Диана Машкова

Дом под снегом (сборник)

Дом под снегом

Стоило чуть-чуть свернуть с расчищенной трактором дороги, и машина увязала в снегу по самое днище. Вадим поначалу баловался — вихлял из стороны в сторону, чтобы подразнить Алену. Но она пребывала в такой молчаливой задумчивости, что опасных его экспериментов не замечала. Не получавшему ответной реакции Вадиму быстро надоело дурачиться. Он включил погромче радио и начал радостно горланить, подпевая Чистякову: «Человек и кошка плачут у окошка, серый дождик каплет прямо на стекло». Алена, не меняя позы и не выпадая из собственных мыслей, шепотом присоединилась в том месте, где «человеку бедному мозг больной свело». К концу коллективного выступления она уже значительно меньше походила на восковую куклу и отбивала такт ладошкой по колену, широко улыбаясь.

— Ну-у, слава богу! — Вадим выдохнул с явным облегчением. — Тебе уже лучше?

— В целом да! — Алена посмотрела на него ожившими глазами. И объяснила: — Песенка хорошая. Но ты пока не радуйся, — спохватилась она, — я опять могу впасть в депрессию.

— Это еще зачем? — возмутился Вадим.

— Это — не зачем. А потому что! — Алена старалась говорить серьезным учительским тоном, но получалось смешно. — Потому что никак не могу выскользнуть из объятий другой реальности.

— Страсти какие! — театрально ужаснулся Вадим. А потом поинтересовался практично: — Коньяк поможет?

— Может, и да. — Алена задумалась — мысленно примеряла действие коньяка на сегодняшнее ее состояние. — Попробовать, во всяком случае, стоит. Только…

— Да знаю я, знаю. — Вадим безнадежно махнул рукой. — Придется мне за тобой следить. Меньше, чем нужно, — из депрессии ты не вылезешь, больше — напьешься и потеряешь ко мне как к мужчине всякий интерес. Проходили уже. Это ж кошмар просто, какие у тебя тонкие грани.

— Зато у меня их много! — похвасталась Алена.

— И не говори! — ответствовал Вадим. Машина тем временем подъехала к высокой ограде подмосковного дома отдыха. Проскрипела шинами по свежему снегу и остановилась, уткнувшись носом в забор. Вадим достал из портфеля паспорт, вышел, осторожно захлопнув дверь. Алена осталась внутри и снова загрустила. Сражаться один на один с паршивым настроением и паскудными мыслями было практически невозможно. Как же вышло, что она, давно, старательно и успешно защищавшая себя от чувственных бурь и внутренних потрясений, пошла в итоге на поводу у эмоций? Поддалась чужим чувствам и тут же увязла в своих. Так глупо. Так безнадежно. А главное — не было в этом всем ни смысла, ни надежды. Только боль, которая, хочешь не хочешь, передается другим.

Чтобы отвлечься от печальных раздумий, можно было, конечно, пойти сейчас вместе с Вадимом, но у Алены такого желания не возникало. Вообще-то она терпеть не могла глупо торчать около стойки администратора, пока Вадим оформляет номер, заполняет бланки и несколько нервно, от томительного предвкушения, заигрывает с персоналом. А они, скрывающие любопытство дамочки в форменной одежде, тайно гадают, кем же эти двое приходятся друг другу. Мужем и женой? Вряд ли. Любовниками? В таком случае она с ним по любви или за деньги? А может, так — случайная связь на один раз? Алену утомляли эти бесхитростные и всегда одни и те же мысли, мелькавшие в глубине зрачков любопытных администраторш. От них накатывали раздражение и тоска. Так что пусть уж лучше без нее гадают, что за спутницу привез с собой этот презентабельный мужчина. По крайней мере, не имея конкретного образа перед глазами, они могут использовать всю силу небогатого воображения.

Вадим вернулся, сел за руль, въехал в распахнутые для них ворота и поставил машину на гостевую стоянку уже на территории дома отдыха. Алена молчала, снова застыв, как восковая фигура. Хотелось стать невидимой. Лучше — исчезнуть. «Вот всегда ты так! — ругала она себя. — Рвешься-рвешься, даже провоцируешь, а потом — в кусты». Вадим уже доставал из багажника совместно нажитое имущество: пакет с коньяком и кое-какие продукты — все, что могло им понадобиться. Какие там вещи, если вечером уезжать? Алена нехотя, сознавая, что путей к отступлению все равно уже нет, открыла дверцу машины и шагнула в скрипучий снег. Зима вокруг стояла невероятная — совершенно непохожая на ту, что обжилась, по своему обыкновению, в вечно грязной и серой Москве. Белизна заваленных снегом домов, посеребренных деревьев и девственно-чистых дорожек резала глаза. А в сугробах, тут и там, жили миллиарды крошечных огоньков и разноцветных бликов, которыми зимнее солнце щедро одарило каждую снежинку. Алена зажмурилась и улыбнулась. Подставила солнышку лицо. Теплые февральские лучи осторожно коснулись щек. Ласково. Нежно. Они не навязывались, не жгли, но и не убегали. Вот бы всегда было так!

До отведенного им домика новые гости добирались добрых десять минут. Во-первых, передвигаться по снежным тропинкам Алене с непривычки было тяжело — вязли в снегу высокие каблуки. Во-вторых, территория оказалась огромной, идти было и вправду далеко. И всюду — домики, домики, домики. Все как один похожие на добротные зимние дачи. А вокруг этих «дач» невероятно красивые ели. Алена то и дело останавливалась и, сняв перчатку, сжимала в ладони пушистую, покрытую инеем еловую лапу. Иней на иголках таял и стекал крошечными каплями в снег, а в ладони оставался умопомрачительный, очень тонкий хвойный аромат. Алена вдыхала его полной грудью, закатывала от счастья глаза и делала вид, что собирается для полноты ощущений радостно упасть в сугроб. Вадим смеялся и ловил ее за локоть. А потом тропинка, по которой они пробирались, оказалась на самом краю обрыва. Алена даже ахнула от неожиданности и детского восхищения: внизу была такая сказочная красота, что захватывало дух. Заснеженный лес. Маленькая деревенька. Дымок из трубы. Крошечный, ладный мир, словно сотканный не из реальности, а из чьих-то невинных грез.

— А как ты думаешь, — Алена присела на корточки на краю обрыва и показала рукой на крайний к лесу дом. Снег лежал на его крыше огромной мохнатой шапкой, а из трубы вился аккуратной струйкой дым, — там что-то готовят или для тепла просто печку затопили?

— И готовят, — Вадим улыбнулся. Временами Алена вызывала в нем невероятно острые в своей нежности отеческие чувства. — И для тепла.

— А готовят что? — не унималась Алена.

— Известно что, — Вадим хитро прищурился и потрепал ее по макушке, — обед. Знаешь, берут горшочек такой глиняный, туда — картошку в мундире, воды немного, соли, маслица топленого и — ухватом в печь. А потом — с селедочкой на стол. Пе-е-есня!

— Ой, — Алена обернулась на своего элегантного спутника, — а я и не думала, что ты в ухватах и горшках что-то смыслишь.

— А то! — подмигнул Вадим и подал даме руку. — Пойдем, а? Мне уже не терпится до тебя добраться, — тише добавил он.

— Не торопи! — бросила Алена через плечо. Чего ей сейчас панически не хотелось, так это уединяться с ним в номере. — Посмотри лучше, как красиво. Когда еще выберешься из этой жуткой Москвы на волю? Слушай, — она перешла на шепот, — а зачем здесь столько домиков понастроили? Они что, все востребованы? Это сколько ж народу имеется!

— Вот филолог! — рассмеялся Вадим. — Ты что сказать-то хотела?

— И то, и другое! — гордо ответила Алена и встала, опираясь на его руку.

Они нашли свой дом, с номером тринадцать на обшитом сайдингом боку, поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Вадим открыл дверь выданным ему ключом и осмотрелся.

— Вроде ничего. — Он с облегчением вздохнул. — Я боялся, что будет что-то из советских времен. Из разряда «уборная в коридоре». Тебе-то как?

— Мне нравится. — Алена, извлеченная между делом из шубы, чувствовала себя неуютно. Всегда поначалу одно и то же — страх, нерешительность, стыд. Хотелось свернуться в клубок, стать незаметнее, меньше. А лучше — превратиться в ежика, чтоб уж точно никто и близко не подошел. Она опустилась на табурет у стола, поджав под себя ноги. — Может, выпьем?

— Как скажешь. — Вадим вынул из пакета бутылку.

Спорить с ней или торопить события было бесполезно. Он уже знал, что Алена должна сначала «оттаять», повернуть в своей головке одной ей известный рычаг. Черт его знает, что мешает этой давно уже выросшей девочке стать нормальной женщиной, чьи желания и чувства можно хоть как-то угадать или предвидеть. То она смотрит на него так, что, кажется, готова отдаться прямо здесь и сейчас, то отталкивает и избегает, то звонит по пять раз на дню, то пропадает на неделю, то превозносит до небес, то унижает так, что хочется моментально бросить все и уйти. А его задача, при том что нужно немыслимым образом лавировать между этими перепадами и ухитриться сохранить равновесие, — помогать, утешать, оберегать, направлять в нужное русло. Вообще, иногда Вадиму казалось, что он ни на кого никогда не затрачивал столько терпения и сил. С Аленой приходилось быть и психоаналитиком, и прорицателем, и философом одновременно. А если дело сдвинется с мертвой точки — неутомимым «мачо», не знающим ни лености, ни покоя. Тихий ужас. Но Вадиму и в голову не приходило жаловаться на превратности судьбы, затянувшей его в свои хитросплетенные сети. И хотя он изнемогал под грузом этих бесконечных и непредсказуемых перемен в женщине с детским именем Алена и восклицал то и дело: «Откуда ты взялась такая на мою голову?!», не сдавался и не в силах был отказаться от нее.

— За гармонию? — спросил он, поднимая стакан с жидкостью глубоко-янтарного цвета и старательно демонстрируя мнимое спокойствие.

— За гармонию! — Алена смущенно улыбнулась. — Ты же знаешь, какие у меня с этой капризной дамой проблемы.

Они соприкоснулись стаканами. Звук показался Алене печальным и глухим. Она вздрогнула. Медленно поднесла стакан к губам и стала пить крошечными глотками, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. Не сразу, постепенно становилось теплее. Уверенней. С каждой каплей все прочнее обосновывался в душе долгожданный покой. Алена, не отрываясь, смотрела в голубые глаза Вадима — в глубь сияющих зрачков. Синего цвета галстук загадочным образом усиливал эффект. Алена подумала, что получается очень красиво. Потом она мысленно перенеслась в события двухмесячной давности: вспомнила, что глаза его могут быть другими. Тогда на нее смотрели серые глаза — больные, пугающие, пронизанные злостью. Она отказалась, причем в последнюю минуту, лететь в командировку, которую Вадим специально подстроил и ждал как манны небесной. Алена бормотала что-то насчет здоровья. Несла какую-то чушь. На самом деле просто смертельно испугалась оставаться с ним наедине. И в ту же секунду поняла, что тысячу лет уже не видела такого взгляда. Тысячу лет никто не желал уничтожить ее только потому, что находиться рядом и не иметь возможности прикоснуться к ней стало невозможно. Вадим, едва удержавшись от того, чтобы не задушить ее на глазах всего аэропорта, прямо у стойки регистрации, улетел один. А Алена побежала к знакомому врачу за больничным листом — срыв поездки грозил серьезной взбучкой от руководства. Из-за этого безумного взгляда, после трех лет относительно мирного служебного сосуществования, перемежаемого настойчивыми попытками Вадима добиться взаимности, Алена сдалась. Пала, к собственной болезненной радости и восторженному облечению, как бессмысленно уставшая крепость.

Память серого, темного от ярости взгляда теперь расползлась внутри ее сладострастным теплом. Алена медленно, но упрямо забывала, кто она есть. Отказывалась от своего повседневного, измученного, уставшего «я». Она физически ощущала пришедшую к ней свободу — свободу от масок, игр, житейских спектаклей, до смерти надоевших ролей. Приходило состояние, когда стоишь на грани двух реальностей. И главное здесь не ошибиться, не сбиться и сделать единственно верный шаг: не прямо, иначе можно до бесконечности топтаться на границе, не назад — туда, откуда ты силишься сбежать, а только вперед. Один маленький шаг в драгоценный, долгожданный, чувственный, но всегда ускользающий мир. Он бежит от тебя потому, что ты его боишься. Но когда ты оставишь свой вымученный страх, этот мир поддастся — и можно будет сколько угодно таять в безумствах любви, собственной безудержной страсти и счастливом забвении.

Алена все еще смотрела на Вадима, но теперь глаза ее блестели, а ресницы вздрагивали от возбуждения. Он совершенно четко прочувствовал произошедшие в ней перемены. Поднялся с табурета, взял Алену на руки и отнес на кровать. Она, не говоря ни слова, выскользнула из его объятий, медленно сползла на пол и встала перед ним на колени.

— Подожди, так нельзя. — Вадим попытался ее приподнять. — Я не могу, когда женщина стоит на коленях.

— Придется терпеть, — Алена говорила глубоким, не похожим на свой обычный, голосом. Вадим сделал еще одну смущенную попытку поднять ее с колен, но она взглянула так сурово, что руки его опустились…

Полчаса спустя они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Счастливые и изможденные. Алена чувствовала во всем теле такую легкость и беззаботность, что не узнавала сама себя. Казалось, вся радость вселенной поселилась в этой чудесной комнате с обитыми рейкой стенами и высоким потолком. Хотелось превратиться в озорного солнечного зайку — творить, что угодно, скакать, где вздумается, и чтобы никто тебя не поймал.

— А тебе кто-нибудь говорил, что он, — она скользнула рукой вниз по неожиданно нежной на ощупь коже Вадима, — у тебя безумно красивый?

— Н-н-нет, — Вадим немного растерялся и даже покраснел. И когда только она успела стать такой ласково-бессовестной девчонкой? — В чем это выражается?

— Выражается?! — Алена весело рассмеялась. — А в чем должна выражаться красота? Нет, этого я не знаю. — Теперь она говорила глубоким, страстным шепотом. Голос чуть-чуть дрожал. — Я только знаю, как это действует.

— Ну и как? — не сдержал праведного любопытства Вадим. Хотя и боялся, что она сейчас ляпнет что-нибудь такое, от чего даже у бывалого бойца постельного фронта волосы встанут дыбом.

— Если он красивый, то, когда видишь его, сразу возбуждаешься! Вот!

Вадим с облегчением вздохнул. Получилось совсем не похабно, даже как-то наоборот.

— И много ты видела красивых? — Вадим пошевелился, сдвигая ее руку и стараясь изобразить на лице оскорбление и мучительную ревность. Алена в ответ усмехнулась и вернула на место ладонь.

— Нет, — ответила она с готовностью. — Только у тебя!

— Господи, как же ты иногда умеешь изъясняться, — Вадим несколько смущенно рассмеялся. — Можно умереть! — Он с радостью пил ее новое, беззаботное и озорное настроение. И с досадой удивлялся, почему всегда не может быть так.

— Не надо умирать! — Алена ластилась к нему, как кошка. — Ты лучше живи. Мне это очень нужно!

— Что именно «это» тебе нужно? — Вадим крепче прижал ее к себе. — Мне иногда кажется, что я нужен тебе в одном, ну максимум в двух каких-то, смыслах.

— Дурак! — беззлобно ответила она. — А еще такой большой, взрослый мужчина.

После этого они больше не говорили. Но если бы за стенкой были соседи, им вряд ли удалось бы спокойно, не отвлекаясь на посторонние звуки, слушать радио или смотреть телевизор. Алена ни за что не желала сдерживать себя. И даже то, что Вадим закрывал ей своей ладонью рот, помогало ничтожно мало.

Она проснулась первой и с блаженным удивлением открыла глаза. Сколько себя помнила, никогда не могла уснуть, если ее хоть как-то касались. Не важно — намеренно или случайно. Непременным условием было отвернуться, замотаться с ног до головы в одеяло, подсунуть руку под подушку и представить себе, что в кровати ты одна. А тут — она лежала на плече Вадима, крепко обнимая его руками и ногами, как обезьянка, да еще и нежно прижималась к нему во сне. Алена осторожно, чтобы не потревожить Вадима, повернула голову в сторону настенных часов: испугалась, что они проспали так до позднего вечера. Электронные цифры зеленого цвета показывали 15: 15. Симметрично. Значит, к счастью. Алена улыбнулась — прошло не больше двух часов с того момента, как они приехали сюда. Время, повинуясь сказочной атмосфере, царящей в этой комнате, снисходительно замедлило свой обычно неумолимый бег. Получается, что и спала-то она всего минут двадцать. Странно. Душа и тело ощущали себя легкими и наполненными силой.

— Сколько там? — не открывая глаз, спросил Вадим.

— У нас еще три часа, — ответила Алена.

— Ты не знаешь, зачем мы уснули? — сонно потянулся он.

— Нет. Но мне невыразимо хорошо!

— А я бы еще пару часов поспал.

— Спи, — разрешила Алена и снова поползла куда-то вниз.

— Подожди! — Вадим попытался ее удержать. — Имей сострадание. Я же уже старенький!

— Не похоже, — весело сообщила Алена. — А ты спи. Я же не мешаю. Просто мне, — она снова легла с ним рядом и зашептала на ухо, — всю жизнь страшно хотелось… Ну, в общем, представляешь, ты спишь, а он у меня во рту. Маленький такой. Податливый. Ну, как сейчас.

— О боже! — Вадим с ужасом выдохнул.

— Пожа-а-алуйста, — заканючила она. Вадим больше не сопротивлялся. Целых десять минут он старательно делал вид, что спит. А потом настала его очередь нарушать своими возгласами тишину. Алена не пыталась его утихомирить — только радостно улыбалась, насколько при ее занятии это было возможно.

Было пять, когда она, наконец, нашла в себе силы оторваться от Вадима и отправиться в душ. Долго плескалась, подставляя горячим струям лицо. Тело ликовало, ощущая себя молодым, упругим и сильным. Это было отчасти утраченное чувство, и тем ценнее оно казалось. Алена думала о том, что больше всего на свете сейчас ей не хочется расставаться с Вадимом. Хочется остаться здесь до утра, потом вместе поехать на работу, потом вдвоем вырваться на обед, а вечером от всех сбежать и снова провести вместе ночь. И все-все ночи в жизни, которые им еще предстоят. Исчезнуть, поселиться в каком-нибудь тихом, неприметном уголке. Да хотя бы в том самом, крайнем к лесу домике, заваленном снегом. Варить в печке картошку в мундире, разговаривать, смеяться, трогательно ухаживать друг за другом, писать давно заброшенные стихи и любить. Так любить, чтобы не думать ни о чем, ничего больше не желать, ни о чем не жалеть. Она сумеет — Алена знала это твердо, — слишком много соединено сейчас в душе: и гордость, и радость, и уверенность, и уважение, и желание, и любовь. «А вот это, — осадила она себя и выключила душ, — не для его ушей. — Подумала и добавила вслух, стараясь привести себя в чувство: — Ни для чьих». Они сидели за крошечным столом — Алена все так же, поджав под себя ноги, только теперь ей было радостно и хорошо — и пили коньяк. Говорили. О них. Ни о чем. Поддевали друг друга. Смеялись. Алена упорно отгоняла идиотский вопрос, навязчиво крутившийся в голове, и думала о том, до чего же глупой становится женщина, когда позволяет себе ею быть. Все. Хорошего понемногу. Нужно собраться, покончить с сантиментами, развеять иллюзии и вернуться к тому, что есть.

— Женись на мне, а? — Она и сама испугалась прозвучавшей фразы — так неожиданно и некстати вырвалось-таки. Алена съежилась, желая укрыться от собственной глупости и стыда, и стала осторожно наблюдать за Вадимом. Он не поменялся в лице, глаза его не забегали, как это могло бы быть в сложившихся, банальных, до дыр всеми затертых, обстоятельствах. Уже одно это показалось Алене бальзамом на пораненную собственной же неосторожностью душу.

— Когда? — Вадим, хитро прищурившись, смотрел на Алену.

— Ну… — Она уже готова была пойти на поводу у случая и обратить все это в шутку: все лучше, чем скатиться до унизительного отказа. — Когда дети вырастут, — с деланой веселостью ответила она.

— Хорошо. Договорились. — «Вот бы он на этом и остановился», — только успела подумать Алена. — Но я же не потяну тебя. Меня и на два года такими вот темпами не хватит.

Алена прикрыла глаза, чтобы не выдать обиду. Понятно, что она сама во всем виновата — не надо было лезть. Понятно, что вопрос риторический. И все же. От него и требовалось-то всего, что смолчать в финале. Просто ничего больше не говорить, оставить ей в подарок частичку неразрушенных иллюзий, лишь каплю призрачной и несбыточной мечты. А отказ всегда останется отказом, что бы там кто ни выдумывал в оправдание своих отвратительных «нет». Настроение испортилось. Алена сидела, насупившись, размышляя на набившую уже оскомину тему: всю жизнь она не могла понять одного — зачем добиваться, стремиться, затрачивать силы, страдать и в итоге связывать жизнь с человеком, если не желаешь владеть им в полной мере. Безраздельно. Целиком. Нечестно все это. Не по-людски.

— Да ладно, — через силу ответила она, — ты у нас крепкий орешек. Еще повоюешь.

В Москву они возвращались молча. Вадим не беспокоился — приписывал безмолвие Алены умиротворению и усталости. Снова играло радио. По странному стечению обстоятельств пели опять про «человека с кошкой». Песенка закончилась как раз в тот момент, когда Вадим притормозил около Алениного дома.

— Спасибо, доктор, — вырвалось у нее само собой. Музыка, что называется, навеяла. Потом она испугалась, что Вадим может обидеться на плоскость формулировки, и попыталась смягчить: — Лечение прошло весьма и весьма успешно. Депрессия отступила. Надеюсь, теперь надолго.

— Пожалуйста! — весело ответил Вадим. — Обращайтесь еще!

— Да уж непременно, — без особого энтузиазма сказала Алена. Привычная вселенская тоска возвращалась, чтобы занять законное место в замученной и уставшей от этой чертовой жизни душе.

Вадим притянул Алену к себе, крепко обнял.

— И тебе спасибо! — прошептал он, вдыхая запах ее волос. — Родной ты мой человек!

Алена до боли в веках зажмурила глаза, а потом быстро вышла из машины и направилась к двери своего подъезда. Она очень старалась с первого раза правильно набрать код домофона. Не хотела, чтобы Вадим, который ждал, пока она войдет, понял, как дрожат ее, ставшие вдруг непослушными, пальцы.

* * *

Дома было тихо. Сын сидел в кровати — болел, — няня ему что-то читала. Алена рассчиталась с няней, проводила ее до двери. Договорились о том, что завтра приходить не нужно — только в понедельник. Алена, мучимая теперь угрызениями совести, решила остаться дома с больным ребенком. Сами в слова свои не веря, женщины пожелали друг другу «хороших выходных». Алена закрыла дверь.

Артем выглядел не очень: глаза больные, температура, видимо, снова поднялась. Алена присела рядом с ним на кровати.

— Хочешь, покачаю на ручках? — спросила она.

— Не надо, — отказался Артем. В семь лет он чувствовал себя окончательно и бесповоротно взрослым. — Так посиди.

— Хорошо, — согласилась Алена. — Давай тогда температуру померяем. А я тебе пока книжку почитаю. Вы с Татьяной Семеновной где остановились?

Артем взял из маминых рук градусник, засунул себе под мышку. Вышло криво. Алена попыталась поправить, но он не дал. Читали про барона Мюнхгаузена. Главу о взбесившейся шубе, которая разорвала в клочья наряды барона, и потому хозяину пришлось застрелить ее из пистолета. Тема не смеялся, слушая эту историю. Наоборот, сидел и хмурил брови. Потом спросил:

— А нельзя было просто укол от бешенства в живот ей сделать? Почему сразу стрелять?

— Ну, — Алена всерьез задумалась над поставленным вопросом, — точно не знаю. Но, полагаю, во времена барона лекарства от бешенства еще не изобрели.

— А-а, — поверил Артем, — но можно же было попробовать ее усмирить. На цепь там посадить для начала или в клетку.

— Не знаю, — Алене стало не по себе от их разговора. Думала она не о шубе. — А ты полагаешь, на цепи или в клетке лучше?

— Думаю — да. Если б я был бароном, я бы попробовал сначала так.

— Ясно. А я бы — отпустила ее в лес, — вздохнула Алена. — Пусть себе жила бы на воле. В доме под снегом.

— Хитренькая, — сощурился Артем. — А барон ходи без шубы, да? Холодно вообще-то. К тому же она ему по праву принадлежит.

Алена вздрогнула. Слишком недвусмысленный оборот принимал для нее этот странный разговор.

— По какому праву?

— По праву собственности, — сказал Тема таким тоном, что Алене стало стыдно за собственную глупость и неуместный вопрос.

— А-а. Но она же стала живая! — возразила Алена. — Разве живое существо может быть собственностью?

— Не знаю. — Артем обиделся на то, что мама не соглашается с ним. — Она не живая стала, а бешеная просто. Понятно?

— Понятно, — устало согласилась Алена. — Она стала бешеная.

Настроение окончательно упало. Депрессивное состояние прочно обосновалось внутри.

У Артема было тридцать девять. Алена испуганно отложила градусник — как же она боялась и ненавидела его болезни! Стало не по себе оттого, что поехала сегодня с Вадимом, хотя с утра уже знала, что Тема заболел. В сознание ржавым гвоздем вонзилась мерзкая фраза: «Дети расплачиваются за грехи своих родителей». Эти слова не покидали ее распухшую от мыслей голову до самого утра. Она была уверена, что, проведи она день как положено, сыну не стало бы хуже. Ночью Артем начал кашлять. Этого Алена боялась больше всего, наученная горьким опытом перенесенной им в двухлетнем возрасте пневмонии. Тогда она тоже, несмотря на замужество, беспощадно влюбилась и при любом удобном случае сбегала на свидание, оставляя Тему на бабушек. Результатом такой безответственности, она это знала точно, и стало воспаление легких сына плюс три недели в ужасной больнице. В качестве искупления греха. Вот так. Дети расплачиваются за грехи своих родителей. За их омерзительную похоть и грязное сладострастие.

Всю ночь Алена то и дело вскакивала с постели и бегала в детскую комнату поправлять на беспокойном Теме одеяло. Сон приходил к ней короткими обрывками, рваными кусками. Едва задремав, она моментально просыпалась. Часа в два ночи еще раз померила сонному, заходящемуся в кашле сыну температуру. Несмотря на выпитое перед сном лекарство, снова было тридцать девять. Алена уже окончательно убедилась в том, что в болезни Темы виновата она одна. И тихонько всхлипывала от ненависти к себе и от страха за сына. Ей удалось уговорить полуспящего ребенка ввести жаропонижающую свечку. Тема чудом согласился. Через сорок минут температура упала, Артем заснул.

Выходные проходили как обычно, в пытках семьей. Только на этот раз все было гораздо хуже, потому что Тема болел. Муж вернулся из командировки в субботу утром, а к вечеру Артему стало легче. Он моментально вылез из кровати и начал разгуливать по всей квартире, перемещаясь от телевизора к компьютеру и наоборот. Алена уговаривала его побыть еще в постели, убеждала, обещала, просила, ругала. Бесполезно. Стоило ей отлучиться от ребенка по какому-нибудь делу хоть на секунду — да просто тарелку на кухню унести, — как Тема тут же пулей выскакивал из кровати и несся в гостиную на диван. Хватал пульт и включал очередной беспросветно тупой мультфильм. Алена злилась. Бесилась. Даже кричала. Потом ругала себя за это. Ласково брала извивающегося как угорь и рыдающего ребенка на руки и уносила его в детскую комнату, на кровать. Муж в баталиях участия не принимал. Ходил туда-сюда по квартире и занимался какими-то, одному ему понятными делами.

Когда в воскресенье вечером выяснилось, что есть в доме нечего, так как еженедельная поездка в супермаркет не состоялась, сухое белье грудой ожидает своей участи на диване, а во всех комнатах царит организованный Артемом в моменты многочисленных вылазок беспорядок, в семье случился очередной, такой привычный и такой тошнотворный скандал. Прооравшись, Алена сунула мужу в руки ключи от машины и отправила его за продуктами. И потом, уже в девятом часу, начала готовить на завтра обед, усадив супруга играть с сыном в морской бой. Через минуту из детской послышались Темин плач и нервные крики мужа. Алена врезала со всей силы в стену мокрым, грязным от картофельных очисток кулаком и пошла разнимать. Костяшки на пальцах вспухли и посинели.

Когда именно у них в семье все разладилось и пошло наперекосяк, Алена не знала. Перемены происходили постепенно, годами и как будто сами по себе. Сначала, сразу после рождения Темы, супруги перестали обсуждать между собой что-либо, кроме бытовых вопросов и проблем, потом оба одновременно потеряли интерес к совместной сексуальной жизни, затем Алена пошла вверх по карьерной лестнице, а супруг остался топтаться на месте. Вдвоем им не было ни радостно, ни мучительно, ни скучно, ни интересно, ни плохо, ни хорошо. Им было никак. И расставаться бессмысленно, тем более что сын в семье растет, и жить вместе тоже никакого резона.

Старательно отсроченное, но все же случившееся появление Вадима в жизни Алены послужило катализатором, который не только с готовностью демонстрировал истинное положение вещей, но и усугублял весь возможный негатив. Она вдруг, сама того не сознавая, стала каждую минуту сравнивать мужа с Вадимом. «Он бы такую чушь никогда не сказал». «Он бы не стал доводить больного ребенка до слез». «Он бы дал правильный совет». «Он бы понял, что я имею в виду». Все эти мысленные «бы» приводили к незаслуженным упрекам и ответному бешенству со стороны супруга. Он уже начал догадываться об истинной причине происходящих в ней, как правило, ко всему безразличной, перемен. Назревал разрыв.

— Я готов простить тебе измену. — Муж смотрел в потолок. Менять кардинальным образом привычную, вполне устраивавшую его жизнь он не торопился. Но и терпеть унижение от собственной жены не желал. — Если ты прекратишь все это раз и навсегда, образумишься и родишь мне второго ребенка.

Они лежали в темноте, каждый на своей стороне кровати.

— Зачем? — только и спросила она. Съежилась, ожидая реакции на свою беспрецедентную наглость.

Реакция не заставила себя долго ждать. Муж схватил ее, сдавив шею мощной, похожей на тело удава рукой. Алена начала задыхаться. Одновременно ей стало невыносимо смешно, будто кто-то специально щекотал все тело изнутри. Сдержаться она не смогла и захохотала, вызвав прилив новой ярости и попав в еще более жесткие тиски. Смех превратился в булькающий, сдавленный хрип. Инстинктивно она впилась побелевшими пальцами в его руку, пытаясь ее оттащить. Хватка ослабла.

— Хочешь убить? — просипела она, изо всех сил стараясь снова не рассмеяться. Откуда взялся этот идиотский рефлекс? Стоило мужу поднять на нее руку, как смех разбирал все существо изнутри. И тело начинало неврастенически чесаться. Особенно руки. — Правильно, в этом случае все достанется тебе!

— Брось его! — Супруг все еще сжимал Алену. Одновременно он грубо шарил свободной рукой под одеялом, стараясь стащить с нее трусы. Алена извивалась, вырываясь изо всех сил.

— Кого?

— Какая хрен разница — кого? — Муж в попытках своих преуспел. — Тебе лучше знать!

На туалетном столике зазвонил мобильный телефон. От неожиданности муж вздрогнул и выпустил свою жертву. Алена схватила аппарат.

— Не отвечай! — запоздало рявкнул супруг.

— Не могу, — Алена уже раскрывала телефон, — генеральный звонит.

Шефу приспичило дать начальнику протокольного отдела на сон грядущий ценные указания по организации пресс-конференции назавтра, в Mariott. Алена отвечала односложно: «да, уже сделали», «я заказала», «разумеется, это уладили», «не переживайте, все на контроле», «спокойной ночи».

— Козел! — Муж переключился на генерального директора. — Какое он имеет право?!

— Не шуми. — Алена мысленно воздавала хвалу спасительному звонку чуткого шефа. — Работа у меня такая.

— Да пошла ты со своей работой! — Он вскочил с кровати и ушел на кухню — судя по хлопающим звукам открываемых и закрываемых шкафов — искать пустырник. Было слышно, как из графина в стакан наливается вода. Как он считает капли, одновременно сквозь зубы матерясь.

— Ну, хочешь, я уйду? — спросила Алена, как только он вернулся в кровать. Лучше бы она молчала. Муж, ни слова не говоря, схватился за сердце и начал стонать. Скорчился на кровати, словно гигантский зародыш в утробной позе.

Алена хотела вызвать «Скорую», схватила телефон. Аппарат вылетел у нее из рук, выбитый то ли случайным, то ли точно рассчитанным ударом.

— Корвалол, — хрипел он. — Принеси корвалол.

На работу в понедельник утром Алена убегала с такой поспешностью и радостью, что ей было даже стыдно перед сыном. Она поцеловала его три раза вместо традиционного одного и в миллионный раз мысленно попросила прощения за то, что он расплачивается болезнью за ее грехи. Перед уходом велела няне позвонить в поликлинику, еще раз вызвать врача — кашель не проходил.

Пресс-конференция была назначена на двенадцать, значит, в отеле нужно быть не позже десяти. Все проверить, всех проинструктировать, в авральном порядке исправить допущенные недочеты. Как всегда, проблем хватало. Обслуживающая компания запаздывала с фуршетом, раньше времени прибыли какие-то журналисты, на охране потеряли список приглашенных, не успели расставить указатели, забыли вывесить над входом в конференц-зал растяжку с названием компании. Алена закрутилась так, что забыла обо всем на свете. Зато к приезду шефа, который имел благую привычку куда бы то ни было опаздывать на полчаса, все было готово. Он с порога отыскал глазами Алену, которая активно усмиряла личным вниманием и напитками разбушевавшихся журналистов, и ободряюще кивнул. Конференция прошла идеально. Шеф остался доволен и собой, и своими заместителями, которые сидели от него по обе стороны. Вадим неизменно справа. Алена знала, что он будет отвлекаться по ходу конференции, постоянно поглядывая на нее и проверяя реакцию на свои слова, поэтому демонстративно вышла из зала, как только мероприятие официально объявили открытым.

По окончании пресс-конференции журналистов под предводительством PR-директора и присмотром младших сотрудников отдела протокола оставили налаживать неформальные связи и доедать фуршет, а сами отправились в офис. Благо до него было рукой подать — две минуты пешком, что счастливо избавляло от тошнотворного стояния в километровых московских пробках. С Вадимом Алена не говорила — он был целиком и полностью поглощен беседой с генеральным. На этаже пожали друг другу руки, шеф сказал Алене «спасибо», и все разошлись по своим кабинетам и отделам.

После формального появления на работе в четверг с утра на пару часов, пропущенной пятницы и двух выходных дел образовалось столько, что Алена едва успевала разгребать. Бесконечные сообщения в электронной почте. Письма с предложениями организовать, принять участие, посетить. Служебные записки подчиненных — выделить это, разрешить то, способствовать тому. Заявление на отпуск. Заявление с просьбой освободить от работы на ПК с приложением справки о беременности. Ничего себе! Алена усмехнулась. За последний год в ее небольшом отделе — всего пятнадцать человек — это был уже третий ребенок. Первый родился, второй — на подходе, и вот вам еще один. Хорошо живем! Одна беда — опять нового человека придется искать на эту невероятно муторную должность: отслеживать праздники, дни рождения, юбилеи клиентов и партнеров, организовывать поздравления. Кому — просто открытку по почте, кому — адрес и ценный подарок. Вся информация в компьютере — без базы данных и Интернета в этом деле никуда. И непонятно, на какой фронт работ теперь переводить беременную Столярову? Черт! Алена сама бы уже, глядя на них, с удовольствием забеременела и родила чудесную маленькую девочку, вместо того чтобы постоянно разрешать бесконечные проблемы. И любила бы она свою малышку до потери памяти. Качала бы на руках, целовала, ласкала. Это вам не мальчик, который, только-только осознав свою половую принадлежность, наотрез отказывается от «телячьих нежностей».

Алена прикрыла глаза и размечталась. Перед внутренним взором витали разноцветные, практически рекламные сюжеты и картинки — она, Артем, маленькая дочка и… Вадим. Алена вздрогнула и открыла глаза. Волевым усилием постаралась представить мужа вместо Вадима и не смогла. Даже сам акт зачатия представить не могла — это было что-то из области неочевидного, невероятного, нелепого, невозможного. Алена глубоко, с надрывом вздохнула. Картина рассеиваться не желала. Тогда она сосредоточилась и намеренно расширила круг действующих лиц, логично дополнив его сыновьями Вадима. Младший чуть старше Темы — она однажды видела его мельком, старший — шестнадцатилетний молодой человек. Как ни старалась Алена вообразить его себе, у нее ничего не выходило. Фантазии не хватало. Даже на осознание того факта, что у Вадима такой взрослый сын. Зато из ниоткуда живо возник вдруг образ его жены. Молодой еще, стройной, красивой женщины с невыносимой печалью в карих глазах. Хотя почему, черт возьми, карих? Алена же ни разу в жизни не видела ее. Она закрыла лицо ладонями и отчаянно закрутила головой, отгоняя непрошеные мысли. Потом с нечеловеческим упорством принялась за работу.

На следующей неделе нужно было организовать празднование только что изобретенного профессионального праздника — Дня риелтора Санкт-Петербурга. Официально в правительстве день такой никто не признавал, но выделиться забытому государством цеху риелторов хотелось неимоверно. А поскольку у компании, где работала Алена, в Питере был серьезный, крупнейший на рынке, филиал, то шефу и пришла в голову гениальная идея: показать Ассоциации риелторов Санкт-Петербурга и Ленинградской области, в которой их фирму недолюбливали в силу московской прописки и менталитета, кузькину мать. Предполагалась в пику «официальным мероприятиям» санкт-петербуржцев устроить альтернативную вечеринку — созвать клиентов, партнеров, привлечь прессу и пригласить VIР-гостей. А в связи с тем, что идея возникла, что называется, только что, о чем начальнику отдела протокола радостно сообщила личная секретарша шефа, Алена не имела еще ни малейшего понятия ни о том, где и как это все проводить, ни о том, сколько будет потрачено средств. Тем не менее согласовать затраты и принять решение нужно было не позже, чем сегодня вечером. Иначе уже ни зал заказать не успеешь, ни людей пригласить, ни деньги у финансистов зарезервировать. Алена открыла новый документ, обозвала его «План Дня риелторов Санкт-Петербурга», плюнула в сердцах, поражаясь идиотизму невменяемых человеческих амбиций, и начала ваять возможные варианты проведения торжества, периодически отвлекаясь, чтобы позвонить: проверить, выяснить, уточнить. К вечеру были подготовлены три схемы с предварительным подсчетом приблизительных затрат, и Алена отправилась в приемную — осаждать неприступную крепость генерального директора в целях сегодня же получить ответ.

Она совсем уже ошалела от тоски и двухчасового ожидания в недрах громадного кожаного кресла приемной, когда пропищал мобильный телефон. Вадим интересовался, готова ли она ехать домой. Алена бросила ему в ответ только одно короткое слово «нет». Вадим моментально перезвонил.

— Поехали, а? — говорил он торопливо, словно боялся, что Алена его перебьет. — Я здесь больше не могу уже находиться, смертельно устал. Да и посмотреть на тебя хочу.

— Мы сегодня виделись — забыл? — Алена говорила жестко. Почему-то хотелось сделать ему больно: от этого на секунду становилось легче. Знала ведь, что значит на их языке «посмотреть», и все равно задала свой вопрос.

— Я не об этом. — Вадим сник.

— Знаю, — Алена отвечала так же жестко, даже сурово. — Езжай один. Я не могу.

— Но время-то уже половина девятого! — не сдавался Вадим. — Тебя Тема ждет.

— Не надо про Артема! — Алена разозлилась. Когда ему нужно с ней спать, про Артема он не вспоминает, хотя не может не знать, что именно дети расплачиваются за родительские грехи. — Я не поеду! Мне шефа обязательно дождаться нужно.

— Ладно. — Вадим, наконец, понял, что продолжать спорить с ней бесполезно. — Тогда увидимся завтра.

— Посмотрим.

— Господи, откуда ты только взялась на мою голову?! — не выдержал он.

— Взаимно, — буркнула в ответ Алена и тут же отключилась.

Генеральный вышел из кабинета в пятнадцать минут десятого. И подозрительно покосился на Алену, которая тут же поняла, что про нее он напрочь забыл и собрался ехать домой.

— Света, — рявкнул он, обращаясь к своей секретарше, — ты почему меня не предупредила, что Алена Владимировна ждет в приемной?

— Извините, — просто сказала Света, которая прекрасно знала характер руководителя и предпочитала не связываться. А главное — не обижаться. О том, что пришла Алена, она доложила ему почти три часа назад. И напоминала еще потом раза три.

— Ничего страшного, — бросила Алена, подмигивая Свете. Уж она-то прекрасно слышала, как помощница неоднократно говорила о ней шефу по телефону. — Но у меня срочно.

— Я сегодня уже не могу, — развел он руками. — Нужно ехать. — И добавил, снова повернувшись к Светке: — Вызови из гаража машину.

Алене ехать, само собой, никуда было не нужно. И три часа, потерянные в приемной, значения в ее жизни не имели.

— Мне достаточно двух минут. Просто провожу вас до первого этажа.

— Ладно, давай, — шеф согласился нехотя, просто понимая, что от Алены, если она уж что-то в голову себе вобьет, отделаться невозможно.

Пока ждали лифт, Алена скороговоркой изложила суть и стоимость всех вариантов, сунув для наглядности шефу план под нос.

— А в «России» что, нельзя? — недовольно поинтересовался он.

— К сожалению. — Алена предпочитала не использовать в разговоре с генеральным слово «нет». — Там как раз проводит свою вечеринку Ассоциация.

— Вот козлы! — возмутился шеф. Алена про себя улыбнулась его впечатлительности, а вслух поддакнула:

— В том-то и дело! Хотя вот этот зал, — она ткнула своим «Паркером» в третий вариант, — ничем не хуже. Даже наоборот. Поменьше, конечно, но нам за неделю все равно такое количество народу не собрать. Зачем оставлять пустые места?

— Ладно, — шеф сосредоточенно кивнул головой. — Значит, этот. Там на сколько человек рассчитано, говоришь?

— На триста пятьдесят.

Приехал лифт. Двери с железным шелестом открылись. Хорошо еще, внутри было пусто.

— Значит, так. Пятьдесят везете из Москвы: сотрудников, которых нужно поощрить, и часть руководства. Свяжись с директором по персоналу, пусть готовит список. Приурочим заодно вручение ежегодной премии «Лучший риелтор года», раз такой случай. А ты со своими ребятами организуй перелет. Только без выпендрежа — обычным регулярным. Поняла?

— Да, разумеется. — Какой смысл было рассказывать, что «лучший риелтор» пока еще в процессе отбора, а директор по персоналу по уши занят организацией обучения вновь принятых в штат сотрудников в количестве ста человек. — А из Питера кого будем приглашать?

— Главе филиала позвони. Пусть займется. Партнеры, клиенты, администрация, известные люди. Можно, думаю, рассмотреть Общественный совет, если деликатно. А приглашения вы будете оформлять — твои ребята знают как. Закажите срочно в типографии.

— Хорошо. — Алена с досадой вспомнила беременность Столяровой. Для нее одной из всего отдела эта работа была привычной. А тут — ни после шести ее не оставишь, ни в выходные прийти не попросишь с этим ее «интересным положением». — Приглашать от вашего имени?

— Конечно. — Шеф посмотрел на Алену как на дурочку.

— Подписывать будете?

— Сама за меня подпиши, — бросил он, выходя из лифта и направляясь прямо к стеклянным дверям, ведущим на улицу. — У меня времени нет.

— А финансистам указание дадите? — Алена выскочила из дверей вслед за шефом в одном костюме и офисных туфлях, которые жутко скользили по покрытому ледяной корочкой мрамору крыльца.

— Дам. Счета получишь — сразу на подпись неси. — Наконец он заметил, что на улице зима, а Алена не одета. — Все-все, давай. Простудишься еще.

«Да уж, — печально подумала про себя Алена, желая шефу „всего доброго!“ с вымученной улыбкой на губах, — если действительно простужусь, никто эту вашу питерскую канитель расхлебывать не будет». Она поднялась к себе, надела сапоги и шубу, взяла сумку и снова спустилась вниз. Ужасно хотелось, выйдя из офиса, увидеть, что Вадим никуда не уехал, а машина его стоит, прижавшись к бордюру у самого входа. Алена долго крутила головой, всматриваясь в значительно поредевшие к вечеру шеренги припаркованных у тротуара машин. Вадима не было нигде. Алена потопталась еще немного на крыльце, вздохнула тяжело, а потом решительно развернулась и пошла к метро. Сама она на работу ездила без машины — до колик боялась перегруженных и охваченных повсеместным хамством и безумием дорог московского Центра.

* * *

Подготовка к питерской эпопее занимала время Алены целиком. Все вопросы приходилось решать в авральном режиме, по любому поводу, в связи с тотальной сжатостью сроков, пользоваться личными связями. Работа поглотила ее с головой. Единственным, кому доставалось хоть сколько-нибудь внимания, был Артем. Да и то перепадали ему последние крохи: Алена приходила уставшая, на автомате выполняла с сыном вечерние процедуры, а потом просила его почитать что-нибудь вслух. Читал Тема с неохотой и всегда выбирал стихи. Во-первых, потому что знал большую часть из них с детства наизусть, во-вторых, текста, разумеется, в них было меньше, чем в сказках или рассказах. Сил спорить с маленьким лентяем у Алены уже не оставалось, и она садилась у его кровати, моментально засыпая под размеренный бубнеж из области «гупый, маенький мышонок отвечает ей спросонок: нет, твой гоос не хорош…» — Артем все еще не выговаривал букву «л». И снилось ей тогда, что она и есть этот самый маленький мышонок, который ждет не дождется, когда же, наконец, появится Кошка. И это ожидание было страшным и приятным одновременно. Кошка приходила, мышонок исчезал, то есть, вернее сказать, это он в нее превращался. А потом приходил человек с лицом Вадима. Алена хотела ему что-то сказать, но никак не могла. Потому что оставалась Кошкой. И тогда они садились вместе и смотрели, как по стеклу капает серый дождик. Только Кошке не нравился дождь — потому что это был растаявший снег, вчера еще блестящий и красивый. И его было невыразимо жаль.

Алена просыпалась неизменно оттого, что Артем тряс ее за плечо и говорил: «Мама, иди к себе в кровать, только выключи мне свет». И она, сонная, целовала его в мягкую щечку, укрывала одеялом и щелкала выключателем у двери. Потом вспоминала, что не почистила зубы перед сном, и плелась в ванную комнату. А после этого долго не могла уснуть, лежа с закрытыми глазами и перебирая в голове навязчивые мысли, от которых благодаря работе удавалось избавиться днем.

Она думала о том, сколько забот прибавится в ее жизни, когда они разведутся с мужем. И как лучше поступить с квартирой, машиной и прочим «совместно нажитым имуществом». Удастся ли разменять их трехкомнатную на какие-нибудь две однокомнатные с помощью родной компании или лучше будет ей взять кредит и отдать мужу половину стоимости. Алена высчитывала в уме, делила. Суммы к выплате получались астрономические, варианты разъезда нежизнеспособные. Плохо выходило и с мыслями о предстоящей жизни вдвоем с Артемом, который в последнее время, словно поняв и прочувствовав настроения Алены, все больше тянулся к отцу. То и дело она слышала от него: «мама, посмотри, как папа красиво нарисовал», «гляди, что мы с папой построили», «нет, ты иди к себе, я буду с папой играть», «наш папа самый хороший». От слов этих становилось больно в душе и сдавливало сердце, но продолжить жизнь с человеком, к которому не испытываешь ничего, кроме периодических всплесков раздражения, казалось, стало невозможным. Чертов катализатор в лице Вадима!

Алена, измученная мыслями, схемами и планами, засыпала только под утро. А спустя пару часов вскакивала под писк будильника и начинала собираться на работу. Приехав в офис, сразу же шла к себе и с головой погружалась в решение срочных и сверхсрочных проблем. Из кабинета она практически не выходила — во-первых, времени не оставалось даже на обед, во-вторых, боялась случайно повстречать Вадима. И потому, что не знала, как с ним себя вести, и потому, что не хотела, чтобы он видел ее в таком плачевном состоянии: измученной, уставшей от постоянной бессонницы и мрачных мыслей. Общались они все это время короткими сообщениями: «Обедать пойдешь?» — «Нет, иди один». — «В Питер кто из руководства летит?» — «Шеф собирался сам, точно пока не знаю». — «А меня-то вы хоть в список включили?» — «Да, если он не вычеркнет».

К понедельнику Артем, наконец, поправился, и Алена отвела его в школу. А сама сломя голову понеслась на работу — до мероприятия оставался ровно один день. Дел было невпроворот. Начиная с того, что сотрудникам, которые летят на празднование в Питер, еще не были розданы авиабилеты, заканчивая тем, что в пятницу не успели перечислить деньги организации, обслуживающей банкет. Закончил протокольный отдел работу только в одиннадцать вечера, а в девять утра на следующий день Алена должна были вылетать в Санкт-Петербург.

Для сотрудников компании, удостоенных чести принять участие, были по указанию шефа куплены билеты на 17:00, чтобы не терять ценного рабочего времени и при этом успеть с корабля на бал. А после вечеринки стройными рядами — обратно в аэропорт и ночным рейсом в Москву. Чего только не пришлось наслушаться Алене от этих самых приглашенных об умственных способностях руководства и его желании позаботиться о сотрудниках: ни во вторник, ни в среду от работы никто никого не освобождал. Так что все должны были явиться в офис, как обычно, к девяти утра — видимо, с вечерними платьями и костюмами в портпледах. В три занять свои места в аэроэкспрессе «Павелецкий вокзал — аэропорт Домодедово», молниеносно пройти регистрацию и спецконтроль, в Питере загрузиться в автобусы, прибыть на место проведения мероприятия к 19:30, а в 23:00 покинуть его тем же макаром. Как Золушки. Понятно, что недовольных хватало. Особенно если учесть тот факт, что, прибыв домой часа в три ночи, в среду к девяти все должны были явиться на работу.

Алена, загруженная собственными проблемами по поводу чертова «Дня риелтора Санкт-Петербурга», попыталась все же по многочисленным просьбам трудящихся втолковать шефу, что у тех, кто летит из Москвы, получается такой жуткий график, что все это приключение больше становится похоже на наказание, чем на поощрение. Генеральный вытаращил глаза и выдал Алене такую гневную тираду на тему «как же все, халявщики хреновы, обнаглели», что она моментально пожалела о том, что затронула этот вопрос. В ходе монолога выяснилось, что он лично никого не принуждает туда лететь, что денег и так уже потрачено черт знает сколько (можно подумать, Алена не знала), и все для того, чтобы устроить праздник этим козлам. А если они еще хотят, чтобы им гостиницу оплатили, пусть вообще тогда катятся ко всем чертям. В результате шеф, излившись до конца, сменил гнев на милость и сообщил, что не будет устраивать проверок на тему присутствия персонала на рабочих местах в среду утром. Но это — не официально, и говорить никому не стоит! Алена выдохнула с облегчением, сказала «Спасибо!» и выскользнула из его кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

— Чего он так разошелся? — участливо спросила Света, кивнув в сторону кабинета своего начальника.

— А-а-а! — Алена только устало махнула рукой. — Ты-то в Питер летишь?

— Вот ты спросила! — теперь Светка ни с того ни с сего завелась. — Если он летит, значит — придется, если — нет, значит — нет!

— Ладно-ладно. — Алена поспешно направилась к выходу. — Ты, главное, нервы побереги!

— Побережешь их тут! — Света тяжело вздохнула и уткнулась в монитор.

До аэропорта Алена добралась только к восьми часам. Раньше шести часов, как ни старалась, не могла себя заставить вылезти из постели. Регистрация подходила к концу. Она быстро добралась до нужной стойки, получила место в конце салона и побежала на спецконтроль.

В Питере самолет приземлился на десять минут раньше расчетного времени прибытия — пустячок, а приятно. И хотя полет занял всего-то час времени, Алена даже успела отдохнуть — за последнюю неделю ее мобильный редко умолкал дольше, чем на две минуты. А тут — целый час полной тишины, хороший завтрак, свежая пресса и милые улыбки бортпроводников. Что еще нужно измотанному до смерти человеку для полного счастья? Разве что отсутствие мрачных мыслей. Но это уже была для Алены непозволительная роскошь.

День оказался похож на фейерверк из разноцветных, блестящих до рези в глазах и совершенно бесполезных кружочков конфетти. Звонки, уточнения, нагоняи, нервотрепка. Интерьер, концертная программа, меню — все требовало финальной проверки и последних исправлений. К шести Алена превратилась в жалкое подобие силиконового манекена, из которого выкачали воздух. Выглядело это и вправду ужасно. Случайно взглянув на себя в зеркало, Алена поняла, что с нее на сегодня хватит. И, наорав напоследок на своих помощников, которым и предстояло в последние тридцать минут ликвидировать все замеченные недостатки, отправилась в подсобное помещение, подхватив свой портплед. Она сосредоточенно пила обжигающий чай из чьей-то облупившейся по краю кружки и отчаянно мерзла. Потом собралась-таки с духом и скинула удобный свитер и шерстяные брюки, облачившись в тонкий нарядный костюм. Февральский холод плохо отапливаемой грязной комнатенки пронизывал до костей. Теперь еще предстояло трясущимися руками нанести на лицо нечто похожее на праздничный макияж, чтобы на собственной физиономии запечатлеть торжественность момента. Алена, бормоча все возможные проклятия, полезла в сумку за внушительных размеров косметичкой. В этот момент запел до смерти надоевшей за последнюю неделю мелодией телефон. Алена успела с неудовольствием подумать, что нужно будет ее сменить, и, не взглянув на дисплей, нажала кнопку.

— Алена?

— Я! — Голос ее, мягко говоря, звучал недружелюбно.

— Здравствуй, странная моя! — почти пропел в трубку Вадим.

От неожиданности Алена даже замолчала. Раздражение как рукой сняло, на лице расплылась довольная улыбка. Она прикрыла рот рукой, словно боялась, что Вадим увидит, как непозволительно радуется она его звонку.

— Ты где? — спросила она так сурово, как только могла.

— Здесь. А ты уже сбежала из этого дурдома? — Вадим говорил ласково. Алене даже показалось, что каким-то загадочным образом он все-таки увидел ее счастливое лицо.

— Так ты рад, что я всех вас тут бросила на произвол судьбы? — Она хитро прищурилось.

— Естественно! Для нас главное что? Чтобы ты была довольна!

— Спасибо! — Получилось даже слишком трогательно. — Подожди, а шеф-то прилетел? — спохватилась она.

— Нет! — радостно сообщил Вадим. — Парадом командовать буду я! Официальной частью. А потом я заберу тебя отсюда, и попробуй только возрази!

— Не буду, — устало согласилась Алена.

— Что «не буду»? — делано возмутился Вадим.

