словно железные, вцепились намертво. Зеркало заднего вида сбилось – как раз для того, чтоб услужливо отразить ее потерянное, сине-бледное лицо. На подбородке кровь – хотя удара она не помнила.

Первая осознанная мысль была – вот удивительно! – про Фрица: «Накаркал, подлец! Со своим шофером дурацким!» Следующим она приложила водителя «БМВ». Вслух: «Чтоб тебе взорваться!»

А дальше вдруг услышала мужской, очень спокойный голос:

– По статистике, половина всех несчастных случаев происходит после слов: «Смотри, как я могу!»

Обернулась – в приоткрытое окно заглядывает бээмвэшник. Физиономия счастливая. Как только наглости достало! Адель аж задохнулась от возмущения. Мужчина же панибратски подмигнул и продолжил речь:

– …А остальная половина инцидентов случается, когда народ говорит: «Фигня! Смотри, как надо».

Рванул на себя дверцу, впустил в машину студеный воздух. Спросил со снисходительным сочувствием:

– Сама-то цела?

– Да пошел ты! – наконец обрела дар речи Адель.

И плевать, что с подобными типами – шея бычья, нос перебит, на щеках здоровый спортивный румянец – разговаривать лучше вежливо.

Впрочем, гонщик – вместо обид! – стал ее поучать (что совсем не лучше):

– Кто ж в поворот на полном газу входит! Да еще на скользкой дороге! С фурой встречной в сантиметре разминулась!

Адель понемногу приходила в себя. Буркнула:

– Это ты меня спровоцировал!

– Нормальная у тебя логика! – вновь не обиделся мужик.

Извлек из кармана мятый полосатый платок, протянул ей:

– На, фотографию протри. Да и руль можешь отпустить. Поздно уже маневрировать!

И заржал.

Пальцы, наконец, разжались. Адель с удовольствием взяла платок, швырнула его на землю. Прошипела:

– Слушай, катись отсюда, а? Пока я гаишников не вызвала!

– И чего ты им скажешь? – продолжал потешаться он.

– Что ты меня подрезал, конечно!

– Да. Проигрывать не умеешь, – констатировал парень.

Расплылся в улыбке в ответ на ее свирепый взгляд и произнес деловито:

– Все, кончай выделываться. Пошли трактор искать.

– Чего?

– Я, что ли, на себе тебя отсюда вытаскивать буду? И не надейся. Мне машину жаль.

– Без тебя справлюсь.

– Неужели на буксире ездить умеешь? – хмыкнул он. – Наверно, еще лучше, чем по шоссе?

Плюнуть, что ли, в лоснящуюся, нахальную рожу?

Впрочем, Адель уже совершенно пришла в себя, осознала: самой действительно не справиться. «Шевроле» ее вынесло за встречную обочину, метров на пятнадцать в поле. Колеса почти целиком завязли в земле. Можно позвонить безотказному Фрицу, тот все сделает. Спасет. Но причитать будет бесконечно. И от личного шофера ей тогда точно не отвертеться.

«Зря, что ли, я горжусь, что умею использовать людей? – цинично подумала она. – Тем более парень сам предлагает».

Деловито скомандовала:

– Отойди от двери, я выйду.

И решительно ступила модельной туфелькой в ледяную грязь.

– Ох, бабы, бабы. Умираю я с вас, – прокомментировал парень.

Легко – двумя пальцами левой – запихнул ее обратно в салон. Строго велел:

– Сиди, жди.

И уже минут через пятнадцать явился на место происшествия в кабине трактора.

Адель пожелала было наблюдать за процессом, но бээмвэшник только буркнул:

– Нужна ты нам здесь.

Подхватил ее на руки, отнес к своему «джипу», усадил. Даже музычку заботливо включил – естественно, радио «Шансон». И не успела Адель прослушать бессмертный хит про лебедя с падшей звездой – машина ее оказалась на шоссе. М-да, дела так себе: бампер наполовину оторван, пороги помяты. И какую байку для Фрица придумать?..

Адель расстроенно стирала – собственным носовым платком – грязевые разводы, обнаруживала новые царапины и мрачнела все больше.

– Лобовуха была бы хуже, – философски прокомментировал бээмвэшник.

– Может, в страховую заявление написать? – пробормотала она. – У меня каско…

– Делать не хрен, – пожал плечами парень. – Ментов ждать, бумажки собирать.

Действительно очень не хотелось. И Фриц тогда ведь точно обо всем узнает.

Парень будто мысли ее прочитал. Предложил:

– Не парься. У меня дружбаны тут на сервисе. Поехали. За один день все поправят.

– А денег сколько? – деловито поинтересовалась она.

– Не заморачивайся, – отмахнулся тот. – У меня хватит.

И глазки явно маслеными стали. Ручонки тоже распустил: делает вид, будто рассматривает ту же царапину, что и она, придвигается все ближе, лапу водрузил на ее плечо… Обычный хам – на обычной бандитской «БМВ».

Но ей ведь как раз такого и не хватает!

Адель ловко вывернулась из объятий. Обворожительно улыбнулась:

– Буду вам очень благодарна!

– Вам… Еще по отчеству назови, – усмехнулся тот.

– А как вас… тебя… кстати, зовут?

– Савва.

– Меня Адель.

– Прям как звезду какую-то оперную, – хмыкнул парень.

Прижал ее к заляпанному грязью «Шевроле» и впился ей в губы наглым, горячим поцелуем.

* * *

Савва оказался идеальным любовником. Точнее, они с Фрицем – не зная друг о друге – составляли прекрасный тандем. С мужем можно было понежничать, поговорить, те же колыбельные послушать. Савва на ласки времени не тратил. Когда встречались – в его съемной, очень холостяцкой квартире, – налетал с порога. Грубо, мощно, с пуговицами и застежками не считался. Адель даже взяла за правило обязательно брать с собой сменные кофточки и колготки.

После жаркого секса бормотал сытым котом:

– Хорошо с тобой!

Савва не скрывал: его ситуация устраивала абсолютно.

А муж, надеялась Адель, не узнает.

Ее могли, конечно, выдать припухшие от поцелуев губы, случайный синяк на предплечье, умиротворенный, счастливый взгляд… но Фриц, к счастью, был очень занят на работе. Приходил поздно. Быстренько чмокал в щечку жену, равнодушно клевал кулинарные изыски тети Нины и уже за столом начинал зевать. Да еще, бедняга, переживал, что супруге его внимания не хватает. Бормотал виновато: «В выходные… обязательно! Сделаем шашлычки, сходим в баньку…»

– Да ладно, у меня на работе тоже завал, – лживым голосом отзывалась Адель.

Работал муженек, оказалось, не зря – зарплату ему изрядно повысили, выдали бонус. Фриц – нет бы с немецкой педантичностью скопить – весь его потратил на новую машину жене.

Адель – чтоб Савву уесть – попросила себе «БМВ». Тоже «икс-пятый», но только что из автосалона.

– Фриц твой золото, а не мужик! – вздыхала тетя Нина. – Повезло тебе, Адель, ох, повезло!..

…А на ближайшие выходные муж решил устроить для супруги праздник. Программу держал в секрете, но тетя Нина – она принимала в подготовке непосредственное участие – конечно, все разболтала:

– В Париж тебя хочет отвезти. В пятницу туда, в воскресенье обратно. Просил меня фотографии твои найти, для визы.

– Кто б возражал! – обрадовалась Адель.

Чмокнула тетю Нину в щечку:

– Спасибо, что предупредила. Я хоть маникюр сделаю! И обуви у меня нет для Парижа.

В четверг – когда пришла к Савве – с порога выпалила:

– Я ненадолго.

Еще нужно было успеть в парикмахерскую, и на работе дела оставались.

– Когда отпущу, уйдешь, – буркнул тот.

В своем стиле налетел на нее прямо в коридоре. Прижал к стене, распахнул кофточку, щелкнула, разрываясь, резинка трусиков…

В этот момент звякнул дверной звонок.

– Да пошли вы все! – в запале пробормотал Савва.

Подхватил Адель на руки, поволок в спальню.

Однако давили на кнопку беспрерывно.

Савва положил ее на кровать, пообещал:

– Щас вернусь. Только прибью гада.

Накинул халат, поспешил в прихожую.

Адель услышала сначала, как распахнулась дверь. Потом – знакомый голос. Два знакомых голоса.

Она в ужасе вскочила, пытаясь найти одежду.

А на пороге комнаты уже стоял Фриц. Молча.

Было бы легче: закричи он на нее. Начни бесноваться. Ударь. Но муж просто смотрел. Недоуменно, испуганно. Моргал – будто ребенок, который верит: закроешь глаза, и кошмар растворится.

– Фриц… – выдохнула Адель. – Это… это не то, что ты думаешь.

Чего еще говорить? Как оправдываться? Когда она в чужой квартире. Постель разобрана. Кофточка – застегнута через пуговицу, впопыхах.

Вспомнился вдруг один из ее эфиров. Передача про супружеские измены. Гости в студии – гадалка, психолог, светская львица – дружно сошлись во мнении: если тебя засекли, молить о прощении бессмысленно. Чтобы вывернуться, надо самой обвинять, наезжать, высказывать претензии.

Когда снимали, Адель казалось: идея неплоха. Только сейчас она поняла всю ее бредовость. Не глупо ли наезжать, когда ты в чужой квартире и без одежды?

А Савва, блин, хорош: стоит с видом моя хата с краю. Бояться (если вдруг Фриц кинется в драку) ему нечего. Молодой завсегдатай фитнес-клубов против толстяка-диабетика – исход поединка предрешен заранее.

Хотя мог бы мужа в квартиру просто не пустить. Или как минимум задержать в коридоре, чтоб Адель одеться успела.

– Кто тебе сказал? – горько вздохнула жена.

Фриц посмотрел непонимающе:

– Что?

– Кто сдал меня?

– Какая разница, – отмахнулся немец. Губы дрогнули. Лицо исказила усмешка: – Я не поверил, конечно. Был уверен: на тебя наговаривают. Просто так сюда поехал. Для смеха…

– Прости меня, Фриц, – опустила голову Адель.

Потянулась коснуться его руки – но муж шарахнулся, будто от чумной. Посмотрел на нее почти с отвращением, страхом. Ни капли, ни следа в глазах прежней, всепоглощающей и всепрощающей любви.

И выглядит ужасно: лоб весь в поту, свитер под мышками потемнел от влаги.

Савве достало наглости снисходительно, свысока улыбнуться.

– Эх, Адель… – Фриц безнадежно махнул рукой.

Ему явно было плохо – не только морально, физически. На лице ни единой краски, щеки ввалились, рот дергается.

– Я… я любил тебя, – пробормотал муж. – Я так тебя любил!

Руки тряслись, лицо стало не просто иссиня-бледным – черным каким-то.

– Я тоже любила тебя, Фриц, – опустила голову Адель.

– О, да! – саркастически молвил немец.

Он теперь дрожал весь – плясали губы, даже щеки дергались. Пошатнулся, попытался схватиться за воздух.

Савва нахмурился, шагнул к нему, но не успел. Фриц тяжело обвалился на пол, голова запрокинулась.

– Боже! – ахнула Адель.

Бросилась было к мужу. Остановилась. В страхе уставилась в застывшее лицо.

Любовник подхватил Фрица под мышки, приподнял, шлепнул по щеке:

– Эй, дядя! Не помирать мне тут!!

Однако глаза Фрица уже бездумно смотрели куда-то в потусторонний мир.

– Дьявол… – Савва растерянно обернулся к ней.

– Он умер? – истерически выкрикнула Адель.

– Хрен его знает. – Любовник бестолково щупал Фрица за шею, пытаясь найти пульс. Наконец, облегченно пробормотал: – Дышит вроде. – Цыкнул на Адель: – Чего застыла?! «Скорую» вызывай!

«Ох, тема будет для коллег из редакции новостей! – мелькнуло у нее. – Муж застиг жену на квартире любовника… и скончался от разрыва сердца… Тьфу! Что я каркаю?!»

– А где… где телефон? – пробормотала она.

– У тебя под носом! – Савва сам схватил аппарат с тумбочки, набрал номер.

Адель же опасливо приблизилась к супругу. Ох, какой же он бледный. Дышит со свистом. Инфаркт? Инсульт?

Савва лихорадочно диктовал диспетчеру адрес. Вдруг крикнул ей:

– Болел он чем?

И ее внезапно осенило.

– Диабет! – пробормотала она почти радостно. – У него диабет. Инсулинозависимый!

Любовник ретранслировал ее слова диспетчеру «Скорой».

Адель же поняла, что ей нужно делать.

Решительно запустила руку во внутренний карман мужниного пиджака.

Савва положил трубку, удивленно уставился на нее:

– Ты чего?

– Шприц ищу, с инсулином… – пробормотала она. – У него, видно, сахар повысился! От переживаний!

Адель знала: дома муж пользуется инсулином в ампулах (так дешевле). Но, когда куда-то уходит или уезжает, всегда берет с собой ручку-шприц с лекарством. Держит во внутреннем кармане пиджака.

Вот она! Ее спасение!

Адель дрожащими руками распечатала упаковку и – не до асептики сейчас! – вонзила иглу в руку мужа. Если она права – Фриц должен прийти в себя через пару минут.

Савва склонился над немцем, снова похлопал того по щеке. С сомнением в голосе поинтересовался:

– Думаешь, поможет?

– А что – просто сидеть и «Скорую» ждать? Полчаса, час? – огрызнулась Адель.

Вспомнила, как уже спасла мужа однажды. Во время, кстати, их медового месяца на Мальдивах. Тогда они на весь день уехали на экскурсию – сначала в рыбацкую деревню, потом – на пикник на необитаемом острове. Фриц был счастливо возбужден, осыпал ее комплиментами, постоянно фотографировал. И за приятными хлопотами позабыл про свой укол.

Почти точно так же тогда все происходило: вспотел, слишком сильно даже для жаркого дня. Но при этом – дрожал, его просто колотило всего. А дальше – без сил опустился на песок. Видно было: слаб до чрезвычайности. Даже руку не мог приподнять. И губы шевелились с трудом. С видимым усилием прошептал:

– Укол! Срочно!..

Адель тогда тоже не растерялась. Вытащила из пляжной сумки шприц-ручку, ввела мужу инсулин – и лекарство подействовало очень быстро. Уже через полчаса они снова целовались.

Но сегодня… Прошла минута, вторая – однако Фриц по-прежнему не шевелился. И «Скорой» – как не было, так и нет.

Адели стало страшно. Неужели она сделала что-то не то?

«Но ведь выглядело все сегодня точно, как тогда, на Мальдивах! – успокаивала себя она. – Он весь потный был, но при этом мерз! И тоже был как неживой, на вопросы не отвечал, даже рукой не мог пошевелить!»

Потом, даже если вдруг у мужа инфаркт – чем ему (диабетику!) может повредить инсулин?

…Подмога явилась, когда она совсем потеряла надежду.

Доктор прошел в комнату, выслушал ее сбивчивые объяснения. Мазнул взглядом по пустому шприцу, нахмурился:

– С чего вы решили, что нужно колоть инсулин?

– Н-ну… его трясти стало. Вспотел, бледный был очень. Я подумала…

– Это он вам сказал, что пропустил предыдущий укол? – перебил врач.

– Нет, – смутилась она. – Он не успел ничего сказать, я сама так решила. – Испуганно произнесла: – А что? Не надо было?..

Доктор не ответил. Склонился над Фрицем, оттянул веко, пощупал пульс. Озабоченно молвил:

– Плохие дела. Срочно в больницу!

– Но что с ним? – снова всунулась Адель.

– В коме он, – отмахнулся врач.

Достал из кармана рацию, велел водителю:

– Мухой сюда с носилками!

Цыкнул на Савву:

– Поможешь его вниз снести.

Пустую ручку-шприц доктор положил в карман.

– Я его жена. Мне можно поехать с вами? – неуверенно предложила Адель.

– Нет, – неожиданно резко отрубил медик.

– Но почему? – опешила она.

– Не до тебя в машине будет. Его реанимировать надо. Хочешь – добирайся сама. Первая городская больница.

Доктор решительно ее отстранил. Мужчины взвалили Фрица на носилки, громко топоча по кафелю подъезда, поволокли вниз – грузового лифта в доме не было.

Адель осталась одна в квартире любовника. Мимолетно взглянула на себя в зеркало, с удивлением увидела, что улыбается. Саркастической, нервной улыбкой. Попыталась стереть ее с лица – не вышло. Теперь еще и нервный смех напал, губы – почти как у Фрица перед припадком – затряслись.

До чего жизнь непредсказуема и жестока. Ведь еще с утра она собиралась – с почти любимым мужем – в Париж. И буквально за пару часов все пошло наперекосяк!

Господи, сделай так, чтобы Фриц не умер!

* * *

В больнице Адель долго металась между приемным отделением, справочной и реанимацией. Никак не могла выяснить: где находится муж, что с ним, какие прогнозы. Лишь полчаса спустя к ней вышел доктор. С хмурым лицом объявил диагноз:

– Похоже на гипогликемический шок.

– Это что такое? – растерялась Адель.

– Когда сахар в крови резко падает. Слишком резко.

Сердце упало. Она пробормотала:

– Это… это из-за укола… моего?

– Возможно, – сухо ответил врач. – Он явно сделал себе инъекцию. Вовремя. А вы ему еще добавили.

– Но… – растерянно воскликнула она. – Я же видела: ему нехорошо! Очень бледный был. Мерз, руки дрожали. Все симптомы налицо!

– А вы не медик, чтобы в симптомах разбираться, – пожал плечами врач. – Мало ли, почему его трясло? Перенервничал скорее всего. Вы ведь, кажется (слегка смутился, подбирая слова)… в тот момент с ним ссорились?

– Не важно, что мы с ним делали, – отрезала она. – Важно, что муж выглядел не просто расстроенным. Но совершенно больным. От нервов так трясти не может, понимаете?

– И вы решили самостоятельно поставить ему диагноз, – холодно парировал доктор. – Хотя должны были прежде всего спросить – его самого, – когда он в последний раз колол себе инсулин.

– Да не успела я спросить! – опустила голову она. – Он сознание потерял.

– Вот и нужно было немедленно «Скорую» вызывать. А не самодеятельность устраивать, – приговорил врач.

– Но я же, как лучше, хотела, – прошептала Адель. – И «Скорую» тоже вызвала. Сразу.

Однако врач безжалостно молвил:

– Молите теперь бога, чтоб выкарабкался он.

* * *

Сидеть под дверью реанимации Адель не стала – помчалась домой.

Тетя Нина кинулась к ней с порога:

– Аделечка, что-то случилось?

Она внимательно взглянула на помощницу. Процедила:

– С чего вы взяли?

– Ну-у… – смутилась тетя Нина. – У тебя такое лицо…

Хотя сама тоже бледна, словно смерть. При том, что утром – когда Фриц собирался на работу, а Адель в парикмахерскую (ну, и к Савве) – выглядела домработница прекрасно.

«А не она ли сдала меня муженьку?!» – мелькнула догадка.

– Вы с Фрицем сегодня общались? – спросила Адель как можно небрежнее.

– Да, да, – с готовностью откликнулась экономка (будто давно отрепетировала ответ). – Помнишь, он утром сказал, что вернется поздно? А где-то в полдень вдруг приехал. Сказал, документы важные забыл. И сразу в свой кабинет пошел. А потом я услышала – телефон звонит. Городской. Фриц из кабинета ответил. Говорил пару минут, потом выбегает – лицо бледное. Сначала к выходу, потом вдруг будто вспомнил. Остановился. Вернулся в кухню. Из аптечки шприц достал, ампулу. Укол себе сделал…

– Где они? – перебила Адель.

– Кто?

– Шприц, ампула!

– А… а зачем вам? – растерянно пролепетала экономка.

– Где?! – возвысила голос хозяйка.

– В мусорке… но я не понимаю…

Адель бросилась в кухню. Вывалила мусор из ведра прямо на пол. Вот они. Шприц… пустая ампула из-под инсулина… Маркировка обычная – «инсулин U-40».

Никакого криминала.

– Адель. Что случилось? – Голос экономки обрел внезапную твердость.

– Фриц… в реанимации… В тяжелом состоянии… – всхлипнула она.

По лицу тети Нины промелькнула тень. Ничего больше не спросила – молча сделала шаг назад. Навалилась на стену. Лицо – виноватое.

«Точно. Она меня и сдала! – уверилась Адель. – Но откуда, гадина, узнала?!»

Схватить экономку за грудки и вытрясти признание. Преступлением больше, преступлением меньше! Ее ведь уже подозревают в покушении на жизнь мужа. Тяжкие телесные, что она нанесет домработнице, особо на приговор не повлияют.

А тетя Нина – вот змея-то фальшивая! – обнимает ее. Бормочет ласково:

– Аделечка, не переживай!.. Все уладится!..

И даже не спросила, что с Фрицем. Почему он в больницу попал.

…В этот момент зазвонил городской телефон. Адель схватила трубку:

– Алло?

– Могу я услышать Адель Александровну? – поинтересовался сдержанный женский голос.

– Да, да, это я! – выкрикнула она.

И узнала, что ее муж пятнадцать минут назад скончался.

Адель положила трубку и выдохнула:

– У… умер.

Тетя Нина стояла бледнее, чем Фриц перед обмороком, судорожно глотала воздух. Наконец, выдавила:

– П-пусть… земля ему будет пухом.

* * *

Вскрытия Адель ждала со страхом.

Однако причина смерти в заключении значилась совершенно невинная: острая сердечная недостаточность.

– Но… вы же говорили про гипогликемический шок?! Очень низкий уровень сахара? – кинулась она к лечащему врачу. – Что это из-за моего укола случилось?!

– Низкий уровень сахара мог спровоцировать сердечный приступ, – пожал плечами врач. – Но сам по себе причиной смерти не явился. Это я вам ответственно заявляю.

– Слава богу, – возвела глаза к небу Адель. И тут же поправилась: – То есть слава богу, что это не я в его смерти виновата…

– Нет, не вы, – согласился доктор. – Совершенно очевидно: даже если доза была превышена вдвое – от этого умереть он не мог.

