Сохейр Хашогги

Мираж

Пролог

Верни мне пыл восторгов прежний,

Былых желаний океан безбрежный,

Мечты, сулившие мне в молодости славу

И сладостный мираж о жизни безмятежной —

Избавь от правды, горькой, как отрава.

Джироламо

из рассказа Уильяма Уэтмора

«Флорентийское сказание»

На горизонте жизни призывным светом сияет обещание — обещание любви, радостных свершений и мирного покоя. Но не спеши безоглядно на тот соблазнительный свет, ибо надежды, которые он пробуждает, хрупки, словно мираж.

Л.К.

Бостон. Наши дни

Радиостудия Барри Мэннинга находилась в здании старого пакгауза на Торговой улице, спускавшейся к бостонскому порту. Дженна Соррел всей душой ненавидела ток-шоу Барри, но так уж случилось, что через час она сама станет гостем его очередной передачи. Дженна не была в этом районе много лет и, честно говоря, не сразу узнала некогда неказистый и обшарпанный квартал. Выйдя из такси, она была настолько поражена величавым видом старинных зданий, что не сразу заметила стоявшую неподалеку синюю машину, точнее, сидящего в ней голубоглазого рыжеволосого человека, который медленно, словно нехотя, отвернулся, окинув Дженну мимолетным, равнодушным взглядом.

Поднявшись по ступенькам подъезда, она вдруг поняла, что уже видела этого мужчину. Да-да, конечно же, видела, и это было сегодня утром, у ее любимого книжного магазина в Ньюбери-стрит. Тогда он тоже окинул Дженну якобы случайным мгновенным взглядом.

Первым побуждением женщины было — бежать. Она бросилась назад, к такси, открыла дверцу и застыла на месте.

— Вы чего-то забыли, леди? — Таксист, молодой гаитянец, дружелюбно поднял на нее свои черные глаза.

— Нет, нет, мне показалось… я ошиблась.

Господи, она ведет себя, как последняя дура. Да она и на самом деле дура, решила Дженна. Между тем синий автомобиль, медленно набирая скорость, покатился по Торговой улице.

Было время, когда стремительный страх преследования цепко держал Дженну в своих крепких объятиях. Этот страх стал частью ее жизни, такой же, как сон и еда. Но шли годы, и страх постепенно ослабил свою хватку. В последнее время Дженне перестали мерещиться подстерегающие ее на автобусных остановках мужчины, следующие по пятам женщины и подозрительно маячащие в зеркале заднего вида машины.

Но сегодня страх вернулся.

Дженна была уверена, что именно этого рыжеволосого она видела сегодня у книжного магазина. Лучше сказать, почти уверена. Но допустим, что это действительно был он. Что из этого следует? Да ровным счетом ничего. Бостон не такой уж большой город. Вполне возможно, что утром этот человек был на Ньюбери-стрит, а днем оказался на Торговой улице. Но все ж, все же…

На перекрестке синяя машина свернула направо и исчезла.

Дженна проводила ее взглядом и дважды глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки и успокоиться. «Забудь, — приказала она себе. — Все это сущие пустяки. Подумай, за пятнадцать лет ничего не случилось, вот и теперь ровным счетом ничего не происходит».

Дженна вошла в здание радиостудии. В холле за столом со скучающим видом сидел охранник. На какую-то долю секунды у женщины мелькнула мысль попросить его проследить за рыжим.

Но она тут же одернула себя: «Забудь об этой ерунде. Расслабься».

— Я приглашена на передачу Барри Мэннинга, — сказала Дженна, расписавшись в журнале для посетителей. — Скажите, мистер Пирс еще не приехал?

Охранник пробежал глазами список приглашенных.

— Нет, в списке он не значится.

Проклятие! Дженна так надеялась, что Брэд одним своим присутствием поможет ей перенести предстоящее испытание. От страха перед выступлением в ее груди появился предательский холодок, а Брэд, как назло, продолжает сердиться. А может, он просто решил наказать Дженну, заставив ее испытать одиночество.

— Мистер Пирс тоже будет участвовать в передаче? — участливо спросил охранник.

— Нет, нет… Это просто мой… хороший знакомый. Если он все же приедет, то прошу вас, скажите ему, где меня найти. Кстати, где находится студия?

— На третьем этаже. Сюда, пожалуйста. — Охранник проводил Дженну до лифта и нажал кнопку вызова.

Радиостудия Мэннинга занимала на удивление крошечное помещение, а ее сотрудники были весьма немногочисленны, но перед началом передачи царила лихорадочная суета. Прошло несколько минут, прежде чем на Дженну обратили наконец внимание. Подбежавшая к ней женщина, на шее которой, словно докторский стетоскоп, болтались наушники, отрекомендовалась Кортни Корнмайер и оказалась продюсером передачи.

— Мы страшно рады, что вы решили прийти к нам, — стараясь казаться искренней, произнесла Кортни. — Я только вчера прочитала вашу новую книгу.

Вторая ее фраза прозвучала не очень убедительно.

Не дожидаясь ответа, Кортни втолкнула Дженну в какую-то комнату.

— Здесь вы можете привести себя в порядок и поправить макияж. Если хотите, я позову Анджелу — она мастерица на все руки!

— Нет, нет! — поспешно воскликнула Дженна и, устыдившись своей неуместной горячности, добавила: — Спасибо, но я справлюсь сама.

Конечно, профессиональная визажистка ей не помешала бы, скорее наоборот… Но на ее лице были такие места, которые Дженна вот уже много лет скрывала от чужих людей.

— Делайте, как вам удобнее, — примирительно проворковала мисс Корнмайер. — Устраивайтесь тут, а я скоро вернусь вместе с Барри.

Плотно закрыв дверь, Дженна присела на обитый кожей удобный стул и, достав из сумки косметичку, придвинулась поближе к трельяжу. Первым делом она расчесала свои густые каштановые волосы. «Черт, опять эти проклятые корни! Видно, придется теперь каждую неделю их подкрашивать. Досадно, но ничего не поделаешь».

Какая же это тяжелая работа — все время притворяться другим человеком. Постоянное душевное напряжение, крашеные волосы и зеленые контактные линзы, скрывающие карие глаза… И каждодневная изнурительная ложь.

Первым делом Дженна наложила на лицо толстый слой крема: в студии Мэннинга всегда присутствовали зрители, горели софиты. Тонкие пальцы машинально прошлись по нежным рубцам — над левой бровью и высоко на лбу, у самых корней волос.

Хирург-косметолог поработал, как ювелир, но шрамы все же остались, напоминая о человеке, который во что бы то ни стало стремился уничтожить красоту Дженны и ее самое в придачу.

Придав оливковому цвету лица безупречный матовый оттенок, Дженна добавила к макияжу светло-коричневой пудры, оттенила веки угольным цветом, подкрасила ресницы темно-коричневой тушью и провела по губам помадой цвета спелого красного перца.

Дженна прекрасно выглядела и не заблуждалась относительно своей внешности. Несмотря ни на что, она сумела сохранить свою красоту, а ведь совсем скоро ей исполнится сорок лет.

Дженна еще раз посмотрелась в зеркало. Сейчас никто не смог бы дать ей больше тридцати.

Она красива и потрясающе женственна.

Дженна сцепила руки, потом разомкнула их, в нетерпеливом ожидании постукивая пальцами по коленям. Волнение с новой силой охватило ее — во рту появилась отвратительная сухость, сдавило сердце. В чем дело? Неужели она так боится предстоящей передачи? Или ее так задела ссора с Брэдом? А может быть, это вернулся страх преследования? Дженна встала, оправила кремовый кашемировый костюм и вышла в холл. У двери она едва не столкнулась с Кортни Корнмайер, которая в сопровождении толстенького круглолицего коротышки уже пришла за Дженной. Лицо человечка было странного ярко-оранжевого цвета.

Видимо, мужчина слишком увлекался морковью или пользовался испорченной ультрафиолетовой лампой.

— Если не ошибаюсь, доктор Соррел? Очень приятно, Барри Мэннинг. — Представившись, мужчина протянул руку, окинув Дженну пронзительным взглядом светлосерых глаз. В этом взгляде, как ни странно, не было ничего чувственного — только любопытство и профессиональный интерес. — Посмотри-ка, Си-Си, это же доктор Соррел, всемирно известный специалист по проблемам жестокого обращения с женщинами, исследователь порока, который извечно гнездится в сердцах мужчин, и всего такого прочего. И вот она сама во плоти, нарумяненная, словно блудница. Как тебе это нравится?

Теперь Дженна поняла, что от участи комедианта Барри спасает его звучный, сильный, хорошо поставленный голос. Если бы не голос, все относились бы к Мэннингу, как к клоуну. И все же сочетание зычного голоса и комичной внешности было почти гротескным: ну можно ли обижаться на громовые раскаты, раздающиеся из столь невзрачной оболочки?

— Вы хотите сказать, мистер Мэннинг, что мужчины в ваших передачах обходятся без косметики? — спросила Дженна. Тон был вполне светским, но в уголках рта появилась злая усмешка.

— Нет, что вы. Даже я гримируюсь. Я не припомню случая, чтобы мужчина отказался от макияжа. Си-Си, кажется, несколько недель назад у нас выступал президент «Ангелов ада»? Он тоже не возражал! Эти ребята не такие уж любители принимать ванну, так что, полагаю, грим до сих пор украшает их физиономию.

— Я думаю, что вы не рискнули называть президента «Ангелов ада» нарумяненной блудницей.

Мэннинг театрально расхохотался.

— Сдаюсь, сдаюсь! Си-Си, когда мы начинаем?

— До эфира осталось пять минут, — ответила Кортни. — Я буду в аппаратной.

— И как все это будет происходить? — спросила Дженна у Мэннинга. От волнения она ощутила ком в горле. — Что я должна делать? Я никогда в жизни не выступала на радио.

— А по телевидению?

— По телевидению тоже.

— Ах, так вы девственница! Простите, это фигуральное выражение. Ну, если серьезно, то ничего страшного не произойдет. Си-Си за минуту предупредит нас о начале передачи, потом загорится красная лампочка — сигнал того, что мы в эфире. Я представлю вас слушателям, задам несколько вопросов о вашей книге, а вы мне о ней расскажете. Затем последний мой краткий комментарий, и на этом все кончится. Вы сами не заметите, как пройдет время.

Публики в студии будет человек сорок. Я уверен, что вам приходилось присутствовать на более многолюдных вечеринках. Представьте себе, что вы сидите за столом и гости расспрашивают вас о том, чем вы занимаетесь. Вы просто рассказываете, и никаких лекций, это простая, непринужденная беседа.

Дженна глубоко вздохнула.

— Ну ладно, пойдемте.

— Хо-хо! До эфира еще целых четыре минуты — в нашем деле это целая вечность. Знали бы вы, как трудно заполнить эту пустоту до начала передачи. Знаете, я хочу спросить у вас кое-что. Почему вы, красивая женщина и блестящий специалист, выбрали именно мою передачу? Почему не Донахью или другой такой же умник? Даже Ларри Кинг, по-моему, более подходящая кандидатура.

Мэннинг хитро улыбнулся. Уж кто-кто, а он-то прекрасно знал о своей репутации жестокого мучителя приглашенных на его передачи.

Вопрос, однако, был задан вовсе не из вежливости. Дженна почувствовала, что Барри ожидает серьезного, искреннего ответа.

— Вы знаете выражение «проповедовать обращенным»? — ответила она вопросом на вопрос. — В последнее время мне все чаще приходит в голову, что моя работа представляет именно такую проповедь. Не далее как сегодня утром я выступала на симпозиуме в Гарвардском университете — в зале сидели психиатры, психологи, социальные работники. Все эти люди прекрасно знали, что именно и о чем я буду говорить и были заранее со мной согласны. И возражения касались незначительных деталей… Но ваша передача, которую транслируют сто радиостанций…

— Сто шесть, с вашего позволения, и с каждым днем их становится все больше. Простите, что прервал вас, продолжайте, пожалуйста.

— …и у большинства из них весьма консервативная аудитория. Ваши слушатели не знают, что я собираюсь им сказать, а узнав, вряд ли согласятся со мной. Вполне возможно, что ни одного из них мне не удастся убедить в своей правоте, но по крайней мере мне не придется проповедовать обращенным. Только по этой причине я приняла ваше приглашение. Поверьте, это было нелегкое решение.

Мэннинг окинул Дженну спокойным оценивающим взглядом.

— Мне нравится ваш голос, — сказал он, помолчав. — Вы вполне могли бы работать на радио. Скажите, откуда у вас этот легкий акцент?

— Я родилась в Египте, но росла и воспитывалась во Франции, где рано вышла замуж и рано овдовела.

Все это было чистейшим вымыслом, но… от частого повторения ложь становится похожей на правду.

— В Штаты я приехала пятнадцать лет назад. — На этот раз Дженна сказала правду.

— До эфира — одна минута, — раздался из динамика голос Кортни.

Барри мгновенно встрепенулся, как боксер при ударе гонга.

— Ну, док, — Мэннинг фамильярно взял Дженну за руку и оскалил зубы в шутовской ухмылке, — пойдемте преображать мир.

Барри не солгал: Дженна действительно не заметила, как передача закончилась. Все происходило, как на экзаменах в колледже: неожиданные вопросы, нехватка времени на полный ответ и невозможность углубиться в предмет обсуждения.

Обстановка в студии ошеломила Дженну. Она ожидала увидеть сцену, подиум или нечто подобное, но жестоко ошиблась — никакой сцены не было и в помине. Посреди помещения, напоминавшего прозрачный аквариум, стоял стол с тремя компьютерными мониторами. К этим мониторам Барри посадил Дженну и сам сел рядом. За стеклянной стеной над пультом, показавшейся Дженне панелью управления космическим кораблем, колдовали Кортни и звукооператор.

Перпендикулярно к стене ораторской кабины стояли ряды обыкновенных складных металлических стульев, на которых расположилась публика. Дженна поискала глазами Брэда, но его не было. Тем временем кто-то незаметно прикрепил микрофон к лацкану ее жакета.

Прозвучала музыкальная заставка к передаче — вариации на темы блюза. При появлении Барри аудитория разразилась аплодисментами.

— Сегодня гость нашей передачи — доктор Дженна Соррел, известный психолог, автор нашумевшего бестселлера, — сказал Барри, приветствуя присутствующих.

В эфир пошла коммерческая реклама. Воспользовавшись паузой, Мэннинг обратил внимание Дженны на мониторы компьютеров. На экранах высвечивались имена, адреса и вопросы людей, уже успевших позвонить в студию и ожидавших ответа.

— У меня самая лучшая в Штатах аппаратура, — гордо сообщил Барри. — Позволяет отделить овнов от козлищ. Нам нужны именно последние.

Пораженная цинизмом слов Мэннинга, Дженна быстро взглянула в его светло-серые глаза, но увидела в них только напряженное внимание.

— О'кей, вы готовы?

— Да.

Кортни кивнула Барри, и тот, подняв вверх книгу «Пленницы сердца: отвергнутые женщины», вновь представил присутствующим и радиослушателям свою именитую гостью.

Дженна начала было возражать, что, хотя книга ее пользуется известностью среди профессионалов, ее отнюдь нельзя назвать хитом сезона и… но Мэннинг не собирался вступать в дискуссии.

— Итак, доктор Соррел, о чем эта книга? — продолжал он, как ни в чем не бывало. — О господстве мужчин? Об их жестком обращении с женщинами?

— В какой-то степени да. Я уже опубликовала несколько статей на эту тему. Но моя книга посвящена вопросам, которые многие задают, обвиняя во всех несчастьях самих женщин: «Почему эти женщины не уходят от жестоких мужчин?», «Почему они не ищут защиты у друзей, у родных или, на худой конец, в специальных приютах?». Это хорошие, я бы сказала, ключевые вопросы, но в своей книге я попыталась показать, что на них нет однозначных ответов. Зачастую женщины отрицают факты побоев и жестокого обращения с ними. Многие живут в таком унизительном и невыносимом положении годами, не в силах покончить с ним из ложного стыда, либо из страха, либо от того и другого вместе. Причем страх является очень важной причиной, так как известно много случаев преследования женщин, которые решились оставить своих мучителей.

— Гм… Доктор, позвольте задать вам один не совсем скромный вопрос. Вы очень привлекательная женщина. Вы позволяете мне это сказать?

— Позволяю.

«Он заманивает меня в какую-то ловушку», — подумала Дженна.

— Так вот, вы весьма привлекательная дама, но на обложке книги я не вижу вашей фотографии. Более того, я не поленился сходить в книжный магазин и обнаружил, что и на других ваших книгах тоже нет портрета автора. Вам не кажется, что это несколько необычно для писателя, пользующегося достаточно широкой известностью?

— Да, я полностью согласна с вами, это необычно.

Если бы Дженна могла, она запретила бы снимать себя на фото- и видеопленку, и, даже пронюхай Мэннинг об ее отвращении к съемкам, вряд ли он догадался бы о его причинах. Но, может быть, ему известно больше, чем она думает?

— Что это — дань феминизму? — продолжал настаивать Барри. — Никого не касается, как вы выглядите?

Слава Богу, он ни о чем не догадывается, просто хочет увлечь публику таинственностью.

— Видите ли, я из тех людей, которые не любят фотографироваться. Можете назвать это маленькой фобией. Странное высказывание из уст психолога, не правда ли? — Дженна смиренно улыбнулась. — Но постарайтесь простить мне этот маленький грех.

Барри от души рассмеялся.

— Психолог, исцелись сам, да?

— Очевидно, так.

Снова обман.

Начались телефонные звонки. Всю предыдущую неделю Дженна слушала передачи Мэннинга и, как ей казалось, была к ним готова. Она ошиблась. Вопросы следовали один за другим и были такими скоропалительными и поверхностными, что не давали ни возможности, ни времени разъяснить действительно важные вещи. Барри упорно вел свою линию, превращая беседу в стремительное сотрясение воздуха.

Естественно, никого из звонивших не интересовала суть книги Дженны Соррел. Каждый спрашивал о своем: об абортах, о парнях, о Мадонне… и как толковать все это с точки зрения Библии. Был даже заданный трагическим тоном вопрос о девушке — центральном нападающем школьной футбольной команды в Нью-Джерси.

Прозвучал и вопрос из зала. Его задал краснощекий седовласый мужчина, одетый так, словно он забежал на передачу перед партией в гольф.

— В последнее время мы постоянно слышим о сексуальных безобразиях в армии, и в то же время многие из притесняемых там женщин яростно протестуют против запрета на их участие в боевых действиях. Но если они во время боевых действий попадут в плен, то солдаты противников наверняка их изнасилуют. Так не напрашиваются ли они сами на то, против чего выступают?

— Я слишком мало знаю об армии, чтобы обсуждать вопросы участия женщин в боевых действиях. Давайте лучше поговорим о логике вашего заявления. Все солдаты, участвующие в военных действиях, рискуют быть убитыми. Значит ли это, что они будут протестовать, если в них начнут стрелять сослуживцы? По-вашему выходит, что если станут, то их нельзя допускать в действующую армию. Вы это хотели сказать?

— Но вы должны все же признать, что в подобных феминистических требованиях есть нечто несуразное, — вмешался Барри.

— Я так не считаю, — возразила Дженна.

Раздался следующий телефонный звонок. Бесцветный голос говорил явно с южным акцентом.

— У моего дяди подружка, ну, сами понимаете, он был застрахован на случай смерти, а денежки должна была получить девчонка. И в одну прекрасную ночь она его зарезала, пока он спал. Ее арестовали, а девка возьми и скажи, что он ее бил, и показала на теле несколько синячков. И что вы думаете — ее оправдали. Вы считаете, что это правильно?

— Я не знаю фактов, поэтому не могу судить о решении суда присяжных. Мне трудно оправдать насилие, если оно проявлено в ответ на насилие, но могу сказать одно: если мы и дальше будем игнорировать эпидемию жестокости по отношению к женщинам, то будем все чаще путать добро и зло.

Передача неумолимо шла к концу. Дженна была совершенно измотана, но, как ни странно, она чувствовала себя победительницей, во всяком случае, ей удалось покорить хотя бы аудиторию в студии.

Позвонил некий Гэри из Дюбюка (»Может быть, вы Дюбюк из Гэри?» — попытался пошутить Мэннинг).

— Вы американка? — прозвучало из динамика. Аудитория студии недовольно зашумела.

— Я родилась далеко отсюда, — ответила Дженна, — но несколько лет назад я получила американское гражданство.

«Для чего мне пришлось много и убедительно лгать», — мысленно добавила она.

— Вы полагаете, что это дает вам право диктовать американцам, как им следует думать и жить? — продолжал звонивший. Собравшиеся в студии возмущенно зашикали.

— Я не помню, чтобы я учила американцев жить, — возразила Дженна.

— Я хочу сказать, что вам лучше отправиться в Россию, или что там от нее осталось, и там…

Барри Мэннинг отключил связь.

— Дюбюк, убирайся в Гэри, — сказал он, и присутствующие облегченно рассмеялись.

Барри сумел разрядить неловкость.

Насколько все это было не похоже на холодно-вежливые собрания, где ученые мужи аплодировали совершенно потрясающему научному факту, а затем равнодушно принимались обсуждать мелкие, второстепенные вопросы.

Когда Дженна перешла к своей излюбленной теме, в зале воцарилась напряженная тишина.

— В Африке до сих пор уродуют маленьких девочек во имя сохранения «половой чистоты». В странах, где властвуют исламские фундаменталисты, женщины и в наше время вынуждены бороться со средневековыми предрассудками и угнетением. И даже здесь, в цивилизованной Америке, разворачивается ужасающая по своим масштабам эскалация насилия над женщинами.

Но даже уловив интерес сидящих в зале людей, Дженна не могла избавиться от подавленности — она не сумела достучаться до них, заставить аудиторию почувствовать то же, что чувствовала она сама. У Дженны было такое ощущение, словно она пересекла бурную реку и зовет за собой остальных, оставшихся на болотистом, вязком берегу, но они не слышат ее отчаянного призыва и не спешат броситься в воду. Передача уже подходила к концу, когда бойкая юная особа, судя по всему, студентка колледжа, решительно подняла руку, привлекая к себе внимание ведущего.

— Доктор Соррел, скажите, вы лично были когда-нибудь жертвой тех жестокостей, о которых пишете в своих книгах?

Этого вопроса Дженна ждала с самого начала, и к ответу на него она готовилась несколько последних дней. Но она так устала от общения с аудиторией, что вопрос застал ее врасплох. В голову Дженне пришла совершенно дикая мысль — взять и избавиться от груза притворства, столько лет давившего на ее плечи.

«А почему бы и нет?» — подумала она. Это же так просто — сказать правду при всех этих свидетелях, поведать им, кто она на самом деле и почему оказалась здесь, за много миль от родного дома.

На миг Дженне показалось, что вот-вот рассеются тучи страха, застилавшие горизонт ее сознания и она легко и свободно расскажет собравшимся всю правду о себе. Но это продолжалось мгновение. Тучи снова заволокли очистившееся небо, и все встало на свои места. Присутствующим показалось, что Дженна просто обдумывает ответ, который в действительности был заготовлен ею заранее.

— Я не стану касаться сейчас моей личной жизни. Дело в том, что я профессиональный психолог и психотерапевт и поэтому работаю с пациентами, работаю один на один, я традиционалистка в том, что касается взаимоотношений врача и больного. Я искренне считаю, что пациент не должен тратить время и силы, принимая или отвергая личные переживания своего врача.

Дженна посмотрела в глаза студентки, обвела взглядом аудиторию и поняла, что сказанного недостаточно.

— И вот что еще я хочу сказать, — медленно взвешивая каждое слово, проговорила Дженна. — В некоторых богатейших странах мира я видела и пережила такое, что… — Дженна помолчала. Что хочет она сказать собравшимся здесь людям? Смогут ли они понять, что значит быть постоянно плотно закутанной в черные одежды и с самого детства ощущать себя рабыней? Каково потерять мать, не смирившуюся с положением младшей жены в собственном доме? Разве можно представить ужас женщины при виде града камней, убивающего жизнь в ее подруге, которая совершила страшный грех — осмелилась полюбить вопреки законам, придуманным для себя мужчинами? Нет, эти благополучные люди не поймут ее.

Внезапно Дженна почувствовала, что из ее глаз потекли горячие слезы.

— Так вот. — Она все-таки заставила себя говорить. — Мы все были свидетелями ужасных вещей, они происходили либо с нами, либо с нашими соседями. Мы читали о них в газетах и видели по телевизору. Но одно дело — просто смотреть и совсем другое — сопереживать, понимать и чувствовать сердцем. И я верю, что, только научившись этому искусству — понимать сердцем, — простите мне, психологу, этот непрофессиональный термин, — понимать и сострадать, а не бороться с любым проявлением мысли и веры, отличной от наших, только тогда появится надежда на реальное исцеление от тех недугов, о которых мы с вами говорили сегодня.

— Хорошо сказано, доктор, — пробормотал Барри Мэннинг. Наступившая в студии тишина взорвалась шквалом аплодисментов.

Дженна позволила себе отдаться этой волне восторга. Она так устала! Барри тем временем благодарил присутствующих и приглашал их на следующую передачу. Табло с надписью «Эфир» мигнуло и погасло. Все. Финита.

Дженна почувствовала на себе пристальный взгляд ведущего и обернулась.

— Вы мне солгали, — произнес Барри, и его тыквообразное лицо расплылось в улыбке. — Да не пугайтесь вы так. Я имею в виду, что вы вовсе не девственница. Если вы новичок в этих делах, то я и подавно, можно сказать, мальчик в коротких штанишках на помочах.

— Мне кажется, я скомкала концовку.

— Бросьте шутить. Вы заставили их плакать вместе с собой. Вы очень естественны, док.

Зрители в студии буквально осадили Дженну и Барри. Несколько человек сразу же купили книгу, и все стремились заполучить на ней дарственную надпись автора. В числе первых были мужчина, игрок в гольф, и студентка колледжа.

Подписывая книги и принимая комплименты, Дженна, все еще надеясь на чудо, исподволь оглядывала помещение студии. Но чудес не бывает. Брэд так и не появился. И вдруг Дженна заметила у двери маленького темноволосого человека, который, небрежно опершись о стену, скромно стоял в углу. В его фигуре ей почудилось что-то до боли знакомое. Дженна напряглась.

Словно почувствовав ее рассеянность, мужчина оттолкнулся от стены, выпрямился, поправил пиджак и вышел. Может быть, это была игра ее возбужденного воображения, и Дженне показалось, что расслабленная поза мужчины была маскировкой, а на самом деле он напряженно наблюдал за ней?

«Ты теряешь свое хладнокровие и способность здраво мыслить, — подумала Дженна. — Ссора с Брэдом вывела тебя из равновесия. Если ты и дальше будешь давать волю чувствам, то тебе самой скоро понадобится психиатр».

Когда люди разошлись, к ней подошел Барри.

— Док, вы не будете возражать, если я приглашу вас сегодня на обед? На Торговой улице есть одно очаровательное местечко…

— Я с удовольствием приняла бы ваше приглашение, — Дженна постаралась сердечным тоном смягчить отказ, хотя вопросами Барри она сегодня была сыта по горло, — но я так устала. Я с самого утра на ногах, мне пришлось переделать кучу дел, и теперь пора отдохнуть.

— Ну, тогда в другой раз, — Барри, судя по всему, нисколько не расстроился.

Они обменялись ничего не значащими фразами о прошедшей передаче, о необходимости поддерживать дальнейшие контакты и со спокойной совестью расстались. Вот Дженна и свободна… Свободна, но зачем ей свобода?

Еще год назад она поспешила бы домой или в университет и с головой окунулась бы в работу. Но потом в ее жизни появился Брэд. Он всегда был рядом, деля с ней все радости и горести, победы и поражения. Появился человек, на которого она могла опереться и о ком могла заботиться.

«Прекрати, — остановила себя Дженна. — Ты думаешь о нем так, словно он ушел навсегда. Но это неправда. Брэд не мог так поступить. Он вернется. Он не может не вернуться. Остаться одной теперь, после того, как ты познала тепло любви и истинной близости… Это было бы невыносимо».

Выйдя на улицу, Дженна огляделась и не заметила ничего подозрительного. Улица была полна людей, спешивших по своим делам. Все как обычно. Рядом с Дженной притормозило такси.

Она глубоко, с облегчением вздохнула и открыла дверцу машины.

Немногие знакомые, что бывали в гостях у Дженны, считали роскошной ее двухэтажную квартиру на Мальборо-стрит: две гостиные, два камина, солярий, зимний сад, неброская современная и очень дорогая мебель, расставленные повсюду восточные антикварные редкости… Но для самой Дженны, а вернее, для той прежней, привычной к дворцовой роскоши женщины, подобная квартира была не более, чем причудливой и забавной лачужкой.

Но сегодня собственная квартира не казалась Дженне ни причудливой, ни забавной. Следы вчерашней близости с Брэдом напомнили ей о злосчастном повороте в их отношениях. На лакированном китайском столике стояла едва початая бутылка божоле. Ее принес вчера Брэд. Пить вино в его объятиях было поистине райским наслаждением. А потом он предложил Дженне выйти за него замуж, и она ответила единственно возможным для него образом. После этого ощущение светлого праздника исчезло. Они с Брэдом расстались, как чужие.

Дженна налила в бокал вина и сделала изрядный глоток. Но чувство райского наслаждения не вернулось. Она отставила бокал. В квартире было очень тихо, но тишина не успокаивала, а подавляла ее.

Жаль, что Карима нет дома. Дженна была готова с радостью терпеть его вызывающее поведение: мальчик просто становился мужчиной. Но Карима нет. Уехал с друзьями на Эгейское море — походить под парусами. Скоро, совсем скоро он повзрослеет и уже окончательно вырвется из-под опеки матери в самостоятельную жизнь. Вот тогда Дженна действительно останется совсем одна. Жалость к себе — самая нелепая из эмоций. Тоже мне психолог!

Но почему Брэд не проявил должного терпения, подумала Дженна. Почему он не поверил в ее любовь, в ее бескорыстие? Она едва не рассмеялась вслух. Как может она рассчитывать на чье-то доверие, когда сама никому не верит, и Брэду в том числе? Дженна вздрогнула от стука в дверь. С радостным криком она бросилась открывать.

— О, любовь моя, я…

На пороге стоял человек, но это был не Брэд. Дженна в первый момент не узнала пришельца, хотя рыжие волосы пришельца сразу бросились ей в глаза. Это был он, незнакомец, попавшийся ей на глаза в книжном магазине и преследовавший ее в синей машине. Правда, сейчас он казался выше и массивнее. Из-за его спины выглядывал другой мужчина — меньше ростом, темноволосый.

Рыжеволосый великан окинул Дженну ледяным взглядом голубых глаз и произнес два слова, от которых в ее жилах застыла кровь:

— Амира Бадир?

— Это… недоразумение… Вы ошибаетесь. — Чтобы не упасть, Дженне пришлось опереться рукой о столик, стоявший в прихожей.

— Сомневаюсь. — Мужчина показал служебное удостоверение. — Служба иммиграции и натурализации. Нам надо задать вам несколько вопросов, мисс Бадир. Мы сделаем это в офисе. Собирайтесь. Не забудьте захватить плащ.

От страха у Дженны пересохло во рту. Двигаясь, как автомат, она подчинилась. Все происходящее напоминало сцену из дешевого детективного фильма. Следом за мужчинами Дженна прошла к их машине. Они приехали все на том же синем автомобиле.

Рыжеволосый открыл заднюю дверь и жестом указал Дженне на сиденье. Это был приказ, а не вежливое приглашение.

Мужчины расположились впереди, темноволосый сел за руль. За окном замелькали знакомые кварталы. «Надо что-то предпринять, — подумала Дженна. — Но что?» У нее было свидетельство о натурализации и непросроченный паспорт, но все документы были выданы на имя Дженны Соррел. Документы фальшивые! Крыть нечем. Подделка документов — преступление. Но насколько серьезное? Ее посадят в тюрьму? Депортируют? Куда? В Аль-Ремаль? Господи, только не это! Возвращение в Аль-Ремаль — смертный приговор. А что станет с Каримом? Какая судьба ждет его?

«Думай, Дженна, думай. Думай, Амира. Адвокат! Мне нужен адвокат. В компании Брэда есть адвокат, и не один. Надо позвонить Брэду. Ей позволят позвонить? Может быть, это сработает. Надо попросить, чтобы дело не получило огласки. Ведь в Аль-Ремале читают «Нью-Йорк таймс». Во всяком случае, мой муж читает».

Мужчины на переднем сиденье спокойно переговаривались, не обращая внимания на отчаяние своей пленницы. Ну что ж, люди просто делают свое дело. Внезапно на ветровом стекле Дженна заметила знак фирмы проката автомобилей. Странно. Неужели государственные чиновники для своих нужд арендуют машины в частных фирмах? Кто знает, может быть, так положено. Дженна посмотрела на дорогу и увидела впереди указатель: «Аэропорт. «Логан». Четверть мили». Они повернули к аэропорту. Внезапно ее охватил страх.

— Почему мы едем в аэропорт?

Рыжеволосый обернулся и снисходительно улыбнулся.

— Леди, мы — иммиграционная служба и работаем в аэропорту.

Да, да, конечно, все это так. Вот только…

Доехав до здания аэровокзала, машина свернула влево и проехала через ворота прямо на взлетную полосу. После короткого разговора с охранником никто не чинил им никаких препятствий. Автомобиль остановился возле маленького частного самолета с уже работающими двигателями.

— Выходите! — гаркнул рыжеволосый, стараясь перекричать вой самолетных моторов. — Поднимайтесь на борт этой замечательной птички!

Он помог Дженне выйти и машины и взял ее под локоть. Черноволосый пристроился с другой стороны и тоже взял ее под руку. Дженна была близка к обмороку.

— Подождите, вы же собирались отвезти меня к себе офис. Что это за самолет?

— Мы летим в Нью-Йорк, — пояснил рыжеволосый, — чтобы встретиться с директором нашей конторы. Видать, вы не мелкая рыбешка, мисс Бадир.

Дженна совершенно растерялась. Так вот, значит, как работает закон в Америке. За пятнадцать лет своего пребывания здесь Дженна не раз была свидетелем того, как вызывали полицию, давали показания. Видела она и то, как производятся аресты. Ей следовало бы быть готовой к подобному повороту событий. Она должна позвонить Брэду. Может быть, ей разрешат позвонить в самолете? Но, поднявшись по трапу, Дженна вдруг поняла, что уже никогда и никуда не сможет позвонить. Что-то было не так, это «что-то» вселяло ужас. Нет, не только из-за того, что она оказалась единственным пассажиром… Пилоты — она видела их через открытую дверь кабины — были не американцы. Французы? Или?.. Нет, нет, этого не может быть!

К Дженне, неслышно ступая, подошел пожилой стюард.

— Желаете кофе, мадам? Или прохладительного?

Это какой-то сюрреализм. Ночной кошмар.

— Мне ничего не нужно. Ничего, кроме объяснений! — Дженна повысила голос, надеясь криком приободрить себя.

— Конечно, конечно, — вежливо попытался успокоить ее пожилой. — Вам обязательно все объяснят, и очень скоро, но, видите ли, я всего лишь стюард. Так, может быть, вы все же хотите освежиться?

— Да, хочу, — заявила Дженна. — Принесите мне «перье»!

— Слушаюсь, мадам.

Дженна одним духом осушила принесенную бутылку минеральной воды. Стрессы надо гасить. Боже, какая жажда! Надо будет держать в кабинете минеральную воду для пациентов. Раньше эта простая мысль как-то не приходила Дженне в голову.

И вдруг наступило озарение. Дженне все сразу стало ясно. Так ясно, что она едва не расхохоталась. Какая же она была наивная! Воображала, что сможет убежать, стать счастливой, обрести свободу, жизнь и любовь! Дженна отчетливо представила себе своего мужа Али, протянувшего к ней руки через годы. Миллиарды долларов сделали эти руки длинными и цепкими, от них не дано спрятаться никому, и вот теперь она, Амира Бадир, возвращается домой, чтобы умереть.

Перед ее внутренним взором встали два дорогих образа — Карим… и Брэд. Амира Бадир провалилась в черноту забытья.

Часть первая

Амира Бадир

Аль-Ремаль («Песок»), конец шестидесятых

Даже жаркому полуденному солнцу было не под силу преобразить окованные железом мрачные и грозные ворота тюрьмы аль-Масагин. Снизу казалось, что крыша этого страшного здания упирается в небеса. Приглядевшись, на правой створке ворот, почти у самой земли, можно было заметить зияющую пробоину в железной обшивке, обрамленную заусенцами искореженного металла. Поговаривали, что отметина эта появилась очень и очень давно.

Если верить рассказам, которые слышала Амира, пробоина была делом рук одной молодой женщины, чей муж был приговорен к пожизненному заключению в аль-Масагине. Как говорили деревенские старухи, горе помутило разум молодой жены, и она, сев за руль машины своего мужа (что строжайше запрещено законом), поехала к тюрьме и на полной скорости протаранила ее ворота. Охранники открыли огонь, и безутешная женщина, не снижая скорости, отправилась в рай, чтобы поджидать там горячо любимого мужа.

Эта романтическая история звучала подлинным гимном могуществу истинной любви, и тринадцатилетняя Амира верила каждому ее слову. Любовь способна толкнуть человека на странные и недозволенные поступки.

А сейчас юная Амира ждет, когда Ум-Салих, деревенская повитуха, позвонит в колокольчик у входа в тюрьму. Тяжелая медь издавала неожиданные для столь мрачного места мелодичные звуки.

В ту же секунду, снова поджидая посетителей, появился одетый в хаки охранник. Ворота со скрежетом отворились, приоткрыв черное чрево аль-Масагина. Стражник знаком предложил повитухе следовать за ним. Амира, как тень, проскользнула в тюрьму вместе с женщиной. На девочке была черная абия, из-под которой выглядывало дешевенькое цветастое платьице из искусственного шелка, противно прилипавшее к коже при каждом движении, грубые ременные сандалии тисками сдавливали ноги.

Это и неудивительно, ведь она привыкла одеваться в тончайшие шелка и носить обувь, сшитую на заказ известным итальянским мастером, оплачивать услуги которого могла себе позволить далеко не каждая семья. Но сегодня Амира была не дочерью Омара Бадира — одного из богатейших людей аль-Ремаля, а всего лишь племянницей бедной деревенской повитухи.

Амире и раньше приходилось прибегать к маскараду, она много раз наряжалась мальчиком, надевая белые таби и гутру и закрывая лицо темными очками, чтобы стать неузнаваемой. В таком виде она училась водить машину отца — поначалу с помощью старшего брата Малика, который делал это лишь из озорного желания нарушить установленный порядок. Для Амиры же эти поездки были настоящим наслаждением: хотя бы несколько минут она могла свободно делать то, что позволялось даже беднейшему из мужчин аль-Ремаля.

Но сегодняшний маскарад не был забавой. На кон поставлены жизнь и смерть и, что еще более важно, честь семьи. Амира знала, что если обман раскроется, то никакие богатства отца не спасут ее от наказания, при одной мысли от которого девочку охватывала дрожь.

— Что ты волочишь ноги, как старуха! — прикрикнула на нее Ум-Салих. — Иди смелее, здесь нечего бояться.

Стражник, высокий, крупный, грузный мужчина, хрипло, с присвистом расхохотался.

— Это в Масагине-то нечего бояться, мать? Пожалуй, тебя следует выпороть за лжесвидетельство. — Стражник снова расхохотался.

«Как можно разговаривать и шутить в таком месте?» — изумилась Амира. Когда она была еще совсем малышкой, то пыталась представить себе тюремную обстановку, но истина о том, что творилось там на самом деле, не могла бы привидеться ей в самом страшном ночном кошмаре.

Холод, темнота и нестерпимая вонь от человеческих испражнений, пота, крови, рвоты и мочи. Запах немого безмерного отчаяния. Запах неумолимой смерти.

Амира регулярно посещала тюрьму с тех пор, как арестовали ее лучшую подругу Лайлу — дочь близкого приятеля ее отца. Переодетая служанкой, Амира носила арестантке еду и служила почтальоном в переписке Лайлы и Малика. Но ее сегодняшний визит в тюрьму был самым тяжелым испытанием, ведь от его исхода зависела жизнь не родившегося еще ребенка Малика и скорее всего ее собственная жизнь.

В женском отделении тюрьмы было тихо. Эту тишину нарушали гулкие шаги охранника и шелест одежд идущих за ним двух женщин. Из-за стены, сложенной из бурого песчаника, донесся пронзительный крик. Амира вздрогнула и до боли закусила губу, чтобы не закричать самой. Самым большим ее желанием было бежать, бежать без оглядки и никогда не возвращаться в это страшное место. Но нет, она дала обещание и выполнит его, несмотря ни на что.

— Видишь, какую обузу повесила мне на шею пустельга-сестрица, — жаловалась между тем Ум-Салих охраннику. — Девчонка хочет стать повитухой, но ежится от страха, как только услышит, как женщина кричит от родовых схваток. Хороша помощница, нечего сказать!

— Знаешь, мать, мне эти крики тоже не кажутся музыкой, — испытывая неловкость, пробормотал стражник. Остановившись перед массивной кованой дверью, он вставил ключ в заржавевший замок, отпер его и, открыв камеру, отступил в сторону, давая повитухе пройти.

Лайла полулежала на охапке соломы. Ее просторное платье было забрызгано кровью и пропитано отошедшими водами. В первый момент Амира не узнала подругу. В свои девятнадцать лет она выглядела сейчас на все сорок. Глаза Лайлы остекленели от боли. Хрипло и жадно дыша, несчастная хватала ртом спертый тюремный воздух.

Ум-Салих поставила на пол корзинку и закатала рукава. Кликнув охранника, повитуха потребовала принести кипятка.

— Мне нужен кипяток, а не просто горячая вода, понял? Да пошевеливайся, ребенок не может ждать, пока ты тут топчешься.

Как только стихли торопливые шаги охранника, Амира откинула с лица чадру и приложила палец к губам.

— Не произноси моего имени, Лайла, — прошептала она. — Сейчас я племянница Ум-Салих.

— Ты пришла, — хрипло произнесла Лайла. В ее глазах появился слабый проблеск надежды. — Сохрани мое дитя! Прошу тебя, умоляю, не отдавай его в чужие руки. Обещай мне, что сделаешь его счастливым! Ты должна это сделать!

— Клянусь тебе, я сделаю все, о чем ты просишь. — Амира нежно погладила влажный лоб кузины. — Все предусмотрено, Малик позаботился обо всем. Но не упоминай его имени, ради Бога, не произноси слова «Малик».

Между тем повитуха заканчивала последние приготовления. Первым делом она достала из корзинки чистую льняную скатерть и расстелила ее на полу. Затем Ум-Салих стала сноровисто раскладывать на куске ткани свои нехитрые акушерские приспособления — тюбик с антисептической мазью, вазелин, пакетики с сухими травами, хирургическую иглу с нитками и ножницы из нержавеющей стали.

В маленький стаканчик Ум-Салих высыпала содержимое одного из пакетиков и туда же налила чистой воды из большой бутыли, извлеченной из корзинки.

— Вот, — сказала повитуха, передавая стакан Амире, — давай ей понемногу пить, только не все сразу, а то ее вырвет.

Предупреждение не подействовало. Лайла жадно осушила стакан до дна, надеясь, что микстура избавит ее от нестерпимых страданий.

Спустя мгновение страшная судорога заставила роженицу выгнуться дугой. Раздался страшный утробный крик, от которого у Амиры встали дыбом волосы. В этом нечеловеческом крике было все — боль, надежда на облегчение и несказанная мука. Амира вложила руку кузины в свою.

— Сожми мне пальцы, Лайла, передай мне свою боль. Взяв свободной рукой влажную салфетку, Амира смочила потрескавшиеся губы своей сестры и подруги.

Это были вторые роды, происходившие на глазах Амиры. Она уже видела, как рожала сына их служанка — суданка Бахия. Но те роды были похожи на веселое представление, хотя Бахия и покрикивала изредка от боли.

Страдания Лайлы были ужасны и мрачны, в них не было ни капли радости, связанной с чудом рождения, да и что радостного может случиться в таком дьявольском месте, как аль-Масагин?

— Дай же ей что-нибудь, Ум-Салих, — попросила повитуху Амира. — Неужели ты не можешь облегчить ее страдания?

Повитуха обернулась к двери. Охранник, принеся кипяток, тут же удалился. Как и все мужчины, он считал нечистыми всё эти женские дела — деторождение, менструации и все подобное.

— Да, у меня есть кое-какие средства. Но если их дать, то женщина начнет болтать лишнее.

Некоторые роженицы выкрикивают разные имена. Некоторые громко зовут мужей: одни просят у них помощи, другие — и их большинство — проклинают за причиненные муки. Одно неизменно: женщины кричат громко, так громко, что их слышно на краю света.

Лайла снова выгнулась так, словно ее поразил столбняк. Она сжала руку Амиры, ногти роженицы впились в мягкую ладонь ее подруги.

— Господи, смилуйся надо мной! — дико закричала Лайла.

— Тише, тише, родная, все успокоится, все пройдет, — тихо, нараспев заговорила Амира. Так поступала ее мать, когда они с Маликом болели уже в далеком детстве. Но глаза Амиры с мольбой смотрели на Ум-Салих: «Сделай что-нибудь, ну сделай же хоть что-нибудь!»

— Травы немного помогут. Но роды продлятся столько, сколько положено от Бога.

Схватки усилились, и Лайла будто обмякла. Кожа ее приобрела оттенок слоновой кости.

— Она умрет, Ум-Салих?

— Не сегодня, дитя мое, не сегодня.

Да, не сегодня, подумала Амира. Это случится завтра. Лайла умрет завтра — ее забьют камнями на маленькой грязной площади у стен тюрьмы. С миром живых Лайлу пока связывала тоненькая ниточка — крохотное существо, которое она выносила под сердцем. Лайле суждено умереть, как только младенец покинет ее чрево. Но за что убивать бедную женщину? За что? За то, что она полюбила Малика? За то, что не любила жестокого морщинистого старика, который против желания Лайлы стал ее мужем? И за это бедняжку ждет смерть?

— Не плачь, детка. Не плачь. Не надо сейчас лить слезы. У нас еще много трудной и важной работы и долгая ночь впереди.

Роды между тем продолжались. Это было страшно. Таких мучений Амира не видела в самых жутких снах. Тюремная электростанция работала с перебоями, и без того тусклая лампочка, висевшая под потолком, временами гасла, погружая камеру в непроглядный мрак. Амире начало казаться, что все происходящее — ужасная фантастика. Скорее бы наступило утро. Злые чары рассеются, и все будет как раньше, в прежней жизни…

Сколько себя помнила Амира, Лайла всегда была предметом ее восхищения. Скорее это была обожаемая старшая сестра, а не просто близкая подруга. С такой же нежностью относилась и Лайла к Амире. Взаимной привязанности не могла помешать даже изрядная разница в возрасте. Большую часть времени подруги проводили вместе. Малик тоже не чурался их компании и частенько к ним присоединялся.

Может быть, уже тогда Малик и Лайла полюбили друг друга той нежной юношеской любовью, о которой поэты слагают трепетные стихи. Лайлу нисколько не смущало, что Малик моложе ее на целых два года. Впрочем, мальчик всегда выглядел гораздо старше своих лет.

То было время невинных детских забав. Неразлучная троица оглашала веселым смехом тенистый сад, затевала игры, секретничала, сплетничала и строила планы на будущее. Время шло. Лайле исполнилось пятнадцать, и ее родители решили, что их дочь вот-вот станет старой девой. Отец выдал Лайлу за своего друга и компаньона, которому к тому времени исполнилось пятьдесят два года. Этот человек был известен своей приверженностью к Корану, охоте и деньгам. Хотя, пожалуй, деньги в этом списке можно было смело поставить на первое место.

После свадьбы Лайла нашла способ часто встречаться с Амирой. Лайла криво усмехнулась и сказала: «Мой муж думает, что я сейчас у своей матери».

— А он не рассердится, когда узнает, что ты обманула его? — забеспокоилась Амира.

Несмотря на молодость, она знала, что жизнь замужней женщины подобна прозябанию птички в золотой клетке.

— Может, и рассердится. — Лайла принужденно зевнула, давая понять, что гнев мужа не слишком ее тревожит.

Амира очень удивилась такой беспечности и безразличию.

— Но почему ты не могла сказать, что пошла ко мне? Наши родители дружат, и мне кажется, что твой муж…

— Амира, Амира, — нетерпеливо перебила подругу Лайла, — не будь таким ребенком. Вскоре после замужества жена понимает, что слишком часто ложь устраивает супруга больше, чем чистая правда. Вот, к примеру, зачем мне говорить Махмуду, что я пошла к тебе? Он думает, что я, как примерная и послушная дочь, сижу у своей матушки. Он знает это и счастлив.

Заметив, что Амира нахмурилась, Лайла грустно улыбнулась.

— В конце концов, — снова заговорила она, — бывают положения, когда говорить правду просто немыслимо. Например, когда Махмуд приходит ко мне по ночам и начинает душить меня в своих объятиях, щипать, хрипеть и стонать, он становится похож на старого осла, да и воняет не лучше… Как ты думаешь, что будет, если я в эту минуту скажу ему правду? Или, — Лайла выдержала паузу для общего эффекта, — нужно ли мне притворяться, что я в восторге от его ласк, хотя они порочны и отвратительны?

Амира не смогла ничего возразить.

Несмотря на чадры и глухие стены, разделяющие мужские и женские половины домов, в сексуальных вопросах разбирались даже аль-ремальские дети. Но рассказы Лайлы о супружеской жизни представляли отношения полов в каком-то неестественном и зловещем свете. Еще хуже было то, что и в сексе женщина была обязана всецело подчиняться мужчине.

Через два года после свадьбы муж Лайлы на охоте свалился с лошади и сломал себе позвоночник. Травма вызвала паралич и приковала Махмуда к постели на всю оставшуюся жизнь. На людях Лайла, как и подобает верной жене, рыдала и рвала на себе волосы, но в душе была страшно рада, что увечье мужа избавило ее от его ночных притязаний. Но… все на свете имеет теневую сторону — если раньше муж Лайлы был энергичен и деятелен, то теперь он стал жалким, беспомощным стариком. Он горько жаловался на судьбу и требовал постоянного присутствия жены у его постели. Молодая, цветущая женщина превратилась в бессменную сиделку.

Наступила весна. Приехал на каникулы Малик, которого отец послал в Каир учиться в привилегированной школе, устроенной по образцу английских колледжей. Называлась школа Викторианским колледжем, его студенты во время обучения жили на полном пансионе. Тогда все и началось. Лайла с помощью Амиры договорилась с Маликом о встрече. Бедняжка не посмела отказать подруге, хотя прекрасно знала, что такие встречи строжайше запрещены. Несмотря на детскую дружбу, Малику и Лайле отныне нельзя было встречаться наедине. То была лишь первая из многих встреч. До окончания колледжа оставалось всего два месяца, но Малик пользовался любым поводом, чтобы приезжать домой на выходные.

Прошло еще некоторое время, и Амира стала теряться в догадках, не понимая причин все усиливающейся подавленности Лайлы. Однажды Амира решила навестить кузину, чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей. Открывший дверь слуга встретил Амиру непроницаемым взглядом. Замогильным голосом он объявил девочке, что имя Лайлы отныне не будет произноситься вслух в доме Махмуда. От дальнейших объяснений лакей уклонился, и мучимой любопытством, снедаемой тревогой Амире ничего не оставалось, как заговорить на эту тему за ужином.

— Лайла умерла? — робко произнесла девочка, низко опустив голову.

И без того красное лицо отца побагровело почти до синевы.

— Лучше бы она умерла! — ответил он громовым голосом. — Она заслуживает смерти, и она умрет, эта женщина, — отец не произносил имени Лайлы, — которая носит в своем чреве ребенка, зачатого не от законного мужа! Она обесчестила себя и опозорила свою семью! Она сама выбрала свой конец! Наказанием Лайле могла быть только смерть.

— Тужься! — скомандовала повитуха, обследовав Лайлу затянутой в резиновую перчатку рукой. — Так-так, вот и головка, потерпи, милая, скоро все кончится.

— Я молю Аллаха, чтобы это был мальчик, — простонала Лайла. — Пусть ему никогда в жизни не придется вытерпеть то, что выпадает на долю женщин.

Амира лихорадочно пыталась как-то ободрить и утешить подругу. Но какими словами можно было хоть на время отогнать от души Лайлы неотвратимый призрак смерти?

— Мужайся, — пробормотала Амира, — мужайся, Лайла, милая!

Нет ничего проще, чем успокаивать, а хватило бы у самой Амиры мужества перенести подобные муки в смрадной тюремной камере, будучи покинутой всеми родными и близкими и зная, что рожденное тобой дитя никогда не узнает, кто была его мать?

Амира взяла себя в руки и сдержала подступившие к глазам слезы. Она не имеет права плакать, ее жизнь не кончена.

— Тужься, тужься, — командовала повитуха, обеими руками сдавливая живот Лайлы. Секунду спустя показалась головка ребенка, потом плечики — Ум-Салих знала свое дело. Лайла родила крошечную девочку, мокрую, скользкую, с венчиком черных волос и темными миндалевидными глазами.

«Глазки такие же, как у мамочки», — подумала охваченная умилением Амира. Чудо появления на свет нового человека захватило ее настолько, что она забыла об ужасной действительности. Ей страстно захотелось, чтобы Лайла увидела свое дитя, но, увы, этого нельзя было допустить: слишком опасной была тайна. Никто в мире, кроме Малика, не должен был знать, чей ребенок родился сегодня в тюрьме аль-Масагин.

Ум-Салих зажала ладонью ротик младенца и передала ребенка Амире. Следуя наставлениям Ум-Салих, Амира вложила в рот девочке заранее припасенный кусочек ваты, моля Бога, чтобы эта предосторожность не навредила крошке. Завернув в одеяло, Амира отдала девочку Лайле.

Тонкими пальцами юная мать осторожно ощупала лобик и крошечный носик дочери, ямочки на подбородке и маленькие ушки. Лайла словно пыталась запечатлеть в памяти образ ребенка, которого ей не суждено вскормить.

Промедление было подобно смерти. Всего лишь краткий миг держала на руках свою дочь Лайла, и вот уже пришла пора с ней расстаться. Из корзины повитухи извлекли маленький сверток и положили новорожденную на его место.

Ум-Салих сноровисто и ловко приняла послед и подмыла роженицу.

— Спаси ее, Амира. Чтобы ни случилось, спаси ее, обещай мне! — Глаза Лайлы лихорадочно блестели, голос прерывался от волнения.

— Я все для нее сделаю, — пообещала Амира. Она порывисто обхватила подругу руками, понимая, что это последнее в их жизни объятие. — Прощай, Лайла, прощай, да пребудет с тобой Аллах.

— Прощай, Амира, не забудь о девочке и помни обо мне.

— Я никогда тебя не забуду.

Прикрыв глаза, Лайла без сил откинулась на соломенную подстилку.

Ум-Салих развернула сверток, извлеченный из корзинки, — это был синюшный трупик ребенка, умершего сегодня утром. Среди бедняков богатого аль-Ремаля смерть очень часто следовала по пятам за рождением. Для Ум-Салих не составило большого труда отыскать в трущобах только что умершего новорожденного мальчика. Достаточно было недолгих уговоров и нескольких мелких монет, чтобы заполучить тельце мертвого младенца.

Старая повитуха смочила крошечное тельце водой и кровью последа. Положив мертвого ребенка рядом с Лайлой, Ум-Салих прикрыла его льняной салфеткой.

— Эй, стражник! — крикнула старуха. Из дальнего коридора послышались тяжелые шаги.

— Мне больше нечего тут делать, — сказала Ум-Салих. — Аллах уже прибрал ребеночка.

— Может, оно и к лучшему, — беззлобно ответил охранник, скользнув равнодушным взглядом по силуэту младенца, прикрытого белой материей.

Ум-Салих подмигнула Амире.

— Бери корзину, золотце мое.

— Да, тетушка.

Идя по тюремному коридору, Амира молила Бога, чтобы девочка не задохнулась в корзинке.

Но при мысли о том, что ребенок может закричать, по спине девушки побежали мурашки. Но Ум-Салих не торопясь шествовала к воротам, показывая, что она сделала свое дело и теперь ей некуда спешить. Ведь никакому охраннику не придет в голову проверять содержимое корзинки, если повитухи не привлекут к себе внимание каким-нибудь необдуманным поступком. Подумаешь, две оборванки несут в корзинке какие-то бабьи нечистоты. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Амира и Ум-Салих оказались в безопасности. Ворота тюрьмы с лязгом захлопнулась за ними.

Скорбь

До родной деревни Ум-Салих было не больше часа ходьбы, но дорога показалась Амире бесконечно долгой. На землю незаметно опустилась ночь, в воздухе повеяло холодом. Но прохлада не принесла облегчения. Амира смертельно устала. Новорожденная дочка Лайлы кричала так, словно пыталась расквитаться за минуты вынужденного молчания, — она заплакала, как только из ее ротика вынули ватный кляп.

Амира остановилась, она решила укачать ребенка и немного передохнуть, но Ум-Салих была неумолима.

— Нам нельзя останавливаться, девочке необходимо материнское молоко, а в деревне ее уже ждет кормилица. — Но не можем же мы равнодушно слушать, как надрывается дитя, — возразила Амира. — Ты же прекрасно знаешь, как успокоить девочку.

Памятуя о том, что Амира как-никак дочь Омара Бадира, Ум-Салих уступила. Она скрутила жгутом кусочек ткани, смочила его водой и, немного подсластив, сунула в ротик ребенку эту импровизированную соску. То ли сладкий вкус, то ли ласковое прикосновение человеческих рук возымели свое действие, но девочка успокоилась и через несколько минут уже крепко спала. Ум-Салих положила младенца в корзинку, и они с Амирой продолжили свой путь.

Подойдя к окраине деревни, Ум-Салих и Амира заметили в лунном свете стоящий на обочине серебристый «порше». От машины отделилась тень. Это был Малик. Обычно Амира поддразнивала брата за щегольство и преувеличенную аккуратность в одежде, но сейчас вид его был жалок. Малик был небрит и непричесан, его кремовато-белая галабия из тончайшего египетского хлопка выглядела грязной и помятой. Малик бросился навстречу сестре и приник к ней в долгом объятии.

— Я так беспокоился за вас, — торопливо заговорил он. — Боялся, что ваш план раскроют, что вас схватят… Я просто не знал, что и думать, но, слава Аллаху, вы здесь, живые и невредимые. А как там Лайла, что с ребенком, рассказывайте скорее, ради Всевышнего!

Ум-Салих пропустила мимо ушей вопрос о Лайле — что можно было сказать об этой бедняжке — и откинула одеяльце, прикрывавшее корзинку.

— Лайла родила здоровую девочку, господин. Ручаюсь вам, она обещает стать настоящей красавицей.

Малик всем своим существом потянулся к дочке, в точности как Лайла, прикоснулся пальцами к личику малютки.

— Я назову ее Лайлой, — сказал он больше себе, нежели двум женщинам. — Я сделаю для нее все, что будет в моих силах, и даже больше того. Я сделаю то, что сделал бы, что должен был сделать для ее матери.

— Не думай об этом сейчас, Малик, — произнесла Амира. — Ты ничего не мог для нее сделать.

И это была правда.

Когда преступление Лайлы стало явным, Малик решил публично сознаться в том, что он причина ее грехопадения.

— Это и мой грех, — говорил он. — Почему расплачиваться за него должна только Лайла? Мы любили друг друга и должны вместе умереть.

Но Лайла запретила Малику признать его вину.

— Жертвуя своей жизнью, ты не спасешь мою. — Эти слова несчастная женщина просила Амиру передать Малику во время их свиданий в тюрьме. — Это будет бессмысленная жертва. Наш ребенок останется сиротой, а я не могу этого допустить.

Все те ужасные недели, пока Лайла заживо гнила в аль-Масагине, Малик метался по дому, словно загнанный в клетку зверь.

— Я не могу, не имею права допустить, чтобы это произошло. Что я за человек, если способен равнодушно бездействовать, когда моей возлюбленной грозит мучительная смерть?

— Ничего не предпринимая, ты ведешь себя мудро, — отвечала Амира, пытаясь убедить брата в том, что попытка сохранить себя во имя благой цели не трусость. — Разве ты поможешь Лайле, если совершишь самоубийство?

Однако Малик отказывался смириться с неизбежным и строил планы спасения Лайлы, один сумасброднее другого. Стараясь убедить себя в их реальности, Малик посвящал в свои замыслы своего лучшего друга и двоюродного брата Фарида.

— Может быть, стоит подкупить судей?

— Ты не найдешь таких денег, кузен, — ответил на это Фарид. — Конечно, никто не откажется от королевского подношения, но если ты предложишь мало, то можешь смело проститься с жизнью.

Малику оставалось только согласиться с доводами двоюродного брата. В семье Бадиров было принято прислушиваться к мнению Фарида, унаследовавшего от своего отца — выдающегося математика Таика — большие способности к аналитическому мышлению. Так что благодаря Фариду Малик остался дома после оглашения приговора, расставшись с мыслью проникнуть в тюрьму, вызволить оттуда Лайлу и спастись с ней бегством на частном самолете.

Хотя у братьев Бадиров было несколько друзей, достаточно верных — или достаточно сумасшедших, — чтобы принять участие в подобном предприятии, но, как заметил Фарид, никто из них не умел управлять самолетом. Конечно, за деньги можно было бы найти и пилота, но вряд ли кому-то захочется быть сбитым истребителями королевских военно-воздушных сил из-за какой-то неверной жены и ее любовника.

И вот страшная история подошла к развязке — в лунном свете тускло блеснули золотые монеты, которые Малик всыпал в ладонь Ум-Салих.

— Благодарю, мой господин, будьте тысячу раз благословенны. — Старая повитуха в знак признательности коснулась рукой своего лба.

Амира с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как старуха помыкала ею в тюрьме на глазах охранника. Теперь же Ум-Салих снова превратилась в нищую крестьянку, склонившую голову перед богатством и властью.

Малик вежливо перешел к заботам о своем ребенке.

— Я хочу узнать о кормилице, которую вы выбрали. Она здорова?

— Да, господин, она вполне здорова. Это моя племянница Салима.

— Настоящая племянница или мнимая? — ехидно осведомилась Амира, вспомнив о сегодняшнем спектакле в тюрьме и о своей роли в нем.

— Постыдись, сестра. — Повернувшись к повитухе, Малик начал извиняться. — Прошу прощения, Ум-Салих, но Амира еще слишком молода и иногда забывает о приличиях.

Движением, исполненным королевского достоинства, старуха слегка наклонила голову.

— Я уже говорила, мой господин, что моя племянница только вчера родила мальчика, но, увы, ребеночек не выжил, и мы его оставили в тюрьме. Это очень печально: Салима и ее муж многие годы страстно мечтали иметь детей… Но позвольте заверить вас, что в остальном моя племянница совершенно здорова. Ваша дочь получит лучшее молоко и самую горячую заботу, поверьте мне.

— Я приеду за малышкой, как только смогу. Возможно, это будет через несколько месяцев, возможно, через год. Но не беспокойтесь, пока я жив, я буду заботиться о вас и о вашей семье.

— Как вам будет угодно, господин. Вы можете положиться на своих бедных слуг.

Амира знала, что повитуха говорит правду. Конечно, Малик сдержит слово, но даже если иссякнет его золото, Ум-Салих до гроба будет хранить страшную тайну, ибо болтливость будет стоить ей головы.

Пришло время уходить, но Малик не мог оторвать взор от спящей малютки.

— Хотите подержать девочку на руках, господин? — спросила повитуха и, достав ребенка из корзины, передала малышку Малику.

Он молча прижал к груди дочку и умолк, глядя на нее мокрыми от слез глазами.

Ум-Салих и Амира тоже притихли при виде единения дочери и отца под покровом умеющего хранить тайны неба пустыни.

Малик нарушил молчание только тогда, когда они с Амирой ехали домой.

— Ты меня знаешь, — сказал он, — я не отступлюсь от своих слов. Дочь будет для меня солнцем, луной и звездами.

При этих словах Амира внимательно вгляделась в лицо брата. Он разительно изменился за последние несколько месяцев: Малик стал взрослее и жестче, по его щекам текли слезы, а ведь он не плакал даже в детстве.

После долгого молчания Малик снова заговорил:

— Конечно, в аль-Ремале все дороги для меня закрыты. Я оставлю родину, уеду на чужбину и не знаю, вернусь ли назад. — Он испытующе посмотрел на сестру. — Когда-нибудь и ты примешь такое же решение.

Подъехав к дому, Малик заглушил мотор.

— Тихо иди к черному ходу. Дверь открыта. С Бахией я обо всем договорился. Она так тебя любит, Амира, что даже отказалась от денег, которые я ей предлагал. Так что иди прямо в ее комнату и переоденься в Ночную рубашку, никто ничего не услышит. Если вдруг тебя заметят, скажешь, что тебе не спится, Бахия подтвердит твои слова.

Как, оказывается, легко решиться на обман родителей. Амира никогда прежде не лгала им. Сегодня ей предстояло сделать это в первый раз. Но при мысли об этом девушка не испытала угрызений совести.

— А ты? — спросила Амира Малика. — Ты пойдешь со мной?

Но брат отрицательно покачал головой.

— Это вызовет подозрения. Я появлюсь примерно через час, скажу, что был с друзьями. Ты же понимаешь, что мне это позволительно? — Он натянуто улыбнулся.

Это Амира понимала хорошо. Малик имел полное право наслаждаться летними каникулами. При желании он может даже не ночевать дома — отец не станет возражать: его сын уже взрослый мужчина. Амира открыла дверцу машины, и тут Малик положил ей на руку свою ладонь.

— Я дал клятву, сестренка, себе и Аллаху, а теперь хочу поклясться и тебе: никогда больше я не буду беспомощным. Никогда больше не буду настолько слабым, чтобы не спасти человека, которого люблю. Запомни мои слова.

Через несколько минут Амира уже лежала в кровати. Хотя ее не покидало гадливое ощущение, что к коже прилипла тюремная грязь, девушка не рискнула принять душ. Ничего страшного, накрахмаленная ночная сорочка была безукоризненно чиста и благоухала лавандой.

«Я не буду спать, — решила Амира. — Если закрою глаза, то снова увижу бедняжку Лайлу в страшной тюремной камере».

Но молодость взяла свое, и Амира незаметно уснула. Она открыла глаза оттого, что служанка — суданка Бахия тронула ее за плечо.

— Я принесла тебе завтрак, — сказала Бахия, обнажив в заговорщицкой улыбке ряд золотых зубов. На подносе была чашка дымящегося чая, поджаренные хлебцы, блюдце с оливками и ломтик белого сыра.

— Спасибо, Бахия, и спасибо тебе за…

— Тс-с-с, дитя мое. Чем меньше я буду знать, тем за меньшее мне придется отвечать.

— А где Малик? Он все еще слит?

— Нет, нет. Когда я проснулась, твой брат сидел на кухне. У него был такой вид, словно он вообще не ложился. Но откуда мне знать? — На лице суданки снова появилась лукавая улыбка. — А сейчас они с вашим отцом заперлись в большом кабинете.

Амира рывком вскочила с постели. За закрытыми дверями отцовского кабинета в эти минуты происходило нечто очень важное. И это важное касалось дочери Лайлы и Малика, в этом Амира была уверена. Но о чем именно говорит Малик с отцом? Забыв о завтраке, девушка наскоро умылась, расчесала свои черные, как вороново крыло, волосы, быстро оделась и торопливо сбежала по лестнице на первый этаж.

Двери кабинета и в самом деле были плотно закрыты. Приложив ухо к створке, Амира прислушалась, но уловила лишь глухой рокот мужских голосов. Надо было собраться с духом, и она решилась.

Осторожно повернув ручку двери, Амира, затаив дыхание, легонько потянула ее на себя, потом резко дернула. Скрипнули петли. Девушка в страхе застыла на месте, но разговор продолжался.

— Я уже не мальчик, — говорил Малик. — Я вполне взрослый мужчина, чтобы понимать, чего хочу от жизни. Я не испытываю ни малейшего интереса ни к международному праву, ни к менеджменту, так зачем же мне тратить на Сорбонну твои деньги и мое время? Я хочу заниматься тем, что мне по-настоящему по душе, как это сделал когда-то ты сам.

Амира почти не дышала: она ожидала от отца вспышки гнева. Но ее не последовало. Но как это Малик добровольно отказывается от чудесных соблазнов парижского университета? Сама Амира отдала бы все на свете, лишь бы оказаться на его месте.

— Ты поставил перед собой достойную восхищения цель, сынок. — В голосе отца Амире послышался сарказм. Но, может быть, ей это только показалось? — Коль скоро ты стал мужчиной, — продолжал отец, — то скажи, какое поприще ты решил для себя избрать?

— Я хочу заняться морскими перевозками, — ответил Малик таким тоном, словно его решение было плодом длительных раздумий и сомнений. — Но я отнюдь не глупец и понимаю, что не смогу обойтись без твоей помощи. Поэтому я хочу попросить тебя об одолжении, о котором буду помнить всю жизнь. Не замолвишь ли ты за меня словечко своему другу Онассису? Не сможет ли он меня куда-нибудь пристроить? На любое место и должность. Я буду работать и учиться. Как ты, папа.

Амира была уверена, что при этих словах Малика отец улыбнулся. Он частенько рассказывал домашним историю о том, как в семнадцать лет, не имея никакого образования, занялся торговлей шелком и со временем стал известным в королевстве богачом.

— Но тогда было совсем другое время, сынок, — ответил Омар, в его тоне прозвучала неожиданная мягкость. — В наши дни университетское образование может быть очень и очень полезным для человека… Некоторые считают даже, что оно просто необходимо.

— Отец, ты же знаешь, что я не самый прилежный в мире студент. Ты не раз об этом говорил. Да и у меня есть диплом Викторианского колледжа. Остальному я научусь сам, это я тебе обещаю.

Наступило молчание. Амира поняла, что Малик улыбается своей неповторимой улыбкой, перед которой было трудно устоять.

— Кроме того, — продолжал Малик, — не ты ли, порицал многих своих друзей, сыновья которых учились в европейских колледжах и университетах? Я же слышал, что ты говорил, что их сынки получают свои дипломы в казино и публичных домах. Ты должен радоваться, что меня не прельщает такая разгульная жизнь.

Омар рассмеялся. Послышался звук крутящегося диска телефона. Омар набрал номер и, когда в трубке ответили, заговорил по-английски.

— У Онассиса есть для тебя место, где ты бы мог присмотреться к делу, — сказал отец, закончив разговор. — Но это не Париж. — Он помолчал, словно ожидая возражений сына, но Малик молчал. — И даже не Афины… Ты будешь работать в Марселе.

— Я согласен работать где угодно. Спасибо тебе, отец.

— Но помни, что Онассис дает тебе только шанс. Все остальное зависит только от тебя самого. Ты должен сам добиться успеха.

— И я его добьюсь!

— В добрый час!

Скрипнув стульями, мужчины встали. Амира отпрянула от двери и бросилась в свою комнату.

Как только Омар уехал в офис, она поспешила к брату. Бахия была права: Малик действительно не спал всю ночь. Он побрился и переоделся, но выглядел утомленным, его воспаленные глаза говорили о бессонной ночи и невыплаканных слезах.

— Я слышала твой разговор с отцом. Зачем ты сказал ему, что не хочешь ехать в Сорбонну? Ведь это неправда.

— Теперь правда, сестренка, — сказал Малик, потрепав Амиру по волосам. — Слишком за многое я теперь отвечаю, понимаешь? Так что мой отказ от Парижа не слишком большая жертва. — Его голос дрогнул. Малик вспомнил о том, что должно было произойти через несколько часов.

Наступало роковое утро. Что было делать, о чем говорить? Амира хотела побыть с братом, но он предпочел одиночество, заперевшись в своей комнате.

Девушка взялась за книгу, но смысл прочитанного ускользал от нее. Амира попыталась было помочь Бахии на кухне, но и там все валилось у нее из рук.

А часы все текли и текли, и казалось, что этой пытке не будет конца.

В час дня, сразу после утренней молитвы, Лайле суждено было умереть.

Незадолго до полудня Малик ворвался в комнату Амиры.

— Я ничего не могу с собой поделать! Я должен туда пойти! Мое место рядом с ней!

— Нет, Малик, ты не должен этого делать. Кто-нибудь заподозрит…

— Никто ничего не заподозрит. Все решат, что сынок богача захотел пощекотать себе нервы, — с горечью произнес Малик.

— Тогда я пойду с тобой.

— Ни в коем случае! Молодой девушке там не место.

— Ты что, забыл, что прошлой ночью я была в аль-Масагине? Когда я собиралась туда, ты не отговаривал меня.

«Я сейчас очень нужна Малику, — подумала Амира, — он в таком состоянии, что вполне способен на необдуманные слова или поступки».

Между братом и сестрой завязался ожесточенный спор. Малик запретил ей присутствовать на казни, и тогда Амира решилась на последнее средство.

— Если ты не возьмешь меня с собой, то я сама пойду к тюрьме, так и знай.

Малик промолчал, и Амира поняла, что победила.

Задолго до срока Амира выскользнула из дома с пакетом, где лежал ее мальчишеский наряд. Забравшись в машину Малика, она переоделась и водрузила на нос солнцезащитные очки.

Посреди выжженной беспощадным южным солнцем безлюдной площади высился вкопанный в землю толстый деревянный столб, рядом с ним громоздилась куча насыпанных чьими-то недобрыми руками крупных белых речных голышей.

Поначалу Амире показалось, что в судебной машине произошел неожиданный сбой и исполнение приговора отсрочили или отменили. Площадь была пустынна. За исключением двух полицейских, на ней никого не было.

Но нет, в тени тюремных стен прятались сотни пришедших на казнь людей. Некоторых Амира знала — это были друзья отца и Малика. Но в основном здесь собрались бедняки. И было очень много женщин, гораздо больше, чем мужчин.

Из ворот тюрьмы вывели Лайлу и привязали к позорному столбу. Глаза несчастной закрывала черная повязка. В десятке метров от столба застыли, словно статуи, члены семьи Лайлы.

Согласно закону, они были обязаны присутствовать при казни: мужчины — чтобы разделить позор женщины, а женщины — чтобы видеть, что их ждет, если они осмелятся свернуть с праведного пути.

Амире показалось, что она вот-вот потеряет сознание, но, взглянув на мертвенно-бледное лицо брата, девушка вновь обрела мужество.

Сильно сжав руку Малика, Амира услышала, как он что-то шепчет. Прислушавшись, она поняла, что это молитва. Тем временем судебный чиновник зачитал состав преступления Лайлы и огласил приговор. Вперед выступил старший брат осужденной с камнем в руке.

Размахнувшись, он изо всех сил швырнул крупный голыш в лоб сестры.

Эта ужасная картина глубоко врезалась в сознание Амиры. Кто знает, бросил ли он камень с такой силой из ненависти или из любви, стремясь одним ударом прекратить страдания любимой сестры.

Каковы бы ни были намерения брата Лайлы, он в них не преуспел. Как раз в этот момент Лайла повернула голову — Амира могла бы поклясться, что она посмотрела прямо на Малика, — и камень лишь рассек кожу на лбу несчастной.

По лицу Лайлы потекла кровь. Она вздрогнула, выпрямилась и тряхнула головой, словно стараясь прийти в себя. И в эту секунду раздался страшный крик, похожий на вой стаи бешеных псов.

Толпа бросилась к столбу. Люди отталкивали друг друга, стремясь первыми добраться до кучи голышей. На Лайлу обрушился град камней, они сыпались так густо, что казались стаей белых птиц, летящих над тюремной площадью. К своему ужасу, Амира увидела, что самыми жестокими и ревностными палачами были женщины. Они выкрикивали неистовые проклятия и, швырнув камень, бросались за следующим.

Несколько мгновений Лайла извивалась, словно стремясь увернуться от убийственных ударов, но потом ее тело обмякло и бессильно повисло на веревках. При каждом попадании камня в цель голова девушки болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Все кончилось стремительно, как дождь в пустыне: несколько секунд, и последний камень с грохотом упал на выжженную солнцем площадку у столба.

Из ворот тюрьмы вышел какой-то человек и направился к столбу. Он приложил к груди Лайлы стетоскоп, затем кивнул группе охранников. Те подошли и, не удосужившись даже прикрыть тело простыней, поволокли его в тюрьму. Это последнее унижение болью отозвалось в сердце Амиры. Неужели они не позволят хотя бы достойно похоронить Лайлу?

Толпа растаяла, гневный ропот стих. Амира взяла брата за руку и повела его прочь от тюрьмы. Невидящими глазами Малик смотрел прямо перед собой, шагая за сестрой с послушностью автомата. Амира отпустила руку брата, только когда они сели в машину. Схватившись за живот, девушка судорожно перегнулась пополам — ее несколько раз мучительно вырвало прямо в придорожную пыль.

Казалось, Малик даже не заметил этого. Глядя перед собой, молодой человек повернул ключ зажигания и нажал педаль газа — машина рванулась вперед и понеслась по дороге. За все время Малик только однажды нарушил молчание, сохраняя на лице выражение холодной ярости.

— Никогда больше, никогда, клянусь! — произнес он.

Малик

1970 год

Заходя на посадку, самолет накренился, задрав одно крыло к ослепительно синему небу и почти упершись другим в зеленоватые пески пустыни. Небо и песок. Аль-Ремаль.

Это произошло как-то вечером в Марселе. Малик отдыхал в компании друзей. Среди них был один знакомый Малику американец средних лет, который, крепко выпив, стал сентиментальным и разговорчивым. В кабачке, где они сидели, было пыльно и душно от скопления людей — моряков и туристов, забредших в портовый притон в поисках острых ощущений.

— Вот что я вам скажу, ребятки, — громогласно объявил американец. — Вы все приехали сюда с одной мыслью — сделать кучу денег и вернуться на родину богачами. Но у вас ничего не выйдет. Вы никогда больше не сможете вернуться домой. Это сказал один знаменитый писатель. Я позабыл, как его зовут, но это верная мысль, лучше не скажешь.

— Как это понимать? — поинтересовался Малик. Ему утверждение американца показалось сущей бессмыслицей.

— Это надо понимать так, что ты никогда не сможешь вернуться домой, будь ты проклят, не сможешь, как бы тебе ни хотелось этого. — Опьяневший янки снова повторил, что это сказал великий писатель, тоже американец, и попытался растолковать смысл изречения лично Малику, но безуспешно.

Один из присутствующих, молодой полиглот-ливанец, попытался перевести мысль американца на арабский язык. Малик тоже попробовал. У обоих из этой затеи ничего не вышло.

Возможно, такое утверждение было верным в Америке, но не в аль-Ремале. И вообще не в арабском мире. Араб всегда может вернуться домой и почти всегда возвращается, и не важно, где он был и сколько времени провел на чужбине.

Позднее Малик очень часто мысленно возвращался к словам американца и был вынужден признать, что это странное утверждение подходит к нему полностью. Не то, чтобы он стал в аль-Ремале чужим, нет, это было совсем не так. Просто родина стала для него тесной. Приезжая в аль-Ремаль, Малик чувствовал себя так, словно надел одежду на размер меньше — аль-Ремаль душил его, как тесный воротник рубашки.

Это чувство появилось у Малика в день казни Лайлы. Именно тогда. Думая о Лайле, он сразу же вспоминал клятву, данную себе и Аллаху. Думая о Лайле, которую он прежде любил, Малик не мог не вспомнить о маленькой Лайле, его любимой дочке. Она была совсем малюткой, когда он в последний раз держал ее на руках, а теперь она наверняка научилась ходить. Может быть, она уже произносит первые слова? Узнает ли дочка своего отца? Он отсутствовал год, нет, даже немного дольше…

Если все пойдет, как он решил, подумал Малик, то ему больше не придется расставаться с маленькой Лайлой. К погруженному в свои мысли Малику подошел стюард и попросил пристегнуть ремень безопасности.

В аэропорту его встречал Фарид. Малик дожил до зрелого возраста, так и не увидев на родине больших зеркал, где можно было бы оглядеть себя в полный рост: смотреться в такое зеркало по понятиям аль-Ремаля было нарушением заповедей Корана, почти идолопоклонничеством. Зато во Франции таких зеркал было великое множество. В цирке Малик видел даже кривые зеркала, в одном из них люди казались толще и ниже, чем на самом деле. Сейчас, глядя на толстенького невысокого двоюродного брата, Малик вспомнил те зеркала.

Они расцеловались.

— Да пребудет с тобой Божья благодать, — сказал Фарид.

— И с тобой, кузен. Здоров ли твой отец?

— Благодарение Аллаху, здоров, и твой отец тоже.

Покончив с формальностями, Фарид взял брата за плечи и, отстранившись, искоса оглядел его, как рассматривают в лавке кусок ткани.

— Я смотрю, ты стал неверным, кузен, или по меньшей мере дипломатом.

Малик воздел руки кверху, притворяясь, что не понимает слов брата.

— Не прикидывайся, я говорю о твоем компле, о съюте. — Фарид заговорил по-французски и по-английски, за неимением в арабском языке слова «костюм». — Или как там еще называются эти тряпки? В самолете Малик надел на голову гутру, но решил не снимать деловой костюм. Он решил, что ничего страшного в этом нет, так как ношение гутры и европейского костюма стало модным среди арабских дипломатов в западных странах.

— Эти, как ты выражаешься, тряпки обошлись мне в месячный оклад, — возмутился Малик.

Фарид пощупал пальцами ткань и сокрушенно покачал головой.

— Увы, христиане ограбили тебя, мой кузен.

Однако было ясно, что экзотический наряд Малика произвел потрясающее впечатление на Фарида.

Он знаком подозвал носильщика-палестинца. Аэропорт стал многолюднее, чем год назад. Минуя таможню, Малик помахал рукой знакомому чиновнику, покосившись на очередь западных бизнесменов, ожидавших досмотра багажа. «Помоги им Аллах, — подумал Малик, — если они настолько глупы, что пытаются ввезти в страну бутылку виски или номер «Плейбоя».

У Фарида был «бьюик» — модель двух- или трехлетней давности.

В мгновение ока Фарид вырулил на шоссе, не обратив внимания на отчаянные сигналы грузовика, перед носом которого «бьюик» проскочил буквально в нескольких дюймах.

— Расскажи мне о Франции, — попросил Фарид.

Малик поудобнее устроился в кресле. «Ты не в Европе», — напомнил он себе. Здесь, в аль-Ремале переходить в разговоре прямо к теме, которая волновала братьев больше любой Франции, было немыслимым нарушением правил общения, даже между родственниками.

Малик терпеливо отвечал на вопросы Фарида о французской погоде, французских блюдах и французских женщинах.

— А как продвигается там твой бизнес? — спросил Фарид, все ближе и ближе подбираясь к заветной теме разговора. — Как тебе работается у этого старого греческого пирата?

— Нормально, — рассмеялся Малик; он уже не впервые слышал это прозвище своего работодателя. — Нормально, и если Аллах не оставит меня своими милостями, то когда-нибудь мои дела пойдут еще лучше, правда, скорее всего уже без Онассиса.

Фарид удивленно вскинул брови.

— Без Онассиса твои дела могут пойти еще лучше?

— Нет, мои слова не стоит понимать слишком буквально, — осторожно произнес Малик и, не вдаваясь в подробности, рассказал брату, что, работая в судоходной компании, в Марселе время от времени приходится сталкиваться с перспективными клиентами, у которых весьма своеобразные требования.

— Это называется перевозкой деликатных грузов — ты понимаешь, что я хочу сказать, кузен? — и Онассис никогда не будет связываться с таким делами, так как в случае обнаружения подобных грузов могут возникнуть политические осложнения. Когда ворочаешь такими деньгами, как Онассис, зависишь уже не только от покупателей, но и от доброй воли правительств очень многих государств. А эта добрая воля стоит не одну сотню миллионов.

Фарид, не выпуская из рук руля, сделал выразительный жест, означавший, что все сказанное Маликом — прописная истина, известная даже младенцу.

Малик едва заметно улыбнулся.

— Поэтому ты можешь понять, дорогой кузен, что для подобных перевозок клиент нуждается отнюдь не в танкерах Онассиса. Ему нужна старая, неказистая посудина, рабочая лошадка, зарегистрированная, скажем, в какой-нибудь Панаме…

— И Онассис смотрит на подобные вещи сквозь пальцы? — спросил Фарид.

Это был хороший вопрос и говорил об уме, который Фарид часто маскировал своей клоунадой.

Всего три недели назад Малик набрался мужества, чтобы испросить у старика разрешения на свой страх и риск провернуть кое-какие внешнеторговые проекты.

Онассис долго, не мигая смотрел на Малика, потом хлопнул его по плечу.

— Мне бы следовало давно понять, что сын Омара Бадира не станет долго служить кому бы то ни было, даже мне. Но я еще не забыл, что значит быть молодым и когда-нибудь отпущу тебя в самостоятельное плавание, но пока останься со стариком Онассисом. Кто знает, может, тебе удастся еще кое-чему научиться. Что касается твоих проектов, то я дам тебе добро на трех условиях. Первое — ты работаешь на себя в свободное от работы время. Второе — я запрещаю тебе ссылаться на меня и вообще называть мое имя. Третье — не перевози грузов, которые тебе не внушают доверия.

— Я убедил его в своей правоте, — сказал Малик Фариду, — и он не стал возражать.

— Ай, как это здорово, помоги тебе Аллах. — Наклонившись вперед, Фарид озабоченно смотрел на дорогу и на небо, словно надеясь уловить хоть какое-нибудь разнообразие в монотонном пустынном пейзаже. — Так, стало быть, твои дела идут вполне прилично?

— Я же сказал, что вполне нормально. — Наконец кузены добрались до сути разговора.

— Мне кажется, у тебя было не слишком много времени думать о ребенке.

«Я не думал о малышке, только когда спал, — хотелось крикнуть Малику. — Только из-за дочери я приехал сегодня в аль-Ремаль».

— У меня всегда есть на это время, — сказал вместо этого Малик. Внезапно его охватило мрачное предчувствие. — Ты получил мое письмо?

— Конечно, получил и уничтожил, как ты об этом просил, а потом сделал вид, что его потерял.

— Ну, хорошо, — успокоился Малик. — И что ты думаешь о моем плане? Он сработает?

Фарид свернул на обочину, остановил машину и взглянул на брата в упор.

Малик понял кузена. Ни один ремалец не способен обсуждать серьезные вопросы, не глядя в лицо собеседнику.

— Вполне возможно, что ты уже немного отвык от ремальских обычаев, хотя мне кажется, что в этом деле ты можешь больше положиться на свое сердце, нежели на голову. Ты предложил два плана. — Фарид поднял два пальца, бессознательно подражая жесту своего отца — профессора математики. — Первое — представить дело так, словно девочку продали за деньги, а точнее, отдали на воспитание французской супружеской чете. Думаю, ты и сам видишь огрехи такого плана. Ясно, что детей время от времени продают, но Магир Наджар не принадлежит к тем людям, которые занимаются подобными делами. Даже если бы он и был из таких, то и тогда не остался бы равнодушным к мнению о себе людей, и, сколько бы денег ты ему ни заплатил, рано или поздно он выступит против тебя.

— Да, конечно, ты прав, — тяжело вздохнул Малик. — Я сам много думал над этим планом и пришел к такому же выводу. Вот почему я написал, что второй план несколько лучше.

— Он действительно лучше первого. Но давай рассмотрим его в деталях. Как я понял, надо объявить, что девочка страдает какой-то редкой и тяжелой болезнью, которую невозможно вылечить в аль-Ремале, и действительно у нас в стране нет настоящих больниц, а некий анонимный благодетель решил организовать лечение несчастной малютки во Франции. Мы можем даже пустить слух, что деньги на лечение дал по твоей просьбе Онассис, чтобы помочь бедной семье, попавшей в трудное положение.

— Хорошо, только давай оставим Онассиса в покое. Пусть будет анонимный благодетель.

— Ладно, пусть будет так. Но ты понимаешь, что все это означает? Ребенок должен либо поправиться, либо умереть.

— Так в этом-то все и дело. Через несколько месяцев, через год или два, можно будет распустить слух, что лечение оказалось неудачным. Родители погорюют, и все. Дело будет сделано. Все обо всем забудут.

Фарид брезгливо скривился.

— В этом случае мы вынуждены будем прибегнуть к явной лжи, а мне очень не хочется лгать. А ты сам, неужели ты хочешь, чтобы второе рождение твоей дочери было снова осенено крылом смерти? — Фарид открыл дверцу машины и сплюнул на землю — от дурного глаза. Малик, сам того не сознавая, последовал примеру кузена.

— Нет, я тоже не хочу лгать, — сказал он.

— Я так и думал, — согласился Фарид. — Есть и еще одна сложность. Все легенды о неизвестных благодетелях и бедных больных детях — любимая тема западной прессы, над которой христиане проливают слезы умиления. Что будет, если твоя история попадет на страницы французских газет? Об этом ты подумал?

— Ты видишь во всем сплошные опасности, Фарид, — резко возразил Малик, но тут же смягчил тон. — Это верно, опасность существует, и ее нельзя сбрасывать со счетов. Но дело в том, что надо действовать, и действовать без промедления. Сейчас моей дочери чуть больше года, и она пока не отличает меня от Магира. Но пройдет совсем немного времени, и она начнет воспринимать его как родного отца, тогда я никогда не стану полноценным родителем.

— Тут ты, без сомнения, прав, — примирительно произнес Фарид, тоже стараясь сгладить возникший было конфликт. — Именно поэтому я и попросил тебя хорошенько подумать. Мне все-таки кажется, что можно найти решение, связанное с наименьшим риском.

— Прости мне невольную грубость, кузен, но через два дня мне надо вернуться в Марсель. Что ты можешь мне посоветовать?

Фарид задумчиво покрутил ус. Год назад Малик не обратил бы ни малейшего внимания на этот жест, но теперь, пожив во Франции, где мало кто из мужчин носит усы, он понял, сколько мужской гордости испытывают его земляки от наличия растительности на своей верхней губе. В аль-Ремале, если не считать иностранцев, работавших на нефтяных вышках, безусых мужчин можно было пересчитать на пальцах одной руки. И если у кого-то усики росли скудными и редкими, то такой человек чувствовал себя ущербным, несмотря на все остальные свои достоинства.

— Мне кажется, — заговорил наконец Фарид, — что наши планы страдают однобокостью. Мы сосредоточились на одной только девочке. Но, может быть, проще увезти отсюда их всех?

— Всех? Кого это — всех?

— Магира Наджара, его жену и твоего ребенка. Вполне естественно, что человек, занимающий такое положение, как ты, нуждается в слугах или будет нуждаться, а кто может лучше справиться с этой обязанностью, как не порядочная мусульманская пара из твоей собственной страны?

Господи, но почему такая простая и гениальная мысль не пришла ему в голову с самого начала, подумал Малик. Да, Фарид прав, он все принимает слишком близко к сердцу, а это мешает ясно мыслить.

— Я навел справки: Магир Наджар умеет водить машину, хотя ее у него, естественно, нет, — продолжал Фарид. — Может ли бизнесмен вроде тебя нанять себе шофера?

У Малика был подержанный «пежо», который он водил сам. Но если дела пойдут в гору, ему придется обзавестись более престижной машиной, а тогда и шофер не повредит. Да, это неплохая идея, очень неплохая.

— Кроме того, и это немаловажно, — говорил Фарид, — его жена прекрасно готовит. Я знаю, что французы очень гордятся своей кухней, но признайся честно, когда ты в последний раз ел настоящую кабзу?

Малик поднял руки вверх.

— Довольно, кузен. Звезды не нуждаются в украшательстве. Твоя идея просто великолепна. Ты снял с моих плеч такую тяжесть. — От радости у Малика закружилась голова.

К его изумлению, лицо Фарида печально вытянулось.

— Это вполне приличная идея, но отнюдь не великолепная: у нее есть существенный недостаток: Магир Наджар может и не согласиться с нашим планом.

— Что? Но почему? Ты говорил с ним?

— Да, но только походя.

— Так в чем трудность? Ведь он, конечно, понимает, что я обойдусь с ним очень хорошо и даже более чем хорошо.

— Дело в том, что он из Омана, а оманцы, как ты знаешь, сладкоречивы, как голуби, и упрямы, как верблюды, — этакие ястребы в личине голубей.

— Чего же он хочет?

— Во-первых, он хочет говорить с тобой, а не со мной. Оманцы еще и непомерно горды. Но главная проблема заключается даже не в нем, а в его жене, Салиме. — Фарид посмотрел на солнце и взглянул на часы, чтобы убедиться, что они идут правильно. — Поехали, а то придется останавливаться на молитву прямо посреди дороги.

Малику понравилось, что Фарид в разговоре отступил от формальностей. Первое, что поразило Малика во Франции, были откровенные и грубые разговоры мужчин о женщинах. В аль-Ремале было не принято обсуждать не только своих жен, но и супруг отсутствующих мужчин. В данном случае Фариду пришлось говорить о жене Наджара, а это само по себе было нарушением приличий.

— Время от времени, — заговорил Фарид, — приходится встречать мужчин, которые пляшут под дудку своих жен, находясь у них под каблуком. Я не хочу сказать это о Магире, но он внимательно прислушивается к мнению своей жены и старается во всем ей угодить. Кстати, очень любопытно, что он не развелся с ней, хотя Салима оказалась бесплодной. Еще любопытнее, что он не просил у тебя денег, чтобы взять вторую жену. Может быть, правда, он именно это хочет обсудить с тобой, но я в этом сильно сомневаюсь. Думаю, что именно Салима настраивает его против отъезда.

Малик нетерпеливо остановил друга.

— Все это действительно очень интересно, но какое это имеет отношение к возможности нашего отъезда во Францию?

— Думаю, причина в том, что Салима просто не хочет никуда уезжать. Она счастлива здесь, среди своих родственников и подруг.

— Но они уедут отсюда не навсегда, самое большее, на год-два.

— Магир это прекрасно знает, но Салима, видимо, уперлась, и он встал на ее сторону.

— Наверняка это вопрос денег. Я заплачу больше, и все уладится.

— Кто знает, возможно, деньги и сыграют свою роль. Но, честно говоря, думаю, их можно убедить только одним способом.

— И каким же, если не секрет?

— Их можно привлечь возможностью иметь детей, а лучше сына, ты же понимаешь, что это для них самое важное.

Малик воздел руки вверх.

— К несчастью, кузен, в этом я вряд ли смогу им помочь.

— Кто знает, скорее всего именно ты сможешь это сделать. Магир и его жена еще молоды. Может быть, причина их бездетности чисто медицинская. Я слышал, во Франции есть врачи, специалисты по этому вопросу.

— Ты прав. Я, конечно, не очень сведущ, но тоже слышал, что во Франции чуть ли не каждый день делаются открытия в медицине.

— Все это и есть рычаг, которым ты сможешь сдвинуть с места неподатливую Салиму.

— Но я не могу им ничего обещать, Фарид.

— Можешь. Ты можешь вселить в них надежду.

По левой стороне дороги, словно из-под земли, выросли дома городской окраины. В первый момент Малик с трудом узнал свой город. Новые железобетонные здания обступили шоссе, точно стадо гигантских слонов. Но между новыми монстрами проглядывали низенькие постройки старых кварталов. Верхние этажи ветхих строений были забраны решетчатыми ставнями, чтобы женщины могли смотреть из окон, сами оставаясь невидимыми.

Даже дома здесь носят чадру, подумалось Малику.

— Главная твоя проблема — это преодолеть старое мышление. Ты же понимаешь — махтуб. Писание. Воля Аллаха, — сказал вдруг Фарид, словно прочитав мысли кузена.

Он тряхнул головой, давая понять, что больше не желает говорить на эту тему.

— Ну вот, за болтовней мы и приехали.

— Кузен, ты сказал, что я могу вселить надежду в Магира, но ты, именно ты, вселил надежду в меня. Я не в силах отблагодарить тебя. Я хочу, чтобы в один прекрасный день — пусть Аллах приблизит его — ты приехал ко мне в Марсель. Мы с тобой составили бы великолепную команду.

Фарид улыбнулся.

— Скорее всего я так и поступлю, кузен. Аллаху известно, что у меня слишком слабая голова для занятий нашим семейным ремеслом.

Машина подъехала к дому Омара Бадира.

Знакомый с детства родной дом, в котором Малик вырос, показался ему неожиданно маленьким, несмотря на свои внушительные размеры. Отец тоже словно стал меньше ростом и выглядел болезненным. Старый Омар, однако, сумел сохранить величавую осанку и зоркий взгляд. После взаимных ритуальных приветствий он немигающими глазами уставился на костюм Малика.

— Малик только что сказал мне, дядя, — ехидно произнес Фарид, — что он одет лучше всех в Марселе.

Старый Омар на удивление снисходительно относился к племяннику: ему позволялось веселиться тогда, когда Малик не смел поднять на отца глаз.

— Разве мы в Марселе? — Отец улыбался, но взгляд его был холоден и колюч.

— Прошу прощения, отец, — начал оправдываться Малик. — Я страшно устал и заснул в самолете — это была правда, — а когда проснулся, времени на переодевание уже не было. Но я сейчас же сменю одежду.

— Нет, нет, не стоит, — смягчился Омар. — Оставайся пока как есть, время терпит, переоденешься к молитве. Кстати, я хотел бы тебя кое с кем познакомить.

Отец позвонил, и на пороге появилась Бахия с темноглазым ребенком на руках. К пеленкам младенца были приколоты булавками многочисленные амулеты — маленькие таблички с изречениями из Корана, заклинаниями от джинов — сверхъестественных существ, способных принимать любые обличья для совершения своих гнусных злодеяний.

— Это твой брат Юсеф, — с гордостью произнес Омар.

Когда Малик во Франции узнал о рождении своего сводного брата, он не испытал ровным счетом никаких эмоций, словно прочитал эту историю в разделе светской хроники, где рассказывалось о жизни людей, чужих и незнакомых. Но теперь, глядя на малыша, Малик почувствовал, как все его существо охватывает необъяснимое теплое чувство.

Поднявшись, Малик протянул руки к маленькому брату. Почти у всех его друзей уже были дети, иногда уже по трое и по четверо. Но этот малыш вполне мог быть и сыном самого Малика. В душе его родилось сумасшедшее желание сказать Омару, что он не только «молодой» отец, но уже и дед. Но отец решил не затягивать сентиментальную сцену и, к великому облегчению Малика, дал знак Бахии унести ребенка. Приближалось время молитвы.

Поговорили об Онассисе. Суждения отца были на редкость глубокими и верными, хотя и не вполне свободными от горькой зависти. Впрочем, Омар дал понять, что разговор можно будет продолжить во время обеда.

— Расслабься, приведи себя в приличный вид. — Это означало совет переодеться в тоби. — Пойди поздоровайся с матерью, потом зайди на минуту к Ум-Юсеф. Да, и не забудь о своей младшей сестре. Она давно с нетерпением высовывается из женской половины и при каждом дуновении ветра спрашивает, не ты ли это приехал.

Малик страшно соскучился по матери и сестренке, но опасался, что во время визита вежливости ко второй жене отца будет стесняться и неловко себя чувствовать. Эта женщина была всего на несколько месяцев старше Малика и недолюбливала своего пасынка. Но его опасения были напрасны: после рождения сына мачеха была, на седьмом небе от счастья и весьма сердечно встретила Малика. Ребенок давал ей почетное право именоваться «Ум» — «мать», Ум-Юсеф — мать Юсефа.

«Родив сына, — с горечью думал Малик, — эта женщина упрочила свое положение и оттеснила на второй план мою родную мать».

— Ты, конечно, хочешь поздороваться и с Амирой, — пробормотала мачеха. — Думаю, она у себя в комнате. Господи, как я глупа, ты же прекрасно знаешь, где она может быть.

Малик взбежал по знакомой лестнице и на западный манер постучал в дверь. Сначала он не узнал стоявшую на пороге женщину.

Без сомнения, Амира оказалась истинным цветком пустыни, ждущим первого дождя, чтобы распуститься с дивной красотой. Когда Малик год назад уезжал, сестра только обещала сбросить с себя мальчишескую угловатость девочки-подростка, но сейчас перед ним стояла настоящая красавица.

— Это ты, сестренка? — задал он глупейший вопрос.

— Ну кто же еще, дурачок? — ответила Амира и кинулась на шею Малику. Как его дела, как выглядит Марсель, как показался брату аль-Ремаль — казалось, ее вопросам не будет конца.

— Фарид говорил с тобой? — Малик сумел-таки вставить слово. — О своих планах насчет малышки Лайлы? Бестактность эта была вполне простительной: до молитвы оставалось слишком мало времени, по радио уже передали предупреждение, что час ее близок.

— Да. Давай встретимся в саду после ужина и поговорим.

— Ладно. Да! Я только что познакомился с нашим новым братом.

— О, он такой хорошенький, настоящая прелесть! А ты заметил амулетики?

— Да.

Обычай украшать пеленки ребенка многочисленными амулетами-оберегами был широко распространен, но для образованных людей он стал ничего не значащим ритуалом.

Всерьез воспринимать эти знаки могли теперь только темные, охваченные предрассудками крестьяне. Упоминание об амулетах было камешком в огород второй жены отца.

— Ты видишь, с кем мне приходится здесь жить, — пожаловалась Амира, — но в последнее время она переменилась и стала более приветливой. Ну все, иди, мы поговорим позже.

Малик поспешил к себе, снял костюм и ботинки и переоделся в тоби и ременные сандалии. По радио уже звучал голос муэдзина, призывавшего правоверных на молитву. Растягивая слова, он повторял дважды каждую строку завета, кроме последней: Аллах всевелик.

Свидетельствую: нет бога, кроме Аллаха.

Свидетельствую: Мохаммед — пророк Аллаха.

Спешите на молитву. Спешите к спасению.

Молиться лучше, чем спать.

Нет бога, кроме Аллаха.

Темнело. Малик бродил среди олеандров и бугенвилий сада, с наслаждением вдыхая сладкий аромат и с улыбкой прислушиваясь к журчанию фонтана — символа богатства и благосостояния его отца. При этом Малик вспомнил давнюю известную историю о том, что, когда на землю их страны пришли американцы и англичане и начали искать нефть, правитель аль-Ремаля молился о том, чтобы из скважин вместо черного золота забила простая вода.

Наступали самые благодатные часы, которые Малик любил больше всего — сумерки, предшествующие ночи. Жара спала, горячий воздух поднимался к небу. Ярко сияя на фоне его бездонной черноты, мерцали божественным светом звезды. Во Франции много чудес, но ни одно из них не могло сравниться со звездами аль-Ремаля.

— Это ты, братец?

— Ну кто же еще, дурочка?

Смеясь, Амира вышла из темноты и взяла Малика за руку.

— Я очень скучала по тебе, — просто и сердечно сказала она.

— А я по тебе, — признался Малик.

— Сомневаюсь, что у тебя было время скучать. Должно быть, твои дни были очень заняты, я уж не говорю о ночах.

— Дни — да, но мои ночи, боюсь, были слишком одинокими.

— Прости, брат, я не подумала. Наверное, я просто ревную.

— Ревнуешь?

— Нет, скорее это зависть. — Амира подняла глаза к небу, но света звезд было слишком мало, чтобы разглядеть выражение ее лица. — Иногда я думаю, что отдала бы все на свете, лишь бы оказаться на твоем месте.

— Чтобы, как рабыне, тянуть лямку на Онассиса?

— Не знаю. Но я хотела бы оказаться во Франции и делать то, что мне хочется.

— И чего же тебе хочется?

— Этого я тоже не знаю. Я бы хотела учиться, В настоящей школе.

Она всегда хотела учиться, но теперь в устах повзрослевшей Амиры это желание прозвучало настолько серьезно, что Малик пришел в замешательство. Его сестра всегда была необыкновенной девушкой. Вспомнив тот страшный день на площади у тюремной стены, Малик был вынужден признать, что тогда Амира сумела сохранить мужество и вселить его в своего павшего духом брата.

— Помнишь, я как-то сказал тебе, что в один прекрасный день ты, возможно, покинешь аль-Ремаль? — спросил Малик.

Амира сделала нетерпеливый жест.

— Это мечта. — Она махнула рукой. Взошедшая луна высвечивала силуэты финиковых пальм. — Нянюшка Карин до сих пор со мной. Мы вместе учимся. Она заказывает книги из Лондона, и половину их оплачиваю я. Фарид дает нам уроки математики.

— А что по этому поводу говорит отец?

— Ну, ты же его знаешь. Он, конечно, настоящий динозавр, но время от времени не чурается просветительских идей, особенно если это сулит какую-то выгоду. Я сумела убедить его, что времена меняются и что образованная жена — более ценная жена.

Некоторое время Малик размышлял над словами сестры.

— Мне кажется, что сейчас отец вряд ли думает о твоем замужестве.

— Наоборот, думает, и почему бы ему не думать?

— Он говорил с тобой об этом?

— Он не говорит о моем замужестве, но оно его заботит.

— У него есть кто-нибудь на примете? — Сам предмет разговора вызывал у Малика все растущее удивление.

— Мне кажется, у него на уме несколько женихов. Частенько он делает довольно прозрачные намеки — похвалит одного, поругает другого — и смотрит, как я воспринимаю его слова. Но прямо он ничего пока не говорит.

Малик испытывал странное чувство, что от него ускользает само время. Это же просто немыслимо, невозможно — обсуждать с Амирой ее замужество. Ведь это же та самая девочка-подросток, норовящая ударить по мячу, который Малик гонял по саду со своими двоюродными братьями, используя вместо ворот вот эти две финиковые пальмы.

— Об этом еще рано говорить, — пробормотал он, стараясь припомнить, как полагается вести себя в таких ситуациях старшему брату. — Ты еще очень молода.

В душе Малик понимал, что это говорит не он, а другой Малик, проведший год во Франции. В действительности отец мог сосватать Амиру хоть завтра.

— Я не хочу выходить замуж, — проговорила Амира, — но я должна это сделать. Я не хочу покидать этот дом, но мне придется оставить его. Я хочу учиться в Европе, но не смогу. — Смысл фразы был грустный, но голос… Это был голос своенравной девчонки, которая, переодевшись мальчишкой, управляла автомобилем… Но при свете луны было видно, что по щекам Амиры текут горькие слезы безысходности. — Я не хочу выходить замуж против своего желания, — продолжала девушка. — Я не хочу быть такой, как мама. Как Лайла. И со мной это никогда не случится!

— Конечно, сестренка, — постарался успокоить Амиру Малик, хотя упоминание о Лайле больно резануло его по сердцу. — На все воля Аллаха. Когда-нибудь появится человек, с которым ты будешь счастлива разделить свою жизнь.

Каким же дураком он выглядит, но что он может сказать? Несколько мгновений Амира молчала. Потом заговорила так, словно ничего не произошло:

— Ой, совсем забыла тебе сказать, что в последнее время я часто вижусь с Ум-Салих. Она принимала роды у мачехи. Конечно, тут без меня не обошлось, но теперь Ум-Юсеф просто боготворит ее. Повитуха будет справлять рамадан на наши деньги.

— Другими словами, — поддержал разговор Малик, очень довольный, что они оставили грустную тему, — теперь этой женщине плачу я и платит мой отец. Не успеем мы оглянуться, как она купит весь аль-Ремаль.

— Вполне возможно, — сквозь слезы улыбнулась Амира. — Я никогда не встречала таких женщин. Она не человек, а какая-то стихия.

«Просто непостижимо, как быстро меняется настроение у женщин», — подумал Малик.

— Слушай, — продолжала Амира, — Фарид разработал чудесный план. Ты с ним согласен? — Я повидаюсь с Магиром Наджаром, но Фарид говорит, будто он не хочет никуда ехать.

— Я думаю, что он согласится. Ум-Салих утверждает, что больше всего на свете Наджар и его жена хотят иметь детей. Повитуха считает, что с этим горем можно будет справиться. «Треснутый горшок — еще не разбитый горшок», как любит она повторять. У нее удивительная интуиция, хотя в медицине она не очень сведуща, но в этом случае Ум-Салих зрит в корень.

— Я попытаюсь убедить Магира. Если он согласится, то на оформление всех нужных документов уйдет всего несколько дней. У нас работают сотни иностранных рабочих, и Онассис не жалеет денег на взятки чиновникам.

— Значит, Лайлочка будет воспитываться в Европе? Иншалла, — тихо произнесла Амира.

— Иншалла.

— Брат, я давно хотела спросить тебя. Ты собираешься воспитывать Лайлу в вере отцов?

Малик уже давно мучительно размышлял об этом, но не смел даже в мыслях сформулировать это в словах.

— Ну, сначала ею будет заниматься Салима Наджар, так что проблем не будет. А потом… Мне трудно это объяснить. Я искренне верую в Аллаха. Как я могу все это объяснить? — воскликнул Малик, вскинув руку к небу, усыпанному бриллиантами звезд. — Я верю, что Мухаммед его пророк. Но… я не могу принять то, что зачастую люди творят именем Аллаха и Мухаммеда.

Амира согласно кивнула.

— Ты высказал и мои чувства.

Они говорили вполголоса, хотя в саду ни одна живая душа не могла их слышать. Но брат и сестра знали, что их слова — тяжкий грех.

— А когда она подрастет, я заставлю ее надеть чадру, позабочусь о том, чтобы она никогда не читала книг, и, кроме того, я…

— Ты это серьезно?

— Конечно, нет. Просто мне хотелось посмотреть, как ты отнесешься к моим словам.

— Дурак! — обиделась Амира.

— На самом же деле я думаю, что, когда Лайла станет такой, как ты, ее невозможно будет отличить от маленькой француженки.

— Мне очень нравится картинка, которую ты нарисовал. Не знаю, правда, как ты сумеешь уладить дела с отцом. — Амира подошла к брату и крепко его обняла. — Мне так недоставало тебя, Малик.

— А мне тебя, сестренка.

Они проговорили до поздней ночи. Кто знает, когда еще выпадет им такая возможность — провести наедине несколько часов?

Через Фарида Малик договорился о встрече с Магиром Наджаром. Упрямец не желал говорить о деле в своем доме, ссылаясь на то, что он слишком мал и в нем постоянно толпятся многочисленные родственники.