— Воз-ра-жать! — И она отключилась. Странно, но от разговора ей стало тепло, и руки больше не тряслись. Зато они вполне уверенно приступили к работе над серым и измученным нервотрепками последней недели лицом.

Вечер начался вполне сносно. Не так гладко и четко, как хотелось бы начальнику протокольного отдела, но народ, выпив по маленькой уже во время вступительного слова от имени генерального, расслабился на удивление быстро и ляпов не замечал. А к моменту окончания концерта никому уже просто не было дела до пресловутой культурной программы. Зато Алену колотило и бросало в холодный пот от путаницы в концерте. Перед самым началом выяснилось, что один из исполнителей не приедет. По какой причине — некогда было выяснять, и пришлось менять последовательность выступлений. Началась такая кутерьма, что сам черт ногу сломит. Но больше остальных потрепал нервы цыганский хор, который, забравшись на сцену, ни под каким предлогом не желал ее покидать. Алена убежала за кулисы, строила им оттуда страшные рожи, махала руками, но «цыгане» не сдавались. Решив в сердцах, что эти скоморохи, уже просто затерроризировавшие гостей своим пением, не получат от компании ни копейки, Алена выловила в толпе главу питерского филиала, который протежировал чертов коллектив, и велела ему любым способом гнать артистов из зала взашей. Глава с перепугу сориентировался довольно быстро — схватил бутылку водки и ринулся за кулисы. Как мог, жестами, потрясая в воздухе бутылкой, он добился понимания одной элементарной фразы «ребята, пора бы выпить!». Она-то и положила конец мытарствам зрителей и мучениям Алены. Справедливости ради нужно отметить, что и играли и пели ребята вполне неплохо, но выслушать пятнадцать песен подряд неподготовленная публика была не в состоянии, и гости потянулись из зала на воздух «покурить», понося на чем свет стоит тупоголовых организаторов концерта.

Единственным из выступающих, кто ничего не напутал и никого не подвел в тот вечер, оказался Вадим. Он четко отработал программу в части вручений, поздравлений и приглашений выступить с речами, а потом сел за свой стол и стал кидать на буйно празднующих такие взгляды, что они шарахались от него в разные стороны. Каждые десять минут он отрывался от своего архиважного занятия, чтобы послать даме сердца очередное сообщение «мы идем?» и получить в ответ «подожди!». Алена, несмотря на то, что концерт подходил к концу и исправить уже все равно ничего было нельзя, металась по залу с намертво прилипшим к ней озабоченным выражением лица. В конце концов эта канитель надоела Вадиму настолько, что он демонстративно встал со своего почетного места, нашел среди праздно болтающейся публики суетливую Алену и, схватив ее за руку, потащил за собой. Кучка перешептывающихся за их спиной сотрудников компании, наблюдавших эту сцену, моментально разделилась на два лагеря. Одни полагали, что он утащил ее с намерением «выпороть» за проколы мероприятия, другие весьма справедливо полагали, что всех этих глупых недочетов в концертной программе он и не заметил. А уводит с не менее серьезным намерением, но совсем иного толка.

Алена была вне себя от ярости. Она затылком чувствовала насмешливые взгляды коллег и ненавидела Вадима за наглость. Не могло быть и капли сомнения в том, что назавтра компания начнет бурно обсуждать их неуставные отношения, которые до сих пор удавалось благополучно скрывать. И — будьте покойны — все шишки моментально посыплются на нее. Она так и слышала, как с циничной усмешкой люди будут говорить: «А-а-а, теперь понятно, как она четыре года назад стала начальником отдела», «Ну, Алене Владимировне у нас же все можно», «Да, известно, как в нашей компании делается карьера».

И какое значение будет иметь то, что Вадим пришел в контору на пять лет позже, чем Алена, и никакого участия в ее назначении не принимал? Никто и не вспомнит об этом! К черту полетит активная рабочая атмосфера в протокольном отделе. Хочешь не хочешь, а подсознательно каждый из подчиненных посмотрит на нее украдкой и представит, как они с Вадимом делают ЭТО. Алену просто распирало изнутри.

Она с трудом сдерживалась, чтобы не наорать на Вадима там же — в концертном зале. Но зато, когда они вышли на улицу, Алена разразилась такой гневной тирадой, что Вадим от удивления широко раскрыл глаза. Он и не подозревал, что его дама способна держать в голове, а главное — воспроизводить на свет такое количество ругательств. А потом Алена резко замолчала — сама по себе — так же, как и начала. И из глаз ее брызнули жгучие, невероятно горячие слезы. Это было еще более странно. Раньше Вадиму ни разу не приходилось видеть, как она плачет. Он прижал ее голову к себе и стал укачивать, словно ребенка.

— Что ты наделал? — спросила Алена устало, совершенно не надеясь на ответ. Они уже сидели в ночном баре на Невском, куда их доставило сонное такси, и пили джин с тоником. Опьянела Алена невероятно быстро — после первых же глотков: совершенно вылетело из головы, что она не ела ничего с момента завтрака в самолете. Но она намеренно не остановилась и приканчивала уже пятую порцию.

— Ты о чем? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Обо всем! — огрызнулась Алена. Смертельно не хотелось ничего объяснять. — О том, откуда ты взялся на мою голову, о том, что мы не успели на самолет, о том, как ты себя повел.

— Взялся, потому что по-другому не смог, — Вадим, понимая, что сознание Алены уже помутилось от выпитого, старался говорить как можно проще. — Успевать на самолет я и не планировал — у нас заказан отель и билеты на утро. Повел себя так — извини, не смог удержаться. Ты же знаешь, ошибочно считаю тебя своей, и никто ничего не может с этим сделать.

— Почему ошибочно? — Алена, не в состоянии уловить смысл всего сказанного, уцепилась за одно-единственное слово.

— По ряду причин. — Вадим пристально смотрел в ее блуждающие глаза.

— Так, значит, мы никогда не будем по-настоящему вместе? — спросила она.

— Мы и есть по-настоящему вместе, — Вадим устало пожал плечами. — Нужно только уметь радоваться жизни в тех проявлениях, в которых она дарит нам эту возможность.

— А-а-а, — Алена вяло отмахнулась, — начитался Ремарка. Я тоже его люблю, но это не значит, что в жизни все так же, как в книгах.

— Да не читал я Ремарка! — Вадим взял лицо Алены в свои ладони, пытаясь сделать так, чтобы она сфокусировала на нем взгляд. Бесполезно. — Просто других вариантов прожить жизнь по-человечески — нет.

— Есть! — Алена, наконец, посмотрела ему в глаза. — По-человечески как раз есть: либо все, либо ничего. Давай купим тот дом, — выдала она безо всякого перехода.

— Алена, — Вадим посмотрел на нее грустно, — какой еще дом?

— Тот, помнишь? Под снегом, — она мечтательно заулыбалась. — А когда дети вырастут, будем там жить вдвоем.

Вадим убрал ладони с ее лица и отвернулся к сияющему ночными огнями окну. Желтые пятна фонарей расплывались через стекло, и улица выглядела в этом размытом свете необычайно красивой. Продолжать разговор было бессмысленно — вряд ли Алена понимала сейчас, что она говорит. С другой стороны, только в таком состоянии от нее и можно было добиться того, что она на самом деле думает.

— Я не понимаю, о чем ты, — пожаловался Вадим. — Расскажи.

— Господи! — Алена недовольно поморщилась и тяжело вздохнула. — Мы с тобой видели — дом около леса, в огромной снежной шапке. Там еще дымок из печки шел. Ты сказал — картошку в мундире варят.

— Ясно, — Вадим улыбнулся, вспоминая, как они стояли на заснеженной тропинке и любовались лесом и маленькой деревенькой. — А ты его найдешь? Мы ж издалека видели, даже названия деревни не знаем.

— Найду! — Алена уверенно кивнула. — Он там один такой был, заваленный снегом.

— Бог ты мой, — Вадим печально улыбнулся, — ну ты как ребенок! Весна же скоро! Снег-то растает.

Алена взглянула на него сердито, укоризненно покачала головой и стала не моргая смотреть в окно. В помутненном сознании навязчивой мелодией звучала песня Чистякова, и почему-то страшно хотелось плакать. Особенно когда бродящие вразброс и по кругу слова находили фразу «человеку бедному мозг больной свело». После этого голова практически отключилась. Она запомнила только то, что ей было невероятно мерзко — мутило от выпитого и еще от проклятой, вездесущей тоски. Как они добирались до отеля, что она говорила Вадиму, — все это осталось для нее загадкой. Выспаться по-человечески тоже не удалось: на восемь было заказано такси в аэропорт. Оба злые, уставшие и разбитые, они наскоро привели себя в порядок, оделись и вышли под серое питерское небо.

Понемногу приходить в себя Алена начала, только когда самолет плавно оторвался от земли. Вообще, взлеты и посадки действовали на нее неоднозначно: с одной стороны, ей безумно нравились связанные с ними ощущения, с другой — мысли обострялись, в голове крутились обрывки фраз, словно вырванные из какого-нибудь религиозно-философского трактата: «Все вокруг — мелочно, глупо, бессмысленно. Значение имеет только сама жизнь. Судьба человека не зависит от усилий индивидуума, она продиктована свыше». Такое временное понимание устройства мира Алену раздражало, хотя и приводило к моментному умиротворению и покою. Теперь она, охваченная этим новым состоянием, украдкой взглянула на Вадима: за все утро они не сказали друг другу и двух десятков слов. Вадим был явно чем-то крайне недоволен.

— Ты злишься? — Она робко положила свою ладонь ему на колено. Хотелось утешить. — Не надо. Если я чем-то обидела тебя, то неосознанно. Прости.

— Если бы сознательно, на месте бы тебя за такие выходки прибил! — Вывести Вадима из себя было непросто. Но уж если такое случалось, безопаснее всего было спрятаться куда-нибудь на другой край света. Замкнутое пространство салона самолета таких возможностей не предоставляло.

— Вадим, прости меня ради бога, я не специально. Я даже не знаю, о чем ты говоришь! — Алена изо всех сил старалась изобразить невинное выражение и раскаяние на лице. Было это не просто, хотя бы потому, что она действительно не имела ни малейшего понятия, о чем идет речь.

— И не узнаешь! — Вадим повернулся к ней. — Такого унижения мне испытывать еще не приходилось — это ж надо было настолько расчетливо и цинично меня послать!

— Я — тебя?! — Алена искренне удивилась и даже испугалась. — Я и представить себе такого не могу!

— Зато я теперь могу — и в полной мере! — Он отвел глаза и посмотрел куда-то вверх. — Знаешь что?

— Что? — Алена внутренне напряглась, предчувствуя ответный удар.

— Мы с тобой не то что два года, мы с тобой и двух недель не протянем один на один. Поубиваем друг друга. Господи, и откуда ты взялась на мою голову?!

Алена молчала. Не то чтобы были сожаление или обида — нет. Этих чувств она себе в жизни давно не позволяла. Но досада оказалась страшной, невообразимой. Смутно, сквозь туман, она вспомнила, что решила вчера по пьяной лавочке в жизни больше не подпускать к себе Вадима, если только он не найдет выхода из ситуации и не женится на ней. Не назовет ее единственной женщиной в своей жизни. Видимо, всю ночь она со свойственным ей темпераментом занималась тем, что оберегала от Вадима свою честь. Алена покраснела, представив, что именно она могла ему ради такого дела наговорить.

Черт возьми! Ну как же, как она могла так беспомощно, до слез, до боли в груди, влюбиться? Почему позволила чувствам втянуть себя в этот бушующий водоворот, из которого не выбраться, не выплыть? Знала ведь, что хрупкое равновесие в ее жизни, какая-никакая гармония только потому и существуют, что нет никаких чувств. Капли было достаточно, чтобы развалилась эта шаткая конструкция — ее семья. А тут подставили под удар целого моря, жадного, бушующего, клокочущего моря непрошеной любви. Алена тихо всхлипнула. Теперь этот бурный поток, играючи, разрушил всю ее жизнь. Семью, работу, душевный покой. Без высшей цели, без смысла — только для того, чтобы насытить свою бестолковую страсть к разрушению. А Вадим даже не понял того, что сам же натворил! Его волновало мифическое неумение Алены получать удовольствие от жизни. Предаваться телесному пиру во время духовной чумы. И он — тот, кто разнес жизнь ее в щепки, — еще и испытывал унижение за справедливый отказ!

— Я поняла, — Алена говорила почти по слогам.

— Поняла — что?! — Вадим резко схватил ее за руку. — Что я не могу, несмотря на это, отказаться от тебя? Не в состоянии спокойно жить, зная, что ты живешь где-то рядом. Даже если это самое «рядом» — просто один и тот же мир.

— Не выдумывай, — Алена горько усмехнулась. — И отпусти меня. Больно.

На работу они поехали сразу из аэропорта. Алена все время хотела сказать Вадиму что-то очень важное, но так и не смогла понять, что именно. Они вместе вышли из лифта на своем этаже и разошлись в разные стороны по длинному узкому коридору.

В пятницу Вадим улетал в командировку на целых две недели. Они трогательно попрощались, наговорили друг другу море приятных и нежных слов. Вадим уехал, а Алена сидела за своим рабочим столом, то и дело нервно поглядывая на часы. Ровно в 15:00 — время вылета его самолета — она взяла чистый лист бумаги, ручку и написала заявление об уходе. Вышло не с первого раза — слишком отвыкли пальцы выводить рукописный текст, — буквы получались кривыми и непонятными. Пришлось переписать.

К шефу на этот раз она попала на удивление быстро, даже не успела толком продумать, что же говорить. Сидела и мямлила что-то малопонятное. Генеральный внимательно посмотрел ей в глаза, молча взял заявление из рук и подписал. Либо слухи о них с Вадимом до него уже дошли, либо какой-нибудь «благодетель» доложил о бардаке с концертной программой пресловутого «Дня риелтора Санкт-Петербурга». Что ж, оно и к лучшему. Меньше глупых вопросов и меньше никчемных слов. Предстояло отработать, как положено, две недели, чтобы передать дела, и — все. Прощай набивший за десять лет оскомину рынок недвижимости! Ну их к чертовой бабушке, этих риелторов, которых интересуют только собственные непомерные амбиции да рост цены за квадратный метр.

Алена вернулась на свое рабочее место и стала собираться. Письменный стол за четыре года доверху наполнился кучей ненужных вещей, оброс какими-то безделушками, бумагами, книгами. Она тщательно перебрала каждый ящик до последнего — не хотелось случайно оставить преемнику что-нибудь из личных вещей. То же самое предстояло сделать и с памятью компьютера, и с записной книгой корпоративного мобильного телефона.

Две недели прошли спокойно. Алене даже казалось моментами, что для всех она уже умерла: никто не звонил, не приставал с вопросами, не давал никаких заданий. Даже удивительно, насколько быстро распространяется по компании информация, когда не нужно, — о своем уходе она никому, кроме генерального, не говорила. Боялась, что раньше времени узнает Вадим. А может, это было вполне законное затишье после сумасшедшего по форме и содержанию празднования «Дня риелтора Санкт-Петербурга».

В последнюю пятницу Алена заполнила обходной лист, подписала кучу бумаг по передаче «основных средств», ласково проинструктировала вновь принятую начальницу протокольного отдела, вытащила из своего аппарата служебную SIM-карту и отнесла ее связисту. Все. Теперь телефон, до сих пор изредка сотрясаемый нежными сообщениями от Вадима, окончательно замолчал. Алена оделась, посмотрела на офисную комнату в последний раз, попрощалась со своими ребятами и ушла, не дождавшись пресловутых шести часов вечера. Какая, к черту, теперь разница?

С мужем она поговорила в тот же вечер. Не было сил больше ерничать, извиваться и врать — она просто рассказала ему все, как есть. Знала, что причиняет боль, но не могла остановиться. Сергей выслушал ее от начала до конца, причем на удивление спокойно. Без крика, без истерик. Сказал, что сам не собирается подавать на развод. Если Алене очень хочется — пусть она попробует это сделать, но он развода не даст. Нечего дурью маяться — нужно взять себя в руки, все забыть и спокойно воспитывать ребенка. А со временем и другая работа найдется, не хуже прежней. Алена, коротко кивнув, согласилась.

А ночью ни с того ни с сего ей стало плохо. Температура вдруг поднялась, все тело лихорадило и ломило. Голова раскалывалась так, что слезы сами наворачивались на глаза. Алена металась и стонала, комкая под собой супружескую постель. Сережа молча поднялся, принес ей мокрое полотенце на лоб и таблетку парацетамола. К утру Алена уснула. Сквозь тяжелый сон она все время думала о сыне и боялась, как бы Артем от нее не заразился и не заболел. Но потом в голове проскользнула вызванная лихорадочным бредом мысль о том, что дети расплачиваются болезнью за грехи своих родителей, а если раскаяться, то они и не будут болеть. Алена, успокоенная, погрузилась в бессознательное забытье.

В постели она провалялась целых десять дней — состояние было таким мерзким, что хотелось покончить с собой, чтобы прекратить, наконец, эту страшную пытку. Все время ее тошнило, кидало то в жар, то в холод, жалобной болью стонали все косточки и суставы. Врач сказал, что такой в этом году по Москве бродит мерзкий вирус, да еще и куча осложнений в виде гайморитов, синуситов и прочей малоприятной чепухи. Поэтому нужно обязательно долечиться до конца и раньше времени из кровати не вставать. Алена и не вставала — не было сил. Она то и дело проваливалась в тяжелый и влажный от жаркого пота сон. И снилось ей всегда одно и то же: крохотный дом под снегом, в котором у окна сидят двое — Кошка и человек с лицом Вадима. А по стеклу стучит крупными серыми каплями дождь. И Кошка знает, что дождь — это вовсе не дождь, а снег, который тает и стекает с крыши. И почему-то его было невыразимо жаль.

Ссылка для верных жен

Глава I

Все началось с того самого дня, когда Дмитрий Львович захотел купить дом на Кипре.

Елизавета Андреевна была против этой затеи. Ее более чем устраивала их «дача» в Подмосковье — огромный особняк в тысячу квадратных метров. С зимним садом, баней, бассейном, спортзалом. Она бы вообще никуда оттуда не выбиралась — ни зимой, ни летом, — если бы не привычка самой возить дочек в школу, в Москву. В поселке про нее часто сплетничали, называли за глаза «барышней-крестьянкой» и крутили пальцем у виска. А все из-за того, что Елизавета Андреевна никак не могла переложить заботы, связанные с детьми, на прислугу. В школу дочек возила сама, готовила им иногда что-нибудь вкусненькое, уроки проверяла. Казалось бы, какие проблемы — водитель везет, охранник охраняет, кухарка готовит, няня с уроками помогает. Можно спокойно заниматься своими личными делами. Салоны, процедуры, покупки. Когда у тебя ТАКОЙ муж, хочешь не хочешь, а нужно соответствовать. Жена просто обязана транслировать в мир благосостояние семьи, подчеркивая гениальность и исключительность мужчины. Быть эталоном красоты, ухоженности и первичным признаком богатства.

Лиза об этом не задумывалась. Для своих тридцати девяти, не прилагая принятых в ее кругу усилий, выглядела она хорошо. Все ее мысли были о детях. Боялась не заметить, как они вырастут, как станут самостоятельными. Любила до умопомрачения и каждый день просыпалась и засыпала с мыслями о своих прекрасных, разумных, талантливых и невероятно красивых дочерях.

Как бы то ни было, но на покупке дома Дмитрий Львович настоял. Детям полезно море. Воздух там замечательный — не в пример Москве. Страна цивилизованная, да и коттеджик подходящий он уже нашел. Прямо на берегу. Километрах в десяти — не больше — от замечательного спокойного и уютного города Пафос. Можно будет на лето переезжать туда и целых три месяца наслаждаться всеми прелестями курортной жизни: солнцем, морем, прогулками. Отдыхать, ездить в горы — поближе к живительному воздуху расположившихся в вышине сосновых лесов — и путешествовать по кипрским городам. Елизавета Андреевна выслушала все аргументы, задумчиво покивала, тогда как мысли ее были далеко, и махнула на мужа рукой: «хочешь — покупай». Так они и стали счастливыми обладателями ценного объекта недвижимости на Кипре.

Первое лето в новом доме прошло неплохо. Как только занятия в школе закончились, Лиза упаковала чемоданы, собрала детей, мужа, и они все вместе полетели на Кипр. Домик Елизавете Андреевне понравился — не такой большой и не такой помпезный, как в Москве, но вполне милый и даже просторный. Планировка удобная — столовая, гостиная и спальня на первом этаже, плюс три спальни — на втором. Обставлен без особой роскоши, но со вкусом — Дмитрий Львович специально какого-то местного дизайнера нанимал. Так что Лиза осталась довольна, а дети — те так были просто счастливы. Чего ж еще желать?

Дима помог им устроиться на новой «даче», организовал аренду машины на три месяца, а в понедельник улетел в Москву. Работа. Ничего не поделаешь. Елизавета Андреевна прекрасно это понимала и страшно жалела мужа. Как ему, бедному, было тяжело справляться с разросшейся до невероятных размеров компанией. Двадцать тысяч сотрудников — это вам не шутка. А ведь когда-то все начиналось с четверых вдохновленных собственной идеей юнцов и небольшой комнатки — одной на всех — в старом, переоборудованном под офисы, доме на «Коломенской». Как же все изменилось за тринадцать лет! Партнеры Димы уже давно отошли от дел и жили за границей на положенные им по акциям баснословные проценты. Только Дмитрий Львович никак не мог успокоиться и бросить свое детище на произвол судьбы. Не вырос еще тот человек, которому он передоверил бы компанию. Вот и тянул как вол, в одиночку, ставший непосильным груз.

После отъезда Димы Лиза неожиданно заболела. То ли акклиматизация проходила сложно, то ли солнечный удар умудрилась получить с непривычки, то ли вирус какой-то пристал. Елизавета Андреевна пролежала в постели целую неделю — температура держалась под тридцать девять, постоянно накатывала противная тошнота, страшно кружилась голова, и совершенно не было сил. Хорошо, девочки уже большие — могли сами о себе позаботиться. А с хозяйством в доме управлялась нанятая Дмитрием Львовичем домработница.

За мамой девочки ухаживали сами. Приносили в спальню обед — правда, есть Лиза почти не могла, следили за тем, чтобы она вовремя принимала лекарства, и постоянно меняли влажное полотенце на ее разгоряченном болезнью лбу. Лиза лежала и сквозь туманные мысли ни о чем и полубредовые сновидения удивлялась тому, какими взрослыми стали ее дети, — казалось, вчера только были совсем крохами и не слезали с маминых колен. А теперь — Машке шестнадцать, Саше десять. И куда только время так спешит?

Наконец, Лизе стало немного лучше. Сначала появились силы на то, чтобы читать книги, — благо притащила из Москвы целый чемодан, потом на то, чтобы есть. В результате она встала и начала по чуть-чуть гулять. Сначала на улицу выходила только по вечерам — боялась жары, но постепенно осмелела.

Жизнь на Кипре была совершенно другой. Не такой, как в Москве. Да и понятно — все определялось климатом острова и размеренным течением времени в условиях тотального безделья. С самого утра стояла невозможная жара — поэтому Лиза старалась вставать пораньше, пока еще можно выкупаться и позагорать, не боясь получить тепловой удар или солнечный ожог. Но возвращаться с пляжа под палящим солнцем было уже тяжело — жарило вовсю. Вообще-то, от дома до моря было метров триста, не больше. Но берег вокруг Пафоса в основном каменистый — ни песочка, ни галечки — только отполированные водой разных форм и размеров каменные глыбы. Приходилось пользоваться пляжем расположившегося неподалеку отеля. Там, как могли, приспособили берег для купаний. Огородили каменным пирсом небольшой закуток, чтобы волны не зашибли купальщиков ненароком, засыпали пляж мелкими белыми-белыми камушками — то ли мраморной крошкой, то ли чем-то похожим — и построили деревянный помост. Зайти в воду можно было только с него. Все остальные поверхности были твердыми, мокрыми и, соответственно, скользкими. Так и голову проломить недолго. Днем Лиза всегда оставалась дома. Даже запретила помощнице по хозяйству готовить, чтобы было чем себя занять.

Время на Кипре непривычно для Лизы остановилось, дни стали похожи один на другой, как две капли воды. Разнообразие вносили только приезды мужа по выходным. Дмитрий Львович был неутомим — вытаскивал семью на экскурсии: то на древние мозаики в Пафосе посмотреть, то к знаменитой купальне Афродиты, где она вышла на свет из морской пены, то в аквапарк в Лимасоле, то в монастырь Киккос, то в Никосию, то куда-то еще. Было весело, а Дима выглядел совершенно счастливым и даже, казалось, помолодел. Лиза радовалась, глядя на мужа. Судя по всему, морской воздух и активный отдых действовали на него благотворно. Раньше он никогда не любил загорать, а теперь вот пристрастился. И с удовольствием разглядывал по вечерам в зеркале свое отражение бронзового цвета. В воскресенье вечером он, к невозможному сожалению всех членов семьи, возвращался в Москву. Девушки оставались одни. Самостоятельно по острову они пока не ездили — Лиза не сразу привыкла к особенностям левостороннего движения на дорогах и водила с опаской. Максимум — до супермаркета в Пафосе, за продуктами. Поэтому без папы становилось скучно и даже тоскливо.

Поначалу они с девочками часто выбирались в разные кафе, чтобы поужинать или пообедать. Но это дело надоело Лизе очень быстро — греческая кухня на Кипре разнообразием не отличалась. Салат, гриль, шашлык или прославленное кипрское мезе — вот и все изыски. Мезе можно было попробовать, честно говоря, от силы пару раз. И больше не хотелось — даже с условием того, что смена блюд в рамках этого самого мезе происходила раз по восемь. Все было специфическим, довольно непривычным для русского человека, а главное — не всегда можно было без добросовестных объяснений официанта разобрать, что из чего состоит. Какие-то тефтельки из фарша, обильно сдобренного непонятной, мелко нашинкованной травой, что-то вроде долмы — мелких голубцов, завернутых в виноградные листья, неясного происхождения запеканки, опять же с травой, и бесчисленное множество довольно острых соусов и паст ядовитых расцветок. От всего этого желудок начинал сдавать — ощущались тяжесть и тупая боль наверху, между ребер. Поэтому Лиза эксперименты прекратила. Покупала продукты и готовила сама. Только и в этом случае не все было так просто, как хотелось. Например, найти банальную свеклу, чтобы сварить борщ, было практически невозможно. Сколько Лиза ни пыталась, никто из продавцов даже не понимал, о чем она говорит и чего, в конце концов, хочет от них настырная и эксцентричная мадам.

Но если не обращать внимания на мелкие проблемы в части гастрономии, Кипр был местом практически идеальным. Бурная растительность и экзотические пальмы щедро украшали территории бесчисленных отелей, по дорожкам которых можно было бродить сколько душе угодно: никто не запрещал. Неподалеку от дома стояла замечательная живописная церквушка Святого Георгия. Там то и дело происходили какие-нибудь торжественные события — то венчания, то свадьбы, то крещения, то похороны. И при желании всегда было на что поглазеть: церемонии, все как одна, были богатые и очень людные. Сегодня женилась состоятельная русская пара, завтра семья армян приносила крестить ребенка, послезавтра венчалась дочка какого-то местного олигарха с выбранным для нее папашей женихом. И так без конца. Постепенно Лиза разобралась с вождением, и они чуть ли не каждый день стали ездить в горы. Бродили по сосновым лесам, наслаждались их ароматным воздухом, щедро даруемой тенью и покоем.

Водить машину на Кипре было сложно только на первый взгляд. На самом же деле после московских дорог езда здесь оказалась раем. Водители все как один были вежливы и внимательны. Правила соблюдались неукоснительно. Никто не пролезал вперед по встречной, никто не давил в бешенстве на клаксон. А уж к арендованным машинам аборигены относились так снисходительно и почтительно одновременно, что Лиза поначалу даже смущалась. Но потом привыкла и только благодарно улыбалась в ответ. Дороги были ровные, с четкой разметкой — никаких колдобин или ям, никаких «лежачих полицейских». Только маркировка на асфальте, призывающая сбросить скорость. И все послушно тормозили.

Но главной приятностью, разумеется, было море. Огромное, переменчивое. То бурное и кричащее, то шепчущее и спокойное. Лиза облюбовала себе местечко на камне около самой воды и после заката часами сидела на берегу, обдаваемая солеными брызгами и вдыхая живительный аромат. Сашка, наигравшись и набегавшись за день с новыми подругами, уходила спать. Маша отправлялась с появившимся у нее курортным бой-френдом — сыном председателя правления известного в России банка — в близлежащий паб. Лизу удивляло то, что на Кипре так много русских детей. Расспрашивая своих общительных дочурок, она выяснила, что практически все дома у моря заселены семьями из Москвы. А англичане, которые исторически считают остров чуть ли не собственностью Соединенного Королевства и переезжают сюда жить на пенсию, селятся по большей части в горных поселках, мешаясь с коренным населением.

Несмотря на обилие русских соседей, заводить новые знакомства Лиза не собиралась. Она и в Москве-то не часто приглашала и принимала гостей — как-то все времени не хватало. А если и была возможность, она чаще всего находила отговорки. Приятней было провести вечер дома, в тишине, почитать книгу. А не тратить время на бессмысленную женскую болтовню, изобилующую рассуждениями на предмет одежды, косметики, салонов Haute Couture. Это все было скучно и неизменно навевало на Лизу зевоту. Но дома в Москве по вечерам было уютно и хорошо, а здесь, на Кипре, почему-то становилось грустно. Иногда вместе с темнотой накатывала такая жуткая тоска, что белый свет становился не мил.

Лиза сидела на берегу и всматривалась в потемневшую воду. Вокруг бродили влюбленные парочки, слышались приглушенные голоса, восторженные вздохи, и сам воздух наполнялся возбуждением курортной жизни. А Лиза была одна. В доме ждала пустая постель — не к кому прижаться, некого обнять, некого приласкать. А так хотелось, что просто голова кругом шла. Лиза с нетерпением, как манны небесной, ждала каждого приезда мужа. Но он, привыкший к их «раз — максимум два в месяц», словно и не замечал состояния жены: ее пылких взглядов, умоляющих прикосновений, неизбывной тоски в глубине голубых глаз. Он носился по пляжу как мальчишка, играл с дочками в мяч, не вылезал из воды, возил семью по разным историческим местам, а вечером падал в постель, усталый и довольный, чтобы моментально заснуть. Лиза лежала с открытыми глазами до самого утра. Но сама напроситься не смела. В воскресенье Дима, отдохнувший и посвежевший, уезжал. Лиза оставалась, мрачная и раздраженная. Чтобы с надеждой ждать его следующего приезда.

Наконец лето подошло к концу. Лиза, страшно соскучившись по Москве и устав от Кипра, с радостью упаковала чемоданы и повезла дочек домой. Испытание Кипром, слава богу, осталось позади. Вернулась нормальная, полная забот и мелких радостей, семейная жизнь. Родной дом, где все было продумано и обставлено не каким-то дизайнером, а ею самой, привычный распорядок дня, украшенный кучей крупных и мелких дел. За день даже не хватало времени, чтобы все успеть, хотя Лиза крутилась как белка в колесе — школа, поликлиники, занятия Маши с репетиторами, спорт, уроки, покупки и возвращение опустевшему дому уюта и сверкающей чистоты. Засыпала она уставшая, но с сознанием того, что день прожит не зря.

Все шло, как и прежде, хорошо. Лиза блаженствовала. После Кипра она получала удовольствие от всего, что окружало ее в родном доме, в родном городе. И даже думала о том, что лето на Кипре прошло не зря — благодаря трем месяцам вдали от дома теперь, в сравнении, она чувствовала себя самым счастливым человеком. Длилось это чудное состояние до тех пор, пока Дмитрий Львович все не испортил одним своим словом.

Вообще-то, давным-давно, сразу после рождения Маши было решено, что она, окончив школу, будет поступать в МГУ. Лиза заранее обо всем договорилась — деканом факультета социологии работала ее бывшая школьная подруга, которая прекрасно знала, что, как, кому, когда и почем. Так что неожиданная идея отправить ребенка в Кембридж была не только спонтанной, но и совершенно необдуманной. Дмитрий Львович даже не посоветовался с женой — просто и однозначно поставил ее перед фактом. Елизавета Андреевна вспылила. Обычно спокойная и терпеливая, она совершенно вышла из себя. Дмитрий молча выслушал все ее излияния и заявил: «Все будет, как я сказал. Спорить бесполезно». Развернулся и вышел из супружеской спальни. Сердце Елизаветы Андреевны подступило к самому горлу. Мешало дышать и вызывало тошноту. Так уже было однажды — года три назад, — когда расторопная соседка, напросившись к ней на чай, радостно доложила, что Дмитрий Львович был замечен в казино с молодой любовницей. Сомнений не было — так они друг на друга смотрели и даже держались за руки на людях. Соседка тут же предложила услуги какой-то знакомой бабки-колдуньи, чтобы избавиться от соперницы. Но «можно и заказать эту шлюшку — дороже, зато надежней» — вдогонку предложила она. Лиза тогда расплакалась. Соседку попросила немедленно уйти и оставить свои комментарии и предложения при себе. Было такое чувство, что ее уютный семейный мир — единственная ценность, которая была у нее в этой жизни, — рушится прямо на глазах. Но Лиза тогда смогла все заново отстроить — переключилась целиком и полностью на детей. А Диму стала воспринимать как необходимую, но и неподвластную ей часть бытия. С тех пор пару раз она слышала подобные вести и от других «доброжелателей». Но не реагировала бурно. Даже не пыталась выяснить, была ли это все время одна и та же девушка или он менял их как перчатки. Ей это было по большому счету все равно.

А вот Кембридж сейчас оказался таким же страшным ударом, как и те первые дурные вести. Лиза с ужасом поняла, как сильно изменился Дима. Позади остались времена, когда они вместе принимали решения, когда муж советовался с ней, когда она помогла поставить на ноги его небольшую тогда компанию, серьезно пошатнувшуюся в девяносто восьмом. И даже продала ради поддержки предприятия доставшуюся ей от бабушки огромную трехкомнатную квартиру на Тверской. Лиза никогда не ставила ему это в укор — считала своим долгом. А вот сейчас захотелось припомнить зарвавшемуся мужу все. Лиза расплакалась, как девчонка, от жалости к себе — ее пытались разлучить с самым дорогим, с тем, что было смыслом ее жизни и надеждой на завтрашний счастливый день. Но, как это ни странно, злость на мужа вытекала из Лизы вместе со слезами. Она задумалась, решила, что Дима тоже по-своему заботится о благе дочерей. Хочет дать им лучшее. Утерла слезы и пообещала себе при случае спокойно объяснить мужу все: что МГУ не хуже — проверено временем и многими вышедшими оттуда теперь знаменитыми и достойными людьми, что нельзя лишать ребенка привычного круга общения, отсылать от дома и семьи.

Случай поговорить представился не скоро: Дмитрий Львович, словно нарочно, избегал возможности остаться с женой наедине. Возвращался поздно и сразу ложился спать, утром на скорую руку пил кофе и уезжал. Лиза ждала. В один из выходных, спустя месяц после первого упоминания о Кембридже, девочки уехали всей школой на экскурсию, а супруги волей-неволей остались дома одни. Лиза приготовила завтрак, накормила мужа, никак не демонстрируя своих намерений, и они, как в старые добрые времена, отправились прогуляться по лесу.

— Дим, — Лиза взяла мужа за руку, — ты меня еще хоть капельку любишь?

Такого подвоха от спокойного субботнего утра Дмитрий Львович не ожидал. Он внутренне напрягся и ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты спрашиваешь?

— Да так. Хочется иногда услышать от тебя приятные слова. Последнее время ты редко со мной говоришь. — Она делано-печально вздохнула. Дмитрий вряд ли догадывался о том, что она в курсе его неверности и только по привычке играет роль любящей жены. Так и нечего ему все знать. Пусть считает себя самым умным — ему это нужнее.

— Работа… — Дмитрий Львович обрадовался, что удалось уклониться от ответа. — Устаю как собака, ты же знаешь. За день так наговоришься, что язык во рту не ворочается. Иногда по семь-восемь переговоров в день — свихнуться можно. Да и от персонала покоя нет — то это у них случилось, то то. Приходится все решать.

— Дим, — Елизавета Андреевна посмотрела на мужа, — ты мне не ответил.

— Я? — От Лизы не ускользнуло то, как он отвел глаза. — На что?

— На то, любишь ли ты меня, — терпеливо, почти по слогам, повторила она.

— Ну конечно! Мы же с тобой одна семья. Вон какие дочки замечательные растут — все твоя заслуга.

— Зачем ты тогда это затеял? — Дмитрий Львович не сразу понял, о чем идет речь. Непроизвольно дернулся и на всякий случай вытащил из ладони жены свою руку.

— Что ты имеешь в виду?

— Кембридж, — Елизавета Андреевна печально усмехнулась, глядя на его испуг. А потом торопливо, не давая ему вставить даже слово, продолжала: — Это же глупо. Зачем он нужен Маше? Она и здесь прекрасно выучится и станет блестящим специалистом. Она умная девочка. Да ты на себя хоть посмотри — ни Гарвардов, ни Кембриджей не заканчивал, учился в Москве, — а такое дело в своей жизни создал! Любой мужчина твоим уму и способностям позавидует.

— Сейчас времена другие, — сухо ответил Дмитрий Львович. — Без новых технологий, методик, разработок на мировой рынок не выйдешь. А у нас учат до сих пор по старинке.

— Да ведь не это главное! МГУ дает прочное классическое образование. Это университет с мировым именем, — Елизавета Андреевна начала нервничать, но старательно сохраняла спокойствие. — Главное — научить человека мыслить, искать решения поставленных перед ним задач, получать ответы на любые вопросы. Тогда он ни в одной компании, ни на одной должности не пропадет. А все методики и новые технологии — дело наживное. Придет на работу и по профилю во всем разберется. Думающий человек, который умеет учиться, нужен везде.

— А мне в компании нужен готовый профи по финансам! И точка. В Кембридже преподают не только теоретики, но и практики с большим опытом. — Дмитрий Львович резко развернулся и направился к дому.

— Дима! Постой! — Елизавета Андреевна еле поспевала за ним. — Ты хоть Машку-то спросил? Хочет она именно в твою компанию? Ведь у человека в жизни должен быть выбор. Нельзя так вот взять и все за нее решить.

— Я — спросил. И тебе советую. А лучше бы ты сделала это до того, как мне нервы трепать. — Дмитрий скрылся за воротами.

С Машей Лиза поговорила в тот же вечер. И выяснила, что «папе нужно будет помогать», что «не всякому человеку от рождения дается шанс стать крупной фигурой в огромной корпорации», что «Кембридж — это круто» и что «именно в таких мировых учебных заведениях человек обрастает первыми деловыми связями, которые в будущем могут сыграть в жизни важную роль». Маша закончила тем, что на все университетские каникулы будет обязательно приезжать домой. Поэтому пусть мамочка не волнуется — все у них останется, как прежде. Она обняла Лизу. Чмокнула в щечку и побежала по своим делам. Лиза сидела, застыв, как изваяние. И когда только вечно отсутствующий дома отец успел внушить дочери все эти прогрессивные мысли? Почему ему так легко дается то, на что у нее, Лизы, уходит море времени и сил? Ответа на эти вопросы Лиза так и не нашла.

Она пробовала заговорить с Дмитрием на тему Кембриджа еще несколько раз. Он молчал и на все доводы, убеждения, просьбы только повторял как заведенный, что все уже решено. Лиза перестала спать по ночам. Она не могла смириться с мыслью о том, что ее драгоценного ребенка пытаются у нее отнять. Отправить куда-то далеко-далеко, в эту чертову Англию. И как же она будет разрываться на части, как научится делить время между Сашенькой в Москве и Машей в Кембридже? Лиза знала себя. Знала, что не сможет так жить: будет рваться на каждые выходные к старшей дочери и, прилетев к ней, скучать по младшей. Она совсем себя измучила беспрерывными мыслями о том, что их семья рушится, распадается и разваливается на части. Родные, любимые, но разные части. Неужели дети всегда так болезненно для родителей взрослеют? И почему так быстро? Лиза непрерывно задавала себе эти вопросы. С трудом она удерживалась от того, чтобы не «шантажировать» Машку постоянно — словами о том, как она будет без нее скучать, или жалобами на то, что неблагодарная доченька бросает мать, которая вложила в нее все силы, всю любовь. Лиза понимала — таких вещей говорить нельзя. Как бы больно ни было, а решения своего повзрослевшего ребенка нужно научиться уважать. Слишком прозрачна и тонка грань между материнской любовью и материнским эгоизмом. А последний — прямой путь испортить раз и навсегда сложившуюся дружбу. Такую радостную, приятную и такую хрупкую одновременно. Так что Машку Лиза не трогала, а вот мужу объявила войну. Сказались и злость, и обида, и прошлые его грехи.

Дмитрий Львович старательно не замечал враждебности жены. Не реагировал на обиженное молчание, не отвечал на нападки, не комментировал ее еженощные бдения и вообще старался держаться от измотанной собственными тяжелыми мыслями супруги подальше. Пока она сама в очередной раз не подходила к нему и не поднимала «кембриджский вопрос». У Лизы исчерпывался запас разумных доводов и веских аргументов — все их она уже безрезультатно испробовала на супруге. Теперь она все чаще просто зло смотрела ему в глаза и угрожала. Тем, что устроит ему веселую жизнь, тем, что он у нее еще попляшет, тем, что его привычный уклад будет разрушен так же, как ее. Дмитрий Львович не реагировал. В результате Лиза начинала кричать и впадала в самую настоящую истерику.

В один прекрасный день Дмитрий Львович заявил, что с него хватит. Проорал в ответ, что, если она не перестанет накалять обстановку и настаивать на своем, он переедет в московскую квартиру — и все. Лиза испугалась. Попыталась взять себя в руки, но получилось не очень. Слезы брызнули из широко раскрытых глаз, а плач превратился в болезненные всхлипы. Выглядело это так, словно ей не хватало воздуха, чтобы дышать. Дима в свою очередь испугался тоже. Пожалел Лизу. Обнял ее за плечи и стал утешать. Не помогало. Тогда он встал, взял телефон и набрал какой-то номер.

— Виктор? Добрый вечер, Рубцов побеспокоил. Мне нужна твоя помощь. Да нет, я в порядке — жене. Запиши, пожалуйста, к себе на прием. Нет. Это долго. Найди время в понедельник. Откажи кому-нибудь! Да. Да. Устраивает. Я сам с ней подъеду. — И повесил трубку.

Дмитрий Львович вернулся к жене. Снова положил ей руку на плечо.

— В понедельник поедем к врачу.

— Зачем? — еле-еле смогла выдавить Лиза сквозь всхлипы.

— Он замечательный психотерапевт. Лучший. Если сами не можем разобраться со своими проблемами — будем привлекать сведущих людей.

— Я не буду! — Лиза говорила как капризный ребенок, утомленный собственным долгим плачем.

— Зато буду я. — Он крепче прижал к себе жену и стал укачивать ее как маленькую.

К Виктору они поехали. Правда, присутствие Дмитрия Львовича можно было назвать в лучшем случае номинальным. Он привез Лизу в клинику, провел в кабинет, представил врачу и тут же удалился. Дела. Лиза чувствовала себя неуютно. Никогда, даже близким, не рассказывала она о своих душевных муках, о проблемах в семье. А тут на тебе — совершенно чужой человек, да еще и мужчина, да еще приставучий, как банный лист. Он измучил ее вопросами. Обо всем — о ее образе жизни, о привычках, о муже, о детях. Лиза вздохнула с облегчением, только когда все это закончилась и она вышла из клиники на свежий воздух. В глубине души она считала подобные консультации совершенно бесполезными. Никогда не доверяла чужим. Да и с какой стати раскрываться перед совершенно незнакомым человеком? Тем более что с детства внушили, что «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Не на кого в этой жизни надеяться, кроме как на себя.

Водитель Дмитрия Львовича ждал ее на крыльце.

— Елизавета Андреевна, Дмитрий Львович просил вас не уезжать домой. Он хотел бы с вами пообедать. В «ПушкинЪ», в три. Могу вас туда отвезти? — Водитель услужливо открыл дверцу, Лиза села. Дверцу машины он не закрывал — ждал ответа.

— Можешь, — устало сказала она.

Дмитрий ждал ее за столиком на втором этаже. Лиза поднялась на лифте, отыскала мужа глазами. Он встал, когда она подошла, и продолжал стоять, пока официант не помог Лизе сесть. Обед уже был заказан. Лиза с горечью отметила, что и здесь ее никто не спросил. Настроение испортилось окончательно.

Из окна, у которого они сидели, лился яркий морозный свет. Дмитрий молчал. Лиза от нечего делать теребила салфетку и рассматривала мужа, пытаясь сравнить его с тем молодым человеком, которым он был тринадцать лет тому назад. Когда Машка была маленькая. Когда он только-только открыл свое собственное дело. Дима сильно располнел за это время, волосы чуть поредели, откуда-то появилась перхоть, зато взгляд стал самоуверенным и надменным. Он смотрел на людей только в упор, не стесняясь и не боясь показаться бестактным. Во всех его движениях читалось презрение к окружающим. Он не давал себе труда разобраться, кто перед ним: официант, портье, заместитель, партнер или жена. Все были для него слишком мелки, и всех он одаривал одним и тем же сверлящим холодным взглядом.

— Ну, как? — нарушил он, наконец, молчание.

— Плохо, — в тон ему ответила Лиза.

— Что, Виктор отказался помочь?

— Да что ты. Он-то как раз полон энтузиазма. Я не хочу.

— Это неразумно. — Дмитрий, видимо, дал себе зарок изъясняться только односложными фразами. — Попробовать стоит.

— А мы можем сменить тему? — Лиза боялась выйти из себя. Все-таки общественное место.

— Можем. Но я искренне хочу, чтобы ты поправилась.

— Я здорова, — процедила Лиза сквозь зубы. Она подумала, что он специально не стал дожидаться вечера, чтобы не заводить опасных разговоров дома. Там она бы впала в истерику снова. Здесь ей придется сдержаться — он знал, как она щепетильна по части демонстрации своих эмоций на людях.

— Хорошо. Но ты переживаешь. И это сказывается не только на мне. На детях тоже.

Лиза поджала губы. Значит, вот как. Неприкрытый шантаж.

— Дети не знают.

— Лизонька, — Дима, наконец, сменил застывшее выражение надменных глаз на что-то более человеческое, — ты зря так думаешь. Они все видят. Спрашивают меня, «что случилось с мамой». И что мне им сказать? Я же и сам не пойму, что конкретно произошло. Наша дочь сделала выбор. Я считаю его правильным. Вот и все.

— Это не Машка! — прошипела Лиза. — Это все ты! Ты ей внушил. Если тебя так тяготит присутствие в доме взрослой дочери, то мне оно жизненно необходимо!

— Не говори ерунды. — Дмитрий оставался спокоен. — Я люблю ее не меньше, чем ты. А в тебе говорит материнский эгоизм. — Лиза всхлипнула, припоминая собственные мысли в этом ключе. — Опасная штука, между прочим. «Я растила, я воспитывала, а она теперь меня бросает». Так нельзя! Нужно уметь принять все как есть. Даже если нам это кажется неправильным.

— Слишком много всего я принимаю «как есть»! — снова прошипела Лиза. — Если бы Машка сама придумала! Так ведь нет. Ты! Ты навязал. У Машки и в мыслях не было такого.

— Дорогая, не так-то просто разобраться в мыслях другого человека, — назидательно произнес Дмитрий Львович. Лиза едва сдерживалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. Он продолжал: — Неважно, насколько близок тебе человек, — чужая душа потемки.

— Это уж точно! — бросила Лиза. — Мы семнадцать лет муж и жена, а я, оказывается, совсем тебя не знаю!

— Семнадцать с половиной, — поправил Дима. — Кстати, ты наверняка не помнишь. Но у нас с тобой сегодня юбилей — двадцать лет назад, в этот самый день, ты впервые разрешила мне себя поцеловать.

Лиза от неожиданности даже замолчала. Не может быть, чтобы циничный и всегда расчетливый Дима помнил такие вещи. Может, соврал? Она автоматически переключилась с мыслей о Кембридже на воспоминания. Видимо, этого супруг и добивался.

Лиза была уверена, что тогда была зима, что они ходили в кино — на какую-то премьеру. Кажется, в «Пушкинский». Только дату она напрочь забыла. Ей было девятнадцать, ему — двадцать один. Вроде бы не дети уже. Но Лиза не позволяла своему пламенному ухажеру прикасаться к себе. Она уже поняла, что влюбилась. Страстно. Безумно. Без оглядки. Только страшно боялась бытовавших в среде более опытных ровесниц мифов о том, что как только мужчина получает возможность приблизиться к девушке или того хуже — ею обладать, он тут же теряет к ней всякий интерес. Лиза мучила себя и Диму уже целых девять месяцев — даже за руку себя брать не разрешала. И вдруг в кино все изменилось. Показывали что-то очень трогательное и о любви — Лиза не выдержала и сама взяла в темноте Диму за руку. Он воспринял ее жест как команду к действию — не обращая внимания на сидящих сзади людей, притянул к себе и страстно поцеловал. Из кинотеатра Лиза выходила красная как мак. Ей было стыдно и очень страшно. Вдруг действительно бросит. Но Дима никуда не пропал. Наоборот, стал еще внимательнее и ухаживал за ней как за принцессой. Дарил дорогие подарки, приглашал на все интересные премьеры, каждый день приносил цветы. Благо возможность делать все это у единственного сына члена тогдашнего правительства была. Лиза сдалась на свой страх и риск. Они поженились.

— Так что, выпьем за нас? — Дмитрий Львович наблюдал за тем, как перед глазами Лизы мелькают картины из прошлого, и заговорил, только когда она чуть тряхнула головой и посмотрела на мужа осмысленным взглядом.

— Давай. Что ж с тобой поделаешь. — В зрачках Лизы засиял теплый ласковый огонек. Она уже видела перед собой не располневшего и презрительного ко всему мужчину «среднего возраста», а пылкого и шустрого молодого человека. Высокого, красивого, умного и любимого.

Дальше все пошло как по маслу — они больше не заговаривали ни о Кембридже, ни о психотерапевте. Просто вспоминали юность — как познакомились, как поженились, как Машка родилась. Лиза все время, пока они говорили, никак не могла отделаться от навязчивой мысли на тему «какое замечательное было время». Нет, не совсем так — «какое замечательное БЫЛО время».

Домой ее увез водитель. Сам Дмитрий Львович вызвал из офиса дежурную машину. Лиза пребывала в легком и радужном настроении — давно она не чувствовала себя так хорошо. Открыла сумочку, чтобы подправить макияж — ужасно хотелось выглядеть превосходно, пусть для себя самой — и обомлела. Внутри лежала нежно-зеленого цвета коробочка от Tiffany. И когда только Дима успел подложить ее в сумку? Лиза со смешанным чувством удовольствия и любопытства взяла коробочку в руки. От нее исходило приятное тепло — ожидание вернувшегося счастья, вновь открывающей глаза любви. Муж так давно не дарил ей подарков, что она уже и забыла, как это бывает. Как наполняется сердце радостью, как воспаряет душа, которой говорят: «ты нужна», «ты любима», «ты прекрасна». Лиза, трепеща, освободила бархатную коробочку от картонок. Открыла. Усыпанное бриллиантами колечко причудливой и изящной формы сияло благородным светом. Елизавета Андреевна вздохнула с надрывом и, безвольно опустив в сумку раскрытый футляр, спрятала лицо в ладонях. То ли намеренно сделал Дима такой подарок, то ли просто забыл: неизвестно, что хуже. Но подарил он кольцо. Именно то, чего Лиза никогда не могла носить. Браслеты, серьги, кулоны, ожерелья — все это она любила. А вот кольца вызывали резкую идиосинкразию: слишком чувствительной и тонкой была кожа между пальцев, и, надев кольцо, Лиза ощущала себя так, будто оно впивается в кости, причиняя сильную боль. В свое время Дмитрий Львович прекрасно об этом знал. Никогда не делал подобных подарков. И даже спокойно относился к тому, что обручальное кольцо в их семье носит он один. Лиза взяла телефон и набрала номер Димы. Он ответил моментально. Будто специально сидел с телефоном в руках и ждал ее звонка.

— Спасибо, — сказала она печально. — Красивое кольцо.

— Я рад, что тебе понравилось. — По телефону было слышно, как Дмитрий Львович удовлетворенно улыбается в трубку. На интонации жены он внимания не обратил.

— Я его Машке отдам, — Лиза вздохнула. — Ей пойдет.

— Ну, как знаешь, — Дмитрий Львович обиделся на такой поворот. Причин его он не понял.

— Целую, — сказала Лиза и закрыла телефон. До самого вечера она пребывала в смятенном состоянии. Без конца обнимала и целовала своих дочурок, словно искала в них утешения и утраченной любви. Говорила им, какие они красивые и умные, какая у них замечательная семья и какой хороший папа. «Папу нужно жалеть, — зачем-то добавила она, — потому что у него трудная жизнь».

Время шло. Дмитрий Львович непрерывно настаивал на серьезном отношении «к своему здоровью». Лиза, устав сражаться с мужем и находиться в состоянии вечного сопротивления, начала по три раза в неделю ездить к Виктору на сеансы психотерапии. Дмитрий сиял. Жена успокоилась и стала смотреть на вещи другими глазами. Смирилась с Машиным отъездом, научилась, как ей казалось, со спокойным безразличием относиться к мужу. Виктор говорил, что дела идут на поправку, и упорно предлагал Лизе съездить для полноты эффекта к морю. А еще лучше, если обстоятельства позволяют, вообще навсегда сменить климат на более мягкий. Он даже с Дмитрием Львовичем на эту тему при Лизе советовался. Дмитрий промолчал, но Лиза заметила, что в глубине его глаз засиял довольный огонек. Елизавета Андреевна активно протестовала, ссылаясь на детей, школу и прочие жизненно важные и возможные только в Москве дела.

Прошел Новый год. Приближалась весна. Дмитрий постепенно перешел в наступление и в один голос с Виктором уговаривал Лизу переехать на Кипр. Хотя бы попробовать — пожить полгодика, посмотреть, что и как. Разумеется, вместе с Сашенькой. Там и школа приличная есть, и климат для ребенка идеальный. А Дима будет постоянно прилетать. Лиза отбивалась, пока это было возможно. Но оба — и муж, и психотерапевт — насели на нее так, что она потеряла контроль над ситуацией. И перестала сопротивляться. Так и быть, она полетит, но только при условии, что если что-то вдруг не так — сразу вернется! Дима сказал: «Ну, конечно, дорогая». И, кажется, даже засиял от счастья.