– А вы смогли выяснить – сколько у него в организме было инсулина? – поинтересовалась она.

– К сожалению, это невозможно, – пожал плечами врач. – Современная медицина в состоянии определить лишь его присутствие в организме – но не количество.

– Значит, ему все-таки с сердцем плохо стало… – пробормотала она.

Врач чуть раздраженно пожал плечами. Ему явно хотелось побыстрее распрощаться со свежеиспеченной вдовой. Он отечески похлопал ее по плечу, подытожил:

– Скорее всего. Что вы хотите – диабет, возраст…

«Не диабет его убил – я, – терзала себя Адель. – Своим предательством, своей подлостью…»

А вот кто выдал ее?

Тетя Нина – кому еще! У домработницы – в отличие от лопушка Фрица – глаз острый. Наверняка приметила следы от поцелуев на шее хозяйки. Разорванные кофточки. Неужели даже не поленилась проследить ее до квартиры Саввы?

Только что толку устраивать допрос без доказательств, экономка все равно будет отпираться. Надо просто, безо всяких объяснений, выгнать ее – и все.

Но только тогда – малодушно подумала Адель – она опять останется абсолютно одна, в пустом доме, без поддержки.

И решила: двуличную домработницу она уволит обязательно. Чуть позже, когда немного отойдет от смерти Фрица.

Алексей Данилов

Адель – когда признавалась в своей любвеобильности, рассказывала о мужьях и любовниках – выглядела слегка смущенной. Явно боялась, что я стану ее осуждать. Хотя с чего бы? Молодец, деваха. Знает, чего хочет, – и планомерно добивается своего.

А что ей в голову засела мысль, будто она сама мужей убивает, – то полная чушь. Так мне по крайней мере казалось – когда Адель рассказывала про первого своего супруга, Григория. А вот когда речь зашла о Фрице…

Пока Адель излагала о знакомстве с немцем, его ухаживаниях, свадьбе, медовом месяце, я по-прежнему не ощущал ничего настораживающего.

Но едва телеведущая начала описывать их семейную жизнь – как они сняли загородный дом, стали его обустраивать, – я вдруг поймал ослепляющую, жаркую волну ненависти. Кто-то (лица я, естественно, не видел) желал им зла. Искренне, ежечасно и ежеминутно, полной горстью.

Впрочем, у каждого более-менее успешного человека существуют завистники. Объективно красотка Адель могла раздражать многих. Она продолжала делать карьеру, вышла замуж за успешного, искренне влюбленного в нее человека. Кто бы сомневался, что ей завидовали. Я почувствовал: на нее и порчу насылали. Восковая куколка, сердце пронзила игла. Примитивные, деревенские забавы. Способные разве что вызвать мигрень. Но головную боль вызывают также перепады атмосферного давления, снижение уровня сахара в крови, колебания гормонального фона и еще множество не метафизических – физических и физиологических факторов.

Однако ореол черного вокруг благополучной с виду пары становился все гуще. Сто процентов: дело тут не в доморощенном колдовстве.

– Вашего мужа отравили, – вдруг вырвалось у меня.

Адель осеклась. Взглянула на меня с ужасом. Севшим голосом пробормотала:

– Как? Кто?..

– Не знаю. Но вы с ним – отравителем – скорее всего знакомы.

Она нахмурилась. Растерянно переспросила:

– С ним?

– С ним – или с ней. Фамилию, имя и адрес по прописке сказать, к сожалению, не могу, – буркнул я.

Я вдруг вместо недавней бодрости опять почувствовал бесконечную усталость. Все ж не зря соблюдаю принцип: семь консультаций в день. Это предел моих возможностей. А восьмая – в неурочное время, вместо ужина – меня окончательно доконала. Голова раскалывалась, перед глазами все плыло. Кажется, недомогание было видно и со стороны. Во всяком случае, Адель забеспокоилась:

– Вам плохо?

Соблюдать политес я не стал:

– Я весь день работал. И последний раз ел восемь часов назад.

Она поспешно вскочила:

– Да, простите! Простите, ради бога! Вы бы просто меня остановили… Я сейчас уйду.

«И скатертью дорога!» – едва не вырвалось у меня.

Чего мне стоило просто с ней распрощаться!

Однако с губ – против воли моей – вдруг сорвались слова:

– Впрочем, если желаете, можем поужинать вместе. Я хочу узнать окончание вашей истории.

* * *

Адель предчувствовала: Бог ее покарает.

И это случилось на следующий день после похорон Фрица.

Она проснулась поздно, с тяжелой головой. На поминках, естественно, выпивала. А чтобы уснуть, приняла снотворное. Тетя Нина пыталась таблетки отнять:

– Не знаешь, что ли? Нельзя со спиртным!

Но Адель вырвала облатку. Авось выдержит сердце. А не выдержит – туда ей и дорога.

Смерти как избавленья Всевышний ей не послал. Только жестокую головную боль.

А когда спускала ноги с кровати, вдруг стрельнуло под левую лопатку. Больно стало – она аж ахнула. Неужели сердце, накаркала домработница?

Но болела, скорее, спина. А «мотор» бился ритмично, в обычном темпе. Попробовала глубоко подышать – вроде легче стало. Осторожно добрела до кухни, напилась ледяной воды.

Верная себе тетя Нина опять повсюду расставила фотографии усопшего, возле каждой – рюмочка с черным хлебом. Этот его взгляд – всегда смущенный, чуть виноватый…

– Теть Нин! – рявкнула Адель.

И снова – согнулась от боли чуть не пополам. Да что с ней такое?

Явилась домработница. Хмуро спросила:

– Звали?

А неведомые демоны уже охватили всю спину, выжигают на коже огненными лапами.

– К-корвалолу м-мне накапайте, – непослушными губами попросила Адель.

И рухнула в кресло.

Пока домработница наливала лекарство, Адель кое-как сумела пристроиться – левое плечо упирается в спинку кресла, правая нога неестественно вытянута. Стало немного легче.

Выпила корвалолу. Попыталась подняться – снова спину будто щипцами раскаленными жжет.

Адель вновь упала в кресло, застонала.

– Эк тебя перекосило. «Скорую» надо, – со знанием дела произнесла тетя Нина.

Врачи явились быстро, лица озабоченные. (Адель когда-то делала передачу, знала: с медиков за смертность у молодых головы снимают.)

Слушали, снимали кардиограмму, щупали пульс, измеряли давление. Наконец, вынесли приговор:

– В порядке у вас сердце.

– Но я же шевельнуться не могу! – возмутилась Адель.

– Возможно, колика почечная. Или остеохондроз, – пожал плечами врач. – Но жизни вашей ничего не угрожает. Обращайтесь в поликлинику по месту жительства.

Хорош остеохондроз, когда она скоро на стенку полезет!

Напилась анальгину, но-шпы, кетанова – все без толку. Если сидеть, хитро скрючившись, вроде нормально. А стоит шевельнуться – будто раскаленным прутом боль пронзает. Единственно хорошее: корить себя за смерть Фрица сил элементарно не оставалось. Вся энергия уходила на то, что с собственной болью справляться.

В тот же день вызвала такси, отправилась в поликлинику. Сдала – по срочному тарифу – анализы, сделала УЗИ, рентген. Пока таскалась от кабинета к кабинету, совсем измучилась, слезы сами собой лились. Хорошо, догадалась верному другу, Иннокентию Степановичу, позвонить. Тот сразу, как смог освободиться на работе, приехал – поддерживать ее физически и морально.

Все анализы у Адели оказались в норме. Единственное, что врачи углядели: межпозвоночную грыжу.

Однако хирург пригвоздил:

– Болеть там особо нечему. Ну, грыжка. Маленькая. У каждого второго такая.

Выползла из кабинета зареванная. Спина (от дополнительных переживаний) разболелась кошмарно.

Иннокентий Степанович кинулся к ней, подхватил под руку, воскликнул встревоженно:

– Что, Адель?

Очередь замерла в предвкушении услышать страшный диагноз.

Адель же всхлипнула:

– Он… дурак этот врач! Вообще сказал, что ничего страшного!

– Так радуйся! – усмехнулась какая-то женщина с рукой на перевязи.

Иннокентий Степанович нахмурился.

Адели даже показалось – сейчас отправится в кабинет. Выскажет злому хирургу, что нельзя так с пациентами!

Однако не дождалась.

– Поехали домой, Адель, – тихо произнес Иннокентий.

Пока вез на своем скромном «жигуленке» – всю дорогу честно утешал. А едва помог войти в дом и усадил в кресло, выдал:

– Готовься рвать и метать. Я думаю: прав тот доктор.

– Что?.. – На ее глазах вновь выступили слезы.

– Серьезной болезни у тебя действительно нет.

– Да! Я прикидываюсь! Чтоб все меня жалели! – истерично выкрикнула она.

Неловко повернулась, скривилась от боли. Иннокентий Степанович будто не заметил ее страдальческой гримасы. Спокойно продолжил:

– У тебя вчера был тяжелый день. А организм в ответ на стресс много причудливых реакций способен выдать. Боль – самая простая из них. Переживешь смерть Фрица – и спина пройдет.

– Но мне с каждым часом все хуже и хуже! Я уже шевельнуться не могу! А этот козел (она имела в виду давешнего хирурга) меня на лечебную физкультуру направил!

– И он абсолютно прав, – безжалостно пожал плечами Иннокентий Степанович. – Раз направил – сходи.

Легко им всем говорить! Когда она шевельнуться не может! А ее хотят заставить упражнения выполнять!

– Не жалей себя, Адель, – проницательно взглянул на нее старый друг. – Ты молода. Красива. Богата. А здоровье – вернется. Я тебе тоже как врач говорю.

– А что мне сейчас-то делать? – убитым голосом спросила она.

– Как что? – улыбнулся Иннокентий Степанович. – Искать спортивную форму.

И убедил – назавтра она отправилась на лечебную физкультуру.

Жуткое местечко: муниципальная поликлиника, суровая тетка в регистратуре, по обшарпанному холлу гуляют сквозняки.

– Мне назначено на три, – робко обратилась к очереди Адель.

– Еще человек на тринадцать сорок не прошел, – отбрили ее старухи, облепившие кабинет.

Адель с трудом опустилась на единственный свободный стул.

Бабуся, что сидела по соседству, не сводила с нее глаз. Когда девушка поморщилась от боли – нет бы утешить! – буркнула:

– Без очереди не пустим. Мы все больные.

«Что я здесь делаю?!» – спросила себя Адель.

Неприветливый холл, бедно одетые, обозленные пациенты. Вся атмосфера будто кричала: здесь не исцеляют! Максимум – немного облегчают страдания.

«Может, за границу лечиться поехать?!» – вдруг осенило ее.

Деньги – спасибо наивному, плюшевому Фрицу – теперь были.

Немец – как положено добропорядочному супругу – все свое состояние завещал любимой жене. Сбережения, правда, не гигантские, недвижимости и вовсе не было. Но при желании она теперь может как минимум десять лет просто прожигать жизнь. Путешествовать. Менять машины.

«В Германии хорошая медицина, – начала размышлять Адель. – В Израиле. Да хоть в Москву для начала съездить! Пока в нашем городке меня окончательно не угробили!»

Вольно здоровым – хирургу или тому же Иннокентию Степановичу – выносить вердикты, что болезнь ее несерьезна. Адель даже с ними согласиться готова, что жуткие боли – реакция на стресс. Но, умники, тогда найдите, как облегчить ее страдания!

Когда подошла ее очередь, в кабинет лечебной физкультуры она практически вползла. Полтора часа на кособоком стуле и сквозняке окончательно доконали.

– Направление? – хмуро поинтересовался молодой парень в белом халате поверх хирургического костюма.

Стрельнул глазами в диагноз, скептически хмыкнул. Велел:

– Проходите в спортзал.

Оказался тот комнатухой не больше кухни в ее бывшем коттедже. Ковролин с запашком плесени, шведская стенка, парочка фитболов, рядок деревянных палок. На стенах – фотографии. Странные. Собаки греются на солнце. Кошка в изящном прыжке. Беспечный полет чаек.

Явился доктор (или он методист?). Почему-то босиком.

– Зачем тут звери? – поинтересовалась Адель.

Парень улыбнулся:

– У них у всех – в отличие от нас, двуногих – здоровые позвоночники. Специально фотографирую и вывешиваю. Чтобы вы, пациенты, пример с них брали.

Взглянул на Адель ясными глазами, попросил:

– Дай руку.

Она повиновалась.

Ждала, что будет проверять пульс, – нет. Доктор просто подержал ее ладонь в своих. Лицо задумчивое.

«Дурачок какой-то», – опасливо подумала Адель.

Парень отпустил ее, велел деловито:

– На четвереньки встань.

– Вы смеетесь? – опешила она. – Я не смогу!

Шагала-то по капельке, волокла себя бережней антикварной вазы.

– Все ты можешь, – заверил доктор.

И – Адель даже охнуть не успела – провел что-то вроде подсечки, аккуратно опустил ее на четвереньки. В спину стрельнуло, она вскрикнула.

– Сейчас пройдет, – безапелляционно заявил врач. – Пока ничего не делай, просто расслабься.

Схватил под мышки, без церемоний, словно кулек, протащил по полу. Приказал:

– За шведскую стенку хватайся.

Адель – пораженная происходящим – повиновалась.

Парень подошел сзади, предупредил:

– Сейчас будем с тобой упражнение делать.

Наклонился, обхватил за талию (ее пятая точка уперлась ему в бедра).

Она нашла в себе силы пошутить:

– Хорошо мы с вами, наверно, смотримся.

Мучитель не ответил. Сжал ее спину еще крепче и уверенно, сильно, плавно начал тянуть. От стены.

– Ой, – пискнула Адель.

– Неправда, не больно, – отмахнулся парень. – Главное: руки не отпускай.

Она вцепилась в шведскую стенку изо всех сил. Боли – привычной, оглушительно острой – действительно не было. Тянущее, неприятное ощущение – не больше. А парень, кажется, ее сейчас пополам разорвет. Тянет изо всей мочи. Запыхался, вспотел. Впрочем, пахнуло от него не потом – дезодорантом и почему-то китайской «звездочкой».

Наконец, отпустил.

– Ф-фу, – выдохнула Адель.

– Это только начало, – отмахнулся медик. Выдал новый приказ: – От стенки чуть-чуть отодвинься, но не вставай. Правую руку отпускай, левую вытягивай, держись теперь только ею. Поясницу ни в коем случае не прогибай.

А сам за правую ногу ее тянет. Сильно, уверенно.

В спине что-то щелкнуло. И опять было всего лишь неприятно.

«То ли я действительно симулянтка. То ли он – гений», – мелькнуло у Адели.

– Меняй руку, – велел врач.

Сам вцепился в другую ее ногу. Потянул. Отпустил. Устало выдохнул. Изрек:

– Жить будешь.

И покинул спортзальчик.

Адель осторожно поднялась на ноги. Каждую секунду со страхом ждала: сейчас вернется боль. Но было ей всего лишь «нехорошо в позвоночнике». Будто она полдня за компьютером просидела, не вставая. Замечательное чувство – после почти полутора суток непроходящих мучений!

Вернулась в докторский кабинет. Выдохнула с пиететом:

– Вы на какие-то особые точки нажимали?

Хотя совсем не похож он на человека, что владеет тайными знаниями. Внешности заурядной, лицо – простецкое, туповатое даже.

Поднял глаза от писанины. Взял в руку листок бумаги, скомкал, сердито молвил:

– Объясняю. Это твой позвоночник. Кривой, косой. – Аккуратно взял бумажку за два противоположных угла. Распрямил. Произнес снисходительно: – А вот как он выглядит сейчас. Я просто вернул ему правильную, изначальную форму. Все.

– Навсегда? – недоверчиво спросила она.

– Ну, нет, естественно, – раздраженно фыркнул парень. – Ты ведь опять начнешь сутулиться. Читать в постели. За рулем, как все дамы (он вытянул шею) – в ужасе таращить глаза. Чтоб стойкая ремиссия была, нужно заниматься каждый день.

– Я… я приду! – поспешно откликнулась она.

– А мне здесь с тобой возиться некогда, – отрезал молодой человек. – Случай не смертельный, самостоятельно справишься. Вот тебе комплекс упражнений, – протянул ей «слепую» ксерокопию. – Выполняй дома, сама.

Однако Адель никогда не упускала того, что может принести ей реальную пользу. На бумаженцию, что протягивал парень, даже не взглянула. Деловито спросила:

– А частным образом к вам приходить можно?

– Сюда – нет, – пожал он плечами. – У меня полная запись, только по направлениям принимаю.

– Но я могу заплатить. Хорошо, – не сдавалась она.

Доктор взглянул на нее с интересом.

– Ну… тогда есть один вариант. Я работаю на полставки в фитнес-клубе. Можете записаться ко мне на персональные тренировки. Но для этого придется покупать членскую карточку.

– Не проблема, – отмахнулась Адель. – Что за клуб?

– «Олимпик Стар».

Самый крутой в их городе.

– Я давно хотела купить карточку именно туда, – заверила Адель.

* * *

Иннокентий Степанович предупредил ее сразу:

– Смотри, не влюбись в него.

– Вы с ума сошли! – фыркнула тогда Адель. – Во что там влюбляться-то? Ни рожи, ни кожи. Ни денег. И говорить с ним не о чем.

Вспомнила, улыбнулась:

– Однажды после тренировки предложила ему кофе вместе выпить. У Макара рабочий день как раз закончился, я тоже не спешила. Ну, и пошли: там же, в клубе. В аквабар у бассейна. Короче, кошмар полный. Все полчаса про бабку какую-то рассказывал, с переломом шейки бедра, как он ее на ноги поставил! По своей авторской методике.

– А твой Макар по профессии врач? – заинтересовался Иннокентий Степанович.

– Нет. Институт физкультуры окончил, – фыркнула она. – И курсы какие-то по ЛФК. На спорте – буйнопомешанный. Движенье – жизнь, болит горло – отжимайся, на душе пусто – бегай в парке. Примитив! Но, – она снова расплылась в улыбке, – мне помогло!

Иннокентий Степанович посмотрел на нее фирменным своим, изучающим, цепким взглядом. Адель смутилась. Чуть виновато произнесла:

– Я б давно бросила и Макара, и клуб этот. Сразу, как спина прошла окончательно. Но просто я карточку клубную купила на год. Так выгоднее получалось. Но я туда не ради Макара езжу. Мне пилатес нравится, бассейн, йога.

– А раньше ты спортом совсем не интересовалась, – задумчиво произнес ее духовник. – На аэробику ходила от случая к случаю, как на каторгу.

– И очень теперь жалею! – с жаром парировала Адель. – У нас в клубе тетки – пятидесятилетние! – выглядят, как конфетки. На «мостик» встают, талии, как у Гурченко. А я живое полено. На силовой тренировке через десять минут запыхиваюсь, до пола руками дотянуться не могу.

– Но зачем тебе надо дотягиваться до пола руками? – Иннокентий Степанович (человек абсолютно неспортивный) искренне недоумевал.

– Чувствуешь себя лучше. Спиртного совсем не хочется, – начала перечислять она. – Помните, как я… ну, когда Гриша умер… каждый день пила?

– Ох, Адель, – лукаво произнес верный друг. – Ты как будто оправдываешься!

– Ну… я действительно благодарна Макару за то, что он меня вытянул. Из депрессии, из боли этой постоянной!

Хотя, конечно, Адель лукавила.

Покорить Макара ей хотелось. Вообще логики никакой. Тот – как мужчина! – ей абсолютно не нравится. Тощий, нескладный, «повернутый» на любимых своих лечебно-спортивных штучках. Но поди ж ты: когда заглядывала в спортивный зал и видела, как он очередную жертву (особенно симпатичную, юную) на ноги ставит – сердчишко предательски екало. Тем более что инструктор (часть терапии у него такая, что ли?) клиентку всегда обязательно приобнимет, всем весом своим навалится. И хотя среди посетительниц фитнес-клуба было немало дам возрастных, Макара всегда видела она исключительно с молодыми красотками. Ухоженными, в эффектных спортивных костюмах, со скромными (уместными в фитнес-клубе) бриллиантами на пальчиках.

Однажды спросила одну такую юную красотку по имени Зойка:

– У тебя, что ли, спина болит?

Та округлила глаза:

– С чего ты взяла?

– А зачем тогда на лечебную физкультуру ходишь? К Макару?

Зойка хихикнула:

– А, вот ты о чем! Да мы насчет него с девчонками поспорили.

– В смысле?

– В смысле, в смысле! Любовных романов, что ли, никогда не читала? Лучший любовник – это тренер по фитнесу.

– А что, Макар такой хороший любовник? – искренне удивилась Адель.

– Вот мы как раз и хотим это узнать, – фыркнула девица. – Только он непробиваемый. Все остальные тренеры у нас клеятся к девчонкам по-страшному! А если, допустим, ты дочка чья-то – типа меня, с щедрым папулей и с «Мерседесом», – вообще достают. А этот чокнутый. На тренировке обнимал, прижимался. Казалось бы: только повод дай – вообще не отлипнет. Но нет. Не то что в кабак – даже кофе со мной попить после тренировки не пошел. Так что проспорила я.

– Может, Макар верен супруге? – предположила Адель.

– Не женат он ни секунды! – горячо возразила Зойка. – Я ж серьезно к делу подошла, все выяснила. Живет один, в «хрущобе». Ездит на старой «пятерке». – Презрительно прокомментировала: – Не на «бэхе», естественно, пятой, а на «Жигулях»-классике. Вообще непонятно: чего он клювом щелкает? Девчонок молодых, холостых, классных в клубе полно. Любая с ним готова в койку, а то и замуж. Но Макарчик – будто монах какой-то.

– Значит, не девочки ему нравятся, – усмехнулась Адель.

– Нет, – с серьезным лицом вздохнула Зойка. – Наши пи…ры местные к нему подкатывались – послал он их. А ты, что ли, тоже за ним охотиться собралась?

– Куда мне, – вздохнула Адель. – Это ж у тебя и папа богатый, и «Мерседес», плюс сама – молодая красотка. А я одинокая, трудящаяся женщина средних лет.