Подозревая, что Наджар просто не хочет, чтобы разговор слышала жена, Малик назначил встречу на нейтральной территории — в захудалой кофейне в бедняцком квартале, где у них обоих не было знакомых.

«Я захочу увидеть мою дочь, — добавил Малик, — независимо от того, примет Наджар мое предложение или нет».

Чтобы не вызвать подозрения у окружающих, Малик взял у Фарида поношенное тоби. Он пришел в кофейню на рассвете и, потягивая кофе и сладкий чай, слушал, как некий рассказчик повествует о приключениях Антара, героя, известного во всех странах Ближнего Востока.

Сын шейха пустыни и чернокожей рабыни из Африки добыл себе свободу беспримерной храбростью и, будучи беспощадным к врагам, неизменно оказывался верным другом тех, кто страдал от притеснений правителей. В этом рассказе Антар оказался в опасности потому, что полюбил дочь короля.

Малик слышал эту историю и раньше, но рассказчик был мастером своего дела, и Малик испытывал истинное удовольствие, сидя среди соплеменников и слушая бродячего рассказчика в переполненной кофейне, где никому не пришло бы в голову поинтересоваться, что здесь делает незнакомец.

Пришел Магир и встал у стены. Рассказчик как раз подошел к трагической развязке — принцесса погибла, и месть Антара была страшной: он покарал силы зла. Рассказ окончился, толпа рассосалась, и Малик с Магиром смогли уединиться за укромным столиком.

Магир Наджар был смуглым худощавым невысоким человеком на несколько лет старше Малика. В глазах Магира, казалось, навечно застыло выражение неизбывной грусти, иногда его лицо передергивал нервный тик, и тогда маленький человечек становился похож на грустного кролика.

За последний год Малик научился искусству производить хорошее впечатление. Магиру он доверял ровно настолько же, насколько и другим людям, исключение в этом отношении составлял Фарид. Ему Малик верил безоговорочно, несмотря на его комичную внешность.

После неизбежного обмена любезностями Малик приступил прямо к делу.

— Человеку в моем положении нужен водитель, — просто сказал он. — И вы, уважаемый, вполне могли бы им стать. Я бы предпочел вас всякому другому.

Не упоминая о Салиме, Малик добавил, что, кроме того, ему нужна повариха и женщина для присмотра за ребенком, давая понять, что забирает с собой Лайлу независимо от исхода разговора. Он хорошо заплатит за службу. Малик назвал сумму.

Слушая Малика, Магир все больше и больше нервничал. Его тик усилился.

— Вы щедры и благородны, господин, как и всегда. Но у меня уже есть хорошая работа — я вожу воду на американские нефтяные вышки.

— Это просто отлично, и я могу только поздравить вас с предприимчивостью и трудолюбием. Вы слышали, конечно, как и я, что те, кто работает на американцев, очень часто могут значительно улучшить свое благосостояние. Я даже знаю, что один парень сумел стать миллионером.

Магир в раздумье кивал головой. Он все еще не понимал, куда клонит Малик.

— Естественно, я не хотел бы становиться на вашем пути к процветанию. Но все же настаиваю на том, что мне нужны водитель и повариха. — Малик назвал более крупную сумму.

Магир поблагодарил за честь.

— Но Франция — это очень далеко, — заговорил он. — А мужчине приходится нести ответственность за своих родственников так же, как за себя самого.

— Это правильно, — подтвердил Малик и назвал еще более крупную сумму, заявив, что она окончательна. — Кроме того, переезд во Францию — это не навечно, — подчеркнул он.

Магир погрустнел еще больше.

— Будь я помоложе, господин, — жалобно произнес он, — и если бы не мои родственники…

— Ну, — в голосе Малика слышались нотки отчаяния, — решайте: да или нет.

Магир сказал, что воистину надо решать.

На мгновение Малику показалось, что переговоры зашли в тупик, однако Магир, похоже, и не собирался прекращать этот торг.

— Скажи мне, Малик, сын Омара, скоро ли ты приедешь домой, чтобы выбрать себе достойную невесту? — почтительно спросил Наджар после недолгого молчания.

Малик незаметно усмехнулся: Фарид хорошо подготовил почву.

— Сомневаюсь, что скоро, — равнодушно ответил Малик. — Да и куда мне спешить?

— Это мудрое решение, очень мудрое. Иногда я думаю, что и сам бы мог немного повременить. Но не кажется ли тебе, что следует поспешить, пока ты молод?

— О, конечно, никто не хочет затягивать с женитьбой, но, как я уже сказал, мне некуда спешить.

— Конечно, конечно, впереди еще уйма времени. — Из глаз Магира ушла грусть, да и нервный тик исчез.

— Наверное, я слишком долго пробыл во Франции и перенял французские обычаи, — сказал Малик и начал рассказывать, что французы вообще поздно вступают в браки, причем не только мужчины, но и женщины. Француженки нередко выходят замуж лет в двадцать пять, а то и в тридцать. — И не смотри на меня такими глазами, Магир, я говорю сущую правду.

— Но кто же возьмет в жены женщину в таком возрасте? Разве только глубокий старик… или позарившийся на ее богатство.

— Нет, нет. К своему и нашему стыду, я должен сказать, что француженки очень долго сохраняют красоту, не то что наши женщины. Кроме того, даже в тридцать лет они могут иметь столько детей, сколько им заблагорассудится.

— Как же такое может быть? — Глаза Магира лихорадочно заблестели.

Малик пожал плечами.

— Все дело здесь в медицине. К несчастью, у нас нет ничего подобного. — Для пущего эффекта молодой Бадир выдержал паузу. — Бывает, что у пожилых женщин тоже возникают проблемы, но врачи могут решить и их.

Часто моргая, Магир в упор смотрел на Малика, силясь осмыслить сказанное.

— Истинные чудеса, — продолжал развивать тему Малик, — творят во Франции. По милости Аллаха тамошние врачи помогли одному моему знакомому. Его семя, увы, было слишком слабым, но французские врачи нашли способ вдохнуть в него силу. И вот недавно жена родила ему сына. — Малик улыбнулся, словно радуясь счастливому концу своей истории — упрощенному изложению основ искусственного осеменения. Впрочем, он ничего не придумал, случай был подлинный.

— Это правда, Малик ибн Омар? Это в самом деле так?

— Да, я не лгу. То, что я рассказал, произошло в действительности.

Магир просто окаменел и несколько секунд пребывал в глубоком раздумье, но вскоре глаза его снова погрустнели.

— Должно быть, все французы — миллионеры, — сказал он, — если они могут позволить себе обращаться к таким докторам.

Это был момент, которого Малик ожидал с особым нетерпением.

— В том-то вся и штука. — Он сделал знак слуге принести еще кофе. — Во Франции принято, чтобы работодатель оплачивал врачебные счета своих служащих.

«Это не совсем ложь, — сказал себе Малик. — Во всяком случае, один работодатель поступит именно так».

Через несколько минут Магир заявил, что мнение родственников ему безразлично, а он, Магир Наджар, давно хотел посмотреть мир и теперь пошлет подальше опостылевшую автоцистерну.

После этого он назвал приемлемую для него цену зарплаты.

Когда оба вволю насладились ритуалом торговли, Магир пригласил Малика в свой дом.

— Во-первых, тебе надо попробовать стряпню будущей поварихи, а во-вторых, ты должен повидать малышку.

— Ты очень великодушен, но не хотелось бы беспокоить твоих родственников.

— Ты же мой работодатель и оказал мне честь своим посещением.

Но в маленьком, душном, но безукоризненно чистом жилище Магира не оказалось родственников. Дома была только Салима, которая, не говоря ни слова, сразу прочитала на лице мужа ответ на мучивший ее вопрос.

Но Малик едва ли заметил немой разговор супругов — на руках у Салимы лежала крошка Лайла. Она так смотрела на Малика своими темными глазками, что он мог бы поклясться: она узнала его, своего отца, и только Аллах мог внушить это девочке.

Часть вторая

Детство

1961 год

Самое яркое детское воспоминание Амиры — любимый футбольный мяч Малика. Когда ей было лет пять или шесть, она однажды смотрела, как носятся друг за другом мальчишки. Вдруг из их мельтешащей толпы вырвался белый шар, огромный, как планета, и, подкатившись к сандалиям девочки, остановился. Амире стало страшно, но желание пнуть мяч ногой пересилило.

Первая попытка оказалась неудачной. Подвело любимое белое платье с огромным бантом на спине. Естественно, одежда доставала до ее щиколоток, к тому же под платьем были длинные шаровары. Девочка занесла ногу для удара, наступила на подол, запуталась в платье и — промахнулась. Мальчишки громко заулюлюкали.

Но это не обескуражило Амиру. Приподняв подол, она обрела свободу движений и изо всех сил пнула мяч ногой. Пальцы пронзила острая боль, но мяч взлетел в воздух и плюхнулся в фонтан. На девочку обрушился град упреков, даже Малик разозлился на сестренку, но тут на выручку подоспела тетя Наджла и увела Амиру к женщинам и младшим детям.

Это было лишь одно маленькое воспоминание среди множества ему подобных, и годы спустя Амира упивалась ими со сладкой ностальгией, к которой примешивалась изрядная толика горечи. С таким чувством иные женщины, состарившись, перелистывают семейные фотоальбомы. Часто, когда на улицах Бостона лежал снег или когда с серого северного неба моросил мелкий дождь, Амира вспоминала залитый солнцем двор отчего дома.

Двор и сад с двух сторон были окружены глухими стенами, другие две стороны были укрыты от посторонних глаз флигелями большого дома. Но, несмотря на это, двор отнюдь не был темным и мрачным, как часто представляют себе американцы, совершенно незнакомые с арабскими нравами и обычаями. Нет, это было не мрачное, угрюмое место, а шумная игровая площадка, вечно полная играющих детей — в первую очередь двоюродных братьев и сестер. Бывали там, и очень часто, дети соседей и гостей дома, вместе со всеми играли дети слуг. Изредка во дворе появлялись особо важные гости — маленькие принцы и принцессы крови, которые не слишком отличались от Амиры и Малика. И уж совсем редко на площадку допускались дети служащих американской нефтяной компании и европейских бизнесменов. Белые дети привлекали внимание необычной внешностью и одеждой.

Сад был местом для игр, искренних и открытых отношений. Тут росли кусты жасмина, олеандры и жакаранды, которые любовно поливали водой, ценимой в этих местах больше нефти. Представляя себе истинное счастье, Амира всегда видела перед собой этот сад. В памяти девушки сад был неотделим от дома — выстроенной в эклектичном стиле, отделанной лепниной виллы, типичного богатого средиземноморского жилища. Высокие сводчатые окна для прохлады закрывались жалюзи. Это спасало от полуденного зноя, и дети часто убегали с улицы на женскую половину, чтобы отдохнуть от нестерпимой жары.

В полуденные часы, когда солнце припекало невыносимо, все прятались в тени длинной аркады, тянувшейся вдоль первого этажа с фасада дома. Там сидели за шитьем женщины и тихо переговаривались, иногда пели. Если в доме находились мужчины, то пели очень тихо. Женские голоса не должны быть слышны на мужской половине.

В присутствии взрослых детям предписывалось абсолютное послушание: говорить они могли только, если к ним обращались. Мальчики в этом отношении пользовались большей свободой, чем девочки, но и им приходилось вести себя тихо и благонравно.

Амира отчетливо помнила все: зной, трудно переносимый даже в тени навеса, доносящиеся с кухни дразнящие запахи кардамона, чеснока и розмарина вместе с ароматом тушеной баранины, приглушенные голоса и тихий смех женщин. Амира не была американским или европейским ребенком, ей было не в тягость чинно сидеть возле беседующих взрослых, не позволяя себе никакого баловства. Во-первых, это был давно заведенный обычай, а потом, разговоры взрослых женщин были загадочно интересны и чарующе загадочны. Мать Амиры, ее тетки и их подруги говорили о самом насущном: деньгах, болезнях, свадьбах, деторождении. В присутствии детей женщины не прибегали к недомолвкам, все вещи назывались своими именами, и это было правильно: подрастающие девочки должны знать, что ждет их во взрослой жизни.

Однажды, например, женщины обсуждали неприятность, происшедшую на одной свадьбе.

— И, можете себе представить, на простыне не было ни капли крови, — возмущалась тетя Наджла, слышавшая эту историю от одной из своих подруг. — А ведь кровь должна быть, если муж имеет дело с девственницей, — объяснила она сидящим тут же детям.

Присутствующие грустно закивали. Такое происшествие было позором для каждой порядочной женщины.

— Ее муж, конечно же, сразу же с ней развелся? — спросила двоюродная сестра Амиры Фатима.

— Он должен отослать ее назад, в семью?

Невеста, оказавшаяся опозоренной, не могла ожидать другого исхода.

— Эту женщину убили ее братья? — со сладострастным любопытством спросила соседка Халла.

— Нет, — ответила Наджла. — Муж с ней не развелся, и никто ее не убил. Естественно, вопросы возникли. При этом дело было не в деньгах: жених был достаточно богат и совсем не скуп. Дело в том, что по закону муж, обнаружив нечистоту невесты, должен был вместе с ней вернуть ее отцу половину приданого, а это немалая сумма, ведь новой жены взамен несостоявшейся он не получает.

Женщины снова с пониманием закивали головами.

— Кажется, мне все ясно, — сказала одна из соседок.

— Да, да, — подтвердила Наджла. — Выяснилось, что это была вина мужа. Либо его член был не способен справиться с делом, либо по какой-то другой причине он не исполнял своего супружеского долга.

Такой поворот круто менял все. В таком случае требовать развода имела право женщина — так велит закон ислама. Правда, тогда возникали проблемы, которые редко удавалось обойти. Главная причина заключалась в том, что развод практически сводил на нет шансы женщины вторично выйти замуж.

— А что произошло с мужем той женщины? — спросила Фатима.

Все остальные женщины застонали от такой наивности. Естественно, все знают, что ничего не стоит возбудить нормального мужчину, именно поэтому женщины прячут не только свои лица, но и волосы и даже руки.

— Ты что, никогда не слышала о тех, кто не может иметь дела с женщинами? — допытывалась Халла. — Есть такие мужчины, которые предпочитают женщинам мальчиков или даже других мужчин.

— Не думаю, что это был тот случай, — уверенно заявила Наджла. — Но ведь все знают, что даже нормальный во всех отношениях мужчина может иногда оказаться бессильным — от болезни, от раны, от…

— Но только не мой муж, — перебила Наджлу Халла. — Когда он сломал ногу, то осатанел и вел себя, как ненасытный козел.

— …или от какой-нибудь другой причины, об этом может знать только Всемогущий. Некоторые говорят, что иногда чрезмерное возбуждение лишает мужчин силы. Но, благодарение Аллаху, такое недомогание чаще всего оказывается временным.

После этого разразилась дискуссия, сколько времени должна женщина ждать подтверждения недееспособности мужа, чтобы признать, что его болезнь постоянна, неизлечима и требует развода. Большинство склонилось к тому, что ждать можно месяц, ну, от силы два, но, как оказалось, предписания религии требовали годичного срока, после чего старшая женщина в семье объявляет неприятную новость, что все происшедшее — промысел Аллаха и что вопрос исчерпан.

Амира внимательно слушала подобные разговоры — и вовсе не из нездорового любопытства, ибо что может быть естественнее разговоров о сексе (именно поэтому ее изумили оживленные дебаты в Америке по поводу допустимости сексуального просвещения). Девочка не воспринимала эти разговоры как своеобразное учебное пособие, так как была уверена, что уж ее-то муж не будет страдать от недостатка любовной страсти.

Оглядываясь назад сквозь туман одиночества, изгнанница Амира часто думала, что именно детство было для нее по-настоящему счастливым и осмысленным. Только там, дома, окруженная родными и подругами, ощущала она себя неотъемлемой частью общества, которое без всяких условий признавало ее своей.

Первая тучка на горизонте безоблачной юности Амиры появилась довольно рано, и пришла она из другого мира, каким была мужская половина дома. Ее обитатели жили как будто бы и рядом, но были недостижимы. То, что творилось во владениях мужчин, было столь же непостижимым и недоступным, как деяния самого Аллаха. Тучка явилась вместе с братом Маликом, который, как-то просидев довольно долго в комнате отца, что само по себе было событием, ворвался на кухню с потрясающей новостью.

— Сестренка! Я еду в Египет! О великий Аллах! Я еду в Каир!

— Ты едешь туда с мамой? — только и смогла вымолвить Амира. Ей было в то время всего шесть лет. О Каире она знала только то, что ее мать оттуда родом.

— Да нет же, глупышка! Я еду учиться в Викторианский колледж.

— А что это такое?

Малик с гордостью положил на стол брошюру.

— Вот, смотри.

На обложке было изображено каменное здание и небольшая лужайка, где расположились странно одетые мальчики. На них были такие же пиджаки и галстуки, в которых иногда щеголяли иностранцы с нефтяных приисков.

— Кто все эти мальчики? — спросила Амира.

— Это студенты. Я тоже им стану. Студенты — это люди, которые ходят в школу и учатся разным полезным вещам. Смотри, вот британский флаг. Это британская школа.

— А это — британские мальчики?

— Нет, они такие же арабы, как и я. Там, конечно, есть и египтяне. Еще, кажется, персы. Это британская школа в Египте.

Амира слушала с неожиданной жадностью.

— Я смогу поехать туда, когда вырасту?

— Не будь идиоткой.

— Я не идиотка. Почему я не смогу туда поехать?

— Потому что ты девочка, глупенькая.

Она видела, что брат не лукавит: на картинке не было девочек. Там вообще не было ни одной женщины. В душе Амира сразу поняла, что иначе и быть не может.

— Я тоже хочу поехать в школу, — упрямо заговорила девочка. — Я обязательно поеду, когда мне будет восемь лет.

Малик потрепал ее по волосам.

— Ты не можешь этого сделать, сестренка.

— Нет, могу!

Тут в комнату вошла их мать Джихан.

— О чем спор?

— Мама, Малик говорит, что я никогда не поеду в Викторианский колледж. Скажи ему, чтобы он перестал болтать глупости.

— Разве ты не рада, что твой брат едет в такую замечательную школу?

— Я очень рада, но разве я не смогу поехать туда же, когда вырасту?

— Поживем — увидим, моя маленькая принцесса. Не надо сейчас думать об этом, впереди так много времени. Аллах все устроит наилучшим образом, вот увидишь.

Амира знала, когда «поживем — увидим» означало «может быть», а когда — «нет». Материнские слова сейчас прозвучали, как треск наглухо захлопнувшейся двери, но девочка упрямо не желала расставаться с надеждой. Когда Малик уехал в Каир, Амира тайно упивалась мечтой о том, что настанет день и она присоединится к брату. Когда от него приходили письма, она просила Джихан снова и снова их перечитывать, пока не запоминала каждое слово.

Малик хвастался, что в Викторианском колледже учились многие знаменитости. Среди студентов были и коронованные особы, например, там учился юный король Иордании Хусейн. Профессора одеты, как в Оксфорде, они носят длинные черные тоби (Амира представляла себе этих людей в образе бедуинов). Учиться очень трудно, подчеркивал Малик. Письмо, в котором он писал об этом, было проникнуто отчаянием. В курсе истории перечислялись многочисленные короли Европы и их деяния, совершенно чуждые уроженцу аль-Ремаля.

Что касается языков, то здесь дело обстояло еще хуже. Когда Малик приехал домой на рамадан, то показал Амире свои учебники английского и французского. Буквы были странными, совершенно непохожими на стремительную арабскую вязь. Надувшись от гордости, хотя и не без запинки, Малик прочитал стихотворение знаменитого английского поэта, чье имя в переводе на арабский значило «потрясающий копьем»[1]. Английские слова производили впечатление бессмысленного шума, но Амира просила брата снова и снова повторять их.

Несмотря на двухлетнюю разницу в возрасте и вызванные ею беспрерывные ссоры, Амира и Малик были, на удивление, дружны. Это замечали все взрослые, не слишком одобряя такую близость. Тетка однажды грустно заметила, что дружба эта возникла оттого, что в семье всего двое детей — мальчик и девочка, а девочек не очень жаловали в семьях аль-Ремаля.

Теперь же, в ореоле образованности и европейского лоска, Малик стал для сестры настоящим кумиром. Она считала недели до его приезда на праздники и на летние каникулы, когда британские профессора бежали из Каира, спасаясь от египетской жары. Когда же Малик наконец приезжал, Амира буквально терроризировала его расспросами о Викторианском колледже и о предметах, которые там изучались.

В один из таких летних приездов и произошел случай, ужаснувший Амиру и одновременно вознесший Малика на еще более высокий пьедестал в ее глазах.

В тот день в саду было необычайно тихо и спокойно. Женщины и большинство детей ушли в дом немного вздремнуть. Малик играл в шахматы с принцем Али из династии аль-Рашад.

Пристроившись рядышком на мраморной скамейке, Амира внимательно следила за игрой.

Девочкам не полагалось играть в шахматы, но Амира так часто наблюдала, как это делает Малик, что начала понемногу разбираться в тонкостях увлекательной игры.

Малик передвинул коня на королевский фланг.

— Побереги своего ферзя, — дружески предупредил он своего титулованного противника.

Амира едва заметно покачала головой. Даже она поняла, что Малик не собирается угрожать черному ферзю.

— Не переживай из-за моего ферзя, — надменно ответил принц и отвел фигуру на другой конец доски.

Не успел он поставить ферзя на новое место, как Малик своим ферзем взял королевскую пешку черных.

— Мат, — сказал он с довольной улыбкой.

— Дешевый трюк! — закричал принц, раздосадованный проигрышем, и со злостью швырнул доску на землю. Фигуры разлетелись в разные стороны, и одна из них попала девочке в глаз.

— Ты сделал мне больно, — жалобно сказала Амира и заплакала.

Принц просто окаменел от ярости.

— Сука! — прокричал он, словно Амира была виновата в его непростительной выходке.

Малик действовал молниеносно. Амира не успела ничего понять, а принц Али уже валялся на траве, сбитый с ног ударом юного Бадира.

Это было неслыханно. Амира даже перестала плакать. Один мужчина поднял руку на другого; само по себе это было ужасно, но замахнуться на особу королевской крови — это было просто немыслимо. Кто-нибудь заметил происшедшее? Бахия в дальнем конце сада, казалось, была поглощена созерцанием вершин финиковых пальм.

Принц, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Ты мне за это заплатишь, — процедил он сквозь зубы, стараясь, правда, держаться подальше от обидчика.

Амира видела, что Малик испуган, но его голос не дрогнул, когда он ответил принцу:

— В самом деле? Ты собираешься мне это рассказать? Кому? Отцу или, может быть, братьям? Тогда не забудь сказать им, как ты назвал мою сестру!

Принц, сверкнув глазами, резко повернулся и ушел, не проронив больше ни слова.

До глубокой ночи Амира и Малик взволнованным шепотом обсуждали происшествие. Девочка была уверена, что скоро явятся королевские стражники и схватят Малика. Своим поступком он нарушил все правила и законы. Малик, правда, не очень уверенно, убеждал сестру, что ничего страшного не случится и никто не схватит его. Мальчишка просто трус, хоть и принц.

— В правилах, сестренка, — сказал Малик с несколько наигранной бравадой, — самое главное то, что иногда их надо нарушать. Очень важно только знать, когда именно.

Амира даже от взрослых никогда не слышала ничего подобного. Но в устах брата это утверждение было естественным. Он еще больше вырос в глазах девочки. Малик до этого случая был ученым и светским человеком, теперь он, кроме того, превратился в отважного, благородного разбойника.

— Мама, я поеду осенью в Викторианский колледж?

Прошли обещанные два года, Амире исполнялось восемь лет — самое время для поступления в школу.

Джихан горестно вздохнула.

— Нет, моя красавица, ты не поедешь в Каир. — Неподдельная печаль в голосе матери не позволяла подвергать сомнению ее слова.

— Но я хочу.

— Я знаю. Но ведь я уже говорила тебе, что девочки не учатся в таких школах, как Викторианский колледж.

— Но почему? Ведь я почти всему научилась у Малика. Он отдает мне свои старые книги, и я даже научилась делать уроки не хуже, чем он.

Пораженная Джихан взглянула на дочь.

— Ты серьезно, радость моя? Я видела, как ты заглядываешь в книги, но не думала, что ты по-настоящему взялась за учебу. — Сказав это, мать строго сжала губы. — Я горжусь тобой, Амира. Ты очень умная девочка. Но выкинь Викторианский колледж из головы. Ты просто не можешь туда поехать.

— Но я хочу. Ты понимаешь, я хочу!

Она разразилась таким громким и горьким плачем, что на женскую половину, словно буря, ворвался разъяренный Омар.

— Что здесь за крик? — сердито поинтересовался он у Джихан. — Все слышно у меня в кабинете, а ведь у меня гости. Так ты оберегаешь мир и покой этого дома?

— Прости меня, о супруг. Но это моя вина.

— Почему малышка так громко плачет?

— У нее просто разыгрались детские фантазии, — Джихан в нескольких словах обрисовала мечты Амиры, обратив их в не стоящую внимания шутку.

Омар неожиданно смягчился.

— Послушай, дитя мое, но что ты потеряла в этом старом, грязном, отвратительном Каире? Неужели ты хочешь покинуть своих двоюродных сестер и братьев, любимых подруг? Подумай, как тебе хорошо здесь. Скоро у тебя будет день рождения, и мы придумаем для тебя что-нибудь особенное.

— Но, отец, почему Малику нравится учиться в Каире? Мне хочется быть там с ним.

Омар нахмурился: это был еще не бунт, но поведение дочери оказалось на грани неповиновения.

— Выслушай меня, дочка, и выслушай внимательно. Твой брат вырастет и станет мужчиной. Ему нужно образование, чтобы он смог справляться со своими мужскими обязанностями. Ты девочка. Твой долг — стать скромной и послушной женой мужа, который, Бог даст, когда-нибудь у тебя будет. Вот чему тебе предстоит учиться. И давай больше не будем говорить об учебе в Каире.

Отец резко повернулся и вышел из комнаты. Амира поняла, что возражать и правда бесполезно. Всю ночь она проплакала в ласковых объятиях матери: все ее надежды рассыпались в прах.

Через несколько дней Амира подслушала разговор родителей.

— Я вновь склоняюсь перед твоей мудростью и рассудительностью, — говорила Джихан тоном, в котором смешались лесть, восхищение и настойчивость. Мать всегда говорила так, когда хотела чего-нибудь добиться от Омара. — Я, конечно, согласна, что Бахия — прекрасная служанка, но она всего-навсего служанка. Я затронула эту тему только потому, что человеку твоего размаха и положения необходимо подготовить обоих своих детей к будущему. Я знаю, что ты сознаешь: времена меняются. Сейчас девочки тоже должны получать образование, хотя бы начальное. Ты же сам говорил мне, что правительство собирается через пару лет открыть школу для девочек. Я точно помню твои слова. Я уверена, что, если бы не твоя занятость, ты сам нашел бы подходящую гувернантку для нашей дочери. Я очень надеюсь, что ты снизойдешь до моей просьбы и займешься этим делом сейчас.

Мгновение спустя Амира услышала раскаты отцовского голоса.

— Все эти годы я прекрасно жил, зная, что времена меняются, хотя, должен признаться, меня не всегда радовали эти перемены. Мне не понравилась твоя речь сегодня, но в твоих словах что-то есть. Пусть будет по-твоему.

Вот так в жизни Амиры появилась мисс Вандербек, нянюшка Карин.

Нянюшка Карин

— Как она выглядит, твоя светловолосая няня?

За то время, что мисс Вандербек жила в доме Бадира, Амира слышала этот вопрос сотни раз. У каждой из ее подруг были нянечки, о достоинствах которых велись постоянные разговоры. Но ни у кого не было такой няни, как у Амиры Бадир. При каждом удобном случае она не упускала возможности пожаловаться на мисс Вандербек — и слишком она строга, и слишком серьезна, и слишком иностранка, но ведь все знают, что нельзя прилюдно хвалить тех, кого по-настоящему любишь.

— Мне кажется, она очень симпатичная. — На этот раз Амира сделала исключение для Лайлы: девочка, точнее, молодая женщина, стала ее ближайшей подругой, ведь Малик был теперь так далеко.

— Продолжай, продолжай. Она хорошенькая?

Амира искренне считала мисс Вандербек с ее молочно-белой кожей и глазами цвета полуденного неба просто красавицей.

— Не знаю, она сама так не думает. Она очень худая, — подумав, добавила Амира, и это была правда. По ремальским меркам нянюшку Карин можно было назвать ходячим скелетом. Все говорили, что с ее худобой она никогда не найдет себе мужа. Но это было неправдой — однажды в ее жизни был мужчина.

— Европейские женщины вообще отличаются худобой. Посмотри хотя бы на Брижит Бардо.

— На кого?

— На Брижит Бардо. Это французская кинозвезда. — Лайла служила для Амиры источником светской информации. Маленькая Бадир слыхом не слыхивала о какой-то Брижит Бардо.

— Она тощая, как змея, — продолжала Лайла. — Но европейские мужчины считают ее очень соблазнительной. Твоя мисс Вандербек соблазнительна?

— Лайла! — Амира была возмущена до глубины души. Она слышала о близости мужчин и женщин с тех пор, как помнила себя, но само предположение, что какая-то конкретная женщина, тем более нянюшка Карин, может быть соблазнительной, показалось Амире кощунственным.

— Не кипятись, воробышек. Я просто шучу. Я же знаю, что твоя няня пережила тяжелую трагедию.

Это была правда. Подруги замолчали, испытывая светлую грусть.

— Я приехала в аль-Ремаль, когда мне было двадцать два года, — рассказывала Амире мисс Вандербек. — Я тогда получила место секретаря и переводчика в одной голландской строительной компании. Мы строили у вас завод по опреснению морской воды, наши установки забирали из воды соль и делали ее пригодной для питья. — Карин глубоко вздохнула: эти воспоминания до сих пор бередили ее старые душевные раны.

— А потом ты полюбила, — подсказала Амира. Она слушала историю любви мисс Вандербек много-много раз, но не уставала слушать ее снова и снова.

— Да, — улыбнулась мисс Вандербек, — а потом я полюбила.

— Одного саудовца. Летчика.

— Да, в самом деле. Он был пилотом пассажирского самолета. Там-то мы и повстречались. Мы просто посмотрели друг на друга, — продолжала мисс Вандербек, — но этого оказалось достаточно.

Амира вздохнула. Как это романтично — увидеть свою судьбу, летя над облаками. Что может быть прекраснее?

— Лутфи был не похож на других мужчин, которых мне приходилось здесь встречать, — говорила мисс Вандербек. — Хотя я и европейская женщина, он не делал мне двусмысленных предложений…

Амира энергично закивала головой. Она-то знала, что Карин никогда не переступила бы порог дома Омара, будь на ее репутации хоть единое пятнышко.

— Нет, с самого начала он вел себя очень достойно, оказывая мне всяческое уважение. Первым делом он захотел позвонить моим родным, но мои родители умерли, и я осталась одна на всем белом свете. Тогда Лутфи пришел к человеку, которого посчитал ответственным за мою судьбу, к моему шефу, господину Хаасу.

Амира заулыбалась. Ей очень нравилась эта часть истории: она служила свидетельством существования вечной и преданной любви.

— Но господин Хаас был инженером с весьма рациональной и нечувствительной натурой. Он просто не мог понять, с какой стати этот летчик — «довольно приятный парень», как выразился о нем господин Хаас — начал раз в неделю звонить в его офис, заходить и приносить подарки, а в разговорах, словно невзначай, частенько упоминал мое имя. Конечно, Лутфи ожидал от господина Хааса ответной реакции, после которой Лутфи мог бы сделать следующий шаг — начать обсуждать свои достоинства в качестве будущего мужа. Но господин Хаас ничего не понимал и не говорил ни слова о деле. Бедный Лутфи! — Мисс Вандербек замолчала, погрузившись в горькие, но столь же сладкие воспоминания. — Когда Лутфи позже рассказывал мне, сколько усилий потратил он, чтобы его поняли, естественно, не говоря ни слова о том, что он хочет заполучить меня в жены, я не знала, плакать мне или смеяться. Наконец во время своего шестого визита в нашу контору Лутфи решил нарушить все правила и прямо заявить, чего он хочет. Но во время разговора господин Хаас случайно обронил, что его секретарша мисс Вандербек хочет принять исламскую веру. Мое решение обратиться в ислам не было связано с Лутфи. После смерти моих родителей домом для меня стал аль-Ремаль, а ислам был его религией. Но Лутфи, этот чудесный человек, просто потерял дар речи при этом известии, он принял его за небесное знамение, решив, что самое большое его желание не идет вразрез с волей Аллаха. Он вручил подарки господину Хаасу, сел в самолет и улетел в очередной рейс. Но в конце концов мой шеф осознал свою слепоту и прозрел. В тот день, когда это произошло, господин Хаас сказал, что у меня, кажется, появился воздыхатель. Потом шеф посмотрел мне в глаза и произнес:

— Я был просто слепым дураком.

С тех пор он стал поверенным нашей любви и приложил немало усилий к тому, чтобы мы с Лутфи могли пожениться.

Мисс Вандербек надолго замолчала. Плечи ее ссутулились, глаза потускнели. Предстоящая часть истории не нравилась Амире: девочка предпочитала сказки со счастливым концом.

— Семья Лутфи была настроена против нашего брака. Их не интересовало, приму я ислам или нет: для них я была всего лишь чужестранкой без рода и племени. У меня не было даже семьи, а, значит, не было мужчин, готовых защитить при необходимости мою честь. Я была женщиной, которая работала вместе с мужчинами, и этим все было сказано. — Мисс Вандербек произнесла эту фразу, как проклятие, и Амира вздрогнула от резкости ее тона. — Они не могли помешать Лутфи жениться на мне, но предупредили моего жениха, что, если брак состоится, ему запретят переступать порог родного дома. Семья будет считать его умершим. Бедный Лутфи! Он говорил, что жить без меня не может, но в то же время он не решался оставить свою семью.

— Но ты уговорила его проявить терпение. Ты сказала, что согласна ждать до тех пор, пока его родные не смягчатся, — вставила слово Амира. — Ждать вечно, если потребуется.

— Да, — прошептала мисс Вандербек. — Вечно. Но в нашем распоряжении, как оказалось, не было вечности. Два года спустя Лутфи упал в Красное море недалеко от Джидды. На борту не было пассажиров, а тело моего жениха так и не нашли.

Амира нежно взяла нянюшку Карин за руку.

— Но ты все равно осталась в аль-Ремале.

— Да, Амира. Я осталась работать в голландской компании, а когда строительство закончилось, перешла в американскую корпорацию — обучать языкам сотрудников и их детей. Все было хорошо, но…

— Ты не была по-настоящему счастлива с американцами?

— Нет, не была. Меня не покидало чувство, что я живу в Техасе, а не в аль-Ремале. Поэтому, когда я услышала, что в дом Бадира требуется няня, которая одновременно может быть гувернанткой…

— …ты решила прийти к нам. Ты останешься здесь навсегда, и мы все будем счастливы вместе.

Не ответив, нянюшка Карин грустно улыбнулась и потрепала Амиру по волосам.

— Вот потому-то мне и интересно, как она на самом деле выглядит, — проговорила Лайла, выслушав рассказ Амиры.

— Знаешь, она совершенно не похожа на других нянюшек.

— Подожди, она что, огненный столп, послание Аллаха?

Амира рассмеялась.

— Ты же прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. — Дочь Омара не собиралась распространяться о светлых волосах Карин. Мисс Вандербек была особенной в совсем другом смысле. Нянюшки в большинстве своем были родом из таких бедных стран, как Йемен или Эфиопия; Бахия приехала из Судана. Многие, в том числе и Бахия, еще год назад были рабынями и перестали ими быть по крайней мере официально после королевского указа, отменившего рабство. К тому же почти все няни, как Бахия, да и вообще большинство ремальских женщин были неграмотны.

— Временами я отказываюсь понимать, зачем она здесь осталась, — сказала Амира. — Она могла бы преподавать в любом университете. Она учит меня таким вещам. — Амира замолчала, подыскивая слова, чтобы рассказать, как красочно Карин умеет описать мир людей за пределами аль-Ремаля, но Лайла уже проявляла нетерпение.

— Ты знаешь, что я уже научилась читать по-английски не хуже, чем Малик?

— Правда?

— Только не рассказывай об этом никому. Отец очень рассердится, если узнает.

— Ха! Малик будет тебе завидовать.

— А еще она учит меня арифметике, — добавила Амира, понизив голос.

— Это ты о чем? Два плюс два равно четырем?

— Это мы проходили уже давно, а теперь мы изучаем проценты.

— Зачем тебе все это надо? — искренне удивилась Лайла.

— Нянюшка говорит, что никогда не предугадаешь, какие знания понадобятся тебе в будущем. Она говорит, что те школы, в которых скоро будут учиться девочки, — только начало, первый шаг. Сначала в этих школах будут изучать только Коран, но потом в них станут учить, как в школах для мальчиков.

— Амира, а не противоречит ли все это Корану?

— Нянюшка говорит, что нет. Она говорит, что в Коране не сказано, что девочки должны оставаться невежественными. Вот, например, гутва — чадра, о ней в Коране тоже нет ни слова. Когда-то очень давно чадру начали носить очень богатые женщины, чтобы отличаться от бедных. Со временем чадру стали носить все женщины. Но в Коране не сказано, что женщина должна закрывать свое лицо.

— Все это рассказала тебе мисс Вандербек?

— Да. Я прошу тебя, Лайла, не говори никому, что я тебе сказала. Но в Коране действительно нет многого.

— Не волнуйся, я сохраню ваши с мисс Вандербек секреты, — раздраженно проронила Лайла. — Но не одна твоя нянюшка Карин разбирается в жизни. Мне тоже кое-что известно. Кстати, ты не слышала о деревенской девушке, которая недавно утонула в колодце?

— Конечно, слышала, — ответила Амира, да и как могло быть иначе, если эта история была у всех на устах?

— Ну так вот, это не несчастный случай и не самоубийство.

— Что ты хочешь сказать?

Теперь понизила голос Лайла:

— Кто-то видел, как она вечером входила в дом мужчины. Об этом узнали ее братья. Они схватили сестру и бросили ее в колодец, крики несчастной девушки слышала вся деревня.

— Лайла, откуда ты это знаешь?

— Я же сказала тебе, что твоя мисс Вандербек не единственная, кто что-то знает. Может быть, ты еще что-то хочешь узнать, воробушек?

Амира приготовилась слушать. Ей доставляло удовольствие учиться у нянюшки Карин, но это было трудно. Как все же здорово иметь такую подругу, как Лайла, с которой можно поговорить о реальных вещах, происходящих в реальном мире. Когда-нибудь она поведает Лайле о своем тайном желании, чтобы та вышла замуж за Малика. Как хорошо было бы им жить всем вместе.

Дружба

Собственно, это желание было не столь уж фантастическим. Оно вполне могло сбыться. Во многих отношениях Лайла Сибаи была идеальной невестой для Малика. Отец Лайлы Абдулла был давним другом и деловым партнером Омара Бадира, так что брак сулил слияние состояний двух домов.

Правда, Лайла и Малик не были кузенами, но в аль-Ремале это требование выполнялось не столь неукоснительно, как в других арабских странах. С другой стороны, всем было известно, что для Малика Лайла все равно что двоюродная сестра — она столько времени проводила в доме Бадира! Мать Лайлы Раджия была близкой подругой Джихан.

Кроме того, правда, это была не главная причина для заключения брака, Лайла и Малик симпатизировали друг другу, если не сказать больше. Амира помнила, как Раджия ругала свою дочь за то, что та слишком много времени проводит с Маликом, который не был махрамом — родственником, за которого нельзя было выйти замуж.

Потом Лайла повзрослела и начала носить чадру. Но даже после этого Амира не раз натыкалась на них с Маликом, уединившихся в укромном уголке отцовского сада. Видимо, у Амиры был очень озадаченный вид, потому что Лайла весело рассмеялась.

— В чем дело, воробушек? Не должны же мы с твоим братом делать вид, что незнакомы, только потому, что мне пришлось завернуться в эти тряпки!

Такой была Лайла. Видимо, она, как и Малик, знала, когда можно нарушать правила. Даже если бы Амире не понравилось поведение подруги — а это было далеко не так, — она все равно ничего бы не сказала: Амира обожала Лайлу, это был ее идол, кумир, предмет преклонения. Конечно, старшая по возрасту Лайла уделяла столько внимания Амире только потому, что ее братом был Малик, ну и что из того? Малик тоже был кумиром Амиры. На ее взгляд, самым лучшим выходом был бы брак двух ее идолов.

Скорее всего, однако, этому было не суждено сбыться. И дело даже не в том, что Малик был моложе Лайлы — разница в возрасте была всего около двух лет, а ведь сам пророк был женат на женщине, которая годилась ему в матери, — нет, главное было в том, что Малик еще только учился жизни, а Лайла стала уже девушкой на выданье. Вряд ли можно было ожидать, что ее отец станет ждать, пока подрастет сын его старого друга, скорее Сибаи поищет дочери другого мужа, зрелого и самостоятельного человека, и ждать этого осталось уже недолго.

— Послушай! Это они.

Давно прошло лето, не за горами было уже следующее. Подруги вольготно расположились в библиотеке отца Лайлы. Вообще-то это была запретная для женщин территория, но Абдулла Сибаи как раз в это время закупал в Индии партию шелка, а его жена не слишком-то тщательно следила за дочерью, и та, прихватив подругу, прошмыгнула в библиотеку к заветному радиоприемнику, предмету гордости старого Абдуллы. Такой же очень дорогой приемник был и у отца Амиры. Друзья обменялись этими подарками и теперь по радио следили за изменениями конъюнктуры на всем Среднем Востоке. Амира и Лайла использовали радиоприемник со столь же распространенной, хотя и несколько иной целью — они слушали музыкальные передачи из Стамбула и Каира. Каир нравился подругам больше, там жили и пели великие певцы: Абдул Вахаб, Фарид аль-Атраш и неподражаемая Ум-Кальтум. Иногда девушкам удавалось поймать каирскую станцию, передававшую западную музыку. Именно на этой волне они впервые услышали песни группы, по которой, со слов Малика, юного сноба из британского колледжа, сходила с ума вся Европа. Группа называлась «Битлз».

— Сделай погромче, — попросила Амира.

— Нельзя, мама услышит. Давай лучше потанцуем.

Лайла показала Амире, как танцуют европейские подростки (и откуда она набралась таких эзотерических познаний, навсегда осталось загадкой для Амиры). Звуки поразили девочку. Танец, который показала ей Лайла, так же разительно отличался от беледи, который, по словам нянюшки Карин, на Западе называют танцем живота, как музыка «битлз» отличалась от традиционной арабской. Мелодия была дикой, свободной, немного сумасшедшей, но приятной и доставляющей удовольствие. Танцуя, Амира пыталась понять слова, но английский язык песни разительно отличался от языка учебников и книг. Амира сумела разобрать только слово «бэби». Но какое отношение мог иметь младенец к этому вихрю звуков? Уловила она и фразу «твист эндшаут». Слово «твист» Амира решила найти в словаре мисс Вандербек. Малик говорил ей, что эти песни уже вышли из моды, — Каир отстал от века на несколько лет. Теперь на Западе все танцуют «рок-н-ролл», так, кажется, он назвал последнее течение, в музыке.

Танец закончился несколькими аккордами неизвестного Амире инструмента, и все стихло.

— Вот и хорошо, — сказала Лайла, — мы и так достаточно испытывали судьбу. Пошли теперь в мою комнату.

Дом Сибаи был точной копией дома Бадира, отличаясь от последнего только предметами обстановки. Так же, как и у Амиры, окна комнаты Лайлы на втором этаже выходили в сад.

Утомленные танцем, девушки повалились на кровать.

— Ну что, воробушек, надеюсь, тебе понравилось? — произнесла Лайла. — Мне очень жаль тебя огорчать, но скоро нам не придется уже так часто слушать радио.

— Почему?

— Мне кажется, что отец уже выбрал для меня мужа. Думаю, что он объявит свою волю по возвращении из Индии.

Амира изо всех сил постаралась выразить восторг.

— Лайла! Это же чудесная новость, поздравляю тебя. Кто он?

— Не знаю, лишь от души надеюсь, что он не слишком стар и безобразен.

— Нет, это невозможно. Я знаю, что этого не будет!

— На все милость Аллаха.

— Но все же это так волнующе!

— Да, — согласилась Лайла, — конечно. Если честно, то я просто трепещу. Ведь замужество — это то, о чем мы все мечтаем. Но в то же время брак сильно изменит наши с тобой отношения.

У Амиры упало сердце.

— Ты хочешь сказать, что мы больше не будем видеться?

— Нет, нет. Ну, конечно же, нет. Мы будем видеться очень часто. Аллах милостив, мы станем встречаться, даже если я буду жить далеко отсюда. Но все будет уже по-другому.

— Конечно, я понимаю. Муж, дети… Пусть Аллах благословит тебя многими детьми.

— Да. Выйти замуж — это все равно, что вступить в новую жизнь. Я стану по-настоящему взрослой, и мне придется вести себя соответственно. Я должна буду служить мужу, кем бы он ни был. — Лайла помолчала, потом добавила: — Я только хочу… Впрочем, это не важно, чего я хочу. — Внезапно девушка просияла. — Ты знаешь, я водила машину!

— Что? Когда?

По ремальским законам женщина не имела права водить автомобиль. При одном виде женщины за рулем соберутся религиозные стражи, гражданская полиция и толпа разъяренных граждан.

— Прошлым летом, с Маликом. Я стащила одежду у моего брата Салима и переоделась парнем. Мужскую одежду я надела под абию, а потом сняла ее. Какое это было приключение! Мы поехали за город, туда где строят новый аэропорт, и там Малик показал мне, как управлять машиной.

— Лайла, в тебя просто вселился бес!

— Ты права, это было чистое сумасшествие. Могло случиться все что угодно — поломка, авария. Но все обошлось, и это было незабываемо! — Лайла помолчала и ласково потрепала Амиру по голове. — Ты тоже должна попробовать, воробушек. Попроси Малика. Он твой брат, махрам. Тебе не придется ничего сочинять, чтобы уйти с ним из дома. Только переоденься мальчиком на случай, если тебя увидят за рулем. Да и потом, это так интересно — переодеться мальчиком.

— Я не смогу этого сделать. Никогда!

Лайла улыбнулась и обняла Амиру.

— Почему нет? Попробуй, воробушек. Ты тоже выйдешь замуж, и тогда будет слишком поздно.

В этот год Малик вернулся домой раньше положенного срока. Израиль и Сирия бомбили и обстреливали друг друга в течение нескольких месяцев, и все ждали, что Израиль вот-вот нападет на Египет, или, наоборот, Египет с целью самозащиты сам нанесет упреждающий удар.

В середине мая президент Насер провел мобилизацию в вооруженные силы. Малик успел покинуть Каир едва ли не последним рейсом, но, вернувшись домой, не успел даже как следует распаковать чемоданы: шестидневная война окончилась слишком быстро.

Всю эту неделю бряцание оружием было весьма громким, но о вступлении в войну аль-Ремаля не было и речи. Правитель Ремаля разразился гневной тирадой по поводу агрессоров, но дал понять, что их могущественные союзники-американцы — почетные и желанные гости в его стране и обращаться с ними следует со всевозможным уважением. В то же время он отменил все свои встречи с американцами. Естественно, что его подданные тоже отказались от всех частных встреч с заокеанскими гостями.

Для всех наступили трудные времена. Поражение страны, на которую все арабы смотрели, как на своего лидера, повергло всю арабскую нацию в глубокое уныние. Даже Малик стал угрюмым и раздражительным. Амира никогда раньше не видела его таким. Сначала она думала, что его захватила общая печаль, потом решила, что это проявление юношеской замкнутости, но в конце концов до нее дошло, что плохое настроение Малика вызвано надвигающимся замужеством Лайлы.

— Мой друг Абдулла Сибаи сделал мудрый выбор для своей дочери, — говорил отец Амиры, когда вся семья пила кофе после ужина. — Генерал Махмуд Садек известен своей набожностью. К тому же он прекрасный наездник и завзятый охотник.

— У него приятная внешность, — с готовностью поспешила добавить Джихан. — К тому же мне говорили, что к нему благоволит король. Но мне все же кажется, что для Лайлы он староват. Она просто огонь, а ему уже далеко за пятьдесят.

«Совсем старик», — подумала Амира. Ее подруга выходит замуж за старика! Какие чувства она сейчас испытывает?

Амира не стала откладывать дела в долгий ящик и задала этот вопрос самой Лайле. К ее безмерному удивлению, подруга пребывала в полном восторге.

— Он страшно богат и очень щедр. Ты бы видела, какие подарки он прислал в наш дом. Усыпанный драгоценными камнями пояс из Бейрута, плетенную из золотых нитей сумочку от Тиффани из Нью-Йорка и серебряный чайный сервиз из Лондона. Каждый день от него приносят все новые и новые подарки.

— Это чудесно, Лайла, но…

— В своей жизни он пережил настоящую трагедию, — продолжала Лайла, не давая подруге вставить слово. — Две его предыдущие жены умерли в родах. Можешь себе представить? Мама говорит, что если я подарю Махмуду сына или даже дочь, то он до самой смерти будет носить меня на руках. Разве это не романтично?

Амира согласно кивнула, но в глубине души продолжала сомневаться, что подобный брак можно назвать романтичным.

— Сегодня я получила письмо от Малика. В четверг он приезжает домой на неделю. Ты придешь к нам?

В ответ Лайла надолго замолчала.

— Не думаю, вряд ли, — тихо сказала она. Голос ее выдавал затаенную грусть. — Мне кажется, это было бы неприлично… Теперь, когда я просватана за Махмуда.

— Ну да, я понимаю.

— Не горюй, воробушек. На свете так много поводов для счастья. Завтра я поеду выбирать свадебное платье — Махмуд выписал каталоги из Парижа. А потом мы отправимся на четыре недели в Стамбул, разве это не славно? Ну, а потом я заново обставлю дом Махмуда. Он дал мне полный карт-бланш и сказал, что не постоит за расходами. Так что видишь, у меня столько дел, я просто не успею…

Насколько говорливой была Лайла, настолько молчаливым стал Малик. Однажды утром он решил поприсутствовать на уроке мисс Вандербек. Малик подивился познаниям Амиры в английском и французском языках, но потом как-то засуетился, начал извиняться и вышел. Амира нашла его в саду. Малик задумчиво бросал в фонтан камешки.

— Что случилось, брат? — Амира собрала все свое мужество. — Это из-за Лайлы?

— Из-за Лайлы? Почему ты так решила, сестренка? Такова жизнь. На этот раз меня обошли. От меня ничего не зависело. Да от меня вообще ничего не зависит. Пока я моргал глазами, началась и кончилась война. Я живу большую часть года в совершенно другом мире, а потом, вернувшись домой, снова попадаю в старый тесный мирок. Здесь все продолжается так, как было извечно, и ничто не меняется — во всяком случае, к лучшему.

— Все в руке Аллаха, брат, — сказала Амира, чувствуя никчемность и бесполезность своих слов. Малик в ответ только фыркнул.

— Малик, ты не научишь меня водить машину?

Брат бросил на Амиру сердитый взгляд. И вдруг его лицо расплылось в знакомой улыбке. Это снова был прежний Малик.

— Это она тебе рассказала? Вот и доверяй после этого женщинам. А почему бы и нет, сестренка? Давай начнем прямо сегодня.

— Ну, собственно, это не к спеху. В общем-то я…

— Нет, это не дело, сестренка. Кто колеблется, тот проигрывает. Итак, сейчас или никогда.

Вот так Амира оказалась за рулем «мерседеса», мчащегося по узкой дороге в район нового аэропорта. Девушка была одета в таби Малика и в его старую чалму, которую сам хозяин не надевал несколько лет.

В аль-Ремале не существовало водительских прав отчасти потому, что машин было очень мало, а кроме того, автомобиль считался чем-то вроде лошади. Поэтому для управления машиной было достаточно разрешения взрослого члена семьи, и нередко можно было увидеть за рулем мальчишку, едва достающего носом до приборной доски.

— Так, хорошо, переключи на первую скорость. Теперь отпусти педаль и жми на газ… да потише, я же тебя предупреждал!

Машина рванулась с места и встала, как вкопанная. Утешало только ТО, что Амира свободно доставала до педалей.

— Попробуй снова и не бойся съехать с дороги: земля здесь твердая, как камень.

Амира попробовала снова, и снова неудача. Потом еще раз. Наконец она справилась с первой скоростью, но заглохла на второй. Каждый раз Амира вспоминала страх Лайлы перед аварией.

Все получилось, когда она окончательно потеряла надежду и пала духом. Амира переключилась с первой скорости на вторую — правда, с легким скрежетом, — а затем со второй на третью. Ландшафт за окнами понесся с нарастающей скоростью, и девочка облегченно вздохнула, когда Малик уверенно взял руль в свои руки. Потом Амира оттолкнула руки брата. Она поняла, что он слишком сильно крутит баранку. Все, что требуется, — это едва заметные повороты руля и легкое касание педали газа.

Это было волшебное, ни с чем не сравнимое ощущение, — чувствовать свою власть над мощной машиной. Амира выписывала круги и восьмерки, училась тормозить, включать дальний свет, подфарники и даже приводить в движение дворники. Гений германских инженеров, предусмотревших даже такую редкую ситуацию, как дождь, привел ее в полный восторг.

— Ну, все, сестренка, хватит, а то мы сожжем весь бензин. Сбрасывай скорость и останавливайся.

Остановка все же вышла чересчур резкой.

— Можно, я поведу машину обратно в город?

— Нет, на сегодня хватит. — Малик выключил зажигание, вышел из машины и, обойдя ее, подошел к двери со стороны водителя. — Тебе понравилось?

— Что ты! Я просто влюбилась в автомобиль.

— Теперь ты представляешь, как им управлять. Этот навык ты не забудешь никогда.

Не об этом ли говорила ей Лайла? Или она имела в виду то незабываемое ощущение полного счастья и безраздельного могущества, чувство причастности к суровому мужскому занятию?

Малик завел двигатель, и они поехали домой.

— Спасибо тебе, — сказала Амира. — Мы не съездим как-нибудь поучиться еще?

— Кто знает? Но мы уже подъезжаем к аэропорту. Переоденься и спрячь гутру, а то кто-нибудь может нас увидеть.

— Ой, и правда.

Амира потянулась за свертком со своей одеждой.

— Нет, постой! — вдруг воскликнул Малик. — За нами едет армейский джип. — Он с тревогой посмотрел в зеркало заднего вида. — Черт! Кажется, он собирается нас остановить. Не волнуйся, помни, что ты мальчик, и говори только, если тебя о чем-нибудь спросят.

Малик резко затормозил. Джип, обогнав «мерседес», тоже остановился. Из джипа вышли двое: маленький жилистый человек, вооруженный пистолетом, и рослый — с автоматом. Несмотря на зной, Амира почувствовала, что ее трясет, словно от холода.

Человек с пистолетом заглянул в окно машины и расплылся в улыбке.

— А, это ты, Малик, сын Омара? Я-то подумал, что сейчас поймаю израильского шпиона. Да пребудет с тобой мир Господа, Малик.

— И тебе мир и благоволение Божье, Салим, сын Гамида. Я чуть было не назвал тебя по привычке лейтенантом, но вижу, что ты уже стал капитаном.

— Это из-за войны, молодой господин. Это ничего, что мы оказались за тысячи миль от фронта, а война окончилась так быстро по воле Аллаха. Мне доверили охранять ремальский аэропорт, и, как видишь, он остался нашим.

Слова человека в погонах были вполне дружелюбными, но взгляд оставался напряженным и колючим. Теперь офицер пристально смотрел на Амиру.

— А это кто такой?

— Это сын одного моего знакомого. Уступив его уговорам, я согласился поучить его вождению.

Человек вперил в Амиру такой тяжелый взгляд, что она опустила глаза и отвернулась. «Все кончено, — мелькнула отчаянная мысль, — он обо всем догадался». Амира была уверена, что сейчас их с Маликом арестуют.

— А он скромен, как девочка, — проговорил капитан. — Впрочем, такому уроду скромность к лицу.

Амира вспыхнула до корней волос. Как смеет этот незнакомец столь бесцеремонно ее разглядывать, да еще и оскорблять в придачу? Только через несколько секунд до девочки дошло, что оскорбление было произнесено вместо похвалы только для того, чтобы не сглазить и не накликать несчастья.

— Я очень рад, что встретил тебя, Салим. Ты прости, но если к нам нет больше вопросов, то я хотел бы вернуться домой до молитвы.

Жилистый капитан рассмеялся.

— Я бы с удовольствием поговорил с вами еще, но, видимо, это не очень понравится тебе и твоему юному другу, Малик, сын Омара. Езжайте с миром. Как чувствует себя твой отец?

— Прекрасно и, как всегда, ко всем придирается, благодарение Аллаху. А как поживает твой отец?

— Скрипит потихоньку, хвала Аллаху.

— Мир Господень да пребудет с тобой.

— И с тобой.

Проехав примерно с полмили, Малик наконец облегченно вздохнул.

— Теперь, сестренка, можешь переодеться. Ты вела себя молодцом. Что, страшно было?

— Немножко. Он так странно смотрел на меня.

Малик рассмеялся.

— Да, рассматривал он тебя и правда очень внимательно.

— Как ты думаешь, он догадался, что я девочка?

Малик захохотал, не в силах больше сдерживаться.

— Салим ибн Гамид вообще-то хороший человек, хотя немного туповат. Я довольно плохо его знаю, но слышал, что он с удовольствием общается с молоденькими мальчиками.

— О Бог мой!

— Кажется, ты покорила его сердце, сестренка. Об этом можно написать поэму: «Звездная любовь Салима и Амиры». Потом египтяне поставят на эту тему мелодраму: они большие мастера на такого рода фильмы.

— Малик!

— Я просто благодарю Бога, что мы с тобой поехали сегодня кататься, сестренка. Я еще раз убедился, что Аллах при всем своем могуществе большой шутник. Арабы дерутся с израильтянами, которые приходятся им двоюродными братьями. Лайлу сосватали за человека, который старше ее отца. А сегодня ночью Салим ибн Гамид будет мечтать о моей сестре, воображая, что она мальчик.

Малику словно смешинка в рот попала, он никак не мог остановиться, продолжая хохотать. Невольно рассмеялась и Амира — от радости, от чувства освобождения, от ощущения запретной свободы, от собственной юности. Брат и сестра смеялись каждому пустяку всю дорогу до дома.

Страшный сон

«Ослепительно белая бескрайняя пустыня под шатром безоблачного синего неба. Среди песков, в небольшом углублении, по пояс в яме стоит Джихан. Она пытается выбраться из ловушки, но песок осыпается у нее под ногами, и женщина все глубже увязает в сыпучем капкане. Чем больше усилий прилагает Джихан, тем глубже становится яма. Вот ее края поднимаются выше головы. Женщина хочет выкарабкаться, но песок, хрустя, сыплется у нее между пальцами. Яма становится все глубже и глубже, песок начинает душить Джихан. Она громко зовет на помощь. На краю появляются люди — колеблющиеся силуэты на фоне нависшего, зловещего неба. Вот над ней склонился Малик, он что-то кричит, из-под его ног на голову Джихан падает песок, сын склоняется над ямой, пытается ободряюще улыбнуться и исчезает. Вот появляется заплаканное лицо Амиры. Девочка становится на колени на краю ловушки и растворяется в воздухе, как мираж. Появляются и проходят, грустно качая головами, родители Джихан. В яме становится душно, шуршащий песок душит женщину, словно густой дым. И только маленькая безликая фигурка стоит на краю ямы, выкрикивая имя Джихан».

Женщина просыпается, вся дрожа, в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем.

Подобно большинству ремальцев, Джихан придавала снам большое значение и точно знала, когда ей впервые приснился этот кошмар. Утром она сделала в дневнике запись об этом сне.

Запись была краткой — «Страшный сон». Джихан не стала расшифровывать видение. Она даже не удосужилась пригласить толковательницу снов, как поступала в тех случаях, когда сны были зловещими, но таинственными.

Через две недели в дневнике снова значилось: «Страшный сон», — еще через две недели: «Снова тот же сон». Скоро кошмар стал преследовать Джихан почти каждую ночь, превратившись в такую же реальность, как окружающие ее люди. Теперь женщина знала, что кошмар уже никогда не оставит ее в покое. Не надо было ходить к гадалке, чтобы сказать, что сон предвещает скорую смерть.

Джихан перелистала дневник в поисках причин появления сна. И она нашла то, что искала. За три дня до первого кошмарного видения в дневнике она сделала запись: «Омар сказал, что берет новую жену».

Прощание с детством

Свадьба Лайлы состоялась ранней осенью. Малик в то время был уже в Каире. Амира никогда не видела, да и представить себе не могла столь изысканного бракосочетания. Лайла, вся в шелках и в золоте, казалась воплощением совершенства. Наверное, именно такие девы-гурии ждут в раю правоверных.

Жених оказался далеко не таким стариком, какого Амира рисовала в своем воображении. Молва не обманывала: Махмуд Садек был действительно красив и, несмотря на невысокий рост, казался весьма значительным. Даже Омар Бадир и Абдулла Сибаи вели себя с ним почтительно, как младшие братья.

Свадьба кончилась, и Лайла уехала. Медовый месяц молодожены собирались провести в Стамбуле. Несколько дней Амира прожила под впечатлением яркого празднества, но потом наступили серые будни, пришло нестерпимое одиночество. Девочка старалась проводить больше времени с матерью, но Джихан была погружена в свои невеселые мысли. Уехала и мисс Вандербек. Свой очередной отпуск девушка решила провести где-то на юге Франции. В довершение всех бед Амира чувствовала, что в ней происходят какие-то таинственные изменения: месячные еще не пришли, но в организме творилось что-то очень важное, и это что-то доставляло ей мучительное недомогание.

Стало легче, когда пришло первое письмо от Лайлы. Дальше послания следовали почти ежедневно. Подруга с восторгом описывала роскошь медового месяца, комфорт отеля, красоты Босфора и сокровища Топкапы.

«Амира, видела бы ты все эти драгоценности — сказочные бриллианты, рубины и сапфиры, которые султаны дарили своим женам. Должно быть, владыки и в самом деле обожали их. Я очень скучаю по тебе и жалею, что тебя нет рядом и ты не можешь разделить со мной лицезрение всех этих чудес. Правда, мне кажется, что Махмуду не понравилось бы твое присутствие. Но ничего, скоро я буду дома, мы останемся навечно неразлучными подругами».

Амира читала и перечитывала излияния подруги и мысленно клялась ей в вечной и нерушимой дружбе.

На третьей неделе медового месяца Лайлы от нее пришло очередное, написанное стремительным почерком письмо. Оно было кратким: «Государственная тайна! Спрячь это подальше! Правда, они симпатяшки?» В конверте лежала фотография ансамбля «Битлз». По правде говоря, Амира была разочарована. Знаменитые музыканты выглядели, как работяги-иностранцы с нефтяных вышек, и носили какие-то странные парики. Но, верная дружбе, Амира сунула открытку между страниц оставленного Маликом учебника. Каждый вечер она доставала открытку и начинала воображать, как выглядят Стамбул, Каир, Лондон и множество других замечательных мест, где ей, видимо, никогда не суждено побывать.

Однажды утром, когда отец, как обычно, был в городе по делам, одиночество и странное стеснение в груди побудили Амиру совершить немыслимый поступок. Она прошмыгнула в кабинет отца и включила радио. Некоторое время Амира искала каирскую радиостанцию, и вот наконец в динамике зазвучала какая-то западная песенка в ритме рок-н-ролла. Это были не «Битлз», но музыка звучала очень похоже. Приподняв юбку и глядя на свои длинные ноги, Амира принялась танцевать, стараясь разбудить в душе то ощущение свободы, которое владело ею, когда она танцевала с Лайлой.

Но то былое чувство не приходило. Надо бы заняться уроками или попробовать подвести глаза. Словом, найти себе более достойное занятие, но захваченная музыкальным ритмом девочка продолжала бесцельно и механически танцевать, как заводная кукла, как вдруг от двери раздался громовой голос отца.

— Что ты делаешь? Аллах, и я должен на это смотреть? И это моя дочь? — Омар побледнел от гнева, схватил Амиру за волосы и потащил прочь из кабинета.

— Где моя жена? Где? — продолжал кричать Омар, когда приволок дочь на женскую половину.

Появилась Джихан. Ее собеседница, шурша платьем и стуча сандалиями, опрометью кинулась из комнаты.

— В чем дело? Что случилось, муж мой?

— Я тебе говорил. Я тебя предупреждал. Пора, время все-таки пришло, если уже не поздно. Это надо сделать немедля!

Джихан обескураженно покачала головой.

— Но, муж мой, ее время еще не настало. Наша дочь еще совсем дитя.

— Дитя, которое дрыгалось в моем кабинете у приемника, как каирская потаскуха. Иди, приемник еще включен. Иди, послушай сама эту безбожную музыку.

— Я верю тебе, Омар, накажи ее, как считаешь нужным. Но у нее еще не пришли…

— Молчать! — Тут Омар заметил Бахию, забившуюся в угол. — Ты! Ты знаешь, что надо делать. Иди и приготовь все, что нужно.

Такого ужаса Амира не испытывала никогда в жизни. Она тяжко согрешила и не только тем, что бесстыдно танцевала у радиоприемника, нет, гораздо худшим грехом было то, что она возбудила ярость отца. Дети, совершившие этот грех, подвергают опасности свою бессмертную душу. Амира тихо плакала, пока Джихан пыталась вяло протестовать. Но разъяренный муж не обращал ни малейшего внимания на слова жены. Появилась служанка с абией в руках.

— Это еще не наказание, — сказал Омар жене. — Как с ней поступить, я решу позднее. Сейчас мы сделаем то, что предписывает в таких случаях Аллах. Смотри, не вздумай ослушаться! — С этими словами Омар, круто повернувшись, вышел из комнаты.

Плачущую Амиру отвели в комнату Джихан. Надевание чадры было торжественным ритуалом, символом превращения девочки во взрослую женщину. Но Амира своими руками разбила последнюю надежду на этот светлый праздник — ей придется надеть чадру до срока.

— Я еще маленькая, — прошептала девочка, протестуя, но что она могла сделать?

Но теперь непреклонной была мать.

— Ничего, осталось не так уж много времени. Не посмеешь же ты перечить своему отцу?

Закрывая лицо, длинная чадра падала почти до земли, набросив скучную тень на краски мира, на все детство Амиры. Теперь ее лицо будет навсегда скрыто от тех, кто мог бы порадоваться ее красоте. Правда, хорошо то, что чадра скрывала ее горькие слезы…

Часть третья

Джихан

— Мама, ты не хочешь посидеть с нами? Тетушка Наджла сегодня в ударе, ты слышишь, мамочка?

— Я так устала, доченька, мне лучше побыть дома.

— Но ты же можешь посидеть и во дворе, здесь так приятно выпить чаю. Да и погода просто чудо.

В конце концов Джихан позволила Амире увлечь себя под сень аркады, но внезапно наступившее молчание и выражение преувеличенного внимания на лицах сидевших там женщин ясно сказали Джихан, что в ее глазах намертво застыло отражение страшного сна.

Бедная женщина перестала вести дневник и записывать туда дни явления кошмара; он теперь являлся каждую ночь, и Джихан стала бояться захода солнца. Хуже того, страшное видение преследовало ее и наяву. Ей казалось, что весь привычный окружающий мир — дом, сад, лица родных и знакомых — всего лишь пестрая ажурная вуаль, готовая каждую минуту приподняться, обнажив за собой шуршащую песком страшную яму.

Джихан понимала, что происходит что-то неладное — с ней случилось что-то непоправимое, она вела себя неподобающе, более того — грешно. Первая и вторая жены не всегда ладили друг с другом, хотя весьма часто им удавалось неплохо уживаться, но правилами предписывалось вести себя так, чтобы раздоры женщин не мешали мужчине наслаждаться семейным счастьем… Джихан не преуспела на этом поприще, больше того, уже в течение нескольких месяцев она не допускала к себе Омара. Это, конечно, был грех, и Джихан страшно боялась, что настанет день, когда придется за этот грех расплачиваться.

Но разве ее поведение было необъяснимым?

«Ты всегда будешь для меня единственной, единственной звездой моего небосклона». Эти строки были из дневника Джихан, записанные ею в четырнадцатилетнем возрасте, на следующее утро после свадьбы. Те проникновенные слова сказал ей Омар в их первую ночь. В те дни он часто говорил с ней таким поэтическим языком, не забывая его и годы спустя после свадьбы. Джихан и Омар понимали друг друга с полуслова: это был счастливый брак, счастливый не на словах, а на деле. Может быть, именно поэтому Омар не развелся с ней, когда Джихан перестала быть прежней любящей и преданной женой.

«Единственная». Джихан покачала головой и усмехнулась, тотчас по лицам собравшихся жен поняв, что горький смех непроизвольно вырвался из ее уст.

— Кажется, у тебя пересохло в горле, Ум-Малик, — сказала Ум-Юсеф, тактично сгладив неловкость. — Позволь, я принесу тебе чашку чая.

Молодая женщина поспешила на кухню, как и подобает младшей жене. Джихан неприязненно посмотрела ей вслед. Слава Богу, что хоть на людях Ум-Юсеф разыгрывает из себя паиньку, а ведь на самом деле эта молоденькая кошечка заняла в доме не только место второй жены — она, эта юная особа, сумела узурпировать положение старшей жены. С самого рождения Юсефа все внимание Омара было обращено на маленького сына и его мать. Куда девалось то уважение и почет, которым должна была пользоваться мать сына-первенца? Но Джихан понимала, что в своем поражении виновата только она сама и больше никто.

«Может быть, это моя вина? — думала Амира, глядя, как ее мать, кивая головой, молча ведет разговор со своими мыслями.

— Что, если во мне причина непонятной и страшной перемены? Это я плохая дочь, потому что постыдно вела себя в ту ночь, когда отец и мать стали мне чужими. Не поэтому ли так ужасно и так быстро изменилась моя мама?»

В последние дни Амира едва узнавала мать: ее некогда сверкавшие глаза подернулись мутной поволокой, губы, умевшие очаровательно улыбаться и дарить нежные поцелуи, были теперь сведены неприятной угрюмой гримасой. Куда девались ее остроумные шутки? Разве можно было узнать в часами лежавшей на диване старухе живую, стремительную женщину, не способную и пяти минут усидеть на одном месте? Мать Амиры была уроженкой Каира, аристократической особой из столицы арабского мира. Одно ее присутствие щекотало нервы консервативных ремальских женщин.

— Кино? Здесь оно запрещено, а в Каире мы каждую неделю ходили в кинотеатр. Да, да, и женщины тоже. Мы смотрели даже американские фильмы. Вы не знаете историю Скарлет О'Хара, которая сначала влюбилась в богатого шейха, а потом в красивого контрабандиста? Вы что, серьезно никогда о ней не слыхали? Ну так слушайте, я вам сейчас расскажу…

Теперь эта незаурядная женщина сгорбилась, словно старая, выжившая из ума тетушка-приживалка, которая поминутно вспоминает о том, как хорошо жилось при прежнем короле.

— Король был очень красив и элегантен, да, мамочка?

— Что? Король? Ты имеешь в виду Фарука?

Амира сидит с Джихан в ее комнате. Мать лежит на диване, прикрыв лоб влажным платком.

— Да, Фарука.

Джихан глубоко вздохнула. Перед ее мысленным взором возник Каирский клуб верховой езды. Ясный весенний день. Вот и она сама, совсем еще девочка. Вот мимо шествует король со своей свитой — мгновенный взгляд на Джихан, легкий поклон ее отцу.

— Когда Фарук был молод, ни один мужчина не мог сравниться с ним статью и красотой, — рассказывала Джихан дочери. — Но люди забыли об этом, потому что в зрелые годы король стал похож на свою собственную карикатуру.

— А когда король спросил о тебе, — поспешила подсказать Амира, — то твой отец ответил, что ты уже просватана, да?

Амира прекрасно знала, что мать обожает вспоминать ту давнюю историю.

Джихан в ответ только молча кивнула. Кто знает, правда ли это? Может быть, отец, желая доставить дочери приятное, сам придумал тот разговор с королем.

— А что было бы, выйди ты и в самом деле замуж за короля?

Амира готова была нести любую чепуху, лишь бы вытащить мать из брони, которая грозила раздавить саму Джихан.

— Это ведомо одному Аллаху. — По губам Джихан скользнула мимолетная улыбка. — Но если бы я вышла замуж за Фарука, где были бы ты и Малик? Сердечко мое, теперь дай мне немного отдохнуть, я так устала.

Почему-то Джихан в тот момент вспомнила о Мунтазе — королевском дворце в Александрии.

Во дворе дворца был бассейн с водяными лилиями. Поговаривали, что король Фарук любит смотреть на обнаженных девушек, которые должны были услаждать взор монарха, плавая между лилий. Засыпая, Джихан увидела, как цветущие лилии постепенно исчезают, уступая место ослепительно белой пустыне…

«Малик, я знаю, что ты очень занят важными и ответственными делами, но прошу тебя, если можешь, отложи их и приезжай поскорее домой». Отдав Бахии запечатанное письмо, Амира велела отнести его на почту и задумалась. Кажется, ей удалось, удержавшись от истерики, описать брату сложившуюся тревожную ситуацию. Мать постепенно отдалялась от действительности и окружающих. В последнее время сознание Джихан блуждало в далеких мирах, как у старухи, лежащей на смертном одре. Не далее, как вчера, мать, уставившись пустым взглядом в пространство, вдруг произнесла:

— В чем дело, Малик? Где ты успел так вымазаться?

— Мама, что с тобой? Малика здесь нет, он же во Франции! — воскликнула насмерть перепуганная Амира.

Джихан вздрогнула, как от удара.

— Мне что-то пригрезилось… Но я так ясно увидела Малика.

Кажется, только брат мог помочь беде. Больше рассчитывать было не на кого.

Когда все это началось? Как? Не той ли ночью, когда Амира опозорила своих родителей?

Это случилось два года назад, сразу после того, как Омар объявил о своем решении взять вторую жену, и за несколько месяцев до страшной смерти Лайлы. Той ночью Амира долго не спала, читая учебник истории, присланный из Каира Маликом. Из комнаты матери доносились какие-то приглушенные звуки — девушка различала низкий рокочущий голос отца, но не могла разобрать слов. Но тут раздался крик матери. Амира даже не могла представить себе, что ее мать способна так жалобно кричать.

— Омар, прошу тебя, оставь меня в покое. Ты же знаешь, как я себя чувствую.

Амира сама не поняла, зачем она это сделала. Девушка выскользнула из постели и спустилась в холл. Дверь комнаты Джихан была слегка приоткрыта.

— Ты же понимаешь, что это грех, — говорил Омар. Он был слегка рассержен, но в голосе его чувствовалось безмерное изумление. — Ты живешь под крышей моего дома, пользуешься моим покровительством. Ты моя жена и навсегда останешься ею.

— Нет! Я прошу тебя, Омар!

Когда Амира распахнула дверь в спальню матери, у нее было такое чувство, словно она смотрит на себя со стороны.

Омар навалился на распростертую на постели Джихан. Амира никогда не видела родителей в таком положении и в ту же секунду поняла, что совершает непоправимую ошибку. Но отступать было поздно.

Джихан первой увидела дочь, потом обернулся Омар. На лицах родителей отразился ужас и стыд, сменившиеся у отца неистовой яростью.

— Что ты здесь делаешь?

Амире захотелось провалиться сквозь пол, но чудес не бывает — пришлось что-то отвечать.

От страха бедняжка выпалила первое, что пришло ей на ум.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое?

В первую секунду Амире показалось, что сейчас Омар ударит ее. Отец уже занес было руку, но передумал и указал на дверь.

— Вон отсюда и не смей больше совать сюда свой нос!

Амира бросилась бежать, как зверь, чудом освободившийся из капкана. Закутавшись в одеяло, она услышала тяжелые шаги отца, прошедшего на свою половину.

Несколько дней после этого Амира не встречалась с отцом и не смела посмотреть в глаза матери. Правда, Джихан вела себя так, словно ничего не произошло. А может быть, она просто была слишком занята своими мыслями. Амира испытала пьянящее чувство передышки, которое обычно испытывают дети, совершившие проступок, но понимающие, что родители слишком заняты своими делами, чтобы обременять себя наказанием строптивого чада.

Прошло некоторое время, и однажды утром Амира проснулась от леденящего душу нечеловеческого стона, доносившегося из комнаты матери. Девушка со всех ног бросилась в холл, но воспоминания злосчастной ночи остановили Амиру — она не осмелилась открыть дверь спальни. Появившаяся неизвестно откуда Бахия пронеслась мимо Амиры и исчезла в запретной комнате. Джихан стояла у кровати и смотрела на нее расширенными глазами — простыни и подол ночной рубашки матери были пропитаны кровью.

— О Аллах! Что это? Она ранена?

— Нет, маленькая госпожа. Она не ранена. Лучше пошли кого-нибудь за повитухой.

Стараясь успокоить Джихан, Бахия обняла ее, как ребенка.

— Но что случилось? — крикнула Амира, испуганная выражением беспредельного отчаяния, исказившим лицо матери.

— Это выкидыш. Что-то случилось с плодом. Что делать, такова воля Аллаха.

Для Джихан беременность была чудом и отчаянной надеждой. Зачатие произошло в последнюю ночь, когда они с Омаром любили друг друга. Они прожили в браке много лет, и муж не часто навещал Джихан в ее спальне, а когда это случалось, близость не возбуждала в супругах былой страсти, в лучшем случае они испытывали удовольствие. Омар был опытным и щедрым любовником, — но удовольствием все и исчерпывалось.

Не такой была та, последняя ночь их любви. Тогда, придя к жене, Омар не стал спешить с близостью, а сел рядом с Джихан и, погладив ее по руке, сказал: — Давай поговорим, моя красавица. У нас так давно не было возможности побыть наедине.

Это было столь неожиданно, что Джихан встревожилась.

— Что-то случилось, Омар?

— Случилось? Нет, что ты? Я просто думал и… вспоминал.

— Думал и вспоминал — о чем?

Омар внезапно улыбнулся юношеской, почти мальчишеской, застенчивой улыбкой, спрятанной за начавшей седеть бородой.

— Я вспоминал о тех временах, когда твой голос был для меня тем же, чем бывает журчание воды для человека, томимого жаждой, и думал о том, что ничто не изменилось за все прошедшие годы.

— Я, право, не знаю, что сказать тебя в ответ. — Джихан зарделась от счастья, хотя ее не покидало смутное беспокойство: она не понимала причин сентиментальности мужа. — Ты лучший из мужей аль-Ремаля и знаешь, как одним словом лишить жену дара речи.

Омар рассмеялся. Наступило неловкое молчание.

Первой заговорила Джихан:

— Я не говорила тебе, что вчера получила от Малика письмо?

— Конечно, говорила.

— Он посылает тебе нижайший поклон и почтительный сыновний привет.

— Да, это ты рассказывала. Как у него дела? Все хорошо?

— Да, благодарение Богу. Он делает большие успехи в учении.

— Хм, это интересно, дело в том, что я недавно получил письмо от ректора. Он пишет, что Малик устроил роскошное пиршество для своих товарищей по общежитию, он пригласил всех и угостил их по-королевски.

— Это плохо?

— Очевидно, да. Но почему, ведомо только Богу да еще англичанам.

Омар обычно бывал резок, когда говорил о промахах и ошибках Малика, но в этот раз Джихан была удивлена тем, что муж явно взял сторону сына в конфликте с ректором.

— Наш сын, кроме того, пропустил несколько занятий, — продолжал Омар. — Но об этом я знал и раньше. И ты знаешь, чем он в это время занимался? Наносил визиты торговцам. Благодаря ему я нашел в Каире еще двух клиентов, и, надо сказать, довольно выгодных. Каков мальчишка! Я, конечно, выплатил ему комиссионные, как выплатил бы любому другому посреднику. На эти деньги он, наверное, и устроил вечер. Однако я сделаю ему внушение, когда он вернется домой. Щедрость не должна переходить в расточительство.

Джихан не могла удержаться от улыбки, видя, как муж пытается скрыть гордость за напускной суровостью.

— Малик — настоящий сын своего отца, — произнесла она.

— Прости, моя радость, что я надоедаю своими разговорами о делах. Я пришел сюда слушать тебя, а не себя.

«Он в прекрасном настроении», — подумала Джихан.

— Бог наградил нас прекрасными детьми, — добавила она вслух.

— Амира? Да, она быстро растет, думаю, скоро ей придется подыскивать подходящего жениха.

— А ты знаешь, что она говорит по-французски, как настоящая парижанка? — спросила Джихан, стараясь сменить тему.

— По-французски? Так эта иностранка учит нашу дочь французскому языку?

— Да, и она, благодарение Богу, оказалась хорошей учительницей. Нам просто повезло с ней.

— По-французски. — На мгновение Омар помрачнел, но затем решительно махнул рукой. — Пусть будет так. Кто знает, может быть, Амира выйдет за дипломата. Времена действительно меняются.

— В детстве я тоже немного знала французский.

— Да, верно, — усмехнулся Омар, — но, к счастью, ты его напрочь забыла. Уж больно ты гордилась своими познаниями, моя маленькая каирочка.

Омар снова застенчиво улыбнулся.

— Послушай, моя красавица, хотя нет никакой знаменательной даты, но мне пришло в голову, что я слишком редко говорил тебе, что ты значила для меня всю жизнь — как жена, как мать моих детей. Может быть, эта вещица восполнит скудность моих слов.

Омар достал из складок одежды сафьяновую, отделанную золотом коробочку.

— Это мне? Но, мой муж, я не заслужила такого дара.

— Открой ее.

Открыв коробочку, Джихан не смогла сдержать восхищения. На бархатном ложе красовалось ожерелье из безупречных изумрудов, оправленных в золото, усыпанное маленькими бриллиантами. Даже для такого богача, как Омар, это был весьма экстравагантный подарок.

— Это слишком дорого для меня, о Омар!

— Для тебя нет ничего слишком дорогого. Я люблю тебя, Джихан, и ты навсегда останешься моей женой.

— Но… я не знаю, как мне благодарить тебя. Мне можно прямо сейчас надеть это ожерелье?

— Именно для этого я и подарил его тебе. Я знаю, что нужно женщинам. Примерь его сейчас с любой одеждой, а потом возвращайся ко мне, оставив на себе только эти изумруды.

Той ночью Омар вел себя, как пылкий юный жених, — он трижды стучался и входил в хрустальный дворец Джихан. Другая на ее месте растрезвонила бы об этом товаркам на следующий же день, но Джихан, несмотря на свою живость, была слишком застенчива для такого непристойного бахвальства. Она ограничилась тем, что показала подругам бесподобное ожерелье.

Три недели спустя Омар объявил о своем решении взять в жены дочь одного из своих двоюродных братьев.

Ей бы следовало догадаться об этом, сказала себе Джихан, услышав из уст мужа новость.

Следовало бы подумать об истинном смысле застенчивой улыбки, ласковых слов и немыслимо странного подарка. Проведя весь день в слезах, терзаемая ненавистью, Джихан решилась на действие. Утром, встретившись в холле с Омаром, она швырнула ему в лицо ожерелье и потребовала развода. Любой мужчина в такой ситуации позвал бы свидетелей и немедленно дал бы жене развод, но не таков был Омар.

— Я же сказал тебе, что ты навсегда останешься моей женой, — сказал он с достоинством и удалился.

Только теперь до Джихан дошла горькая двусмысленность слов мужа: останешься женой, но… не единственной женой. Рыдая, она бросилась в свою комнату.

Бахия тем временем припрятала брошенное ожерелье.

— Когда она успокоится, — объяснила служанка во избежание недоразумения другим женщинам, — я положу ожерелье в ее шкатулку. Кто знает, может быть, наступит такой день, когда моя госпожа снова с гордостью наденет это украшение.

Служанка положила ожерелье на место в тот же день, когда Джихан сообщила о своей беременности.

Несчастная женщина тешила себя мыслью, что беременность изменит все к лучшему. Если Джихан сумеет подарить Омару ребенка, особенно если это будет сын, то, быть может, муж оставит свои мысли о повторной женитьбе. Конечно, в этом не может быть никаких сомнений: единственная причина, по которой Омар хочет взять вторую жену — это желание иметь еще детей.

Джихан не могла понять, почему после рождения Амиры она потеряла способность к зачатию.

Ясно, что на то была воля Аллаха, но других причин она не видела. И вот теперь, после тринадцати лет бесплодия, она снова вынашивает под сердцем желанное дитя. Это было поистине чудо. Все надежды на лучшее будущее Джихан связывала с еще не родившимся ребенком. Но в то же время она не могла простить Омару предательства. Джихан прогнала мужа в ту ужасную ночь, когда Амира вошла в ее спальню, застав там Омара. Как бы там ни было, Джихан все ждала удобного момента, чтобы сообщить мужу чудесную новость.

И вот после трех месяцев ожидания наступило то роковое, кровавое утро. Повитуха смогла только подтвердить очевидное — это был выкидыш. Однако кровотечение продолжалось, и пришлось пригласить доктора.

В стране было только пять врачей, причем трое из них пользовали королевскую семью. Одним из этой троицы и был низенький лысый турок, которого пригласили к Джихан. Во время осмотра, как и все ремальские женщины, она надела чадру: лицо должно быть закрыто, пока доктор осматривает обнаженное тело.

— Мадам, — сказал врач, закончив обследование, — мне кажется, что последние роды протекали у вас с осложнениями. Это так?

— Так, — ответила Джихан. — Мне даже говорили, что я могла умереть.

— Похоже, именно так и было. У вас внутри масса повреждений — рубцы, спайки. Скажите, вас иногда преследовали боли?

— Да, у меня бывали боли внизу живота.

— Странно, что вы вообще забеременели. Мне очень не хочется это говорить, мадам, но детей у вас никогда не будет. Кроме того, настоятельно рекомендую вам проконсультироваться у хорошего европейского хирурга. Я скажу это вашему мужу и посоветую обратиться к специалистам, на которых можно безоговорочно положиться.

— Вы очень добры, господин, но вряд ли такая консультация состоится.

— Скорее всего, вы правы. — В голосе врача прозвучали гневные нотки. — Все мы в аль-Ремале уверены, что все случается по воле Аллаха, и это, конечно, верно. Но разве можем мы утверждать, что руки современных медиков исцеляют не по воле Господа?

— Не могу об этом судить, — ответила Джихан, — ведь я всего лишь женщина.

Это было только начало. До того сон появлялся изредка, и каждый раз Джихан отмечала его приход в дневнике, но потом кошмар являлся все чаще и чаще и в конце концов стал такой же ежедневной пыткой, как и присутствие в доме молодой жены.

Прошло совсем немного времени, и кошмар случился наяву: страшная казнь Лайлы Сибаи, девушки, к которой Джихан относилась, как к родной дочери. Она не осмелилась протестовать, поднять свой голос против ужасного приговора, так как все предыдущее воспитание приучило ее к уступчивости. Да и материнская интуиция подсказывала ей, что в этом ужасном деле не обошлось без участия Малика. Джихан возблагодарила Бога, что ее сын благополучно отбыл в Европу, хотя его отъезд означал настоящую разлуку, — мальчик уже не школьник, нет, из него вырос мужчина, который покинул дом и стал жить в своем мире, чуждом матери. А скоро она потеряет и Амиру, которую уведет из дома муж, как уводят с базара купленного верблюда.

Тем временем Омар женился на дочери своего двоюродного брата, и она вскоре приобрела право на почетное имя Ум-Юсеф.

Коран утверждает, что мужчина не может иметь двух жен, если не может обеспечить им равные условия жизни, и Омар изо всех сил стремился оказывать Джихан точно такое же внимание, как и своей новой жене. Но Джихан отвергла мужа. Если она не может быть единственной женой, она вообще не будет ею.

В аль-Ремале не существовало такого медицинского понятия, как депрессия. Во всей стране не было ни одного психиатра или психолога. Когда мучения Джихан становились невыносимыми, она прибегала к народным средствам. Попробовала она и гашиш. Средство было нелегальным, но купить его можно было на каждом углу. Некоторые женщины пользовались гашишем как обезболивающим или успокаивающим при лечении детей. Но и гашиш не подействовал.

Первоначальное успокоение и сонливость как рукой сняло, когда Джихан посмотрела на себя в зеркало. Боже, какие морщины! А ведь ей всего тридцать два года. Выйдя из комнаты, Джихан столкнулась с сияющей юной красотой Ум-Юсеф. С тех пор Джихан ни разу не прибегала к гашишу.

В конце концов, уступив настоятельным советам Наджлы, Амиры и даже Ум-Юсеф, Джихан согласилась пригласить врача, который осматривал ее после выкидыша. На это раз доктор не заставил пациентку раздеваться. Он лишь уверил ее в том, что она нуждается только в легких снотворных. Врач дал Джихан большой пузырек с пилюлями, сказал, что надо принимать по одной на ночь, но ни в коем случае не больше двух в день, и отбыл.

Три вечера Джихан принимала пилюли и спала без сновидений, но облегчения не наступало: каждое утро она чувствовала себя так, словно пробудилась от смерти. Джихан знала причину: страшный сон не оставил ее — он приходил и заставлял ее каждый раз умирать, не давая возможности проснуться. Она выбросила и пилюли. Положение с тех пор стало стремительно ухудшаться. Рассчитывать было не на что.

— Ты звала меня, мама?

Несмотря на то, что мать уже несколько месяцев таяла на глазах дочери, вид Джихан до сих пор приводил в ужас Амиру. Мать похудела, перестала пользоваться косметикой и причесываться, а от ее одежды исходил удушливый запах заношенного белья.

— Звала? Ах, да, правда. Садись, доченька.

Амира послушно села. В последнее время Джихан почти перестала разговаривать, она постоянно сидела у себя в комнате, уставившись в пустоту ничего не выражающим взглядом.

Помолчав, Джихан заговорила.

— Сражаться с мужчиной — значит обречь себя на боль и страдания. Подчиняйся своему мужу и склоняйся перед его волей. Помни это, и ты будешь намного счастливее меня.

— Хорошо, мамочка.

Последовала долгая пауза.

— Времена меняются, как говорит Омар, — прервала молчание женщина. — Меняется и мир. Многие хотят перевести свои часы назад, а я хочу перевести их вперед. Как бы желала я быть сейчас в твоем возрасте. Как бы хотелось мне… да что там говорить?

«Как блуждают ее мысли», — подумала Амира. Состояние матери ухудшалось на глазах. Но что можно было с этим поделать? Бахия утверждала, что ее госпожу обуял злой джинн, и охваченная отчаянием Амира была готова подчас согласиться со служанкой.

Мисс Вандербек, не менее других озабоченная самочувствием Джихан, придерживалась, однако, совершенно другого мнения. В Европе есть врачи, специалисты по лечению как раз таких болезней, какая приключилась с матерью Амиры. Надо во что бы то ни стало пригласить одного из них к Джихан, сколько бы денег он ни запросил. Объяснения мисс Вандербек, касающиеся психологии, звучали для Амиры не меньшей тарабарщиной, чем россказни Бахии о злых джиннах, но все же это было лучше, чем сидеть сложа руки и мучиться от собственного бессилия. И вчера наконец Амира решилась довести предложение мисс Вандербек до сведения отца.

Поначалу Омар нахмурился: он не любил выслушивать советы собственной дочери.

— Я слыхал о таких врачах, — проворчал он, поднявшись. — Но тебе не кажется, что не стоит идти против воли Бога, который держит в руках наши судьбы? — Но, сказав это, отец сразу как-то сник. — Не знаю, не знаю. Я ломаю голову над тем, что делать, но все мои мысли не стоят и самой мелкой песчинки. Кто знает, может, в том, что ты предлагаешь, нет никакого вреда. Я наведу справки.

— Мамочка, давай я расчешу тебя, — предложила Амира, видя, как Джихан перебирает спутанные пряди своих волос.

— Что? Ах да, это было бы очень мило с твоей стороны. Благодарю тебя, Наджла, то есть, прости, Амира.

Дочь тщательно расчесала и заплела в косички волосы матери.

— Ну вот, так намного лучше. Хочешь, я принесу тебе зеркало?

— Нет, я знаю, что у тебя все получилось хорошо. Ну-ка, посмотри! — Джихан разжала кулак и показала дочери вещицу, лежавшую на ладони. — Мой отец подарил это моей матери. Сама не знаю, почему я не показала тебе его раньше.

— Мамочка! Какая прелесть!

На ладони Джихан лежало золотое кольцо с темно-синим, почти черным, сапфиром.

— Его цвет напоминает цвет ночного неба, правда, моя принцесса? Такой же темный и глубокий. И посмотри, вот видна звездочка — одна-единственная. Ты видишь?

— Да. Как она красива!

— Это кольцо твое. Оно все равно перейдет к тебе.

— Мамочка, о чем ты говоришь? Это твое кольцо, и оно должно быть у тебя. У меня впереди еще столько лет…

— Нет, я уже перевела свои часы вперед. Это твое кольцо.

Джихан почти развеселилась, когда после бурных протестов Амира все же согласилась принять кольцо. Джихан помылась и переоделась в чистые одежды и даже попросила Амиру сделать ей макияж.

— Сделай меня снова красавицей, — сказала мать с коротким смешком.

— Ты у меня всегда красавица, мамочка.

Этой ночью, ожидая прихода сна, Амира надеялась, что у матери миновал кризис. Но все же ей очень хотелось, чтобы в эти часы Малик был рядом. Интересно, получил ли он ее письмо? Амира представила себе, как брат, не находя себе места, меряет шагами свою комнату где-то в далекой Франции. «Может быть, она преувеличивает? — подумала Амира. — Надо завтра написать Малику еще одно письмо, успокоить брата».

Среди ночи девушка проснулась — у ее постели стояла Джихан.

— Мама? Что-то случилось?

— Нет, моя радость. Я просто пошла налить в кувшин воды — не беспокоить же Бахию по таким пустякам — и решила заглянуть к тебе и пожелать спокойной ночи. Но ты уже уснула.

— Но ведь уже очень поздно, правда?

— Поздно? Да, пожалуй, так оно и есть. Спокойной ночи, моя маленькая принцесса.

— Мамочка, хочешь я посижу с тобой?

— Нет. Нет, моя радость. Спокойной тебе ночи.

— Спокойной ночи, мамочка.

Проснулась Амира еще затемно и в первый момент решила, что у ее постели снова стоит Джихан. Но то была тетя Наджла.

— Ты проснулась, девочка? О, дитя мое, случилось страшное. Амира, твоя мама умерла.

Дом был полон женщин в черном — тетки, двоюродные сестры и золовки толпились на женской половине. Никто не сказал Амире, что именно случилось, но девушка услышала, как в мужской половине кто-то проклинал доктора и его дьявольские таблетки, а с кухни донесся голос Наджлы, говорившей, что Джихан поступила нехорошо, покинув свою дочь.

— Нет! — закричала Амира. — Она никогда не поступала нехорошо! Что она сделала плохого? Скажите же мне!

Женщины в черном, качая головами, зашушукались за ее спиной.

— Как это ужасно. Бедное дитя, — пробормотала одна из них, но Амира чувствовала, что они шокированы тем неуважением, которое она проявила по отношению к тетке.

— Прости меня, — сказала Амира и упала в объятия Наджлы.

Женщины приготовили тело Джихан к погребению, которое, согласно обычаю, должно было состояться в тот же день. Они обмыли покойницу и завернули ее в белое полотно. В последний раз взглянула Амира в лицо своей матери, прежде чем его скрыла равнодушная тень. Усталость и печаль, так старившие Джихан в последние месяцы ее жизни, исчезли. Лицо умершей было юным и прекрасным, как в тот день, когда в Клубе верховой езды сам король обратил внимание на Джихан.

В этот миг Амира не смогла сдержать слез.

— Мамочка! Проснись, не оставляй меня одну! Пожалуйста!

— Остановите ее! Остановите эту бесстыжую девчонку! — Тетя Наджла, схватив Амиру за плечи, оттащила ее от покойницы. — Разве ты не знаешь, что твоя мать в раю? Не смей смущать ее счастье своими слезами.

Амира знала, что нельзя плакать по мертвым, но не могла остановиться.

В холле послышался шум, и в комнату вбежала Бахия.

— Маленькая госпожа, твой брат…

За спиной служанки стоял потрясенный Малик.

— Я получил твое письмо, — сказал он, — и вылетел первым же самолетом. Я…

Он замолчал. Брат и сестра понимали, что им нечего сказать друг другу.

Прощание

— Будь я здесь, — хрипло произнес Малик, не скрывая струившихся по щекам слез, — то мог бы что-то предпринять… Наверняка был какой-то выход…

Амира нежно коснулась рукой плеча брата.

— Это моя вина, Малик, а не твоя. Ведь я была рядом, а не ты. Я видела, что маме с каждым днем все хуже и хуже. Именно мне надо было получше смотреть за ней и раньше поговорить с отцом. Если бы ее успел осмотреть один из врачей, что лечат душу… Если бы мы…

— Если бы… — как эхо, повторил Малик. — Но какое это теперь имеет значение? Это мое упущение. Сыновний долг — защищать мать, а я его не исполнил.

Уставившись в бархатную темноту сада, Малик предался печали, слишком личной, чтобы делить ее с кем бы то ни было.

Амира хотела было утешить брата, но что она могла сделать, если в ее собственной душе не было покоя? Хорошо хоть, что Малик смог сказать матери последнее прости, ведь именно он возглавил похоронную процессию мужчин, которые по обычаю обязаны совершить погребение. Не кто иной, как Малик открыл матери лицо, прежде чем она навеки упокоилась в могиле. Он последний увидел лицо женщины, подарившей ему жизнь. Джихан Бадир одинаково любила обоих своих детей, но для всех она была и останется матерью по имени Ум-Малик.

Амира тяжело вздохнула.

Словно подслушав ее мысли, Малик сжал руку Амиры.

— Я отметил это место камнем, — тихо сказал он. — Я положил его возле маминой могилы, чтобы ты знала, где ее искать.

Амира была тронута, но вместе с тем и потрясена поступком брата: могила истинной мусульманки должна быть безымянной.

— Как странно. Какой камень ты положил?

— Я нашел его на пляже Сан-Тропеза. — Малик пожал плечами. — Ты же знаешь, что я дурак. Когда я увидел его в воде, то в первое мгновение подумал, что это рубин — таким красным был этот камень. Я нырнул и достал его. Высохнув, он оказался обычным голышом, но я решил сохранить его на счастье.

— На счастье… для мамы? — Такая языческая мысль привела Амиру в замешательство.

— Не знаю. Может быть. У мамы не было счастья, какого она заслуживала. Кто знает? Во всяком случае, пока камень лежит на могиле, ты будешь знать, где она погребена и сможешь простить мне то, что я мужчина, — добавил Малик с грустной улыбкой.

Пораженная его как бы невзначай сделанным замечанием, Амира запротестовала.

— Но мне нечего прощать тебе. — Она покраснела от осознания своей вины, вспомнив, как злилась на Малика за привилегии, в которых было отказано ей, Амире. — По правде сказать, злилась я не на тебя. Ты же не виноват, что так устроена жизнь.

Малик кивнул с серьезным выражением лица, давая понять, что мысли и чувства сестры так же важны для него, как его собственные.

— Так ты теперь лишился своего амулета?

Малик снова улыбнулся.

— Удачи мне сейчас не занимать. Грешно требовать большего. Дела мои идут в гору, сестренка. Я уже писал тебе, что получил повышение по службе. Так вот, с тех пор меня еще раз повысили. Кроме того, я уже заключаю собственные сделки. Это слишком сложная материя, и я не стану сейчас вдаваться в подробности. Я стараюсь не конфликтовать с добрым старым Онассисом, во всяком случае, не обострять с ним отношений, но думаю, что скоро смогу обходиться и без него. — Малик помолчал. — Помни, что я говорил: если вдруг понадобится, я всегда приду тебе на помощь.

Амира кивнула, она не сомневалась в искренности брата, но нужна ли ей помощь? Она жила теперь в тесном мирке, не интересуясь тем, что творится за его пределами.

— Скажи мне, Малик, не собираешься ли ты скоро выбрать себе жену? Ведь кто-то должен помогать тебе воспитывать Лайлу.

— Пока не собираюсь, — печально ответил Малик. — Когда Салима уедет домой, я не пожалею денег, чтобы найти для своей дочери лучшую няню. А пока в моей жизни нет женщины. Точнее, их слишком много, но это одно и то же.

Амира отвела взгляд. Одно дело знать, что Малик по-земному любил Лайлу, и совсем другое — сознавать, что он проводит время с десятками неведомых чужестранок.

— Не волнуйся, сестренка. Во Франции мне хорошо. Не то, что здесь. Конечно, люди везде люди, но все же… Там свободнее, и жить там намного легче. В Европе не приходится следить за каждым своим шагом и думать, не греховен ли ты. — Губы Малика сложились в саркастическую гримасу. — Думаю, я был свидетелем настоящего греха, и ты при нем тоже присутствовала.

Малик надолго замолчал.

— Во Франции хорошо быть женщиной. Там девушки учатся в университетах и выбирают любую профессию — учителя, адвоката, врача… Может быть, кто знает, и ты в один прекрасный день… Если же ты останешься здесь… Подумай, как жила наша мама.

Амира и без этого постоянно думала о судьбе матери, ее судьба преследовала девушку, как кошмар. Но навсегда покинуть аль-Ремаль… Об этом Амира ни разу серьезно не помышляла.

Этой ночью Амира часто просыпалась, ожидая восхода солнца. Когда наконец оно взошло, девушка тихо выскользнула из дома. Догадайся отец, куда она направилась, он пришел бы в неописуемую ярость. Но Амира была не в том состоянии, чтобы думать о последствиях своего рискованного шага. Все, кого она по-настоящему любила, покинули этот мир, оставался только Малик, но и он должен был скоро уехать.

Закутавшись в чадру, Амира прошла три мили до мечети, выискивая на земле заветный знак.

Где амулет, который оставил здесь ее брат? Может быть, кто-нибудь взял камень себе, а может быть, за ночь его занесло песком? Расхаживая по кладбищу, Амира лихорадочно шарила взглядом по земле. И вдруг она увидела его: кроваво-красный голыш, оставленный Маликом над телом усопшей матери, словно драгоценный камень, лежал на песчаном ложе.

Амира опустилась на колени, беззвучно шепча молитву. В беззвучной тишине Амира знала, что она здесь не одна, с ней были любовь и сердце матери, ее ласковые руки, которые она протягивала своей единственной дочери из могилы.

Амира посмотрела на небо, ожидая увидеть там огненный знак… Но с небосклона светило лишь слепящее солнце аль-Ремаля. Амира прошептала матери последнее прости и, опять завернувшись в чадру, медленно пошла домой.

Одиночество

— Вставай, лентяйка, вставай! Ты что, королева, что спишь до полудня?

Амира протерла глаза и, потянувшись, взглянула на часы.

— Но, тетушка Наджла, сейчас только половина девятого, а я вчера легла очень поздно, готовилась к экзаменам…

— Послушайте ее, только половина девятого! Аллах всемогущий! Да у хорошей жены к девяти часам должен быть готов завтрак, а муж и дети обихожены. Подумайте, какая важность — экзамены! Когда я сказала твоему отцу, что образование сделает тебя лучшей женой, то не могла и предположить, что ты, выучившись, станешь пренебрегать своими женскими обязанностями, которые важнее всяких наук. Ты что думаешь, солнцеликая и луноподобная? Получишь диплом, которого ты так домогаешься, и станешь самой лучшей невестой в аль-Ремале и самой важной женщиной в этом доме?

Амира закусила губу, чтобы удержаться от дерзости. Нет, она не считала себя лучшей женщиной в доме Омара Бадира. Но она была в нем белой вороной. Амира чувствовала это всегда, но особенно резко после смерти Джихан. Книги, которые она с жадностью проглатывала, занятия с домашними учителями, тайные желания — все это еще более отчуждало Амиру от окружающих. Но какой смысл объяснять все это тетушке Наджле? Она расценит это как неуважение и тотчас доложит обо всем отцу. И все будет сделано под лицемерным предлогом заботы о племяннице. Разумеется, для нее самое главное — воспитать из девушки добрую и преданную жену!

— Ну ладно, — сказала Наджла, успокоенная молчанием Амиры. — Быстренько вставай и одевайся. Отец упомянул, что хочет за завтраком отведать салика — он особо подчеркнул это свое желание, — и если мы не поспешим, то на рынке к нашему приходу останутся одни кости. Вполуха слушая тетку, Амира выскользнула из постели и набросила поверх ночной рубашки хлопчатобумажный халат: она не любила показываться раздетой ни тете Наджле, ни тете Шамс. Обе были безобразно толсты, и, несмотря на повышенный интерес к интимной жизни других, сами были начисто лишены какой бы то ни было привлекательности.

Амире казалось, что в своих темных, безрадостных одеждах ее тетки напоминают ведьм из «Макбета» — этой книгой она зачитывалась несколько последних ночей. Временами девушка испытывала по отношению к ним жалость: жизнь в доме ее отца было пределом мечтаний и возможностей двух старых дев. Но какое удовольствие находили они в том, чтобы шпионить за Амирой, постоянно ее притеснять и рассказывать о ней отцу всякие небылицы? Неужели они таким образом надеялись заслужить его одобрение?

Склонившись над мраморной раковиной, Амира чистила зубы и терла лицо французским мылом, которое прислал ей Малик. Тонкий аромат мыла напоминал ей о земле, так непохожей на аль-Ремаль. Это был мир Малика, он лежал где-то далеко, в другом измерении и пространстве, — огромный и чудесный мир!

— Ялла, ялла — торопись, торопись, Амира, — крикнула из комнаты тетя Наджла. — Пока ты копаешься, на рынке раскупят лучшие куски мяса и нам достанутся только хрящики.

Амира заторопилась. Если сейчас исполнить все капризы тетушки, то, может, к вечеру ее оставят наконец в покое и у нее появится возможность позаниматься с мисс Вандербек, которая стала ее персональным наставником — тутором. Занятия с мисс Вандербек представлялись Амире волшебным ковром-самолетом, который переносил ее в незапамятные времена и дальние страны: то в Россию восемнадцатого века, где твердой рукой, по-мужски правила тогда императрица Екатерина, то во Францию девятнадцатого века, где жила женщина, писавшая скандальные романы и взявшая себе мужское имя Жорж Санд. Эта женщина открыто жила с композитором Шопеном, который не был ее законным мужем. То в Англию, где такая же затворница, как Амира, Джейн Остин, сумела всколыхнуть затхлую атмосферу общества.

— У меня никогда не было такой прилежной ученицы, — одобрительно говорила Амире мисс Вандербек.

И вот теперь, когда получение заветного диплома было уже совсем близко, девушку охватила растущая грусть. Какую ценность будет иметь для нее этот клочок бумаги? Она мечтала о путешествии в Париж, а на самом деле ее путешествия ограничатся поездками на базар и посещениями таких же узниц шариата, как она сама.

Таковы тесные рамки ее жизни. Думая о Малике, Амира пыталась представить себе жизнь своего брата, и его дни представлялись ей тем более насыщенными, чем более пустыми казались ей ее собственные.

Амира примерила кремовое льняное платье, вдела в уши золотые сережки, подарок Ум-Юсеф на шестнадцатилетие, и задумалась. Кто обратит внимание на ее красоту, на ее наряды и золотые украшения? Все, кто любил ее, умерли или далеко. Без них в доме нет для Амиры ни радости, ни тепла. Остались только суетливая тетя Наджла и ехидная тетя Шамс.

Несколько минут спустя одетые в черное и закутанные в чадры Амира и ее тетка уселись в черный «бентли» из коллекции дорогих иностранных автомобилей, предмета гордости и тщеславия Омара Бадира.

Несмотря на жару, тетушка Наджла удовлетворенно вздохнула, опустившись на мягкое сиденье машины. Поездка за покупками была звездным часом для этой женщины, ведь она хорошо помнила те времена, когда на рынок допускались только мужчины и рабыни. Но, как говаривал Омар, времена изменились, и теперь он мог под свою ответственность отпустить женщин из дома на базар, при условии, конечно, что отвезет их туда мужчина, — так повелевал шариат.

Машина быстро неслась по узкой дороге, но вдруг ее движение затормозилось из-за старика, медленно трусившего впереди на тощем осле. Водитель нажал на клаксон. Но библейского вида старец проигнорировал требование уступить дорогу. Тогда, забыв о своем нетерпении, шофер глубоко вздохнул, закурил сигарету и отдался на волю Всемогущего.

Через некоторое время машина и ее пассажиры доехали наконец до захудалого уличного рынка, состоящего из дюжины деревянных прилавков, покрытых толстым слоем пыли.

Аромат свежих фруктов перебивался резким запахом только что освежеванных баранов.

— Купите дыни, сладкие, как сахар! — зазывно кричал торговец фруктами.

— Мои фисташки едят даже короли! — не отставал от него продавец орехов.

— Ни одним пиастром больше, даже если это будет стоить мне жизни! — кричал какой-то покупатель, устав торговаться.

Тетя Наджла уверенно прокладывала себе путь к мяснику. Жилистого крепкого парня по имени Абу Талиф было видно издалека: поверх белого тоби на нем был забрызганный кровью фартук. Стоя рядом с висящими у его прилавка бараньими тушами, Абу Талиф кланялся покупателям, обнажая в улыбке два золотых зуба — свидетельство своего процветания.

— Госпожа, я вас умоляю, — укоризненно произнес продавец, видя, как тетя Наджла, не говоря ни слова, начала ощупывать одну баранью ногу за другой, — вы зря это делаете. Все мое мясо превосходного качества, без порока и единого пятнышка. Можете выбрать любой кусок с закрытыми глазами и, клянусь честью, останетесь довольны.

Мольбы и укоры оставили тетушку совершенно равнодушной, она продолжала методично ощупывать мясо. Наконец она сделал свой выбор.