Наступил июнь. Маша сдала экзамены в школе, отгремел шикарный выпускной вечер, на котором она выглядела, как принцесса. Дмитрий Львович раздувался, глядя на нее, от гордости, а Лиза все время украдкой утирала слезы. Не верилось, что ее дочка — малышка — уже окончила школу и стала взрослой. После выпускного Маша засела за учебники: как бы то ни было, а поступать в Кембридж было страшновато. Очень не хотелось ударить в грязь лицом перед иностранцами — будущими преподавателями и однокурсниками, хотя вопрос, разумеется, был и так уже решен. Лизе в Москве после Машиного выпускного делать вроде стало нечего, и они с Сашенькой начали собирать чемоданы. На этот раз к делу подошли концептуально — собирались целую неделю. Но у Лизы все время было чувство, что она что-то забыла, хотя чемоданов уже скопилось порядочно, и она постоянно откладывала отъезд. В конце концов Дмитрий не выдержал. Велел своей секретарше заказать билеты на ближайшие выходные и, запихнув жену, дочь и чемоданы в машину, полетел с ними сам.

Лиза не испытывала никакой радости, вернувшись в свой кипрский дом. Ей не хотелось моря, пальм, понтийских греков и непривычной жизни. А от солнца первую неделю пребывания на Кипре ее вообще просто мутило. Зато Сашка чувствовала себя прекрасно — снова нашла прошлогодних подруг и носилась где-то целыми днями. Благо Кипр — не Москва. Здесь можно спокойно отпустить ребенка из дому и не бояться, что украдут, изнасилуют, убьют. Лишь бы детеныш был ответственный и понимал, что некоторых вещей без спросу делать нельзя. Сашка все прекрасно понимала. Поэтому первую неделю, которую Лиза, как и в прошлый раз, провалялась в постели, она на море не ходила и довольствовалась бассейном во дворе. И еще бассейном у Даши, и у Ксении, и у Стеллы, а иногда — у Сережи. Под присмотром Лизиной домработницы, взявшей на себя добровольно функции няни.

Потом Лиза поправилась и решила, вслед за дочкой, познакомиться с местным русским обществом поближе. Ходить далеко не пришлось — весь их поселок, состоящий из однотипных белых домиков, правда, с разной планировкой внутри, был выкуплен москвичами. Лиза познакомилась с мамой Даши и узнала, что они с дочерью живут здесь уже три года. Дашка ходит в Международную школу. Мужчиной в их доме и не пахло. Спрашивать Лиза постеснялась. Да и что тут такого — тоже небось, как ее Дмитрий Львович, изо всех сил зарабатывает деньги. Иногда Лиза думала, что было бы хорошо, если б Дима мог уже остановиться — тогда будет время и силы все в их отношениях исправить. Ну куда им еще деньги. Все есть. Даже детям и внукам хватит. А вот нормальной жизни нет. Но Дмитрий Львович, похоже, относился к тому типу мужчин, которые будут работать, пока ноги держат. На Лизину беду. Не потому что он жадный — нет. Просто потому, что в компании заключены его цель и смысл. Так же как Лизины — в детях. Тоже своего рода пленник башни из слоновой кости.

Ксюша жила на Кипре с бабушкой — Еленой Владимировной. Ни мамы, ни папы поблизости не наблюдалось. У Стеллы была мама и двухгодовалый братик. Папа, как выяснила Лиза у Саши, появлялся раз в два месяца — не чаще. До Сережиного дома Лиза не дошла. Как-то тоскливо стало в этом бабьем царстве, и она боялась напороться на очередную схему «мама на Кипре воспитывает детей, папа работает в Москве». Постепенно новые приятельницы и сами стали появляться у Лизы дома — поболтать, чаю вместе попить или пригласить прогуляться куда-нибудь. Странно, но на Кипре, в отличие от Москвы, Лиза была не против пообщаться с соседками. А что еще тут делать? Все дни как один: солнечные, жаркие, бездельные и бессмысленные. Говорили, что, когда начнется школа, станет получше, и жизнь обретет хоть какой-то график, форму и смысл. Пока же дни тянулись медленно, неповоротливо и лениво.

В один из дней, похожих друг на друга как две капли воды, Лиза лежала на диване в своей гостиной и читала местную газетенку «Время Пафоса» на английском языке. Честно говоря, ее уже тошнило от однообразных статей на тему «какая у Кипра замечательная история», «какие здесь обалденные климат и море», «как здорово здесь можно жить» и, наконец, дорогие мистеры и миссис, «какая здесь дешевая и хорошая недвижимость!». По всему выходило, что Кипр — просто врожденная мечта любого нормального и здорового на голову человека. Плевать, что здесь все в десять раз дороже, чем в Москве. Не важно, что позволить себе эту жизнь может по большому счету только англичанин — в силу дороговизны своей собственной страны, — да и то не всякий. Но уж он-то просто обязан сюда переселиться. Потому что, кроме как на Кипре, англичанин счастлив не будет нигде. Все. Точка. Лиза разозлилась и зашвырнула газету за диван. В этот момент в дверь постучали. Сквозь стекло в двери Лиза увидела Елену Владимировну, которая скромно топталась на пороге. Лиза замахала рукой и крикнула: «Заходите!» Елена Владимировна вошла. Двери здесь не запирали. В существование на Кипре преступности не верил никто — попробуй обворуй какой-нибудь дом, а потом спрячься со всем этим добром на крохотном островке. Нереально. Тут же найдут. Особенно если попытаешься с этого самого острова бежать.

— Здравствуйте, Елена Владимировна. Что ж вы так скромно? Знаете ведь — не закрыто. В следующий раз заходите, и все, — Лиза говорила, жестами приглашая пожилую даму пройти и присесть на диван. Елена Владимировна пришла с гостинцем — половинкой яблочного пирога. Сама пекла.

— Ну, мало ли, Лизонька. Вдруг муж твой приехал. Помешаю. — Она водрузила пирог на журнальный столик и извиняющимся тоном произнесла: — Прости, что я так. Без приглашения. Хотела попросить, нет ли у тебя чего-нибудь почитать. А то скука смертная. Все, что дочь в последний раз привозила, я уже давно прочла.

Лиза задумалась, что предложить. Книг она привезла немало — сама любила читать, только, скорее всего, у нее и у пожилой дамы были совершенно разные вкусы.

— Вы знаете что, посмотрите сами вот здесь, на стеллаже. Что понравится, то и возьмите.

Елена Владимировна встала и подошла к полкам с книгами. Она смотрела на них жадными голодными глазами — на такое счастье она и надеяться не могла. В основном в поселке читали мало: у кого дети маленькие — времени нет, у кого интересы другие. И все, что можно было у соседей добыть, она уже давно добыла и прочитала. Елена Владимировна долго наслаждалась видом чистых твердых корешков, потом выбрала несколько книг — пухлый том стихов Есенина и «Повести» Тургенева. Лиза это для Саши привезла. Надеялась, что та за лето прочитает. Но дочка пока все больше по подругам бегала и знакомиться с русской литературой в ближайшее время похоже, не собиралась.

— Можно? — робко спросила Елена Владимировна.

— Да конечно! — Лиза ободряюще улыбнулась. — Берите еще.

— Нет-нет, спасибо. Я лучше, когда эти верну, если можно…

— Ну, хорошо. — Лиза крикнула домработницу и попросила сделать чай. — Вы присаживайтесь, — обернулась она к Елене Владимировне, — мы с вами чаю сейчас попьем. М-м-м, а пирог какой чудесный! Неужели сами пекли?

— Сама, — просто ответила Ксюшина бабушка.

— Я вообще-то раньше тоже пекла, мне это нравится. — Лиза присела рядом с гостьей на диван. — Может, и теперь надо заняться. Хоть какое-то дело. — Но потом Лиза вспомнила, что в ее здешней бутафорской плите нет даже духовки. Вместо нее встроена посудомоечная машина. И вздохнула с облегчением. Честно говоря, с пирогами она теперь, после многолетнего опыта жизни с домработницами и кухарками, уже вряд ли бы справилась.

После пирогов зашел разговор о жизни, о детях, о мужьях. Елена Владимировна поинтересовалась, когда Лиза возвращается в Москву — к началу учебного года или задержится здесь еще немного. Лучше задержаться — в сентябре тут очень хорошо, да и жалко им, аборигенам, такое приятное общество терять.

— Да мы, скорее всего, и не уедем, — с готовностью ободрила ее Лиза. — Сашенька в Пафосе в школу пойдет.

Елена Владимировна вместо того, чтобы обрадоваться, как-то подозрительно странно и сочувственно притихла. Потом почти шепотом произнесла:

— Вот как. Значит, и вас сослали. — Она тяжело вздохнула.

— Как это — сослали? — Лиза непонимающе замотала головой.

— Лизонька, вы, видно, мало общаетесь с соседками, — от волнения она даже перешла на «вы». — Неужели до сих пор не в курсе, что для богатых русских Кипр — место ссылки надоевших жен.

— Что?! — Первой реакцией Лизы было вскочить и вытолкать Елену Владимировну из дома взашей. Это уж слишком. Добрые соседские отношения — не повод так жестоко и бестактно шутить.

Елена Владимировна вскочила сама, увидев, как смертельно побелело лицо Елизаветы. Выбежала на кухню и вернулась со стаканом воды. Меньше всего ее расстроенное и озабоченное лицо напоминало лицо человека, который хотел посмеяться над кем-то или весело пошутить.

— Лизонька, выпейте. Успокойтесь. — Она насильно вкладывала в руки Лизы стакан.

Наконец Лиза смирилась и сделала несколько больших нервных глотков.

— Нет-нет, — начала она говорить быстро и невнятно, — вы не правы. У нас все не так. Просто Дима должен работать — он не может уйти, компания без него пропадет. А мне врачи прописали морской воздух. Нервы успокаивает. А Сашка должна ходить в Международную школу. Муж и ее планирует в Кембридже учить, а значит, школа с английской системой образования — наилучший вариант.

— В Москве тоже есть, — еле слышно прервала ее безутешный монолог Елена Владимировна.

— Что — есть? — Лиза снова не поняла.

— То же самое — Британская школа. Абсолютно та же система образования. Даже, может, и учителя посильнее, чем здесь.

Лиза молчала. Держалась, держалась до последнего, но потом достала из кармана шелкового халата аккуратно выглаженный носовой платок, прижала его к лицу и разревелась. Все теперь выстроилось в ее голове в единую цепочку — покупка дома, Машенькин Кембридж, знакомый психотерапевт, семейные баталии и полный развал отношений. Лиза не удивлялась — слишком явным было последние годы ее одиночество. Но стало жалко себя и обидно. За что? За что ее выбросили на помойку, как ненужный, неоднократно использованный и теперь утративший всякую ценность хлам? Лиза плакала.

Елена Владимировна молча принесла еще воды. А что тут скажешь? Пусть человек проплачется. Легче станет.

Глава II

Лиза успокоилась не скоро. Но Елена Владимировна не уходила — сидела тихонько в уголке дивана и ждала. Наконец Лиза перестала всхлипывать, вышла в ванную комнату, умылась и попросила домработницу принести еще чаю. С Ксюшиной бабушкой они проговорили до позднего вечера. Пока не стемнело и дети не прибежали с улицы домой. Елена Владимировна, чувствуя себя виноватой за допущенную преступную бестактность, рассказывала Лизе о своей дочери. Десять лет назад ее Юля, которой было тогда девятнадцать, сошлась с одним олигархом — жена у него на тот момент уже была. Делить многочисленные счета, объекты недвижимости, а главное — бизнес с собственной супругой он не собирался и поэтому Юле мог предложить только роль любовницы, о чем ей честно сообщил. За предложением последовал перевязанный серебряной лентой новенький «Мерседес». Юля обнаружила его в семь утра под окнами их с мамой хрущевской квартиры. Ключи с документами были упакованы в конверт и брошены в почтовый ящик. Перед такой роскошью молодой девушке, всю жизнь испытывавшей трудности с деньгами — хватит ли на одежду, на еду, — было не устоять. И Юля согласилась. Потом появилась новая квартира, потом Ксюша, потом пять лет счастливой, почти семейной, жизни в Москве. Потом домик на Кипре и ежегодно пополняемый на сто двадцать тысяч долларов счет. Зато сам Руслан в одночасье и бесследно пропал. И если бы не деньги, переводимые четко и безупречно точно в день Ксюшиного рождения каждый год, да анонсы светских хроник, можно было бы подумать, что он погиб. Ни звонка, ни письма — ничего. Юлька переживала. Мучилась. Пыталась разыскать его в Москве. В результате ей вежливо намекнули, что, если она не прекратит свои попытки и не вернется жить на Кипр, все кончится весьма и весьма плачевно. Юля испугалась и вернулась. Если бы она была одна, эти глупые угрозы ни за что бы ее не остановили. Но у нее были мама и Ксюша.

На Кипре Юле становилось все хуже — тоска, одиночество, жара и вечно шумящее море сводили ее с ума. А год назад она сбежала отсюда в Соединенное Королевство с юным шотландцем, который, судя по всему, даже не подозревал о ее прошлой жизни и о том, что у нее есть дочь. Елена Владимировна ни в чем свою Юлю не винила. Не упрекала. Так уж вышло. Только вот Ксюшеньку очень баловала и жалела — при живых-то родителях ребенок рос без матери, без отца.

Елизавета Андреевна слушала, опустив голову. Елена Владимировна вскользь упоминала и о жизни других русских женщин в ссылке, на Кипре. Не называя имен, рассказала историю о том, как избавившийся от законной супруги муж не пожелал заодно потерять и прекрасное место для отдыха на Кипре. Он просил свою бывшую благоверную переселяться на лето в ее московскую квартиру. А ключи от дома передавать в аэропорту его новой пассии — таким образом происходила смена почетного караула. Одна прилетала, другая, сдав ключи, отбывала в Москву. Зачем обеим женщинам было терпеть эту унизительную процедуру, Елена Владимировна объяснить не решилась. Понятно было одно — на то были свои причины.

Ссылка делала женщину невероятно уязвимой. Кипр славился своей дороговизной, и прожить здесь без солидного содержания со стороны бывших мужей было невозможно. Поэтому женщина, получив отставку, все еще пребывала в зависимом положении. И вынуждена была, мягко говоря, прислушиваться к мнению предавшего ее мужа. Дети становились здесь единственной отдушиной, единственным занятием, единственным стимулом жить. Случалось так, что на Кипре оказывались и те, у кого не было детей. Или те, у кого дети давно уже выросли и разъехались по своим Оксфордам-Кембриджам-Гарвардам. Им приходилось неизмеримо хуже. Тотальное безделье, непроходимая тоска, отвращение к жизни приводили к самому банальному алкоголизму. Дамы спивались одна за другой.

Когда за окнами стемнело, в дом вбежали Ксюша с Сашей и заявили с порога, что они хотят есть, хотят сказку на ночь и будут вместе спать. Все пункты, кроме последнего, были незамедлительно удовлетворены. А потом Елена Владимировна ласково уговорила засыпающую на ходу Ксюшу пойти в кроватку домой. Саша заснула у мамы на коленях. Пришлось Елизавете Андреевне относить свое подросшее и уже очень тяжелое сокровище в детскую на второй этаж. Если раньше Сашка засыпала не в своей комнате, Дима всегда уносил дочку сам.

После ухода Елены Владимировны Лиза долго лежала в просторной кровати с открытыми глазами. Пересказанные ей чужие беды каким-то образом притупили собственную боль. Она никогда не считала, что, если вокруг кому-то тоже плохо, ей должно от этого сделаться легче. Нет. Просто собственное горе перестало казаться острым, исключительным, невероятным. Оказывается, не лучше и не хуже, чем у других. В ту ночь уснуть не удалось. Лиза ощущала себя униженной, выброшенной, никчемной. Но она приняла решение — не впадать раньше времени в панику и дождаться Диминого приезда, чтобы однозначно заявить ему, что здесь она не останется ни на каких условиях. По телефону все эти излияния были бы попросту бесполезны — он отключится, и все.

Дмитрий Львович появился в пятницу, две недели спустя. Выглядел он озабоченным и не скрывал, что приехал только затем, чтобы оставить им денег. Специально договорился в банке, открыл здесь на имя Лизы счет и вручил ей банковскую карту.

— Вот, — проговорил он устало, — держи. Там сейчас сто пятьдесят тысяч долларов.

— Зачем так много? — Лиза испугалась, и нехорошее предчувствие когтистыми лапами заскреблось в сердце изнутри.

— Машину надо купить. Арендовать невыгодно. — Он вздохнул. — Кроме того, я не смогу вас какое-то время навещать. Работа, — подумав, добавил он.

— Дима, сядь! — Лиза с силой толкнула его в грудь, и он плюхнулся на стоявший сзади диван. — Я на Кипре не буду жить! — Она произнесла эту фразу по слогам.

— А где будешь? — безразлично поинтересовался Дмитрий Львович.

— Как это — где?! — Лиза возмутилась. — В нашем доме. В Москве. Здесь я не могу. Мое место там. Мы же с тобой вместе его строили. Там все родное. Близкие, друзья.

— Здесь тоже познакомишься с кем-нибудь — вся деревня сплошные русские семьи. — Дмитрий отвернулся от жены и уставился в окно.

— Это не семьи! — Лиза нервно сжимала руки. Она чуть было не сказала: «Это — брошенные жены», но прикусила язык. Ей хотелось довести разговор до конца, не срываясь на грубость, истерики и обвинения. — Пойми меня, пожалуйста, Дима, я просто хочу домой!

— Туда нельзя. — Дмитрий Львович повернул к ней лицо и посмотрел прямо в глаза.

— Почему?! — Лиза испугалась. — Тебе что, угрожают? Кто-то хочет тебя убить?

— Нет-нет-нет! — Дмитрий закрыл руками лицо. Кажется, на миг ему стало стыдно. Слишком сильно до сих пор беспокоится о нем жена. — Ни мне, ни вам ничто не грозит. Надеюсь. — Он постучал три раза костяшками пальцев по столу. — Дело совсем в другом. Ты не сможешь там жить.

— Почему? — спросила Лиза.

— У меня неделю назад родился сын. Он там живет. — Дмитрий Львович старался не встречаться взглядом с женой.

Лиза окаменела.

— Я понимаю, — он говорил словно сам с собой, — для тебя это жестокий удар. Но так вышло. Ты слышишь меня? Я влюбился. Уже три года это все. Думаю, ты и сама замечала.

— Один? — Лиза подняла на мужа глаза.

— Что — «один»? — не понял Дмитрий Львович.

— Твой сын. Он живет там один?

— Ну-у-у, нет, конечно, — он смутился. — Со своей мамой.

Лиза подняла к потолку лицо и страшно, почти безумно, рассмеялась. «Вот так, вот так!» — без конца повторяла она сквозь леденящий душу смех.

— Перестань, — Дмитрий не выдержал. — У тебя все будет хорошо. Я тебя не оставлю. А мои дочери — это мои дочери. Они в равной степени обладают всем — моими деньгами, компанией и даже тем, чего я пока еще не заработал.

— При чем здесь деньги? — Лиза не сказала, а простонала. — Детям нужна любовь.

— Не глупи. — Дмитрий посмотрел на Лизу. — Они уже выросли.

— Дима, мы должны развестись. — Стон Лизы повторился.

— Лиза! — Дмитрий медленно поднял на жену глаза и уставился ей прямо в зрачки холодным взглядом. — Не выдумывай. Если ты решила получить официальный развод и известные пятьдесят процентов — не выйдет. Суд не оставит тебе детей. Я сделаю так, что Сашеньку отдадут мне. То есть нам. — Он делал акцент на каждом слове. — Пусть все остается как есть, а?

Лиза не ответила. Она бросилась из гостиной в свою спальню и заперла дверь изнутри. Никто не мог перечить ее мужу, никто не мог стать в схватке с ним победителем, никому не даст он спуску. Раздавит своим непомерным весом, расплющит могуществом и влиянием, разобьет на мелкие частицы и смешает с дорожной пылью. Лиза не была исключением. Она осознала это так внезапно, что буквально задрожала от страха. Ей хотелось, чтобы он поскорее уехал, оставил ее в покое, никогда больше не заговаривал с ней. Ну что, что она сделала в этой жизни не так? Когда, в какой момент все покатилось под откос? И можно ли было что-то в свое время изменить? Сразу принять меры. Разобраться с этой его любовницей. А она, идиотка, пустила все на самотек, хотя и знала, что происходит. Сама виновата, сама! Лиза корила себя, ругала последними словами, хотя в глубине души понимала, что не стала бы она все равно ни с кем «разбираться», даже если бы заранее знала, к чему это приведет. Не ее это все, не ее.

С момента последнего приезда Дмитрия Львовича прошло около месяца. Лиза ощущала это время как неясный, затянувшийся на годы полусон. Сначала она целыми днями лежала в зашторенной спальне, в полумраке и читала при тусклом свете настольной лампы. Вставать не хотелось, выходить на улицу, смотреть на противное солнце и море — тем более. Читала она в основном фантастику — не отрываясь, без перерыва. Брала одну книгу, проглатывала, начинала другую. В голове царила полная каша из героев, сюжетов, магов, воинов, роботов, сражений, миров. Вся эта дрянь снилась ей по ночам, приобретая никому не ведомые доселе формы и сочетания. Пугала, отвлекала и смешивала мозги в экзотический серо-буро-малиновый коктейль. Но главное — позволяла забыться, остекленеть и не реветь дни напролет в подушку, пугая собственную дочь.

Потом Сашенька начала ходить в школу. Лизе пришлось выбраться из спальни — нужно было отвозить и забирать ребенка. Но в промежутке между поездками к школе она все равно ложилась в кровать и кормила свое существо бесконечными вереницами букв-букашек. Если бы не они, думала Лиза, ей бы совершенно нечем было питаться. Умерла бы от истощения и воющей внутри пустоты. Не так-то просто выжить, когда твоя жизнь оказывается не больше чем грудой никому не нужных пыльных черепков. А ведь раньше они чем-то были. Лиза старалась не думать — потому и не отрывалась от книг. Но когда ненужные мысли все-таки прорывались, она только повторяла упорно и зло: «Сама виновата, сама».

Постепенно Сашины школьные заботы захватывали и Лизу. Поначалу в школе было очень трудно — все предметы преподавались на английском языке, дети тоже старались говорить исключительно на английском. Причем — кто во что горазд. Разнообразные акценты и пробелы в знании грамматики так уродовали детскую речь, что сами учителя-англичане не могли порой понять ни слова и только болезненно морщились. Дети тоже чувствовали себя неуютно и понимали друг друга больше благодаря мимике и жестам, чем словам. Необходимость облегчить жизнь своему ребенку возвращала Лизу к действительности. Она упорно, каждый день занималась с Сашей. Сама она английский язык знала в совершенстве и даже дома старалась теперь разговаривать с Сашей преимущественно по-английски. По многу раз повторяла непонятные дочери слова, указывала на соответствующие предметы в доме или просто переводила. А через минуту просила Сашу все это еще раз произнести.

Поневоле Лиза поближе сошлась со своими соседками — они то и дело заглядывали к ней, делая вид, что им что-то понадобилось, — и теперь уже она знала не только истории всех обитателей близлежащих домов, но и вообще всех мало-мальски известных русских семей, купивших в тот или иной период жизни дом на Кипре. С удивлением Лиза обнаружила, что и здесь бывают нормальные истории и прочные полноценные семьи.

Это обстоятельство подействовало утешительно — Кипр перестал казаться ей тюрьмой, прибежищем отринутых и обителью печали. Даже море вернуло себе благодаря этому обстоятельству часть своего притягательного величия. И Лиза снова стала гулять вдоль берега по вечерам.

В гости, попить чайку к новым приятельницам она ходила теперь часто, приглашала — тоже. А вот от «праздничных» вечеринок, которые устраивались под конец сезона в несметном количестве, старательно увиливала. Однажды ей посчастливилось побывать на одном из таких мероприятий. Хозяева дома в ближайшие дни должны были уехать в Москву и решили собрать теплую, не за один сезон сплотившуюся компанию. Люди они были тактичные, приятные, и Лиза согласилась прийти. Сначала все было мирно и душевно: все с удовольствием расселись у костра, мужчины сами жарили шашлык, но мужчин было катастрофически мало, и по голодным взглядам, которые дамы на них бросали, становилось очевидно, что добром это дело не кончится. Пили много. Есть почти ничего не ели. Живущие на Кипре круглый год дамы, «ссыльные», изо всех сил пытались воспользоваться последним за лето шансом и хотя бы на одну ночь обеспечить себе нормальное «женское счастье». Потому что потом уже и этого не будет. А иметь дело с дурными киприотами, чокнутыми англичанами или немногочисленными русскими мальчишками, приезжающими подзаработать, было ниже их человеческого достоинства. Точнее, не так — эти за мужчин не считались. В результате на каждого нормального свободного мужика, забредшего, на свою беду, на вечеринку, претендовали по три-четыре совершенно свободные дамы. И это не все. Те, что были поскромнее, тоже были не прочь, но стеснялись действовать открыто. Поэтому с завистью наблюдали за действом каждая из своего угла. Праздник в результате закончился скандалом. И ладно бы, если дамы кого-то между собой не поделили. Нет. Просто один из участников отказался от всех сделанных ему нескромных предложений и попытался ретироваться. Девушки бы поняли, если бы он выбрал одну из них и с ней ушел. Нормально. Просто остальным сегодня не повезло. Но он попытался смыться втихаря. Один. Пьяные леди громогласно обвинили его в нетрадиционной ориентации, назвали импотентом и вообще вели себя неординарно. Хозяевам дома еле удалось ликвидировать нарастающий конфликт и отправить всех по домам. Лиза подобных вещей не любила. Она зареклась впредь пить в компании русских киприотов. К тому же, после огромного количества историй о поддавшихся алкогольной зависимости брошенных женах, спиртного опасалась. Все-таки дочь еще на ноги поднимать.

Ее книжный запой постепенно подходил к концу — Лиза наконец поняла, что теперь никто ничего за нее делать не будет. Для начала нужно было вернуть арендованную машину и что-то купить взамен. Лиза решила не выпендриваться и выбрала немного подержанный джип Nissan. За школу тоже нужно было платить, и немало. Она отдала деньги за год вперед. Учебники, школьная форма, продукты — все на этом чертовом Кипре стоило невероятно дорого. Деньги таяли практически на глазах. За месяц с небольшим, правда, с учетом покупки машины, она потратила почти треть лежавших на карте средств. Лиза даже всерьез начала задумываться над тем, не уволить ли в целях экономии домработницу, но все-таки не рискнула.

Чем дальше, тем сильнее Лиза переживала об их с Сашенькой дальнейшей судьбе. Слишком хорошо знала она своего мужа. У того была гениальная способность быстро обо всем забывать. За прошедшее время он ни разу им не позвонил. Да, занят, да, работа, да, новая семья, но Лиза не могла понять, как можно целый месяц не видеть и не слышать собственного ребенка. Сашка сначала каждый день ждала звонка. Спрашивала, не звонил ли папа. Постоянно переживала. Проверяла, работает ли телефон, не кончился ли заряд батареи. С телефоном все всегда было в порядке. Глаза Сашеньки становились красными и злыми. В такие минуты Лиза ненавидела своего бывшего мужа с животной яростью. Готова была убить это жирное бесчувственное существо. Так что надеяться на то, что он вспомнит в нужное время о том, что не мешало бы подкинуть своим «отверженным» денег, было глупо. Если уж даже о дочке не вспоминал.

Лиза уже не раз сталкивалась с проблемой его невыполненных обещаний и чувствовала себя полной дурой, когда в каком-нибудь магазине ей сообщали, что рассчитаться с помощью банковской карты она не может — на счету ничего нет. Лиза краснела. Просила перепроверить. Ведь муж «уже неделю назад сказал, что перечислит в течение дня пятьдесят тысяч». Кассиры перепроверяли, сочувственно улыбались и говорили «извините». А Лиза уходила, сопровождаемая взглядами персонала, и ощущала себя ничтожеством. Дима, услышав о проблеме, извинялся, сокрушался «ой, прости, совсем забыл!» и обещал распорядиться сделать перечисление завтра. Как правило, «завтра» наступало в лучшем случае недели через две. Теперь же все будет — Лиза была в этом уверена — еще хуже. Начать с того, что она не собиралась, физически не могла себя заставить напоминать ему о деньгах или просить. Нет. Это исключено. Это полностью раздавит в ней остатки уважения к себе как к человеку.

Лиза не один день потратила на обдумывание проблемы. В результате решила, что есть только один способ — рискнуть. И пока еще есть деньги, вложиться в собственное дело. Пусть крошечное, пусть скромное — главное, правильно и разумно выбрать направление. Не прогадать. В свое время Лиза получила достойное техническое образование, а в условиях необходимости помогать мужу в компании на начальном этапе научилась разбираться в бухгалтерии и ведении финансовых дел. Должно же было все это хоть когда-нибудь пригодиться и ей самой! Лиза начала свое исследование с газет и опроса ставших теперь многочисленными знакомых. Выяснилось, что на Кипре нет недостатка в туристических агентствах, предприятиях сферы услуг, отелях, ресторанах, развлекательных парках — то есть во всем, что связано с организацией отдыха и туризма. А вот в части организации цивилизованного труда все было не так уж и радужно. Основным, что поразило воображение Лизы, было отсутствие на острове приличной телекоммуникационной системы. И если с мобильной связью и телефонией в целом киприоты как-то справлялись, то с Интернетом была просто беда. Его не было в отелях, не было в домах — не было почти нигде. Да и о каких-то мало-мальски крупных операторах слышать никому не приходилось. Лиза дала себе слово досконально разобраться в этом вопросе.

С того момента, как она задумалась над созданием собственного бизнеса, она снова научилась спокойно, без ставших традиционными слез жалости к себе, спать по ночам. Конечно, не так-то просто начинать в сорок лет новую жизнь. Не так-то просто оставить прошлое и пробовать идти вперед. Но игра стоила свеч. Даже если ничего и не выйдет — все лучше, чем убиваться с горя, превращаться постепенно в собственную тень или самозабвенно спиваться. Правда, если дело не выгорит, придется просить денег у Димы. Но ради дочери она переживет. А может, к тому времени он и сам о них как-нибудь да вспомнит.

Следующие две недели Лиза прилежно изучала инфраструктуру острова. Выяснилось, что никакого серьезного производства на Кипре нет. Живут в основном за счет туризма и сельского хозяйства — бананы выращивают, виноградники разводят, вино делают. Понятно, что в этой области Интернет никому не интересен. Единственное, что порадовало Лизу, когда она начала детальное исследование рынка, — Интернет не был запрещен здесь государством, как, например, в Арабских Эмиратах. Просто сложность заключалась в отсутствии возможности распространить по острову дешевый и надежный вид связи — проводной Интернет. Протянуть канал к острову, окруженному морями, было никак нельзя. Использовать коммуникационные вышки тоже никто не пробовал — слишком дорого. Да Лиза и сама не разобралась, возможно ли это технически. То есть будет ли на таком расстоянии улавливаться сигнал с вышек, установленных на материке. Оставалось только одно — спутник. По правде сказать, несколько спутниковых тарелок в Пафосе уже было. И всякие там туристические агентства, банки, крупные торговые сети худо ли, бедно ли, но Интернетом обеспечены были. Платить за это удовольствие, разумеется, приходилось втридорога. Да и связь, в силу понятных причин, высоким качеством не отличалась. В результате своих изысканий Лиза поняла, что к созданию «цивилизованных условий труда», по крайней мере, для себя, киприоты в части коммуникаций особенно не стремились. Нужно было выяснять, кому конкретно в курортном городе мог понадобиться Интернет.

И Лиза решила сделать ставку на собственных соотечественников. Зная неугомонный характер российского бизнеса, когда отпуск директора, президента, да любого руководителя компании еще не означает, что можно обо всем на свете забыть, выкинуть мобильный телефон и расслабиться, она начала поиск пятизвездочных отелей с максимальной концентрацией русских отдыхающих. Уж им-то точно была необходима ежедневная связь с офисом, возможность бесперебойно получать или передавать информацию, способ быть в курсе всего, что происходит на родине в их физическое отсутствие. Отели, по наводке знакомых и соседей, вскоре нашлись. Чтобы быть уверенной до конца и не ошибиться, Лиза составила небольшую анкету — всего из нескольких вопросов — и издала ее в небольшом количестве в местной типографии. Анкета адресовалась менеджеру отеля, и смысл ее заключался в получении сведений о процентном соотношении русских туристов, приезжающих в отель, в выяснении того, насколько часто используется факс отеля его гостями, как часто поступают в номера московские звонки, как много постояльцев пользуется во время отдыха собственным ноутбуком или лаптопом. Разумеется, никто не обязан был выдавать своих гостей со всеми потрохами, но на Кипре, как Лиза успела выяснить, существует одна замечательная черта. Стоит тебе познакомиться с кем-то влиятельным, например, из сферы туризма, и вся туристическая система Кипра — с ее центральными именами, крупнейшими воротилами, ключевыми менеджерами — ложится перед тобой как на ладони. Секрет прост. Все знают всех. Все всем родственники, знакомые, друзья — остров-то не бог весть какой большой — и все всем помогают. Существует такое заветное слово «кумбарос». А отказать «кумбаросу» или даже «кумбаросу своего кумбароса» никак нельзя. Не по-родственному это.

Лиза решила не мелочиться и не искать, что называется, «по низам». Ей нужен был человек из кипрского министерства туризма, а лучше сам министр. И началось. Лиза стала теперь, наперекор первоначальному предубеждению, посещать все возможные сборища, куда ее приглашали заодно с людьми «ее круга». Фамилия Рубцов была на слуху у русских киприотов, так же как и у русских москвичей. Поэтому недостатка приглашений не наблюдалось. «Не будут ли так любезны уважаемый мистер Рубцов и миссис Рубцова посетить званый вечер в честь дня рождения нашего банка», «…праздничный обед по случаю открытия нового представительства», «…банкет, посвященный юбилею полетов Аэрофлота на остров Кипр». Последнее, как показалось Лизе, было весьма и весьма кстати. И, невзирая на то, что Аэрофлот хотел видеть прежде всего мистера Рубцова, миссис Рубцова приняла решение ехать на мероприятие одна. Пришлось, правда, снова тратиться и покупать вечернее платье, которое стоило здесь баснословных денег; договариваться с домработницей о том, что та останется в доме на ночь и уложит Сашеньку спать, и ехать к черту на кулички за семьдесят километров в Ларнаку. Поскольку регулярные рейсы Аэрофлот выполнял в этот город, соответственно и представительство находилось там.

Как и следовало ожидать, из Москвы важных персон на вечере не наблюдалось. Даже собственно Аэрофлот ограничился прилетом пресс-секретаря, руководителя департамента протокола и кучки ангажированных под это мероприятие журналистов. Но Лиза не прогадала. Москвичи ей были ни к чему. А вот Кипр отнесся к событию весьма и весьма серьезно. Когда она подошла поздороваться с генеральным представителем Аэрофлота, с которым была шапочно знакома, тот заговорщическим тоном сообщил, что у них здесь все очень круто и «даже министр туризма Кипра уже прибыл». Столик «русских олигархов», заполненный по преимуществу их разряженными по случаю женами, находился совсем недалеко от столика «официальных лиц», населенного важными киприотами в сопровождении притихших супруг. Лиза интуитивно нашла глазами предмет своих чаяний — вокруг него беспрестанно суетился генеральный представитель, да и остальные поглядывали с нескрываемым интересом. Министр с виду был человеком простым, беззлобным и выглядел весьма довольным своей жизнью. Хотя большинство киприотов производило именно такое впечатление. Не факт, что оно не окажется обманчивым.

По опыту посещения крутых мероприятий Лиза знала, что у нее на все про все есть минут сорок, максимум — час: сразу по завершении официальной части министр поднимется и уедет. Она, не видя другого варианта, встала из-за стола, взяла в руки бокал шампанского и подошла к столику «официальных лиц», за которым восседало и прибывшее руководство Аэрофлота. Сначала она поздравила важнейшую авиакомпанию России со знаменательным, межгосударственным событием — говорила пафосно и по-английски; потом попросила аэрофлотовцев представить ее министру — быстро и по-русски. У опешившего от неожиданности генерального представителя выбора не оставалось: он представил миссис Рубцову, хотя большую часть времени говорил о ее супруге, а потом — министра, мельком упомянув и его жену. Министр уважительно кивнул, впечатленный докладом о бизнес-подвигах мистера Рубцова. Произошел обмен визитками. Своими Лиза еще не обзавелась — поэтому сунула министру визитную карточку мужа. И все. Сияющая как медный тазик, Лиза поспешно вернулась к своему столу и спрятала визитку министра в сумочку. Сегодня она разрешила себе немного выпить — за положенное начало.

В понедельник утром, не откладывая дела в долгий ящик, Лиза набрала телефон приемной министерства. Представилась. Упомянула в разговоре с секретарем, что они с министром виделись в субботу. В продолжение их разговора хотела бы внести предложение об улучшении условий отдыха на Кипре русских туристов. Ее просили подождать. Потом в трубке послышался ломаный английский помощника. Он продиктовал телефон советника министерства, сказав, что тот предупрежден и ждет ее звонка. Лиза, не мешкая, набрала выданный номер. Советник предложил встретиться в среду — у него. Особого интереса не проявил, но Лиза все равно осталась довольна своими достижениями. Не теряя времени даром, она помчалась в город — заказывать в типографии визитки и выбирать подходящий деловой костюм.

Встреча прошла хорошо — без лишних эмоций, но вполне конструктивно. Советник внимательно выслушал. Серьезно напрягся. Но, узнав о том, что мадам хочет только рекомендации к менеджерам отелей по ее списку, — подобрел. Взял пачку еще теплых визитных карточек и обещал все устроить. Просил подождать неделю, а потом смело отправляться с деловым предложением к ею же самой отобранным адресатам.

Домой Лиза ехала окрыленная собственным успехом. Все мысли были о предстоящем деле. На то, чтобы следить за дорогой, их почти не оставалось. Закончилось тем, что она забыла вовремя перестроиться и пропустила нужный поворот. И теперь ползла со скоростью тридцать километров в час, выискивая подходящую альтернативу. За ней вынужденно медленно плелась какая-то потрепанного вида малолитражка, и Лиза то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, пытаясь определить, когда у несчастного водителя закончится терпение и он начнет истошно ей бибикать. К счастью, водители на Кипре были, похоже, созданы из какого-то специального стрессоустойчивого теста. И когда Лиза в очередной раз взглянула в зеркало, то увидела престранное зрелище: молодой, разгильдяйского вида киприот, управлявший малолитражкой, весело ей подмигнул и послал воздушный поцелуй. Лиза развеселилась: это ж какой надо обладать природной наглостью и непосредственностью, чтобы заигрывать с почтенной дамой в почтенном автомобиле, высунувшись из окна допотопного полуоблезлого средства передвижения. Лиза улыбнулась украдкой и с облегчением свернула в попавшийся наконец поворот. Сначала она боялась, что молодой проказник последует за ней, но, не увидев его машины позади, вздохнула сначала успокоенно, а потом и с явным сожалением.

Результат опроса отелей был готов через две недели. Проанализировав полученные сведения, Лиза остановила свой выбор на десятке пятизвездочных гостиниц, куда русские курортники ездили с завидной регулярностью. Теперь предстояло разобраться непосредственно с технической стороной вопроса. Лиза порылась в привезенной из Москвы записной книге в поисках телефона Татьяны. Когда-то они учились на одном курсе и вроде даже дружили, потом, как водится, разошлись как в море корабли. Но из различных источников СМИ и от знакомых Лиза знала, что Таня на сегодняшний день занимает серьезную позицию в сфере телекоммуникационного бизнеса России. А точнее — является руководителем крупной московской компании с известным на всю Россию именем. Московский номер в ее записной книжке по-прежнему принадлежал Таниным родителям. После того как Лиза назвала свою девичью фамилию и сказала, что они с Таней вместе учились в университете, ей без промедления выдали новый домашний телефон бывшей подруги. Только предупредили, что звонить нужно после одиннадцати — не раньше. Лиза, дождавшись вечера, позвонила. Ответил незнакомый женский голос. Попросил подождать, потом Лиза услышала, как он же произнес где-то в глубине дома: «Татьяна Александровна, вас к телефону».

— Алло? — Голос Татьяны прозвучал строго и немного удивленно. Было очевидно, что человек мечтает только о том, чтобы поскорее избавиться от позднего собеседника и лечь спать.

— Таня, это тебя Лиза Громова беспокоит. Помнишь меня? — Елизавета Андреевна немного нервничала — боялась, что подруга не вспомнит, кто такая «Громова Лиза». Но, к счастью, напрасно.

— Лизка?! Привет! — Татьяна Александровна сразу поменяла интонацию.

— Привет! Извини, что поздно звоню, но твоя мама предупредила — раньше одиннадцати тебя дома не застать. — Лиза улыбалась в трубку.

— А, так это она тебе мой номер дала. Бог ты мой, сколько же времени мы с тобой не виделись! Слышала, у тебя все в порядке. Рубцов поднялся на недосягаемые вершины. Ты у нас теперь знатная дама.

— Да ну тебя, Тань. Скажешь тоже, — Лиза тяжело вздохнула. — На самом деле твоя информация немного устарела — Рубцов меня бросил.

— Не может быть! — Таня непроизвольно охнула. — В университете вы были самой красивой, романтичной и крепкой парой.

— Да это все было двадцать лет тому назад. С тех пор много воды утекло.

— Это точно, — Таня погрустнела. — Живешь-живешь, крутишься-крутишься и не замечаешь, что дело к старости идет. Если бы не такие вот напоминания.

— Ну, извини, — Лиза рассмеялась. — Не хотела я навевать тебе грустные мысли. Хотя в сорок лет рановато о старости думать. Сама-то как живешь?

— Нормально. — В Танином ответе никакого особого энтузиазма не наблюдалось. — Сын вырос. Уехал в Америку, хотя я была против. Но ты же знаешь — с молодежью нынешней не поспоришь. Все делают по-своему.

— Это-то как раз неплохо, — убедительно сказала Лиза. — Представляешь, если бы они у нас выросли беспомощными и не приспособленными к жизни. Уж я-то таких случаев среди знакомых насмотрелась. Ничего хорошего, можешь мне поверить. — Лиза успокаивала то ли Таню, то ли саму себя, думая о Машке с ее чертовым Кембриджем.

— Слушай, может, встретимся? — предложила вдруг Татьяна. — Очень хочется тебя увидеть.

— Да я бы с удовольствием. — Лиза улыбнулась, представляя, какой стала шустрая маленькая Танька сейчас, а потом загрустила. — Только я теперь на Кипре живу. А вообще, — она то ли спросила, то ли предложила с надеждой, — ты приезжай ко мне! Хотя бы на выходные — отдохнешь, расслабишься, сходим куда-нибудь — вспомним молодость.

— Все ясно, — вздохнула Таня. — Видимо, не судьба. Ты знаешь, я совсем не выездная. Сто лет уже ни в отпуск, никуда из Москвы не уезжала.

— Работа? — сочувственно спросила Лиза.

— Да это полбеды. — Таня задумалась на секунду. — Если уж откровенностью на откровенность — у меня ведь Славка тоже не подарок. Пьет в последнее время безбожно. Стоит мне отлучиться из дома хотя бы на пару дней, и он устраивает здесь такой кошмар, что жить потом не хочется. При мне держится. Но стоит оставить одного — и все! Уходит в запой. Не помнит ничего. Мужиков каких-то незнакомых приводит. Вот и сижу как сторожевая собака в Москве.

Лиза вздохнула. Да уж. Жизнь всем умудряется преподнести по неприятному сюрпризу. Кто бы мог подумать, что веселый, деятельный Славик заделается банальным алкоголиком.

— Так ты и его привози, — робко посоветовала Лиза.

— Спасибо. Не получится. Пробовали уже, — Таня говорила раздраженно. — Он умудряется в аэропорту, до посадки в самолет, так нахлестаться, что потом нас с милицией снимают. Стыда не оберешься. — Таня замолчала.

Лиза тоже расстроилась: зачем она только личную тему подняла? Сказала бы сразу, зачем звонит — и дело с концом.

— Тань, слушай, — наконец решилась Лиза, — мне помощь твоя нужна. Я тут думаю организовать на Кипре небольшое дело. Нужен надежный оператор. Надежнее тебя и твоей компании я никого не знаю.

— А, так вот зачем ты меня нашла! — Таня засмеялась. Напряжение как рукой сняло — когда речь заходила о работе, она чувствовала себя чуть ли не богиней. Еще бы — не только в Москве, но и во всей России вряд ли сыскалась бы еще хоть одна женщина, настолько сведущая в телекоммуникационном бизнесе. И Татьяна Александровна об этом знала.

— Давай. Выкладывай, что там у тебя.

Лиза вкратце рассказала о своих планах. Таня посоветовала не ограничиваться только отелями, но и посмотреть на предмет подключения к выделенной линии коттеджей, принадлежавших россиянам. Разумеется, тех, кто живет на Кипре круглый год. Лиза обещала проработать — большинство самых богатых русских домов сконцентрировались в местности, называемой «Коралловая бухта». Там же, собственно, находились и выбранные отели. Поэтому и то, и другое можно было охватить с помощью одной спутниковой тарелки. Оставалось только выяснить, каков должен быть радиус ее действия и сколько вся эта роскошь, с учетом закупки и установки оборудования, а также ежемесячной оплаты трафика, будет Лизе стоить.

— Ты знаешь, подруга, — Татьяна Александровна весело усмехнулась в трубку, — тебе определенно начинает везти в жизни! Молодец, что обратилась именно в мою надежную компанию. У нас есть нерабочее представительство на Кипре. Самый банальный офшор. Правда, ни офиса, ни сотрудников там не наблюдается, а юридический адрес — вообще пустой котлован. Но главное, благодаря этому самому офшору мы имеем лицензию на деятельность на территории Кипра. Правда, что-то она до сих пор нам ни разу так и не понадобилась — надо будет, кстати, узнать, в чем там загвоздка.

— Да тут-то как раз все понятно. — Лиза уже просто изнемогала от желания перейти непосредственно к стоимости проекта. — Спутниковый Интернет — удовольствие дорогое. Сами киприоты прекрасно обходятся по большей части без Интернета вообще, а сконцентрироваться именно на продажах русскому населению, которому деньги по барабану — лишь бы удобно было жить, пока, видимо, не пробовали.

— Может, ты и права. — Татьяна задумалась. Переходить к вожделенному предмету — цене — она не торопилась.

— Тань, ты извини. У меня есть определенный бюджет. И я не знаю — уложусь в него или нет.

— На этот вопрос я тебе не отвечу, — Татьяна Александровна говорила строго и по-деловому. — Нужно смотреть, что там у вас в части инфраструктуры и прочее.

— Что же делать? — Вопрос прозвучал испуганно. Лиза начала уже опасаться, что Танька ей сейчас, несмотря на старую дружбу, так мозги запудрит, что вся затея с приобщением Кипра к интернет-цивилизации в результате выйдет ей, Лизке, боком.

— Да не переживай ты! — Таня рассмеялась. — Обдирать тебя как липку никто не собирается. У нас имидж, репутация и тэ дэ и тэ пэ. Так что давай. Я к тебе мальчика на следующей неделе пришлю — менеджера отдела продаж. Он и по технической части парень толковый — взглянет, что и как. А ты пока делом займись. Посчитай количество предполагаемых абонентов — чем точнее, тем лучше. Поняла?

— Поняла, конечно! — Лиза и представить себе не могла, насколько легко может вернуться к ней утраченная вера в человечество. — Танюша, солнышко мое, спасибо тебе!

— Лизка, ты чего? Пока не за что спасибо-то говорить! — Татьяна Александровна удивленно улыбалась в трубку. — Кроме того, я же продать тебе услугу собираюсь, а не даром отдать.

— Да это само собой. Я в том смысле — ты же знаешь, ну, то есть понимаешь, что без Рубцова я в глазах большинства никто. А ты ко мне по-человечески. Как к равной. Могла бы просто отказать и даже не задуматься, — Лизка запиналась на каждом слове своего вымученного монолога.

— Лизка, у тебя паранойя, — Таня говорила очень серьезно. — Мне плевать на твоего Рубцова. И тебе советую выработать аналогичную позицию. А тебя я знаю давно. Ты у нас баба умная — сдюжишь. — И она рассмеялась: так непривычно для нее самой прозвучало это само по себе вырвавшееся устаревшее слово. — Давай свой мобильный номер — менеджер тебе позвонит, как только с командировкой определимся. Тебя по батюшке-то как, напомни. Андреевна? Все, подруга. Спокойной ночи.

— Таня, ты — чудо! — Лиза никак не могла удержаться от проявления своих разбушевавшихся чувств. — Спокойной ночи!

Андрей Аверин позвонил через два дня. Представился менеджером отдела продаж. Сообщил, что прилетит в Пафос в четверг на следующей неделе. Уточнил адрес, по которому он сможет подъехать, чтобы переговорить с ней, Елизаветой Андреевной. Лиза назвала свой домашний. Заверила, что будет ждать его в четверг. И с новыми силами принялась за начатое исследование рынка — на тему количества предполагаемых абонентов. До приезда Аверина времени оставалось мало — ровно неделя.

В четверг Лиза нервничала с самого утра. То ей казалось, что у нее, да и у ее гостиной тоже, не слишком деловой вид. То она перемерила и забраковала несколько костюмов. Надела тот, в котором ездила в министерство, но он показался ей слишком помпезным для домашней обстановки. В результате Лиза запихнула все свои наряды обратно в шкаф и натянула привычные голубые джинсы и шелковую блузку с длинными рукавами. В конце концов, она была дома и при необходимости, если придется куда-то ехать, могла в любой момент подняться в свою спальню и переодеться. Потом она долго раздумывала на тему, предлагать ли гостю обед или ограничиться чаем-кофе, как в офисе. Как хозяйке, ей на подсознательном уровне казалось, что гостей непременно нужно кормить, как зарождающейся бизнесвумен — что требуется во что бы то ни стало сохранить деловую обстановку и избегать неформальных посиделок.

Глава III

В полдень к ее дому подъехало такси. Лиза встретила Аверина на пороге. Первой реакцией было разочарование — Андрей был слишком молод, чтобы вписаться в ее стройную концепцию компетентного и продвинутого бизнесмена. На нем был недорогой, но добротный костюм, простенький галстук. Никакого намека на благосостояние в виде округлившегося живота, бриллиантовых запонок или зажима для галстука за ним не наблюдалось. Ни дорогих часов — точнее, вообще никаких часов, ни других предметов роскоши. Между тем выглядел он неплохо: хорошая стрижка на густых темных волосах — не длинно, но и не коротко, ухоженные руки, идеально чистая и со вкусом подобранная одежда. Лиза махнула на свои опасения рукой — кто его знает, что у них там принято в этом телекоммуникационном бизнесе. Тем более Танька могла предупредить, что Елизавета Андреевна — свой человек. И не стоит там особенно выпендриваться.

— Здравствуйте, Елизавета Андреевна! — Андрей застыл в дверях в ожидании приглашения войти.

— Здравствуйте, Андрей. — Лиза отступила, давая ему возможность пройти в гостиную. — Проходите, пожалуйста! Присаживайтесь вот сюда.

— Спасибо. — Андрей, прежде чем сесть на предложенный стул, вытащил из сумки ноутбук и поставил его на стол. — Не возражаете? — Мальчик явно стеснялся.

— Конечно, нет. — Лиза села с противоположной стороны стола.

— А у вас очень уютно, — Андрей улыбнулся ей открытой приятной улыбкой. И потупил глаза. — Книг много, — добавил он, бросив взгляд на стеллажи.

Лиза, сама не зная отчего, тоже засмущалась.

— Да. Я люблю читать, — ответила она, глядя в пол. Андрей посмотрел на полки внимательнее.

— Не может быть! Стругацкие, Лукьяненко, Перумов, Макс Фрай… — читал он на корешках или узнавал по фирменным обложкам. — Обычно девушки такого не читают.

— А взрослые дамы — очень даже читают! — осадила его Елизавета Андреевна. Ее начинали раздражать попытки мальчика завязать светскую беседу не по существу. — И потом, это книги моего мужа, — зачем-то соврала она.

— А-а. Тогда ясно. Извините, я отвлекся. — Интонации стали тусклыми и скучающими. — Давайте обсудим ваш проект. Или это проект вашего мужа? Тогда лучше пригласить и его.

— Проект — мой. — Лиза считала, что Танин «менеджер отдела продаж» ведет себя странно. И даже бестактно. Только как-то очень расплывчато бестактно, а потому нет никакой возможности взять и просто сказать ему в ответ какую-нибудь гадость. — И меня интересуют мои непосредственные затраты.

— Хорошо. — Андрей открыл ноутбук, отыскал нужный файл и начал грузить Лизу такими подробностями, называя стоимость каждого элемента в отдельности, что Елизавете Андреевне стало дурно. Он назвал стоимость самой спутниковой тарелки, стоимость ее установки, цену спутникового модема, цену машрутизаторов, цену каждого метра кабеля, цену прокладки кабеля, размер месячной оплаты за трафик и так далее. Конца этому видно не было. Сначала Лиза пыталась запоминать и считать в уме. Но потом плюнула на это дело и откинулась на спинку стула. Пока Андрей рассуждал о беспроводном Интернете как интересном варианте в условиях борьбы за клиента, Лиза наблюдала за его движениями, выражением лица; за тем, как его черные длинные ресницы то взлетали к бровям, то опускались на щеки. Лиза позавидовала: вот ведь одарила природа такой красотой — непонятно только, зачем мальчишке длинные ресницы. Лучше бы они ей, Лизе, достались. А то она со своими, короткими и непонятного пегого цвета, совсем уже измучилась. Хорошо еще тушь французы приличную научились делать. В накрашенном состоянии ее ресницы выглядели вполне ничего. На месте про тушь Лиза поняла, что мысли ее витают где-то в совершенно другом измерении. А из жизненно важного для ее дела доклада Танькиного посланца она не услышала и половины. Поняла и того меньше. Лиза уже подумала было ретироваться и позвонить Таньке, попросив со слезами прислать ей кого-нибудь более похожего логикой и умением излагать материал на нормальное среднестатистическое человеческое существо. Но это, конечно, был бы верх наглости. Поэтому Лиза осталась.

— Что? — переспросила Елизавета Андреевна, не с первого раза поняв, что господин Аверин задал ей вопрос.

— Я спрашиваю о предварительном расчете. Сколько у вас планируется абонентов?

— Пятьсот, — брякнула Лиза, щедро помножив реальную цифру на два. — Максимум, — добавила она от имени протестующего против такого подлога благоразумия.

— Здорово! — Наградой смелому поступку Елизаветы Андреевны было то, что ее собеседник наконец оживился. Он оторвал глаза от монитора и заерзал на стуле. — А может, съездим и посмотрим, где вы запланировали установку спутниковой антенны.

— Съездим. — Лиза потупилась, потому что ни о какой установке ни с кем из хозяев отелей она еще не говорила. Мало ли какие у них планы на собственную крышу. Поэтому «место установки» на данном этапе было исключительно условным. — Вперед! — Елизавета Андреевна взяла сумочку, ключи от машины и вышла на улицу. Пораженный такой скоростью реакции, гость суетливо выскочил за ней. Таким образом, дурацкий вопрос «кормить делового партнера обедом дома или не кормить» отпал сам собой. Кажется, она ему даже и чаю-то предложить не успела.

Андрей сидел рядом с Лизой на переднем сиденье и довольно заинтересованно оглядывался по сторонам.

— Так вы раньше не были на Кипре? — Вопрос напрашивался сам собой.

— Нет. — Андрей внимательно посмотрел на Лизу. — А что, это очень заметно? Постараюсь больше не вертеться. Хотя мне очень нравится то, что я вижу за окном.