– Да ладно прибедняться! – хихикнула приятельница. – Купил же тебе кто-то передачу на ти-ви.

Доказывать Зойке, что она пробивалась сама, Адель, конечно, не стала. Та – продукт новейших времен, искренне считает: продается в жизни исключительно все, вопрос лишь в цене. А если встречает на своем пути крепких орешков (вроде Макара), осаду ведет примитивно, в лоб: соблазнить, подкупить. Хотя к инструктору явно нужен другой подход.

И Адель (саму себя уверяла, что действует исключительно из спортивного интереса) такой подход придумала.

Целый сценарий написала – в буквальном смысле для своей передачи! Название звучало эффектно, даже вечный критик Костик оценил: «Резать! Иначе подохнешь!» (цитата из «Повести о настоящем человеке»). А говорить в своей «Гостиной» Адель собиралась о том, что врачи (особенно хирурги) всегда предпочтут удалить под корень, чем длительно и тщательно лечить. Главная героиня для программы нашлась изумительная: дама, коей удалили почку (она считала, что безо всяких на то оснований). Адель собиралась и о собственном опыте рассказать: как обычная межпозвоночная грыжа ее едва не доконала.

И тут на сцене самое место для несговорчивого Макара. Для его теории, будто спорт фактически воскрешает из мертвых.

Он, правда, – чудак-человек! – на передачу идти не хотел. Я, мол, не врач и вообще человек не публичный. Однако Адель прожгла его взглядом. Произнесла проникновенно:

– Не смейте отказываться! Я, между прочим, специально под вас весь сценарий писала!

И поплыл Макар. Впервые за все время, что общались, зазвучали в его речах неуверенные нотки:

– Да я перед камерой слова не выговорю!

А она радостно заверила:

– Ничего! Я вас научу!

Было, правда, искушение с несговорчивым физкультурником поквитаться. За все его небрежение, полный игнор ее – не как пациентки, как женщины. Способов, когда собственную программу ведешь, существует масса. Все время перебивать, в оппоненты выставить скандалиста. Да хотя бы просто не выделить гостю микрофон-петличку – пусть каждый раз терпеливо ждет, пока ему слово дадут. Однако она решила: глупо ссориться. Вдруг у нее опять спина заболит?

Наоборот, выставила Макара не просто главным экспертом, но абсолютным кудесником. Не поленилась, лично съездила в муниципальную поликлинику, где тот практиковал. Выбрала из очереди к его кабинету самую позитивно настроенную бабулю, пригласила в студию. Собственное недомогание представила как неизлечимую болезнь. Еще один гость, врач, пытался вякать: мол, серьезную межпозвоночную грыжу физкультурой не вылечишь, а у вас, девушка, видно, психосоматика была. Однако Адель тут же отобрала у него микрофон, а Макару (тот взялся было соглашаться, что случай телеведущей действительно не самый сложный) под столом наступила на ногу. Сделала знак оператору, чтоб дали ее собственный крупный план. Произнесла задушевно:

– Нет на свете неизлечимых болезней. А вот недобросовестные медики, к сожалению, существуют.

– Зрители уже телефоны обрывают, – проинформировала в наушник ассистентка Лидка. – Хотят знать, где гений твой принимает.

И Адель с удовольствием выложила последний козырь:

– Многие думают: специалисты подобного высочайшего уровня ведут прием лишь в коммерческих лечебных учреждениях. Однако наш сегодняшний герой работает в отделении лечебной физкультуры первой городской поликлиники. Просите у своих участковых направление именно к нему!

– Вы Адели нашей приплатить должны за бесплатный пиар! – лукаво обратилась к Макару ассистентка, едва программа закончилась.

Тот выглядел совсем оглушенным (с гостями часто происходит подобное после первого-то в жизни прямого эфира!). Промямлил:

– Мне… мне даже как-то неудобно.

А врач, что присутствовал на программе, добил:

– Я бы сказал: преступная передача. Нельзя давать серьезно больным людям надежду, что их спасет какая-то физкультурка.

– Да ладно вам. Все болезни в мозгу, – кинулась на защиту Макара Адель. – Некоторым вообще даже не упражнения – плацебо помогает!

Лидка же, когда гости ушли, ядовито шепнула своей начальнице:

– Вы, что ли, замуж собрались? Опять?!

Адель смерила язву уничижительным взглядом.

Цель у нее была единственная – пробить броню Макара. Смутить. Показать ему, что она в своей области тоже профессионал. (Зачем, правда, старалась – объяснить даже самой себе не могла.)

И все получилось.

Макар, когда она лично (тоже особая честь!) провожала его из студии, серьезно произнес:

– Адель. Спасибо тебе огромное.

– Бросьте, – отмахнулась она. – Мы с вами просто рассказали людям правду.

– Да ладно, не скромничай. Ты меня буквально на пьедестал вознесла, – пожал плечами физкультурник. И неожиданно предложил: – Давай завтра в ресторане такое дело отметим.

«О, слышала бы сейчас Зойка!»

Адель покачала головой:

– Спасибо. К сожалению, я не смогу.

– А телефон свой мне оставишь? – Мальчик, оказалось, умеет быть настойчивым!

– Нет.

– Я все равно достану, – усмехнулся он. – В твоей карте в поликлинике или в «Олимпик Старе».

– Макар, – нахмурилась она. – Вы что, не понимаете? Не хочу я с вами никуда идти. И звонить мне не надо. Вы помогли мне со спиной. Я обеспечила вас клиентами. Мы квиты.

– Помнишь, я на тренировках говорил, что ты негибкая? – ухмыльнулся он. – Ты, оказывается, и в жизни такая же.

«Я его распаляю просто, когда отказываюсь».

Что ж. Можно сменить тактику. И добить окончательно. Адель улыбнулась:

– Я просто девчонок из «Олимпик Стара» уесть захотела.

– В смысле? – насторожился он.

– Ну, вы же у нас в клубе темная лошадка. Не замечали, что ли? Клиентки по вам сохнут, обхаживают, любая готова хоть в постель, хоть замуж. А для вас они – пациентки, и только. А я сказала: все дело в подходе. И оказалась права. Меня вы в ресторан позвали. Все. Я победила. И больше от вас мне ничего не нужно.

Думала смутить – но Макар лишь небрежно улыбнулся. Бросил ей:

– Что ж. Я польщен, что моя скромная персона является предметом споров. – И заверил: – Но только если я решил, что мы с тобой в ресторан сходим – мы обязательно это сделаем.

И сходили, конечно. Адель специально договорилась с Макаром встретиться вечером в спортивном клубе. Чтоб все видели.

Машинка у тренера оказалась действительно позорная. В ресторане (когда Адели вручили меню) он тоже явно нервничал. Что ж. Заказывать стерлядь, фаршированную черной икрой, она не стала – попросила скромненькую котлету по-киевски. Но Макара между делом упрекнула:

– Слушай, ты ж мог бы большие деньги зарабатывать!..

Он вздохнул:

– Мог бы. Меня давно зовут и в частную клинику или просто на дом к обеспеченным людям ездить. Не хочу.

– Почему?

– Старушенций своих бросать жаль. Уйду – другого методиста по ЛФК в поликлинике не найдут. Нормального, я имею в виду.

– Ты такой благородный? – усмехнулась Адель.

– Мне с обычными людьми интереснее. Они настоящие. Не то что наши рафинированные дамочки из «Олимпика», – пожал плечами Макар. Галантно добавил: – Тебя, безусловно, я в виду не имею.

– Зато в «Олимпике» все улыбаются. А бабки твои волком смотрят. Загрызть меня готовы.

– Жизнь тяжелая потому что, – усмехнулся Макар. – А я им хоть чем-то помочь могу. Из колясок инвалидных поднимаю, после переломов тяжелых добиваюсь практически полной реабилитации. Гораздо интереснее, чем остеохондрозы лечить, как здесь, в клубе.

– В частной клинике, что ли, пациентов со сложными диагнозами не бывает? – прищурилась Адель.

– Бывает, – спокойно откликнулся он. – Те же старушки мои соберут последние деньги и туда ко мне придут на прием. Но только многие ли смогут – за каждый сеанс платить по сто долларов?

– Да. Ты действительно благородный, – иронически вздохнула Адель.

Он не обратил внимания на насмешку. Серьезно закончил:

– Это для тебя купить абонемент в дорогой спортивный клуб – не проблема. Многие люди совсем по-другому живут.

Адель взглянула на него даже с уважением. Призналась чуть виновато:

– А вот я по жизни – эгоистка.

– Не согласен, – мгновенно парировал он. – Твоя передача…

– Ой, ну, хватит об этом! Я уже объясняла: мы просто поспорили! Я хотела таким образом найти к вам подход.

– Все ты врешь, – тепло улыбнулся Макар. Посмотрел ей в глаза. Предложил: – Поедем ко мне?

Адель внутренне ахнула. Ну, зачем ей нужен этот бессребреник? Человек, безнадежно повернутый на скучной лечебной физкультуре? Им и поболтать не о чем. Разговор все время сворачивает на темы, совсем ей неинтересные: остеохондрозы и прочие шейки бедра.

Но, с другой стороны, молод. Фигура, пусть не божественная, как у ее мимолетного любовника Саввы, но тоже неплохая. Опять же приятно, что из всех диан-охотниц предпочел Макар именно ее. Не самую юную, далеко не безупречно красивую и не сумасшедше богатую.

«Я ведь не замуж за него собираюсь – просто время провести. Опять же для здоровья польза».

В памяти промелькнуло обиженное, почему-то виноватое лицо ее плюшевого медвежонка. Еще четырех месяцев не прошло, как Фриц умер. Но только – уж с самой-то собою надо быть честной! – не скорбела она и по второму своему супругу. А блюсти траур чисто формально – как в девятнадцатом веке! – просто глупо.

Адель отодвинула невкусную киевскую котлету. Улыбнулась Макару. Кивнула:

– Поехали.

* * *

Тетю Нину Адель так окончательно и не уволила – просто перевела на сокращенный, два раза в неделю, график. Шутка ли – одной поддерживать порядок в огромном доме?

Адель продолжала жить в коттедже. Какой смысл съезжать? Фриц, светлая ему память, оплатил аренду до конца года. А собственную квартиру она сдавала.

Во всякие глупости, что дух Фрица ей будет в доме являться, Адель не верила. Тем более тетя Нина наведывалась, отгоняла привидения.

Сегодня, будто назло, у домработницы оказался рабочий день.

И едва она встретила хозяйку на пороге, поняла все сразу. Ни секунды не поверила, что Адель задержалась на работе. Безапелляционно отрезала:

– С телевиденья своего ты всегда зеленая приезжаешь. А сейчас вся светишься. Где гуляла?

– Да с чего вы взяли? – Адель решила стоять насмерть. – У меня прямой эфир послезавтра. Сценарий обсуждали с коллегами.

– С этим, что ли, коллегой – который Костик? – не отставала домработница. – Кто тебя пьяной домой привозил?!

– Тетя Нина, – начала сердиться вдова. – По-моему, вы не в свое дело лезете. И вообще я хочу вас предупредить. Вы у меня работаете только до конца года, пока я за городом живу. А дальше – когда съеду отсюда – ищите себе новое место.

Однако выгнать тетю Нину непросто. Та себя уже членом семьи считает:

– Я уеду – а ты по мужикам шастать пойдешь?

– А хоть и пойду. Вам-то что?

– Зря ты так, Адель, – вздохнула она. – Я ж тебе только добра хочу.

И ни слова больше упрека. Сбежала в кухню, долго всхлипывала у темного окна. Еще утешать ее пришлось.

«Ладно. Действительно она мне уже почти родственница», – смирилась Адель.

А что с Макаром особо не разгуляешься – оно даже к лучшему. Секс с ним, безусловно, неплох. Но душевной близости никакой. И ей про его старух слушать неинтересно, и тот откровенно зевает, когда она ему о своей работе рассказывает.

Адель теперь все чаще задумывалась: неужели ей за всю жизнь ни разу не удастся испытать воспетое тысячами поэтов чувство? Ладно, в оба брака вступала без любви. Но ведь и с любовниками лишь в постели все хорошо. И только.

Даже у Иннокентия Степановича спросила:

– Может, я – человек-индиго? Не способна влюбляться в принципе?

– Ты просто очень нетерпеливая, – усмехнулся ее духовник. – Типичная российская девушка: замуж позвали – сразу соглашаешься. Что за Гришу поторопилась выйти, что за Фрица своего. А любовь – ее долго ждать надо. Искать, караулить.

– Не было у меня возможности ждать, – вздохнула Адель. – С Гришей познакомились, когда я уже на дипломе была. Выбор невелик: или замуж, или одной остаться. Без работы, без поддержки, без квартиры.

– А за Фрица зачем побежала? – упрекнул Иннокентий Степанович.

– Да сама не знаю. Он такой ласковый был, заботливый, уютный. А я после Гришиной смерти чувствовала себя одной в целом свете.

Иннокентий Степанович понимающе улыбнулся. Осторожно спросил:

– Ну а сейчас зачем встречаешься? С массажистом своим?

– Он не массажист, а фитнес-инструктор, – привычно поправила Адель. – Не знаю, зачем. Для здоровья, наверно. Человек порядочный, профессия благородная, не пьет, не курит. Чего еще нужно?

– Сама судьбу свою выбираешь. Вот и не жалуйся, что любовь мимо тебя проходит, – пожал плечами Иннокентий Степанович.

«Может, действительно бросить Макара и начать ждать любовь?» – думала Адель.

Но только… ей уже целых двадцать восемь лет. Внешне – далеко не принцесса. Всего лишь симпатичная молодая женщина. Таких у них в городе тысячи. И половина из них – одиноки. Смотрят в пустых квартирах сериалы, ходят по пятницам на девичники, в отпуск ездят с подругами. Ужасно!

А тут хоть в ресторан, в кино есть с кем сходить. На День святого Валентина – сувенирчик, на Восьмое марта – цветы. И со спиной – тоже очень удобно! – никаких проблем. Макар оказался ответственным человеком. Почти каждый раз, когда она бывала у него дома, сексом не ограничивался. Обязательно заставлял ее комплекс упражнений проделать – под собственным неусыпным контролем.

Да и девчонки из клуба спортивного на нее – соблазнительницу! – теперь с большим уважением поглядывали.

Так и тянулось. До того дня, когда Зойка из «Олимпик Стара» затащила Адель на бикрам-йогу, новую тренировку – в клубе только что появилась. Представляло собой занятие обычные йоговские упражнения, но в очень быстром темпе и при температуре в зале плюс тридцать шесть градусов.

– А мы не умрем? – забеспокоилась Адель. – На сердце какая нагрузка!

– Плевать на сердце. Зато сбросишь – после первой же тренировки! – минимум пару кило, – заверила Зойка. Скептически оглядела приятельницу, добавила ангельским голоском: – Тебе не помешает.

– Спасибо, ты настоящий друг, – усмехнулась Адель.

На Зойкины шпильки она не обижалась. Не зря же на телевидении работает – к женскому яду выработался стойкий иммунитет.

Бикрам-йога Адели понравилась: никаких, к счастью, медитаций, болтовни про стихию огня, доши, вату и праны. Бодренькая, силовая, почти на пределе возможностей тренировка. Даже более юная Зойка под конец занятия скисла, развалилась в шавасане. Адель же героически выдержала все полтора часа.

И в обморок упала уже в раздевалке.

Сознания ей прежде терять не приходилось, потому, когда пришла в себя, никак не могла понять: где она? Что с ней? Почему вокруг столпились полуодетые дамы, девчонки с рецепции, встревоженный Макар?

Попыталась сесть – стены раздевалки качались, распахнутые чрева шкафчиков – будто пасти огромных хищников.

Тренер приподнял ее за подмышки, произнес твердо:

– Адель, ты меня слышишь?

– Да-а… – Голос жалкий, хриплый.

Администратор клуба (Адель слышала) выговаривает инструкторше по бикрам-йоге:

– Ваша вина! Почему не уследили?!

Та – молодая девчонка – виновато оправдывалась:

– Я говорила. Всем говорила! Кто устал, пусть отдыхает!

– Я… я вроде и не устала. – Адель стремительно приходила в себя. – Просто погода меняется. Или давление низкое, у меня бывает.

Оперлась на плечо Макара, поднялась. Просительно взглянула на администратора клуба:

– Пожалуйста, не наказывайте инструктора. Я уже в порядке. Просто… просто перетренировалась.

А Макар шепнул на ухо:

– Подожди минут десять. Я сейчас заканчиваю. Домой тебя отвезу.

Зойка вздохнула завистливо, когда методист ушел:

– Мало тебе двух мужей! Еще третьего оторвала, да какого!

– Брось, – отмахнулась Адель. – Он мне не муж – любовник. – И пустила ответную стрелу: – За тренеров по фитнесу только богатые дурочки выходят. Вроде тебя.

…Макар сегодня хлопотал над ней, как Фриц в лучшие дни. Едва поднялась к нему в тренерскую – сразу чаю горячего заварил, конфетки на стол выставил. Все порывался давление измерить – Адель решительно отказалась.

– И домой меня везти не надо, я на машине.

– За руль – хотя бы в ближайшие два часа – ты не сядешь, – решительно произнес Макар. – Хочешь опять сознание потерять? И в аварию попасть?

– Да я уже в полном порядке!

– Вот и отлично, – спокойно откликнулся он. – Раз в полном порядке, тогда поехали ко мне. Поужинаем спокойно. Я вчера мяса пожарил.

По пути Макар остановился у аптеки. Велел:

– Не выходи, я быстро.

– Средства защиты кончились? – лукаво улыбнулась она.

Ужин дома у Макара известно чем всегда заканчивается.

Тренер не ответил. А когда уже поднялись в его странную квартиру (все стены, как и в поликлинике, увешаны фотографиями животных), протянул тест на беременность. Безапелляционным тоном изрек:

– Прямо сейчас пойди, сделай.

Адель взглянула на него изумленно:

– Мы ж с тобой всегда меры принимаем!

– Стопроцентных мер не существует, – отмахнулся он. – А твой обморок мне не нравится.

– Да нет, Макар, это нереально. – Адель отложила тест.

– Тебе сложно проверить?

– Не сложно, но… – Адель запнулась.

– Что?

– Я просто не говорила тебе… Я забеременеть не могу. В институте еще простудилась, к врачу не ходила – хотя поясница болела почти два месяца. Только потом выяснилось, когда я замуж вышла. У меня трубы непроходимы. Обе. Стопроцентно.

– Это официальный диагноз? – недоверчиво произнес Макар.

– Очень даже. – Она слегка смутилась. – Муж… второй… ребенка хотел. Когда забеременеть самим не получилось, к врачам меня погнал. Ну, обследовали – и выяснили.

– Поня-ятно, – протянул Макар. Скупо улыбнулся: – Но все-таки сделай тест, раз уж я специально заезжал в аптеку.

– Если тебе так хочется перевести продукт… – пожала плечами она и взяла упаковку с тестом.

А через пару минут едва не упала в обморок снова.

Ведь врачи клялись: зачать сама она не сможет!!

* * *

К детям Адель всегда была равнодушна. Шум, производимый малолетними созданиями в общественных местах, ее раздражал, а уж мамочки, что тискали своих отпрысков на глазах у всех, и вовсе бесили. Она искренне не понимала: зачем женщины (если они, конечно, в здравом уме) специально стараются забеременеть. Чуть не с радостью терпят тошноту, отеки, нелепые, огромные животы. Ну, и дальше: бессонные ночи, бесконечные укачивания и прогулки с колясками, детские болезни, капризы. Мороку со школой, подростковые закидоны. Ради чего? Неужели надеются на пресловутый стакан воды, что наследники, возможно, подадут им в старости? Но только куда чаще наоборот бывает (она даже передачу об этом делала): детки являются к постаревшим родителям строго в день пенсии. И ее отбирают.

Впрочем, детоненавистнические мысли Адель благоразумно держала при себе. Хотя, когда выяснилось, что сама забеременеть не сможет, искренне обрадовалась (виду, конечно, не показала).

И тут – на тебе!

Она в полном шоке разглядывала тест. Пробормотала растерянно:

– Может, ошибка?

– Вряд ли, – со знанием дела возразил Макар. – Смотри, какая вторая полоска жирная. Срок у тебя как минимум шесть недель.

И уставился пристально. Произнес:

– Что делать будем?

– А что тут можно делать? – Она уже вполне пришла в себя. – Если еще можно – таблетку специальную выпью. Нет – на чистку идти придется.

– Что ты сказала? – удивленно пробормотал Макар.

– Ну, на чистку. Или на аборт. Как тебе больше нравится?

– Вот так, значит. – Его лицо стало жестким. – Что ж. Дело твое.

Теперь настала очередь Адели удивляться:

– Ты, что ли, оставить хочешь?

– А как иначе – раз Бог дает? – пожал плечами Макар.

– Да ладно, не проповедуй – тебе не идет, – усмехнулась она. – Мы, кажется, с тобой просто любовники. И сразу договорились, что не будем создавать друг другу проблем.

– Я рад, что ты не создаешь мне проблем, – холодно произнес он. – Но тебя, прости, не понимаю. Скоро тридцать. Непроходимость труб – серьезный диагноз. Бог смилостивился – послал тебе утешение. А ты, вместо того чтоб возблагодарить его… – Макар досадливо махнул рукой. – Понимаешь хотя бы, что когда-нибудь захочешь родить, а шанса у тебя больше не будет?!

– Ну, сделаю тогда ЭКО, – отмахнулась она.

– Ох, как все просто! – саркастически ответствовал он. – Своего ребенка убью. В пробирке – сделаю. А ты знаешь, что при ЭКО шансы на успех – не выше двадцати процентов? И что с каждым годом после тридцати они понижаются? И какая это нагрузка на организм – гормональная, психологическая?

Адель смотрела на Макара во все глаза. Наконец, буркнула:

– Но это все мои проблемы. Тебе-то что до них?