— Три кило от этого куска. Мне нужно мясо для салика, поэтому оставь немного костей.

— Как вам угодно, госпожа. — Абу Талиф согнулся в поклоне, извлек из-под прилавка секач и два остро отточенных ножа, церемонно обтер свои орудия об фартук и приступил к священнодействию. Отрубив кусок задней ножки, он взвесил его. Потом нарубил мясо на порции и, срезав жир, завернул каждую порцию в промасленную коричневую бумагу. Вручив покупку Наджле, Абу Талиф записал стоимость покупки в книгу: Омар Бадир расплачивался с мясником в конце каждого месяца.

Следующим пунктом их маршрута был прилавок зеленщика, там тетка купила сочных помидоров, большой пучок петрушки, картофель, лук и три кочана зеленого салата.

Женщины быстрым шагом прошли мимо кофейни, где, потягивая густой ароматный напиток, блаженствовали старики, слушая божественные мелодии неподражаемой Ум-Кальтум.

Повсюду мелькали фигуры, закутанные в чадры. Женщины притворялись целиком занятыми покупками, чтобы их не сочли нескромными.

В галерее неподалеку продавали специи.

Пока Амира вдыхала пьянящий букет запахов тмина, корицы, гвоздики, кориандра и мускатного ореха, ее тетушка решительным голосом делала заказ.

— Двести граммов гвоздики. Немного хаб-хилу и сушеной мяты. Только не вздумай, как в прошлый раз, подложить мне всякой дряни с жучками.

— Униженно прошу вашего прощения, госпожа, — заговорил владелец лавки Абу Тарик, вкладывая в свои слова всю возможную любезность. — Уверяю вас, такое больше не повторится.

Обернувшись, он улыбнулся Амире, которую знал еще маленькой девочкой, допуская тем самым вольность, которой скоро уже не будет места в их отношениях.

Дальше путь Наджлы и Амиры лежал в парфюмерную лавку Афина. Там кружилась голова от аромата специй и благовоний из Дамаска, Тегерана и Багдада, притираний, которые старик Хафиз умел смешивать в тысяча и одном сочетании. Его жена, Фадила, известная своим искусством составлять гороскопы и читать будущее по звездам (ремесло строжайше запрещено и от этого весьма популярное), часто помогала клиенткам составлять нужные ароматные смеси. По большому секрету она могла, например, посоветовать покупательнице масло жасмина, чтобы ублажить возлюбленного, или розовое масло для возбуждения угасшего пыла старого мужа.

Тетя Наджла, как обычно, заказала смесь гордении и гелиотропа. Хотя у тетки не было возлюбленного, которого следовало бы ублажать, она постоянно пользовалась духами, и их резкий запах заранее оповещал всех о появлении Наджлы.

Напоследок они зашли в лавку, все стены которой были заставлены рулонами дамасского шелка и бельгийских кружев всевозможных цветов и фасонов. В одежде тетушка Наджла тоже была верна сама себе — любимый темно-синий цвет она оживляла белыми кружевами. Не успели женщины войти, как лавочник щелкнул пальцами, и тут же откуда ни возьмись в зале появились мальчишки, рыщущие по рынку в поисках грошового заработка. На столике кофе, Амире налили сладкого ароматного чаю. Тетушка Наджла уселась в удобное кресло, и торговец без лишних слов стал разворачивать перед ней рулоны темно-синих тканей — шелка, шифона, крепдешина и тафты. Таинственный шелест шелка кружил голову.

Внезапно Амире стало душно, казалось, из тесной лавки выкачали весь воздух. Девушка попыталась судорожно вздохнуть, но удушье нарастало, и она, вскочив, опрометью бросилась вон из крошечной лавки. Закрыв глаза и привалившись к столбу, Амира постаралась представить себе прохладу ночной пустыни.

Так она простояла до тех пор, пока вышедшая из лавки Наджла не тронула девушку за плечо.

— Что с тобой, дорогая племянница? Пришли месячные? Ты не сахарная, и твоему поведению нет оправданий. Любящая семья, конечно, простит тебе такой пустяк, но муж вправе требовать, чтобы в его доме, несмотря ни на что, соблюдался порядок. Ты меня поняла?

Амира кивнула. Она прекрасно понимала, на что вправе рассчитывать муж. Перед ее глазами был пример собственного отца и его поведение после смерти матери. Несколько недель показного траура, и жизнь потекла своим чередом. Для Амиры это означало, что сердечное тепло навсегда покинуло дом Омара Бадира. Сам хозяин вряд ли заметил, что в его жилище царит ледяной холод бездушия. Каждое утро отец, как всегда, самодовольно рассматривал в зеркало свою свежеподстриженную бороду, так же до последней капли собирал куском питы соус со дна тарелки после обильного и вкусного обеда. Для него в доме ничего не изменилось, видимо, он не замечал даже отсутствия Джихан.

— Теперь мы поедем домой? — спросила Амира, надеясь спасти для себя хотя бы остаток дня.

— Конечно, нет, — резко ответила Наджла. — Я обещала зайти к Шайхе Назли, она плохо себя чувствует — ее последняя беременность протекает довольно тяжело, и я хочу отвезти ей соль, которой моя матушка лечила отеки ног.

Амира едва сдержала стон. Нет, она ничего не имела против рыжеволосой, похожей на статуэтку ливанки, ставшей женой ремальского нефтяного министра. Но визиты в ее роскошный дворец бывали очень долгими и сегодняшнее посещение вряд ли станет исключением из правила.

— Ахлан ва сахлан! — Казалось, восторгу Шайхи не будет границ. Она горячо поприветствовала гостей, которых ввела в отделанную мрамором гостиную горничная-пакистанка. — Пожалуйста, располагайтесь, как вам удобно. Мой дом — ваш дом.

Об удобствах в этом зале нечего было и думать. Развешанные по стенам репродукции французских картин прикрывали обильную позолоту, которая скорее подавляла, чем доставляла эстетическое наслаждение. Однако Амира, вежливо улыбнувшись, примостилась на краешке кресла в стиле неведомо какого по счету Людовика.

Через несколько минут в комнату вошли два ливрейных лакея — это были единственные во всем Ремале слуги, — которые внесли в покои кофе, чай, холодные фруктовые напитки, сладости и жаровню с дымящимися благовонными углями сандала. Амире не хотелось ни пить, ни есть, но из приличий, которые нельзя было нарушить, она взяла со столика бокал с фруктовым соком. Ароматный дым, вьющийся над жаровней, освежал воздух и нес приятную прохладу измученному зноем телу. Таковы обычаи пустыни.

— Я привезла тебе обещанную соль, дорогая Назли, — сказала тетя Наджла, доставая из сумки объемистую стеклянную банку. — Но от души надеюсь, что ты и без нее чувствуешь себя лучше.

— И это действительно так, благодарение Аллаху. А мой муж так добр и заботлив. На прошлой неделе он был в Лондоне, ну вы понимаете, там у него важная встреча, кажется, какая-то конференция, и привез оттуда замечательные подарки. Это просто чудо, я даже прослезилась. И знаете, что он мне сказал? Сказал, что всех его богатств не хватит, чтобы одарить меня по заслугам.

— Аллах да вознаградит такую преданность, — значительно произнесла Наджла.

— Хотите посмотреть подарки? — совершенно по-детски предложила Шайха.

— Конечно, дорогая, — немедленно согласилась тетушка, всем своим видом выказывая живейший интерес. — Мы порадуемся вместе с тобой, дражайшая Назли, правда, Амира?

— Да, да, — с готовностью отозвалась Амира, зная, что тетушка не простит ей малейшего отклонения от правил этикета.

Как только Шайха выскользнула из покоев, шелестя шелком и золотым шитьем, тетушка Наджла сочувственно зацокала языком.

— Бедная женщина, ходит по краю пропасти, и все это знают.

— Но почему, тетя? Она выглядит такой счастливой!

— Счастливой? Не смеши меня, племянница. Просто, как и всякая добропорядочная женщина, она стремится сохранить лицо, но если Аллах в неизреченной мудрости своей пошлет ей дочь, а не сына, то… ее муж возьмет себе третью жену, и это тоже знают все.

Конечно, знают, подумала Амира. Шайха, конечно, потрясающая красавица по здешним меркам, но она родила нефтяному министру четырех дочерей, к неописуемому восторгу первой жены, произведшей на свет троих сыновей. Если Назли и в этот раз родит дочь, то потеряет лицо и скатится вниз в глазах общественного мнения, утратив свой социальный статус.

Тем временем в комнату вернулась Шайха. Вытянув вперед руку, она показала Наджле и Амире изумительные часы от «Патек-Филиппа», украшенные бриллиантами и изумрудами.

— Какая прелесть, правда? — с гордостью спросила Шайха.

— Аж дух захватывает, — согласилась Наджла. — И они тебе так идут.

— Прекрасные часики, — вставила слово Амира.

— Посмотрите, что еще привез из поездки мой дорогой муж, — продолжала Шайха, указав на стопку тарелок, принесенных лакеем. — Это лиможский фарфор, обеденный сервиз на пятьдесят персон. Когда мы были в свадебном путешествии во Франции, я пришла в восторг от этого сервиза. Прошло целых семь лет с той поры, но мой муж ничего не забыл, и вот теперь у меня есть такое чудо, — добавила Назли нежным голосом, в котором можно было уловить тоскливые нотки.

Продолжая рассыпать похвалы безупречному вкусу и заботливости нефтяного министра, тетушка многозначительно посмотрела на Амиру.

— Пусть Аллах пошлет тебе сына, — пробормотала Наджла, подавив вздох.

Днем Омар объявил, что пригласил на обед своего делового партнера, и женщины поняли, что должны постараться. Сами они слегка перекусили: немного хумуса с питой, сыр с оливками и салат с мятой, лимоном и оливковым маслом — остатки вчерашнего обеда.

Покончив с едой, женщины без промедления принялись готовить обед. Под бдительным присмотром тетушки Амира тщательно промыла куски баранины.

— Теперь клади их на дно котла, — руководила Наджла. — Нет, нет, сначала вот этот большой кусок. Хорошо, теперь добавь листья розмарина и пару палочек корицы.

— Я знаю, — ответила Амира и сунула в котел сладкую пряность под названием хаб-хилу, перец, немного мистики и листья лишайника — шаибы. Залив мясо холодной водой, Амира поставила котел на громадную английскую плиту.

Через два часа, после полуденного сна, Амира извлекла баранину из котла, процедила бульон и добавила воды до восьми чашек. Всыпав в воду две чашки риса, девушка снова поставила котел на плиту.

— Вари на медленном огне, — продолжала свой инструктаж тетушка, — минут сорок пять, больше не надо, а то рис слипнется.

— Хорошо, тетя, — послушно ответила Амира — она десятки раз видела, как ее мать готовила это блюдо, но решила во всем угождать тетушке Наджле. Дождавшись, когда жидкость впитается в рис, Амира добавила в котел две чашки молока и продолжала варить до тех пор, пока рис не разбух от бульона. Услышав, как приехал Омар, девушка посолила почти готовое блюдо и подержала его на огне еще несколько минут. Сняв котел с плиты, Амира выложила готовый рис на большое блюдо, добавила в него немного соли и масла и положила сверху кусок тушеного мяса.

— Очень вкусно, — произнес Омар, удовлетворенно вздохнув. — В самом деле очень вкусно.

Наджла тоже испустила вздох облегчения, словно Омар изрек вердикт, от которого зависела ее жизнь. Не важно, что это просто ритуал: мужчину, хозяина дома, следует ублажать любым способом, и если речь идет о его комфорте, то здесь для женщин пустяков не существует.

— А ты, дочка, приложила руку к приготовлению этого великолепного обеда? — спросил Омар, обращаясь к Амире.

Само обращение было уже удивительным, так как со дня смерти Джихан отношения отца и дочери были, мягко говоря, натянутыми, они почти не общались.

— Да, отец, — ответила Амира, потупив взор и не зная, как отнестись к похвале.

— Прекрасно, прекрасно! — Омар благодушно улыбался. Но стоило ему покровительственно потрепать по руке свою молодую жену, как Амира сразу же вновь ожесточилась против отца.

— Ну ладно. — Омар прокашлялся, чтобы подчеркнуть важность того, что собирался сказать.

— Пора мне поделиться с вами хорошими вестями. Сегодня я говорил не с кем-нибудь, а с нашим возлюбленным королем. Его королевское величество оказал мне эту честь.

Среди женщин пронесся ропот восхищения, хотя все знали, что на еженедельных маджлисах, где разбирались тяжбы и жалобы, каждый подданный короля, даже не столь влиятельный, как Омар, мог поговорить с правителем.

— И его королевское величество, — продолжал Омар, — оказал милость моему дому. Было решено, что его сын, принц Али аль-Рашад, станет мужем Амиры.

Женщины дружно и громко выразили свой восторг. Омар благосклонно улыбнулся.

— Я не хочу показаться хвастуном, но на его величество произвела благоприятное впечатление образованность Амиры. Король милостиво изволил заметить, что моя дочь послужит украшением его дома и всего нашего королевства.

Амира не произнесла ни слова. С самого раннего детства она знала, что этот день неизбежно наступит, и вот он пришел. И сейчас девушка сама не могла понять, какие чувства она испытывает, услышав весть о предстоящем замужестве. Разве не мечтала она покинуть дом своего отца? И разве каждая девушка втайне не мечтала стать принцессой, войти в ремальский королевский дом? Как бы обрадовалась сейчас Лайла, с щемящей грустью подумала Амира.

— Послушай, дочь моя, — произнес Омар, — это, конечно, прекрасно — быть скромной, тихой, но сейчас самый подходящий момент для выражения радости, и счастливая улыбка была бы более уместной, чем покорное молчание. Да и благодарственная молитва Аллаху не помешала бы. Кажется, он неплохо позаботился о твоем будущем?

— Да, отец. Я благодарна Аллаху. И тебе, — добавила она с неподдельной искренностью.

Власть Омара была безгранична: он мог выдать дочь замуж за кого угодно, но выбрал для нее всеми любимого принца. Принца Али знали все ремальцы. Это был летчик, герой страны. Али летал на новейших самолетах, паря в небе, как сокол. Жизнь с ним будет наверняка лучше, чем прозябание в родном доме… Но кто знает, что будет на самом деле?

Часть четвертая

Али

— Приехали иностранные портнихи, — флегматично доложила Бахия, словно визит знаменитой французской модельерши мадам Гре был ничем не примечательным событием. — Тетушки велели тебе сию же минуту спуститься вниз.

Амира захлопнула «Мадам Бовари» и умоляюще посмотрела на мисс Вандербек.

— На сегодня нам придется закончить. Я не хочу никуда идти, но… вы же понимаете.

— Я все понимаю, — с улыбкой ответила голландка. — Теперь, когда диплом получен, никакая французская литература не может сравниться с французской модисткой.

— Нет, нет, — горячо запротестовала Амира. — Я хочу прочитать все, чтобы понять людей, которые отличаются от здешних жителей. Я хочу понять их мысли и чувства. Но из-за этих приготовлений к свадьбе у меня совсем не остается свободного времени.

До девушки вдруг дошло, что гувернантка над ней подшучивает.

— Вы же понимаете, — добавила Амира, улыбнувшись.

Мисс Вандербек согласно кивнула.

— Если отбросить шутки в сторону, Амира, то ты уже не нуждаешься в моей помощи. Ты говоришь по-французски так же бегло, как и я, да и английским владеешь вполне прилично. Ты хорошо усваиваешь прочитанное, ум унаследовала от предков машалла. Я не смогу научить тебя большему. Вот если бы ты поступила в университет… — Мисс Вандербек замолчала. Она и раньше говорила об этом, настаивая, чтобы ее ученица продолжила образование, хотя бы заочно.

— Я сама этого хочу, — заверила голландку Амира. — Вправду хочу. Но я не смогу принять решения без согласия мужа.

— Да, я знаю, — вздохнула мисс Вандербек, — знаю.

Наступило долгое тягостное молчание.

— Я думаю, что вскоре нам придется распрощаться, если не сегодня, то через несколько дней.

Глаза Амиры наполнились слезами. Столько времени ее чудесная белокурая няня была окном в волнующий незнакомый мир, окном, через которое Амира наслаждалась красками этого неведомого и запахами чужого, но великолепного мира. Именно няня научила Амиру читать между строк, задавать вопросы и не довольствоваться легкими и простыми ответами.

— Я не хочу прощаться, — внезапно охрипшим голосом ответила девушка.

— Я знаю.

— Как бы я хотела, чтобы ты жила с нами во дворце.

— Быть может, когда-нибудь я буду учить твоих детей.

Эта мысль не доставила радости Амире. Мисс Вандербек была частью ее собственного детства, и она не желала делить свою няню с кем бы то ни было, даже со своими будущими детьми. Из глаз девушки закапали горькие слезы.

Голландка протянула руки и приняла Амиру в свои объятия. Спрятав лицо на груди гувернантки, Амира в который уже раз подумала, что от нее уходят все, кого она любила.

На первом этаже в салоне, словно бродячие дервиши, суетились тетки Амиры, стремясь лихорадочной активностью возместить свое незнание правил приема иностранных гостей. Их стараниями на столе быстро появились многочисленные холодные закуски. Вместо кока-колы, попавшей в черный список товаров, на которые был объявлен бойкот в арабском мире, явился гранатовый сок, разбавленный водой, были поданы поджаренный горошек, засахаренный миндаль, соленые фисташки и тягучие турецкие сладости.

Не успела Амира спуститься, как попала в окружение француженок во главе с мадам Гре собственной персоной.

— Вы оказали честь нашему дому, мадам — обратилась к ней по-французски Амира. — Надеюсь, ваше путешествие сюда было приятным?

— Очень приятным, мадемуазель, — ответила модистка.

— Как себя чувствуют ваши сотрудники?

— Они очень удобно устроились. Слава Богу, в отеле «Интерконтиненталь» есть кондиционеры и плавательный бассейн, чем они с удовольствием воспользуются.

— Мне очень жаль, мадам Гре, что в нашем доме нет кондиционера, но мой отец считает, что это очень вредное для здоровья изобретение.

— Ничего страшного, мадемуазель. Пожалуйста, не волнуйтесь по этому ничтожному поводу. А теперь, если вы готовы, я намерена предложить вашему вниманию несколько свадебных нарядов, которые я выбрала для вас.

Для демонстрации моделей из огромного зала с высокими потолками вынесли всю мебель, оставив только ряд кресел, по обе стороны от нее поместились тетушки. У входа в столовую, переоборудованную в раздевалку для моделей, встала мадам Гре со своей личной помощницей и двумя закройщицами. Девушек-моделей было три.

По сигналу мадам Гре включили кассетный магнитофон, и зал заполнили чарующие камерные мелодии Моцарта. Спустя мгновение в салоне появились девушки в сказочных платьях из шелка, атласа и кружев.

Как странно, подумала Амира, наблюдавшая показ мод, устроенный лично для нее. Гре — это имя, которое девушка часто встречала в модных журналах, — принадлежала совершенно чуждому аль-Ремалю миру. И вот теперь этот мир пожаловал в ее дом, и все это только потому, что она выходит замуж за принца Али аль-Рашада. И это было только начало. Кто знает, может быть, замужество станет чем-то большим, чем просто поводом для бегства из отцовского дома, чудом, о котором грезила бедная Лайла?

Амира внимательно рассматривала платья и покорно кивала, выслушивая замечания теток о демонстрируемых нарядах.

Амира выбрала самое неброское платье из кремового шелка в простом, поистине королевском стиле — только корсаж был расшит бриллиантами — и заслужила одобрение портнихи.

— Отличный выбор, мадемуазель, — сказала мадам Гре, — мне самой больше всего нравится именно это платье.

Затем манекенщицы приступили к показу приданого Амиры — фешенебельных костюмов, стильных платьев и шикарных, чрезвычайно смелых вечерних туалетов. Разумеется, теперь до конца своих дней Амире придется на людях закрывать лицо, но перед своим принцем она будет показываться только в этом великолепии.

— Белый льняной костюм, — чуть слышно произнесла Амира, когда мимо нее прошла тонкая, гибкая манекенщица, затянутая в белую льняную ткань. Помощница мадам отметила выбранный ею костюм.

— Мне понравилось еще вот это платье, — сказала Амира, указывая на огненно-красное шелковое одеяние, — и вон то, изумрудно-зеленое.

— Вам подойдет стиль ампир, мадемуазель, — отозвалась кутюрье. — Думаю, что вам так же понравится белое открытое платье, которое мы сейчас покажем.

— Я уверена, что это будет изумительное платье, — сказала Амира, — но думаю, что с меня достаточно одежды.

Мадам Гре рассмеялась.

— Ваш жених так не думает, мадемуазель. Он полагает, что вам надо выбрать не менее дюжины платьев. И это не считая костюмов и прочих вещей.

«Того, что есть, мне хватит за глаза», — подумала Амира, но, чтобы не обидеть своего будущего мужа и портниху, не стала возражать.

Когда показ был закончен, Амира поблагодарила мадам Гре и вместе с обеими портнихами удалилась в спальню. Девушку заверили, что подгонка одежды, учитывая высокое положение заказчиков, не займет много времени.

Пока портнихи снимали с Амиры мерку, она не переставала удивляться своему растущему с каждым днем приданому, которому давно стало тесно в шкафах. Самые разнообразные вещи занимали теперь все мало-мальски подходящие места в спальне. Здесь была ручной работы итальянская обувь всех цветов радуги и тончайшее дамское белье из Гонконга. Почти все интимные предметы туалета были девственно белыми, хотя несколько вещей были выполнены в различных оттенках абрикосового и персикового цветов. Полки ломились от украшенных замысловатым орнаментом простыней и наволочек из тончайшего египетского хлопка, заказанных в Каире тетушками. Амира должна была появиться во дворце не с пустыми руками.

Да, подумала девушка, при таком обилии подарков, она не будет выглядеть золушкой в королевском дворце. Приданое волновало Амиру: оно символизировало в ее глазах новую, неизведанную жизнь замужем.

Какая все же странная жизнь у женщин, продолжала размышлять Амира. С тех пор как умерла Джихан, едва ли кто-нибудь в доме замечал Амиру, а сейчас все выглядит так, словно мир вращается вокруг нее. В это было очень трудно поверить. Лайла тоже испытала подобное ощущение, и Джихан. Большинство женщин аль-Ремаля испытывали это, выходя замуж, чтобы после свадьбы снова превратиться в невидимок.

Но, может быть, такая судьба минует ее, робко надеялась Амира. Ее принц получил образование в Швейцарии и Англии. Он не может быть похож на отца или на того человека, чьей женой выпало стать Лайле. Кто знает, а вдруг молодой аль-Рашад из тех мужчин, о которых Амира читала в романах, из тех мужчин, что умеют обожать женщин так, как этого не дано прочим мужчинам аль-Ремаля.

Мадам Гре со своей свитой покинула дом Омара Бадира. Настало время переодеться к чаю. Но ожидалось не простое чаепитие — в этот день тетушки ждали в гости мать принца и его сестер.

Сегодня Амире предстояло познакомиться со свекровью и золовками.

Торопливо приняв душ, девушка растерла лицо грубым полотенцем и слегка подрумянила щеки. Расчесав волосы, она задумалась. Оставить ли их распущенными, ниспадающими до плеч или заколоть в скромный, не менее выигрышный пучок?

Вспомнилась любимая поговорка тетушки Наджлы: «Ешь то, что нравится тебе, а носи то, что нравится другим». Амира решительно собрала волосы в пучок и надела платье, которое, без сомнения, понравится в этой ситуации тетушкам: синий скромный шелк с накрахмаленным белоснежным отложным воротничком. «Я выгляжу, как школьница, — подумала Амира. — Это придется по вкусу моим родственникам, да и родственникам Али, наверное, тоже».

Фаиза аль-Рашад, известная всей стране как Ум-Ахмад, вошла в дом Бадира так, словно это были ее владения. Тетки Амиры, беспрерывно кланяясь, неумолчно источали верноподданнические любезности первой даме королевства.

Супругу короля и двух ее дочерей, Муниру и Зейнаб, со всей возможной почтительностью препроводили в парадный салон. Под чадрой и накидкой, которые Фаиза сбросила на руки служанки, оказался серый шелковый костюм от Ланвена. Королеву усадили в самое большое и удобное кресло, подставив скамеечку под ее изящные ноги, обутые в туфли работы Феррагамо.

В следующий момент, повинуясь этикету, Амира представилась Фаизе аль-Рашад.

— Мир Божий да пребудет с тобой, досточтимая Мать, — произнесла девушка и, потупив глаза, приложилась к руке почтенной женщины.

— И с тобой, дитя мое. — Уверенным движением Фаиза приподняла за подбородок голову Амиры и довольно долго пристально вглядывалась в ее лицо. Наконец супруга короля милостиво кивнула: лицо Амиры пришлось ей по нраву.

Едва заметным движением руки Фаиза подозвала старшую дочь, Муниру. Та достала из висевшей на ее плече сумки обитый бархатом футляр и подала его матери.

— Да пребудет всегда с тобой счастье Господне, — сказала Фаиза, передавая Амире дорогой подарок.

— Прими это ко дню твоей свадьбы вместе с нашим благословением.

Королева открыла ящичек. В нем лежала украшенная бриллиантами платиновая диадема.

У Амиры перехватило дыхание. Она никогда в жизни не видела камней подобной красоты. Только сейчас до девушки дошло, что, став принцессой, она познает роскошь, невиданную в доме ее отца.

— Твое благословение дороже бриллиантов. Я молю Бога, чтобы стать достойной твоей щедрости.

Фаиза одобрительно склонила голову, слушая слова Амиры. Пока тетушки охали и ахали от восторга, на столе появился благоухающий мятой чай и тарелки со сластями. Сначала служанки подали канафи — политое медом печенье из песочного теста с начинкой из сладкого крема.

Рядом с ними поставили ма-амуль — булочки, начиненные финиками и орехами. Венчал этот парад кулинарного искусства баклава — пирог из слоеного теста, проложенный жареными фисташками, пропитанный сладкой розовой водой.

Сняв с поставца тончайшее фарфоровое блюдо, Амира положила на него угощение и подала Фаизе, которая в знак благодарности едва заметно склонила голову.

— Прошу вас, отведайте канафи, — сладко пропела тетушка Наджла. — Амира сама делала их.

Откусив кусочек печенья, Фаиза тщательно прожевала, пробуя сладость на вкус.

— Замечательно, — изрекла она, проглотив деликатес, — хотя не мешало бы добавить немного розовой воды.

Похвала высочайшей особы придала тетке смелости.

— Французские портнихи сказали, что у Амиры прекрасная фигура. В свадебном платье она будет похожа на ангела.

Фаиза окинула взглядом своих дочерей, чья комплекция была далека от небесной.

— Физическая красота может быть благословением или проклятием, особенно если она ведет к тщеславию.

Тетушка Наджла прикусила язычок.

— Мой Али только что назначен министром культуры, — гордо заявила Фаиза. (Не беда, что нового министра назначил его собственный отец!)

Женщины почтительно выразили свое восхищение такой честью.

— Это ответственный, хотя и очень почетный пост. Мой Али будет руководить пополнением коллекций нашего нового музея культуры. Он объедет весь мир — Англию, Францию, Италию, может быть, даже Америку, чтобы показать там все лучшее, что есть в аль-Ремале.

У Амиры закружилась голова. Англия, Франция, Италия — полные невообразимых чудес страны, о которых она столько читала в исторических книгах и романах. Может быть, принц будет брать ее с собой в свои поездки. Вот будет здорово повстречать в Европе Малика, погостить у него и своими глазами увидеть европейские чудеса.

— Его жена должна будет предъявлять к себе строжайшие требования, — продолжала вещать Фаиза. — Ей следует быть целомудренной и непритязательной и, что еще важнее, скромной и послушной.

Амира потупила взор. Кажется, эта женщина умеет читать мысли на расстоянии. Неужели она поняла, что разыгравшиеся фантазии ее будущей невестки продиктованы не столько стремлением к послушанию и скромности, сколько страстью к неизведанному? В аль-Ремале свекровь обладает большой властью над невесткой: больше половины женатых мужчин королевства регулярно обедали со своими матерями. Поэтому в отношениях с Фаизой Амира решила придерживаться той же тактики, что и в отношениях с тетушками — смирить гордыню.

Пока тетушки Наджла и Шамс занимали высокую гостью светским разговором, Амира украдкой рассматривала сестер аль-Рашад. Зейнаб была, что называется, поперек себя шире и выглядела толстухой даже с ремальской точки зрения на женскую красоту. Тщательно причесанная и чересчур накрашенная, она была в цветастом платье, подчеркивающем ее полные руки и необъятные бедра.

Задыхаясь от ненасытности, Зейнаб, забыв обо всем, занялась сладостями.

Когда она велела Бахии подать еще одно блюдо с печеньем, Мунира не выдержала.

— Что же будет с твоей диетой, Зейнаб? — сухо спросила она. — Только сегодня утром ты поклялась есть не больше одного печенья в день.

— Да, клялась, — хихикнула Зейнаб. — Но что поделаешь, у меня просто не хватает сил устоять перед этой прелестью. Ты посмотри, какие аппетитные булочки!

— Только булочки? Мне кажется, что ты не можешь устоять перед любой пищей. Того, что ты съедаешь, вполне хватило бы на трех женщин… правда, с меньшим аппетитом.

Фаиза метнула на Муниру предостерегающий взгляд, но Зейнаб не смутили колкости сестры, она только округлила глаза и продолжала посмеиваться.

— Все, что ты говоришь, Мунира, увы, чистая правда. Но что я могу поделать, если Аллах вознамерился сделать меня пышкой? Я могу лишь возблагодарить мудрость Всемогущего, который наградил меня мужем, предпочитающим пышных женщин костлявым худышкам.

— Да уж действительно, наградил — огрызнулась Мунира, тощая незамужняя девица, хотя и не лишенная некоторой привлекательности.

Из двух сестер Мунира интересовала Амиру гораздо больше Зейнаб. Поговаривали, что Мунира, получившая чисто дворцовое образование, могла на память цитировать стихи Калиля Джибрана, труды историка Ибн-Хальдуна и сочинения путешественника четырнадцатого века Ибн-Баттуты. Король одобрял ученость своей дочери, но тетушки поговаривали, что Мунира зачастую переступает грань приличий, с удовольствием рассуждая о произведениях известной египетской феминистки Гуды аль-Шарави.

— Король притворяется, что не слышит эту чушь, — рассказывала тетя Наджла. — Когда его дочку начинает заносить, он просто улыбается и помалкивает.

Амира от всей души надеялась, что Муниру занесет и сейчас, но та, пристыдив сестру, успокоилась и, непринужденно улыбаясь, приняла участие в общем разговоре, изредка посматривая на Амиру оценивающим взглядом.

Когда высокие гостьи ушли, Амира вознамерилась было отправиться в постель и помечтать о будущем, однако тетушкам не терпелось посплетничать о королевских особах.

— Слишком много она о себе воображает, наша королева, — язвительно произнесла тетя Шамс. — А ведь родилась в каком-то нищем кочевом племени.

— И в приданое не принесла ничего, кроме своей красоты, — добавила тетя Наджла.

— Но источник ее могущества не в красоте.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовалась Наджла.

Шамс приложила палец к губам, словно собиралась поведать Наджле страшную тайну.

— Ну, ты же знаешь, что наш король — настоящий сексуальный маньяк…

— Это известно всему королевству. Думаю, он и сам не знает, сколько у него наложниц, а тем более детей.

— Но есть еще одно обстоятельство, о котором мало кто знает, — сказала Шамс, довольно улыбаясь. — Королева сама подбирает для него женщин.

— Нет… не может быть… не хочешь же ты сказать?..

— Я знаю это совершенно точно от очень надежных людей. Так что наша королева держит в кулаке всех обитательниц королевского гарема.

Наступило молчание, затем Шамс заговорила вновь:

— Мунире тоже не позавидуешь. Ей уже исполнилось двадцать, а она все еще не замужем.

— Однако все знают, что король любит ее больше всех своих дочерей. Говорят, он как-то сказал, что она для него больше, чем дочь.

— Но меньше, чем сын, — не сдавалась Шамс.

— Ну, об этом нечего даже говорить.

Прошли те времена, когда дни казались Амире нескончаемыми. Теперь время понеслось вскачь. Омар, король, Али и в последнюю очередь Амира подписали брачный контракт — катб китаб. Но соединение молодоженов могло состояться только после духлы — торжественного вечера в королевском дворце.

Казалось, в те дни в гостях у Амиры побывал весь аль-Ремаль. Люди несли подарки, присматривались к будущей принцессе, к девушке, готовой стать женой второго сына правителя, и каждая гостья хотела посудачить о предстоящей жизни во дворце.

Однако главный подарок Амира получила за два дня до торжественного бракосочетания. Сидя в саду после захода солнца и наслаждаясь прохладным ветерком, Амира вдруг услышала знакомый голос:

— Грезишь наяву, сестренка? А я-то думал, что наши дорогие тетушки найдут, чем тебя занять.

— Малик! — В мгновение ока Амира оказалась в объятиях брата и неожиданно для себя вдруг расплакалась.

— Амира, что случилось? Амира, ты должна мне все рассказать! Ты несчастна? Тебя расстроила будущая свадьба? Если это так, я тотчас переговорю с отцом. Принц или не принц…

— Нет, нет. — Теперь из глаз Амиры текли слезы от смеха. — Я совсем не расстроена, во всяком случае, не замужество — причина моих слез. Просто твой приезд и наша встреча всколыхнули столько чувств…

— Я понимаю. — Малик нежно погладил сестру по голове. — Этот сад и во мне будит много воспоминаний…

Вытирая слезы, Амира посмотрела на брата. Он изменился, но в главном остался прежним. Лицо Малика стало жестче, но в темных глазах светилась та же любовь, которую всегда читала в них Амира.

— Так, значит, ты счастлива?

— Да, дорогой брат, да, конечно. Я же выхожу замуж! За принца! Разве одно это не может сделать счастливой любую женщину?

— Это всего лишь вопрос, но не ответ. И ты, моя дорогая сестра, не любая женщина, и я не знаю, что сделаю с тем мужчиной, который не сможет…

Амира сжала руку Малика.

— Я знаю, но поверь мне, я довольна судьбой. Честное слово. Я очень хочу выйти замуж.

— А я хочу, чтобы в этом браке осуществились все твои заветные мечты и желания. Я должен знать, что твое замужество принесет тебе счастье, которого должно хватить на нас обоих, Амира.

— Но чего не хватает в жизни тебе, Малик? Ведь твоя дочь — это великая радость.

— Я обожаю ее! — горячо произнес Малик. — И с каждым днем все больше и больше.

— А в своих письмах ты пишешь о постоянных разъездах.

— Это так, — рассмеялся Малик. — Кручусь, как вечный двигатель, — покупаю и продаю, продаю и покупаю. Мотаюсь по всему миру, сестренка. Как говорят американцы, хватаю все пироги сразу.

— Как твоя личная жизнь? Скоро ты найдешь себе невесту?

— Как только встречу женщину, которая станет для меня второй Лайлой. Кстати, я приобрел в Париже новую квартиру и нанял дочке няню-француженку.

Малик достал из кармана фотографию — круглолицая смеющаяся девочка играет с огромной роскошной куклой.

— Какая красавица! — воскликнула Амира, целуя глянцевую карточку.

— Скоро настанет день, сестренка, когда мы снова будем вместе — я все для этого сделаю — и опять станем единой семьей.

Проснувшись на рассвете, Амира беззвучно помолилась. Встав с постели, она окунулась в благоухающую миндалем ванну. Бахия протерла ее кожу мочалкой и вымыла дочиста французским мылом.

— А теперь займемся твоими чудесными волосами, — сказала служанка, вспенивая американский шампунь. Под конец она сполоснула волосы Амиры ромашкой. Точно так же когда-то Бахия готовила к свадьбе Джихан.

Завернувшись в толстое махровое полотенце, Амира выбралась из огромной мраморной ванны и растянулась в шезлонге. Бахия вышла и через минуту вернулась с кастрюлей, заполненной густым сахарным сиропом — домашним эпилятором. Раскатав массу по всему телу девушки, служанка стала снимать густой липкий слой, одновременно выдергивая волоски с рук, ног, под мышками и с лобка.

— Твоя кожа должна быть гладкой и нежной, как у ребенка, — приговаривала Бахия.

Амира громко вскрикнула, когда служанка принялась вместе с волосами отдирать сахарную вату от ее кожи.

— Мне больно, Бахия! Мне и правда очень больно!

— Конечно, больно, моя маленькая госпожа. А ты как думала — это же замужество. — Бахия улыбнулась, давая понять, что шутит, и нежно проворковала: — В таком виде ты очень понравишься мужу, а твой долг научиться угождать ему.

Закончив эту пытку, Бахия смазала кожу Амиры лосьоном из алоэ и оставила девушку в покое.

Из зеркала на Амиру смотрела незнакомая красавица. При ярком свете полуденного солнца, щедро осыпавшего своими лучами ее плечи, Амира была похожа на королеву, нет, на императрицу. На собранных в затейливый пучок волосах красиво сидела новая бриллиантовая диадема, от краев которой ослепительной вуалью спускались на плечи и кремово-белое великолепие свадебного платья сплетенные в замысловатый узор унизанные алмазами нити.

Закутанная в чадру из серого шелка, она ехала в королевский дворец, восседая в роскошном, дорогом лимузине Омара в сопровождении отца и тетушек. По случаю важного визита Омар Бадир был одет в белоснежное тоби тончайшего египетского хлопка. Поверх тоби он накинул отороченный золотом бежевый льняной бишт. Разодетых в шелка и кружева, увешанных золотом, напомаженных и надушенных теток было вовсе не узнать.

Из окна машины Амира королевским жестом приветствовала стоявших на обочине людей, которые желали ей счастья и возносили за нее молитвы всемогущему Аллаху. Празднества в аль-Ремале по случаю бракосочетания сына короля начались на рассвете, когда по распоряжению обоих родителей были заколоты сотни овец, а их мясо роздано бедным.

Много раз видевшая раньше королевский дворец, Амира была поражена его чудесным перевоплощением — огромное здание было похоже на благоухающий цветами фантастический сад. Ранним утром из Голландии были самолетом доставлены корзины с десятками тысяч бутонов разнообразных цветов. Тюльпаны, гиацинты, лилии и гладиолусы обрамляли стены многочисленных помещений дворца и длинные коридоры; двери, окна и перила широких лестниц были увиты гирляндами роз и гвоздик.

Отец проводил Амиру до ступеней главной лестницы, где ее встретили застывшие в бесстрастном молчании стражники. Поцеловав дочь в лоб и пробормотав: «Да хранит тебя Бог» — Омар вернулся в машину, которая отвезла его в дальний угол дворцового сада.

Там, под яркими полосатыми тентами, уже начался мужской праздник. До Амиры донеслись звуки песен, ритмичный бой барабанов. В воздухе был разлит острый аромат бараньих туш, целиком поджариваемых на открытом огне, и приправленного пряностями вареного риса.

Во дворце Амиру тотчас окружили ее юные кузины в белых одеждах и с длинными белыми свечами в руках. Женщины накинули чадры, тетя Наджла зажгла свечи, и эффа — торжественная, исполненная молчаливого достоинства процессия — двинулась по длинным сводчатым переходам дворца. Впереди шествовали маленькие девочки, за ними невеста в сопровождении тетушек. Медленно приближались они к главному залу для приемов.

Внезапно раздался звонкий хор сотен женских голосов, и Амиру охватила ни с чем не сравнимая радость. Когда невеста вошла в огромное помещение, освещенное сотней хрустальных люстр, собравшиеся там женщины и дети стоя встретили ее громкими аплодисментами. Ливанская певица Сабах в сопровождении мужского оркестра, скрытого за ширмой, запела «Далаа йа далаа» — «Обнимай меня, обнимай». Амира, принимая поздравления собравшихся, обошла просторный, залитый светом зал.

— Пусть у тебя будут одни только сыновья! — воскликнула одна из женщин.

— Тысячу ночей любви! — пожелала другая.

— Благословенной тебе старости! — прибавила третья.

Амиру усадили в золоченое, похожее на трон высокое кресло, и праздник начался всерьез. Это было настоящее пиршество: зернистая икра из Ирана; паштеты из Франции; баранина с рисом, приготовленная дюжиной самых немыслимых способов; запеченные голуби и жареные куры; изысканная рыба из Красного моря; выращенные в пустыне трюфели, жаренные с луком на сливочном масле; огромные блюда с фруктами со всего света; сладости и мороженое. Главным украшением стола был огромный свадебный торт, доставленный утром из Франции.

Пока служанки сервировали стол, Сабах пела низким, хрипловатым голосом об утраченной, обретенной и вновь утраченной любви. На глазах слушательниц блестели слезы: мелодия и слова песни будили в женщинах самые сокровенные чувства.

Сабах умолкла, и музыканты заиграли народные мелодии, передаваемые арабами из поколения в поколение на протяжении столетий. Ливанские танцовщицы исполнили танец живота, а потом выступала иллюзионистка.

Слышалась оживленная болтовня, прерываемая взрывами веселого смеха.

— А эта Амира вовсе не так уж красива, — говорила своей матери пухленькая тринадцатилетняя девочка. — Почему такой красавец, как принц аль-Рашад, выбрал в жены именно ее?

— Тсс. — Мать приложила палец к губам. — Принц Али — насиб Амиры, ее судьба. Подожди, через год-другой твой отец найдет и для тебя прекрасного принца, иншалла.

Раскрепощенные и почувствовавшие свободу женщины весело щебетали, наслаждаясь увеселениями и импровизированным показом мод. В тот день каждая женщина надела самые красивые вещи из своего гардероба. На некоторых красовались изысканнейшие европейские платья, на других — наряды, выполненные местными портными по моделям из западных журналов мод. Зал буквально переливался блеском драгоценных камней. Когда еще представится возможность блеснуть перед всеми не только богатством мужа, но и продемонстрировать свету его любовь и преданность?

Когда подали кофеи мятный чай, дюжина гостей двинулась в середину зала. Под аккомпанемент таблы (маленького барабана) и оуда (инструмента, похожего на лютню) они начали танцевать ремальский хороводный танец. Поначалу движения танцовщиц были медленными и по сравнению со страстными телодвижениями танца живота даже, пожалуй, вялыми. Но ритм постепенно убыстрился, и женщины закружились в чувственном, эротическом вихре.

Гости, сидевшие за столом, громко поощряли танцующих, выражая свое одобрение. По мере того как танцовщицы приближались к Амире, разговоры вокруг становились все более игривыми и непристойными. Амира вспыхнула до корней волос, слыша, как женщины высказывают догадки о том, что надето у нее под платьем и как быстро принц ухитрится все это снять. Дамы гадали, большой ли у Али член и насколько энергично он будет им пользоваться.

До глубины души смущенная фривольными разговорами, Амира тем не менее была просто счастлива: никогда еще она не была окружена столь искренним, бьющим через край весельем. Каждая минута праздника была подлинным наслаждением, и, когда тетушки сказали ей, что пора идти к мужу, Амира искренне огорчилась.

За дверью зала приемов Амиру ждал отец. С необычайно торжественным выражением лица Омар взял дочь за руку и повел ее по просторным коридорам и мраморным лестницам дворца, которому предстояло стать ее домом.

Остановившись перед дверью, богато отделанной черным деревом, он потрепал дочь по щеке.

Казалось, Омар собирается произнести какие-то серьезные слова, но вместо этого отец просто обнял Амиру.

— Да защитит тебя Аллах, доченька.

Из глаз девушки хлынули слезы. Как странно, подумала Амира. Как ждала она этого момента, как мечтала освободиться от удушающей опеки отца и теток, и вот эта минута наступила. И что же? Она не чувствует ничего, кроме грусти от расставания с чем-то родным и близким.

Амира поцеловала отца и осталась одна перед дверью покоев мужа. Она видела не очень четкие фотографии принца в газетах, кроме того, Али показывали по телевизору во время официальных праздников Ремаля. Интересно, каким он окажется в действительности?

Амира легонько постучала в дверь, она медленно распахнулась, приглашая ее войти в такие роскошные апартаменты, по сравнению с которыми дом ее богатого отца мог показаться бедной лачугой. Старинная европейская мебель, стены увешаны полотнами, виденными Амирой в книгах и альбомах репродукций, — Пикассо, Ренуар, Синьяк… Продолжать можно было бесконечно.

Элегантность принца Али была под стать обстановке покоев: белый шелковый халат с монограммой поверх изысканной пижамы. Али аль-Рашад оказался красив, как кинозвезда — тонкокостный, невысокий, но безупречно сложенный, с угольно-черными глазами и шелковистыми темными волосами; он был просто неотразим.

Целую минуту он молча созерцал Амиру, словно она была одной из его картин, затем улыбнулся.

— Пусть вечность будет так же прекрасна, как ты в это мгновение.

Амира испустила вздох облегчения.

Али протянул ей руку. Послушно и испытывая чувство, очень похожее на благодарность — в конце концов ее муж не оказался стариком, как муж Лайлы, — она вложила в его ладонь свои пальчики.

Он ввел Амиру в спальню, посредине которой высилась громадная китайская резная кровать ручной работы, украшенная золотом. Амира молчала, стараясь освоиться с расточительной роскошью королевского дома.

— Шампанского?

Она ужаснулась. Амира не была религиозной фанаткой и знала, что многие ремальцы пьют, несмотря на строжайший сухой закон, но сама она ни разу в жизни не пробовала вина.

Али протянул ей хрустальный бокал, наполненный пузырящимся жидким золотом.

— Успокойся, дорогая. Это тебе не повредит. Шампанское не вино, это текучее счастье.

Амира отхлебнула из бокала. Во рту закололо тысячью иголок.

«Какое странное ощущение», — подумала девушка.

— А теперь сними свою одежду, — улыбаясь и не меняя нежного тона, произнес Али.

Амира оцепенела. Конечно, она ждала этого предложения, но не думала, что все произойдет так внезапно. С молоком матери девушка впитала одну истину, которую вдалбливали ей всю жизнь, — надо всегда угождать мужу. И не только в первую ночь после свадьбы.

Если же она ослушается, ее отвергнут и с позором отошлют в дом отца, где она попадет в руки теток и со временем станет такой же, как они. Амира содрогнулась от этой мысли. Али по-своему растолковал ее реакцию и рассмеялся.

— Неужели так страшно быть со мной наедине? Подумай, все же ты как-никак моя жена.

Покраснев, Амира направилась в выложенную мрамором ванну, где она сняла свадебное платье и шелковое белье. Дотронувшись до прозрачных тонких трусиков, девушка остановилась. Сколько веселых шуток услышала она сегодня об этой детали туалета!

Амире не хотелось сердить мужа, но в то же время она не могла, просто физически не могла предстать перед ним совершенно обнаженной. Робко переступая босыми ногами и утопая в роскошном белом ковре, Амира вернулась в спальню.

Он не рассердился, на лице Али не отразилось даже раздражения, он смотрел на Амиру восхищенным взглядом.

— У тебя изумительное тело, — сказал он. — Подтянутое, стройное, сильное. Ты похожа на чистокровную лошадку.

Как ни странно, Амире понравился такой комплимент. Повзрослев, она постоянно мучилась, думая, что слишком высока, что у нее тонкие губы, что она недостаточно пышна, а ведь известно, что ремальские мужчины предпочитают толстушек. Но сейчас ей стало ясно, что Али она нравится, он не притворялся. Подведя Амиру к кровати, Али начал гладить ее, как котенка. Пригревшись в его объятиях, она позволила себе насладиться его целомудренной лаской. «Как это приятно», — подумалось Амире.

Кончиками пальцев Али коснулся ее груди. То ощущение, какое она испытала, попробовав шампанского, теперь охватило все ее тело. Так вот как выглядит тот запретный плод, о котором шушукаются и над которым посмеиваются бывалые женщины.

Но стоило Али попытаться коленом раздвинуть ноги Амиры, как девушка снова оцепенела.

Он остановился, больше удивленный, нежели рассерженный.

— Ты боишься меня, Амира?

— Нет, — запротестовала она. Единственное, чего сейчас действительно боялась Амира, так это разочаровать своего принца.

— Может быть, ты просто не желаешь сделать то, о чем тебе, конечно, не раз говорили и что ты обязана делать?

Амира опустила глаза. Как может она хотеть или не хотеть того, о чем не имела ни малейшего понятия?

— Если ты не хочешь, то нам нет смысла продолжать.

— Но это невозможно, — выпалила она. — Как же тогда?..

Она смущенно осеклась, не в силах продолжить свою мысль.

— Ах, вот в чем дело? — усмехнулся Али. — Ты беспокоишься о ритуальном показе крови как доказательства твоей добродетели? Дорогая, я не нуждаюсь в таком доказательстве, но если уж тебе так хочется исполнить обычай, то я, пожалуй, заменю твою кровь своей.

Взяв с ночного столика украшенный золотом стилет, Али закатал рукав пижамы.

— Скажи только слово, и я…

— Нет! Нет, я не хочу, чтобы ты… Я хочу сказать, что в этом нет никакой нужды.

Али положил стилет на место.

— Может быть, ты хочешь еще шампанского?

— Да, пожалуйста.

Когда Али поднялся, чтобы наполнить бокал, Амира украдкой посмотрела на него. Под пижамой угадывалось мускулистое, гладкое тело.

Быстро обернувшись, он перехватил ее взгляд.

— Ну и как? Я выдержал испытание, дорогая женушка?

Лицо Амиры стало пунцовым.

— Я не… Я хочу сказать, что я вовсе не хотела…

— Хотела, хотела, — поддразнивал жену Али. — Не надо быть такой скромницей, особенно если эти взгляды предназначены мне.

Амира схватила полный бокал и поспешно осушила его до дна.

— Не так быстро, Амира. Такие удовольствия надо растягивать.

Она хихикнула. Какое чудесное ощущение — в голове легко и пусто, кровать Али превратилась в уютный кокон. Обняв Амиру, Али страстно поцеловал ее в губы.

— Вот так-то лучше, — сказал он. — Пойми, это же не наказание.

Совершенно успокоившись и расслабившись, Амира откинулась на спину. Али снова начал гладить ее тело, проводя ладонью по бугоркам грудей и округлости живота. Когда рука Али добралась до бедер Амиры, она непроизвольно слегка раздвинула ноги, не испытывая больше ни малейшего страха. Когда его пальцы коснулись потаенного места — сначала очень нежно, а потом более уверенно, — она почувствовала, что внутри разливается непостижимо приятное тепло.

— Какое чудо, — прошептал Али, его черные глаза сверкнули. Когда по телу Амиры пробежала крупная дрожь, Али быстро раздвинув ей ноги, вошел в нее. Она вскрикнула, Али на мгновение остановился, а затем проник еще глубже и начал ритмично двигаться где-то внутри ее тела. Боль уступила место новому, неизведанному до тех пор чувству, оно поднималось, как жаркая волна, пока не затопило все существо Амиры новой радостью, радостью познания. Она снова закричала, но на этот раз не от боли, а от нестерпимого наслаждения.

Она не заметила — да и как она могла это заметить, — что ее муж не испытал оргазма.

Умиротворенная и успокоенная, Амира заснула, думая, что если это составляет суть замужества, то все остальное по сравнению с ним — бледное и пресное подобие жизни.

Медовый месяц

— Так почему все-таки в Стамбул? — спросил Али, откинувшись на спинку кресла в салоне личного самолета, предоставленного в распоряжение молодоженов на весь медовый месяц.

— Ну… все дело в том, что одна моя очень близкая подруга провела свой медовый месяц в Стамбуле. Она с таким волнением рассказывала о его красоте.

Али снисходительно улыбнулся, точь-в-точь как в тот раз, когда Амира впервые выразила желание побывать в городе, вызвавшем восхищение у Лайлы.

— Согласен, — произнес Али, — на человека, не видевшего мир, Стамбул и в самом деле может произвести впечатление. Но ты еще увидишь много других замечательных мест, можешь мне поверить.

Воображения Амиры было явно недостаточно, чтобы вообразить себе те «замечательные места», о которых столь небрежно отозвался Али. Пока молодая женщина искренне поражалась убранству самолета. Роскошный салон, великолепная спальня, мраморная ванна и отделанная с поистине королевским вкусом столовая, уставленная белоснежным китайским фарфором, хрустальными кубками и золотыми столовыми приборами. И хотя Али сам поднял в воздух «Боинг-727», в его распоряжении находился самый опытный пилот королевства и прекрасно подготовленный экипаж из пяти первоклассных летчиков и штурманов.

Потягивая из хрустального бокала апельсиновый сок на высоте сорок тысяч футов, Амира ощущала себя сказочной принцессой, и это чувство не покинуло ее после посадки в Босфоре.

В аэропорту молодоженов ждал лимузин, доставивший их в пятизвездочный «Хилтон», где Али забронировал фешенебельные апартаменты.

До этого дня Амире ни разу не приходилось бывать в отелях. Стамбульский «Хилтон» показался ей величественнее королевского дворца в аль-Ремале. Гостиница манила своими зелеными газонами, бассейнами, полными кристально чистой воды, и теннисными кортами. В вестибюле Амира во все глаза рассматривала светловолосых европейцев, так непохожих на ремальцев, красивых женщин, не носивших чадры, и демонстрирующих всем свои модные наряды.

Управляющий, лично проводивший молодоженов в номер, с гордостью сообщил, что совсем недавно в этих апартаментах останавливались американские кинозвезды Керк Дуглас и Энтони Квин.

У Амиры захватило дух от восторга. Американские кинозвезды — ни больше, ни меньше! Как только они с Али остались одни в номере, Амира бегом кинулась осматривать комнаты, поднимая занавески на окнах и шумно восторгаясь с головокружительной высоты видом раскинувшегося внизу города.

— Не будь такой деревенщиной. — Ласковая улыбка смягчила резкость слов Али. — То-то все европейцы думают, что арабы до сих пор живут в палатках и понятия не имеют о водопроводе.

— Ты, конечно, прав. — Амира замедлила свой бег. Замечание Али вовсе не расстроило ее, наоборот, молодая женщин вдруг осознала всю важность своей миссии — представлять свою страну и хранить достоинство королевского дома аль-Ремаля. Амира продолжала обходить номер медленным, размеренным шагом, подражая свободной походке виденных в вестибюле европейских дам.

— Браво! — воскликнул Али и захлопал в ладоши. — Сейчас ты выглядишь, как настоящая королева. Сегодня же я выведу тебя в свет. И сними чадру, пока будешь осваивать царственную походку.

— Ты говоришь серьезно? — не на шутку обеспокоилась Амира. — Без чадры по улицам Стамбула?

— Конечно, серьезно. Провозгласив Турецкую республику, Ататюрк отменил ношение чадры. Мы ведь не хотим выглядеть приезжими из средневековой глухомани, правда?

Вот так Амира вышла на улицы большого города с открытым лицом. Поначалу ее преследовало ощущение, что взгляды всех прохожих прикованы к ней, но потом это прошло, и молодая женщина почувствовала, как прохладный ветерок овевает ее волосы, а теплое солнце ласкает кожу.

Первым делом она попросила мужа показать ей дворец Топкапы. Бывший некогда резиденцией оттоманских султанов, этот дворец в наши дни стал музеем с изумительной коллекцией драгоценных камней: великолепных бриллиантов, рубинов и изумрудов, которыми султаны восхищались сами и дарили своим любимым женам. Будь ее воля, Амира осталась бы возле этих камней навсегда: ей так хотелось понять, что чувствовала Лайла, глядя на бесценные камни и надеясь на счастье в супружеской жизни.

Но Али не давал ей задерживаться подолгу на одном месте, он стремился осмотреть как можно больше экспонатов, время от времени делая пометки в записной книжке.

— Я надеюсь, ты не возражаешь двигаться побыстрее, дорогая, понимаешь, по приезде я должен буду изложить королю свои соображения по организации у нас музейного дела.

Амира не возражала. Она искренне поражалась образованности Али и страшно жалела, что ее познания в истории искусств столь ограниченны. Али, со своей стороны, с видимым удовольствием разыгрывал роль учителя и гида одновременно, когда они с Амирой обходили стенды расположенного неподалеку археологического музея — хранилища свидетельств жизни древних цивилизаций Междуречья и Страны хеттов.

Потом настал черед храмов Стамбула: величественной Айя-Софии с ее византийскими интерьерами и огромным куполом мечети султана Ахмеда с ее тончайшими фресками, благодатной Сулеймании, где были похоронены Сулейман Великий и его жена.

После короткой остановки в маленьком прибрежном ресторанчике, где они полакомились настоящими турецкими деликатесами, Али и Амира направились на Капалы-Карси — огромный крытый рынок.

— Можешь покупать все, что твоей душе угодно, — великодушно позволил Али, явно наслаждаясь выражением восторженного изумления, мелькнувшего в глазах его молодой жены.

— Этот рынок похож на пещеру Али-Бабы, — вырвалось у Амиры. — В аль-Ремале я не видела ничего подобного.

— И не могла видеть. У нас просто нет такого рынка. Мне говорили, что здесь больше четырех тысяч лавок и через рынок проходит более шестидесяти улиц.

Выбор был поистине огромен: ткани из шерсти и тончайшего шелка, гобелены времен оттоманской империи, серебряные украшения с янтарем и ониксом, европейские духи, инкрустированная перламутром мебель, бронзовые кофейники, подносы и канделябры, ковровые сумки и обувь, медная и бронзовая кухонная утварь. От такого изобилия у Амиры закружилась голова.

Не желая показаться алчной или инфантильной, Амира спокойно шла мимо лавок, восхищенно поглядывая то на великолепные гобелены, то на фигурные флакончики с парфюмерией.

Торговцы наперебой зазывали к себе молодую чету, предлагая посмотреть товар и выпить чашку ароматного чая. Али отвечал им сдержанной королевской улыбкой. Наконец Амира сделала выбор: ей приглянулись шелковый настенный ковер и инкрустированный перламутром антикварный письменный стол. Невзирая на свои несметные богатства, Али исполнял традиционный ритуал, ожесточенно торгуясь с хозяином лавки, как нищий бедуин.

— И это все? — разочарованно спросил Али у жены, когда покупки были сделаны. — Ты больше ничего не хочешь?

Амира нерешительно кивнула, думая, не разочаровала ли она мужа столь непритязательными запросами. Али рассмеялся:

— Ты слишком мало общалась со взрослыми женщинами. Тебя так и не научили командовать мужем. Твои тетушки могли бы привить тебе больше требовательности.

Амира, насупившись, молчала. Неужели Али разыгрывает ее? Это правда, ее не учили «вертеть» мужем. Она всегда думала, что достаточно выполнять его требования и угождать его желаниям.

— Не принимай мои слова так близко к сердцу, — сжалился над женой Али — я просто пошутил, решил тебя немного подразнить. На самом деле я очень тронут тем, что материальное так мало тебя интересует. Тем легче я смогу тебя развратить, — пошутил он.

Совершенно инстинктивно, боясь упасть в глазах Али, Амира не стала говорить принцу, что он прав. Поэтому ближе к вечеру, собираясь на обед, Амира решила надеть модное парижское платье и сапфировое ожерелье — подарок матери, чтобы понравиться Али. Она была вознаграждена тихим изысканным комплиментом.

Молодожены пообедали в старинном импозантном стамбульском отеле «Пера-палас».

— Я так и знал, что тебе здесь понравится, — сказал Али, видя с каким восторгом рассматривает Амира лепные украшения стен громадного зала ресторана. — В этом отеле останавливалась Грета Гарбо. Бывали здесь Агата Кристи и Мата Хари, Джозефина Бейкер и Лев Троцкий. Я уж не говорю о многочисленных королях и королевах. И вот теперь здесь обедает принцесса аль-Ремаля Амира.

Амира захлопала в ладоши и рассмеялась.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мне рассказывал об этом один парень из американского консульства. Он притащил меня в этот ресторан, мы выпивали, и он поведал мне историю этого отеля, построенного в девятнадцатом веке, наверное, специально для богатых пассажиров Восточного экспресса.

Как он внимателен и заботлив, подумала Амира. И как элегантен. Как безупречно говорит он по-французски, делая заказ. Никто еще не был так предупредителен с Амирой: принц предложил ей первой попробовать ломтик жареного фазана, прежде чем сам приступил к еде.

Амира решила не оставаться в долгу, поэтому, когда муж предложил ей посетить ночной клуб — «…хочу, правда, предупредить тебя, что все представление сведется к средневековому танцу живота и паре банальных песенок», — она, посмотрев на его припухшие веки, решила, что Али изрядно устал.

— Может быть, нам лучше вернуться в отель? — предложила Амира.

Сказав это, она покраснела до корней волос: Али мог расценить ее слова как бесстыдный намек. Против ожидания он с готовностью согласился, и Амира, успокоившись и стесняясь самой себя, представила себе предстоящую близость.

Однако, когда молодожены вошли в лифт, Али нажал кнопку этажа, где располагалось казино.

Помещение было заполнено разодетыми в пух и прах мужчинами и женщинами. Воздух, казалось, пульсировал от охватившего посетителей азарта здесь в мгновение ока выигрывались и проигрывались целые состояния. Определенно, отцу Али, королю аль-Ремаля, вряд ли бы понравились забавы сына, но Амира предпочла промолчать.

С видом опытного завсегдатая подобных заведений Али сел за стол, где по-крупному играли в двадцать одно, и небрежным жестом швырнул на скатерть толстую пачку долларов, не удосужившись пересчитать полученные фишки. Через мгновение рядом с Али бесшумно появилась официантка в строгом костюме.

— Бутылку «Гленливет», — бросил ей Али.

Движения Али были медленными и необычайно спокойными. Казалось, он немного скучает.

Едва заметным движением мизинца он давал понять, берет ли еще карту или нет. В течение часа Али удвоил количество своих фишек. Амира не знала правил игры, но по репликам окружающих болельщиков поняла, что Али играет очень неосторожно, с частыми «переборами». Скоро собралась толпа желающих поглазеть на темноволосого красавца принца в безупречном вечернем костюме. Сам Али был совершенно невозмутим. Его глаза оставались абсолютно спокойны.

Амира покорно стояла за спинкой кресла мужа, надеясь, что скоро он наиграется и они уйдут к себе в номер. Однако Али снова и снова наполнял свой стакан и продолжал играть, небрежно перебирая перед собой на столе столбик фишек, словно это были ничего не значащие костяшки. Столбик этот то уменьшался, то снова вырастал.

— Вот это нервы, — пробормотал стоявший у стола мужчина, — берет карту, когда на руках у него семнадцать.

Али безмятежно улыбался. Ему пришла тройка пик — он выиграл. Казалось, Али было все равно: выигрыш, проигрыш, главное — игра. Амира не понимала, чего добивается муж, и не могла дождаться, когда же он решит покинуть казино. Она была готова ждать, но усталость становилась просто невыносимой.

— Может быть, мы пойдем, Али, уже так поздно?

Али оглянулся на жену — в его глазах мелькнуло бешенство, столь мимолетное, что Амира подумала, что это ей показалось.

— Дорогая, если ты устала, возвращайся в номер, — сказал Али через несколько минут совершенно спокойным голосом.

Амира колебалась. Может, ей следует остаться, или Али на самом деле предпочитает, чтобы она ушла? Но в конце концов усталость и желание спать взяли верх. Амира решила уйти.

В их номере царил идеальный порядок. Рядом с ее ночной рубашкой была аккуратно сложена шелковая пижама Али, выглядевшая сейчас немым укором. Неужели для него игра притягательнее, чем юная жена? Если так, то почему? На это у Амиры не было ответа. Ей на ум пришла байка, рассказанная когда-то Бахией. Когда в домах еще не было ванн, женщины после ночей любви ходили в хаммам — общественную баню. Бахия со смехом рассказывала, что молодух всегда можно было отличить от прочих: она ходила в хаммам каждый день, вплоть до рождения ребенка. Потом пыл мужа остывал, и женщина ходила в баню все реже и реже.

Да, Амира слышала и от других, что во время медового месяца мужчины бывают ненасытны и бесконечно долго готовы терзать своих молодых жен. Амира уснула, не успев как следует обдумать положение, в котором оказалась.

Проснувшись, она увидела одетого в вечерний костюм Али, который спал рядом с ней.

Шелковая пижама была брошена на пол. Молодая женщина не знала, что делать, но голод заставил ее встать с постели. Она осторожно прошла в гостиную и по телефону позвонила в ресторан, она видела, как это делал Али.

Она заказала свежие фрукты, чай, кофе, тосты и сладкие булочки. Одевшись, Амира встретила вскоре появившуюся официантку и попросила ее сервировать стол на террасе, откуда открывался чудесный вид на парк, раскинувшийся вокруг отеля.

Услышав в спальне шум, Амира на цыпочках подошла к двери и заглянула внутрь. Али беспокойно ворочался на постели. Она тихонько окликнула мужа по имени. Али открыл глаза — взор его был мутным и бессмысленным.

— Принести тебе кофе? — спросила Амира.

— Виски, — коротко отрезал Али.

Она была изумлена, но ничего не сказала. Али — ее муж и она, как примерная жена, не имеет права задавать ему лишних вопросов.

— На Западе, Амира, это называется похмелье. При таких делах виски — первейшее и лучшее лекарство.

Она принесла мужу бутылку и рюмку. Али захватил и то, и другое в туалет, потом в ванную. Амира слышала, как он включил душ.

Через полчаса он вернулся, улыбающийся и посвежевший.

— Вот так лучше, не правда ли? — спросил он довольным тоном.

Амира улыбнулась ему в ответ. Али и вправду окончательно пришел в себя. Она от души надеялась, что сегодня вечером он не будет снова так много пить.

Однако следующие несколько дней прошли по ставшему уже привычным сценарию: несколько часов осмотра достопримечательностей, покупки в европейских бутиках и изысканный обед в ресторане. Вечера посвящались Амире: она впервые в жизни побывала на балете («Жизель») и в опере («Мадам Баттерфляй»). Ночью Али направлялся в казино и, играя до утра, каждый раз напивался до бесчувствия, предоставляя Амире спать в одиночестве.

На пятый день медового месяца, когда Амира была уже готова взбунтоваться, Али вдруг объявил, что сегодня у них будет особенный, чудесный вечер.

В тот же день роскошная яхта, плавно покачиваясь, понесла молодоженов по водам Босфора между европейским и азиатским берегами. Али продолжал исполнять роль гида.

— Дворец Долмабахча, — говорил он, указывая на сказочный белоснежный замок, выстроенный в стиле турецко-индийского барокко. — Он был построен султаном Абдулмеджидом как летняя резиденция. Здесь он наслаждался прохладным бризом, который обвевает сейчас нас с тобой.

Амира закрыла глаза, отдавшись приятной истоме. Было такое чувство, словно муж вернулся к ней после недолгой, но мучительной разлуки. Никакого шотландского виски и никаких казино. Сегодня Али решил побыть с женой.

Одетый в белое стюард принес шампанское и бюрек — трубочки из слоеного теста с брынзой и специями. Потом появились голубцы в виноградных листьях и артишоки в масле вместе с люля-кебабом и йогуртом. На десерт были поданы фрукты.

— Еда простая, но очень здоровая, правда? — спросил Али.

— Да, — согласилась Амира. — Если ты захочешь, я смогу дома приготовить все эти блюда.

— На королевской кухне есть турецкий повар, — заметил Али, но, заметив огорчение жены, поспешил добавить: — Но я буду просто счастлив, если ты проследишь за тем, как он готовит для нас.

— Я сделаю все, что ты захочешь — нежно улыбнувшись, сказала Амира.

Когда унесли грязную посуду, молодожены откинулись на мягкие подушки. Плавная качка ласкового, спокойного моря убаюкивала. Али гладил жену по голове в такт движениям яхты, и Амира тихо уснула, заинтригованная своим безумно красивым, но весьма загадочным мужем.

Супружеская жизнь

Скучные, заполненные прекрасным ничегонеделаньем дни и долгие сонные вечера — таков был распорядок жизни Амиры в королевском дворце. Как же быстро она к нему привыкла, точно так же, как к массажистке, разминавший ее мышцы, к парикмахеру и визажистке, к гадалке, предсказывающей будущее.

Родительский дом был полон разнообразных удобств, но то, что Амира увидела во дворце, превосходило самое смелое воображение. Что бы Амира ни пожелала, это тут же оказывалось под рукой. Если вдруг чего-то нельзя было найти во дворце немедленно, то это что-то на следующее же утро доставалось самолетом из любой точки земного шара. Еда, одежда, электроника, дамские безделушки и развлечения — Амира ни в чем не знала отказа.

Уезжая за границу, Али всегда брал с собой жену. Амира посещала концерты и спектакли, оперы и балеты. Она увидела все легендарные места, о которых мечтала еще в детстве.

Свобода за границей была полная, там Амира ни разу не показалась на улице с закрытым лицом. Эти поездки были для молодой женщины мечтой наяву, грезами, ставшими реальностью. А потом следовало возвращение в тесный мирок аль-Ремаля… Амира не раз задавала себе вопрос: где в этом мире реальность, а где прекрасный сон?

Во дворце она редко бывала одна, но почти всегда испытывала одиночество. Дворец, особенно его женская половина, был густо заселен королевскими женами и наложницами, их дочерьми и золовками. Даже Зейнаб, у которой был свой дом, большую часть времени проводила во дворце.

Главным лицом на женской половине была, разумеется, королева Фаиза. Именно она настояла на строительстве общей бани — хаммама. И вот Амира сидит на мраморной скамье в просторном банном зале, стены которого выложены мозаичной плиткой в голубых и зеленоватых тонах. Под потолком расположены окна, пробитые в форме ограненных алмазов, вдоль стен тянутся трубы с кранами, через которые в баню подается горячий пар. Из вмонтированной в стены стереосистемы целый день тихо льется легкая музыка, которую так любит королева.

Фаиза считает, что ходить в хаммам — это старинный обычай, достойный того, чтобы его придерживаться.

— Все это чепуха, — утверждает Зейнаб, привольно раскинувшаяся на соседней скамье. — Фаиза придумала устроить хаммам, чтобы иметь лишний повод поворчать и придраться.

За полгода замужества Амира очень многое узнала о закулисной стороне дворцовой жизни от неисправимой сплетницы Зейнаб, которая утверждала, что королева распоряжается и любовными утехами своего августейшего супруга.

— Присмотрись, — говорила Зейнаб, — и ты сама все поймешь. Когда король становится не в меру раздражительным и начинает срываться по пустякам, мать понимает, что ему нужна новая женщина. И она ее находит — отыскивает молоденькую, смазливую девственницу. Девицу под тем или иным предлогом посылают в спальню к королю, и voila[2], все устраивается отличнейшим образом. Когда король вновь становится раздражительным и злым, девицу куда-нибудь пристраивают, а вместо нее приводят другую. Здорово, правда?

Не это ли имел в виду Али, говоря о курсе обучения на тему «Как управлять мужчиной»?

Муж иногда срывался по пустякам и бывал беспричинно раздражительным, но Амире не приходило в голову подыскать девушку и послать ее в спальню Али. В глубине души молодая женщина понимала, что проделки Фаизы были жестом отчаяния. Главное в аль-Ремале — сохранить лицо, а кого волнует, какой ценой это дается?

Амира вздохнула и подставила спину служанке, растиравшей ее кожу мягкой мочалкой. К своему удивлению, Амира очень быстро научилась получать удовольствие от посещения хаммама.

Когда служанка занялась волосами Амиры, подкрашивая их хной, Зейнаб окликнула своих детей — мальчика и девочку, которые шумно резвились в огромной мраморной ванне.

— Хасан! Бахия! А ну, быстро вылезайте! Сейчас няня будет вас мыть. В ответ дети только смеялись, продолжая брызгать друг на друга теплой водичкой.

«Как они счастливы — эти малютки, — подумала Амира, — которые могут свободно бегать, где хотят, и голенькими купаться вместе, словно это самая естественная вещь на свете».

Дверь бани внезапно распахнулась, и вошла королева, закутанная в расшитое шелком и серебром турецкое банное полотенце.

— У тебя есть какие-нибудь новости, Амира?

Амира почтительно поднялась навстречу Фаизе, тоже завернувшись в полотенце.

— Пока нет, мама, но скоро будут, по милости Всемогущего.

— Что ж, будем надеяться.

Амира опять уселась на скамью, но ее спокойствие мгновенно улетучилось. Королева, естественно, интересовалась ее беременностью, а она все не наступала, но как объяснить свекрови, что в этом нет вины невестки? Как найти слова, чтобы объяснить королеве, что трудно забеременеть при такой хаотичной и непредсказуемой половой жизни?

За несколько месяцев замужества Амира поняла, что в Али уживаются две совершенно разные личности. Временами муж бывал добрым и внимательным, живо интересовался переживаниями жены, нежно обнимал ее в постели, говорил о самолетах, на которых летал, и о тех изменениях в жизни аль-Ремаля, которых он собирался добиться. В такие моменты Амира была счастлива, ей казалось, что они с Али могут быть не только супругами, но и близкими друзьями.

Но часто Али бывал зол и раздражителен, он терял самообладание от совершенно невинных пустяков и, являясь в спальню Амиры совершенно пьяным, буквально насиловал ее, пользуясь своим супружеским правом. Но это была единственная возможность забеременеть, и Амира стоически терпела издевательства пьяного мужа, как и следует покорной и преданной жене.

Праздник по поводу столь значительного события, как открытие аль-Ремальского музея культуры, был устроен с подобающей случаю торжественностью, но в то же время довольно скромно. В честь западных гостей — служащих нефтяной компании, дипломатов и их жен — Али пригласил английский симфонический оркестр, который должен был исполнять исключительно классическую музыку, так как не предполагалось устраивать никаких танцев, никакого общения между мужчинами и ремальскими женщинами и, естественно, никаких возлияний.

Только благодаря усилиям Али удалось убедить королеву и принцесс присутствовать на торжестве — в традиционной одежде и в отдалении от мужчин-иностранцев. Скучающая в группе принцесс Амира попыталась вовлечь в разговор Муниру:

— Я сегодня получила весточку от моей бывшей гувернантки, мисс Вандербек. На следующей неделе я хочу пригласить ее к себе, и мне кажется, что ты получишь удовольствие, присоединившись к нашему обществу. Она очень интеллигентная и красивая женщина.

— Красивая женщина обычно лишена духовности и интеллекта, — отрезала Мунира.

— Как ты можешь это утверждать? — запротестовала Амира. — На свете много достойных и вместе с тем очень красивых женщин.

— Достоинство — это еще не признак истинного интеллекта.

— Но тогда что? — спросила Амира, которой очень не понравился менторский тон Муниры.

Та пожала плечами, словно желая сказать: «Что с тобой говорить, если ты не способна понять столь очевидных вещей?»

— Не обращай на нее внимания, — вмешалась в разговор добродушная Зейнаб. — Она просто ревнует тебя: ты красива, замужем, да к тому же еще и умна. А этого моя дорогая сестрица не в состоянии пережить. Для нее это было бы слишком несправедливо.

Мунира метнула на сестру сердитый взгляд, но промолчала. Амира, мысленно вздохнув, согласилась со словами Зейнаб. Новоиспеченная принцесса потратила немало сил и времени, чтобы добиться расположения Муниры, но все тщетно. Но Амира не теряла надежды заинтересовать золовку своими занятиями, любовью к книгам и любопытством к событиям, происходящим за пределами королевского дворца.

Зато Али, кажется, переживал свой звездный час. Окруженный репортерами изданий, пишущих для иностранцев, работавших в аль-Ремале, и камерами единственной в стране телевизионной компании, он растолковывал собравшимся важность открытия музея.

— Для нас, жителей так называемой развивающейся страны, очень важно осознать, что некогда на нашей земле существовала великая цивилизация. Обучая наших детей на примерах великих предков, мы сможем пробудить в наших гражданах национальное самосознание и чувство собственного достоинства.

Собравшиеся весьма благосклонно приняли речь Али, а при виде выстроенного в восточном стиле современного здания музея Иностранные гости разразились бурными аплодисментами.

К концу праздника Али был в прекрасном расположении духа.

— Как тебе понравился прием, дорогая? — спросил он Амиру. — Мне кажется, это был грандиозный успех.

— Мне тоже так кажется, — ответила Амира. — Вот только мне хотелось бы…

— Продолжай, продолжай! Скажи мне, чего тебе хочется, дорогая.

— Не знаю, просто мне хотелось бы быть полезной в деле образования и…

— Почему бы тебе не поучиться в колледже, о котором ты говорила? — с готовностью поддержал разговор Али. — Ты бы чувствовала себя занятой важным делом. Хотя…

— Хотя — что?

— Хотя, может быть, ты боишься обидеть мою сестру Муниру? — улыбаясь, поинтересовался Али. — Она считает себя единственной интеллектуалкой во дворце и вряд ли потерпит рядом с собой конкурента.

Амира рассмеялась.

— Я уверена, что Мунира не обидится. Но что я потом буду делать со своим дипломом?

— Найдется много дел, Амира. Ты станешь образованной женой и матерью, тебе же просто цены не будет. Это во-первых. А во-вторых, наберись терпения, и ты сможешь принять участие в происходящих в стране изменениях. Они, конечно, будут постепенными, но зато необратимыми. Главное — не гнать лошадей. Новые веяния уже пробивают себе дорогу.

Например, еще несколько лет назад отец ни за что не допустил бы такого праздника, который состоялся сегодня по случаю открытия музея.

Словно для того, чтобы доказать свою правоту, Али пригласил на семейный обед иностранного гостя.

— Сегодня мы принимаем доктора Филиппа Рошона, — объявил Али. — Он приехал в аль-Ремаль лечить моего отца, и я пригласил его отобедать с нами.

Амира была поражена. Доктор Рошон был блестящим врачом и диагностом, известным не только у себя во Франции, но и в странах Среднего Востока. Обычно такие обеды проходили исключительно в мужской компании. То, что Али пригласил врача на совместную трапезу с женой, действительно говорило о немалом прогрессе.

— Можешь надеть одно из платьев, купленных во Франции, — добавил Али. — И не закрывай лицо.

Амира была шокирована и приятно удивлена.

Впрочем, те же чувства испытывала вся женская половина обитателей дворца. Старшие были шокированы, молодые скорее просто взволнованы. Амиру обуревали и те, и другие чувства. Не важно, как она одевалась за границей, в аль-Ремале жена принца свято соблюдала традиции и не показывалась на людях без чадры.

Амира тщательно продумала меню предстоящего обеда и дольше, чем обычно, занималась своим туалетом. К назначенному времени она без ставшей привычной накидки чувствовала себя голой. Когда наконец приехал француз, это ощущение только усилилось.

— Мир тебе, Али, — звучным низким голосом произнес Филипп Рошон.

— Мир и тебе, итфуддал, доктор, что вы оказали честь нашему скромному дому, — ответил Али. — Позвольте представить вам мою жену.

Филиппу Рошону было около сорока, но в черных волосах уже проглядывала седина. Ростом врач был ненамного выше Али, но окружавшая его аура и внутренняя сила делали доктора почти величественным.

Самое сильное впечатление производили его глаза.

Филипп Рошон приветствовал Амиру по-арабски с изысканной куртуазностью: «Ваше высочество, вы оказываете своему покорнейшему слуге слишком большую честь» — однако его глаза, голубые, как нормандское небо, были гораздо красноречивее.

Амира впоследствии часто вспоминала этот взгляд Филиппа. Это был самый искренний комплимент, какого она когда-либо удостаивалась. (Али время от времени продолжал называть ее красавицей, однако при этом в его тоне проскальзывали нотки самодовольного собственника, превращавшие похвалу в дежурную фразу.)

— Нет, это гость оказывает честь хозяевам, — с не меньшей учтивостью ответила французу Амира.

— Довольно, — рассмеялся Али. — Мы не на дипломатическом приеме и не в школе хороших манер. Сегодня мы все делаем на западный манер. Так что, доктор, прошу вас, называйте меня Али, а мою жену Амирой.

— Хорошо, но тогда и вы называйте меня Филиппом. — Доктор чисто по-галльски пожал плечами и улыбнулся, демонстрируя шутливую покорность.

Подали шампанское.

— Скажите, Филипп, каким вы находите моего отца?

Врач усмехнулся.

— Я ничего не могу поделать с недомоганиями короля. Не хочу показаться невоспитанным, но дело в том, что ваш отец ведет себя, как гурман, разгулявшийся в трехзвездочном ресторане. А ведь он далеко не юноша. Мне говорили, что вы можете влиять на него, так, может быть, вам удастся убедить его соблюдать некоторую умеренность в еде. К моим советам, кажется, он не очень-то прислушивается.

Али воздел к небу руки, демонстрируя свою полную беспомощность в этом вопросе.

— Мой отец прислушивается к моим советам только тогда, когда они не касаются еды. Но у него железное здоровье, Филипп. Думаю, что он и нас с вами переживет. Да что там, я просто в этом уверен.

Обед, приготовленный специально для Филиппа лучшим дворцовым поваром, начался тем не менее с паштета из гусиной печенки, доставленного утром самолетом из Страсбурга. Потом подали перепелов с рисом и салат из молодой зелени, заправленный винным уксусом и нежнейшим кунжутовым маслом.

— Примите мое восхищение столь вкусным обедом, — обратился Филипп к Амире. — Я много лет не ел таких деликатесов.

— Вы очень добры, Филипп, — ответила Амира, — но я не заслуживаю ваших похвал. Все это приготовил наш повар Фахим.

— И тем не менее я хочу поблагодарить именно вас. Уверен, что только под вашим руководством повар трудился столь вдохновенно.

Вспыхнув, Амира потупила глаза.

— Али рассказал мне, что вы заочно проходите университетский курс, Амира. Скажите, что именно вас интересует?

— Я еще не определилась. Сейчас занимаюсь всем понемногу — литературой, историей, естественными науками, чуть-чуть философией. Но пока я только прицениваюсь. Знаете, так бывает, когда попадаешь в роскошный магазин — глаза разбегаются и не знаешь, что выбрать.

Филипп ласково улыбнулся, вокруг его голубых глаз собрались мелкие морщинки.

— Это очень образное сравнение, Амира. Я желаю вам подольше оставаться на распутье. А что касается специализации, то для этого у вас еще впереди уйма времени.

Амира наслаждалась похвалой Филиппа. До сих пор никто еще не воспринимал ее столь серьезно. Ей страшно нравилось, что этот человек как само собой разумеющееся допускал необходимость для нее продолжать образование и даже выбрать какую-либо специальность.

За десертом из чисто арабских сладостей Али заговорил об искусстве Филиппа Рошона как диагноста.

— Я слышал, что вас называют медицинским Шерлоком Холмсом.

Филипп расплылся в довольной улыбке.

— Я воспринимаю ваши слова, Али, как высочайшую похвалу. Кстати, могу рассказать один забавный случай из моей практики, уж коль мы заговорили о знаменитом сыщике. Некий господин страдал параличом левого предплечья — от локтя до кончиков пальцев. Первая мысль была об инсульте, но других признаков этого заболевания не было. Другой причиной могло быть нечто вроде паралича Белла, который бывает либо от травмы нерва, либо от его вирусного поражения. Иногда такой паралич случается от пользования костылем, который вызывает сдавливание лучевого нерва. Но тот человек никогда в жизни не пользовался костылями, более того, он клялся и божился, что никогда не травмировал свою многострадальную руку. Признаться честно, я не знал, что и думать. Потратив массу времени на разнообразные исследования, я ни на йоту не сдвинулся с мертвой точки и начал было уже подумывать, что имеется какая-то психосоматическая причина. Короче, я оказался в тупике. Но как-то утром, сам не знаю почему, я отменил свои плановые консультации и отправился в офис загадочного пациента. Он был удивлен и встревожен моим неожиданным посещением. Кабинет его был обставлен солидной старинной мебелью — массивный дубовый письменный стол и деревянное кресло с высокой спинкой. Я не успел пробыть у больного и одной минуты, как раздался телефонный звонок. Пациент взял правой рукой трубку, а левую привычным, неосознанным жестом закинул на спинку кресла, буквально повиснув на ней. Когда я увидел это, то спросил, сколько времени в день он разговаривает по телефону.

— Бывает, что по нескольку часов, — ответил больной. Затем он перехватил мой взгляд — я как раз смотрел на его руку, закинутую на спинку кресла. Мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Причина стала совершенно ясна. Через два месяца этот человек забыл о своем параличе.

Амира засмеялась.

— Это же просто чудо, — восхищенно воскликнула она. — Я бы тоже хотела научиться такому искусству.

— Но вы вполне можете им овладеть, — произнес Филипп, глядя на Амиру с не меньшим восхищением. — Оно доступно очень и очень многим. Понимаете, в медицине я всего-навсего ремесленник, — продолжал Филипп, внезапно погрустнев. — Настоящее искусство — исцелять мозг, управляющий чудесным созданием, человеческим организмом. Доведись мне выбирать заново и будь я так молод, как вы, Амира, то специализировался бы в психологии.

Об этих словах Филиппа Амира вспоминала потом всю жизнь. В тот миг она прозрела свое будущее.

Амира была в восторге от вечера, ей хотелось, чтобы он продолжался вечно, но после второй чашки кофе Филипп с видимым сожалением поднялся из-за стола.

— Увы, но завтра я улетаю первым рейсом. Придется рано вставать. Но пообещайте мне, что позволите отблагодарить вас за гостеприимство. Почту за честь, если, будучи в Париже, вы нанесете мне ответный визит.

Склонившись над рукой Амиры, он запечатлел на ней пламенный поцелуй.

Амира отправилась спать, не заметив испытующего взгляда Али, которым тот проводил ее.

Молодая женщина вновь и вновь переживала прикосновение Филиппа, вспоминала звук его голоса и пронизывающий взгляд его голубых глаз.

Чья-то рука легла на грудь Амиры, пальцы начали нежно поглаживать сосок. Женщина застонала от предвкушения наслаждения. Было еще темно. Тихий предрассветный час. Но прикосновение вдруг стало грубым. Сильные пальцы изо всех сил сдавили ей грудь. Амире стало больно, она попыталась сбросить с себя железную руку, но получила в ответ хлесткий удар, от которого окончательно проснулась. Рядом с ее постелью стоял Али с покрасневшим от гнева лицом.

— Слушай меня внимательно, женщина, — процедил он сквозь зубы. — Слушай и запоминай. Я здесь решаю, ты поняла меня? Я решаю, что должно происходить в этой постели и вне ее, и так будет до тех пор, пока ты не умрешь.

Едва дыша и широко раскрыв глаза, Амира слушала мужа. Почему он так зол? Откуда он узнал, что она уснула с мыслью о другом? Как он догадался, что ей были небезразличны прикосновения Филиппа? В поисках ответа она посмотрела в глаза мужа, но его лицо было непроницаемо. Не говоря больше ни слова, Али повернулся и вышел из спальни.

Днем Амира обнаружила на двери спальни лист пергамента с одной сурой из Корана: «Если ты опасаешься, что они (твои жены) отвергнут тебя, вразуми их и прогони на другое ложе; недрогнувшей рукой побей их. Если они после этого подчинятся тебе, то более не беспокойся ни о чем. Высок и всемогущ Аллах».

Впервые за все время замужества Амира поняла, что боится своего супруга.

Материнство

— Ты уверена, Амира? Вправду уверена?

— Да, доктор сегодня сказал, что ошибки быть не может.

Али упал на колени перед женой и начал целовать ее руки.

— Это лучший подарок, Амира, и не только для меня, но и для моего отца. Отныне ты стала настоящей королевой.

— Радость твоя и короля — моя радость, — с неподдельной искренностью произнесла Амира. Страх перед бесплодием отступил, с этого момента все: король, королева мать и золовки — знали, что Амира — полноценная супруга принца.

Она положила руку на живот, стремясь представить себе биение зародившейся там новой жизни, и в это мгновение ее больно поразило горькое воспоминание о несчастной Лайле.

Бедная Лайла! Амира вспомнила, как несчастная молила Аллаха даровать ей мальчика — мальчика, чтобы его не постигла злая судьба матери. Амира тоже надеялась, что родит мальчика, ибо каждый отец мечтает о сыне, но умом понимала, что самое главное — произвести на свет здорового ребенка. Значит, до родов надо как можно лучше заботиться о себе и заполнить досуг любимым занятием.

Амира решила заняться прилежной учебой.

Вдохновленная словами Филиппа Рошона о том, что ее жизнь может стать чем-то большим, чем просто деторождением, она решила добавить к заочному курсу, который проходила в Каирском университете, цикл основ психологии. Книги, которые она теперь читала, были настоящим «Сезам, откройся!» в неведомый мир, о котором Амира раньше не имела ни малейшего представления. В них рассказывалось, как найти дорогу в святая святых человеческого мозга, как он устроен и как отвечает на сигналы внешней среды.

Начав штудировать учение Фрейда о сновидениях, Амира в глубине души надеялась познакомиться со стройным, тщательно разработанным объяснением того, что происходило с ней самой, пока она взрослела. Но, к ее удивлению, знаменитый психоаналитик предполагал, что почти все образы, возникающие у человека во сне, и многие мысли наяву так или иначе связаны с половой деятельностью. «Неужели он прав?» — удивлялась Амира. Она всегда считала себя не слишком поглощенной вопросами пола. Тем не менее стоило ей открыть книгу по психологии, как перед глазами немедленно возникал Филипп, пронизывающий ее взглядом и целующий ее руку.

Но, даже предаваясь грезам о чужом мужчине, Амира прекрасно помнила о том, что Али давно перестал донимать ее своими и без того редкими сексуальными притязаниями. Сам он объяснял это заботой о будущем ребенке, хотя доктор сказал, что воздерживаться надо только в последний месяц беременности. Амира отнюдь не тосковала о той «любви», которой занимался с ней муж, но ей недоставало ласковых мужских объятий и нежности. Хорошо хоть, что ее каждый день растирали ланолином: Зейнаб считала ланолин лучшим средством профилактики от растяжения кожи на животе.

Но, несмотря на свою холодность в постели, Али всячески баловал жену. Чтобы поощрить ее занятия, принц велел обставить спальню Амиры книжными полками, купил ей письменный стол и удобное вертящееся кресло. В доме теперь неотлучно жила повитуха, а каждые две недели из Лондона прилетал видный специалист-акушер.

— У тебя должно быть все самое лучшее, — не уставая, повторял принц, — все, что ты только пожелаешь, только скажи.

Временами Амира мучительно ломала голову, придумывая, что бы попросить, — она видела, что Али ждет ее просьб. Стоило ей сказать, что неплохо было бы, к примеру, выпить стакан сока, съесть ломтик дыни или полакомиться сладким печеньем, как все это появлялось, как по мановению волшебной палочки. Во дворце эмира, конечно, жили просвещенные люди, но даже принц Али не мог позволить себе усомниться в древнем поверье: если не исполнить любой каприз беременной женщины, то она рискует родить порченого ребенка.

Видя такую заботливость Али, королева как-то едко заметила, что он и сам превратился в женщину, стремясь во всем угодить своей жене. Али не придал словам матери никакого значения.

Но, несмотря на всю заботу и прекрасный уход, Амира со всевозрастающим страхом ожидала дня родов. Еще бы, сцена тяжелых и мучительных родовых схваток бедной Лайлы была еще жива в памяти Амиры.

Она знала, что существуют лекарства, которые могут облегчить родовые муки, но, вспоминая нечеловеческие условия, в которых рожала Лайла, Амира стыдилась спросить о них у доктора.

И когда тот спросил, предпочитает ли Амира «естественное родоразрешение», она просто ответила:

— Пусть все случится по воле Аллаха.

— Али, вставай, прошу тебя, — жалобно повторяла Амира. Она проснулась несколько мгновений назад от нескольких легких судорог в животе, после которых на белье пролилась струйка теплой жидкости. Роды начались…

Она кинулась в спальню Али и принялась трясти его за плечо.

— Что, уже время? — спросил он, широко раскрыв глаза.

— Да.

Амира не ожидала от мужа такой расторопности. Со скоростью летящего метеорита он затолкал в лимузин жену и повитуху, и мощная машина понеслась в новую аль-ремальскую больницу. Палата-люкс для Амиры и персонал родильного отделения были наготове, а лондонский специалист, который последние недели безвыездно жил в отеле, уже находился на пути в больницу.

Все оказалось намного проще, чем она себе воображала. Несколько часов вполне терпимых болей, час настоящих мук, последние схватки… и громкий крик младенца. Сын Амиры появился на свет.

Кожица цвета кофе с молоком, черные волосики и глаза синее лазури…

— Какой красавец, — прошептала Амира, когда сестра подала ей ребенка. — Сыночек, я люблю тебя больше собственной жизни!

Когда в ответ раздался громкий крик здорового младенца, Амире показалось, что малыш услышал и понял ее слова.

«Как я до сих пор жила без него?» — снова и снова спрашивала себя Амира, прикладывая ребенка к груди. Она готова была часами смотреть на Карима, ласкать его и вдыхать аромат его маленького тельца. Как ей хотелось забрать сыночка домой, носить его на руках, петь ему колыбельную и, просыпаясь по утрам, первым делом видеть около себя его прелестное личико. Однако Али настоял, чтобы молодая мать оставалась с ребенком в больнице еще неделю.

— Доктор сказал, что в первые дни жизни малыша, — говорил он Амире, — возможны нежелательные осложнения. Я не вынесу, если с ним что-нибудь случится. И с тобой тоже, — добавил он.

Чтобы скрасить жене скуку пребывания в больнице, Али привез громадный телевизор и множество книг. Каждое утро после рождения Карима в палате появлялись свежие цветы. На следующий день после родов Али подарил жене бархатный футляр, украшенный монограммой известного лондонского ювелира. Открыв коробочку, Амира не смогла сдержать вздох восхищения. Внутри, на подушечке белого шелка, лежала подвеска, украшенная громадным кроваво-красным рубином. Такого прекрасного камня Амира не видела ни разу в жизни.

— Когда-то этот рубин принадлежал Марии-Антуанетте, — сказал Али, — королеве Франции.

«И несчастной женщине», — мысленно добавила. Амира, постаравшись поскорее отделаться от непрошеных ассоциаций. Подвеска была просто очаровательной, и Амира искренне поблагодарила мужа за поистине королевский подарок.

— Этот рубин не стоит и твоего мизинца. Ты подарила мне сына-первенца. Что в мире может сравниться с таким даром?

Рубин был лишь первой каплей дождя подарков, обрушившегося на Амиру. Бесконечная череда посетителей несла и несла бархатные коробочки с драгоценностями. Когда поток поздравлений иссяк, Амира возблагодарила Аллаха за возможность побыть одной. Мунира подарила золовке тяжелый серебряный кубок английской работы и пригоршню бирюзы; камни предназначались для украшения колыбели ребенка, ведь все знают, что бирюза лучше других средств помогает от дурного глаза.

Малик прилетел из Парижа с целым контейнером детских игрушек ручной работы. Брат стал более подтянутым, уравновешенным; в его одежде появились строгость и стиль. Амира не преминула поддразнить Малика.

— Ты, кажется, процветаешь, братец. Ты действительно стал тем работягой-бизнесменом, каким всегда хотел тебя видеть отец?

— Нушкораллах, слава Богу, я действительно процветаю и много работаю. Но должен тебе сказать, сестренка, мой старый приятель Онассис утверждает, что добывание денег не требует особого таланта. Когда я поставил его в известность, что собираюсь открыть собственное дело, знаешь, что он мне ответил? Он сказал следующее: «Мой друг, примите от меня на прощание один совет: больше загорайте и всегда платите в отелях по счетам, и вам будет сопутствовать удача». Вот я и стараюсь следовать этой мудрости. Кстати, о загаре, как ты понимаешь, мне заботиться не приходится.

— Дурачок. — Амира шутливо ткнула брата в бок и, понизив голос, спросила: — Скажи мне… как там Лайла?

Напускная важность слетела с Малика, перед Амирой снова был юноша с горящими глазами и голосом, полным любви и нежности.

— Она просто чудо, Амира. Каждый день узнает что-то новое. Стоит ей услышать незнакомое слово, как она моментально запоминает его и то, что оно означает. Она на удивление хорошо говорит по-французски. Няня утверждает, что у Лайлы природные способности к языкам.

Амира взглянула на своего сына, лежавшего рядом в изукрашенной драгоценными камнями и тканями колыбельке.

— Они очень быстро растут, Амира. Не успеешь оглянуться, и ты уже не сможешь представить своей жизни без него, — тихо сказал Малик, перехватив взгляд сестры.

В день выписки из больницы у Амиры побывал еще один гость — доктор Филипп Рошон.

— Я на этой неделе вновь осматривал короля, — объяснил француз свое появление, — и вот решил навестить вас и вашего ребенка.

«Знает ли Али об этом визите?» — подумала Амира, но промолчала, не осмелившись задать этот вопрос. Вокруг было полно нянечек и сестер, но, глядя на сидевшего рядом Филиппа, Амира испытывала чувство удивительной близости к этому человеку.

— Малыш здоров, — продолжал доктор Рошон, — это мне уже сказали. А вы, Амира, вы…

— Что? — спросила женщина, затаив дыхание.

— Вы стали еще красивее, чем раньше, а я-то полагал, что это невозможно.

Амира медленно выдохнула воздух, стараясь успокоиться: француз переступил черту — сделал ей комплимент в отсутствие мужа.

— Расскажите мне о ваших занятиях, — поинтересовался Филипп, стремясь сгладить неловкость и разрядить напряженность. — Али сказал мне, что вы очень прилежно учились за время своего вполне естественного заточения.

— Это не прилежание. Хотя я часто прихожу в замешательство, и нет никого, кто мог бы ответить на мои вопросы. Мне очень нравится узнавать что-то новое, и я стараюсь учиться, вот и все.

— Ах, Амира, — грустно произнес Филипп, — такая прирожденная студентка, как вы, и принадлежит…

— Что вы хотите сказать?

— Нет, ничего.

— Я последовала вашему совету и изучаю психологию. Я прохожу сейчас начальный, вводный, курс, и однако…

Синие глаза Филиппа заискрились радостью.

— Ну как? Что вы теперь думаете о психологии?

— Что я думаю? Знаете, это похоже на изучение иностранного языка, это новый способ мышления, новое миропонимание. Я не хочу притворяться, что мне все ясно, но я пойму, я чувствую, что пойму.

— Хотел бы я смотреть на мир вашими глазами, Амира.

Амира давно уже успокоилась, и так было уже сказано слишком много, а слово не воробей. Филипп поднялся, собираясь уходить, но медлил, словно ожидая, что Амира попросит его остаться еще, но Амира промолчала. Но когда Филипп вышел, комната показалась молодой женщине пустой. И холодной.

Долгое время после рождения Карима Амира была так поглощена сыном, что едва ли замечала пренебрежение, с которым Али продолжает относиться к своим супружеским обязанностям. В положенное время Кариму было сделано обрезание, и по этому поводу состоялись празднества, едва ли не более пышные, чем свадьба. Бедным раздавали пищу, а каждому пришедшему в дом гостю, желавшему выразить свое почтение, дарили небольшой слиток золота.

Отныне все дни Амиры были заняты Каримом, которого она окружила немыслимой заботой. Вся жизнь молодой женщины была теперь подчинена одной цели — растить сына. Дворец был полон мамок и нянек, но Амира предпочитала все делать сама — качать, ласкать, купать маленького Карима.

Али обожал сына, но от близости с женой всячески уклонялся, бормоча извинения и ссылаясь на занятость государственными делами или поздние визиты к отцу.

И хотя муж в помыслах Амиры занимал теперь куда более скромное место, чем маленький Карим, ее задевало равнодушие супруга. Наверное, думала Амира, она плохо исполняет свои супружеские обязанности. Чтобы исправить положение, женщина из кожи лезла вон, лишь бы повкуснее накормить мужа во время их совместных трапез. Жареную рыбу и печеных перепелов она старалась сдобрить интересным разговором, но ответом ей были лишь нечленораздельное мычание и вежливые улыбки.

Минули сорок дней после рождения ребенка — срок воздержания, предписанный законами шариата, но Али и не думал проявлять любовный пыл. Амире стало стыдно. Может быть, дело в ней самой? Видимо, она стала после родов толстой и безобразной — в этом корень зла. Но как же в таком случае сможет она родить мужу еще детей, если он и не думает прикасаться к ней? Эти вопросы непрестанно мучили молодую женщину, но кто мог помочь ей найти правильный ответ?

Уж конечно, не королева-мать, которая считала Али не только ремальским принцем, но и владыкой Вселенной. И не толстуха Зейнаб, которая всем уши прожужжала о том, что муж не дает ей покоя по ночам. Со слов золовки выходило, что муж требовал близости в любое время дня и ночи, тревожа ее даже во сне. Дело якобы дошло даже до того, что он попытался овладеть Зейнаб во время родов.

Что касается Муниры, то она, конечно, была самой умной женщиной во дворце, но делала кислую мину, как только речь заходила о мужчинах. Она видела в них заговорщиков, стремящихся сделать ее, Муниру, несчастной. Она сумела убедить в этом своего отца, который души не чаял в старшей дочери и, уступая Мунире, отсеивал одного за другим претендентов на ее руку. Нет, золовки не помогут ни делом, ни советом.

Как ей сейчас не хватало матери! Амира прекрасно помнила ту ночь, когда Омар пытался изнасиловать Джихан, но все же, несомненно, когда-то их брак был счастливым. Может быть, мама сумела бы ей объяснить, почему у некоторых супругов взаимное влечение сохраняется долгие годы, а у других только на мгновение вспыхивает и сразу же умирает.

Была в отчуждении Али от Амиры и другая беда, пожалуй, еще большая. Невольное влечение к Филиппу, рождение ребенка, телесное созревание — все это разбудило в молодой женщине чувственность. Амире, как воздух, стали нужны нежные прикосновения и ласки. Наверное, сейчас ей понравилось бы даже обхождение Али.

В отчаянии Амира решилась на крайнее средство. Она подготовилась к приступу, как к первой брачной ночи, удалив с тела все волосы, надушилась дорогими французскими духами и нарядилась в тончайшее французское белье. Услышав, что Али пришел в свой кабинет, Амира поспешила предстать перед мужем.

— Что это с нами произошло? — добродушно улыбаясь, спросил Али, продолжая наливать в стакан свой любимый содовый виски.

«Он что, издевается надо мной?» — подумала Амира.

Она прошлась вокруг кресла, в котором сидел Али, призывно покачивая бедрами. Он не обратил на это откровенное приглашение ни малейшего внимания. Али не интересовался женой, хотя она расстилалась перед ним, как последняя куртизанка. В Амире взыграла гордая кровь Бадиров.

— Твои слова просветили твою неразумную рабу, мой супруг, — саркастически-изысканно произнесла она. — Но, кажется, я слишком долго отнимала твое драгоценное время. Я оторвала тебя от ужина.

Амира повернулась, чтобы уйти, но в это мгновение Али, словно обезумев, набросился на нее и повалил на пол. Срывая с жены шелковое белье, он буквально изнасиловал ее — только потому, что она выказала ему свое пренебрежение.

— Ну что? Ты этого хотела, поганая свинья? — задыхаясь от ярости, крикнул Али. Он кончил и, завернувшись в халат, не говоря ни слова, вышел вон, будто Амира была панельной шлюхой.

Внезапно ее осенило. Как она раньше не догадалась? Как и Омар, Али скорее всего любит кого-то больше, чем Амиру. «Он ненавидит меня, — подумала женщина. — Так и должно быть. Вот почему ему так ненавистна близость со мной. Он предпочитает быть с другой женщиной».

— С тобой тоже случилось это, мама? — прошептала Амира. — Ты испытала подобные чувства?

Неужели с ней произойдет то же самое, что и с Джихан? Но почему это случилось так скоро? Значит, уже конец? Подняв с пола обрывки своей шелковой эротической фантазии, Амира направилась в спальню.

Яркое утреннее солнце несколько смягчило жестокость вчерашней ночи. Все происшедшее казалось сейчас Амире дурным сном. Как и подобает доброй мусульманской жене, она обвинила во всем себя. Она явилась к Али, когда он, ее законный супруг и повелитель, был не в духе. На что же она рассчитывала? Он имел полное право прогнать ее или наказать по своему усмотрению.

Мысль о том, что у Али есть другая, продолжала причинять ей боль, но той уверенности, которую Амира испытывала накануне ночью, уже не было. Рана слегка саднила, но не горела. Может быть, у него появилась другая женщина, пока Амира носила ребенка? Мужчинам это свойственно, у них свои потребности.

Но ведь именно она подарила Али сына, она, а не какая-то другая женщина. Та не может значить для него столько же, сколько законная жена, мать маленького Карима, наследника принца аль-Рашада. Может быть, между ней и ее мужем существует какая-то сексуальная дисгармония, но со временем все сгладится. В этом нет никакого сомнения. Но если даже этого не случится, мир не перевернется. Ее жизнь будет лучше, чем у громадного большинства женщин и уж точно лучше, чем жизнь Джихан. (Какая же она смешная, вообразила, что ее ждет судьба матери, такое бывает только в кино, когда в замедленной съемке показывают, как в течение минуты распускается и увядает прекрасный цветок.)

Выкинь из своих помыслов спальню. Посмотри, как хорошо относится к тебе Али во всем остальном. Он никогда не ворчит, когда ты зарываешься в свои умные книги. Он не только терпит твою учебу (как ты поначалу думала), нет, он побуждает тебя к дальнейшему познанию.

Действительно, как они с Али подходят и дополняют друг друга! Как у министра культуры, у Али должен быть определенный имидж в глазах иностранцев. Для этого очень полезно иметь все лучшее из двух достаточно чужих друг другу миров — послушную арабскую жену, но умную, воспитанную, образованную, с которой можно обсудить кое-что более существенное, чем последние парижские моды или непослушание слуг.

И все же, все же. В мыслях Амиру постоянно преследовал Филипп Рошон. Этот человек никогда бы не обошелся с ней так, как Али, — даже в темной комнате, вдали от посторонних глаз. Образ француза тревожил Амиру, хотя она изо всех сил старалась уверить себя во всевозможных добродетелях Али.

Из детской до Амиры донесся крик любимого существа, ее грудь тотчас набухла, а соски намокли от молока. Прижав к себе младенца, молодая женщина утешилась тем, что, даже если ее отвергнет муж, у нее навеки останется бесценное сокровище — Карим, смысл ее жизни.

Филипп

Париж

Зябко кутаясь в демисезонное меховое пальто, Амира вышла из отеля. Отрицательно покачав головой в ответ на призывный жест водителя, притормозившего рядом такси, она повернула налево и направилась к Елисейским полям.

Это был третий приезд Амиры в великий город, и с каждым разом она все больше и больше влюблялась в него. Сопровождая Али в его деловых поездках, Амира объездила весь мир, но лучшим, по ее мнению, местом на земле был именно Париж. Ей нравилось бродить по широким бульварам и живописным улицам. Она просто обожала сияющие витрины магазинов на авеню Монтень, прославленный ресторан на макушке Эйфелевой башни и прогулочные катера на Сене. Но больше всего опьянял Амиру царивший в Париже дух галльской свободы.

Она восторгалась всем: одеждой, которую носили парижанки, и той грацией, с которой они это делали, запахом и вкусом пищи, морем света на ночных набережных и, самое главное, фейерверком идей, бушевавшим в сотнях кафе и бистро вокруг Сорбонны.

За столиками этих кафе сидели мужчины и женщины (!) — ровесники Амиры. Эти люди смеялись и громко, шумно, никого не стесняясь, обсуждали все что угодно — от коммунизма до «Камасутры», от атеизма до альбигойской ереси, от таинственных черных дыр до бунта «Черных пантер» в Калифорнии.

«Это же настоящий рай, — думала иногда Амира, — я с радостью бы осталась здесь навсегда». Но тут же одергивала себя: это было немыслимо.

Они прилетели в Париж вчера утром, и время завертелось, как стекляшки калейдоскопа: новая прическа в салоне Александра, стремительный налет на магазин Диора, обед в «Тур д'Аржан», прием в посольстве аль-Ремаля в честь принца Али.

Самое главное — в Париже можно было навестить Малика, который устроил в этом городе главный офис своей компании. Подобные офисы были у Малика в Марселе, Пирсе и Роттердаме… Амире казалось, что можно наугад назвать любую точку на земле, и Малик обязательно вспомнит, что там у него было одно выгодное дельце. Скоро она увидит Лайлу, девочка выросла, ей пора в школу. О возможности побывать в гостях у брата Амира не тревожилась — Али назначил деловую встречу с каким-то чиновником из посольства и был занят в этот вечер, к тому же муж не слишком-то стремился увидеться со своим шурином.

Пятнадцатикомнатные апартаменты на авеню Фош еще хранили запах краски и подавляли своим великолепием. Украшенные замысловатой лепниной высоченные потолки, отделанные редчайшим мрамором камины, отливающие золотом паркетные полы — вот далеко не полный перечень той роскоши, которая привлекла Малика, когда он начал подыскивать себе квартиру. Все остальное: французский антиквариат, английское серебро и обюссонские ковры — Малик добавил сам.

— Кто украшал эти апартаменты? — спросила Амира, когда Малик, с трудом сдерживая распиравшую его гордость собственника, провел сестру по прекрасной квартире. — Здесь побывала женщина… Я вижу явные следы ее пребывания. На пианино — изящно обрамленные фотографии, гостевые комнаты затянуты брюссельскими кружевами… Сам бы ты до этого не додумался.

— «Женщина», о которой ты с таким сарказмом говоришь, — профессиональный декоратор, и, смею тебя уверить, ей щедро заплачено за эту красоту, за эти, как ты выразилась, следы.

— Так вот оно что, — поддразнила Амира брата, — ты решил разнообразить свою личную жизнь интрижкой с декоратором?

Ответить Малик не успел. В комнату с криком «Папа! Папа!» вихрем ворвалась маленькая девочка. За Лайлой с трудом поспевала нянька.

Малик присел и, обняв ребенка, прижал его к груди. Нежность, вспыхнувшая в глазах отца, выдала всю глубину его любви. Ангельским личиком и озорными темными глазками Лайла напоминала парижского сорванца, по недоразумению одетого в роскошные одежды.

Отступив на несколько шагов, Амира с замиранием сердца во все глаза смотрела на брата и его дочурку. Племянница говорила на безупречном французском языке, временами вставляя в свою речь непристойные словечки из марсельского сленга, что невероятно забавляло Малика.