— Да что вы. Вертитесь на здоровье. — Лиза улыбнулась. — Даже приятно, когда человек с восторгом смотрит на то, что тебе самому уже кажется надоевшим хуже горькой редьки.

— Неужели? — Андрей искренне удивился. — Странно. Я думал, если уж люди вашего круга меняют свою Родину на другое место жительства, то это должно быть воплощением их мечты. А иначе куда и зачем уезжать?

— Можно я не буду отвечать? — Лиза взглянула на своего пассажира. В его глазах читалось совершенно невинное любопытство и искренний интерес. — В жизни всякое бывает.

— Жаль, — Андрей сочувственно вздохнул.

— Что — жаль? — не поняла Лиза.

— Жаль, что вы живете в стране, которая вам не нравится. Очень важно, чтобы человеку нравилась его жизнь, чтобы он ею в полной мере наслаждался. — Андрей не спускал с Лизы своих карих глаз. Она не знала — то ли не обращать внимания на его непривычные манеры, то ли демонстративно оскорбиться. И попросить его не лезть не в свое дело.

Пока она размышляла, появился поворот к поселку Коралловой бухты. Это тоже раздражало Лизу — на Кипре все было слишком близко. За рулем не успеешь ни поговорить, ни музыку послушать, ни подумать как следует о жизни. Только сядешь, уже все — приехали. Так что Андрей не удостоился никакого ответа.

Лиза припарковалась и вышла из машины. Андрей тоже вышел и огляделся. Прямо перед ними расположился прекрасный песчаный пляж, по обе стороны которого возвышались шикарные отели и сказочные особняки. Вся эта роскошь была построена таким образом, что с парковки виднелись только крыши помпезных сооружений, а с самого пляжа — на Кипре пляжи являются общественными и открыты для всех желающих — видно не было ничего вообще.

— Елизавета Андреевна, вы хотите сказать, что здесь в основном живут русские семьи? — Андрей был явно поражен размахом.

— Ну да, — Лиза ухмыльнулась. — А вы что, не замечали, что у нас в стране достаточно много состоятельных людей?

— Да не то чтобы не замечал. Просто выглядит все несколько по-другому.

— Все то же самое. Степень концентрации другая. — Лиза бросила на удивленного Андрея быстрый взгляд и резво побежала вверх по дорожке, ведущей от пляжа к отелям и поселку. Приблизившись к домам и увидев сооружения во всей красе, она, как всегда, подумала о размахе русского благосостояния, которое было представлено на Кипре в неразбавленном виде.

— Ух ты! — Андрей наконец нашел удобную для созерцания окрестностей точку и застыл перед картиной в полном восхищении. — Так, — начал он сосредоточенно и даже немного сердито, — если вы хотите, чтобы у вас получилось что-то приличное, идею об использовании кабеля для постройки каналов связи придется оставить. Немыслимо перелопачивать этот результат ландшафтной дизайнерской мысли, чтобы прокладывать трубы, протягивать по ним кабели. Здесь только один вариант. Устанавливаете тарелку во-о-он на то высокое здание. Отель?

— Отель, — только и успела ответить Лиза.

— Там же должна быть установлена и вышка для трансляции сигнала. Метров пятидесяти в высоту будет достаточно. Получим радиус действия примерно десять километров. Хватит?

— Хватит, — выдохнула она.

— Канал связи будете, надеюсь, тоже у нас покупать? В данных условиях — всего три тысячи в месяц. Еще нужно обязательно договориться о вещании российских программ телевидения — это пока не знаю во что обойдется, но выясню. Можно и телефоны с московскими номерами обеспечить. Хотя это больше для тех, кому захочется повыпендриваться. А на мой взгляд, достаточно и IP-телефонии: подключат к своим ПК-микрофоны, наушники и — вперед. — Андрей говорил и говорил, не переставая. А Лизе стало страшно — ей показалось, что вся эта бесконечная информация о том, что еще «надо» и что еще «предстоит», давит сверху тяжелым прессом. Она вдруг почувствовала себя глупой и беспомощной. Как можно было, не зная всех технических тонкостей и нюансов, не представляя даже, на что способны современные системы связи, браться за такое дело. Солнце, несмотря на конец октября, почему-то стало отчаянно злым. Оно било отравленными лучами прямо по глазам. Бросало жаркие стрелы. Лиза попыталась удержаться на ногах, но не смогла — ее уже шатало из стороны в сторону. В ушах вдруг стало невероятно горячо, перед глазами поплыли темные круги. Она стала дышать часто и отрывисто, как рыба, вынутая какое-то время назад из воды и находящаяся на крайней стадии «засыпания». Андрей едва успел прервать свою пламенную речь и поймать Елизавету Андреевна, которая упала на оба колена с намерением падать дальше и разбить себе лоб о вымощенную острым камнем тропинку.

Лиза не поняла, как она очутилась в машине. Последнее, что запомнилось, это — озверевшие солнечные лучи, нападавшие на облюбованную ими для осмотра местности смотровую площадку.

«Хорошо, что я вешу всего пятьдесят килограммов, — вяло подумала Лиза и потерла ушибленные колени, — и то, наверное, мальчик надорвался. Тащить-то пришлось далеко». Мальчик тем временем надорвавшимся не выглядел. Но на лице его был написан такой откровенный испуг, что Лиза пожалела сначала его, а потом уж себя. Тихонько пожалела. Потому что ни на какие активные действия сил у нее сейчас не было. Навязчивая слабость расползалась по всему телу.

— Вы что-нибудь ели сегодня? — Голос Андрея звучал тихо и участливо. Словно он боялся, что от резких звуков Лиза может рассыпаться на части или разбиться.

— Нет, — подумав, ответила Лиза. С утра она так разнервничалась из-за своего нарождающегося бизнеса, что и думать о еде не могла.

— К врачу вас отвезти? — задал он еще один вопрос.

— Нет. — Лиза попыталась сесть внутри машины. У нее почти получилось.

— Может, все-таки — да? — настойчиво проговорил Андрей. — Если вы о себе заботиться не хотите, подумайте о ребенке. — И он скривил губы в странной, немного обиженной гримасе.

— Что?! — не успела Лиза до конца выговорить это слово, как до нее дошло. Она не удержалась и, превозмогая головную боль, начала сотрясаться от смеха. — Боже мой! Андрюша, вы знаете, что вы только что сделали мне самый наглый и самый лучший за последние пять лет моей жизни комплимент.

Андрей смотрел на нее хмуро и не отвечал.

— Ради бога, не обижайтесь. — Лиза наконец отсмеялась. — Но я должна вас отблагодарить. Приглашаю поужинать — кажется, самое время. Да и мне не помешает что-нибудь съесть.

— Как вам будет угодно, — ответил все еще насупленный Андрей. — Только за руль я сяду сам. Если хотите, будете подсказывать по ходу движения местные правила. Если не хотите — сам разберусь.

— Нет уж. Хочу. — Елизавета Андреевна, поддерживаемая Андреем, вылезла из машины и пересела на пассажирское кресло впереди.

По дороге они почти не говорили — Елизавета Андреевна все еще чувствовала себя неважно. Она время от времени давала обрывочные указания «здесь налево», «здесь прямо», «здесь направо, только вон тех пропустите». Андрей молчал. По его напряженному, но довольному лицу было видно, что движение «наоборот», с одной стороны, требует внимания, с другой — радует возможностью пошевелить мозгами и попереворачивать с ног на голову русскую версию ПДД. Лиза сидела с полуприкрытыми глазами и вслушивалась в собственные ощущения. Голова больше не кружилась, тошнота отпустила. Теперь ей казалось, что с ней творится некая странная версия дежа-вю. Только она никак не могла понять, что конкретно кажется ей таким знакомым и, как это ни странно, приятным. Наконец Лиза смогла идентифицировать искомое ощущение: когда она была молоденькой девушкой, ей страшно нравилось наблюдать за мужчиной за рулем. Еще бы — машина была не у каждого и являлась предметом роскоши. Поэтому на своего драгоценного Диму она смотрела как на бога. Он включал зажигание, обнимал рукой рычаг коробки передач, нажимал педаль и становился для Лизы сексуальным символом всех времен и народов. Пока он был занят дорогой, можно было совершенно беспрепятственно рассматривать его мускулистые ноги, сильные руки, красивую шею, сосредоточенное и оттого невероятно умное лицо. Ужасно хотелось положить ему на колено ладонь и шепнуть на ушко что-нибудь вызывающее, чтобы он вздрогнул от неожиданности, а потом сластолюбиво заулыбался.

На долю секунды ей показалось, что нужно проделать то же самое с Андреем. Лиза тряхнула кудряшками, устыдившись дурных мыслей, и пришла в себя. Вот ведь привидится же такое. Дальше она старалась сдерживаться и не впадать в подобные крайности, решив, что видение было вызвано исключительно новизной забытых ощущений. С водителями она ездила редко — не любила отсутствия собственного контроля над ситуацией в машине — да и то сидела, разумеется, на заднем сиденье. Если ей и случалось оказываться в автомобиле рядом с мужчиной, то она всегда сама была за рулем. Поэтому никаких подобных ощущений у нее лет десять уже точно не возникало. «Десять, — подумала Лиза и загрустила. — А ты, Андрюша, только школу, наверное, тогда заканчивал. Это когда у меня уже был муж, двое детей и все, чего душа желает. Совсем не то, что теперь».

Пока ехали в Пафос, успело стемнеть. Как это бывает в южных городах, солнце бухнулось за горизонт мгновенно, словно смертельно устало за день.

— Туда тебе и дорога, — злобно прошептала Лиза ему вслед.

— Что вы сказали? — поинтересовался Андрей.

— Я говорю, нам — туда. — И Лиза указала пальчиком в переулок, блуждавший змейкой среди похожих друг на друга невысоких домов. В своем напутствии, обращенном к солнцу, Елизавета Андреевна не призналась. И так молодому человеку хватило за день неприятных впечатлений. Недоставало только, чтобы он заподозрил, что имеет дело с сумасшедшей.

Через пару минут они остановились напротив кафе. Само здание было небольшим, зато прилегающая территория — со сценой, столами, экзотическими растениями тут и там — казалась просто огромной. И все это — за высоким живым забором. Видимо, хозяева заведения заботились о том, чтобы посетители чувствовали себя недосягаемыми и защищенными от посторонних глаз. Для посиделок на улице было уже довольно прохладно, и Лиза потащила Андрея вовнутрь. Распорядитель, дежуривший на входе, сердечно поприветствовал Елизавету Андреевну и ее спутника по-русски. И, поскольку в заведении было еще пусто, предоставил ей самой выбрать столик. Лиза направилась в дальний угол — во-первых, у окна, во-вторых, меньше вероятности оказаться на виду. Мало ли кто из знакомых к вечеру забредет — рассказывай потом им всем, что, зачем и почему.

Андрей сел и огляделся.

— Не думал, что вас здесь знают. — Он выглядел немного смущенным. Долго мялся, потом наконец спросил: — Вы здесь с супругом бывали?

— Нет, — отрезала Лиза. — Сама по себе. А вы что, опасаетесь, что ему доложат, и он вас закажет? Как потенциального соперника? — Она засмеялась.

— Ну что вы, — Андрей сильно покраснел и заерзал на стуле. — Я ничего подобного не имел в виду. Господин Рубцов вне конкуренции. Полагаю, он прекрасно об этом знает.

— Да уж будьте уверены. — Лиза моментально погрустнела и отвернулась. И здесь «господин Рубцов». Когда же ей, в конце концов, удастся избавиться от его тени и начать жить собственной жизнью. Видимо, уже никогда.

— А вы, это, — Андрей с трудом подбирал слова, — насчет «закажет» пошутили или были уже такие прецеденты?

— Бог ты мой, — Лиза снова от души рассмеялась, — да пошутила, конечно. Хотя, с другой стороны, я ему никогда еще повода не давала, — не удержалась она. Грех было упустить такой шанс и не поддразнить своего до умиления наивного собеседника.

— Понятно, — ответил Андрей, заметно побледнев, и углубился в изучение меню. Корпел он над ним минут десять, так ничего и не придумав. В результате Лиза не выдержала и решила взять неразрешимую проблему на себя.

— Если вы на Кипре в первый раз, нужно обязательно попробовать мезе. — Лиза и сама не поняла, было ли это с ее стороны желание подсказать приезжему человеку национальное блюдо или устроить демонстрацию из разряда «Смотри, как тут все плохо. А ты говорил».

— Хорошо, — Андрей согласился, не задумываясь. Но потом все-таки спросил: — А это что?

— Это, — Лиза вздохнула, — объяснить нельзя. Это можно только попробовать. В данном заведении лучше заказать рыбное мезе. По крайней мере, проверено. Никто не пострадал.

Официант, услышав «мезе», оживился. И попытался было устроить это дело «на двоих». Но Лиза отчаянно замотала головой.

— Нет, нет. Это для мистера. А мне — крабовый салат и фрукты.

Официант спорить не стал, но расстроился. И, подавая первое традиционное блюдо мезе — греческий салат, — не удержался и поставил тарелку с приборами и перед Лизой. На греческий салат после четырехмесячного пребывания на Кипре Лиза уже просто смотреть не могла. Но пришлось все-таки иметь с ним дело: Андрей не сразу разобрался, чем его надо посыпать и как заправлять. Так что Лиза сама выбрала из батареи выставленных перед ними баночек, бутылочек, соусников и приправ требуемое и совершила набившее оскомину магическое действо.

Андрей сосредоточенно жевал листья и вне очереди вылавливал из салата кусочки сыра. Лиза ковыряла вилкой розовое мясо краба. Есть, несмотря на недавний голодный обморок, не хотелось. А это чертово упоминание драгоценного супруга, который, казалось, стоит у нее теперь прямо за спиной, отбивает аппетит, лишает воли к жизни и веры в себя. Лизе стало грустно.

— Может быть, вина заказать? — спросила она Андрея. — На Кипре делают вполне приличное вино.

— Я за рулем, — ответил Андрей.

Лиза улыбнулась — вот вам, получите. Машина ее, дорогу он не знает — зато за рулем. Даже не поинтересовался, устраивает ли ее роль пассажира, предлагаемая вторично.

— Я же не говорю, что нужно напиваться! — возмутилась Елизавета Андреевна. — На Кипре согласно законодательству можно выпить за рулем бокал вина. Как и во всех цивилизованных странах.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Давайте выпьем, — нехотя согласился Андрей и жестом подозвал официанта.

— Так за что пьем? — спросила Лиза, когда официант наполнил бокалы янтарной жидкостью с приятным терпким ароматом.

— Разумеется, за успех вашего предприятия, — предложил Андрей.

После разговора о супруге Елизаветы Андреевны он как-то сник и мысли свои излагал слишком уж односложно. Лизе это начинало надоедать.

— А что значит в нашем случае успех? Можно поподробнее?

Андрей задумался, потом выдал сухой финансовый расклад.

— Это значит, чтобы затраты на оборудование окупили себя гораздо раньше, чем это обычно происходит в телекоммуникационном бизнесе, — то есть меньше, чем за пять лет; чтобы число ваших абонентов, а соответственно и чистая прибыль все время увеличивались; чтобы не было сбоев, которые могли бы нанести урон своевременности и качеству предлагаемых вами услуг.

Лиза не знала, заплакать ей или засмеяться.

— Ладно. Давайте, — согласилась она. — Только кроме денег должно быть еще и моральное удовлетворение. Без этого моя затея совершенно бессмысленна.

— И за моральное удовлетворение! — послушно добавил Андрей.

После второго бокала дело наконец пошло на лад. Андрей разговорился и перестал смотреть в свою тарелку с таким видом, будто в ней были сосредоточены все тайны Вселенной. Он рассказал, что закончил в свое время МАИ, отделение защиты информации, и лет пять работал в аэропорту — занимался организацией сложной и многофункциональной инфраструктуры аэропортового комплекса. А потом надоело. Так надоело, что просто кошмар. Каждую мелочь — выбивай по полгода, каждое предложение — вноси после тучи согласований, каждую идею расписывай в виде презентации проекта, чтобы ее потом положили в стол. А лучше вообще никого и никогда не трогай. Люди занятые, нечего со своими коммуникациями бурную деятельность тут разворачивать. Но ужаснее всего были бесконечные авралы. Аэропорт жил в состоянии постоянной стройки. То ковшом экскаватора перебьют коммуникационный узел, то стену не в том месте разнесут, то проводку покалечат, то серверную затопят. А Аверин — беги и разбирайся посреди ночи, скотина такая, что у тебя там опять не работает. Аэропорт не может заснуть: всё, начиная со стоек регистрации, заканчивая диспетчерским пультом, завязано на системах связи. Без них — никуда. Ложись и помирай. Так что нервы трепать там умели. А как до мотивации доходило — получалась зарплата среднего менеджера какой-нибудь более или менее продвинутой телекоммуникационной компании. Поэтому из авиации Андрей ушел. И не жалеет. Всегда лучше работать там, где люди могут адекватно оценить твои усилия и понимают, в силу опыта и специального образования, необходимость тех или иных перемен.

Лиза слушала внимательно. И удивлялась тому, как вдохновенно рассказывал Андрей о своей работе. Даже с учетом понимания всех ее трудностей и недостатков. Потом они как-то плавно перешли к обсуждению фильмов, музыки, книг. Елизавета Андреевна в довершение призналась, что библиотека, которую он видел в доме, — ее. Это она, хотя даже Машка над ней смеется, читает фэнтэзи и фантастику взахлеб.

— А кто такая Машка? — спросил Андрей.

— Это моя старшая дочь. Есть еще младшая — Сашенька, — не без гордости ответила Елизавета Андреевна. — Маша сейчас в Кембридже учится, а то я бы вас познакомила.

«Ты ей как раз по возрасту больше в друзья подходишь, чем мне», — подумала Лиза про себя.

— Как — в Кембридже учится? — удивился Андрей.

— Вот так, — грустно вздохнула Лиза. — Это у нас папа настоял. Я тоже говорила, что и в России можно получить прекрасное высшее образование. А они оба уперлись, как два барана.

— Да я не об этом, — замотал головой Андрей. — Не может у вас быть дочери-студентки. Она что, приемная?

— Какая еще приемная? — рассердилась Лиза. — Моя собственная.

— Я, конечно, понимаю, что о возрасте не принято. Но я думал, вы сама максимум лет семь-восемь как университет закончили.

Лиза расхохоталась. Ей было и смешно, и приятно одновременно.

— Андрей, вы же не думаете, что я родила Машку в младенческом возрасте. По этой части у меня все было вполне прилично.

— Здорово! — Андрей искренне восхитился и даже покачал головой. — Вы знаете… — он снова засмущался.

— Что? — Лиза смотрела на него в ожидании еще какого-нибудь комплимента.

— Давайте еще выпьем, — Андрей тянул со своим признанием. Лиза разочарованно вздохнула. Они выпили.

— Вы очень напоминаете мне, — он громко вдохнул и почти прошептал: — Кекки Туотли.

— Что?! — Лиза не на шутку удивилась и снова рассмеялась. С кем только ее за сорок лет жизни не сравнивали, но чтобы так. С этим милым персонажем чудесных сказок для взрослых Макса Фрая — никогда. У людей редко хватает воображения сравнивать с тем, чего нет и не было никогда на самом деле. — Это потому, что она тоже хорошо выглядела, а на самом деле ей было столько лет, что просто кошмар? Мне — меньше! — весело заверила Лиза Андрея.

— Да нет, не поэтому, — отмахнулся Андрей. — Вы выглядите так же, как она.

— Откуда ты знаешь? — Лиза, ошарашенная признанием молодого человека, сама не заметила, как перешла на «ты». Андрей тактично сделал вид, что не обратил на это внимания. — Там же не настолько подробное описание. А фильма, насколько я понимаю, пока никто еще не снял. — Лиза смотрела на Андрея с неподдельным любопытством.

— Я точно знаю. Я именно так себе ее представлял. Только никогда не думал, что похожая женщина существует на самом деле.

— Тогда понятно. — Лиза откинулась на спинку стула и посмотрела на Андрея с лукавым блеском в глазах. — А вы сами, часом, не сэр Макс?

— Да куда уж мне! — выдал Андрей неожиданно серьезно и с таким сожалением в голосе, что Лиза не удержалась и расхохоталась. Вот ведь — взрослый мальчик, а ведет себя как дитя. Хочет походить на грозного сэра Макса из Ехо. Андрей смотрел на нее открыто и на смех никак не реагировал. Лиза вздрогнула: а вдруг это «куда уж мне» значило только одно — что ему, Андрею, не светит она, Лиза. Тогда как в случае с леди Кекки и сэром Максом все было с точностью до наоборот.

В этот момент в зале ресторана появилась кучка понтийских мачо с гитарами — похоже, начинался очередной вечер живой музыки. «Точно, — подумала Лиза, — сегодня же четверг. Сейчас сюда понаедут все, кому не лень». Мачо были одеты в черное с головы до ног. У одного за спиной болтался длинный черный же хвост — выглядел данный конкретный экземпляр весьма эффектно и даже сексуально. Музыканты заиграли. Лиза и так была весьма морально неустойчива, когда дело касалось умелых звуков акустической гитары, а уж в случае с сиртаки удержать ее на месте было практически невозможно. Ей стало весело. В голове приятно зашумело. Хотелось танцевать. В общем-то, танцы в некоторых кипрских ресторанах были обязательным пунктом программы. Часть музыкантов были заняты игрой, часть — вовлечением посетителей в увлекательное действо. Заканчивалось, как правило, тем, что весь ресторан, включая официантов, соединялся в неровный круг и вытанцовывал чудовищное по отсутствию профессионализма подобие греческого танца, то и дело выбрасывая вверх ногу и положив руки соседям на плечи. На технику всем было наплевать. Главное — весело, хочется жить и вообще просто здорово! После таких вот «цыганочек с выходом» все вокруг чувствовали себя знакомыми, родными и пили уже не отдельными столиками, а всем рестораном сообща.

Лиза вскочила, как только один из «людей в черном» подошел к их столику и протянул ей руку. Подмигнула Андрею и пошла вместе с музыкантом собирать в «хоровод» остальных посетителей. Приглашали, как правило, дам. Мужчины потом сами вольны были определиться — либо присоединиться к танцующим, либо остаться участливыми наблюдателями чужого веселья. Андрей, как успела отметить Лиза, отнес себя ко второй категории.

За столик она вернулась, когда вся музыкальная программа была отыграна и народ, уставший от собственных стараний, но раскрасневшийся и с довольными улыбками на лицах, расходился по местам. Лиза никак не могла отдышаться, щеки ее пылали. Она схватила со стола стакан воды и осушила его одним глотком. Андрей смотрел на нее, прищурив глаза и чуть-чуть улыбаясь. Елизавета Андреевна этого не замечала.

— Елизавета Андреевна, вы не против, если я отвезу вас домой? Просто очень поздно уже, а мне еще отель свой искать.

— Ой, извините, что я вас так задержала, — взглянув на часы на своем запястье, Лиза застыла с открытым ртом. — Бог ты мой! Неужели двенадцатый час?! Хорошо, я Елену Владимировну просила за Сашкой присмотреть. Боже, как неудобно — ночь ведь уже. Едем-едем, — Елизавета Андреевна тараторила без умолку и выглядела, как пристыженная школьница. — Только счет попрошу. И едем.

— Со счетом уже разобрались. Идемте. — И Андрей подал Лизе руку, чтобы она могла опереться, вставая со стула. Руке Андрея Лиза предпочла столешницу. А потом подумала, что ведет она себя сегодня глупее глупого. И тут же сделала попытку исправиться.

— Насчет отеля — даже не думайте! У меня две спальни в доме пустуют. Тем более вы уже понесли совершенно бессмысленные представительские расходы — теперь будем экономить деньги вашей компании. — Андрей сделал попытку что-то возразить, но Лиза не дала ему такой возможности. — Таня — то есть Татьяна Александровна — и так сделала мне огромное одолжение. Не хватало только заставлять ее за это переплачивать.

Андрей молча шел за Лизой. Открыл ей дверцу, сел сам и завел двигатель.

— Ну что, госпожа штурман, — голос его прозвучал то ли насмешливо, то ли обиженно, а может, и то и другое — Лиза не поняла, — диктуйте дорогу.

Доехали они без приключений, и Лиза сразу же побежала к Елене Владимировне. Андрей тенью увязался за ней. Лиза долго рассыпалась в извинениях, бесконечно благодарила и вела себя, как девчонка. Потом Андрею показалось, что Елена Владимировна больше всего хочет поскорее отдать им спящую Сашу и сама лечь спать.

— Елена Владимировна, — встрял Андрей в Лизин бурный монолог, — а где Сашенька? Можно я пока ее заберу?

Елена Владимировна бросила на молодого человека полный благодарности взгляд, взяла его за руку и повела в дом. Через мгновение он уже выходил из дома с Лизиной Сашенькой на руках. Лиза даже удивиться не успела. Сашка не проснулась — она крепко спала и во сне уютно прижималась к Андрею. Он выглядел довольным и всем видом словно говорил: «Вот, смотри, твоя дочь меня признала. Могла бы и ты не вести себя так, словно я прокаженный».

— Я все-таки поеду, Елизавета Андреевна. Пожалуйста, подскажите мне, как здесь можно вызвать такси. — Андрей стоял на пороге, закинув спортивную сумку на плечо. Сашка спала в своей кроватке. Лиза переминалась с ноги на ногу перед молодым человеком и не знала, как себя в этой ситуации вести. Уговаривать — глупо, вдруг еще подумает что-нибудь не то. Отпустить в ночь в неизвестном направлении, после того как он нянчился с ней и ее проблемами весь день, — непорядочно. Лиза решила не выдумывать и действовать напролом из категории «кто в доме хозяин?!».

— Андрей, вы как хотите, а я ухожу спать — с ног валюсь. Вот дверь вашей спальни, — она указала рукой на дверь, ведущую из гостиной на первом этаже в глубь дома. — Белье, полотенце вы найдете там же. Ванная комната — рядом. Спокойной ночи! — И она ушла вверх по лестнице, повернувшись к предоставленному самому себе гостю спиной.

Андрей вздохнул, укоризненно покачал головой и пошел в предоставленную ему спальню. Что-то подсказывало ему, что он спал бы спокойнее где-нибудь подальше от этого дома.

Лиза встала рано, как обычно, — нужно было везти Сашку в школу. Они быстренько собрались и спустились на первый этаж. Лиза просила Сашеньку не шуметь за завтраком — объяснила, что в спальне на первом этаже спит гость.

— Не может быть! — Сашка широко раскрыла глаза и чуть было не рванула в комнату. — Это папа, да? — спросила она, затаив дыхание.

— Нет, солнышко! — Лиза еле успела удержать дочку за руку и смахнуть со щеки слезу так, чтобы та не заметила. — Незнакомый дядя.

— У-у-у-у, — Саша насупилась. — Откуда он еще взялся?

— Из Москвы, — ответила Лиза.

— Значит, от папы! — сделала вывод Сашка. — Ты меня с ним обязательно познакомь, — серьезно попросила она. — Наверное, ему нужно мне что-то очень важное от папы передать.

— Да, конечно. — Сердце Лизы разрывалось на части. — Обязательно познакомлю. Думаю, мы с ним вместе в школу за тобой заедем.

— Буду ждать, — поставила Сашка свой ультиматум, и они вышли из дома.

Андрей был прав — спалось ему не очень. Все чудились какие-то шорохи, и слышались неясные разговоры. Во-первых, остался невыясненным вопрос, что у нас с мужем. Вернее, так: «кто у нас муж», было понятно — знамо дело, «волшебник». Андрей горько усмехнулся. А вот «что с ним», о его повадках и привычках было не известно ничего совершенно: мало ли, притащится под утро, обнаружит в собственном доме чужого мужика и прихлопнет без суда и следствия. Даже «заказывать» никому не будет — самостоятельно пристрелит на месте. Точнее, даже не так — охраннику поручит, чтобы самому о мелочь всякую не мараться. Кто ж их знает, этих нынешних «господ Рубцовых». В высших кругах российской бизнес-элиты Андрей не вращался. За что был бесконечно благодарен Создателю.

Моментами слуховые галлюцинации прекращались, и тогда Андрей засыпал. Во сне ему неизменно мерещилось лицо Лизы. Или Кекки. Очень сложно было сказать. Хотя скорее все-таки Кекки, потому что в сновидениях на Андрея накатывал чудовищный страх того, что его ищет и за ним охотится грозный сэр Макс из Ехо. В результате всего этого невыразимого бреда проснулся он наутро совершенно невыспавшимся и разбитым. Как будто всю ночь пил, а спать лег только под утро. Лучше бы пил.

Андрей встал с постели, принял холодный душ и начал рассуждать о планах на день. Если вести порученное ему Татьяной Александровной дело к какому-то логическому завершению, следовало перенести вылет на завтра, субботу, а сегодня сделать одну вещь. Зарегистрировать новое предприятие — агентскую компанию, через которую Елизавета Андреевна сможет работать на Кипре. Татьяна Александровна подпишет с ней договор о праве предоставления услуг их компании на Кипре — и все. Можно, конечно, и телекоммуникационную компанию на Елизавету Андреевну открыть: Кипр не Россия — за день какую хочешь компанию зарегистрировать можно. Только вот с лицензиями на предоставление разного рода услуг придется потом помучиться. А агент — он и есть агент. На что ему право дадут, тем он и занимается. Тем более что они сами имеют лицензию для работы на Кипре. Так что никаких проблем. Остался один крошечный вопрос — найти киприота, на имя которого можно открывать агентство.

Андрей закончил свой туалет и пошел в гостиную — поискать, есть ли кто в доме живой. В доме было пусто. Андрей пожал плечами и отправился на кухню — хоть и неприлично шарить по чужим закромам в отсутствие хозяев, но есть-то хочется. Днем опасения относительно кровожадного муженька поблекли. Все-таки ночь — это такое специальное время, когда всякая, даже только зарождающаяся паранойя обостряется. Памятуя о необходимости ее лечить, Андрей решил при первом же удобном случае расставить все точки над «ё». И выяснить, что, где и как многоуважаемый и знаменитый господин Рубцов.

Лиза вошла на кухню, когда Андрей пытался насыпать из пачки в тарелку порцию кукурузных хлопьев. Хлопья не поддавались — они прилипли ко дну коробки и друг к другу еще летом, когда в доме на день вышел из строя кондиционер. «И куда только домработница смотрит», — возмутилась про себя Лиза. Она-то велела ей выкинуть эту дрянь еще четыре месяца тому назад.

— Вы знаете, сладкое на завтрак есть вредно, — сказала Лиза своему гостю вместо «доброе утро». И выхватила у него из рук коробку. — Я вам сейчас традиционно английский завтрак приготовлю. Ничего не поделаешь. Мы же на Кипре — нужно соответствовать большинству.

— Да можно мне сладкое! — ответил ей Андрей, потянувшись за утраченной коробкой. — Не беспокойтесь. Ничего не нужно готовить!

— Я говорю нужно — значит, нужно! — Лиза насильно усадила Андрея за стол. — Ну, пожалуйста. Мне так хочется.

На этот довод Андрей ничем возразить не смог и послушно уселся за пустой стол, подперев ладонями подбородок.

— У меня к вам два вопроса, — начал он. Лиза насторожилась. Ее и так жутко смущал его пристальный взгляд, который она чувствовала затылком, спиной и так далее, хлопоча у плиты. И теперь со страхом ждала какой-нибудь непристойности.

— Скажите, у вас есть знакомый киприот? — Лиза вздохнула с облегчением, услышав его невинный вопрос. — Нам нужно найти человека, на которого можно было бы зарегистрировать компанию.

Лиза задумалась.

— Ну, я здесь в основном с русскими семьями общаюсь. — Она замолчала, перебирая в голове все свои кипрские знакомства. — Разве что домработницу свою знаю достаточно хорошо.

— Если у нее кипрское гражданство, то подходит, — обрадовался Андрей.

— Ну да, она здесь же и родилась.

— Тогда — вопрос решен. Как ее найти? — поинтересовался Андрей.

— Да что там искать. В десять, как всегда, сама придет.

— Еще лучше. Это что? — спросил он, глядя на поставленные перед ним тарелки.

— Это — завтрак, — строго сказала Лиза. — Омлет, поджаренная ветчина и горячие томаты. Еще вопросы будут?

— Будут, — улыбнулся Андрей. — Кофе у вас есть?

Лиза намолола кофейных зерен и сварила кофе. А потом и сама села за стол. Завтракать ей не хотелось, но она с интересом наблюдала за тем, как ест Андрей. Делал он это сосредоточенно и явно получая удовольствие от еды. Лиза улыбалась — ей почему-то внушали доверие мужчины, которые едят много и с аппетитом. А тех, что едва клевали и подозрительно ковырялись вилкой в тарелке, она никогда всерьез не воспринимала. Такое вот древнее русское предубеждение — как человек ест, так он и делает все остальное.

— Кофе у вас невыразимо вкусный, — похвалил Андрей, отодвигая пустую чашку. — А теперь, пока мы ждем ключевую фигуру наших сегодняшних дел, — он смущенно откашлялся, — расскажите о вашем супруге. Это и есть вопрос номер два. Ведь это все-таки его идея открыть бизнес на Кипре?

— Я вам уже говорила вчера, что нет, — рассердилась Лиза. — Ему вообще плевать на то, чем я здесь занимаюсь. Мы, как бы это сказать… — Ей вдруг захотелось, ничего не выдумывая, выложить все как есть. Назвать вещи своими именами: — Мы расстались. Он живет и работает в Москве. А я вот вынуждена была обосноваться на Кипре, чтобы там ему не мешать.

— Простите. — Андрею стало неудобно за то, что он совершенно бестактно лезет в чужую жизнь. — Я не знал.

— Да не за что извиняться, — отрезала Лиза. Глаза ее смотрели печально, и в зрачках пряталась еще не утихшая боль. — Так часто бывает. Я уже достаточно насмотрелась — мужчина взрослеет, входит в стадию среднего возраста и начинает бегать от старости. Находит новую, молодую жену. Заводит новых, маленьких детей. Одним словом, пытается успеть прожить еще одну новую полноценную жизнь. А старые привязанности идут лесом.

— Не говорите так! — Андрея от таких слов передернуло. — Вы не можете быть «старой привязанностью». А ваш супруг, уж простите за откровенность, чего-то в этой жизни не понимает.

— Может быть, — Лиза пожала плечами. — Только мне от этого почему-то не легче.

Вопрос был исчерпан. Ни Лизе, ни Андрею не хотелось больше распространяться на эту тему.

— Если вы не против, — Андрей робко посмотрел на Лизу, — я останусь у вас до завтра. — Лиза хотела было возразить, сказать, что она не нуждается ни в жалости, ни в утешении, но вовремя себя одернула. — Иначе мы не успеем с агентством закончить. У меня самолет, — он взглянул на часы, — через четыре часа. Лучше дату поменять.

— Спасибо! — искренне поблагодарила Лиза, осознав цель продления визита. — Одной мне было бы сложно во всех тонкостях разобраться. А вы знаете, что нужно?

— Представляю, — мягко ответил Андрей. — Я в свое время курировал регистрацию представительства и получение лицензий на предоставление услуг связи нашей компанией на Кипре. Так что разберемся.

Через двадцать минут они уже ехали вместе с домработницей, которую запихали в машину, даже не дав опомниться, к зданию муниципалитета. Лиза по дороге объясняла по-английски новоявленной хозяйке компании — госпоже Неофиту, — что от нее потребуется. Та непонимающе моргала и успокоилась, только когда Лиза пообещала поднять ей за оказанную услугу ежемесячную зарплату.

Все прошло на удивление гладко. Елизавета Андреевна по дороге домой, предоставив Андрею вести машину, долго рассматривала заполненные греческим текстом бумаги и улыбалась, находя в них свою фамилию. Исполнительный директор. А ее домохозяйка, значит, теперь ее непосредственный руководитель. Смешно.

Приосанившуюся мадам Неофиту, наконец, примерно сообразившую, что к чему, высадили у дома — уборку и готовку никто не отменял. И поехали в школу за Сашей.

— Андрей, — Лиза решилась перед самым подъездом к школе, — Сашенька думает, что вас сюда ее папа прислал. С каким-то важным к ней поручением.

— Это как? — удивился Андрей.

— Я не знаю, «как», — занервничала Лиза. — Но вы уж придумайте что-нибудь, пожалуйста. Для Саши это очень важно.

Не успела она договорить, как они подъехали к школьному двору, и Саша радостно подбежала к машине. Лиза вышла, поцеловала дочку и представила ей Андрея.

— Сашенька, это господин Аверин. Тот самый наш гость.

Саша посмотрела на Андрея оценивающе. Потом по-взрослому протянула ему руку, улыбнулась, как светская дама, и сказала:

— Здрасьте, господин Аверин.

Андрей с серьезным видом пожал ее ладошку и в тон ответил:

— Добрый день, госпожа Рубцова.

Домой они не поехали — врать ребенку лучше в каком-нибудь другом, нейтральном месте, решила Лиза. И повела машину к туристическому центру города — старой пристани. Они припарковались на платной стоянке по соседству с территорией древних мозаик и направились к берегу, который пестрел великим множеством ресторанов, кафе и сувенирных лавочек. Саше был доверен выбор ресторана. Она уверенно повела Лизу и Андрея к заведению с яркой вывеской «Пеликан». Как там кормили, Лиза понятия не имела. Зато у входа важно прохаживались две нежно-розовые птицы и позволяли всем желающим гладить себя по пушистой, удивительно приятной на ощупь голове. Вели себя пеликаны с достоинством и устрашающе огромных клювов в ход не пускали. Сашка тоже не удержалась и погладила одного из розовых пеликанов, умильно попискивая от удовольствия.

— Так вас мой папа к нам приехать попросил? — начала беседу Саша, когда они вошли, сели за столик и сделали заказ. От мезе Андрей сегодня наотрез отказался, что повеселило и порадовало Лизу.

— Да. — Андрей украдкой взглянул на Елизавету Андреевну. Та одобрительно кивнула. — Вы же знаете, какой у вашего отца напряженный график. Он очень старался сам прилететь, но так и не смог.

— Знаю, — грустно ответила Саша.

— Тем временем у него к вам очень важное дело. Господин Рубцов давно задумал организовать бизнес и на Кипре.

— Да-а-а? — разочарованно протянула Саша.

— И он хотел, — Андрей пытался исправиться на ходу и снова завладеть вниманием девочки, — чтобы вы с мамой им здесь руководили. Потому что только вам он может доверять.

— Понятно, — ответила Саша и стала еще более серьезной. — Он мог бы позвонить и рассказать нам обо всем по телефону.

— Не совсем, — Андрей мучился и подбирал слова. — Дело в том, что для его корпорации это новое направление. И он специально обратился к профильному специалисту — то есть ко мне, — чтобы я изучил нюансы и помог в организации дела.

— И чем мы будем заниматься? — спросила Сашка совершенно без интереса.

— Вы с мамой будете заниматься Интернетом и трансляцией русского телевидения на Кипре. Поверьте, Александра, это очень интересно!

— Папа так сказал? — пробубнила Саша.

— Ну да. Это же он придумал. Представляете, как здорово будет, когда вы, ваши подруги на Кипре и все остальные смогут общаться по Интернету с Москвой — да что с Москвой — со всем миром! Когда они будут смотреть те же телепередачи, что и российские дети.

— Здорово, — тускло похвалила Саша. — Я всегда знала, что папа очень умный. И что, он придумал, как все это можно устроить?

— Да, — односложно ответил Андрей. Разговор давался ему все тяжелее.

— А больше он мне ничего не передавал? — она испытующе смотрела Андрею в глаза.

— Передавал, — Андрей закашлял, хотя кашлять ему совсем не хотелось, — что он вас очень-очень любит. И что у вас все получится, так как вы — самая умная, ответственная и настойчивая девочка во всем мире.

— Хорошо, — Саша удовлетворенно кивнула. — Только мог бы и сам позвонить.

Лиза схватила свою сумочку и убежала в дамскую комнату.

— Что с мамой? — удивленно поинтересовалась Саша.

— Все в порядке, — уверенно ответил ей Андрей. — Скоро вернется. А мы с вами пока просто обязаны выпить за успех.

— Как скажете, — важно ответила Саша и подняла свой бокал со свежевыжатым апельсиновым соком.

Они чокнулись. Сашке стало весело от приобщения к взрослому таинству, и она тут же начала мучить нового знакомца вопросами.

— А у вас дети есть? — совершенно невинно спросила она.

— Нет. — Андрей почувствовал себя неловко.

— А почему? — продолжала настаивать Сашка.

Она и сама понимала, что чужим людям задавать таких вопросов нельзя. Неприлично. Но не смогла удержаться. Аверин ей сразу понравился, поэтому было страшно любопытно что-нибудь про него узнать.

— Это не так-то просто, — вздохнул Андрей, пытаясь правильно и понятно изложить свою мысль.

— Что значит — не просто? — не отставала Александра.

— Ну, не так легко повстречать человека, с которым ты хочешь завести детей, а значит — прожить всю свою жизнь, — наконец, сформулировал Андрей.

— А-а-а. То есть у вас жены нет, — сделала вывод Саша. И, сама не зная чему, порадовалась.

— Тут вы правы, — вздохнул Андрей. — То есть сначала была, а совсем недавно она от меня ушла.

— Жалко! — посочувствовала Саша. — А то у вас были бы красивые дети, — бесхитростно добавила она.

— Вы так полагаете? — изумился Андрей.

— Да точно-точно. Не сомневайтесь. Я когда ребенка вижу, сразу знаю — красивый у него папа или нет. Могу и наоборот! — похвалилась она.

— Ничего себе способности! Надо же — такая красивая, умная девочка, да еще и прорицательница, — сквозь смех проговорил Андрей.

— Это потому, что у меня наследственность хорошая, — со знанием дела высказалась Александра.

— Это уж точно! — подтвердил Андрей. Постепенно Сашка окончательно развеселилась и, к великому облегчению Андрея, ушла от «личных» тем. Она рассказывала про свою школу, про новых подружек. Никаких «коммуникативных барьеров» за ней не наблюдалось. «Всем бы так!» — подумал Андрей. Саша задавала ему море вопросов о том, «как работает Интернет», «что делает спутник», «зачем нужна тарелка» и «как тут будут показывать русские телепередачи». Андрей, как мог, старательно отвечал. Общительная и разумная Сашенька нравилась ему все больше.

К тому моменту как Лиза вернулась к столику, Саша уже называла Андрея на «ты», и он отвечал ей взаимностью.

— Я смотрю, вы уже успели познакомиться поближе! — удивилась Лиза.

— А что нам церемонии разводить, — удивилась Сашка, — господин Аверин — свой человек!

Лиза укоризненно покачала головой и заулыбалась.

Вечер закончился долгой прогулкой по берегу моря. Сашка то забегала вперед, чтобы бросить в воду камушек, то возвращалась к взрослым. Лиза и Андрей шли не спеша, дышали свежим соленым воздухом и говорили. Елизавета Андреевна с удивлением обнаружила, что прогулка по берегу не обязательно навевает грусть, как ей раньше казалось, а держащиеся за руки парочки не всегда вызывают острый приступ меланхолии и мысли о тщетности бытия. Лиза отдыхала душой. С Андреем, с одной стороны, было интересно, с другой — абсолютно спокойно. Елизавета Андреевна попыталась проанализировать это состояние и поняла, что им просто нечего, слава богу, в этой жизни делить. Ни общих проблем, ни общих бед, ни общих чувств. Каждый — сам по себе, каждый живет своей жизнью, о которой можно рассказать, не задумываясь. Какой смысл что-то скрывать? Единственная фраза Андрея, которая насторожила Лизу: «Не сердитесь, но в „Пеликане“ у меня возникло желание удавить вашего мужа. Из-за Сашеньки». Лиза не призналась, но у нее в последнее время по отношению к супругу были исключительно аналогичные чувства. И не из-за себя, нет. На это плевать. Из-за дочки.

Ночь прошла спокойно. Никаких шорохов и голосов Андрею не мерещилась. И Лиза спала хорошо — откуда-то появилась уверенность в завтрашнем дне. Все-таки очень важно быть не просто бывшей женой, а «исполнительным директором», пусть пока только формальной, но компании. И знать, куда двигаться дальше.

Утро наступило внезапно — хотелось еще поспать, все-таки суббота. Но Лиза встала. Приготовила завтрак. Разбудила Сашу. Нужно было еще успеть обсудить с Андреем, который все утро что-то подсчитывал в своем ноутбуке, план дальнейших действий и порядок затрат. А потом отвезти его в аэропорт.

Они позавтракали и сели за журнальный столик в гостиной — Андрей со своим ноутбуком, Лиза — перед лаптопом. В сухом остатке получалось, что за оборудование и его установку нужно единовременно выложить двести тысяч долларов. Лиза непроизвольно ахнула. Андрей посмотрел на нее испуганно и снова углубился в вычисления. Потом выдал, что если он очень постарается, то сможет добиться снижения суммы до ста пятидесяти тысяч. Лиза благодарно кивнула. Решено было начать с того, что Лиза договорится с отелем, крыша которого, на взгляд Андрея, представляла идеальную площадку для установки систем, а он тем временем займется организацией технической стороны вопроса. Параллельно подготовит для Лизы контракт. На это уйдет месяц-полтора, но он опять же постарается ускорить. Сразу после подписания контракта и оплаты оборудование и техническая бригада прибудут на Кипр для организации установки. А Лиза пусть пока займется рекламой и сбором клиентуры. Чем больше — тем лучше. Оборудование будет рассчитано на тысячу абонентов. Но даже если удастся завербовать пятьсот — будет очень хорошо. Каждый из них должен впоследствии приобрести специальное устройство для приема в его доме сигнала — для отеля на каждый подключаемый номер — за двести долларов. И быть морально готовым платить по сорок-пятьдесят кипрских фунтов в месяц абонентской оплаты. Это и Интернет, и IP-телефония, и телевидение. Этим и предстояло заняться Лизе — подготовкой клиентов. При таком раскладе, если все сложится, как задумано, прибыль Лизиного агентства будет составлять тысяч двадцать в месяц, что будет весьма и весьма неплохо. Лиза не могла не согласиться и активно кивала. Основной вопрос, который вызывал теперь сомнения, — удастся ли ей к началу декабря раздобыть еще пятьдесят тысяч. И вообще, было страшно — такие грандиозные задачи она перед собой никогда в жизни еще не ставила.

Обсуждение закончилось за два с половиной часа до вылета рейса Андрея. Он второпях покидал свои вещи в сумку, туда же отправился и ноутбук, упакованный в специальный кейс. Лиза наскоро причесалась, схватила ключи от машины, выскочила из дому и запрыгнула на водительское сиденье. Чтобы не опоздать на самолет, нужно было поторопиться.

В аэропорт они доехали быстро — всего за двадцать минут. Никаких пробок, слава богу, не было.

— Ну, вот и все! — сказал Андрей, глядя на Лизу. — Спасибо, что приютили.

— Да это вам за все спасибо! — Лиза благодарно замолчала и не знала, как выразить нахлынувшие чувства. — И за Сашеньку особенно, — добавила она тихо.

Андрей посмотрел на Лизу с какой-то непонятной грустью. Потом накрыл своей ладонью ее руку, все еще лежавшую на рычаге автоматической коробки передач, сказал: «Все у вас получится» и вышел из машины. А Лиза сидела, застыв, и наблюдала, как он вбегает в здание аэропорта. На своей руке она все еще чувствовала прикосновение его горячих, чуть влажных пальцев.

Глава IV

Месяц пролетел как один день. Лиза работала не покладая рук, старалась набрать требуемое количество абонентов. К ее глубокому изумлению, Сашка активно подключилась к процессу. Она умудрилась уговорить всех русских учеников своей школы, которые проживали в районе Коралловой бухты, поговорить с родителями на предмет подключения их домов к Интернету. Лиза только диву давалась, каким даром убеждения обладала ее младшая дочь. «Вся в отца пошла», — с гордостью думала она. Андрей звонил пару раз в неделю, уточнял, как идут дела. Если Сашка в этот момент оказывалась рядом, она выхватывала у Елизаветы Андреевны трубку и радостным голосом сообщала Андрею, кого еще из школы ей удалось завербовать. Судя по гордому выражению ее лица после таких разговоров, на похвалу Аверин не скупился. За что Лиза была ему бесконечно благодарна. Да много еще за что — без его профессионального вмешательства вся ее затея осталась бы мертворожденной.

Лиза, сама того не замечая и приписывая свои эмоции исключительно чувству благодарности, постепенно начинала все чаще и чаще думать о нем. А самое страшное — Аверин теперь с завидной регулярностью являлся к ней во сне. Улыбающийся, красивый, юный. Он никогда ничего не говорил. Просто брал ее за руку и куда-то вел. Лиза даже не замечала — куда. Она не замечала ничего, кроме жгучего и сильного прикосновения его горячих и чуть влажных пальцев к своей ладони. Утром Лиза называла себя «глупой бабой» и «старой дурой» и поскорее старалась выкинуть бредовые сновидения из головы.

Вскоре договор был готов к подписанию — на такую скорость никто не смел даже надеяться, и Лиза, поручив Сашу заботам Елены Владимировны на один день, полетела в Москву.

Увидеть Таньку было чертовски приятно. Тем более что та практически не изменилась — такая же маленькая, шустрая и деловитая. Они сидели в ее громадном кабинете, оформленном в добротном итальянском стиле, и говорили о жизни. Единственное, что смущало Лизу, — это предстоящая необходимость просить о небольшой рассрочке платежа. Сто тысяч она готова была уплатить моментально, а вот как добыть оставшиеся пятьдесят, за целый месяц так и не придумала.

— Ты знаешь, Лизонька, я не представляю, что ты сделала с моим сотрудником, — сказала вдруг Татьяна Александровна, когда они уже обсудили все возможные семейные и личные темы. — Аверин развернул по поводу твоей компании такую бурную деятельность, что шум стоял.

— Да? — глупо спросила Лиза и спрятала глаза.

— Да-а, — нараспев ответила Таня.

— Наверное, пожалел, — робко предположила она.

— Да ладно тебе! — Татьяна Александровна от души рассмеялась. — Уж кто-кто, а ты не выглядишь человеком, которого хотелось бы пожалеть. Цветешь и пахнешь.

— Ну что ты, Тань, — засмущалась Лиза. — Вот ты — я понимаю. За двадцать лет ни капельки не изменилась! Всем бы так.

— Не льсти, — строго сказала Татьяна и улыбнулась. — Так ты говоришь, у тебя все в порядке? Потенциальные клиенты ждут не дождутся?

— Почти в порядке. — Лиза опустила глаза. Просить она никогда не любила и не умела. Чувствовала себя униженной. — Только одна проблема. Я хотела попросить тебя, в виде исключения, о рассрочке платежа. — Таня недовольно вскинула брови. Лиза, переведя дыхание, продолжала: — Я могу заплатить сейчас сто, через полгода — оставшуюся сумму. — Лиза застыла в ожидании приговора.

— Ну, ты, мать, даешь, — укоризненно покачала головой Татьяна. — Что — раньше сказать не могла? Дотянула до последнего.

— Боялась, что откажешь, — честно призналась Лиза.

— Ладно, подумаем. — Татьяна наконец сменила суровое выражение лица на лукавое. — Договор для начала прочти.

Лиза взяла положенную перед ней папку и углубилась в чтение. Дойдя до параграфа «условия платежа», она не поверила своим глазам. Пятьдесят процентов — предоплата, пятьдесят — в течение года.

— Как?! — Она удивленно посмотрела на Таню. — Вы же работаете со всеми только по стопроцентной предоплате.

— Со всеми — да, но ты же у нас особенная! — хитро прищурилась Таня.

— Спасибо тебе, радость моя! — Лиза чуть не вскочила со стула и не полезла к Татьяне обниматься. Таня, смеясь, жестом остановила ее.

— Не моя идея, — сказала она заговорщическим тоном. — Аверина своего благодарить будешь.

— Буду! Буду!!! — с готовностью воскликнула Лиза. — А он, кстати, где?

— В командировке, — ответила Таня. — Так что процедуру придется отложить.

Лиза и сама не ожидала, что так расстроится. Она планировала после беседы с Таней и подписания договора позвонить Андрею и пригласить его вечером на праздничный ужин в какое-нибудь шикарное место. Туда, где он, скорее всего, никогда еще не бывал. Она старалась не выдать Тане своего разочарования. И быстро нашлась.

— Татьяна Александровна, — сказала она торжественно, — все равно это — только ваша заслуга! Не захотела бы — ни за что не разрешила!

— Ну, есть такое дело, — радостно подхватила Таня. — Так что ты у меня в долгу. Поэтому ночевать будешь у нас — я намерена до утра мучить тебя своей болтовней. Договорились?

— Еще как договорились!

Утром следующего дня Лиза ехала в аэропорт, обнимая папку со своим экземпляром подписанного договора и оригиналом доверенности на представление интересов Таниной компании на Кипре. Голова болела немилосердно. С Танькой они просидели до четырех утра, да еще и бутылку коньяку на двоих уговорили. При этом приходилось все время прятаться от Танькиного мужа — он-то думал, что у них в чашках чай, и брезгливо морщился, глядя на их «трезвые» посиделки. Славик за то время, что Лиза его не видела, страшно постарел. Выглядел на все пятьдесят. Но к Тане относился так ласково и бережно, все время называл ее то «девочка моя», то «лапочка», что Лиза невольно позавидовала. Можно, наверное, и пьянство потерпеть, если человек так искренне до сих пор тебя любит.

Перелет после слишком уж активной ночи дался Лизе нелегко. И пока все пассажиры самодовольно потягивали коньяк и поглощали обед, Лиза морщилась от долетавших до нее запахов пищи и спиртного. Выйдя из здания аэропорта, Лиза сразу взяла такси и через тридцать минут была уже дома. Положила заветную папку в сейф и с трудом забралась на второй этаж, чтобы закрыться в своей спальне и тут же, упав на кровать, уснуть. Проснулась Лиза только вечером. Прогулялась с Сашей, проверила уроки. Ей не терпелось набрать номер Андрея — поблагодарить, да и просто услышать его голос. Но она не решилась — рабочий день у него, судя по времени, закончился, а беспокоить его после работы было не совсем корректно. Так что звонок был отложен на завтра. С утра, отвезя Сашеньку в школу, Лиза пулей примчалась домой, дрожащими руками открыла телефон и набрала номер Андрея. Не терпелось сказать ему «спасибо» за все, что он для них с Сашкой сделал, узнать, не приедет ли он вместе с бригадой монтажников и технических специалистов, чтобы посмотреть, что здесь и как. Абонент был недоступен. Лиза загрустила. Выпила кофе, чтобы немного взбодриться. И поехала в банк переводить деньги на счет Таниной организации.

Через пару дней в Пафос прилетела бригада специалистов. Доставили оборудование. Теперь предстояло его монтировать. Лиза с утра до вечера проводила в отеле, который разрешил установку оборудования на крыше на весьма выгодных для себя условиях: то торчала с рабочими наверху, то решала многочисленные вопросы с менеджерами и администраторами, то приводила в порядок свой крошечный офис — подсобное помещение, которое удалось снять в этом же отеле. Параллельно занималась поиском персонала. Наняла приятную русскую девушку, секретаря, которая работала до этого в каком-то вшивом трехзвездочном отеле на другом конце Пафоса аниматором. Нужно было отыскать еще пару-тройку ребят с техническим образованием, которые могли бы осуществлять поддержку бизнеса. Но с этим были явные проблемы — киприоты в части телекоммуникаций были просто детьми, а русских ребят с достойной подготовкой на территории Кипра не наблюдалось. В результате Лиза решила поискать в России. Направила через знакомых заявку в какое-то московское агентство, которое занималось поиском сотрудников в различных регионах, оставила свой мобильный телефон.