Он прикрыл глаза. Пробормотал – словно бы про себя:

– Собери всю волю в кулак, сосчитай до пяти… чтоб ее не убить. – И после паузы в добрых секунд десять произнес: – Ладно, Адель. Я тебя не неволю.

– Да что с тобой! – взорвалась она. – Можно подумать, тебе самому ребенок нужен!

– Нужен, – тихо ответил Макар. И неожиданно мягко произнес: – Давай оставим его, Адель. Пожалуйста.

* * *

На брачный контракт Макар согласился безропотно. Подписал его, а когда вышли от нотариуса, с обидой произнес:

– Я на твою квартиру и счета в зарубежных банках претендовать и не собирался. Ничего про них не знал даже.

– Но мы же современные люди! Сейчас у всех брачные контракты. Ты, кстати, тоже мог бы вписать про свою личную, неделимую собственность. Квартиру, машину.

– Ох, Адель, ты прямо бизнесвумен, – поморщился Макар. – А жить мы с тобой как станем? У меня свои деньги, у тебя – свои?

Этот вопрос она тоже продумала:

– Будем скидываться на текущие расходы. Пополам. А за крупные покупки – платить по очереди.

– Но ты ведь скоро уйдешь в декрет. Откуда собираешься деньги брать? Со своих счетов в зарубежных банках?

– Хотя бы.

– Слушай, не занимайся ерундой. Я нашел себе еще одну работу. В частной клинике, на полставки. Зарплата хорошая. В фитнес-клубе тоже останусь. И в поликлинике хоть крохи, но платят. Прокормлю уж как-нибудь. И тебя, и ребенка.

– Когда ты все успеешь? – ахнула она.

– Я мужчина, – пожал плечами Макар. – И считаю, что обязан содержать семью. Чего бы мне это ни стоило.

Похвальное, конечно, рвение, но только дома мужа теперь вообще невозможно было застать. Убегал рано утром, возвращался – не раньше девяти вечера. Когда у Адели – на девятом месяце – ужасно разболелся живот и Макару пришлось срочно мчаться домой, вместо того чтоб посочувствовать, он отругал:

– Обычные тренировочные схватки. А ты панику развела.

– Но откуда я знала? Вдруг они настоящие?! – возмутилась жена.

– Настоящие ни с чем не перепутаешь, – отмахнулся муженек. – А прием мне больше, пожалуйста, не срывай.

И уехал обратно в поликлинику.

Адель же грустно уставилась в окошко ему вслед. Что за жизнь! Вот уже третий у нее муж – а любви, как не было, так и нет.

Ребенок (здоровенький, крикливый мальчик) тоже не стал для нее особым утешением. Нет, раздражения – как бывало с посторонними детьми – Адель в отношении сына не испытывала. Когда улыбался ей, тянул ручонки, восторженно пускал пузыри – даже умилял. И спалось с ним сладко, на рекомендации педиатра Адель плевала, укладывала малыша не в кроватку, а к себе под бочок. (Тем более что Макар теперь проводил ночи в другой комнате – когда пашешь на трех работах, надо хоть минимально высыпаться.)

Но счастья – от того, что у нее растет сын, собственная плоть и кровь – Адель особого не испытывала. А до чего оказалась скучна роль молодой матери! Стерилизовать бутылочки, менять подгузники, трясти погремушкой!

Макар – когда бывал дома – искренне старался ей помочь. Пылесосил, мыл посуду, стирал распашонки, педиатр настаивала, что обязательно нужно вручную, с детским мылом. Пытался развивать младенца. Однажды (Игорьку было четыре месяца) притащил специальные, нетоксичные краски:

– Будем пальчиками рисовать!

Изрисовали в итоге ковер, стены, полы, всю одежду, лицо, да еще и живот потом у малыша разболелся – наелся все ж «нетоксичных красок».

Когда сыну исполнилось пять месяцев, Адели позвонил коллега Костик. Напросился в гости, подарил ребенку ядовито-синего цвета медведя. Бестактно заявил молодой матери:

– Выглядишь ужасно. Ты когда стриглась в последний раз?

– Еще до родов, – вздохнула она. – Некогда. Да и для кого стараться?

– Для себя, – фыркнул тот. – Кстати. Я чего приехал. «Гостиную» твою хотят Лидке отдать.

– Кому?!

– Лидке. Ассистентке твоей. Она уже и сценарий для первого выпуска написала.

– Но… – Адель даже слов не могла найти от возмущения.

Зато младенец Игорек увидел ее встревоженное лицо и отчаянно заревел.

Адель на ребенка даже не взглянула. Отчаянно выкрикнула:

– Но они не имеют права!!!

– Шеф сказал: «Когда Лопухина еще вернется. А формат у передачи хороший. Глупо не использовать».

– Вот сволочи! – Адель рассеянно сунула Игорьку соску.

– Что будешь делать? – сочувственно произнес Костик.

– Бороться, конечно! – заверила она.

И тем же вечером позвонила тете Нине:

– Я хочу выйти на работу. Пойдете ко мне няней на полный день?

Домработница, конечно, начала ахать. Что с детьми у нее никакого опыта и что она уже вроде нашла себе другую работу. У порядочных людей, с высокой зарплатой. И вообще: оставлять такого малыша на весь день без мамы очень плохо. И…

– Я буду платить вам вдвое больше, чем Фриц, – перебила Адель.

Тетя Нина (хотя с виду простушка) соображала и считала быстро.

– А график какой?

– Пять дней в неделю по восемь часов.

– Договорились, – мгновенно откликнулась женщина. – Завтра буду. Говори адрес.

Адель объяснила, как найти Макарову квартиру.

Одела Игорька и отправилась – сначала в аптеку, за таблетками, чтоб остановить молоко. (Первую – выпила немедленно.) А потом пошла записываться на стрижку и маникюр. На работу надо явиться во всеоружии.

* * *

Адель всегда считала: Макар по натуре – флегматик. Плюс работа со склочными бабусями научила его всегда держать себя в руках. Однако, когда он узнал, что жена решила вернуться на телевидение, разбушевался не на шутку:

– Я на трех работах спину гну! Специально, чтоб ребенок в первый год с мамой побыл, как положено! А ты…

Все ее аргументы – что теряет фактически дело всей жизни – успеха не имели.

– Пойдет Игорек в садик – выйдешь на работу. Придумаешь новую передачу. А если ты его сейчас скинешь на няню, травма у ребенка останется на всю жизнь!

– Но я ведь не уезжаю в другую страну, – увещевала его Адель. – Утром с малышом буду, вечером буду, в выходные тоже.

– Только он все равно подумает, что ты его бросила, – пригвоздил Макар.

– Слушай, если ты такой чадолюб – сиди с ним сам! – тоже вспылила она. – А я зарабатывать хочу. Не меньше твоего!

Макар грустно взглянул на нее:

– Отец малышу нужен позже. А пока он грудной, для него именно мама – все. Тебе любой педиатр это скажет.

– А для меня все – моя собственная жизнь. И гробить ее – что бы там ни считали педиатры – я не собираюсь! – отрезала Адель.

Мало у нее сейчас хлопот на работе – отстоять свою «Гостиную», поквитаться с шустрой Лидкой, – еще Макар тут со своими претензиями.

К счастью, ссор муж больше не затевал. Только в отношениях (и без того не слишком теплых) трещина стала еще больше.

Супруг по-прежнему разрывался между поликлиниками и фитнес-клубом, возвращался, когда Адель давно уже отпустила тетю Нину и сама укладывала Игорька спать. А теперь стал пропадать в выходные тоже. Вернулся к своему забытому в связи с рождением сына хобби – фотографии. Вместо того чтоб погулять в редкое свободное воскресенье с ребенком, брал фотоаппарат и на целый день исчезал. Что получалось, Адели не показывал. Лишь однажды продемонстрировал карточку: на траве лежит птенчик. Серенький, чахлый (вроде воробушка). Глазки в ужасе выпучены. На заднем плане – изготовилась к прыжку кошка.

Саркастически прокомментировал:

– Мама, видно, тоже на работу ушла.

– А ты вместо того, чтоб птенца спасти, решил сфотографировать, как его кошка съест, – не осталась в долгу Адель.

Хобби супруга ей и раньше не слишком нравилось. Считала: абсолютно ничего нет красивого в собачьих драках или какой-нибудь плешивой, с мутными глазами корове. Учиться у животных естественности, какая ерунда! Лучше бы – раз любишь фотографировать! – ребенка снимал. У Игорька сейчас самый забавный возраст: только начал вставать на ножки. Качается, хватается за все, чтоб не упасть, рожицы корчит смешнейшие. И позы демонстрирует – любой йог позавидует. Ту же «собаку мордой вниз» покажет куда лучше любой собаки. И «кошечку» (прогибы в пояснице) делает, и ножки складывает – как заправская лягушка. Но нет: Макар снимает настоящих лягушек, котов и собак.

Раньше хотя бы по паркам животных караулил – теперь вообще стал в лес уходить, с ночевкой. Ранним утром, видите ли, можно зайца подстеречь, лося, лису. Бутерброды, термос, палатка, фотоаппарат… Турист, чтоб его!

Прав, прав был Иннокентий Степанович, когда советовал ей не спешить, ждать свою любовь! Адель, конечно, не жалела, что у нее теперь есть Игорек – мальчишка рос на радость, особых проблем не доставлял. Но вот зачем ее опять в загс понесло?! Связала себя с чужим фактически человеком.

А сейчас и рада бы развестись, но Макар не желал категорически. Когда завела однажды разговор, оборвал:

– У ребенка должен быть отец.

– А я тебе запрещать не буду к Игорьку приходить. Пожалуйста, в любое время.

– Меня папа тоже навещал и в парк водил, – горько вздохнул Макар. – Только все равно я чувствовал, что отца у меня нет.

Ей стало неловко, муж тоже взглянул виновато… На следующий день принес цветы, сделал, наконец, серию фотографий с сынишкой. Больше о разводе не заговаривали.

А у Адели вошло в привычку, когда видела, неважно где, на улице, в телевизоре, явно счастливую парочку – гневно отворачивалась. Все притворство, актерство. Нет на свете настоящей любви.

* * *

Тему для очередного эфира Адели подсказал сын, маленький Игорек. Зря тетя Нина предрекала, что будет он молчуном, как все мальчики, – слово «мама» малыш произнес в одиннадцать месяцев. А к полутора годам, шутила Адель, уже мог объясняться на уровне «beginner». Правда, о себе говорил исключительно в третьем лице: «Игорьек хоцит конфетку». А однажды на детской площадке заявил: «Игорьек будет искать клад». И проявил неслыханное упорство: перепахал песочницу, порывался покопаться в мусорных баках.

– Как от грязи его отвадить, не знаю! – причитала тетя Нина.

– Ерунда. Стиральная машина есть, – отмахнулась Адель.

А в теть-Нинин выходной подыграла сыну: помогла ему найти в зарослях папоротника старенькую шкатулку – в ней обнаружились самые настоящие драгоценности (блестящие камушки купила в индийском магазинчике).

Игорь пришел в неописуемый восторг. Теперь на прогулках его любимое занятие – ковыряться в земле. Адель же (она как раз над темой передачи размышляла) решила: нужно сделать программу о том, что мечта найти клад у мужчин в крови. И ладно бы только мальчишки поголовно поисками сокровищ увлекаются, что ее сын, что сыновья знакомых. Зрелые мужчины ведь тоже многие мечтают отыскать свой сундучок.

Коллегам идея не понравилась. Галка (новая ассистентка) презрительно фыркнула:

– Ладно дети. Твой сын, мой – оба на сокровищах сдвинуты. Но взрослые? Сроду они такой ерундой не занимаются. Придется героев в психдиспансерах искать.

Костик тоже осудил:

– Несерьезно. Ты – с тех пор как ребенка родила – сама в детство впадаешь.

Зато Иннокентий Степанович (когда Адель с ним поделилась) разулыбался:

– Отличная задумка, Адель! Во всех смыслах растешь – как профессионал, как мама! Я тебе даже героя могу подсказать. Я имею в виду – взрослого кладоискателя.

– Ваш пациент? – развеселилась Адель.

– Нет. Совершенно нормальный. Даже очень приятный – во всех отношениях! – молодой человек.

– А он только ищет клады – или уже что-нибудь нашел?

– Да он постоянно находит. В прошлом месяце золотые рубли. А недавно вообще юмористический случай был. Решил пост гаишников обследовать – знаешь, у города Бурный Ключ, что недавно закрыли? Обнаружил целлофановый пакет, а в нем деньги. Сорок тысяч – сторублевками, пятисотками. Гаишник, видно, свой улов ежедневный припрятал, а забрать почему-то не смог.

– Ничего себе у вас друзья! – оценила Адель. – Откуда вы знаете-то его?

– Мы лично не знакомы, – открестился Иннокентий Степанович. – В социальных сетях общались.

– Ну, в Интернете про себя можно всякого наплести, – расстроилась Адель. – На самом деле ему, наверно, сто лет, и находил он только пивные крышки.

Старый друг спорить не стал:

– Гарантировать ничего не могу. Запиши электронный адрес. Спишитесь, если захочешь – встретишься. Сама все решишь.

Она – без особой надежды – написала.

Ответил кладоискатель (звали его Димой) в тот же день. Писал грамотно, лицо, если верить аватару, располагающее, к тому же (Адель не сомневалась!) Иннокентий Степанович плохого ей не посоветует.

Уже назавтра договорились встретиться в кафе. Кладоискатель (в реальности еще более обаятельный, чем на фотографии) в ответ на настороженный взгляд Адели усмехнулся:

– Вы, наверно, ждали, что я с бородой? И везде с лопатой хожу?

– Белой рубашки от «Гант» я не ожидала, – призналась она.

– У меня вообще-то есть профессия. И свой бизнес. А клады – для души. Кто-то в фитнес-клуб в свободное время ходит, а я в лес. Хотя вам, – окинул ее фигуру оценивающим взглядом, – спортивные занятия явно идут на пользу.

– Я рада, что мы понравились друг другу, – улыбнулась Адель.

И начала уже прикидывать в уме, какие вопросы в прямом эфире парню задаст.

Однако тот в передаче выступать отказался категорически:

– Даже не уговаривайте. Мне пиар не нужен. Я ведь клады уже много лет ищу, еще со школы. Сундуков с драгоценностями пока не видел, за этим на Карибы надо ехать. Но хотя бы пару старинных монет могу – на спор! – найти за несколько часов. Знаю, где искать и как. Нормальные мужики каждый год машины меняют, а я – металлоискатели. Маршрутов интересных масса. Все выходные и отпуска расписаны на два года вперед. Государству – как положено по закону – естественно, ничего не сдаю. Ну, и с какой стати мне рубить сучок, на котором я удобно устроился?

– Зачем тогда встретиться со мной согласились? – буркнула Адель.

Кладоискатель не растерялся:

– А я ваш поклонник. «Гостиную» уже два года смотрю. Чего ж отказываться, когда жар-птица сама в руки идет?

И взгляд – раздевающий, даже нахальный. Тут же Савва вспомнился – тот тоже сразу хватал быка за рога. Но только давний любовник интеллектом совсем не блистал, а у Димы на лбу написано явно высшее образование, может, даже не одно.

– А что у вас за бизнес? – Адель попыталась вернуть разговор в спокойное русло.

– Порошковые огнетушители. Для очаровательных девушек – скучища, – отмахнулся Дима. И вдруг предложил: – Поехали в выходные в Сочи. Я в архиве координаты нашел: в сорока километрах от города черкесское поселение было. В семнадцатом веке. Сейчас – судя по «гуглу» – там лес густой. А под землей, ручаюсь, много чего накопаем.

М-да, весьма решительный молодой человек.

Адель вздохнула:

– Спасибо, но я не смогу.

– Ну, ты даешь! – совершенно искренне возмутился Дима. – Знаешь, сколько народу со мной поехать просится? В очереди стоят! Девчонок вообще никогда еще не брал. А она – отказывается!

Что ж, надо использовать его вдруг возникшую симпатию.

– Если б для передачи, на камеру. Я бы тогда поехала.

– Адель, не будь карьеристкой! – весело упрекнул он.

Сколько, интересно, мальчику лет? Глаза сверкают – словно у совсем молодого.

«Ох, если б я замужем не была! Если б не сын… Хотя с Игорьком они бы язык нашли. Оба – кладоискатели».

– Нет, Дим, – грустно повторила Адель. А дальше с языка – словно сами собою! – сорвались слова: – Но когда вернетесь – можем встретиться. Покажете мне, что нашли.

– Ладно, хотя бы так. – Парень, кажется, был доволен.

* * *

По пути домой Адель совершила целых три абсолютно ей не свойственных поступка. Мало что вместо привычной английской аудиокниги всю дорогу слушала диск любовно-томной Уитни Хьюстон, еще зачем-то остановилась возле универмага. Игорьку купила безусловно вредный (но горячо им любимый) мармелад ярко-зеленого цвета. А себе – вообще нонсенс! – шелковую, в пол, но очень эротичную ночную рубашечку. Опять же зеленую.

Помнится, когда сошлись с Саввой – она тоже покупала себе новое белье. Но тогда очень рассудочно его приобретала. Вызывающие ярко-красные стринги, такого же цвета бюстгальтер, обязательно пуш-ап, чтоб зрительно увеличить грудь. А тут вдруг – рубашечка. Будто она не переспать с новым знакомым надумала – но ночевать с ним в одной постели.

«Адель, опомнись! У тебя уже был любовник – и чем все закончилось?! Тем более теперь у тебя есть сын. Забудь этого Диму. Внеси его телефон в черный список».

Но только… до чего же она устала от всегда одинакового Макара! От его вечных книг по медицине с эзотерикой, скучнейших рассказов про очередную спасенную от неподвижности бабку. Его странных фотографий. Его равнодушия к ней. И собственного нарастающего раздражения против него!

Дома ее встретила тетя Нина. С порога доложила:

– Макар в лес уехал. А у Игорька температура. Тридцать восемь и шесть.

Адель кинулась к сыну. Пощупала лобик, попросила показать горлышко.

– При чем тут горлышко? – возмутился малыш. – У меня зывотик болит.

– И рвало его уже два раза, – буркнула тетя Нина.

– Энтеросгель, эрсефурил, бифиформ! – будто заправской доктор, сделала назначение Адель.

Домработница кинулась выполнять.

– На ручки, – слабым голосом попросил Игорек.

Она прижала его к себе.

– Мамочка. Тебя – две… – пробормотал малыш. – Одна мама и другая. С таким же личиком.

Положил головку ей на плечо. Лоб – раскаленный.

Адель схватила с тумбочки градусник. Сын измерение температуры ненавидел, но сегодня противиться не стал. 39,8!

– Тетя Нина! Уксус, водку несите – его растереть надо! – выкрикнула Адель.

Начала раздевать ребенка. Тот даже глаз не открыл. Вялым голоском пробормотал:

– У меня все кружится.

Раскинулся на кровати безвольной тряпочкой. Лицо бледное, только щеки ярко пылают.

Адель стало совсем страшно. А тут еще тетя Нина со своими упреками:

– Разрешаете ему в грязи копошиться – вот и подцепил заразу.

– Когда Макар вернется? – оборвала домработницу Адель.

– Сказал, поздно. Сегодня полнолуние, будет волков снимать.

– Кого?!

– Волков, – презрительно повторила тетя Нина. – Они ж на полную луну выть выходят.

Сумасшедший какой-то.

Адель набрала номер мужа – вне зоны действия.

– В лесу сети небось нету, – с долей сочувствия произнесла домработница. – А что Игорек заболел, Макар знал. У маленького ж температура еще после обеда поднялась.

– Вот как? – опешила Адель.

– Макар сказал: жаропонижающее дать и что ничего страшного. А сам уехал. Полнолуние, сказал, только раз в месяц бывает.

– Мне-то чего сразу не позвонила? – упрекнула Адель.

– Так Игорек лекарство выпил – вроде повеселел! – начала оправдываться домработница. – Чего, думаю, вас пугать?

Водка с уксусом не помогли – градусник по-прежнему показывал почти сорок. Адель позвонила в «Скорую» – вызов не приняли, велели обращаться в детскую «неотложку». А с «неотложкой» у них в городе вечные проблемы. Приехать, конечно, обещали, но не раньше чем через час. Вызовов много, машина одна.

А на термометре уже сорок с половиной, Игорек, кажется, не просто спит – впал в забытье. Самим его в больницу тащить? Но примут ли?

«Прав, прав Костик. Не про клады надо передачи делать – про актуальное. Медицина вообще ни к черту!» – зло думала Адель.

Еще раз набрала номер мужа – снова вне зоны действия.

И тут – о, счастье! – входящий вызов. Иннокентий Степанович, ее добрый ангел! Сбивчивых объяснений Адели не дослушал, перебил:

– Через пятнадцать минут буду.

И появился ровно в ту минуту, когда у малыша (к ужасу Адели) начались судороги. Оценил ситуацию с порога, бросился к ребенку, перепуганным женщинам сказал:

– Это от температуры. Надо сбивать, срочно.

Извлек из портфеля ампулу, шприц. Уверенной рукой вколол Игорьку лекарство. Мальчик даже не пикнул – хотя инъекций боялся смертельно.

– Почему он не плачет? – в панике заломила руки мать. – Он без сознания?!

– Адель, расслабься, – прикрикнул на нее Иннокентий Степанович. – Все будет хорошо. Я обещаю.

И действительно: к приезду «неотложки» температура у малыша упала до тридцати семи с половиной, он открыл глазки, согласился послушать сказку, повеселел.

– Обычная кишечная инфекция, что вы, мамочка, панику развели! – попеняла Адели неприветливая докторица.

Время близилось к часу ночи. Игорек уснул. Иннокентий Степанович дружески чмокнул Адель в щечку и отправился домой. В окно заглядывала луна. Полная, яркая, тревожная. Северный ветер раскачивал тополя. Адель представила: неприветливый, реденький южный лес. Ей даже почудилось, будто слышит отдаленный волчий вой.

– Что б ты пропал, Макар, – пробормотала она.

* * *

Муж явился домой только на следующий день, в полдень. Адель налетела было с упреками, но увидела: лицо Макара бледно, левая рука перевязана от запястья до локтя. Осеклась. Тихо молвила:

– Что случилось? Я волновалась!