Рассказывая отцу, что они сегодня делали с няней, девочка до неузнаваемости коверкала многие известные ей арабские слова.

Увидев Амиру, Лайла одарила и ее своим вниманием.

— Ты принесла мне сегодня какой-нибудь подарок? Я все еще ношу то платьице, что ты привезла мне в прошлый раз. А у тебя есть маленькие девочки, с которыми я могла бы поиграть? А ты еще приедешь к папе? — без остановки тараторила малютка.

Амира осторожно, чтобы не проговориться о своем родстве с папой, отвечала на вопросы Лайлы. Девочка знала, что Малик ее отец — для него было бы невыносимо скрывать это, — но чтобы избежать подозрений, он поселил няню и девочку в соседнем доме, в уютной квартирке. Это был не слишком удачный выход из положения, но Малик надеялся, что со временем он сумеет как-то изменить ситуацию.

Вырвавшись из объятий отца, девочка начала гонять по квартире мяч. Няня попыталась было остановить разыгравшегося ребенка, но Малик отрицательно покачал головой. Его не смущало, что мячик летает среди дорогих и хрупких антикварных вещей, — он был счастлив радости дочери.

«Как он одинок, — подумала Амира. — В нем так много любви, она переполняет его. Нет, он не должен жить бобылем».

— Ты не собираешься устраивать свою жизнь, Малик? — с сестринской прямотой спросила Амира. — Лайле нужна мать, и если бы ты нашел женщину, на которой мог бы жениться, то вы смогли бы жить все вместе, одной настоящей семьей.

Малик задумался, словно сомневаясь, стоит ли отвечать искренне. На его лице мелькнула застенчивая улыбка.

— Сейчас я не хочу говорить ничего определенного… Пока для этого не пришло время. Но я встретил одну женщину… Своей тяжелой судьбой она напомнила мне Лайлу. Если все будет хорошо, то думаю, что скоро у меня будут для тебя новости.

Амира обвила руками шею брата.

— Я так счастлива это слышать, Малик. Я буду думать об этом «положительно». В моих учебниках по психологии сказано, что положительное мышление помогает свернуть горы.

Малик рассмеялся.

— Чувствую, мне скоро придется очень аккуратно выбирать выражения в твоем присутствии. Ты же выведаешь все мои тайные мысли, — он снова стал задумчив. — Как ты, сестренка? Как твое замужество? Али — хороший супруг?

— Он… Я… Да. Все очень хорошо.

Внезапно взгляд Малика стал жестким.

— Он плохо с тобой обращается? Скажи мне правду, Амира. Если это так, я сумею положить конец его издевательствам, клянусь тебе.

— О чем ты говоришь? Все просто прекрасно. Али чудесно ко мне относится. Все так считают. К тому же он просто обожает нашего сына.

— Ну что ж, ладно.

Как ни прискорбно было это сознавать, но Амире приходилось мириться с тем, что Малик и Али недолюбливают друг друга. У первого причина была в естественном стремлении брата защитить сестру. Али черной завистью исходил при одной мысли о Малике, ведь шурин, будучи на два года моложе его, сумел своим трудом сделать себе имя и сколотить состояние.

А сам Али, пользуясь своим происхождением, беззастенчиво использовал придворное влияние, дворцовые сплетни и неисчерпаемые богатства своего отца.

Неприязнь между Али и Маликом, причиняя Амире душевные страдания, имела, однако, и свои положительные стороны. Стоило Амире сказать мужу, что она собирается к Малику, как она получала увольнительную на весь вечер.

Несколько часов спустя Амира сидела в открытом кафе. Синее небо, теплое ласковое солнце — день был чудесный.

— Интересно, что бы стало с нами, — спросила Амира, — не будь у нас денег?

— Мы были бы бедняками, разумеется, — с улыбкой отвечал Филипп. Его ладонь лежит на руке Амиры. — Впрочем, это касается только вас. Я же всего-навсего простой деревенский врач. Наношу визиты больным и исправно плачу налоги во французскую казну.

Амира лукаво улыбнулась в ответ. Она-то прекрасно знала, что эти «визиты» частенько начинались с полетов в Эр-Рияд, Маскат или Амман.

Но думала Амира в этот момент вовсе не о визитах. В ее воображении рисовались другие картины: по мановению волшебной палочки она освобождается от Али, от всех его денег и окружения. Теперь Амира просто женщина — свободная женщина, она сидит в бистро на левом берегу Сены с человеком, которого обожает.

За несколько месяцев, прошедших после их первой встречи, Амира урывками виделась с Филиппом всего несколько раз — то в аль-Ремале, то на приемах в парижском посольстве. Но все это время француз незримо присутствовал в ее жизни, врываясь в сны и фантазии женщины. Сколько раз, стараясь заснуть в холодной, одинокой постели, представляла себе Амира, как сидит она вот так, за одним столиком, с голубоглазым нормандцем и ласковый ветерок с Сены треплет его слегка тронутые сединой волосы.

«Неужели так любят мужчину? Значит, это то самое чувство, ради которого Лайла рискнула жизнью и в конце концов потеряла ее?»

— Скажите мне, каково ходить в чадре? — внезапно спросил Филипп. Глаза его были абсолютно серьезны.

— Я ненавижу чадру и всегда ее ненавидела. Одно время мне казалось, что я к ней привыкла, но сейчас я с содроганием думаю, что мне придется снова ее надеть, вернувшись домой.

— Я понимаю, что у вас нет выбора. Но есть ли какое-нибудь обоснование необходимости чадры? Я имею в виду религиозное обоснование.

— Ну, муллы утверждают, что ношение чадры предписано Кораном, но моя золовка говорит, что в Книге написано только, что и мужчины, и женщины должны быть скромными, и не более того. Очевидно, носить чадру стали сначала женщины-аристократки и жены богачей, чтобы отличаться от простолюдинок и жен бедняков. Мунира утверждает, что мужчины используют чадру, чтобы разъединить женщин и превратить их в бесправных, бессловесных существ. — Амира попыталась улыбнуться: она вовсе не была уверена в абсолютной правоте Муниры.

Филипп слушал ее с неподдельным вниманием. Наверное, так слушал бы он своего коллегу, описывающего симптомы неизвестной доселе болезни. Французу вообще была свойственна эта манера — внимание к собеседнику, эта черта поразила молодую женщину еще во время их первой встречи в аль-Ремале. Это совсем не значило, что Филипп не умел принимать менторский вид. Нет, он охотно исполнял роль наставника, когда того требовали обстоятельства. Именно он советовал Амире, какие книги по биологии ей следует читать, а какие уже устарели. Вместо популярных брошюрок он присылал ей ценные, стоящие руководства и учебники. Однажды, когда она пожаловалась Филиппу, какой скучной ей кажется химия, он напомнил слова Фрейда о том, что будущее за химическими препаратами. Но если речь шла о вещах, в которых Амира понимала больше, он слушал молодую женщину, как учителя прилежный ученик.

Золотое сияние дня постепенно уступало место вечерним сумеркам. Драгоценные часы свободы неумолимо текли сквозь пальцы. Амира и Филипп говорили без умолку, перескакивая с одной темы на другую, лихорадочно желая продлить свидание и оттянуть неизбежное расставание. Филипп решился на шутку — прощание затягивалось.

— Вчера я был в магазине и увидел там черный шелковый шарф, — произнес он с улыбкой. — Я взял его с полки, обернул вокруг лица и походил по магазину. Знаете, оказалось, что сквозь шелк можно вполне прилично все разглядеть. Правда, продавщица встревожилась не на шутку. Не купи я этот шарф, она, без сомнения, вызвала бы «скорую помощь».

Филипп, немного отвернувшись и продолжая улыбаться, прищурился. Косые лучи заходящего солнца высветили лучик морщинок в уголках его глаз.

— Мне очень хотелось понять, каково это — ходить в чадре.

Амира потянулась к Филиппу, и вдруг они… приникли друг к другу в долгом поцелуе. Женщине хотелось, чтобы этот миг длился вечно.

Оторвавшись от Амиры, Филипп посмотрел на нее взглядом, вынести который было выше ее сил.

— Я живу неподалеку, — тихо, почти шепотом, сказал Филипп. — Ты пойдешь ко мне?

Каждая клеточка ее тела кричала: «Да!» Но Амира лишь склонила голову и слегка отвела ее в сторону. Этот жест можно было толковать как угодно, но Филипп понял все без слов.

Прикрыв веки, Амира в это время представила себе тело Лайлы, содрогающееся под ударами бесчисленных камней.

Молчание Амиры было слишком красноречивым. Филипп тронул ее за руку.

— Ты права, я все понимаю.

Они ступили на порог, приоткрыли дверь и увидели за ней прекрасный, но таящий множество опасностей сад. Филипп и Амира решили закрыть дверь, не поддавшись искушению.

— Но мы все равно остаемся друзьями, — промолвил Филипп.

— Навсегда, — добавила Амира. «Больше, чем друзья», — мысленно продолжила она. Родственные души. Она представила себе, как в незапамятные времена в бескрайнем космосе произошла чудовищная катастрофа, разбившая единое целое на две безутешные половины.

Может быть, так образуются черные дыры, о которых с такой страстностью, рожденной ледяной логикой их науки, спорили студенты астрономического факультета Сорбонны.

Ночной гость

По возвращении в аль-Ремаль Амира только и думала, что о Париже и Филиппе. Обыденность жизни душила, словно удавка. Единственной отрадой был сын, Карим. Но… повседневность затягивает в свои прочные сети. Прошло несколько недель, и стоячее болото дворцового бытия с головой засосало Амиру. Образ Филиппа потерял былую яркость и поблек, как блекнут в семейных альбомах дорогие сердцу фотографии, к которым изредка тайком обращаешься.

Но что-то необратимо изменилось в душе молодой женщины, Амира отчетливо это ощущала. Мимолетный аромат любви, который она успела вкусить, не давал ей покоя, так тревожит запах пищи голодного нищего. Но Амире хотелось большего.

В ней проснулось желание, которое принцесса аль-Рашад тщетно старалась подавить. Снова и снова пыталась Амира убедить себя в том, что, хотя ее муж перестал обращать на нее внимание, ее жизни во дворце могли бы позавидовать тысячи женщин аль-Ремаля. Конечно, женская половина дворца больше походила на монастырь, но это была роскошная обитель.

Стены были увешаны картинами, которыми Амира восхищалась в детстве, рассматривая книги мисс Вандербек. Надо честно признаться, большинство картин были абстрактными. Королевская семья была обязана придерживаться запретов, которые Коран налагал на изображения людей и животных, но сами картины были чудесны, и Амира могла самозабвенно, часами разглядывать их. Если на принцессу вдруг находило, она могла капризно потребовать смены своего гардероба, и, как по мановению волшебной палочки, на следующий день во дворец являлись люди от Пьера Кардена, Сен-Лорана или Живанши с пространными каталогами и образцами, портными и манекенщицами.

Али страдал многими недостатками, но его нельзя было упрекнуть в скаредности. В день первой годовщины их свадьбы Али позвал жену на мужскую половину. За столом в гостиной сидели какие-то родственники принца и двое мужчин в европейских костюмах. Али представил их как представителей ювелирной компании «Гарри Уинстон». Мужчины словно только ждали сигнала, они раскрыли дюжину коробочек, в котором на черном бархате сверкали изумительные бриллианты.

— Выбирай, — широко улыбаясь, произнес Али.

Незадолго до этого дня Запад отменил нефтяное эмбарго, и на аль-Ремаль неиссякаемым потоком хлынули доллары. Но Амира не поддалась эпидемии самодовольства, охватившей страну. Она выбрала маленький браслет, который неплохо оттенял красоту ее рук. В арабском мире женщина прячет от света все — ноги, лицо, единственное, что можно показать людям — это руки, а Амира по праву гордилась совершенной формой своих маленьких кистей.

У Али испортилось настроение.

— Это набор? — раздраженно спросил он, указывая на прекрасный гарнитур, состоящий из ожерелья, браслета и серег.

— Да, ваше высочество, — почтительно ответил один из людей Уинстона.

— Она берет его и, естественно, тот маленький браслетик.

Амире не надо было притворяться потрясенной. Подобно всем ремальским женщинам, она знала, что в случае развода у нее останутся только драгоценности, и поэтому неплохо в них разбиралась. Уж ей-то было ясно, что сегодняшний подарок Али стоит не меньше миллиона американских долларов.

Подарок Али на первый день рождения Карима был столь же впечатляющим: Амира получила великолепный изумруд, некогда принадлежавший индийским магараджам. На этот раз Али сделал подарок наедине. Видимо, кто-то из старших братьев принца отговорил его устраивать очередное шоу.

— Почему ты делаешь мне такие дорогие подарки, мой супруг? — воспользовавшись случаем, спросила Амира. — Я не заслужила их.

— Моя жена обязана носить изящные вещи, — ответил Али, подчеркнув слово «моя».

— Но ты… слишком щедр ко мне, — сопротивлялась Амира. Она не имеет права надеяться на изъявления любви, подумала молодая женщина. Али не тот человек, и это очень обидно — оказаться на положении слуги, которого не любят, а просто благодарят за добросовестную службу. На короткое мгновение перед мысленным взором Амиры промелькнула улыбка Филиппа.

Шли месяцы, Амиру продолжало изводить безразличие мужа. Всосанные с молоком матери убеждения, весь образ жизни ремальского общества говорили Амире, что в невнимании мужа виновата только и исключительно женщина. Кто знает, может быть, это наказание за непозволительное чувство к другому мужчине? Конечно, то были греховные мысли, но их испытывают почти все женщины, и тем не менее их мужья не досаждают им по этому поводу. Нет, дело в чем-то другом. Причина в ней самой, в ее непривлекательности для Али. Она попросту ему противна.

«Удачливый брак — дело рук хорошей жены». — Не тетушка ли Наджла прожужжала ей все уши этой старой поговоркой?

Амира решила во что бы то ни стало снова забеременеть. Она стала одержима. Эта мысль завладела ею, превратилась в наваждение. Как ей было хорошо, когда она носила под сердцем Карима, и еще лучше первые месяцы после его рождения. Естественно, Али не стал бы возражать против ребенка: все мужчины хотят детей. Но дело оставалось за малым: каким образом зачать ребенка? Али теперь очень редко баловал жену своими посещениями, а когда это случалось, оказывался несостоятельным, в чем раздраженно упрекал Амиру. Только злость могла поддержать его пыл, и, когда боль, которую он причинял Амире, распаляла его, он все равно заканчивал сношение неестественным путем. Это причиняло женщине боль и, хуже того, не могло быть причиной беременности.

Но, может быть, она сама виновата в том, что Али не хочет иметь с ней дела более естественным способом?

Нет ли у него других женщин, с которыми он утоляет свою страсть? И если это так, то чья здесь вина? У мужчины свои потребности. Если жена не способна удовлетворить их, то не надо долго гадать, на чьей стороне окажется общественное мнение, людская молва. Однако та же молва утверждает, что существуют мощные приворотные средства, и однажды ночью Амира задумалась, не прибегнуть ли к народным снадобьям. Заговоры, приворотные зелья — их продавали женщины, чаще всего египтянки. Загвоздка была только в одном: стоит Амире показаться на пороге лавки ворожеи, как слух об этом моментально докатится до ворот дворца. Может послать служанку? Но здесь у нее нет личных служанок, все они обслуживали королевскую семью, к которой теперь принадлежала Амира. Может быть, под каким-нибудь предлогом отлучиться домой и поговорить с Бахией или Ум-Салих? А может, не стоит? В конце концов, не каждая любовь — тайна. Джихан, а она, кстати, сама была египтянкой, тоже знала немало и многое рассказывала дочери. Так что Амире было известно с дюжину средств. Например, одно приворотное зелье Амира могла бы приготовить хоть сейчас: проросшие пшеничные зерна, смешанные с вареной голубятиной и мускатным орехом. От этого средства плоть мужчины становится тверже железа. Все знают, что подмешанные в пищу несколько капель менструальной крови навеки делают мужчину рабом этой женщины. Может быть, стоит использовать оба эти способа? Да, но как заставить Али есть проросшие зерна пшеницы и вареную голубятину?

Размышляя об этом, Амира вдруг расхохоталась в голос. До чего же она дошла! Это она, Амира Рашад, образованная и утонченная, как парижанка, Амира Рашад, без пяти минут психолог, словно отсталая бедуинка, собирается вызвать благосклонность мужа с помощью заговоров и колдовства! Амира смеялась до тех пор, пока из ее глаз не потекли слезы. Как жаль, что больше некому было оценить юмор ситуации!

Да, понять ее некому, во всяком случае, золовки и свекровь не подходят для этого. Женщина из королевской семьи, жена принца, родившая только одного ребенка, — это отнюдь не повод для смеха. Надменные и высокомерные, после рождения Карима мать и сестры Али буквально засыпали Амиру похвалами и окружили неимоверной заботой. Первые несколько месяцев после родов можно было назвать даже счастливыми. Но потом их запал иссяк. Амире стали намекать, что неплохо бы родить еще одного ребенка. Со временем родственницы мужа уже без обиняков начали спрашивать, все ли в порядке со здоровьем у их невестки. Дело кончилось тем, что вскоре после первого дня рождения Карима Фаиза объявила, что пригласит врача к Амире.

Протестовать было бесполезно: Ум-Ахмад воспользовалась своей королевской прерогативой. И вот голая Амира, прикрытая лишь чадрой, отвечает на вопросы доктора, который одновременно ощупывал и прослушивал ее грудь и живот. Это был тот самый доктор, который оказался бессилен помочь в свое время Джихан. Впервые в жизни Амира была искренне рада, что на свете существует чадра.

— Принцесса, хвала Аллаху, вы абсолютно здоровы, — сказал врач, когда Амира оделась. — Я не вижу причин, препятствующих вашей будущей беременности, да будет на то воля Бога.

— Вы сообщили мне приятную новость. Если мне еще и Бог посочувствует…

Врач нервно поигрывал фонендоскопом.

— Но это действительно так. — Врач явно был в замешательстве.

— Вы мне не все сказали, доктор. Со мной что-то не так?

— Нет, ничего подобного. — Он отложил в сторону фонендоскоп. — Простите меня, принцесса, но я вынужден задать вам неприятный вопрос. Не сочтите это за оскорбление. Речь идет об очень интимном деле, но я, естественно, гарантирую вам соблюдение тайны.

— Спрашивайте.

— Мне известно, что вы несколько раз были с мужем в Европе, так вот — еще раз прошу не считать мой вопрос бестактным, — не принимали ли вы и не принимаете ли сейчас противозачаточные таблетки?

— Нет.

— Я так и думал. Простите, что спросил об этом. Но я обязан был это сделать. Вы же сами знаете, что многие женщины, особенно побывавшие за границей, принимают подобные пилюли. Один Бог знает, зачем они это делают.

— Конечно, мне об этом известно.

Врач кивнул.

— Позвольте, ваше высочество, задать вам еще один вопрос. И я повторно прошу заранее извинить меня за него. Скажите мне… скажите, все ли в порядке в ваших отношениях с мужем?

Прикрытое чадрой лицо Амиры стало пунцовым. Женщина испытала жгучее желание рассказать, не важно кому, даже этому тщедушному человеку, правду об этих, с позволения сказать, отношениях. Но она не могла этого сделать. Такое признание стало бы для нее несмываемым позором.

— У нас все прекрасно. — Голос Амиры не дрогнул.

— В самом деле?

— Да.

— Ну что ж. — Врач посветлел лицом и начал укладывать свой саквояж. — Прошло не так уж много времени, ваше высочество, но я прекрасно понимаю ваше стремление иметь еще одного ребенка. Как я уже сказал, вы абсолютно здоровы. Так что наберитесь терпения, и Господь в конце концов вознаградит вас.

После ухода врача Амира чувствовала себя так, словно с разбега ударилась о стену. Сам по себе осмотр уже был унижением, но ее гнев и ярость были вызваны не этим. Женщина злилась от необходимости лгать. Что могла она поделать, если обстоятельства вынуждали ее ко лжи? Но кого следует в этом винить? Никого. Виновата она сама. Только она может изменить положение дел.

Этим же вечером Амиру осенило.

— Али, сердце мое, — сказала Амира, придав своему голосу унаследованную от Джихан льстивую интонацию, — ты не забыл, что скоро исполнится два года, как мы женаты?

— Конечно, нет. Как ты могла подумать такое? — Али собирался уходить — интересно куда? — и нетерпеливо поглядывал на часы.

— Ты не догадываешься, что я хотела бы получить в подарок к этому дню?

Али недоуменно пожал плечами.

— Скажи мне, что ты хочешь, и считай, что эта вещь твоя.

— Мне нужен только ты, мой супруг. Я уже начала забывать твое лицо. Мне кажется, что я чем-то обидела тебя.

— Какая ерунда. — Али направился к двери.

— Любовь моя, сделай мне подарок — давай вместе уедем куда-нибудь на пару недель. Только ты, я и Карим. Давай уедем в такое место, где не будет никаких выставок и никаких приемов в посольстве, туда, где мы еще ни разу не были. Мы сможем это сделать?

Несколько мгновений Али испытующе смотрел на Амиру недовольным взглядом, и ей показалось, что сейчас он даст волю гневу. Но муж внезапно улыбнулся и стал прежним обворожительным красавцем.

— Конечно, сможем, — ответил он. — И я даже знаю, куда мы отправимся.

С высоты дельта Нила казалась ярким зеленым пятном на фоне бескрайнего песка. Граница между зеленью и желтыми песками пустыни была столь резкой, словно ее провели ножом. Был в расстилавшейся внизу картине и еще один цвет — глубокая, почти кобальтовая, синева Средиземного моря. Когда самолет пошел на посадку, Амира смогла различить на сером песке пляжей крошечные человеческие фигурки.

Аэропорт оказался маленьким и до невозможности загаженным. Выходя на яркое солнце, Амира приготовилась ощутить одуряющую привычную жару, но вместо этого почувствовала холодок морского бриза. Было не больше двадцати пяти градусов.

У взлетной полосы их поджидал «роллс-ройс». Стоявший рядом таможенник помахал Али рукой, пожелал всего хорошего и открыл ворота.

— Добро пожаловать в Александрию, — добавил он на прощание.

Полчаса спустя Амира уже осматривала загородную виллу, которая, как сказал Али, называлась Рудши. Красная черепичная крыша венчала небольшой, построенный в классическом стиле дворец, похожий на летний дом римского патриция где-нибудь в Помпеях или Геркулануме в те благословенные времена, когда Везувий был просто красивой горой. Сад, густо поросший бугенвилиями, полого спускался к пляжу. Длинный, узкий плавательный бассейн превосходно вписывался в пейзаж. По прихоти строителя при взгляде на бассейн его голубая вода, казалось, сливалась с гладью морской поверхности. До самой воды тянулись обрамленные финиковыми пальмами высокие белокаменные стены, ограждавшие обширную территорию виллы.

— Здесь никого нет, так что можешь надевать купальный костюм, — заметил Али. — Только позаботься прежде, чтобы ушли слуги-мужчины.

— О, Али, здесь все лучится благодатью! Это самое прекрасное место на земле. Ты, должно быть, потратил на аренду целое состояние.

Муж удивленно вскинул брови.

— Аренду? Да я просто купил эту виллу. Она прежде принадлежала другу моего отца. — Али посмотрел на часы. — Хорошо, что ты мне напомнила об этом. У меня одна важная встреча. В этом городе мне надо возобновить некоторые старые знакомства. Пожалуй, я сделаю это сегодня же вечером. Я скорее всего вернусь поздно, но тебе так или иначе надо отдохнуть после полета. Завтра мы с тобой отправимся осматривать окрестности.

По правде сказать, Амира надеялась услышать другое. Но если муж посвящает жену в свои планы, значит, он уже проявляет к ней немалое уважение. Кроме того, Амира была настолько очарована виллой, что даже не расстроилась.

Однако прошло всего три дня, и разочарование навалилось на плечи Амиры многопудовой тяжестью. За это время она ни разу не покинула виллу. Али каждый вечер где-то допоздна пропадал, возвращался далеко за полночь с налитыми кровью глазами, распространяя запах алкоголя. Наскоро ополоснувшись в бассейне, он колодой валился в постель и пробуждался только к полудню. Надежды Амиры рушились, как карточный домик.

Единственным утешением была красота виллы и сада. Амира, проснувшись рано поутру, кормила Карима и принималась за завтрак. Сидя на балконе, она наслаждалась зрелищем морских далей. Потом, укачав сына, устраивалась у бассейна с книгой и читала. В аль-Ремале не признавались солнечные ванны, и на американцев, целыми днями жарившихся на солнце, смотрели, как на душевнобольных. Но здесь, где ласковый океанский ветер овевал ее кожу сквозь тонкий купальный костюм, Амира получала от прикосновения прохладной воды и нежных поцелуев солнечных лучей почти чувственное наслаждение.

Однако трех дней хватило ей с избытком, роскошная вилла превратилась в тюрьму. Амира не показывалась на пляже, опасаясь, что, несмотря на относительную свободу египетских нравов, появление на берегу одинокой женщины может привести к неприятностям.

На четвертый день Амира решила твердо настоять на своем.

— Али, этот город славится своими рыбными блюдами, а я до сих пор сижу на баранине и курятине. С равным успехом я могла бы есть все это и дома.

Это было сущей правдой, чета захватила с собой из аль-Ремаля своего повара, который наотрез отказался готовить добычу местных рыбаков.

— Возможно, завтра ты попробуешь рыбы, а сегодня у меня важная встреча, — недовольно ответил Али, лицо его опухло после вчерашних возлияний, глаза покраснели.

— Но мы можем поесть пораньше, — не отставала Амира. — У тебя останется время навестить своих знакомых, если ты так этого хочешь.

Видимо, у Али просто не было сил спорить. Он неожиданно согласился вывезти жену в город.

По дороге они обогнули широкий мыс, на одном берегу которого располагался морской порт, а на другом возвышался город Александрия.

Указав на полуостров, выдававшийся далеко в море, водитель, местный уроженец, с гордостью произнес:

— На этом месте стоял Фаросский маяк — одно из семи чудес света.

Но сейчас никаких чудес в окрестностях не было и в помине. Возвышалось лишь уродливое серое строение, которое водитель назвал старым фортом. Казалось, судьба маяка постигла и всю остальную Александрию. Во всяком случае, так показалось Амире, взирающей на панораму города из окна «роллс-ройса».

Она знала, что раньше Александрия была одной из крупнейших столиц мира, оспаривавшей пальму первенства у таких городов, как Рим и Константинополь. В новейшие времена Александрия превратилась в экзотическую приманку для туристов — город более европейский, нежели египетский, отмеченный к тому же печатью упадка и греховности. Звезда Александрии явно закатилась.

Ресторан вполне соответствовал общей картине упадка. Он напомнил Амире захудалое парижское бистро. Правда, народу здесь было намного меньше. Заняты были всего несколько столиков. Рыбная солянка оказалась вполне сносной и не более того, но все это не имело никакого значения: главное, что Амира сидела в обществе мужа, среди людей, без чадры, в красивом платье и даже отхлебывала из бокала вино.

За соседним столиком устроилась пожилая чета, по всей видимости, англичане. Мужчина был чем-то неуловимо похож на отставного военного, женщину отличали стройность и следы былой красоты. Наблюдая за англичанами, Амира заметила, что официанты не спешат их обслужить, а завсегдатаи бросают на британцев ледяные взгляды.

— Бедняги, — пробормотала Амира, — не очень-то им здесь уютно.

— Да, да, — согласился Али. — Неизгладимое наследие британского владычества. Средний Восток злопамятен. Мы ничего не забываем. Прощаем редко, но никогда не забываем. Но я не имею ничего против англичан, поэтому проявим воспитанность и гостеприимство.

Он подозвал официанта и велел отнести на соседний столик бутылку вина.

Когда официант исполнил приказание, англичанин поднялся со стула.

— От всей души благодарю вас, — сказал он Али. — Вы очень любезны.

— Какие пустяки. Может быть, вы и ваша очаровательная жена присоединитесь к нам? Я и моя супруга с удовольствием попрактикуемся в английском.

— С удовольствием примем ваше предложение. — Англичанин протянул Али руку. — Меня зовут Чарлз Эдвин, а это моя жена Маргарет.

— Али Рашад. Моя жена Амира. Что привело вас в Александрию?

— О, мы приехали всего на несколько дней — вспомнить нашу молодость. — Холодные серые глаза женщины потеплели от искренней улыбки.

— Молодость? — переспросила Амира.

— Когда-то Чарлз был военным атташе британского посольства в Каире, — пустилась в объяснения Маргарет. — Боже, как давно это было.

Амира хотела было спросить, чем англичанин занимался в Каире, но потом рассудила, что это было бы невежливо, а вдруг он был шпионом, этаким резким, прямодушным, затянутым в твидовый костюм Джеймсом Бондом.

— Удалось ли вам воскресить воспоминания? — спросил Али.

Сэр Чарлз невесело рассмеялся.

— Боюсь, что не совсем. Город уже не тот, что прежде. Сегодня мы встретили на улице двух греков и одного француза. Может быть, наступит время, когда мы сможем вернуться, кто знает.

— А вы? Что вы делаете в Александрии? — спросила Маргарет, обращаясь к обоим. — Можно, я погадаю? Вы наверное, проводите здесь свой медовый месяц.

— Нет, не угадали, — ответил Али.

— Мы празднуем вторую годовщину свадьбы, — добавила Амира.

— А-а.

— Я как раз недавно купил виллу в Рудши, и вот настало время ее обновить, — сказал Али.

— Рудши? — переспросил сэр Чарлз. — А где именно в Рудши?

Али объяснил. Ответ произвел впечатление на пожилого англичанина. Вскоре мужчины погрузились в обсуждение рынка недвижимости на Среднем Востоке. Маргарет повернулась к Амире с облегчением, которое с незапамятных времен испытывают женщины, избавленные от необходимости участвовать в мужском разговоре.

— Вам понравился Алекс, моя дорогая?

— Алекс? А, вы имеете в виду Александрию. Ну, дело в том, что я еще не видела города. Я, то есть Мы, все время проводим на вилле.

— Ну, тогда почему бы мне не сыграть роль гида? У Чарлза завтра какие-то дела в Аламейне, так что я совершенно свободна. Я с большой радостью покажу вам и вашему мужу старый город. Надеюсь, вы простите мне некоторую ностальгию.

Амира передала мужу приглашение Маргарет.

— Боюсь, что завтра я буду занят. Но ты можешь принять приглашение.

— Ты не против?

— Конечно, нет.

Заканчивая ужин, Амира и Маргарет обо всем договорились. Эдвины остановились в «Сисель-отеле».

— Он уже не тот, что прежде, — пожаловался сэр Чарлз.

— А что здесь осталось прежним? — подхватила Маргарет.

У дверей ресторана чету Рашад ожидал «роллс-ройс». Али подвез Эдвинов до отеля, потом проинструктировал шофера, как доставить Амиру на виллу, и вышел сам из машины.

— Я доберусь на такси, — сказал он жене. — Не жди меня, завтра тебе рано вставать.

Когда Амира утром покидала виллу, Али еще спал крепким сном.

— Что ни говори, но в Алекс все еще есть на что посмотреть, — говорила Маргарет Эдвин. — Но всего мы сегодня не увидим. Например, здесь есть превосходный музей, там хранятся истинные сокровища, но, чтобы их в полной мере оценить, надо провести в музее много часов. Кроме того, нелишне знать историю Македонии и Рима, я уже не говорю об истории Египта.

Амира скромно призналась, что ее познания в этой области не слишком глубоки.

— Ничего, — возразила Маргарет, — я дам вам несколько книг на эту тему, да и в музее можно будет купить неплохую литературу.

Они ехали по городу в машине британского консульства. За рулем восседал шофер-египтянин в униформе.

— В Алекс многих достопримечательностей уже не существует, осталась лишь слава о них.

— Например, о знаменитом маяке, — вставила слово Амира, решив показать свою, пусть небольшую, осведомленность в истории Александрии.

— Да, без сомнения, маяк символизировал город в глазах всего древнего мира. Маяк был для Александрии тем же, чем является для Парижа Эйфелева башня или Эмпайр-Стейт-Билдинг для Нью-Йорка.

— Что же случилось с маяком?

— Что случилось? Обычная история: его погубило время. Мусульмане, захватившие город, не проявляли никакого интереса к греческой науке. Кто-то к тому же сказал местному правителю, что под фундаментом маяка спрятаны несметные сокровища. Начались раскопки, и фонарь, указывающий путь морякам, рухнул на землю. Случившееся позже землетрясение окончательно уничтожило и башню маяка.

Впереди возникло большое, обшарпанное здание, господствовавшее над мысом и гаванью.

— А это наш отель, — пояснила Маргарет. — Вообще-то мы должны были жить в консульстве, но — ностальгия! — в этом отеле мы с Чарлзом провели свой медовый месяц. Это было четверть века назад.

— Это так романтично.

— Конечно, романтично. Правда, в самый разгар медового месяца Чарлз надолго отлучился по делам службы. В точности, как ваш муж.

Пытливые серые глаза Маргарет требовали ответа.

— Я никогда не спрашиваю Али о его делах, — произнесла Амира. — Почти никогда.

— Я тоже. — Маргарет едва заметно улыбнулась. — Как бы то ни было, давайте начнем нашу экскурсию. Хамза, мы едем в Шария Неби Даниэль.

Водитель свернул в узкие, заполненные пешеходами улочки бедной части города.

— Даниила, — тоном опытного экскурсовода заговорила Маргарет, — так же, как Авраама и Моисея, считают пророком обе наши религии. Это замечательная судьба для еврея. Та мечеть впереди и есть мечеть Даниила. Говорят, что в ее подземельях захоронены останки Александра Великого. Но, естественно, точно этого никто не знает.

— Эль-Искандерия, — как эхо повторила Амира арабское название Александрии. — Искандер — это Александр.

— Говорят, что Клеопатра тоже похоронена неподалеку, — продолжала между тем Маргарет. — Это все незримая история. Так же, как александрийская библиотека. Она находилась на том месте, где сейчас мы проезжаем. Здешний университет не уступал по масштабам библиотеке. Сотни лет университет и библиотека были культурным и интеллектуальным средоточием тогдашнего мира.

— Библиотека сгорела, — припомнила Амира уроки мисс Вандербек. — Все книги погибли.

— Библиотека сгорела не случайно, — сказала Маргарет, — христианские монахи, пришедшие в город, намеренно сожгли ее, объявив все книги языческой ересью. Та же толпа убила и Ипатию.

— Ипатию? — Амира никогда прежде не слышала это имя.

— Женщину — философа и профессора математики, чьи идеи пришлись не по вкусу монахам. Где-то здесь толпа схватила ее, когда Ипатия возвращалась домой из университета, и забила ее насмерть кусками черепицы. Странно, не правда ли, что именно здесь, в этой части мира, где молодые женщины борются за право посещать университеты, шестнадцать веков назад жила женщина — профессор математики. Хамза, теперь, пожалуйста, ко дворцу Рас-эль-Тин.

Рас-эль-Тин произвел впечатление даже на Амиру, которая и сама жила в настоящем дворце.

Построенный во времена турецкого правления и бывший последней резиденцией короля Фарука, гигантский дворец возвышался среди аккуратно подстриженных садов на полуострове, вдающемся в гавань, с одной стороны его было Средиземное море, с другой — город.

Величественная красота дворцовых покоев потрясла воображение: тронный зал величиной с футбольное поле, пол, инкрустированный слоновой костью и редкими породами дерева, переливающимися всеми оттенками синего цвета; двухсветный танцевальный зал с зеркальными полами, окна которого позволяли любоваться несравненными садами и сверкающей гладью моря; тридцатифутовые потолки, изукрашенные мозаикой из цветного стекла, отражающейся в мраморных плитах пола; зал, где с потолка спускалось изумительное сооружение из хрусталя и золота — люстра весом более десяти тысяч фунтов.

Со всем этим великолепием резкий диссонанс представлял дневник короля Фарука, открытый на дате двадцать шестое июля 1952 года, — в тот день престарелый, страдающий ожирением, впавший в детство и всеми презираемый король был отрешен от престола. Служитель музея, одетый в форму цвета хаки, сказал, что король, подписывая отречение, ошибся в написании собственного имени.

Прежде чем покинуть дворец, женщины прошлись по саду. На горизонте маленькой очаровательной игрушкой виднелся океанский лайнер, державший курс на запад.

— Кажется, это «Азония». Она уходит отсюда в Марсель каждые четыре дня, — сказала Маргарет, проследив за взглядом Амиры. — Хорошо бы оказаться сейчас на ее борту, а?

Амира вздрогнула от удивления: Маргарет, казалось, прочитала ее собственные мысли.

После осмотра дворца англичанка затащила Амиру в приморский ресторан — обширный стеклянный павильон, известный своими рыбными блюдами. В аквариумах плавала различных видов рыба, ожидавшая своей участи по заказу посетителей.

— Свежее рыбы, чем здесь, вы нигде не найдете, — заметила Маргарет. — Но лично я закажу субию. Как ее здесь готовят!

— Я последую вашему примеру, — заявила Амира.

Субия оказалась кусочками осьминога, обжаренного в оливковом масле. Набравшись храбрости, молодая женщина вонзила зубы в экзотическое лакомство. Боже, как вкусно!

— Вы не обратили внимания на место, которое мы только что проехали? — спросила Маргарет.

— Да, обратила, мрачный квартал, — слегка поежившись, ответила Амира.

— Это один из закоулков Мины — старого морского порта. Представляю, как хотелось шоферу увидеть там распутную женщину. Я не хочу его расстраивать: в этом месте находится притон мадам Элуа — самый известный в этих краях бордель, который до сих пор процветает. Это самое злачное из всех здешних мест разврата, где можно получить любое мыслимое удовольствие. Заведение мадам пользуется известной репутацией, хотя, конечно, слава его с годами потускнела. Сегодня его клиенты — в основном нефтяные арабы. Не обижайтесь, но что есть, то есть — время наших парней безвозвратно прошло.

Амира пожала плечами. На что, собственно, обижаться? Все и так знают, что могут вытворять мужчины, оторвавшись от дома.

Послеобеденное время женщины посвятили живописному замку Мунтаза — причудливому сооружению из розового песчаника, затаившемуся среди эвкалиптов на прибрежном холме, обдуваемом прохладным морским ветерком. Амира сразу припомнила рассказы Джихан о Мунтазе, но где же бассейн, в котором, услаждая взор Фарука, резвились обнаженные красотки? Бассейна не было, должно быть, его давно засыпали землей и забыли.

Закончив осмотр, женщины разулись и вышли на берег в сопровождении надежного стража — Хамзы. Пляж был общественным, но по его краям стояли маленькие домики, которые арендовали на время купания более или менее состоятельные посетители. Пожилые мужчины расхаживали по Песку, предлагая многочисленным семействам, греющимся на солнышке, кофе и лимонад. День закончился чаепитием в британском консульстве в Рудши, всего в какой-нибудь миле от виллы. Однажды Амира побывала в Лондоне, и этот уголок Египта показался ей маленькой Англией. Солнце неумолимо приближалось к горизонту, отбрасывая длинные тени на аккуратно подстриженную траву газонов, и Амире захотелось остановить светило, так тягостна была мысль о скором расставании с Маргарет.

По-настоящему близкие отношения связывали Амиру только с тремя женщинами — Лайлой, мисс Вандербек и Джихан. Все они исчезли из ее жизни. Но вот теперь совершенно неожиданно на чужбине она снова нашла всех троих: подружку по приключениям, наставницу и мать — в лице Маргарет Эдвин.

Настало время прощаться. Маргарет послала за машиной. Стоя у ворот, женщины болтали о пустяках. Да, конечно, Амира сможет освободить и завтрашний день; правда, надо поставить в известность Али. Хорошо, хорошо. Может быть, все-таки стоит пойти в музей?

Внезапно Маргарет сменила тему.

— У нас с Чарлзом была дочь. В двенадцатилетнем возрасте она погибла в кораблекрушении. Сейчас ей было бы столько же лет, сколько вам. Вчера мы с Чарлзом весь вечер говорили об этом, и муж сказал мне, что у вас очаровательная улыбка, но очень грустные глаза. Простите мне мою бесцеремонность, но если вам захочется поговорить с кем-нибудь по душам, то я всегда готова вас выслушать. Во всяком случае, мы пробудем здесь еще несколько дней.

— Спасибо, — ответила Амира, не зная, что еще сказать. Ей снова показалось, что пожилая англичанка читает ее мысли.

Али полулежал в шезлонге у кромки бассейна и тянул коктейль из высокого стакана.

— Наконец-то отважная путешественница вернулась домой! — весело приветствовал он Амиру. — Пойди надень купальник, давай окунемся.

Амира с радостью подчинилась. Когда она вернулась, Али безмятежно плескался в воде, на краю бассейна стоял вновь наполненный стакан.

— Родной, ты сегодня никуда не собираешься?

— Ну, я еще не решил, но, возможно, старому городу пора от меня отдохнуть. Здесь слишком рано темнеет.

Какой приятный сюрприз! Поплавав, супруги сели на краю бассейна, наслаждаясь усыпанным звездами дивным вечерним небом. Али смешал себе новый коктейль, а Амире налил содовой.

— Ну, рассказывай, как ты провела день, — улыбнулся Али. — Удалось вам найти могилу Клеопатры?

Амира начала с жаром рассказывать о тех местах, где они с Маргарет побывали, о субии, об английской чопорности британского консульства. Муж весело смеялся, иногда задавал шутливые вопросы. Правда, он слишком много выпил, но что за беда? Это же только начало сближения.

Развязка наступила совершенно неожиданно для Амиры: она как раз говорила о заведении мадам Элуа, когда Али, нетвердо держась на ногах, поднялся с шезлонга, лицо его потемнело.

— Я не хочу больше видеть эту женщину.

— Что?

— То, что ты слышала. Я запрещаю тебе встречаться с ней. Сидеть в общественном месте и говорить о борделе!

— Но Али, дорогой…

— Не спорь со мной. Может быть, в твоей семье и не принято заботиться о репутации, но я придерживаюсь других взглядов.

— Но это же всего только…

— Ты что, собралась спорить со своим мужем? Я запрещаю, разговор окончен.

Али побрел в дом. Амира продолжала сидеть в обступающей ее темноте, слишком потрясенная, чтобы расплакаться. Когда она спустя долгое время вернулась в дом, Али уже не было.

Утром позвонила Маргарет. Она была просто ошарашена и начала проклинать себя, когда Амира рассказала ей, что произошло. Женщины говорили долго, и Амира пыталась убедить пожилую англичанку в том, что ничьей вины в случившемся нет. Так было угодно Богу. Тут уж ничего не поделаешь. Она должна подчиниться воле мужа.

— Я понимаю, — сказала Маргарет, но Амире было ясно, что никакая европейская женщина никогда не поймет этого. — Я желаю вам счастья, дорогая. Прощайте. — Это были последние слова, которые Амира услышала от своей новой подруги.

— Мир вам, — ответила молодая женщина, но в трубке уже звучали частые гудки отбоя.

Жизнь опять потянулась своим чередом — бассейн, книги и полная праздность.

— Али, я хочу вернуться домой.

— Домой? Но почему? Здесь прекрасно. Разве ты не счастлива?

— Я приехала сюда, чтобы быть с тобой, но ты все время где-то пропадаешь, я тебя совсем не вижу.

— Но сейчас-то я здесь.

— Ты же понимаешь, что я хочу сказать.

— Нет, я не понимаю, что ты хочешь сказать. Я понимаю только одно: у меня в этом городе есть дела, которыми я могу заняться только без тебя. Я знаю и понимаю, что все это путешествие затеяла ты. Я понимаю, что потратил на эту виллу целое состояние, а ты говоришь, что тебе здесь не нравится. Но что ты хочешь мне сказать, я не понимаю.

Несколько минут спустя Али сел в машину и уехал.

У Амиры опустились руки, она ощутила свое полное бессилие что-либо изменить. Ее затея с поездкой в Египет с треском провалилась. Здесь было еще хуже, чем в аль-Ремале. Этой ночью впервые она не смогла уснуть, звуки прибоя более не убаюкивали Амиру. Меряя шагами комнату, она мучительно гадала, что же с ней будет.

Если любовь прошла и детей больше не будет, то, может быть, Али даст ей развод? Амира подумала об этом с надеждой. Она еще молода и наверняка устроит свою судьбу. Но что будет с Каримом? Нет, Али никогда с ней не разведется, он сам не раз говорил это в пылу семейных ссор, и двигала им не любовь, а чувство мести: Амире будет суждено зачахнуть на задворках дворца, и другие жены будут рожать детей принцу Али аль-Рашаду.

Она посмотрела на мирно посапывающего в кроватке Карима. Пройдет еще несколько лет, и он уйдет от матери на мужскую половину, чтобы иногда снисходить до обеда или ужина с Амирой. Счастье еще, если такие обеды будут случаться один или два раза в неделю.

Амира пыталась убедить себя, что такова воля Аллаха, но благочестивыми словами горю не поможешь. Какая разница, чья это воля? Если упавшая с неба звезда переломает ей все кости, то это тоже будет воля Аллаха, но разве от этого боль станет меньше? Сейчас излить бы душу близкому человеку — например, Филиппу или Малику. Вспомнился силуэт «Азонии» на горизонте. Пароход вернется из Марселя через день-два. Что, если захватить с собой паспорт, взять Карима и, подкупив капитана, проникнуть на борт? Нет, это чистое безумие. Даже если удастся попасть на корабль, то в марсельском порту ее будет ждать Али.

Амира свернулась на постели калачиком. «Мама, где ты?» — заплакала она, но тут же одернула себя. Джихан в раю. Конечно, в раю, А Лайла? Почему это она вдруг вспомнила о Лайле?

Амира встала с кровати и направилась к шкафчику, где Али держал спиртное. Не глядя на этикетку, она взяла первую попавшуюся бутылку и сделала глоток прямо из горлышка.

Пищевод обожгло, словно огнем. Амира поперхнулась, судорожно сглотнула и опять приложилась к бутылке. Может быть, хоть теперь удастся уснуть? Али всегда спал, как мертвый. Или это и называется сном праведника?

Пошатываясь, Амира поднялась по лестнице, легла в постель. Комната закружилась у нее перед глазами, к горлу подступила тошнота. Амира добралась до туалета. Ее вырвало, потом еще раз.

Измученная, она с трудом буквально доползла до постели и, протянув руку, погладила по голове Карима.

В окно лился нестерпимо яркий, режущий глаза свет луны, заливавший призрачным серебристым светом спальню. Где она? Ах, да, в Александрии. Который теперь час? Амира потеряла всякое чувство времени. Голова раскалывалась на части. Почему она проснулась? Карим? Нет, ребенок мирно спит. С улицы доносятся чьи-то голоса. Один из них принадлежит Али. С кем это он говорит? Со слугой? Но почему он так рассержен?

Выскользнув из постели, Амира вышла на балкон. В лунном свете она увидела, что на краю бассейна стоит Али в плавках лицом к лицу с бедно одетым молодым человеком.

— Сиятельный, — говорил человек едва слышно, — я только хочу напомнить о твоем обещании. Ты сказал, что позаботишься обо мне, но я не получил никаких денег.

К ужасу Амиры, Али с силой ударил человека по лицу.

— Как ты осмелился прийти в мой дом? Разве я не предупреждал тебя, чтобы твоей ноги здесь никогда не было? Ты же знаешь, где меня можно найти. Ты должен был прийти туда, и только туда.

— Но прошу тебя, сиятельный, выслушай меня. Моя мать тяжело больна. Нам нужны деньги на докторов и на лекарства. Умоляю, не прогоняй меня. Если я больше не услаждаю тебя, то могу прислать своего брата. Ему тринадцать лет, он еще чист. Ты будешь у него первым, как был у меня.

В душной ночи Амира вдруг почувствовала, что ее тело покрылось ледяной испариной.

Теперь все стало ясно — безразличие Али, перепады его настроения и непредсказуемость поведения. Стала понятна причина гнева, который охватывал Али всякий раз, когда Амира пыталась склонить его к близости. Руки бедной женщины затряслись, голова закружилась. Амира почувствовала, что вот-вот лишится сознания. «Только не здесь, — мелькнуло в голове, — и не сейчас».

— Ну пожалуйста, сиятельный, хотя бы несколько фунтов.

— Собака, ты не получишь не гроша за то, что явился сюда. Проваливай!

Но тут в поведении молодого человека исчезло раболепство, и в голосе появилась скрытая угроза. Амира увидела, что парень физически сильнее Али — выше и мускулистее.

— Сиятельный, я не думал, что дело дойдет до этого, но у меня есть фотографии. Может быть, найдется кто-нибудь, кто приобретет их за те несколько фунтов, на которые я куплю лекарства для матери. Не вынуждай меня прибегать к этому.

Али резко протянул руки к горлу парня, но внезапно передумал. Когда принц заговорил, в его тоне прозвучали вкрадчивые нотки.

— Полагаю, что ты лжешь, — возразил Али, — но я больше не желаю тратить время на эту бессмыслицу. Но даже такой глупец, как ты, должен понимать, что я не ношу деньги в плавках. Жди меня здесь.

Принц повернулся и направился в дом. Парень по-собачьи следил взглядом за Али. С невыразимой тоской Амира представила себе, как завтра утром, сидя у бассейна, она встретится с мужем, который посмотрит на нее своими красными, воспаленными глазами. Боже, что она ему скажет?

Али вновь появился на улице. В левой руке он держал скомканные банкноты. Это было оскорбительно, но парень пришел сюда не за тем, чтобы проявлять свою гордость. Бормоча слова признательности и благодарности, молодой человек протянул руку за деньгами, и в этот момент Али ударил его в грудь. Парень странно всхлипнул, тяжело опустился на колени и завалился на спину. Только в этот момент Амира увидела нож в правой руке Али.

— Нет! — Отчаянный женский крик раздался под черным пологом ночи.

Али обернулся на этот крик. В его глазах плескалось неистовое бешенство.

— Что ты здесь делаешь? Молчи, Амира, только слово, и ты понимаешь, что я с тобой сделаю!

Амира молчала, да и что могла она сказать в ответ?

Али пнул безжизненное тело ногой и потащил труп по лужайке к морю.

Женщину бил крупный озноб. Нет, это неправда, все это ей приснилось. Утром она проснется, и все виденное окажется простым ночным кошмаром.

Тяжело дыша, вернулся Али, смыл кровавое пятно на краю бассейна, затем нырнул в воду, вылез из бассейна и пошел в дом. Следы преступления были уничтожены.

Его арестуют, подумала Амира. Он убийца, и его обязательно поймают. Господи, какая же она дура, и все из-за выпитого бренди. Али нечего опасаться. Даже если бы полицейские застали принца с ножом в руке над мертвым телом у его ног, то и тогда в глазах всех Али остался бы сыном аль-Ремаля, а парень — незваным гостем в чужих владениях, нарушившим священное право собственности. Неудобных вопросов можно было бы избежать с помощью денег, а слишком любопытного следователя отправить служить на границу с Сахарой.

Как бы то ни было, на следующий день супруги вернулись в аль-Ремаль. В самолете они не сказали друг другу ни слова.

Часть пятая

Страх

— Ты шлюха, грязная, поганая шлюха, сознайся в этом!

— Али, умоляю тебя…

— Говори!

Схватив жену за волосы, Али запрокинул ей голову. Боль стала нестерпимой, но сильнее боли был страх.

— Хорошо, хорошо. Я шлюха.

— Я вижу, ты очень этого хочешь, да? Ты хочешь этого прямо здесь!

— Не надо, прошу тебя, пожалуйста…

— Говори!

Казалось, еще немного, и Али сдерет ей кожу с головы.

— Хорошо, ради Бога, успокойся, да, да, я хочу этого прямо сейчас.

Он повалил ее на постель лицом вниз, и Амира замерла в предчувствии еще одной пытки. Но ничего не произошло.

Зарычав от обиды и злости, Али с силой вдавил голову жены в подушку. Стало нечем дышать.

«Я сейчас умру», — подумала Амира. Она явственно представила темные глаза Карима.

Внезапно давившая сверху тяжесть исчезла, Амира перевела дух, услышав, как Али выскочил из спальни. Его нетвердая поступь послышалась с лестницы. Он спускался вниз. Это хорошо.

Если он сейчас приложится к бутылке, можно считать, что на сегодня все кончилось. Но если Али примет свои чертовы пилюли — проклятые черные таблетки! — то тогда прощай спокойная ночь. От таблеток Али зверел, терял сон и разум.

Все это Амира успела испытать на собственном горьком опыте. Два месяца, прошедшие после их возвращения из Александрии, превратились в сплошной ад. Али не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу убийства. Наоборот, воспоминание о преступлении переполняло его буйным гневом. Еще больше распалялся он от алкоголя и пилюль, которые теперь глотал постоянно. Интересно, принимал ли он эти снадобья и раньше? Может быть, Амира просто не знала этого? На людях Али, как и прежде, широко улыбался и демонстрировал безупречные манеры, но в интимных отношениях с женой проявлял свое истинное лицо.

По иронии судьбы теперь он почти каждую ночь домогался ее тела. Эти домогательства тоже превратили жизнь Амиры в настоящий ад. Жестокость мужа постепенно превратилась в садизм, в половое извращение. Термин был известен Амире из книг по психологии, но никогда раньше не осознавала она страшного смысла этого слова. Как можно испытывать сексуальное удовлетворение, причиняя страдания женщине? Али знал как. Однако и жестокость перестала помогать. Все чаще и чаще, несмотря на самые изощренные издевательства, Али оказывался несостоятельным как мужчина.

Хоть бы он отступился от нее и вернулся к своим мальчикам, думала Амира. Но нет, этому не бывать. Он не отступится, жестокость будет возрастать, и в конце концов Али убьет ее. В этом Амира была уверена.

Убить — такое было подспудное желание Али, которое он сам вряд ли сознавал. Не потому ли, что она стала единственной свидетельницей совершенного Али преступления?

«Что же мне делать?» — Мысль была неотвязной, как страх. Амира была теперь совершенно одинока. Тяжкое бремя совершенного Али преступления отрезало Амиру от мира. Даже расскажи она правду публично, кто ей поверит, ее слова сочтет ложью даже ее отец. Амире не поверит никто в аль-Ремале. На это способен только Малик. Но ему нельзя говорить страшную правду, Малик ввяжется в неравный поединок с могущественной семьей эмира, а это означает смертный приговор им обоим — брату и сестре.

Поверит и Филипп. Но что он сможет сделать? Ничего, только навредит себе и ей.

Амира прошла в боковую комнату, где обычно спал Карим, когда Али являлся для своих соитий. Это было невероятно, но ребенок спокойно спал. Не просыпался ли он от шума? Что он слышал и как это на него подействовало? Вспомнит ли он об этих сценах, когда вырастет, и что именно он будет помнить?

Амира коснулась лобика ребенка, и Карим сладко зачмокал губками. Нет, это не материнский инстинкт, у нее и вправду прекрасный сын. Когда он вырастет, то станет стройным и красивым юношей. Внезапно Амиру пронзила мысль, переполнившая ее страхом. Раньше ничего подобного не приходило ей в голову. Она вспомнила о предпочтениях мужа, и ее едва не стошнило. Если ей суждено умереть, то что станется с Каримом? Нет, нет, на такое не способен даже Али.

Боже, она с сыном должна вырваться отсюда. Но как? Амира не видела ни одного способа сделать это. Но должен же существовать какой-то выход! Нет, сегодня Амира ничего не сможет придумать: слишком велика усталость и так сильно хочется спать. Завтра! Завтра она что-нибудь придумает. Каждый вечер после возвращения из Александрии Амира давала себе торжественное обещание отыскать выход из тупика, но… Она ненавидела запах своей постели, казалось, простыни вытягивают из Амиры последние остатки энергии. В доме было тихо. Может быть, сегодня алкоголь победит проклятые черные таблетки? Амира выключила свет и закрыла глаза. Перед глазами снова, в который раз, возник знакомый силуэт аль-Масагина. На площади перед тюрьмой толпа, к столбу привязан человек, но это не Лайла, а молодой красивый парень. Вот появляется Али. Он тащит к морю окровавленное тело Лайлы. Амира бежит следом, тщетно умоляя Али остановиться. Повязка сползает с лица женщины, но это не Лайла, это Амира. Живая Амира хочет прикоснуться к мертвой, но не может этого сделать. Руки не поднимаются, словно они скованы невидимой, но страшно тяжелой цепью. Амира опускает глаза и видит двух огромных псов, вцепившихся в ее запястья.

В темноте кто-то грубо дернул Амиру за руку. Али! Она уловила тошнотворный запах алкоголя.

— Али, что ты делаешь?

— Хочу преподать тебе урок.

— Прошу тебя, Али! — Амира попыталась оттолкнуть мужа, но не смогла пошевелиться. Боже, неужели это продолжение страшного сна? Руки у нее были связаны.

Али включил свет. Зрачки его безумных глаз сузились до едва заметных точек. Таблетки победили.

— Ну, сука, — произнес он, — смотри у меня! — В руках Али был кнут погонщика верблюдов.

— Нет, Али, нет!

— Повернись, иначе я ударю тебя по лицу.

— Что я сделала, Али?

Кнут просвистел в воздухе и ударил Амиру по груди. Она закричала от страшной боли и перевернулась на живот.

— Ты, свинья! Смотри на меня! Смотри мне в глаза! У тебя глаза ведьмы! Смотри на меня! Смотри! Это я, твой муж, и требую уважения. Я принц крови! Я заставлю тебя уважать своего мужа!

Каждая отрывистая фраза сопровождалась ударом кнута. Али хлестал ее по спине, по ногам, по ягодицам. Спасения не было. Амира дико закричала. Кто-нибудь из слуг услышит этот крик и придет ей на помощь. Но никто не появлялся.

В своей комнате захныкал Карим. Сдирая с рук кожу, Амира ухитрилась высвободить сначала одну руку, потом другую. Она постаралась проскользнуть мимо Али, но он успел зажать ее в углу.

— Али, прошу тебя, остановись! Я не мужчина, я не могу вынести этого! Ради Бога, остановись!

Али на мгновение остановился. И в этот краткий миг, взглянув на искаженное холодной яростью лицо мужа, Амира поняла, что лучше бы он продолжал бить ее кнутом. Теперь женщина видела перед собой хладнокровного убийцу.

Она попыталась прикрыть лицо руками, но что может женщина? Кулак Али обрушился на лицо Амиры, и она почувствовала, как хрустнул носовой хрящ. Удар в челюсть опрокинул ее на спину, в глазах ярко вспыхнули разноцветные искры. Комната стала необычайно светлой и незнакомой, предметы поплыли перед глазами. От удара в живот в ее груди образовался ком, перекрывший дыхание. Амира распростерлась на полу. Между ног потекла струйка теплой жидкости. «Я обмочилась», — испытывая невероятный стыд, подумала Амира.

Последнее, что она увидела, была нога Али, медленно приближавшаяся к ее голове.

Холодные пастельные тона. Женщина в белом. К губам нежно прикоснулось что-то шершавое и ледяное. Было немного больно, но холодная влага принесла с собой небесное блаженство. Амира просто умирала от жажды.

— Слава Богу, — произнесла женщина. — Хвала Аллаху за то, что он спас вас, ваше высочество, после такой жуткой аварии.

— Авария? — Амира попыталась произнести это слово, но вместо него с губ сорвалось нечто нечленораздельное. Лицо ее, судя по ощущениям, было разбито, как гнилая дыня. Во всем теле Амира чувствовала сильное жжение. Но боль странным образом мало ее беспокоила, словно находилась где-то вне ее тела. Наконец Амира поняла, где находится. Это больница. Рядом медицинская сестра. Запах лекарств. Вспомнив, как и почему она сюда попала, Амира заснула.

Проснувшись, Амира на этот раз ощутила сильную боль, которая беспощадно грызла ее изнутри. Медсестра, пакистанка средних лет, протянула молодой женщине таблетку, которую та с жадностью проглотила…

— Мой сын… — проговорила Амира.

— Ваш… что? — спросила медсестра. — А, поняла, ваш сын. Я уверена, что скоро он снова будет с вами, но не хотелось бы, чтобы малыш видел свою мамочку в столь прискорбном состоянии. Вы ведь тоже этого не хотите?

— Конечно, нет.

— Зато ваш муж бывает у вас так часто, что персонал уже принимает его за нового доктора.

Медсестра аккуратно вставила в рот Амире термометр.

— Ваш муж — просто чудо. Он не возражал против того, чтобы вы сами водили машину. Смотрите, сколько цветов в вашей палате — это все от него.

На всех столах и подоконниках виднелись роскошные букеты. Оглядывая помещение, Амира вдруг поняла, что смотрит на мир только одним глазом. Левый глаз не открывался. Так вот, значит, как? Она вела машину? Ясно.

— Нет, нет, ваше высочество, не трогайте бинты. — Медсестра вынула градусник, сделала пометку в карте и продолжала говорить менторским тоном, столь свойственным людям ее профессии. — Вы вели себя как озорная девчонка, ваше высочество, ведь такие шутки могут плохо кончиться. Вы едва не погибли, но Аллах не допустил этого. Он оказался весьма милостив к вам, ведь это по его воле у нас оказался доктор Рошон.

— Доктор Рошон? Филипп Рошон?

— Да, именно он. Он прибыл как раз в тот день, когда вас доставили в наш госпиталь, и доктор Коньяли попросил его прооперировать вас. Конечно, доктор Коньяли мог бы и сам это сделать, но…

Обезболивающее начало наконец действовать. Амира боялась, что ослышалась.

— Здесь находится доктор Рошон? И это он оперировал меня? Что же это была за операция?

Медсестра плотно сжала губы.

— Ваше высочество, об этом вам лучше поговорить с самим доктором.

— Нет, нет, скажите мне, прошу вас. Не бойтесь, я несуеверна и не стану корить вас за плохие вести. Наоборот, буду вам очень признательна за откровенность. Итак, что же это была за операция?

Глаза медсестры выражали сочувствие.

— У вас были серьезные повреждения внутренних органов, ваше высочество. Кроме того, развилось внутреннее кровотечение. Операция была необходима, чтобы спасти вашу жизнь.

Вам удалили одну почку… и матку.

Какая жалость, подумала Амира. Но она не испытывала особого сожаления, словно услышанное касалось постороннего человека. Спасибо морфину или чем ее там еще напичкали. Удалили матку, как это печально.

— В конце концов у вас есть сын, ваше высочество, и вы остались живы.

— У вас есть дети?

— Я никогда не была замужем, ваше высочество. — Сестра, наклонившись, поправила иглу в вене Амиры. — Спасибо, что вы спросили об этом. А теперь вам надо отдохнуть. Если что-то понадобится, позовите меня, я буду рядом. В случае необходимости вас сразу посмотрит врач. Кстати, меня зовут Рабия.

Амира погрузилась в бездонное озеро наркотического успокоения. Легким облачком по бескрайнему небосводу плыла мысль о том, что Филипп здесь и скоро она увидит его.

— Вы можете дать мне зеркало? — услышала Амира свой голос.

— Зеркало? Боюсь, что у нас тут нет зеркал, ваше высочество. Может быть, позже я принесу вам маленькое зеркальце. А сейчас вам надо побольше отдыхать.

— Хорошо… Филипп!

Он стоял чуть позади доктора Коньяли, каждая черточка в лице Филиппа Рошона выражала озабоченность и внимание.

Доктор Коньяли притворно кашлянул.

— Я совсем забыл, что вы знакомы с доктором Рошоном, ваше высочество.

Придворному медику непозволительно забывать такие вещи. Впрочем, таким способом доктор Коньяли выразил свое удивление по поводу столь фамильярного обращения принцессы к французу.

Но Амиру больше не заботило соблюдение приличий. Единственный открытый глаз не отрываясь смотрел на Филиппа. До сих пор Амира ни разу не видела его в халате врача, в нем он выглядел моложе, но солиднее, чем в обычной одежде.

— Как вы себя чувствуете, Филипп? Что привело вас в наши края?

В уголках глаз Филиппа появились лучики улыбки.

— Как я себя чувствую? Кто здесь больной, хотел бы я знать? Как ваши дела?

Амира попыталась улыбнуться в ответ — ее лицо скривилось от острой боли.

— Мне никогда еще не было так хорошо.

— Вы не сказали мне, коллега, что у нашей больной неплохое чувство юмора, — сказал Филипп, заглядывая через плечо Коньяли в историю болезни Амиры. — Что касается моего приезда… У его величества случилось очередное обострение хронического заболевания, и он попросил меня прилететь. Когда я прибыл, он узнал об аварии и попросил меня ассистировать доктору Коньяли.

Турок явно возгордился от лести, но Амира уловила ударение, которое Филипп сделал на слове «авария» и оценила взгляд французского врача. Сквозь туман наркотического дурмана прорезалась отчетливая мысль: он все знает!

— Мы не хотим нарушать ваш покой, ваше высочество, — произнес Коньяли. — Сейчас вы больше всего на свете нуждаетесь в отдыхе. — Врач неловко замялся. — Я слышал, что Рабия вам все рассказала о тех… действиях, которые мы были вынуждены предпринять.

— Да.

— Это было абсолютно необходимо, ваше высочество. Мне очень жаль.

— Вы не виноваты, такова воля Аллаха.

В знак признания глубокой правды принцессы, Коньяли склонил голову.

— Ваш супруг сгорает от нетерпения встретиться с вами, ваше высочество. Я сказал ему, что он может побыть у вас всего несколько минут.

Заметили ли врачи промелькнувшее в ее глазах выражение страха? Филипп очень внимательно смотрел на Амиру. Он, без сомнения, все понимал.

— Надеюсь, вы не будете возражать, коллега, что я время от времени буду навещать и осматривать больную? — спросил француз.

— Разумеется, доктор. В конце концов она ваша больная точно в такой же степени, как и моя.

Филипп подмигнул Амире.

— Я буду поблизости, ваше высочество. Рабия знает, где меня можно найти.

Рошон так быстро покинул палату, что Амира даже не успела попрощаться с ним. Коньяли вышел следом, отдав Рабии какие-то краткие распоряжения. Неожиданно в палате появился Али. Рабия встала и направилась к двери.

— Останьтесь, Рабия, прошу вас, вы нам не помешаете.

Медсестра посмотрела на Амиру странным взглядом.

— Я только на несколько минут спущусь в холл. Пожалуйста, недолго, ваше королевское высочество, — обратилась сестра к принцу. — Это просьба врача.

— Конечно, конечно, — ответил Али.

Когда за Рабией закрылась дверь, Али подошел к кровати Амиры. Та готова была закричать от ужаса. И тут произошло совершенно неожиданное: муж встал на колени и поцеловал кончики пальцев своей супруги.

— Хвала Аллаху! Хвала Всевышнему за то, что он сохранил тебя! Это моя вина. Я никогда себе этого не прощу. Будь я хорошим мужем, никогда не допустил бы этого сумасбродства.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Конечно, об аварии, о чем же еще. Ты бы видела, в каком состоянии машина!

Кто из них двоих сошел с ума?

— Не было никакой машины!

— Что?

— Я не вела машину, я даже в ней не сидела!

Али беспомощно развел руками.

— Мне не надо было так рано приходить. Отдыхай, моя дорогая. Я обещаю, что отныне все будет по-другому.

Что это — реакция на совершенное преступление? Он что, пытается вытеснить из памяти содеянное? Или у Али просто недостает мужества признать свою вину? Или за этим кроется нечто иное?

Остановившись у двери, Али улыбнулся Амире. В этот момент в его темных глазах промелькнуло ужасное, зверское выражение, которое она заметила в ту страшную ночь. Это длилось всего мгновение, но Амира успела разглядеть бестию, а бестия — ее.

Амира слишком устала, чтобы испытывать страх. Все это уже не имело никакого значения.

Вернулась Рабия. Через несколько секунд Амира уже крепко спала.

Два следующих дня Амира пролежала почти без движения. Слабость и боль парализовали ее. Утром третьего дня Рабия помогла Амире сесть на край кровати, а вечером женщина уже сделала самостоятельно несколько шагов по палате, чувствуя себя то ли древней старухой, то ли маленьким ребенком. В тот же день доктор Коньяли снял часть повязок с лица, а Рабия после энергичных протестов и проволочек наконец дала Амире зеркало. Увидев в нем свое отражение, Амира чуть не задохнулась. Ее распухшее лицо представляло сплошной иссиня-багровый кровоподтек, принявший уже желтоватый оттенок. На носу еще оставалась небольшая наклейка. На лбу были заметны хирургические швы. Левый глаз почти полностью открылся, но, налитый кровью выглядел ужасно.

— На лбу останется небольшой рубец, — пояснил доктор Коньяли, — нос тоже скорее всего изменит свою форму, но уродливым не станет.

Вошел Филипп, он напряженно следил за тем, как с носа Амиры снимают наклейку. Затем он широко улыбнулся.

— Если вам не нравится ваш нос, то я дам вам телефон специалиста по пластической хирургии. Он придаст вашему носу любую форму, какую пожелаете.

— А может ли он, — Амира с трудом вспоминала имя какой-нибудь французской кинозвезды, — сделать мне нос, как у Катрин Денев?

— А почему нет? Сделал же он нос самой Катрин Денев.

— Вы не хотите надеть чадру, ваше высочество? — спросила Рабия.

— Вы намекаете, что теперь бинты не закрывают моего лица? Нет, думаю, что надевать сейчас чадру бессмысленно. Эти господа знают мое лицо, как это ни прискорбно, намного лучше, чем я сама.

— Нам придется следить за процессами заживления, и, кроме того, скоро надо будет снять швы, — проговорил доктор Коньяли. — Никто при таких обстоятельствах не посмеет упрекнуть ваше высочество в нескромности.

— Благодарю вас, доктор. Как здоровье его величества, моего свекра, Фи… доктор Рошон?

— Я рад сказать вам, что ему стало намного лучше.

— Слава Аллаху, — в один голос произнесли Коньяли, Рабия и Амира.

— Нет, в самом деле, он больше не нуждается в моей помощи, поэтому, как только мы поставим вас на ноги, ваше высочество, я немедленно отбуду в Париж. — Филипп говорил совершенно спокойным тоном, но во взгляде, который он бросил на Амиру, сквозила какая-то невысказанная мысль.

— Ну что ж, — сказала Амира, — надеюсь, что перед вашим отъездом нам еще удастся поговорить. Я обязана жизнью вам и доктору Коньяли.

— Я уверен, что мы непременно еще увидимся, — учтиво произнес доктор Рошон.

Однако поговорить им оказалось не так-то легко. Хотя Амира довольно быстро поправлялась, рядом неотлучно находились либо Рабия, либо другие сестры. На этом настоял Али. Часто он и сам оставался в палате. Али был так предупредителен с Амирой и с Филиппом, что подчас казалось, он действительно изменился, как это бывает, когда, пережив ужасное потрясение, человек седеет за одну ночь. Но в действительности это было совсем не так. Где-то в глубине глаз Али, казалось, таился истинный принц, который пристально наблюдал за Амирой и смеялся над ней. Женщина поняла, что она никогда не избавится от страха перед мужем.

Наконец настало утро, когда доктор Коньяли объявил, что наутро Амира сможет покинуть госпиталь и переехать домой, во дворец. Вечером, когда ушел Али, явился Филипп с прощальным визитом. Странно, но сперва Амире показалось, что его больше интересует болтовня с Рабией, нежели состояние своей пациентки.

— Доктор Коньяли сказал мне, что вы много путешествовали.

— Я, господин? — Рабия зарделась от легкой гордости. — Ну, конечно, я была в Пакистане, в Дели и в Англии — в Бирмингеме и Лондоне.

— И на каких же языках вы говорите?

— На своем родном языке, немного по-английски и по-арабски, как вы сами слышите, господин.

— А по-французски?

— С сожалением вынуждена признаться, что по-французски я не понимаю ни слова. — Рабия искренне расстроилась оттого, что не смогла доставить удовольствие знаменитому врачу.

— Я немного понимаю по-французски. — Амира подхватила игру, разгадав замысел доктора. — Но я учила его много лет назад и с тех пор говорить не удавалось. Вы хотите осмотреть меня, доктор? Задавайте мне вопросы по-французски, я буду отвечать, а вы, если понадобится, поправите меня, хорошо?

— Хорошо.

— Вы не возражаете, Рабия?

— Разумеется, нет, ваше высочество!

— Bon[3].

Филипп вставил в уши фонендоскоп и приложил мембрану к спине Амиры.

— У нас мало времени, — сказал Филипп по-французски. — Отвечайте только на мои вопросы. Дышите глубже. Вдох. Выдох. Это дело его рук, да?

— Да.

— Еще раз вдохните и выдохните. Он и раньше бил вас?

— Так сильно впервые.

— Еще один вдох и выдох. Мне кажется, что вы в большой опасности.

— Я видела, как он убил человека.

— Еще вдох. Вам надо бежать от него. Я помогу вам, насколько смогу.

— Вы ничего не можете сделать.

— Ложитесь на спину и расслабьтесь, мне надо прощупать ваш живот.

Прикосновения его были уверенными, профессиональными и одновременно очень нежными. Казалось, его руки обещали безопасность, убежище, защиту.

— Здесь больно?

— Нет. Если я убегу, он заберет сына.

— А если вы возьмете мальчика с собой?

— Он пустится в погоню, настигнет и убьет меня.

— Здесь вы что-нибудь чувствуете? Даже во Франции?

— Здесь немного побаливает, как от синяка. Да, даже там. — Интересно, Филипп что, хочет, чтобы она убежала от Али к нему? Боже, если бы это было возможно!

— Покашляйте, пожалуйста. Хорошо. А если вы с сыном исчезните?

— Я не поняла вас.

— Можно уехать далеко отсюда. Стать другим человеком. Это возможно, у меня хватит денег на это.

— Я повторяю, что он устроит на нас охоту. Вы не имеете ни малейшего представления об этих людях.

Филипп склонился, рассматривая швы на лбу Амиры.

— Прекрасно заживает. Шрам как от маленькой царапины.

— Я не думаю, что в ближайшее время он осмелится на что-нибудь подобное.

— Я тоже на это надеюсь. Но вам все равно надо бежать отсюда. Я постараюсь что-нибудь придумать, подумайте и вы над этим.

— Прошу вас, не надо. Вы не сможете мне помочь. Не надо даже пытаться.

— Я ваш лечащий врач, ваше высочество. Забота о вашем здоровье — мой долг.

— Вы не понимаете, какая опасность будет вам угрожать.

— Очень даже хорошо представляю. — Он отошел от ее кровати. — Наша больная идет на поправку, — сказал Филипп по-арабски. — К тому же она прекрасно говорит по-французски.

— Бог не оставит госпожу своими милостями.

— Я в этом не сомневаюсь. Ну что ж, ваше высочество, я оставляю вас в надежных руках доктора Коньяли. Следуйте его указаниям. Я посмотрю вас еще раз, как только представится возможность приехать в аль-Ремаль.

— Когда это произойдет, доктор?

— Я приглашен на празднование пятидесятилетия правления его величества. Разве я не говорил вам об этом?

Сердце Амиры радостно забилось. Празднование пятидесятилетия восшествия короля на престол должно было состояться меньше чем через два месяца. Предполагалось, что торжества продлятся шесть дней.

— Мне будет очень приятно увидеть вас, доктор.

Их взгляды встретились.

— Берегите себя, ваше высочество. Au revoir[4].

— Au revoir.

Уходя, Филипп похвалил усердие Рабии, чем вогнал в краску добросовестную медсестру.

— Естественно, он будет нашим гостем, — заявил Али. — Это самое меньшее, что я могу для него сделать. Он спас тебе жизнь и уехал так быстро, что я не успел его как следует вознаградить.

— Может быть, ему будет привычнее в одном из новых отелей, — возразила Амира неожиданно для самой себя.

Али отмахнулся от слов жены.

— Все гостиницы города забиты до отказа. Я, конечно, могу найти для него номер, но зачем?

Али был прав. На пятидесятилетие прибыли многие коронованные особы Ближнего Востока и множество почетных гостей из Европы и Америки, а чтобы пересчитать первоклассные отели аль-Ремаля, хватило бы пальцев одной руки. Сотням гостей придется рассчитывать только на частное гостеприимство. Почему Амире так не понравилась идея принимать Рошона в собственном доме? Ведь в госпитале она была готова отдать все на свете, лишь бы он был рядом с ней хотя бы еще неделю. Может быть, ей что-то почудилось в тоне Али, какой-то скрытый смысл, намек на какую-то двусмысленность.

— Как бы то ни было, все уже устроено, — сказал Али. — Я звонил ему час назад, и доктор принял мое приглашение.

Амира ухитрилась сохранить на лице безразличие. Муж подошел к ней, и Амире стоило больших усилий не содрогнуться от отвращения, когда Али дотронулся до ее лба, словно хотел пощупать, нет ли у жены жара. По ее телу поползли мурашки.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Сможешь ли ты проследить за переездом в наш дом на время праздника? Боюсь, что я буду слишком занят другими делами.

— Не волнуйся, я прекрасно себя чувствую.

Расположенный у древнего оазиса к югу от города большой дом был очень красив. Как и другие младшие члены королевской семьи, Али и Амира освобождали дворец на время праздников для важных гостей. Например, в спальне Амиры должна была жить супруга президента Соединенных Штатов.

— Я приказал слугам все приготовить уже сегодня днем, — сказал Али. Он посмотрел на часы. — Мне сегодня предстоит столько беготни. Если что-нибудь понадобится, немедленно оповести меня. Во дворце будут знать, где меня найти.

— Хорошо.

— Не переутомляйся.

— Не буду.

Улыбнувшись, Али вышел.

«Искренна ли его улыбка?» — подумала Амира.

Внешне Али превратился в самого заботливого мужа в аль-Ремале, но это уже не имело никакого значения. Что бы он ни делал, Амира оставалась совершенно равнодушной к мужу.

Даже если бы тысяча ангелов в один голос уверяли ее, что Али изменился, им бы не удалось убедить Амиру в истинности своих слов.

Первые несколько недель после ее выписки из больницы стали для Амиры временем передышки. От нее ничего не требовалось, только выздороветь и окрепнуть. При этом Амира была постоянно окружена женщинами: свекровью, золовками, кузинами, подругами, служанками, многих из которых она едва знала.

Все эти женщины считали своим долгом при встрече сказать что-нибудь об ужасной аварии, с тем чтобы потом ни разу о ней не упомянуть. Они не отвечали на вопросы Амиры о подробностях катастрофы, ссылаясь на то, что о страшном происшествии надо как можно быстрее забыть. Впрочем, она не задавала вопросов и ничего не забыла: ни человека, убитого ночью в Александрии, ни избиения, ни тем более своих предчувствий относительно будущих отношений Али и Карима. По мере того как возвращались силы, крепло ее решение бежать.

Амира выздоравливала, и толпа нянек постепенно таяла. Это только ее радовало: ей нужен был теперь покой, немного одиночества, чтобы отдохнуть от сочувствия, которое раздражало ее, как запах дыма от горевших свечей. Амира больше не нуждалась в жалости.

Теперь она бесплодна, как земля пустыни. Ей двадцать два года, но вся жизнь в прошлом, после случившегося у Амиры больше нет будущего. Сточки зрения окружавших ее женщин случившееся означало гибель самого существенного в Амире, и женщины, выражая сочувствие, втайне радовались, что их миновала чаша сия.

Али прекратил свои сексуальные домогательства. Амира не представляла себе, что станет с ней, если муж снова предъявит свои права. Конечно, можно разыграть удовольствие или просто отказаться и заодно удостовериться, насколько истинна доброта, которую напустил на себя принц Али аль-Рашад. А если он оставил ее в покое надолго или даже навсегда? Может быть, он понял, какое отвращение внушает жене своими прикосновениями, или она сама оттолкнула его своим бесплодием?

Несколько дней назад Амира случайно подслушала, как Фаиза громогласно заявила, что Али должен взять себе другую жену. И, конечно, Али так и поступит. Никто не упрекнет его за это, более того, его не поймут, если он этого не сделает.

В конце концов какое все это имеет значение? Сейчас Амира жаждала только избавления. Избавления любой ценой.

Амира послала за машиной, чтобы переехать в новый дом. Через минуту слуга доложил, что автомобиль у подъезда. В новом положении были свои преимущества: притворство Али зашло так далеко, что он предоставил жене полную свободу передвижения.

Выйдя на улицу, Амира ощутила пронизывающий холод — в аль-Ремале наступила зима. Пожалуй, сегодня ночью температура опустится ниже нуля.

«Хорошо бы потеплело к приезду Филиппа», — подумала женщина.

Водитель, здоровенный детина с лицом, изрытым оспой, бросился помочь Амире сесть в длинный, сверкающий «роллс-ройс». Водитель был одновременно телохранителем, он был мастером восточных единоборств и в совершенстве владел холодным и огнестрельным оружием, ножи и пистолеты хранились под передним сиденьем машины.

— Мир тебе, принцесса.

— Мир тебе, Джабр.

— Включить печку, принцесса?

— Нет, спасибо, мне хорошо и так.

Когда великолепная машина выбралась из садов дворца на необычайно запруженные автомобилями улицы города, великан за рулем вдруг спросил с совершенно мальчишескими интонациями в голосе:

— Ваше высочество, вы видели палатки?

— Какие палатки?

— Палатки возле аэропорта, принцесса. На праздник прибыли люди пустыни.

— Покажи мне их, — капризно поджала губки Амира.

Ей и раньше случалось видеть небольшие стоянки бедуинов, но такого зрелища она не видела никогда. Сотни темных палаток тянулись рядами до отдаленных холмов. В воздухе плавал аромат варившегося в сотнях котлов мяса. Возле палаток стояли бесчисленные лошади и верблюды. Мужчины, сидевшие у палаток, неспешно посмотрели на машину и вернулись к своим разговорам.

— Это мой народ, — гордо заявил Джабр, — я покинул его, когда мне было двенадцать лет, чтобы отправиться служить его величеству королю.

— Как их много! — только и сумела произнести Амира. Увиденное взволновало ее до глубины души. До сих пор она думала, что пятидесятилетие восшествия на престол — это чисто дворцовый праздник. Но теперь поняла: это был всенародный праздник. Все эти мужчины и одетые в черное женщины преодолели сотни миль безжизненных песков, чтобы присутствовать на торжествах.

— Пусть Аллах умножит их число, — с чувством проговорил Джабр. — Пока существуют бедуины, будет существовать и аль-Ремаль.

«Это правда», — подумала Амира. Люди пустыни, хотя и составляли теперь лишь малую часть населения страны, были ее душой.

— Это так чудесно, Джабр. Я хочу, чтобы ты как-нибудь снова привез меня сюда.

Она сделает это, обязательно сделает и возьмет с собой Фаизу. Интересно, что почувствует во время поездки пожилая женщина? Она, оторвавшаяся от своего племени и вознесшаяся до высот королевских покоев? Не забыли ли еще пальцы Фаизы, как прядут козлиную шерсть и ткут из нее покрывала для шатров?

Джабр бросил последний взгляд на огромный лагерь и повернул машину к югу.

В новом доме Амире почти нечем было заниматься. Слуги прекрасно знали, что им делать, и в один голос настаивали на том, что принцессе нужно отдохнуть. Она лично проследила только за тем, чтобы над кроватью в комнате, где будет жить Филипп, повесили картину Анри Руссо, одну из его фантазий на тему джунглей. Сама Амира никогда в джунглях не бывала. Видимо, и сам художник имел о них весьма смутное представление. Это было чисто французское восприятие джунглей. Амира надеялась, что картина придется по нраву Филиппу и он оценит вкус своей пациентки. Тогда Али подарит полотно французу.

Но скорее всего Филипп промолчит. Он знал нравы аль-Ремаля лучше других европейцев.

— Ваше высочество, принц Али желает, чтобы вы проследовали к нему и приветствовали его гостя.

Давно пора. Али беседовал с Филиппом наедине уже больше часа. Амира прошла следом за слугой на мужскую половину.

Он был там.

Кожа бледная, бледнее, чем при последней встрече. «Европейская зима, — подумала Амира, — и европейская кожа».

— Добро пожаловать, доктор, в это скромное временное жилище. Вы приехали посмотреть, как чувствует себя ваша пациентка?

— Здравствуйте, принцесса. Дай Бог, чтобы все мои пациенты так себя чувствовали, как вы. Будь это так, я вообразил бы себя новым Авиценной.

— Вы говорите, как истинный ремалец, доктор, — с улыбкой проговорил Али.

«Да, — подумала Амира. — Филипп упомянул Авиценну — великого арабского врача древности. Другой западный врач на месте Филиппа заговорил бы о Гиппократе».

— Вы действительно хорошо себя чувствуете, принцесса? — серьезно спросил Филипп. — Нет никаких проблем? — Француз посмотрел на Амиру проницательным взглядом.

— Мне не на что пожаловаться, доктор.

— Умоляю вас, — произнес Али. — Бросьте вы эти формальности. Разве мы не друзья? Давайте обращаться друг к другу по имени.

Филипп выразил свое согласие чисто галльским жестом. Амира промолчала: не дело жены выражать согласие или несогласие со словами мужа: он всегда прав.

— Филипп как раз рассказывал мне о празднествах, которые устроил шах, — продолжал улыбаться Али. — Он думает, что наши торжества будут пышнее.

— Вы там были, Филипп? — удивленно спросила Амира. Рошон никогда не упоминал об этом эпизоде из своей жизни. Чрезвычайно пышное празднование шахом Ирана 2500-летия персидской империи в Персеполисе стало притчей во языцех во всем мире.

— Я не был в числе приглашенных — скромно заметил Филипп, — просто входил в свиту Помпиду.

— Расскажите о своих впечатлениях, — нетерпеливо подтолкнул гостя Али.

Филипп пожал плечами.

— Все было устроено великолепно, по-царски, даже чересчур роскошно. Вспомнил я о том празднике только потому, что увидел из окна машины бедуинский лагерь вдоль дороги из аэропорта. Но здесь шатры настоящие, кочевые. Шах же устроил палаточный городок, спроектированный одним из лучших европейских архитекторов. В каждой палатке было две комнаты. Простыни из тончайшего хлопка и мраморные ванны. Но все это для приглашенной знати. Мы, простые смертные, остановились в Ширазе, в сорока милях от лагеря.

— Мой отец жил в одной из таких палаток, — сказал Али. — Он говорил то же, что и вы: это была совершенно излишняя роскошь. Но многие до сих пор вспоминают о тех «палатках» как о преддверии рая.

Филипп снова пожал плечами.

— О вкусах не спорят. Это было грандиозное представление. Кажется, вся иранская армия была одета и причесана под древнеперсидских воинов. Время проходило в развлечениях и увеселениях, скучать было некогда. Стол ломился от яств — шах пригласил для приготовления блюд поваров от «Максима».

— Друг мой, Филипп, можно задать нескромный вопрос? Сколько денег потратил шах на этот цирк?

— Поговаривали, что он выбросил на это шоу около трехсот миллионов долларов.

— Да, это правда. Скажите, за то время, что вы были в Персеполисе, приходилось ли вам хоть однажды услышать суру из Корана?

— Я неверующий человек, ваше высочество…

— Али.

— …Али, и поэтому не обратил на это внимания. Но мне кажется, что сур из Корана я не слышал.

— Мой отец тоже. И он утверждает, что безразличие к религии станет причиной гибели шаха.

Филипп согласно кивнул.

— Может быть, но я не люблю подобных празднеств по другим причинам. Только что я провел несколько недель в Сахале: по поручению ООН мы проводили там оценку медико-санитарной обстановки. Мы мало чем могли там помочь. Засуха была там в самом разгаре, вы знаете об этом не хуже меня, и люди, особенно дети, умирали, как мухи. После этого блюда от «Максима» в рот не пойдут.

— Конечно, конечно, — рассеянно согласился Али. Амира видела, что он не видит связи между бедственным положением африканских стран к югу от Сахары и разгульным праздником ремальского короля.

Привычным жестом вскинув руку, Али посмотрел на часы.

— Тысяча извинений, мой друг, но труба зовет. У меня масса дел во дворце. Что-то запаздывает мой брат Ахмад, он должен быть здесь с минуты на минуту. А пока располагайте моим домом, как своим.

Амира смотрела на мужа в некоторой растерянности. Обычай ей не позволял оставаться наедине с гостем-мужчиной.

Али заметил замешательство жены.

— Все в порядке, не волнуйся. Как я уже сказал, сейчас придет Ахмад. К тому же мы не можем оставить нашего гостя без присмотра. Пусть кто-нибудь покажет ему спальню, накормит, а то я совсем заговорил беднягу.

Еще раз улыбнувшись на прощание, Али исчез. Амира и Филипп неотрывно смотрели друг на друга. Амира испытывала странное желание броситься в его объятия, но не осмелилась, опасаясь, что кто-нибудь войдет.

— Как хорошо, что вы здесь, — только и сказала она.

Рошон испытующе посмотрел на женщину.

— Вы все еще готовы бежать, Амира? Она тихо ответила:

— Да.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Кажется, я нашел способ. Но сейчас не время его обсуждать.

— Я понимаю.

Спустя секунду в гостиную вошел Ахмад. Если он и подумал что-то, увидев Амиру в компании чужого мужчины, то не подал виду и промолчал. Ахмад был настолько же спокоен, насколько говорлив и возбужден был Али. Следом за Ахмадом в комнату вошли еще два двоюродных брата Али. В присутствии стольких мужчин Амира почувствовала себя не в своей тарелке и, извинившись, поспешила откланяться.

Оказавшись на женской половине, Амира машинально ответила на приветствия служанок и отдала им какие-то распоряжения. Но мысли ее были далеко. У Филиппа есть какой-то план. В чем он состоит? Сможет ли она выполнить этот план?

Да, сказала себе Амира. Чего бы это ни стоило, она выполнит любой, самый трудный план.

Матава

Желание — это только полдела. Главное — возможность его осуществить. Три дня прошли, а случая остаться наедине с Филиппом Амире так и не представилось. Праздник несся вперед, как спешащий караван, с остановками только на молитвы и сон. Газоны перед дворцом были отданы в распоряжение всех желающих, на ухоженной траве дымились временные очаги, в расставленных тут и там палатках королевские повара кормили мясом и рисом каждого приходящего. Пир продолжался ежедневно до самого утра.

Иностранные посольства соревновались друг с другом, закатывая завтраки, обеды, ужины и официальные приемы в честь высокопоставленных гостей торжества. Днем устраивались конные и верблюжьи скачки, по ночам фейерверки. Гостеприимство было радушным и хлебосольным.

Но везде, кроме некоторых посольств и наиболее либеральных домов, славившихся своим свободомыслием, неукоснительно соблюдались правила полов. Даже в собственном доме, несмотря на то, что постоянно приходили и уходили гости, царила толчея и суматоха, у Амиры не было возможности перемолвиться с Филиппом наедине даже парой ничего не значащих фраз.

Спокойствие, остатки которого еще сохранились в доме Али, кончилось с появлением у них сестры Али Зейнаб, которая буквально вломилась на порог со своими пожитками и великаном мужем, который тут же громогласно заявил, что тот дом, в котором им выпало проживать, не пригоден для его семьи, так как он меньше пастушечьей лачуги. Они не могут более оставаться там ни минуты.

Возможность поговорить с Филиппом наедине предоставил Амире сам Али.

— Наш друг себя неважно чувствует, — сказал Али на четвертый день праздника. — Он говорит, что просто устал, но мне кажется, что он немного прихворнул. Как бы то ни было, сегодня он хочет остаться дома и отдохнуть.

— Я предупрежу слуг.

— Это правильно. Но мы не можем оставить нашего гостя одного. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже осталась и заняла Филиппа, если, конечно, тебя не прельщает обед в очередном посольстве.

— Честно признаться, я и сама немного устала от праздников. — Это была чистая правда: Амира еще не оправилась после операции. — Но не пойдут ли ненужные разговоры? Я хочу сказать, может быть, здесь останется кто-нибудь еще, кроме слуг?

— Не знаю. Вряд ли удастся договориться с Зейнаб, у меня же дел по горло. Но волноваться не о чем. Приходится отступать от правил, к тому же все делается с моего разрешения. Да и слуги, как ты уже сказала, будут здесь.

— Ну тогда… — Амира решила притвориться безразличной, чтобы не выдать своей радости.

— Мне пора, все будет хорошо.

— Как ты пожелаешь, — смиренно, как и подобает образцовой мусульманской жене, сказала Амира. Как стремилась она стать такой женой еще совсем недавно!

В тот же день после полуденной молитвы Амира и Филипп сидели за столом, уставленным жареными перепелами, рисовыми лепешками, оливками, финиками и свежими фруктами. По приказанию Амиры слуги принесли бутылку белого вина из запасов, которые Али держал для иностранцев, нескольких вольнодумцев и, конечно, для себя. Филипп очень обрадовался вину, хотя немного расстроился, когда Амира отказалась с ним выпить.

— Как странно, — сказал он. — Для вас выпить вино — значит совершить страшный грех или по меньшей мере проступок. Для меня же вино — такая же еда, как и все остальное. Большинство французов не обедают без вина.

В столовой они были одни. Зейнаб забрала своих детей и Карима, отбыв то ли на прием, то ли на очередной званый вечер.

— Слишком многое разделяет наши народы, — задумчиво произнесла Амира.

— В действительности таких вещей только три. Язык, религия и Средиземное море. — На мгновение Филипп погрузился в тяжкие раздумья. — Когда я был молод, то думал, что нет на свете большего зла, чем религия. Я и теперь так думаю, но с возрастом я понял, что в религии есть и кое-что положительное.

— И это верно. Позвольте, я наполню ваш бокал. — Амира почувствовала себя неудобно: ей не понравилась тема, которую затронул Филипп. Живя во дворце, она научилась шестым чувством определять, когда под дверью подслушивают. Слишком уж тихо было в доме. С кухни не доносилось ни звука. Большинство слуг были воспитаны в добрых ремальских традициях. Они и так уже месяцами будут чесать языки о том, что принцесса Амира провела вечер в компании иностранца, который пил вино. А эти разговоры о религии только усугубят положение.

— Вот что, Амира, — произнес наконец Филипп, — нам надо поговорить.

Женщина мгновенно поднесла палец к губам.

Запнувшись на секунду, Филипп заговорил дальше, кивком успокоив Амиру: он понял значение ее жеста.

— Я хочу спросить, когда вы с Али собираетесь в Европу. Мне не терпится отплатить вам за гостеприимство. Так скоро ли вы снова будете во Франции?

— Во Франции? Ну, я уверена, что рано или поздно мы приедем во Францию, но это не входит в наши ближайшие планы. Сначала мы отправимся на пару недель в Эмираты. Потом, ранней весной, поедем в Тегеран с заездом в Тебриз. Были разговоры, что после этого мы посетим Нью-Йорк. Знаете, я еще ни разу не была в Соединенных Штатах.

— В Тебриз, — повторил Филипп. — Что вы собираетесь там делать?

— Там есть одна старинная, очень почитаемая мечеть. Ее долгое время не ремонтировали, и она постепенно разрушается, а год или два назад случилось землетрясение, которое окончательно погубило это святое место. Очевидно, шах желает, чтобы аль-Ремаль своими деньгами и авторитетом помог восстановлению мечети.

Филипп улыбнулся.

— Шах надеется умаслить фундаменталистов, которые кусают его за пятки.

— Parle franзais?[5] — одними губами проговорил Рошон.

Амира отрицательно покачала головой. Это покажется подозрительным. Потом, кто знает, может быть, кто-то из слуг хоть немного понимает по-французски.

Филипп достал из кармана спортивного видового пиджака блокнот и ручку.

— Я все же беспокоюсь за ваше здоровье, — говорил Филипп, одновременно записывая что-то в блокнот. — Вы уверены, что достаточно окрепли для всех этих путешествий?

— О, благодаря вам и доктору Коньяли я прекрасно себя чувствую.

— Отлично. — Рошон показал Амире листок из блокнота, на котором было написано: «Собираетесь ли вы завтра на «Египетскую ночь?»

Амира кивнула.

— И все же меня волнует здоровье моей больной, — проговорил Филипп, продолжая писать.

— Прошу вас, не переусердствуйте с нагрузками.

«Я буду в саду, когда вы вернетесь, — говорилось в следующей записке. — Не спешите, я подожду».

— Обещаю вам, доктор, — произнесла Амира, — я буду очень осторожна.

Для молодых женщин аль-Ремаля, точнее, из аль-ремальской знати, «Египетская ночь» была самым лакомым из празднеств по случаю пятидесятилетия царствования нынешнего короля.

Это был своеобразный девичник, на котором женщины могли вести себя раскованно и свободно, нарядиться в самые немыслимые модные платья, вспомнив о срочных одеждах только к концу вечеринки. Такие вечеринки были новшеством для страны. Всего каких-то десять лет назад такое в аль-Ремале было просто невозможно.

Для празднества был выбран танцевальный зал отеля «Хилтон», дворец сочли не слишком подходящим местом для такого разгула в западном стиле. На Амире было расшитое блестками платье от Живанши с юбкой из блестящей тафты. Обстановка напоминала европейский банкет, но без выпивки и без мужчин.

В зале пили фруктовые соки, ели деликатесные закуски, обменивались комплиментами, шутили, пикировались и сплетничали триста или четыреста разодетых в пух и прах женщин.

Среди этого дамского множества было только три или четыре скромницы в традиционной одежде, да и те без чадры.

Чем дальше в лес, тем больше дров. Дух товарищества тесно сплотил собравшихся. Женщины, вообразившие, что пустились в опасное приключение, позволяли себе откровенность, абсолютно немыслимую в других обстоятельствах: малознакомые жаловались друг другу на мужей, законы и вообще на аль-ремальские порядки.

Перед Амирой возникло лицо едва знакомой принцессы.

— Амира, скажи правду: была авария или нет?

Вопрос хлестнул ее, как плетью.

К счастью, Амире не пришлось на него отвечать. Грянула музыка, и громкий голос объявил, что сейчас выступит Сония Мурад — великолепная танцовщица, лучшая исполнительница беледи — танца живота. Выступление этой артистки было одной из причин того, что «Египетскую ночь» нельзя было провести во дворце. В зале почти не было пожилых женщин: блюстители законов шариата и старики считали профессиональных танцовщиц, исполнительниц беледи, едва ли не проститутками. Сама Амира знала только несколько движений танца — Джихан дала ей несколько уроков, да когда-то Амира видела, как танцевала беледи Лайла. Сегодня ей предстояло насладиться настоящим искусством.

Сония Мурад была замечательной артисткой. Это стало ясно с первых же ее движений. Сония была воплощением красоты, красоты подлинной, женщиной, рожденной для того, чтобы научить простых смертных этой истинной красоте.

Сония начала танцевать. Казалось, в тот же миг зал озарился волшебным, неземным светом. Амира всегда была уверена, что беледи — чувственный, может быть, даже эротический танец, и, видимо, так оно и есть на самом деле, но в танце Сонии Мурад было нечто большее, чем простая чувственность. В нем была радость, боль, юмор и даже страх. Танцовщица из простой женщины стала волшебным, божественным созданием.

Временами Сония с такой скоростью вибрировала всем телом, что, казалось, обычному человеку неподвластен такой немыслимый ритм; временами же она застывала на месте, сохраняя величественную неподвижность, и это навевало мысли о звездах — чистейшем божественном творении.

Сония завладела собравшимися. Женщины хлопали в ладоши и кричали от восторга, забыв обо всем на свете. Когда танцовщица указала рукой на одну из них, та вышла на подиум и начала танцевать, словно влекомая невидимой, но властной силой. Скоро, повинуясь жестам Сонии, на сцене танцевали уже больше десятка женщин. Амира диву давалась, глядя, как раскрываются в танце индивидуальности. В этот миг Сония Мурад вдруг указала на нее. Амиру подхватили под руки и вытолкнули на сцену.

И она пустилась в танец, словно в омут нырнула. Амира испытывала неловкость только в первые секунды, потом ею овладела пьянящая радость раскрепощенности и свободы, которые она не испытывала с тех пор, как отец застал ее танцующей у приемника в его кабинете.

Внезапно Амиру пронзила боль в животе — разрезанные и вновь сшитые мышцы не выдержали такой нагрузки. Молодая женщина согнулась пополам, пытаясь унять боль. Внезапно из толпы вынырнуло знакомое лицо, это была та самая маленькая принцесса, интересовавшаяся катастрофой.

— Не смущайся, Амира, мы все знаем.

Что это могло означать? Что имела в виду принцесса?

Пол зала ходил ходуном в ритме танца, захватившего всех без исключения присутствовавших… Амире вспомнилось прочитанное о языческих оргиях Древнего Египта и античной Греции. В зале стало невыносимо жарко. Кондиционеры уже не справлялись с нагрузкой — женщины вытирали пот, струившийся по лицам, потекла косметика. Кто-то раскрыл огромное, во всю стену, окно, чтобы впустить в помещение свежий вечерний воздух.

Внезапно в толпе возникло какое-то замешательство, у дверей послышались яростный женский крик и раздраженные мужские голоса. Сония, несмотря на шум, попыталась продолжить танец, но вынуждена был остановиться.

— Это матава — сказала женщина, стоявшая рядом с Амирой.

Что нужно здесь религиозной полиции нравов?

— Музыка, — догадался кто-то. — Они услышали с улицы музыку и пришли в бешенство.

— Женщины, прикройте лица! — требовательно прокричал мужской голос. Началась паника. Женщины бросились убегать. Амира, все еще испытывая боль, мелкими шажками подошла к раздвижной двери и оказалась под холодным ночным небом.

Вокруг, под покровом черной ремальской ночи, сотни разодетых по последней европейской моде женщин спасались бегством. Некоторые рыдали, другие истерически хохотали. Пробежавшая рядом девушка кляла на чем свет стоит матаву, ругаясь, как погонщик верблюдов, что считалось по закону уголовно наказуемым деянием. Иностранцы, жители «Хилтона», изумленно взирали на увешанных бриллиантами беглянок.

Не в силах больше идти, Амира прислонилась к низенькой каменной стенке. Сильная рука ухватила ее за плечо. Она что, арестована?

— Идемте со мной, ваше высочество. Машина ждет. — Это был Джабр, ее шофер.

Джабр почти на руках перенес Амиру через улицу. Какой-то служитель матавы в зеленом тюрбане попытался было ему помешать, но при виде устрашающего лица Джабра поспешил ретироваться. Амира оказалась в надежном убежище — салоне «роллс-ройса».

— До нас, шоферов, дошли кое-какие слухи о празднике, — сказал Джабр, — и я решил на всякий случай подъехать пораньше.

— Не знаю, как мне благодарить тебя.

Великан сердито мотнул головой.

— Я почитаю Бога не меньше, чем остальные, — твердым голосом произнес он. — Но эта религиозная полиция! Что общего имеет она с Богом? Простите меня, ваше высочество.

— Тебя не за что прощать, Джабр. Я еще раз благодарю тебя.

В доме было тихо. Бодрствовала только одна служанка.

— Принцесса Зейнаб спит наверху, — сказала девушка. — Все остальные еще на празднике.

— А доктор Рошон? — спросила Амира. — Он тоже на празднике?

Только сейчас Амира вспомнила, что Филипп обещал ждать ее в саду.

— Не знаю, ваше высочество. Доктора я не видела.

— Налей мне горячую ванну и приготовь ночную рубашку. Потом завари чай.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Как только девушка вышла, Амира выскользнула в сад.

Никого, только луна озаряла ночной ландшафт своим высеченным из скалы ледяным ликом.

Дрожа, Амира подумала, сколько времени ей придется ждать.

— Золушка вернулась домой с бала, — раздался из темноты знакомый голос.

— Филипп, вы едва не напугали меня до смерти.

— Тс-с! Стойте на месте и ведите себя так, словно меня здесь нет.

— Хорошо.

— Амира, у меня есть все основания полагать, что ваша жизнь в опасности и вам надлежит как можно скорее бежать от Али. Однако у меня нет полной уверенности, что я все рассчитал правильно. У меня есть план, но он трудновыполним. Я уверен, что можно придумать лучший выход. Позвольте спросить: не будете ли вы возражать, если я поговорю с королем и постараюсь уговорить его дать вам развод?

— Возможно, он пойдет на это, но никогда не отдаст мне внука. Карим останется Али, а я не могу этого допустить.

— А вы совершенно уверены в том, что если вы просто сбежите, взяв с собой Карима, скажем, во Францию, то Али начнет преследовать вас?

— Да, он отнимет у меня Карима и убьет меня, если это будет необходимо, я вас уверяю.

— Вы убеждены в этом?

— Да.

— Тогда я вижу только два возможных решения. Первое: убить Али. Я этого сделать не смогу, думаю, что вы тоже на это не способны.

— Конечно, нет.

— Тогда единственная альтернатива — убить вас и Карима?

— Что?

— Конечно, вы не умрете, но весь мир, и Али в том числе, будут считать вас мертвыми. Предположим, что вы и Карим сможете где-то начать новую жизнь, например, в Америке. Вы могли бы на это решиться?

— Я… право, не знаю. Это очень трудный вопрос.

— Вам не обязательно отвечать сейчас. Но времени на долгое размышление у нас нет.

Оставить в прошлом все: подруг, отца, отчий дом, родину — одним словом все!

— Можно ли будет посвятить в это Малика? — спросила Амира.

— Не думаю. Ему не следует знать правду, во всяком случае, какое-то время и, возможно, довольно долго. Ваш брат очень импульсивный человек, он не разгласит тайну, но может выдать ее своими поступками.

— Он должен будет думать, что я умерла?

— Я понимаю, что это жестоко, но такова необходимость. Как бы то ни было, этот вопрос можно будет решить и позже. Первым делом скажите, согласны ли вы с моим планом.

— А вы, Филипп? Вас-то я смогу когда-нибудь увидеть?

В саду повисла напряженная тишина.

— Когда-нибудь… Время покажет, — наконец промолвил Филипп. — Кто знает, что может произойти. Пока же надо думать о вашей непосредственной безопасности.

Становилось холодно. Амиру в ее вечернем платье била крупная дрожь.

— Я не могу сразу решиться на такое. Мне надо подумать.

— Конечно, но чем скорее вы дадите ответ, тем лучше. Надо обдумать еще кое-какие детали. Например, есть ли у вас деньги?

— В банке на моем счету лежат какие-то деньги, но я не могу распорядиться ими без разрешения Али.

— Так-так, а ваши драгоценности?

— Ими я могу воспользоваться в любое время. Но драгоценности — все, что у меня есть.

— К тому же их можно будет продать не более чем за треть цены, что заплатил за них Али, — ровным голосом заметил Филипп. — Однако для начала этого больше, чем достаточно. Если вы согласитесь с моим планом, то, собираясь с Али в Иран, возьмите с собой все драгоценности и европейскую одежду для себя и Карима.

— Расскажите мне, что вы все-таки задумали.

— Я еще не продумал план во всех подробностях. Просто я понимаю, что мой план невозможно привести в исполнение ни здесь, ни в Эмиратах. Определенно это невозможно ни в Нью-Йорке, ни в Париже, ни даже в Тегеране. Нужно воспользоваться пребыванием в каком-нибудь глухом, отрезанном от всего мира месте. Из всех остановок на вашем пути лучшего места, чем Тебриз, не найти.

— Это может быть очень опасно.

— Какая-то опасность, конечно, будет, но только для меня и для вас, но не для Карима.

— Для вас? Но почему для вас?

— Потому что, естественно, я тоже буду там. Но мы, кажется, заговорились. Идите домой, дорогая. Становится слишком холодно. Обдумайте все хорошенько. Если вы согласитесь, то в моем присутствии произнесите слово «Тебриз», не важно, о чем вы при этом будете говорить.

Если до моего отъезда вы так и не сможете решиться, не беда, пошлите мне почтовую открытку — по любому поводу, но в тексте должно быть слово «Тебриз».

— О, Филипп, как трудно поверить во все это. Господи, и это моя жизнь!

— Простите, принцесса, но вы заслуживаете лучшей доли. Идите, дорогая. У нас еще есть в запасе несколько дней. Возможно, мы сможем еще раз поговорить без свидетелей. Но решение необходимо принять в любом случае.

— Я не знаю пока, каким будет мое решение. Но я не смогу найти слов, чтобы выразить вам свою благодарность, Филипп.

— Не стоит меня благодарить. Мы же друзья, а дружба обязывает ко многому, надеюсь, вы понимаете меня? Доброй ночи, принцесса.

Входя в дом, Амира еще раз взглянула на хрустально блиставшую луну. Подняв глаза, она уловила едва заметное движение занавески в окне второго этажа. Может быть, это игра ее воображения?

— Доброй ночи, — прошептала она в темноту сада. — Доброй ночи, любовь моя.

Ранние гости

Отшумел праздник, бедуины вернулись в пустыню, иностранные гости на переполненных самолетах разлетались по домам, но Али настоял, чтобы Филипп еще немного задержался в аль-Ремале.

— Оставайтесь в этом доме, — сказал Али. — Мы пробудем здесь еще несколько дней, так что вам не придется переезжать в гостиницу или во дворец. Видите ли, я все подготовил заранее.

Его радушие показалось Амире несколько притворным: несомненно, Али разыгрывал благодарность и гостеприимство, чтобы кого-то ублажить, но скорее всего у принца были какие-то далеко идущие планы, но какие, Амира не могла понять.

Филипп всячески сопротивлялся, ссылаясь на оставленную во Франции практику, но звонок из королевского дворца расставил все точки над «i». У короля после праздничных излишеств разыгрался приступ подагры — срочно понадобилась помощь доктора Рошона.

— Видите, как мудр Аллах, — сияя лучезарной улыбкой, сказал Али. — Даже недомогание моего отца оказалось на руку.

— Завтра суббота, — задумчиво произнес Филипп, — так что если я сегодня улечу, то два дня буду сидеть дома или околачиваться по окрестным бистро, а здесь у меня великолепная компания. Но днем в воскресенье мне надо будет лететь. Иншалла, — добавил он с улыбкой.

— Пусть произойдет то, что должно произойти, но все равно нам будет грустно провожать вас, друг мой.

Амира мысленно поблагодарила Бога за задержку с отъездом француза. Она была уверена, что в оставшееся время найдет способ переговорить с ним без помех. Ей нужно было выслушать его соображения, она нуждалась в совете. Амира поняла, что без Филиппа не сможет принять окончательного решения.