Каждый вечер теперь Лиза просто валилась с ног от усталости: еле-еле находила в себе силы принять душ, ложилась и моментально засыпала. В общем и целом такой поворот событий ее более чем устраивал. Никаких мыслей о прежней жизни, никаких сантиментов или жалости к себе — времени на такие глупости не хватало. Но стоило ей уснуть, и предательское подсознание бралось за свое черное дело: ей снился московский дом, бывший муж, Маша. После таких видений Лиза просыпалась несчастной и разбитой и сразу бросалась к телефону — звонить Машке. У нее, к счастью, все шло хорошо. На рождественские каникулы она собиралась прилететь в Пафос — прямо из Лондона, минуя Москву. «Чего уж тут подождать-то осталось — всего пару недель», — успокаивала себя Лиза.

А иногда снился Андрей со своим жгучим и беспощадным прикосновением. И выводил ее из только недавно наметившегося состояния душевного равновесия. Об Аверине она думала часто, но он словно сквозь землю провалился. Ни звонков, как раньше, ни вестей. «Ну и правильно, — воспитывала сама себя Лиза, — человек уже сделал для нас все, что мог. Дальше будем как-нибудь справляться». Сама звонить она больше не решалась — с одной стороны, не хотелось опять нарваться на что-то из оперы «абонент временно недоступен», с другой — понимала, что у человека своя жизнь, нечего туда лезть. Тем более удивил ее случайно услышанный на крыше отеля разговор начальника присланной Таней бригады по телефону.

— Да, Андрей, монтируем, — рапортовал он в трубку. — Все по графику. Что? Хорошо, как закончим — сообщу. Еще недели две. Не знаю, нет еще, наверное. Елизавета Андреевна говорит, с клиентами будет контракты подписывать, когда убедится в том, что все работает. Да я не знаю. Секретарша у нее сидит. Она, наверное, и готовит. Что? Нет, больше сотрудников никаких нет. Елизавета Андреевна сама за всем следит.

— Кто звонил? — осторожно поинтересовалась Лиза, когда бригадир закончил разговор.

— Это? Да наш менеджер по продажам, который проект ваш ведет, — недовольно ответил Серега. — И чего ему неймется? У нас свое начальство имеется. И так покою не дают.

Лиза улыбнулась украдкой — было приятно вдруг узнать, что Андрея все еще беспокоит судьба их общего детища.

Дни пролетали один за другим как безумные. Лиза даже не успевала сообразить к вечеру, что она успела сделать за день, а что — нет. Приближалось Рождество. Работы по монтажу подходили к концу — тридцатого декабря бригада готовилась отбыть в Москву, встречать Новый год в кругу семьи. И мужики работали теперь как одержимые: сосредоточенно, зло, без перерывов и перекуров. На двадцать восьмое было назначено апробирование, на двадцать девятое — запуск систем. Серега утверждал, что «все путем», и Лиза приступила к подписанию контрактов и продаже вспомогательных устройств по приему сигнала. С отелями все было ясно — подписывался один договор на подключение в среднем от пятидесяти до ста номеров, и выдавалось требуемое количество аппаратов, а вот с частными лицами пришлось побегать. Их набралось неожиданно много, и Лиза со своей помощницей целыми днями занималась обходом домов, расположенных в Коралловой бухте, чтобы подписать контракты о предоставлении услуг.

Двадцать девятого декабря проект был запущен, и счастливые обладатели подписанных контрактов получили возможность использовать Интернет и созерцать в новогоднюю ночь российского Президента. Лиза не могла поверить в реальность происходящего — все шло, как задумано. Машка прилетела, Сашенька закончила полугодие успешно, спутник исправно подавал сигнал, а новоявленные клиенты лазили по Интернету и наслаждались прелестями тупоумных российских телепередач. Страшно было только то, что бригада назавтра отбывала, и Лиза оставалась наедине со всеми своими проблемами: вдруг где-то произойдет сбой, что-то пойдет не так. Как сможет она бороться с техническими неисправностями, сама весьма слабо представляя, что к чему? Лиза взяла номер мобильника Сереги и заранее извинилась, если оторвет его от праздничного стола. Мало ли. «Да не вопрос», — заявил радостный от предвкушения встречи с семьей и родным домом Серега, растворяясь в шумной толпе аэропорта. «Наверное, телефон отключит», — печально подумала Лиза и поехала по магазинам — закупать продукты для праздничного стола.

Тридцать первое декабря началось для Лизы рано и непривычно — она вскочила, сама не зная зачем, в шесть утра, а на улице стояла настоящая зимняя жара в понимании русского человека — плюс пять. Лиза тихонько, чтобы не разбудить девчонок, спустилась в гостиную и начала наряжать посреди комнаты искусственную елку. Вообще, хотелось бы раздобыть настоящую, но у Лизы не было времени заняться этим вопросом. Да и кто его знает, что здесь, на Кипре, по этому поводу принято предпринимать. Новогодняя елка выглядела неплохо, только немного неуместно. За окнами не лежал снег, с улицы в дом не врывался, чуть что, морозный воздух. «Вот тебе и Новый год!» — печально подумала Лиза, раскладывая под елкой подарки для Машеньки с Сашенькой и мадам Неофиту. «Сплошная бутафория», — мелькнуло у Лизы в голове. Девочки спустились в гостиную только к десяти. Выспавшиеся и довольные. Сразу же заметили елку, сказали: «Ой, мамочка, как красиво!», а потом Машка утащила Сашеньку, которая порывалась сразу же вскрыть свой подарок, за стол. Лиза к тому времени уже успела приготовить завтрак, устать от собственной суетливости с утра пораньше и чуть не заснуть на диване в обнимку с книгой Макса Фрая в ярко-рыжей обложке. Почему-то ей ужасно захотелось вдруг перечитать все сказки, где упоминалась Кекки Туотли. Но их было много. И Лиза не успела одолеть даже десятой части — глаза закрывались сами собой.

Девочки радостно щебетали за завтраком. Лиза не ела — смотрела на них с совершенно счастливой, но усталой улыбкой. Потом пришла домработница и начала готовить праздничный ужин. Маша вызвалась ей помогать. А Лиза взяла Сашу и отправилась гулять вдоль берега. Она думала немного подышать свежим воздухом, а потом все-таки пойти и лечь спать. А то до встречи Нового года такими темпами можно было и не дотянуть. Когда они прошли в общей сложности километров пять, вернулись к дому и Лиза почувствовала себя достаточно уставшей, чтобы лечь в кровать и моментально заснуть, зазвонил мобильный телефон. Лиза взглянула на дисплей. Номер не определялся — скорее всего, не местный.

— Алло, — вяло ответствовала Лиза.

— Алло, Елизавета Андреевна? — спросил неестественно низкий мужской голос.

— Да-да. Я вас слушаю.

— Я вам по объявлению звоню, — сообщил голос в телефоне.

— По какому еще объявлению? — удивилась Лиза.

— Ну, вот здесь, на сайте кадрового агентства, написано, что вам нужен сотрудник. Или уже нет?

— Нужен, нужен, — подтвердила Лиза. — У вас какое образование?

— Техническое. Я МАИ закончил.

— И что, — спросила Лиза подозрительно, — не смогли в Москве работу хорошую найти? Что-то я сомневаюсь.

— Почему же? — ответил голос. — У меня пока еще работа есть. Хорошая. Только мне Москва надоела.

— Что?! — Лиза не могла понять, кто и зачем ее разыгрывает. Нормальные люди не ищут работу тридцать первого декабря и не едут добровольно из Москвы в Пафос на постоянное поселение. Что следует в этой ситуации сделать — то ли повесить трубку, то ли попытаться разобраться, что за бред такой несет этот безумец, Лиза не понимала. — Чем же вас Москва-то не устраивает? — спросила она по инерции, зевая от усталости.

— Там вас нет, — сказал в трубку Андрей своим обычным голосом.

— Андрей? — Лиза задохнулась от неожиданности. — Вы где?!

— Елизавета Андреевна, умеете же вы задать вопрос по существу, — рассмеялся в трубку Аверин. — Стою перед дверью вашего дома и думаю, прогоните вы меня — наглеца такого — или нет.

Лиза отключила телефон, махнула Саше, чтобы та бежала за ней, и сломя голову понеслась к дому. Сашка, не успевшая ничего понять, со смехом рванула за мамой — подумала, что та решила бежать до дома наперегонки.

— Андрей, что же вы делаете? — Лиза стояла перед молодым человеком и никак не могла отдышаться. — Что же вы творите?

— Елизавета Андреевна, вы мне не ответили, — произнес Андрей, улыбаясь до ушей.

— Что? Что — не ответила? — задыхалась Лиза.

— Не ответили — берете вы меня на работу или нет.

Тут прибежала Сашка, которая с размаху врезалась в Андрея, а потом, не дав Лизе опомниться, запрыгнула на него. Андрей едва успел выбросить из рук дорожную сумку и поймать ребенка. Лиза, мягко говоря, пребывала в шоке. Таких вольностей она от своей девочки еще не видела и никак не ожидала.

— Привет, заяц! — ласково сказал Андрей, обращаясь к Сашке.

— Привет, дружище! — радостно ответила Александра. — Вот так подарок на Новый год! Останешься на ужин?

— Если пригласят.

— А куда мы денемся?! — резонно заметила она. — А что ты там про работу маме говорил?

— Я говорил, что хочу работать у вас, — уточнил Андрей.

— А какие проблемы? — Сашка соскочила на землю. — Мы тебя берем. Да, мама? — И она посмотрела на Лизу так, что та ни за что на свете не посмела бы отказать.

— Елизавета Андреевна, это правда? — тихо спросил Андрей.

— Мама, мама, не молчи! — Сашка теребила Лизу за рукав пальто. — А то он снова уедет.

— Правда, — сказала Лиза шепотом и посмотрела Андрею в глаза. — Но Татьяна Александровна нас убьет, — уже громче добавила она.

— Это того стоит, — совершенно серьезно ответил он.

Аверин смотрел на Лизу долгим нетерпеливым взглядом, а потом бросился к ней и крепко, жадно обнял. Сашка ни капельки не удивилась — она обвила их обоих руками, где-то в районе талии, и прижала сильнее друг к другу.

Up grade желания

Глава I

Бизнес-зал в аэропорту Домодедово медленно приходил в себя после очередной, как всегда беспокойной, аэровокзальной ночи. Сонные сотрудники накрывали длинный стол-стойку, раскладывали газеты и журналы, надолго пропадали в подсобке. Пассажиров пока было мало. Но Светлана все равно инстинктивно забилась в дальний угол, словно боялась, что кто-то разглядит сквозь темные стекла ее очков красные, опухшие от слез глаза и абсолютное отсутствие макияжа.

Минувшая ночь ее жизни походила больше на кульминационный момент какой-нибудь дешевой мелодрамы. Отвратительный жанр. Особенно в рамках реальности. Особенно с учетом того, что она стала основным действующим лицом. У них с мужем вдруг случился скандал. Потом — взаимная истерика. В результате чуть было не дошло до рукоприкладства. От всегда спокойного и уравновешенного Павла такой бури Светка просто не ожидала. Поначалу она не могла понять, в чем дело, и подумала, что муж впервые в жизни напился вдрызг. И нужно просто его успокоить и уложить поскорее спать. Но когда тот начал цитировать целые абзацы писем — то ее, то Глеба, она похолодела. До Светки постепенно, с трудом — через страх, холод в груди и слезы дошло, что это — финал.

Надо же, как глупо! Уже долгое время она жила, наслаждаясь совершенно гармоничным, даже расслабленным состоянием, и никак не ожидала, что супруг способен на такой неожиданный ход — взломать ее почтовый ящик на mail.ru и перелопатить все его содержимое. Тем более что шесть предыдущих лет существования электронной переписки и связи с Глебом ни то, ни другое не будило у Павла жажды дознания и поиска истины. Хотя видел же, что жена по ночам увлеченно строчит что-то, сидя за компьютером, и подозрительно часто — под разными предлогами и на разный срок — летает в Соединенное Королевство. Сейчас было бессмысленно и абсолютно глупо пытаться оправдаться, выкрутиться, соврать. Какого черта она не удаляла прочитанные сообщения и отправленные письма?! Теперь вся ее любовная история — страстная, безудержная, непристойная — как на ладони лежала на почтовом сервере.

Павел бесновался до трех ночи. Светка сидела на большой двуспальной кровати, обливаясь слезами. Возразить ей было нечего. Ближе к утру супруг, исчерпав весь запас своего гнева, сил и матерных слов, достал из шкафа ее чемодан и стал запихивать в него одежду — все, что попадалось под руку. Светлана заревела в голос. Всхлипывала. Захлебывалась. Павел был спокоен как скала. Вынул из шкафа последние вещи жены — свитер, джинсы. Очень осторожно, словно имел дело с фарфоровой куклой, натянул свитер на Свету. Джинсы, под его чутким руководством, она надела сама.

— Чемодан за дверью. Сумку с документами и кредитками не забудь. — Голос мужа, претерпевший за ночь неисчислимое множество истерических и бесноватых вариаций, стал, как всегда, деловым и спокойным. — Такси вызвать?

— Паш, ну прекрати! — Света пыталась поймать его руку, заглядывала сквозь слезы ему в лицо. Он отворачивался. — Мне же некуда идти. На улице ночь, я боюсь.

Павел не ответил. Взял в руки телефонную трубку, набрал номер и вызвал машину.

— Такси будет через десять минут. — Он говорил это так, будто Света отправлялась в запланированную поездку и они прощались на какую-нибудь пару дней. — Давай посидим на дорожку.

Ровно через десять минут раздался телефонный звонок — машина ждала у подъезда. Павел открыл дверь, выпихнул за нее Светлану и заперся изнутри. Ее ключами.

Светка, ревя в три ручья, потащила вниз тяжеленный чемодан.

— Куда едем? — не очень-то дружелюбно поинтересовался водитель, после того как чемодан был размещен в багажнике, а Света — на сиденье сзади. Он с недоверием разглядывал пассажирку в зеркале заднего вида. Даме на вид было лет тридцать с небольшим. Правильные черты лица, красивые губы, длинная шея, пышные каштановые волосы. Одета вроде вполне прилично. Только очень уж помятый у нее был вид. И темные очки — это в четыре утра-то.

— А вам что, диспетчер не сказал? — Света парировала автоматически. — Значит, такое в вашей конторе внимание к клиентам?!

— Простите, — водитель, почувствовав в голосе пассажирки властные нотки, раздражение и хозяйский тон, сразу переменился. — Меня не проинструктировали. Но я могу связаться по рации, чтобы уточнить. Подождите минутку.

— Нечего тут ждать, — резко одернула его Светлана. Про себя она лихорадочно соображала, куда же можно поехать среди ночи. — В аэропорт Домодедово. И можете не гнать — у меня достаточно времени до вылета рейса. — «Вот дура, зачем в аэропорт, какого к черту рейса?» — выругалась про себя она. Но назад пути уже не было — слишком уверенно сыграно, не портить же произведенное впечатление.

— Да, конечно. Как скажете.

Больше они не обменялись ни словом. Водитель спиной ощущал тяжелый взгляд клиентки и предпочитал не задавать вопросов. Светлана пыталась сообразить, что ей дальше делать. Не то, как начать новую жизнь, — нет, сейчас на такие глубокие измышления она была просто не способна. Нужно было элементарно разобраться в том, куда себя девать. Пожить в гостинице какое-то время? Тоскливо, тяжело, одиноко, да и деньги закончатся быстро. А зарабатывать она не умела — это делал муж. Работала на полставки преподавателем в педагогическом университете ради собственного удовольствия. Если что — даже прокормиться не хватит. А это самое «что» как раз таки и наступило. Поехать и навязаться кому-то из приятельниц? Пожить, пока что-нибудь не придумается. Опять же — не выход. Во-первых, настоящей подруги, к которой можно приехать в любое время суток и остаться как угодно долго, у нее не было. А все эти надутые индюшки — приятельницы по работе — только рады будут ее горю. Рассказать-то ведь придется.

Вдруг ее осенила гениальная по своей простоте мысль. В конце концов, так или иначе, а Глеб причастен к тому, что случилось. Это из-за него муж выгнал ее из дома, из-за него она осталась без гроша в кармане. Светка размышляла: британская виза в ее загранпаспорте действительна еще целых три месяца, денег на банковской карте хватит на приличный билет, даже еще останется, а Глеб безотказно, преданно, на протяжении всех шести лет, был рад ее видеть. Правда, не было еще случая, чтобы она прилетала так неожиданно — всегда требовалось длительное согласование: на работе — отпроситься на несколько дней, найти того, кто проведет за нее занятия; мужу — объяснить, что она отправляется на повышение квалификации, на научную конференцию, на отдых по программе обмена между студентами и преподавателями двух университетов. Ну да ладно! Другого варианта нет. Тем более, судя по пламенным письмам и наполненным страстью звонкам, Глеб только и делает, что ждет не дождется, когда же она в очередной раз уладит свои дела и вырвется, наконец, к нему.

Из машины она выскочила уже вполне довольная собой. Купила в крошечной, по-утреннему тихой кассе билет бизнес-класса на утренний рейс в Лондон, зарегистрировалась, избавившись, наконец, от тяжеленного чемодана, и прошла через границу и спецконтроль в бизнес-зал. Сначала она только затравленно оглядывалась из своего укромного уголка. Но потом, когда сотрудники закончили утренние приготовления к встрече пассажиров и перестали маячить туда-сюда в режиме non-stop, вытащила из сумочки зеркало, косметичку, расческу и привела себя в порядок. Она снова надела темные очки. Теперь, когда лицо утратило непристойную помятость, а кожа — синеватый оттенок, оправа от D&amp;G смотрелась на ней шикарно, придавала шарма и привлекательности. Настроение сразу поползло вверх.

Она вдруг почувствовала, что чертовски голодна. Поднялась, подошла к стойке шведского стола, налила себе кофе и принялась за завтрак. За огромными окнами, выходящими на летное поле, рассвело. Вкус кофе и теплых булочек способствовал зарождению оптимистических настроений — и Светка с удовольствием и напрочь забыла о своих проблемах.

Ей казалось, что она в очередной раз летит к Глебу в Лондон на два-три дня, а по возвращении ее встретит любящий супруг. Все будет трогательно, здорово — без ссор, глупостей, скандалов и проблем. То есть по-прежнему.

В девять тридцать объявили посадку. Она не торопилась — терпеть не могла приходить в салон раньше пассажиров экономического класса, которые, проходя через бизнес, всегда с любопытством рассматривали уже сидящих людей. Поэтому тянула до последнего. Пока девушка в голубой форме не подошла к ней лично и не попросила пройти в самолет, сопроводив до выхода номер семь. Очереди у телетрапа уже не было, и Светлана, не задерживаясь, прошла в салон.

Лететь из Москвы всегда было чертовски приятно. Предвкушение. Чувство свободы. Казалось, будто стоишь на пороге совсем другой реальности. Каких-нибудь пять часов, и ты — в другом мире, в новом измерении, где не имеют значения проблемы на работе, семейные неурядицы, домашние дела. Там — сказка. В этой сказке живут юные пары, разлегшиеся тут и там на лужайках и ласкающие друг друга, к удовольствию любопытных пассажиров колеса обозрения «London Eye»; разномастные туристы, блуждающие с улыбкой Джоконды на устах по загадочным залам Британского музея и Национальной галереи; белочки из парка St/ James, берущие орешки прямо у тебя из рук. Светлана мечтательно вздохнула. Вот так и продлевается жизнь человека: когда за несколько дней побега из объятий верной себе повседневности проживаешь целую другую эпоху. Независимую жизнь в другой стране, под другим небом, с другим мужем. Да, вспомнила Света, «другому» мужу-то не мешало бы и позвонить. Пусть встречает. Не хватало только тащиться из Гатвика в Лондон самостоятельно и с тяжеленным чемоданом. Она открыла мобильный телефон, отыскала нужный номер и нажала «вызов». Трубку долго не брали. Оно и понятно — в Англии сейчас не было еще и семи утра. Потом заспанный голос удивленно произнес: «Алло».

— Глеб, привет! — Света улыбалась, предвкушая реакцию любовника на ее неожиданный приезд.

— Привет! Ты чего так рано? У тебя что-то случилось? — Глеб проснулся моментально. Голос его звучал озабоченно и напряженно.

— Как сказать. Но позже позвонить просто не смогу, буду в полете.

— Ты в порядке? В командировку летишь?

— Глеб, ну прекрати! В какую командировку?! У меня все «командировки» последние шесть лет были к тебе.

— Подожди, ты что же, хочешь сказать…

— Ну да. Решила сделать тебе сюрприз. Ты что, не рад?

— Рад, конечно. — Голос Глеба прозвучал глухо.

— Тогда встречай. Буду в Гатвике часов через пять.

— Подожди, я не могу так сразу сообразить…

— Чего тут соображать — если через два часа выйдешь из дома, то успеешь. Так что жду.

Глеб молчал в трубку.

— Ладно, не хочешь разговаривать — не надо. Все равно скоро уже увидимся. До встречи!

— До встречи… — эхом ответил Глеб, и Светка отключилась.

Глава II

Глеб, ошарашенный новостью и совершенно не выспавшийся, сидел на постели, с недоумением рассматривая внезапно разбудивший его и так же внезапно угомонившийся мобильный телефон. Он осторожно положил аппарат на комод возле кровати, повернул голову к Лиле и с облегчением вздохнул. Похоже, не проснулась.

— Кто звонил? Что-то случилось? — не открывая глаз, спросила она. Глеба бросило в жар, и он выругался про себя.

— Да ничего страшного, — он старался говорить как можно более уверенно. — Прости, что разбудил. С работы звонили. Из Германии партнер прилетает. Дело срочное. Нужно встретить.

— Какие дела? Сегодня же суббота. — Она обиженно вздохнула. — Что-то я в первый раз слышу, чтобы в Англии человека беспокоили в выходные. У вас в банке что, с ума сошли?

— Да нет. Просто речь идет об очень серьезной сделке. Откладывать нельзя. К тому же с этим человеком только я и работаю.

— А потом ты его куда?

— Думаю, в Сити сразу поедем. Он всего-то на один день прилетает. Так что рано меня сегодня не жди. — Глеб совершенно искренне тяжело вздохнул и поцеловал Лилю в выглянувшее из-под простыни плечо.

— Ладно. Как знаешь. — Она поуютнее закуталась в шелковое покрывало. — Лично я собираюсь спать дальше. После твоих вчерашних подвигов на сексуальном поприще я теперь вообще раньше обеда в себя не приду.

Лиля мечтательно улыбнулась, отвернулась к стене и снова заснула.

Глеб тоже мог себе позволить поспать еще часа полтора или даже повторить что-нибудь из упомянутых вчерашних «подвигов», невзирая на Лилино намерение не приходить в себя до обеда, но он так разнервничался, что был совершенно не способен ни на то, ни на другое. Предстояло решить свалившуюся на него проблему и придумать, как спасти свою замечательную, размеренную и не лишенную известных удовольствий жизнь. Избавить ее от радикальных и никому не нужных перемен.

Так уж само собой получилось, что нравились ему только замужние женщины. Сначала, во времена неопытной юности, он находил себе сердечных подруг, не руководствуясь принципом их «занятости». И так выходило, что именно незамужние доставляли больше всего проблем. Проходил год, максимум — полтора, и подруга намеками или прямым текстом начинала склонять Глеба к женитьбе. Это было скучно. Тоскливо. Всегда одинаково. Глеб любил женщин, а не одну-единственную и неповторимую. Жениться означало навсегда перекрыть себе кислород.

Гораздо интереснее складывались романы с теми, кто уже решил для себя проблему брака — плохо ли, хорошо ли — и искал утешения, общения, радости, чувственных удовольствий на стороне. Зрелая, то есть замужняя, женщина умела отрекаться от реальности, могла переключаться и с удовольствием погружалась в сладкую, нежную и непристойную сказку. Особенно повезло ему со Светкой. Или нет — с Лилей. Да нет, все-таки со Светой. Хотя, похоже, что с Лилей. Глеб лежал в кровати и улыбался, вспоминая подробности последних четырех лет жизни. Света. Лиля. Лиля. Света. И опять. И снова. Так. И наоборот. Да чего уж там — с обеими повезло! Настолько, что не было ни сил, ни желания заглядываться на других. Когда одна из них была рядом, он был поглощен ею настолько, что даже на любимую работу ходил с трудом. И все время — беседуя с партнерами, разрабатывая методики, совершенствуя программы, сверяя данные, — он мечтал только о том, чтобы поскорее вернуться домой и осуществить все свои настойчивые, народившиеся за день сексуальные фантазии. Света с Лилей гармонично сменяли друг друга. Дополняли. Украшали. Придавали взаимной пикантности и остроты ощущений. «И обе они мне подруги, и обе упруги. И обе упруги, и обе имеют заслуги», — Глеб ухмыльнулся, вспомнив песню «Чайфа». Надо же — все как у него. Спустя два часа он уже трясся в вагоне подземки. Решил не ехать на машине — через центр нельзя, а в объезд будет слишком долго. Рядом с ним в метро пристроилась иссиня-черная негритянка, которую Глеб стал непроизвольно разглядывать. Он так и не научился, несмотря на длительную жизнь в Европе, а потом и в Англии, воспринимать чернокожих людей как обыденное, нормальное явление. Разумеется, отношение свое он никоим образом не демонстрировал, а, напротив, при непосредственном контакте мастерски играл скучающее безразличие. Одета дама была вполне прилично, насколько это возможно при наличии распухшей от жира, бесформенной фигуры. Но, взглянув на ее ноги, Глеб чуть не лишился окончательно и навсегда и так весьма пострадавшей за утро мужественности, а вместе с ней — и потенции. На кривых, узловатых, грязных пальцах ног, абсолютно не прикрытых драными сандалиями, красовался облупившийся ярко-алый лак. Глеб отвернулся, постарался дышать ровнее, чтобы успокоиться, и стал вдохновенно ругать про себя знаменитую английскую терпимость, дружелюбность и расовую восприимчивость. Не сознавая своих действий, он вертелся как уж, стараясь отодвинуться от толстухи. Чтобы никак, никакими частями тела не прикасаться к ней. Ему вдруг стало душно в вагоне метро — этой отвратительной, наполовину стеклянной капсуле, доверху забитой представителями всех человеческих рас и мастей. «Чертов Лондон! — думал он, скрипя от злости зубами. — Когда эти ублюдки додумаются перестроить свою доисторическую подземку?»

Как только вагон остановился на нужной станции и раздвинул свои пасти-двери, Глеб вылетел из него словно смачный плевок. Он и сам рад был бы плюнуть вслед удалявшемуся составу. Только воспитание не позволяло, да и положение — не мальчишка уже. Начальник серьезного аналитического отдела крупного британского банка. Не солидно. Насильно выкинув из головы мысли о неопрятных неграх, грязном метро и собственной впечатлительности, Глеб сосредоточился на размышлениях о своей блестящей карьере. По мере того как он погружался в «правильные» мысли, осанка его распрямлялась, лицо приобретало надменное выражение, а походка становилась легкой и стремительной. За три версты, точнее мили, в нем чувствовался теперь респектабельный, уверенный в себе господин. Истинный джентльмен.

Глава III

Как только самолет взлетел и погасла табличка «пристегните ремни», Светлана попросила бортпроводницу принести двойную порцию коньяку. С одной стороны, пить было рано, с другой — вчера Света не ложилась. Поэтому получалось скорее поздно. В любом случае она решила не мучиться размышлениями на тему «рано — поздно», а просто постараться расслабиться и, возможно, даже заснуть. Бортпроводница с улыбкой поставила перед Светой бокал, вазочку с орешками и скрылась в носовой части самолета.

Чокаться, слава богу, было не с кем — соседнее кресло в первом ряду пустовало. «Вот ведь, — подумала Света, оглядываясь назад, — могут, когда хотят». Пассажиров в салоне бизнес-класса было всего восемь. Только двое — судя по всему, муж с женой — сидели рядом. Остальных разместили по два в ряд — так, чтобы кресло по соседству оставалось свободным. На рейсе из Лондона все всегда было с точностью до наоборот — пассажиров рассаживали подряд, заполняя кресла по очереди. Так что в результате первые два ряда или больше — в зависимости от количества человек в бизнесе, оказывались забиты, а последние пустовали. «Неужели нельзя и на обратном пути прилично людей рассадить?» — вяло подумала Светлана и подняла бокал с коньяком. Терпкая жидкость приятно обжигала горло и согревала тело изнутри. Она сняла ботинки, залезла в кресло с ногами и очень скоро, поставив пустой бокал на подлокотник, спокойно уснула.

Разбудил ее голос командира воздушного судна. Самолет приступал к снижению. Света удивленно потянулась, посмотрела на пену белоснежных облаков в иллюминаторе и пристегнула ремень безопасности. Вот так. Через тридцать минут она увидит Глеба, и ей придется признаться ему во всем. Внезапно Света разволновалась — она успела слишком хорошо изучить своего любовника, чтобы не знать о нем элементарных вещей: по натуре он — одиночка. Ее присутствие переносилось «на пять», только если визит укладывался в неделю. Поэтому в результате Света научилась не экспериментировать и приезжала не больше чем на шесть дней. В этом случае все было восторженно, страстно — то есть идеально. Какая реакция ждала ее сегодня — Светлана сказать не могла.

Глеба она увидела еще издалека. Как всегда, элегантный. Как всегда, подтянутый. Ей хотелось подкрасться к нему незаметно и избежать длительного вопрошающего взгляда серых глаз. Жаль только, с огромным чемоданом сделать это было невозможно. Он отыскал ее взглядом довольно быстро и, пробираясь через вереницу встречающих, направился к ней. Взял чемодан. Поцеловал в губы. И, несмотря на Светины опасения, спрашивать ни о чем таком не стал.

— Ты как долетела? — ласково поинтересовался Глеб, расплываясь в улыбке. С утра ему казалось, что, увидев Свету, он не сможет скрыть своей злости на нее. А теперь — она была такой близкой, такой родной и желанной, что он и не подумал сердиться. Даже решил, что не будет мучить ее расспросами, пока она сама не захочет все ему рассказать.

— Долетела хорошо. Даже выспаться успела. — Света действительно чувствовала себя бодрой и полной сил. Странно, если учесть, что спала она за прошедшие сутки всего часа три, да и то свернувшись калачиком в кресле самолета. Хотя чего уж там — Глеб всегда действовал на нее как хороший афродизиак, заодно возрождающий жизненные силы и радость бытия.

— Да? Так это же здорово. — В голову Глеба, которая с самого утра отказывалась отвечать на вопрос, что делать со Светой и куда ее девать, неожиданно пришла удачная мысль: устроить романтическую прогулку по столице Соединенного Королевства.

— Как, прямо сразу? Может, домой заедем — я хоть переоденусь.

— Да ты и так замечательно выглядишь! — ответил Глеб с искренним восхищением. — Кроме того, просто-напросто не успеем. Я хотел тебя в Tower сводить. Мы же внутри так и не побывали ни разу. А они в пять уже всех выгоняют и закрываются.

— Ничего себе — порядочки! — Света делано возмутилась. — Ну, ладно. Как скажешь. Сегодня я вообще не могу думать сама. Поэтому с удовольствием буду подчиняться тебе.

— М-м-м. Заманчиво. У меня уже появилось несколько идей на этот счет.

— Да? Каких же? — Света прижалась к Глебу и почувствовала, как возбуждение накрывает ее сладостной волной.

— Расскажу. Только позже. А то мне и так уже идти тяжело.

Света опустила глаза, хотя изо всех сил старалась этого не делать, и убедилась в обоснованности жалоб Глеба. В еще какой обоснованности. Ей стало чертовски приятно. Всего-то и было — пара намеков да мимолетный поцелуй. А он уже хочет ее, да еще как!

— Ладно. Расскажешь, когда сможешь. — Света улыбалась и выглядела счастливой, как блудливая кошка. — Только куда вот это девать? — Она ткнула пальцем в свой чемодан.

— Да это-то как раз не проблема. Мы сейчас все равно едем на King’s cross — сдадим там в камеру хранения.

— Как скажешь, радость моя. — Она с необъяснимым удовольствием взяла Глеба за руку и почувствовала себя маленькой глупенькой девочкой, которая обнимает во сне любимую игрушку с намерением никогда ее не отпускать.

Глава IV

Из подземки они выходили, окруженные толпой туристов — белых, желтых, черных. Всем не терпелось выбраться наружу и увидеть то, о чем писали в учебниках английского языка, с чем было связано столько историй, мифов и легенд и чему посвятили свои произведения многие писатели по всему миру — The Tower of London. Свету, как ни старался Глеб оградить ее от толпы, совсем затолкали. И она выглядела обиженной, смешно надув и без того пухлые губки. Но как только они поднялись на поверхность и Света, хотя и не в первый раз, увидела древние башни своими глазами, обиженное выражение лица сменилось радостным и восхищенным.

— Мы что, сможем, наконец, вовнутрь зайти? — спросила она.

— Нет, конечно. — Глебу стало смешно: иногда Светка напоминала наивного пятилетнего ребенка, который ну ничегошеньки не знает о жизни, и ему можно рассказывать все, что угодно. — Мы только вокруг походим и уйдем. А зайти нельзя — там все очень заняты: одни страшные дяди мучают, пытают и отрубают головы другим страшным дядям и тетям. И так без остановки — двадцать четыре часа в сутки.

— Глеб, ну хватит! — Света возмущенно на него взглянула. — Я же серьезно говорю!

— Я тоже серьезно, — рассмеялся он. — Зайдем, конечно, если ты оторвешься от созерцания стен и сдвинешься с места. Пойдем. Надо билеты купить.

В кассу была большая очередь. Но люди спокойно ждали, улыбались друг другу и грелись на солнышке. Никто не пытался пролезть вперед или иным способом доказать свое превосходство. Очередь двигалась быстро, кассирша была вежлива. Так что о потерянных десяти-пятнадцати минутах никто в результате и не вспоминал. Глеб, купив билеты, застыл напротив информационного табло.

— Слушай, у них тут каждый час — экскурсионная программа. Водят от башни к башне, рассказывают разные истории. А потом можно самим прогуляться. Ну, как, послушаем для начала?

— Я не против. Давай.

— Тогда через полчаса нужно быть у центрального входа, а пока пойдем, на мостик еще разок посмотрим. Тебе же он нравится.

— Это ты The Tower Bridge «мостиком» называешь? У тебя совесть есть?

— Нет, — подмигнул ей Глеб. — Так ты идешь?

— Иду, конечно. — Света не без труда оторвала взгляд от башен и двинулась вслед за Глебом.

— Слушай, — Глеб не знал, как начать разговор, но понимал, что дальше тянуть нельзя. Сказать, что место под солнцем в его доме уже занято, он не решился. И начал импровизировать на ходу: — У меня дома страшный ремонт. Все вверх дном. Даже воды в ванной нет — трубы меняют.

— Да? Ужас какой. — Света почувствовала себя неловко: свалилась человеку как снег на голову без предупреждения, а у него и без нее, оказывается, куча проблем. — А ты сам как же?

— Да я пока номер снял в отеле. Деваться некуда. Так что если ты надолго — придется нам с тобой ютиться в гостинице.

— Но ремонт же закончится, надеюсь. Рано или поздно. — Света поняла, что сболтнула лишнего, но было уже поздно. Да и все равно же придется все ему рассказать. Только лучше не сейчас. Потом.

— Подожди, — Глеб почувствовал неладное и внутренне напрягся, — так ты ко мне надолго? Я, конечно, безумно рад тебя видеть и вообще, — он попытался исправить прозвучавший бестактным вопрос, — просто хотел понять, что происходит. Ты же не повидать меня приехала, как всегда, на пару дней. Ведь так?

— Нет, вот любишь ты из человека жилы тянуть. — Она тяжело вздохнула. — Я тебе все-все расскажу, не сомневайся. Только не сейчас. Сначала мне выпить нужно для храбрости, а потом — какие угодно тайны. Договорились?

— Как скажешь. — Глеб отвернулся. Только этого ему не хватало. Особенно в части «каких угодно тайн».

Они еще побродили по берегу Темзы. Света с явным удовольствием рассматривала сначала громадный, хорошо ей знакомый мост, а потом — людей, которые праздно бродили туда-сюда или сидели на деревянных лавочках вдоль крепостных стен, мирно беседуя друг с другом. Было хорошо. Спокойно. Кто бы мог подумать — какая это заразительная штука — чужое умиротворение и тихая уравновешенная радость.

К центральному входу они подошли как раз вовремя — там уже начала собираться публика, но народу еще было не слишком много, и им удалось подобраться поближе к элегантному тауэрскому стражнику в черном с красной отделкой наряде. На груди его красовалась вышитая красная корона и буквы «Е» и «К». С первой буквой все было понятно — Елизавета. А относительно «К» Светлана впала в небольшой ступор и решила обязательно спросить при случае, что она означает. Нарядный дядя был на редкость хорош — большой, статный, с красивой бородой и лукавым блеском в глазах. Когда он посмотрел на собравшихся туристов и заговорил, Светлане на миг показалось, что она очутилась в воинственном Средневековье: так властно, гулко и завораживающе звучал его голос. Толпа сразу же притихла и застыла, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Многим не так-то просто было воспринимать английскую речь. Но, судя по дружным взрывам смеха или слаженным возгласам негодования, которыми аудитория то и дело вознаграждала оратора, дела обстояли не так уж плохо. Света, завороженная обаянием статного гида, не отставала ни на шаг и все время старалась подобраться поближе.

Она ловила каждое слово сказочного стражника, пока дело не дошло до истории, которая возмутила и потрясла ее до глубины души. Они стояли как раз напротив White Tower — резиденции многочисленных английских королей, а по совместительству, на подвальных этажах, — темницы для особо важных преступников. Перед туристами зеленела небольшая лужайка — Tower Green — предмет всеобщего пристального внимания. Стражник с упоением рассказывал о том, что на этой самой лужайке английские короли взяли за правило казнить неугодных особ знатного происхождения и положения. И первой, кому отрубили голову на этом прелестном кусочке внутреннего дворика, была вторая жена короля Генриха VIII — Анна Болейн. Света прослушала, сколько пунктов обвинения было выдвинуто бедной Анне, но сам факт приказа короля казнить королеву страшно ее возмутил. Она как-то совсем забыла, что на дворе стоял 1536 год. И подобные и даже еще более кровавые сцены были в порядке вещей.

— Слушай. — Света обернулась к Глебу. Она старалась говорить тихо, чтобы не мешать другим слушать их невероятного экскурсовода. — А за что он ее, а? Надоела, что ли?

— Да нет, — также шепотом ответил Глеб. — Она никак не могла ему мальчика родить. Поэтому все так и вышло.

— Ничего себе! — Светлана возмутилась не на шутку. Постепенно она начала вспоминать некоторые подробности из истории о годах правления Генриха VIII. — Так он сам был тот еще урод — от него и первая жена Кэтрин Хауэрд ничего путного родить не могла. Он что, и ее тоже казнил?

— Вроде да. — Глеба удивила внезапная обеспокоенность Светланы. — По-моему, здесь же. Если хочешь, посмотри, там должна быть табличка со списком всех умерщвленных на Tower Green.

Света пробралась через толпу и уткнулась носом в табличку. Лицо ее стало еще мрачнее. Потом она, также с трудом прокладывая себе дорогу в толпе, вернулась к Глебу.

— Точно. Ее тоже. Вот козел!

— Нет, ну ты интересная девочка, — Глеб начал защищать Генриха, видимо, из известной мужской солидарности, — а что ему делать оставалось? Разводы тогда запрещены были. Наследник нужен был до зарезу. Куда деваться?

— Не знаю, — Светка огрызнулась. — Можно было что-нибудь придумать — король все-таки. А он, как все мужики, поперся по пути наименьшего сопротивления: нет жены, нет проблемы. Гад!

— Да ладно ты, успокойся. — Глебу стало смешно оттого, что Светка так кипятится из-за истории, которая давно канула в Лету, и воспринимает ее близко к сердцу. — Ну, а ты бы на его месте что делать стала?

— Да ничего! Подписала бы указ о законности многоженства для королей. И дело с концом! И все были бы живы.

— Так ты считаешь гарем более правильной структурой, чем традиционный брак? — Полушутливый вопрос Глеба неожиданно заставил призадуматься его же самого. Ему вдруг показалось, что от Светкиного ответа сейчас будет зависеть то, как он выкрутится в итоге из истории, в которую попал. Если она скажет «да», можно будет рассказать ей про Лилю — и дело с концом. А там сама пусть решает.

— Без крайней необходимости — нет! Но если уж ты крутой мужик, король или шах, или кто там еще, и можешь себе позволить содержать и любить сразу многих женщин — флаг тебе в руки. Все лучше, чем убивать их почем зря.

«Вот и ответила, — печально думал Глеб, — кажется, я пока не шах и не король, значит, гарема мне по статусу не положено. Что ж, будем выкручиваться, как простые смертные. А жаль! Неплохо было бы оказаться в одной постели с Лилей и со Светой». Глеб грустно усмехнулся собственным мыслям и потащился вслед за толпой, которая бодро перемещалась в Королевскую церковь Святого Петра.

По территории Тауэра они бродили еще часа два — не меньше. Света ушла в себя и больше ни о чем не заговаривала. Особенно надолго прилипала она к витринам, на которых были разложены орудия пыток, и застревала в крохотных каменных нишах, отведенных когда-то под темницы. В итоге она опять отправилась на Tower Green и долго там стояла, словно воспроизводила перед мысленным взором события давно минувших дней.

— Пойдем. — Глеб уже начал замерзать. Как всегда, в Лондоне похолодало резко и неожиданно. — Мы с тобой еще вон туда не заходили. Там тоже была темница, в которой узники только и могли, что писать на стенах и умирать. Идешь?

— Иду, конечно. — Света окончательно погрузилась в свои мысли, и пока Глеб не очень-то понимал, как ее оттуда извлекать.

Пока они поднимались по узенькой винтовой лестнице на второй этаж каменной тюрьмы, на улице потемнело, и начался настоящий ливень. Shower — иначе и не назовешь, как ни ищи подходящее слово в других языках. Выходить на улицу было немыслимо — с зонтом или без, тут же промокнешь до нитки, и толпа сгрудилась у входа. Только вот очередной тауэрский стражник, судя по всему, ничем не отличался в части жестокости от своих давних предшественников. И вежливо, но настойчиво выталкивал людей на улицу, уверяя, что темница закрывается. Шестнадцать тридцать как-никак.

Глеб и Света одновременно вздохнули и вышли под дождь. Потоки воды текли под ноги, с неба лило как из ведра. Вокруг, как блохи, скакали припозднившиеся посетители. Они изо всех сил старались прыгнуть туда, где меньше воды, чтобы не промочить ноги в открытых ботинках и босоножках.

— Ну что, куда пойдем? — Глеб последние два часа чувствовал себя неуютно. Такая Света — молчаливая, грустная, мрачная — была ему не очень-то по душе, и он не знал, как себя вести. Хотя эта глупая и даже смешная печаль о давно ушедших придавала ее лицу необъяснимое очарование. — Ты же, наверное, с голоду умираешь?

— Нет.

— Что — нет?

— Не умираю.

— Светик, — Глеб прижал ее к себе и осторожно поцеловал мокрые от дождя щеки, — ну, хватит дуться на весь белый свет. Генрих VIII был скотина. Все это давно официально признали. Сейчас таких мужчин не существует — можешь мне поверить. Мы научились быть мудрыми, гибкими и понятливыми. Ясно?

— Ясно. — Света, наконец, улыбнулась, глядя Глебу прямо в глаза. Ей и самой стало вдруг смешно за свои детские обиды. — Ты тоже — мудрый, гибкий и понятливый?

— Ну да, — Глеб с облегчением вздохнул.

— Тогда идем ужинать. Я напьюсь и все тебе расскажу — все-все, до последнего слова. Идет?

— Конечно, идет. — На Глеба внезапно накатили неприятные мысли — ему-то ведь тоже надо кое в чем покаяться. А он никак не мог найти в себе душевных и моральных сил. — Куда поедем?

— Давай в Сохо! Там так интересно по вечерам! — сообщила Света заговорщическим тоном. — К тому же сегодня суббота — там явно полным-полно народу.

Глеб похолодел. Он подумал, что Лиля под вечер, скорее всего, тоже будет там. Сегодня самый активный день для клиентов и проституток, а она как раз пишет статью о Сохо для своей французской газетенки. В общем-то, по официальной версии для мужа и для редактора, именно за этим она в Лондон и приехала. Вероятность столкнуться нос к носу, конечно, невелика, но чем черт не шутит. Сохо — не бог весть какой большой район: три улочки вдоль, две — поперек.

— Свет, может, что-нибудь поспокойней поищем? Что-то не хочется мне шума и суеты. Посидели бы в приличном ресторане. Поговорили.

— Так, все! Делай что хочешь, а это не обсуждается. — Света заметно повеселела. — Как ты не понимаешь, у меня серьезные проблемы. И мне страшно. Я должна совсем-совсем забыться и решить, что все — суета, а главное в жизни — остаться самой собой. Понятно?

— Не очень. Но верю тебе на слово. — Глеб недовольно покачал головой, но сопротивляться не стал. В конце концов, будь что будет. И они, держась за руки, как школьники, спустились в подземку.

Глава V

Сохо Света любила. Ей нравилось приближаться к нему постепенно — сначала проходя по солидным центральным улицам Лондона, потом погружаясь в Китайский квартал, разукрашенный всеми возможными цветами радуги, и, наконец, оказаться среди развязности и распутства самого сердца Соединенного Королевства. Особенно интересно было наблюдать за тем, как менялись люди по мере приближения к Сохо. В отдалении от района все выглядели чопорными и безразличными, в Китайском квартале народ уже начинал украдкой разглядывать друг друга, пытаясь определить, кто с какой целью забрел в эту часть Лондона, а уж в самом Сохо никто не скрывал откровенных вызывающих взглядов. И не имело значения — со спутником ты или без — мужчины рассматривали тебя с жадным энтузиазмом. Светка и сама любила поглазеть вокруг и обсудить с Глебом выставленных на узеньких улочках проституток. Эта — ничего, а у этой ноги очень толстые, ну, а эту — только если лицо закрыть подушкой, — и все в таком духе. Благо никто их разговоров не понимал. А то мог бы и скандал какой-нибудь произойти. Света, как всегда, с удовольствием погружалась в особую атмосферу Сохо — иллюзию вседозволенности и свободы. Она глазела по сторонам, переводя взгляд с одной занимательной сценки на другую, пока ее внимание не привлекли четыре развеселые леди лет пятидесяти. Дамы выходили из ярко освещенного магазина под всемирно известным условным названием «sex shop», нагруженные бесчисленными пластиковыми пакетами с покупками. И явно были в прекрасном расположении духа — без умолку смеялись и щебетали. Одеты они были очень даже прилично и походили на достойных основательниц добродетельных семей. Светка даже застыла на месте от удивления — так впечатлило ее это действо. Она завидовала четырем леди белой завистью — ей-то казалось, что ближе к пятидесяти секс становится абсолютно никому не интересен. Не говоря уж о таинственных штуках и приспособлениях, на которых специализируются магазины «sex shop». А тут на тебе — абсолютное доказательство противоположного. Светке вдруг страшно захотелось узнать, что это за «штучки» такие продают в сверкающих красными электрическими лампами лавках. Она всегда ужасно стеснялась подобных заведений и так ни разу ни в один и не заглянула. Даже покупка презервативов в аптеке была для нее делом немыслимым. А тут — взрослые, солидные дамы закупаются в этом магазине, как в супермаркете. И никакой стеснительности! Светка решила, что во что бы то ни стало преодолеет свой неразумный страх перед неизвестным и все-таки зайдет как-нибудь в такую вот лавочку. В следующий раз.

Пока она стояла, застыв, перед дверями магазина, Глеб медленно прохаживался туда-сюда за ее спиной. Он нервно всматривался в лица снующих мимо женщин. Бросал взгляды на проституток, прислонившихся спиной к дверям невысоких кирпичных домов. И тут его словно громом поразило. Невероятно, но его худшие опасения обрели вдруг живую плоть. Лиля крутилась вокруг довольно вульгарного вида жрицы любви, стоявшей у соседнего дома. Видно, разговор у них не очень клеился — даже диктофон из сумки журналистка не достала.

Глеб почувствовал, что попал в ловушку. Он заметался, не зная, куда себя девать и что рассказывать своим подругам, когда они наткнутся друг на друга в этом чертовом Сохо. Светка, к счастью, все еще была занята созерцанием с открытым ртом какой-то одной ей понятной сценки и о Глебе как будто не вспоминала.

Глеб заметался, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Воровато оглядываясь то на Лилю, то на Свету, он попятился и нырнул в двери какого-то заведения, которое при ближайшем рассмотрении тоже оказалось магазином «sex shop». Глеб вздохнул с облегчением — мог бы ведь с перепугу угодить на какое-нибудь «pip shop» или просто в бордель. Тогда было бы не так просто отвязаться от ряда услуг весьма сомнительного характера. Он решил подождать, пока Света уйдет на безопасное расстояние от Лили, и потом ей позвонить. Придется теперь ей согласиться на ужин в другом месте — или он умывает руки. Из Сохо нужно было немедленно выбираться. Глеб вздохнул и пошел осматривать бесчисленные витрины и полки, заполненные сугубо специфическим товаром. Вокруг были развешаны и разложены латексные члены всех возможных цветов и размеров, вибраторы на батарейках, какие-то шарики, прищепки, плетки и прочая дребедень. Глебу подумалось, что если бы он держал в Сохо такой магазин, то непременно завел бы пару-тройку специальных продавщиц — благо желающих можно было бы найти здесь же, неподалеку. Кто-то просто обязан был объяснить покупателю, что, куда и зачем нужны эти бесчисленные предметы домашнего обихода! А для полного счастья еще и дали бы опробовать игрушку на себе. Тогда точно от покупателей отбоя бы не было. А так — броди тут в одиночестве, соображай, что к чему. Это какое ж нечеловеческое нужно иметь воображение, чтобы догадаться о назначении всех выставленных на полках штучек и штук.

Света тем временем проводила взглядом четырех нагруженных покупками дам, удивленно покачала головой и отправилась дальше. На пороге соседнего дома красовалась толстая, разряженная в пух и прах проститутка. Светка только подумала было обсудить эту толстуху с Глебом и узнать, сколько бы он дал за такую «красавицу», как заметила рядом с проституткой тоненькую девушку в джинсах, которая показалась ей смутно знакомой. Света пыталась вспомнить, кого она ей напоминает, но безрезультатно. «Надо же, — подумала она, покончив с бессмысленным умственным напряжением, — теперь, оказывается, и женщины интересуются проститутками женского пола». Светке стало интересно, о чем договариваются эти двое, она подобралась поближе к ним и стала прислушиваться. Та, что в джинсах, говорила много и о чем-то постоянно спрашивала. Проститутка отвечала без энтузиазма и лениво. Чем дольше рассматривала Света странную пару, тем больше ей казалось, что она знает девушку. И когда та случайно повернулась к ней лицом, Света обомлела. Этого просто не могло быть. Потому что не могло. Неужели Лилька?! Последний раз они виделись больше десяти лет назад. На их общем школьном выпускном.

Это было печальное событие. Они прощались. Света оставалась в Москве поступать на романо-германское отделение в МГУ, Лилька сразу же после получения аттестата должна была уехать во Францию. Ее родителям каким-то чудом — скорее всего, с помощью невероятных денег — удалось пристроить ребенка в педагогический университет небольшого французского городка. В глубине души Светка была совершенно уверена, что это она виновата в том, что Лилю отсылают из Москвы. Лилины родители последние полгода думали только о том, как бы изолировать от нее свою единственную дочь. Так случилось, что однажды их взорам предстала трогательная, нежная и трепетная любовь одноклассниц. Непонятно как, но ни Лиля, ни Света не слышали звуков открываемой двери в квартиру, и на пороге Лилиной комнаты, словно из-под земли, возникла ее мама. Она застыла перед дочерью, слившейся в страстном безудержном поцелуе со своей подругой. Девчонки так самозабвенно ласкали друг друга, что не видели ничего вокруг. Мама в ужасе закрыла рот рукой, закатила глаза и сползла на пол. Девушки отскочили друг от друга, но было поздно. Свете запретили появляться у Лили. Узнав о том, что произошло, родители Светы хотели даже перевести ее в другую школу, но, подумав хорошенько, решили все-таки не рисковать. До поступления в университет оставалось всего полгода.

Счастливые дни закончились. Прошли времена, когда влюбленные могли закрываться в Лилиной комнате, чтобы вместе учить уроки, читать стихи, играть на гитаре и признаваться друг другу в горячей и вечной любви. Они предавались ласкам и умели дарить наслаждение. Теперь все осталось позади. Они виделись только тайком — когда Светка провожала Лилю до подъезда и потом, в грязной и пропахшей отбросами темноте, прижимала ее к стене лестничной клетки. Постепенно Лиля под настойчивым влиянием мамы и сама стала сторониться подруги. Убегала от нее, пересела за другую парту, не давала к себе прикоснуться. Светка умирала от любви и жгучей ревности. Она готова была прикончить Сашку, который провожал теперь Лилю домой, размазать по стене Таньку, с которой та сидела теперь за одной партой, и удавить маленькую бульдожку за то, что ей доставались ласки и поцелуи хозяйки. Мучения продолжались полгода. А потом — выпускной вечер, в который Лилю словно подменили. Она снова ласково смотрела на Свету. Сидела только рядом с ней и постоянно старалась заглянуть ей в глаза. От этих недосказанностей и полупонятных взглядов Светке становилось только хуже.

А потом Лиля пропала. Уехала — и все. Ни адреса, ни телефона. Света искала. Через одноклассников, общих друзей и подруг. Никто ничего не знал. Началась студенческая жизнь. Все стало другим: люди, события, интересы. Постепенно Свете удалось запрятать образ Лили глубоко-глубоко в своем сердце и научиться не думать о ней. Светка дала себе зарок не засматриваться больше на девчонок и не допускать новых привязанностей — с нее хватит женского непостоянства, подверженности чужому влиянию и бессмысленных игр. На третьем курсе Света, одна из первых в своей группе, вышла замуж. За спокойного, надежного и правильного мужчину. И жизнь постепенно вошла, судя по всему, в предназначенную ей колею.

Воспоминания возникали в Светиной голове цветными картинками, наполненными живыми образами и памятью ощущений. Она глупо застыла посреди улицы. А потом, сама того не замечая, стала подкрадываться к Лиле, которая в тот момент была совершенно поглощена вытягиванием ценной для статьи информации из вульгарной собеседницы. Света подошла совсем близко и, протянув дрожащую руку, положила ее Лиле на плечо. Та вздрогнула и обернулась.