– Адель, тебе не идет роль заботливой женушки, – отмахнулся Макар.

Она заметила: бинт весь пропитан кровью.

– Что у тебя с рукой?!

– Ерунда. Ветка хлестнула. Как Игорек?

– Плохо Игорек! И ты тоже хорош. Отец, называется! – не осталась в долгу она. – Как ты мог! Бросить больного ребенка на няньку! И даже мне не позвонил!

– Можно подумать, ты бы приехала. Для тебя работа куда важнее, – саркастически молвил муж.

– У меня хоть работа. А ты вообще на пленэр отправился, только подумать! Зачем тебе вообще вся эта ерунда? Торчать в лесу, рисковать неизвестно ради чего?! – Ткнула его в руку, выкрикнула: – Ты ж вообще мог погибнуть, и тела бы не нашли!

Но Макар в ответ на ее гневную тираду лишь плечом дернул:

– Если муж уходит в лес – значит, там ему уютней, чем дома.

И отправился в комнату к Игорьку.

Адель за ним не пошла. Услышала с кухни, как Макар – очень серьезно – объясняет ребенку:

– Папочку покусали волки. Но папа – сильный, он их поборол. А скоро станет охотником, купит ружье и вообще, всех их перестреляет.

«Железная логика, – саркастически подумала Адель. – Разве не проще просто перестать ходить в лес? Кому нужны эти его фотографии?!»

Макар с каждым днем раздражал ее все сильнее.

И когда ей вдруг позвонил Димка-кладоискатель – на свидание Адель согласилась с легким сердцем.

* * *

Никак не ждала она, что любовь настигнет ее сейчас. Ведь ей уже тридцать один, и вся предыдущая жизнь убедительно доказывала: томления, метания, дрожания – просто выдумки романистов. Как можно радоваться всего лишь улыбке мужчины? Вздрагивать от его касания? Смотреть в глаза – не в силах наглядеться?!

Но – тем не менее! – она влюбилась. Неразумно, не вовремя…

Если брать формально: Макар Димке – сто очков давал. Внешне муж симпатичнее. Профессия – благороднее. Но только никогда Адель не чувствовала с Макаром даже грана той неописуемой легкости, что охватывала ее с Димкой. Ни разу не случалось, чтоб беспричинно с мужем смеялась, ерошила тому волосы. Когда супруг брался ей про своих болезных бабулек рассказывать – откровенно зевала. А Диму готова слушать часами – неважно, о чем тот речь вел – о скучнейших огнетушителях или новых моделях металлоискателей.

И насчет рая в шалаше теперь согласиться готова.

Адель прекрасно помнила первый подарок Макара – солидное, с рубином в окружении бриллиантов, кольцо. Оценила, конечно, широкий жест, поблагодарила, но радости в душе – никакой. А Дима ей из своей экспедиции под Сочи привез кольцо вообще копеечное, с тусклым камушком. Сказал: под землей нашел. Но растрогал – до глубины души!

На край бы света с ним пошла. В коммуналку. В палатку.

И – самое фантастическое! – чувство-то оказалось взаимным!

Димка уже на третьем свидании предложил:

– Адель, не могу без тебя. Разводись!

Будь она просто чужой женой – не сомневалась бы ни секунды. В тот же день бы побежала в загс. Но только у нее ж теперь Игорек. Дима, конечно, пообещал, что примет ее сына как родного. Но не слова ли это? Тем более возлюбленный ее молод. Легкомыслен наверняка – положено по возрасту. Обижать малыша, конечно, он не станет, в этом Адель не сомневалась, но внимания, отцовской поддержки от него Игорьку не дождаться.

И как отреагирует Макар, когда узнает об ее планах? Любовью к ней супруг давно не пылает (да и была ли она когда-нибудь, эта любовь?) – но мужики ведь существа самолюбивые. Может – просто из принципа! – ей развода не дать. А то вообще решит у нее ребенка отнять. Аргумент для суда у Макара убедительный: раз жена к любовнику убегает, значит, и сын ей не нужен.

К тому же что-то скрыть у них в городе – задача нелегкая. Особенно для нее – телезвезды. С Саввой-то они исключительно на конспиративной квартире встречались. А с Димой виделись в кафе, и целовались опрометчиво, и смотрели друг на друга влюбленными глазами.

Скоро дойдет до коллег, до мужа… Кошмар начнется. Может, расстаться с Димой – пока не поздно?!

– Адель. Не глупи. Ты впервые в жизни выглядишь счастливой. Я бы на твоем месте ни секунды не сомневался, – сказал ей Иннокентий Степанович. – Поговори с Макаром. Он поймет.

Но она очень в этом сомневалась. И все оттягивала разговор. Счастье, что муж – поглощенный своими бабками и фотосессиями – не замечал ее смятения.

Макар – как и обещал сыну – получил охотничий билет и теперь, когда отправлялся в лес, всегда брал с собою ружье. Уезжать стал надолго, мог на сутки-другие исчезнуть.

Потому, когда не возвращался из очередной экспедиции целых два дня, Адель даже не думала волноваться. Наоборот, радовалась, что не надо дома скрывать своего счастливого лица.

А на третий вечер в квартиру позвонили.

Резко, требовательно – как умеют только представители власти.

Алексей Данилов

К ужину я еле притронулся. (Видел, как моя верная нянька Сименс – он сидел за пару столиков от нас – поглядывает укоризненно.)

Слушал рассказ Адели – и меня все больше и больше охватывала тревога.

Странное чувство она оставляла. Объективно – почти идеальная женщина. Красавица, умница, профессионал. Обаятельная. Но было в ней что-то – инстинктивное чувство! – неприятное, настораживающее. Мистическое. Тридцать с хвостиком – и уже трижды вдова.

Я отодвинул остывший чай. Сухо уточнил:

– Так от чего умер ваш третий муж?

– Он… он… – Адель всхлипнула. – Он ружье решил зарядить. А патрон в патроннике уже был. Ну, и выстрелил себе в лицо. Шансов у него не было. В милиции сказали: несчастный случай.

– А как вы сами считаете? – медленно произнес я.

Она взглянула жалобно:

– Не знаю. Хотя у меня была мысль, совсем безумная: что убила его тетя Нина. Моя домработница. Но только зачем ей? Да просто и не представляю ее в лесу, с ружьем. Она оружия боялась панически. Однажды Макар винтовку свою в сейф не убрал, она сама не решилась, хотя, где ключи лежат, знала. Начала на работу звонить, мне и ему.

– А где находилась ваша домработница в тот день, когда погиб ваш муж?

– У нее были выходные, – опустила глаза Адель. – Она всегда к сестре уезжает, в пригород. Когда мне сообщили о смерти Макара, пришлось срочно ее вызывать – чтобы с Игорьком посидела. Потому что мне нужно было на опознание ехать.

Я прикрыл глаза. Задумался.

Чувствовал: телеведущая смотрит на меня почти с благоговейным страхом. Как все непосвященные, она искренне считала: сейчас волшебным образом все загадки будут решены.

Однако все не так просто.

Да, я четко ощущал черноту. Практически не сомневался: и добродушный немец Фриц, и суховатый методист ЛФК Макар – оба были убиты. Но кем?

Да, домработница мне определенно не нравилась. Однако непосредственно моменты убийств я не видел, не ощущал. И кто убийца – увы, сказать Адели не мог. Единственное, что предположил: он (или она) – из ее окружения.

Я медленно произнес:

– Адель, я ничем вам помочь не могу. – Увидел разочарование на ее лице, добавил: – Да и почему это вам настолько важно? Все ведь уже в прошлом. И лично вас никто ни в чем не обвиняет.

Она взглянула на меня чуть не разочарованно. Произнесла горячо:

– Неужели вы не понимаете?! Димка ведь на мне жениться хочет! А я – я боюсь за него выходить. Вдруг я одним своим присутствием в его жизни убью его тоже? Раньше, когда я просто выходила замуж… без любви, по… по разным причинам… меня это не слишком волновало. Но сейчас – когда я потеряла голову, и речь идет о действительно дорогом мне человеке – я хочу знать: почему те, кто живет со мной, умирают? И не ждет ли подобная участь Диму.

Я проговорил:

– А если я скажу, что ждет? Что будет? Вы его бросите?

Адель не колебалась ни секунды:

– Разумеется.

Я взглянул на нее с уважением.

Надо, обязательно надо Лопухиной помочь. И ради нее – и ради собственной моей репутации здесь, в Энске.

– Хорошо, Адель, – принял я решение. – Я подумаю. Постараюсь понять. Но сегодня бесполезно – я просто выжат. Давайте встретимся с вами еще раз. Допустим… послезавтра. В девять утра.

И – пока она не успела возразить – махнул Сименсу (тот, хоть и сидел в отдалении, не спускал с меня глаз):

– Оплати, пожалуйста, счет. Мы уходим.

* * *

Адель вернулась домой далеко за полночь.

Игорек давно спал, тетя Нина ушла, Димка сидел на кухне с газетой.

Впрочем, едва заслышал, как в замке поворачивается ключ, прессу отбросил – встретил ее в коридоре. Чмокнул в щеку, встревоженно произнес:

– Ты чего телефон отключила? Я совсем извелся.

Лицо бледное, глаза усталые.

– У меня важная встреча была, – пробормотала Адель. – А потом просто забыла включить.

Действительно: все из головы вон. Ехала домой совершенно в растрепанных чувствах. Экстрасенс не только ей не помог, но запутал окончательно. Лучше б все оставалось, как раньше. Когда Адель думала, что она сама своей аурой черной людей убивает. Но Данилов-то ей намекнул: убийца – очень даже реальный человек! Причем кто-то из ее знакомых!

К тому же, пока ехала домой, еще одна – совсем ужасная! – мысль в голову пришла.

Дима ведь очень хотел, чтобы она развелась с Макаром. Однако сама Адель на решительный шаг не решалась. И почему бы тогда Диме – а парень в нее действительно влюблен – было не начать действовать самому? В окрестных лесах он – кладоискатель! – ориентируется отлично. Выследить Макара, скрытно подобраться к его палатке тоже бы запросто смог. Несчастный случай, всем мешающий супруг мертв, любимая женщина свободна.

Нет. Никогда бы Димка так не поступил. Или? Или, наоборот, он просто боролся – как умел! – за свое счастье?

«Если так, осуждать его я не буду!» – мелькнула подлая мысль.

Смотрела на Димку – пусть усталого, сердитого, – и сердце сразу радостью наполнялось. Никогда, никогда прежде ничего подобного с ней не происходило.

Адель обняла любимого, прижалась щекою к его щеке. Шепнула:

– Я так рада! Что ты есть, меня ждешь. Как Игорек?

– Научил его в кости играть, – улыбнулся Дима.

– Во что?!

– Не знаешь, что ли? Бросаешь два кубика. У кого комбинация старше – тот и выиграл. По копейке с ним ставили. Из твоего блюдечка с мелочью брали.

– Ты с ума сошел, – покачала головой она. – Это же казиношная игра! А ребенку четырех лет еще нет!

– Зато обращаться с числами научился, – серьезно возразил Дима. – Можешь завтра проверить: до двенадцати теперь складывает свободно.

Нет, невозможно на него злиться.

Адель вновь потерлась о Димино лицо. Все в любимом хорошо, мило. Даже щетина – как ее бесила всегда в других мужчинах! – ни капли не раздражает.

Хотя поворчать, конечно, надо. Беззлобно упрекнула:

– Ты чего небритый?

– Ох, Адель, – поморщился он. – Не до того совсем. Неприятности. – Потянул ее на кухню: – Пойдем. Поговорить надо.

Сердце екнуло. Даже, по традиции, в спальню к Игорьку не заглянула, налетела на Диму:

– Что? Что случилось?

Он упал на табурет, склонил виновато голову:

– Не стал бы тебя пугать, но, боюсь, надо. На меня было покушение.

– Нет! – отчаянно выкрикнула Адель. – Пожалуйста, нет! Только не это!

Дима вскочил. Обнял ее. Прижал к себе. В глазах плескалось удивление:

– Аделенька, солнышко, ты чего? Все же в порядке. Я жив. Здоров. И очень голоден. – Погладил ее по бедру, промурлыкал: – Во всех смыслах.

В иное время тут же бы прильнула, обняла. Но сейчас тревога переполняла ее. Она нервно произнесла:

– Как… как это выглядело?

– Да очень буднично. В первый раз, что ли? – Он небрежно улыбнулся. – Я вообще хотел промолчать – чтоб тебя не нервировать. Но потом решил: предупредить нужно. Я же теперь за вас обоих отвечаю. За тебя, за Игорька.

– Да при чем тут мы? – истерически выкрикнула она.

– Как при чем? – удивился он. – Вы мне очень дороги. А враги всегда по больному бьют. Вот думаю вас куда-нибудь в теплые края отправить на пару недель. Пока все не утрясется.

«Не брошу я его одного!» – пронеслось в голове у Адели. Но пока она промолчала. Спросила:

– Когда это было?

– Сегодня, – вздохнул Дима. – Я ж выходной брал, в лес ездил. Недалеко, на пятнадцатый километр. Помнишь, рассказывал тебе – там два дольмена?

– И что?

– Прошелся с металлоискателем. Выбрал место. Копаю. И вдруг – вообще не понял, с чего – нога подвернулась. Споткнулся, упал. А в тот же момент над головой пуля. Свист, щепки – в дерево попала. Ну, я не гордый – лицом в землю, прочь пополз. Металлоискатель, все вещи бросил.

– Боже мой! То же самое… – пробормотала она.

Он взглянул удивленно:

– Что ты имеешь в виду?

– Не помнишь, что ли, как Макар погиб? Выстрел, лес!

– Надо же – я и не сопоставил, – удивленно произнес Дима. Добавил: – Но, думаю, связи здесь никакой. С Макаром несчастный случай произошел, и это официально установлено. А в меня явно стреляли. И круг общения с твоим мужем у меня не пересекался. И враги у нас, совершенно точно, разные.

– Ты хочешь сказать, что знаешь – кто на тебя покушался? – захлопала глазами она.

– Да уж догадываюсь. – Его лицо посуровело.

– Кто?

– Ну, это давно началось. Я просто не хотел тебя беспокоить.

– Спасибо за доверие, – саркастически вставила она.

– Извини, – кротко молвил он. – Я старомоден. Считаю, женщин в проблемы бизнеса вмешивать не стоит.

Адель настолько была уверена, что покушение может быть связано только с ней самой – и злом, которое преследует лично ее, – что совершенно растерялась. Произнесла глупо:

– А какие у твоего бизнеса проблемы?

– Да как у всех в нашей несчастной стране, – грустно усмехнулся он. – Пока раскручивал с нуля совершенно безнадежное дело, никто не интересовался. А начал прибыль получать – сразу все зашевелились. Сначала предлагали фирму продать. Потом пытались обанкротить. Когда не вышло – угрозы пошли. И, наконец, покушения. Это уже второе – одно месяца три назад было. Классическая схема.

– Ничего мне не рассказывал, – вновь попеняла она.

– Адель, ну, не из тех я, кто собственные проблемы на женщин сливает! У тебя своих забот достаточно.

– Нет, Димка. Раз мы доверяем друг другу, ты должен был! – упорствовала она.

– Ладно. Должен. И рассказал, – примирительно произнес он. – Еще хочу, чтоб ты ячейку в банке открыла на свое имя.

– Зачем?

– На всякий случай. Чтоб обеспечить тебя, если вдруг что.

– Мне никаких денег не нужно! – возмутилась она.

– Я тебе денег и не предлагаю. Лучше, – подмигнул он. – Всю документацию, техописание, патент на огнетушители мои. Если со мной что случится – дело продолжишь.

– Не смей даже говорить об этом! Все будет хорошо.

Он улыбнулся ее энтузиазму:

– Очень надеюсь. Но вам с Игорьком все-таки уехать надо. Мало ли что. Я тут сам справлюсь.

– Слушай, Димуля, – сузила глаза она. – Ты меня за кого принимаешь? Думаешь, я тебя здесь брошу? Одного?! – Поднялась, включила чайник. Достала коньяк, бокалы, лимон. Предложила: – Давай, перекусим, выпьем. И ты мне расскажешь про тех, кто копает против тебя. А воевать будем – вместе.

* * *

Адель решила ничего не говорить Диме про свой визит к Данилову. Не потому, что хотела скрыть, – просто считала, не стоит грузить любимого своими проблемами. И версиями. Она – человек дееспособный, неглупый. В состоянии проверить собственные подозрения сама.

К тому же Димка – совершеннейший реалист – просто посмеется над злом в ее окружении. Которое якобы убивает всех, кто ей дорог.

Он ведь даже современные детективы не читает – потому что в них очень часто преступления совершаются без мотива. Очень смеялся над одним: где соседка убила соседку лишь потому, что та ее раздражала.

А у Адели – в реальной жизни! – ситуация получается еще хлеще. Некто (если верить Данилову) жестоко ее ненавидит. Но убивает не ее саму, а близких людей.

И как этого человека вычислить – при условии, конечно, что он действительно существует?

Сначала Адель решила просто дождаться следующей своей аудиенции с Даниловым. И послушать – что тот надумал про ее личного врага. А заодно про Димку спросить. Чей враг покушался на него – его собственный или тот, кто преследует ее?

Но только вряд ли можно надеяться, что Данилов четко скажет ей имя. И даже если скажет – можно ли доверять откровениям небесных сил? Куда надежнее самой раздобыть реальные факты.

Итак. Тетя Нина?

Теоретически – возможность у нее была. Игорек вчера, с десяти утра до трех дня, находился в детском развивающем клубе. Покушение на Диму произошло около полудня. От города до пресловутых дольменов добираться недолго. Если общественным транспортом – не больше получаса, ну, и пару километров пешком.

Но только тетя Нина (считала Адель) – обычная клуша. Да, отравить, наверно, могла бы. А представить, как она отвела Игорька в развивающий клуб, взяла откуда-то винтовку, крадется по лесу? Воображения не хватало.

Но кто еще может мстить и ее близким, и ей?

Криминальный журналист Костик? Отношения у них непростые. С одной стороны, они знакомы много лет, практически семьями дружат – Костина мама даже с Игорьком сидит, когда Адель занята, а тетя Нина не может. Но, с другой стороны, Костик не скрывает, что считает ее, Лопухову, выскочкой, не шибко умной и очень банальной – «а это, милая моя, для творческого человека – гибель».

Однако Костик может посмеиваться – но убивать-то ему зачем?

А вдруг ей мстит уволенная ассистентка Лидка? Та с телевидения ушла – Адель уж постаралась – с волчьим билетом.

Или Иннокентий Степанович?

Но они все нормальные люди. Ради денег – больших денег! – на преступление, может, пошли бы. Но ради мифической мести?

…Дима уехал в свой офис. Адель тоже сидела на работе в собственном кабинете. Сценарий новой передачи брошен на полуслове, мерцает звездочками давно забытый монитор. Игорек – с тетей Ниной, выходить на улицу обоим Лопухина категорически запретила, открывать кому-либо дверь – тоже. На всякий случай.

Итак, деньги. Деньги – хороший мотив. Но кому выгодна смерть ее мужей? Причем всех?!

Состояние Фрица унаследовала она сама.

У Макара всех богатств было – двухкомнатная хрущевка. Ее Адель благородно оставила безутешной свекрови. Допустить, что та убила сына ради скудного жилья? Полный бред.

А кто, интересно, наследует после Димы? Если, не дай бог, вдруг что?!

Адель суеверно перекрестилась.

Они не женаты. Детей у любимого нет. Значит, наследники первой очереди – родители. Второй – братья-сестры. Дальше все остальные, то есть тети, дяди, племянники и прочие (наследственное право Адель теперь знала почти назубок).

Братьев и сестер у Димы нет. Мама скончалась несколько лет назад. Про отца он никогда не упоминал. Про тетей с дядями, кажется, тоже. Да есть ли у него вообще родственники? Нужно будет сегодня вечером обязательно спросить.

А пока не мешает выяснить, насколько богат Димка. Адель прежде никогда этим не интересовалась. Знала, конечно, что у него своя фирма – выпускает порошковые огнетушители по его же собственному патенту. Но насколько дело успешно? Со стороны казалось: в золоте Димуля не купается. Ездит на «Мазде», квартиркой владеет, пусть в центре города, но скромной, двухкомнатной. На свое хобби, правда, тратит много – металлоискатели всегда покупает только последних моделей, но они ж не миллионы стоят.

Но раз фирму пытаются отнять – она явно успешна.

Адель пробудила от сна монитор, зашла на поисковый ресурс, вбила в окошечко: «Дмитрий Коростелев».

И уже первая ссылка ее буквально убила.

Димка – такой родной, простой, обычный! – входил в топ-тысячу богатейших людей России. Далеко, конечно, не Дерипаска – расположился на обочине восьмой сотни. Но личное его состояние составляло семнадцать миллионов долларов. Нереальная, абсолютно фантастическая сумма – особенно для их провинциального Энска.

Адель пару секунд, не веря, глазела в экран. А потом ее разобрал истерический смех. И люди еще смеют называть ее черной вдовой? Шептаться за спиной, будто она ради денег расправляется с мужьями?! Хороша злодейка: впервые подцепила по-настоящему богатого человека. Совершенно случайно. А сама была уверена, что она встречается с обычным парнем. Middle-class, никак не выше. И никто ведь из коллег, приятелей, соседей даже не потрудился открыть ей глаза!

Правда, Димка не афиширует, что он миллионер. А для того, чтоб опознать в скромном парне «того самого богатея Коростелева», нужно хотя бы в Интернет залезть.

Но каков ее любимый! «Моя фирма продает порошковые огнетушители, для девушек – скукотища». И ни слова о том, что аналогов им во всем мире нет. А поставляются они на все континенты.

Но тогда Димка совершенно прав. Дело его действительно лакомый кусочек для многих. И покушались на него – как на бизнесмена, но вовсе не как на ее друга.

Но почему московский экстрасенс твердит о зле в ее окружении? Бр-р, совсем все непонятно стало.