Однако все складывалось не слишком удачно. Весь день в субботу Амире пришлось помогать Зейнаб со сборами: сестра мужа переезжала домой вместе с семьей. Зейнаб подняла крик по поводу пары сережек, которые она якобы забыла на туалетном столике. После долгих поисков драгоценности были найдены в шкатулке.

Филипп целый день пропадал во дворце. Вернулся он затемно, уставший и измотанный, и сразу отправился в свою комнату отдыхать. Али уехал на какую-то назначенную встречу и, позвонив откуда-то, сказал, чтобы Филипп и Амира ужинали без него. Снова они вдвоем сели за стол, что — Амира знала это наверняка — шокировало слуг до глубины души. Филипп потерял аппетит и почти ничего не ел, выпив за ужином только стакан белого вина. Шел неспешный разговор о пустяках. Оставалось только произнести слово «Тебриз». Но оно так и не прозвучало. «Рано, еще не время», — решила Амира.

Няня принесла Карима. Посидев на коленях у Амиры, малыш сполз на пол и добрался до ног дяди Филиппа. Когда мальчишка забирался на колени к Филиппу, вернулся Али, шумный и чем-то возбужденный. Амира подумала, что он пьян.

— Какая идиллия! — рассмеявшись, воскликнул Али. — Я грешным делом подумал, что ошибся и забрел в дом богатого европейца, его молодой жены и маленького ребенка.

— Возможно, возможно, — проговорил Филипп, — но где вы видите богатого европейца?

Али снова рассмеялся.

— Друг мой, я кое-что вам привез, — сказал он.

Али вышел и через минуту вернулся с большой коробкой. В ней оказались великолепное тоби, гутра и черный агал, украшенный золотыми, массивными застежками — истинно арабское одеяние.

— Сначала был Лоуренс Аравийский, — радовался Али, — а теперь будет Филипп Ремальский.

Филипп тоже не остался в долгу. Али он подарил летную кожаную куртку, точную копию тех курток, в которых летали американские пилоты во время второй мировой войны. Для дома — по ближневосточному этикету Филипп не мог дарить подарки жене хозяина — француз преподнес цепочку из филигранно вырезанных из слоновой кости голубок.

«Какая душещипательная и трогательная сцена и какое лицемерие», — подумала Амира. От мерзкого чувства, охватившего ее, женщине захотелось громко закричать. Ну почему она не может сказать то, что хочет: «Я уезжаю и забираю с собой Карима»? И почему Филипп не встанет и не скажет: «И не вздумайте помешать нам, друг мой»?

Нет это невозможно. Потому что ужасные последствия таких слов даже трудно себе представить. Но и жить среди притворства и лжи невозможно — от этого рискуешь сойти с ума.

Маленький семейный праздник по ремальским меркам оказался коротким. Филипп явно демонстрировал свою усталость, а Али заявил, что завтра у него ранняя деловая встреча.

— Но я, естественно, вернусь, чтобы проводить вас в аэропорт, друг мой, — заверил он Филиппа.

Француз, бормоча слова признательности и извинения, отправился спать. Али, поиграв некоторое время с Каримом, который тоже смертельно хотел спать, ушел в спальню.

Не спалось только Амире. Лежа в кровати, она вглядывалась в темноту, чувствуя себя, как путник в пустыне в темную беззвездную ночь. Надо двигаться, но в каком направлении? Почти светало, когда Амира наконец убаюкала себя словами, что все на свете в руках Божьих.

Проснувшись, Амира почувствовала что-то неладное. В доме царила необычайная тишина, но это было вполне объяснимо: Али, конечно, уже отбыл по делам, а Филипп, видимо, все еще спал. Зейнаб со своими домочадцами тоже давно покинула дом. Карим мирно посапывал. Но в доме царило какое-то неестественное спокойствие. Тишина была мертвая. Амира поспешно оделась и спустилась вниз. Где слуги? Она позвала их, но ответом ей было полное молчание.

Никто не откликнулся на ее зов. Амира готова была позвонить слугам и потребовать объяснений, как вдруг заметила маленькую горничную Ханан, которая в красивом платье шла по двору к воротам.

— Ханан! Иди сюда. Скажи мне, где остальные слуги?

— Откуда же я могу знать, ваше высочество? Некоторых из нас хозяин послал во дворец — готовится к вашему приезду, а других отпустил домой, чтобы мы могли отдохнуть после праздника. Да и то сказать, нам в те дни здорово досталось. Меня он тоже отпустил, и я собираюсь к матери.

— Но здесь же никого не осталось! — Ханан промолчала. Разногласия между хозяином и его женой ее не касались. — Когда он отдал это распоряжение?

— Сегодня утром, ваше высочество, незадолго до своего ухода, — виновато произнесла Ханан. — Госпожа, я могу остаться, если вы прикажете.

— Нет, нет, иди и радуйся отпуску.

— Спасибо, ваше высочество. — Пока принцесса не передумала, девушка заспешила к воротам. У выхода служанка обернулась и добавила: — Я уверена, что скоро вернутся слуги, которых послали во дворец.

— Я тоже в это уверена, спасибо тебе, Ханан.

На кухне Амира решила найти кофе. Наверняка Филипп скоро проснется. Вот фрукты и хлеб. В холодильнике Амира нашла яйца. Пожалуй, надо будет приготовить омлет. Ей было приятно думать о завтраке, который она своими руками приготовит для Филиппа, а потом они вместе — только вдвоем — сядут за стол. Кроме того, Амира разозлилась на Али. Почему он отослал из дома всех слуг, когда у них гость? Бессмыслица какая-то!

Внезапно Амиру озарило. Никакая это не бессмыслица! Женщина застыла на месте, словно пораженная молнией. Нет, говорила она себе, нет, на такую подлость не способен даже Али. Слишком уж дурная была бы это шутка. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь кривая ухмылка. Естественно, Али не погнушается этим и задумал он отнюдь не шутку.

По законам шариата женщина, обвиняя мужчину в изнасиловании, должна привести к присяге четырех свидетелей. Но мужчина, обвиняющий жену в неверности, нуждается только в свидетельстве ее вызывающего подозрения поведения. Так что достойно осуждения только одно ее пребывание в доме наедине с Филиппом. Амира обедала с ним в отсутствие мужа, и, кроме того, кто-то видел, как она поздно вечером разговаривала с Филиппом в саду.

Нельзя было терять ни минуты. Надо было действовать — и немедленно. Первым побуждением было — предупредить Филиппа, но она вовремя остановилась у первой ступени лестницы. Не хватало только ей оказаться сейчас в спальне француза. Просто подняться по лестнице уже было бы чистым безумием.

Можно взять и уйти отсюда, сказала себе Амира. Но как это будет выглядеть? Как она объяснит свое бегство из дома?

Телефон! Можно позвонить во дворец и приказать некоторым слугам вернуться в дом. Но подчинятся ли они ее приказаниям? И как скоро вернутся? Может быть, они тоже замешаны в этом деле? А если даже и не замешаны, то правда сама по себе может сокрушить Амиру. Она представила себе, как маленькая Ханан свидетельствует в суде шариата: «Я предлагала госпоже свои услуги, но она сказала, чтобы я уходила домой».

«Думай, Амира, думай».

Она подошла к телефону и набрала номер родительского дома, моля Бога, чтобы к телефону не подошел старый Омар.

— Да пребудет с вами благодать Божья. — Трубку взял старый слуга Хабиб.

— И с тобой, Хабиб. Это Амира. Не тревожь, пожалуйста, отца. Мне надо поговорить с Бахией.

— Хорошо, госпожа, то есть я хотел сказать, ваше высочество.

Казалось, прошла целая вечность, пока Бахия наконец не взяла трубку.

— Бахия, слушай меня внимательно и не задавай вопросов. Возьми с собой свою дочь и кого-нибудь из служанок и немедленно иди сюда, не теряй ни минуты. Если кто-нибудь поинтересуется, куда вы собрались, скажи, что мы с Каримом заболели и нам нужна твоя помощь, потому что все наши слуги отпущены домой в отпуск.

— Я уже выхожу, — просто ответила Бахия и повесила трубку.

Амира нервно расхаживала по кухне взад и вперед. Если сейчас появится Филипп, придется немедленно отослать его из дома под любым предлогом. Каждую секунду в дом может войти кто-нибудь из родственников принца Али. Наверное, кто-то уже приближается к дому, чтобы застать ее наедине с иностранцем.

Амира снова подошла к телефону и попыталась дозвониться Фариду, но его не оказалось дома.

Еще несколько звонков, но Фарид, казалось, провалился сквозь землю. Теперь оставалось только одно — ждать. Почему Филипп не спускается? Или это к лучшему?

Заскрипели боковые ворота. Амира впустила во двор Бахию и ее дочь.

— Я не смогла найти служанку, — смущенно извинилась Бахия.

— Не тревожься, все в порядке. Вы посланы мне самим Богом, как гурии рая. Входите, входите. Идите на кухню и притворитесь, что вы заняты приготовлением обеда. Варите кофе, собирайте на стол, словом, делайте, что сочтете нужным. Я хочу, чтобы вы сказали при случае, что находитесь здесь с раннего утра.

Когда женщины принялись за работу, Амира рассказала о знаменитом госте этого дома — о докторе Рошоне, о внезапном исчезновении слуг и о своей тревоге по этому поводу. Не сказала только Амира о своих подозрениях, что за всем этим стоит Али.

Бахия ничего не сказала, но взгляд ее был красноречивее всяких слов.

— Аллах милостив, все обойдется, — сказала женщина. — Но ты правильно сделала, что позвала нас.

— Где Карим?

— Спит наверху.

— Мариам, пойди займись ребенком.

— Третья дверь направо, — подсказала Амира.

Когда Мариам вернулась с ребенком на руках, Бахия уже сварила кофе.

— Идите во двор, ваше высочество. — Бахия впервые обратилась к Амире официально. — Мы все вам подадим туда.

Едва успела Бахия вымолвить последнее слово, как во дворе раздался мужской голос:

— Женщина, прикрой лицо!

Женщины переглянулись. Обе отметили, что мужчина сказал «женщина», а не «женщины».

В кухню буквально ворвался Абдул, двоюродный брат Али. За ним следом вошли еще трое мужчин. Двоих Амира не знала, но третий показался ей знакомым, хотя она не могла точно вспомнить, кто он и где она его видела.

— Амира, что здесь происходит? — Абдул явно не ожидал встретить здесь Бахию и Мариам.

— Что ты имеешь в виду, Абдул?

— Мы пришли в гости к твоему мужу, а парадная дверь открыта…

— Естественно, мы подумали, все ли порядке в этом доме, — добавил человек, которого Амира все еще не узнавала.

— Да, мы подумали, что случилась какая-нибудь беда, — как эхо подхватил слова незнакомца Абдул.

— Так дверь была открыта? Вы хотите сказать, приоткрыта?

— Да.

— Должно быть, Али не захлопнул дверь, когда уходил.

— Так, значит, твоего мужа нет дома? — спросил таинственный мужчина. Его взгляд горел недобрым огнем, как взгляд Великого Инквизитора.

— У него сегодня была назначена ранняя встреча, но я думаю, что он скоро вернется. Располагайтесь и чувствуйте себя, как дома. Сейчас Бахия принесет вам кофе. Вы завтракали?

— А гость вашего дома? — спросил Абдул. Амира никогда не любила этого типа, но сейчас его бестактность вызвала недовольство даже «инквизитора».

— Доктор Рошон? А что с ним?

— Где он?

— Я не понимаю вас. Наверное, спит, а в чем, собственно, дело? Я не видела его сегодня.

— Это так?

— Да, это так. Абдул, что значит этот допрос? Что происходит?

— Кто эти женщины? Это не служанки вашего дома.

— Мой муж решил на сегодня распустить всех наших слуг. Бахия и Мариам — служанки в доме моего отца, и я решила прибегнуть к их помощи.

— Верные слуги, готовые ради вас на все, — это благословение Божье, — сказал мужчина, которого никак не могла узнать Амира.

— Когда они пришли в дом? — продолжал настаивать Абдул.

— Они находятся здесь почти все утро.

— Почти все утро. — Мужчина выделил слово «почти».

У Амиры лопнуло терпение, она решила, что с нее хватит.

— Господа, я всего-навсего женщина, но должна вам напомнить, что я супруга принца королевской крови, и вы находитесь в его доме. Тебе, Абдул, это должно быть известно лучше, чем другим. Вы сказали, что пришли к моему мужу, так что приберегите свои вопросы для него.

— Какие вопросы? Что здесь вообще происходит? — На пороге стоял Али, старательно изображая волнение.

— Именно этим мы и интересуемся, братец, — ответил Абдул. — Мы собирались заглянуть к тебе и вдруг увидели, что входная дверь открыта. Мы вошли и обнаружили здесь твою жену — одну, если не считать этих женщин, которые не являются ее постоянными служанками.

Али взглянул на Бахию и Мариам. Амире показалось, что в его глазах сверкнули злобные искры.

— Я знаю этих женщин, — пробормотал Али.

— Мы спросили о вашем высокоуважаемом госте, — выпалил Абдул. — Твоя жена заявила, что не видела его с самого утра.

— Доктор Рошон, как вы сказали сами, мой гость, и я не допущу никаких измышлений в его адрес.

«Это прокол», — подумала Амира. Никто не высказывал никаких измышлений в адрес Филиппа. Все происходящее стало напоминать провинциальную пьесу, сыгранную в заштатном театре плохими актерами. Присутствие Бахии и Мариам спутало все карты лицедеям, и им пришлось импровизировать.

— Она утверждает, что иностранец спит, — подсказал мужчина со злыми глазами. Остальные молчали. Амира догадалась, что это были просто свидетели.

— Уже поздно спать, даже для иностранца, — решил Али. — Я пойду и сам разбужу его.

Али пробыл наверху довольно долго, за это время можно было разбудить и троих. Мужчина с горящими глазами уставился на Амиру, и внезапно она узнала его. Будь он в зеленом тюрбане, она узнала бы его раньше. Это был тот самый тип из религиозной полиции, который преградил ей дорогу, когда Джабр нес ее к машине во время бегства с «Египетской ночи».

Вернулся Али.

— Его там нет, — сказал он. — Где Филипп?

— Откуда мне знать, мой супруг? Сегодня я не видела его.

— Может, он оставил записку? — высказал свое предположение Абдул.

— Я искал, ничего там нет, — раздраженно ответил Али.

— Ничего? Давай я помогу поискать.

Это было слишком даже для служащего матавы.

— Bonjour[6], друзья мои! Какое чудесное утро. Простите, я вам не помешал? — В дверях, улыбаясь, стоял Филипп. На нем была типичная одежда европейского туриста, лицо было слегка обожжено южным солнцем.

— Мы… мы как раз разыскивали вас, — вяло произнес Али.

— Ха! Я решил предпринять вылазку. Плохо спал, рано проснулся, увидел, что на дворе чудесный день и захотел прогуляться. Я ушел тотчас же после вашего высочества. Хотел даже вас окликнуть, но вы очень спешили.

— Так вас не было здесь все утро? — тупо спросил Абдул.

— Как я уже сказал, — пожал плечами Филипп. — Я хорошо погулял, позавтракал в открытом кафе, наблюдая за прохожими. Увлекательнейшее занятие, уверяю вас.

— В каком кафе вы были? — словно невзначай спросил полицейский, продолжая допрос. — У нас их так много.

— Я не обратил внимания на его название.

— Вот как?

— Но если вы действительно хотите это узнать, то нет ничего проще, вам может помочь брат моего гостеприимного хозяина принц Ахмад. Он как раз следовал по улице со своей свитой и не отказал мне в любезности поболтать со мной часок.

Амира не знала, понимал ли Филипп, что происходило, но его ссылка на брата принца Али прекратила всякое дознание. Али заметил, что загадка разрешилась, и повел визитеров на свою половину.

— Пусть Бахия принесет нам кофе, — сказал Али Амире. — Надеюсь, мы не очень потревожили вас.

Улыбка мужа была столь обезоруживающей, что Амире показалось: она приняла тень за реальную опасность. Или это была улыбка бретера, который, пропустив первый выпад, тем не менее уверен, что выиграет поединок?

Днем супруги провожали Филиппа в аэропорт. Прощаясь, мужчины обнялись, как родные братья. Наблюдая за этими объятиями, взаимными комплиментами и обещаниями будущего гостеприимства, Амира спросила себя, не страдает ли она манией преследования.

На табло высветилось имя принца Али аль-Рашада. Кто-то звал его высочество к телефону.

— Вечно что-нибудь, — проворчал Али. — Я сейчас вернусь.

Филипп проследил за ним взглядом.

— У нас не больше минуты, — сказал он. — Это я вызвал его к телефону. Звонил из дома еще утром по пейджеру аэропорта. Амира, вы знаете, что произошло сегодня утром?

— Я — да. Но поняли ли вы?

— Это была инсценировка. Американцы называют это подставкой. Как я уже говорил, мне не спалось, и я встал очень рано, решив отправиться на прогулку. Одеваясь, я уронил на пол несколько монет, одна из которых закатилась под кровать. Я полез за ней и нашел в углу полупустую бутылку виски. Это была не моя бутылка, кто-то специально принес ее в мою комнату. Я забеспокоился и начал обыскивать комнату. Как вы думаете, что я нашел под простыней? Там были дамские трусики. Могу добавить, очень откровенные и как раз вашего размера, простите меня за дерзость, принцесса.

— О мой Бог! — простонала Амира. Она испугалась сегодня утром, но только сейчас поняла, какая опасность на деле угрожала ей. С такими уликами в аль-Ремале женщину можно было без труда приговорить к смерти.

— Я положил бутылку и трусики в карман и выбросил их, как только оказался на приличном расстоянии от дома.

— Я очень благодарна вам за это. Но что…

— Амира, у вас мало времени на принятие решения. Если это будет Тебриз, тогда я должен буду детально разработать план, мне надо кое-что предпринять. Но если нет… то мне останется только бояться за вашу жизнь, дорогая. Вам надо так или иначе вырваться отсюда, пока еще не слишком поздно. Я помогу вам, чем только смогу.

Амира не успела ответить, как рядом появился Али. В пейджере что-то напутали. Слишком многих принцев в аль-Ремале зовут Али.

В этот момент объявили рейс Филиппа.

Супруги проводили его до самого выхода на посадку. Пассажиры выстроились по-одному. Филипп попрощался.

«Может быть, сейчас я вижу его в последний раз», — подумала Амира. Слова сами сорвались с ее уст:

— Я совсем забыла спросить, Филипп, вы когда-нибудь бывали в Тебризе?

— В Тебризе? Как вы сказали — в Тебризе?

— Да, в Тебризе. Мы с Али собираемся туда. Мы с ним никогда там не были. Я подумала, что такой неутомимый путешественник, как вы, наверняка бывал в этом Тебризе.

— Да, в Тебризе мне приходилось бывать, — ответил Филипп. Взглядом он подтвердил Амире свое обещание. — Говорят, что Тебриз самое гнусное место на Среднем Востоке, но я сумел найти там очень верных и полезных людей. Думаю, что ваша поездка будет удачной.

С этими словами Филипп направился на посадку.

Возвращение блудного сына

Пришла весна. Ночи все еще были холодными, но дни радовали настоящими теплом. Однажды, ближе к вечеру, за какие-то полчаса с неба вдруг выпало за полчаса полдюйма дождя. Не только женщины, но и солидные мужчины высыпали на улицу насладиться льющейся из поднебесья влагой. Для маленьких детей, которые никогда в жизни не видели дождя, случившаяся гроза была настоящим чудом.

Карим с наслаждением плескался в маленькой луже, подняв личико к небу и блаженно щурясь, когда крупные капли попадали ему в глаза. Когда налетевший внезапно ливень так же внезапно кончился, малыш вцепился в подол материнской абии и крикнул:

— Мамочка, сделай еще дождик!

Как быстро летит время! Амира не успела оглянуться, как ее младенец превратился в бойкого мальчугана.

Али не удалось увидеть дождь в пустыне. Он в это время был в Америке, учился летать на каких-то новых истребителях. Домой он вернулся в весьма сумрачном расположении духа, что случалось с ним всякий раз, когда он возвращался в аль-Ремаль из стран с большей свободой нравов. В более подробные причины Амира старалась больше не вникать, в сущности, это было ей уже безразлично.

До поездки в Тебриз оставалось чуть больше месяца, но Амиру не мучили ни предчувствия, ни страхи. Более того, она с трудом верила в реальность планов Филиппа. Никаких сведений от него не было. Интересно, чем сейчас занят Филипп?

Однажды он прислал письмо, адресованное, естественно, Амире. Письмо как письмо — благодарность за гостеприимство, кое-какие личные новости, международные великосветские сплетни и, как бы между прочим, адреса нескольких человек в Тебризе, к которым было бы небезынтересно заглянуть. Амира не нашла в письме ничего важного для себя. Это сводило ее с ума, и она разозлилась на Филиппа. Неужели он не мог вставить в послание какие-то только ей понятные слова, намеки на осуществление дерзкого плана? Ведь в начавшейся игре ставкой стала жизнь Амиры.

Но, может быть, ничего и не произошло? Все планы рассыпались в прах, если, конечно, они вообще существовали.

На следующее утро служанка подала ей за утренним кофе телефонную трубку.

— Звонят из-за границы, ваше высочество, из Франции.

Амира заставила себя протянуть руку ленивым жестом, словно звонки из Парижа были для нее самым обычным делом.

— Bonjur.

— Это Париж? — произнес мужской голос на ломаном французском языке.

— Нет, аль-Ремаль.

— Мир вам, — продолжил мужчина по-арабски. — Ждите, соединяю вас с Парижем.

Наступила тишина, затем в трубке раздался сигнал.

— Всемогущий Аллах! — Амире захотелось с размаху швырнуть трубку о стену. Получили миллиарды нефтедолларов, играют в международный телефон. За строительство телефонной станции в аль-Ремале конкурировали две компании — французская и бельгийская. Поговаривали, что Малик выступил посредником в этой сделке и заработал неплохие комиссионные. Сейчас, услышав сигнал конца связи, Амира с удовольствием свернула бы братцу шею.

Телефон снова зазвонил.

— Алло! Меня разъединили.

— Сестренка? Это ты?

— Малик, а я только что помянула тебя не слишком лестными словами, да простит меня Бог.

— Что? Повтори, пожалуйста.

— Я говорю, что все хорошо. Как ты? У тебя что-то случилось?

— Случилось? Нет, как раз наоборот. У меня для тебя прекрасная новость и повод получить твое одобрение.

— Говори.

— Сестренка, я женился!

— Боже мой! Когда? Кто она?

— Она чудесная женщина. Француженка. Женился я всего несколько дней назад. Я не мог ждать, поэтому не познакомил тебя с ней. Она будет отличной матерью для детей, которые, я надеюсь, у нас будут.

Амира поняла, почему брат ни словом не обмолвился о Лайле. Линию может прослушивать кто угодно — от телефонистки до Али или Фаизы.

— Не знаю, что и сказать, братишка, у меня просто нет слов. Боже мой! Какая чудесная новость! Да благословит вас обоих Аллах! Какой неожиданный сюрприз! Ты, конечно, уже рассказал об этом отцу?

На другом конце провода замолчали.

— Понимаю, понимаю, сестренка, ты не похвалишь меня за это, но отцу я еще ничего не говорил. Знаю, знаю, что это неправильно, но я боялся, что он попытается воспрепятствовать нашему барку. Только из-за того, что она христианка.

— Вот оно что…

Это действительно могло стать нешуточным препятствием, не идущим ни в какое сравнение с прегрешением, которое допустил Малик — женился, собираясь поставить отца перед свершившимся фактом.

— Не волнуйся, сестренка. Я позвоню ему сегодня же. Он, конечно, вспылит, но в конце концов все образуется. Единственное, о чем я тебя прошу, это скажи Фариду, чтобы он успокоил старика до нашего с женой приезда.

— И когда это произойдет?

— Если Богу будет угодно, то в конце недели.

— Этой недели?

— Я понимаю, что времени остается очень мало, но чем скорее, тем лучше, правда? Я сейчас же позвоню Фариду. Он может из отца веревки вить, ты же знаешь. Он обо всем позаботится, не волнуйся, сестренка. Все, что требуется от тебя, — это поддержать Фарида в нужную минуту. Отец такой же ремалец, как и все прочие, — члены королевской семьи для него непререкаемый авторитет, даже если это всего-навсего его собственная дочь.

Амира вздохнула.

— Я сделаю все, что смогу, братец.

— Спасибо, сестренка. Я… мне было очень нелегко найти здесь человека.

— Я знаю. Расскажи мне о ней.

— Ее зовут Женевьева.

— Какое чудесное имя.

— Не чудесней, чем она сама. — Нежность в голосе Малика говорила о том, что он не на шутку влюблен.

— Это естественно. Я никогда не сомневалась, что ты женишься на красавице.

— Нет, сестренка, дело не в том, как она выглядит. Она очень мне подходит. Она заставила меня поверить в то, что жизнь прекрасна. С ней я снова научился смеяться. Прошло так много времени…

— Я понимаю…

— Она сказала, что не возражает принять ислам, но сначала она, естественно, хочет разобраться, что это такое.

— А чем занимается в миру это совершенство? — поддразнила брата Амира.

На другом конце провода колебались и медлили с ответом.

— Она певица. Певица в ночном клубе.

— Ой!

— Тебе я могу сказать все, сестренка. Она немного старше меня — всего на несколько лет.

Поговорив, брат и сестра согласились на том, что некоторые из этих фактов можно не доводить до сведения Омара. Кое-что, например, возраст Женевьевы, надо сообщить точно. Ее религиозные взгляды можно подать в выгодном свете. А вот о профессии можно вообще не упоминать.

Повесив трубку, Амира долго не могла успокоиться. В конце недели приедет Малик. Было трудно сосредоточиться. Там много всего произошло.

Малик и Женевьева. Через месяц поездка в Тебриз. Филипп. Малик. Омар. Да, еще и Али.

Амира нетерпеливыми шагами мерила свою комнату. Дворец стал для нее сущей тюрьмой. Она даже не могла выходить по утрам в сад. Малик. Филипп. Тебриз.

Она нажала кнопку селекторной связи.

— Пришлите мне машину.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Через десять минут у двери, выходящей на Серебряный газон дворца, появился Джабр.

— Мир вам, принцесса.

— И тебе.

— Чудесное утро, ваше высочество.

— И очень светлое, Джабр.

Как хорошо было обмениваться словами ритуальных приветствий. Мир мог взорваться, но эти слова были как глубокие корни традиций, которые не под силу вырвать из земли никакой буре.

— Куда мы едем, принцесса?

— К моей двоюродной сестре. — Слова Амиры предназначались для привратника.

Усевшись за руль, Джабр посмотрел в зеркало заднего вида.

— К какой кузине, ваше высочество?

— Ни к какой. Поехали в пустыню, мне надо подумать.

Их взгляды встретились.

— Чтобы подумать, лучше поехать в горы, там прохладно, в пустыне слишком жарко.

— Тогда, значит, в горы.

Джабр привез Амиру в тенистое ущелье, рассекавшее пополам горный кряж. С тысячефутовой высоты была видна бескрайняя, сверкавшая в лучах яркого солнца пустыня, похожая на безбрежное море. Но здесь, в горах, было прохладно. В укромных местах росли маленькие пестрые цветы. «Как долго, — подумала Амира, — пришлось им ждать дождя, чтобы расцвести на этой бесплодной земле. И сколько придется ждать следующего?»

Тишина подавляла своим величием, здесь царило настоящее безмолвие. Еле слышалось только урчание мотора машины, стоявшей в сотне ярдов от Амиры. Там ждал ее Джабр. Если его увидят, то сочтут всего лишь шофером, ожидающим приказаний, но стоит ему подняться на несколько шагов вверх по склону, как его смогут обвинить в преступной связи с принцессой.

Интересно, каково быть любимой таким человеком, как Джабр, быть любимой просто и бесхитростно, просто за то, что ты женщина? Амира постаралась представить себе это, но ничего не вышло. Такая роскошь не для нее. Таким мужчиной мог быть только Филипп, никто, кроме Филиппа, но с ним все было не так просто.

Может быть, потом, после Тебриза, в ее жизни появится кто-то…

Вопрос был нешуточным и подавлял своей реальностью: что должно произойти после Тебриза? Никаких мыслей по этому поводу у Амиры не было, только смутные догадки и грезы. Спрячет ли ее Филипп после бегства в каком-нибудь французском замке в провинции? Или он увезет ее на Таити, где Карим будет бегать по песчаному берегу океана голышом, как местные ребятишки? Или он тайно купил для них с Каримом виллу где-нибудь в Аргентине?

Потом Амира вспомнила, что Филипп задумал ее полное исчезновение; все должны быть уверены, что Амира умерла. Всю оставшуюся жизнь, каждый, кто знал ее, кроме Филиппа и Карима, будет уверен, что с Амирой случилось нечто ужасное. Она представила одетых в траур Малика, отца, тетушек и даже Бахию. Сколько времени придется ей скрывать правду? Филипп говорит, что долго. Но что значит долго? Год? Два?

В какой-то момент все это показалось Амире безумной затеей, совершенным, невозможным сумасшествием. Однако придется пойти на это. Если она останется с Али, то наверняка умрет, и не только в глазах окружающих, но и в действительности. Это так же точно, как факт, что в пустыне сейчас жарко. Да, другого выхода нет, если… если только что-нибудь не изобретет Малик.

Если кто и сможет придумать выход без бегства, без вымышленной смерти и всего этого кошмара, то только ее брат. Проблема заключалась в том, что Малику нельзя сказать всей правды. Слишком уж он импульсивен, как сказал Филипп. Но что, если пуститься на хитрость и рассказать Малику историю о другой принцессе, которой грозит смерть от рук садиста-мужа? Надо только соблюсти осторожность. Если Малик заподозрит, что сестра рассказывает о себе и о Али, то последствия могут быть непредсказуемыми.

То ли Амиру утешило ласковое солнце, то ли новая идея вселила в нее надежду, но женщина успокоилась и почувствовала себя лучше. В конце концов до приезда Малика все равно ничего не произойдет. К тому же надо подумать, как помочь Малику.

— К моему кузену Фариду, — сказала она Джабру, садясь в машину.

Женитьба старшего сына Омара Бадира стала значительным событием в жизни семьи. Никогда еще, даже в день смерти Джихан, не было так многолюдно в доме старого Омара. Женская и мужская половины были переполнены гостями, в комнатах стоял аромат кофе, пряностей, жареной баранины и дорогих духов. Омар превзошел самого себя, пригласив всех своих друзей, компаньонов и случайных знакомых, чтобы пышно отпраздновать свадьбу Малика.

Амира слышала, как отец говорил Фариду:

— В делах бывает, что попадаешь в неприятную ситуацию. Тогда надо сделать вид, что ты нисколько не расстроен, а напротив, обрадован таким поворотом событий, больше того, следует сделать вид, что все идет по твоему плану. Сейчас происходит то же самое. Аллах всемогущ, думаю, что со временем все повернется к лучшему.

Потребовалось все искусство убеждения, чтобы склонить старого Омара к такому решению. Фарид провел эту кампанию блестяще. Малик и Амира, обсудив положение, согласились, что главная беда не в том, что Малик женится на неверной, хотя и это само по себе было достаточно плохо, а в том, что он сделал это без согласия и благословения отца. Такие вещи не прощают.

— Есть только один способ простить непростительное, — говорил Фарид, — это признать сразу и окончательно, что совершено нечто непростительное. Что делать? Такова человеческая природа.

— Малик оказался не прав, — убеждал Фарид Омара, — совершенно и полностью не прав. Вы это знаете, я это знаю, и он сам это знает. Он сам сказал мне об этом, когда позвонил. Нет, нет, дядя, молчите, он должен был позвонить вам, а не мне. Но в этом-то все и дело. Малик постыдился звонить вам, дядя.

Действуя очень ловко, Фарид сумел убедить дядю в том, что поступок Малика, безусловно, заслуживавший всяческого порицания, был тем не менее продиктован безмерным уважением, которое сын испытывает по отношению к Омару.

— Он так боялся огорчить вас, что причинил вам гораздо большее огорчение, но это произошло невольно. Помните, как недавно водитель грузовика, чтобы избежать столкновения с ишаком, свернул в сторону и врезался в «феррари» принца Мубарака?

— И кому же ты хочешь меня уподобить, племянник, машине или ишаку? — Но говоря это, Омар благосклонно улыбался.

— Простите меня, дядя, я, должно быть, неудачно выразился. Так позвольте мне спросить вас прямо: вы разрешите сообщить Малику, что разрешаете ему звонить вам и принести свои извинения?

Омар вздохнул.

— Да, конечно, да, племянник. Но сначала расскажи мне, что ты знаешь об этой женщине.

Фарид был настоящим художником и старался вовсю, используя свет и тени при описании портрета Женевьевы. Амира, слушавшая разговор под дверью, сама почти убедилась в том, что безбожница из парижского ночного кабаре, давно разменявшая третий десяток, на самом деле была застенчивой девственницей, которая наверняка давно бы ушла в монастырь, не порази ее Бог любовью к Малику и не прояви она искреннего интереса к исламу.

И вот сегодня дом полон гостей, нетерпеливо ожидавших приезда жениха и невесты. Все были настроены простить необычный выбор Малика, ведь он живет в Европе, а там…

Но произошло событие, мгновенно разрушившее здание, с таким трудом возведенное Амирой и Фаридом.

Как позже узнала Амира, все началось с замечаний, которое высказал двоюродный брат Али, Абдул.

— Значит, сегодня семейство Бадиров принимает знаменитость?

— Что вы хотите сказать? — спросил кто-то. Говорили, что оброненную якобы невзначай фразу услышал старый друг Омара Фуад Мухассан.

— Как, разве вы не знаете, что невеста Малика — киноактриса? Я думал, это известно всем.

— Я не могу назвать человека лжецом, если не располагаю фактами, — сурово произнес старик, — но я много лет знаю Омара Бадира и уверен, что он никогда бы не разрешил своему сыну жениться на даме такого сорта.

— Значит, как вы сами выразились, вы просто не знаете фактов, — вызывающе ответил Абдул.

— Молодой человек, вам надо научиться уважать…

— Господа, господа. — В спор дипломатично вмешался Али. — Это обыкновенное недоразумение.

Большинство присутствующих начали прислушиваться к разговору.

— Мой кузен ошибается, — продолжал Али. — Юная леди никогда не снималась в кино.

Абдул был обескуражен.

— Но она снялась в одном фильме, ты же сам мне говорил.

— Во-первых, я говорил тебе это по секрету, кузен, — укоризненно произнес Али. — А во-вторых, я сказал, что ей предложили роль в каком-то фильме, учитывая ее известность как певицы. Но она отклонила предложение.

Теперь перебранку слушали почти все, включая Омара.

— Певица? О чем ты говоришь, Али?

— Все это пустяки, мой дорогой тесть, сущие пустяки, — извиняющимся тоном проговорил Али.

— Ты сказал, что она певица. Какая певица?

Услышав сбой в общем разговоре, Амира прибежала с кухни.

— Все это чепуха, — настаивал на своем Али. — Она занималась тем, чем в Европе занимаются многие молодые женщины в ожидании замужества.

— Певица!

— Забудь об этом, мой дорогой тесть, все это пустяки. Я ничего не говорил.

— Откуда ты все это знаешь?

— От парижских знакомых. Но это и в самом деле пустяки. Она поет только в хороших местах, не опускаясь до грязных кабаков. Знакомые говорят, что она очень хороша — настоящая певчая птичка. — Али продемонстрировал свою чарующую улыбку. — Я уверен, что Малик все вам рассказал. Лично я восхищен вашими либеральными взглядами. На примере собственного отца я знаю, что многие представители вашего поколения…

— Фарид! Где Фарид? Я хочу знать всю правду!

— Он поехал в аэропорт, — сказал кто-то, — встречать Малика и… Они должны приехать с минуты на минуту.

— Вах! — Казалось, Омар сейчас задымится от злости. Все присутствующие понимали, в какое затруднительное положение попал хозяин дома: перед массой знакомых ему придется или отказать от дома жене единственного сына — женщине с подмоченной репутацией, распутной бабенке, к тому же иноверке, или позволить этой потаскухе стать членом семьи.

Амира поняла, что отец не будет долго мучиться в раздумьях, какой путь избрать. Надо было что-то делать.

— Отец, — произнесла она, подходя к Омару, — вы должны понять, что это ошибка. Али говорит о какой-то другой женщине, я в этом просто уверена.

— Ты осмеливаешься сомневаться в словах своего мужа?

— Нет, я…

— Это не твоего ума дело, женщина. Ступай на свою половину!

Амира, как и большинство женщин, просочившихся с кухни, чтобы послушать, о чем спорят, поспешила ретироваться. Но вернуться на кухню она не успела, потому что в этот момент Фарид открыл дверь зала и провозгласил:

— Да благословит Аллах Малика и его невесту!

Женевьева старалась изо всех сил, подумала Амира. На невесте была абия, лицо закрыто чадрой. Она, потупившись, как положено верной жене, мелко семеня, следовала за мужем и повелителем. Однако абия была сшита чисто по-парижски: вместо того, чтобы скрадывать фигуру владелицы, она, наоборот, подчеркивала все женские прелести Женевьевы. Из-под края ткани, закрывавшей лицо, был виден светлый локон, столь же соблазнительный, как обнаженная рука. Кроме того, девушка так и не смогла отучиться от привычки европейских женщин при разговоре смотреть прямо в глаза собеседнику-мужчине, а не опускать очи долу, как положено целомудренной девице. Учитывая происшедшее, положение было хуже некуда.

Не больше секунды потребовалось Омару, чтобы принять решение.

— Кто та женщина, которую ты привел в мой дом? — сурово спросил старый Бадир.

— Отец, это моя жена, — ответил Малик.

Амира видела, что Малик почувствовал безнадежность положения. Лицо Фарида стало пепельно-серым. Невеста, не понимавшая ни слова по-арабски, была явно в замешательстве.

— Скажи мне правду, — произнес дрожащим от гнева голосом Омар. — Действительно ли твоя жена поет перед мужчинами в таком месте, где эти мужчины пьют алкоголь?

Малик бросил на Амиру отчаянный взгляд. Что произошло? Она покачала головой. Амира не могла ничем помочь брату.

— Да, — ответил Малик. — Во Франции.

— Вот пусть она и будет твоей женой во Франции. Здесь она не будет ничьей женой — ни в моем доме, ни во всем аль-Ремале.

Малик обвел взглядом присутствующих. Может быть, глаза его чуть дольше задержались на лице Али.

— Кто-то отравил твой разум, отец. — Голос Малика тоже дрогнул.

— Да, и этот человек — ты. Ты пренебрег сыновним долгом, ты обманул меня, обесчестив и себя, и всю нашу семью. Но ты мой родной сын, и я предлагаю тебе выбор: или ты отсылаешь эту женщину вон и остаешься моим сыном, или вы уезжаете вместе, и ты никогда больше не переступишь порог этого дома.

В лицах молодоженов не было ни кровинки. Малик заговорил с ужасающим спокойствием:

— Бог един, и моя жена останется моей женой где бы то ни было. Если нас не хотят здесь, то не стоит повторять предложения убраться и не стоит бояться, что мы сюда вернемся. Прощай, отец.

Он резко повернулся и повел Женевьеву к двери. Фарид диким взглядом обвел комнату и поспешил следом. Амира не верила своим глазам, все происшедшее не укладывалось у нее в голове.

— Нет! — крикнула она и, не обращая внимания на предостерегающие возгласы, тоже кинулась вслед за Фаридом.

Брат и его жена уже усаживались в машину.

— Малик, я не понимаю, что случилось!

— Я тоже, сестренка. Но теперь-то ты видишь? Ты помнишь, о чем я тебе всегда говорил?

Амира не поняла, что он имел в виду.

— Не бери пока билет на самолет, — говорил между тем Фарид. — Поезжайте ко мне, я постараюсь еще раз поговорить со стариком.

— Нет, — ответил Малик. — Поехали.

Амира, чтобы задержать отъезд брата, просунула голову в окно машины. Женевьева, откинув с лица чадру, улыбалась, к неописуемому удивлению Амиры.

— Вы, должно быть, Амира, — сказала Женевьева по-французски. — Я так хотела с вами познакомиться. Но, кажется, — она махнула рукой в сторону дома, — я приехала не в самый удачный момент.

— О, Женевьева, это ужасно. Я чувствую себя так неловко, мне просто стыдно.

— Это не ваша вина. Такова моя жизнь. — Улыбка стала печальной. — Я на всех произвожу ужасное впечатление.

Выражением лица девушка напомнила Амире Филиппа. Она поняла, что ей нравится Женевьева. Увидятся ли они когда-нибудь снова?

— Возвращайся в дом, сестренка, не принимай близко к сердцу мои проблемы. Поехали, кузен.

— Au 'voir, petite soeur[7], — попрощалась Женевьева.

Машина скрылась из глаз.

Проводив автомобиль взглядом, Амира оглянулась. Гости покидали дом так поспешно, словно спасались от пожара. Проходя мимо, женщины бормотали слова сочувствия.

Тебриз, подумала Амира.

Тебриз и Карим.

Это было все, что еще поддерживало какие-то надежды. Всего остального Амира уже давно лишилась.

Побег

В Иране происходило что-то неладное. Амира почувствовала это сразу, как только они с Али прибыли в тегеранский аэропорт. Их встречал министр культуры Ирана и еще с десяток высокопоставленных чиновников, но гостеприимство было наигранным, а встречающие были явно озабочены отнюдь не прибытием высокого гостя из аль-Ремаля.

Возможно, неприятный осадок остался от того, что их с Али сразу плотно окружили накачанные парни в плащах и темных очках. Амира догадалась, что это агенты САВАК — тайной полиции шаха. Один из охранников проводил семью Али к веренице больших черных американских машин. Дверцу открыл шофер, по сравнению с которым Джабр показался бы школьником-переростком.

Агент САВАК сел рядом с шофером, достал сотовый телефон и, отдав шоферу короткий приказ на фарси, что-то сказал в микрофон. Кортеж машин тронулся.

Тегеран в принципе ничем не отличался от других больших городов, виденных Амирой, — те же каменные громады, вид которых несколько оживляли заснеженные вершины гор, высившихся на севере. В воздухе стоял густой желтый туман, от которого тускнели сверкавшие вечными льдами горные пики.

У Амиры заслезились глаза.

— Здесь что-то горит? — поинтересовалась она.

— Смог, ваше высочество. — Водитель говорил по-арабски с акцентом. — Если он вам не нравится, приезжайте сюда летом.

Водитель перевел сказанное агенту САВАК. Тот коротко рассмеялся. Город был плоским, как тарелка, и лишь северные пригороды плавно поднимались к подножию величественных гор.

Кортеж машин проехал в широкие, богато украшенные ворота, за которыми находилось множество разноэтажных построек. Водитель указал на дворцы, в которых жили племянник и мать шаха. Спрашивать, где находится дворец самого властелина, не было смысла — у входа в него высилась статуя самого шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви.

Снова цветистые речи встречающих, после чего министр культуры наконец передал дорогих гостей на руки мажордому, который повел их в апартаменты на втором этаже. Роскошью дворец, естественно, затмевал все, что Амира видела в аль-Ремале, но потрясли ее по-настоящему только постеленные везде персидские ковры ручной работы. Это была непреходящая красота, красота вне времени и пространства.

Горничная напомнила Амире о часе начала официального приема, назначенного на вечер. Амира кивнула. Прием будет прекрасным предлогом надеть на себя все имевшиеся у нее драгоценности. Когда служанка вышла, Амира высыпала из шкатулки на кровать бриллиантовые серьги, браслеты и ожерелья. Карим, играя, складывал драгоценности в кучки и время от времени, извлекая ту или иную вещицу, подносил ее к глазам и говорил: «Какая хорошенькая!»

Сейчас она в Тегеране. Через сорок восемь часов будет в Тебризе. После этого у нее, пожалуй, не останется в жизни ничего, кроме Карима и этих драгоценностей.

А может быть, в Тебризе ничего и не произойдет. От Филиппа было только одно письмо. Наверно, все это были пустые разговоры.

Что об этом думать? Все в руке Божьей!

Или нет?

— Какая хорошенькая! — в очередной раз сказал Карим, вытаскивая из кучки кроваво-красный рубин, принадлежавший некогда Марии-Антуанетте.

— Хотите икры, ваше высочество? — спросил красивый мужчина с седыми висками, бывший министром неизвестно чего, но имевшим отношение к нефти.

— Нет, благодарю вас, — ответила Амира. Огромный церемониальный зал дворца был буквально завален икрой. Амире казалось, что она уже запихнула в себя не меньше полфунта лакомства, которое она терпеть не могла.

— Мне кажется, что дворец сейчас — единственное место в Иране, где можно попробовать хорошую икру, — говорил между тем мужчина, — а ведь наша страна славится ею. Большая часть икры продается за границу. Недавно в Торонто я купил несколько баночек и, знаете, заплатил хорошую цену.

Амира уже в пятый раз слушала историю о том, что в Иране с трудом можно найти икру и уже в десятый раз кто-нибудь рассказывал о своей поездке в Торонто, Нью-Йорк, Лондон или Цюрих. Казалось, богатые иранцы изо всех сил налаживают контакты за границей.

Как всегда перед официальным визитом, Амира получила краткую ориентировку о стране. Она знала, что в Иране неспокойно, что народ мутят муллы-фундаменталисты. Но ни она, ни Али не собирались обсуждать эти вопросы на официальных приемах и встречах. В конце концов, они приехали сюда с культурной миссией — участвовать в восстановлении мечети в Тебризе.

Амира оглядела большой зал. Неужели все эти люди — богатые, могущественные, улыбающиеся и смеющиеся мужчины и женщины, защищенные армией, тайной полицией и американскими ракетами, — втайне трепещут перед кучкой дряхлых клерикалов, размахивающих Кораном? Может быть, поэтому копятся деньги на счетах в швейцарских банках и покупаются дома на Манхэттене, чтобы было куда улететь в роковую ночь на последнем самолете? А почему бы и нет? Амира припомнила, что царствующие особы из королевского дома аль-Ремаля, к которому принадлежала и она сама, ходили на цыпочках перед фундаменталистами.

В зале возникло какое-то волнение, и в толпе прокатился легкий ропот. В зал вошли шах и его супруга Фарах Диба. Они задержались, но причину опоздания присутствующим не объяснили.

При случайной встрече Амира ни за что бы не узнала шаха. На фотографиях это был красивый мужчина средних лет, в жизни же шах выглядел сгорбленным стариком с болезненной желтоватой кожей, Напротив, жена его Фарах в жизни была еще более ослепительной красавицей, чем на журнальных и газетных снимках. В свои почти сорок лет, родив четверых детей, она до сих пор выглядела, как кинозвезда.

Али и Амира были на приеме почетными гостями, но не самыми почетными в этой раззолоченной толпе, поэтому только спустя некоторое время они оказались лицом к лицу с шахиншахом и его супругой. С помощью переводчика шах и Али обменялись дипломатическими любезностями, и шах произнес короткую речь. После этого Амира поняла, что говорить больше не о чем и надо отойти в сторону.

Но вдруг заговорила Фарах:

— Так это вы родители Карима? Я видела его наверху со служанкой. Это будет настоящий сердцеед. Недаром мужчины-ремальцы славятся своей красотой.

Ничем таким ремальцы отродясь не славились, но Амира была тронута и очарована, как, впрочем, и Али. Даже шах поддался обаянию речи Фарах.

Еще несколько взаимных комплиментов, светский разговор о мечети в Тебризе, и аудиенция была окончена. Откуда ни возьмись возник американский посол и заарканил Али. Слово за слово, и скоро эта парочка уже вовсю обсуждала достоинства новых самолетов. Амира, утомленная перелетом и чувствовавшая свою ненужность на приеме, подумывала о том, чтобы улизнуть в свои апартаменты и лечь спать.

— Ваше высочество, — у ее уха раздался знакомый голос, — как приятно увидеть вас здесь.

— Филипп! Как вы тут…

— Ваше высочество, господин посол! — приветствовал Филипп Али и американца. С обоими он был на вы, но обращался по имени.

— Вот так сюрприз, — сказал Али. — Что привело вас сюда, друг мой?

— Я как раз собирался рассказать об этом принцессе. Вечно сую нос в чужие дела, как вы, американцы, называете таких людей, господин посол — party crasher[8]? Один коллега попросил меня проконсультировать в Тегеране тяжелобольного, и когда я узнал, что сегодня здесь будут мои друзья, то применил военную хитрость и проник на прием.

Амира изо всех сил старалась не смотреть в сторону Филиппа, разыгрывая чисто светский интерес к появлению на вечере знакомого француза.

— Да, мир действительно тесен, — вежливо заметил посол. — А как чувствует себя ваш пациент? Наверно, пошел на поправку?

— Эллиот, надеюсь, вы не относитесь к тем несносным типам, готовым заставить нас, врачей, обсуждать прыщи и камни в печени даже на отдыхе?

— Простите, доктор, это просто любопытство.

Отвернувшись, посол задумчиво посмотрел на шаха. Амира заметила, что то же самое сделал Али.

Вполне возможно, что именно шах относился к пациентам, ради которых Филиппу часто приходилось уезжать за тысячи миль от дома. Либо шах, Либо эпидемия холеры в глухих провинциях Ирана. Но Филипп наверняка прибыл в Тегеран с другой целью?

— Вы здесь надолго? — спросил Рошон Али.

— На пару дней.

— Потом мы поедем в Тебриз, — присоединилась к разговору Амира.

— Ах, да, вы же говорили мне об этом, когда я гостил у вас. Ну, а я уезжаю завтра.

Что все это значило? Амира испытующе взглянула в глаза Филиппу. Она не увидела ничего, кроме неестественно расширенных зрачков и лихорадочного румянца.

— Прошу меня извинить, — произнес Филипп, — но я сегодня с утра ничего не ел.

Он направился к уставленным едой столам.

— Доктор сегодня что-то неважно выглядит, — заметил Али.

— Француз! — многозначительно сказал посол, хитро вращая глазами. Мужчины вернулись к обсуждению достоинств истребителя Ф-14.

Амира почувствовала, что не в силах сдержать нетерпение.

— Али, — обратилась она к мужу, — прости, что прерываю ваш разговор, может быть, что-нибудь принести тебе со стола? Я сама тоже хочу перекусить.

— Я очень рад, что к тебе вернулся аппетит, — криво улыбаясь, произнес Али. — Но мне ничего не надо.

Амира нашла Филиппа в церемониальном зале, рассматривающим огромный ковер, которым был устлан пол. В руках у француза была полная тарелка, но к еде он не притрагивался.

— А, это вы, принцесса? Знаете, мне как-то сказали, что площадь этого ковра больше двухсот квадратных метров. Я видал казино меньшей площади.

— Филипп, это…

— Вы знаете, принцесса, что персидские ткачи всегда сознательно допускали брак при плетении ковров, движимые идеей, что безгрешен один только Бог.

Рошон скосил глаза в сторону. В нескольких шагах от них стоял одинокий мужчина в строгом костюме. Он слишком внимательно изучал жидкость в своем стакане.

— Кажется, этот принцип взяли на вооружение французские автомобилестроители и довели его до абсурда. Нет, я не собираюсь больше искать изъяны в этом монстре, — сказал Филипп.

Он бережно повел Амиру сквозь толпу гостей. Человек в костюме за ними не последовал. «Так, кажется, у меня начинается паранойя.» — подумал Филипп.

— Я не ожидала вас тут встретить, — призналась Амира. — Я вообще не знаю, что делать.

Громкая болтовня справа заглушила ее слова. Пользуясь случаем, Филипп склонился к уху принцессы.

— Я бы приехал в любом случае, — тихо проговорил он. — Вызов на консультацию был просто счастливой случайностью. Впрочем, не очень счастливой, так как это накладывает на меня некоторые ограничения. Пациент, как вы догадываетесь, довольно важная персона. Так мы едем в Тебриз?

Вопрос был задан столь будничным тоном, что Амира поначалу не обратила на него внимания.

Это была последняя возможность сказать нет, поняла Амира, последняя возможность отказаться от безумной затеи и, вернувшись домой, бороться с Али известными Амире средствами.

Она сказала:

— Да.

— Слушайте меня внимательно, — произнес Филипп, безмятежно улыбаясь, словно они обсуждали какое-то давнее веселое происшествие. — В Тебризе к вам подойдет один человек. Выполняйте все его инструкции без промедления и точно. Вы понимаете меня: вы должны беспрекословно слушаться этого человека!

— Я все поняла.

— С собой вы должны взять маленькую дорожную сумку и ничего больше. Две смены белья для себя и Карима. Два комплекта одежды — традиционной и западной. Абсолютно необходимые личные вещи. И драгоценности. Они при вас?

— Да.

— Хорошо, это все.

— Вы будете там?

— Да, но сейчас я исчезну. Наше общение становится опасным. У шаха везде соглядатаи. Принцип это или дурная привычка, я не знаю. Скажите и погромче, что вы будете рады видеть меня в аль-Ремале.

— Я была страшно рада встретить вас здесь, доктор. Обещайте, что вскоре мы снова сможем принять вас в аль-Ремале.

— С удовольствием обещаю, принцесса. Передайте привет своему мужу в случае, если я его не увижу. Думаю, старому больному человеку пора в постельку.

Последние слова прощания, и Филипп растворился в толпе. К еде он так и не притронулся, машинально отметила про себя Амира.

Она вспомнила, как однажды во Франции побывала в цирке. Женщина на трапеции срывалась с шеста на головокружительной высоте и, описывая гигантскую дугу, отпускала трапецию. Потом летела по касательной с огромной высоты, неотвратимо падая на арену. Публика затаила дыхание, смерть казалась неизбежной, но в это время гимнастку ловили сильные руки мужчины, который летел ей навстречу на другой трапеции.

Только что в церемониальном зале Амира испытала такое чувство, словно она и есть та гимнастка, и только Филипп может поймать и спасти ее от неминуемой смерти. Она вверила ему свою жизнь.

Амира ожидала, что Тебриз окажется средневековым городом с узкими улочками, высокими крепостными стенами и старой таинственной гостиницей. На деле же он оказался городом с населением в несколько сотен тысяч человек, практически ни в чем не уступающим Тегерану.

Чету Рашад приветствовали мэр Тебриза и губернатор провинции Западный Азербайджан.

Ясно, что министр культуры аль-Ремаля считался весьма важным гостем. Супругов поселили в лучшем отеле Тебриза, отвели им почти весь верхний этаж и приставили несколько слуг.

Естественно, в холле постоянно сидел неизменный агент САВАК.

Первым мероприятием был официальный ленч. Женщины присутствовали на нем отдельно от мужчин. Несмотря на мрачную репутацию города, Амира не заметила, что местные жители менее дружелюбны, чем тегеранцы, они просто меньше улыбались. К столу были поданы вкусные местные блюда, а не заморские деликатесы.

Главным украшением стола стал абгушт — тушеная картошка, чечевица и большие куски жирной баранины. Блюдо было вкусным, несмотря на диковинное название, хотя есть его было не совсем просто: к каждому прибору полагались ступка и пестик, чтобы перетирать мясо и картофель в пюре, которое потом смешивалось с похлебкой. Жена губернатора показала Амире, как управляться со ступкой, но слишком громкие похвалы соседок по столу убедили Амиру в том, что с искусством поглощения абгушта она справляется не очень хорошо. После ленча была поездка в Голубую мечеть. Отец Али, король аль-Ремаля, решил за свой счет отреставрировать ее. Это был его жест доброй воли по отношению к шиитскому меньшинству у себя в стране. В мечеть Амира, естественно, не вошла — она ожидала мужа в машине, сидя в компании жен губернатора и мэра. Открыта была только часть некогда величественного здания, остальные приделы лежали в развалинах — здание обветшало и начало разрушаться.

— С Божьего соизволения эта мечеть была построена чуть более пятисот лет назад, — сказала жена мэра.

— А что потом произошло с мечетью? Почему она разрушена? — Амира с трудом заставляла себя проявлять интерес. Все ее мысли были о человеке, о котором упоминал Филипп. Где? Когда? Кто? Может, это одна из присутствующих здесь женщин?

— Как всегда, виновато землетрясение, — ответила жена губернатора. — Они здесь бывают часто, последнее случилось года два назад. Ну и кроме того, нашествия, пожары — словом, время.

Али весь день встречался с чиновниками и религиозными деятелями. Высокопоставленных жен в это время возили осматривать достопримечательности Тебриза: во-первых, богатейший рынок — это был настоящий средневековый базар, который был точно таким, каким Амира воображала себе весь город Тебриз. Другим достопамятным местом, поразившим воображение Амиры, был Арг-Тебриз, развалины древней крепости, уже лежавшей в руинах, когда закладывались первые камни Голубой мечети Запомнилась и связанная с древними стенами история.

— В старые времена, — начала жена губернатора, — преступников казнили, сбрасывая со стен Арга в пропасть. Однажды таким образом собирались казнить одну женщину за супружескую неверность, но, когда ее сбросили со стены, ее зонтик раскрылся и затормозил падение. Зонтик сработал, как… ну как военные называют эти штуки, которые они используют, прыгая с самолетов?

— Парашют, — подсказала супруга мэра.

— Да, да, именно так. И вот ее падение замедлилось, и она осталась жива, хвала Господу.

— Ей оставили жизнь? — спросила Амира.

— Конечно, ведь такова была воля Аллаха.

Вернувшись в отель, Амира без сил повалилась на кровать и тупо уставилась в потолок. Через несколько минут ей принесут Карима… Через несколько минут. Но сейчас надо отдохнуть.

Раздался негромкий стук в дверь. В номер вошла горничная.

— Простите, что нарушаю ваш покой, ваше высочество, но я пришла сказать вам, что буду дежурить сегодня ночью. Меня зовут Дария. Вам что-нибудь принести?

Девушка была ровесницей Амиры, одного с ней роста, Издали их можно было бы принять за сестер.

— Нет, благодарю вас, — отказалась Амира.

— Может быть, ваше высочество желает послушать музыку? — Девушка кивком головы указала на новенькие приемник и магнитофон, стоявшие в номере.

— Нет, — терпеливо отказалась Амира, — только не сейчас.

Горничная подошла поближе и прошептала: «Соглашайтесь». Поначалу Амиру возмутила такая назойливость, но вдруг принцессу озарило. Догадка пронзила ее, словно электрический ток. Это тот самый человек Филиппа.

— Знаете, я подумала и решила, что музыка не помешает, вы правы. — Амира старалась сохранить полное спокойствие.

— Благодарю вас, ваше высочество. — Дария включила приемник и, увеличив громкость, снова повернулась к Амире. — Вы готовы? — тихо спросила она.

— Сейчас? Прямо сейчас?

— Нет. Это состоится позже, к вечеру. Но вы готовы?

— Да.

— Хорошо. Вы пойдете на мероприятие?

— Что? О! Да, придется. — Вечером должен был состояться торжественный банкет. Очевидно, в конце состоится торжественное подписание соглашения о восстановлении мечети за счет ремальской казны.

— Хорошо. Идите на банкет, как ни в чем не бывало, но можете ли вы потом уйти с него, сославшись, например, на недомогание?

— Да, это будет довольно легко сделать.

Дария говорила без улыбки.

— Как только вы вернетесь в номер, вам принесут сына. Скажите, велика ли вероятность того, что вечером, после банкета, вас навестит муж?

— Такой вероятности практически нет.

Девушка кивнула, словно слова Амиры подтвердили сведения, давно известные горничной.

— Его комната уставлена спиртным, в гостинице есть спецслужба, которая оказывает некоторым постояльцам подобные услуги. Как вы думаете, перед сном ваш муж выпьет?

— Думаю, что да.

— Хорошо, значит, в бутылки мы кое-чего подсыплем. Завтра он очень долго будет спать, а проснется в ужасном похмелье.

Амира молчала. События развивались с калейдоскопической быстротой.

— Будьте готовы, сигнал может последовать в любую минуту, — инструктировала Амиру Дария. — В урочный час я стукну в дверь — только один раз. После этого возьмите вещи и следуйте за мной. Постарайтесь, чтобы ребенок не проснулся.

Амира пыталась разобраться в ситуации.

— Что будет, когда все выяснится? Ведь трудно будет скрыть то, что в бутылки подсыпано какое-то зелье. К тому же могут узнать, кто это сделал.

— Ну и что? К тому времени мы уже будем далеко.

— Куда же вы уедете?

Во взгляде Дарии промелькнуло нечто, похожее на презрение.

— Простите, — сказала Амира. — Я задала глупый вопрос.

— Я не скажу вам, куда я уеду, но могу рассказать, зачем мы это делаем. Вы должны знать, что мы делаем это не ради вас или ваших друзей и уж, конечно, не за деньги.

— Но тогда… зачем?

— Может быть, вам это не приходило в голову, ваше высочество, но ваше исчезновение поставит шаха в неловкое положение и испортит отношения между ним и вашим свекром. Вредить этому надутому фазану на троне — смысл жизни для меня и таких, как я.

— Вы фундаменталиста? — спросила Амира.

— Неужели я произвела на вас такое впечатление? Нет, меня едва ли можно так назвать, но мы сотрудничаем с ними в случае необходимости. — Дария помолчала. — Кажется, я слишком много говорю. Отдыхайте, ваше высочество. У вас впереди очень длинная ночь. Если я понадоблюсь, нажмите вот на эту кнопку.

Немного погодя Амира приглушила музыку. Она слышала прежде разглагольствования о революции в парижских студенческих кабачках, но впервые в жизни сегодня встретилась с настоящей революционеркой. И вот теперь она стала пешкой в смертельной игре этих людей с шахом.

Должно быть, на то воля Бога, ибо сама Амира никогда бы не согласилась на такую роль.

Карим безмятежно спал. Одетая по-дорожному Амира застыла в напряженном ожидании.

Время от времени в холле раздавались негромкие шаги агента САВАК, дежурившего на этаже. «Что будет с ним?» — подумала Амира.

Из номера Али не доносилось ни звука. До этого она услышала, как позвякивает горлышко бутылки о край стакана, потом бутылку неловко поставили на стол. С тех пор в комнатах мужа стояла гнетущая мертвая тишина.

В который раз Амира сунула руку в сумку, чтобы убедиться, что шкатулка с драгоценностями на месте. Все было в порядке. «Не нервничай, Амира. Успокойся. Просто жди. Все в руках Филиппа. И Дарии. И один Аллах знает, в чьих еще». Не забыт ли паспорт? Нет, вот он. А понадобится ли он ей?

Амира прислушалась. Что-то неуловимо изменилось. В холле наступила тишина, но чувствовалось, что там кто-то есть.

Одиночный стук в дверь грохнул, как пистолетный выстрел. Наверняка Али услышал его. Амира подхватила сумку, уронила ее, подобрала с пола и пошла к двери, в одной руке держа Карима.

Дверь открылась, и в проеме показалась голова Дарии.

— Поторопитесь! — прошептала она.

Амира последовала за горничной к двери в дальнем конце холла. Дария достала ключ и отперла дверь. За ней оказалась лестница. Каблуки Амиры гулко стучали по ступенькам. Еще одна дверь, еще один ключ, и женщины вдруг неожиданно оказались на ночной улице, среди деревьев.

— Проклятие! — выругалась Дария. — Он должен был нас ждать.

— Кто?

— Ваш друг. Но он что-то запаздывает.

— Женщины! — раздался за их спинами грубый голос. — Что вы делаете здесь в такой час?

Амира и Дария оцепенели.

Из темноты выступил агент САВАК.

— Пройдемте со мной для объяснений, — произнес он.

«Все кончено», — мелькнуло в мозгу Амиры.

Дария бросилась на агента с быстротой дикой кошки и вцепилась ему в лицо. Ругаясь, тот отшвырнул ее в сторону, но в этот момент за его спиной что-то произошло. Амира услышала хлесткий удар, потом еще один. Саваковец повалился на землю без чувств. Над ним склонились двое незнакомцев.

— С тобой все в порядке, Дария? — спросил один из них.

— Да, черт возьми. Откуда взялся этот сукин сын?

— Бог его знает. Но что нам теперь с ним делать?

— Дайте подумать.

— Что случилось, мамочка? — сонно спросил Карим.

— Все хорошо, малыш.

— Есть только одно место, где можно его спрятать, — сказала Дария, — если, конечно, мы сможем его туда затащить.

Она вгляделась в темноту.

— Проклятие, принцесса, куда запропастился ваш приятель?

— Не знаю.

— Послушайте, вам сейчас лучше всего вернуться в свой номер. Постарайтесь попасть в свою комнату незамеченной.

— Я не могу, у меня нет ключа, я же не собиралась возвращаться.

— О Боже! Вот возьмите мои. Один из них от вашей комнаты. Погодите! Что это там?

В аллею въехал темно-коричневый автомобиль.

— Это он! Ради Бога, ваше высочество, бегите!

— Я хочу поблагодарить…

— Бегите!

Амира со всех ног бросилась к потрепанному лендроверу. Филипп открыл дверцу и рывком затащил Амиру в машину.

— Я опоздал, простите, — сказал он. — Здесь что-то произошло?

— Да.

— Об этом расскажете потом. А теперь надо уносить отсюда ноги.

Было около полуночи. Движение по городу было небольшим, но тротуары были заполнены пешеходами. Амире казалось, что каждый из них внимательно всматривается в ее лицо, чтобы надолго запомнить его. Филипп свернул на бульвар и нажал на педаль газа.

Брат Питер

Филипп вел машину на запад по вымощенному брусчаткой бульвару в центре города, вполголоса считая летевшие навстречу перекрестки. Амира молчала, не нарушая сосредоточенности француза на малознакомой дороге. Единственным желанием женщины было поскорее убраться из этого города. Проснулся Карим, пробормотал: «Привет, дядя Филипп» — и сразу снова уснул на материнских коленях. Вокруг, грозя снести мирно плетущиеся по обочинам пароконные дрожки, на огромной скорости проносились машины.

Филипп свернул вправо и пересек по мосту реку. Проехав несколько кварталов, Рошон яростно выругался по-французски, снова свернул влево, пересек реку еще раз, потом по следующей эстакаде снова переехал на противоположный берег той же реки. Через несколько минут лендровер Филиппа уже оказался на другом мосту через более широкую реку.

— Вода прибывает, — заметил Филипп. — В горах началось весеннее таяние снегов. Как бы не было беды.

Промелькнули огни аэропорта. Амира вопросительно взглянула на француза.

— Мы не полетим, — ответил он на ее немой вопрос. — Будем выбираться на автомобиле.

— Они блокируют аэропорт? — поинтересовалась Амира. Вопрос прозвучал утвердительно.

— Нет, они еще несколько часов не будут ничего предпринимать.

— Куда мы едем?

— Для начала в Турцию. Должны добраться до границы к рассвету.

— Иншалла!

— Да, если этого захочет Бог и старый рыдван, который едва ли стоит половины суммы, которую я за него заплатил. Я купил его в Резайе, на том берегу озера. У этой жестянки никуда не годный мотор. Из-за него я опоздал к отелю. — Он коротко взглянул на Амиру. — Что там, кстати, случилось?

Амира рассказала о происшествии с агентом САВАК.

— Это нехорошо. Я рассчитывал, что Дария кое-что сделает для нас утром. Ну ладно, может быть, все получится и она выполнит свое обещание.

— А что она должна сделать?

— Вам это ни к чему. Вот вырвемся из Ирана, тогда…

— А что будет с ним?

— С кем, с агентом? В лучшем случае он переживет несколько не самых лучших дней в своей жизни. А в худшем — его сбросят в реку, которую мы только что проехали.

— Значит, в этом будет и наша вина?

— Косвенно, да. И это вполне может произойти, как ни прискорбно мне это говорить. Но его никто не просил следить. Как думаете, что он собирался сделать с вами?

Амира вспомнила, как Дария, словно дикая кошка, вцепилась ногтями в лицо агента. Амира ни разу в жизни не видела, чтобы женщина вот так, буквально в физическом смысле этого слова напала на мужчину. Еще более странным показался ей тот факт, что в группе революционеров Дария была вожаком, ей подчинялись мужчины!

Тем временем машина уже поднималась высоко в горы. Асфальт кончился, лендровер тащился по грунтовой дороге. Тебриз находится на высоте около мили над уровнем моря, а они с Филиппом продолжали карабкаться на старенькой машине все выше и выше. К удивлению Амиры, дорога была буквально запружена грузовиками, следующими на север.

Филипп потянулся к старомодному докторскому саквояжу, с которым никогда не расставался.

— Дорогая, не дадите ли мне ту бутылку воды?

Филипп достал из маленького флакона две таблетки, сунул их в рот, проглотил и запил водой из бутылки.

— Амфетамин, — пояснил он. — К сожалению, мне приходится его принимать, чтобы держаться на ногах. Я не спал с самого своего приезда в Иран. Не переживайте, я сказал это только затем, чтобы вы не пугались, если вдруг мне начнут чудиться драконы на дороге.

В мерцающем свете от приборной доски его лицо, осунувшееся от усталости и бессонницы, выглядело удивительно молодым. Амира подумала, что он никогда не был так красив, даже в тот памятный вечер в парижском кафе.

— Как вам все это удалось? — Амире давно хотелось задать этот вопрос.

— Деньги. Старые связи. Старые друзья. Пришлось использовать сразу все, одним махом.

— Но зачем? Зачем вы это делаете?

— Вы знаете зачем.

— Знаю, спасибо.

— Не надо меня благодарить. Паспорт у вас с собой?

— Да.

— Мы его потеряем, не доезжая до границы. Откройте перчаточный ящик.

Выдвинув крышку, Амира обнаружила в ящике два французских паспорта: один для нее, второй для Карима.

— Итак, я мадам Рошон, а это маленький Карим Филипп Рошон.

— Да, вы останетесь мадам Рошон до турецкого местечка Агри, потом вы станете другим человеком.

— Эти паспорта выглядят как настоящие.

— Еще бы, их сделал лучший изготовитель фальшивых документов во Франции. Это кое-что да значит. Правда, только избранные клиенты знают, что он лучший.

— Но откуда вы это знаете?

— Старые связи.

— Не опасно ли использовать ваше подлинное имя? Нас будут искать.

— Я уже сказал вам, что до утра нас никто не хватится, а может, и еще несколько часов. Хотя история с агентом усложняет дело. Хорошо хоть, что на границе мы будем рано утром.

Амира могла бы задать Филиппу еще тысячу вопросов, но заставила себя выбросить их из головы. Она должна была бы чувствовать полное моральное и физическое истощение, но, как ни странно, женщину переполняла энергия. Что оставалось еще желать? На руках ее ребенок, рядом мужчина, которого она любила всей душой, и с ним она легко пересекает государственные границы, мчась от одной неведомой опасности к другой.

Свобода!

Внутренний голос словно шепнул ей это сладкое слово. Никогда еще Амира не чувствовала себя свободной.

И вот свершилось, свобода.

Свобода была слаще меда. Ее хотелось вкушать бесконечно, первый глоток только раздразнил аппетит.

Стелющаяся над дорогой пыль мешала разглядеть задние огни едущих впереди автомобилей, но над головой сияли незамутненные, высокие и вечные звезды.

— Пусть будет, что будет, — сказала Амира Филиппу и вселенной, — день свободы дороже всех благ мира.

Рассвет застал их в Маку — городке, втиснувшемся в узкую, не шире дороги, долину. Над Маку громадной тяжестью нависала гигантская скала. У моста пришлось задержаться. Собственно, это был даже не мост, а уложенная поперек русла труба под насыпью, почти скрытая под вздувшимися талыми водами.

Филипп остановил лендровер позади грузовика.

— Я вернусь через несколько минут. Вам принести что-нибудь поесть?

— Да, я бы поела.

— А Карим?

— Я покормлю его, пока вас не будет.

Он смутился и сконфуженно кивнул.

— Я совсем забыл, что в аль-Ремале детей долго кормят грудью.

Филипп вернулся через несколько минут с хлебом, сыром, кебабом и термосом с кофе. Для Карима он захватил медовый йогурт.

— Маку, — произнес Филипп. — Вы знаете, что означает это название?

— Что же?

— Рассказывают, что в древности один полководец вел свою армию ночным маршем. Они шли, ориентируясь по луне, пока не подошли к этому месту, где нависшая над долиной скала закрывала небо. Наступила страшная, чернильная тьма. Воины в растерянности остановились и молчали в суеверном страхе: луна исчезла. И только один полководец оглашал окрестность громким криком: Ma ку? Ma ку? — Где луна?

— От кого вы слышали эту историю?

Филипп весело улыбнулся.

— Все просто. Я уже бывал здесь когда-то, здесь и на противоположной стороне границы, в Турции. Это было давно, тогда я был еще юным идеалистом, недавним выпускником медицинского факультета. Случился совершенно обыденный для этих мест кошмар — землетрясение, за которым последовала эпидемия. Вот во время этой эпидемии я и работал здесь.

Филипп посмотрел вдаль невидящим взглядом.

— Смерть — это мнимый враг, — неожиданно произнес он. — Смерть всегда рядом с человеком. Из седла нас выбивает не она, а груз невежества, такой же тяжелый, как скала над нашими головами. Вокруг свирепствует холера, вы спрашиваете: «Какие меры вы принимали?» — а вам отвечают: «О! Мы ели чеснок». Ребенок почти до смерти истощен поносом, а мать: «Я поставила ему на пупок горшочек с печеными персиками. Но, ваша честь, Бог отвернулся от нас. Это не помогло мальчику». Я уверен, что в этих краях с тех пор ничто не изменилось, ни на йоту.

— Как и вы, друг мой. Вы остались тем же идеалистом и столь же юным, как тогда, — добавила она, хотя при свете восходящего солнца Филипп уже не выглядел моложаво.

— Ха! Настолько юным, что мне придется принять еще пару таблеток зелья, иначе мне не удержаться. — Он достал таблетки, принял их и запил глотком кофе. — Осталось всего полчаса пути. Не волнуйтесь, все будет хорошо, теперь уже ничего не случится. Мне зададут несколько рутинных вопросов, женщинам же вопросов здесь не задают вовсе. За Карима тоже не тревожьтесь. Он называет меня дядей Филиппом. По-французски для здешних пограничников что папа, что дядя — все одно.

Филипп тронул с места лендровер и подмигнул Амире.

— Allons-y![9]

Выехав из долины, они увидели впереди белоснежную вершину высокой горы, красивую, как невеста, в лучах рассветного солнца.

— Арарат, — произнес Филипп. — Ноев ковчег.

Амира кивнула. Она знала библейскую историю.

У пограничного поста стояла череда машин длиной примерно в милю. До заставы они добрались только через час. Ничего страшного действительно не произошло: иранский пограничник мельком взглянул на пассажиров, на их паспорта, задал несколько вопросов и махнул рукой — проезжайте.

Пересекая ничейную землю, Филипп вздохнул с видимым облегчением.

— Это был самый сложный момент. Но пограничники еще ничего не слышали, вот и отлично, значит, турки еще тоже ничего не знают.

Однако турецкий пограничник был явно чем-то недоволен. Изучив паспорта «четы Рошон», он велел Филиппу поставить лендровер к обочине и приказал следовать за собой. Мужчины перекинулись несколькими словами, непонятными Амире, а потом скрылись в караулке.

Прошло минут пять. Десять. Пятнадцать. Умирая от волнения в лендровере, Амира отщипывала от кусочка хлеба крошки и кормила ими Карима.

Двадцать минут. Двадцать пять. Определенно что-то случилось. Что сейчас происходит в Тебризе? Уже давно рассвело, люди уже на ногах. Кто-то уже наверняка заметил, что ее комната пуста. Проснулся ли Али? Что если агент САВАК сумел спастись?

Из караульного помещения вышел Филипп, за ним шел турецкий офицер. Мужчины дружелюбно болтали, весело улыбаясь. В их отношениях произошла разительная перемена. Филипп сел за руль лендровера, а офицер перекрыл движение на дороге, чтобы Филипп смог беспрепятственно выехать на шоссе.

— Что случилось? — спросила Амира, когда граница осталась далеко позади. — Что-то было не так?

— Не знаю, мне кажется, что ничего конкретного он не заподозрил. Может быть, он почувствовал, что я принимал таблетки: у них тут на границе развивается шестое чувство на таблетки всякого рода. А может, просто ждал, что я предложу ему бакшиш. Но я достал свою козырную карту и кончилось тем, что он предложил мне выпить чаю.

— Что же это за козырная карта?

— Когда я был здесь в прошлый раз, то работал вместе с одним турецким лейтенантом. Мы подружились. Мы до сих пор обмениваемся поздравительными открытками один или два раза в год. Так вот, теперь этот лейтенант стал генералом. Я спросил у офицера на заставе, не знает ли он моего старого приятеля. Оказывается, знает и побаивается.

Амира расхохоталась и не могла остановиться, так велико было чувство освобождения и избавления от опасности.

— Бог мой, Филипп, да есть ли на свете место, где вы не знали бы хоть одного человека?

— Не скупись на доброту, — ответил Филипп. — Всегда помни об этом, любовь моя.

— Таблетки сделали из вас философа.

Теперь рассмеялся и Филипп.

Дорога бежала по округлым холмам, зеленевшим под ярким солнцем, светившим с безоблачного неба. На свежей травке паслись многочисленные стада.

— Овечки! — захлебываясь от счастья, вскрикивал Карим каждый раз, когда из-за поворота показывалась очередная отара.

Справа высился, заслоняя горизонт, белоснежный Арарат.

Через сорок пять минут пути показался первый город — россыпь трех или четырех сотен безобразных каменных домишек. Однако заштатный городишко поразил воображение Амиры. Мужчины были поголовно одеты в европейскую одежду — рубашки, свитера, брюки, шерстяные куртки и кепки. Хотя женщины ходили с неприкрытыми лицами — несколько десятилетий назад основатель современного турецкого государства Ататюрк специальным декретом отменил в стране ношение чадры, — одеты они были старомодно, а головы покрывали платками.

— Здесь-то они не следят за модой, — пояснил Филипп. — В больших же городах, особенно в Анкаре, можно подумать, что находишься в Нью-Йорке, но в провинции население верно старым обычаям.

Дальше на запад ландшафт незаметно изменился. Стало меньше зелени, начали появляться вспаханные поля. Арарат постепенно исчез из виду, растворившись вдали.

— Расскажите о наших дальнейших планах, — попросила Амира.

Филипп кивнул. Действительно настало время все объяснить.

— План не отличается гениальностью, но, к счастью, мы имеем дело с весьма предсказуемыми людьми. Очень скоро ваш муж проснется в таком похмелье, какого он не испытывал никогда в жизни, и обнаружит исчезновение жены. Конечно, прислуга отеля раньше его прознает, что в номере вас нет, но никто не сделает и шага, не поставив в известность Али. В конце концов вы ведь можете находиться в его комнате. Как только обнаружится, что вы исчезли, начнутся бесконечные звонки в аль-Ремаль и в Тегеран. При этом все будут стараться как можно дольше сохранять ваше исчезновение в тайне. Конечно, очень быстро все станет ясно, но до публичного скандала дойдет нескоро — через день-два.

— А что потом?

— Какое-то время будут вестись ваши негласные поиски. Заниматься этим будет тайная полиция — САВАК. Если Дария выполнит задуманное, ищейки кинутся по ложному следу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Согласно плану Дария должна сегодня улететь из Тебриза в Тегеран самым ранним рейсом. Самолет совершил посадку всего час назад. Вы, верно, заметили, что она немного похожа на вас, к тому же в списке пассажиров значится, что она летит с ребенком. Вздумай кто-нибудь в самолете вдруг задать ей вопрос о ребенке, она ответила бы, что в последний момент передумала брать его с собой и оставила у тетки. Но в списке пассажиров ребенок значится. По прибытии в тегеранский аэропорт Дария постарается обратить на себя внимание, чтобы при опросе свидетелей нашелся хотя бы один человек, который вспомнил бы, что видел ее.

— Это может быть смертельно опасно для нее.

— Менее опасно, чем оставаться в Тебризе, где она участвовала в похищении агента САВАК. В Тегеране она задаст сыщикам уже две подобные шарады, купив один билет до аль-Ремаля, а второй до Лондона. Вот тут-то следы и оборвутся, так как она не полетит ни одним, ни другим рейсом. Она просто покинет аэропорт и растворится в Тегеране.

— Но ведь САВАК разберется, что она не улетела ни в аль-Ремаль, ни в Лондон?

— Конечно, разберется, но на решение этой головоломки уйдет по крайней мере один день, и даже тогда им придется всего-навсего обыскать весь Тегеран.

— А что делаем мы, пока будут происходить все эти события?

— Сейчас мы едем в город Ван, где должны встретиться с одним человеком. Он вывезет вас из Турции и позаботится о вашей безопасности, а я вернусь в Арарат и проложу еще один фальшивый след.

Амире показалось, что мир сейчас перевернется.

— Вы покидаете меня?

Филипп покачал головой, словно опровергая значение своих слов.

— Я должен это сделать, любовь моя. Помните наш план? Вы и Карим не просто спасаетесь бегством, вы исчезаете навсегда. Я вернусь, чтобы сбросить машину в горную реку, все будет выглядеть так, словно трупы унесло потоком.

— Но почему мы с Каримом не можем быть с вами?

— Потому что втроем мы не сможем проскочить по Турции незаметно, а я… я сумею.

— Но что потом? Вы тоже хотите исчезнуть?

— Да, но не волнуйтесь так, любовь моя. Все объяснится позже.

— Когда я снова вас увижу?

— Не знаю, дорогая, может быть, довольно скоро.

Опять эти слова.

— Мне очень все это не нравится, Филипп.

— Поверьте, мне тоже. Но другого выхода у нас нет. Рано или поздно, но какому-нибудь гениальному сыщику из САВАК придет в голову проверить пограничные посты. Как только всплывет мое имя, все границы перекроют. Начнется розыск в Париже, так как они справедливо решат, что из турецкого аэропорта мы непременно направимся в Париж. Но, обнаружив следы аварии, границы снова откроют и начнут разыскивать тела. Это позволит вам беспрепятственно вылететь в Париж.

— Так я еду в Париж?

— Да, но ненадолго. Потом вы полетите в Америку.

— В Америку?

— Да. Я уже говорил, что все выяснится по ходу дела. Самое главное сейчас — безопасно добраться до Парижа.

— Кто этот человек? Я имею в виду того, с кем нам предстоит встретиться.

— Это самый лучший из людей, кого я знаю. Его зовут брат Питер.

Воздух был чист, холоден и прозрачен. Между пятен не растаявшего на склонах снега бродили стада коз и овец. Изредка по сторонам дороги попадались одинокие каменные дома с огромными копнами сена на плоских крышах. Крестьяне ехали на повозках или вели под уздцы навьюченных ишаков по грязным, узким, разбитым дорогам.

Испытывая смутную досаду, Амира равнодушно смотрела в окно. План Филиппа казался ей чересчур сложным. Но, может, она ошибается, в конце концов Филиппу виднее. Все это не имело значения. Важно было лишь то, что им предстояла разлука. Почему он решил покинуть ее и Карима? Почему не может поехать с ними в Париж, в Америку или куда угодно? Куда он направится, когда их пути разойдутся? Кто ждет его там?

Амира не могла задать эти запретные вопросы, но никто не вправе был ей запретить думать. Сладость обретенной свободы улетучилась, оставив горький привкус. Привкус одиночества, привкус страха.

Лендровер одолел очередной подъем, впереди показался какой-то городок.

— Агри, — объявил Филипп. Город был больше, чем предыдущий, но люди выглядели точно так же — по-европейски одетые мужчины и по-восточному закутанные женщины. Над городом господствовал высокий минарет мечети. Неподалеку от нее Филипп остановил машину. — Пойду куплю чего-нибудь поесть. Можете погулять, думаю, это неопасно.

Амира повела Карима на маленькую площадь и тотчас оказалась в окружении множества женщин, которые, улыбаясь, явно проявляли любопытство к незнакомке с ребенком. Амира не понимала ни слова до тех пор, пока одна из женщин, застенчиво улыбаясь, не обратилась к ней на ломаном арабском.

— Куда вы едете? Откуда вы?

Как следует отвечать?

— Я родилась в Египте, но живу во Франции с мужем. Мы едем из Тегерана в Стамбул. У мужа мечта — побывать в этом городе.

Женщины сочувственно закивали головами: у этих мужей вечно какие-то странные идеи в голове.

Вернулся Филипп, его сопровождали несколько мужчин, наперебой стремившихся ему помочь. Один нес термос, другой — корзинку с едой. Третий присел у колес лендровера и, проверив, не спущены ли шины, явно остался ими доволен. Когда Филипп наконец усадил Амиру и Филиппа в машину, через открытое окно им протянули бутылку. Послышался возглас: «Сагол!»

— Сагол, — ответил Филипп. Машина тронулась, с обеих сторон ее провожали стайки бегущих мальчишек.

— Я успел забыть о том, как турки дружелюбны, — произнес француз.

— Что значит «сагол»?

Филипп рассмеялся.

— Это значит: «Долгих лет!»

Амира открыла корзинку — плоская лепешка свежего темного хлеба, на которой были уложены ломтики овощей и жареной баранины. Филипп протянул Амире термос.

— Это чай. Кажется, во всей Турции невозможно сыскать ни грамма кофе. Та же история, что с икрой в Иране, — все идет на экспорт.

— Что я буду делать в Америке? — спросила Амира. Она хотела, чтобы в ее голосе чувствовалась злость, но он прозвучал с детской обидой.

Впервые за всю поездку Филипп коснулся кончиками пальцев щеки Амиры.

— Не бойся, любовь моя. Что ты будешь делать в Америке? Все, что захочешь. Эта страна, где умный, целеустремленный человек может стать тем, кем захочет. К твоему сведению, я уже кое-что предпринял по своему усмотрению. Ты хочешь учиться в Гарварде?

— В Гарварде? В университете?

— Конечно.

— Стать студенткой?

— Разумеется, кем же еще?

— Но я не готова, — запротестовала она. — И со мной Карим. Что делать с мальчиком?

— Ты вполне готова. Да и с Каримом все будет в порядке. — Филипп отвел руку от лица Амиры. — Сейчас не время обсуждать подробности. Их ты узнаешь от одного моего парижского друга. Его зовут Морис Шеверни, он адвокат. Прежде чем сделать первый шаг в Париже, позвони ему прямо из аэропорта. Он тебя ждет.

На перекрестке Филипп свернул налево, оставив позади Агри. Дорога вела на юг.

Учиться в университете! Это было гораздо лучше, чем прятаться где-то в провинции или на вилле. Это была давняя, заветная мечта, манившая Амиру с самого детства.

Но как же это далеко!

— Поедем со мной, Филипп, — наконец решилась она сказать.

В ответ он грустно улыбнулся.

— Я очень этого хочу, любовь моя, но не могу. Когда-нибудь ты все поймешь, поверь мне. — Он откупорил и понюхал бутылку, которую им сунули в Агри. — Ракия. Один глоток, и я потеряю сознание. Однако надо попробовать.

Филипп отхлебнул из горлышка и закашлялся.

— Боже, такая же дрянь, что и раньше, когда я бывал здесь.

День уже клонился к вечеру, когда они достигли какого-то городка, за которым простиралось необозримое пространство голубой воды.

— Это океан? — Все познания по географии сейчас вылетели из головы Амиры.

— Ван Голу — озеро Ван. Оно соленое, поэтому по берегам ничего не растет. — Некоторое время Филипп продолжал распространяться о солености озера. Амира поняла, что это эффект амфетамина, через несколько часов действие таблеток пройдет.

До Вана, города с населением в сотню тысяч человек, они доехали всего за час. Филипп с трудом нашел гостиницу, которую искал. К отелю они выехали почти случайно. Зарегистрировавшись как мсье и мадам Рошон с сыном, они предъявили поддельные паспорта. Здание отеля было выдержано в средневековом стиле. Постояльцев было немного.

— Холодно, — сказал Филипп.

— Ты замерз?

— Для туристов еще холодно. Наплыв будет не раньше лета.

В номере Филипп дал носильщику чаевые, закрыл за ним дверь и без чувств рухнул. Амира вскрикнула, но интуитивно поняла, что звать на помощь не стоит. Амира с трудом дотащила Рошона до кровати, приложила к его лбу влажный платок. Филипп открыл глаза.

— Амира, любовь моя, прости. Как бы мне хотелось провести эти последние часы… ну, ты понимаешь, я хотел бы поговорить с тобой… Но если я не посплю, мы не доедем до Арарата. Разбуди меня, когда стемнеет.

— Я не хочу тебя будить, ты должен поспать.

— Пообещай, что разбудишь, когда стемнеет.

Он уснул, как в колодец провалился. Карим, который все это время молчал, тоже забрался на кровать.

— Я поухаживаю за дядей Филиппом.

Вскоре уснул и он.

Амира прилегла рядом с ними. Просто чтобы отдохнуть, сказала она себе.

Она проснулась, словно от толчка. За окнами было темно, наступила ночь. Филипп спал как убитый. Разбудить его оказалось так же трудно, как растолкать Али после обильной выпивки. После долгих усилий Амире удалось поднять Филиппа с постели.

— Который час? — пробормотал он.

— Не знаю.

Филипп взглянул на часы с таким видом, словно в них был ответ на величайшую загадку.

— Десять часов, — наконец произнес он. — Еще не поздно.

Филипп встал на ноги, подошел к умывальнику, ополоснул лицо холодной водой.

— Не поздно для чего? — спросила Амира.

— Мне надо выйти в город, чтобы меня заметили. Потом к нам придет человек. — Он открыл свой саквояж и достал пузырек. В нем осталось всего две таблетки. — Только две, — проворчал он. — Ну, ничего, думаю, что этого должно хватить.

— Филипп, ты совершенно измотан. Может быть, можно все отложить хотя бы до утра?

— Нет, мы уже в опасности. В Турции нас уже ищут. Надо пошевеливаться.

Надев куртку, он стремительно вышел. Отсутствовал Филипп около часа, а когда вернулся, был, как всегда, полон энергии.

— Скоро придет брат Питер. Сегодня ты поедешь с ним. Утром будете в Эрзеруме. Из местного аэропорта раз в день летает самолет до Анкары. — Филипп расстегнул молнию на куртке и достал какие-то документы. — Билеты на самолет: Эрзерум — Анкара, Анкара — Стамбул, Стамбул — Париж. Обратные билеты на те же рейсы. Вот твой новый паспорт и бумаги Карима.

Амира заглянула в паспорт: Джихан Сонье, супруга доктора Клода Сонье.

— Года два назад здесь, к северу от озера Ван, землетрясение унесло жизни пятидесяти тысяч человек, осталось много сирот. Карим — один из них. Ты приехала сюда, чтобы усыновить его и забрать во Францию, потому что у тебя самой не может быть детей.

Амира кивнула, по крайней мере это было правдой.

— Брат Питер участвовал в организации помощи жертвам землетрясения, особенно детям. Он способен ответить на любой вопрос, который может возникнуть у властей. И самое главное, он никогда не предаст тебя.

Амира снова посмотрела в паспорт.

— Джихан Сонье?

— Когда я заказывал паспорт, мне в голову пришло имя твой матери. Ты не против?

— Нет.

Раздался тихий стук в дверь.

Вошел небольшого роста жилистый человек с жидкими каштановыми волосами, кожей, сожженной высокогорным солнцем, и светлыми голубыми глазами. Одет он был в точности, как местные турки. Мужчины обнялись, словно братья после долгой разлуки.

— Я очень благодарен тебе, дружище, — сказал Филипп по-английски. — Ты понимаешь, я не стал бы обращаться к тебе, если бы дело не шло о жизни и смерти.

— Не надо извиняться, приятель, я же взрослый человек.

Филипп представил брата Питера Амире.

— Прости его отвратительный английский, брат Питер — австралиец.

— Что поделаешь, я и впрямь австралиец, — улыбаясь, отозвался брат Питер. Затем он стал серьезен. — Терпеть не могу никого подгонять, но, к сожалению, нам пора.

— Да, да, конечно. Здесь ведь твои владения. Что ты думаешь предпринять?

— Я не хочу, чтобы Амиру, то есть Джихан, и мальчика, видели со мной в окрестностях Вана. Здесь слишком многие меня знают. Велик риск, что нас заметят и сделают верные выводы. К западу же от Агри опасности, в сущности, никакой. Ты говорил, что Амиру и Карима надо везти тайно? В нашей миссии есть крытый грузовик. Под одеялами и ящиками в кузове я приготовил сносное гнездышко. Там не очень уютно, но это лишь на несколько часов. Вы сможете сделать так, чтобы мальчик не капризничал?

— Я дам ему легкое снотворное, — сказал Филипп. — Он проспит часов восемь. Этого достаточно?

— Даже с избытком.

— Отлично. Что еще?

— Какая у вас машина?

— Лендровер бежевого цвета.

— Поезжайте на север, по направлению к Агри. Не гоните, чтобы я успел за вами. Я двинусь через двадцать минут после вас. Если вас остановят, скажете, что вы туристы, решившие полюбоваться лунной ночью на берегу прославленного озера.

— Хорошо.

— К северу от озера и к югу от Агри в каком-нибудь месте я трижды мигну фарами. Тогда выходите из машины — там мы пересадим пассажиров.

Он посмотрел на Филиппа и Амиру.

— Вопросы есть?

— Почему вас называют братом? — спросила Амира.

Питер застенчиво улыбнулся.

— Разве Филипп вам не говорил? Я миссионер. Служу ордену, очень, правда, небольшому.

— Вы имеете в виду монашеский христианский орден?

— Да, я знаю, это звучит анахронизмом, но мы здесь со времен Ататюрка, и нас до сих пор терпят. Но мы ведем себя тихо, не стремимся обращать в свою веру других, а просто стараемся помочь местному населению в меру сил. Ну ладно, все готово?

— Конечно, — ответил Филипп.

Свет фар рассекал темноту. Ван казался сном, Тебриз — далеким воспоминанием, аль-Ремаль и вовсе был забыт. Дорога же стала родным, знакомым домом. У Амиры было чувство, словно она всю жизнь провела в лендровере Филиппа.

Карим спал, проглотив ложку красноватой сладкой жидкости из чудесного чемоданчика доктора Рошона. Филипп продолжал напутствовать Амиру, стараясь не упустить ни одной мелочи.

— Запомни, сразу же позвони Морису Шеверни. Постарайся увидеть, не следует ли за тобой кто-нибудь из Орли, в самом аэропорту они ни на что не решатся. Если попытаются схватить тебя на улице, во все горло зови на помощь полицию. Если откроется правда, проси политического убежища. Боже, чуть не забыл, вот деньги, их хватит до Парижа.

В два часа ночи брат Питер трижды мигнул фарами. Филипп остановил машину и открыл дверь. Лицо его при искусственном свете было болезненно-серым.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе плохо?

— Что? Да, я кажется, немного устал. Ничего, не переживай, все обойдется.

Брат Питер подъехал и вышел из грузовика.

— Ну, дорогой мой лягушатник, кажется, проскочили, — сказал он. — Не знаю, что ты там задумал делать дальше, но будь осторожен.

— И ты. Еще раз благодарю тебя за все.

— Благодари одного только Бога, а не его верного слугу, друг мой. Филипп обернулся к Амире. К ее изумлению, по лицу доктора струились слезы. Он порывисто, до боли, обнял женщину.

— Прощай, любовь моя. Как бы я… хотел, чтобы все было по-другому.

— Все и будет по-другому. Совершенно по-другому. Но не говори прощай, сердце мое. Скажи до свидания. Au'voir, правда же, au'voir? Мы ведь не потеряем друг друга навсегда, обещай мне!

— Мы никогда не расстанемся и не потеряем друг друга. Мы просто не сможем. Au'voir, au'voir, милая Амира.

Брат Питер понес Карима к грузовику.

— Сюда, миледи, — сказал он.

Взгляды Амиры и Филиппа встретились в последний раз, когда женщина вслед за Каримом залезла в кузов. Брат Питер завалил мать и сына картонными ящиками и старыми одеялами.

Внешний мир перестал для них существовать.

— Поезжай вперед и побыстрее, — сказал Питер Филиппу. — У Агри я должен сильно отстать от тебя.

Амира не поняла, что ответил Филипп. Было только слышно, как лендровер отъехал, и немного погодя заурчал мотор грузовика.

— Вам удобно? — спросил брат Питер.

— Все в порядке, — ответила Амира.

— Отлично. Следующая остановка — Эрзерум.

В убежище Амиры царил кромешный мрак. Время, как и весь остальной мир, казалось, перестало существовать. Сколько времени прошло? Десять минут? Час?

— Брат Питер?

— Да?

— Зачем вы все это делаете?

Последовало короткое молчание, потом брат Питер заговорил:

— Я верю, что Богу угодно, чтобы я это сделал.

— Должно быть, вы с Филиппом большие друзья?

Опять молчание.

— Я обязан ему жизнью и чем-то несравненно большим.

Вот и весь разговор. Прошло еще очень много времени, пока брат Питер не произнес только одно слово: «Арни».

Автомобиль рванул вперед. Далее все кануло в черную, как бездна, вечность.

Амира проснулась оттого, что грузовичок остановился, дверь открылась, полетели в сторону коробки и одеяла. В глаза хлынул яркий свет утра.

— Подъем, и поживей, — скомандовал брат Питер. — Мы почти что в Эрзеруме. Через милю — контрольно-пропускной пункт.

Карим во сне обмочился, но теперь было не до этого. Глядя в зеркальце заднего вида, Амира кое-как привела себя в порядок.

— У вас есть платок?

— Да.

— Повяжите его, как чадру, — накройте голову и часть лица. Не беспокойтесь: европейские женщины часто поступают подобным образом. Когда приезжаешь в Рим… Я хотел сказать, с кем поведешься…

На КПП было полно вооруженных солдат. Брат Питер отвечал на их вопросы по-турецки. Один из военных, видимо, старший, отдал какое-то приказание. За руль сел вооруженный солдат.

— Не бойтесь, мадам Сонье, — поспешил вмешаться брат Питер, видя, как побледнела Амира. — Эрзерум — пограничная зона. Все иностранцы передвигаются только в сопровождении солдат. Это неплохо: у нас появился шофер.

В аэропорту Амира переодела хнычущего сонного Карима в чистую одежду. Голос из репродуктора объявил посадку на рейс до Анкары.

— Вылет не задерживается. Надо же, я всю жизнь мечтал стать свидетелем чуда, и вот оно свершилось. Невероятно, но это хороший знак, мадам Сонье.

Брат Питер и солдат-пограничник проводили Амиру до самолета.

— Сагол! — воскликнул солдат.

— Сагол и тебе, и вам, брат Питер.

В полдень Амира и Карим были в Анкаре, вечером — в Стамбуле. Ночью, когда они спали на высоте семи миль над землей, реактивный лайнер нес их на своих крыльях в Париж.

Господин Шеверни

Таможня в Орли показалась Амире тихой гаванью: зевающий чиновник лениво просмотрел документы Амиры и поставил в паспорте штамп.

Она во Франции.

Аэропорт был забит прибывшими пассажирами. Одной рукой Амира тащила за собой Карима, а другой сжимала ручку сумки, в которой помещалось все ее достояние. Если за ней охотятся, то погоня уже началась. Но кто может быть охотником? Вон там похожий на турка мужчина стоит и что-то высматривает. Может быть, он кого-то потерял, а может, следит за ней? А пара из Ирана, меняющая деньги возле кассы, — кажется, женщина слишком внимательно смотрит на Амиру. Или тот молодой человек в джинсах, развалился на скамье и делает вид, что читает книгу. Не староват ли он для студента?

Амира отыскала телефон, разменяла десятифранковую банкноту и стала вспоминать, какую монету надо бросить в щель аппарата. Внезапно за ее спиной возникла чья-то тень.

Так и есть — парень в джинсах.

— Мадам Сонье?

Что делать? Все отрицать? Попытаться бежать?

Он усмехнулся.

— Меня зовут Поль. Я работаю у мсье Шеверни. Вы собираетесь звонить ему?

— Да.

«Слава Богу», — подумала Амира.

— Ну так звоните. — Человек сунул в щель монету.

Голос Шеверни оказался сочным, густым и в меру сердечным.

— Добро пожаловать в Париж, мадам Сонье. Как долетели?

— Спасибо, хорошо.

— Прекрасно. У нас с вами много дел, но поскольку вы здесь, то спешить особенно некуда. Вас устроит, если мы встретимся завтра утром? Мне думается, что вам следует отдохнуть. Поль с вами?

— Да.

— Передайте ему трубку.

Некоторое время Поль внимательно слушал шефа, потом несколько раз произнес «Cava», затем «Лон», затем «Oui, m'sieur»[10] и повесил трубку на рычаг.

У Поля была машина. Усевшись на сиденье, Амира непроизвольно оглянулась.

— За нами никто не следит, — успокоил ее Поль. — В аэропорту за вами также не было слежки.

— Откуда вы знаете?

Он пожал плечами.

— Это моя работа. — Парень был высоким и худощавым, можно даже сказать, хрупким, но чем-то неуловимо напоминал Джабра.

— Что вы обо мне знаете?

— Только то, что вас ищут, причем тот, кто вас ищет, располагает ресурсами целого государства, но мсье Шеверни не хочет, чтобы вас обнаружили.

— Куда мы едем?

— В отель. Господин Шеверни иногда использует его для своих клиентов, которые нуждаются… в некотором уединении. Гостиница маленькая, о ней никто не знает, но там весьма уютно и мило.

Гостиница оказалась не просто милой, это был настоящий бриллиант в нескольких кварталах к северу от Сены.

— Весной в Париже замечательно, — сказал Поль, удостоверившись в безопасности номера, — но прошу вас, не покидайте отель. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните консьержке. Кстати, здесь лучшее в Париже обслуживание.

Когда Поль вышел, Амира сбросила туфли и удобно устроилась на кровати.

Зазвонил телефон. Консьержка.

— Какой стыд, мадам! Подумать только, авиакомпания потеряла ваш багаж. Неужели пропал весь ваш гардероб? Если вы пришлете мне ваши размеры и напишете, что вам нужно, то некоторые вещи вам доставят прямо в номер, вы сами выберете, что вам понравится.

— Вы очень добры, но у меня с собой только несколько тысяч франков.

— Не волнуйтесь о таких пустяках, мадам. Все уже оплачено.

Кофе. Сейчас она хочет только кофе. Настоящий обед. И долгую, горячую, роскошную ванну.

— А ну, молодой человек, — сказала Амира Кариму, — пошли мыться. Впервые в жизни малыш не стал сопротивляться.

Это был обед для гурманов. Потом новая одежда для нее и для Карима. Потом пришел Поль, он играл с Каримом и рассказывал занимательные истории о Париже. Великолепный ужин. Телевизор и не чтение сур из Корана, как в аль-Ремале, а милые короткометражки о неистребимой американской мечте — «Даллас».

Где сейчас Филипп? В безопасности ли он? Вырвался ли он из араратской глуши? Ночью ей снился сон, что они с Филиппом пьют чай в пастушьей хижине в горах, а вокруг лежит снег. Пастух улыбался улыбкой бравого далласского шерифа.

Морис Шеверни позвонил в десять утра. Сможет ли Амира встретиться с ним в одиннадцать? Отлично, тогда он пришлет за ней Поля.

Горничная принесла кофе, круассаны и «Монд». Амира накладывала в тарелку Карима джем, когда на глаза ей попал крупно набранный заголовок.

«В восточной Турции погиб известный французский врач-филантроп».

Амира выронила из руки ложку и не услышала, как испуганно вскрикнул Карим.

«Доктор Филипп Рошон — это абсолютно достоверно — погиб во вторник в автомобильной катастрофе к югу от Карса в Турции… тело было найдено в горной речке ниже по течению от изуродованных остатков машины… ведутся поиски женщины и ребенка, которые предположительно путешествовали вместе с доктором Рошоном… рельеф местности затрудняет поиски… Доктор Рошон был не только выдающимся медиком, но и учредил более ста стипендий в университетах Франции и других стран».

Это неправда! Это просто не может быть правдой! Тут какая-то ошибка. Что случилось? Какая беда стряслась?

Амира позвонила Шеверни.

— Я только что сам узнал об этом, мадам. Поль уже выехал. Я отменил на сегодня все остальные встречи.

Из окна кабинета Мориса Шеверни, расположенного на верхнем этаже нового небоскреба, был виден весь Париж. Адвокат оказался лысеющим плотным мужчиной лет шестидесяти. Остатки не потерявших цвета темных волос были гладко зачесаны назад.

— Скажу вам честно, мадам, я очень неловко чувствую себя в создавшейся ситуации. Я не знаю, действительно ли Джихан Сонье ваше подлинное имя. Не надо мне ничего говорить, но я могу догадаться, в чем дело. По своему положению и по долгу службы мне полагается, наверно, поставить власти в известность о вашем прибытии. Но я должен выполнить волю своего клиента, а она выражена весьма недвусмысленно.

Он отпер ящик стола и извлек оттуда два конверта — один большой, другой поменьше. Амире адвокат отдал большой.

— Доктор Рошон оставил это для вас. Он прямо сказал мне, что здесь наличные деньги — американские доллары, и просил предупредить вас, чтобы вы были осмотрительны с этими деньгами. Он также дал мне поручение направить вас к хирургу-косметологу, имя которого он мне сообщил. Если хотите, я позвоню этому человеку и Поль доставит вас к нему. Кроме того, он оставил для вас письмо.

С этими словами Шеверни протянул женщине маленький конверт. Письмо объяснило все.

«Рак поджелудочной железы… осталось не больше шести месяцев — и это были бы не самые лучшие месяцы. Как бы то ни было, они поверят в правдоподобность… — Амира дочитывала письмо, не стараясь сдержать слез. — Я не верю в загробную жизнь, но кто знает? Я не из тех врачей, которые никогда не ошибаются и не признают своих ошибок. Может быть, в конце концов мы с вами и встретимся. Но пусть я всегда буду жить в вашем сердце. Будьте спокойны и счастливы вместе с вашим сыном. Прощайте, моя любовь».

— Вы хотите почитать? — спросила Амира у адвоката.

— Нет, можете рассказать мне содержание. В самых общих чертах.

— Он был смертельно болен и отдал жизнь, чтобы помочь мне и моему сыну избежать… избежать величайшей опасности.

— Вы были с ним, когда все это произошло?

— Нет.

— Ясно. — Шеверни снял очки и зачем-то стал протирать их чистым платком. — Филипп Рошон был мне как сын, — коротко сказал он. Важный адвокат исчез, уступив место человеку. Голос Мориса дрогнул, он поспешил откашляться. — Есть еще кое-что, мадам. Филипп, доктор Рошон, просил меня проследить за вашим поступлением в американское учебное заведение, а именно в Гарвардский университет. Я созвонился с одним моим тамошним другом — деканом факультета. Вы понимаете, я совершенно не осведомлен о ваших способностях… Впрочем, мой приятель этого тоже не знает. Как бы то ни было, я вам помогу всем, что в моих силах. Так вы хотите поехать сегодня к хирургу?

— Да, и чем быстрее, тем лучше.

Шеверни взялся за телефон.

Враги

Меньше чем в километре от кабинета Мориса Шеверни находился старинный особняк, в котором помещалась парижская штаб-квартира финансовой компании Малика Бадира. Сам Малик в это время невидящим взглядом смотрел на газету «Монд». Выучив статью назубок, он так и не сумел полностью оценить ее содержание. Если до сих пор он мог хотя бы строить предположения о путях и мотивах исчезновения сестры, то теперь его мысль зашла в тупик.

Малик чувствовал себя, как бредущий в ночи человек, который занес ногу для следующего шага и внезапно ощутил впереди пустоту.

Малик в который раз принялся обдумывать то, что произошло. Его агенты в окружении Али доложили Малику об исчезновении Амиры почти сразу же после того, как оно обнаружилось.

С болезненным удовлетворением Малик подумал, что, возможно, он узнал о бегстве сестры раньше, чем сам принц Рашад. Знал Малик и о ходе розысков, и об исчезновении всех следов в Тегеране. Вчера поступили сведения, что в деле замешан Филипп и что дальнейшие следы ведут в Турцию. По логике вещей беглецы должны были направиться в Анкару или Стамбул, а оттуда на частном реактивном самолете…

Но куда? В Рио?

Чушь! Филипп был романтиком, но не идиотом. Он наверняка увез Амиру во Францию: там у Рошона друзья, деньги, Франция его родной дом, и сражаться Филипп там будет на своем поле. Кроме того, Малик был уверен, что дело здесь не в любовной интриге. Амира бежала не к кому-то, а от кого-то. Такое подозрение давно терзало Малика — от своих шпионов он знал об извращенных пристрастиях Али. Происшедшее только укрепило эту уверенность и привело Малика в ярость.

Как бы то ни было, Малик был убежден, что Амира и Филипп вот-вот объявятся в Париже, и тогда Амира сообщит ему о своем приезде. Ведь Малик — ее брат, он богат и могуществен и, значит, способен защитить сестру.

И вот что, оказывается, произошло. Нелепая смерть в какой-то Богом забытой речке в Турции.

Это была полнейшая бессмыслица.

— Амира! — вслух произнес Малик. — Амира, сестренка!

В этот момент он вновь остро испытал чувство, не покидавшее его с той минуты, когда газета со страшной статьей попала ему в руки. Он не мог этого объяснить, это было мистическое, религиозное, может быть, генетическое чутье — что поделаешь, кровь не вода, — но Малик был на все сто процентов уверен, что его сестра жива. Он это знал твердо. Будь она мертва, он тотчас же почувствовал бы неладное, но его шестое чувство молчало.

Малик вызвал помощников и отдал необходимые распоряжения. Двенадцать часов спустя он стоял на голой скале в горах Анатолии. С ним были два охранника, переводчик, полковник турецкой армии и глава администрации района, где были найдены обломки автомобиля и тело Филиппа. В двух сотнях ярдов вниз по течению стремительно несущей свои воды горной речки пара солдат беспечно охраняла то, что осталось от лендровера. Местный чиновник с лицом, продубленным здешними ветрами, и похожий не то на пастуха, не то на бандита, и бывший, похоже, и тем, и другим, убеждал Малика, что его просьба невыполнима. Если в машине находились Амира и ее сын, то они неминуемо разбились насмерть при падении: в такой катастрофе невозможно выжить. Если же допустить, что произошло чудо и они спаслись, то все равно не смогли бы далеко уйти в этих диких горах. Их обязательно повстречали бы либо пастухи, либо солдаты, если бы, конечно, этого не сделали прежде волки или медведи. Как бы то ни было, Малик должен понимать, что собирается искать иголку в стоге сена.