— What do you… — Слова застряли у нее в горле, а глаза начали расширяться от удивления, которое рассыпалось в результате искрами необъяснимой безумной радости внутри зрачков. — Света?! — Она выкрикнула ее имя так громко, что все прохожие обернулись и стали с удивлением пялиться на них.

Лиля набросилась на подругу с объятиями, потом схватила ее за руки, и они, как две малолетние дурочки, стали кружиться посреди мостовой. Света ничего не могла сказать, она глупо и совершенно счастливо улыбалась во весь рот, подчиняясь безумным движениям подруги. Наконец Лиля остановилась.

— Как?! — Она не могла успокоиться и буквально задыхалась от целой бури смешавшихся друг с другом чувств. — Как это может быть?! Откуда ты взялась? Это не колдовство? Это — ты?

Она говорила не умолкая — половину слов даже нельзя было разобрать. И все время обнимала Свету, словно боялась, что стоит отпустить, и та возьмет да испарится так же неожиданно, как появилась. Вокруг них уже собралась толпа любопытных и жадных до пикантных историй посетителей Сохо. Они с удовольствием разглядывали двух привлекательных, поглощенных друг другом молодых женщин. Мужчины украдкой завистливо вздыхали.

— Лиля, — Света приблизила губы к ее ушку, — давай уйдем отсюда, а?

— Пойдем! — Лиля схватила Светку за руку и с невероятной скоростью потащила за собой. За их спиной раздавались одобрительные причмокивания и восклицания.

— Стой! — Света резко остановилась. Только сейчас она вспомнила о Глебе и обнаружила, что он куда-то пропал. — Я где-то мужчину своего забыла.

— Господи! — Лиля обиженно надула губки. — Нашла, о чем беспокоиться. Найдется. Давай зайдем в какой-нибудь паб. Позвонишь ему.

— Ладно, — согласилась Света и снова устремилась вслед за Лилей.

Через пару минут они уже сидели за простым деревянным столом то ли сохранившегося в первозданном виде, то ли отделанного под старину заведения. И ждали свой эль. Лиля накрыла ладонью руку подруги и крепко сжала ее. Она смотрела так пронзительно, что Света физически ощущала ее ласкающий настойчивый взгляд на своем теле.

— Рассказывай. — Лиля убрала руку и откинулась на спинку стула.

— Ты — первая. — Светлана, сощурившись, пристально смотрела на Лилю. — В конце концов, это ты пропала.

— Прости меня, — Лиля глубоко вздохнула. — Не я тогда принимала решения. Но мне казалось, что действительно нужно бороться с нашим наваждением. Ведь это все против природы.

— Да ладно! А кто говорил в свое время, что секс с мужчиной унизителен для женщины. Что равноправие возможно только в однополой паре. Не говоря уж о страхе забеременеть, болезнях и прочих связанных с мужиками проблемах? — Светка усмехнулась. — Ну и как твоя борьба? Успешно?

— Тогда мне казалось, что успешно. — Лиля помолчала. — Сейчас вижу, что нет.

— Так, все, — Светка внезапно вышла из себя. — Хватит на эту тему. Рассказывай, как ты живешь. — Она бросила на Лилю строгий взгляд. И ощутила, как в ней происходит такая знакомая и так давно забытая перемена: рождение способности покровительствовать, опекать, а главное — контролировать безудержные женские эмоции. Она твердо знала, что слабую девочку Лилю нужно охранять, принимать за нее решения, ненавязчиво воспитывать и любить. Если хочешь удержать при себе. Это было не сложно, нет. Приятно. Лиля подсознательно почувствовала Светин настрой.

— Ладно. Слушай.

Она говорила долго. Сначала о годах студенчества во французском городке с идиотским названием Мо. О разнице в менталитетах. О том, как ей было одиноко и не с кем поговорить по душам. Потом о преподавании русского языка в средней школе. Пока не наступило озверение от абсолютной распущенности и вседозволенности, присущей юному поколению французов. Дети реагировали на молодую симпатичную учительницу неадекватно. Допускали разные шуточки и пошлости. В результате дошло до того, что десятилетние мальчики из ее же класса отловили ее вечером в пустой школе и, схватив за руки, чтобы она не могла сопротивляться, облапали со всех сторон. Более мерзких ощущений Лиля в своей жизни не знала. После этого жуткого случая она уволилась и переехала в Ниццу. Там ей не сразу, но все-таки повезло. Взяли корреспондентом в местную желтую газету. И она начала писать. Редактор хотел эпатажных статей. Вот она и старалась — то скандалы в известных миру семьях, то случаи служебных домогательств, то сомнительного характера шоу, то истории из жизни проституток обоих полов. Ездила по всему миру. Собирала разную дрянь. Познакомилась с единственным понятным ей и близким по духу французом — безумным художником и по совместительству иллюстратором известного на весь мир издательства. Они поженились. Сначала все было вполне ничего, но постепенно муж стал раздражать ее. Шарль много пил. Впадал в безразличное счастливое состояние после бутылки вина и переставал существовать для окружающего мира — сидел в кресле, уставившись в одну точку, и улыбался.

Светке стало паршиво от Лилиных рассказов.

— А почему ты в Россию не вернулась? — спросила она, перебив ее на полуслове.

— Знаешь, — Лиля нахмурила брови, — здесь я, несмотря ни на что, свободна. А там… Как это ни смешно, если мне придется снова жить с родителями, я не выдержу. Мама по-прежнему любит управлять всеми и всем. А так ей кажется, что дочь успешна. Живет во Франции. Работает. Замужем. Она хвалится своим подругам. А главное — не трогает меня.

В Светкиной сумке зазвонил телефон. Она расстегнула «молнию» и стала рыться внутри в поисках аппарата. Звонили настойчиво и долго. Наконец, Светка отловила телефон, открыла его и прижала к уху.

— Алло!

— Светик, ты куда пропала? — Голос Глеба звучал безрадостно. За полчаса хождения по «sex shop» это занятие совершенно его утомило. К тому же на пятнадцатой минуте познавательной экскурсии по магазину продавец за кассой начал косо поглядывать на Глеба. Пришлось сосредоточиться и решиться, наконец, кое-что купить. Выходить на улицу Глеб пока не решался и напряженно размышлял, какое конкретно «кое-что» может ему в этой жизни пригодиться. Наконец, проблема была решена методом ненаучного тыка. И он, посчитав, что времени прошло достаточно, начал звонить Свете. — Я тебя потерял.

— Ой, извини! — Света почувствовала себя виноватой — Глеб совершенно вылетел у нее из головы. — Ты представляешь, я тут неожиданно встретила человека. Мы сто лет не виделись.

— И куда же вы с этим «человеком» подевались? — Глеб неожиданно для себя ощутил ревность. — Он хотя бы приличный мужчина? А то смотри — затащит куда-нибудь.

— Да нет, — Света рассмеялась и подмигнула Лиле, — никуда не затащит. Это девушка. Приходи, познакомлю.

У Глеба отлегло от сердца.

— Так где вас искать-то? Ты не сказала.

— Berwick Street. Тут такое старое здание — в нем паб с небольшой зеленой вывеской. Знаешь?

— Ну, если это то, что я думаю, — знаю.

— Так ты идешь?

— Да… — Глебу не дали договорить — Светка отключилась.

Он петлял по освещенным огнями улицам и пытался заставить себя дышать ровнее. Вообще-то, паб, на который указала Света, был их с Лилей любимым заведением в Сохо. А вот Свету он водил совсем в другие места — старался, чтобы о каждой женщине оставалось четкое, неповторимое и совершенно индивидуальное впечатление. Теперь все вставало с ног на голову, и его замечательная система градации любовниц катилась к чертям.

Входя в полутемное помещение, Глеб нервно оглянулся. Наконец, он увидел Светку за дальним столиком в углу. С ней, спиной к входу, сидела обещанная подруга. Глеб направился прямо к ним. Света тоже заметила его, улыбнулась и помахала рукой. Он подошел, взглянул мельком на сидящую со Светой девушку и обомлел.

— Глеб, знакомься… — Света на секунду замешкалась, как бы представить Лилю Глебу, чтобы и ее не обидеть, и его не шокировать, как вдруг увидела, что оба они уставились друг на друга так, будто повстречали ожившего мертвеца. Света ощутила, как воздух наэлектризовался, стал багровым и зазвенел. Лиля очнулась от оцепенения первой. Она откинулась на спинку стула и засмеялась. Сначала она смеялась тихо, потом начала захлебываться собственным хохотом и в конце концов уже просто покатилась со смеху. Глеб застыл как изваяние, Света непонимающе переводила взгляд с одного на другую и хлопала глазами.

— Глебушка, — Лиля еле могла говорить сквозь смех, — да ты садись. Не стесняйся.

— Так вы знакомы?! — Света не на шутку удивилась.

— Не просто знакомы! — Лиля продолжала хохотать. — У нас удивительный, страстный и невероятный роман. Причем вот уже четыре года. Что само по себе большая редкость в наше время.

— Глеб? — Света перевела взгляд с Лили на своего онемевшего любовника, который хватал ртом воздух и, не глядя, опустился на свободный стул. — Как это?

— Да ладно, Свет, не бери в голову. — Лиля, наконец, перестала смеяться. — Будем считать, что квиты — у нас-то с тобой тоже есть от него секреты. — Она игриво подмигнула. — А вообще, такую встречу обязательно нужно отметить.

Света внезапно почувствовала, что у нее тоже нет никакого желания злиться на Глеба или того хуже — на Лилю. Ей и самой стало ужасно весело от всей этой нелепой истории. Надо ж было такому случиться, чтобы именно ее дорогой Глеб встретил именно ее драгоценную Лилю. Иначе как провидением все это не назовешь. Она положила руку Глебу на колено. Лиля проделала то же самое со своей стороны.

— Глеб, очнись! — Света уже улыбалась вовсю. — Все хорошо. Никто не собирается тебя убивать. Веришь?

Глеб, который весь день только и думал о том, как бы не столкнуть лбами этих двоих, за несколько минут пережил такое глубокое потрясение, что теперь ощущал себя выжатым, как лимон. Он сидел и прощался со своей замечательной жизнью. Были у него две неповторимые любовницы. Теперь он лишился обеих сразу. И все по какой-то глупой случайности. И как только могло случиться, что они знакомы между собой, черт бы все это побрал. Наконец он сделал над собой усилие, глубоко вздохнул и насколько мог спокойно спросил:

— Что пить будете, леди?

— Свет, ты как? — Лиля свободной от Глебова колена рукой дотянулась до руки подруги и сжала ее.

— Может, вина?

— Давай. — Они обе повернулась к Глебу и сказали хором: — Милый, дамы будут пить вино. — И сами же расхохотались.

— Красное, — добавила Лиля, отсмеявшись. — Можно французское или итальянское. Только не английское — эту бурду пить нельзя, сам знаешь.

— Хорошо. — Глеб встал из-за стола и направился к стойке бара.

— Слушай, ну его надо спасать. — Света, давясь от смеха, проводила Глеба взглядом. — Такой был ценный экземпляр. А теперь видишь — нервы сдают.

— Да все будет хорошо! — Лиля улыбнулась. — Он мне тоже, как ты догадываешься, дорог. Не мне тебе объяснять почему. Сейчас выпьем. Расслабимся. И все встанет на свои места.

После двух бутылок вина на троих дело, наконец, пошло на лад. Глеб перестал изображать из себя статую с выпученными глазами, а девушки смотрели то друг на друга, то на Глеба с такой нежностью во взоре, что даже камень — и тот бы давно возбудился. Однако Глеб с этим делом не торопился. Он ушел в свои мысли, и ему по-прежнему казалось, что у них происходит что-то вроде прощальной вечеринки. Постепенно девушки нашли интересную тему для разговора. Выяснилось, что с Лилей Глеб познакомился совершенно случайно — в его же банке. Когда она приехала, как и многие охочие до грязных сплетен журналисты, чтобы разузнать, как это тогдашний президент, человек с мировым именем, умудрился стать героем не профессионального, но получившего широкую известность порнофильма. Съемка велась скрытой камерой в его собственном кабинете. Участвовали он и двое юнцов — банковские курьеры. Благодаря этой совершенно идиотской истории и ее широкой огласке все сотрудники банка пребывали в страшном напряжении. Было очевидно, что Совет директоров уважаемого президента выпрет теперь взашей. А кто займет его кресло — никто не знал. Все дрожали в ожидании последующих за приходом нового руководства кадровых перемен. Глеб тогда бродил по коридорам банка чернее тучи. Кому будут интересны десять лет его преданной работы, серьезные успехи в развитии, разработка новых банковских продуктов? Все могло быть перечеркнуто в одну минуту, если новому президенту покажется, что иностранцам в его банке не место. Глеб был взвинчен до предела, когда внезапно натолкнулся в собственной приемной на наглую журналистку, вынюхивающую что-то и пристающую с расспросами к секретарше. Глеб понял, что сейчас он уже не сдержится и устроит этой дряни настоящую головомойку. «Ах ты, блядь», — процедил он сквозь зубы и только было открыл рот, чтобы изложить свое мнение по-английски о журналистах вообще, как услышал совершенно чистую русскую речь: «Я не блядь. Меня Лилей зовут». С этого мгновения в жизни Глеба произошли очередные, нельзя сказать, что неприятные, перемены. Три дня, пока Лиля не уехала домой, во Францию, они практически не расставались. И всю неврастению, все переживания Глеба словно рукой сняло.

Со Светой он познакомился на два года раньше. В Москве. На выставке в Доме фотографии. Началось с того, что его внимание привлекла элегантная молодая дама, которая бродила по залам в полном одиночестве. Глеб стал ходить за ней, пока она не почувствовала, что ее постоянно преследует чей-то взгляд. Она обернулась и посмотрела на Глеба такими глазами, что он на мгновение ощутил на себе невыносимую тяжесть вселенской тоски, всю бессмысленность человеческого бытия. «Боже мой!» — только и смог выдавить он. «Вы что-то сказали?» — переспросила незнакомка. Глеб проводил ее до машины и оставил свою визитку. Они расстались. Света позвонила через месяц — он уже вернулся к тому времени в Лондон и не сразу вспомнил, какая такая «Светлана из Москвы». Но когда вспомнил, обрадовался неимоверно. Началась бурная электронная переписка. Пару раз встречались, когда Глеб прилетал в Россию. А через год он стал ее любовником. И взгляд Светланы перестал быть обреченным и тяжелым, чему Глеб несказанно радовался как собственной великой победе.

Троица засиделась до закрытия паба. Глеб подошел к хозяину и попросил его вызвать для него и двух леди такси. Такси приехало быстро. Лиля со Светой, не разжимая рук, забрались в машину. Глеб залез вслед за ними.

— Куда? — спросил он своих спутниц.

— Как это куда — к тебе домой, — ответила Лиля.

— Подожди, — Света изо всех сил пыталась сообразить, что к чему, — у него же там ремонт.

— Глеб! — Лиля строго посмотрела на любовника. — Ремонт — это я? — Глеб молча кивнул. — Ремонта нет, все в порядке. — И она, перейдя на английский, назвала водителю адрес.

Светка сидела посередине. С одной стороны была Лиля, которая не выпускала ее руку — гладила, ласкала, перебирала пальцы. С другой — Глеб. Он активности не проявлял, но ощущение его бедра, плотно прижатого к ней, возбуждало само по себе. Света чувствовала, как ее переполняет совершенно неземное и неописуемое счастье. Такое огромное и такое бурное, что в нем можно было запросто утонуть. Ей вдруг захотелось высунуться из машины и прокричать всему миру «Спасибо!». Но потом в голову пришла более конструктивная мысль: «спасибо» нужно было говорить вполне конкретному человеку — Павлу. Она достала из сумки телефон, открыла его и набрала свой — точнее, бывший свой — домашний номер. Длинные гудки долго-долго сменяли друг друга. Света как-то не подумала, что в Москве сейчас три утра. Потом трубку взяли, и в ней раздался совершенно юный и заспанный девичий голос.

— Алло.

— Алло? — Света несколько опешила, но потом решила хотя бы извиниться за то, что не туда попала и разбудила человека посреди ночи. — Простите, я ошиблась номером. Я звонила в квартиру Сосновского.

— Павел Олегович спит, — ответили ей.

— Подождите-подождите. Если он спит, вы-то как туда попали?

— Не ваше дело. Вообще-то, я его жена.

— Что?! — Светка просто не верила своим ушам. — Вы знаете, еще вчера у него была другая жена!

— Она была плохая, — зевнула в трубку девица. — Я ему давно говорила «она тебе изменяет», «она тебе изменяет». Слава богу, он согласился, наконец, взломать ее почтовый ящик!

— А-а-а! — Светке стало смешно. И то правда — Павел бы сам не додумался до такой глупости. — Как вас зовут-то, милая?

— Зачем вам?

— Хочу знать, кому спасибо сказать. За приятный душевный разговор посреди ночи.

— Юлей.

— Спасибо вам, Юленька! — радостно сказала Светка в трубку и отключилась.

Ну, вот. И Павлик, оказывается, не так прост. Хотя чего уж там. Ее грела и успокаивала мысль о том, что он не одинок, пристроен, а значит, не станет бессмысленно тосковать о ней. Светка откинулась назад и расслабилась. Давно она не чувствовала себя так легко и свободно. Словно жизнь стала вдруг ярче, расцвела сочными цветами и обрела пока не ясный, но все-таки смысл. Ее переполняло предвкушение радостей завтрашнего дня.

Глеб открывал входную дверь. Замки звякнули и поддались один за другим. Светка прижала Лилю к стене — благо стояла непроглядная тьма, а все соседи давно уже спали. Она целовала ее в губы. Сначала осторожно, словно вспоминая, как это бывает. Потом все настойчивей. Пока не ощутила, как сладостное острое и совершенно особое возбуждение захватывает ее. Они проскользнули в открытую Глебом дверь, и Светка потащила Лилю в хорошо знакомую им обеим спальню. Лиля не сопротивлялась. Она стала мягкой и податливой, как разомлевшая от хозяйских ласк пушистая кошка. Светка не переставала целовать. Мягкие женские губы были подобны розовым лепесткам. Их касание казалось таким нежным и обволакивающим, по сравнению с мужскими поцелуями, что хотелось забраться в них полностью и раствориться до конца. Они стали раздевать друг друга. Медленно и осторожно, хотя обе уже дрожали от возбуждения. Глеб наблюдал за ними, прислонившись к косяку. Впервые в жизни он видел, как женщины целуются и раздевают друг друга. Он смотрел, как они стаскивают с себя все вещи — одну за другой.

Глеб не понял, он просто почувствовал, что терпеть дальше выше его сил. За одну секунду он сбросил с себя рубашку, брюки и набросился на своих разгоряченных взаимными ласками любовниц.

Глава VI

Когда Глеб проснулся, солнце уже светило вовсю. Он осторожно выпутался из Лилиных и Светиных объятий и, бросив на них полный нежности взгляд, отправился на кухню. Чувствовал он себя странно — с одной стороны, смертельно уставшим, с другой — счастливым и абсолютно удовлетворенным. Последнее, кажется, преобладало. Он открыл холодильник. Налил себе соку. Выпил. Достал чашки, поднос и включил кофеварку. Машинка зажужжала и наполнила чашки одну за другой ароматной черной жидкостью. Глеб поставил чашки на поднос, достал сливки из холодильника и пошел будить своих нимф. Они лежали под шелковым покрывалом, тесно прижавшись во сне друг к другу. Обе были прекрасны, обеих окутал безмятежный счастливый сон. «И обе они мне подруги, и обе упруги», — Глеб усмехнулся внезапно возникшей в голове фразе. Единственное, чего он так до конца и не понял в этой песне, — не трансформировалось ли там местами «упруги» в слово «супруги». Он немного подумал, потом решил, что в следующий раз надо будет послушать повнимательней. Да и черт с ней, с песней. У него-то как раз и то, и другое — все есть.

Глеб поставил поднос на кровать, сел на пол и залюбовался на своих спящих красавиц. Ему вдруг подумалось, что пора бы уже — все-таки тридцать семь лет — создать семью, завести детей. И девчонкам уже под тридцать — еще чуть-чуть, и можно упустить «правильный» момент.

Глеб всегда, с самого детства, мечтал о двойняшках. Но на это ни одна женщина не могла дать никаких гарантий. А в их с Лилей и Светой случае нужно просто зачать одновременно. И получится как минимум два младенца сразу — почти то же самое. А если очень повезет — то и шанс заполучить настоящих двойняшек возрастает в два раза. Глеб уже представлял себя счастливым отцом большого семейства. Дети, любящие супруги. Причем не только его любящие, но и друг друга. Им явно не будет одиноко, пока он на работе. Не будет страшно по ночам, когда он в командировке. Они не будут ждать его вечерами — измотанного и усталого, — чтобы наброситься с упреками из разряда «как тяжело одной воспитывать детей и вести хозяйство».

Чем дольше мечтал Глеб о своей будущей жизни, тем больше она ему нравилась. Он думал, что невероятно и необъяснимо прекрасно то, что в мире существует любовь. Какие бы странные и непривычные на первый взгляд формы она ни принимала.

Рассказы

Африканские страсти

I

Людмила Сергеевна проснулась в холодном поту. Долго лежала в темноте с открытыми глазами и никак не могла понять, каким образом ей удалось сбежать: настолько явными были звуки, запахи, само видение и сопровождавший его животный страх. Ей больше не хотелось закрывать глаза — страшно было даже подумать о том, что сон вдруг вернется. А так, можно сказать, спаслась. Иначе что бы она, загнанная в тупик, стала делать? Вряд ли сопротивление имело смысл — три огнедышащих головы громадного дракона уже нависли над ее сжавшимся в комок беспомощным телом и обжигали горячим дыханием. В их красных зрачках горело неукротимое желание сожрать. Последнее, что помнила Людмила, — это как она открыла рот в попытке закричать и не смогла выдавить ни звука. А потом проснулась — с мокрыми глазами, дрожа от страха. Весь ужас заключался в том, что и наяву ей не сразу удалось избавиться от чересчур правдоподобных видений. «Сбежала, — успокаивала она себя, — и ладно. Нужно поскорее выкинуть из головы этот бред».

Заснуть больше не удалось. Около часа она крутилась с боку на бок, потом посмотрела на часы. 06:15. Продолжать попытки снова погрузиться в сон или хотя бы подремать уже не было смысла — в семь все равно сработает будильник. Она тихо встала, чтобы не разбудить спящего рядом мужа, и пошла в ванную комнату.

Приснившийся кошмар никак не шел из головы — мысленно она все перебирала и перебирала его образы, один за другим. Пыталась найти объяснение жутким картинам в своем подсознании. Какие-то заброшенные замки, привидения, драконы и ее безрассудная смелость: это ж надо было спуститься одной в пещеру! Причем двигало ею лишь любопытство. А когда она почувствовала на своем теле горячее дыхание чудища, на какое-то мгновение даже стало приятно — пока не обернулась и не увидела, что это за существо дышит ей в спину. И все равно, панически испугавшись трехглавого монстра, она ощущала перед ним необъяснимый трепет.

Разумных объяснений ужасному сну, как ни старалась, придумать она не смогла. Одно ясно — не стоило с Дашкой на ночь «Властелина колец» смотреть. В ее возрасте уже вредно устраивать себе такого рода встряски: слишком ярким и правдоподобным был фильм. Вот подсознание и взбунтовалось. «Забыть надо — и все, — внушала себе Людмила Сергеевна. — Просто забыть эту чушь!». Но, несмотря на все усилия отвлечься от жуткого видения, влажный запах подземелья и омерзительная вонь, исходившая от чудища, шлейфом притащились за ней в ванную комнату. Она в раздражении бросила в раковину зубную щетку и тюбик с пастой, которые взяла было в руки, открыла кран и вылила в ванну с полбанки ароматной пенки. Вода запузырилась. В обильной пене переливались и играли разноцветные капельки света. Людмила скинула мягкий махровый халат и погрузилась в теплую воду. Было приятно. Страх постепенно отступал.

Неожиданно ручка двери ванной комнаты сама по себе стала крутиться. Инстинктивно страх вернулся, поднимаясь к самому горлу. Людмила совершенно по-глупому задернула занавеску и чуть ли не с головой ушла под воду. Секунд через десять замок щелкнул, дверь распахнулась, и вошел заспанный муж.

— Ты меня напугал! — вырвалось у нее с надрывом. — Неужели не видишь, что закрыто — зачем ломиться?

— Мне тоже умываться надо, — проворчал супруг, — ты же не одна в доме.

— А на первый этаж пойти было лень? Я никогда к тебе не врываюсь. Иду вниз.

— А я не иду вниз. — Муж впервые за последние десять лет их ставшего искусственным брака загадочно и плотоядно улыбнулся. — Я иду к тебе.

— Да что ты?! — Людмила Сергеевна не на шутку удивилась. Вообще-то супруг ее не отличался пылким нравом. По жизни он все больше практиковал тактику бездействия — «кому надо, те пусть и парятся». В сексе в том числе. Людмила устала «париться» на восьмом году семейной жизни. И плюнула на это бесполезное дело. А слышать откровения из разряда «я иду к тебе» от собственного суженого ей и вовсе никогда не приходилось. — С чего это вдруг?

— Ну, как тебе сказать? — Муж совершенно бесстыдным образом развязал темно-синий махровый халат и извлек на свет божий весьма возбужденное естество.

— Ого! — Людмила нервно засмеялась. — И на что это мы намекаем?

— Ну, — муж придвинулся к ней поближе, — для начала не откажусь от поцелуя. Дальше — будет видно.

На секс Людмила Сергеевна была не настроена совершенно. Отвыкла уже давно, прекрасно обходилась и так, да и сон мерзкий окончательно выбил из колеи. Она попыталась отделаться от мужа, промямлив, что не выспалась, что голова в связи с этим болит невозможно и вообще лучше отложить на завтра. Муж почему-то слушать ничего не желал. Он все ближе подбирался к губам супруги. А подобравшись, запустил руку в пенистую воду и одним резким движением притянул ее к себе.

— Ну, нет, Виктор, ну не будем. Я не могу, — Людмила начала раздражаться на наглость супруга и старательно отбивалась.

— Давай-давай. Что значит, не могу? Надо есть надо. Ты же видишь — по-другому мы сегодня не договоримся.

— Что надо есть? Вот это вот, — Люда неуважительно ткнула пальцем, — надо есть? А тебе не будет больно? — Ужасно хотелось как можно скорее свести все домогательства к пошлой шутке и тут же о них забыть.

— Ну, все, покривлялись, и хватит. — В голосе супруга послышались стальные нотки неудовольствия и даже злости. Он схватил голову жены обеими руками и прижал к себе. — Не есть надо, а целовать. Давай!

Людмила от такого неожиданного хамства просто остолбенела. Потом рассвирепела и, не видя другого выхода, решила отомстить: намеренно грубо и жестко стала проделывать то, о чем он ее так настырно просил. Полагала, что муж, как раньше бывало, заохает, возмутится и попросит быть нежнее. А она скажет тогда: «Ну, не нравится — вообще не буду!» И на этом все благополучно завершится. Однако ничего подобного на этот раз не произошло. Виктор молчал, как пленный партизан. Людмила удивилась. И от удивления с еще большей интенсивностью продолжила свое занятие. Пациент стал теперь уже молчать совсем иначе — мужественно сдерживался, но время от времени жалобно стонал и всхлипывал. «Надо же, — думала Людмила. — И что это с ним такое?» Наконец, терпение супруга, судя по всему, иссякло. Он вырвался, вытащил жену из ванной и напал, как дикий зверь, повернув к себе спиной. Люда от изумления даже не вырывалась: обмякла в его руках.

Муж пришел в изнеможение не скоро — трудился старательно и долго, — а потом излился в нее без остатка и схватился руками за стену, чтобы не упасть. Люда, лишенная поддержки, без сил нырнула обратно в ванну.

— Ну вот, вода остыла, — пожаловалась она. Повернула вентиль крана и прикрыла глаза. Горячая струя, распространяя пар, словно вливалась в нее сквозь кожу. — Знаешь, а ты был вполне убедителен. Вот уж не думала, что для нас с тобой в этой жизни еще может что-то быть.

— Да? Зря не думала, — тон Виктора стал обычным — тусклым, бесчувственным, как всегда. Людмиле даже показалось, что его необъяснимая страсть минуту назад ей попросту приснилась.

— Что-то ты с возрастом все начинаешь путать, — огрызнулась она, — мне лично не до подобных утех, так что впредь…

— Да ладно, не прибедняйся, — муж сурово прищурил левый глаз и покинул ванную комнату. Видимо, пошел вниз, приводить себя в порядок. Людмила осталась одна с широко раскрытыми от удивления глазами.

Она с сомнением покачала головой, а потом растянулась в ванне во весь рост. Прикрыла глаза и решила ни о чем не думать еще минут десять. Это как минимум.

Через час они уже всей семьей сидели в столовой и завтракали. Кофе был вкусным. Зимнее солнце за окном только-только пробудилось. На душе от его лучей становилось радостно и тепло.

— Даш, ты сегодня как, к девяти? — Людмила погладила дочь по руке.

— Да. И лучше бы вовремя быть — экзамен по английской фонетике.

— Тогда попросим папочку тебя подвезти. Я раньше чем через час из дому не выберусь. Витенька, ты не против? — привычно-ласково, как всегда при дочери, спросила она супруга.

— Против, конечно, — Виктор шутливо подмигнул дочке. — На работу опять опоздаю. Но кто ж меня спрашивает?

Людмила проводила Дашку до дверей, поцеловала в лоб и стала смотреть из окна, как она садится к папе в машину. Такая высокая, стройная, красивая. Люда не мечтала, как другие родители. Она всегда твердо знала, что с таким умом, жизнерадостностью, красотой Даша многого в жизни добьется. «Тьфу-тьфу-тьфу, — прошептала она и постучала кулачком по подоконнику, — только бы никто не сглазил». Ей и самой было смешно, что она становилась иногда такой по-глупому суеверной. Но когда речь шла о дочке, поделать с собой ничего не могла. «Да уж, — думала Людмила, — нельзя не быть благодарной Витьке за то, что у нас с ним такая девочка выросла. Посмотреть со стороны — идеальная семья». Только вот любви к мужу она уже тысячу лет не ощущала. Растворились, видимо, все чувства в проклятом быте. Людмила застыла, погрузившись в мысли о прошлом. Вспоминала, как они поженились еще студентами, как страдали от безденежья — на хлеб не всегда хватало, как она крутилась, стараясь заработать лишнюю копейку. Слишком много проблем пришлось разрешить в этой жизни, не рассчитывая на чью-либо поддержку — инфантильного мужа в том числе. Слишком трудно далось ей сегодняшнее благополучие. Она изматывалась — все процессы, все честолюбивые планы и проекты требовали контроля, сосредоточенности и огромных сил. Было трудно и страшно. Было ответственно. Где-то в этой чертовой суете, уже на финальной прямой, она потеряла в себе женщину. Какая уж тут любовь?

II

Из дома Людмила вышла, как и планировала, ровно в девять. Вывела из гаража машину, закрыла ворота и, скрипя колесами по глубокому, за ночь выпавшему снегу, поехала к городу. Вообще-то не мешало бы для начала заглянуть в офис — проверить, все ли там в порядке, но она побоялась пробок и решила ограничиться звонком.

Ехать до Шереметьева предстояло долго — часа полтора, и то при условии, что МКАД будет относительно свободной. Вообще-то еще вчера она совершенно не была уверена, стоит ли впадать в детство и совершать не совсем понятные миру поступки, но утро оказалось таким неожиданным и необычным, что захотелось пустить под откос ежедневную однообразную рутину и хоть на день вырваться из привычного круга. А тут такой случай. Юра возвращался в Москву из Германии, где проработал, по ее подсчетам, лет пять, не меньше. Теперь он покидал привычное место насовсем — открылись новые перспективы, и, пробыв в Москве месяц-другой, он планировал уехать в Штаты. Там его ждали интересная научная работа, новый статус в жизни и известная доля неизвестности.

С Юриком Людмила была знакома уже десять лет, и их роман пережил за это время такое количество стадий и состояний, что они сами давно запуталась в его хронологии. Совершенно четко было понятно одно — когда-то чувства невероятно интенсивно разгорелись, потом настолько же внезапно потухли: блуждания в лабиринте собственных отношений утомили и ту, и другую сторону. Выход никак не находился, а продолжать брести на ощупь неизвестно куда, неизвестно зачем стало невыносимо.

Когда все только начиналось, Людмила сразу и совершенно четко осознала, что Юра — единственный мужчина в ее жизни. Нет, лучше сказать «Мужчина» с большой буквы. Потому что с маленькой у нее тогда уже вроде как был и никуда исчезать не собирался, несмотря на стычки, разногласия и непонимание в силу разности амбиций. Виктор намертво прирос к Люде с самого начала, но это стало ясно уже гораздо позже. А тогда она искала другой жизни. И в Юрином лице нашла сильного спутника, на которого можно положиться, в котором она уверена. Уверена во всем, кроме одного — Людмила никак не могла сообразить, чего он хочет. Ей самой казалось, что они бы были идеальной парой: умные, красивые, с хорошим образованием, с перспективами и весьма честолюбивыми планами. Жадные до чувственных удовольствий, они доводили друг друга до истощения и никак не могли угомониться. Оба были в меру эксцентричны; обоим доставляло удовольствие шокировать и приводить в замешательство окружающих. Людмила тогда влюбилась. Страстно и без оглядки. Она надеялась на новую семью, на более уравновешенного и мудрого отца для своей подрастающей дочери, на спокойную обеспеченную жизнь, возможно, где-нибудь за границей. Вот только не сбылось. Юра нуждался в ней и держал на расстоянии. Он то отдавался безумной страсти, то тормозил развитие своих чувств. Людмила поначалу надеялась, что когда-нибудь все изменится, и прилагала к тому максимум усилий, умудряясь при этом не быть слишком навязчивой. Но все оставалось на своих местах. Постепенно Люда начала злиться, потом стала раздражаться им. Продолжать любовную связь, которая за много лет не претерпела никакого прогресса, казалось бессмысленным. В итоге чувства ее погасли сами собой. Они с Юриком по-прежнему оставались добрыми друзьями, но быть любовниками больше не могли. Последние годы общения сводились к редким «официальным» встречам из разряда «театр — ресторан» во время его немногочисленных приездов в Москву и вяло-скучным письмам по Интернету: «Как дела? Как всегда, плохо? У меня тоже. Желаю удачи».

Людмилу это вполне устраивало. Не общаться совсем она не могла — между ними установилась какая-то необъяснимая, редкая, а потому еще более ценная связь — словно он был вторым ее супругом. Но возвращаться к тому, что оказалось безвозвратно утрачено, не было теперь ни малейшего смысла.

Воспоминания овладели ею так настойчиво, что она и не заметила, как подъехала к Шереметьеву.

Внутрипортовая дорога была совершенно раздолбана и завалена снегом; стоять на территории аэропорта было запрещено, а главное — негде, поэтому Люда проехала к выезду и встала в некотором отдалении, за шлагбаумами. В Шереметьево она не заглядывала уже года четыре — все больше приходилось летать из Домодедова — и про себя отметила, как отстал аэропорт за это время. Допотопные автоматы на въезд, потрепанная публика с клетчатыми тюками, испитые лица уборщиков, вяло ковырявших заснеженную дорогу. «Вот так, — думала она, — стоит остановить движение вперед, прекратить развитие — и через пару лет соскочишь с дистанции».

Она набрала номер мобильного Юры — абонент был недоступен. Значит, рано приехала, самолет еще не приземлился. Люда включила в машине радио громче и стала наблюдать за прохожими и дорогой. Потом догадалась послать SMS, чтобы сразу узнать, когда телефон Юры включится, и, прикрыв глаза, задремала.

Проснулась она от жужжания в кармане шубы.

— Алло.

— Привет! Надо же, на этот раз ты первая! Спасибо.

— А-а, — Люда сообразила, что Юра получил ее незамысловатое послание «С приездом!» и, как она и планировала, незамедлительно перезвонил, — ты где?

— Еще в аэропорту, разумеется. Багаж получаю. Как у тебя дела вообще?

— Слушай, про «вообще» давай потом. А сейчас получай свои пожитки и иди к выходу, за шлагбаумы — я тебя здесь жду.

— Что?! — Милый Юрик искренне удивился. — Ты приехала меня встречать?

— А что, нельзя было? — пропела Люда, улыбаясь в трубку.

— Можно, конечно. Еще как можно. Слушай, ты просто чудо! — Юра радовался как ребенок, а Людмила улыбалась, с удовольствием поглощая человеческий восторг в чистом виде.

— Ладно, жду. Потом подумаем, каким именно способом ты скажешь мне «спасибо». А сейчас просто давай быстрей.

— Договорились. Хотя ты все-таки жутко меркантильная.

— Жизнь такая, — демонстративно тяжело вздохнула Людмила в трубку, стараясь скрыть улыбку, и отключилась.

Юра тащил на себе сразу три чемодана. Вся его жизнь в Германии, как ни странно, уместилась в них: стопки бумаг, пара флэш-карт, несколько дисков с информацией, подарки и кое-какая одежда. Людмилу всегда удивляла, а иногда и пугала его способность не обзаводиться кучей вещей, как это делали все нормальные люди. Он вообще вел полуаскетичный образ жизни, и, судя по всему, с годами эта особенность только усугубилась.

Из машины Люда выходить не стала, предоставив пассажиру самому разбираться с вещами: просто щелкнула центральным замком и открыла все двери, включая багажную. Через минуту Юра, загрузив чемоданы, уже сидел с ней рядом и смотрел совершенно счастливыми глазами.

— Привет! Какая же ты все-таки замечательная! — Он приблизил к ней лицо и поцеловал прямо в губы.

— Привет! — Людмила Сергеевна улыбалась против воли — так неожиданно приятно было видеть родное лицо. — Но обольщаться не советую. Ты же знаешь, какая я редкостная бяка, несмотря на то, что чудо.

— Да знаю, — он рассмеялся, — но все равно огромное огромное тебе спасибо!

Люда завела двигатель, и машина тронулась с места.

— Ну, так куда тебя везти?

— Даже и не знаю теперь, — Юра задумался. — Вообще-то я планировал к родителям сразу заехать, но теперь, думаю, поступим по-другому. Поехали ко мне.

— Это в твою новую квартиру? — Людмила насторожилась.

— Ну да. Ты же еще не видела, что там получилось. Да я и сам-то, честно говоря, не знаком с окончательным вариантом. Рабочие съехали всего пару месяцев назад, а я в Москве с лета не был. — Он говорил с таким энтузиазмом, что Людмила не нашла в себе сил отказаться.

— Хорошо. Как скажешь. Только дорогу сам будешь показывать, а то у меня на незнакомой местности наступает абсолютный топографический кретинизм.

— Договорились, — весело отозвался он.

Все время в пути они болтали ни о чем, по очереди привычно дразня и поддевая друг друга. Попутно Людмила выяснила, что с личной жизнью у Юры до сих пор не ладится и все общение с женщинами за тот период, что они не виделись, свелось к паре-тройке не слишком-то удачных разовых контактов. Все это было совершенно не похоже на их отношения — чувственные, преданные, страстные. В свое время, оставшись наедине, они не могли успокоиться, пока не сливались в безумном экстазе раз по шесть кряду. И, казалось, готовы были продолжать это занятие неделями. Только так долго никогда не получалось — два-три довольно нервозных дня на его «территории» — максимум из того, что им удавалось вырвать у запутавшей все карты судьбы.

С одной стороны, Людмиле теперь было жаль Юру — пора бы уже определиться ему в этой жизни, завести семью, что ли. Сорок лет как-никак — по российским меркам много даже для мужчины. С другой — она внутренне радовалась тому, что он до сих пор свободен, и чувствовала, что в том была и ее «заслуга».

— Так, теперь не разгоняйся. Здесь направо и вон там заезжай во двор.

Людмила не успела толком рассмотреть дом, к которому они подъезжали. Разглядела только, что он огромный и с забавными, розового цвета, лоджиями.

Лифт ехал медленно, с чувством собственного достоинства. Юра смотрел Людмиле в глаза — в этом взгляде смешались и радость, и желание, и опасение, и неуверенность. Ей стало не по себе: она выдавила дежурную улыбку и поскорее отвела взгляд. Да, встретиться, поговорить, вместе посмеяться над жизнью было в порядке вещей, а вот пытаться вернуть то, что давно кануло в Лету, желания никакого не возникало. Поэтому сейчас ее вдруг охватила паника, захотелось придумать какое-нибудь сверхсрочное дело и тут же попрощаться. Только вот сбегать было как-то смешно и уже несколько поздно.

Наконец они очутились перед дверью в квартиру. Юра довольно долго возился с замком — по всему было видно, что с данной конкретной дверью он пока еще на «вы».

— Вот так всегда, — грустно улыбнулась Люда, — обзаведешься тем, что тебе не нужно, а потом с этим маешься.

Юра, судя по всему, обиделся на ее слова: насупился и отвечать не стал. Вообще, все разговоры о новой квартире были для него в последнее время как острый нож — во-первых, на нее была угроблена уйма мыслей, море нервов и мириады сомнений. Во-вторых, до сих пор было неясно, что в результате с ней делать, если как минимум ближайшие несколько лет «домом» будет называться какая-нибудь холостяцкая квартира в каком-нибудь научном городке Соединенных Штатов.

— Так зачем ты все-таки в Москве квартиру построил, — не унималась Людмила, хотя и знала, что тема эта ему неприятна, — с твоим образом жизни нужно было прежде всего подумать о доме где-нибудь на границе всех государств сразу. Не знаю, как ты, а я бы выбрала Эльзас.

— Слушай, если хочешь, насчет домика мы с тобой вместе подумаем — купим на пару какой-нибудь разваленный замок под Страсбургом и будем до конца жизни приводить его в надлежащий вид. — Юрик твердо решил подыграть, а не агрессивно расстраиваться из-за всех этих разговоров о недвижимости. — Глядишь, так и общее дело появится, а совместный труд, как известно…

— Ну, все-все. Совместного труда у нас с тобой точно никогда не было и уже не будет. Поэтому так все замечательно и складывалось, — Людмила улыбнулась своим воспоминаниям, забыв об осторожности. — Так что не стоит на старости лет кардинально менять сложившиеся стереотипы, — тут же добавила она ложку дегтя.

— Ладно, менять ничего не будем. — Он улыбнулся ей в ответ. — Только вот насчет старости я совершенно не согласен. Это надо ж, сказать такое, когда перед вами «мужчина в самом расцвете сил». — Дверь, наконец, поддалась и бесшумно раскрылась.

— Ну конечно. — Людмила рассмеялась. — Красивый, умный мужчина в самом расцвете сил. Только там еще было «в меру упитанный» — про тебя такого даже с натяжкой не скажешь.

— Согласен. Но это же хорошо — значит, мне еще есть к чему стремиться!

Он щелкнул выключателем в прихожей, и Людмила, наконец, смогла разглядеть предмет Юриных мучений на протяжении последних трех лет. Теперь, судя по выражению его лица, квартира стала уже не столько причиной расстройств, сколько предметом гордости.

Холл был не слишком большим, зато широким и потому весьма вместительным. Рядом располагалась туалетная комната. Деревянная дверь из холла вела в гостиную-кухню-столовую. Дальше — еще один небольшой коридорчик с ванной комнатой и спальня. Все было сделано аккуратно и красиво. Гладкий деревянный пол, совершенно ровные, оклеенные тяжелыми обоями стены. В общем-то, придраться совершенно не к чему. Только вот сама Людмила вряд ли бы стала создавать что-то подобное: все в бежевом и мягко-коричневом. Даже глазу зацепиться не за что. Вообще, в ее понимании коричневый был цветом депрессии, но об этом она решила помолчать, высказавшись только о достоинствах технического исполнения.

— Так тебе нравится? — Юра с нетерпением заглянул ей в лицо, ожидая комплиментов.

— Ну да, конечно, нравится.

— Ты знаешь, для меня это очень важно. Ты будешь смеяться, но я строил и ремонтировал квартиру для тебя, — выпалил он. В воздухе повисла тяжелая пауза.

— Что?! — Людмила пришла в себя через несколько секунд и попыталась не слишком показать свое изумление. — Слушай, ну это совсем как-то не смешно. Мы же с тобой, кажется, со всем определились, все для себя решили. Что значит «для меня»?

— Чтобы мы могли встречаться. — Юра помолчал. — Или лучше — вместе жить. Ты знаешь, что бы ты ни делала и что бы ни говорила, я всегда, всю жизнь буду считать тебя своей. Собственностью.

— Неплохо! — Люда даже поперхнулась от подобного признания. — А мне что с этим прикажешь делать?

— Да делай что хочешь. — Юра отвел глаза от лица Людмилы и стал безучастно смотреть в окно, за которым раскинулся парк. — Все равно от тебя в данном случае ни черта не зависит.

Люда оцепенела и не могла понять, как ей быть: то ли обратить все в шутку, то ли просто извиниться и побыстрее сбежать, пока все не обернулось очередной, никому не нужной глупостью. В результате получилось нечто среднее.

— Юр, а ты уверен, что есть смысл подогревать вчерашний суп? — Она хотела сказать это с улыбкой, весело и непринужденно, но получилось совсем наоборот: мрачно и абсолютно серьезно. Люда уже пожалела о вырвавшихся словах, которые прозвучали до крайности бестактно.

— Ты знаешь, а для меня суп никогда не остывал. — Он не придал значения тому, как она это сказала. Притянул ее к себе и сжал с такой силой, будто стремился утолить свою страсть одним-единственным объятием.

Вырываться было бесполезно — так крепко он ее держал. Что ж это такое получается: пока они были любовниками и Людмила всей душой стремилась стать его собственностью, Юра не говорил подобных слов, не признавался в любви, не стремился владеть ею безраздельно и вечно. А теперь неизвестно зачем, когда все безвозвратно ушло, пытался удержать ее ускользающую тень. Людмила знала себя: если она не любила, не пылала всепоглощающей страстью, мужчине могла достаться только тень. И поэтому не будет безумств, не будет ярких фантазий и эротических снов наяву. Не будет радости до порхающих бабочек в животе от встречи. Не будет восточной покорности, поклонения господину. Не будет желания доставить мужчине такое удовольствие, чтобы он помнил о нем всю оставшуюся жизнь. Как мечтала Людмила, чтобы все это было в ее жизни! Только вот судьба все время диктовала свои условия: любовь испарялась, страсть таяла, оставалась тень. Те, кто когда-либо встречался с ее тенью, уставали искать ее саму: яркую, чувственную, прежнюю. Они становились печальны и говорили: «Ты изменилась. Ты стала другой. В тебе нет прежней радости. Ты не делаешь безумств». Людмила молчала. Она знала, что в глубине души пока еще остается собой, но только для любви. Только где же любовь эту взять? Как возродить ее из пепла ошибок, обыденности и раздражения?

Юра был не в силах ее отпустить. Он больше не думал о прошлом или о будущем. Он жил этим мгновением, тем настоящим, которое, как теплый пушистый плед, отгородило его от времени, от ненужных размышлений. Руки его ожили. Они ласкали тело Людмилы, повторяя его контуры, словно пытались укутать этим пледом с головы до ног. Она стояла неподвижно. В голове метались бесчисленные фразы, ни одну из которых она так и не решилась произнести, — боялась обидеть. Молчание было расценено как согласие. К движению рук прибавились поцелуи — нежные прикосновения губ и языка ко всему, до чего они способны были дотянуться. Людмилу не охватывал былой восторг от его ласк и от сознания того, что финал неизбежен. Уже сейчас она знала, что он не принесет былого блаженства и безумной дрожи сладострастия, как прежде. Люда устала думать. Все и так было слишком глупо. Но оттолкнуть Юру и нанести тем самым смертельную обиду она не решилась.

Юрий становился настойчивым. На ее слабую попытку сопротивляться он ответил силой. Когда-то такой подход ее невероятно возбуждал. Теперь — нет. Но она прекратила борьбу и приняла его касания. Людмила насильно выбросила из головы все мысли до последней и погрузилась в воспоминания о прежних ощущениях, о былой отзывчивости ее ныне молчаливого тела. Он четко почувствовал ее состояние и, словно боясь упустить драгоценный миг, стал торопливо, одну за другой, стягивать с нее и с себя все вещи, разбрасывая их вокруг…

III

Людмила подъезжала к офису по запорошенным снегом переулкам и страшно злилась на себя. В голове вертелось всего несколько слов, одно из которых было «дура», другое значительно хуже. Обиднее всего казалось то, что вернуть свои чувства к Юре она была уже не в силах, а продолжать эти внезапно возродившиеся «игры с тенью» физически не могла. Все это не имело права называться любовью. Это могло быть только суррогатом, подменой понятий, бессмысленной и никому не нужной игрой. У нее попросту не оставалось уже времени на глупые спектакли. «Еще каких-то лет пять-семь — И занавес столетью. Еще каких-то пять-семь лет, — Двух тысяч лет как нет». Строки всплыли в сознании сами собой. Так оно и есть. Людмила вдруг до боли остро прочувствовала то, о чем говорилось в этих стихах. Хорошие стихи, жалко — не ее. Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить, когда же они были написаны. Сама она тогда была студенткой, а Эмилия Анваровна Тайсина, автор строк, — преподавателем философии, профессором. И было ей тогда примерно столько же, сколько Людмиле сейчас.

От всех этих подсчетов, от самих строк, от осознания содеянного Людмиле Сергеевне стало невыразимо тошно. В свой кабинет она заходила с таким выражением лица, что Леночка — ее помощница — с перепугу и от неожиданности на дежурное «Привет» начальницы ответила «п-п-привет», что было категорически невозможно. И моментально испугалась еще больше. Людмила Сергеевна ничего не заметила. Леночка засуетилась. Спросила, не надо ли чего, не принести ли кофе. Получив отрицательный ответ, девушка молниеносно спряталась за собственным рабочим столом и затихла.

Окунувшись в работу, Людмила отвлеклась от мрачных мыслей и постепенно забыла и о ночном кошмаре, и о насыщенном беспричинными глупостями дне. Пережевывать сейчас моральные принципы, которые она сама же бесцеремонно попрала, было совершенно некогда благодаря вечному завалу на работе, и она проглотила все как есть, не жуя.

Часов в семь вечера Людмила подняла, наконец, голову от документов, свернула почтовый ящик на мониторе и решила, что пора остановиться. В принципе, то основное, что было запланировано на сегодня, она успела. Остальное относилось к разряду дел «без края и конца». Поэтому их можно было оставить на понедельник. Людмила Сергеевна подумала, что пора уже отдать документы, выпить чашку кофе и поехать домой, — даже нажала кнопку селектора, чтобы вызвать Лену, — но тут вспомнила, что отпустила ее еще час назад. Старый Новый год как-никак. Пусть человек с семьей отпразднует. Ну, или не с семьей — ей-то какое дело. Мысли о «семье — не семье» вернули Людмилу к прежнему состоянию, и снова нахлынули мучительные мысли.

Было в ее жизни две огромные, невероятные любви — не к каждой так благосклонна судьба. Но беречь свои чувства Людочке было некогда. Не до страстей, когда деньги надо зарабатывать, карьеру строить. С Виктором она познакомилась совсем девчонкой, влюбилась, вышла замуж. И тут же превратилась в локомотив, который тащит семью вперед и вверх по социальной лестнице. Витечка звезд с неба не хватал, амбициями не отличался, и Людмиле приходилось все планировать и решать за него. Он и сейчас сидел бы в своей нищей школе учителем физики, если бы она не купила для него пять лет назад автосервис на Ленинградке. Хоть здесь супруг сориентировался, что к чему, и начал, наконец, зарабатывать деньги. Сама Людочка когда-то начинала менеджером по рекламе — вспомнить смешно. Тогда это словечко только-только появилось в России, и всякий новоявленный бизнесмен норовил тут же употребить его в своей конторе. На самом деле Людочка занималась абсолютной чепухой: моталась по городу, проникала в заранее отобранные компании и уговаривала их дать на правах рекламы контакты своей фирмы. Якобы для составления самого крутого бизнессправочника России. Кто был поглупее, соглашались. Справочник вышел, конечно, но тиражом в три тысячи экземпляров вместо обещанного миллионного. Как раз хватило, чтобы разослать организациям-рекламодателям и быстро свернуть дело. Директор, заработав приличную сумму, исчез, а Людочка и еще десяток таких же молодых ребят, как она, остались без работы и с подмоченной репутацией. Но в Москве тогда все забывалось и менялось быстро. Через год они уже открывали собственное рекламное агентство. Пахать нужно было не на жизнь, а на смерть. А тут еще Дашка каким-то чудом родилась: с Витечкой в те времена до постели доходило, дай бог, если раз в два месяца. Одним словом, не до сантиментов. Мужа Люда перевоспитала в домохозяйку, все равно у него в школе уроки только до двух — еще куча времени остается, а сама с головой и без остатка ушла в работу. Быт, а вместе с ним и семья стали неотъемлемой, но мало замечаемой частью ее жизни.

С Юрой она познакомилась гораздо позже: когда агентство уже встало на ноги и стало появляться свободное время — на отдых, на командировки, одним словом, на личную жизнь. Встретились они в аэропорту Франкфурта, случайно. Разговорились. И в ту же ночь оказались в одной постели. Наутро Люда поняла, что влюбилась. И как же все тогда завертелось! Она вырывалась к нему при первой возможности, они любили друг друга как безумные, а потом сладко страдали в разлуке. Люда так хотела выйти за Юру замуж, что, казалось, перепробовала все средства уговоров. Даже познакомила его с Дашкой, чтобы заранее подготовить к семейной жизни. Но он чего-то боялся, тянул. А она не могла набраться терпения, не намерена была медлить: жизнь коротка, кому интересно состариться в ожидании? И Юра не выдержал ее напора, предложил на время расстаться, чтобы подумать. Как же Людмила обозлилась на него в тот день! Кажется, на всю оставшуюся жизнь. И, чтобы заглушить боль и обиду, снова переключилась на работу. Все. Никаких глупостей и пустой траты времени — только бизнес. Результат не заставил себя долго ждать: за полгода агентство вырвалось в десятку самых крупных в Москве. Юра вернулся — не смог и месяца без нее прожить, но стало слишком поздно. Работать над отношениями, подстраиваться под кого-то Люда не хотела и не могла. Плевать! Она и без этих инфантильных мужиков обойдется — тем более не солить же их. Дома один уже есть. Счастье в работе, в успехе и в замечательной Дашке, которая чем старше становилась, тем больше вызывала в Людмиле гордости и любви.

Люда сидела за рабочим столом, опустив тяжелую голову на ладони, и вспоминала. Внутренний телефон оторвал ее от размышлений противной трескотней.

— Людок, так ты еще на работе?!

— Ну да. — По ту сторону раздавался веселый шум и слышались знакомые, уже вполне развязные голоса.

— Тогда заходи к нам. Мы тут у Сереги Юрича обосновались. Празднуем старый Новый год.

— А генеральный тоже с вами? — Чего Людмиле не хотелось, так это «расслабляться» в обществе высшего руководства компании. Понятно, что все они когда-то вместе начинали, но Павлуша оказался самым шустрым и беспринципным, что ли. Любое дело провернуть умел. Вот и вылез в генеральные директора.

— Да нет. Его сегодня вообще не будет. Говорят, спешно отбыл в командировку. Все свои. Не переживай.