Или преступников – двое?

Один из них – тот, кто погубил Фрица с Макаром, – действительно из ее окружения.

А второй (пока, к счастью, менее удачливый) охотится за Димкой. И тут мотивы другие. Или просто пугают, чтобы он согласился свою фирму продать. Или правда хотят убить. Чтоб унаследовать Димино состояние.

Значит, возвращаемся в исходную точку: кому, не дай бог что, отойдут его богатства?

Да просто надо позвонить ему и спросить.

Набрала знакомый номер. Однако Димин мобильник не отвечал.

Адель чертыхнулась. Зашуршала страницами телефонной книжечки – когда-то по старинке записала туда телефон Диминой фирмы.

– «Вега-плюс», здравствуйте! – мгновенно откликнулась секретарша.

– Добрый день, будьте добры, Дмитрия Коростелева.

Пауза, вздох. Неуверенный вопрос:

– А кто его спрашивает?

– Адель Лопухина.

– Э-э… – Секретарша окончательно растерялась. – Дмитрий Евгеньевич не может сейчас подойти.

– Почему? – рявкнула Адель.

– Его… Его в больницу увезли, – решилась, наконец, девушка.

– Что? – Адель выкрикнула так, что стекла в кабинете задребезжали.

Дверь тут же отворилась, заглянул Костик. Она досадливо рявкнула:

– Исчезни!

Постучал выразительно по лбу, затворил дверь. Адель же набросилась на секретаршу с вопросами:

– Что случилось? Когда?

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – суетливо начала секретарша. – Ничего страшного, просто что-то с желудком. Дмитрий Евгеньевич даже врача не хотел вызывать – я настояла. Очень он бледный был и чувствовал себя реально плохо. «Скорая» явилась, сказали: похоже на грипп кишечный. Уговорили его в больницу поехать. Обещали: сделают УЗИ, возьмут анализы, антибиотик, если надо, уколют. А вечером, может, даже домой уже отпустят.

– Никогда бы он не поехал в больницу из-за какого-то кишечного гриппа! – выкрикнула Адель. – Куда его увезли?

– В первую городскую.

– А почему он по мобильному не отвечает?

– Не знаю. С собой телефон он взял, я проследила.

– Черт.

Адель швырнула трубку. Вскочила. Вихрем ринулась прочь. Открыла дверь кабинета – едва не сшибла Костика. Понеслась по коридору бегом.

– Эй, ты куда? – растерянно крикнул вслед журналист.

Адель не ответила – не до него.

* * *

Медбрата Сеню в первой городской больнице как только не называли. Те, кто ему симпатизировал, говорили: достопримечательность, уникум, даже – святой человек. А недоброжелатели посмеивались: надо просто дурачком быть, чтоб восемь лет подряд, из года в год, штурмовать медицинские вузы! И стабильно на вступительных экзаменах срезаться.

Пожилой реаниматолог Евгений Михайлович – под чьим началом парень трудился – тоже его упорства не одобрял. Говорил, что глупо ломиться, когда дверь определенно закрыта. Считал: пора бросать уж в преклонные годы ходить в абитуриентах. Впрочем, всегда добавлял:

– Но что ты медучилище закончил – это, Сенька, умно. Хоть зарплата теперь побольше.

Впрочем, платили у них, что санитару, что среднему медперсоналу, копейки. Сеня в больнице не за деньги работал. Когда совсем молодым был, искренне гордился, что дано ему людям служить, облегчать их страдания. С годами благородная составляющая поистерлась, померкла. Но интерес к медицине – постоянный, жгучий – остался.

И особенно Сеня обожал случаи загадочные, клинические картины – непредсказуемые. Когда очевидно обреченные пациенты вопреки всем прогнозам и диагнозам исцелялись. А крепкие-здоровые умирали от пустяка.

Вон, сегодня опять привезли: молодой еще парень, тридцати нет. По симптомам – типичный кишечный грипп: боли в желудке, рвота и прочие радости. Температура, правда, нормальная.

Сеня, когда пациента принимал, еще удивился: с чего «Скорая» его в больницу-то потащила?

Но измерил давление – девяносто на сорок, низковато.

Посчитал пульс, еще больше нахмурился: брадикардия сильнейшая.

Да и плохело парню на глазах: лоб в поту, зрачки расширенные, реакции замедленные.

Кинулся к шефу, Михалычу:

– На отравление похоже!

Тот хмыкнул:

– Опять ты детективы разводишь!

Впрочем, пациента осмотрел тщательно. Согласился, что с таким пульсом – только в реанимацию. Назначил атропин, дофамин. Медбрату велел глаз с парня не спускать. Сеня от койки больного не отходил. А того корежило – смотреть страшно.

– Клиническая картина на чемерицу похоже, – предположил медбрат.

Настойка чемерицы у них в Энске бич. Считается в народе, будто это лучшее средство от алкоголизма. Жены или матери подмешивают в питье пьяницы (незаметно для него) и вместо пользы людей травят. В прошлом году двадцать прецедентов, из них семь – с летальным исходом.

– Да ладно, – хмыкнул Михалыч. – Парень на алкаша не похож. К тому ж, сразу видно, богатый. Такие, если запьют, не чемерицей – в дорогих наркологических клиниках лечатся.

Но Сеня за собственную версию горой. И когда медсестрички сказали, что дама сердца пациента явилась, в реанимацию рвется – сам к ней вышел. Обычно родственничков стоит слегка припугнуть, тут же признаются про свою самодеятельность.

…А едва увидал женщину – встревоженную, лицо бледное, глаза заплаканы, – сердце чаще забилось. Сразу вспомнил, что уже видел ее. Здесь же, под дверью реанимации. Ну, конечно! Лет восемь тому назад! Мужа потеряла. Михалыч тогда не сомневался: панкреатит. Сеня же заподозрил: что-то темнит красотка. Не панкреатит – отравила она мужа!

Мадам, впрочем, его не узнала. Кинулась, тревожно вымолвила:

– Дима! Дима Коростелев, как он?..

– Это ваш супруг? – осторожно поинтересовался Сеня.

– Ах, ну, какая разница! – досадливо отмахнулась она.

Что ж. Сеня честно отчитался ей о тяжелом состоянии больного. И что диагноз «кишечный грипп» снят, подозревают отравление неустановленным веществом. Деньги, что она совала, решительно отклонил. А едва ее спровадил, тут же бросился к Михалычу. Тут не безобидной – относительно – чемерицей пахнет, чем похуже! Нужно кровь на анализ брать, и немедленно! Пусть врач только попробует отказать!

* * *

Адель вернулась домой поздно – и совершенно убитая.

Состояние Димы оставалось тяжелым.

Пожилой доктор Евгений Михайлович (она давала ему деньги, еще когда в больницу попал ее первый муж) говорил с ней хмуро. И очень подробно расспрашивал, где Дима вчера ужинал. Где и чем сегодня завтракал и обедал. Что конкретно ел. Кто еду готовил и подавал?

Адель, конечно же, сразу спросила:

– Вы подозреваете, что его отравили?

Однако хирург открестился:

– Пока ничего сказать не могу. Анализы не готовы. А рвота, брадикардия и пониженное давление – симптомы множества болезней.

Но когда женщина попыталась сунуть ему, по традиции, материальную помощь – конверт категорически отверг. Хотя прежде – она прекрасно помнила! – незыблемыми моральными принципами не отличался.

И Адель совсем разнервничалась. Что делать? Куда бежать?

К Данилову? В милицию?

Но если она правильно прочитала на хмуром лице врача – в отравлении Димы медики подозревают ее саму!

Что ж. Завтракали они действительно вместе.

А приготовила и подавала еду тетя Нина.

* * *

Когда Адель вернулась домой, сын давно уже спал.

Тетя Нина выразительно взглянула на часы, пробурчала:

– За полночь уже. Как мне домой теперь добираться?

Ведет себя – будто совершенно ничего не случилось.

Вообще-то Адель никак не собиралась заводить разговор немедленно. Не девочка уже чтоб совершать спонтанные, необдуманные поступки. Прежде подготовиться надо. План составить…

Однако что-то вдруг надломилось в ней сегодня. Не размышляя, не просчитывая последствия, вдруг выпалила:

– Димка в больнице. Вы знаете?!

– В больнице? – Домработница захлопала глазами. – С чего вдруг? С утра вроде здоров был.

– С утра до завтрака был здоров, – сузила глаза Адель. – А сейчас в реанимации. Состояние тяжелое. Врачи говорят: отравили его.

– К-как отравили? Ч-чем? – растерянно молвила тетя Нина.

– Ну, это уж тебе видней, – приложила хозяйка.

– Адель, деточка. – Женщина смертельно побледнела. – Ты что ж такое говоришь?

– Тот же яд использовала, что для Фрица? Или другой?

– Что-о? – Тетя Нина дернулась, закаменела лицом.

«Ведь никаких у меня доказательств! Вообще никаких!!» – внутренне ахнула Адель.

Тем более ужинал Дима не дома. Обедал сегодня – тоже.

Однако пока ехала в совершенно растрепанных чувствах из больницы домой – пришла Адели в голову одна идея. Не с Димой связана – но с Фрицем. Она ведь день его смерти вспоминала миллион раз. Но только сегодня вдруг поняла: что в том дне – дне смерти мужа – было странного. Что ее все время беспокоило, царапало.

Домработница уперла руки в боки. Взглянула на хозяйку презрительно, с вызовом:

– Адель, ты что, пьяная? Чего несешь-то?!

– Помолчи и послушай, – оборвала Адель. – Я вспомнила все. Про тот день, когда Фриц умер. Помнишь, я ампулу из-под инсулина достала из мусорки? Тогда не поняла – а сейчас дошло. Фриц – хотя на уколах всю жизнь – ампулы открывал неумело. Как все мужчины, если они не врачи, конечно. Никогда не обращала внимания? Пилит, пилит ее минут пять – срез потом весь искромсан. А та ампулка, что я из мусора достала, открыта была аккуратно. Как только женщины умеют. Как ты умеешь. Словно по линеечке. Помнишь, однажды ты антибиотики мне колола – я еще тогда заметила: как ловко у тебя выходит. Спросила: что ли, в медицинском училась? А ты ответила – рука легкая.

– Адель, – севшим голосом произнесла тетя Нина. – Ты меня просто оскорбляешь.

Губы ее тряслись, лицо посерело. Виновна? Или – действительно потрясена до глубины души?!

Но слова уже потоком неслись, не остановить:

– Что ты вколола Фрицу? Какой яд?

– Аделечка, миленькая моя! – На глазах тети Нины выступили слезы. – Да как же ты можешь-то! Обвинять меня в грехе таком! Я ведь уже сколько лет к тебе, как к родной, отношусь! Всегда рядом с тобой, в беде и в радости! Сыночка твоего, будто собственного внучка, ращу!

Звучали слова горячо. Но встречаться с ней взглядом домработница избегала. Руки ее дрожали.

«Неужели я в точку попала?!»

И Адель бросилась в новую атаку:

– Да тебе и яд Фрицу было совсем необязательно колоть! К тому же ты не дурочка. Понимала: будет вскрытие, правда выйдет наружу. Ты хитрей поступила. У нас-то дома был инсулин только в расфасовке U-40. А еще бывает – U-100, в два с половиной раза больше. Но ампулы по виду совершенно одинаковые. И маркировка – мелкими буквами, а у Фрица, ты прекрасно знала, дальнозоркость, он только в очках читал. А в тот день он разнервничался, потерял над собой контроль. И ты просто подсунула ему другую ампулу. С неправильной дозой. А в мусорку положила обычную. Ничего не боялась. Знала, видно, что определять точное количество инсулина в крови медики не умеют.

– Адель! – перебила тетя Нина. – Да за кого ж ты меня принимаешь!

– За подлого, мстительного, жестокого человека, – припечатала Адель. – Думаешь, лица твоего не помню – когда меня Фриц в Париж позвал? Тебя аж перекосило всю от зависти. Что мне – все. А тебе – за мной унитазы мыть. И не дала нам в Париж уехать. Убила Фрица.

Сделала глубокий вдох, еще больше повысила голос:

– А как ты на меня с Димкой смотрела – думала, я не вижу? Тебе ж счастье мое – будто нож острый. Что угодно готова сделать, лишь бы разрушить его. У Димки давление семьдесят на тридцать, редкий пульс, рвота, судороги. Опять инсулин использовала? Или что-то другое? Цианид, клофелин, белладонну?!

– Адель, – тетя Нина говорила теперь спокойно, горько. – Ты не в себе. И еще пожалеешь о том, что мне сегодня наговорила.

– А ты пожалеешь, если Димка умрет! – выкрикнула Адель. – Я тебя тогда уничтожу просто. В порошок сотру.

– Что ж. Спасибо за доброту. За слова теплые. – С вызовом взглянула на нее домработница. – Я тебе сколько лет верой-правдой служила, а ты… – Чуть сбавила тон, спросила: – На Игорька хоть разрешишь посмотреть? В последний раз?

Адель помотала головой.

Тетя Нина вздохнула.

Взглянула на нее красными от слез глазами, горько улыбнулась:

– Прощай, Адель. А за слова твои несправедливые Бог тебя еще покарает.

* * *

Адель в ту ночь уснуть так и не смогла. Каждые полчаса названивала в больницу, в круглосуточную справочную. Дежурная все время равнодушно и добросовестно отвечала:

– Без изменений. Стабильно тяжелое состояние.

Часам к четырем утра вдруг смилостивилась, объяснила:

– Да не старайтесь вы, женщина. Нам данные по состоянию здоровья только в восемь утра обновят.

– Но я волнуюсь! – всхлипнула Адель.

– А вы попробуйте в реанимацию позвонить, – подсказала дежурная. – Они, конечно, отвечать не обязаны – но вдруг уговорите?

И номер дала в ординаторскую. Впрочем, телефон не отвечал до пяти утра. А в три минуты шестого откликнулся усталым мужским голосом. Знакомым.

– Евгений Михайлович? – предположила Адель.

– Да, слушаю, – раздраженно отозвался врач.

– Это… это Лопухина. По поводу Димы Коростелева. Скажите, как он?!

– Плохо, – мгновенно отреагировал врач. – Но мы хотя бы нашли причину.

– И?.. – хрипло выдохнула она.

– Poudre de succession, – слегка усмехнулся врач.

– Что это?

– В переводе с французского «наследственный порошок». Или – говоря проще – мышьяк.

Алексей Данилов

Многие мои клиенты пытались перетянуть на свою сторону Сименса. Уговорить его, обольстить, подкупить. Помощник (за что я его и ценю!) всегда был неумолим.

Однако сегодня он позвонил мне в половине восьмого утра. Я только встал, пил кофе у окна, любовался, как искрится в солнечных лучах изумительно бирюзовое море.

Сименс не поздоровался – сразу выпалил:

– На рецепшн Лопухина сидит. Ты не смог бы принять ее в виде исключения прямо сейчас?

– С ума сошел, – медленно процедил я и повысил голос: – Ты прекрасно знаешь, что я…

– Да, все знаю, – непочтительно перебил он. – Но мне ее просто по-человечески жаль. Пожалуйста, Леха.

– «Возможность получения вами взятки от этой дуры Фриды совершенно, конечно, исключена…» – пробормотал я из классика.

Сименс чуть не впервые психанул:

– Да ни при чем здесь вообще деньги!

– Хорошо, – проворчал я. – Пусть поднимается ко мне.

Отворил ей дверь – и поразился произошедшей в ней перемене.

Еще вчера Адель вся светилась от счастья. Молодая, веселая, беззаботная. А сегодня ко мне явилась усталая, старая женщина. Лицо осунулось, глаза заплаканные, взгляд, прежде задорный, стал потухшим, затравленным.

Я, конечно же, сразу спросил:

– Что случилось?

А она вдруг разрыдалась. Пробормотала сквозь слезы:

– Димка-а…

И поведала мне: что на ее любимого покушались позавчера, и ему удалось спастись. Но уже на следующий день последовала вторая попытка. И, судя по всему, оказалась она удачной. Дмитрий отравлен мышьяком. Пока жив, но находится в больнице в очень тяжелом состоянии.

– Я еще вчера думала к вам примчаться. Когда Димка рассказал мне, что в него в лесу стреляли. Но он-то уверен был, что за ним конкуренты охотятся. А теперь, конечно, во всем обвинят меня. В больнице, – Адель нахмурилась, – врачи уже считают, что это я его отравила. Димка ведь к тому же врачу попал, что моего первого мужа спасти пытался… В общем, – вскинула на меня заплаканное лицо, – только на вас надежда. Пожалуйста!..

Мне было жаль ее. Очень жаль.

Только я, увы, общаюсь с высшими силами, лишь когда они (силы) сами того пожелают. Но сегодня интуиция, чутье, голос – как ни назови! – упорно молчали.

У Адели в сумочке пиликнул мобильник.

– Простите, я сейчас отключу, – виновато произнесла она.

Достала из сумочки аппарат, однако на «сброс» не нажала. Продемонстрировала экран – на нем высвечивалась надпись «КОСТИК». Пробормотала:

– Извините, ради бога! Это мой коллега. Я его маму попросила с сыном посидеть, больше не с кем было оставить…

Я ненавижу, когда клиенты отвлекаются на разговоры по телефону. Однако сейчас – повинуясь непонятному пока импульсу – велел:

– Ответьте.

– Да, хорошо, я быстро, – благодарно улыбнулась она.

Нажала на «прием»:

– Костя, прости, я очень занята. Игорек в порядке?

Полминуты слушала молча, хмурилась. А потом вдруг изменилась в лице и ахнула:

– Не может быть!

* * *

Город Энск, криминальные новости, ведущий – Константин Широков.

Обстановка на дорогах нашего города продолжает напоминать сводку с мест военных действий. За минувшие сутки в Энске произошло двадцать восемь ДТП, в трех из них пострадали люди. Самая жуткая история случилась сегодня на рассвете. Все мы знаем про так называемую «Формулу один» – единственную в Энске четырехполосную дорогу. Соблюдать разрешенную скорость шестьдесят километров в час никто из водителей не желает. Все несутся от ста и выше. Тем более ранним утром, когда город практически пуст.

Николай Г., управлявший автомобилем «Лексус», сегодня в 5.15 утра совершил наезд на женщину, переходившую проезжую часть в неположенном месте. Скорость транспортного средства предположительно составляла более ста пятидесяти километров в час, и принять меры к предотвращению ДТП водитель не успел. От полученных травм женщина скончалась на месте. Николай Г. задержан. Он утверждает, что просто не имел возможности свернуть или затормозить – пострадавшая «буквально кинулась ему под колеса». Адвокат совершившего наезд водителя сообщил, что защита собирается доказать: женщина сама бросилась под колеса автомобиля.

* * *

– Я, Адель, там не был, только фотки с места происшествия видел, – тарахтел в трубку Костик. – Тетка-то в лоскуты, но лицо пострадало не сильно. И показалось мне: знаю я ее. Все утро голову ломал: где могли видеться? А сейчас вдруг вспомнил. На крыльце твоего дома она стояла. Когда я тебя после новогодней вечеринки привез пьяненькую. Решил на всякий случай позвонить. Как зовут? Сейчас. Нина Андреевна Клевцова!

Алексей Данилов

– Не может быть, – пробормотала Адель. Яростно нажала на отбой. Потом сразу на кнопку выключения телефона. Отчаянно взглянула на меня, прошелестела: – Значит, все-таки она.

– Что случилось? – произнес я.

– А вы разве не видите насквозь?

– Я смотрю, только когда меня просят, – пожал плечами я.

(Или если мне интересно – как бывает в случае с Сименсом.)

Лопухина вздохнула, замялась – странно было видеть всегда уверенную в себе телеведущую столь растерянной:

– Это ведь я… я ее вынудила!

– Объясните.

– Ну, я все думала о ваших словах – что Фрица убить и Макара мог кто-то из моих близких.

– И что?

– Ну… гадала-гадала и решила: это домработница наша. Больше некому. Ну и рискнула спросить ее. Думала: пусть доказательств нет, но, может, она дрогнет? Пойму по лицу? Вот и наехала на нее. Вроде выглядела она действительно смущенной. Но отпиралась убедительно. Меня ж еще обвинила: я, мол, к вам со всею душой, а вы меня обвиняете! Ушла, дверью хлопнула. А сейчас… сейчас вот Костик мне сказал: ее машина сбила. Вроде, говорят, сама бросилась. Значит, она все-таки виновата, да?

Сунула в сумочку телефон. Поднялась. Снова села. Прижала руки к вискам, пробормотала:

– Мне, наверно, надо… – Осеклась. Взглянула жалобно. Всхлипнула: – Что она делала? В пять утра? На дороге?

Я молчал.

– Значит, все-таки убивала тетя Нина? – растерянно пробормотала Адель. – Она, конечно, меня не любила. Но мы столько лет знакомы! Я считала всегда: разве должны хозяйка с домработницей друг друга любить? Мы обе просто были нужны друг другу. Но неужели она меня настолько ненавидела? Чтоб убивать всех, кто мне дорог?! – Закрыла лицо руками. Произнесла жалобно: – Алексей. Пожалуйста, скажите мне, чтоб я успокоилась. Что убивала – она.

Да. По всем фактам – очевидно.

Однако не мог я обманывать, потому только покачал головой:

– Простите, Адель. Я не могу лгать вам. Я действительно не знаю.

* * *

Ох, зря, зря она бросилась к этому волшебнику-магу! Только время зря потеряла, а результат нулевой.

Точнее, отрицательный результат. Потому что – прочитала Адель по лицу Данилова – тот вовсе не уверен, что во всем виновата тетя Нина. Но и ни единой зацепки, где искать настоящего убийцу, ей не дал.

Что ж ей делать-то теперь?

Сразу, как вышла от московского кудесника, Адель позвонила в больницу. Состояние Димы уже не просто тяжелое – но крайне тяжелое.

Растерянно нажала на «отбой». Чувствовала себя совершенно потерянной, несчастной. Ведь еще позавчера они с Димкой мило болтали на кухне. А вчера она полезла в Интернет, внезапно узнала, что любимый человек баснословно богат. И хотела…

Да. Она хотела узнать, кто наследует Димино состояние. Потому и на работу ему позвонила, чтобы просто у него спросить. А ей сказали, что Димка в больнице.