— Где же мне тогда искать? — поинтересовался Малик.

Глава администрации дипломатично отвернулся и посмотрел вдаль.

— Я, конечно, не имею в виду вашу сестру, но, когда наши сбиваются с пути истинного, мы обычно ищем их в больших городах.

Это хорошо понимал и сам Малик, его агенты уже побывали в Ване, где в гостинице на короткое время останавливались господин и госпожа Рошон. Донесение агента подтвердило самые мрачные предчувствия Малика: по следу Амиры бросились и соглядатаи Али, говорившие о разыскиваемой женщине как о сбежавшей жене принца. Даже если Малик потратит миллиарды на подарки и взятки, ни один истинный мусульманин не станет помогать ему нарушить законные права обманутого мужа. И если Али первый возьмет след, то нетрудно предугадать, что произойдет…

Но Амиру не нашел никто. Люди Малика и Али рыскали по всей восточной Анатолии, раздавая взятки, посулы, обещания и угрозы всем, кто хотя бы косвенно мог помочь в поисках — персоналу аэропортов, таксистам, водителям автобусов и частных машин, короче, всем, кто мог так или иначе содействовать Амире в ее бегстве. Ищейки брали множество следов, но все они в конце концов оказывались ложными, и это при полном содействии армии и полиции, которым щедро платила и та, и другая сторона. Никаких конкретных сведений добыть не удалось.

Казалось, Амира как сквозь землю провалилась.

Наконец даже у Малика опустились руки. По дороге в Париж он с содроганием вспоминал ледяной холод летевших от стремительно несущейся воды брызг. Неужели в этой холодной, текучей могиле спят вечным сном Амира и Карим? Если бы не упрямая вера Малика в то, что его сестра жива, он наверняка давно пришел бы в отчаяние. Но он уговаривал себя, что его чувства не могут обманывать. Он обязательно увидит сестру в этой, земной, жизни.

Переживания Али по поводу случившегося с его женой не отличались особой чувствительностью. Он испытывал ярость и страх. Ярость из-за измены Амиры. Если она осталась жива, он найдет ее и предаст смерти. Страх же вызывала возможная гибель сына.

Об исчезновении жены Али узнал в полдень, пробудившись от небывало тяжелого похмелья. Самая первая, спонтанно родившаяся мысль была такая же, как у Малика: местный аэропорт. Масса усилий была затрачена на то, чтобы найти женщину-арабку с ребенком, которая улетела из Тебриза первым рейсом на Тегеран. Из этой попытки ничего не вышло. Когда стюарда этого рейса разыскали и допросили, он поклялся, что женщина была, но одна, без ребенка. Еще больше времени ушло на разработку версии о некоем европейце, его жене-арабке и их ребенке, которые летели из Тегерана в Стамбул. Оказалось, что это был бельгийский бизнесмен с семьей, проводивший отпуск в Иране.

На второй день к вечеру на городской свалке в Тебризе было найдено тело агента САВАК. Дело явно принимало серьезный оборот. На следующее утро выяснилось, что господин и госпожа Рошон пересекли границу с Турцией в районе Базаргана. Филипп Рошон! Али с горечью был вынужден признать, что сам попал в западню, которую с такой тщательностью готовил в аль-Ремале.

Руководство САВАК согласилось с тем, что участие Рошона в бегстве делает наиболее вероятной целью поездки Амиры Париж. Но после гибели своего агента саваковцы заметно охладели к Али. В Париж требовалось послать своего человека. Ремальская служба разведки находилась полностью в руках королевской семьи: руководитель спецслужбы приходился Али родным дядей. Лучшие агенты были посланы в Париж ждать и наблюдать. Али не мог знать, что его люди прибыли в Орли как раз в тот момент, когда Поль увозил оттуда Амиру в своей машине.

Чем больше Али размышлял об этом деле, тем больше проникался убеждением, что все подстроил его любезный шурин. Недаром Али всегда терпеть его не мог. Плебей, несмотря на все свое богатство, вообразивший себя просвещенным европейцем, белой костью, ничтожество! Он страдал той же болезнью, что поразила и Амиру, эту сучку, неверную жену. Несомненно, в этом случае фигляр-француз был просто подставной фигурой, пешкой в партии, разыгранной Маликом.

Потом пришла ошеломляющая новость из восточной Анатолии. Поначалу Али поверил в гибель Амиры и Карима. Ненависть к жене смешалась с горем по поводу смерти Карима.

Однако железным правилом Али было никому не доверять. В деле было много нестыковок, заставлявших сомневаться в том, что лежало на поверхности. Али послал в Турцию своего человека, и тот доложил, что в Анатолии побывал Малик.

Для Али с этого момента существовало две возможности объяснить происшедшее. Первая: в плане Малика что-то сорвалось, и он приехал в Турцию, чтобы на месте разобраться, в чем дело. Вторая: план удался на все сто процентов. Труп врача был своего рода дымовой завесой, приезд Малика тоже был маскировкой.

Если справедливо первое, то Амира и Карим наверняка мертвы. Если второе, то столь же наверняка живы. В любом случае Малик ответит за все. В нужный день и час Али свершит свою месть.

Он поклялся в этом себе и Аллаху.

Другая женщина

Амира следила за развитием событий по газетам и телевидению. Прессе понадобилось всего несколько дней, чтобы перестать связывать ее имя с женщиной, якобы пропавшей в катастрофе, постигшей Филиппа. Обозреватели дружно принялись обсуждать возможные причины ее таинственного исчезновения. Брались многочисленные интервью у Малика, Али, Омара и даже у Фарида. Событие привлекло к себе не меньшее внимание, чем исчезновение несколько лет назад в Новой Гвинее одного из членов семьи Рокфеллеров.

Амире оставалось только радоваться, что она сбежала из страны, в которой религия отрицательно относилась к фотографии. В теленовостях и газетах появлялся один и тот же не отличающийся высоким качеством свадебный снимок, где она была в профиль. Узнать по нему Амиру было совсем непросто. Единственный портрет Карима запечатлел малыша еще в колыбели. Но дело было даже не в этом: женщина и ее сын находились в таком месте, куда не могли проникнуть вездесущие репортеры. Более того, теперь ни один репортер был бы не в состоянии узнать Амиру.

Этим спасительным местом стал Санли. В старинном замке располагалась лечебница для женщин, выздоравливавших после косметических операций и нуждавшихся в строгом соблюдении врачебной тайны. Кроме того, в первые дни после хирургического вмешательства Амира выглядела не лучше, чем после памятного избиения мужем.

Хирург перед операцией объяснил, что главное не полное изменение внешности, которого не следует добиваться, даже если бы это было возможно. Во-первых, все считают ее погибшей. Во-вторых, и это главное, узнаваемость определяется одной-двумя чертами, которые являются ключевыми и которые следует изменить.

Прежде всего нуждался в коррекции нос, изуродованный кулаком Али. Хирург пообещал также слегка изменить разрез глаз и порекомендовал контактные линзы, превратившие карие глаза Амиры в темно-зеленые. Кроме того, со лба у нее был убран шрам.

На словах все было просто и несложно, на деле же после операции Амира выглядела, как жертва авиакатастрофы. Однако через неделю, когда спал отек и рассосались синяки, Амира увидела в зеркале лицо новой женщины — узнаваемой, но совершенно незнакомой.

Через две недели хирург самолично сфотографировал Амиру, а еще через два дня она стала обладательницей нового французского паспорта, где значилось, что изображенную на фото женщину зовут Дженна Соррел. Карим сохранил свое имя, таково было желание Дженны вопреки совету хирурга. Это было единственное, что обсуждалось открыто. О Филиппе было сказано только, что это был прекрасный человек и чудесный друг, при этом имя Рошона не упоминалось и ни разу не было произнесено.

Спустя месяц после своего прибытия во Францию Амира — Дженна поднялась на борт сухогруза, следовавшего из Гавра в Новый Орлеан. Такой способ передвижения был выбран ради последней предосторожности: на корабле Дженну было практически невозможно обнаружить.

Плавание стало для Дженны серьезным испытанием. Будучи единственной женщиной на судне, она чувствовала себя так, словно ее голую выставили на всеобщее обозрение. Капитан, пожилой, относившийся к Дженне по-отечески грек, видимо, оценил положение и отдал соответствующий приказ. После этого члены команды перестали открыто рассматривать женщину, но Дженна продолжала, естественно, ловить на себе взгляды, брошенные исподволь, значение которых было однозначным. Но в конце концов это всего-навсего немного стесняло. Гораздо хуже было все нараставшее чувство вины перед Филиппом, который пошел ради нее на столь тяжелую жертву. А ведь на свете существовал еще и Малик. Сейчас он, должно быть, сильно горюет, смирившись со смертью любимой сестры. Может быть, стоит сообщить ему, что она жива? Послать хотя бы короткую весточку? Нет. Пока пусть он лучше ничего не знает.

В Новом Орлеане Дженна прежде всего заполнила анкету о предоставлении ей статуса иностранного студента, затем нашла отель для матерей с детьми. Покончив с этими делами, она отправилась искать ювелира. Город не соответствовал ее представлению об Америке, во всяком случае, о той Америке, какую показывали в «Далласе». Новый Орлеан был городом скорее средиземноморским, очень похожим на Марсель.

Она трижды прошла мимо ювелирной лавки на Ройял-стрит, прежде чем решилась войти. На вывеске красовалось еврейская фамилия, сразу пробудившая в Дженне всосанные с молоком матери предрассудки. Но вопреки всему магазин ей понравился. Ювелир сдвинул на лоб лупу и поднялся из-за стола навстречу Дженне.

— Я хочу продать несколько камней, — без обиняков сказала она, достав из сумочки драгоценности, и положила их на прилавок.

Старик несколько мгновений пристально рассматривал сверкающее богатство, затем заговорил:

— Какое качество! Это настоящая красота, знаете ли. Могу я узнать, как вас зовут, мадам?

— Соррел. Так, а я Харви Ротштейн. Рад познакомиться. У вас французская фамилия?

— Да, я вышла замуж во Франции.

— Понимаю, понимаю. Ну что ж, мадам Соррел. — С этими словами он надвинул лупу на правый глаз и внимательно стал изучать камни, то и дело прищелкивая языком от восторга. Через некоторое время он наконец нарушил молчание. — Я куплю их, если даже для этого мне придется залезть в долги.

Ювелир назвал сумму, которая показалась Амире непомерно низкой. Она начала торговаться. Ротштейн поднял цену, но ненамного.

— Вы нигде не получите больше, — убежденно сказал торговец.

Вид этого человека, его искреннее восхищение камнями внушили Амире доверие к ювелиру. Она почувствовала, что человек говорит правду.

— Хорошо, я согласна.

— Приходите завтра утром, мне надо получить в банке нужную сумму наличными. — Он еще раз взглянул на драгоценности. — Мадам… Соррел, вы должны понимать, что я предлагаю вам только часть истинной стоимости этих вещиц. Ну, во-первых, я должен получить доход, а во-вторых… здесь имеется определенный риск. Но этот камень я не возьму. — Он отодвинул в сторону кроваво-красный рубин. — Он один стоит дороже, чем вся предложенная вам сумма. Я узнал этот камень, и его узнает всякий уважающий себя ювелир. Храните его у себя, спрячьте. Простите меня, но я могу предсказать, что и для вас настанут лучшие времена, тогда вы сможете носить его открыто.

На следующий день Дженна улетела в Нью-Йорк, где пересела на самолет до Бостона. Там по рекомендации Мориса Шеверни она прошла собеседование и тестирование, после чего была зачислена студенткой в Гарвардский университет по специальности «психология».

Часть шестая

Стопроцентный американский мальчик

— Что произошло? — строго спросила Дженна Соррел.

— Ничего, — не слишком убедительно ответил Карим, под его левым глазом расплылся внушительный синяк, под носом виднелась полоска засохшей крови.

— Говорите правду, молодой человек.

— Я подрался, понятно?

Дженна услышала в голосе сына стыд, смешанный с гордостью. «Ему же десять лет», — напомнила она себе.

— Нет, мне не все понятно. Что же все-таки произошло? Джош Чендлер?

Кажется, половина одноклассников Карима носила имя Джош, но Дженна припомнила, что ее сын постоянно не ладил именно с юным Чендлером.

— Да.

— И как же он тебя называл?

— Ну… он просто обзывался.

Дженна вспомнила оскорбления, которые приходилось выслушивать в Гарварде студентам, выходцам с Ближнего Востока, особенно когда разразился кризис в Иране. Имя ее сына и его кожа цвета кофе с молоком вызывали точно такую же жестокость среди его одноклассников.

— Это еще не повод для драки, надеюсь, ты понимаешь?

Карим молча кивнул. Он был готов расплакаться.

— Твой отец всегда говорил, что дерется только тот, кто боится, как бы его не назвали трусом. Он говорил еще, что настоящее мужество состоит в умении избежать драки. А он был храбрым человеком.

Карим снова кивнул. Отец, которого он никогда не видел, был его героем и кумиром. К несчастью, отец был чистейшим вымыслом, созданным воображением Дженны; ее сильно волновали психологические последствия такого «акта творения», поэтому мать постаралась создать не слишком идеальный образ, с которым трудно было бы тягаться. Человек, которого она придумала, был ростом ниже среднего, каким был Али и каким, когда вырастет, скорее всего будет Карим. Прочими чертами воображаемый отец напоминал Филиппа. Однако Дженна решила, что тот человек не должен быть врачом: она боялась, что кто-нибудь сможет связать воедино «французского доктора» и «исчезнувшую принцессу». Итак, Жак Соррел стал капитаном корабля, погибшим при доставке гуманитарного груза в пораженную эпидемией африканскую страну.

— Пошли, — коротко бросила Дженна. — Надо покончить с этим раз и навсегда.

С Чендлерами Дженна была немного знакома — приходилось встречаться по разным школьным делам.

Открывшая дверь служанка пригласила Дженну и Карима в дом. Появилась Каролина Чендлер — высокая, стройная, похожая на теннисистку блондинка. Она встретила вошедших очаровательной улыбкой. За ее спиной высился Камерон Чендлер, похожий на доброго, но встревоженного медведя. Обоим было лет по тридцать пять.

— Как я понимаю, у нас какие-то проблемы? — Судя по снисходительной усмешке, сам Камерон не считал эти проблемы слишком серьезными.

— Да, у нас проблемы, — без улыбки ответила Дженна. — И я пришла для того, чтобы мы смогли избежать их в будущем.

— Но позвольте, — вмешалась Каролина. — Мне кажется, ваш сын ударил нашего первым.

— Если это так, то он неправ и извинится. Но насколько я знаю, Джош первым оскорбительно отозвался о происхождении Карима, о его этническом происхождении. Это недопустимо. Думаю, вы согласны со мной?

Камерон Чендлер кивнул.

— Конечно, согласны. К сожалению, мальчишки всегда останутся мальчишками. Джош, иди сюда!

Парень был на несколько дюймов выше Карима и фунтов на двадцать тяжелее. У Джоша была разбита верхняя губа.

Камерон взял бразды правления в свои руки. Задав несколько жестких вопросов, он быстро выяснил истинную причину ссоры, велел мальчикам пожать друг другу руки и забыть о происшествии. Дженна была внутренне не согласна с подобным способом улаживаний ссоры, но, как ни удивительно, он сработал.

— Пойдем, побросаем по корзине, — предложил Кариму Джош.

— Пойдем. Мама, можно?

— Только недолго.

Мальчишки бегом покинули компанию взрослых. Проблема была решена, и Дженна с удовольствием приняла предложение Каролины выпить по чашке кофе. Камерон присоединился к женщинам со стаканом виски.

Чендлеры не слишком любопытствовали, но Дженна, к своему удивлению, очень скоро выложила им вымышленную историю своей жизни, которая, не раз отрепетированная в малейших деталях, выглядела очень и очень правдоподобно. Хозяев можно было практически ни о чем не расспрашивать: при первом же взгляде на них становилось ясно, что они происходят от старожилов Бостона. Камерон работал в инвестиционном банке, Каролина посвящала почти все свое время теннису и благотворительности. Муж был агрессивно-дружелюбен, жена — спокойна и застенчива.

По непроизвольному языку телодвижений Дженна интуитивно ощутила какой-то холодок в отношениях между супругами. Может быть, тому причиной был недавний спор о поведении Джоша?

— Итак, вы психолог, — провозгласил Камерон.

— Да.

— Ну конечно же, — вдруг оживилась Каролина. — Это же вы! Как это я сразу не связала?

— С кем? — В душе Дженны проснулся давний страх.

— Недавно вышла ваша книга, не так ли? — затараторила Каролина. — Я даже хотела ее купить. Где-то я читала о ней очень хороший отзыв. «Древние…

— «Древние цепи». — Дженна облегченно вздохнула. — Если хотите, я подарю вам экземпляр.

Выход книги стал для Дженны приятным сюрпризом. Переработанная докторская диссертация была издана крошечным тиражом в тысячу экземпляров маленькой университетской типографией на Среднем Западе, и пылиться бы ей на полках подобно сотням других научных монографий, если бы не хвалебный отзыв в «Нью-Йорк таймс бук ревю». Уже было продано тридцать тысяч книг и поговаривали о новом тираже.

— Цепи, — произнес Камерон. — Звучит несколько эксцентрично.

— Это правда, но на таком названии настояли издатели.

— О чем ваша книга?

Дженна вздохнула.

— Хронологический аспект в психологическом смысле между мужской доминантностью и женской стратегией выживания в разных культурах.

— Ого! — воскликнул Камерон. — Простите, книга снабжена подстрочным английским переводом?

Дженна рассмеялась.

— Понимаете, это очень трудно объяснить одной фразой. Ну, скажем так: книга о том, как женщина приспосабливается к различным формам дискриминации и жестокому обращению.

— Горячая тема, — согласился Камерон. — Настолько горячая, что я, пожалуй, схожу еще за выпивкой. Вам принести? — Дженна заметила, что к Каролине он не обратился.

— Нет, спасибо. Пожалуй, мне пора, я и так отняла у вас уйму времени.

Чендлеры из вежливости запротестовали, но быстро сдались. Каролина проводила Дженну до ворот. Подружившиеся мальчики играли во дворе в баскетбол. Дженна ничего не понимала в этой игре, но, понаблюдав немного, разобралась, что Джош пользовался своим преимуществом в росте, которое Карим компенсировал быстротой и ловкостью. От кого мальчик унаследовал способность ко всем этим финтам и уловкам? Мать постаралась унять внезапно охватившую ее дрожь. Вспомнился молниеносный удар ножом в предрассветной Александрии.

По дороге домой Дженна исподволь поглядывала на сына. Любовь и щемящая грусть затопили ее горячей волной. Как быстро растет ее Карим. Только вчера он был еще беспомощным младенцем. Тогда, в первые годы в Америке, они вместе — мать и сын — познавали чуждый им мир. В то время они были настолько близки, насколько могут быть близки два человека. Но теперь между ними начала намечаться пропасть. Уже сейчас в черных таинственных глазах сына проглядывало что-то типично мужское.

Она протянула руку и потрепала Карима по волосам. Улыбаясь, мальчик увернулся от ласки.

Все это было чисто по-американски, словно кадр из рекламного клипа. В аль-Ремале мать не может так обращаться с сыном, достигшим возраста Карима. Но Карим об этом ничего не знал.

Он стал американцем, так же, как она сама стал; почти стопроцентной американкой. Боже, она даже болела за команду «Ред Сокс». По-английски говорила с едва заметным акцентом, да и то с голландским, унаследованным от мисс Вандербек. Карим же говорил как типичный бостонец.

Стопроцентный американский мальчик! Но правильно ли она поступила, в тысячный раз спросила себя Дженна. Она пошла к Чендлерам с твердым намерением отстоять Карима от посягательств на его происхождение, но разве она сама не лишила его происхождения в большей степени, чем это могли сделать оскорбления сверстников? Карим ничего не знал о своей национальности и социальной принадлежности.

Что касается религии, то в Бостоне была мечеть, но Дженна никогда не водила туда Карима.

Она кое-что рассказала ему об исламе, но ровно столько же, сколько и о других религиях. Но в конце концов у Карима были права, данные ему по рождению: он был принц королевской крови, не имеющий, правда, об этом ни малейшего понятия и не знающий, кто его настоящий отец.

Дженна отдала сына в престижную школу, куда его с радостью приняли, так как администрации учебного заведения нужны были учащиеся, представители национальных меньшинств. Сама Дженна понимала, что с ее стороны это была дань воспоминаниям об аристократическом прошлом и юношеским фантазиям. Карим же был начисто лишен каких бы то ни было иллюзий на этот счет.

Когда-нибудь она расскажет мальчику всю правду, поклялась себе Дженна. А пока не стоит терзать себя сомнениями. Что сделано, то сделано. Она поступила так, как должна была поступить.

— Как ты думаешь, малыш, — заговорила она, стараясь стряхнуть с себя паршивое настроение. — Не зайти ли нам в книжный и не купить ли новую мозаику?

Карим разделял ее увлечение складыванием картинок из мелких кусочков картона, и Дженне нравилось, что у нее с сыном одинаковая интеллектуальная направленность — оба любили решать задачи.

— Может быть, мы еще купим пиццу? — радостно подхватил Карим.

— Отличная идея!

Вот так. Пропасть снова закрылась, хотя бы на время. Карим опять стал ее маленьким мальчиком. Они снова вдвоем. Карим и Дженна — против всего мира. Вместе.

Женевьева

По средам у Дженны был трудный день. После обеда она принимала по очереди трех пациентов. Случаи были не такими уж сложными, хотя Колин Дауд была крепким орешком.

Нет, дело в том, что ко всем трем женщинам Дженна относилась с большой симпатией, и ей трудно было оставаться беспристрастной и объективной.

Колин Дауд было сорок пять лет, детей у нее не было, несколько лет назад она развелась с мужем. Колин страдала агорафобией. Сам термин, составленный из греческих слов, обозначающих «страх перед рыночной площадью», когда-то относился к беспричинному страху открытого пространства. Потом его значение расширилось. Ныне психологи обозначают термином «агорафобия» целый спектр фобических реакций, обусловленных резкой сменой привычной обстановки на незнакомую. Колин, например, испытывала панический страх, стоило ей отойти от дома буквально на несколько шагов.

Со времени женщина ограничила свои перемещения в пространстве, перенеся свой офис в тот же квартал, где она жила, на Ганновер-стрит. Само появление пациентки в кабинете Дженны стало немалой победой, для этого Колин пришлось проехать на такси несколько кварталов. По иронии судьбы миссис Дауд работала в туристическом агентстве.

У Барбары Астон проблемы были совершенно иного рода. Она была алкоголичкой, страдающей зависимостью от успокоительных препаратов, в частности, от элениума, а это очень опасное сочетание. Кроме того, женщина имела болезненное пристрастие к пластическим операциям.

В свои сорок три года, стремясь остаться стройной и юной, чтобы сохранить любовь мужа, которого она до сих пор обожала, Барбара успела перенести дюжину процедур — от имплантации силиконовой груди до подтяжки кожи лица и от коррекции ягодиц до изменения формы носа.

Прежде чем заняться глубоко укоренившейся неуверенностью женщины в себе, которая и являлась причиной всех ее бед, следовало устранить лекарственную зависимость, сводящую на нет психотерапевтическое лечение.

Последней пациентке, Тони Ферранте, было тридцать пять лет. Замужем она была уже пятнадцать лет, имела двоих сыновей чуть постарше Карима. Тони была скрытой лесбиянкой, в чем она призналась себе только год назад. Проблема заключалась в том, что она не могла сказать правду мужу и тем более своим родителям.

В отличие от Колин и Барбары у Тони была совершенно здоровая психика. Она пришла к психологу, как к исповеднику, который не станет клеймить ее позором за то, что она никак не может выбрать, жить ей по правде или во лжи.

Дженна слишком хорошо сама понимала всю сложность такого выбора. Она часто чувствовала себя последней лицемеркой и даже шарлатанкой: заставляла других прямо смотреть на свои трудности, будучи не в силах последовать их примеру.

В тот день к концу сеанса Тони вышла за рамки отношений врач — больной.

— Вы знаете, Дженна, я недавно видела в магазине вашу книгу. Как получилось, что на обложке нет вашей фотографии?

— Дело в том, что поначалу это была просто научная работа, а они печатаются, как правило, без портрета автора.

Это была правда. Но во взгляде Тони было столько скепсиса, что Дженна решила продолжить.

— Кроме того, — сказала она, тоже выходя за рамки дозволенного, — мой отец был ревностным мусульманином и не одобрял фотографию. Видимо, я так и не сумела преодолеть этот предрассудок.

Тони широко улыбнулась.

— Все еще пытаетесь завоевать сердце своего старика? Это мне понятно.

На самом-то деле Дженна неоднократно отклоняла предложения издателей напечатать на обложке ее портрет — это было слишком рискованно.

Жить во лжи.

Тони ушла. Только что пробило четыре часа. Карим пробудет на тренировке еще час — парень играл в футбол и достиг в игре немалых успехов. Дженна посмотрела на гору бумаг на столе: придется нанять секретаря, слишком много скапливается писанины. Безнадежно оглядев гору формуляров, счетов и писем, Дженна решила бросить все это и поехать выпить чаю в «Виллидж гренери».

По дороге она остановилась и купила «Стар» и «Нэшнл инквайрер». Мужчина, взявший в руки «Бостон глоб», озадаченно посмотрел на Дженну. Она привыкла к подобной реакции, но продолжала покупать бульварные листки, только в них, в этих трансвеститках от журналистики, печатались сплетни, откуда можно было надеяться почерпнуть информацию о родном брате.

В кафе чья-то рука придержала для нее входную дверь. Дженна подняла глаза и увидела мужчину с «Бостон глоб». Случись такое несколько лет назад, она немедленно ударилась бы в панику, а теперь только устало кивнула в знак благодарности. Мужчина сел за свободный столик и погрузился в свою газету. Никакой он не шпион и не охотник, просто устал после работы или сбежал пораньше со службы.

Дженна заказала чай «Эрл Грей», булочку и джем, уселась поудобнее и начала изучать скандальную хронику. Как ни прискорбно, но о Малике не было ни слова. Обычно в каждом номере муссировались слухи о его романе с очередной кинозвездой или фотомоделью. Правда, все эти сплетни, как правило, заканчивались интервью с Маликом, в котором тот утверждал, что давно и счастливо женат.

Уже много лет газеты отзывались о брате Дженны не иначе, как об одном из самых богатых в мире людей. В последнее время исчезло сочетание «один из» и слово «человек» стали употреблять в единственном числе. Флот Малика превосходил по тоннажу все суда его старого учителя Онассиса; Малику принадлежали контрольные пакеты акций дюжин крупных предприятий, разбросанных по всем свету; злые языки в бульварных газетенках утверждали так же, что Малик зарабатывает миллиарды, посредничая в торговле оружием в странах Среднего Востока и по всему миру.

Время от времени упоминалось о трагической гибели сестры Малика, принцессы аль-Ремаля.

Несколько раз газеты публиковали фотографию улыбающейся Женевьевы. Она несколько располнела после их встречи в аль-Ремале.

Однажды промелькнула фотография Лайлы. Девушка была слишком высока и стройна для своего возраста и смотрела в камеру злыми глазами.

Дженна так и не дала знать Малику, что она и Карим живы. Это тяжким камнем висело на совести Дженны, каждый день наносило женщине новую рану. Но ей было страшно. Прошло семь лет, но она продолжала бояться за свою жизнь и за сына.

В первые дни было намного проще, тогда не существовало никаких сомнений: никто ничего не должен знать. Дженна была обычной беглянкой. Стоило кому-нибудь посмотреть на нее дольше обычного или пройти за ней пару кварталов, как женщине начинало казаться, что Али сумел отыскать ее.

Тот страх, страх, с которым она ложилась спать и с которым просыпалась, который преследовал ее даже во сне, давно прошел. Дженна все еще соблюдала некоторые предосторожности, такие, как отсутствие портретов на обложке книги, но перестала при каждом щелчке в телефонной трубке подозревать, что разговор записывается.

Однако она до сих пор не смогла убедить себя в том, что пора дать знать о себе Малику. Он на виду, его постоянно осаждают телерепортеры и газетные писаки, его тайны быстро становятся явными. И если все выплывет наружу, что тогда? Малик, спору нет, богат, но его миллионы — а если верить прессе, то и миллиарды — ничто по сравнению с богатствами королевского дома аль-Ремаля. Сможет ли он защитить ее и Карима от Али? Сможет ли защититься от него сам?

Пусть уж лучше все будет как есть. Теперь ее брат, несомненно, свыкся с мыслью о ее смерти, точно так же, как ее тетушки, как Бахия. Все, кого она знала, смирились.

Все, кроме Али.

Из тех же газет, которые постоянно писали о Малике, она знала, что ее муж снова женился и у него родился по крайней мере еще один сын. Но все это не будет иметь никакого значения, если Али узнает, что она и Карим до сих пор живы. Али будет неумолим, как охотничий сокол, и так же смертельно опасен.

Пусть лучше правда лежит глубоко на дне бытия.

Однако Дженна испытывала нестерпимую душевную боль.

— Дженна? Разрешите присесть рядом с вами?

У ее столика стояла Каролина Чендлер.

— Конечно, конечно. Какой приятный сюрприз.

— Я не мешаю вам… читать? — Каролина покосилась на «Стар» и «Инквайрер».

Дженна рассмеялась.

— Вы меня подловили. Сдаюсь. Это мой единственный порок… или наихудший из моих пороков.

Каролина села за столик. На ней была черная юбка и серая шелковая блузка, что придавало миссис Чендлер деловой вид.

— Я и сама иногда почитываю это, — призналась она. — Видели на прошлой неделе: «Грязные иностранцы похитили коров, чтобы заняться скотоводством?»

— Нет. Боже, эти иностранцы! Как вы думаете, не взять ли мне парочку из них себе в пациенты? У них так много проблем.

— На худой конец можете ограничиться изнасилованной коровой, — ответила Каролина. — Нет, мир действительно тесен, — добавила она, оглянувшись. — Я никогда раньше не заглядывала в это кафе, а сегодня зашла сама не знаю почему. Вы живете неподалеку?

— Если идти пешком, то довольно далеко. Но мой кабинет в нескольких шагах отсюда.

— Так вы не только пишете книги, но еще и практикуете как психиатр?

— Я психолог.

Появилась официантка. Каролина заказала себе капучино.

— Вы заметили, — спросила она, когда девушка отошла, — что наши сыновья теперь неразлучны?

Дженна улыбнулась.

— Да, в последнее время я частенько слышу: «Мы с Джошем».

Их столик стоял у окна, и мягкий свет выгодно подчеркивал спортивный загар Каролины и ореховый цвет ее глаз. Держалась она сейчас намного дружелюбнее, чем во время их первой встречи. Ясно, подумала Дженна, тогда она готовилась защищать Джоша.

— Все же это удивительно, — казалось, Каролина прочитала мысли Дженны, — как мальчишки стремятся вышибить друг другу мозги, а через минуту становятся друзьями, как Кастор и Поллукс. Впрочем, так же ведут себя и взрослые мужчины. Могу спорить, что мужчины — это отдельный биологический вид, совершенно чуждый нам, женщинам. Еще в школе одна девочка как-то ударила меня. Так я ненавижу ее до сих пор. Наверно, если мужчина бьет женщину, она тоже ему не прощает?

— Нет, — ответила Дженна, хотя, подумала она, не все здесь так просто. — Понимаете, у мужчин это тоже бывает по-разному. Там, где я выросла, если один мужчина ударит другого, то они становятся врагами на всю жизнь. Больше того, один из них может внезапно умереть.

Говоря это, она вспомнила, как Малик ударил Али в саду ее отца, и Амира Бадир скрестила под столом пальцы Дженны Соррел, чтобы, по старинному поверью, отогнать нечистую силу. И это в «Виллидж гренери»!

Каролина только покачала головой.

— Я же говорю, что они инопланетяне. Как только нас угораздило заговорить на такую грустную тему?

Каролина достала пачку сигарет, но тут принесли капучино. Дженна посмотрела на часы.

— Я бы с удовольствием посидела с вами, но мне пора. Мясо в холодильнике того и гляди окаменеет, а Карим должен прийти с минуты на минуту. После тренировки он прожорлив, как саранча.

— Джош не лучше, — понимающе вздохнула Каролина. — Ничего, это еще цветочки. Подождите, когда они повзрослеют, нам придется поменять вилки и ложки на вилы и лопаты.

— Я была так рада вас видеть. Хорошо, что вы зашли в кафе.

— Мне тоже было очень приятно. Слушайте, мы тут решили устроить в воскресенье вечеринку. Без всякого повода, по-домашнему — несколько друзей и знакомых. Будем очень рады, если бы вы пришли. Приводите Карима, Джош будет вам бесконечно признателен.

Дженна заколебалась. Ее редко приглашали в гости да и вообще куда бы то ни было. Да она и не принимала приглашений из чувства застарелого страха: в толпе приглашенных могли быть те, кто узнает в Дженне Соррел Амиру Бадир. С годами, сама того не сознавая, она загнала себя и своего сына в неприступный для других замок, из которого они редко высовывали нос.

— Я понимаю, что это не слишком лестное приглашение, — произнесла Каролина.

Дженна решилась.

— Нет, что вы? Я думаю, что это будет прекрасный вечер.

— Ваше присутствие сделает его еще прекраснее. Приводите с собой кого-нибудь. Чем больше народа, тем лучше.

— Думаю, что одного Карима будет вполне достаточно. Спасибо, до встречи. Во сколько надо прийти?

— Часиков в одиннадцать. Еще раз хочу сказать: все будет очень просто. Форма одежды — повседневная.

Идя домой, Дженна испытывала неловкость от того, что приняла приглашение Каролины.

Зачем она это сделала? Каролина, конечно, очень привлекательная женщина, но что общего у них с Дженной кроме того, что их сыновья одноклассники?

Может быть, все дело в том, что Дженна устала жить затворницей?

«Приведите с собой кого-нибудь». Если бы только Каролина знала, какую горечь испытала Дженна от ее шутки. За все время жизни в Бостоне, все семь лет, у Дженны не было ни одного романа с мужчинами, она даже ни разу не была на свидании. И дело не в том, что не было предложений — нет, в колледже с ней заигрывали дюжина студентов и несколько преподавателей, но она отшила всех. В те дни ей казалось, что из-за Али и Филиппа остальные мужчины для нее просто не существуют: первый отвратил ее своей жестокостью, второй — тем, что являл собой недостижимый образец мужчины.

Но время шло. Теперь ей уже тридцать, и Дженна чувствовала, что жизнь течет мимо, как вода сквозь пальцы. Она страдала, мучаясь мыслью, что никогда у нее никого не будет, а ей так хотелось любви, любви, несмотря ни на что, несмотря на то, что она в конце концов до сих пор была замужней женщиной.

Может быть, именно поэтому она и приняла приглашение, подумала Дженна, подходя к своему дому. Вероятно, она все же надеется, что ее жизнь повернется к лучшему, что в ней случится доброе чудо. А почему бы и нет?

Вот она и пришла. Возвращение домой всегда наполняло Дженну чувством гордости и ощущением надежности. Обретя богатую практику, она переехала в эту квартиру около года назад. Две спальни, третью она превратила в рабочий кабинет. Квартира была дорогая, но не так, как ее предыдущее жилье. А что было до этого?

Бедная маленькая богачка! Привыкшая к роскоши, она смотрела на крошечные квартирки своих сокурсников как на жалкие берлоги. После долгих поисков она нашла пятикомнатную, похожую на дворец квартиру на улице, напоминавшей ей парижские бульвары.

В одной комнате жила няня Карима, в другой — постоянная служанка, которая одновременно и готовила. Вот и все, никаких излишеств: незачем привлекать к себе внимание, наняв много слуг.

Вспоминая те времена, она от души потешалась над той, прежней Дженной. Невежество той женщины было безграничным. Она не имела ни малейшего понятия о том, сколько стоит еда, не знала, что слугам в Америке положено два выходных дня в неделю, что владельцы даже самых роскошных апартаментов требуют внесения платы по первым числам и очень нервничают в случае задержки. Не говоря уж о том, что Дженна понятия не имела, как вызвать водопроводчика. Через полтора года она поняла, что деньги утекают сквозь пальцы с неимоверной быстротой и нет ни отца, ни мужа, которые оплачивали бы ее расходы. Дженна сняла двухкомнатную квартиру в миле от кампуса и рассчитала няню и повариху, самостоятельно занявшись ведением хозяйства и покупками.

Пять лет мирно и счастливо прожили они с Каримом в той квартирке. На огне с тихим шипением тушилось мясо, распространяя чудесный аромат. Этот запах придавал дому необыкновенный уют. «Приведите с собой кого-нибудь». Неужели Дженне хочется покинуть свое тепло и такое милое гнездышко ради того, чтобы попасть в чуждый, враждебный ей мир?

Послышался сигнал микроавтобуса, развозившего по домам членов детской футбольной команды. На лестнице раздались шаги Карима.

— Привет, мамуля! Угадай, сколько голов?

— Два?

— Три!

— Кто стоял на воротах?

— Джош.

— Так-так. Он сильно расстроился?

— А? Нет. Мы же с ним друзья. Да он и не виноват, что я прорвался к воротам.

— Ох-ох-ох! Ты прямо суперзвезда!

Карим с достоинством пропустил мимо ушей дружескую насмешку матери.

— Мам, можно, мы поедим пораньше? Я просто умираю с голоду! Или мне сначала сделать уроки? Но тут так вкусно пахнет!

— Хорошо, сначала поешь, а я посижу рядышком. Я перекусила после работы.

Они сидели за столом на кухне и разговаривали о школе и футболе. Карим умял при этом две тарелки жаркого. Это была такая милая домашняя сцена. Все было прямо здорово. Они были семьей. Пусть маленькой, но прочной. В такие моменты Дженна чувствовала себя по-настоящему счастливой.

— Давай посмотрим телевизор, мам.

— Очень интересно. А ну, марш делать уроки.

— Ну вот, — огорченно протянул Карим, но возражать не стал, а, послушно взяв школьную сумку, направился в свою комнату.

У Дженны самой было полно работы. В кабинете ее ждали двенадцать взятых в библиотеке книг и несметное количество карточек, но заниматься работой она сейчас не могла, поэтому, как только Карим исчез в своей «пещере», Дженна начала бесцельно расхаживать по комнатам.

«Приведите с собой кого-нибудь». Конечно, она никого не приведет. Но если бы вдруг она решилась кого-то пригласить, то кого из коллег или знакомых она бы выбрала? Никого. Хорошо, но выдумай она такого человека, то каким бы он был? Она не стала бы никого придумывать. Ну хорошо, на кого бы он был похож? Она не смогла бы нарисовать его портрет.

И вдруг образ возник сам собой — Филипп! Внезапно нахлынувшая тоска по этому человеку причинила ей почти физическую боль. «Мы никогда не потеряем друг друга». Он твердо ей это обещал. Может быть, какая-то часть его души все еще бродит по свету и знает, как одинока несчастная Амира?

«Прекрати», — велела себе Дженна. Самым тяжелым при лечении нервных срывов, с чем ей по профессии приходилось иметь дело, была жалость к себе.

Стараясь заглушить свои невеселые мысли, Дженна включила телевизор и принялась переключать каналы. Вдруг на экране мелькнуло женское лицо, напомнившее ей…

— Сегодня во Франции произошла трагедия, — произнес вдруг ведущий. — В автомобильной катастрофе погибла Женевьева Бадир, жена международного финансового магната Малика Бадира. Как сообщил представитель французской полиции, «мерседес» Женевьевы Бадир столкнулся с продуктовым фургоном недалеко от городка Сен-Тропез, где у Бадиров была вилла.

Дженна лихорадочно усилила звук.

— Мадам Бадир, — продолжал ведущий, — бывшая певица, друзья которой вспоминают о ней, как о простой, добросердечной женщине, направлялась на машине в свой излюбленный ресторан. Источники, близкие к семье, сообщают, что обычно в таких случаях машину вел Малик Бадир, но на этот раз он был вынужден отлучиться из дома по срочным делам.

Имя Бадира связано с крупными сделками французских военных и политических кругов на самом высоком уровне. Но власти уверены, что смерть мадам Бадир не имеет отношения к стороне этого бизнеса. Шофер грузовика, который тоже погиб, был, как утверждают эксперты, сильно пьян. Женевьеве Бадир было тридцать шесть лет».

Изображение Женевьевы на экране потускнело, сменившись рекламой. Дженна тупо уставилась в телевизор. Внезапно она поняла, что кричит.

— Нет! Нет! Нет!

Слез не было — Дженна была слишком сильно потрясена. Бедная Женевьева! Они встретились только один раз, только однажды была у Амиры возможность испытать родственные чувства к своей золовке, и вот… Больше они никогда не встретятся.

Дженна продолжала переключать каналы, надеясь узнать более подробно о катастрофе. Но нового так и не услышала. Тогда она стала вспоминать услышанное. Особенно потрясло ее то, что будь за рулем Малик, он мог погибнуть, будучи уверенным в том, что его сестра умерла.

Такая мысль переполнила Дженну сознанием своей вины.

Выключив телевизор, Дженна порылась в письменном столе и извлекла из ящика лист почтовой бумаги.

«Дорогой и любимый брат!

Как болит за тебя мое сердце. Я могу лишь попытаться сообразить то, что ты сейчас переживаешь. Как бы я хотела поцеловать и успокоить тебя. Но я не в состоянии этого сделать.

Хочу попросить у тебя прощения за ту боль, которую мне прошлось причинить тебе. Мне было очень нелегко сделать выбор, и я смею лишь надеяться, что ты поймешь: этот выбор был необходим.

Моя жизнь была трудной и одинокой, но сейчас у меня, хвала Аллаху, все хорошо, у Карима тоже. Я сделала неплохую карьеру на любимом мною поприще. Это и мой сын поддерживают во мне силы жить. Пусть же и тебе послужит утешением любовь дочери и сознание того, что сестра постоянно думает о тебе и всем сердцем жаждет встречи».

Это письмо она отправит завтра, когда к ней вернется способность ясно мыслить. Но утром вновь подступили сомнения и страхи. Если она бросит письмо в ящик в Бостоне, то почтовая марка выдаст ее с головой. Лучше поехать в какой-нибудь городок или даже в соседний штат — Род Айленд или Коннектикут. Еще лучше — опустить письмо в Нью-Йорке. Дженна бросила конверт в сумку. Она отправит свое письмо, обязательно пошлет его, но не сейчас.

Каролина

Дженна, погруженная в мысли о смерти Женевьевы и о горе, постигшем Малика и Лайлу, ни за что не вспомнила бы о приглашении на завтрак к Чендлерам, не напомни о нем Каролина своим звонком. Дженна не нашла подходящего повода, чтобы уклониться от приглашения, так что выбора не было — пришлось собираться в гости.

Вечеринка оказалась приятной и расслабляющей, она не обещала никакого приключения, на которое надеялась Дженна, но в душе немного побаивалась. Все гости были однокашниками по колледжу, имели общих знакомых и вспоминали одни и те же забавные истории и случаи из жизни. Единственным исключением был одинокий мужчина — юрист, член местной коллегии адвокатов, который основательно нагрузился «Кровавой Мэри» и пустился в сентиментальные воспоминания о своей первой жене. Видимо, сегодня он решил отметить первую годовщину развода. Было явно, как день, что этого человека радушная хозяйка пригласила специально для Дженны.

Позже Каролина позвонила, чтобы извиниться, заодно отпустив на счет адвоката несколько язвительных колкостей. Дженна от души посмеялась. С этого завязалась настоящая дружба двух женщин.

Дружба эта была не совсем обычной. Каролина взяла на себя роль ментора, посвящая Дженну в тонкости американских вообще и бостонских в частности обычаев — в одежде, макияже и обустройстве жилья. Она же подтолкнула Дженну к занятиям теннисом. Но здесь ремальская принцесса потерпела полное фиаско: тренер, преподав ей несколько уроков, однажды хмуро посоветовал ей заняться каким-нибудь другим видом спорта.

— Дженна, — сказала он серьезно, — вы просто не понимаете, что этой ракеткой надо бить по мячу.

Но если в их отношениях в социальном плане верховодила Каролина, то в эмоциональной сфере пальму первенства захватила Дженна. Было совершенно явно, что Каролине, как воздух, нужна была задушевная подруга, желательно не из круга ее давних знакомых. Однако завоевать доверие Каролины оказалось делом не простым: Дженна продвигалась к цели очень медленно, шаг за шагом. Дело было в муже Каролины.

Камерон Чендлер казался Дженне полнейшей загадкой. Его отношение к ней было поначалу сердечным, потом стало снисходительным, а под конец просто враждебным. Дженна подозревала, что Камерон почувствовал угрозу, исходящую от тесной дружбы Каролины с посторонней женщиной. Так ведут себя, увы, многие мужчины. Наконец Дженна прямо сказала о своих подозрениях Каролине.

— Дженна, я тебя умоляю. Точно так же он реагирует на моих родных. Муж очень неловко чувствует себя в их окружении и ищет повода, чтобы их не видеть. Боже, это такая ерунда. Но, с другой стороны, в этом-то и загвоздка.

— Но почему он чувствует себя неловко?

— Ты и вправду хочешь это знать? Не знаю, поймешь ли ты причину его поведения. Дело в том, что его предки в двух поколениях были богаче моих, но мои живут в Бостоне на два столетия дольше.

Версия о том, что причиной семейного конфликта было столкновение богатства Камерона и древности рода Каролины, не выдерживала никакой критики. Это был лишь симптом более глубоких разногласий. К тому же разница в происхождении никак не могла служить причиной враждебного отношения Камерона к Дженне.

Прошло несколько месяцев, отношения двух женщин становились все более доверительными, и Дженне стало ясно, что во взаимоотношениях Чендлеров не все ладно. Об этом свидетельствовали недомолвки в разговоре и интонации, говорившие об отсутствии взаимного уважения между супругами и об отчаянном стремлении каждого главенствовать в семье. Не было смысла задавать прямые вопросы. Каролина умела, когда хотела, надевать на себя маску истинной аристократической отчужденности и неприступности. Все предложения Дженны обратиться к специалистам наталкивались на ее неизменный решительный отказ.

— Дженна, ты же понимаешь, что здесь, в нашей большой деревне, это чистое безумие. Если у нас кто-нибудь начинает сходить с ума, то к врачу он обращается в Нью-Йорке или в Принстауне, где его никто не знает.

С другой стороны, Каролина могла, унизив Камерона в разговоре, тут же начать пылко защищать его. Излюбленной ее темой была работа мужа.

— Ты знаешь, когда Камерон начал работать в банке — это случилось сравнительно недавно, — это занятие в Бостоне считалось вполне пристойным и незазорным для джентльмена; не знаю, как к этому относятся в других местах. Но потом, совершенно неожиданно, на нашу голову свалились эти яйцеголовые яппи, молодые кровососы, из-за которых приходится работать по двадцать часов в неделю. Эти трудоголики сами не спят круглые сутки и то и дело пускаются в такие аферы, за которые еще всего несколько лет назад неминуемо бы оказались в тюрьме. Камерону с этим смириться очень тяжело. Счастье, что его отец — член правления банка. Конечно, он не вечен, а что будет потом?

Однажды погожим весенним днем произошло событие, показавшее Дженне, как много общего у них с Каролиной. Было это на футбольном матче. Джош, отличавшийся великолепным броском, стоял на воротах. Карим играл в нападении и удивлял даже Дженну, проявляя чудеса проворства, напористости и скорости. Защитники, выше его ростом, стояли насмерть, защищая ворота противника. Карим проскальзывал между ними, как мангуст. Тренер говорил, что единственный недостаток Карима — неумение и нежелание играть на команду; он страшно не любил отдавать мяч даже своим товарищам.

Игра была волнующей и изобиловала острыми моментами. Каролина сидела на своем раскладном одноногом стуле, как влитая, она ни разу с него не привстала. Несомненно, на этом стуле сиживала еще прабабушка Каролины, наблюдая, как играет в теннис будущий президент Гедди Рузвельт, но все же стульчик не отличался устойчивостью и вдруг покачнулся.

Женщине пришлось резко изменить положение, чтобы не упасть. Каролина вскрикнула от боли и рухнула на колени.

Дженна тотчас оказалась рядом с ней.

— Боже, тебе больно?

— Ничего, помоги мне добраться до машины, — сквозь стиснутые зубы прошептала Каролина.

Сев на переднее сиденье, она расплакалась.

— Подонок! Он, наверно, сломал мне ребра!

— Камерон? Он тебя ударил?

— Да, ударил. Бьет туда, где не видно. Это его старый прием.

Дженна не верила своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что он и раньше это делал?

— Да. — Но каменеющее лицо Каролины ясно сказало ей, что продолжения разговора не будет.

— Послушай, Каролина, тебе надо помочь, и не только тебе, но и Камерону.

Каролина пропустила слова Дженны мимо ушей.

— Я очень хорошо тебя понимаю. — Дженна подчеркнула последнее слово и добавила: — У моих постоянных пациентов часто случаются подобные ситуации. Тебе надо немедленно уйти из дома, иначе ты подвергнешься реальной опасности. Только после того, как ты уйдешь из дома, можно будет спокойно подумать, как вам помочь.

Каролина посмотрела на Дженну с выражением, очень похожим на ненависть.

— Я не пациентка частной клиники и не нуждаюсь ни в чьей помощи. Я просто хочу, чтобы мой муж был тем человеком, за которого я выходила замуж.

Воспоминание о собственном deja vu[11] вызвало почти физическую тошноту. Как часто она сама, еще будучи Амирой, повторяла те же слова.

Каролина не произнесла больше ни слова. По ее понятиям, она и так зашла слишком далеко в своих откровениях. Дженна пыталась дозвониться до Каролины всю следующую неделю, и каждый раз голос служанки отвечал, что миссис Чендлер нет дома. Однажды вечером Каролина позвонила ей сама. Поговорили о какие-то пустяках. Было ясно — Каролина пытается сделать вид, словно ничего не произошло. Когда Дженна заговорила было о Камероне, то, казалось, натолкнулась на стену. Отпор Каролины был очень резким:

— Все прекрасно.

Смысл сказанного было несложно понять: не стоит вновь говорить об этом.

Внешне их отношения после того случая не изменились: они по-прежнему ходили вместе в театр, на футбол, вместе пили чай и кофе в «Виллидж гренери», но все это было уже не то.

Дженна продолжала надеяться, что сумеет добиться откровенности Каролины, расположить ее к себе, чтобы передать подруге свой горький опыт и помочь избежать смертельной опасности.

Но Каролина намертво закрыла створки своей раковины. Ясно было только одно, и это радовало, Камерон с тех пор ни разу не прикоснулся к Каролине даже пальцем.

Дженна продолжала ходить на работу, Каролина пропадала на теннисном корте и занималась благотворительностью, изыскивая деньги для многочисленных фондов.

Постепенно между женщинами нарастало отчуждение, и вскоре их дружба сошла на нет.

Неожиданная встреча в Торонто

Выход книги «Древние цепи» сделал Дженну знаменитостью в научных кругах, особенно среди ученых дам. Последовали многочисленные приглашения, впрочем, неизменно ею отвергаемых, на разнообразные конференции и симпозиумы.

Средства массовой информации обычно игнорировали узкий, замкнутый мирок университетской профессуры и академических ученых червей. Но все же Дженна считала излишним риском без нужды показываться на публике. Но, получив приглашение принять участие в дискуссии на тему «Женщины, история и психотерапия» в Торонто, Дженна решила его принять. Симпозиум был очень важен, а Торонто, в конце концов, находится за границей.

После Бостона Торонто показался Дженне уютным и чистеньким, его граждане — тихими и спокойными, а вся поездка необыкновенно скучной. В Торонто ей не пришлось столкнуться с беспринципными и бестактными американскими оппонентами, змеиным шипением встречавшими любую свежую мысль.

Но когда пришло время вернуться в Бостон, Дженна с радостью засобиралась домой.

И вот тут-то в аэропорту произошло событие из тех, что подчас меняют человеческие судьбы круче, чем война, эпидемии или стихийные бедствия. Рейс Дженны задерживался, и она решила заглянуть в кафе. Отхлебывая чай и раздумывая, чем сейчас занимается Карим, она поневоле прислушалась к разговору мужчин за соседним столиком. Сначала они расспрашивали друг друга о женщинах и детях, но потом…

— Да, знаешь, несколько дней назад я пережил в Риме нешуточное приключение, — произнес один из мужчин с английским акцентом. — Я пригласил клиента в кафе, и мы только успели заказать по чашке, как все и началось. Загремели выстрелы, публика полезла под столы, и я, конечно, тоже.

— Господи! И что же это было? Мафия?

— Попытка похищения. Как оказалось, в кафе тогда находился какой-то миллиардер, черт бы его побрал, со своей дочерью. Кажется, ее-то и собирались похитить. Имя этого воротилы Бадир.

С этого момента Дженна вся превратилась в слух, ресторан и его посетители сразу перестали для нее существовать.

— Что же дальше? — спросил собеседник англичанина. — Почему началась стрельба?

— Очевидно, кто-то из охраны засек похитителей, входящих в кафе. Ну, и понеслось. Какой же это ужас! Я не был на войне и…

— Кого-нибудь ранили?

— Да, были тяжело ранены двое похитителей. Получили ранения полицейский и несколько посетителей, в том числе и сам Бадир.

Дженна подскочила на месте, словно ужаленная.

— Малик был ранен?

— Простите?

— Малик Бадир был ранен, вы сказали?

— Да, но, полагаю, не слишком тяжело.

— А Лайла? С ней все в порядке?

— Лайла?

— Девушка! Его дочь!

— Ее даже не задело, хотя, конечно, она была потрясена, но это и неудивительно. Вы так говорите, словно хорошо знаете этих людей.

— Я… Я знакома с этой семьей. Вы уверены, что его рана не очень серьезна?

— Ну, вы понимаете, всех подробностей я не знаю. В ресторане была невероятная суматоха. На самом деле подробности я почерпнул из «Монд», в тот вечер я улетел из Рима в Париж.

— Это было в «Монд»? — Она обязательно должна найти эту газету. В аэропорту наверняка есть киоск с газетами со всего мира.

Британец покопался в кейсе.

— Кажется, у меня сохранился этот номер. Да, вот она. — Он вручил «Монд» Дженне. — Возьмите, коли идет речь о ваших знакомых. Я бы хотел спросить…

— Благодарю вас, — торопливо сказала Дженна, пока англичанин не успел ни о чем спросить. — Огромное вам спасибо.

В зале ожидания она жадно проглотила статью: Все оказалось так, как и рассказал англичанин.

Лайла осталась невредимой, Малик получил «болезненную, но неопасную рану в руку».

Объявили рейс на Бостон. Роясь в сумочке в поисках билета, Дженна натолкнулась на письмо.

Она так и не отправила его. В киоске оказались почтовые марки, продавец любезно рассказал, где находится почтовый ящик. Заставив себя не думать о последствиях, Дженна опустила конверт в его щель.

Все, дело сделано, подумала она, спеша на посадку. Но правильно ли она поступила?

Лайла

Прошло несколько недель. Дженна часто думала, какое впечатление произвело на Малика ее письмо. Испытал ли он простое облегчение, узнав, что сестра жива? А может быть, пришел в ярость от того, что был обманут? Или и то, и другое вместе? Интересно, если они сейчас встретятся, какое впечатление произведет на нее брат? Остался ли он прежним Маликом или изменился до неузнаваемости? Как выглядит Лайла, воспитанная заботами отца-миллиардера?

Бульварные газеты как-то сразу прекратили интересоваться Маликом Бадиром. Возможно, подумала Дженна, после происшествия в Риме Малик перестал показываться на людях. Через два месяца после попытки похищения Дженна прочитала, что ее брат выбрал для своей нью-йоркской резиденции отель «Пьер». Короткая заметка в респектабельной «Бостон глоб» гласила, что Малик все еще не оправился после римского покушения и заявил, что, по его мнению, его дочь будет в большей безопасности в Соединенных Штатах Америки, чем в Европе.

Наверно, это правда, подумала Дженна. Непонятно было другое: связана ли сама заметка с решением Малика? Может быть, он тоже решил, как и его сестра, запустить пробный шар?

Несмотря на полученное образование, Дженна по-прежнему верила в знамения и в судьбу.

Когда месяц спустя в «Нью-Йорк пост» появилась заметка о поступлении дочери Бадира в Бриэрли-Скул, Дженна решила, что это знак, зов судьбы. Ответит ли она на него? Осмелится ли?

Вжавшись в тесное кресло самолета, следующего по маршруту Бостон — Нью-Йорк, Дженна пыталась убедить себя в том, что летит на встречу с коллегами и прежде всего со старым профессором, который в свое время преподавал в университете, а теперь занялся частной практикой в Нью-Йорке. С ним Дженна договорилась о ленче. Однако ее аналитическое мышление и объективные знания взбунтовались и выразили свое мнение кратко и сильно: «Дженна, ты сошла с ума». Но решал не разум, а сердце.

Офис профессора мог бы посоперничать с кабинетом преуспевающего пластического хирурга. Вместо твидовых в пятнах пиджаков, запомнившихся Дженне со студенческих времен, профессор носил теперь костюмы от Армани. Седые волосы больше не развевались львиной гривой, а были тщательно причесаны и уложены. Было ясно, что профессор Вельтман процветает.

За профессором был забронирован столик в ресторане. Почти все время за едой он по старой привычке читал лекцию, а Дженна, как старательная студентка, внимала ему. Правда, предметом лекции были теперь прелести частной практики на Манхэттене.

— А вы, Дженна? — поинтересовался он, когда они принялись за десерт. — Я слышал, что вы недавно даже занялись практикой?

— Не могу пожаловаться. У меня достаточно платежеспособных клиентов для того, чтобы сносно сводить концы с концами и даже немного заниматься исследовательской работой.

— Пишете новую книгу?

— Пока еще нет. Просто провожу свободные исследования на разные темы. На общественных началах занимаюсь работой в приюте для женщин, подвергавшихся насилию со стороны мужа.

Этим Дженна только начала заниматься, побуждаемая опытом Каролины и своим собственным. Дональд нахмурился.

— Все это, конечно, прекрасно, но я не советую вам слишком увлекаться этим вопросом. Я понял наконец одну вещь, — он позволил себе улыбнуться, — у богатых те же проблемы, что и у бедных.

— С этим я полностью согласна.

Попрощавшись с профессором, Дженна доехала до Бриэрли-Скул на такси. Заняв позиции у входа, она стала ждать. Узнает ли она маленькую девочку, которая родилась у нее на руках, прямо на грязной соломе?

Она узнала Лайлу без особого труда. Темные волосы, миндалевидные глаза, очертания лица, как у Лайлы-старшей. Чем-то девушка напоминала Джихан Бадир. На Малика дочь походила, но не внешне: было что-то общее в развороте плеч, в осанке, говорящей о независимости и одновременно о ранимости, — именно этим Лайла напоминала Малика, того Малика, которого знала Дженна.

Лайла стояла поодаль от стайки одноклассников. «Она немного одинока? Тревожиться пока не о чем. — В Дженне заговорил психолог. — Она просто еще новенькая».

Подъехал длинный лимузин. Сердце Дженны ушло в пятки. Она была уверена, что сейчас увидит брата, его лицо, по которому тосковала столько лет. Но нет, человек, вышедший из машины и поздоровавшийся с Лайлой, не был Маликом. Шофер, массивные плечи которого, казалось, так и говорили: «Я — телохранитель». Спустя мгновение охранник и Лайла уехали.

Некоторое время Дженна стояла, не двигаясь, словно старалась продлить сладкое и мучительное видение своей племянницы.

«Ну, вот ты ее и увидела, — уходя, сказала себе Дженна. — Этого вполне достаточно». Но этого оказалось совсем недостаточно. Спустя несколько недель Дженна изыскала новый предлог для поездки в Нью-Йорк — заказать несколько книг в библиотеке, что, впрочем, вполне можно было сделать и по телефону.

И вот Дженна опять стоит у ворот школы и ждет. Она только посмотрит, уговаривала себя женщина, посмотрит на Лайлу и уйдет. В этом нет никакой опасности ни для нее, ни для кого бы то ни было.

Спустя какое-то время из ворот школы вышла Лайла в окружении нескольких девочек. Отлично, кажется, ее племянница обзаводится подругами. Девичья стайка повернула на запад. Вопреки здравому смыслу Дженна последовала за ними.

Подшучивая друг над другом и смеясь, как и положено подросткам, девочки свернули на Пятую авеню. В кафе Гудмана они потратили уйму денег. Дженна подумала, что многим из ее клиентов этой суммы хватило бы на неделю безбедной жизни. Она непроизвольно покачала головой, выражая свое недовольство.

Девочки продолжали свой путь и остановились еще раз — возле универмага Сакса. Вот они вошли внутрь. Дженна следовала за ними. Кажется, здесь они ничего не собираются покупать.

Просто постояли и вот уже уходят, направляются к дверям. Но постойте, что происходит? Какой-то мужчина набросился на Лайлу, грубо схватил ее и вытащил платок из ее портфеля.

Девочка занимается воровством в магазинах, и ее поймали за руку!

Лайла начала протестовать, потом плакать. Подружки растворились, словно их и не было. Не раздумывая ни минуты, Дженна ввязалась в происшествие. Она не знала, что будет делать, но понимала, что надо что-то предпринять. Она встала между Лайлой и мужчиной.

— Что вы делаете, сэр?

— А кто вы такая?

— Я мать этой девушки. А кто вы, черт бы вас побрал?

— Охранник этого магазина.

Появился управляющий. Дженна повернулась к нему, изо всех сил разыгрывая благородное возмущение и оскорбленную невинность.

— Мы договорились с дочерью встретиться здесь, я просила ее подобрать для меня платок, который держит в руке этот человек. Он очень похож на тот, что есть у меня дома. Я уверена, что она искала меня, когда этот мужчина набросился на нее! Так-то вы обслуживаете выгодных покупателей, сэр? Вы же понимаете, что из-за этого…

Управляющий оглядел Дженну с ног до головы. Очаровательная женщина и, по всему видно, очень богатая. Воплощение ценного покупателя. Но управляющий-то знал, что воришки в магазинах выступают под разными личинами. В конце концов девочка не успела выйти из магазина. Охранник новый и еще неопытный. Надо было дать девчонке выйти из здания, а потом уже брать ее с поличным. Управляющий сдался. Дженна достала свою золотую кредитную карточку и заплатила за платок.

Лайла была ошеломлена, но не издала ни звука. Дженна видела, что девочка в ужасе. Даже когда пришло спасение, Лайла продолжала стоять, словно пораженная столбняком.

— Спасибо вам, — прошептала Лайла, когда они вышли из магазина. — Кто вы? Почему вы это сделали?

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — ответила Дженна. Она взяла инициативу в свои руки, так как ей приходилось иметь дело с клиентами, которые уже не способны думать за себя, и повела Лайлу в ближайшее кафе. Не спрашивая девушку ни о чем, Дженна заказала две чашки чая.

— Меня зовут Дженна Соррел. Я психолог из Бостона.

Она и сама не понимала, зачем сказала все это, видимо, ей просто надо было что-то сказать.

— Психолог, — как эхо, отозвалась Лайла.

— Не волнуйся, все в порядке. Я сегодня не работаю.

Дженна не могла оторвать глаз от девушки. Она буквально впилась взглядом в Лайлу, стараясь разглядеть в ней молодую красивую женщину, которой та обещала со временем стать. За время изгнания Дженна истосковалась по своей семье, и вот наконец рядом с ней дочь Малика, ее племянница, рождению которой она сама помогала.

— Вы приехали сюда на какой-нибудь симпозиум? — спросила Лайла.

— Нет, просто в гости.

— А я живу здесь совсем недавно.

— Правда?

— Ну да, вообще-то я из Франции.

— Вы очень хорошо говорите по-английски. — Это был не пустой комплимент. Французский акцент в речи Лайлы был почти неуловим. Гораздо больше чувствовался говорок, распространившийся по Штатам от Калифорнии до Бостона, — у девочки, должно быть, неплохой музыкальный слух.

— Мы много путешествовали, — пустилась в объяснения Лайла. — У меня полно знакомых в Америке.

— Это очень хорошо. Я имею в виду, что хорошо иметь друзей.

«Внимание, Дженна! Будь осторожна, — предупредила себя женщина, — ты не имеешь права этого делать». Но сдержаться Дженна уже не могла.

— Но здесь у меня нет друзей. В школе их тоже нет, пока, — поправилась Лайла.

— Совсем нет?

— Нет, — грустно подтвердила девушка. — И не знаю, что я делаю не так. Иногда мне кажется, что это происходит из-за того, что я не такая, как все. Я хочу сказать, что, хотя я из Франции, но мой отец родом из аль-Ремаля, и я очень похожа на него.

— Но, наверно, в школе есть дети разного происхождения, не так ли? Может быть, ты просто новенькая. Ведь новеньких в школах всегда встречают в штыки.

Лайла сразу не ответила, потом заговорила:

— Может быть, все не так оттого, что папа… Я не скажу вам его фамилии, вы наверняка ее слышали… Так вот, у него очень много денег. У некоторых наших ребят богатые родители, но у них все равно намного меньше денег, чем у папы. Я стараюсь всем угодить, делаю ребятам дорогие подарки, их с удовольствием принимают, благодарят, а потом…

Дженна промолчала.

Сейчас было не время говорить, что худший способ заводить друзей — это пытаться купить их. Рано или поздно Лайла и сама это поймет.

— Вот и сегодня. Это был, вы понимаете, шанс, шанс стать своей. Мне сказали, что я должна испытать себя и стащить какую-нибудь вещицу в универмаге Сакса. — Ожидая увидеть неодобрение, Лайла испытующе посмотрела в глаза Дженне и поспешно добавила: — Другие девочки уже это делали, но никто не попался. Это такой клуб, понимаете?

— Понимаю, — ровным голосом ответила Дженна. «Как же она одинока, эта девочка, — подумала она. — Как нуждается в дружеском участии. Ей нужен отец, очень нужен. Если не он будет рядом, то кто?»

— И вот я попалась, — проговорила Лайла, в уголках ее глаз дрожали готовые скатиться по щекам слезы.

— Может быть, ты просто не хотела этого делать? — предположила Дженна.

Лайла с несчастным видом пожала плечами.

— Ты когда-нибудь замечала, — сказала Дженна, отхлебнув чай, — например, в танце или в спорте бывает, что, если перестараешься, наступает срыв? То же самое и в дружбе. Иногда чрезмерное старание только мешает.

— Но что же мне делать?

— Будь сама собой. Проявляй интерес к другим. Позволь им самим понять, какая ты на самом деле.

Дженна знала, что слов недостаточно, да иначе и быть не может — слова остаются словами. За столиком с ней сидела одинокая девочка, выросшая без матери и лишенная общества отца.

— Давай увидимся еще раз. Ты не против? — выпалила Дженна, не подумав, стоит ли это говорить.

— Сколько вы берете? — спросила вдруг Лайла.

— Беру? — недоуменно переспросила Дженна.

— Вы же тратите на меня свое время. Сколько оно стоит? Если дорого, то мне придется обращаться к отцу, а мне очень этого не хочется.

Дженне стало больно. Так, значит, в жизни Лайлы все продается и покупается?

— У меня нет к тебе профессионального интереса. Мы можем… просто дружить.

Лайла откинулась на спинку стула, подозрительно глядя на Дженну.

— Зачем? — спросила девушка.

Это естественно, подумала Дженна. После того, что случилось, такой вопрос незнакомке, пытающейся сблизиться с девушкой, звучит вполне естественно.

— Есть старая восточная мудрость: если ты спас человеку жизнь, то потом ты за него отвечаешь. Я, конечно, не спасла тебе жизнь, но, думаю, сам принцип к нашему случаю вполне подходит. Просто я хочу быть уверена, что у тебя все в порядке. Кроме того, мне просто нравится с тобой разговаривать.

Лайла задорно вскинула голову, потом решительно тряхнула ею.

— Ладно, идет. Но если вас увидит Ронни, то обязательно замучает вопросами, а потом все доложит папе.

— Ронни?

— Это мой шофер. И телохранитель.

— Но… я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— О, не волнуйтесь. Ронни не все время меня пасет, только тогда, когда папа за меня опасается, — Лайла посерьезнела. — Я сказала папе, что мне нужно свободное пространство, понимаете? Чтобы там я могла быть сама собой, понимаете? — Лайла взглянула на стенные часы. — Боже мой, мне пора. Я и сама очень хочу еще раз встретиться с вами. Меня всегда можно найти у школы, мы заканчиваем в три. Я учусь в Бриэрли-Скул. Знаете, где она находится?

— Да.

— Приходите, когда можете.

— Хорошо, спасибо.

— Это вам спасибо. За… ну вы знаете за что. Кстати, меня зовут Лайла.

— А я Дженна.

— Счастливо, Дженна.

Две недели спустя Дженна снова поехала в Нью-Йорк. Женщина чувствовала себя виноватой: она познакомилась с Лайлой под вымышленным предлогом, и это ее мучило. Но то был единственно возможный способ. К тому же, уговаривала себя Дженна, ей и в самом деле небезразлично, что стало с Лайлой. Это естественно, да и могло ли быть иначе?

— Это удивительно, что вы приехали, — говорила Лайла, когда они, неторопливо разглядывая витрины, шли по Мэдисон-авеню. — Я думала, что вы исчезнете, ну, знаете, как будто я вас сама себе придумала.

За чаем в маленьком, неприметном ресторанчике Лайла расслабилась и немного рассказала о своем отце, правда, не называя его имени. Когда он бывал свободен от дел, то вместе с дочерью ходил по театрам и магазинам, а иногда они совершали дальние прогулки на яхте.

— Это бывает редко, просто он всегда очень занят, — со вздохом закончила свой рассказ девушка.

Дженне захотелось немедленно позвонить Малику. Или написать ему анонимное письмо: «Вы очень нужны своей дочери. Именно сейчас, не позже, когда у вас будет время, а сейчас. Через несколько лет она станет самостоятельной, вполне сложившейся женщиной». Но ничего этого не будет. Она не позвонит и не напишет брату. Но почему?

— Я надеюсь, вы приехали в Нью-Йорк по своим делам, а не для того, чтобы увидеться со мной? — произнесла Лайла.

— Что? А… Конечно, нет. Мне здесь… надо посидеть в библиотеке.

— Это радует, потому что мне пора. Подруга пригласила меня позаниматься вместе.

— Подруга? Из школы?

— Ну да. Мои дела пошли на лад. Похоже, вы были правы, понимаете?

— Надеюсь. Это очень приятно — порой оказываться правой.

Лайла надела темные очки.

— Иногда меня узнают на улицах, — объяснила девушка. — Досаждают фотографы. Это все из-за папы.

— Да-да.

— Простите, что я так быстро убегаю. Мне очень нравится с вами разговаривать. Может быть, мы встретимся еще через две недели? Я постараюсь выкроить больше времени.

— А почему бы и нет?

Дженна была по-настоящему счастлива.

Вернувшись в Бостон, Дженна стала замечать, что в короткие минуты отдыха от работы или занимаясь чем-то по дому она постоянно думает о Лайле. Дженна представляла себе, как ее племянница ходит в музеи и картинные галереи, гуляет по Гринич-Виллидж и в Сохо. В своих фантазиях Дженна была все время рядом с девочкой, помогая решать ее проблемы, предлагая помощь и советы (которые могли быть и отвергнуты), как вести себя с другом, если он не захочет встречаться с ней или она с ним. То Дженна представляла себе, как она хвалит Лайлу за школьные успехи или разделяет ее мечты.

Дженна прекрасно понимала, что в грезах присваивает себе родительскую роль. Ну и что? Лайле нужен близкий человек. Конечно, в этом есть определенный риск, но разве нельзя как-то его уменьшить? Что, если Лайла поклянется сохранять тайну их встреч? Пусть их отношения будут похожи на отношения двух шпионов, которые каждый раз меняют места встреч и пароли. Она нужна Лайле. Да и сама Дженна страшно соскучилась по давно покинутой семье.

Но ее фантазии так и остались плодом воображения — прошлое властно напомнило о себе. Исполнилось десять лет со дня исчезновения принцессы Амиры Рашад. Корреспондент агентства «Рейтер» в ходе обычного журналистского расследования совершенно случайно узнал о том, что кто-то продолжает интересоваться тем давним и почти забытым делом. Этот кто-то был, естественно, Али. На запрос репортера из пресс-секретариата короля аль-Ремаля последовал официальный ответ: «Каким образом принцесса Амира оказалась в Анатолии, неизвестно, это тайна, которая, вероятно, никогда не будет раскрыта, возможно, это была часть тщательно разработанного плана. Мы полагаем, что принцесса Амира мертва, однако принц продолжает питать несбыточные надежды».

Этого заявления было достаточно, чтобы на телевидении состряпали шоу, полное спекулятивных предположений, что слухи о смерти Амиры преждевременны. Автор передачи оказался достаточно проницательным, чтобы понять, что самообладание принца Али Рашада не более, чем маска, скрывающая довольно много интересного и подозрительного.

Когда же Дженна прочитала в своей излюбленной бульварной газетенке статью под интригующим заголовком «Вы встречали принцессу Амиру?» и опубликованную в этом же номере свою фотографию, то все ее прежние страхи вернулись, словно никогда и не исчезали. Оказалось, что безопасность — всего лишь иллюзия. Самообман рассеялся, как утренний туман. Встречи с Лайлой могли стать слишком опасными для них обеих. Девушку очень часто осаждали журналисты, а ведь Али мог прибегнуть и к более хитроумным методам сбора информации. Исчезнуть из жизни Лайлы было легче легкого, но для мисс Соррел было абсолютно невозможно разорвать отношения с вновь обретенной племянницей.

Испытывая горькое чувство утраты — это несправедливо, думала Дженна, терять своих любимых людей, — она оказалась не в силах отказаться от назначенной встречи с Лайлой. Они устроились в ресторанчике, где подавали огромные чизбургеры и картофель-фри по-французски. Со стороны могло показаться, что за столиком сидят мать и дочь. Тем тяжелее было Дженне произнести то, что она должна была сказать.

— Боюсь, что мы не сможем встречаться часто, — начала Дженна. — В дальнейшем это будет очень редко, сказать по правде. У меня появилось много пациентов. К тому же я заключила контракт, который отнимет у меня все свободное время.

Все это было не совсем правдой, но и назвать ложью эти утверждения было нельзя.

Лайла с обидой посмотрела на Дженну, затем отвернулась.

— Все в порядке. — Бедная девочка постаралась сохранить на лице маску равнодушия. — Я вообще давно удивляюсь, как это вы находите столько времени для меня. Да если уж говорить начистоту, мне пришлось отпустить Ронни, чтобы сегодня с вами встретиться. Не знаю почему, но в последние дни папа стал очень за меня переживать. Так что наши встречи в любом случае оказались под угрозой. Неудивительно, что никто не хочет со мной встречаться, — мрачно сказала девушка. — Пройти сквозь папины кордоны — это все равно, что обхитрить израильскую разведку «Моссад».

Несмотря на отвратительное настроение, Дженна не смогла сдержать улыбку. Вечно действовавший против правил, Малик теперь начал их устанавливать. Но, с точки зрения Лайлы, ее счастье снова оказалось под угрозой, а это было совсем не смешно.

Дженна изо всех сил старалась заставить племянницу поверить, что незнакомка испытывает к ней совсем не праздный интерес. Но ничего путного не приходило ей на ум.

— Может быть, позже, когда у нас обеих будет больше свободного времени. — Ничего лучшего Дженна наспех придумать не смогла.

— Можно, я возьму ваш номер телефона? — неожиданно спросила Лайла. — Ничего, если я буду звонить вам, когда мне станет совсем невмоготу?

Тут уж Дженна не смогла устоять.

— Конечно, можно. Звони в любое время, когда захочешь. Но пообещай, что все это останется между нами.

— Мы будем тайными подругами?

— Да.

Лайла рассмеялась.

— Но, надеюсь, это не из боязни, что я сейчас побегу домой и расскажу папе о женщине, которая спасла меня в универмаге Сакса?

Дженна в ответ тоже рассмеялась.

— Об этом я даже не подумала. Да, кстати, ты не решила, куда будешь поступать? — Этот вопрос Дженна задала, чтобы продлить свидание со своей ненаглядной племянницей.

— Я хочу поступить в Колумбийский университет. Папа намекает, что неплохо бы закончить Сорбонну, но я хочу остаться в Нью-Йорке. Мне здесь нравится.

Кто знает, не из-за нее ли хочет Лайла остаться в Америке? Такая мысль грела душу Дженны, как утешительный приз.

На десерт тетка и племянница съели какое-то сладкое блюдо под названием «Шоколадное буйство». Покончив с последним куском, они поняли, что наступило время неотвратимого расставания. Решение принято. Но с сердцем не поспоришь, а оно требовало продолжения.

— Может, пройдемся? — предложила Дженна. Она опаздывала на самолет, но наплевать, хуже все равно не будет.

— Конечно, — ответила Лайла.

Они шли по Пятой авеню вдоль Центрального парка. Ярко светило солнце с по-весеннему синего неба. Дженна старалась вести себя так, словно следующая встреча с Лайлой не за горами. И, кто знает, уговаривала себя Дженна, может быть, так оно и есть. Ведь в жизни так много неожиданностей…

Дойдя до Плазы, они остановили два такси.

— Ну, чао, — произнесла Лайла, изо всех сил пытаясь улыбнуться. Забыв об осторожности, Дженна заключила племянницу в объятия.

— Прощай, — произнесла она сквозь слезы, — прощай, моя любимая, дорогая Лайла.

Камерон

Звонок раздался прохладной сентябрьской ночью.

— Вы можете приехать, мисс Соррел? Прямо сейчас?

— Что случилось, Джош? — Мальчик был так напуган, что Дженна не сразу узнала его голос.

— Папа… видите ли… избил маму. Он ушел, а она попросила меня позвонить вам. Я… вы можете поторопиться?

Дженна поспешила к Чендлерам. Войдя в квартиру и увидев лицо Каролины, она направилась к телефону. Камерон, видимо, забыл об осторожности и избил жену так, что следы побоев нельзя было скрыть.

— Что ты собираешься делать?

— Позвонить по девять-один-один.

— Нет! — Каролина вырвала трубку из руки Дженны.

— Каролина, прошу тебя, постарайся меня понять. Ты можешь сильно пострадать. Вне всякого сомнения, тебе угрожает серьезная опасность. Он сегодня вернется?

Каролина пожала плечами.

— Возможно.

Слава Богу, Каролина сохранила способность ясно мыслить.

Дженна попыталась оценить ситуацию.

— Он сегодня пил?

Каролина промолчала. Дженна повернулась к Джошу. Тот посмотрел на мать.

— Да, мэм. Он пил, — ответил мальчик.

— Понятно. Сейчас мне следовало бы выйти из дома и из первого попавшегося автомата вызвать сюда полицию и скорую помощь. Но ты этого не хочешь, и я вынуждена уважать твои желания. Но ты должна уважать мой долг. Вы оба переночуете у меня. Собирайтесь и пойдемте. Утром мы во всем разберемся на свежую голову.

К удивлению Дженны, Каролина не заставила себя долго упрашивать. Она просто кивнула головой.

— Пойдем, это не такая уж плохая идея.

Оказавшись в своей квартире, Дженна тщательно обследовала лицо подруги. В основном синяки и небольшие ссадины. Ран, требующих хирургической обработки, не оказалось.

Каролина рассказывала о Камероне так, словно произошло совершенно рядовое событие. Это не понравилось Дженне.

— Ему просто нужен кто-то, кого он мог бы полностью подчинить себе, — говорила Каролина. — К большому несчастью, таким человеком оказалась я.

Сидя на кухне, Джош и Карим, как взрослые мужчины, вели неторопливый и немногословный разговор. Их близость выражалась больше в молчании, нежели в словах.

В два часа ночи все успокоились и собрались спать. Каролина легла с Дженной, Карим уступил свою кровать Джошу, а сам лег на диване.

Через полчаса в дверь позвонил Камерон.

— Дженна, я знаю, что моя жена у вас. Я хочу поговорить с ней.

— Идите домой, Камерон. — Дженна закрыла дверь на цепочку.

— Дженна, я прошу вас. Я понимаю, что веду себя как псих. Я виноват во всем, признаюсь. Позвольте мне просто поговорить с ней, прошу вас.

— Уже поздно, Камерон. Идите домой. Вы поговорите с Каролиной завтра.

— Дженна, я встану перед вами на колени. — К ужасу мадам Соррел он действительно упал на колени. — Позвольте мне поговорить с ней.

— Камерон, если вы сейчас же не уйдете, я позвоню в полицию.

Он поднялся с колен. В его лице что-то неуловимо изменилось. Дженна поспешила закрыть дверь и повернуть в замке ключ.

— Давай, давай, — громко крикнул он. — Звони в полицию, а я позвоню своим адвокатам. На тебя мигом наденут смирительную рубашку, глазом не успеешь моргнуть. Статья о похищении тебя устроит?

— О чем вы говорите?

— О вас и о моей жене, леди.

— Вы прекрасно понимаете, Камерон, почему я это делаю.

— Здесь не Франция и не Египет, или откуда вы там приехали, черт бы вас побрал. Это мой город! Вы вмешиваетесь в мою личную жизнь, и вы об этом пожалеете.

«Позвони в полицию!» — сказала себе Дженна, но заколебалась, устыдившись своего страха.

Это действительно был его город, а вот она приехала сюда не из Франции и не из Египта. Что будет, если он выполнит свою угрозу?

В этот момент в прихожую вышла Каролина. За руку она вела Джоша.

— Спасибо, Дженна, но будет лучше, если ты не станешь вмешиваться в наши дела.

— Куда ты собралась?

— Иду к себе домой с сыном и мужем.

— Каролина…

— Дженна, я очень ценю твою доброту и великодушные намерения. Но это дело мое и Камерона. Все это тебя не касается.

Каролина отперла дверь и сбросила цепочку. Они с Джошем вышли на улицу.

— Крошка моя, прости, — жалобно заговорил Камерон. — Ты в порядке? Ты в порядке? О, любовь моя, прости, я просто грязная скотина.

Джош, оглянувшись, беспомощно посмотрел на Дженну и Карима и поспешил за родителями.

Вот и настал конец единственным человеческим отношениям в новой жизни Дженны. Она стояла на пороге и молча смотрела вслед удаляющейся Каролине. Между ней и Дженной теперь стена, которую невозможно пробить, так же, как нельзя сломать стеклянную перегородку между осужденным и посетителем в тюремной комнате свиданий.

Для Дженны это событие стало поворотным в ее жизни, хотя потребовались многие месяцы, прежде чем она смогла это осознать. Разрыв отношений с Каролиной указал направление ее будущих исследований. Пусть Дженна потеряла лучшую подругу, но теперь она будет работать, учиться и делать выводы, чтобы помочь другим женщинам выйти из подобного кризиса.

Однажды утром она проснулась с готовой темой и заголовком своей будущей книги в голове: «Пленницы сердца: отвергнутые женщины».

Родилось даже посвящение, которое никогда не будет стоять в начале книги: «Посвящается Али А. и Камерону Ч., без которых эта книга никогда не была бы написана».

Между тем на другом конце мира, о котором Дженна старалась забыть, о ней помнили: человек, заставивший ее прозреть, готовился окончательно решить судьбу своей беглой жены.

Мустафа

Брат Питер умирал. Незадолго до болезни он ездил в Заир, чтобы убедиться в возможности основания там миссии, но там разразилась неожиданная эпидемия, и ему не разрешили посетить город, где хотели обосноваться братья его ордена. Вернувшись в Ван, брат Питер внезапно почувствовал сильную головную боль. Потом к ней присоединились тошнота, лихорадка и жажда.

Местный врач даже не сумел поставить правильный диагноз, он ввел брату Питеру антибиотики, велел завертывать его в холодные влажные простыни и откланялся. Было ясно, что никаких иллюзий относительно пациента он не питает. Сам брат Питер ничего об этом не знал, ибо к приходу врача он погрузился в мир грез, утратив всякую связь с действительностью.

Миссия практически опустела. На севере Турции случилось землетрясение, и братья, движимые верой и состраданием, поспешили на помощь его жертвам. Сиделкой у койки брата Питера остался Мустафа, уроженец Вана, работавший на подхвате в миссии. Врач дал ему хирургическую маску, халат и ушел, не сказав, что за африканская чума поразила монаха.

Десять часов вечера. Уже много часов наблюдает Мустафа, как брат Питер то приходит в себя, то снова погружается в пучину беспамятства.

Вот и сейчас больной бредит. Снова заговорил он об Иосифе, Марии и Иисусе, спасающихся бегством в Египет. Мустафе трудно уследить за мыслью больного, хотя, как мусульманин, он знает об Исе — одном из первых пророков Бога.

— Ирод, Ирод послал за ними своих людей. Ты помнишь это? Ты помнишь? Но Ирод был иудей, правда? А те были арабы, богатые, очень богатые арабы. Ты помнишь их, дружище? Богатые, очень богатые арабы.

Мустафа прислушался. Он вспомнил, что несколько лет назад сюда действительно приезжали богатые арабы и задавали всякие вопросы. Они явно кого-то искали.

— Они бежали от преследователей — Мария и младенец Иисус. Но Иосифа с ними уже не было. Он начал искать ковчег и умер на горе Арарат. — Брат Питер тряхнул головой, словно что-то припоминая. — Нет, его звали не Иосиф. У него было какое-то французское имя… Филипп! Того человека звали Филипп. Да, это был великий человек — мой спаситель! Где же он?

Мустафа весь превратился в слух. Он припомнил, что те арабы предлагали большие деньги за информацию о женщине с ребенком и человеке по имени Филипп.

— Потом Иосиф умер, — снова лихорадочно заговорил больной. — И их взял Питер. Петр. На этой скале построю я свою церковь. Я посадил их в машину и повез.

— Куда ты повез их? — спросил Мустафа.

— В Египет. За ними по пятам гнались люди Ирода. Да, это был Египет… Мы оказались в каком-то отвратительном городе…

Мустафа осмелел и время от времени задавал больному монаху вопросы, стараясь направить его бред в нужное русло. Это было похоже на разговор с лунатиком, но в конце концов начала вырисовываться довольно четкая картина. На стареньком джипе миссии брат Питер отвез жену и сына богатого араба в Эрзерум или Анкару. Никто ничего не заподозрил, все привыкли к брату Питеру и к его машине: он всегда ездил по той дороге и был серым и незаметным, как дорожная пыль. Никто и не подумал заглянуть в его машину. Потом Питер заговорил об аэропорте в Эрзеруме или в Анкаре, рассказал и о документах — новых документах, которыми он снабдил беглецов.

Больше Питер ничего не сказал. В полночь он в последний раз воззвал к Иисусу, затих и вскоре испустил дух.

Мустафа не стал нарушать инструкций. Он запер комнату, где лежало тело, выбросил халат и маску и ополоснулся в дезинфицирующей жидкости, пахнувшей спиртом. После этого он позвонил в госпиталь. Приехали двое — европейские врачи, работавшие на какую-то загадочную организацию под названием ООН. Они похвалили Мустафу за точное выполнение инструкций, посетовали, что, останься брат Питер в живых, он мог бы спасти множество человеческих жизней, забрали его тело и увезли.

Мустафа пробыл в миссии еще месяц, моля Аллаха, чтобы тот не допустил его смерти среди неверных. Наконец его отпустили домой, и он по приезду первым делом, не обращая внимания на радостные вопли жены, благодарившей всемилостивого Аллаха за счастливое возвращение супруга, бросился искать карточку с телефоном, которую когда-то дал ему богатый араб.

«Позвони, если вдруг что-нибудь узнаешь», — сказал тогда араб. Слава Аллаху, карточка нашлась, вот она. Никогда нельзя выбрасывать вещи, оставленные такими богачами. На одной стороне кусочка картона значилось название и телефон местного отеля, на другой — телефон в аль-Ремале. Мустафа задумался: звонок обойдется ему в месячную зарплату. Одна надежда, что сведения брата Питера все еще представляют ценность для тех арабов.

Али

Абдалла Рашад, руководитель организации, известной большинству ремальцев как агентство «Сокол», совмещавшее функции ЦРУ, ФБР и тайной полиции, закрыл папку и молча ждал реакции племянника.

— И ты веришь этому пастуху-турку? — спросил Али.

— Конечно, он мог и солгать в надежде на вознаграждение, но скорее всего его история правдива.

— Так, значит, эта сучка жива?

— Вероятно, да, — спокойно ответил Абдалла.

— И мой сын тоже?

— Все в руках Бога.

— Где они сейчас?

Абдалла решил не обращать внимания на взвинченный тон Али.

— Это трудный вопрос, племянник. Я попытался разобраться, приняв во внимание ранее неизвестные факты, и начал новое расследование. Очень похоже, что она вместе с мальчиком направилась в Париж. Там они остановились в одном отеле. После этого, насколько я знаю, состоялась встреча Амиры с неким адвокатом по фамилии Шеверни. Но след на этом обрывается, так как Шеверни умер два года назад. Теперь они могут находиться где угодно и под какими угодно именами.

— Найди ее.

Абдалла смущенно отвел взгляд. Немногословность Али граничила с бестактностью.

— Если она совершит ошибку, мы ее найдем, — спокойнее, чем обычно, произнес Абдалла. — Если же нет… Время подобно песку, племянник. Все в конце концов исчезает под его покровом.

— Я не нуждаюсь… — Али с видимым усилием взял себя в руки. — Благодарю тебя, дядя. Очень рад был тебя видеть. Но, к сожалению, мне пора. В следующий раз…

— Конечно, конечно. Я же понимаю, как ты занят. Но позволь мне сказать тебе пару слов, уж коли ты нашел время посетить своего дядю.

— Пожалуйста. — Али остался стоять. — Говори.

— Дело в том, племянник, что самым моим сокровенным желанием является твое воссоединение с сыном. В то же время, если сын и его мать будут найдены, то на аль-Ремаль и на королевскую семью в случае каких-либо неожиданностей может упасть тень.

— Что же может произойти, дядя?

— Условности, племянник, иногда мне кажется, что весь мир держится именно на них. Представь себе, какие пойдут разговоры, если с женщиной что-то приключится, даже такая невинная вещь, как автомобильная авария.

— Это очевидно. Но при чем здесь я? — Али изобразил на лице полнейшую невинность. («Как всякий преступник», — мысленно отметил Абдалла.)

— Ни при чем, — ответил дядя Рашад. — Просто я почему-то подумал об этом во время нашего разговора. Прости, я и так слишком долго тебя задерживаю. Мир тебе, племянник. Мы могли бы видеться и почаще.

— Все в руках Бога. Мир и тебе, дядя. Да, кстати, кто-нибудь знает об этом деле?

— Ни одна живая душа.

— Даже король?

— Даже он.

— Отлично. Я думаю, в нынешнем состоянии его не стоит тревожить.

— Разумеется.

Король сильно сдал за последнее время. Сказались постоянные излишества — сердце, печень и почки, словно сговорившись, дружно отказывались работать.

Абдалла проводил племянника до дверей кабинета. Родственник не внушал дяде никаких симпатий: Абдалле не нравились скоропалительность Али, его двоедушие и кое-что еще из того, что он знал, а знал всесильный шеф «Сокола» очень и очень много. В то же время Абдалла не хотел наживать себе врага в лице Али.

Надо было еще о многом подумать и принять решение. Вернувшись в кабинет, Абдалла открыл сейф, где хранились самые секретные дела.

Выйдя в холл, Али отвел душу, длинно выругавшись. Это странное предупреждение в конце разговора — старый козел хочет предостеречь племянника от опрометчивых действий. Интересно, откуда дядюшка черпает свою информацию?

Собственно, какое это имеет значение? Что будет, если старик, не важно, каким способом, отыщет сына и сучку? Пусть только найдет, а на мнение дяди и его советы можно потом и наплевать. Старое поколение уже отжило свое и сходит в могилу.

Найти Карима! Эта мысль не давала покоя Али. Его вторая жена, хотя он уже отверг ее, успела тем не менее родить ему двух сыновей и дочь. Но Али продолжал очень тяжело переживать потерю первенца. И вот подвернулся шанс вернуть сына. Как выглядит сейчас его мальчик, он ведь уже почти мужчина? Али представлял сына очень похожим на себя.

Что до Амиры, то пусть Абдалла только ее разыщет. А потом может и давиться своими предостережениями. Али имеет полное право наказать эту суку. Он сладострастно представил себе, как осуществит свою страшную месть.

Абдалла нажал кнопку магнитофона. Шеф разведки давно не слушал ту кассету, но после разговора с племянником решил сделать это.

— Да будет с тобой благословение Божие, принц.

— И с тобой, Тамер. Очень рад тебя видеть.

— И я, принц.

Это была запись разговора Али и Тамера Сибаи. Последний очень нервничал с самого начала беседы. Интересный тип, подумал Абдалла. Его все знали как брата Лайлы Сибаи, казненной за супружескую неверность. То было громкое дело. Тамер, как старший брат, бросил тогда в сестру первый камень.

Абдалла поджал губы в знак уважения к человеку, сумевшему взять на себя исполнение столь тяжкого долга.

— Прошу тебя, обойдемся без формальностей, ведь мы наедине. Называй меня Али.

— Как скажешь, пр… Али.

Уж кто-кто, а Абдалла знал, что у Тамера есть все основания нервничать. Настоящее этого человека было намного темнее его прошлого, Тамер был владельцем нескольких компаний; в его визитной карточке значилось, что он инвестор, но Абдалла знал о его наиболее прибыльных аферах в интересах ведущих европейских и американских фармацевтических корпораций.

— Окажи мне честь и выпей со мной кофе.

— Напротив, это будет честью для меня.

— Сейчас распоряжусь. Знаешь, несколько дней назад я вспоминал, как мы играли с тобой в детстве.

— Я даже представить себе не мог, что ты обо мне помнишь. Я-то, конечно, прекрасно тебя помню.

— И я подумал: «Что-то давно не видел я своего старинного друга Тамера». Ага, вот и кофе.

Абдалла перекрутил пленку вперед, пропустив болтовню за кофе, — по ремальскому обычаю не следовало сразу переходить к серьезным делам.

— …но знаешь ли, друг Тамер, как бы ни была велика радость нашей встречи, мне придется испортить ее плохой вестью.

— Плохой вестью?

— Надеюсь, ты не станешь наказывать за нее гонца?

— Конечно, нет.

— Очень хорошо, друг мой, тогда слушай: невольно я имел несчастье услышать, кто обесчестил твою сестру.

— Назови его имя, и он умрет.

Абдалла одобрительно покачал головой при этих словах. Что бы ни говорили о Тамере, он человек чести. Голос его на пленке перестал дрожать. Угодливости тоже как не бывало.

— Ах, друг мой, ты сейчас говоришь, как настоящий мужчина, каковым тебя знают все. Я и не ожидал услышать от тебя что-нибудь иное. Однако прости мне, если я скажу, что даже благородное мужество нуждается в закалке, так же, как нуждается в закалке огнем благородная сталь, иначе клинок в бою может оказаться ненадежным и предать своего владельца. Даже в делах такого рода не следует забывать об осторожности. Такой человек, как ты, должен действовать втайне, ибо за пределами аль-Ремаля могут не понять мотивы чести, которые движут тобой, а следует подумать и о своей репутации, и о добром имени королевства.

— Я благодарен тебе за заботу. Так кто этот человек?

— Малик Бадир.

Довольно долгое шипение пленки. Потом Тамер вновь заговорил.

— Я всегда думал, что это он.

— Правда?

Даже в записи можно было почувствовать искренность удивления Али. Абдалла еле сдержал смех: он-то прекрасно понимал, что происходило в резиденции племянника. Али придумал версию про Малика, надеясь склонить Тамера к действию, а тот сам очертя голову рванулся в драку. На допросах Абдалла не раз наблюдал такое поведение у обвиняемых.

— Да. Но теперь я знаю точно. Еще раз благодарю тебя.

— Не следует благодарить за то, что продиктовано долгом уважения и дружбы. Но я надеюсь, что ты понял мое предупреждение. Бадир теперь гражданин мира, и я прошу тебя не… навлечь позор на королевство.

— Я знаю только один способ разрубить этот узел, а что на уме у тебя?

— Так-так. Ты зришь в суть проблемы. Лично я думаю, что следует привлечь кого-нибудь, нанять, ну… хорошо заплатить. Прости, если это покажется тебе бестактным, но я слышал, что у тебя есть кое-какие связи на Корсике.

— У меня множество деловых контактов в разных частях мира.

— Конечно, конечно, еще раз прошу меня простить. Понимаю, что вмешиваюсь в сугубо личное дело. Но я иду на это только ради аль-Ремаля. И из этих соображений я готов заплатить любые деньги, чтобы… уладить дело с… посредником.

— Я ценю твою заботу, но она мне не потребуется. Я сам обо всем позабочусь.

— Поступай, как считаешь нужным, разумеется, ты свободен в выборе. Но если расходы покажутся тебе чрезмерными, не стесняйся обратиться ко мне за помощью. Кстати, я навел кое-какие справки, и это поможет тебе сэкономить время и силы на поиски нужного нам человека. Например, я знаю, что в данное время года Бадир живет с женой на юге Франции, и дважды в неделю они бывают в бистро, расположенном вблизи городка, где расположена их вилла. Его машину легко узнать — я дам тебе подробное описание, — а движение на дороге не слишком оживленное. Если там случится авария… Это, конечно позор, — акт возмездия во имя справедливости должен быть публичным, но я уже говорил: надо подумать и о престиже страны.

— Я все понял и еще раз от всего сердца благодарю тебя, Али Рашад. Я никогда не забуду твоего участия.

Абдалла выключил магнитофон. Всесильный министр легко мог себе представить, как все произошло: убийца входит в доверие к шоферу грузовика, поит его допьяна, потом направляет тяжелую машину на «мерседес», сворачивает шею пьяному шоферу и спокойно покидает место происшествия.

Делом жизни Абдаллы Рашада были тайны, иногда он раскрывал их, иногда долго хранил.

Этот секрет, помимо Абдаллы, знали еще по крайней мере три человека: смерть Женевьевы Бадир была следствием не несчастного случая, а тщательно спланированного убийства. Абдалла придержал эту тайну в интересах аль-Ремаля, но все может в одночасье измениться. Король на смертном одре, и трон наследует брат Али — Ахмад.

Практичностью Ахмад не уступал самому Абдалле, но был настолько рассудочен, насколько импульсивен был Али. Ахмад не испытывал к Малику Бадиру ни любви, ни ненависти. Он просто считал мультимиллиардера весьма полезным для королевства человеком. Возможно, Ахмаду стоит шепнуть о враждебности, которую испытывает к Малику Али, и сказать, что она, эта враждебность, подвергает опасности жизнь полезного для аль-Ремаля человека.

Ахмад будет очень признателен за такого рода информацию.

Что касается Али, то с ним тоже не следует порывать, по крайней мере до тех пор, пока Абдаллу не принудят употребить власть. Все, что теперь следовало сделать Абдалле, это обнародовать тайну местонахождения Амиры и Карима Рашад.

Карим

— Американцам не понять арабов. Их политика на Среднем Востоке — это политика банкротов. А их самоуверенность в вопросе, что лучше для нас, арабов, одновременно и лицемерна, и разрушительна. Все их так называемые мирные инициативы в лучшем случае будут иметь лишь временный эффект.

«Боже мой!» — подумала Дженна. Она никогда в жизни не слышала таких высокопарных речей, особенно в своем доме и от девочки-подростка.

Девочка была дочерью известного бостонского профессора и не менее известного египетского романиста Насера Хамида, и звали ее Жаклин. Жаклин Хамид была одноклассницей и близкой подругой Карима. Сын сидел рядом и жадно ловил каждое ее слово.

Вот и сейчас он согласно кивает головой, глаза его сияют от восторга и восхищения.

— Все так и есть. Даже ты не можешь этого отрицать, мама.

Это был уже откровенный вызов.

Как ответить? Дженна была не только решительно не согласна с Жаклин, но и находила подругу сына напыщенной, не терпящей возражений, невыносимой девицей. Но открыто высказать свое мнение — значит оттолкнуть сына, который, без сомнения, очарован и пленен маленькой темноволосой красавицей, ее кораллово-красными губами и пронзительными черными глазами.

— Я слушала лекции вашего отца о египетском феминизме, — сказала Дженна, оставив пока без внимания вопрос Карима. — В них много интересных сведений и фактов. Но я не понимаю, почему он не бьет тревогу по поводу возрождения в Каире обычая носить чадру, даже среди студенток университета.

— Возможно, вы не вполне представляете себе современное социально-религиозное движение в Египте, — чопорно ответила Жаклин. — Вы долго живете в этой стране, а Карим рассказывал, что воспитывались вы в Европе. Так что вы человек прозападной ориентации. Вы утратили свое египетское самосознание.

Дженна была шокирована. Хотя она знала, что Карим почти все свое свободное время проводит у Хамидов и постоянно цитирует то отца, то дочь, Дженна не была готова к дискуссии с Жаклин: аргументов под рукой у нее не оказалось.

Приняв молчание Дженны за согласие с ее замечанием, Жаклин пустилась в рассуждения о целесообразности арабских обычаев вообще и ношения чадры в частности.

— В консервативных странах, как, например, в аль-Ремале, у женщин такой высокий уровень защиты и уважения, который и не снится западным женщинам. Все, чего добился феминизм в Европе, это превращение женщин во второсортных мужчин. Я не уверена, что мне это нравится.

Дженна почувствовала, что кровь стынет у нее в жилах. Как же глупы бывают молодые люди и как опасны, особенно когда воображают, будто знают ответы на все вопросы. Неужели эта суперпривилегированная девушка не понимает, как она счастлива? Не понимает, какое это блаженство — иметь право открыть рот и сказать то, что тебе заблагорассудится? Она просто не представляет, что за подобное вольнодумство она могла бы быть наказана, а то и убита в тех самых консервативных странах, которые вызывают у нее такое восхищение.

— Думаю, что жизнь в странах, подобных аль-Ремалю, далеко не так романтична, как вы себе представляете, — спокойно произнесла Дженна. — Женщинам запрещено водить машину, и вообще они не имеют права путешествовать без сопровождения брата или мужа. У женщин нет никаких гражданских прав, и требуется разрешение мужчины на любое мало-мальски важное действие!

На Жаклин это замечание не произвело ровным счетом никакого впечатления.

— Я думаю, что так называемые гражданские права не слишком важны в таких странах, как аль-Ремаль, — безапелляционно заявила она.

— А как насчет права на жизнь? — Дженна непроизвольно повысила голос. — Как вы отнесетесь к тому, что брат пятнадцать раз в ярости выстрелил в свою молодую сестру только потому, что она не отвечала его представлениям о женской скромности? Или что вы скажете о женщине, насмерть забитой своим мужем только за то, что она осмелилась попросить у него развода? Как вы думаете, такие права важны?

Карим и Жаклин изумленно уставились на Дженну. Карим был, без сомнения, потрясен ее выстраданной ночами запальчивостью.

— Кажется, вы слышали несколько сенсационных историй об аль-Ремале, — констатировала Жаклин. — А вы сами там когда-нибудь были?

— Я… Я много читала об арабском мире, живя здесь, — потухшим голосом ответила Дженна, стараясь избежать следующего прямого вопроса.

— Читать и жить — это совсем разные вещи, — хмыкнула Жаклин, снова обретая былую уверенность. — Большинство статей и книг о Среднем Востоке написаны западниками. Они понятия не имеют о наших ценностях, о нашей восточной душе.

— Я согласна, что некоторая слепота по отношению к другим культурам присутствует, причем с обеих сторон. Не хотите еще чаю, Жаклин? Или кофе? — Кажется, настало время проявить мудрость и прекратить дебаты. Дженна испугалась, что может наговорить лишнего, тем более что Жаклин не собиралась прислушиваться к доводам западницы с атрофированной восточной душой. Что касается Карима, то он настолько увлечен девушкой, что, не задумываясь, примет участие в любом джихаде, затеянном черноокой красавицей.

— Она хороша, правда, мам? — спросил Карим, проводив Жаклин до дома.

— Она… она очень интересная юная девушка.

— А ее отец… он просто блистателен. Он так много знает о Египте! И он очень тобой интересуется. Я пообещал ему, что как-нибудь мы соберемся все вместе. Держу пари, он знает многих из тех, с кем ты росла. Это же просто здорово — узнать, как они живут сейчас.

Дженна непроизвольно сделала кислую мину. Чего ей хотелось меньше всего на свете, так это болтать о том о сем с Хамидом. Сколько еще она может лгать? Сможет ли она выдумать несуществующих родственников и знакомых? К тому же сочинять придется так, чтобы убедить людей, прекрасно знающих страну, которую ей придется выдавать за свою родину. Что будет, если ее уличат во лжи? Что?

Мысленно Дженна прокляла тот день и час, когда Карим познакомился с Жаклин. Хотя если быть честной, то нельзя не признать, что взаимное притяжение молодых людей было не просто игрой гормонов в крови. Карим и Жаклин были внутренне очень близки, во-первых, в силу своего арабского происхождения, а во-вторых, их объединяло чувство потери. Карим искренне считал, что его отец мертв, а Жаклин уже много лет не видела матери. Ее мать, американка, студентка выпускного курса, влюбилась в своего профессора и вышла за него замуж. Но со временем Хамид приелся молодой женщине, и в один прекрасных день она ушла от мужа. Поговаривали, что она живет с каким-то телепродюсером в Австралии.

Несомненно, это обстоятельство сыграло свою роль в той горечи, с какой Жаклин отзывалась о западниках и феминистках. В психотерапии такие факторы являются определяющими. Но Жаклин не была пациенткой Дженны, а бессменной подругой и спутницей Карима. Это была постоянная головная боль Дженны.

Увлечение Карима дочерью профессора было не единственным признаком начавшегося возмужания и превращения мальчика в мужчину. У него начал ломаться голос и испортился характер. По мере роста костей и мышц Карим начал задавать неудобные вопросы, впадал в меланхолию, бунтовал и спорил по любому поводу. Это было типичное для подростка поведение, но Дженне оно тоже доставляло хлопот.

Однажды ночью раздался телефонный звонок. Звонили из приюта для потерпевших женщин, где Дженна работала на общественных началах.

— Неприятность с Табеттой Коулмен, — сообщила телефонистка приюта. — Ее арестовали или, во всяком случае, задержали. Какая-то темная история.

Дженна сразу вспомнила свою бывшую клиентку, молодую женщину, которая не показывалась в приюте уже несколько месяцев.

— Что с ней случилось?

— Она стреляла в своего мужа.

— Он убит?

— Нет, пуля попала в ногу. Я навела справки — его жизнь вне опасности.

— Но почему она стреляла? Я имею в виду обстоятельства происшествия. Последнее, что я о ней слышала, — это то, что она оставила мужа.

— Она рассказывает, что он пришел домой пьяный и потребовал впустить его. Она позвонила по девять-один-один, но он сумел сломать дверь до приезда полиции. Женщина схватила пистолет — она не сказала, откуда у нее оружие — и выстрелила через дверь. Утверждает, что просто хотела его напугать.

— Это похоже на самозащиту.

— Не знаю. Как я уже сказала, Коулмен что-то темнит. У меня такое впечатление, что у нее не было разрешения на хранение оружия.

— У нее есть адвокат?

— Табетта просит, чтобы приехали именно вы.

— Конечно, конечно, я приеду. В каком она полицейском участке?

Дженна повесила трубку, подняла голову и увидела стоявшего рядом Карима. Он, несомненно, слышал конец разговора.

— Что случилось?

Она вкратце рассказала сыну о происшествии.

— Мама, ты веришь в добро и зло?

— Да, конечно, а что?

— Но как же получается, что ты помогаешь людям, преступившим закон?

В начале своей практики Дженна сама не раз задавала себе этот вопрос. Отвечая на него, она вспоминала слова Филиппа: настоящий врач должен быть гуманен, терпим и никогда не судить, а стараться помочь.

— Мама!

— Прости, я как раз обдумываю ответ. Не мое дело делить людей на добрых и злых, правых и виноватых. Я обязана облегчать человеческие страдания.

Карим скорчил такую гримасу, словно мать была школьницей, не знающей урока.

— А как же тогда быть с матерью Джоша? Она же вроде твоя подруга. Ты говорила, что хочешь ей помочь, но с тех пор ты ее даже ни разу не видела.

Слова сына задели Дженну, она сама не раз корила себя за это.

— Не все так просто, Карим, — произнесла она наконец, желая, чтобы сын понял ее. — У отца Джоша очень серьезные проблемы. Если ему не оказать помощь, он сам не справится со своей болезнью, она станет еще тяжелее. Ты знаешь, что он избил Каролину, и это может повториться. Я хотела помочь им, но Каролина… ну, она не хочет признаться самой себе, что нуждается в помощи.

— Так ты считаешь, что она должна просто взять и оставить своего мужа? — В тоне Карима слышались и любопытство, и презрение.

— Я же сказала тебе, что не все так просто. — Почему ей приходится постоянно оправдываться и почему сын в последнее время встречает в штыки все ее поступки? — Я думаю, что ей надо защититься самой. Вернуть себе самоуважение. Ведь не будет ничего хорошего ни для нее, ни для ее сына, если ее убьют, правда?

Кажется, она становится занудой. Неприязненный взгляд Карима напоминал ей выражение лица Али.

— Я ненадолго, — пообещала Дженна, надевая плащ и беря сумочку. — Вот деньги на пиццу.

Карим молча взглянул на банкноты и, повернувшись, пошел в свою комнату.