— Тогда бегу.

Людмила невыразимо обрадовалась возможности забыться в обществе коллег, которые за бог знает сколько лет совместной работы стали родными. И объяснять никому ничего не надо, и вести себя как на светском приеме не обязательно. Но прежде чем выйти из кабинета, позвонила дочке. Дашка сдала фонетику «на отлично» и теперь вместе с группой сидела в каком-то кафе, празднуя сдачу экзамена и старый Новый год.

— Только обязательно вызови такси. Если денег нет — я или папа рассчитаемся, когда подъедешь. Договорились?

— Ладно, мамуль. — Даше не терпелось закончить разговор и вернуться к своей компании. — Целую. До встречи. — И отключилась.

Людмила Сергеевна, испытывая глупое и, казалось, давно забытое чувство вины, набрала номер мужа. Сказала, что задержится по причине внеочередной пьянки на работе. Муж не возражал. Он уже ехал домой, причем с приятелем, которого давно не видел, и потому сейчас в ее обществе не очень-то нуждался. Про утренний инцидент никто из них не вспоминал.

Семейный вопрос был улажен. Людмила закрыла кабинет и поднялась этажом выше, к Сереге. Веселье в кабинете зама по финансам было в самом разгаре. На столе стояла целая батарея полупустых бутылок коньяка, водки, вина и еще каких-то, не всегда с первого взгляда распознаваемых русским человеком, напитков. Зато есть было уже почти нечего. Поэтому мужики чередовали коньяк или водку с сигаретой, а дамы закусывали чудом уцелевшими мандаринами. Людмила вспомнила, что целый день ничего не ела, но отступать было поздно.

Через час всеобщего веселья, обсудив рабочие и околорабочие проблемы, поделившись собственными взглядами на жизнь и рассказав друг другу море пристойных и не очень анекдотов, компания начала расходиться. Свои машины решено было оставить в гараже офиса, а по домам разъехаться на тех «буржуях», которые в свое время не отказались от шоферов. Людмила принципиально не признавала никакой обслуги — будь то шофер, будь то садовник, — и ее распределили к Костику. Он тоже жил где-то на юге и мог подбросить по дороге. Неугомонный ловелас, который с юности славился избытком сексуальной энергии и не заводил себе, единственный из всех замов, секретаршу только потому, что, по его же утверждению, «опасался неуставных отношений», посмотрел на Людочку таким масленым взором, что она тут же передумала оставаться с ним практически наедине в замкнутом пространстве служебной машины. Были уже прецеденты. Хватит. Она решила было вызвать такси и спокойно доехать домой, как зазвонил мобильный. Непослушными пальцами Люда раскрыла аппарат и ответила:

— Алло!

— Привет, Кот! Как дела? — Людмила Сергеевна не на шутку удивилась. Вот уж действительно под Новый год (пусть даже и старый) какие только чудеса не происходят. «Котом» ее называл только один человек на свете — давний знакомый, весьма приятный мужчина с красивой фамилией Калинин. В свое время фамилия эта настолько понравилась Людмиле, что имени нового знакомца она попросту не запомнила, а запомнив гораздо позже, пользоваться им так и не научилась.

— Привет! Откуда это ты взялся? — восхищенно пропела Людмила. Не виделись они с Калининым уже где-то с полгода, да и не созванивались пару месяцев точно. У обоих работа, у обоих семья; куча дел, обязательств и совершенно никакого свободного времени.

— Да вот, ехал мимо вашего офиса. Вспомнил о тебе. Хотел позвонить, но потом подумал, что ты уже дома. И сразу же попал в пробку на Тверской. Так что судьба есть судьба. Так ты на работе или уже нет? А то я разворачиваюсь.

— Представь себе — на работе, — Людмила удивилась предусмотрительности провидения. — Поэтому разворачивайся — придется возложить на тебя невыполнимую миссию по доставке моего бренного тела — или что там от него осталось — домой.

— Да ладно. Неужели мне сегодня так везет? Никогда бы не подумал. А где же твоя машина?

— В надежном месте. И даже неподалеку. Но я буду считать, что выполню программу-максимум, если просто без приключений спущусь в свой кабинет. О том, чтобы сесть за руль, я и не мечтаю.

— Так. Понял. Значит, мне повезло вдвойне, — Калинин улыбался в трубку.

— Какой ты понятливый, с ума можно сойти, — Людмила рассмеялась. — Так я жду у себя?

— Только одна просьба — доберись в свой кабинет без приключений. Я сам за тобой зайду.

Людмила, блаженно улыбаясь, закрыла телефон. Все-таки чертовски приятно, когда мужчина о тебе так нежно заботится и все за тебя понимает. Пусть это понарошку, пусть не на самом деле, но можно же хоть на какое-то время почувствовать себя маленькой глупенькой девочкой, которую просто необходимо охранять и опекать. У Калинина, в отличие от ее мужа, да и Юры тоже, тяга покровительствовать вполне ощущалась. Когда Людмила в свое время начала водить машину, он звонил ей чуть ли не каждый день и выспрашивал, как она доехала. А если с утра была плохая погода, присылал смешные сообщения: «60 км/час — максимум!» или что-то в этом роде.

Все еще улыбаясь, она поблагодарила Костика за предложение. И для пресечения дальнейших расспросов пояснила, что домой ее доставит собственный бесконечно ревнивый супруг, который, как только что выяснилось, специально за ней приехал, а теперь стоит у ворот их офиса и бьет копытом. Костик завистливо вздохнул, но возражать не стал. Поцеловал Людмиле Сергеевне ручку и откланялся.

Чтобы было надежнее, Люда решила не экспериментировать со ступенями, а дождаться лифта. Пусть проехать нужно всего-то один этаж, но зато так гораздо проще. Лифт пришел сразу. Единственным неудобством явилось то, что приходилось старательно не дышать на его припозднившихся обитателей — хотя где гарантия, что и они не пили, — и сохранять серьезное выражение лица заодно с равновесием.

IV

Калинин застал Люду за сосредоточенными попытками попасть левой ногой в ботиночек на низком каблуке. С правым она уже справилась и даже застегнула «молнию».

— Как мне это нравится! — мечтательно пропел он, улыбаясь во весь рот. Почему-то каждая их встреча начиналась с того, что они оба изо всех сил радостно друг другу скалились и никак не могли остановиться. — Так, — он решил взять дело в свои руки и поруководить процессом, — давай сначала. Не надо нырять со стула всем телом. Просто поставь ботиночек на пол и попади туда ногой.

Людмила сделала, как ей говорили, и без проблем покончила с этой муторной процедурой.

— Вот и умница! — радостно резюмировал Калинин.

Людмила не без труда поднялась. Он подал ей шубу и даже практически поймал по очереди рукавами ее руки, а потом застегнул все до единого крючки.

— Ну вот, — сказал он. — Так гораздо безопаснее. — А потом все-таки не удержался и притянул к себе, вдыхая запах волос.

— Кот, как же замечательно ты пахнешь!

Людмила застыла от удивления. Не может быть, чтобы и дружественный Калинин имел на нее какие-то непристойные виды. Она стояла, чуть-чуть покачиваясь, потом, наконец, решила подать признаки жизни и вполне внятно возразила:

— Это не я, это духи. Только не помню какие. — Потом она поняла, что голова у нее слишком тяжелая, и машинально опустила ее к нему на грудь.

— Так-так-так. — Он ласково отстранил Людмилу и усадил на стул. — Теперь нам придется подождать немного, пока я приду в себя.

— А что, у тебя проблемы? — несвоевременно оживилась Людмила.

— Да не то чтобы. Просто не совсем правильно идти по офису в таком виде.

Людмила Сергеевна помимо воли опустила глаза туда, где предполагался этот самый «такой вид», и польщенно заулыбалась. «Вид» был весьма внушительных размеров.

— Но ты же в пальто. Никто не заметит, — утешала его Людмила. Откровенно говоря, практически с самого начала знакомства они обсуждали друг с другом все, что только в голову взбредет, при этом ни разу так и не оказавшись в одной постели.

— Нет, а обо мне ты подумала? — возмутился Калинин. — Это вообще-то неудобно.

— Да? Тогда давай ждать. А это как, надолго? — Людмила хитро прищурилась и с самым невинным видом закинула ногу на ногу, словно устраиваясь поудобнее для длительного ожидания.

— Так. Все, хватит. Или ты спокойно сидишь и молчишь, или я тебя сейчас просто задушу! — Он даже подался вперед для вящей убедительности.

— Не надо, не надо! — запищала Людмила — Я уже совсем послушная.

От греха подальше она пересела за свой письменный стол и начала с деловым видом перебирать бумаги, нацепив на нос очки без диоптрий.

— Нет, ну я не могу, — Калинин расхохотался, практически падая со стула. — Нет, это ни на что не похоже. Прекрати немедленно.

— Что? — Людмила даже обиделась. По крайней мере, смешить его она точно не собиралась. Просто пересела за свой рабочий стол. — Что не так-то?

— Никак не могу воспринимать тебя серьезно. — Калинин не переставал хохотать. — Как только твои подчиненные не падают в обморок от смеха? Ты же в этих очках похожа на училку начальных классов!

— Это тебе так кажется! — возразила Людмила Сергеевна. — А мои, как ты выразился, подчиненные, в отличие от тебя, люди приличные! Им подобные глупости в голову не приходят! — И поспешила перевести разговор на другую тему, чтобы не развивать вопросы ее «делового имиджа». — Ну и как там предмет наших забот и чаяний? Полегчало?

— В общем, уже почти в порядке, — все еще веселясь, ответил Калинин.

— Значит, цель достигнута. И незачем было так ржать. В нашем деле главное — что? Ре-зуль-тат! — Людмила сделала вид, что специально напустила на себя такой гипертрофированно офисный вид, чтобы Калинину стало смешно и он побыстрее пришел в себя. На самом деле она просто сделала обычное свое деловое лицо. И чего в ней такого забавного?!

Уже через полчаса они выехали из Москвы. По пути обсудили все возможные новости. Калинин занимал несерьезную должность в одном из крупнейших российских предприятий, которое по совместительству являлось основным клиентом родного агентства Людмилы. Так что тем для разговора у них всегда находилось предостаточно. Полчаса общения пролетели совершенно незаметно, и ей даже значительно полегчало. По крайней мере, голова больше не кружилась.

С Калининым они познакомились, по ощущениям, уже лет сто тому назад, на одной из совместных корпоративных вечеринок. На том мероприятии Люда бродила по огромному залу в совершенно потерянном состоянии. Тут и там встречала знакомые лица, перекидывалась с коллегами парой слов и присоединялась поочередно ко всем знакомым компаниям в целях выпить за какой-нибудь идиотский тост. Было грустно и тоскливо. Причина ужасного ее настроения была проста до банальности: Юрик. Точнее, его нежелание связать с ней свою жизнь. С расстройства Люда не знала, куда приткнуться, и бродила от группы к группе в таком состоянии, будто искала утешения. В результате совершенно случайно направилась к компании очередных сослуживцев, с которыми и стоял Калинин. Она подошла к ним. Их представили друг другу. Калинин был явно не в ее вкусе. Людмила даже сказала бы «непривлекательный». А потом так вышло, что разговор получился приятный, да и смотрел на нее новый знакомый весьма заинтересованным взглядом. Вкус, конечно, дело серьезное, но тащиться домой в подпитии, в одиночестве, внутренне переживая любовное фиаско, она была не в состоянии. Кроме прочего, выяснилось, что и живут-то они поблизости, и Калинин на машине — может подвезти.

В тот раз они доехали до дома без приключений — Калинин много говорил и не слишком демонстрировал «мужской» интерес. Людмила чувствовала себя в его обществе неловко и, несмотря на отсутствие внешних проявлений, все время ждала, что он начнет приставать или увезет ее куда-нибудь в другом направлении. Так что, поддерживая разговор, параллельно судорожно размышляла на тему «что она будет делать, если вдруг». Но никакого «вдруг» не наступило. Калинин вел себя безупречно и доставил ее по назначению в целости и сохранности. Заходя в свой подъезд, Люда чувствовала облегчение, но где-то в глубине души ей на секунду стало жаль, что они вели себя как какие-нибудь пенсионеры или пресловутые «официальные лица». Тем не менее обмен телефонами произошел, и тот вечер стал началом их совершенно неравномерных и относительно не мотивированных встреч.

Они созванивались. Выбирались вместе поужинать. Иногда он подвозил ее домой — на тот момент никакой своей машины у Людмилы еще не наблюдалось, агентство только начинало набирать обороты. Говорили, как правило, много и ни о чем. С удовольствием заигрывали друг с другом и даже завели привычку целоваться перед расставанием. То, что и у того, и у другого уже есть все, что нужно: и семья, и дети, и сложившиеся привязанности, — выяснилось только примерно через год после первой встречи. Как-то речи не заходило. Да и смысла никакого не наблюдалось: каждый знал про себя, что не свободен.

Добрые отношения тянулись практически без изменений много лет подряд. Когда случалось пообщаться, было интересно и просто здорово. Когда не было времени — никто серьезно об этом не жалел. Людмила радовалась возможности забыться иногда в приятном ей обществе умного и опытного человека и даже начала наивно верить в подобие дружбы между мужчиной и женщиной, пока Калинин как-то раз довольно резко ей в этой вере не отказал. Объяснил, как несмышленой девчонке, что так не бывает. Людмила расстроилась. Но потом забыла и выкинула эти мысли из головы. Все равно Калинин не мог бы стать «ее мужчиной»: слишком отличался он от тех, на кого она могла положить глаз, слишком связан был обязательствами, слишком много существовало у каждого из них сложностей, внутренних и внешних противоречий. Не хватало только смешать между собой два и так уже порядком растрепавшихся и запутавшихся клубка. Потом сам черт не разберет. И не суть, что и у того, и у другого семейная жизнь не слишком ладилась. В данном конкретном случае это не имело никакого значения.

Загородная дорога, по которой им предстояло ехать до Людмилиного дома, оказалась просто сказочно красивой. Деревья по обеим сторонам были с макушек до самых нижних веток покрыты серебристым сверкающим инеем. Сама дорога была завалена снегом, который приятно скрипел под колесами и принимал активное участие в процессе управления автомобилем: машина неукротимо стремилась попасть в проделанную кем-то до нее колею.

— Слушай, как же красиво, — с восхищением проговорил Калинин, — просто чудеса! А вообще, — продолжил он, — мне всегда кажется, что вокруг — сказка, когда мы с тобой куда-нибудь выбираемся.

— Да нет, — Людмила смутилась. Ей не понравилось, что всегда веселый Калинин сказал это таким серьезным тоном. — Просто на самом деле очень красиво.

— Да? Тебе тоже так кажется? Тогда поехали кататься. Домой ты всегда успеешь, а такая красивая зима в Москве случается редко.

Людмила только собралась возразить, но они уже свернули на подвернувшуюся по пути проселочную дорогу и стали углубляться в лес.

— Куда это мы едем? — возмутилась она.

— Как куда? — делано удивился Калинин. — Решили же покататься.

— Я еще ничего решить не успела, — возмутилась Людмила. — Я еще только собралась обдумать это предложение.

— Ну, уж нет, — Калинин заметно повеселел и вернулся к своей обычной манере. — Пока бы ты думала, мы сто раз уже до дома твоего доехали. А это в мои планы в ближайшие полчаса не входит. И вообще, я прекращаю слушать твои «надо — не надо», «стоит — не стоит».

— Как это?! — Людмила снова возмутилась.

— А так! Я, можно сказать, трачу на тебя лучшие годы своей жизни, пытаюсь вырвать тебя из вечно отстраненного состояния, — начал он то ли в шутку, то ли серьезно, Людмила так и не поняла. — Тружусь над твоим благополучием, а ты до сих пор не можешь научиться радоваться мне и жизни. Смотри — лес, снег — красота! Ну неужели трудно забыть обо всем и насладиться мигом?!

Вся эта тирада произвела на Людмилу довольно сильное действие. Вообще-то она так до конца и не поняла, шутит он или нет, но ей стало явно не по себе. Значит, он намеренно чего-то там старается, к чему-то там стремится, а она и понятия об этом не имеет. Ей-то просто хорошо от общения, которое казалось обоюдно приятным. А тут, оказывается, все наоборот: один целенаправленно и усердно работает, другой просто получает удовольствие от результата. За Людмилой Сергеевной всегда водилась одна мерзкая привычка: очень легко и совершенно внезапно она начинала чувствовать себя в ответе. Не важно, по какому поводу: за свои действия, за действия других, за обстоятельства. И подсознательно стремилась что-нибудь исправить, как-то уладить дело, к удовольствию обиженной стороны.

— Послушай, ну ты меня просто в краску вогнал, — смущенно пролепетала она. — Я же теперь до конца жизни буду чувствовать себя бессердечной злодейкой.

— Ну, до конца не надо. А чуть-чуть — не повредит, — Калинин снова заулыбался. — Пора бы уже моим усилиям начать приносить хоть какую-то пользу: например, прекрати хмурить брови! Я же сто раз тебе говорил: не делай так! И давай приходить в радостное, легкое и очень-очень хорошее настроение.

— Ну что ты ко мне привязался? Я люблю быть в своем нормальном состоянии — задумчивом и серьезном! — окончательно смутилась Людмила. — Это мое любимое состояние, и мне в нем комфортно. А если кого не устраивает — то нечего было и связываться.

— Это я связывался?! — Калинин наигранно возмутился. — Я думал, это ты со мною связывалась!

— Я связывалась?! — Людмила Сергеевна с энтузиазмом включилась в веселую перепалку. — Нет уж, увольте. Я вообще не обременена привычкой кидаться на мужчин.

— Даже на таких, как я, да?

— Даже на таких, как ты! Тем более!!!

— Ах, вот как! — Калинин резко затормозил. — Тогда я прямо сейчас тебя прикончу. Хватит уже! И так откладывал это дело, сколько мог!

Он набросился на Людмилу. Она стала активно от него отбиваться и визжать — почему-то было невыносимо щекотно. Потом поняла, что больше не вытерпит, и выскочила из машины, по колени увязая в снегу. Пока Калинин вылезал с водительского сиденья, она успела слепить довольно серьезных размеров снежок и запустила им в своего преследователя. Тот удачно увернулся, чем только еще больше возбудил в ней охотничий азарт.

— Ах, так! — закричала она. — Все равно я в тебя попаду! — И, схватив в руки горсть снега, начала гоняться за Калининым вокруг машины.

Сначала он убегал. Но потом улучил момент, тоже слепил снежок и теперь уже сам стал бегать за Людмилой. Все это продолжалось добрых десять минут, пока он со смехом не поймал ее и не запихал на заднее сиденье машины в воспитательных целях. А потом и сам забрался рядом.

— Уф! Слушай, сто лет так не развлекался, — он давился словами, не в силах перестать смеяться. — Это надо ж!

— Да-а-а! Впали в детство, ничего не скажешь! — Людмила, взбодренная морозным воздухом, наконец пришла в любимое Калининым состояние — веселилась и улыбалась до ушей.

— Вот это я понимаю! — Он явно остался доволен результатом. — Теперь хоть на человека похожа!

— Нет, ну это уже просто хамство! — Людмила возмутилась. — А раньше я на кого похожа была?!

— Да ладно, не злись! А то опять начнешь брови хмурить — я этого просто не перенесу.

— Вот и начну, — торжественно заявила Людмила. — А чтобы не начать, мне нужно тебе отомстить!

И она набросилась на Калинина, стараясь забраться под пальто и ущипнуть посильнее. Возня продолжалась до тех пор, пока ей в конце концов не удалось больно схватить его за ногу.

— Вот так! — радостно сообщила она. — Не будешь меня обижать. Понятно?

— Понятно, — Калинин притянул ее к себе и поцеловал. — Понятно, что с тобой опасно иметь дело.

— Ну и не имей, — опасливо заявила Людмила Сергеевна и отодвинулась.

— Не могу. — Он снова приблизился к ней и больше не отпускал…

Очнулись они только минут через сорок, когда в заднее стекло стал нестерпимо бить свет чьих-то фар.

— Тьфу ты черт! — Калинин нехотя вернулся к реальности. — Похоже, мы ребятам всю дорогу перегородили. Кажется, там даже две машины.

В чем был, то есть практически ни в чем, он как угорь перелез на переднее сиденье, чтобы отогнать машину. Довольно долго путался в чехлах, ковриках, носках, ботинках, потом все-таки кое-как совершил все необходимые действия, и машина поехала. Все это время водители двух иномарок, застрявших сзади, вели себя просто образцово-показательным порядком, демонстрируя чуткость, понимание и терпение: никто не гудел, не светил дальним светом в заднее стекло и вообще не проявлял никаких признаков раздражения, которое давно уже стало нормой на московских дорогах.

Когда процедура по разъезду была завершена и Калинин заехал в один из многочисленных сугробов, чтобы никому больше не мешать, он с облегчением вздохнул и рассмеялся.

— Нет, ну такого со мной точно еще не было, — весело поделился он. — Во-первых, никогда не водил машину в подобном виде, во-вторых, не помню ни одного случая в своей биографии, чтобы народ вот так вот стоял и терпеливо ждал, пока кто-то там закончит свои дела и вразвалочку уберется с дороги.

— Да? — Голос у Людмилы стал далеким и глухим. На душе заскреблись такие кошки, что белый свет казался не мил. — Ну, надо же когда-то начинать, — безо всякого выражения ответила она.

— Здесь ты права. — Калинин не обратил внимания на бесцветность ее интонаций. — А начали мы, надо сказать, весьма и весьма неплохо! — Он обернулся к Людмиле и попытался дотянуться до нее, чтобы благодарно погладить по голой коленке. Это ему в конце концов удалось. — Ну что, не хочешь по снегу прогуляться, пока такой случай?

— Я — нет. — Она начала сосредоточенно разбирать завалы на заднем сиденье в попытке извлечь из них свою одежду. — А ты если хочешь — пожалуйста.

Калинин открыл дверцу машины и высунулся на мороз. Он было совсем уже вышел из машины, как вдруг заметил, что в соседнем сугробе тоже притаилась какая-то иномарка. Он стремительно заскочил обратно и расхохотался.

— Да, похоже, сегодня у всех — особое настроение.

— Ну, — пробурчала Людмила, — старый Новый год как-никак. Чего только не происходит: и чудеса, и недоразумения.

— Ладно. Остановимся на чудесах, — ответил Калинин. — Ты там как, разобралась, что к чему?

— Почти.

Людмиле было стыдно до слез. Хотелось побыстрее разобраться с одеждой, которая почему-то никак не желала распутываться, и очутиться подальше и от этого места, и от этого мужчины.

— Тогда давай помогу. — Он снова перелез назад.

Минут через пять и пассажир, и водитель выглядели уже как вполне приличные люди в полном зимнем обмундировании, действительно просто выехавшие покататься. Одевшись, Людмила вышла из машины и посмотрела на совершенно темный лес. В голове у нее гудело, и сознание отказывалось включать все произошедшее за сегодняшний день в рамки реальности. Было бы гораздо проще, если бы все, что случилось, оказалось сном. Но на этот раз проснуться ей, судя по всему, было не под силу. Оставалось залезть на переднее сиденье и жалобно попросить отвезти ее домой. Калинин не возражал.

— Ты стала совершенно другой. С ума сойти, как ты умеешь меняться. — Он смотрел на нее с неописуемой нежностью.

— Неужели? — Людмила сказала это, только чтобы что-то сказать.

— Да! И еще как, — Калинин с удовольствием растворялся в собственном восторге. — Ты знаешь, несмотря на сегодняшние достижения, ты, видимо, так и останешься для меня нераскрытой тайной. Вообще, ты — самая необычная женщина из всех, кого я знаю. Боюсь, мне никогда не понять тебя, сколько бы я ни старался.

— Ты мне льстишь. — Людмила отвернулась и стала смотреть в окно. — Все довольно просто.

— Это ты мне будешь рассказывать? Уж я-то точно знаю, что сложно.

— Ну, хорошо-хорошо, — она тяжело вздохнула. — Если знаешь, я не спорю. На том и порешим.

— Кого порешим? — удивился он.

— Порешим тебя, — со злорадной уверенностью сказала Людмила, — если через пятнадцать минут я не буду дома. И я даже догадываюсь, кто этим займется.

— Черт, почему мне все время кажется, что ты совершенно свободна? — Калинин заметно погрустнел. — Никак не могу осознать, что у тебя есть муж. Как же ему все-таки не повезло в этой жизни.

— Слушай, ну хватит уже говорить мне всякие гадости, — Людмила окончательно и бесповоротно разозлилась. Потом удрученно помолчала и медленно произнесла: — Хотя в целом ты определенно прав.

V

Мужа она застала дома уже в совершенно расслабленном состоянии. На пару с приятелем они как раз допивали вторую бутылку водки.

— Ну и где тебя носило, родная? — с энтузиазмом поинтересовался Виктор.

— Да так… — Людмила старалась не смотреть ему в глаза. — Я же говорила, на работе пьянка была.

Таких объяснений Вите, как всегда, оказалось вполне достаточно, и к вопросу о местонахождении своей супруги в течение последней пары часов он потерял всякий интерес.

— Продолжишь? — спросил он дружелюбно.

— Нет. — Людмила сняла шубу и собралась уйти к себе. — Я больше не в состоянии. А Даша где, приехала?

— Пока нет, но звонила. Сказала, что уже вызвала такси и скоро будет.

— Хорошо.

Людмила поднялась в их с мужем спальню и переоделась. Потом смыла с лица косметику, почистила зубы и легла в постель. Даша, конечно, обидится, что мама ее не дождалась, не выслушала, как прошел экзамен. Но сейчас Людмила все равно не смогла бы разговаривать с дочерью. В слишком тошнотворном она пребывала состоянии, слишком пусто сделалось на душе. Взрослая серьезная женщина, а повела себя как последняя уличная девка. Вот ведь, дернул черт устраивать никому не нужные африканские страсти, да еще вот так — без смысла, без любви, руководствуясь кучей каких-то труднообъяснимых мотивов.

Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Нечеловеческая тяжесть давила на сердце изнутри. Как много отдала бы она за то, чтобы любить кого-то из этих троих! Мужа — идеальный вариант. Да только вот отлюбила уже, похоже, навсегда. А какими бурными, дикими, острыми были ее чувства вначале: море было по колено, плевать было на здравый смысл, на все запреты, на его уже тогда полностью осознанные недостатки — лишь бы быть рядом. Лишь бы знать, что он придет, лишь бы почувствовать его редкие и оттого тем более желанные и болезненные ласки. Но все прошло, все принесено было в жертву честолюбию и добыче денег. Сил на то, чтобы налаживать семейную жизнь и отношения с близкими людьми, у нее никогда не оставалось. Она не желала скрывать раздражения, недовольства или злости в адрес супруга. И вот теперь результат — они оба друг другу безразличны.

Или Юра — вернуть бы это уже вполне зрелое, но такое огненное чувство. Вернуть трепетное ожидание встреч, бесконечные грезы, надежды. Вернуть их безумную, всепоглощающую страсть, которая изливалась в причудливых фантазиях и изысканных удовольствиях. Как было бы хорошо вновь окунуться в эту бурную реку, раствориться в безудержном своем желании, подчинить ему весь мир. Только все это тоже безвозвратно ушло, погибло, принесено в жертву амбициям и обиде.

А Калинин — он мог бы стать финальным маршем, с которым хорошо идти по жизни, высоко подняв голову, с улыбкой, с праздником в сердце. Он был бы незыблемой основой бытия, умудренной опытом страстью, новым стимулом и мудрой поддержкой. Какой нежностью, какими ласками можно было бы наградить его, зная, что все это будет оценено по заслугам и принято с благодарностью. Но, скованное обстоятельствами, загнанное в угол гордыней, чувство это не родилось и вряд ли уже родится.

Людмила Сергеевна давно уже забыла, что такое слезы. Но сейчас они сами по себе вдруг начали наворачиваться на глаза. От выедающей душу пустоты, от разрывающей сердце жалости. Ей стало жалко сразу всех: и себя, и этих несчастных мужчин, которые вслепую гонялись за ее тенью. Зачем? Какой во всем этом смысл? Она, утратив много лет назад главное в жизни — любовь, теперь чувствовала себя мертвой. Был ли смысл куда-то стремиться, карабкаться, ломая себя, вверх по социальной лестнице, добывать, зарабатывать, побеждать? Брать на себя ответственность за все на свете, быть сильной по-мужски, всегда за всех решать? Людмила уже несколько лет физически ощущала, как вслед за душой, давно избавившейся от женственности, тело ее теряет пол. Оно не отзывается больше на ласки мужчин, не реагирует на прикосновения — безучастно сносит то, во что его вовлекают. И все это только потому, что она лишилась когда-то любви. Заставила себя жить так, как того требовал холодный разум. Первая любовь не оправдала честолюбивых ожиданий? Ладно, переживем. Поищем более сильного мужчину. Он не пожелал связывать с нами свою жизнь? Черт тогда и с ним! Просто забыть. И Людмила разлюбила, забыла, переключила всю страсть и энергию на карьеру. Да, в агентстве ее уважали, да, там она ощущала свою значимость, обожала это их общее дело, но ведь не ляжешь с любимой работой в постель!

А теперь она осталась одна. Среди многих людей, но одинока. И не умела вызвать в очерствевшем сердце своем даже отголоска далеких чувств. Невыносимо хотелось начать жизнь сначала, научиться беречь, холить и лелеять самое ценное в человеке — его любовь. Да только поздно уже. «Еще каких-то пять-семь лет… — пронеслось в голове, — и занавес столетью». Так все и закончится. Будут маски, будут игры, даже новые мимолетные приключения будут. Но пустота в душе никогда уже не сменится любовью, желание не обретет живую плоть и не подарит настоящего блаженства ни ей, ни близкому мужчине. Останутся только кошмарные сны, бесцветные, хорошо хоть редкие, ласки мужа и чувство брезгливости и стыда от того, что с ней произошло. Она уткнулась лицом в подушку и расплакалась, как маленькая, навзрыд.

Измена

Все у Любы в жизни складывалось неплохо, кроме одного. На седьмом году супружеской жизни она окончательно и бесповоротно разлюбила мужа. Просто не могла переносить его больше рядом, и все. Раздражало, как он ест, как говорит, как бреется, как спит. Как не убирает после себя посуду со стола, как разбрасывает грязные носки, как оставляет по всему дому корки и огрызки от фруктов. Люба очень надеялась, что он найдет себе другую женщину и бросит ее сам — вечно сварливую, вечно кричащую, вечно недовольную. Но Степа не находил. И не уходил соответственно.

Время шло. Нервы у Любы сдавали. Она пару раз требовала развода. Он коротко говорил «не дам» и закрывал эту тему. Для себя, видимо, сделав вывод, что женушка бесится с жиру. В ответ на такую реакцию Люба бесилась еще страшней.

Хуже всего становилось, когда наступал момент близости. В основном Любе удавалось отвертеться, но пару раз в месяц никакие отговорки не помогали. Люба посильнее зажмуривала глаза и терпела. Было невыносимо, очень хотелось оттолкнуть ненавистное тело и крикнуть громко «все, хватит уже!». Скрипя зубами, Люба сдерживалась и ненавидела еще больше. Степа ее мучений, казалось, не замечал — отрабатывал программу и мирно засыпал, повернувшись на левый бок. А Люба долго потом не могла сомкнуть глаз и лежала в темноте, сверкая желтыми от злости зрачками.

С Валерием она познакомилась на работе. Причем давно, но внимания на него Люба не обращала. К счастью, он не был ей ни начальником, ни подчиненным. Просто сотрудник из другого отдела. Но если смотреть по иерархической лестнице, Люба в компании стояла неизмеримо выше. И какой-то там интерес при подобном раскладе поначалу казался ей просто смешным. Чего нельзя было сказать о Валере. Обладая природной наглостью и инстинктом охотника, он на такие мелочи, как субординация, внимания не обращал. Упорно и целенаправленно добивался своего. Звонил. Приглашал. Ждал. Подкарауливал. Люба злилась и, гордо вскинув голову, от общения уходила. Но как-то раз оказалась с ним за одним столиком в кафе во время обеда — не было других свободных мест, и ей пришлось подсесть — и разговорилась.

Валера оказался на удивление интересным собеседником. Жизнерадостным, начитанным, озорным. Люба даже не выдержала — наградила увесистым комплиментом:

— Валера, вы бесподобны!

— Это значит, — Валера с ходу перевернул, — я подобен бесу? Вы мне льстите, но все равно приятно! — Они оба совершенно синхронно рассмеялись.

После совместного обеда Валера окончательно осмелел — ворвался как-то в ее рабочий кабинет посреди бела дня и пригласил в театр. Причем «на сегодня». Люба даже думать над этим не собиралась — уже открыла рот, чтобы отказаться. Но Валера ей и слова вставить не дал.

— Люба, не говорите ничего! — Валера частил, боялся, что его перебьют. — Вам обязательно понравится — спектакль по пьесе Юрия Полякова «Хомо Эректус». Я бы не стал предлагать вам всякую ерунду. До Театра сатиры от офиса рукой подать — никаких временных затрат. Прошу-у-у! — И он грохнулся перед ней прямо на колени, успев зажать билеты в зубах, словно розу, и глядя снизу вверх таким преданным и просящим взором, что Люба не устояла.

Да и так, наверное, сдалась бы. Имя Полякова было для нее чем-то вроде магического заклинания — к нему тянуло как на магните. Даже с учетом того, что пьесу она уже видела. И вообще прочитала и перечитала все, что можно было купить или найти в Интернете. Только вот откуда Валера об этой ее слабости узнал? Произведения Полякова они не обсуждали. Совершенно точно.

Как бы то ни было, в восемнадцать тридцать Любовь Андреевна дисциплинированно выключила компьютер, переобулась и, взяв сумочку, вышла из кабинета. Валерий, сияющий, как электрическая лампа в тысячу ватт, ждал ее в коридоре. Брать ее под руку или делать что-то в этом роде он, слава богу, не решился. А то с него бы сталось, на радость всем любопытствующим. Просто смиренно пошел рядом. Любе даже шаг сбавлять не пришлось. Так что их совместный выход с работы выглядел совершенно невинно — ну, встретились в коридоре два сослуживца. Люба мысленно добавила Валерию несколько баллов за понимание и такт.

Спектакль и в этот раз оказался хорош. Другой состав актеров играл не хуже предыдущего. Было смешно и печально, весело и страшно. А главное — от всего происходящего на сцене мысль начинала активнее шевелиться. И в финале не отнимали надежду. Не выставляли всех законченными негодяями. А то любит у нас творческая интеллигенция громогласно со сцены заявить: «Вы, господа хорошие, поколение — потерянное. Никчемное вы поколение». Обычно после таких «доказательных выступлений» Люба впадала в депрессию. Жить не хотелось. Поляков, несмотря на невыносимую тяжесть живописуемого бытия, декадентских настроений не вносил. Пусть не все в стране нашей гладко, пусть люди подпорчены резкой сменой строя и ценностей, но хорошего больше. В смысле, в душах и сердцах людей. А это — главное.

К офису они возвращались задумчиво. Валерий, обычно болтавший без умолку, сосредоточенно молчал. Люба тоже. В голове настойчиво вертелась одна и та же мысль: «Вот ведь соблазнитель, знал, куда вести». После совместного просмотра «Хомо Эректус» Люба не могла больше утверждать, что они с Валерой чужие люди.

Трогательно и совершенно пристойно попрощались, каждый сел в свою машину и поехал домой.

Дальше жизнь у Любы начала неуловимо меняться. Сначала сны. За ними и все остальное. Любе снился Валерий. То в офисе, то на ее даче, то где-то еще — Люба не могла разобрать. Казалось, кто-то заранее прописал сценарий этих снов и теперь настойчиво прокручивает их в разных декорациях. Смысл всегда был один и тот же — первый, жгучий и невероятно сладкий, поцелуй. Люба сходила с ума от прикосновения его губ. Такие острые и яркие впечатления последний раз настигали ее лет в четырнадцать, когда она после долгой, безответной и страстной влюбленности впервые дотронулась до «мужчины своей мечты». «Мужчине» на тот момент было девятнадцать, и свою малолетнюю поклонницу он не очень-то замечал. А тут нате вам — снизошел до того, что пригласил ее на танец. Люба тогда с трудом держалась на подгибающихся в коленях ногах и улыбалась, счастливо и деревянно, как Буратино.

Валерий ей это умопомрачительное состояние вернул. Правда, пока что все ограничивалось только сном и до реальных поцелуев дело не доходило. Но каждую минуту Люба напряженно ждала. Работать стало невыносимо — сидя за своим столом, она только и делала, что косилась на дверь, ожидая, что та распахнется и в проеме появится Валерий. Но он после похода в театр тактику сменил. Практически пропал. Не звонил, не подкарауливал, никуда не приглашал. Случайно встретив в коридоре, очень вежливо здоровался и смотрел тягучим взглядом, наполненным тоской. Люба не понимала. И пугалась, что теперь, когда он оказался ей невыносимо нужен, вдруг неизвестно по какой причине охладел. Хотя взгляды его явно говорили об обратном. Люба запуталась и уже ничего не замечала вокруг, поглощенная внутренними войнами с самой собой.

Единственную вещь она поняла благодаря проснувшимся чувствам совершенно четко — со Степаном оставаться нельзя. Секс через силу, общение через ненависть приведут лишь к тому, что она разрушит себя изнутри. Пора было активно заняться бракоразводным процессом. Давно пора! Но мужества и хладнокровия у Любы все время не хватало: сопротивление мужа гасило вспышку ее решимости. Поэтому женщина начала подготавливать почву втихаря. Наняла адвоката — за столько лет семейной жизни и двух успешных карьер им со Степой было что делить. Перевела свои накопления с известных мужу счетов на новые, открытые тайно, разузнала о ценах на недвижимость. Придется ведь продавать и квартиру в центре, и загородный дом, чтобы обеспечить оговоренное законом «пятьдесят на пятьдесят». Вряд ли они со Степой по-хорошему договорятся. Последние годы без скандала ни одного вопроса не сумели обсудить.

Степа, на которого жена теперь обращала внимания не больше, чем на предмет обстановки, посвятив себя имущественным делам, тем временем собирался на неделю в Египет. У них на предприятии было принято устраивать два раза в год всеобщие вылазки в целях «укрепления команды». Администрация заказывала чартер, бронировала отель, нанимала тренеров, и менеджеры практически в полном составе отбывали на принудительный отдых-учебу. Никакие отговорки во внимание не принимались. Да, в общем-то, никто особо и не возражал — тим-билдинг дело хорошее. Главное было за эту неделю не спиться и вернуть свое тело в Москву в хоть сколько-нибудь адекватном состоянии.

Люба радостно отвезла мужа в аэропорт, с облегчением вздохнула и стала думать, как использовать доставшуюся ей неделю абсолютной свободы. Идей было много, но предпринять она ничего не успела — все решилось само собой. Как только Люба пришла на работу в понедельник, дверь кабинета отворилась и на пороге появился Валерий. От неожиданности она даже вздрогнула и похолодела. Не мог же Валера узнать о том, что уехал муж? Или читал ее мысли?

— Проходите! — Люба практически подавилась собственными словами. — И будьте любезны, прикройте дверь.

Валера сделал как ему велели, а потом подошел к ней сзади и молча, судорожным движением, обнял за плечи. Люба растерялась: не вырывалась, но и не предпринимала ответных действий. Валера развернул ее на стуле к себе лицом и припал голодными губами к приоткрытому в изумлении рту. Ощущение было странным. Люба так долго и с таким трепетом ждала его прикосновений, что, думала, моментально сойдет с ума от счастья в ту самую минуту, как только он дотронется до нее. Ничего подобного не произошло. Были просто объятия. И просто поцелуй. Люба приписала это нервам — видимо, все перепуталось и перемешалось в ее бедной, забитой девчоночьими бреднями, голове. Но не тормозить же теперь, когда все сдвинулось, наконец, с мертвой точки.

— Я хочу тебя! — прошептала Люба, закрывая глаза. Она почувствовала, как его тело ответило на эти слова — все мышцы до единой затвердели, словно камень. Напряглись.

— Мне некуда тебя вести, — прохрипел Валера в ответ, оторвался от нее и опустил глаза.

— Зато мне есть куда, — Люба посмотрела прямо на него. — Мужа не будет целую неделю.

— Это неправильно. — Валера присел перед ней на корточки и смотрел теперь снизу вверх.

— Пусть. Я так хочу.

Они договорились. Люба сломя голову помчалась домой, не дотерпев до конца рабочего дня нескольких часов. Заскочила по дороге в магазин. С нечеловеческой скоростью убрала до блеска квартиру, приготовила ужин. Валера пришел. Люба суетилась и нервничала. Не находила себе места и не знала, что и как сказать. Господи, сто лет не было в ее доме мужчин. Степа, понятно, не в счет.

— Будешь чай или кофе? — глупо спросила она. Голос дрожал.

— Нет. — Валера смотрел на нее в упор.

— А что?

— Тебя.

Люба не поняла, как они очутились в спальне. Не заметила, как ее раздели. Валера все делал сам — она не проявляла инициативы. Да и вряд ли смогла бы это делать. Прикосновения Валеры, вопреки ожиданиям, оставались такими же пресными и безвкусными, как и в ее кабинете. Еще немного, и Люба начала бороться с собой: невыносимо хотелось оттолкнуть любовника и выкрикнуть: «Все, хватит уже!» Она, сжав зубы, перетерпела. Зажмурившись до боли в веках, думала о Степе, который казался теперь гораздо меньшим злом. Наконец, Валера остановился. Получил он удовольствие или нет, Люба знать не желала. Но он упал на нее всем телом и какое-то время лежал в полусознании, — значит, для него все прошло успешно.

Через полчаса любовник спокойно спал на мужниной подушке, успев овладеть Любой еще раз. Она сопротивлялась, но ее никто не слушал. Он перевернул ее на живот, накрыл голову подушкой и делал все, что считал нужным. Люба поливала простыню горячими слезами. И не остановилась даже, когда Валера в конце концов отвалился от нее, затих, а потом стал ровнее дышать.

Люба вылезла из постели и поплелась на кухню. Ее шатало из стороны в сторону так, словно она страшно напилась. Было только одно желание — избавиться от пережитого бессмысленного позора, забыть все, что связано с постелью вообще. Будь то Степа или Валера — неважно. Надоел, до смерти надоел этот обман, это изувечивание себя. Она бесшумно выдвинула ящик разделочного стола, в котором хранились столовые приборы. Залезла рукой в самую глубину и извлекла огромный кухонный нож. Нож был старым, еще дедовским, с деревянной ручкой и внушительным широким лезвием. Из всего Любиного наследства только он и сохранился — самый надежный, самый испытанный. Люба повертела нож в руках, любуясь серебристым светом, которым отражалась в нем полная луна. Сначала хотела сделать это прямо на кухне, но потом пожалела Степу: кафель, обои придется отмывать от крови. Суждено ему будет, бедняге, делать здесь ремонт и бороться с переживаниями, находя везде и всюду напоминания о жене. Люба пошла в ванную комнату и закрыла дверь изнутри. Залезла в ванну, задернула занавеску, легла. Нож вошел неожиданно легко, как в масло, а боль была горячей, но недолгой.

Валерий проснулся утром — солнце уже стояло высоко, сочась через задернутые занавески желтым светом. Любовник оделся, заправил постель. Вскрыл дверь в ванную комнату, осторожно заглянул за занавеску. Удивленно покачал головой, потом кивнул, пробормотав: «Вот и умница, мне проблем меньше». Вышел из квартиры, захлопнув за собой входную дверь.

* * *

Степан вылез из прохладного бассейна и направился к своему лежаку. Вытер лицо и руки казенным полотенцем, взял телефон. Привычно, двумя нажатиями, набрал номер жены. Гудки уходили в пустое пространство — ответа не последовало. За сегодняшний день это был уже десятый его звонок. К вечеру длинные гудки в телефоне сменились женским голосом «абонент временно недоступен». «Батарейка, наконец, села», — подумал Степан. Он нервничал, лишенный какой-либо информации, и ругался себе под нос. Сообщение пришло только часов в семь вечера — уже стояла непроглядная египетская тьма. «Все успешно. Сама. Избавила нас от греха. Остаток — на прежний счет». Подписи не было. Никаких данных тоже — сообщение отправили с сайта МТС. Степан на секунду почувствовал радость, ощутил себя отмщенным. А потом внезапно ослабел — давление, как всегда, резко упало — и опустился на остывающий песок, прикрыв ладонями бледное лицо.

Ярость

В последнее время Майя знала только одно чувство — ярость. Нет, даже ЯРОСТЬ — нечто огромное, живое, пульсирующее, багрового цвета. Ярость завладела ее душой совершенно, она повелела забыть, что когда-то были любовь, радость, печаль, неприязнь. А теперь — нет. Ничего, кроме ярости, кроме кромешного раздражения всем и каждым. Майя жила на грани истерики и нервного срыва. Да что там на грани — срывы были, только пока что она умудрялась скрывать их в каком-нибудь укромном уголке — в офисной «дамской комнате», в собственной спальне. Доставалось только родным — мужу и сыну. Майя не могла терпеть непослушания, постоянных соплей и болезней сынишки; посредственности, алогичности и громкого голоса мужа. Она начинала вопить истошным голосом и изрыгать самые невероятные бранные слова. И все равно, кому эти вопли предназначались, — все сливалось в огромный багровый ком и вываливалось на их крошечную семью. Майя знала, что так нельзя. Но ни разу не смогла остановиться.

Причины были простыми — обычными для всего человечества. Только все человечество они ничуть не задевали, а Майя так жить не могла. Она попала в западню: элементарную и ею же самой подстроенную. Сначала жила и пыталась делать вид, что все в норме, потом пришлось приспосабливаться и терпеть, затем — давить себя, избавляться от мыслей, чтобы хотя бы «для виду» жить нормальной жизнью, быть полноценным членом общества, «как все». Теперь она поняла, что терпение на исходе — еще какая-нибудь капля, и она будет не в состоянии утихомирить бушующую в ней ЯРОСТЬ.

Каждое утро Майя просыпалась с чувством разочарования — так не хотелось возвращаться к жизни. Сны стали единственным желанным миром. С трудом вылезая из-под одеяла, умываясь, спеша к подземке и безвольно раскачиваясь в такт движению утреннего, набитого до отказа, вагона метро, она повторяла одно и то же слово «Ненавижу!», «Ненавижу!». Этот бесконечный шепот доводил ее до безумия. Он заставлял кипеть, бушевать, презирать всех вокруг. Майя уговаривала себя перестать. И не могла.

Западня, в которую угодила Майя, была самой банальной. Первую глупость она совершила, когда вышла замуж в семнадцать лет. Влюбилась, впервые почувствовала желание — и подстроила все сама. Заставила бедного юношу, в которого была влюблена безумной, но незрелой любовью, жениться. Предприняла кучу схем и ухищрений, чтобы тот не мог отвертеться. Второй глупостью оказалась незапланированная беременность. Здесь уже все окончательно пошло наперекосяк. И если муж совсем не мешал жизни, а где-то даже и помогал, то ребенок просто выбил из колеи. Кроме прочих «прелестей» родительства, пришлось думать и о том, как отладить быт, и о том, где взять денег. Чтобы у ребенка все было «не хуже, чем у других». К слову сказать, до этого деньги Майю не интересовали вовсе. Она жила мечтами. Возвышаясь над земными заботами, презирала само слово «быт» и само понятие денег. Бродить по свету легко и свободно, смотреть, замечать, созерцать, чувствовать. Пусть в нищете, пусть в полной неопределенности — от этого только зрение резче и чувства острее. Ребенок все перевернул. Она даже рассказы свои перестала писать: не было времени. Да и о чем можно поведать миру, прозябая среди грязных пеленок, горшков и кастрюль? Майя физически ощущала летаргический сон, в который впадала душа. Третьей ужасной ошибкой стало то, что она попыталась зарабатывать деньги.

Работа, на которую она по незнанию согласилась, оказалась кошмаром наяву. Майя и представить себе не могла, что должность «personal assistant» note 1 требует сочетания несочетаемых качеств. А главная специфика должности — думать головой здесь было нельзя совершенно. Только беспрекословно исполнять то, что тебе говорят. Обязанностей было много — столько, что непрерывной беготни и «срочных» дел хватало на целый рабочий день, который был, ко всему прочему, ничем не ограничен и тянулся так долго, что Майя в результате теряла способность соображать и просто валилась с ног от усталости. Ей с трудом удавалось доползти до своей квартиры и наброситься на мужа и сына потому, что ребенок до сих пор — двенадцатый час ночи — не спит, а в комнате не прибрано. Она орала, как мегера, доводила до слез сына, до крика — мужа и валилась на кровать, почти теряя сознание. Чтобы рано утром снова встать и пойти на работу.

Выходные существовали для того, чтобы убираться, закупать продукты, готовить, стирать и забываться в глубоком сне. Разговаривать было лень. О сексе не могло быть и речи. Майю раздражали притязания супруга. Она не раз просила мужа оставить ее в покое и завести себе, в конце концов, любовницу, с тем чтобы не мучить жену. Муж обижался. Он тоже работал, но никогда не уставал настолько, чтобы в выходной (хотя бы только раз в неделю!) не попытаться пожить полноценной семейной жизнью. Майя не давалась. Она хотела спать.

Вот и сейчас она думала о сне. Майя все еще сидела на работе. Было десять вечера, пятница. В голове глухо пульсировало привычное «Ненавижу, ненавижу!», а глаза закрывались сами собой. В офисе было душно и мертвенно тихо. Только шеф время от времени нарушал оцепенение ночных кабинетов, шурша у себя бумагами. Работать у Майи сегодня уже не было сил. Она сидела, тупо уставившись в монитор. Уйти раньше шефа было нельзя, делать что-то осмысленное она уже не могла. Просто ждала, когда начальник соизволит, наконец, покинуть свой кабинет, чтобы с улыбкой пожелать ему хороших выходных, запереть дверь и сдать на вахту ключи. Силы и воля, с трудом собранные за прошлые выходные в кулак, к концу недели испарились. Внешне всегда спокойная, Майя была сейчас на грани нервного срыва. Только тронь — и взорвется. Подходившая к концу неделя, ничем не приметная, затерявшаяся в веренице таких же рабочих недель настолько, что Майя давно не могла отличить один месяц от другого, как всегда, была беспокойной и нервной.

Сначала шеф устроил всем руководителям компании разгон за плохие показатели предыдущей недели. А Майя должна была срочно писать отвратительный протокол: тому — выговор, этому — взыскание, той — предупреждение, эту — освободить от должности. Начальники отделов нервничали, ходили кругами вокруг Майи и повторяли: «Если мне напишешь выговор, то и шефу тоже — он прежде всех виноват». Майя отбивалась, как могла, раздражалась и писала.

На следующий день у шефа был день рождения, и она носилась целый день с рюмками, бутылками коньяка, чашками и тортами; раскладывала на тарелочки пирожные и конфеты. При этом раздражалась, ненавидела и проклинала всех вокруг. Сотрудники компании с любопытством заглядывали в приемную и на кухню, невероятно мешали и еще издевались над ее «завидной» ролью буфетчицы — «только кружевного фартучка не хватает». Приходили свои, чужие, друзья, партнеры. Всем нужны были чистые рюмки и свежий кофе. Майя сбивалась с ног. А потом попала в идиотскую ситуацию — свои же руководители, видимо из желания отомстить за вчерашнее, решили поставить ее на место. Она вошла в кабинет с бокалами и открытой бутылкой коньяка, когда шефа поздравляли две дамы из департамента маркетинга и начальник отдела продаж. Майя направилась с подносом к начальнику отдела, рассудив, что он, как младший по чину мужчина, разольет по бокалам коньяк, а она пока сбегает и сварит им кофе. Однако начальник удивленно вскинул брови и нагло осведомился, с чего ей вдруг вздумалось начинать обслуживание с него, когда в комнате есть дамы и старшие по рангу. Шеф попытался пошутить, заявив, что этот самый начальник, видимо, больше всех присутствующих пристрастен к крепким спиртным напиткам. А потому и предпочтение — ему. Начальник позволил себе разозлиться и заявил, что, как правило, крепче вина ничего не пьет. Помогать что-то там разливать он и не собирался. Беря в дрожащие руки бутылку, Майя чувствовала себя распоследней официанткой паршивого кафе, которая не знает элементарных правил этикета. Обидно было до слез. Ее выставили полной идиоткой, унизили и наказали. За что?! За то, что шеф накануне был ими недоволен.

Целый день Майя ходила как оплеванная. Стоило учить три иностранных языка, писать лучшую в университете дипломную работу и получать красный диплом, чтобы разливать по рюмкам коньяк и получать оплеухи. Шеф, отпраздновав событие, уехал в восемь вечера. А Майя осталась наедине с огромной горой посуды, которую предстояло перемыть. Иначе утром даже кофе не во что будет налить.

На следующий день масштабное празднование осталось, наконец, позади, и Майя вздохнула было с облегчением. Но на нее незамедлительно набросились сотрудники, клиенты, партнеры, министерство, налоговая и просто люди, обратившиеся к директору компании с письмом. Документы, которые Майя ежедневно получала, обрабатывала, регистрировала и, заботливо отсортировав по папкам, выкладывала на стол руководителю, шеф не смотрел уже неделю. А из-за беготни с его днем рождения накануне она не успевала отвечать на каждый телефонный звонок. Так что все до единого абоненты были злее черта. Утром позвонила старушка, которая обращалась за помощью — бедняга осталась совсем без средств. И пыталась решить проблему через крупную, «такую богатую и такую известную в городе компанию». Сначала, услышав сочувственные извинения Майи за то, что ответа на ее прошение еще нет, она расплакалась в трубку. Майя, как могла, старалась утешить бедняжку. Тогда старушка успокоилась и стала грозиться жалобами в администрацию. А в завершение прокляла Майю за то, что та увиливает от работы и куда-то задевала ее письмо, раз уже неделю нет никакого ответа. Объяснить бабуле, что шеф был непрерывно занят на переговорах и не имел ни малейшей возможности смотреть документы, оказалось нелегко. Бабка верить отказывалась и все твердила, что прочесть ее письмо — дело одной минуты. А раз шеф не прочел, Майя — дрянная секретарша. На этом финальном аккорде бабуля так громыхнула трубкой, что у Майи зазвенело в ушах. Дальше позвонили из министерства и спросили, когда будет ответ на их запрос о выполнении нового распоряжения. И опять — Майя лентяйка и тунеядка. Поскольку уж они-то знают, как можно зайти и подложить руководителю срочный документ, даже если у него переговоры. То, что этих самых документов уже «подложено» штук триста, только времени на них нет, Майя говорить не имела права. Для партнеров, клиентов, администрации и министерств шеф всегда должен быть на высоте. А секретарша — всегда дура. Это же ясно как дважды два — четыре.