Что ж. Нужно довести, что задумала, до конца.

Адель завела машину и поехала к Диме.

Ключи от своей квартиры он дал ей пару месяцев назад. Адель таскала их в сумочке – хотя к любимому приезжала лишь однажды. Как-то все время выходило, что они у нее дома встречались.

Но где Димка хранит все документы, Адель знала. В серванте, на нижней полке. Коричневая шкатулка. Своими глазами однажды видела, как он доставал оттуда ПТС на машину для техосмотра. А когда перебирал бумаги, среди них мелькнула (автоматически отметила она) коричневая картонная книжица. Свидетельство о рождении старого образца.

* * *

Адель растерянно отбросила документ.

Просто быть не может!

Отцом Димы значился ИННОКЕНТИЙ СТЕПАНОВИЧ БАЛАКИН.

Ее собственный близкий друг. Человек, который помог ей сделать карьеру на телевидении. Кто всегда поддерживал ее. Помогал. Подсказывал, как лучше поступить. Адели вдруг вспомнилось: тяжелая болезнь сына, Макара дома нет – а Иннокентий Степанович (хотя сам живет в пригороде) примчался через пятнадцать минут после ее истеричного звонка. Сделал мальчику укол, сбил температуру.

И тот же самый человек пытается убить своего собственного ребенка – чтобы завладеть его состоянием? Нереально.

Ошибка. Однофамилец Балакина?

Хотя нет, это невозможно. Совпало ведь все: фамилия, имя, отчество. Он действительно Димин отец. Хотя ей в свое время сказал, что даже лично не знаком с Коростелевым – просто общался с ним в социальных сетях.

Да что там: именно Иннокентий Степанович – крестный отец их с Димой счастья!

А она-то, наивная, сколько раз предлагала познакомить его с Димой! (Иннокентий Степанович всегда находил предлог, чтоб отказаться.) И почему другое отчество у Димы и фамилия? Ну, из метрики ясно, что фамилия матери Коростелева. А отчество?

Балакин явно не хотел, чтобы ей открылась правда. Почему? И злонамерен ли был обман?

И что ж, выходит, именно Иннокентий Степанович – то самое олицетворение зла? Но зачем? Зачем ему было Фрица-то убивать? И Макара?! Да и на сына собственного нормальный отец никогда руку не поднимет. Даже из-за очень больших денег.

Адель потрясла головой. Она вообще ничего не понимала.

Что же ей делать?

Сделала глубокий вдох, сосчитала до пяти.

Да все ведь очевидно!

Иннокентий Степанович просто не посмеет ее обидеть.

Алексей Данилов

Милейшая тетка. Пухленькая, добродушная. И просьба человеческая – помочь незамужней дочери жениха найти.

Но я никак не мог сосредоточиться. То и дело терял нить разговора, мекал-бекал, даже – совсем непростительно – перепутал отчество клиентки. (Она, мягко улыбаясь, поправила.)

– Значит, дочери вашей, вы сказали, уже тридцать шесть, – рассеянно повторил я.

– Да, и она…

Последовал рассказ о достижениях девушки в областях от кулинарии до ядерной физики, а я снова выключился.

Да что происходит сегодня?

Норд-ост, усталость, собственные проблемы – явно не оправдания.

Мелькнула малодушная мысль просто пообещать клиентке, что у дочери все будет, и очень скоро. Без гарантий и без деталей. Нет, подловато получается. Женщина ведь ждала. Заплатила немалые деньги.

– Давайте сделаем маленький перерыв? – попросил я. – Посидите, пожалуйста, здесь.

Сам вышел в приемную. Секретарша взметнулась мне навстречу. Сименса не было – впрочем, помощник и не обязан целый день торчать при мне неотлучно.

Все внешне обыденно, спокойно. Но почему на душе неотступная тревога?!

* * *

Жил Иннокентий Степанович в частном доме, в пяти километрах от города. Развалюха, топить надо дровами, удобства на улице. Летом здесь неплохо – море совсем близко, серебрится у подножия скалы, но в межсезонье просто ад. Адель всегда поражалась: почему Иннокентий Степанович не пытается в город переехать? Но тот отшучивался: я, мол, в уединении специально живу. Эликсир молодости вдали от посторонних взоров изобретаю. И добавлял:

– А чтобы квартиру купить – зарплаты честного врача не хватит.

…Когда он увидел Адель на пороге дома – явно встревожился. Шагнул навстречу:

– Что случилось, девочка?

Она натянуто улыбнулась:

– Поговорить с вами хочу.

– Позвонила бы лучше. Я сам бы подъехал. – Он пропустил ее в прихожую, виновато пробормотал: – У меня бардак и холодно, я не топил сегодня.

– Ерунда, – отмахнулась Адель.

Сняла с кресла стопку книг, переместила на пол, уселась на нее.

– Кофе выпьешь? – предложил Иннокентий Степанович.

– Кофе? – рассеянно повторила она. – Давайте.

Кофе она не хотела. Просто – инстинктивно! – пыталась оттянуть неприятный разговор.

Иннокентий Степанович явился из кухни очень быстро. Протянул ей чашечку – без сахара, с шоколадкой, как Адель любила.

Она сделала глоток. Пробормотала:

– Я сегодня узнала, что вы – Димин отец.

Ни тени удивления на его лице. Пожал плечами:

– Только сегодня? Я думал, Дима давно тебе сам сказал.

– Да нет. Как-то речи не заходило, – криво усмехнулась она. – А вы-то чего молчали? – Передразнила: – Лично незнаком, общались в социальных сетях…

– Виноват. Солгал, – легко согласился Иннокентий Степанович. – Но у меня есть смягчающие обстоятельства. Я действовал исключительно в твоих интересах. Изучил уж тебя – за столько-то лет! Тебе только предложи познакомиться с моим сыном. Сразу взорвалась бы: «Ненавижу, когда меня сватают!» Так ведь?

– Ну… хоть бы потом сказали… когда мы с Димой уже встречаться начали…

– Адель, – поморщился Иннокентий Степанович. – У нас с Димой, увы, не самые простые отношения. Ты чего кофе не пьешь?

Адель послушно, залпом прикончила чашку. Отставила ее на пол – излишеств вроде журнального столика в холостяцкой берлоге Иннокентия Степановича не было. Тут вообще все очень казенно, скучно. Холодные переплеты книг, вытертый ковер на полу, старенький, еще советских времен, телевизор – он без звука показывал советское же кино, что шло по городскому каналу.

Хозяин дома внимательно на нее взглянул:

– Ты хочешь, чтобы я рассказал про Диму и про меня?

– Ну, да, – смущенно пробормотала Адель. – Странно ж как-то. Мы с Димкой полгода знакомы, жениться думали… а он про вас – отца! – ни разу не упомянул даже. Почему?

– Он не считает меня своим отцом, – печально вздохнул Иннокентий Степанович. – Не одобряет, как я живу. А мне соответственно не нравится, чем занимается он.

– То есть вы в ссоре? – уточнила она.

– Ну, скорее… мы поддерживаем холодный нейтралитет. – Лицо его закаменело.

– А зачем вы познакомили Диму со мной?

Иннокентий Степанович неожиданно улыбнулся:

– Смеяться будешь.

– Смеяться?

– Да. Звезды подсказали. А я решил проверить.

– Что?

– Я ж человек, как ты знаешь, со странностями. Эликсир молодости, увы, изобрести не смог. А сейчас, на старости лет, астрологией увлекся. Оказалось: это настоящая наука! Причем интереснейшая! Составил собственный гороскоп – удивился: насколько все совпадает. Ну, и дальше стал практиковаться: твой, в том числе сделал. Ты ведь как-то спрашивала: почему тебе в любви не везет? Вот я и решил, – подмигнул он, – спросить у звезд. И выяснилась интереснейшая вещь. Что более всего подходят тебе мужчины, рожденные под знаком Стрельца. В год собаки. Точно, как мой Дмитрий. Ну, я и решил тогда вас познакомить. Проверить.

– Вы смеетесь, – неуверенно произнесла она.

– Но я ведь угадал – вы счастливы вместе, – тихо сказал Иннокентий Степанович.

– Вы знаете, что Дима в больнице? – резко перевела разговор Адель.

– Знаю, – склонил голову он. Придвинул свое кресло поближе к ней. Взял за руку. Взглянул в глаза. Тихо молвил: – Я сейчас все тебе расскажу… моя дорогая Адель.

* * *

Ему всегда нравилась эта задорная, самоуверенная, нахальная девчонка. Искренне считал: школьному другу, Гришке, по-настоящему повезло, что сумел ее подцепить. Тот, правда, не сомневался, что домашнюю кошечку себе покупает. Искренне думал, будто юная, без гроша за душой провинциалочка будет безропотно обеспечивать ему уют и преданно заглядывать в рот. Впрочем, Григорий никогда не умел разбираться в людях.

– Дай ей свободу. Иллюзию свободы, – советовал другу Иннокентий Степанович.

Но Гришка только отмахивался:

– Что б ты понимал! Адельку, наоборот, надо на коротком поводке держать.

Ошибся. Приручить жену так и не смог.

Зато Адель – несчастная в браке, одинокая в чужом городе – искренне привязалась к Иннокентию Степановичу. Общение они поддерживали и после Гришиной смерти. Она продолжала звать его в гости. Просить совета, жаловаться на жизнь.

Ему всегда казалось, что Адель очень одинока. И еще она, как и ее безвременно почивший супруг Григорий, совсем не умела разбираться в людях. Иннокентий Степанович был знаком с так называемыми друзьями Адели – журналистом Костиком, ассистенткой Лидой – и просто ужасался. Они ведь откровенно не любили девушку. Завидовали ей, ее умению пробиваться, настаивать на своем. Но Адель словно ничего не замечала.

А чего стоила домработница! Тетя Нина, видел он, просто не выносит свою хозяйку. Завидует ей – молодой, красивой, образованной. Оскорбляется, что ей приходится подтирать за барыней. Но за место держалась – благо платили хорошо. А деньги женщине были ох как нужны.

Иннокентий Степанович хорошо запомнил, какими глазами смотрела домработница на Адель на второй ее свадьбе с Фрицем. По лицу можно было читать: «Ну, почему, почему одним все – а другим ничего?»

Тогда уже он предполагал: завистливая женщина обязательно со своей хозяйкой поквитается. При первой возможности.

Так и случилось.

Иннокентия Степановича чрезвычайно насторожили обстоятельства смерти Фрица.

По всему выходило: тот погиб от передозировки инсулина.

Однако Адель утверждала: она сделала мужу инъекцию со стандартной дозой. И столько же он уколол себе сам. Дома. Даже пустая ампула – в качестве доказательства – имелась. Всего-то вдвое больше – от этого не умирают. Тем не менее Фриц скончался. Патологоанатомы отделались стандартным диагнозом: острая сердечная недостаточность.

А Иннокентий Степанович заметил то, что ускользнуло от остальных. Виноватый, даже покаянный вид домработницы.

И однажды решил проверить свои подозрения. Явился, когда Адели не было дома, в коттедж и бросил тете Нине в лицо жестокое обвинение.

Доказательств у него не было. Никаких. Только ощущение. А еще умение разговорить даже самых несговорчивых, строптивых пациентов.

Совсем был не уверен, что авантюра удастся, – однако домработница разрыдалась. И, причитая, всхлипывая, призналась. Что просто не могла больше видеть глупого счастья Адели. Как муж преданно заглядывает женушке в рот, покупает ей цветы, возит на выходные в Париж.

– Чем она заслужила?! – патетически восклицала тетя Нина.

Воистину: душа женщины – потемки.

– Свою хозяйку бы и убили, – пожал плечами Иннокентий Степанович. – Немца-то за что?

– Знала бы как – давно б ее убила, – мрачно припечатала домработница. Утерла слезы. Произнесла жестко: – Мне в милицию самой позвонить?

– Да бог с вами, тетя Нина, – вздохнул он. – Дело закрыто, зачем милиция? Пусть вас ваша совесть наказывает.

Он тогда еще не знал, как распорядится этой информацией. Но ощущение власти над несчастной женщиной грело душу.

Адель же по-прежнему находилась в счастливом неведении. И, как всегда, продолжала выбирать совершенно не тех людей.

Иннокентий Степанович просто поражался: ну ладно, Гриша. Тот хотя бы личностью был харизматичной – композитор, благородная седина, интеллигентные манеры.

Несчастный немчик Фриц тоже по-своему впечатлял: заботливый, хозяйственный, обеспеченный. Но что девчонка нашла в массажисте (или кто он там, инструктор ЛФК?) – вообще загадка. Мало того, вступила с ним в связь – завела ребенка, вышла замуж!

«Одна надежда на тетю Нину, – грустно шутил (разумеется, про себя) Иннокентий Степанович. – Что та и третьего мужа Адели со свету сживет».

Однако домработница, похоже, искренне раскаялась в своем преступлении. Вела себя тише воды, ниже травы. Но чем покаяннее она смотрела на него, тем больше ему хотелось – вот парадокс! – использовать свое тайное знание. Свою над ней тайную власть.

И однажды в голове его родился дьявольский план.

* * *

Сына Иннокентий Степанович практически не знал. С женой разошлись, когда мальчику было полтора года. Расстались плохо: он – изменил, супруга – не простила. Мстить решила, как многие женщины, изощренно. Поклялась на прощание: что к сыну не подпустит. Дала ребенку свою фамилию, отчество деда и все детство откровенно настраивала его против отца.

Иннокентий Степанович сначала пытался ситуацию переломить, потом сдался. Но алименты сыну исправно посылал.

Когда парень закончил школу, они с Димой встретились. Этому уж супруга бывшая воспрепятствовать не смогла. Отец искренне пытался найти общие темы для разговора, но, увы, время оказалось упущено, они с парнем были друг другу чужими. Иннокентий Степанович надеялся потихоньку, полегоньку пробить стену отчуждения. Но плохо он знал бывшую жену. Позвонила ему – впервые за долгие годы – в тот же день. Заявила злорадно:

– За алименты спасибо, конечно. Но старался ты зря. Димка-то не от тебя. Если не веришь, можешь на ДНК сдать.

И парню то же сказала. Мол, Иннокентий Степанович тебе не отец во всех смыслах. И по крови, и по сути.

Больше они с сыном не виделись.

Хотя издалека Иннокентий Степанович за мальчиком следил. Знал, что тот поступил в Москве на физико-математический факультет. Читал в местной газете, а однажды и в «Комсомолке» – что голова у парня светлая. К двадцати трем годам – уже семь патентов на изобретения. В двадцать четыре – придумал свой знаменитый огнетушитель. А к двадцати шести – самое удивительное! – смог наладить их производство и экспорт. Уже в двадцать восемь стал миллионером. Долларовым.

И про гороскопы Иннокентий Степанович тоже не лукавил. Действительно увлекся астрологией. Составил гороскоп на Дмитрия, на Лопухину. И поразился: насколько они подходят друг другу!

Тогда и задумался: не использовать ли Адель против своего то ли сына, то ли не сына?

Он не испытывал по отношению к Дмитрию никаких родственных чувств. Одну лишь зависть. Сродни той, что сжигала домработницу тетю Нину. Почему он – безусловно, умный, талантливый, образованный человек – так и не смог ничего добиться в жизни? Да, в родной поликлинике его уважают. Пациенты – любят. Но ютиться приходится в жалком летнем домике. Чтоб создать видимость преуспевания (хорошие костюмы, дорогая стрижка), тратить всю смешную государственную зарплату. А молодой парень меж тем в легкую зарабатывает миллионы.

И родился в голове план – как можно изменить ситуацию. В корне. Только бы Адель и Дима действительно понравились друг другу.

Боялся, правда, что девчонка не способна на сильные чувства – что бы ни говорили гороскопы.

Тем не менее чудо произошло.

К нему – своему духовнику! – Адель и явилась с радостной вестью: она влюблена! Впервые в жизни! Яростно, слепо!

Далее, конечно, последовали причитания: что она замужем, с ребенком на руках. Стоит ли лишать мальчика отца? Сможет ли Дима стать ее Игорьку хорошим отчимом?

Иннокентий Степанович постарался сомнения своей подопечной развеять. Подсказал (приказал почти что):

– Счастья не упускай. Требуй у своего массажиста развода.

Однако тот проявил неожиданное упрямство. Ладно бы из-за денег старался: безотцовщину он, видите ли, плодить не хочет!

– Я даже с адвокатом уже консультировалась, – грустно доложила Адель. – Развести нас с Макаром могут только в суде, потому что у нас ребенок несовершеннолетний. И – если одна сторона возражает – дело тянуться может и год, и два. Сначала три месяца на примирение дадут, потом еще три. Макар тоже станет затягивать – не явится на слушанье, рассмотрение дела перенесут минимум на пару недель. И так до бесконечности. Может, отступиться?

– Нет, Адель. За счастье свое бороться надо, – назидательно произнес Иннокентий Степанович.

Хотя ему-то лично совсем не надо было, чтобы Дима и Адель оказались связаны законным браком. Тогда он (отец) и она (жена) наследуют в равных долях, а если Дима еще завещание в пользу супруги (и ее сыночка) напишет – рассчитывать ему совсем не на что.

Идеально было бы совершить то, что он задумал, в момент, когда Адель будет жить вместе с Дмитрием, но еще не вступит с ним в законный брак. Все подозрения (если они возникнут) все равно падут исключительно на нее – «черную вдову». Раз у женщины – молодой! – погибают все четверо мужей, любой догадается: убийца – она.

Но предварительно следовало убрать с дороги Макара.

* * *

Иннокентий Степанович не сомневался: после признания в убийстве Фрица малограмотная тетя Нина станет воском в его руках.

Женщина действительно – он видел по лицу – ждала, ежедневно и ежечасно, когда от нее потребуют расплатиться. За свободу и счастье жить вольной птицей.

Он тоже все время, пусть подспудно, думал о своей власти над домработницей. И, когда решил уничтожить Дмитрия Коростелева, отвел уже повязанной тете Нине одну из главных ролей в своем собственном спектакле.

Однако действовать следовало до чрезвычайности осторожно. Ведь до поры он обладал перед домработницей безусловным преимуществом. Знал ее тайну, держал судьбу в своих руках. Она – преступница. Он – благородный покровитель. Но стоит, Иннокентий Степанович понимал, ему самому стать заказчиком, а домработницу сделать исполнительницей, повязанными окажутся оба. И как в такой ситуации поведет себя тетя Нина – оставалось лишь гадать.

Иное дело, если удастся ее саму подвести к тому, что ему требовалось. Фрица ведь она по собственной инициативе уничтожила. Пусть и продолжает в том же духе. Его дело – лишь мягко подтолкнуть Нину в нужную сторону (а влиять на женщин, самонадеянно полагал Иннокентий Степанович, он умеет).

Выбрал день, когда Адели не было дома, заехал в гости, отвлек Игорька подарком – новым конструктором. Принял из рук домработницы чай, разговорились.

Задавать наводящие вопросы необходимости не возникло – женщина сама (с нескрываемым удовольствием) выложила: Макар с Аделью никогда друг к другу особыми чувствами не пылали, а сейчас живут совсем плохо, разговаривают между собой сквозь зубы, «Аделька даже развестись, сына забрать хочет, а Макар развода не дает, ну, и поделом ей, пусть помучается».

Домработница явно получала удовольствие от того, что хозяйка несчастлива в браке. Похоже, даже сама масла в огонь подливала: чтоб еще больше перессорить Адель с мужем.

Что ж. По собственной инициативе убивать Макара она, безусловно, не станет. А давить на нее, угрожать – и опасно, и смысла нет.

«Отложим мы пока твой бенефис», – решил Иннокентий Степанович.

Тем более ему в голову пришла другая идея.

Адель ведь сколько раз жаловалась ему – другу семьи! – на многочисленные недостатки своего массажиста. И в том числе предавала анафеме странное хобби благоверного – отправляться в лес на «звериные фотосессии»:

– Уезжает на все выходные, один, ночует в палатке. Недавно вернулся: рука вся в крови, хищник его какой-то покусал. Ездил в травмпункт зашивать. Сейчас хоть, спасибо, охотничий билет получил, ружье с собой берет – но много он сделает против стаи волков? Хоть бы вы, Иннокентий Степанович, с ним поговорили. Зачем судьбу дразнить? У нас ведь ребенок.

«Что ж. Поговорить с Макаром – наедине! – мысль хорошая».

Выяснить его ближайшие планы труда не составило.

Адель безо всяких наводящих вопросов сообщила:

– В выходные опять собрался на Казачий хутор, зайцев фотографировать. А я как раз тетю Нину обещала отпустить – сестру навестить. Так что придется всю субботу с воскресеньем с ребенком сидеть, как пришитой. Ни в парикмахерскую не сходить, ни в клуб.

– Ну, может, Макар твой хоть с утра тебе разрешит погулять?

– Какой там! Он всегда затемно уезжает, еще до рассвета.

Что ж, информации было более чем достаточно.

…Когда – вроде бы случайно – столкнулись с Макаром в лесочке, в паре километров от Казачьего хутора, массажист, конечно, слегка опешил. Однако Иннокентий Степанович выглядел убедительно: в сапогах, макинтоше, с корзинкой. Улыбнулся парню, продемонстрировал скудный рядок бледных южных лисичек:

– Я тоже на охоте. На тихой. А ты что-нибудь уже снял? Покажи!

Старался, чтоб в голосе звучал искренний интерес.

Хвастаться своими фотографическими достижениями массажисту явно было особо не перед кем – потому внимание Иннокентия Степановича он принял с благодарностью. Потащил к своей палатке, гостеприимно предложил вместе выпить чаю у костра, достал фотоаппарат.

Особого искусства в звериных фотографиях Иннокентий Степанович не увидел, однако рассматривал снимки и хвалил с неослабевающим интересом. А украдкой отмечал, что место для привала Макар выбрал абсолютно глухое, и ружье – вот оно, небрежно брошено на входе в палатку.