Спеша по улице в поисках такси, Дженна не могла избавиться от знакомого чувства крушения всех надежд. Она опять совершила ошибку, но когда и какую? Было такое ощущение, что ее маленького мальчика пожирает какой-то злобный, враждебный ей чужак, а она, мать, ничего не может с этим поделать. «Будь довольна тем, что у тебя есть», — подумала Дженна. Карим отлично учится и прекрасно, играет в футбол. По сравнению со многими другими родителями она может считать себя счастливой. Но все равно Дженну снедала тоска по тем временам, когда сын считал ее безгрешной.

— Так вот вы какая, Дженна Соррел! Очень рад наконец с вами познакомиться!

— Я тоже очень рада вас видеть, профессор Хамид.

— Пожалуйста, называйте меня просто Насер.

Жаклин, как выяснилось, была точной копией своего отца.

Профессор был довольно привлекателен — чего стоили его огромные темные глаза, которые многим женщинам кажутся очень «душевными». В то же время в его внешности и выражении лица было что-то подобострастное и заискивающее, более приставшее уличному торговцу, нежели ученому.

— Боюсь, что мне нечего рассказать о себе.

— Я вам не верю. Мой друг Нагиб Махфуз однажды сказал, что за каждым красивым женским лицом скрывается интересная история. А ваша история должна быть просто захватывающей.

— Вы слишком добры ко мне.

Конечно, знакомством с Нагибом Махфузом, известным каирским писателем и нобелевским лауреатом, можно было гордиться, но комплимент Хамида стоил бы большего, не упомяни он небрежно имени знаменитости.

— Вам нравится наш скромный махраджан?

— Он просто чудесен, — искренне ответила Дженна.

Дженну охватила глубокая ностальгия. Когда они с Каримом вошли в здание, где проводился праздник, от звуков живого арабского языка на душе у нее стало необычайно тепло, а дразнящие ароматы жареной баранины, острых специй и корицы пробудили, казалось, навсегда уснувшие ощущения.

Даже преувеличенное внимание профессора Хамида ее не раздражало, настолько оно было к месту.

— Вы и сами, как я вижу, прекрасная повариха, — похвалил Хамид принесенные из дома Дженной адас-бис-рус и рус-бель-шагия.

— Это вам, должно быть, мой сын наговорил. — Дженна бросила на Карима испепеляющий взгляд. Она действительно готовила для сына блюда, которые якобы в детстве ела дома в Египте. Делала это Дженна, чтобы сблизиться с Каримом, увлеченным арабскими обычаями. Из тех же соображений она купила в маленьком магазинчике на окраине две кассеты с песнями Асмахан и Абдула Вахаба.

Эти ее действия пришлись по вкусу Кариму и, когда профессор Хамид пригласил их на махраджан, одним из организаторов которого он был, Дженна не смогла найти предлога для отказа.

— Это хорошо, что мальчик хочет знать о своем происхождении, — говорил Хамид. — Расскажите мне кое-что о себе, кто знает, может быть, у нас отыщутся общие знакомые и друзья.

— М-мм, — промычала вместо ответа Дженна, демонстрируя полное наслаждение едой, она куском питы собирала с тарелки хуммус и таббулех и с видимым удовольствием отправляла аппетитные куски в рот. Именно так учили ее есть в детстве.

Дженна поймала на себе пристальный взгляд Карима.

— Что ты так смотришь? — спросила она. — Что-то не так?

— Нет, ничего, — ответил мальчик. — Просто я никогда не видел, чтобы ты за столом обходилась без ножа и вилки.

— Ты что, никогда не видел, как я ем гамбургер или пиццу?

— Я хочу сказать…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но, когда приезжаешь в Рим, как говорится…

— Вы просто очаровательно едите, — вмешался в разговор Хамид. — Просто восхитительно.

Дженна подняла голову от тарелки и увидела, как Карим и Жаклин обменялись заговорщическими улыбками. Ну нет, — чуть было не произнесла она вслух. Профессор Хамид действительно становился опасен, но совсем не в том, чего так боялась Дженна.

К счастью, разговор прервался, так как на импровизированной сцене начался концерт популярных арабских певцов и музыкантов.

Но когда музыканты сделали перерыв, Хамид возобновил свои попытки очаровать Дженну.

Подыгрывая профессору, она старалась быть любезной, но не приторной, любезной, но не многообещающей. По счастью, Хамид больше не возобновлял попыток вызнать у Дженны всю ее подноготную, видимо, то был просто хорошо разработанный тактический маневр.

Нет, профессор говорил сам, рассказывая о своих египетских друзьях и о тамошних достопримечательностях. Дженна изо всех сил старалась не морщиться, слушая, как Хамид расточает красноречие, рассказывая о «декадентском очаровании» Александрии и о «мистическом величии» Саккары. Дженне стало любопытно, почему, собственно, Хамид последние двенадцать лет своей жизни безвыездно прожил в Америке.

Когда профессор отлучился в буфет, подошедший к матери Карим прошептал:

— Он хорош, правда, мам? По-моему, ты ему нравишься.

— Н-ну, — засмеялась Дженна. «Внимание, — сказала она себе мысленно, — будь очень осторожна, Карим любит этих людей».

Снова заиграла музыка, теперь это были народные танцевальные мелодии. Карим взял Жаклин за руку и повел ее в середину зала. Дженна изумленно наблюдала, как молодые люди возглавили поток желающих потанцевать дабку — народный хоровод.

— Набила, это ты? — окликнула Дженну женщина, сидевшая за соседним столом.

— Простите, что вы сказали? — переспросила Дженна. Ее охватила паника, хотя она представления не имела, кто такая Набила.

— Набила Аджами, — повторила женщина, которая, похоже, была ровесницей Дженны. — Из Хомса. Меня зовут Фадуа Каббаш. Мы же росли вместе, ты что, не помнишь?

— Нет, — запротестовала Дженна, — нет, вы ошибаетесь. Я родом из Египта и никогда не бывала в Сирии. Простите, мне очень жаль, но это так.

По виду женщины можно было сказать, что ответ Дженны не убедил ее. Фадуа восприняла как личную обиду тот факт, что Дженна никогда не была ее соседкой. Повернувшись к группе смеющихся и жующих людей, женщина начала что-то с жаром им рассказывать, изредка указывая рукой на Дженну.

Хотя Дженна знать не знала никакой Набилы, былой страх снова выполз из тайников ее души, точно хищный и страшный ночной зверь. Ей стало душно. В зале было многолюдно, замкнутое пространство давило на плечи, стесняло дыхание. Выбравшись из толпы, Дженна укрылась в прохладном безлюдном коридоре. Потом из ее глаз сами собой потекли слезы. Она навсегда останется беглянкой. Ей придется всегда опасаться самых невинных вопросов, ведь хотя она и не была Набилой, но и Дженной Соррел она тоже не была. Уже не в первый раз она подумала о том, что сталось бы с ней, сдайся она на милость судьбы и останься в аль-Ремале. Но Карим? Лучше ли ему от того, что лишен жизни, которую заслужил по праву рождения?

— Остановись, — укоризненно сказала себе Дженна. Она не потерпела бы от своих пациентов такого нытья и жалости к себе, так почему же позволяет такие вещи себе? «Делай, что можешь, Дженна. И надейся, что это лучшее, что ты можешь сделать».

Трейвис

Казалось, даже знаменитая журналистка Сандра Уотерс подавлена величиной судна, по палубе которого она шла в сопровождении телеоператора.

— Длина яхты «Джихан» триста футов от бушприта до кормы, — рассказывала Сандра. — Цена? Сорок миллионов долларов. Еще тридцать миллионов ушло на отделку и украшения. Сложите все это вместе, и вы получите самое роскошное частное судно в мире — плавучий дворец наслаждений с собственным кинотеатром и фильмотекой, прекрасным салоном и посадочной площадкой для вертолетов.

Пошли кадры — яхта в открытом море.

— Пятьдесят роскошных кают и экипаж численностью шестьдесят человек. Без дозаправки горючим «Джихан» может покрыть расстояние в восемьдесят пять тысяч миль, то есть один раз пересечь Тихий океан или дважды Атлантический. Опреснители вырабатывают из морской воды десять тысяч тонн питьевой воды в сутки. В шести огромных холодильниках имеется трехмесячный запас пищи.

На экране вновь появилась Сандра, входящая в каюту.

— Но самое потрясающее, что есть на этом судне, — воскликнула Сандра с восторгом торговца недвижимостью, — это ванные и туалеты. Вот, например, этот унитаз в форме раковины морского гребешка выполнен из цельного куска оникса. Арматура сделана из чистого золота. А это, — камера рывком переместилась к противоположной стене, — ванна из белого оникса. Арматура здесь из китайского жадеита, есть даже два водопада.

Уотерс открыла дверь в еще более роскошную каюту — настоящий гостиничный номер-люкс.

— Посмотрите, здесь решетчатый потолок, обшитый вязом, двери снабжены электронными замками повышенной секретности. Ванна с горячей водой. Восьмифутовая круглая кровать.

Салон воспроизводит номер в гостинице «Плаза Атене». И многое, многое, многое другое. Все здесь принадлежит владельцу этого маленького скромного суденышка — Малику Бадиру.

— Добрый вечер, Сандра, — чуть самодовольно произнес Малик, поднимаясь навстречу гостье. — Добро пожаловать на борт «Джихан».

Может быть, подвело освещение, но Дженне не понравился вид брата: усталое лицо, под глазами темные круги. Но оставались знакомая с юности улыбка и живость, с которой Малик отвечал на вопросы Уотерс.

— «Джихан» спущена на воду в прошлом году. Говорят, что празднество по этому поводу продолжалось целую неделю. Это правда?

— Да, так и было. Кажется, некоторые гости до сих пор здесь.

— Говорят также, что хозяйкой того праздника была…

— Не буду отрицать. — Не было нужды упоминать имя разведенной кинозвезды, с которой в последнее время встречался Малик. Эту историю, без сомнения, знали все телезрители.

— И вы до сих пор…

— О, мы довольно часто встречаемся. Мы друзья, возможно, очень хорошие друзья.

— Но есть ли у вас еще… друзья?

Малик усмехнулся.

— К счастью, закон не запрещает наслаждаться обществом красивых женщин. В противном случае я оказался бы под арестом даже за ваш визит сюда, Сандра.

Простецки улыбнувшись, Сандра Уотерс задала следующий вопрос:

— Но в вашей жизни не появился тот единственный человек, который?..

— Среди моих знакомых много единственных и неповторимых. Но вы, Сандра, видимо, хотите спросить, не собираюсь ли я жениться? С сожалением должен ответить, что нет. Никто не сможет заменить мне погибшую любимую жену.

Очень деликатно тележурналистка напомнила зрителям об автокатастрофе, в которой погибла Женевьева.

— Потом, насколько я знаю, разыгралась еще одна трагедия, — сказала Сандра. — Вы были ранены при попытке похищения вашей дочери, потеряли руку.

Дженна похолодела. С самого начала передачи она думала, что Малик просто небрежно накинул пиджак на плечи, но, приглядевшись, поняла, что левый рукав пуст.

— …мне сказали, что рана неопасна, — говорил между тем Малик, — но была сильно задета кость. Потом начались осложнения и заражение крови. Ничего не оставалось, кроме как ампутировать руку.

«Боже мой, — подумала Дженна. — Как такое могло случиться и почему я ничего не знаю?»

— Можете ли вы сказать, что ваше благосостояние, ваше несметное богатство имеют и отрицательную сторону? — спросила Сандра, дружески коснувшись правого плеча Малика.

Дженна, не задумываясь, отдала бы свою руку, лишь бы сейчас хоть на мгновение поменяться местами с Уотерс.

Малик, не отвечая, пожал плечами.

— Теперь я хочу спросить вас еще об одной, не вполне приятной стороне вашей жизни, — продолжала Сандра. — Ходят упорные слухи о том, что вас обвиняют в нарушении французского закона о шпионаже, Имеется в виду ваше участие в сделке по продаже реактивных истребителей «Мираж» в страны третьего мира. Говорят, что при вашем посредничестве партия этих самолетов была продана в королевство аль-Ремаль.

Этого Дженна тоже не знала.

— Это недоразумение, — ответил Малик, — которое вскоре выяснится.

— Простое недоразумение?

— Конечно.

— А поподробнее?

— Я уже сказал: скоро все разъяснится само собой.

Дженна так внимательно смотрела на экран, что не заметила, как в комнату вошел Карим.

— Ты его знаешь? — наигранно равнодушным тоном спросил сын. — Малика Бадира?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю. Просто ты так внимательно на него смотришь. Я подумал, может быть, вы когда-то встречались?

— Неужели он похож на человека, с которым я могла бы когда-то встречаться?

— Да нет, я просто спросил.

Два дня Дженна молча переживала по поводу неприятностей своего брата. Могла бы поинтересоваться его делами и раньше, тогда знала бы о Малике больше, чем он сам говорил о себе по телевизору. Наконец Дженна решилась, не откладывая, позвонить Лайле. Со времени их последней встречи Дженна разговаривала с племянницей лишь несколько раз, потом их связь прервалась. Племянница была в этом не виновата, ведь Дженна сама разорвала их приятельские отношения под глупым, надуманным предлогом. Да и кроме того, у Лайлы наверняка были более интересные дела, чем общение с малознакомой женщиной.

Казалось, Лайла нисколько не удивилась звонку Дженны.

— Как вы поживаете? — спросила племянница.

— Отлично, отлично. А ты? Как тебе Колумбийский университет?

— Мне здесь очень нравится.

— Подожди… ты сейчас на первом курсе?

— Нет, на третьем.

— Понятно. А как поживает твой отец? — как можно более небрежно поинтересовалась Дженна. — Не хочу показаться любопытной, но о нем ходит множество слухов…

— Вы имеете в виду передачу Сандры Уотерс?

— Ну… да.

— Об этом не стоит беспокоиться. Нет ничего на свете, с чем не смог бы справиться мой отец. У него много врагов, вы же понимаете. Они и начали копать всю эту грязь. Но он с этим справится. Отец сам сказал мне, что все будет в порядке.

Дженне показалось, что она слышит голос самого Малика, Уверенный, даже несколько вызывающий. Куда только подевался тот застенчивый парнишка из аль-Ремаля, который покинул родину, чтобы спасти себя и свою дочь? И все же, подумала Дженна, Сандра Уотерс кое в чем права. Есть вещи, которые нельзя купить ни за какие деньги. Женевьева мертва. А Лайла? Не была бы она счастливее, веди она жизнь простого человека и имей обыкновенного отца?

Разговор закончился взаимными обещаниями обязательно встретиться, но по голосу Лайлы Дженна поняла, что мысли девушки витают где-то очень далеко: о ком она думала? О друге? Дженна попыталась представить себе, как относится Малик к тому, что его маленькая дочурка превращается во взрослую женщину. Не унаследовала ли дочь юношеский максимализм и бунтарство отца? При этой мысли Дженна улыбнулась.

Игра случая. Не более, чем везение.

Дженна была готова отказаться от участия в конференции, хотя числилась там в докладчиках.

У нее просто нет времени, убеждала она себя, лететь на уик-энд в Пуэрто-Рико — слишком много накопилось работы.

Как ни странно, но ехать на конференцию убедил ее Карим.

— У всех моих знакомых, — заявил он, — родители не гнушаются отдыхом. А ты никогда не отдыхаешь. Тебе нужно развеяться, мам, даже если для этого придется просто валяться на пляже в окружении других бездельников.

Карим настаивал совершенно бескорыстно: ему не нужна была свободная квартира на уик-энд. Сам мальчик собирался провести его на вилле профессора Хамида.

— Может, ты и прав, — признала Дженна. В последнее время, даже загруженная работой и поглощенная беспокойством за Малика — а может, это и было причиной, — она чувствовала, что ее жизнь словно остановилась. Тропический пляж в такой ситуации выглядел весьма заманчиво.

Усаживаясь в бизнес-классе самолета, она подумала было просмотреть материалы к докладу, но потом решила, что знает тему, как свои пять пальцев, поэтому лучше расслабиться и насладиться ничегонеделаньем. На конференции придется присутствовать не больше нескольких часов. Остальное время в ее полном распоряжении.

Приятную полудрему прервали звуки низкого мужского голоса и женский смех. Дженна открыла глаза. Стюардесса заботливо обхаживала мужчину, которого посадила рядом с Дженной. Это был худощавый субъект, покрытый темным грубым деревенским загаром, его светлые волосы были основательно побиты сединой.

— Вам принести журнал? — заметно волнуясь, спрашивала между тем стюардесса. — Или, может, хотите что-нибудь выпить?

— Э, голуба, когда-то я обещал своей мамочке, что никогда не буду пить раньше полудня. Но чего только я не наобещал в детстве. Так как насчет «Кровавой Мэри», когда поднимемся в воздух?

Девушка рассмеялась, словно услышала самое остроумное на свете замечание.

«Вот так, — подумала Дженна, — и ловятся на удочку женщины».

— Трейвис Хэйнс, мэм, — растягивая слова, произнес сосед и повернулся к Дженне в явном ожидании, что в ответ она назовет свои имя.

— Дженна Соррел, — ответила она, постаравшись, чтобы ее голос прозвучал как можно холоднее.

Но мистер Хэйнс, казалось, этого не заметил.

— У вас красивое имя, — сказал он.

Когда табло «Пристегните ремни» погасло, стюардесса принесла Хэйнсу выпивку.

— Вы не дадите мне автограф? — умоляюще произнесла девушка. Дженна до сих пор думала, что так хлопать глазами можно только в комедиях положений.

Трейвис Хэйнс черкнул требуемый автограф на салфетке.

— Может быть, эта леди тоже хочет выпить или закусить? — многозначительно произнес Хэйнс.

— Нет, нет, благодарю вас, — сказала Дженна стюардессе.

— Спасибо, вам мистер Хэйнс, — проникновенно сказала стюардесса и пошла к другим пассажирам.

— Я старое ископаемое, — проговорил Трейвис, обращаясь к Дженне. — Что-то вроде «харлей-дэвидсона». Ты, может, сам и не хочешь мотаться на мотоцикле, но чертовски приятно, что их еще делают.

Дженна против воли улыбнулась. То, что в устах другого мужчины прозвучало бы вызывающе и даже агрессивно, в исполнении Трейвиса было совершенно невинным и даже забавным. Кто же этот очаровательный человек, говорящий с таким дремучим южным акцентом, что поначалу Дженна понимала его с великим трудом?

— Она определенно очень высокого мнения о вас лично, — заметила Дженна, глядя вслед девушке.

— Издержки профессии, — ответил Трейвис.

— Кто же вы по профессии? — Господи, она что, и вправду хочет это знать?

— Иногда я вылезаю на сцену и начинаю выть дурным голосом, но многие считают, что это народная музыка — кантри, старые деревенские песенки. Однако я не рассчитываю на то, что меня знают на каждом углу. Многие вообще обо мне никогда не слышали, и это в порядке вещей, — заверил ее Хэйнс, хотя Дженна и не собиралась извиняться за свое невежество. — Я исчез с глаз публики как раз тогда, когда дело шло к тому, что я стану всеамериканской знаменитостью.

— Правда? И почему, вы думаете, это произошло? — В Дженне проснулся профессиональный интерес. Кроме того, самоуничижительный тон человека, как это ни странно, очень ей нравился. Этот мужчина сильно отличался от привычных бостонцев. Именно таких называют «старая американская косточка»

— Будь я проклят, если я вообще что-нибудь думаю. Но мой чертов агент имеет на это свою точку зрения. Не скажу, что она мне льстит.

— Что же говорит ваш чертов агент?

— Раньше он обычно говорил, что я просто дурак, и все. Потом он стал ходить на сеансы «психотренинга» и заявил, что я страдаю боязнью успеха.

— И вы в это поверили? — спросила Дженна, гадая, что за отношения связывают Трейвиса с его агентом.

— Не могу сказать, чтобы на все сто процентов. Иначе я не вернулся бы на сцену в девятый или десятый раз.

— То есть если бы вы боялись, то не стали бы возвращаться? — уточнила Дженна.

— Что-то вы задаете слишком много вопросов. Чем вы, собственно говоря, занимаетесь в жизни? — поинтересовался Трейвис.

— Я психолог. — Она вдруг с удивлением поняла, что произнесла это извиняющимся тоном.

Он широко улыбнулся, серые глаза заискрились забавным изумлением.

— Вот влип, будь я проклят! Всегда открываю рот невпопад. Итак, док, вы решили махнуть на меня рукой?

В ответ Дженна только молча улыбнулась.

— Ладно, не хотите отвечать на этот вопрос, я попробую задать следующий. Как вы смотрите на то, чтобы пойти сегодня на мой концерт в «Хилтоне»? Место в ложе и шампанское за мой счет — в общем, все тридцать три удовольствия.

Дженна затихла в изумлении. Давно, очень давно никто не назначал ей свиданий. Долгие годы она всем своим видом и поведением отбивала у мужчин охоту флиртовать или заигрывать с ней.

— Я буду очень занята, — ответила Дженна с вежливой улыбкой. — Не знаю, найду ли я время для концертов.

Но она недооценила настойчивость Трейвиса. Не успели подать обед, как он буквально вырвал у Дженны согласие посетить его девятое или десятое возвращение на сцену. К концу полета Дженна успела в общих чертах познакомиться с биографией своего соседа. Оказалось, что ему сорок один год, хотя выглядел мистер Хэйнс значительно моложе. Петь начал с двенадцати лет. «За деньги, — уточнил он, — а для собственного удовольствия — так почти с пеленок». Несмотря на то, что Трейвис никогда не был звездой первой величины, он сумел все же заработать кучу денег, которые ухитрился потратить неизвестно на что, потом заработал еще и снова потратил.

— Наверно, я делаю это, чтобы не охладеть к работе, — объяснил он, и Дженна решила, что, видимо, он прав.

«Неужели это делаю я?» — мысленно поразилась Дженна, подхватив вместе со всем залом отеля «Хилтон» очередную песню Трейвиса «Ты мое солнышко». Амира Бадир этого не сделала бы никогда, а с Дженной Соррел такое случилось впервые в жизни. До сих пор она не могла позволить себе роскошь побыть глупой и легкомысленной, тем большее удовольствие получала она теперь от каждой минуты незатейливого кантри-шоу.

Представление вообще доставило ей огромное наслаждение. Танцоры в костюмах, покрытых дешевыми блестками, посредственный фокусник и даже косноязычный чревовещатель. Дженна испытывала невыразимое блаженство от многозначительных взглядов, которые бросал на нее Трейвис, когда пел, от восторженного визга его поклонниц. Дженна не могла скрыть от себя, что польщена, когда в конце вечера Трейвис представил ее присутствующим, крикнув на весь зал: «Это моя хорошая знакомая из Баа-стона!»

Источая бесхитростную искреннюю радость, он потащил «хорошую знакомую» на импровизированную вечеринку и в холле отеля, где до хрипоты пел перед обалдевшими от счастья поклонниками своего таланта. Устав от пения, Трейвис взял Дженну за руку и повел ее в казино, уговорив попытать счастья в рулетке и в картах.

Все было не так, как с Али в Монте-Карло или в Лондоне. Трейвис воспринимал игру как развлечение для впавших в детство взрослых. Проигрывая, он стонал и заламывал руки в деланном горе, а выигрывая, вопил от восторга и угощал выпивкой всех присутствующих.

— «Неужели это и правда я?» — еще раз подумала Дженна позже, лежа в объятиях Трейвиса.

Можно ли было вообразить более несуразную парочку? Но разница между ними не играла никакой роли, когда они перед рассветом гуляли по пляжу, купались в лучах восходящего солнца и целовались, прежде чем уснуть на широкой, поистине королевской кровати Хэйнса.

Все время слишком короткого пребывания Дженны в Пуэрто-Рико Трейвис ухаживал за ней так, как никто и никогда за ней не ухаживал. Цветы, комплименты и искренний смех — таким запомнила Дженна этот уик-энд. Днем он баловал свою подругу так, как балуют американских тинейджеров, а по ночам бывал страстен и невероятно нежен. И хотя спать Дженне почти не пришлось, она чувствовала себя свежей и помолодевшей.

Когда настало время ее отъезда, возникла неловкость. Было ли это началом серьезных отношений? Просто игрой? Чего она ждала и хотела от Трейвиса?

Расстались они в аэропорту. Хэйнс должен был пробыть в Сан-Хуане еще неделю, а потом, согласно контракту, лететь в Лос-Анджелес.

— Я хочу увидеться с тобой еще раз, — торжественно объявил он.

Дженна кивнула и дала ему свою визитную карточку.

На прощание они крепко расцеловались.

Во время обратного полета все происшедшее за последние два дня показалось Дженне сном, неправдоподобно далеким от той реальности, к которой она возвращалась. Как объяснить Кариму появление Трейвиса? Да и понимает ли она сама, что с ней случилось? Ясно было только одно: Трейвис стал для Дженны пресловутым «глотком свежего воздуха», оживившим ее монашескую жизнь.

Пришлось подумать, как подготовить сына.

— Я чудесно провела время, — сказала она Кариму. — Пуэрто-Рико — восхитительное место.

— Угу, — согласился сын.

— Я познакомилась со множеством прекрасных людей.

— Это хорошо.

Но как оказалось, особенно волноваться не стоило. Трейвис объявился только через полтора месяца.

— Я даю два концерта в Торонто, — Хэйнс начал без вступлений и извинений, словно они расстались пару дней назад, — а потом два в Бостоне. Я бы хотел прийти к тебе в гости, если ты не возражаешь.

— Хорошо, — ответила Дженна, так и не разобравшись, возражает она или нет.

Она снова попыталась подготовить Карима, сказав, что в конце недели собирается пообедать с другом.

— Его зовут Трейвис Хэйнс.

— Друг? Ты собираешься обедать с мужчиной? Когда же все это произошло?

— Ничего такого не произошло, — парировала Дженна, стараясь держать себя в руках. Может быть, сын сознательно поддразнивает ее, но его собственническое отношение к ней живо напомнило женщине его отца.

Трейвис приехал вечером в пятницу в своем сценическом костюме: в белой шелковой ковбойской рубашке, украшенной камушками горного хрусталя. Карим и Жаклин в это время на кухне делали попкорн. Представляясь, Карим нахмурился, Жаклин криво ухмыльнулась.

— У меня для тебя подарок, дорогуша, — произнес Трейвис и вручил Дженне большой сверток в яркой оберточной бумаге.

— Ой, ну зачем ты это делаешь? — Дженна залилась краской. Развернув пакет, она обнаружила такой же ковбойский костюм, как у Трейвиса. Она еще раз попеняла ему за подарок, избегая смотреть в глаза Кариму и Жаклин.

Задержавшись в квартире ровно настолько, насколько того требовали приличия, Дженна утащила друга на улицу. Вдали от укоризненных взглядов она расслабилась настолько, что с удовольствием поела мидий в Норт-Энде и выпила кофе в отеле, где остановился Трейвис. Правда, расслабилась Дженна не настолько, чтобы решиться на большее.

— Я не могу, — сказала Дженна. Она даже не испытывала особого сожаления. — То, что было уместно в Пуэрто-Рико, вряд ли возможно в Бостоне. Карим меня не поймет.

— Если так, то придется понять мне, — протяжно ответил Трейвис, и Дженна поцеловала его за это.

— Он тебе не пара, — безапелляционно объявил на следующее утро Карим. Он был так похож на строгого родителя, что Дженна, не будь она так разозлена репликой сына, наверняка бы расхохоталась.

У мальчика совершенно нормальная реакция. Карим никогда не думал, что ему придется делить свою мать с другим мужчиной. Чтобы это понять, не обязательно иметь ученую степень по психологии.

Но когда Трейвис позвонил Дженне еще несколько раз, стало ясно, что возражения Карима вызваны совсем другими соображениями.

— Если тебе очень нужно встречаться с мужчиной, почему ты не выбрала для этого араба? Ты что, стыдишься своего происхождения?

— Я не искала мужчину для встреч, — терпеливо начала объяснять Дженна. — Просто в самолете я встретила очень хорошего человека. И вообще, тебе не кажется, что я имею право на личную жизнь?

В ответ Карим одарил ее испепеляющим взглядом. Дженна ужаснулась: ей показалось, что она видит перед собой Али.

Распорядок жизни Трейвиса и его врожденная склонность к бродяжничеству мешали постоянному присутствию артиста в жизни Дженны, и, по правде говоря, это ее вполне устраивало. И хотя в их отношениях не было эмоциональности, присущей отношениям Дженны с Филиппом, все же Трейвису удалось ее вывести из добровольного самозаточения. Он научил Дженну играть, смеяться, сбрасывать напряжение, подшучивать над собой и жизнью, короче, быть молодой. Когда Дженна как-то заметила, что их любовь урывками напоминает ей работу с неполной занятостью, он написал песню «Любовник на полставки» и посвятил ее Дженне.

«Бадир оштрафован. Дело о «Миражах» закончено» — гласил заголовок в «Уолл стрит джорнел».

После нескольких месяцев выявления и разоблачения сомнительных махинаций международных банков и перетряхивания грязного белья нескольких высокопоставленных европейских чиновников расследование деятельности Малика закончилось. Результатом явилось то, что несколько мелких бюрократов были вынуждены подать в отставку. Бадир же, если не считать огромного штрафа, остался цел и невредим.

Поняв, что любимому брату ничего не грозит, Дженна пришла в отличное настроение. Жаль только, что нельзя было никому открыть причину такого веселья. Именно из-за своего настроения и переполнявшего ее счастья она ответила: «А почему бы и нет?» — когда Трейвис пригласил ее съездить с ним в летнее концертное турне. Дженна решила, что ей не составит труда устроить себе отпуск, тем более что Карим на конец лета отправился в гости к Чендлерам в Ньюпорт.

Уже согласившись, Дженна начала мучиться сомнениями. Она никогда не проводила в обществе Трейвиса больше двух дней. Как же они будут жить вместе? И сможет ли она приспособиться к его цыганскому образу жизни?

«Не будь смешной, — сказала она себе. — Все будет просто великолепно. Хоть на время оторваться от монотонной жизни только пойдет мне на пользу».

Однако, как выяснилось, ее сомнения были небеспочвенны. Турне оказалось отнюдь не приятным отпуском, как воображала Дженна, — то было какое-то непрерывное сумасшествие.

Хуже того, за несколько дней Дженна устала от пьянства Трейвиса, картежных игр и постоянных вечеринок, устраиваемых по любому поводу. Хэйнсу же пришелся не по вкусу интеллектуальный уровень Дженны. Он готов был терпеть умную подругу только на уик-эндах.

К концу августа обоим стало ясно, что их отношениям пришел закономерный конец.

Расставались они без горечи и злобы.

— Останемся друзьями? — широко улыбаясь, спросил Трейвис.

— Навсегда, — пообещала Дженна, испытывая одновременно грусть и чувство освобождения.

Воспитатели в детстве научили ее тому, что отношения мужчин и женщин должны быть серьезными. И ей всегда было неловко использовать секс или мужчин только для того, чтобы рассеять тоску и отдохнуть душой. Однако… польза от знакомства с Трейвисом была. Он показал ей, как одинока была она до его появления. Раньше она этого не подозревала, а теперь знала наверняка.

По иронии судьбы их разрыв принес Трейвису долгожданную славу. Он написал сентиментальную песенку об их расставании под названием «Все между нами кончено». Песня завоевала первое место в хитпараде песен-кантри, чего с Трейвисом отродясь не случалось. После десятого возвращения на сцену он наконец стал-таки звездой.

В августе того же года Ирак вторгся в Кувейт, а зимой разразилась «буря в пустыне», вызвавшая у Карима страшное раздражение. Не то, чтобы он был страстным поклонником Ирака и Саддама Хусейна, нет, но мальчик искренне полагал, что Египет против своей воли вовлечен в войну на стороне Америки и что американцы не только не понимают арабский мир, но и не испытывают к нему ни малейшей симпатии.

Было странно слушать такие слова от мальчика, на стене комнаты которого висел портрет капитана «Ред Сокс» Уэйда Боггса. От мальчика, который говорил по-английски с чистейшим бостонским акцентом. Кое в чем, правда, Дженна была вынуждена согласиться с сыном, но дело было в том, что она воспринимала проблемы Среднего Востока, так сказать, из-за кулис, зная их подноготную и не разделяя веры Карима в якобы безупречную моральную чистоту арабов.

К несчастью, любое ее разумное слово вызывало у сына всплеск идеалистических эмоций. Дженна была уверена, что корень зла — слишком близкое знакомство парня с семьей Хамида и буквально религиозное поклонение Карима профессору. Насер стал для него рыцарем без страха и упрека. Под влиянием отца Жаклин Карим начал жадно читать все, относящееся к Среднему Востоку вообще и к Египту в частности. Он решил, что в университете изберет своей специальностью историю и политику Среднего Востока. Возможно, он станет дипломатом, это хоть каким-то образом свяжет его с тем, что Карим считал своими корнями.

— Ты не думаешь, что дипломат должен понимать и противную сторону? — спросила Дженна у сына.

— Не все дипломаты трусы, — коротко отрезал Карим.

Злость Карима и его планы на будущее заставили Дженну острее ощутить свою вину. Ее сын строил свое будущее на фальшивом основании. Правда, его бабушка действительно была египтянкой, так что основание было не такое и фальшивое, хоть какая-то правда была в версии, которую Дженна придумала для Карима.

«Нет в ней никакой правды, — возражала ее совесть. — Ты просто бессовестно надула мальчика. Ты забила ему голову всякими небылицами, а ведь твой сын — принц королевской крови».

Но это никак не могло помочь Дженне. Никак не могло.

Отчуждение

В аль-Ремале погода менялась всегда неторопливо — медленно и постепенно, не то что в Бостоне, где в считанные минуты яркое солнышко может смениться холодным моросящим дождем. Карим все больше напоминал Дженне бостонскую погоду.

За примерами не приходилось далеко ходить. Как-то утром у дома остановилась машина. Дело было в субботу, и Дженна по случаю выходного устроила сыну роскошный поздний завтрак. Ели они в относительном согласии — спор касался вещей вполне невинных. Мать и сын обсуждали, в какой университет лучше поступать Кариму: Гарвардский. Йельский, Дартмутский или Броауновский?

Звук автомобильного гудка нарушил покой тихой улицы. Сигнал был спокойным, так не гудят водители, которым блокировали дорогу или место парковки. Это был, если так можно выразиться, веселый сигнал. Дженна подошла к окну. У тротуара стоял ярко-красный «корвет». Надо думать, что молодой человек в спортивном костюме и в галстуке приехал не к ней, в доме было еще четыре квартиры. Однако через минуту раздался троекратный звонок, и в домофоне прозвучал незнакомый молодой голос.

— Посылка для доктора Дженны Соррел. Но вам придется спуститься, чтобы ее получить.

— Что случилось? — спросил из-за стола Карим.

— Какая-то ошибка, должно быть. Пойдем со мной, Карим.

При взгляде на «корвет» юноша смог выдавить из себя только одно слово:

— Потрясно!

Одетый в спортивный костюм незнакомец галантно подвел Дженну к машине и вручил ей ключи и техпаспорт. К ветровому стеклу была пришпилена записка: «Налог на дарственную уплачен. Без тебя я бы этого не добился. Люблю, Трэйв.»

Стоило Кариму прочитать записку, как солнышко моментально сменилось дождем. Сын яростно взглянул на мать. В эту минуту Карим был похож на палача.

— Что же такого ты сделала, что получила такой подарок? — спросил он и, не оглядываясь, зашагал к дому.

На мгновение у Дженны мелькнула шальная мысль отказаться от машины и отослать ее назад. Потом можно будет позвонить Трейвису и, не оскорбляя его чувств, все объяснить. Но Дженна подумала, что это подарок ей, и она не позволит сыну испортить ей радость. Проклятие! Если она начнет приспосабливаться к перепадам настроения Карима, то через неделю окажется в психушке.

— Ну-ка, садитесь, — сказала Дженна молодому человеку, — я подброшу вас назад к магазину.

Вернувшись, она обнаружила, что Карим заперся у себя в комнате.

Это был только один случай из многих. Дженна отчаянно тосковала по тем временам, когда ее и сына связывали теплые и тесные отношения. Куда делся тот добрый мальчик, который свято верил, что его мамочка никогда не ошибается? И долго ли будет жить рядом совершенно новый, незнакомый человек, который только и делает, что спорит с ней, ругается и бурно выражает свое неодобрение?

В глубине души Дженна понимала, что это нормальное для подростка поведение. Ее сын пробовал свои силы, расправлял плечи, примериваясь к будущей взрослой жизни. Злиться на родителей, преувеличивать их ошибки и заблуждения — это элемент взросления, отчуждение, которое мостит дорогу к возмужанию. Все это естественно.

Короче, все прекрасно и хорошо, просто Дженне как матери хотелось, чтобы сын своим поведением подчеркивал свою любовь к ней.

Ну да ладно, все эти беды неизбежны, но, к счастью, временны. Когда-нибудь, когда Карим удостоверится в своей зрелости, они снова сблизятся на более прочной основе равенства.

Придет ли это время? Конечно, придет. Это было очень приятное предположение — оно грело душу, и кто мог знать, что пройдет совсем немного времени и от сладостных надежд не останется и следа.

В следующий раз гроза разразилась тоже неожиданно, на этот раз из-за нежелания Дженны поближе сойтись с Хамидами — pere et fille[12].

Профессор устраивал маленькую вечеринку, в основном для своих друзей с факультета. На этот раз он собирался показать слайды, отснятые во время его последней поездки в Луксор. Карим многозначительно намекнул, что Хамид очень настаивал на приходе Дженны.

Она отказалась, ссылаясь на неотложную работу. Карим пошел один, пылая гневом.

«Но что я могла поделать?» — подумала Дженна. На ее плечи бременем навалилось невыносимое чувство вины. Она не могла рассказать сыну, что больше всего боится оказаться в одной комнате с людьми, прекрасно знающими страну, в которой она якобы родилась. Что от слащавых ухаживаний профессора Хамида у нее по коже бегут мурашки. И уж она точно не могла сказать сыну, что терпеть не может высокомерия Жаклин и ее самою в придачу. Ей не нравилось в девочке почти все. Почти. По крайней мере Жаклин не употребляет наркотики и, кажется, не очень интересуется сексом. Скорее наоборот. Дженна заметила, что, как и всякой фанатичке, Жаклин отвратительны радости плоти. К тому же у девочки правильные политические взгляды.

Дженне надо было составить и отпечатать прошение о предоставлении пожертвования для приюта. Дженна долго и с большим трудом писала обоснование необходимости получения денег.

Она не переставала удивляться, сколько в Америке способных, талантливых и самостоятельных во всех других отношениях женщин, которые терпят жестокое с ними обращение в семье.

Дженна испытывала всевозрастающее недоумение от того, что многие женщины стеснялись и боялись признаться в существовании этого постыдного явления. Более того, многие из них искренне полагали, что в этой жестокости виноваты они сами, а, значит, она заслуженна. Работу Дженны затрудняло отсутствие понимания и сочувствия. Даже профессиональные психологи, работающие в других областях, часто задавали ей вопрос: «А почему эти женщины попросту не уходят от своих мужей? Почему они остаются жить с мужьями, которые издеваются над ними?»

На это существует множество ответов, пыталась объяснить Дженна. Страх неизвестности. Страх возбудить ярость распоясавшего партнера. Низкая самооценка. Чувство, что некуда идти. Иногда простых ответов вообще не существует. Но ведь наряду с женщинами, которые терпят издевательства всю жизнь, до самой смерти, находятся и такие, кто порывает с такой судьбой. Некоторые приходят в приют или в другие подобные места. Некоторые, как сама Дженна, спасаются бегством, не зная, что их ждет в будущем.

Раздался звонок в дверь. Дженна решила, что Карим, как всегда, забыл дома ключи.

Дверь открылась. На пороге стояла Лайла.

— Привет, — сказала девочка, нет, скорее, молодая женщина, так, словно они только вчера расстались у входа в «Плаза».

Дженна почувствовала, как ее захлестывает волна нежности. Она, не в силах оторвать взгляда, жадно рассматривала Лайлу. Наконец Дженна овладела собой и обрела голос:

— Лайла! Какой сюрприз! Как хорошо, что ты приехала, я так счастлива. Что привело тебя ко мне?

— Ну, я… собственно говоря, я приехала попрощаться. Не навсегда, нет, просто я сегодня уезжаю.

— Во Францию? — У Дженны упало сердце. Хотя она уже Бог знает сколько времени не видела свою племянницу, ее согревала мысль, что та живет поблизости, в Нью-Йорке, куда легко можно съездить. Правда, Дженна сознательно ограничила их контакты редкими телефонными разговорами.

— Нет, нет, что вы. Я перевелась в Лос-Анджелес, собираюсь учиться на кинопродюсера: Там, в Калифорнии, очень хороший университет.

— Да, я слышала об этом. Но почему ты решила уехать из Нью-Йорка? Мне показалось, что ты полюбила этот город. Не стой у двери, Лайла. Проходи в дом.

Сделав несколько шагов, Лайла остановилась.

— Я ненадолго. Мы приехали на машине. Друзья отлучились по делам и должны быть здесь с минуты на минуту.

— Ты приехала из Нью-Йорка в Бостон, чтобы всего лишь на минутку заглянуть ко мне? — Дженне это показалось бессмыслицей.

— Я навещала здесь своих подруг по школе. — Лайла огляделась, но взгляд ее блуждал, вряд ли она рассматривала обстановку. Девушка с явным трудом сглотнула слюну. — Меня изнасиловали, понимаете, — произнесла Лайла едва слышно. — Четыре месяца назад. Да не смотрите на меня так. Сейчас со мной все в порядке, правда.

«За что? Нет! Нет! Только не это, — взмолилась Дженна, обращаясь к невидимому и далекому Богу. — Только не с моей чудной племянницей!»

— Как это ужасно и печально, — как можно более спокойно проговорила Дженна, стараясь держать себя в руках. — Как это случилось?

Лайла пожала плечами, на ее лице отразилась душевная боль.

— Один мой знакомый. Он мне даже нравился. — Она снова пожала плечами. — Давайте не будем об этом. Словами горю не поможешь. Что случилось, то случилось.

Дженне захотелось прижать к себе Лайлу и погладить ее по волосам, но было видно, что девушка хочет сохранить между ними дистанцию.

«Это нехорошо, — подумала Дженна. — Запоздалый аффект. Это и вовсе плохо».

— Ты к кому-нибудь обращалась? К психотерапевту?

— Да, конечно. Она немного помогла… как мне кажется. — Лайла внимательно разглядывала носики своих туфель. — Знаете, я хотела прийти к вам, ну, как… я даже не знаю… ну, словом, как к матери. Наверно, это звучит глупо, но…

— Нет, не глупо, нет… — Дженна с трудом сдерживала готовые хлынуть слезы.

— Не беспокойтесь, теперь все в порядке. Я перевожусь только по одной причине: мне хочется уехать.

Дженна лучше, чем кто-либо другой, представляла себе, что движет девушкой, но тем более надо было сказать ей, что бегство иногда не лучший способ решить проблему.

— Ты уверена?.. — начала было Дженна, но в этот момент появился Карим.

Он посмотрел на мать, потом на Лайлу. На лице его был написан немой вопрос: что здесь происходит? Но мальчик не привык грубить незнакомцам. Он улыбнулся и ждал, что скажет мать.

Не зная, что предпринять, Дженна представила молодых людей друг другу.

— Лайла Бадир? — переспросил Карим. — Вы не родственница Малику Бадиру?

— Это мой отец.

— Ого. Я хочу сказать…

— Я поняла, — тихо сказала Лайла. Она, очевидно, привыкла к подобной реакции при упоминании имени Малика Бадира.

Но Лайла ошиблась. Реакция Карима была намного глубже, чем она предположила. «Что ты здесь делаешь?» — хотелось ему крикнуть вслух. Но почему мать молчит и ничего не объясняет? У Карима возникло странное ощущение, что он знает Лайлу. Не просто знает, кто она такая, а именно знает. Впрочем, в этом было что-то, чего он не смог бы выразить словами.

«Я же пялюсь на нее во все глаза», — вдруг сообразил он. Но как раз в этот момент Лайла улыбнулась ему едва заметной, мимолетной улыбкой. Возникло чувство, что, кроме них, в комнате никого нет.

— Может, хотите что-нибудь выпить? — спросил он, испытывая неловкость. Почему мать не предложила гостье что-нибудь прохладительное? Она совершенно забыла о хороших манерах. И почему она выглядит такой смущенной?

Карим метнулся на кухню и принес оттуда на подносе стакан «перье» и нарезанный дольками лимон.

— Спасибо. — Лайла из вежливости сделала несколько глотков, потом повернулась к Дженне. — Мне уже надо идти. В самом деле пора. Но я сказала, что прощаюсь не навсегда. Иногда я буду наезжать в Нью-Йорк, да и вы ведь иногда путешествуете? Вдруг вы сможете приехать когда-нибудь в Калифорнию?

— Лайла, обещай звонить мне, если тебе потребуется… что-нибудь. Если вообще что-нибудь потребуется.

— Конечно, позвоню. Ну, до свидания.

Внезапно, подавшись порыву, женщины крепко обнялись. Карим увидел слезы в глазах матери. Где она познакомилась с девушкой? Почему она никогда ему об этом не говорила? И почему она сказала, что не знает Малика Бадира?

— Я провожу вас, — вдруг сказал Карим, когда Лайла направилась к двери.

Девушка снова мимолетно улыбнулась. Она была на несколько лет старше Карима, совсем взрослой, но улыбка делала ее ближе и… родней, скрадывая разницу в возрасте.

Друзья Лайлы еще не подъехали. Карим был счастлив.

— Вы едете в Калифорнию? — спросил Карим за неимением лучшего повода начать разговора.

— Да. Через несколько дней.

— Откуда вы?

— Из Франции.

— Но ваш отец родом из аль-Ремаля? Вы там когда-нибудь жили?

— Нет, я никогда не бывала на Среднем Востоке. Кое-что я слышала от папы, немного говорю по-арабски, вот, пожалуй, и все.

— О! — Карим ожидал услышать нечто другое. Может быть, подсознательно он прочитал что-то в, выражении лица Лайлы?

— Но сейчас я больше чувствую себя американкой, — произнесла она.

Приблизилась какая-то машина. За ней? Нет, слова Богу, проехала мимо. Лайла, кажется, была не расположена к откровенному разговору.

— Как выглядит ваш отец? — спросил Карим только, чтобы не молчать.

— Он… Я очень скучаю по нему. Мы редко видимся.

— Откуда вы знаете мою маму?

На мгновение ему показалось, что он сказал что-то не то. Лайла пожала плечами.

— Я встретилась с ней в универмаге Сакса.

— Сакса? На Пятой авеню? В магазине? — Он не помнил, чтобы мать когда-нибудь ездила в Нью-Йорк за покупками. Она и в Бостоне редко ходила по магазинам.

Молчание. Было такое впечатление, что Лайла вдруг отошла от него на несколько шагов, отстранилась.

— Вы что-то там покупали? — подсказал Карим.

— Что? — Она посмотрела ему в глаза. От этого взгляда у мальчика вновь появилось чувство узнавания. Интересно, чувствует ли Лайла то же самое?

— На самом деле, — решительно произнесла она, — я совершила там мелкую кражу.

Мелкую кражу? Дочь одного из богатейших людей мира?

— Но зачем?

— Это долгая история. А спасла меня Дженна.

Лайла вкратце пересказала Кариму суть происшедшего у Сакса. Все это не очень-то похоже на мать, которая всегда настаивала на необходимости наказания зла, подумал Карим. Во всей истории было что-то, что тщательно от него скрывалось.

— Значит, вы не одна из ее…

— Пациенток? Нет.

Рядом затормозила машина.

— Это за мной. Спасибо, что подождали вместе со мной.

— Я бы хотел увидеться с вами еще раз, — выпалил Карим.

Лайла изумленно посмотрела на него.

— Сейчас не время для этого.

— Я имел в виду совсем другое.

Ее лицо смягчилось.

— Понимаю, но дело в том, что я уезжаю.

На мгновение Кариму показалось, что Лайла сейчас коснется его руки или погладит по лицу, но она не сделала ни того, ни другого.

— Я пришлю вам обоим свой адрес в Калифорнии, — сказала она.

С этими словами Лайла поспешила к машине.

Оставшись одна, Дженна постаралась успокоиться, ее ужасно расстроило происшедшее с Лайлой.

Что подумал Карим о гостье? А вдруг ей придется выпутываться? Как бы то ни было, парень, кажется, по уши влюбился в свою двоюродную сестру.

Вернулся Карим. На его лице застыло совершенно новое выражение — смесь недоумения и чего-то еще… Надежды?

— Откуда ты знаешь Лайлу Бадир, мам?

— Она очень недолго была моей пациенткой.

— Ты всегда плачешь при встречах со своими пациентками?

— Иногда бывает.

Теперь на лице сына появилось очень знакомое выражение. Сотни раз замечала его Дженна у отца Карима.

В глазах мальчика она видела пустоту и отчужденность, сейчас сын был далек от матери, словно обитатель другого мира. Карим покачал головой и исчез в своей комнате.

Принимая больных, Дженна изо всех сил старалась сосредоточиться на их проблемах, что было очень непросто после бессонной ночи и холодного утреннего прощания с Каримом. Раздался звонок по селектору. Дженна едва не вышла из себя. Она же предупредила Барбару, свою секретаршу, что беспокоить ее во время приема можно только в экстренных случаях.

— Слушаю.

— Дженна, здесь полиция. Офицер говорит, что дело не терпит отлагательства.

Первая ее мысль была о Кариме, потом Дженна почему-то подумала о Лайле.

В приемной Дженну ожидала женщина в обычном платье.

— Детектив Сью Келлер, — сказала она, предъявив служебное удостоверение бостонской полиции. — Вы доктор Дженна Соррел?

— Да. Что случилось?

— Знакомы ли вам мистер и миссис Камерон Чендлер?

— Да. Боже, что там еще стряслось?

— Был ли кто-нибудь из них вашим пациентом?

— Нет.

— Тогда, возможно, я сниму с вас показания несколько позже. Так, общие сведения.

— Расскажите мне, что случилось.

— Миссис Чендлер в тяжелом состоянии находится в Массачусетсской больнице.

— Что с ней?

— Она ваша близкая подруга, мадам?

— Да.

— Тогда вам лучше поехать в больницу. Ее дела плохи.

Брэд

Каролина пребывает в глубокой коме от множественных повреждений внутренних органов и головного мозга. Камерон взят под стражу по обвинению в покушении на убийство жены. Вот и все, что Дженна смогла узнать от Сью Келлер.

Сидевший в комнате для посетителей Джош Чендлер был потрясен, словно человек, случайно уцелевший в дорожной катастрофе.

— Я собирался позвонить вам, — глухо произнес он. — Но я сказал о вас полицейским и подумал: а стоит ли звонить?

— Все нормально, Джош. Что с мамой? Ты что-нибудь слышал?

— Нет, я ничего не знаю, мисс Соррел. Господи, я думаю, что все… плохо. — Парень подавил подступившее к горлу рыдание.

— Ты видел ее?

— С тех пор как ее увезли в операционную — нет.

— Джош, что случилось?

— Я уже рассказывал в полиции… Рано утром я услышал, как они ругаются, потом дерутся. Кажется, папа только что пришел домой… Это было хуже, чем всегда. Я должен был что-то предпринять, но… вы меня понимаете?

— Я все понимаю. Ты не виноват.

— Потом все улеглось, и я уснул. Я… хочу сказать… это случалось и раньше. Не так, правда, как в этот раз, но…

— Джош, в этом нет твоей вины. Что произошло дальше?

— Ничего. Я хочу сказать, что я проснулся и стал собираться в школу. Дверь в спальню родителей была открыта, я заглянул и увидел, что мама лежит на полу, а папа разбросал по кровати галстуки, словно собрался их примерять. Он сказал: «Ты бы позвонил куда-нибудь, Джош». И я позвонил по девять-один-один.

— У тебя есть какие-нибудь родственники, Джош?

— Бабушка — мать моей мамы. Она сейчас едет из Коннектикута. Я думаю, она пробудет здесь до тех пор, пока…

— Это хорошо. Но если ты захочешь пожить у нас с Каримом, мы всегда будем тебе очень рады. Просто собирайся и приходи.

— Спасибо, мисс Соррел. Может, я так и сделаю. Только не сегодня. Сейчас я хочу быть с мамой.

— Конечно, — сказала Дженна. — Я пойду, может быть, удастся что-то выяснить.

Пустившись на невинный обман, она назвалась доктором Соррел, но, даже несмотря на это, единственное, что ей удалось узнать, было то, что операция до сих пор продолжается.

Только через несколько часов дежурная сестра наконец произнесла долгожданные слова:

— Ее перевели в реанимацию, доктор. Если хотите, можете на минутку пойти к ней. Палата двадцать шесть — двадцать три.

На фоне белых простыней Каролина выглядела очень маленькой и хрупкой. Ее распухшее лицо видом и цветом напоминало гнилое яблоко. Отовсюду торчали пластиковые трубки. «Так же и я выглядела тогда в аль-Ремале, — подумала Дженна. — Но на помощь мне пришел Филипп. Мне повезло, я осталась жива. Да будет на то воля Бога, пусть Каролине тоже повезет».

— Доктор Соррел? — У человека в зеленой хирургической форме был усталый и болезненный вид.

— Да.

— Стен Морган. Вы со «Скорой помощи?»

— Нет. В данном случае я просто подруга больной.

— Понятно. Доктор, скажите, что вы, собственно, хотите узнать?

— Сейчас меня интересует прогноз.

Морган помрачнел.

— Боюсь, что он не слишком благоприятен, хотя окончательно судить еще рано, мы можем потерять больную. Но даже если она выживет, мы вряд ли сможем ей помочь.

Дженна была достаточно сведуща в медицине, чтобы правильно понять врача.

— Необратимая кома?

Морган заговорил на языке реаниматолога: обстоятельства травмы, кровотечение, затрудненность дыхания, кислородное голодание головного мозга. Все свелось к тому, что, даже если Каролина выживет, ее ожидает растительное существование.

«Это смертный приговор, — подумала Дженна. — И все из-за того, что Каролина любила человека по имени Камерон Чендлер».

За время отсутствия Дженны в комнате для посетителей появилась бабушка Джоша — маленькая, аккуратная, как китайская фарфоровая кукла, пожилая женщина. Дженна обняла мальчика, потом пробормотала пустые слова сочувствия его бабушке.

— Вы с Каролиной, должно быть, хорошие подруги, — сказала та.

— Я… да, мы с ней подруги. — Это было сказано Дженной больше для успокоения матери Каролины, нежели для того, чтобы облегчить свою совесть. Дженна лучше других знала, как хорошо сумел Камерон оградить свою жену от всех, кто мог бы помешать ему полностью подчинить ее себе.

— Я очень рада. — Миссис Портер глубоко вздохнула. — Ей очень понадобятся друзья, если… когда она….

— Я знаю, — мягко произнесла Дженна. — Ее друзья обязательно будут рядом с ней. Это я вам обещаю.

— Она была чудесной девочкой, — тихо сказала миссис Портер. — С ней было так легко, никаких проблем.

«Не говорите о ней так, — чуть было не крикнула Дженна. — Это звучит так, словно Каролина уже умерла». Но вслух она сказала другое:

— Думаю, что вам позволят посмотреть на нее. Приготовьтесь. У вашей дочери очень тяжелая травма. Но иногда все не так плохо, как выглядит.

Пустые, ничего не значащие слова.

Ночь. Огни города светят, как близкие, но одинокие звезды.

Часы посещения окончились. Джош и его бабушка ушли домой. Больничное начальство не поощряло ночных бдений родственников в палатах — да и чем могли они помочь своими близким? После школы приехал Карим и пошел с другом к нему домой.

Истощенная морально и физически, Дженна задержалась, чтобы выпить чаю в больничном кафетерии. Но горячий напиток не успокоил ее мятущуюся душу и не сгладил чувства вины.

Она уже собиралась было уходить, когда заметила за дальним столиком мужчину, который задумчиво грел в руках чашку остывшего кофе. Аристократическое лицо, коротко подстриженные темные волосы и ярко-синие глаза, в которых застыло скорбное выражение.

«Что привело его сюда, какая трагедия? — подумала Дженна. — Может, где-то наверху любимое им существо борется со смертью? Осталась ли надежда? Или битва проиграна?»

У незнакомца были выразительные глаза, такие же, как у Филиппа.

В последующие дни Дженна приезжала в больницу в обеденный перерыв и после работы. Приходил и муж миссис Портер, и супружеская чета в горестном молчании просиживала долгие часы в углу комнаты для посетителей.

Карим тоже ездил сюда, чтобы поддержать Джоша, который в последнее время сделался молчаливым и задумчивым. Глаза его покраснели и припухли от слез и бессонных ночей.

Состояние Каролины не изменилось, разве что прогноз стал более определенным: необратимая кома.

Часами Дженна пыталась разглядеть проблеск разума за жалкой оболочкой существа, бывшего некогда ее лучшей подругой. Мальчики ушли пообедать, чета Портеров вернулась в комнату для посетителей, только Дженна своим присутствием и самоотверженностью пыталась пробудить в Каролине воспоминания о прошлом и надежды на будущее. Она массировала Каролине руки и даже разговаривала с больной, рассказывая ей новости и произнося слова ободрения: кто знает, вдруг это хоть как-то поможет?

Закончив свою добровольную вахту, она заглянула в кафетерий и снова увидела там синеглазого незнакомца. Все с тем же скорбным лицом он пил очередную чашку кофе. Брюки цвета хаки, глухой свитер, надетый поверх белой оксфордской рубашки. «Выглядит, как студент университета в возрасте, — подумалось Дженне, — очень хорош и, по-видимому, очень раним». Повинуясь непонятному импульсу, она подсела к нему за столик и поставила чашку с чаем.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я посижу с вами, — сказала Дженна, — вы такой же грустный, как я. Может, нам найдется о чем поговорить.

В ответ мужчина безуспешно попытался выдавить на своем лице улыбку.

— У меня здесь жена, — сказал он тихим, слегка хрипловатым баритоном. — У нее рак.

— Простите, — пробормотала Дженна. — Но это хорошая больница. Одна из лучших, я надеюсь…

Человек отрицательно покачал головой.

— Нет, — с трудом произнес он. — Боюсь, что ей уже ничто не поможет. Вопрос в том, сколько ей еще осталось мучиться и когда я смогу сказать ей последнее «прости».

Дженна не смогла заставить себя произносить пошлые банальности.

Отхлебнув чаю, она распрощалась.

На следующий вечер, словно по молчаливому соглашению, они снова оказались за одним столиком. Дженна рассказала о Каролине. Мужчина недоуменно и с возмущением покачал головой, услышав о ее зверском избиении мужем.

— Как ваша жена? — спросила Дженна. — Есть новости?

— Ничего хорошего. Но теперь ей хоть осталось недолго мучиться. — На какое-то время он забыл о присутствии собеседницы. — Однако простите, я, кажется, забыл о вежливости. Меня зовут Брэд Пирс.

— Дженна Соррел. Вы живете поблизости?

— У меня фармацевтическая компания на Сто двадцать восьмой улице. — Дальше он мог не уточнять, Дженне и так все стало ясно: «Пирс Фармасьютикалс» была очень крупной компанией. — Это ирония судьбы, — заговорил Пирс. — Нет, не ирония, а жестокость. Мы сейчас работаем над рекомбинацией ДНК, каждый день узнаем что-то новое об иммунитете. Думаю, через пять лет у нас будет что-то, что смогло бы ее спасти теперь.

Теперь была очередь Дженны сказать что-то о себе. Когда она упомянула о приюте, Пирс несколько оживился.

— Вам надо связаться с нашим фондом, — сказал Брэд, — мы довольно широко занимаемся благотворительностью.

— Спасибо за предложение. Мы зависим от пожертвований и подарков, это помогает нам держаться на плаву, но денег все время не хватает, чтобы помочь всем нуждающимся.

Он кивнул с таким видом, словно и раньше хорошо это знал.

— На самом-то деле фонд задумала Пэт. Это было ее и только ее идея, — начал объяснять Брэд. — Она в этих делах проявляла куда большую активность, чем я. На сто процентов уверен: она бы не отказала в помощи вашему приюту.

Он устало вздохнул.

— Мне надо подняться наверх. Хорошо, что мы встретились, было приятно с вами познакомиться. А насчет фонда я серьезно, обязательно обратитесь туда.

— Спасибо, мне тоже было очень приятно познакомиться с вами.

«Бостон глоб» посвятила памяти Патриции Боумен Пирс некролог в полстраницы, перечислив все заслуги покойной на ниве благотворительности и поместив соболезнования множества филантропических организаций.

На помещенных здесь же фотографиях можно было видеть привлекательную женщину с открытым лицом и искренней улыбкой. «После смерти миссис Пирс, — было написано в заключение некролога, — безутешными остались ее муж Брэдфорд, ее родители, мистер и миссис Колин Боумен, сестра Карен и брат Декстер». У них не было детей, отметила про себя Дженна.

Как тяжело должно быть сейчас Брэду.

Несмотря на загруженность работой, Дженна нашла время написать ему соболезнующее письмо.

«Мы совершенно не знаем друг друга, — писала она, — но сегодня мои помыслы и чувства с вами. Я знаю, что значит потерять близкого и дорогого человека. Если вам покажется, что я смогу чем-то облегчить вашу боль, дайте мне знать об этом. Искренне ваша…»

Все последующие дни она часто думала о Брэде, о том, как он переживает потерю жены, которую, судя по всему, он нежно любил. Получив белый конверт, на котором стояло имя «Б. Пирс», Дженна была, как это ни странно, разочарована, найдя в нем слова казенной благодарности в ответ на ее соболезнования: должно быть, Брэд разослал сотни таких ответов.

«Ну хорошо, — укоряла себя Дженна, — а чего, собственно говоря, ты ожидала? Почему он должен помнить какую-то женщину, с которой ему довелось перекинуться парой слов в больничном кафетерии? Этот малознакомый человек, только что потерявший жену, не похож на меня, он наверняка не мучается от незавершенных дел и невысказанных слов».

В будничных делах воспоминания о Брэде и связанные с ним чувства постепенно улетучились. Рядом был Карим, который вскоре должен был начать учиться в Гарварде. Как ни убеждала его Дженна хотя бы первый курс пожить дома, сын остался непреклонен: он будет жить в общежитии, самостоятельно. Что делать, скоро Дженна останется одна.

Что касается Каролины, то и здесь все надежды оказались напрасными: с каждой неделей шансы на ее выздоровление становились все призрачнее, пока наконец стало ясно, что надежды больше нет. Родители Каролины, верующие католики, не смогли решиться на отключение жизнеобеспечивающей аппаратуры и перевели дочь в частную клинику в Коннектикуте.

— Дальше так продолжаться не может, — сказала Элен Шрайбер, новый психотерапевт приюта. — Мест катастрофически не хватает. Мы уже помещаем пациентов по двое в одноместные палаты.

— Я знаю, — ответила Дженна, — и делаю все, что могу. Надеюсь, скоро у нас будут хорошие новости.

На ее столе уже давно лежала копия запроса, посланного в фонд Пирса, где описывалось бедственное положение приюта и необходимость оказания помощи женщинам и детям, которым не на кого было больше надеяться. По соседству продавался под застройку отличный участок, и приюту предоставили три месяца на обдумывание и оплату. Поможет ли им фонд Пирса? Дженна ожидала, что в ответ на их отчаянную мольбу последует звонок, но вместо этого пришло официальное письмо от исполнительного секретаря Фонда, в котором Дженне предписывалось представить подробные выкладки о средствах, необходимых для возведения нового здания для нужд приюта.

Дженна отправила в адрес Фонда нужные документы, пришли деньги, и началось строительство приюта имени Патриции Боумен. На этом все отношения с Фондом закончились.

«Я могла бы сама позвонить ему, — думала Дженна, — и лично за все поблагодарить». Но было совершенно ясно, что он не желает личных контактов. Так что пусть все идет, как идет.

Однако когда спустя почти полгода Брэд все же позвонил, Дженна поняла, кто это, еще до того, как он успел произнести первое слово. Она была до того взволнована, что стала лепетать что-то о полученных деньгах.

— Мы так благодарны вам. Через несколько недель мы открываем филиал приюта имени Патриции Боумен. Естественно, вы будете почетным гостем и…

— Я принимаю ваше приглашение и с радостью прибуду на церемонию, — прекратил он ее словоизвержение. — Но я звоню для того, чтобы пригласить вас пообедать со мной в пятницу или в любой другой удобный для вас день.

— Это свидание? — выпалила она, желая, чтобы против воли вылетевшее слово немедленно вернулось назад.

Он рассмеялся. Это был хороший знак.

— Да, — сказал Брэд. — Думаю, что можно сказать и так.

Дженне казалось, что она ни разу не ходила на свидание, никогда не одевалась, чтобы хорошо выглядеть, что никто и никогда не говорил ей, как она красива. Дженна вытаскивала из шкафа, рассматривала и бросала на пол блузки, юбки и брюки — все было не то. Заново просмотрев весь своей гардероб и не найдя ничего подходящего, она отправилась в самый дорогой бутик на Ньюбери-стрит, где потратила сумасшедшую сумму на такую обновку, которая и не снилась ей в последние годы — кремовый габардиновый костюм, выгодно подчеркивавший ее фигуру.

Для работы это, конечно, не годится, но прекрасно подойдет для первого свидания с Брэдом Пирсом.

Они встретились в ресторане на Уинтер-плейс, и Брэд начал с извинений, что не смог подвезти ее. Дженна ответила, что и сама неплохо добралась.

— Но я все равно прошу прощения, — настаивал на своем Брэд. — Я человек старомодный, как это заведение, — произнес он, указывая на по традиции отделанные темными домовыми панелями стены ресторанного кабинета. — Я должен был прийти к вашим дверям с букетом цветов в руках. Но деловая встреча затянулась, я опаздывал, а мне не хотелось заставлять вас ждать, так что…

— Не волнуйтесь, все получилось как нельзя лучше, — успокоила его Дженна. — Намерение стоит дороже поступка. Во всяком случае, на первый раз, — сказала она, подивившись собственной смелости и поражаясь бесу, который в нее вселился.

Возле Брэда незаметно возник солидный, одетый в строгий, под стать заведению, костюм официант.

— Подать вина, сэр? — учтиво спросил он.

Брэд кивнул.

— Я позволил себе все заказать заранее по своему вкусу, но если вы предпочитаете…

— Нет, — ответила Дженна, — обожаю сюрпризы.

Сноровисто, но без всякой рисовки официант накрыл стол: консоме, зеленый салат, жареная курица и французское вино.

— Я десятки раз проходила мимо этого ресторана, — сказала Дженна, — и не представляла себе, какое это… замечательное место.

— Любимый ресторан моего отца. Однажды я назначил здесь мое самое важное в жизни свидание.

— С будущей женой? — спросила Дженна, польщенная тем, что именно с ней Брэд решил продолжить свою традицию свиданий в этом ресторане.

Он кивнул.

— Мы познакомились еще в школе. С тех пор у меня не было необходимости еще кого-то искать. Я это знал, и Пэт тоже знала.

— Это звучит немного старомодно.

— Я же вам говорил…

— Да, правда, — рассмеялась Дженна. — Вы несовременны.

За кофе разговор продолжился. Брэд пустился в воспоминания о своей жене, постоянно извиняясь, что докучает Дженне скучной историей, но Дженна с удовольствием слушала Брэда, искренне убеждая его, что ей ни капельки не скучно.

— У вас никогда не было детей?

— Не было.

— Вас это не смущало? — Несмотря на годы, проведенные в Америке, Дженна в душе оставалась уроженкой аль-Ремаля, ей показалось странным, что мужчина не оставил свою бездетную жену и продолжал любить ее.

— Нас обоих это смущало. Очень смущало. Но… Пэт не могла иметь детей. Я бы сказал, что это обстоятельство нас преобразило. Мы вспомнили о том, сколько на свете нежеланных, бедствующих детей. Тогда-то и появился Фонд. Пэт объездила все страны мира от Африки до Индии — захолустья, где множество детей умирает от голода и отсутствия медицинской помощи. Пэт основала приюты в местах, где было много беспризорных детей. Последние десять лет она готовила добровольцев для работы с детьми, зараженными СПИДом. С помощью Пэт было подготовлено столько медсестер, что их хватило бы на все больницы Бостона.

— Она была замечательной женщиной.

— О да. — Глаза Брэда увлажнились, он погрузился в воспоминания.

Дженна протянула руку, коснулась его плеча. Это был жест сочувствия. Странно, подумала она, что ее тянет к человеку, столь привязанному к своей покойной жене. Однако решила она, в этом нет ничего странного. Как психолог, Дженна понимала, что преданность Брэда памяти Пэт является свидетельством его способности любить.

Заметив, что старик официант поглядывает на часы, Дженна посмотрела на свои.

— Уже очень поздно, — с сожалением сказала она. — Думаю, что старый джентльмен ждет не дождется, когда мы уйдем.

— Можно я вас поцелую? — спросил Брэд, когда они остановились у дверей квартиры Дженны.

— Что?

— Наше первое свидание! — напомнил он.

— Господи, вы действительно старомодны.

Но на самом деле Дженна была очарована Брэдом.

— Думаю, — сказала она, — я тоже достаточно старомодна.

Их губы соприкоснулись, он нежно погладил ее по щеке. Ласка была бесхитростной, но обещала многое: она будила воспоминания о том далеком времени, когда ее желали и любили. Дженне хотелось, чтобы эта невинная ласка продолжалась вечно.

Постепенно Дженна поняла, что ее объединяет с Брэдом не только чувство утраты и одиночество. Оба любили Норт-Энд и музей Изабеллы Гарднер, ненавидели диеты и то, что выдавалось за современное искусство. Но что еще важнее, им было легко друг с другом. Сидели ли они на стадионе или прогуливались по набережной, темы для разговоров не иссякали. Даже молчание их не тяготило — то было очень доверительное и доброе молчание, а не пустота, которую надо было чем-то во что бы то ни стало заполнить.

Однажды в субботу, когда они жевали сандвичи в открытом кафе, Брэд удивил ее неожиданным предложением.

— Я бы хотел пригласить вас на чай в дом моей матери. Завтра.

— Вашей матери?

— Да. Надеюсь, что вы станете очень важной частью моей жизни, и мы не можем сбросить со счетов существование моей матери. К тому же это может оказаться забавным.

Дженна была тронута и польщена. Однако, вспомнив о своей свекрови, ужасной Фаизе, она усомнилась, что знакомство окажется «забавным».

И не ошиблась.

Абигайль Уитмен Пирс оказалась столь же впечатляющей, как и ее аристократическое имя.

Худая, прямая, как палка, старуха с жесткими седыми буклями жила на Бикон-Хилл в доме, больше похожем на музей.

Когда она на европейский манер в обе щеки расцеловала сына, ее жесткие серо-стальные глаза на мгновение смягчились, но только на мгновение. Когда Абигайль повернулась к Дженне, взгляд старухи не сулил для гостьи ничего хорошего.

— Вы знали Патрицию, дорогая? — спросила Абигайль за чаем и сандвичами с кресс-салатом.

— Нет, — ответила Дженна. — Но мне известно, что это была особенная женщина.

— В самом деле. Именно такой она и была. Прекрасная была жена для Брэдфорда. Просто незаменимая, могу добавить.

Дженна вежливо улыбнулась, прекрасно понимая, что хочет сказать Абигайль.

— Откуда вы приехали, дорогая?

— Из Египта. Я родилась в Каире, но выросла во Франции.

— Мы с покойным мужем однажды были в Египте. Постойте, когда же это было? Ах, да, лет тридцать назад. Очень колоритное место, очаровательная история. А местные жители очень… очень живописны.

Дженне стало невыносимо обидно от покровительственной манеры Абигайль разговаривать. «Все правильно, — подумала она. — Абигайль — типичная мать, такая же, как Фаиза. Ни одна женщина не может быть достаточно хороша для ее любимого сыночка». Только Патриция Боумен была достойна чести быть женой Брэдфорда Пирса.

— Катастрофа! — сказала она Брэду, когда они покинули наконец дом на Бикон-Хилл. — Вселенская катастрофа!

— Все не так уж плохо, — возразил Брэд. — Мать, конечно, любого может вогнать в краску, но в таких случаях очень помогает чувство юмора. Как ты думаешь, что помогает отделываться от ее хитрых уловок, когда она пытается познакомить меня с «подходящей женщиной»?

Дженна нисколько не удивилась. Итак, Абигайль была готова принять только «подходящую» женщину.

Дженна Соррел явно не подходила под это определение. «Ну что ж, — сказала себе Дженна, — ты не нравишься Абигайль. — Вам обеим придется с этим смириться. Например, тебе не нравится Жаклин, но зато она нравится Кариму, и ты терпишь несносную девчонку».

Поэтому она старалась не возражать, когда оказалось, что на открытие приюта имени Патриции Боумен приглашена Абигайль, которая битых полчаса рассказывала корреспонденту «Глоб» о достоинствах покойной Патриции, сознательно игнорируя вклад Дженны в дело открытия приюта.

Когда Брэд упомянул о скромной вечеринке, которую устраивает его мать в честь состоявшегося торжества, Дженна решительно отказалась идти. В этот день она уже была по горло сыта Абигайль Пирс.

— Пойдем, пойдем, будь выше этого, — уговорил ее Брэд. — Мы возьмем ее измором, если будем действовать заодно, Дженна. Вот увидишь.

— Не очень-то ты убедителен.

— Ты не думаешь, что я стою небольшого неудобства? — поддразнил ее Брэд.

Что поделаешь, Дженна подумала, что стоит.

По выражению лица Абигайль Дженна поняла, что ее не только не приглашали, но и не ждали. Если Абигайль и была удивлена, то очень быстро оправилась от изумления и повелительным жестом отправила Брэда к яркой рыжеволосой особе.

— Уинки давно ждет тебя, Брэдфорд, — сказала старуха таким тоном, словно Дженны не существовало. — Она проявила недюжинное терпение, и теперь ты должен вознаградить ее бокалом мартини, Ты же знаешь, как она его любит.

Всем стало очень неловко. Дженна не знала, как себя вести, особенно после того, как рыжеволосая с криками восторга громко чмокнула Брэда и повисла у него на шее. «Спокойствие, Дженна, только спокойствие». Изобразив на лице улыбку, Дженна вошла в гостиную, решив познакомиться с гостями. Увидев в углу одинокого старика, она подошла к нему и представилась.

— Что вы сказали? — крикнул он, приложив ладонь к уху. Старик явно недослышал.

— Дженна Соррел, — повторила она, повысив голос.

— Дженна, как?

— Соррел, Соррел, Дженна Соррел.

— Я вижу, что вы уже познакомились с Элдоном, — произнес неведомо откуда взявшийся Брэд.

— Еще нет, — капризно ответила Дженна. — Мы застряли на моем имени.

— Ага, понятно. Ну, хорошо. Дженна Соррел, позвольте представить вам Элдона Бейкера. Элдон ушел с поста сенатора от штата Массачусетс пятнадцать лет назад и с тех пор не включает свой слуховой аппарат, справедливо полагая, что наслушался глупостей на всю оставшуюся жизнь. — Брэд озорно подмигнул старику.

Тот широко улыбнулся, словно услышал все до последнего слова.

«Так кто эта рыжая?» — хотелось спросить Дженне. Но она промолчала. Скорее умрет, чем спросит.

— Ты еще не получила удовольствия? — шепнул ей на ухо Брэд.

— Еще нет.

— Отлично, тогда я представлю тебя еще парочке местных достопримечательностей.

Взяв за локоть, он повел Дженну по гостиной, представляя ее людям, которых, несомненно, прекрасно знал не первый год. Она старалась улыбаться при упоминании имен и мест, о которых никогда в жизни не слыхала. Улыбка стала очень натянутой, когда к ним присоединилась рыжая. Она взяла Брэда за руку и пустилась в воспоминания, которые ему, очевидно, доставляли немалое удовольствие.

Последний удар был ей нанесен, когда всех пригласили к столу. Дженна и так чувствовала себя не в своей тарелке, а тут еще оказалось, что, согласно написанным каллиграфическим почерком карточкам, место Брэда было рядом с местом Уинки Фаррелл. Карточка же с нацарапанным впопыхах карандашом именем Соррел стояла рядом с карточкой Эдлона Бейкера, того самого глухого, как пень, старика.

Вспышка ее гнева была так сильна, что Дженна начисто забыла о своих добрых намерениях.

Схватив Брэда за рукав, она выволокла его в переднюю.

— Ну вот что, — прошипела она. — Я прекрасно поняла, что хочет сказать твоя мамаша. Я никогда не стану таким человеком, как Патриция. И я не смогу стать Уинки! Да я и не желаю быть похожей на людей, что нравятся твоей матери. Я могу быть только сама собой, и если тебя это не устраивает, то давай больше не встречаться.

Вспышка подействовала на нее благотворно, даже очищающе. В аль-Ремале ее семья принадлежала к верхушке общества, да и здесь она, как уважаемый профессионал, пользовалась всеобщим уважением. Так как же смеет мать Брэда относиться к ней столь пренебрежительно!

Но когда она захлопнула за собой дверь своей квартиры и швырнула сумочку о стенку, чувство праведного гнева стало улетучиваться. Бадиры вообще всегда были вспыльчивы, но отходчивы. Вместе со способностью рассуждать к Дженне вернулось чувство сожаления. Да, мать Брэда вела себя отвратительно. Но сам-то Брэд в чем виноват, что она, как фурия, вылетела, пылая гневом, из дома Абигайль? Она ведь даже не поела! Дженна чуть не расхохоталась, поняв, что просто умирает с голоду.

Холодильник оказался почти пуст. Обследовав его сверху донизу, Дженна обнаружила лишь немного зеленого салата, помидор и кусок сыра. Да, негусто.

Раздался звонок в дверь. Дженна нажала кнопку домофона.

— Доставка пиццы, — произнес грубый хриплый голос.

Что за добрый гений желает спасти ее от голодной смерти? Но это какая-то ошибка.

— Я ничего не заказывала.

— Но я привез пиццу именно по этому адресу, леди.

Что-то в голосе показалось ей знакомым. Она сбежала вниз по лестнице и заглянула в глазок. Перед дверью стоял Брэд с огромной пиццей в руках. Дженна открыла дверь.

— Тебе повезло, что я голодна, — сказала она, не желая показать Брэду, как рада видеть его у себя, как она счастлива, что он не дал ей уйти просто так.

Сидя на кухне, Дженна старательно уничтожала аппетитную пиццу, предоставив Брэду говорить за двоих.

— Дженна, мы же совсем не знаем друг друга. Твоя мать еще жива?

— Нет, она умерла, когда я была еще подростком.

— Прости, должно быть, тебе было очень тяжело. — Брэд ласково коснулся ее руки. — Но позволь мне все же спросить у тебя: будь она жива, разве не махнула бы ты рукой на все ее глупости просто потому, что она твоя мать и ты ее любишь?

— Конечно, махнула бы, — призналась Дженна.

— Отлично, — обрадовался Брэд. — Вот я и говорю… Кстати, дама, которую так ненавязчиво предлагает мне мать…

— Уинки? — не без ехидства спросила Дженна.

— Да, Уинки. Боже милостивый, на самом деле ее зовут Гвендолин. Так вот, мы с ней дружим с шестилетнего возраста.

— Да? — В Дженне проснулся профессиональный интерес.

— В том-то все и дело. Мы сегодня устроили весь этот балаган только потому, что очень хорошо знаем друг друга. Послушай, она не станет возражать, если я тебе это скажу: весь Бостон, кроме моей матушки, знает, что у нее роман с одним актером.

— Понимаю.

— Что-то я сомневаюсь.

Оба вдруг рассмеялись.

— Кстати, — сказал Брэд, — может быть, стоит свести Абигайль с Каримом? Они, кажется, придерживаются одинакового мнения о наших с тобой встречах.

Дженна рассмеялась еще громче. Это была истинная правда. Ее сын, гарвардский студент, всерьез заболевший египтофилией, оказал Брэду прямо-таки ледяной прием, плохо замаскированный деланной любезностью. Но сейчас неодобрительное отношение Карима совершенно не волновало Дженну, и не потому, что ее перестал занимать собственный сын, нет, просто теперь она чувствовала, что ей нечего стыдиться в своих отношениях с Брэдом.

Брэд поцеловал ее, на этот раз не спросив разрешения. Их губы надолго слились.

— Значит, теперь мы жених и невеста? — Голубые глаза Пирса смотрели на нее совершенно серьезно.

— Жених и невеста?

— Отныне никаких Уинки. Только ты и я.

— Да, — ответила она, отбросив страхи и сомнения, не обращая внимания на занудный внутренний голос, шептавший ей, что по законам Соединенных Штатов и аль-Ремаля ее права на серьезные отношения с мужчиной, во-первых, ограничены, а во-вторых, просто не существуют.

Их помолвка означала очень многое: возможность искренне говорить с другим человеком, делиться с ним радостями и горестями. С человеком, который всегда будет на ее стороне, который помассирует ей уставшую спину и приготовит омлет, когда, кажется, у нее нет сил даже поесть. С человеком, которому ты небезразлична.

«Как я только ухитрялась столько лет обходиться без него? — думала Дженна всякий раз, глядя в бездонные синие глаза Брэда.

— У меня есть коттедж в Марблхеде, — сказал он вечером в среду, разыскивая в компьютере Дженны пропавший файл. — Думаю, дом тебе понравится. Почему бы нам не поехать туда на уик-энд?

— Идет, — согласилась Дженна, понимая, что Пирс приглашает ее не только для того, чтобы поваляться на пляже.

— И это коттедж? — вырвалось у Дженны при виде викторианского особняка, украшенного золоченой резьбой по дереву, лепным орнаментом и бронзовыми ручками и шпингалетами ручной работы. — У вас, уроженцев Новой Англии, странная любовь к умалению.

— Пуританское влияние. Мы чувствуем вину за то, что у нас все есть, и поэтому прикидываемся, что у нас нет ничего.

Проведя Дженну по всем восемнадцати комнатам дома, Пирс показал Дженне портреты своих предков, среди них были и грешники, и святые, и те, кто превзошел первых, так и не дотянув до вторых.

— Среди них был даже один пират. Но мой прапрадед Бенджамин — а это он построил этот дом — сказал, отказавшись поместить здесь портрет того негодяя, что для Кинкэйда Пирса достаточно быть повешенным один раз.

Дженна рассмеялась.

— Мне нравится это место. В нем чувствуется характер, как и в тебе.

— Я польщен. Скажи, это твое личное суждение или профессиональное?

— И то, и другое. — Это было правдой. Если она и была теперь в чем-то точно уверена, так это в том, что Брэд принадлежит к редчайшей в наше время породе: он был по-настоящему хорошим человеком. Обманув его, она испытала бы поистине физическую боль.

Хотя холодильники и морозильники в доме были забиты едой до отказа, Брэд настоял на том, чтобы поесть лобстеров, — «не в ресторане, а приготовленными на костре из плавника, разведенном на берегу моря своими руками, как Господь велел».

Казалось, в этом причудливом приморском городишке Брэда знали и любили все: полисмен, не спеша прохаживавшийся по улице, зеленщик, продавший им свежую вареную кукурузу, владелец рыбной лавки, который после долгих размышлений отобрал для них двух прекрасных лобстеров.

— Это самые лучшие, — уверил он Брэда, словно ему можно было дать только самое лучшее, другое просто не могло подойти мистеру Пирсу.

«Вот такой будет жизнь с ним, — подумала она. — Свобода, раскрепощенность и прекрасные отношения с миром. — Прекрати, — остановила она себя. — Ты не имеешь права даже мечтать об этом».

— Ты чувствуешь себя здесь, как дома, — заметила Дженна. — Кажется, даже лучше, чем в Бостоне.

— В детстве я проводил здесь каждое лето, да и потом приезжал почти на каждый уик-энд. Я всегда считал, что здесь должны и могут случаться только хорошие вещи. — Он провел ладонью по ее руке и ласково сжал ее пальцы. — Мне кажется, что ты тоже можешь так думать.

«Как бы я хотела, — подумала Дженна, — чтобы все в моей жизни было так просто».

— Почему ты так долго ждал? — спросила она, когда они варили лобстеров на костре, укрывшись в пещере на скалистом берегу. — Я хочу сказать, почему ты так медлил, прежде чем пригласить меня на свидание?

На какое-то мгновение он мысленно отстранился от нее.

— Наверное, я очень привержен традициям, — ответил он, помолчав. — Носить траур по любимому человеку — это традиция, и она кажется мне правильной.

Дженне понравился его ответ.

— Там, где я родилась, не оплакивают мертвых, во всяком случае, официально. Это считается нарушением религиозных законов. Но, зная тебя, я считаю, что это прекрасный обычай. — Поколебавшись, она помолчала, но потом все же спросила: — Но почему это оказалась я? Почему не одна из подходящих тебе женщин, которых так много в Бостоне?

В глазах Брэда зажегся теплый огонек.

— Потому что ты умеешь слушать. Потому, что ты прекрасна во всех отношениях. Потому, что ты проявила обо мне заботу, когда мы были совсем незнакомы. Потому что, — он озорно улыбнулся, — ты бы очень понравилась Пэт.

Той ночью они занимались любовью на широкой старинной кровати при свете свечи, стоявший в изголовье и отбрасывавшей пляшущие тени на стены. Брэд шептал, будто в горячке, слова любви, обещая любить ее вечно. Дженна отдалась ему без страха и сомнения — возможно, впервые в жизни. Это было, как ее возвращение домой.

— Я хочу жениться на тебе, — сказал он, когда они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу. — Это все равно рано или поздно произойдет, так зачем терять время попусту?

Дженна безмолвно слушала любимого — радость и страх, смешавшись, переполняли ее душу.

Радость от того, что он любил ее. Страх перед тем, что она была обязана ему сказать.

— Я понял, какая хрупкая штука жизнь, — продолжал Брэд. — Когда я потерял Пэт, мне стало ясно, как быстро все может рассыпаться в прах.

— Но мы… мы так мало знаем друг друга, — слабо запротестовала Дженна.

— Для того, чтобы узнать друг друга лучше, у нас есть в запасе следующие пятьдесят лет. Я хочу знать, куда ты ходишь, когда вдруг становишься очень спокойной. Я хочу знать, почему ты не доверяешь нашей любви…

— Но я…

— Тс-с, — Он нежно приложил палец к губам Дженны. — Не надо мне ничего объяснять. Ты к этому сейчас не готова. Но я хочу быть рядом с тобой, Дженна, пока ты будешь преодолевать то, что стоит между нами, Я не хочу просто ждать…

Брэд говорил красноречиво и убедительно, как отец, успокаивающий ребенка, которого мучают ночные кошмары. Но все это не имело ни малейшего значения. Его предложение тронуло ее сердце и разбило его на миллион осколков.

И все потому, что Дженна должна была ответить ему «нет».

«Миражи»

Маленькая комната, соединенная длинным коридором с залом ожидания в международном аэропорту аль-Ремаля, была чисто убрана и не лишена удобств, но в ее предназначении ошибиться было невозможно — это была тюремная камера. Ожидая возвращения самодовольного, напыщенного человека, носившего очень знакомое имя, Лайла, подобно многим пленникам, никак не могла поверить, что все происходящее не сон и случилось именно с ней. Все началось с телефонного звонка.

Дэвид Кристиансен стал знаменем в жизни Лайлы, ее силой и опорой. Девушка начинала верить, что, не считая отца, Дэвид был единственным человеком, на которого можно было без опаски во всем положиться.

Лайла прошла долгий путь, балансируя на грани пропасти, прежде чем познакомилась с Кристиансеном. Сначала было выздоровление после изнасилования — ярость, отчаяние, самоунижение, психологическая и эмоциональная тупость — черный, мрачный и страшный туннель, по которому пришлось пройти девушке. Миновав этот путь и снова вынырнув на свет, она уже не могла ни к чему относиться вполне серьезно.

Ее девизом стало: живи сегодняшним днем! Вечеринки и новые лица сменялись другими вечеринками и другими новыми лицами. Только однажды позволила она себе приоткрыть створки раковины, влюбившись в молодого, талантливого, до невозможности привлекательного и эгоцентричного, как акула, актера. Полгода он был для нее центром мироздания, а потом… Лайла случайно услышала, как он говорит по телефону с одной из своих поклонниц. То, что он говорил о ней, было до тошноты стыдно слушать, зато к деньгам Малика было проявлено должное уважение. Не пожелав тратить попусту слова, Лайла рассталась с актером.

После этого случая Лайла старательно избегала мишурный мир Голливуда, Топанги и Малибу. Нет, она не стала затворницей и продолжала бывать иногда на тусовках и вечеринках, но делала это без всякого желания, по инерции.

Однажды, сама не зная зачем, она отправилась на набережную и прошла до причала. Ее внимание привлекло судно с очертаниями, как у летящей птицы, оснащенное, как шхуна, а длиной около семидесяти пяти футов. Имя красавицы было «Полярная звезда».

Лайла восхищалась тиковой палубой и надраенными медными деталями, когда из каюты незаметно выбрался человек и начал рыться в ящике с инструментами. Мужчина заметил Лайлу, как-то по-детски улыбнулся ей и снова занялся делом.

— Какая красавица! — не удержалась от похвалы девушка.

— Спасибо. Вы ходите под парусом?

— Немного. Но я не Колумб.

— А кто вы? Если хотите, поднимайтесь на борт. Меня зовут Дэйв Кристиансен.

— Лайла Соррел. — Она выбрала имя женщины, которая однажды спасла ее от позора, и пользовалась им, когда не хотела, чтобы незнакомые люди узнали, кто ее отец.

Дэйв показал Лайле все закоулки «Полярной звезды». Шхуна принадлежала «мне и банку», как выразился Кристиансен. Судно совершало круизы и чартерные рейсы на Каталину и другие острова в проливе, иногда на Баию. Дважды Дэйв ходил на Гавайи. Ходить под парусом было делом его жизни. «Я родился в Мэдисоне, штат Висконсин, и, когда мне было четырнадцать, один знакомый парень затащил меня на озеро Мендота, там я и заболел парусами. С тех пор ни о чем другом не помышлял и не помышляю».

Настало время уходить, и Лайла поблагодарила моряка за экскурсию.

— Послушайте, — сказал он, — завтра вечером мы поплывем на Каталину, если, конечно, я успею починить насос. Хотите присоединиться? В качестве почетного члена экипажа, конечно, без билета и бесплатно.

А почему бы и нет?

— Я согласна, — ответила Лайла. — Это будет замечательно.

— Придется, правда, немного поработать. Значит, завтра, в восемь утра.

— Я приду.

Назавтра они отвезли двадцать туристов в живописную, окруженную горами бухту Авалон. Лайла спала в ту ночь на палубе под звездами. Рано, на следующий день, до того, как поднялся противный ветер, они вернулись на материк, где Лайла, Дэвид и матрос — серьезный чернокожий парень по имени Рой — отметили удачное путешествие несколькими банками ледяного пива.

Болели натруженные мышцы, кожа, обожженная солнцем, горела, и вообще девушка сильно устала, но никогда в жизни ей еще не было так хорошо.

С тех пор Лайла частенько бывала на «Полярной звезде». Все окружающие смотрели на нее и Дэйва, как на любовников, и они вскоре и стали ими. Он не был похож на мужчин ее круга, которых Лайла знала по Парижу, Нью-Йорку или Лос-Анджелесу. Дэйв не отличался блестящим умом и остроумием, но он был спокоен, силен и уверен в себе, когда боролся со штормом или обнимал Лайлу. Его здоровое природное чувство юмора казалось несокрушимым.

Когда однажды ночью он сказал Лайле, что любит ее, она в ответ рассказала, кто она на самом деле.

— Ты шутишь! — Это была первая его реакция. Когда Лайле удалось убедить Дэйва, что она говорит совершенно серьезно, он рассмеялся: — Это нисколько не меняет моих чувств к тебе, но осложняет твои.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну смотри, я говорю: «Я тебя люблю», а ты отвечаешь: «Мой папочка — миллиардер». — Он снова рассмеялся. — Эй, но я же не полный дурак и понимаю, что об этом подумают другие.

Кого волнует, что об этом думаем мы?

— Я не думаю, что ты охотишься за моими деньгами, если ты имеешь в виду именно это.

Он усмехнулся.

— Теперь, насколько я понимаю, последует признание в вечной любви.

— Прости. Ты, конечно же, прав. Мои чувства к тебе сложны. Слишком много всяких обстоятельств.

Это была правда. У Лайлы не было уверенности в прочности ее чувств к Дэвиду. Он стал для нее тихой гаванью, и она очень ценила его за это. Он ей нравился, вызывал искреннее восхищение и был ей, по большому счету, очень нужен. Но любит ли она его? Может ли она вообще любить? Смеет ли? Ее чувство к этому человеку включило красный стоп-сигнал, светивший из прошлого; флажки штормового предупреждения трепыхались на ветру полузабытых эмоций.

— Все в порядке, Лайла. — Дэйв был уже вполне серьезен. — Давай повременим, я же никуда от тебя не денусь.

Несколько месяцев спустя, когда они были вдвоем на шхуне, отдыхая на стоянке, известной одному Дэйву, он предложил ей выйти за него замуж.

— Можешь пока не отвечать, — добавил он. — Я просто хочу, чтобы ты знала, как я к тебе отношусь.

Через два дня после этого, сославшись на какой-то смехотворный предлог, Лайла уехала в Париж. Она убедила себя в том, что ей надо какое-то время — пару недель или месяц — побыть без Дэвида, чтобы привести в порядок свои чувства. Ей надо было вспомнить, как она жила без него.

Открытие было ошеломляющим; жизни без него просто не существовало. Пейзаж Моне в Лувре напомнил ей о «Полярной звезде». На обеде в ресторане она думала о том, сможет ли приготовить для Дэйва хоть слабое подобие понравившегося ей блюда. Побывав на вечеринке, Лайла пожалела, что на ней не было Дэвида, — с ним можно было потом посмеяться над причудами модного артиста, обсудить нелепые наряды популярного парижского кутюрье или посплетничать о любовнице известного политика.

Было так здорово, когда Дэйв звонил ей: Лайле казалось, что он где-то рядом, в другом квартале города, и завтра они встретятся. Во время одного из таких разговоров он как бы невзначай спросил, есть ли у нее в Калифорнии свидетельство о рождении.

— Нет. А что?

— Просто я почему-то о нем вспомнил. Тебе нужно захватить его с собой или снять заверенную копию, пока ты в Париже. Никогда не знаешь, в какой момент она может понадобиться, пусть будет под рукой. Кто знает, может, ты все-таки когда-нибудь соберешься замуж.

Несмотря на последнее замечание Дэйва, вопрос о свидетельстве не показался Лайле очень важным, и она на несколько дней забыла о нем. Потом, вспомнив об этом, решила, что и правда неплохо было бы всегда иметь под рукой свою метрику. Она должна была быть в стенном сейфе, где Малик хранил личные документы. Отец был тогда в Марселе, но Лайла не раз видела, как Малик открывал сейф и прекрасно помнила комбинацию цифр.

Открывая сейф, Лайла не испытывала ни малейшего любопытства к его содержимому; ей казалось, что метрику будет очень просто найти. Но в сейфе оказалось такое количество бумаг, что некоторые из них во время поисков, естественно, привлекли внимание Лайлы.

Лайла расплакалась, увидев фотографию Женевьевы. А вот фотография ее отца в детстве — у него такой проказливый вид. А что это за маленькая девочка рядом с ним? Странно, но она удивительно напоминает Дженну Соррел. Вот несколько писем, которые ничего не сказали Лайле. А что это за странное письмо от какой-то неизвестной Амиры? Выражение соболезнования по поводу смерти Женевьевы. О себе Амира сообщает, что у нее все хорошо и она занимается любимым делом. Туманное объяснение, почему она не писала раньше? У Карима тоже все хорошо. Карим? Ну, это распространенное в арабском мире имя. Может быть, это была какая-то странная привязанность отца, которая поспешила объявиться после смерти Женевьевы.

Еще одна фотография, маленького формата, которую можно носить в бумажнике. На ней потрясающе красивая молодая женщина в ремальском одеянии. Лицо показалось Лайле до боли знакомым. Кто это? Вдруг ее осенило! Женщина как две капли воды похожая на саму Лайлу, словно она ее зеркальное отражение.

Лайла разложила все документы на столе и снова, уже внимательнее, их просмотрела.

Свидетельства о рождении она не нашла, но зато разыскала свидетельство о браке своих родителей. Они поженились, когда ей было почти пять лет. Тут же Лайла обнаружила маленькую бухгалтерскую книжку, где в одной графе значились деньги, которые ежемесячно пересылались в аль-Ремаль. Имя адресата ничего не говорило Лайле. Первый перевод был отправлен, когда Лайле исполнился один месяц.

Она подняла глаза и посмотрела на висевший на стене писанный маслом портрет своей бабушки Джихан, которая позировала художнику вопреки воле своего мужа. Ей очень хотелось, чтобы сын, будучи во Франции, чаще ее вспоминал. Раньше Лайла больше обращала внимание на лицо этой женщины, стараясь отыскать в ее чертах предзнаменование трагической судьбы. Но на этот раз Лайла внимательно всмотрелась в руки бабушки — на ее пальце красовался сапфир в необычной оправе. Но она уже видела это кольцо! Видела на пальце Дженны Соррел!

Внезапно все обрело смысл. Но Лайла не могла понять, какой. В найденных свидетельствах не могло быть смысла, иначе… Иначе все это означает, что Лайла — вовсе не тот человек, которым она себя считает. Отец лгал ей. И мать. Если, конечно, Женевьева на самом деле была ей матерью. Лгала и Дженна, или как там ее зовут в действительности?

Однако именно Дженне Лайла решила сразу же позвонить. Ее квартира в Бостоне не отвечала.

Лайла набрала номер ее офиса. Доктор Соррел нет в городе. Нет, найти ее сейчас не представляется возможным. Это пациентка? Нет? У вас что-то срочное? Если да, то мы можем соединить вас с другим врачом.

Лайла повесила трубку. Малику она позвонить не может, Дэйву не будет. Он подумает, что она сошла с ума. Может, оно так и есть?

Среди документов, найденных в сейфе, был и ремальский паспорт Лайлы. Как дочь уроженца этой страны, она имела право на такое гражданство, а отец, большой поклонник двойного и множественного гражданства, сам настоял на получении паспорта. Вот и пригодилось. Лайла по телефону заказала билет на первый же рейс до аль-Ремаля.

Человек в агентстве по прокату автомобилей окинул ее сердитым, недовольным взглядом. Она что, не знает, что в аль-Ремале женщины не имеют права водить машину?

Лайла, как слепая, бродила по аэровокзалу, чувствуя на себе ощупывающие взоры мужчин.

— Закрой лицо, женщина! — произнес один из них на отвратительном английском языке.

Наконец Лайле удалось найти такси. Она назвала водителю городок, куда были адресованы денежные переводы Малика.

— Это маленькая деревушка в южном предместье. Но в такой одежде я вас туда не повезу. В таком виде я могу вас отвезти только в «Хилтон».

— Тогда поехали в «Хилтон».

У отеля она попросила водителя подождать.

— Я готов ждать вас вечно, если вы заплатите.

Лайла заказала номер и послала горничную за приличествующей случаю одеждой. Девушка вернулась с двумя уродливыми робами и запросила за них втридорога. Впрочем, это не волновало Лайлу.

— Покажи, как это надеть, — приказала она горничной.

Водитель оказался на месте. Он одобрительно покосился на новый наряд Лайлы, но был до глубины души оскорблен, когда она согласилась с первой же суммой оплаты за поездку, которую он назвал. Слишком поздно вспомнила Лайла слова Малика о том, что ремальцы любят торговаться больше, чем без возражений получать деньги по первому требованию. Но делать было нечего, спешка никогда до добра не доводит.

Деревня оказалась уродливым скопищем саманных, пропеченных жарким солнцем домишек.

Отец научил Лайлу вполне сносно говорить по-арабски, но им с водителем стоило немалого труда найти дом, где проживала получательница денег.

В доме оказались две женщины — пожилая и очень старая. В отличие от ослепительного солнца пустыни в комнате царил настоящий мрак, и Лайла поспешно сдернула с лица чадру.

Старуха дико закричала и попятилась к стене. Казалось, она сейчас упадет в обморок. Потом она скрестила пальцы от сглаза — Лайла видела, как подобным же образом поступал ее суеверный отец — и выбежала за дверь. Другая женщина молча рассматривала Лайлу. Потом подошла поближе и всмотрелась в нее повнимательнее.

— Ты и в самом деле та, за кого я тебя принимаю, молодая госпожа? — спросила она Лайлу по-арабски.

— Это ты мне скажешь. Кто я?

— Если ты та, за кого я тебя принимаю, то ты девочка, которую я нянчила в первый год ее жизни.

Глаза Лайлы расширились от ужаса.

— Ты моя мать? — Она едва не поперхнулась своими словами. Женщина, казалось, была потрясена не меньше, чем Лайла. — Это тебе мой отец каждый месяц посылал деньги?

— Нет, то была Ум-Салих. Пять лет назад Аллах призвал ее к себе, и она теперь в раю. Потом деньги присылали другой моей тетке, той, которую ты только что видела.

— Почему она меня так испугалась?

— Она подумала, что ты — это твоя мать, вставшая из могилы. — Женщина горестно покачала головой. — Вот беда-то. Теперь об этом узнает весь город.

— Моей матерью была Ум-Салих?

— Нет.

— Тогда кто?

— Ты задаешь слишком много вопросов, молодая госпожа.

— Я понимаю, что веду себя грубо, прости. Но я должна это знать.

— Ну что ж, я все тебе расскажу.

Сбивчиво и коротко женщина поведала Лайле грустную историю ее рождения; когда она закончила, Лайла чувствовала себя не лучше, чем сбежавшая из дома старуха.

— Мою мать побили камнями из-за меня?

— Это сделали согласно закону и воле Аллаха, госпожа, а вовсе не из-за тебя. — С каждой минутой старая няня Лайлы все больше нервничала. Было ясно, что она с нетерпением ждет, когда незваная гостья уберется восвояси. — Госпожа, твой отец был очень щедр все эти годы. У тебя есть деньги?

— Деньги?

— Госпожа, своим приходом ты, возможно, обрекла меня на смерть. Мне надо скрыться отсюда, и подальше. Ты можешь дать мне денег?

Лайла отдала старухе все свои деньги до последнего риала.

— Я не думала, что подвергаю тебя опасности.

— Берегись и ты, госпожа. Здесь не слишком подходящее для тебя место. Не только эта забытая Аллахом бедная деревня, но и вообще аль-Ремаль.

У дома уже собралась небольшая толпа. Лайла накинула на лицо чадру. Водитель с трудом прокладывал путь через скопившихся людей. Приехав в отель, Лайла по кредитной карточке получила деньги и щедро вознаградила таксиста.

Оказавшись в номере, она немедленно позвонила в Калифорнию. Лайле до крайности нужно было услышать сейчас голос Дэйва, почувствовать его уверенность и спокойствие, его любовь. Но начальник пристани сообщил, что Дэвид Кристиансен ушел в недельный круиз на Баию.

Лайла заказала себе билет на утренний парижский рейс и рано легла спать. Ночь прошла спокойно, и в аэропорт она приехала за два часа до вылета: В зале ожидания к ней подошли двое мужчин, по виду полицейских.

— Лайла Бадир?

— Да.

— Пожалуйста, пройдите с нами.

Они отвели ее в маленькую комнату, где ее ждал человек с до странности знакомым именем: принц Али аль-Рашад.

— Вас зовут Лайла Бадир, а ваш отец — Малик Бадир?

— Да. Но объясните мне, что все это значит?

— Речь идет о нарушении закона, госпожа Бадир. — Принц, небольшого роста, пропорционально сложенный и довольно незаурядной внешности человек, ровесник ее отца, был, по всей видимости, очень доволен собой.

— О каком нарушении какого закона вы говорите?

— Это выяснится несколько позже.

Больше принц не пожелал ничего говорить и, отобрав ее паспорт, оставил Лайлу в комнате одну.

Что она наделала? Может, ее вина в том, что она нарушила закон об одежде? Да нет, этим делом принц не стал бы заниматься. Это что-то большее и, видимо, связанное с ее посещением деревни. Но почему это должно было кого-то заинтересовать? Ей пришло на ум, что она, как рассказала деревенская старуха, была дочерью казненной преступницы. Так вот в чем дело: ее задержали для выяснения личности. Нет, тут что-то не так.

Лайла постучала в дверь. Открыл охранник.

— Мне надо в туалет.

Подумав, полицейский выполнил ее просьбу.

Слава Богу, в туалете оказалась какая-то женщина. Нацарапав свое имя и номер телефона Малика в Марселе на тысячериаловой банкноте, Лайла отдала ее женщине.

— Вы получите намного больше, если позвоните по этому телефону и сообщите снявшему трубку, что со мной здесь произошла крупная неприятность.

Не говоря ни слова, женщина взяла деньги.

Охранник отвел Лайлу в комнату для задержанных. Ожидание, казалось, продлится вечно.

Надзиратель принес чай, кормить ее, по всей видимости, никто не собирался.

Наконец в комнату стремительно вошел принц Али. Улыбаясь, он бросил на стол исписанную Лайлой тысячную купюру.

— Не сорите деньгами. И не волнуйтесь за своего отца. Он уже спешит сюда сам. Это так похоже на него: он любит все делать лично.

— Вы знаете моего отца?

— Да, мы с ним старые… знакомые.

Лайла наконец вспомнила, где и когда она слышала имя этого человека. Его не раз произносил Малик, и каждый раз в его голосе звучали гнев и презрение. Так, значит, принц Али аль-Рашад — враг ее отца.

— Я требую адвоката, — заявила Лайла. — Я хочу знать, по какой причине меня задержали.

— Зачем вам адвокат? Вас никто и ни в чем не обвиняет, вы не совершили никакого преступления. Вы находитесь здесь в качестве… ну, скажем, вещественного доказательства.

— Доказательства чего?

— Разных преступлений. Например, похищения.

— Какого похищения?

— Вашего. — Он снова улыбнулся. — Вижу, вы несколько растеряны. Сейчас я вам все объясню. Много лет назад в этой стране было совершено преступление. Чтобы его совершить, нужны два преступника — мужчина и женщина. Женщину арестовали и казнили. Мужчину же так и не удалось отыскать. Долгие годы я питал обоснованные подозрения, но их нечем было доказать. Но ваш визит в деревню позволил мне добыть требуемые доказательства. Так что сейчас мы ждем прибытия второго преступника.

Вот оно что: ее используют, как приманку, чтобы заманить в западню ее собственного отца.

— Я не только гражданка аль-Ремаля, но и Франции, — высокомерно заявила Лайла, собрав в кулак все свое мужество, — и поэтому имею право связаться с французским посольством.

Принц только пренебрежительно махнул рукой.

— Всему свое время.

Вошел один из охранников.

— С контрольной вышки сообщили, что он приближается, ваше высочество.

— Отлично, госпожа Бадир. Пойдемте со мной. Вы надолго запомните это путешествие.

Они вышли к взлетно-посадочной полосе. К принцу присоединились несколько адъютантов.

На самой полосе скучал с десяток переодетых в штатское полицейских.

— Вот он, — воскликнул один из адъютантов. В заходящем на посадку самолете Лайла узнала ярко раскрашенный «Боинг 747» своего отца.

— Всегда шоу, всегда экстравагантен, — сказал Али адъютанту. — Самолет мы, конечно, конфискуем.

Тем временем машина уже подруливала к зданию аэровокзала. Переодетые агенты выстроились полукругом.

Лайле стало ясно, что сделать ничего нельзя.

На взлетную полосу выкатился грузовик и остановился рядом с замеревшим на месте лайнером.

Из грузовика высыпали солдаты, преградившие дорогу полицейским.

— В чем дело? — грозно спросил Али.

— Не могу знать, ваше высочество.

Позади цепи солдат возникло какое-то движение. Группа военных приблизилась к принцу.

— Генерал, что все это значит? — требовательно спросил Али у шедшего впереди группы.

— Ваше высочество, мне приказано проводить эту женщину на борт самолета.

— Приказано? Кем?!

— Королем, ваше высочество!

— Королем! — Лайла видела, как принц закусил от ярости нижнюю губу, но промолчал.

— Прошу вас, мадемуазель, — галантно произнес генерал. Он помог Лайле подняться по трапу «Боинга-747» и дождался, пока стюардесса не захлопнула дверь. Двигатели были включены, и самолет сразу же покатился по взлетной полосе.

Лайла увидела идущего к ней с озабоченным лицом Малика. Когда он попытался обнять дочь, она, бросившись было к нему навстречу, внезапно отпрянула.

— О, папа! — Крик вырвался у нее сам собой. — Как я тебя ненавижу!

Из здания аэровокзала Али связался по селектору с дворцом. Его брат Ахмад, ставший королем после смерти их отца, ответил немедленно.

— Я требую объяснений, брат, — кипятился Али. — Меня унизили, унизили, как последнего слугу. К тому же преступнику дали свободно уйти.

Ахмад отвечал сухо и без эмоций:

— Иногда ты бываешь чересчур старательным при исполнении долга, брат. Ты должен был обо всем поставить в известность прежде всего меня, а то я был вынужден получить информацию через третьи руки.

— А что бы ты сделал, если бы я тебя проинформировал?

— То, что я и так сделал. Ты помнишь «Миражи», брат? Нам очень нужны были эти машины, и один человек очень помог нам их приобрести, хотя ты был против, помнишь, брат? А через пару лет, если на то будет воля Аллаха, этот человек поможет нам купить партию американских истребителей Ф-14. Так что я не желаю, чтобы у него здесь были какие-нибудь сложности.

— Но…

— Приходи сегодня во дворец. Вместе пообедаем, любезный брат, посидим и потолкуем. Мы так давно не встречались по-семейному, запросто.

В трубке что-то щелкнуло, и телефон замолчал. Али было слышно, как, взревев, начинает разбег «Боинг-747».

Часть седьмая

Истина

Шасси самолета с мягким стуком коснулось взлетно-посадочной полосы. От сотрясения Дженна проснулась. Напротив сидел рыжий и разглядывал ее холодными, Как осеннее небо, глазами.

— Вы хорошо спали, принцесса? Вам принести что-нибудь? Может быть, чашечку кофе с дороги?

— Нет, благодарю вас.

— Стакан апельсинового сока?

— Нет.

Самолет, замедлив ход, остановился.

— Ну, вот мы и прилетели. Сколько веревочке ни виться… Держитесь крепче, ноги вас пока не очень слушаются, верно? Надеюсь, вы не будете больше требовать адвоката?

Отказавшись опереться на предложенную руку, Дженна вслед за рыжим поплелась к выходу из самолета. Что еще ей оставалось делать?

Яркое солнце ослепило Дженну. Подтвердились самые худшие опасения: они сели на маленьком частном аэродроме в пустыне. У трапа ждал лимузин. Рыжеволосый открыл заднюю дверь и предложил Дженне сесть в салон. Она взглянула на водителя — так и есть, араб. Ну что ж, все стало на свое место.

Рыжий взгромоздился на переднее сиденье.

— Поехали, — весело приказал он шоферу.

— Сколько он вам платит? — спросила Дженна. Пустые хлопоты: Сколько бы он ни получал, такую сумму ей не собрать за всю жизнь. Впрочем, сейчас все это уже не имело никакого значения.

В ответ рыжий рассмеялся.

— Вполне достаточно. Я никогда раньше не думал, что смогу произнести вслух это слово, но этот клиент платит и вправду достаточно.

В безопасности ли Карим? Ну, конечно же, кто осмелится его тронуть? Интересно, как ему преподнесут случившееся и как он это воспримет? Да и расскажут ли ему хоть что-нибудь?

Машина неслась по великолепному двухполосному шоссе. Дженна не узнавала ни дороги, ни окружающего ландшафта. Во всем происходящем было что-то бутафорское, даже пустыня выглядела какой-то странной — ни песка, ни чахлой растительности. Впереди показались дома — типичные американские ранчо. Таких домов в аль-Ремале никогда не строили, даже для иностранцев из нефтяной компании. Неужели все так изменилось?

В зеркале она разглядела глаза водителя — в них плескалась хитрая усмешка. Возникло какое-то смутное, далекое воспоминание… Нет, этого не может быть! Тот должен быть старше.

— Джабр? Джабр!

— К вашим услугам, принцесса.

— Что ты?.. — она посмотрела на рыжего. — Кто это? Где мы находимся?

— На верном пути, принцесса. Мы едем в Палм-Спринг в штате Калифорния. То есть мы просто возвращаемся.

— Джабр, скажи мне, что мы здесь делаем? Пожалуйста, я так напугана.

Изумление в глазах Джабра сменилось озабоченностью.

— Разве вы не знаете, принцесса? Мы везем вас к вашему брату.

— К Малику? Он здесь?

— Ты что, ничего ей не сказал? — обратился Джабр к рыжеволосому.

— Эй, я получил четкие инструкции. Я, так же, как и ты, у него на службе.

Джабр проворчал несколько арабских слов, которые Дженна решила не переводить рыжему.

Конечно, это не испортило бы отношений двух мужчин, но сейчас Дженне было не до мужской дружбы.

— Так, значит, Малик здесь? — повторила Дженна. У нее кружилась голова, все происходящее казалось каким-то сюрреалистическим сновидением.

— Вон впереди стоит его лачужка, — сказал рыжий, показывая женщине на огромный деревянный дворец, сверкающий на солнце зеркальными окнами. Машина въехала в ворота и остановилась у подъезда.

По ступенькам сбежал маленький толстенький человек, по виду — типичный ремалец.

— Это какое-то сумасшествие, — простонала Дженна. — Фарид? Это ты, Фарид?

Выйдя из машины, она бросилась на шею своему кузену.

— Вы привезли не ту женщину, — укоризненно попенял Фарид Джабру и рыжему. — Эта слишком молода. Да и потом, Амира, конечно, красавица, но совсем не похожа на эту даму.

— Лжец! Боже, это уж слишком! Где Малик?

— Как быстро ты меня бросаешь ради своего зануды-братца. Ну, да ладно, пошли.

Фарид повел Дженну в дом.

— Сюда, сестричка. Преподнеси ему сюрприз, он еще не знает, что ты здесь.

Фарид открыл дверь в большую комнату с выходом во внутренний дворик к открытому бассейну.

Погруженный в свои мысли человек стоял у раздвижной двери и смотрел на гладкую поверхность бассейна. Это был, без сомнения, Малик, хотя его черные, как смоль, волосы изрядно побила седина.

— Брат!

Он резко обернулся.

— Сестренка!

Они бросились друг к другу и обнялись. Внезапно Дженна расплакалась. Из глаз Малика тоже потекли слезы.

— Когда я посмею усомниться в милости Бога, напомни мне об этой минуте, — с жаром произнес Малик. — Ах, Амира!

Она вдруг оттолкнула брата.

— Погоди, погоди! Скажи, почему ты приволок меня сюда, как овцу? Ты же напугал меня до смерти! Я-то думала, что меня поймал Али.

— У меня были на то причины. Так ты говоришь, что узнала обо всем только десять минут назад?

— Да, я поняла все, только когда узнала Джабра. Я подумала…

— Конечно, не очень хорошо все вышло. Тебе должны были обо всем сказать еще в самолете.

— Никто мне ничего не сказал. Я все время спала. Кажется, мне дали какое-то снотворное.

Малик нахмурился.

— Райан должен был тебе все сказать. Возможно, мне следовало поподробнее ему это объяснить. Эти ребята любят действовать, как герои вестернов. С другой стороны, мне не хотелось, чтобы он сразу раскрыл наши карты. Мне хотелось кое-что тебе показать, иными словами, преподать урок.

— И именно поэтому ты решил меня довести до умопомешательства? Ну и задам же я тебе, братец! — Дженна не шутила.

— Урок, — с серьезным видом заметил Малик, — должен был состоять в том, чтобы ты убедилась, как легко тебя выследить и похитить. Если это смог сделать я, то, значит, украсть тебя мог и любой другой.

Дженна задумалась.

— И в самом деле, как вам удалось меня найти?

— Это было не слишком просто. Твое письмо, посланное из Торонто, было майстерштюком, руководством по заметанию следов. В Канаде осело великое множество арабских эмигрантов. Мы прочесали всю Канаду и, естественно, ничего не нашли. Тогда в один прекрасный день Райан, частный детектив, если ты сама еще не догадалась, сестренка, предложил мне поискать тебя в Соединенных Штатах. Я сказал ему: «Канада была для тебя серебряными копями. Теперь ты хочешь добраться и до золотоносной жилы». Может быть, поэтому он решил столь сурово с тобой обойтись. Парень нажил целое состояние, пока разыскивал тебя. А теперь, когда он и вправду тебя нашел… — Малик грустно улыбнулся.

— Но как он сумел меня отыскать?

— Нам пришлось разработать две основные версии. Первая: у тебя есть сын. Правда, нам и во сне не снилось, что ты сохранила его настоящее имя. Ключ ко второй имелся в твоем письме: «Я занимаюсь своей любимой работой». Я понял, что речь идет о твоем образовании, связанном с книгами, которыми ты интересовалась еще в детстве. Итак, Райан начал поиски по колледжам, регулярно просматривал объявления о встречах выпускников колледжей, авторы учебников и научных статей тоже не были обойдены вниманием. Он привлек к работе все свое агентство. Надо отдать Райану должное: это была грандиозная работа, даже если учесть, что ребята очень широко использовали компьютеры. Мне пришлось просмотреть тысячи фотографий. Но все безуспешно. Мы уже были готовы опустить руки, когда Райану пришло в голову поинтересоваться, не проходил ли в Торонто какой-нибудь симпозиум или семинар в те дни, когда было отправлено письмо. Симпозиумов состоялось несколько десятков, но съезд психологов был один. И… voila! — Он рассмеялся. — Когда Райан показал мне твою фотографию, я решил, что он спятил. Я так ему и сказал. Он объяснил мне, что такое пластическая хирургия. Какой же я, однако, наивный человек, как выяснилось! Я не знал элементарных вещей. Мы поехали в Бостон, и я начал следить за тобой. По походке, только по ней, я сразу понял, что ты моя Амира. Было это два года назад.

— Два года?! Так зачем ты тянул столько времени со встречей? К чему затеял всю эту чепуху, за которую тебя действительно следовало бы поколотить? Почему ты ничего мне не сообщил, не попытался со мной связаться?

— Что говорить, я чуть было не бросился к тебе прямо тогда, на улице. Но внутренний голос приказал мне остановиться. «Она так долго прячется от всех, — подумал я. — Должно быть, у нее есть на это причины». Я не понимал их, но думал, что таинственность каким-то образом связана со смертью Филиппа. Я решил выждать.

— Но почему ты больше не стал ждать?

— Отчасти потому, что просто не мог больше ждать. К тому же изменились обстоятельства.

— Что ты хочешь этим сказать? Что случилось?

Малик только махнул рукой.

— Потом. Это может подождать, ты же все равно здесь, так что не будем спешить. Отдохни, ты, должно быть, сильно устала.

— Я хорошо выспалась, спасибо твоему Райану. — Только сейчас Дженна поняла, что пристально смотрит на пустой рукав Малика. — Бедная твоя рука, я видела твое интервью с Сандрой Уотерс, и еще тогда мне очень захотелось ухаживать за тобой.

В темных глазах Малика появились смешливые искорки.

— Обычная женская реакция, сестренка. Не волнуйся, нянька, это не повлияло на мою жизнь. Знаменитый Генри Киссинджер был не прав: не сила и могущество вызывают любовь, а жалость. Материнский инстинкт. Раньше я никогда не вызывал его в женщинах, а теперь не успеваю отбиваться.

— Дурачок. — Она крепко обняла брата. — Дорогой мой дурачок!

— Есть и плохая новость, — тихо произнес Малик. — Отец умер, теперь могу тебе сказать и это.

— Нет! О Боже мой, нет!

— Да. Сначала случился инсульт, после которого он медленно угас.

Дженну охватило невыносимое чувство вины.

— О, Малик, он так и не узнал, что мы с Каримом живы?

— Нет, узнал. Незадолго до его смерти мы помирились. Перед самым концом я сказал ему… все, что смог… не знаю, все ли он понял, но, главное, до него дошло, что его внук и дочь живы и хорошо устроены. Но, Амира, как бы мне хотелось, чтобы ты обратилась за помощью ко мне. Почему ты доверилась французу? Чем я был плох?

Она рассказала брату все, вернее, почти все — то, на что хватило духу. Даже сейчас она опасалась вызвать у Малика чувство мести Али Рашаду, что означало бы схватку, которую брат, несомненно, проиграет. Но она рассказала о случае в Александрии и об обстоятельствах, сопутствовавших этому убийству.

— После этого я не могла с ним жить. Но просто взять и уйти я тоже не могла: Али начал охотиться за мной. И тут появился Филипп со своим планом.

— Видимо, это был блестящий план, особенно если учесть, что при его выполнении он погиб.

— Ирония здесь неуместна, брат. Прошу тебя, выслушай, что я расскажу.

И Дженна поведала Малику историю самоотверженной любви и героизма Филиппа. Когда она закончила рассказ, Малик некоторое время молча сидел, машинально потирая пустой рукав пиджака.

— Это все изменяет. Тогда другое дело, — сказал он наконец. — Ведь я возненавидел Филиппа с тех пор. Но теперь… что я могу теперь сказать?

— Не надо ничего говорить, Малик. Откуда ты все это мог знать?

— Что касается Али, то его предпочтения мне были известны. Такие вещи невозможно долго удерживать в тайне. Но об этом убийстве не знает ни одна живая душа в аль-Ремале. Я рад, что узнал об этом — когда-нибудь пригодится. А сейчас займемся настоящим. — Он подался вперед. — Слушай меня внимательно, сестренка: тебе больше нельзя прятаться. Али знает, что ты и Карим живы, и знает уже довольно давно. Все это время он разыскивает тебя, не торопясь, но неустанно, — Малик мрачно усмехнулся. — Я старался не очень помогать ему в поисках. У меня были кое-какие связи в его окружении, Джабр был одним из моих агентов. Но когда его стали подозревать, я вынужден был отозвать его. С помощью моих людей мне время от времени удавалось пускать ищеек Али по ложному следу. Но то, что он сумеет тебя найти, лишь дело времени. Но есть и более страшное: как поступит Али, когда найдет тебя?

— Не знаю. Многие годы я думала, что он отберет у меня Карима, а меня просто убьет. Потом я думала, что он увезет меня в аль-Ремаль, чтобы судить за похищение его сына, собственно, я считала, что этим и занят Райан. А вообще, честно говоря, теперь я не знаю, что и думать. Прошло так много времени.

— Ты думаешь, он успокоится, если к нему вернется Карим?

— Я не отдам Мальчика, Никогда!

— Карим скоро станет взрослым, сестренка, — мягко произнес Малик. — Скоро он сможет поехать куда захочет.

— Тогда пусть едет, но не раньше своего совершеннолетия. — Дженна сама почувствовала, что ее слова — какой-то детский лепет. Дженна-психолог прекрасно понимала, что Дженна-мать никогда не смирится с независимостью собственного сына.

— Ладно, слушай, что по этому поводу думаю я. Первое: ты и Карим сможете жить у меня, под моей защитой. Я очень богат, сестренка. Раз в десять богаче старика Онассиса. Я найму охрану, и ваша безопасность будет гарантирована, вы ни в чем и никогда не будете нуждаться.

— Я знаю это, милый брат. Но у меня своя жизнь, я не собираюсь ее менять. Думаю, что и Карим тоже не пойдет на это.

— Тогда есть еще один выбор. Ты будешь жить, как прежде, но я обеспечу твою охрану и безопасность прямо на месте: мои люди будут находиться в твоем доме и у тебя на работе. Они будут беречь и Карима. Я организую нечто вроде вашей службы безопасности.

Дженна, вытаращив глаза, уставилась на Малика.

— Но не могу же я принимать пациентов с целой армией телохранителей у дверей кабинета.

— Такие вещи делаются, конечно, несколько тоньше, но все же… я тебя понимаю. Тогда позволь мне предложить третий вариант. Что, если сделать эту гнусную историю достоянием гласности? Обратимся на телевидение, на радио, в газеты. Это будет нам лучшая защита. У нашего друга Али большие и далеко идущие политические амбиции. Если наружу выплывет правда, решится ли он на то, чтобы с твоей головы упал хоть один волос?

— Малик, мы же говорим об Али. Кто может знать, что взбредет ему на ум?

Малик скривил губы.

— Этого, конечно, никто знать не может. А что, если сделать и то, и другое? Расскажем миру всю правду, а потом будем охранять тебя, как лучшую драгоценность короны? Но поверь мне, Дженна — Амира, скоро придется принимать решение. Пообещай мне только больше не исчезать. Правда, я всегда знал, что ты жива. Просто знал. Но ты не представляешь, что я пережил, пока искал тебя, сколько было у меня бессонных ночей, когда я представлял себе, как ты скитаешься по миру одна, с маленьким ребенком на руках.

— Не волнуйся, ведь теперь я не одна.

Он согласно кивнул, потом улыбнулся.

— Тебе, наверно, стоит принять душ, а, может быть, даже и поплавать. В своей комнате ты найдешь новую одежду — всегда держу на всякий случай для гостей. Но это только на первое время. Потом купишь себе все, что пожелаешь.

— Малик! Ты что, думаешь, что я тут надолго задержусь?

— Об этом мы еще поговорим.

— Но у меня пациенты, практика, дела.

— Сегодня суббота. Впереди много времени. Поговорим позже.

Выходя из комнаты, Дженна заметила изящный предмет обстановки, живо вернувший ее в детство.

— Это же отцовский шахматный столик! — сказала она.

— Да, тот самый.

— Сейчас он выглядит намного меньше, тогда, в детстве, он казался мне громадным, но до чего же он красив!

Столик и в самом деле был произведением искусства — шедевром инкрустированного дерева, украшенного замысловатым орнаментом.

Дженна вспомнила, как Малик сбил с ног Али аль-Рашада на рассыпанные по земле пешки, короли и ладьи.

— Ты все еще играешь? — спросила Дженна, машинально открыв ящик столика. Вместо шахматных фигур там лежал массивный черный револьвер.

Дженна встревоженно посмотрела на брата. Тот без стука закрыл столик.

— К сожалению, — мягко улыбнулся он своей очаровательной улыбкой, — теперь мне частенько приходится играть в довольно опасные игры.

Ленч был типично калифорнийским — салат из почек кактуса и хурмы, жареный кролик и шербет из киви. После еды Дженна, Фарид и Малик отдыхали в шезлонгах у кромки бассейна.

Отдыхала, конечно, одна Дженна. Фариду поминутно приходилось отвечать на телефонные звонки. Иногда он передавал трубку Малику, но большей частью решал вопросы самостоятельно. Очевидно, ее кузен пошел в гору и стал правой рукой Малика.

Дженне все еще казалось, что все происходящее не более чем сон. После долгих лет одиночества, когда казалось, что прошлое навсегда похоронено в глубинах памяти, было так странно, но в то же время и приятно оказаться в компании друзей детства, своих ближайших, оставшихся после смерти отца родственников. Как было бы хорошо, если бы здесь сейчас был и Карим. Но где Лайла?

— Мне нужно с тобой посоветоваться о Лайле, — словно прочитав мысли Дженны, произнес вдруг Малик.

— Ты знал, что я встречалась с ней? — набравшись мужества, решила признаться брату Дженна.

— Я узнал об этом, но не сразу. Я даже подначиваю Райана. Великий детектив перерыл весь североамериканский континент, но первой тебя нашла моя маленькая дочка.

— Я понимала, что мне не следует этого делать. Надо было оставаться в стороне — не ради моей, а ради ее безопасности. Но, увидев Лайлу, я не смогла сдержаться.

— Конечно, конечно, — заулыбался Малик. «Кто может не любить мою Лайлу?» — ясно читалось в его глазах. Дочь была для Малика солнцем, луной и звездами одновременно. Потом его улыбка потухла…

— Ты знаешь о том, что… что с ней случилось?

— Я знаю, что ее изнасиловали.

Дженна споткнулась на последнем слове.

— Да, но это было только начало. Это случилось вскоре после того, как убили Женевьеву. Она была потрясена уже тогда, но я думал, что Лайла сумеет пережить это, и вдруг… этот второй удар! С тех пор девочка изменилась до неузнаваемости.

— Я, конечно, должна была что-то предпринять. Но когда она уехала из Нью-Йорка…

— Это не твоя вина, во всем виноват только я. Во всем. Я должен был охранять ее денно и нощно. Я так и делал первое время после попытки похищения. Но она все время просила, чтобы я позволил ей вести нормальную жизнь. И, — его голос дрогнул, — я не смог ей отказать.

Невидящим взором Малик окинул пустынный ландшафт.

— Вот, например, этот парень… Я думал, что он вполне нормален… Правда, он постоянно заглядывал мне в глаза и называл не иначе, как «сэр». Мальчик из хорошей семьи, и вот…

Малик, волнуясь, машинально сжимал и разжимал кулак.

— Она не собиралась мне ничего рассказывать, боялась, что я буду ее осуждать.

— Это распространенная реакция на изнасилование. Жертва начинает считать, что нападение растоптало ее, унизило, сделало никчемной и, что самое страшное, ей кажется, что все думают о ней именно так.

— Я уверен, что ты совершенно права.

— А что стало с тем парнем?

— Ах, с парнем. Я хотел его убить, это вполне естественно. Но… Ты же понимаешь, что здесь не аль-Ремаль. Вместо этого по предложению психотерапевта, которая лечила Лайлу, я обратился в суд. Вот тогда-то я и узнал, как работает закон в этой стране. Во-первых, следователь сразу предупредил меня, что сам факт будет очень трудно доказать. Он рассказал мне, что предпримут адвокаты противной стороны, они во всем обвинят жертву, представив Лайлу — ладно, будем называть вещи своими именами — обычной шлюхой. Потом, но это я уже выяснил сам, мне стало известно, что они знают о темных пятнах в биографии Лайлы, и в суде планируют дело представить так, что наши с ней отношения… не совсем такие, какими должны быть. Я не мог подвергнуть дочь такому издевательству. Мы забрали из суда исковое заявление.

— Выходит, насильник отделался легким испугом?

Малик долго молчал.

— Здесь все складывалось довольно интересно, — наконец промолвил он. — Через несколько месяцев он попал в мелкую дорожную аварию, и в его машине нашли немного наркотиков. Тогда ему просто дали по рукам: мальчик из хорошей семьи, в прошлом преступлений не совершал. Его отпустили. Но через некоторое время неизвестный донес на него в полицию, и при обыске у приличного мальчика нашли несколько килограммов кокаина и большую сумму наличными, происхождение которой он не смог объяснить. Короче, он получил такой же срок, как за то, что он сделал с Лайлой. Справедливость восторжествовала, ты согласна?

Дженна не была уверена, что правильно поняла Малика, но решила не расспрашивать о деталях.

— Но это не помогло Лайле, — продолжал Малик. — В ее глазах померк свет. Я делал все, чтобы снова зажечь его. Все! Я оставил дела, просто все бросил, и мы с Лайлой отправились в круиз. Она всегда так любила корабли и море. Но на этот раз она все время молчала, я не мог выдавить из нее не единого слова. В конце концов пришлось прервать плавание: Лайла почувствовала себя совсем плохо. Вот тогда она и приехала сюда. Я специально выстроил этот дом, чтобы все время быть рядом с ней. — Малик обвел дом рукой.

«Интересно, — подумала Дженна, — почему брат считает, что для того, чтобы быть ближе к дочери, обязательно нужен дворец?»

— Ты пытался как-нибудь помочь ей? — Вопрос прозвучал довольно резко, но Малик этого, казалось, не заметил.

— О да. Ее лечили три психиатра. Но Лайла отказалась от услуг всех трех — одного за другим. Потом она снова изменилась. Стала типичной представительницей калифорнийской золотой молодежи. Каждый день — вечеринки и тусовки, я не мог ее остановить. Появилась куча так называемых друзей. — Малик предостерегающе поднял руку. — Не надо ничего говорить. Я знаю, что моя личная жизнь — отнюдь не пример для подражания. Но, во всяком случае, я всегда правильно оценивал окружающих и знал, какие качества важны в людях. Эти люди тусовки — просто мусор.

Дженна согласно кивнула.

— Но потом, — продолжал Малик, — она встретила этого парня, этого молодого человека, и снова все круто изменилось.

Малик рассказывал, а Дженна с наслаждением слушала повесть о впервые по-настоящему влюбленной Лайле. Парень — капитан шхуны, совершающей рейсы и круизы на Каталину, в Мексику и даже на Гавайи. Любовь вернула девушку к жизни.

У Дженны вдруг появилось нехорошее предчувствие, что она понимает, куда клонит брат.

— Только не говори, что парень ее обманул!

— Что? О нет, нет. Все дело в том, что Лайла узнала правду.

— Правду? О чем?

— Обо мне. О тебе. О своей настоящей матери. О себе самой.

Малик рассказал о парижских открытиях Лайлы и о поездке в аль-Ремаль.

— Боже мой! — простонала Дженна, когда до нее дошел истинный смысл рассказа. Положение — хуже не придумаешь. Узнать, что твоя мать на самом деле вовсе тебе не мать — такой удар может нанести травму даже очень сильному человеку, а для женщины с неустойчивым состоянием психики такое событие может стать судьбоносным.

— Я не возражаю против того, чтобы Али вмешивался в мои торговые дела, — со злостью произнес Малик, вспомнив сцену в ремальском аэропорту. — В таких ситуациях человек волен действовать по своему усмотрению. Но за то, как он обошелся с моей дочерью, Али дорого заплатит, клянусь, заплатит. — Малик замолчал, видимо, что-то обдумывая. — Когда я вытащил ее оттуда, в самолете разыгралась отвратительная сцена. Она наговорила массу гадостей обо мне, о тебе и даже о Женевьеве. В тот момент я признал все, по крайней мере то, что касается ее настоящей матери, и, кажется совершил ошибку. Я полагал, что после этого она бросится к своему жениху, но не тут-то было. Она вбила себе в голову, что он такой же лжец, как и все остальные. И вместо того, чтобы бежать от меня, чего я очень боялся, она, словно затворница, заперлась у себя в комнате.

— Где? Здесь?

— Да, конечно, именно здесь.

— Так она сейчас в этом доме?

— Да. И знаешь, что меня пугает — она опять стала вести себя по-другому: заперлась в комнате, почти не выходит оттуда, целыми днями спит, а по ночам сидит за столом.

Дженна содрогнулась: рассказ Малика живо напомнил ей предсмертное поведение Джихан.

— Я очень надеюсь, — беспомощно закончил Малик, — что ты сможешь хоть чем-то помочь.

Дженна глубоко вздохнула.

— Что ты рассказал ей обо мне?

— Что ты действительно моя сестра, которая исчезла из дома много лет назад по вполне понятным мне причинам — и это было правдой — и которую много лет считали погибшей. Естественно, в ее глазах ты тоже выглядишь последней лгуньей.

«И она права», — подумала Дженна. Вряд ли такое отношение к ней девушки поможет налаживанию врачебного контакта.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказала Дженна, — но на многое рассчитывать не приходится, чуда скорее всего не будет.

— Я давно разучился верить в чудеса, еще в аль-Ремале, ты помнишь почему.

— Я могу сейчас пойти к ней?

— Конечно.

Женщина, открывшая ей дверь, весьма отдаленно напоминала ту цветущую девушку, которую Дженна когда-то выручила в магазине Сакса. В свои двадцать с небольшим Лайла выглядела усталой, постаревшей и какой-то отстраненной — вылитая Джихан незадолго до кончины.

— Смотрите-ка, кто пришел. Моя тайная подруга!

Злая ирония девушки воодушевила Дженну. Там, где еще не умерли эмоции, пусть даже отрицательные, всегда есть надежда.

— Да, это я. И я действительно твоя подруга и твоя тетя. Прости, что не сказала тебе этого во время нашей последней встречи. Но я считала, что не могу этого сделать. У меня были на то причины, и когда-нибудь я расскажу тебе о них.

— Я ничего не хочу слушать.

Ответ прозвучал чисто механически, но выбор слов тем не менее очень важен. Надо скорее принимать решение, подумала Дженна. Она уже решила остаться в доме брата, по крайней мере до тех пор, пока не найдет для Лайлы подходящего врача. Она не сможет сама лечить свою племянницу, ведь она лицо пристрастное и заинтересованное. Ей отведена роль непредубежденной подруги и родственницы, способной выслушать и понять.

— Я приду завтра, Лайла, в то же время. Л пока почему бы тебе не подумать, о чем ты хотела бы со мной поговорить? Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать.

— Я ничего не хочу знать.

— Просто подумай об этом. Завтра мы увидимся, если ты захочешь это сделать раньше, я сразу приду.

Теперь надо было побеспокоиться о пациентах. Для начала Дженна позвонила в приют и предупредила, что будет отсутствовать около недели. Такое же сообщение оставила она в своем офисе.

На следующий день Дженна обзвонила своих пациентов — перенесла некоторые сеансы, других временно передала коллегам.

Снова и снова набирая код 617, Дженна каждый раз вспоминала о Брэде. Может быть, стоит позвонить ему? Но что она ему скажет? Она не сможет ответить на его вопросы. А что, если взять, да и выложить ему всю правду? Нет, это решительно невозможно.

В тот день Лайла была еще более замкнутой, чем накануне. Ее ответы были монотонными и односложными.

— Ну, хорошо, — сказала Дженна. — Тогда буду говорить я и расскажу тебе все об Амире Бадир. — И она начала свой рассказ.

В понедельник Дженна по рекомендации своего бостонского приятеля связалась с известным лос-анджелесским психиатром и изложила ему все о Лайле. Ей очень понравился обстоятельный анализ, сделанный врачом. Они согласились с тем, что, хотя нынешнее состояние больной и внушает опасения, благоприятный исход все же возможен, если Лайла согласится на лечение.

В тот день Лайла по-прежнему не была склонна к общению, но по всему было видно, что девушка ждет, что на этот раз расскажет ей Дженна. Та решила не упускать эту возможность.

— Не хочешь ли ты послушать рассказ о женщине, давшей тебе жизнь? Она была моей лучшей подругой, подругой Амиры.

Дженна рассказала Лайле обо всем, в том числе о событиях последней ночи и последнего утра в жизни Лайлы-старшей.

Когда Дженна закончила свой рассказ, девушка вскочила с кровати и бросилась в ванную.

Лайлу долго и мучительно рвало. Она вернулась в спальню, бледная и дрожащая, и спросила:

— Ты знаешь, что я была там — в аль-Ремале? Я нашла женщину, которая вскормила меня, во всяком случае, она так мне сказала. Бедная женщина! Раньше времени состарившаяся, как и многие в той деревне. Боже, как я ненавижу это место! И знаешь, что я тогда подумала? Я подумала: «Не это ли моя настоящая мать? Что мой отец…» — Лайла внезапно замолчала, потом нехотя улеглась на смятую постель и незаметно уснула.

На третий день Лайла долго не открывала дверь на стук Дженны. Та, наконец войдя, поздоровалась с Лайлой и не произнесла ни слова.

— Историй больше не будет? — спросила Лайла. Сейчас она напоминала капризного ребенка, который перед сном требует у няни сказку.

— Я и так без умолку болтала последние два дня, — ответила Дженна. — В моей работе это непростительный грех. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь.

— Пытаюсь переварить то, что услышала, — зло сказала Лайла. — «Как ты себя чувствуешь?» — Ее лицо исказилось. — Как, вы думаете, я могу себя сейчас чувствовать? Как дурацкая неваляшка. Ее свалят набок, а она снова встает и раскачивается. Ну и вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» Знаешь, твоя мать умерла, но это была не твоя настоящая мать, правда, настоящая тоже умерла. Кстати, познакомься, женщина, которую ты встретила, не просто женщина, а твоя тетя, но это так, к слову. Будьте вы прокляты, будьте вы все прокляты! — Лайла изо всех сил молотила кулачком по краю кровати. — Можете опять свалить меня, только на этот раз я уже не поднимусь!

«Ты уже поднялась, девочка, — облегченно подумала Дженна. — Теперь надо только не дать тебе снова упасть».

В течение последующих дней Лайла начала потихоньку выходить из своего добровольного заточения. Однажды она даже вышла к ужину. На следующий день воспользовалась косметикой. Спросила совета Дженны, можно ли ей пообщаться еще с кем-нибудь. Как-то раз Лайла даже сама выступила в роли психотерапевта.

— Ты собираешься сказать правду своему сыну?

Теперь уже сама Дженна повела себя уклончиво.

— Не думаю, что сейчас подходящее для этого время. Ты же знаешь мою историю, кем я была, и кто я до сих пор, и за кем я до сих пор замужем. Нет, не думаю, что сейчас время говорить об этом с Каримом.

— Ты думаешь, Карим не сможет справиться с этой историей, не сможет переварить ее? Или ты боишься, что не вынесешь того, как он отнесется к твоему рассказу?

Это был трудный вопрос. Слишком трудный.

— В этом я не уверена. Но пока я не стану этого делать. Когда-нибудь…

— Расскажи ему все сейчас, теперь и как можно скорее! Какой-нибудь выход все равно найдется, он же твой сын. Ты не можешь вечно обманывать его.

Вечно… Думать о вечности давно стало непозволительной роскошью для Дженны. Вечно…

Шляпы. Десятки шляп, одна причудливее другой.

— Выберите себе по одной, — сказал Малик Дженне и Лайле, — а потом мы подберем к ним наряд. Мы собираемся на скачки: в Дель-Маре открытие сезона. Шляпа — непременная часть туалета.

Для Лайлы это был праздник, в сущности, первый ее выход в свет после долгого затворничества. Для Малика это тоже был большой день. Специально для калифорнийских скачек были доставлены его чистокровные лошади.

До ипподрома они долетели на вертолете вместе с Фаридом, Джабром и еще одним телохранителем. Ристалище до странности напоминало ипподром в Эскоте, правда, в калифорнийском исполнении. Женщины были в костюмах, пригодных скорее для пасхальных праздников, мужчины — в спортивных костюмах. Среди публики Дженна увидела старых кинозвезд.

Персональная ложа Малика защитила их от напора толпы и от посторонних глаз, но некоторые из присутствующих решили проявить почтительность и подошли пожать руку Малику Бадиру. В основном это были конезаводчики из Техаса.

В пятом заезде Малик и Дженна единодушно поставили на Беглеца пустыни, и, когда легконогое животное оставило позади всех остальных участников скачек и пришло первым, брат и сестра, обнявшись, подпрыгивали на месте, как маленькие дети.

— Вас фотографируют, босс, — предупредил охранник.

Дженна и сама уже заметила на дальних трибунах нацеленный на них телеобъектив.

— Не обращай внимания, — успокоил Малик охранника. — Как утверждают, мы находимся в свободной стране.

Однако Дженна поспешила сесть и надвинуть на глаза шляпу…

На следующий день Малик, смеясь, бросил на стол свежий номер популярной бульварной газетки. На первой странице огромная фотография: Дженна, обняв за шею Малика, робко смотрит прямо в камеру. Заголовок гласил: «Таинственная женщина — очередная вспышка страсти миллиардера?»

На следующий день газета поведала читателям разгадку: «Док-феминистка — товарищ по играм Денежного Мешка Малика». Под этими словами, набранными жирным шрифтом, красовалась фотография — Дженна поспешно надвигает на глаза шляпу.

Дженна чувствовала себя задетой, но вместе с тем ее разбирал смех: после ее многочисленных отказов фотографироваться для обложек книг, после увиливаний от телевизионных интервью — и вдруг такое! Но, в сущности, какое все это имеет значение? Если Малик прав, то появление в газетах нескольких фотографий не сыграет никакой роли в том, найдет ее Али или нет.

Вечером Дженна позвонила на свой домашний автоответчик, она надеялась, что за время ее отсутствия звонил Карим, и очень удивилась, услышав голос Брэда. Его сообщение было кратким:

— Вижу, что ошибся в тебе. Прощай, Дженна.

Сначала она подумала, что Брэд имеет в виду свое предложение о замужестве, но потом ей стало ясно, что ему на глаза попались злосчастные бульварные листки.

О Господи! Первым ее желанием было ближайшим рейсом вылететь в Бостон, порвать на куски магнитную пленку из автоответчика, потом найти Брэда и влепить ему хорошую затрещину. Как он посмел так судить о ней? Надутый, самодовольный индюк!

Но через несколько часов гнев поутих, и Дженна ощутила холодок в сердце. Ей совсем не хотелось терять Брэда, ведь теперь все так просто. Она позвонила ему домой. Слуга, взявший трубку, узнав, кто звонит, ответил, что мистера Пирса нет и неизвестно, когда будет. На фирме то же самое ей сказала секретарша.

Злость охватила Дженну с новой силой. Ладно, если ему так угодно, она проживет и без него. Разве не так?

Вообще-то ей до зарезу было нужно домой. Лайла остается в надежных и компетентных руках. Дженна уже мало чем может ей помочь, разве что станет образцово-показательной теткой.

Кроме того, она обленилась, и лень, к которой располагала жара Южной Калифорнии, тяготила ее. А в Бостоне уже через несколько недель наступят холода.

— Это тебя, кузина, — сказал Фарид, протягивая Дженне телефон.

Это, конечно, Брэд.

— Алло!

— Эй, мам! Как дела?

— Карим! Ты откуда?

— Я в Афинах. Здесь все газеты полны твоих фотографий. Малик Бадир — местный божок. Кажется, ему принадлежит половина Пирея.

— Он не моя пассия, сынок. Я просто приехала к нему в гости. — Господи, зачем она это сказала?

— Понял. Кажется, когда-то ты сказала, что знать его не знаешь.

— Это… это очень долгая история. Я знаю его очень давно, но мы не виделись много лет. В последнюю нашу встречу ты был еще ребенком. — Опять она говорит что-то не то.

— Почему ты мне ничего о нем не рассказывала?

— Я… Раньше мне не казалось это очень важным.

— Ну, и как он?

— Послушай, Карим, не верь тому, что пишет желтая пресса. На самом деле все не так, как кажется на первый взгляд.

— А-а. — Карим, казалось, был слегка разочарован. — Вообще-то на фотографиях он впечатляет. Я бы хотел познакомиться с ним, мам. Ну, я пошел, тут громадная очередь к телефону.

— Карим, подожди! Как твои дела? Все в порядке?

— Конечно, а что у меня может быть не в порядке? — О неиссякаемый оптимизм юности! — Ну, я потопал, мам. Я тебя люблю.

Какая ирония судьбы: сын, наконец, одобрил ее выбор! А этот мужчина ее родной брат. Сцена из французского фарса! Надо будет рассказать об этом Малику.

Она и рассказала. Выслушав сестру, Малик от души расхохотался.

— Ты представляешь, как выглядели бы заголовки, если бы газетчики пронюхали всю подноготную? «Миллиардер Бадир приютил в своем гнездышке давно потерянную, но вновь обретенную сестру».

Дженна тоже рассмеялась. Но ночью, лежа в постели, она отчаянно скучала по Брэду.

В вечном калифорнийском раю терялось представление о времени. Неужели прошла еще одна неделя?

Нервы у Дженны были на пределе. Пора, пора ехать домой. Здесь она больше не нужна. Лайла постепенно приходила в себя. Хотя девушка по-прежнему избегала встреч с посторонними и очень много спала, она тем не менее не уклонялась от встреч с психиатром. Джабр возил ее на сеансы в Лос-Анджелес. Лайла даже как-то раз спросила у Дженны, не написать ли ей письмо с извинениями своему покинутому другу.

— Не извиняйся, — ответила Дженна, — а все объясни. Напиши ему, как чувствовала себя тогда и как ты чувствуешь себя сейчас. Если он тот, за кого ты его принимаешь, то он все поймет.

Воссоединение с Маликом утратило свою свежесть, теперь брат и сестра виделись довольно редко. Дела требовали постоянного внимания Малика: встречи, долгие международные телефонные разговоры, сообщения факсов. Почти каждую ночь Малик и Фарид засиживались допоздна, обсуждая дела. Им было явно не до Дженны.

Да и Карим скоро вернется домой: не за горами новый учебный год.

В Бостоне Брэд. Она сумеет ему все объяснить, он поймет. В мозгу Дженны эхом отдавались слова, сказанные ею Лайле о Дэвиде.

Прошел еще один золотой и солнечный калифорнийский день. Обсудив свои планы с Маликом и Лайлой, Дженна заказала на следующий день билеты до Бостона.

Малик собрался на ипподром: его любимые трехлетки сегодня участвовали в скачках с препятствиями.

— Поедем со мной, — приглашал он Дженну. — Отметим последний день твоего пребывания здесь.

— Нет, спасибо, Малик. Я не хочу снова попасть на первые полосы газет. Поезжай и наслаждайся. Я лучше отдохну у бассейна. Кто знает, когда я еще смогу так насладиться отдыхом?

Малик с Фаридом ушли, продолжая уговаривать Дженну даже через закрытую дверь.

Дженна не спеша выбрала себе купальник, один из дюжины купленных по настоянию Малика. Теперь у нее лучшая коллекция купальников в Бостоне. Потом она позвонила на кухню и заказала холодный лимонад и чипсы. Наконец выбрала не слишком обременительный роман и, вооружившись таким образом, вытянулась в шезлонге, подставив тело солнцу.

Чтиво было совершенно бездумным, солнце — ласковым, это была та самая роскошь ничегонеделания, которая была сейчас так необходима Дженне. Но потом с героиней романа стали происходить необъяснимые вещи — она рассталась с человеком, который, казалось, самой судьбой был предназначен именно для нее. «Как все это надуманно», — решила раздосадованная Дженна. Впрочем, разве в ее жизни дела обстоят многим лучше и логичнее? Нет, такое же сумасшествие.

Может быть, стоит написать Брэду, как она сама советовала Лайле? Объясниться. Сказать ему всю правду. Правду о Малике по крайней мере. Но за этим последуют другие вопросы, и в конце концов начнутся расспросы о том, о чем Дженна не сможет ему рассказать, не прибегая ко лжи. Господи, как она устала лгать!

С отъездом Малика в доме стало необычайно тихо. Лайла сидела у себя в комнате. Часть охранников уехала вместе с Маликом и Фаридом. Правда, в доме их еще примерно дюжина, но они вели себя очень ненавязчиво и старались не мозолить ей глаза. Иногда кто-нибудь из них намеренно показывался на несколько секунд, чтобы дать знать, что ее охраняют. Вот и сейчас кто-нибудь наверняка находится где-то поблизости.

Ага, вот он — стоит у раздвижной стеклянной двери. Идет сюда. Наверное, сейчас позовет к телефону. Кто бы это мог быть — Брэд, Карим? Должно быть, Малик неплохо платит своим людям — посмотрите-ка на костюм этого охранника. Ба, да это какой-то новенький. Свет солнца бил в глаза и мешал разглядеть мужчину, но видно, что ростом он меньше остальных, да и постарше — виски седые. Но что это? Господи, нет. Нет! Только не это! Нет!

— Привет, Амира. Что это ты застыла, как кролик перед удавом? Скажи же что-нибудь.

— Что ты хочешь, Али? Тебе здесь не место. Когда вернется Малик…

— Я здесь ненадолго, моя голубка, мое ненаглядное сердечко. И никто не помешает нам немного поболтать, об этом я позаботился. Да не дрожи ты так, я не собираюсь делать тебе больно, это будет не сегодня и не здесь. Но это произойдет, Амира, сука, тогда, когда ты будешь меньше всего ждать неприятностей, например, когда будешь спокойно идти по улице. Не забывай об этом, помни и вспоминай меня чаще. Интересно, хватит ли у тебя сил снова бежать и прятаться от меня?

— Пожалуйста, уходи, прошу тебя!

— Ах, «прошу». Ну что ж, это уже лучше. Но я хочу, чтобы мой сын уехал вместе со мной.

— Не смей его трогать!

— Я не собираюсь его трогать. Неужели ты думаешь, шлюха, что он останется с тобой после того, как узнает, что всю жизнь ты ему врала?

— Останется! — ответила Дженна. Что еще могла она сейчас сказать?

— Знаешь, как я тебя нашел? По фотографии в этой мерзкой газетенке. Это сейчас ты не похожа сама на себя. Но каштановые волосы на черно-белой фотографии кажутся черными, а… зеленые глаза остаются темными глазами. Да к тому же была снята вместе со своим наглецом братцем. Мне сразу же все стало ясно.

Внезапно в доме раздался голос Малика. Он говорил с кем-то по телефону:

— Нет, просто у лошади обнаружилось какое-то воспаление. Пришлось снять ее с забега. Мне сообщили об этом по мобильному телефону.

В следующее мгновение Малик появился у бассейна.

— Кто это, сестренка? Это ты?!

Малик бросился к Али и ударил его кулаком в челюсть.

— Как ты посмел войти в мой дом? Вон отсюда!

Все произошло очень быстро. Али пошатнулся от удара, но быстро оправился и, рыча, как зверь, бросился на Малика, как набрасывался когда-то на Амиру. Малик не смог одной рукой отразить нападение и оказался на спине. Руки Али сомкнулись на его горле.

Дженна не потеряла способности соображать. Конечно, можно закричать, позвать на помощь. Через секунду сюда сбегутся люди — Фарид, Джабр, телохранители. Но тогда все раскроется: Александрия, больница в аль-Ремале, издевательские ухмылки Али. Все это остановило Дженну даже сейчас, когда Али угрожал ее жизни.

Она не стала кричать. Бросившись в дом, она метнулась к шахматному столику, извлекла из ящика револьвер, сняла его с предохранителя, вернулась к бассейну, прицелилась мужу в спину и трижды нажала на спуск.

Началась полнейшая неразбериха: револьвер почему-то оказался в руке Малика, вокруг толпились люди — Фарид, телохранители, повара, двое незнакомцев из охраны Али, сами бросившие на землю свои пистолеты. Лайла тоже оказалась здесь.

— Он пытался убить меня, и мне пришлось стрелять, — говорил Малик громким хриплым голосом.

Пока они звонили в полицию, а другие безуспешно пытались делать Али искусственное дыхание и массаж сердца, Малик отвел Дженну в сторону.

— Я все возьму на себя, ты поняла? Нет, не говори ни слова. Ты же помнишь, что я поклялся защищать тех, кого люблю? Пока я могу сделать это только для тебя. С остальными меня постигла неудача. Предоставь мне такую возможность.

Дженна была не в состоянии отвечать: она совершенно оцепенела. В ее голове вертелись два вопроса. Что будет после этого с Лайлой? И что она скажет Кариму?

Возмездие

Арест. Обвинение. Сенсация. Поначалу все складывалось очень плохо для Малика. Просьба об освобождении под залог была отклонена на том основании, что обвиняемый, пользуясь своим богатством, может без труда покинуть страну. Общественное мнение изо всех сил нагнетало и без того мрачную атмосферу. В средствах массовой информации вовсю трубили о подозрительных эпизодах из прошлого Малика Бадира. Вспомнили все: обвинение в шпионаже и судьбу истинной матери Лайлы; обсуждались даже обстоятельства гибели Женевьевы. Каждая публикация сопровождалась намеками на огромное богатство обвиняемого. Читателям, слушателям и зрителям внушалась мысль, что перед судом предстал человек, возомнивший себя превыше закона. Преднамеренная утечка информации из ведомства окружного прокурора, который готовился к переизбранию, подлила масла в огонь.

В противоположность Малику Али представал перед людьми, как национальный герой аль-Ремаля и друг Америки, принц королевской крови с прогрессивными взглядами, который, останься он жив, мог бы в один прекрасный день стать королем. На всех фотографиях Малик выглядел едва ли не уродом, в то время как Али смотрелся красавцем, как правило, одетым в военную форму. На экранах телевизоров то и дело мелькало интервью, взятое у безутешных вдовы и детей.

История исчезновения и мнимой смерти Амиры тоже трактовалось журналистами с явной симпатией к Али: еще бы, пережить такую трагедию за свою и без того короткую жизнь. То, что принцесса-беглянка оказалась сестрой убийцы, толковали как следствие обычных для Востока интриг в высшем обществе.

Защита Малика строилась довольно прямолинейно. Неожиданно вернувшись домой, он обнаружил там своего старого соперника в делах — принца Али аль-Рашада. Между хозяином и незваным гостем произошла словесная перепалка, затем Али напал на Малика и принялся его душить. Малик сумел оттолкнуть соперника и освободиться, после чего отбежал на несколько шагов от противника. Али в это время пытался подняться с колен. Малик истолковал его движение как попытку достать оружие и, схватив револьвер, трижды выстрелил в аль-Рашада.

Малик мог достаточно аргументированно подтвердить свои показания. Во-первых, неоспоримым фактом было присутствие в доме Бадира Али аль-Рашада, которого, очевидно, никто не приглашал. Во-вторых, имелось заключение судебно-медицинского эксперта о том, что Малика действительно пытались задушить. С другой стороны, у Али не было найдено никакого оружия. Еще более противоречивым был тот проклятый факт, что три пули в спине у жертвы отнюдь не свидетельствуют о самозащите, даже если учесть, что стрелял человек, лишенный одной руки.

Окружной прокурор в телевизионном интервью великодушно заявил, что не будет настаивать на обвинении в убийстве первой степени, но лишь на убийстве второй степени.

Вынести решение по такому делу было вправе только Большое жюри — суд присяжных.

Нынешнее дело не обещало быть долгим и скандальным. Малик не только признался в том, что стрелял в Али, он, кроме того, дал своим высокооплачиваемым адвокатам распоряжение не применять тактику проволочек. Опрос свидетелей должен был быть коротким. Так как один из допрошенных в суде не видел ни борьбы, ни самого убийства.

Правда, один из телохранителей Малика куда-то исчез, и поговаривали, что он вернулся в аль-Ремаль, так же, как и двое телохранителей Али, которые к тому же обладали дипломатическим иммунитетом. Как бы то ни было, никто из них не смог предстать перед присяжными.

Все остальные люди из дома Малика находились во время схватки где угодно, только не у бассейна.

Его дочь мирно спала.

Его гостья — доктор Дженна Соррел — в это время в библиотеке искала какую-то книгу. Там она и услышала выстрелы. Больше об этом происшествии она ничего сообщить не может.

Эту версию Малик шепотом изложил Дженне до приезда полиции.

— Обещай, что ты расскажешь им именно это, сестренка. Мне это не повредит, разве что доставит некоторое неудобство. Но если ты скажешь правду, то разрушишь жизнь и себе, и Кариму.

Все выглядело так просто и легко, что Дженне стало страшно. Но, сказав один раз следователю неправду, Дженна не могла отказаться от сказанного. Она ни разу не выдала своего волнения во время многочисленных допросов и бесед с детективами из отдела по расследованию убийств. Впрочем, она не очень тогда волновалась.

Зато сейчас она — просто в смятении.

Это она собственноручно убила Али. Наконец-то она освободилась от страха, который преследовал ее многие и многие годы. Почему должен рисковать Малик? Какое ей дело до идей защиты своих близких, которой одержим ее брат? Он был уверен в оправдательном приговоре, но если он ошибется?

Как это просто — сказать правду, чистую правду, ничего, кроме правды. Пусть все выплывет наружу. Покончить со всем этим — с грязью, ложью. Покончить раз и навсегда.

Но как быть с Каримом? Правда пустит под откос судьбу сына. Как он будет жить, сознавая, что мать убила его родного отца? Этот процесс на десятилетия изменит его жизнь.

Так что, наверное, Малик все-таки прав.

Нервы Дженны расшатались до предела. Она принимала элениум чаще, чем пищу, и все равно не могла спать по ночам. Сон бежал от нее.

Сама мысль о возвращении в роскошный дом брата вызывала у нее отвращение. Отныне она будет постоянно видеть пятна крови на кромке бассейна, пусть их даже давно и тщательно отмыли. Дженна сняла номер в соседнем со зданием суда отеле на все время процесса.

Персонал был хорошо вышколен и привык к постояльцам, избегающим нежелательных контактов, так что газетчики ее не беспокоили.

За пределами отеля ее охранял вездесущий Джабр, способный своим мрачным видом и широченными плечами держать на расстоянии самых настырных телеоператоров и размахивающих микрофонами радиожурналистов. Шакалы! Как она их теперь ненавидела! Подумать только, как эта стая набросилась на Малика.

Практика Дженны трещала по швам. По иронии судьбы немногие оставшиеся у нее пациенты теперь поддерживали ее, а не она их. Колин Дауд предложила помощь, со стороны человека, страдающего агорафобией, это был акт высочайшего мужества. Тони Ферранте не предлагала ничего, она просто взяла и прилетела, чем поначалу вызвала недоверие и недовольство Джабра, которые ей удалось преодолеть в течение суток. На другой день женщина и огромный бедуин подружились и составили весьма забавную с виду, но очень эффективную службу безопасности.

Дженна ежедневно навещала Малика, который неизменно встречал ее бодрой, оптимистичной улыбкой, и Лайлу, которой отец запретил приходить в суд и тюрьму. Дженна передавала Фариду и адвокатам сообщения Малика и взялась добровольно помогать защитникам. Во время отбора кандидатов в члены большого жюри она внимательно приглядывалась к их поведению во время опроса. Язык телодвижений. Неуверенность в речи. Вот он покраснел, вот не к месту моргнул. Своими наблюдениями Дженна сразу же делилась с адвокатами.

Защитники являли собой великолепную пару: маленькая, собранная Розали Зильбер из Нью-Йорка и длинный загорелый техасец с гривой седых волос, фанатично преданный полосатым галстукам и ковбойским мокасинам. Оба были непревзойденными асами в своей профессии. Ревниво относясь к успехам друг друга, они тем не менее составили превосходную команду, работавшую исключительно на выигрыш.

К Дженне адвокаты поначалу относились с дружеской снисходительностью. У них имелись собственные эксперты по оценке кандидатов в жюри, да, кроме того, они и сами обладали завидной интуицией и громадным многолетним опытом. Но настал день, когда техасец, повернувшись к своей нью-йоркской партнерше, сказал, сильно растягивая гласные: «Вы знаете, Роза, у этой доктора Дженны есть что сказать нам. Давайте-ка повнимательнее присмотримся к номеру пятьдесят четыре».

— Я согласна с обеими вашими замечаниями, — ответила Розали.

С этого момента Дженна стала неофициальным консультантом защиты. Чувство собственной надобности придавало сил, но вместе с тем следовало признать, что никогда еще Дженне не было так плохо. Какой толк в том, чтобы помочь Малику выиграть процесс, если, сказав всего несколько слов правды, она может сразу же освободить брата? У нее было ощущение, что в ней уживаются две Дженны: одна — любящая и преданная сестра и другая — лицемерка, каждое слово которой — ложь.

— Еще не поздно, — говорила она Малику в комнате для свиданий. — Почему ты не позволишь мне… — Вопрос повис в воздухе.

— В этом нет абсолютно никакой необходимости. Послушай, скоро я выиграю дело, и мы навсегда покончим со всем.

«Ни с чем мы не покончим, — подумала она. — Это будет преследовать нас вечно».

— Лайла опять спрашивала, можно ли ей навестить тебя.

— Передай ей, что мне очень жаль, но нельзя. Я не хочу, чтобы она видела меня здесь. — Он показал рукой на свою оранжевую тюремную робу, потом широким жестом обвел помещение, разумея под этим все: комнату для свиданий, здание суда и тюрьму. — Я не желаю, чтобы моя дочь снова соприкоснулась со всей этой грязью. Опыт общения с законом дался ей дорогой ценой, ты же помнишь.

В тот раз Дженна вышла из тюрьмы с ощущением, что ей приходится толочь воду в бескрайнем море безнравственного двоедушия.

Первые дни судебного процесса не принесли облегчения. Заключения судебно-медицинских экспертов вызывали тошноту. Цветные фотографии мертвого тела Али. Повсюду кровь.

Разверстые раны. Потрясение на лицах присяжных.

Затем последовала череда полицейских — от рядовых, принявших вызов от Службы спасения до знаменитого детектива из Отдела по расследованию убийств, приехавшего из Лос-Анджелеса.

Окружной прокурор лично взялся за расследование дела. Это было рискованно: Джордан активно участвовал в политической жизни страны, а не в судебных процессах, но дело обещало выгодный политический резонанс, и это был бы бесценный подарок для избирательной кампании, к которой готовился прокурор.

— Исходя из вашего опыта, из вашего многолетнего опыта, — спрашивал он у лос-анджелесского детектива, — как вы можете охарактеризовать данные выстрелы?

— Мы видим много подобных ран, расследуя дела о торговле наркотиками, — ответил детектив. Защита бурно протестовала по поводу ненужных намеков, и присяжные получили инструкцию отводить всякие упоминания о наркотиках. Однако свидетелю позволили продолжить выступление. — Я бы охарактеризовал эти выстрелы как целенаправленные.

«Нет! — хотелось закричать Дженне. — Ты сам не знаешь, о чем говоришь!» Но, может быть, действительно ее выстрелы были целенаправленными; ведь, если говорить правду, то была обдуманная казнь. Так? Дженна пыталась заставить себя ответить на этот вопрос, но не смогла.

После опроса еще двух формальных свидетелей расследование застопорилось на предъявлении обвинения. Загвоздка заключалась не в том, чтобы предъявить Малику обвинение в преднамеренном убийстве — нет, защита сразу настояла на исключение подобной формулировки обвинения, — а в том, не являлось ли содеянное превышением предела необходимой самообороны.

Три выстрела в спину. Иногда Дженне казалось, что присяжные, шевеля губами, вновь и вновь старательно пересчитывают злосчастные выстрелы.

Но тут настал черед Розали Зильбер из Нью-Йорка и ее коллеги из Хьюстона. Они вызвали в суд некоторых свидетелей Малика — Фарида, Джабра, горничную, тренера по выездке лошадей и пилота, чтобы убедить суд в том, что Малик не ожидал приезда Али, мало того, он и сам не собирался быть дома в тот роковой день.

Перекрестный допрос, проведенный окружным прокурором, мог бы послужить образцом для статьи в ежедневной газете. При каждом вопросе он старательно обсасывал одну и ту же тему: Малик — богатый негодяй международного масштаба, который, не задумываясь, хапает все, что ему заблагорассудится, включая и человеческие жизни. Возражения защиты были вполне обоснованными, но слова прокурора возымели сильное действие на членов жюри.

Суд не вызвал Дженну на допрос, да и ясно было, что давать показания под присягой ей скорее всего и не придется. Малик просто приказал своим защитникам не вызывать Дженну в качестве свидетеля; окружной прокурор же рассудил, видимо, что Дженна-свидетель будет скорее вредна, чем просто бесполезна, — выстрелов она не видела, а вызвать симпатию к обвиняемому вполне могла.

Главным свидетелем защиты, причем единственным по-настоящему ценным, был сам Малик.

Он должен был выступить свидетелем по необходимости, так как, кроме него, никто не мог бы изложить принятую на суде версию происшедшего.

Выступление Бадира впечатляло. Очень красноречив был и его пустой рукав. Когда Малик вскользь рассказал о том, как лишился руки и почему постоянно носил с собой оружие, двое присяжных неосознанно закивали головами в знак сочувствия. Позже, когда начался перекрестный допрос, Малик продолжал полностью держать ситуацию под контролем и ни разу не позволил вовлечь себя в дискуссию о прошлом: в таких случаях он просто ждал, пока присяжные примут возражения его адвокатов.

Но что-то было не так. Дженна чувствовала это кожей. При решении деловых проблем и в общении Малик умел спрятаться за дымовой завесой наигранного шарма, шуток притворного гнева: этим оружием он пользовался для достижения своих целей и редко уступал поле боя. Но здесь был суд — настоящий, а не видимость, и если Малик был мастером мистификации, то лгуном он был неважным. Малик Бадир не умел лгать, и это было видно невооруженным глазом. Его выдавали мимика, тембр голоса. Дженна видела все, как на ладони. Ускользнет ли поведение брата от внимания присяжных?

Вечером, после судебного заседания, оба адвоката защиты выглядели встревоженными. Между ними возникло какое-то напряженное и беспокойное поле.

— Завтра все закончится, — сказал техасец Дженне. — Мы внесем кое-какие поправки, потом объявят перерыв. Судьи будут совещаться по меньшей мере день. Потом — день на обсуждение, как вы думаете, Роза?

— Я бы положила два дня, — ответила Розалия. — Прокурор будет резонерствовать довольно долго.

— Да, дадим два дня. А потом все окажется в руках обыкновенных двенадцати граждан, добрых и честных.

— Что, если… — начала Дженна, но осеклась.

— Если — что? — поинтересовалась Розали.

— Что, если я выступлю со свидетельскими показаниями?

Адвокаты переглянулись.

— О чем вы хотите рассказать? — спросила Розали.

— Я хочу выступить свидетелем своего брата, Малика.

— Я, честно говоря, не представляю, как это будет выглядеть, — с сильным южным акцентом протянул техасец. — Я же говорил, что мы не собираемся вызывать вас в качестве свидетеля защиты. Те мерзавцы тоже не хотели тащить вас на трибуну.

— Мы не можем пригласить вас как независимого свидетеля, — добавила Розали, — все знают, что вы неофициально поддерживаете защиту.

— Я понимаю.

Адвокаты снова переглянулись.

— Вы хотите что-то нам сообщить, Дженна? — спросила Розали.

Дженна чувствовала, что стоит на краю пропасти, — один шаг, и…

— Нет, просто появилась одна сумасбродная идея.

Вернувшись в отель, Дженна достала флакончик элениума, открыла его, потом решительно закрыла. Конечно, ей надо успокоиться, обязательно успокоиться, но еще важнее сохранить ясность мысли. Много лет назад она спасла себя благодаря обману. Тогда это стоило жизни человеку, которого она любила. Неужели теперь ей снова предстоит пройти через это? Время еще есть. Можно просто встать в суде и сделать заявление. Нет, это отпадает: ей сразу заткнут рот. Никто не поверит ни единому ее слову. Ведь весь мир считает, что она любовница Малика. «Боже, Дженна, — подумала она, — как вырваться из этого заколдованного круга?»

Можно созвать пресс-конференцию. Журналюги не станут затыкать ей рот. Наоборот. Эти шакалы с удовольствием сбегутся на пир полакомиться падалью. Но она не может этого сделать, не может, и все тут. Кроме того, Малик уверен, что его оправдают. В этом же уверены и адвокаты. Уверены ли? Надо подумать и о Кариме.

Что бы она сейчас ни сделала, все будет плохо, она и так уже натворила много ошибок. Дженна с вожделением подумала об элениуме. Хорошо бы еще и выпить. Лишь бы уснуть.

Раздался стук в дверь. На пороге стояли Тони и Джабр.

— Вас хочет видеть какой-то человек, босс. — Джабра с превеликим трудом удалось отучить называть Дженну «ваше величество». — Он не похож на репортера.

— Он из Бостона, — сказала Тони. — Говорит, что знает вас. Вот его визитная карточка.

Брэд уже стоял в холле за спиной Джабра.

— Все в порядке, — произнесла Дженна чужим севшим голосом. — Да, я его знаю. Это хороший человек. Входи! Да входи же!

Тони и Джабр, немного поколебавшись, посторонились, пропуская Пирса, и прикрыли за ним дверь. Все это время Брэд, не отрываясь, смотрел на Дженну.

— Я должен был тебя увидеть, — сказал он. — Это дело нельзя пустить на самотек. Мне надо было тебе сказать, что я был не прав, пытаясь повлиять на тебя. И не важно, что случилось, я все равно был не прав. Дженна! Дженна!

— Молчи, — ответила она. — Обними меня! Да обними же меня покрепче!

Весь мир исчез, остался только Брэд с его сильными руками. Только он один и нужен был ей все это страшное время. Только он, и никто другой.

— Я люблю тебя, Дженна, и всегда буду тебя любить. Всегда, всегда!

— Я тоже люблю тебя, моя радость.

Посреди ночи она проснулась и лежала с широко открытыми глазами. Который теперь час? Не меньше двух. Она теснее прижалась к Брэду и провела пальцем по его груди. Он заворочался, и она ощутила прикосновение его губ к своему лбу.

— В чем дело, любовь моя? — прошептал он.

— Мне надо что-то тебе сказать.

— Говори.

Она рассказала ему все.

Время от времени Брэд вставлял свои замечания, выражал гнев или изумление.

— Боже мой, — произнес он, когда Дженна закончила свою повесть, — что пришлось тебе пережить, дорогая, через какой ад ты прошла!

Дженна подавила подступившие к горлу рыдания.

— И все это продолжается. Я должна что-то предпринять.

— Да.

— Я не знаю, что делать. Как бы ты поступил на моем месте?

— Какое это имеет значение, как бы поступил я?

— Не говори так! Скажи, что бы сделал ты?

Он легонько погладил Дженну по волосам и задумался.

— Кто еще знает об этом?

— Всего не знает никто. Кое-что знают Малик и его дочь. Немного в курсе Джабр. Ты единственный, кто знает все.

— A Карим?

— Нет. Он не знает вообще ничего.

— Я не знаю, что бы сделал я, — честно признался Брэд, — и еще меньше представляю себе, что должна делать ты. Мне хочется думать, что сначала я бы все рассказал сыну, а потом всем остальным.

Брэд встал с постели, подошел к окну, открыл шторы и вгляделся в ночную тьму.

— Стоит подумать о последствиях. Жизнь Карима резко изменится, да и твоя собственная. Поначалу, во всяком случае, эти изменения не будут благоприятными — этого не избежать. — Он задернул штору. — Ты же понимаешь, я не могу принимать решения за тебя. Единственное, что я могу сказать — это то, что, какое бы ты решение ни приняла, я останусь с тобой. Если ты захочешь сохранить все в тайне, я помогу тебе. Если же захочешь приподнять завесу, я останусь рядом с тобой, и будь что будет.

— Так ты думаешь, что я должна все рассказать?

— Да, — ответил Брэд, помолчав, — ради брата и ради самой себя.

У Дженны опять появилось чувство, что она балансирует над пропастью. Пронзила ясная мысль: теперь или никогда.

Брэд посмотрел на светящийся циферблат своих часов.

— В Бостоне сейчас начало седьмого.

Дженна включила свет и села к телефону, ледяными пальцами набрала номер.

Карим ответил после седьмого звонка, его голос был сонным.

— Мам? Откуда ты?

— Я еще в Калифорнии.

— Здесь еще ночь. У тебя что-нибудь случилось?

— Нет. То есть, да. Карим, сердце мое, ты можешь приехать сюда? Хотя бы на пару дней.

— Зачем, мама?

— Мне надо тебе что-то сказать. Это очень важно.

— Так говори.

— Я хотела бы сделать это лично, а не по телефону…

— Мама, ты шутишь? Телефон прослушивается или… что происходит?

— Нет, нет, просто…

— Так говори. Для этого и изобрели телефон.

— Хорошо, — вздохнула Дженна. — Но ты сядь, это будет нелегко для нас обоих.

— Я не могу сесть, мама, я лежу в кровати.

— Ладно, — произнесла Дженна, набрав в легкие побольше воздуха. — Карим, дорогой, я твоя мать, но я не та, за кого меня принимаешь ты и остальные люди. Я не хотела этого, но была вынуждена пойти на такую ложь. И вот теперь для тебя настало время узнать правду.

Второй раз за ночь Дженна рассказывала свою печальную историю. Когда она медленно подошла к ее концу, Карим начал прерывать ее. Охватившие его боль и растерянность были, казалось, осязаемы и пропитаны всевозрастающим гневом.

— Ты хочешь сказать, что тот негодяй принц, та гадина, которую убил Малик, мой отец?

— Да, но…

— А кто же тогда Жак? Кто тогда Жак?

— Я придумала его для тебя. Прошу тебя, поверь мне, я сделал все только для тебя.

— Поверить тебе? Но как я могу поверить тебе? Все это вранье. Это…

— Это правда, Карим, и я должна сказать тебе еще одну вещь. — Она прикрыла глаза. — Пожалуйста, приезжай сюда, радость моя. Или приеду я сама, будь он проклят этот суд.

— Мама, что бы там ни было, скажи мне все сейчас.

— Это я убила его, сынок. Не Малик, а я. Я сама, собственными руками.

В следующие минуты Дженна почувствовала, что пережил ее брат, когда забирал из аль-Ремаля свою дочь. Дженне никогда не забыть исполненных ненависти слов Карима. Она понимала, что это не более чем защитная реакция, но от этого ей было не легче. Сын не слушал ее оправданий.

— Как ты могла сделать такое мне? За что? Подумай об этом! Как ты могла? Как?

Карим бросил трубку.

Слезы из ее глаз потекли не сразу, но потом их поток уже невозможно было остановить. Почувствовав на своем плече руку Брэда, она ожесточенно стряхнула ее. Никто не поможет ей, никто не успокоит. Но, несмотря на все свои страдания, она почувствовала в душе что-то новое — какую-то смесь веселья и страха, предвещавших приближение чистого, незамутненного счастья.

Она сделал шаг в пропасть. Летит она или падает?

Наступившее утро медленно возвращало пустыне дневные краски. Дженна заказала завтрак на двоих, а Брэд принес свои вещи из номера, который он снял накануне.

Карим отключил телефон. Дженна с красными и припухшими от слез глазами собралась лететь в Бостон.

— Не стоит этого делать, — мягко посоветовал Брэд. — Ничего хорошего не получится, пусть парень остынет.

Он не стал говорить, что кое-что надо еще сделать здесь, но они и так постоянно думали об этом.

Дженна ела рулет с корицей, запивая его кофе. Впервые за несколько последних недель она ощущала вкус пищи.

— Адвокаты говорят, что сегодня остановят процесс; судьи отложат совещание на завтра. Я хотела созвать пресс-конференцию, когда будет объявлено о перерыве. Но я боюсь. — Дженна задрожала. — Они будут… кричать на меня.

Брэд насмешливо посмотрел на нее.

— Ты что, шутишь, Дженна? Ты, наверно, слишком близко соприкоснулась с этим делом и не представляешь его масштабов. Это очень крупное дело, и не только здесь. Резонанс огромен. Если ты не хочешь встречи со сворой репортеров, то можешь провести час в тихой интеллигентной компании Дэна Разера или Дианы Сойер. Надо только взять и набрать номер телефона.

— Об этом я не подумала. Ты уверен, что так лучше?

— Уверен.

— Ты знаком с кем-нибудь из этих людей?

— С Сойер или Разером? Я встречался с ними обоими. Но близко с ними не знаком.

— Ничего страшного. Я все поняла. Ты подумаешь, что я сошла с ума, но… — она подошла к телефону и позвонила в справочную, потом набрала какой-то номер.

— Мистер Мэннинг на конференции, — ответил голос в Бостоне. — Вы хотите оставить сообщение?

— Скажите ему, что звонит Дженна Соррел.

Барри Мэннинг был у телефона через четыре секунды.

— Док! Страшно рад слышать ваш голос! Елки-палки, в последнее время вам изрядно пришлось помахать крылышками, моя трудолюбивая пчелка.

В ответ Дженна изложила свою просьбу.

— Час сегодня, док? Вы его получите. — Он отвлекся, крикнув кому-то в студии: — Уберите Мойнихена. Вот так, да, я же сказал — уберите Мойнихена! — Барри снова взял трубку. — Минутку, док. Вы сейчас в Калифорнии?

— Да, я хочу выступить у вас сегодня, здесь…..

— Ого, не слабо! Можно спросить, док: это действительно крупное дело? Я хочу сказать, не начнете ли вы пудрить мозги своей новой книжкой или еще чем-нибудь в том же роде?

— Нет, это действительно важное и крупное дело.

— Тогда вы получите свой час. — Было слышно, как Барри кричит в своем кабинете: — Закажите билеты на первый рейс до Лос-Анджелеса. Нет, не так. Первый класс. Полчаса. Билеты для меня и всей моей команды. — Слегка запыхавшись, он снова обратился к Дженне. — Не извольте беспокоиться, док. Я приеду.

— Я буду в суде, найти меня нетрудно.

— Так я найду вас, док? Спасибо.

Дженна повесила трубку и перевела дух, потом рассмеялась.

— Ну что? — спросил Брэд.

— Это моя самая темная и страшная тайна! — воскликнула она, продолжая смеяться. — Я скрывала это всю мою сознательную жизнь, а теперь мои тайны и секреты вырываются наружу с бульканьем, как вопли старого попугая! Кто после этого скажет, что у Господа нет чувства юмора?

Защитники потребовали прервать процесс в пять минут двенадцатого, и суд отложили до следующего утра.

Дженна ухитрилась немного побыть с Маликом перед тем, как его увели в камеру. Впервые брат был грустен. Он сник, не выказывая больше показного оптимизма.

— Мне не нравится, как сегодня выглядят присяжные, — сказал он. — Кажется, меня ждут неприятности.

— Не волнуйся, брат. Все идет как нельзя лучше.

Малик просветлел лицом.

— Ты так думаешь? Ты, конечно, права. Я становлюсь мнительным.

Три часа спустя Дженна вышла в эфир из студии Барри Мэннинга. Передача транслировалась не только по радио, но и по телевидению.

Барри представил свою гостью без свойственного ему ерничества. Он понимал, что эта передача серьезно поднимет его реноме журналиста.

— Доктор Соррел сообщила мне, что хочет сказать нечто очень важное, но не открыла, о чем пойдёт речь. Самое лучшее, что я могу сделать в такой ситуации — это уступить ей место у микрофона. Итак, Дженна Соррел!

Час спустя Дженне, Брэду, Тони и Джабру пришлось буквально продираться сквозь толпу репортеров, осадивших взятую напрокат телестудию. У входа в отель стоял кордон полицейских. Дженна посмотрела на Брэда.

— Все в порядке, — сказал он. — Пока они прибыли только для того, чтобы защитить тебя.

Очищение

Той ночью отель напоминал осажденную крепость. Под его окнами собрались орды репортеров и сотни праздношатающихся и любопытных граждан со всей Южной Калифорнии.

Один раз прямо у окна номера Дженны завис вертолет, и она увидела направленный на нее глаз видеокамеры. Джабр, задергивающий штору, живьем попал в кадр передачи Си-Эн-Эн.

Совершенно измотанная Дженна тщетно пыталась, глядя на экран, следить за бесконечным пережевыванием происшедшего во все новых и новых подробностях. Время от времени она пыталась дозвониться до Карима, но безуспешно. Брэд ненавязчиво взял бразды правления в свои руки. Первым делом следовало найти Дженне адвоката.

— Как насчет Розали и техасца? — спросила она. С ними ей было бы очень хорошо.

— Это адвокаты Малика, — возразил Брэд. — Я не уверен, будет ли это этично, если они станут работать и на нас. Но я попытаюсь. У тебя есть их номер?

— Эта малютка — просто молодчина, — расхохотался техасец, когда Брэд дозвонился до него. — Передайте ей, что ее стараниями мы здорово сели в лужу. Однако мы ее все равно любим. Просто восхищаемся ею. Но вот незадача, сучий потрох, мы не можем ее представлять. Погодите, погодите, вы же из Бостона? Когда-нибудь слышали о Сэме Бойле? Это не адвокат, а настоящий черт. На процессах он не одну собаку съел.

Через полчаса Сэм Бойль уже согласился защищать Дженну.

— Он как раз смотрел твое интервью с Барри, когда я позвонил, — сказал Брэд Дженне. — На Восточном побережье уже поздно, но телевизионщики подготовили специальный выпуск.

— О Боже!

В ту самую минуту, глядя в лицо Дженны с экрана телевизора окружной прокурор с отчаянной смелостью клятвенно пообещал упрятать Малика за решетку за преднамеренное убийство. При этом положение прокурора было и в самом деле отчаянным: до выборов оставалось не меньше недели, а обещавший быть для него блестящим процесс на глазах трещал по всем швам.

Позвонил Малик из тюрьмы. Его имя значилось в коротком списке лиц, чьи звонки Брэд разрешил принимать служащим отеля.

— Амира, зачем ты это сделала? Еще несколько дней, и все было бы кончено. Я уже предвкушал победу.

— Прости меня, брат. Я знаю, что все это ты затеял ради меня, но я не могу позволить тебе это самопожертвование. Мне надо было остановить поток лжи — ради самой себя.

— Кто ответил мне по телефону? — требовательно спросил Малик: даже за решеткой он оставался ее старшим братом.

— Брэд Пирс, ты с ним скоро познакомишься.

— Эх, сестренка, опять меня обошли. Ладно, приводи его завтра в суд.

Дженне почудилось, что она воочию видит озорную улыбку брата. Нет, Малик непотопляем.

После звонка Малика Брэд долго разговаривал по телефону с кем-то из Вашингтона.

— Это один мой приятель, — объяснил он Дженне. — Мы с ним знакомы с детства, а сейчас он шишка в государственном департаменте. Меня очень беспокоит твой иммиграционный статус и статус Карима. Так что хочу предупредить некоторые неприятности, пока они не возникли.

За суматохой последних недель Дженна совершенно забыла, что находится в Соединенных Штатах по фальшивым документам.

— Ты хочешь сказать, что меня могут депортировать?

— Никто тебя не депортирует. Если уж дело дойдет до этого, то у меня есть пара конгрессменов, которые будут счастливы оказать мне любую услугу.

Господи, пусть будет, что будет. Как она устала от этих проблем! Дженна почувствовала страшную усталость. Закрыть бы глаза и уснуть, забыв обо всем на свете. Она смежила веки.

Кто-то тронул ее за плечо.

— …в постель. — Это голос Брэда.

— А ты?

— Мне надо еще позвонить кое-куда. Хочу вызвать сюда несколько человек из службы охраны нашей фирмы: Джабру и Тони тоже надо отдохнуть.

Дженна поцеловала Брэда и, даже не умывшись, провалилась в колодец глубокого, без сновидений, сна.

Вход в здание суда был оцеплен кордоном полиции. Продираясь вслед за Брэдом сквозь толпу, Дженна слышала ободряющие крики. На тротуаре стояла группа женщин, поднявших над головой плакаты: «Мы с Дженной» и «Мы с Амирой».

Малик сидел рядом с Розали и техасцем за столом защиты. Обернувшись, он улыбнулся Дженне, потом, окинув долгим взглядом Брэда, кивнул и ему. Судья надолго опоздал, а появившись, сразу увел в совещательную комнату адвокатов и прокурора. Через полчаса все вернулись в зал суда. Техасец широко улыбался, не скрывая своей радости, даже непроницаемая Розали была явно в приподнятом настроении. Прокурор, напротив, был мрачен и, увидев Дженну, так посмотрел на нее, словно был готов сию же минуту пронзить ее кинжалом.

Судья объяснил публике, что неофициальные события за пределами зала суда не могут влиять на течение процесса. Однако по меньшей мере двое присяжных видели по телевизору интервью, которое дала Дженна Барри Мэннингу, и поэтому их объективность под сомнением. На основании вышеизложенного судья объявил процесс несостоявшимся и дал следствию семьдесят два часа на то, чтобы решить вопрос о целесообразности повторного возбуждения уголовного дела «Американский народ против Бадира».

Малик еще не был освобожден из-под стражи, а ему уже начали пожимать руку.

— Возобновления нового дела не будет, — уверенно говорил техасец, — это попросту невозможно.

— Я тоже в этом сомневаюсь, — согласно кивнула Розали.

Брэд и Дженна покинули здание суда через боковой выход. В фойе, где соорудили импровизированную трибуну, окружной прокурор созвал пресс-конференцию.

В отель они не вернулись. Джабр повел машину к берегу океана — к дому одного из друзей Брэда. Дженна с удивлением вдруг поняла, что у немногословного, даже нелюдимого Брэда оказалась масса преданных друзей.

После одуряющего жара пустыни прохладный, влажный морской воздух подействовал на Дженну лучше любого транквилизатора. Ей вдруг показалось, что они с Брэдом находятся в Марблхеде, а весь ужас, который пришлось пережить, просто привиделся ей, как ночной кошмар.

Но это ей действительно только показалось. Напоминанием о реальности происходящего было присутствие Джабра и людей из службы безопасности фирмы «Пирсфармасьютикал», верная Тони тоже была здесь. Фактом оставалось заключение в тюрьму ее брата. Впереди у самой Дженны была нешуточная возможность оказаться за решеткой. (Прокурор превзошел самого себя на пресс-конференции в здании суда. Он утверждал, что по-прежнему считает Малика Бадира вдохновителем и организатором убийства Али Рашада, но на стол легла крапленая карта, и теперь его ведомству приходится заниматься еще и расследованием недавнего заявления Дженны Соррел).

Постоянной, не дававшей покоя душевной болью давала о себе знать тревога за Карима. Дженна обзвонила всех, кто по ее разумению мог знать, где находится ее сын. Но ни Жаклин, ни Джош — ближайшие друзья Карима, видимо, заранее сговорившись, отвечали Дженне, что не знают, где он. Господи, скорее бы кончился этот проклятый процесс! Дженна рвалась в Бостон, чтобы самой, на месте искать Карима.

На второй день пребывания Дженны и Брэда в доме на Лагуна-Бич приехал адвокат Бойль. Это был крепко сбитый, краснолицый и седовласый старомодный южанин с кислым выражением лица бостонского капитана полиции, только что узнавшего о том, что его подразделению урезали годовой бюджет. Приехав, он как раз успел к новостям; выступая по телевизору, окружной прокурор запел теперь новую песню. Он посетовал, что, учитывая появление в деле «новых обстоятельств», возобновление дела Бадира маловероятно, независимо от его «содержания». Что же касается Дженны Соррел, то есть, простите, Амиры Бадир, она же Амира Рашад, то расследование ее случая начато и продолжается, но от комментариев, он, окружной прокурор, пока воздержится.

— Что все это значит? — спросила Дженна.

— Это означает, что ваш брат свободен, — ответил Бойль. — Или будет освобожден, как только оформят все надлежащие бумаги. Во всяком случае, это вопрос нескольких часов.

— А что будет со мной?

— Сегодня утром я встречался с прокурором, не могу сказать, что он был рад нашей встрече. Большую часть нашего разговора он беспардонно врал — вы сами сейчас слышали образчик его лжи, — врал о якобы ведущемся расследовании. На самом деле он собирается предъявить вам обвинение.

Дженна, побледнев, ухватилась за руку Брэда.

Бойль заметил ее движение.

— Не бойтесь. У него столько же шансов выиграть это новое дело, как у меня победить в нью-йоркском марафоне. Но он должен сейчас проявлять активность, иначе ему не выиграть выборы. Я-то полагаю, что он проиграет их в любом случае, но эту последнюю пакость он сделает, не задумываясь. К тому же он просто-напросто мстительный сукин сын, простите мне мой «французский».

— Допустим, он возбудит дело, — сказал Брэд. — Что дальше?

— Мы приходим с повинной и сдаемся. Я постараюсь организовать ваше немедленное освобождение — либо под поручительство, либо под залог. — Бойль нахмурился. — Однако должен вам сказать, что эта часть дела меня сильно беспокоит. Наш друг окружной прокурор будет настаивать на отклонении освобождения под залог на том основании, что брат мисс Соррел богат, а сама мисс Соррел имеет большой опыт путешествий по подложным документам, что делает весьма вероятной ее попытку скрыться от правосудия. Судья скорее всего согласится с такой точкой зрения.

— Значит, мне придется сесть в тюрьму?

— Во всяком случае, ненадолго. Это будет несправедливо, и я постараюсь предотвратить такой поворот событий, но полностью его исключить нельзя.

— И сколько продлится мое заключение? До суда?

— В этом я искренне сомневаюсь. Как я уже говорил, окружной прокурор проиграет выборы, а я, старая лиса, уже успел переговорить с его соперницей. Естественно, в самых общих чертах. Дама производит более благоприятное впечатление, нежели мистер Чайлс, и кажется вполне разумной.

— Насколько разумной? — поинтересовался Брэд.

— Наш разговор не касался деталей, но я не удивлюсь, если она предложит освобождение на поруки в обмен на предъявление обвинения в непредумышленном убийстве.

— Но если дело дойдет до суда, — спросил Брэд, — то какова будет линия защиты?

— Об этом я смогу сказать только после обстоятельного разговора с клиентом. Но, судя по тому, что я уже слышал, речь будет идти о самозащите или о защите жизни другого человека, которому угрожала опасность. К тому же дело касается женщины, а к ним в наше время особое отношение. — Бойль посмотрел на Дженну, — Не знаю, известно ли вам это, мисс Соррел, но вы стали героиней, особенно в глазах женщин, да и не только их, а и многих мужчин. Есть и еще одна сторона медали: чем больше я узнаю об Али Рашаде, тем больше он кажется мне дьяволом в человеческом обличье. Об этом стоит рассказать на суде.

— Я бы просила вас не делать этого, мистер Бойль. У меня есть сын, так вот, Али — его отец.

— Ну что ж, я прекрасно понимаю вас. В таком случае об Али будет сказано не более, чем необходимо. То есть только правда, только факты.

Когда сгустились сумерки, Дженна и Брэд пошли на берег океана. Оба ощущали возможность близкой и весьма вероятной разлуки. Им надо было так много сказать друг другу, но слов не было. На небе показались первые звезды, когда Брэд наконец нарушил молчание.

— Дженна, скоро все это кончится, слава Богу, скорее, чем мы думаем. И когда это произойдет, мы с тобой уедем куда-нибудь — на месяц, может быть, на два. На острова. У меня есть домик в Ирландии. Ты согласна?

— Это было бы замечательно, но дело еще не кончено. Да и не могу я никуда ехать, пока не узнаю, что с Каримом.

— Это уладится само собой. Сейчас он расстроен — это естественно, но такое состояние не может продолжаться вечно.

— Есть и еще кое-что. Ты не знаешь Карима. И, кроме того, мне надо снова приниматься за работу. Я и так слишком долго бездельничаю — придется начинать все сначала.

— Я за. Возвращайся к работе, как только сможешь, но мне кажется, что прежде тебе надо хорошенько отдохнуть и прийти в себя. — Брэд посмотрел на неправдоподобно яркие вечерние звезды, сиявшие на фоне чернильно-синего неба. — Это будет наш медовый месяц. Никто не посмеет осудить нас за это.

Дженне захотелось от всего сердца ответить «да», но она только поворошила носком туфли мелкий пляжный песок и промолчала.

— Это не ультиматум, — продолжал Брэд. — Вопрос остается открытым. И останется открытым, пока горят эти вечные звезды. Я люблю тебя, Дженна, и это навсегда.

— Я тоже люблю тебя. Просто… сейчас так много свалилось на мои плечи. — Дженна была не в силах высказать обуревавшие ее чувства. Как объяснить Брэду, что дело не в Кариме, не в Малике, не в Лайле, а в том, что она, Дженна, убила человека. С тех пор, как Бойль упомянул о возможной сделке с обвинением, чувства Дженны Соррел пришли в смятение. Она не чувствовала себя виноватой, но была виновна. Тогда, у бассейна, она могла закричать, кинуться на помощь брату, но сделала совершенно иное. Всю свою жизнь она посвятила борьбе с насилием и его последствиями, но когда пришлось выбирать ей самой, она, не колеблясь, выбрала насилие.

— Что бы ты ни решила, — заговорил Брэд, сердцем слыша ее невысказанные мысли, — помни, что прокурор не тот человек, который склонен разбираться в нравственных нюансах, поэтому не следует давать ему в руки лишнее оружие, которое он, без сомнения, использует, чтобы представить тебя суду как убийцу.

Стемнело, с моря подул холодный, пронизывающий ветер. Пора было возвращаться в дом.

В доме светились все окна. У тротуара стояли «роллс-ройсы» и «линкольн». На террасе, выходящей к морю, сидели с бокалами Малик, Фарид и адвокаты.

— Пышное празднование скромной победы, — обронил Брэд.

Дженна бросилась к брату на шею, к ней присоединился Фарид, все трое крепко обнялись. Адвокаты широко улыбались, как воины, победившие в тяжком сражении.

Чуть поодаль рядом с молодым, красивым мужчиной с обветренным загорелым лицом стояла Лайла.

— Мой друг — Дэвид Кристиансен, — сказала Лайла Дженне. — Мы заехали на минутку, чтобы сказать вам спасибо.

— За что? — изумилась Дженна.

— За правду.

На следующий день в двенадцать часов по телевидению выступил окружной прокурор. Он объявил, что Большое жюри предъявило Амире Бадир Рашад, она же Дженна Соррел, обвинение в убийстве второй степени и что судья выдал ордер на ее арест.

Позвонил Бойль.

— Ну вот и дождались. Пора ехать. Иначе в ваш дом пожалует прокурор с наручниками и с ордой телевизионщиков.

С Бойлем договорились о встрече на перекрестке дороги с федеральным шоссе. Адвокат дал несколько полезных советов.

— Главное — теплое белье, — сказал он напоследок. — В тюрьме всегда или очень жарко, или очень холодно.

К зданию суда Брэд, Дженна и все остальные поехали на машине Бойля. Там уже собралась толпа, окруженная кордоном полиции, машины со спутниковыми антеннами. Над головами людей виднелись транспаранты в поддержку Дженны. Слышались ободряющие возгласы, толпа скандировала ее имя.

— Это не повредит, — заметил Бойль. — Голос общественного мнения должен быть услышан. Все в порядке, мы входим в тюрьму, как победители.

Кто-то, кажется, Джабр, открыл дверцу, и Дженна под восторженные крики вышла из машины.

Люди выкрикивали оба ее имени. Рука об руку с Брэдом Дженна прошествовала до дверей тюрьмы. Шествие замыкал, как бы прикрывая их, Сэм Бойль — настоящий защитник.

Эпилог

Когда пыль рассеялась…

Окружной прокурор сумел убедить судью в нецелесообразности освобождения под залог обвиняемой по делу «Американский народ против Рашад». Это деяние стало последним в карьере окружного прокурора, два дня спустя он проиграл выборы тридцатитрехлетней Дженнифер Фэй Эдмондсон — члену коллегии адвокатов, бывшей общественной защитнице.

Тем временем Сэм Бойль и в суде, и в средствах массовой информации клеймил позором прокурора Чайлса за вендетту в отношении брата и сестры Бадир. По настоянию бостонского адвоката Дженна подала апелляцию о пересмотре решения суда. Одновременно, не поднимая большого шума, Бойль вел неторопливые переговоры с Дженнифер Эдмондсон.

— Это продлится недолго, — убеждал он Дженну, — но таков единственно возможный путь, и он самый надежный.

— Недолго — это сколько?

— В худшем случае три месяца, до официального вступления в должность Эдмондсон. В лучшем, если удастся укротить Чайлса, три или четыре недели. Я понимаю, что вам не слишком приятно это слушать, но такова реальность.

— И что потом?

— Над этим я сейчас думаю. Возможно, удастся заключить своего рода сделку, о которой мы уже говорили. Если нам повезет, то сидеть в тюрьме вам больше не придется. Но даже если и придется, то очень недолго.

— Это неплохо, Сэм.

— Не стоит благодарности, я просто делаю свою работу. Как ты держишься, девочка?

При слове «девочка» Дженна непроизвольно улыбнулась. Близко познакомившись со своей подзащитной, Бойль стал вести себя с ней с фамильярностью доброго дядюшки.

— Со мной все в порядке, Сэм. Правда, хорошо.

Как ни странно, но Дженна сказала истинную правду. В отличие от большинства заключенных Дженне потребовался всего лишь один день, чтобы усвоить нелегкие правила тюремной жизни. Однажды она уже жила в тюрьме — на женской половине королевского дворца в аль-Ремале. Конечно, в материальном плане сравнение было явно не в пользу дворца, еще бы, там любой каприз выполнялся мгновенно и женщины были окружены немыслимой роскошью, а в калифорнийской тюрьме вся роскошь сводилась к бутерброду с копченой сосиской. Но в психологическом плане между дворцом и камерой не было в сущности никакой разницы — в королевских покоях женщины жили как заключенные.

Тюрьма, особенно ее женское крыло, ничем не напоминала аль-Масагин. В камере было даже уютно, заключенных мало. Очевидно, Палм-Спрингс не отличался высоким уровнем преступности. Большинство заключенных были матерями-одиночками, существовавшими на мизерный заработок или на общественное вспомоществование. Дженна видела таких в бесплатной клинике Бостона. Сидели, как правило, эти женщины за мелкое воровство в магазинах либо за подделку чеков. Поначалу сокамерницы отнеслись к Дженне, как к залетной знаменитости. Лед сломала одна горничная по имени Латрония Парриш.

— Это ты принцесса, которая застрелила моего мужа?

— Да.

— За что?

— Он пытался убить моего брата.

Латрония кивнула с таким видом, словно это самое будничное объяснение.

— Скажи, каково это — быть принцессой? — поинтересовалась Латрония.

Как выяснилось, узнать это хотелось всем. Когда в камере погасили свет, женщины засыпали Дженну вопросами. И она начала рассказывать историю своей жизни. Повествование затянулось на несколько ночей. Дженна почувствовала себя героиней сказок «Тысячи и одной ночи». Слушательницы плакали, когда Дженна рассказывала о событиях в тюрьме аль-Масагин, выражали недоверие сказкам об Александрии, ругались сквозь зубы, узнав об избиении, уложившем Амиру на операционный стол и едва не стоившем ей жизни. Когда повесть была окончена, сокамерницы уже не относились к Дженне, как к капризной своенравной богачке, они сочувствовали ей, как много пережившей и научившейся бороться за себя женщине.

Но, несмотря на это, Дженна тяжело переживала свое заточение. Самым ужасным была невозможность поехать к сыну. Она каким-то сверхъестественным чутьем понимала, что с каждым днем Карим все больше отдалялся от нее и с этим нельзя было ничего поделать. Она даже не знала, где он. Если бы можно поговорить с ним, увидеть его — хоть на одно мгновение. Может быть, одного слова, одного прикосновения хватит, чтобы душа Карима успокоилась? По ночам, ворочаясь на жестком тюремном топчане, Дженна видела один и тот же сон: решетки на окнах стали пластилиновыми, она отгибает их и убегает, убегает в прошлое, в уютную бостонскую квартиру, где ждет ее ласковый, доверчивый Карим. Она возненавидела утро — время пробуждения, безжалостно рассеивавшего иллюзорность сновидения.

Надежда появилась у нее во время посещения Тони Ферранте.

— Мне кажется, что вам это придется по вкусу. — Тони начала издалека. — Как по-вашему, мы с Джабром хорошо сработались?

— Очень хорошо. — Дженна и не думала лукавить.

— Я рада, что вы так думаете, потому что у нас появилась одна неплохая идея. Вы же знаете, что мне надо налаживать свою жизнь, делать какую-то карьеру. Джабр тоже хочет работать самостоятельно. Так вот, мы решили создать что-то вроде детективно-охранного агентства вдвоем, как партнеры. Как вам это нравится?

— Не знаю, у меня нет опыта в таких делах, и я не могу судить. Вы говорили об этом с Маликом?

— Да, и он считает, что это великолепная идея. Малик поддержит нас деньгами — обеспечит нас стартовым капиталом.

— Тони, это просто потрясающе!

— Да, вы знаете, я просто на седьмом небе от счастья!

Теперь идея пришла в голову Дженны.

— А что, если я стану вашей первой клиенткой?

Похоже, Тони сильно удивилась.

— Говорите, мы в вашем распоряжении.

— Найдите Карима. Найдите… и поговорите с ним. Это все. Просто поговорите, узнайте, что он делает и… как живет.

Тони согласно кивнула.

— Думаю, моему партнеру придется по душе первое задание.

— Возьмите его с собой. Карим обожает все, что связано с арабским востоком, и Джабр будет очень полезен при разговоре с ним. Кроме того, он хорошо знал… отца Карима.

Тони извлекла из сумочки блокнот и карандаш.

— Назовите мне имена его друзей, приятельниц, их адреса и телефоны, если они вам известны. Назовите школы, в которых он учился, места, которые он часто посещает.

Дженна рассказала все, что могла.

— Мы едем в Бостон завтра же. — Тони улыбнулась. — Первый заказ за счет заведения.

Малик был в прекрасном настроении, он прямо лучился солнечным оптимизмом.

— Все кончится прекрасно, сестренка, вот увидишь. И с Каримом все будет в порядке. — Малик с восторгом отозвался о миссии Тони и Джабра. — Может быть, когда они его найдут, я привезу Карима сюда. Кажется, ты говорила, что ко мне он относится с симпатией.

Дженна явно не разделяла оптимистической уверенности брата.

— Карим сильно изменился. Конечно, если хочешь, пригласи его к себе, но не вздумай похищать его, как меня. Так будет только хуже.

Малик виновато улыбнулся.

— Как Лайла? — спросила Дженна.

— Нормально, — внезапно Малик помрачнел. — Знаешь, она очень хочет тебя увидеть, но я думаю, что… это сильно подействует на ее нервы. И я запретил ей приходить сюда. Ты не представляешь, в какой балаган превратили твое дело. Лайла не должна в нем участвовать.

— Я согласна с тобой. Передай ей, что я не обижусь, если она не придет.

— По правде сказать, я пытался убедить ее уехать во Францию на несколько месяцев, пока здесь все не закончится. Я поговорил с Дэвидом — пусть бы поехал вместе с ней. — Малик снова улыбнулся. — Как это ни прискорбно, но этот парень мне нравится. Думаю, что Лайле он подходит, хотя деловой хватки у него нет. Понимаешь, капитан моей яхты скоро уходит на пенсию, и я предложил это место Дэвиду, вместе со сказочным жалованьем. Ты знаешь что он мне ответил?

— И что же?

— Он сказал: «Я видел фотографии «Джихан», сэр, и мне показалось, что она не может ходить под парусом». — Малик рассмеялся. — Он любит свое дело — это вызывает уважение.

После разговора с Маликом Дженне стало намного легче на душе. Хотя бы с одной проблемой покончено. Сближение Малика и Лайлы было хорошим, обнадеживающим знаком, ведь не так давно Лайла ненавидела отца так же, как сейчас Карим ненавидит Дженну.

Как всегда, на выходные дни в Палм-Спрингс прилетел Брэд. Обычно он прилетал из Бостона вечером в пятницу и улетал поздно ночью в воскресенье. Тихо и без шума Брэд перезнакомился с надзирательницами и полицейскими тюрьмы. Результатом стали мелкие послабления, помогавшие Дженне и другим женщинам легче переносить заключение. Случались и маленькие радости — например, Латрония Парриш получила на свой день рождения настоящий шоколадный торт.

Положение с Каримом Брэд оценивал более сдержанно, чем Малик.

— Выбирая этот путь, мы с самого начала знали о его трудностях. Начнем с того, что Карим сейчас находится в смятении. Перед тем, как он прозреет, его отношение к нам может еще больше ухудшиться. Но отрезвление и понимание наступят неизбежно, просто на это потребуется время. Наша задача — как можно лучше подготовиться к этому моменту, но придется запастись терпением, нам надо рассчитывать, что период прозрения может занять очень большой срок.

Дженна понимала, что Брэд прав, но это не помогало. Не помогало даже «Я люблю тебя» — слова, которые произнес Брэд, прощаясь. Эти слова уныло звучали под беспощадным светом люминесцентных ламп и под недреманным оком надзирателей. Дженне надо было ощутить сильные руки и услышать нежный шепот любимого.

Ей нужен был сын.

Дженна возлагала большие надежды на Тони. Она поймет, как надо говорить с Каримом. Разве сама она не прошла в своей жизни через ад, ведь ей пришлось еще труднее, чем Дженне, бороться за любовь своих сыновей. Был еще Джабр. Джабр — это стихия, воплощенная сила природы, вдвоем они уговорят Карима вернуться к матери.

При первом же взгляде на лицо Тони Дженна поняла, что на хороший исход ее миссии рассчитывать не приходится.

— Что произошло?

— Мы нашли его. Это хорошая новость. Найти Карима оказалось нетрудно. Карим оккупировал квартиру Джоша Чендлера и целыми днями валялся там на диване. Найти его было вопросом не такого уж большого времени.

Видимо, Джош куда-то переехал из квартиры Чендлеров, но сейчас Дженне было не до него.

— Вы видели Карима? Говорили с ним?

— Конечно, но ничего хорошего не вышло. Он впустил нас в дом, был очень вежлив, но совершенно не желал нас слушать. Он заявил, что у него свои планы и он не намерен их менять.

— Какие планы?

Тони посмотрела Дженне в глаза.

— Он сказал, что собирается навсегда уехать в аль-Ремаль. Сейчас он ждет оформления документов, у него какие-то нелады с иммиграционными властями. Дела улаживают его родственники по отцовской линии. Карим утверждает, что все формальности займут не более нескольких дней.

Несколько дней, так просто. Через каких-то несколько дней она навеки потеряет сына.

— Как он выглядит? Что именно он говорил? («Что он говорил обо мне?» — хотелось крикнуть Дженне.)

— Это самое интересное, — ответила Тони. — Говорил с ним в основном Джабр. Карим задал массу вопросов об аль-Ремале, об обычаях страны, об исламе. Он особенно интересовался исламом. Джабр очень серьезно прочитал ему несколько сур из Корана, где говорится о почитании матери. Но этим мы тоже ничего не добились.

— Почему?

— Карим замкнулся в себе. Ну, не замкнулся, а… рассердился и заупрямился.

— Как это понимать?

— Вряд ли вы захотите это слушать.

— Вы ошибаетесь.

— Ну хорошо. Я записала весь наш разговор с ним. — Тони достала из сумочки свой блокнот. — Может быть, это не дословная передача его слов, но суть я ухватила верно: «Моя мать лгала мне всю жизнь. Она сознательно и целенаправленно скрыла от меня права, данные мне по рождению. Я никогда не знал своего отца и теперь уже не смогу узнать, потому что моя мать его убила. Я не хочу ее видеть и не имею ни малейшего желания с ней говорить. Это все».

Пока Карим был маленьким ребенком, пока он рос и мужал, Дженна не уставала обвинять себя именно в этом и теми же словами, страшась, что наступит время, когда ее сын, ее Карим, произнесет их вслух. И вот это время пришло.

— Это все? — спросила Дженна. — Больше ничего?

Тони отрицательно покачала головой.

— Потом он указал нам на дверь. Вежливо, но мы поняли, что нам дали пинка. На прощание я попросила его подумать, но он даже не удостоил меня ответом. Мне очень жаль, Дженна, но мы проиграли.

— Нет, вы не проиграли. Вы сделали то, о чем я просила. Вы нашли его и поговорили. Это не вы проиграли, а я.

— Нет, не надо так говорить, Дженна. Я знаю вас и вашу историю. Вы все сделали правильно, в вашем положении вы не могли поступить иначе. Не вините себя ни в чем. Это временно… все, что сейчас происходит. Я понимаю, как вы себя сейчас чувствуете, отлично понимаю. Но это не конец, и вы должны это понять. Ведь это вы помогли мне понять такую простую истину: это еще не конец.

После разговора с Тони надежды Дженны превратились в отчаяние, а беспокойство за Карима — в настоящую пытку. Сын был готов исчезнуть из ее жизни, и, возможно, навеки. Дженна лихорадочно искала решение, любое решение. Что, если сменить тактику, отрицать, что она Амира Бадир? Сколько сейчас самозванцев, выдающих себя за принцесс и королев! Если подкинуть ремальцам версию о своем самозванстве, может, они отстанут от Карима? Или сказать Малику, что она передумала, и пусть он пошлет рыжего Райана умыкнуть на этот раз Карима?

Господи, какая чепуха! Поздно, увы, слишком поздно что-то изобретать. И вот наступил вечер, когда стало окончательно ясно, что поезд ушел окончательно. В телевизионных новостях, которые смотрели заключенные по маленькому телевизору, передали, что Карим Рашад, сын убитого принца Али и его убийцы Амиры, вернулся на родину, в лоно своего королевского семейства.

У Дженны было такое ощущение, что она хоронит своего родного сына. Она-то лучше других знала, что никогда, никогда не сможет вернуться в аль-Ремаль. Сокамерницы, тоже смотревшие передачу, очень переживали за Дженну и пытались, как могли, ее утешить, но боль была слишком сильна.

Даже весть о близком освобождении не смогла укрепить ее дух.

— Полагаю, что решение об освобождении под залог будет вынесено в понедельник, самое позднее, во вторник, — с видимым самодовольством объявил ей Бойль. — Мисс Эдмондсон любезно согласилась на слушание дела без содержания обвиняемой под стражей. Скоро она заявит, что ее ведомство собирается снять с вас обвинение в убийстве второй степени. Она собирается свести все к непредумышленному убийству. Если вы признаете свою вину, наказание будет ограничено пребыванием в предварительном заключении во время следствия, либо условным сроком, либо бесплатными общественными работами, может быть, даже по специальности. Короче, наказание будет чисто символическим. Я советую вам очень серьезно отнестись к этому предложению. С другой стороны, лично я уверен в вашей невиновности: вы не совершили никакого преступления, и я берусь доказать это в суде. Но процесс будет очень тяжел и довольно дорого вам обойдется. Так что выбирать вам.

— Я признаю свою вину, — ответила Дженна. — Я на самом деле убила мужа, хотя не должна была этого делать.

— Подумайте еще несколько дней.

— Нет, я вполне уверена в своем выборе. Так и передайте окружному прокурору.

Бойль кивнул и закрыл свой кейс.

— Вы будете освобождены из тюрьмы во вторник в это же самое время.

Все последующие дни, казалось, тянулись нестерпимо долго. Дженна никак не могла избавиться от видений прошлого, оно преследовало ее, как кошмар, смешиваясь с настоящим: побег из Тебриза. Смерть Филиппа. Годы изгнания, лжи и страха. И все это для того, чтобы сохранить сына, защитить его. И вот теперь, после всех потрясений, Дженна потеряла сына. Он сбежал туда, откуда она вывезла его с риском для своей и его жизни.

Суббота. Время для посещений. Надзирательница выкликнула имя Дженны. Наверное, пришел Брэд. Вряд ли она хочет его видеть. Опять он начнет долдонить о близком освобождении и возможности уехать куда-нибудь вдвоем, но у Дженны сейчас не лежало сердце куда-то ехать с кем бы то ни было, даже с Брэдом Пирсом.

Однако, к изумлению Дженны, в комнате для свиданий она увидела Лайлу.

— Здравствуй, тетя Дженна. Я… я прошу прощения, что не пришла к тебе раньше.

— Тебе не в чем винить себя. Боже, как я рада тебя видеть!

— Я много думала о моей матери, понимаешь, о моей настоящей матери и о том, что ты для нее сделала. И для меня тоже. Если бы не ты, я не стояла бы сейчас здесь. Поэтому я должна была прийти и навестить тебя.

— Я понимаю, что тебе было трудно прийти сюда, и все же ты сделала это. Это самое главное. Хотя, постой, Лайла, ведь ты сейчас должна быть в Париже!

— Я и правда собиралась туда, но поехала совсем в другое место, тетя Дженна. Я ездила к Кариму.

— К Кариму? — Дженну охватила сумасшедшая надежда на чудо. — Что с ним происходит? Что он говорил?

Лайла сокрушенно покачала головой.

— Не могу тебя ничем порадовать. Он уехал. Его нельзя было ничем удержать. Это ты и так знаешь. Но все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Дженна напряженно ждала продолжения.

— Это была идея Дэвида, — говорила между тем Лайла. — Я много рассказывала ему о Кариме и всегда говорила, quel dommage[13]. И однажды вечером Дэвид сказал: «Слушай, этот парень за всю свою жизнь не встретит человека, который поймет его лучше, чем ты. Вот телефон, почему бы тебе не позвонить ему?» И я позвонила. Номер мне дал Джабр.

Лайла широко открытыми глазами оглядела комнату для свиданий. Дженне показалось, что в глазах девушки зажглось любопытство: как выглядят находящиеся за решетчатой дверью камеры?

— Сначала он не хотел разговаривать. Потом наконец заговорил, но… это была сплошная желчь… злоба. Я никак не могла до него достучаться. Тогда я решила на следующий день лететь в Бостон. Дэвид поехал со мной. Когда мы приехали, Карим укладывал чемоданы. Ремальское консульство прислало ему билет и денег. Но мне все же удалось немного поговорить с ним. Впрочем, это продлилось несколько часов. — Лайла беспомощно пожала плечами. — Я попыталась рассказать ему, что я сама в подобной ситуации испытывала к своему отцу. Доказать, что в происшедшем нет твоей вины, что и ты, и мой отец действовали из лучших побуждений. Карим ничего не желал слушать. Хотя и я в подобном положении никого не слушала. Но как бы то ни было, мне удалось заронить в его душу зерно. Думаю, он запомнил мои слова, и это только начало.

— Лайла, я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты сделала.

— Не стоит благодарности, мне почти ничего не удалось добиться. — Она посмотрела на Дженну с глубокой грустью, затем ее лицо внезапно просветлело. — Но знаешь, что я тебе скажу, тетя Дженна? Думаю, что все в конце концов будет в порядке. Я верю, что в один прекрасный день он вернется домой. Он не станет ненавидеть аль-Ремаль, как я. А ведь даже я была очарована красотой и мощью этой страны. Но… Карим больше не ремалец. Во всяком случае, не больше ремалец, чем я. Настанет момент, когда его потянет домой, к его настоящему дому. К тому времени он станет мудрее и начнет понимать, почему ты сделала то, что сделала. Я знаю это и поэтому говорю: не теряй надежды.

— Лайла… — Дженна не смогла сдержать слез. Она никогда раньше не могла представить себе Лайлу иначе, чем маленькой девочкой, только что родившейся в ту страшную ночь в аль-Масагине. И вот теперь она поняла, что перед ней стоит настоящая Лайла.

Девушка улыбнулась.

— Не плачь, тетя Дженна, иначе мне придется послать тебя к психологу. Да, слушай, есть еще одна хорошая новость для тебя: Карим пообещал держать со мной связь. Я буду звонить ему, не знаю, правда, как часто. Так что он не исчезнет из нашей жизни. — Лайла приложила руку к стеклянной перегородке, к тому месту, к которому была прижата ладонь Дженны. — Перемелется — мука будет, вот увидишь. А теперь мне пора.

— Погоди, ты ведь только что пришла, — запротестовала Дженна.

— Еще один человек ждет не дождется свидания с тобой. Пока, скоро мы увидимся при лучших обстоятельствах.

Она поспешила к выходу, остановившись у двери, чтобы улыбнуться входившему Брэду.

Он сел у перегородки и посмотрел на Дженну долгим нежным взглядом.

— Я только что разговаривал с Бойлем, — сказал Брэд. — Все кончено. Тебя освободят во вторник. Осталось ровно три дня.

— Это хорошо, слава Богу.

— С Лайлой я тоже успел поговорить. Это замечательная молодая женщина, что неудивительно, если учесть, из какой она семьи. Слушай, у нас будет уйма времени для всех путешествий, о которых я тебе говорил. Я наконец понял, что сейчас у тебя нет никакого настроения уезжать далеко от дома. Так это не беда, мы прекрасно отдохнем в Марблхеде. Может быть, теперь мое предложение придется кстати?

— Да, — ответила Дженна. — Это прекрасное предложение…

Теперь его можно смело принять. Жизнь только начинается…

Примечания

1

Shakespeare — В. Шекспир. — Примеч. пер.

2

voila — извольте (фр.).

3

Хорошо (фр.).

4

До свидания (фр.).

5

Поговорим по-французски?

6

Здравствуйте (фр.).

7

До свидания, сестренка (фр.).

8

Буквально: тот, кто портит вечеринку (англ.).

9

Поехали! (фр.).

10

Нормально. Нет. Да, мсье (фр.).

11

Уже виденное (фр.).

12

Отцом и дочерью (фр.).

13

Какая досада: как жаль (фр.).

Content

Сохейр Хашогги
Мираж

Пролог

Часть первая

Амира Бадир

Скорбь

Малик

Часть вторая

Детство

Нянюшка Карин

Дружба

Страшный сон

Прощание с детством

Часть третья

Джихан

Прощание

Одиночество

Часть четвертая

Али

Медовый месяц

Супружеская жизнь

Материнство

Филипп

Ночной гость

Часть пятая

Страх

Матава

Ранние гости

Возвращение блудного сына

Побег

Брат Питер

Господин Шеверни

Враги

Другая женщина

Часть шестая

Стопроцентный американский мальчик

Женевьева

Каролина

Неожиданная встреча в Торонто

Лайла

Камерон

Мустафа

Али

Карим

Трейвис

Отчуждение

Брэд

«Миражи»

Часть седьмая

Истина

Возмездие

Очищение

Эпилог

Примечания