Массажист же соловьем разливался, начал ему лекцию читать: как композицию выстроить, движение передать. Предложил: грибы побоку, пойдемте лучше вместе в засаду на зайцев.

– Пойдем, – улыбнулся Иннокентий Степанович. – Но ты, кажется, чаю выпить предлагал?

– Да, да. Конечно, – засуетился горе-фотограф. – Сейчас только хворосту для костра соберу.

– Давай. А я воды пока принесу, тут ключ недалеко бьет, – предложил свою помощь Иннокентий Степанович.

Но едва Макар скрылся в лесу, бегом вернулся к палатке. Расчехлил ружье, отправил патрон в патронник. Фотограф – когда явился с хворостом – даже понять ничего не успел: получил в лицо пулю.

Иннокентий Степанович, брезгливо отворачиваясь от тела, стер с приклада и курка свои отпечатки, вложил оружие в безвольные руки Макара… И уже спустя четверть часа после убийства брел по лесу обыкновенным грибником со скудной добычей блеклых южных лисичек в корзинке.

* * *

Похороны Лопухина – на сей раз! – перенесла легко.

Как и предполагал Иннокентий Степанович, Дима почти сразу переехал к Адели. Совместное хозяйство, любовь-морковь. Как бы в загс не поспешили отношения оформлять! Нужно было срочно приступать к заключительной части плана.

Дома у Адели Иннокентий Степанович теперь не бывал – под разными предлогами приглашения отклонял. Не хватало только с Дмитрием встретиться! Однако повидаться со всем ему обязанной тетей Ниной было нужно, и срочно.

Встретились, будто случайно, когда та брела в ранних сумерках с работы домой. Плечи устало сгорблены, лицо недовольное.

– Ниночка! – изобразил искреннюю радость Иннокентий Степанович. – Сколько лет, сколько зим! Очень рад тебя видеть!

Впрочем, женщина в ответ не улыбнулась – взглянула с откровенным страхом. Буркнула:

– Вы что? Следите за мной?!

– Упаси господь! – отмахнулся он. – К приятелю на пиво иду, вон в тот дом, на улице Рубина (показал, куда). Но ничего, он подождет. Расскажи: как дела твои? Как работается? Как тебе новый муж Аделькин?

– Нормальный, – сухо откликнулась она.

– Не обижает тебя? – подмигнул Иннокентий Степанович.

– Да он на работе все время, мы с ним и не пересекаемся почти, – пожала плечами тетя Нина.

Он внимательно наблюдал за ней. С нетерпением ждал, когда та проявит свое отношение к очередному увлечению Адели. «Приложит» свою хозяйку – успешную, богатую, да теперь еще и счастливо влюбленную.

Однако что-то изменилось в тете Нине. Совершенно равнодушно она держалась. О Лопухиной и гражданском ее муже говорила индифферентно – словно о совсем посторонних, неинтересных ей людях.

Иннокентий Степанович попробовал зайти с другой стороны:

– Не тяжело тебе с маленьким ребенком-то сидеть?

– Тяжело, – вздохнула Нина. – А что поделать? Нормальную работу сейчас не найти, а деньги нужны. Аделька хотя бы платит нормально.

– Я б, как ты, в чужой семье жить не смог, – улыбнулся Иннокентий Степанович. – Все время с посторонними людьми. На обочине счастья чужого.

Произнес. Взглянул выжидательно. Ну, когда же она вновь злобно закусит губу, процедит что-нибудь ядовитое?

А Нина лишь рукой махнула:

– Что мне до счастья ихнего? Дал бог людям – пусть радуются. А мне б со своей жизнью разобраться.

– Прямо не узнаю тебя, – лукаво молвил Иннокентий Степанович.

Она взглянула со страхом, понизила голос:

– Что, до смерти моей теперь старое поминать будете? Да я уж извелась вся! Лучше б я тогда сразу в милицию позвонила, призналась! Уже б и отсидела свое!

– Ох, Ниночка, да о чем ты! – отыграл назад Иннокентий Степанович. – Я тебя за все годы ни разу даже не упрекнул!..

М-да. На чистой психологии тетю Нину теперь явно не возьмешь. Нужно придумывать иной подход. А пока оставалось лишь распрощаться, отправиться по направлению якобы к дому друга на улице Рубина.

Как ее вынудить? Банально надавить, припугнуть? Но вдруг домработница действительно отправится в милицию – каяться? И его, конечно, сдаст. Повесить на него ничего не смогут: смерть Фрица – исключительно на совести тети Нины. А подстрекательство к убийству – статья сложная, попробуй докажи.

Но если заварит домработница кашу – тогда весь его план псу под хвост.

Главное ведь: не просто уничтожить Дмитрия, но обязательно бросить тень на Адель. Женщина, похоронившая трех мужей, уже выглядит подозрительно. И тут – не прошло года! – умирает следующий ее возлюбленный. Менты явно насторожатся. Особенно если погибнет он точно так же, как предыдущий. При невыясненных обстоятельствах, от пули, в лесу.

Тем более про хобби Дмитрия – тоже очень удобное – Иннокентий Степанович знал прекрасно.

…Охотничье ружье (явно краденое) Иннокентий Степанович приобрел из-под полы на черном рынке в Краснодаре. О планах Дмитрия – поехать в очередную экспедицию – словно бы между делом узнал у Адели. Выследить парня тоже труда не составило.

Однако дальше все пошло вкривь и вкось.

Когда прицелился в него, Дмитрий – звериное у него, что ли, чутье? – почувствовал опасность. Ровно в тот момент, когда Иннокентий Степанович выстрелил, он наклонился. Дальше – упал, ужом забился в траву, оборудование свое кладоискательское бросил. Пополз по-пластунски прочь. Преследовать его было бессмысленно и опасно.

Иннокентий Степанович выругался.

Похоже, без помощи тети Нины ему все-таки не обойтись.

Однако страх – он знал как психолог – не лучший из побудительных мотивов. Краткосрочно – действует. Фраза «кошелек или жизнь!» работает почти безотказно. Но пребывать в состоянии страха постоянно человек не может. Сойдет с ума, взбунтуется, убьет собственного мучителя.

Куда лучше сопроводить угрозы сахарной косточкой.

* * *

Адель – Иннокентий Степанович знал – никогда не расспрашивала тетю Нину об ее семье. Телеведущая слишком была занята собой, собственными мужьями, работой, планами. Считала домработницу (и в том, конечно, была ее роковая ошибка) за некий механизм. Нажимала равнодушно кнопки: «навести порядок», «приготовить еду», «пришить пуговицу».

Иннокентий Степанович интересовался людьми куда больше. А когда встречался с непредсказуемым поведением, считал, что разгадку того или иного человеческого поступка всегда можно найти в его прошлом, в его семье.

Он уже много лет назад поговорил с тетей Ниной и знал: та столь много и тяжело работает лишь потому, что на ее иждивении младшая сестра-инвалид. Сама себя обслуживать не может, пенсия грошовая, лекарства дорогущие. Нине несколько раз предлагали сдать беспомощную обузу в интернат, но женщина всегда отказывалась: как можно, родная ведь кровь. И вечный ее крест.

Очень переживала: что станет с сестрой, если с ней, кормилицей, не дай бог, что случится? «Сердце, врачи говорят, у нее крепкое, до ста лет прожить может. Но как сама будет? Сиделку-то на пенсию ее инвалидную не наймешь…»

Что же. Когда-то Иннокентий Степанович слушал скорбную повесть домработницы просто из интереса. Но теперь настало самое время козырь разыграть.

В тот же злосчастный день, когда ему не удалось расправиться с Дмитрием, Иннокентий Степанович отправился в банк и приобрел дорожные чеки на сумму в пятьсот тысяч рублей. Практически все свои сбережения за долгие годы безупречной работы истратил. Безусловно, он рисковал деньгами. Но лучше сказать: делал инвестиции. В новое, блестящее будущее.

Далее он отправился к себе в клинику. Достал из сейфа в своем кабинете давно припасенное лекарство. А потом снова подкараулил тетю Нину, когда та, как всегда торопливо, шагала с работы, и, не дав опомниться, вручил ей чеки.

– Что… что это? – Женщина растерянно разглядывала гербовую бумагу.

– Спокойная жизнь. Для тебя и твоей сестры, – пожал плечами Иннокентий Степанович. – Только сразу не трать. Положи в банк и снимай потихоньку проценты.

– Не поняла… – Нина не сводила глаз с заветных цифр. Пятьсот тысяч для Москвы, может, ничто. Но простую женщину из Энска сумма, безусловно, впечатлила.

– Мне нужно, чтобы Адель снова стала вдовой, – жестко произнес Иннокентий Степанович.

Протянул ей запаянный в пластик порошок. Объяснил:

– Растворяется в любой жидкой пище или напитке, вкуса, запаха на имеет. Угости этим Дмитрия. – И пока женщина не успела опомниться, добавил: – Результат нужен самое позднее завтра. До шести часов вечера. Не успеешь – чек будет аннулирован.

Повернулся уходить. Нина жалобно прошептала ему в спину:

– Но Адель – она ведь так его любит!

Что ж, у него был готов ответ. Бросил на ходу:

– Ты не про нее думай, Нина, – про себя. Единственный шанс у тебя появился сестру обеспечить. Действуй. Время пошло.

Он хорошо знал человеческую натуру. Не исключал: женщина сейчас просто гордо разорвет чек. Однако Нина поспешно, суетливо сунула билет, к счастью, в сумочку. И быстро засеменила прочь.

Алексей Данилов

Обманывать себя бессмысленно. Давно пора признать: все дело в ней. В Адели Лопухиной, самой моей необычной в этом городе клиентке.

Я, безусловно, мог подтвердить якобы от имени высших сил, что убийца – действительно ее домработница. Пусть это неправда, зато Адель не станет ломать дров, бросать обвинения в лицо очередному кандидату в злодеи.

Но я ни в чем не был уверен.

– Набери мне Адель Лопухину, – попросил я секретаршу.

– Сейчас, – с готовностью откликнулась девушка.

Я стоял, ждал.

– Мобильный не отвечает. На работе и дома ее нет, – быстро справилась с заданием секретарша.

– Значит, найди, где она! – рявкнул я.

Сам позвонил Сименсу. Обрушил на помощника то же задание.

Дама, что ждала в кабинете, наверно, потеряла терпение. Но я никак не мог думать о ней и ее смешных, легко решаемых проблемах. Продолжал мерить шагами приемную, включил зачем-то телевизор…

Местный телеканал показывал криминальные новости.

* * *

– Что ж. Вот и оно, – с удовольствием изрек Иннокентий Степанович.

Легко поднялся с кресла, подошел к телевизору, прибавил звук.

Адель увидела на экране знакомое лицо: Костик. Возбужденный, радостный – как всегда, когда оказывался в гуще событий. На заднем плане хорошо известное ей здание городской больницы.

– Дмитрий Коростелев, известный в нашем городе бизнесмен, стал жертвой очередного покушения и в настоящий момент находится в отделении реанимации городской больницы. Врачи оценивают его состояние как критическое, – возвестил коллега.

– Нет! – выкрикнула Адель.

Все вдруг поплыло перед глазами, голос Иннокентия Степановича доносился, словно сквозь вату:

– Он умрет, Адель. Ты – ты! – ведь всегда используешь исключительно действенный яд. Есть такие женщины, чье предназначение – убивать мужчин. Тех мужчин, кто связал с ними свою жизнь. Черные вдовы…

Она попыталась встать – но ноги подкосились, и Адель сползла на пол.

– Еще один отличный сюжет для твоего коллеги-журналиста, – жестко улыбнулся Иннокентий Степанович. – Бедная женщина не смогла пережить смерть четвертого своего мужчины. Покончила с собой. Быстро и безболезненно. Тебе действительно никогда не везло в любви.

Алексей Данилов

Отменять назначенные на сегодняшний день встречи мы с Сименсом поручили Эле.

Сами прыгнули в «Мерседес».

– Куда? – деловито взглянул на меня помощник.

По его преданному, почти влюбленному взгляду я понимал: он не сомневается, что высшие силы мне сообщили, куда.

Однако это было не так.

Что ж. Оставалось включить логику и здравый смысл.

– На телевидение местное. Быстро, – приказал я.

Сименс ловко вклинился в негустой поток машин. Руль удерживал левой, правой вытащил из кармана телефон. Вопросительно произнес:

– На телевидении кто нам нужен?

– Костик… Константин. Криминальные новости ведет.

* * *

Хороший журналист всегда чует, когда дело опасное и срочное.

Никаких ахов или лишних вопросов. Константин деловито сообщил:

– На работе Адель сегодня не появлялась, где она сейчас, не имею понятия.

– Кто-нибудь может это знать? – быстро спросил я.

Константин задумался лишь на секунду. Отрицательно помотал головой:

– Здесь, на ти-ви, никто.

– У нее вообще есть подруги? Друзья?

– Ну… женщинам Адель не доверяет в принципе, – чуть усмехнулся журналист. – А из мужчин – можно считать, она дружила со мной. Однако… – Он виновато развел руками.

– Может, она в больнице? – робко предположил Сименс.

Я отрицательно помотал головой. Будь Адель там – я обязательно уловил бы ее горе. Отчаяние. Тоску.

Однако сейчас просканировал совсем другое чувство: ее смертельный страх. Безо всякой надежды на спасение.

– Сколько лет ее сыну? – нахмурился я.

– Э-ээ… года четыре. Или три, – отозвался журналист.

– Он ведь сейчас с вашей мамой?

Костик взглянул удивленно:

– Откуда вы знаете? Впрочем, неважно.

– Я хочу с ним поговорить.

Парень пожал плечами и набрал на мобильнике номер:

– Мам! Пацан там что делает? К телефону его позови.

Передал трубку мне.

– Айо, – услышал я важный мальчишечий голос.

– Игорек, – произнес я мягко. – Я друг твоей мамы. Мне нужно очень срочно ее найти. Ты можешь мне сказать – где она?

Молчит. Сопит. Наконец, важно откликнулся:

– Мама на работе.

– Она тебе сегодня звонила?

Сопит еще громче.

– Да.

– Что сказала?

– Что очень скучает обо мне. И очень меня любит.

* * *

Летом здесь, за городом, не протолкнешься. Все заставлено машинами, в летних кафе орет музыка, бредут на море – с моря расслабленные курортники. Зато в межсезонье красота, ни души. Питейные заведения заколочены, дачники наведываются лишь в выходные. Единственный звук – рокот моря.

Адель лежала в кресле – в абсолютной тишине, без движенья. Глаза закрыты, на щеке подсыхает слезинка. Иннокентий Степанович подхватил ее на руки. Ожидал, что расслабленное тело будет неподъемным, – однако девушка показалась ему совсем невесомой.

Иннокентий Степанович взглянул на часы. Его гостья доверчиво выпила кофе больше часа назад. Барбитурат, что он добавил в напиток, не убивает мгновенно – сначала отравленного охватывает необъяснимая слабость, потом человек теряет сознание. А дальше – если доза рассчитана правильно – несчастный просто умирает во сне. Без страданий. Что ж. Его давняя подруга заслужила легкую смерть.

Иннокентий Степанович полагал: жить Адели оставалось не более получаса.

Он бережно посадил ее на переднее сиденье машины. Сам сел за руль, завел мотор. В бардачок сунул пластиковый стаканчик из-под кофе и пустой пузырек – экспертиза легко определит, что за лекарство в нем было. Не помешало бы, конечно, прощальное письмо – но и без него картина выглядит весьма убедительно.

Оставалось последнее, совсем простое – перегнать автомобиль Адели на место ее якобы самоубийства.

* * *

Врут все: про черноту кругом, про тоннель, про свет и покой где-то в отдалении. Про то, что взмываешь куда-то вверх и видишь – свысока, отстраненно – суету вокруг своего бренного тела.

Дима не ощущал вообще ничего. Глаза вроде открыты, но видел он сплошь молочный, беспросветный туман. И легкости никакой, наоборот, будто вериги сковали. Голосов тоже не слышал – только отдаленный, похожий на морской ропот, гул. А дальше совсем все стихло. Раздавался лишь тоненький, будто комар пищит, детский плач. Голос знакомый.

– Игорек? – попытался выкрикнуть Дима.

Но губы, язык – будто смолой заклеены. Ледяной.

* * *

Адель тоже слышала – словно сквозь вату, – как плачет ее ребенок. Ее сын – кому она не сказала (и не скажет уже никогда!), как нуждается в нем и насколько жалеет, что уделяла ему мало времени. Убегала от малыша – то на работу, то в фитнес-клуб…

Мысли путались, налетали одна на другую. Вот и кончено все. Как глупо. Как жаль.

Она слышала: завелся мотор. Машина – ведомая неопытной рукой – неуверенно, рывком тронулась с места.

А потом вдруг резкий скрип тормозов. Скрежет. Крик. И дальше – будто черным покрывалом накрыло.

– Дима! – непослушными губами выкрикнула она.

И провалилась в обволакивающую, совершенно черную яму.

Алексей Данилов

В тот вечер я решительно наплевал на все свои принципы и жестоко напился. Как пацан – мешал водку, виски, коньяк. Сименс сначала пытался наливать поменьше, подсовывать закуску, но быстро понял, что бесполезно.

Заботливо, будто мама родная, сопроводил меня на безопасный, мягкий диван. Произнес восхищенно:

– Слушай. Пока ты еще окончательно не набрался, скажи: как у тебя это все получается?

– Что получается? – пьяно усмехнулся я.

– Ну, как ты догадался – где Адель искать? Это было видение? Или голос? Просто чувство?

Я улыбнулся. Вышло кривовато.

Они, эти двое – Сименс и журналист Костик – действительно сегодня смотрели на меня, как на мессию. Когда я поговорил с ребенком, маленьким Игорьком, отшвырнул телефон и произнес:

– Я знаю.

* * *

Детские мысли читать легко. Они короткие, отрывистые, бессистемные. Шоколад. Холодно. Смешная шляпа. Нужен синий фломастер. Красивая машина. Когда вырасту, обязательно буду ездить на пожарной машине. Где мама?

Как к тебе ребенок относится – тоже чувствуешь сразу.

Настороженность: «Что за дядя?»

Скука: «Чего ему нужно от меня – мне так хорошо игралось!»

Игорек не умел задать себе вопрос: «Зачем этот незнакомец ищет маму?»

Однако мой посыл – мощнейший, на пределе возможностей – поймал безошибочно: «Мама в опасности, ей нужно помочь».

И маленькие мысли завертелись клубком: «Мама. С утра она плакала. Сердилась. Я – бестолочь. Но она меня любит. Опять пошла к дяде Кеше. Она всегда идет к нему, когда плачет».

* * *

– Дядя Кеша? – озадаченно повторил за мной Сименс.

– Кто такой дядя Кеша?! – возвысил голос я.

– Это… это, кажется, Балакин, – неуверенно произнес журналист. – Ее близкий знакомый. Он ее на телевидение и устроил.

– Она у него. Поехали.

* * *

К дому Иннокентия Степановича мы гнали на пределе возможностей «Мерседеса». Но с каждой минутой, приближавшей нас к цели, я понимал: поздно. Слишком поздно. И, когда увидел Адель, бессильно раскинувшуюся на пассажирском сиденье, еле сдержал крик.

Пожилой благообразный мужчина – он сидел за рулем – взглянул на меня со страхом. Пробормотал растерянно:

– Что вам нужно?

Я схватил его за грудки:

– Что ты с ней сделал?!

– Ей… ей просто вдруг стало нехорошо, – забормотал мужик. – Кажется, сердце. Вот, собирался в больницу ее везти.

Волны паники, исходившие от него, просто с ног сбивали. Адель же лежала совершенно спокойная, недвижимая. И, кажется, уже не дышала.

«Бардачок… Черт, кто они? Что делать?!» – метались мысли мужика.

Не сводя с него глаз, я открыл перчаточный ящик. Идеальный, как у большинства женщин, порядок. Атлас, салфетки. А сверху, диссонансом, смятый пластиковый стаканчик и пузырек темного стекла.

«Отпечатков моих на нем нет. Она сама, сама! Буду стоять на своем!»

Я обернулся к своим спутникам:

– Это он. Он – убийца. Берите его.

И прыгнул за руль.

До больницы отсюда полчаса. Шансы у меня еще оставались.

* * *

Несмотря на то что ей сразу же ввели антидот барбитуратов – бемегрид, – состояние Адели врачи оценивали как крайне тяжелое. Не приходил пока в сознание и ее возлюбленный – Дмитрий Коростелев. Маленький Игорек оставался на попечении мамы Костика.

Иннокентия Степановича Балакина взяли под стражу. Он – как сообщил Константин – пока рассказывал оперативникам складную сказку. Про злоумышленницу Адель, которая якобы отравила любимого человека, а потом попыталась покончить с собой. На вопрос: «Почему она приехала умирать к вам домой?» – отрезал: «Понятия не имею».

Однако я искренне надеялся – и прилагал к тому все свои силы, душевные и сверхъестественные, – что Адель придет в себя и расскажет правду. Молил также судьбу, чтобы она соединилась со своим любимым – здесь, на земле, а не в потустороннем мире.

Что ж, если это случится – миссия моя в Энске может считаться исполненной.

Примечания

1

С героем вы уже встречались в романе Анны и Сергея Литвиновых «Пока ангелы спят».

2

Эта история рассказывается в повести Анны и Сергея Литвиновых «Она читала по губам».

3

Об этом читайте в повести А. и С. Литвиновых «Она читала по губам».

4

Буквальный перевод: «Кто не мертвый выше шеи». То есть умный, сообразительный человек.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
В свободном падении (сборник)

В свободном падении

Глава первая

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Глава вторая

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Москва, 1997 год

Камера 1. Периметр родблока

Камера 2. Родильная палата

Глава третья

Алексей Данилов

Варя Кононова

Алексей Данилов

Глава четвертая

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Глава пятая

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара Кононова

Алексей Данилов

Варвара

Алексей Данилов

Она читала по губам

Адель Лопухина

Алексей Данилов

Восемь лет назад

Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Алексей Данилов

Примечания