Звонки раздавались непрерывно, перекрывали друг друга — на телефоне было три линии. Майя едва успевала. «Приемная, добрый день!». «Приемная, добрый день!». Язык у нее заплетался и все хуже ворочался в пересохшем рту. Бесконечные «когда?», «где?», «почему?» доводили Майю до отчаяния. А шеф принимал посетителей, жизнерадостно хохотал за дверью и не думал ни о каких чертовых документах. При этом он не забывал давать своей замотанной ассистентке поручения из разряда «иди туда», «принеси то», «найди это», «срочно соедини» и «дай, в конце концов, кофе». В результате Майя, улучив момент, на секундочку проникла к начальнику в кабинет и попросила посмотреть хотя бы срочные документы. Шеф, занятый своими мыслями, рассеянно согласился и сунул одну из папок «на подпись» в руки своей помощнице со словами «ладно-ладно, посмотрю, а это — ты за меня подпиши». Майя старательно изучила документы в папке, убедилась в наличии виз начальников отделов и пятьдесят девять раз старательно вывела директорскую подпись. Шеф ни на одну бумагу до самого вечера так и не взглянул.

На следующее утро Майя пришла в офис уже заведенная. Под глазами отчетливо синели круги от усталости, макияж наложить она не успела. Время было потрачено на сборы в сад сынишки, который упрямился и канючил, а на себя ни минутки не осталось — только плеснуть в лицо холодной воды и почистить зубы. Шеф посмотрел на синюшную секретаршу с недовольством и начал свою старую песню: «надо ходить в солярий» (когда?!), «надо заниматься спортом и посещать фитнес-клуб» (на какие деньги?!) «и надо, в конце концов, пользоваться на работе косметикой» (да что вы?!). После чего, с торжествующим видом ценителя красоты и попечителя несмышленых девиц, направился к себе в кабинет. «И кофе мне дай!» — проорал он уже оттуда. Телефон пиликал не переставая, посетители не уменьшали своего напора ни на минуту и все как один жаждали добраться до вожделенной плоти единственного директора. Шеф давал поручения — одно «вразумительнее» другого и требовал «немедленно написать», «сию секунду отправить», «срочно найти», «моментально сделать», «пойти на фиг и не мешать ему работать».

К обеду без предупреждения посыпались звонки из приемной зама. Видимо, его секретарша отлучилась в кафе — чего Майя никогда себе не позволяла — и перекинула свою линию на приемную генерального. Часа полтора пришлось отдуваться за двоих — бегать еще быстрее, потому что и зам требовал кофе, отвечать на звонки еще чаще — потому что и у зама были свои документы, и отбивать напор удвоившегося количества посетителей. Звонившие заму также просили, угрожали, умоляли и вопили в трубку. Майя записывала все их излияния по форме «кто», «когда», «чего хотел» и телефон для связи. Когда Лизка вернулась, наконец, из кафе и сделала вялую попытку извиниться за причиненные неудобства (хоть что-то), Майя передала ей весьма внушительный список страждущих и попросила обязательно первому и третьему перезвонить. На что Лиза нагло заявила, что сама разберется со своими клиентами и не стоит учить ее работать. Она так и сказала, причем обращаясь к Майе в третьем лице: «Она еще будет учить меня работать!»

Личный охранник шефа, неизвестно зачем притащившийся в этот момент к дверям кабинета руководителя, стал свидетелем разговора. По одному ему понятным причинам он начал ржать как удод, повторяя сквозь гогот одни и те же слова: «Вишь как она тебя отшила, а?» Майя попросила его выйти вон и успокоиться. От обиды и раздражения у нее уже потемнело в глазах. Охранник и не думал затыкаться. Он начал ржать еще громче. «Так тебе и надо, — хрипел он, — это за то, что ты меня вчера не разбудила, когда шеф из офиса выходил». Потом он вдруг резко остановился, посерьезнел и выдал: «Между прочим, нехорошо вчера получилось. Шеф выходит, а меня нет. Потом влетело. Ты мне смотри, — продолжил он сурово, — за такие дела можно и схлопотать». Кто вменил ей в обязанности будить дебила-охранника перед выходом шефа (и главное — как?! — плюнуть на нежные проводы драгоценного руководителя и бежать, обгоняя его, в комнату для охраны?), она понять не могла. По разумению бодигарда, Майя была обязана делать это ради сохранения «добрых отношений между коллегами». При этом вопрос, кто кому «коллега», мучил Майю не меньше вопроса о способе исполнения процедуры «пробуждений».

Охранник не уходил — смотрел на нее поросячьими глазками и устрашающе хмурил брови. Майя еще раз попросила его убраться. Но он и не подумал — видимо, обида за вчерашнее вдруг ребром встала в его примитивном сознании и мешала адекватно воспринимать действительность. Глаза налились кровью, он стал медленно приближаться к ее рабочему столу. Майю уже мутило от его идиотизма, своего раздражения и нарастающей ярости. Тут затрещал телефон, потом из кабинета послышался рев шефа — ему чего-то было нужно, а охранник наступал, перегородив своим широким телом дверь. Майя, не успев подумать, схватила со своего стола горшок с цветком и изо всех сил зашвырнула им в детину. Горшок глухо ударил бодигарда в грудь, и от чувствительного толчка, а главное, неожиданности, здоровенный мужик со всего размаху ухнул прямо на пол. Вышедший на грохот шеф застал картину весьма сомнительного содержания: обсыпанный землей охранник сидел на полу, вокруг были разбросаны горшочные черепки и тощие стебли умирающего растения, а Майя стояла, застыв с широко раскрытыми от ужаса глазами. У шефа не было времени разбираться со своим полоумным «личным составом». «А-а, проснулся, — издевательски протянул он, обращаясь к охране. — А ну, марш отсюда. А от тебя не ожидал, — бросил он перепуганной Майе. — Не хватало только, чтобы моя секретарша заигрывала с моим охранником в моей собственной приемной! Не смей его больше сюда приводить. И убери этот бардак», — добавил он, скрываясь за дверью. Майя даже не успела ничего возразить. Только слезы обиды встали в горле.

Вечером, перед самым уходом, шеф позвал Майю к себе. «Я смотрю, тебе нечем заняться, — задумчиво протянул он. — С охраной шашни заводишь прямо на работе». Голос у него был безразличный. Он не злился — настолько устал, что сил на эмоции не оставалось. Майя задыхалась от негодования и несправедливых упреков. Но что-то объяснять было бесполезно — шеф не станет слушать. Он все сам видел, все понял — и точка. «Извините», — виновато пробормотала Майя пересохшим языком, опустив глаза в пол. «А что ты извиняешься? — жестким, звенящим голосом спросил он. — Я понимаю: тебе просто нечего делать». Шеф порылся в ящике стола, достал файл с негативами своей последней фотосессии и протянул Майе. «На вот тебе, творческое задание для разнообразия — зря, что ли, ты у нас дипломированный магистр каких-то там искусств, — ехидно усмехнулся он. — Выбери приличные снимки — завтра нужно будет в издательство передать. И будь на работе к восьми». Шеф ушел. А Майя осталась и еще минут двадцать потратила на созерцание изображений своего шефа в различных позах, расплывавшихся сквозь пелену слез. Она выбрала наиболее удачные снимки и положила негативы в сейф.

Конец недели ничем не отличился от ее начала — продолжалась все та же беготня с чашками, документами; убеждения, просьбы, крики по телефону; смертельная усталость и неясная тоска по утраченной способности мыслить. День тянулся невыносимо медленно, словно кто-то не торопясь прокручивал кадры диафильма в давно устаревшем скрипящем диапроекторе. Картинки повисали в воздухе дрожащей неясной массой, затем медленно менялись, оставляя смутное ощущение цвета и явное чувство пустоты. День подбирался к ночи. Снова пробило десять.

Майя думала о сне. В голове глухо стучало привычное «Ненавижу, ненавижу!». Глаза сами собой закрывались, а голова отказывалась хоть что-то соображать. Было душно.

Шеф вышел из своего кабинета. «Хороших выходных», — безжизненно пожелал он и, шаркая кожаными подошвами дорогих ботинок, скрылся за дверью. Сил пошевелиться у Майи не было. Она сидела и собирала в багровый ком все раздражение и обиды минувшей недели. Ей было жалко себя до слез. Она вспомнила все неприятные минуты и медленно сходила с ума от пустой боли в груди — в том месте, где когда-то жило трепетное и удивленное сердце. Майя разревелась: горячие слезы покатились по щекам и слизали с них остатки пудры. Все шло как нельзя хуже. Жизнь катилась к чертям. Полчаса она сидела без движения и медленно перебирала в голове каждый год своего бессмысленного существования. Всего их было двадцать четыре. Добрых пятнадцать минут заняли последние два года — то время, что она проработала ассистентом. В голове всплывали какие-то картины, но Майя не могла сообразить, когда это было. То ли день назад, то ли год. Она не понимала, как отделить одно от другого. Дни, недели, месяцы сливались в сознании в густое серо-зеленое месиво. Потом эта отвратительная каша начала растекаться внутри и окрасилась в багровый цвет. Майя утерла лицо тыльной стороной ладони. Встала и вошла в кабинет шефа. Все было тихо, приглушенный свет спокойно лился с потолка. Огромный стол для переговоров, полки с безделушками — чьими-то бесчисленными представительскими подарками, рабочий стол, заваленный кипами папок с нетронутыми документами. Майя сгребла папки в кучу и вытащила в приемную — к себе на стол. Минут двадцать ушло на то, чтобы освободить бумаги от всевозможных скрепок, прищепок, зажимов и прочего канцелярского хлама. Шредер note 2 стоял в коридоре. Майя бросила разрозненную кипу на пол и начала не торопясь опускать бумаги в узкую щель. Машина с довольным урчанием поглощала разноцветные, еще не подписанные векселя, бесчисленные договора и акты, письма министров и партнеров, расходные ордера и задания на служебные командировки. Майя улыбалась. Кормить шредер было неописуемо приятно — в груди ее затрепетала почти физическая радость от наслаждения процессом.

Когда бумаги закончились, Майя вытряхнула бумажную стружку в черный мусорный пакет и стала собираться. Неторопливо запихала в сумку все свои вещи, достала из ящика стола фотографию сынишки, сгребла с полок книги, которые читала иногда в метро, сунула их в пакет, потом огляделась и вышла из приемной. Закрыла дверь, подхватила мусорный пакет и направилась к выходу. На вахте она сдала ключи от кабинета директора и приемной. Расписалась в журнале. Было ровно 23:00. Незаметно обронила свой пропуск около стойки охранника и шагнула в лифт. Предстояло еще идти по темной улице, переходить через мост и трястись минут сорок в вагоне подземки.

На улице все еще было жарко. Приторные запахи выхлопных газов и сырой плесени наполняли воздух. С неба капали мелкие теплые капли дождя. Майя обрадовалась ему как родному — подставила горячее лицо под эти ласковые ленивые струйки и засмеялась. Было хорошо. На сердце мягким клубочком свернулось пушистое и беззаботное счастье. И ни одной мысли о том, что она поступила нечестно.

Майя вприпрыжку шла по опустевшей улице. Остановилась на мосту, чтобы избавиться от мусорного пакета, — тот неторопливо полетел в Неву, и даже всплеска не было слышно. Зашла в зияющий зев подземки и села в пустой вагон. Поезд гудел и несся как сумасшедший. Майя улыбалась и напевала вслух детскую песенку про волшебного оленя.

Дома было уже темно. И муж, и сын мирно спали, посапывая в своих постелях. Майя на цыпочках подошла к детской кроватке и села перед ней на корточки. Безмятежное личико сынишки вдруг наполнило ее такой радостью и умилением, что она не могла оторвать глаз от него и бесконечно долго и нежно шептала ласковые слова: «Кисик мой, солнышко, лапочка любимая, единственная моя радость, ласковый зайчик, сказочный птенчик…» Она все бормотала и бормотала, осторожно целовала его спящую ручку и обещала всегда быть рядом. Только сейчас она поняла, какой красивый и замечательный у нее малыш и какой идиоткой она была все то время, что пропадала на работе и не оставляла в себе сил его любить.

Майя разделась и скользнула в постель. Она придвинулась к мужу, который зашевелился во сне, почувствовав желанное прикосновение, и прошептала: «Я уволилась. Завтра мы начнем новую жизнь». Муж не проснулся. Только потеснее прижался во сне к любимому телу.

Василиса

Вот вам когда имя «Василиса» говорят, вы кого себе представляете? Правильно. Русскую красавицу с толстой косой и румяными щеками. При этом такую умницу и волшебницу — аж дух захватывает. Потому что и ежу ведь ясно — если Василиса, то обязательно премудрая.

А Василиса, лаборантка на кафедре химии Нижегородского государственного университета, была страшненькой. И не премудрой. Так как если была бы умной и могла сама в университет поступить, ни за что не пошла бы травиться химическими реактивами за смешные деньги.

О том, что ни красоты, ни ума в ней нет, ей еще в детстве сказали. Родители, одноклассники, подруги. Так и приучилась на вопрос: «Как тебя зовут?» отвечать: «Васькой». Чтобы ассоциаций ненужных не вызывать. Хотя как знать, если бы этот «Васька» к ней с детства не привязался, может, и переросла бы. Превратилась со временем в симпатичную девушку. А так — мальчишка мальчишкой. Угловатая, с короткой стрижкой, избыточной растительностью на лице и теле. Как со всем этим бороться, Василиса не знала и спросить не могла — стеснялась.

Поэтому жила она как мышка в подполе. Тихо. Незаметно. Только по ночам иногда снился ей прекрасный принц. Но она всегда от него пряталась и убегала. Боялась, что если он захочет вдруг ее поцеловать, то разглядит черные волоски над верхней губой, а надумает погладить — и нащупает, какая она не такая. После этих грез Василиса всегда просыпалась с мокрыми глазами. Уже во сне начинала плакать о том, что, видно, на роду ей написано всю жизнь от всех скрываться. И быть одной.

А принц имел вполне узнаваемые черты. И до невероятного был похож на одного профессора с кафедры, где Васька работала лаборанткой. Немолодого уже. С животом. Но зато с невероятно озорными юными глазами и толпой восторженных поклонниц — аспиранток. Ни одна у него не проваливала защиту. Где не могли — старательно помогал, где не умели — писал за них целые главы. А они платили ему любовью. Причем, видимо, в прямом смысле слова. Но Васька точно не знала. А от кафедральных сплетен угрюмо отмахивалась и даже другим рот иногда затыкала. Мало ли — наговорят гадостей про человека. До руководства дойдет, и наверху примут меры. Перестройка тогда только начиналась. Так что стойкая социалистическая привычка организации регулировать личную жизнь сотрудников никуда еще не пропала.

Профессора звали Анатолий Степанович. И был он невероятно умный и талантливый человек. Васька знала: часто практику ему помогала готовить. На общественных началах. Из любви к искусству и собственных симпатий. Потому что Зойка, его собственная лаборантка, была страшно вредной и ленивой. Могла вообще на работу не прийти или половину нужных реактивов со склада не забрать. А он ничего — прощал. Только говорил, что «все — это в последний раз. Выгоню». Но не выгонял.

Так Васька и работала уже второй год. На кафедре ее любили за обязательность и трудолюбие. Даже, наверное, уважали. Но в университет, хотя бы на заочное или вечернее отделение, поступить пока никто не предлагал. А сама Васька на разговор этот не решалась — не умела просить.

Прошла вторая ее зима в университете, а дело не сдвигалось с мертвой точки. Наступала весна, времени до вступительных экзаменов осталось всего ничего. Васька нервничала и продолжала молчать. А на кафедре весело готовились к празднованию Восьмого марта.

Лаборантки распределили между собой, кто какие пироги печет, преподаватели — кто вино покупает, а кто коньяк. А Васька твердо для себя решила, что на «чаепитии» в честь женского дня обязательно поговорит с заведующим кафедрой. И за неделю до события уже переживала так, что руки дрожали, — при ее-то работе весьма некстати.

Васька к празднику решила подготовиться заранее. Купила себе платье — до того никто ее на кафедре ни в чем, кроме брюк да безликих водолазок, не видел. Потренировалась с маминой косметикой — сначала сама. Получилось не очень. Потом приобрела в газетном киоске модный журнал и решилась на научный эксперимент. Результат удивил даже ее саму. Из зеркала смотрела незнакомая молодая дама — привлекательная, с яркими синими глазами.

Оставалась главная проблема. Как избавиться от лишних волос. И если рукава у платья были длинными и все, что ненужно скрывали, то подол доходил только до колен. А сквозь чулки проглядывали жуткие темные заросли. Васька ноги не брила — ходила всегда только в брюках. Ее мама как-то раз, когда ей было лет тринадцать, за этим занятием застала и так отругала, что страх на всю жизнь остался. Особенно от слов «если будешь брить, станешь волосатой как медведь». Теперь Васька тяжело вздохнула, подумала, что она и так уже «как медведь», и вооружилась отцовским станком. Воровато заперлась в ванной, и через десять минут дело было сделано.

На кафедре, когда ее увидели, остолбенели. И лица у всех вытянулись вслед за упавшими нижними челюстями, так что и Васька не сразу своих товарок узнала.

— Василиса Егоровна, что ли? — на всякий случай шепотом спросила Зойка. На все кафедральные праздники, в отличие от занятий, она почему-то являлась по расписанию, даже раньше назначенного срока.

— Конечно, — ответила Васька и густо покраснела.

— Блеск! — похвалила Зоя. — Всегда так и ходи — тебе идет.

Василиса бочком пробралась в лаборантскую, достала из сумки мамины пироги и начала вместе со всеми накрывать на стол. Через полчаса ждали преподавательский состав.

Мужская половина кафедры преподнесла дамам цветы и нехитрые подарки. Заведующий сказал поздравительное слово, и все чинно расселись. Но только расселись чинно. А потом выпили как следует — и давай чудить. Профессора непристойные анекдоты рассказывали, доценты — подливали, ассистентки с лаборантками дружно и весело смеялись. Василиса так за утро изнервничалась, что с первой же рюмки опьянела. А тут еще магнитофон откуда-то принесли и танцы устроили. Про учебу Васька так и не спросила — все случая подходящего ждала. Зато Анатолий Степанович пригласил ее на танец. И тут Васька от счастья потеряла последний разум. А профессор сжал ее в объятиях и кружил, кружил, кружил. Комплиментов наговорил столько, что Васька разомлела и без конца глупо улыбалась. Красавицей называл. Спросил, отчего она не учится. Васька и рассказала. А Степанович серьезно так заявил, что такой прекрасной и скромной девушке нельзя не помочь. Он обязательно с заведующим поговорит. Васька была на седьмом небе от счастья. Кто бы мог подумать, что за один вечер сбудутся сразу все мечты, которые ей уже два года покою не давали.

А потом, когда все разошлись, как-то так вышло, что Василиса и Анатолий Степанович остались на кафедре одни. Он запер дверь в лаборантскую и начал целовать. Нетерпеливо. Настойчиво. Даже больно. Василиса не сопротивлялась. Она умирала от восторга, и только на мгновение проскочила в голове мысль, что ни на какие телесные изъяны в ней Анатолий Степанович внимания не обратил. Потом он попробовал приподнять ей подол, не переставая целоваться. Но Васька накрепко прижала платье руками и не впускала. Анатолий Степанович не унимался — гладил, нежил, ласкал. Пока Васька не почувствовала такое сладостное и влажное возбуждение, что в голове затуманилось и подумалось: «А пропади оно все пропадом!» Профессор забрался ей руками под юбку и сладостно застонал. Придавил всем телом к старому, занозистому письменному столу старшего лаборанта и начал расстегивать ширинку. Васька лежала, постанывая под его поцелуями. Она менялась под его руками, впервые познавая смысл женского бытия и тая от первого блаженства.

Анатолий Степанович успел уже приспустить штаны, а Васька притягивала его к себе обеими руками, как вдруг, неожиданно и страшно, профессор закатил глаза, схватился за сердце и стал судорожно хватать воздух широко раскрытым ртом. Васька от испуга выпучила глаза и закричала. В пустом здании университета ее никто не слышал. А через секунду все было кончено. Профессор обмяк прямо на ней. Задавил невероятным весом и одеревенел.

Ваську охватил панический страх. Она истошно вопила. Звала на помощь. Потом угомонилась — представила, дрожа, что ее ждет, если их так вот здесь застанут.

Из-под Анатолия Степановича Васька выползла мокрая как мышь, дрожащая от страха и стыда. На то, чтобы освободиться, ушло добрых полтора часа. Профессор остался лежать на столе лицом вниз. Ноги согнуты в коленях, штаны с трусами болтаются на щиколотках. Василиса, заливаясь слезами, дрожа всем телом, попробовала ситуацию исправить. Натянула брюки, как могла, но не удалось ширинку застегнуть. Пальцы не справлялись с «молнией» на обвисшем необъятном животе. Не удержала, брюки снова сползли на пол.

Оставаться дольше наедине с трупом Василиса не могла. Она нервно отряхнула влажными ладонями испорченное и разорванное платье, схватила пальто. И, с пятого раза попав в замочную скважину, закрыла лаборантскую. Бросилась бежать, едва различая знакомые университетские коридоры сквозь влажную пелену.

Анатолия Степановича хоронили всем факультетом. Выносили прямо из здания морга — жена, с которой у него и так, видимо, не ладилось, отказалась забирать тело домой. Узнала от кого-то, в каком виде его нашли. Да, собственно, весь университет уже обсуждал эту страшную историю. Непонятным оставалось только одно: с кем профессор собирался развлечься и из-за какой такой женщины его многоопытное сердце не выдержало и дало сбой. Но тайна так и осталась тайной.

На кладбище собралось много народу. Все со строгим выражением глаз и упрямым недоумением на лице. Женщины стыдливо прятали в землю взгляд. Мужики время от времени то ли укоризненно, то ли с тайной завистью качали головой. Никто, даже взрослая двадцатипятилетняя профессорская дочь, не проронил ни слезинки. Только Васька, одетая, как всегда, в черные брюки, черную водолазку и потрепанное пальто, ревела как белуга, спрятавшись за спинами провожавших в последний путь. Долго ревела и безутешно.

В университет она так и не поступила. А с окончанием учебного года уволилась из лаборантов кафедры химии и растворилась где-то в лабиринтах родного города.

Ломовой

Валентин Давидович сидел в просторном кабинете за массивным столом вишневого дерева. Все в комнате было обставлено с помпезностью и самодовольством, гармонировавшим с внешним видом хозяина. Холеное лицо, короткая стрижка, очки в тонкой темной оправе, за которыми прятался взгляд человека, определенно довольного жизнью. Лукавый взгляд коммерсанта, умело развернувшего свой нехлопотный бизнес.

В дверь тихонько постучали, затем ее приоткрыли, и внутрь просунулось миловидное личико.

— Да, Ирочка, войди. — Валентин Давидович оторвался от созерцания мерцающего экрана монитора, по которому медленно проплывали то вправо, то влево разноцветные рыбки. — Что у тебя?

— Простите за беспокойство, Валентин Давидович. Только что звонили из приемной Соловьевой. Они просят направить им официальное письмо с подробным описанием затрат, которые предстоит возместить в случае отказа от интервью. И, кроме того, копии платежных документов.

Гладко выбритые щеки Ломового моментально побагровели.

— Я понял, Ира. Можешь идти.

— Мне позвонить им, составить письмо, что-то передать?

— Нет. — Он нетерпеливо махнул рукой, выпроваживая помощницу. — Я сам. Иди.

Руки непроизвольно сжались в кулаки, затем расслабились усилием воли, и короткие пальцы безжалостно вцепились в компьютерную мышь. Рыбки за долю секунды слетели с экрана, уступив место бесконечному ряду почтовых сообщений. Стрелка курсора, нажатие на иконку «создать сообщение», и мелкие черные буквы-букашки с завидной скоростью заплясали по белому экрану.

«Уважаемая Елена Михайловна! Ваш секретарь связался с моим помощником и попросил разрешить возникшую проблему официальным путем. Что ж, благодарю за интересное интервью. Я печатаю его без каких-либо изменений и согласований. Как Вы знаете, я имею на это полное право — соответствующий закон о СМИ я Вам зачитывал».

Дальше фразы побежали еще быстрее, тщательно скрываемый приступ гнева выливался в текст, полный презрения и недовольства. «Ущерб», «уважение», «компенсация», «безболезненно» — слова перемежались, скакали, как блохи, и сбивались в беззастенчивые грязные кучки. Через точные короткие удары по клавишам уходило напряжение, утекали ярость и раздражение. Все по плану, все идет по плану, не совсем как хотелось, но вполне как могло бы быть. Стоит только проявить немного терпения и настойчивости — все пройдет без сучка и задоринки.

Гениальная идея Ломового была проста до банальности. В российскую книжную моду стремительно входил новый жанр. Назвать его художественным или литературным было невозможно, определить четкий стиль — и подавно. Жанр интервью, распухших и переместившихся с газетных страниц на книжные полки. А поскольку от подобного кустарного труда доход с продаж прогнозировался весьма и весьма скудный, каждое издание окружалось широкой рекламной кампанией с приемами, презентациями, пресс-релизами и прочими весьма полезными прелестями современного российского PR.

Предприниматель проводил уже второй опыт подобного рода. Первая книга была издана и разослана по книжным лоткам шесть месяцев назад. Пухлый том с глянцевыми страницами и обилием красочных фотографий состоял из десятка интервью с ведущими бизнес-леди страны. Все ставки были сделаны на возбуждение нездорового интереса к личной жизни знаменитых женщин. Однако книгу, несмотря на мощное продвижение, не покупали: текст был путаным, неинформативным, и закрученным, и скучным одновременно. Идея раскрыть «внутренний мир героини» с треском провалилась. Спасать издание было уже бессмысленно, бросить крупный проект и наплевать на контракт с издательством — невозможно. Оставалось только одно: вернуть затраченные средства и попытаться еще хоть как-то заработать.

Способ нашелся самый что ни на есть простой. Как говорится — клин клином вышибают. Составили новый список претенденток на роль героинь грядущего издания. Ломовой тщательно проработал его — на этот раз там не должно было случиться людей публичных, не сходящих с экранов телевидения и газетных страниц. От этих можно ожидать ответного удара: обольют автора грязью в СМИ, потом до конца жизни не отмоешься. Так рисковать было нельзя. Он отбирал тщательно — только частный бизнес, только компании с малоизвестными публике именами и только те, кому легче отдать кругленькую сумму, чем потом доказывать всему миру, что ты не такой осел, точнее, ослица, как о тебе написали. Более от автора проекта никаких умственных усилий не требовалось. Дамы, все как одна, подобрались деловые, с достойным состоянием и хорошей бизнес-репутацией. Оставалось только приглашать их на интервью в шикарный ресторан, с которым заранее был заключен бартерный контракт, и задавать вопросы. Причем такие, чтобы в итоге, несмотря на истинные умственные способности бизнес-леди и ее прогрессивные жизненные взгляды, получилась гремучая смесь женского идиотизма, интимных подробностей и грязного белья. После оставалось перенести весь этот бред на бумагу с помощью секретаря или стенографиста — и все, шедевр готов. Дальше неосторожной стяжательнице славы отправлялось электронное сообщение, к нему прикреплялся файл интервью. В письме «от автора» жертве напоминали, что, в соответствии с законом о СМИ, интервью не требует никаких согласований и согласий на печать интервьюируемой стороны. Ее (эту самую сторону) можно просто поставить перед фактом. Поскольку у всех и каждого есть возможность отказаться от встречи заранее, а не тратить попусту дорогое, весьма дорогое, время гениального журналиста.

Неделю давали на прочтение и устранение «фактических ошибок». Но прочие правки или попытки избежать оскорбительных, зачастую надуманных, подробностей моментально расценивались как неуважение к автору и посягательство на затраченные в ходе проведения интервью средства. Нет, даже не так — как плевок в высокое журналистское творчество. Коррективы можно было оформлять следующим образом: страница такая-то, строка такая-то (снизу или сверху), в слове «интеллектуал» вместо «и» — «е». Больше ничего менять нельзя, разве что попробовать привести в соответствие с правилами русского языка знаки препинания, хотя это уже совершенно лишнее — ведь всем хорошо известно, что такое «авторский знак».

Так Ломовой поступил и в этом случае. Героиня была подобрана идеально — президент не слишком известной, но богатой туристической компании, названной ее именем — «Елена-Тревел». Фирма славилась среди клиентов стабильностью и высоким уровнем услуг, которые пользовались у начавших приходить в себя после дефолта российских граждан все большим спросом. Соловьева Елена Михайловна не жалела ни средств, ни сил на создание достойной репутации своего детища среди туристов и была права — дела шли весьма и весьма неплохо. Ежегодный прирост последние два года зашкаливал под сто процентов, что в условиях страшной конкуренции было абсолютной победой.

Ее-то Ломовой и заманил в ловушку — тот самый шикарный ресторан, — чтобы взять интервью. Елена Михайловна долго не решалась, взвешивала все «за» и «против». Советовалась со своим директором по рекламе. Никакого компромата на Ломового — известного журналиста — он не нашел и порекомендовал согласиться. А что — в случае успеха книги это будет серьезная рекламная поддержка. К тому же бесплатно — за интервью благородный автор, не в пример остальным, денег не просил.

Елена Михайловна прибыла на встречу с легким сердцем. Уютная обстановка ресторана, крепкое рукопожатие журналиста и ободряющие взгляды настраивали на дружеский лад. Однако первые же минуты самого интервью дались героине неожиданно тяжело. Несмотря на все ее усилия направить беседу в деловое русло, Ломового упорно интересовали лишь вопросы быта, особенности отношений с сильным полом и тайные подробности семейной жизни.

— Так вы пришли в компанию, которую создал ваш муж, как коммерческий директор? — зевнув, вопрошал Ломовой.

— Да нет же. — Елена Михайловна уже готова была взорваться — битых десять минут она рассказывала о своей карьере. Было похоже на то, что интервьюер не расслышал ни слова. — Я начала как простой специалист: исследовала потребности российских клиентов в сфере отдыха в Испании — тогда я занималась этой страной. Ездила везде — выбирала отели, экскурсии; узнавала детали, возможности; разрабатывала дополнительные услуги, а затем готовила пакеты эксклюзивных программ и программ массовых, то есть недорогих, туров. Мы и сегодня используем этот продукт, а Испания остается лидером продаж в нашей компании. Мне это приятно.

— А-а-а. — Валентин Давидович поменял позу и подпер щеку ладонью. — Может, все-таки выпьете вина? Оно здесь превосходное.

— Нет, спасибо. Сока достаточно, — Елена Михайловна уже устала отказываться от спиртного — видно было, что собеседник всеми силами пытается ее споить. Ломовой каждые три минуты предлагал наполнить бокалы.

— Ну, как знаете. Получается, вы вели продажи. — Елену Михайловну снова передернуло, но она промолчала. Объяснять в третий раз, что она разрабатывала программы и занималась созданием пакета услуг, было бесполезно. — Хорошо. А зачем вы вообще начали работать? Это неразумно. Ведь женщина должна тратить много времени на себя — ходить в салоны, бассейны, спортзалы, магазины. А у вас теперь наверняка не получается ни то, ни другое, ни третье.

— Почему? — Елена Михайловна уже в который раз вынуждена была искать вариант возврата беседы в деловое русло. — Разумеется, в «Елена-Тревел» я провожу большую часть своей жизни. Иногда и по выходным приходится работать. Но все это — совершенно добровольно. А на то, о чем вы говорите, я трачу в среднем по два-три часа пару раз в неделю.

— Как?! Всего-то? — оживился Ломовой. — Но этого совершенно недостаточно для женщины вашего возраста! А вы не боитесь, что муж от вас уйдет? Вы же не можете, сидя в офисе, сохранять себя в форме?

Елена Михайловна поперхнулась от наглости журналиста, но вынуждена была защищаться.

— Нет, нисколько не боюсь. Мой муж исключительный и выдающийся человек, он никогда не размышлял так примитивно. Для него важна душа человека, глубина личности, ему нужен единомышленник рядом, а не раскрашенная кукла.

— Нет, ну за мужа надо бороться! — не унимался севший на своего конька Валентин Давидович. — У вас, сами понимаете, — большая конкуренция. — Он гнусно захихикал.

— За что бороться? — Елена Михайловна уже с трудом скрывала свой праведный гнев. — За то, чтобы не изменял?

— Конечно! В том-то и дело! Нельзя расслабиться — как пить дать, уйдет к другой! — Ломовой был доволен собой. Наконец-то удалось сбить эту железную леди с мыслей о работе. Теперь остается спровоцировать какой-нибудь скандал и добиться истерики! Пусть выскажется. Наверняка ей, как и всем женщинам в мире, есть что поведать о своей тяжелой доле.

— Странная позиция, — Елена Михайловна ценой неимоверных усилий сохраняла спокойствие и такт. — У нас с мужем здоровая семья и партнерские отношения, которые мы оба ценим. Много времени проводим вместе, поддерживаем друг друга, делимся идеями. И на протяжении десяти лет это нас только сближает.

— Да?! — Ломовой судорожно предпринимал очередную попытку. — Когда люди много работают, тем более — вместе, это охлаждает отношения. Пропадает сексуальная составляющая. — Он с победоносным взглядом откинулся на спинку стула. — Вы же должны часто ссориться. У вас наверняка возникают с ним конфликты по бизнес-вопросам.

Елена Михайловна старательно сдерживалась, чтобы не послать этого хама на все четыре стороны и с ангельским терпением изложила их с мужем позицию в сфере туристических услуг, в области конкуренции, в части развития качества сервиса. Ломовой все больше приходил в бешенство и все чаще прихлебывал вино из своего бокала.

— Ладно, — в его голосе уже явно звучало разочарование, — но вы же — женщина. Для руководителя это — серьезная проблема: смена настроения, смена самочувствия и состояния организма. Циклы там разные. Представляете, каково вашим подчиненным?

— Об этом лучше спросить у них, — Елена Михайловна непроизвольно посмотрела в сторону двери. Больше всего ей хотелось сбежать из этого шикарного ресторана — изысканной камеры пыток. — Но, думаю, я достаточно лояльный руководитель. Даже если мне физически плохо, я не позволю себе демонстрировать это, и тем более — срывать зло на подчиненных. Исключено.

— Понятно-понятно, — с издевкой в голосе произнес Валентин Давидович. — Вы — идеальная женщина, и у вас идеальная компания, которую не волнует ничто человеческое. А как же распространенное сегодня явление — сексуальные домогательства на работе? Руководители в вашей компании не принуждают подчиненных к сексу? Секретарш там, рядовых сотрудников.

— Господи боже мой, — голос у Елены Михайловны был смертельно усталый. Она начала перебирать в голове все запланированные на сегодня встречи, дела и невероятно жалела о том, что тратит время на бредовые разговоры с абсолютно бессовестным человеком, — у меня лично совершенно нормальная ориентация, поэтому никаких секретарш, — пошутила она из последних сил, — кстати, к сотрудникам мужского пола я тоже не пристаю.

— Ну, вы — нет! — Ломового уже откровенно бесила ее сдержанность. — А есть руководители-мужики, у них помощницы…

Провокации продолжались. Собеседники бились еще минут тридцать — Ломовой, злясь, что не может спровоцировать вожделенный скандал, Елена Михайловна, раздражаясь идиотизмом разговора и глупостью ситуации, в которую попала. Закончили вничью — видимое спокойствие и железная логика были сохранены, но бесценное время безвозвратно потрачено. Попрощались все тем же крепким, но уже крайне неприятным для обоих рукопожатием.

— Что ж. Спасибо, Елена Михайловна за бесконечно интересную беседу. Приложу максимум усилий, чтобы через пару дней вы получили текст интервью.

Валентин Давидович слово свое сдержал. Через три дня Елена Михайловна получила двадцать страниц печатного текста и, не веря своим глазам, честно попыталась прочесть то, что она неделю назад говорила. Все было перевернуто с ног на голову. Высказывания ее обрели чудовищную форму и еще более чудовищный смысл. Первые два дня после получения текста она терялась в догадках, потом до нее начало доходить, что это не просто какая-то случайность и что невозможно на одной странице сделать десять орфографических, двадцать пунктуационных и сорок фактических ошибок одновременно. Так что либо автор — полный кретин (откуда в таком случае успех, деньги, имя?), либо все подстроено. Елена Михайловна пыталась внести поправки: писала, перечеркивала, снова исправляла, а потом поняла — невозможно. Легче переписать это все с нуля. Она отдала текст на корректуру директору по рекламе. Тот впал в нехарактерный для него ступор, не понимая, с чего и как начать. В результате мучительных размышлений и стократных прочтений было принято единогласное решение — отказаться от участия в проекте. Через неделю, уложившись в выделенный срок, она официальным письмом сообщила господину Ломовому, что, согласно условиям их устной договоренности, отказывается от публикации интервью.

И тут началось. Ломовой позвонил и потребовал возмещения материальных затрат, якобы им понесенных. Сумма была несоразмерной. Елена Михайловна через своего секретаря потребовала предоставить счета. Валентин Давидович ответил мерзким, ни на что не похожим сообщением по электронной почте. Он угрожал, требовал, обвинял. Елена Михайловна отбивалась, Ломовой шантажировал. Пришлось, поборов стыд, рассказать все мужу и показать ему сфабрикованное интервью. Владимир Анатольевич внимательно выслушал жену и пробежал глазами текст. Наглая выходка журналиста не вызвала в усталом сознании никаких эмоций.

После пятичасового совещания в Федеральном агентстве по туризму он чувствовал себя выжатым, как лимон. Чиновники, собравшие хозяев и руководителей крупных туристических компаний, грозились показать им «кузькину мать» и закрыть половину направлений в связи с участившимися случаями нарушения визового режима и официальной жалобой МИДа в ФАТ note 3. Какие конкретно компании были виноваты в том, что туристы попадали в чужую страну с неверно оформленными документами, сказано не было ни слова. Видимо, эту секретную информацию предстояло получать в индивидуальном порядке. Владимир Анатольевич терпеть не мог всякого рода абстракций и пространных обвинений. Поэтому все мысли были заняты тем, где и как добыть взбудоражившую ФАТ статистику. И только потом решать, какую линию поведения выбрать.

— Ну что, Володь? — голос жены прервал его размышления. — Что же мне делать?

— Леночка! — На фоне проблем с чиновниками, конкурентами, сотрудниками и прочими неурядицами происки Ломового показались ему сущим ребячеством. — Ты, главное, не расстраивайся, ладно? Ничего же страшного не произошло. — Голос у него был пустой и смертельно усталый. Интересно, думал он, можно ли то же самое сказать об угрозе запретить им из-за чьих-то поддельных виз основной бизнес — Испанию? — Ну, попали мы с тобой в неприятность — не в первый же раз. Решим вопрос. Отдай ты ему эти деньги — пусть будет на его совести. — Он тяжело вздохнул, задавленный собственными мыслями. — И не стоит из-за всякой дряни портить себе жизнь.

— Володь, да у него же совести нет! — Елена Михайловна задыхалась от возмущения. — Господи, как я могла так влипнуть?!

— Солнышко, да не нервничай ты! Мне здоровье твое дороже. А этот — пусть подавится. — Владимир Анатольевич ласково погладил ее по руке. — И забудем. Еще у Ремарка — помнишь? «Все, что можно уладить с помощью денег, обходится дешево». Заработаем.

— Володь? — Елена Михайловна вдруг почувствовала, как волнение отступило. Она была несказанно благодарна мужу за то, что он принял за нее это решение.

— Что, Лен?

— Спасибо тебе.

— За что?! — Владимир Анатольевич искренне удивился.

— За то, что ты самый замечательный в мире человек. Я так тебя люблю!

— Я тоже. — Он встал из-за своего стола, подошел с ней сзади и крепко обнял за плечи. Ему вдруг стало совершенно ясно, что вместе они справятся со всеми невзгодами. — И ты нужна мне — сильная, уверенная в себе, спокойная. Плюнь и размажь. Ему воздастся — вот увидишь.

Через день Ломовой получил деньги, а Елена Михайловна — крошечную кассету с записью. Она с остервенением разломила пластмассовый корпус и, вытащив пленку, швырнула ее в корзину для бумаг. «Все, — думала она. — Забыть! Не можешь исправить — надо забыть!»

Валентин Давидович снова сидел за столом в кабинете и теперь испытывал практически физическое удовольствие, пересчитывая хрустящие зеленые купюры.

— Неплохо, — размышлял он вслух, пряча в усах улыбку. — Очень неплохо. Это покроет и расходы на печать пяти тысяч экземпляров книги, и прочие затраты на все десять интервью. Рекламу я уже, слава богу, окупил.

Он продолжал разговаривать сам с собой, явно получая от этого удовольствие. Когда еще доведется пообщаться с умным человеком?!

— Какой я все-таки замечательный, — не унимался он. — Просто гений! Сам себя не похвалишь… Так, что мы имеем? — Он взял в руки список. — Ну-ну, курочки мои. С золотыми яйцами — ха! Две отказались платить — идиотки, им же хуже. Пятеро заплатили сполна — это расходы на весь проект. Осталось трое. Уже в работе. Вот это уже будет чистая прибыль! А говорили — на искусстве денег не заработаешь. Идиоты! Что бы понимали…

Через три месяца в свет вышла вторая книга В.Д. Ломового. Как и первая, расходилась она туго. Те, кто по незнанию купили экземпляр, не могли осилить и пяти страниц безграмотного, лишенного логики и литературного стиля бреда. Да только автор не особо расстраивался. Плевать ему было на эти мелочи жизни. Расстраивались его героини, когда обнаруживали, что, несмотря на заплаченные деньги, слова своего журналист не сдержал. Все интервью, как есть, присутствовали в книге. Утешало одно — как и на первое издание, так и на второе внимания никто не обратил.

Добытых денег хватило Ломовому на целых три месяца чудесной жизни в Европе: после выхода книги и дурацких презентаций хотелось как следует отдохнуть, расслабиться. Тем временем в голове созревал новый — еще более эпатажный проект.

Валентин Давидович вернулся в Москву под Новый год — хотел прозондировать почву и весной начать работу. Он чувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Что ни говори, а в «Елена-Тревел» умели организовать отдых — ни одна другая компания так не дорожила своей репутацией. К тому же Ломовой гордился тем, что поступил благородно — вернул хозяевам фирмы часть полученных от Елены денег, заплатив за свой туристический пакет. Все бы хорошо. Но в Москве его ждал неприятный сюрприз.

Когда он впервые после длительного отпуска появился в офисе, Ирочка поднялась навстречу шефу, бледная как смерть.

— Привет, лапуля. — Ломовой не заметил ее бледности и, не останавливаясь, направился в свой кабинет.

— Постойте, Валентин Давидович! — Ирочка выскочила из-за стола и преградила ему путь.

— В чем дело? — Ломовой только теперь увидел, как выглядит помощница — напуганная, затравленная.

— Валентин Давидович, вы только не переживайте. Все в порядке. — Она говорила таким голосом, что звучало это как извещение о наступившем конце света. — У вас в кабинете работают люди. Уже третий месяц. Я пыталась не разрешить, но мне объяснили. Так объяснили… — Ира расплакалась.

— В чем дело? — Ломовой чеканил слова, повторяя фразу. Внутри у него все похолодело.

— Это инспекция, — Ирка продолжала хныкать. — Налоговая. Они пришли сразу после того, как вы уехали в отпуск. Потребовали все финансовые, бухгалтерские документы, а потом явились с милицией и ордером на обыск. Вскрыли ваш компьютер, перевернули все вверх дном.

— Как? Кто позволил?! — Ломовой заорал во весь голос, на который из его собственного кабинета высунулось несколько удивленных физиономий. — Почему мне не позвонила?

— Так вы запретили! Сказали, что должны отдохнуть и телефон с собой не возьмете, — Ирина уже не говорила, а стонала. — В самый первый раз пришел какой-то важный господин, из руководства налоговой, я должности не запомнила. С него-то все и началось. Он сказал, когда вы приедете, обязательно передать вам привет от Надежды Николаевны.

— Какой еще Надежды Ник…?! — Ломовой осекся на полуслове. Надежда Николаевна Удальцова — хозяйка крупного рекламного агентства. Одна из его героинь, удачных, как он думал, героинь. Безопасных. Из простой семьи, сама всего добилась, мужа нет, влиятельных друзей тоже. На все его грязные намеки о том, что раз ни мужа, ни постоянного любовника не наблюдается, то даме остается хочешь не хочешь делать карьеру, она умело отшучивалась. Хотя видно было, что он вывел ее из себя. Особенно когда сказал, что с ее природной внешностью, несмотря на ухоженность, единственный шанс получить мужчину — это его купить. Он еще предположил, что именно поэтому она и занялась бизнесом: чтобы деньги на мужиков были.

А тут на тебе — любовник. Да еще и из Федеральной налоговой. Черт! Знать бы, где упадешь…

Ломовой взял себя в руки и с обычным надменным выражением лица вошел в кабинет. Ирочка кинулась было за ним, но он жестом остановил.

— Ну, господа, — Ломовой обратился к трем женщинам и двум мужчинам, занявшим его стол для совещаний и обложившимся его финансовой документацией. — Как дела?

— У нас неплохо, — подмигнул ему темноволосый молодой человек лет тридцати, — а у вас — не очень. По вашему агентству обнаружена крупная недоимка. Придется возмещать, господин Ломовой, с процентами.

— Все? — Ломовой скрестил руки на груди и упер в наглого сопляка свой бронебойный взгляд.

— Да нет, — молодой человек явно не стеснялся, — еще агентством «Ломовой и Ко» прокуратура заинтересовалась. После того как ознакомилась с содержимым вашего ноутбука. Переписка там разная, расчеты, прочие приятные мелочи. Я слышал, разрабатывают версию шантажа и вымогательства. Но я полагаю, это уж слишком.

— Заткнись! — Ломовой плюнул словом прямо в глаза налогового инспектора. В голове шумело. Ноги подкашивались. Он едва нашел в себе силы развернуться и направился к двери.

— Зря вы так! — услышал он вслед.

Голос, провожавший его в приемную, звучал глухо и зло. Ломовой похолодел. Впервые в жизни — за долгие-долгие годы известности и успеха — ему стало по-настоящему страшно.

Игры

I

Алиса стояла посреди огромного кабинета, нервно перебирая, сплетая и сжимая длинные пальцы.

— Можно один вопрос? Нескромный.

— Да, — ее собеседник удивленно усмехнулся.

— А вы не будете сердиться? — Она еще более ожесточенно сжала ладони.

— Не буду. Можешь спрашивать.

— У вас было что-то с Еленой Петровной?

Мужчина смущенно, скорее от неожиданности вопроса, кашлянул, потом посмотрел Алисе в глаза и соврал:

— Нет. С чего ты взяла?

— Сложно объяснить, — Алиса тяжело вздохнула, не смея поднять глаза. — Я это почувствовала, когда вы разговаривали с ней. Она не боится вас, как все остальные. Чувствует себя непринужденно. — Алиса поняла, что еще чуть-чуть, и она просто грохнется в обморок от собственной непостижимой смелости.

— Нет. Ты ошибаешься. — Евгений Эдуардович сел за свой рабочий стол. — Просто к некоторым людям я отношусь хорошо. Возможно, это бросается в глаза.

Алиса знала, что он говорит неправду. Но возразить не решилась. Просто утешила себя мыслью о том, что та дама давно уже в прошлом. Было жаль, что он не сказал все как есть. А впрочем, она изначально не имела права задавать подобные вопросы. Ни его неожиданное, но настороженное внимание, ни ее безумная влюбленность ей такого права не давали. Алиса потопталась немного на месте и вышла из кабинета.

Они встретились, как было условлено, в семь часов вечера, и уже вне министерских коридоров. Он страстно целовал ее. Она от смешанного чувства страха и невозможности происходящего не могла даже рукой пошевелить. Он обнимал ее, гладил, забирался руками под блузку. Она немела и злилась на себя за бездействие. И боялась, что через четверть часа все будет позади — исключительно по его инициативе и по его сценарию. А завтра, насытив внезапное «служебное» желание, никто уже ни о чем и не вспомнит.

Вскоре они очутились в спальне. Окна здесь были плотно завешены портьерами, из крошечного магнитофона на прикроватной тумбочке лилась музыка. «Традиции и банальности недозволенного романа», — машинально подумала Алиса. Евгений сказал, что ему нужно в ванную комнату, и вышел.

Алиса сидела, застыв в оцепенении. Сколько раз мечтала она отдаться ему! Как часто прокручивала в голове красочные и наполненные страстью сцены! Реальность оказалась совсем другой — холодной, пугающей, мертвой. Алиса закрыла глаза и попыталась мысленно перенестись из чужой незнакомой квартиры в свою спальню, чтобы успокоиться. Ей это удалось. Перед внутренним взором она уже видела широкую кровать под бирюзовым покрывалом, стеллаж у стены, доверху набитый книгами и безделушками. Цветы на подоконнике, мохнатую плюшевую обезьяну в углу, пушистый уютный коврик. Евгения она тоже видела. Он стоял у двери и жадно поедал ее глазами, но не решался приблизиться. Он был гостем, она — хозяйкой. Алиса ощущала в себе приятную силу и уверенность. Это было привычное ощущение красивой девушки, и она плавала в нем, как рыба в воде. Секундным замешательством своего избранника — взрослого, привлекательного и до приторности самоуверенного мужчины — она наслаждалась.

— Закрой глаза, — сказала Алиса, и Евгений повиновался.

— Теперь отвернись, — Алиса упивалась ощущением собственного превосходства.

— Девочка моя, — ласково возразил Евгений, — я хочу на тебя смотреть.

— Нельзя, — коротко ответила Алиса и приблизилась. — И не вздумай мне мешать.

— Хорошо, — Евгений зажмурился. Ресницы его подрагивали. — Не буду.

Алиса подошла еще ближе и стала расстегивать ремень на его брюках. Евгений глубоко вздохнул, но глаз не открыл. Девушка с силой дернула за пряжку, и ремень послушно скользнул к ней в руки. Алиса завела руки своей жертвы за спину и туго стянула их в запястьях его же брючным ремнем.

— Ты что, думаешь, я не развяжусь? — Евгений дышал тяжело.

— Только попробуй! — Алиса осторожно подталкивала его к кровати, пока он не подошел к ней вплотную, а потом с силой ударила его ладонями в грудь. Мужчина упал на мягкое ложе. Связанные в запястьях руки оказались под весом его собственного тела. Он неловко повернулся на бок и позволил себе, наконец, открыть глаза.

— Солнышко, ты хочешь разозлить меня? — шепотом спросил он. — Не выйдет. А вот тебе будет только хуже, потому что с завязанными руками я не умею доставлять девушкам настоящее удовольствие.

— Я позабочусь о своем удовольствии, — так же шепотом ответила Алиса. Ее глаза сияли, и на щеках появился румянец. — Запомни — я буду твоей царицей, и не смей даже пытаться прикоснуться ко мне! Можно делать только то, что я велю. Целовать туда, куда я скажу. Двигаться так, как прикажу тебе я. Любой самостоятельный жест — и ты будешь жестоко наказан.

Говоря, Алиса раздвинула коленом его ноги и накрыла ладонью выросший под брюками холм…

Евгений вернулся в спальню красивый, свежий и в одном полотенце. Алиса заморгала глазами. Несколько секунд ушло, чтобы осознать происходящее на самом деле. Ее неприятно удивило то, что он так быстро и не задумываясь разделся. Она успела с отвращением подумать, что в высших кругах не принято, видимо, подвергать риску дорогую одежду: вдруг что-то испачкается, порвется или просто потеряет свой «идеальный» вид. Но все это было странно и даже обидно: она-то даже не пискнула бы, если б Евгений в порыве страсти в клочья разорвал ее блузку и белье, измял и испачкал костюм. Вещи не имеют значения.

Евгений обнял ее одной рукой за талию, другой — начал стаскивать пиджак. Через несколько минут она уже стояла перед ним обнаженная и пристыженная. Еще чуть-чуть — и голова Алисы закружилась. Она боялась Евгения так же, как и все в их министерстве, и никак не могла избавиться от этого отвратительного страха. Евгений повалил ее на кровать, стал целовать горячим влажным ртом. Алиса пыталась выползти из-под него, но он оказался неимоверно сильным. Они боролись, и он победил. Через миг Алисе показалось, будто ее разрывает на части от боли и наслаждения. Она извивалась и стонала. Потом все закончилось: почти так же внезапно, как и началось.

— Вы прекрасны, — Алиса взвешивала и подбирала слова. Она понимала, что обязательно нужно что-то ему сказать. — Вы — самый лучший.

В ответ он только крепче сжал ее в объятиях. И не отпускал до тех пор, пока она лежала неподвижно, прикрыв глаза.

— Ты влюбилась? — прервал он молчание.

Алиса посмотрела на него и увидела в зрачках искорки смеха. Ничего не ответила, только высвободила руки, отстранилась и спрятала лицо в подушках.

— Ну что, так сложно ответить на простой вопрос? — Евгений снова улыбнулся и взял ее за руку. — Я лично влюбился.

Алиса подняла на Евгения глаза и, закрывая лицо простынями, сказала:

— Я тоже… — Она глубоко вздохнула. И отчетливо осознала вдруг, что он сказал ей неправду.

II

Второй раз они встретились через два месяца. Не то чтобы не виделись совсем. Нет, Евгений часто проходил мимо Алисы на работе, несколько раз, когда был уверен, что никто их не видит и не слышит, даже заговаривал или притягивал к себе, чтобы слиться в коротком и чересчур нервном поцелуе. А так, по-настоящему наедине, случилось только сейчас. Алиса уже успела отвыкнуть от него. Предстояло все начинать сначала. Она нервничала. Ее раздражало то, что она не имела права голоса, не могла отказать. Он говорил «жди» — она ждала, он говорил «зайди через полчаса» — она заходила, он сказал «в четверг вечером» — она не возразила. Алиса умирала от боли в груди, когда думала, что нет мужчины и женщины, а есть только служебная субординация. Она злилась, переставала улыбаться, решала, что больше даже не заговорит с ним. Но проходило несколько дней, и она сама перегорала. Сменяла гнев на милость. А Евгений даже не успевал заметить, что она обижалась на него или была чем-то недовольна. И все начиналось сначала.

Он ждал ее у подъезда. Они молча зашли. Поднялись в лифте, Алиса не знала даже, на какой этаж, хотя была здесь уже во второй раз. Многочисленные замки в дверях квартиры предательски гремели и не сразу поддались усилиям Евгения.

— Ну вот, а вдруг поменяли замок? — Алиса пыталась пошутить, но в глубине души действительно вдруг захотела, чтобы дверь не открылась. Она привыкла сама распоряжаться временем влюбленных в нее мужчин, манипулировать и чувствовать себя уверенной. А здесь никак не получалось проявить собственную волю и войти в привычное русло. Она попеременно ощущала себя то обиженным и брошенным ребенком, то щенком, безотчетно преданным своему хозяину и отвечающим диким восторгом на самую незначительную ласку.

— С чего ты взяла, что должны были поменять? — Евгений воспринял ее слова всерьез. Алиса разнервничалась еще больше.

— Да нет. Я просто пыталась пошутить, — пробормотала она.

— Что?

— Я пошутила, — произнесла она дрожащим голосом, стараясь четко выговаривать слова — как школьница, отвечающая урок. Его манера не слышать, пропадая в собственных мыслях, а потом с напором переспрашивать всегда пугала ее и вызывала отвращение. Она не хотела, чтобы он разговаривал с ней как со своими многочисленными подчиненными в моменты раздражения. И снова обиделась.

Замок, наконец, поддался. Они вошли. Алиса прикрыла за собой дверь и отстранилась, давая ему возможность запереть их внутри квартиры. Евгений помог ей снять плащ, а потом прошел в комнату и сел на диван. Алиса, поджав под себя ноги, примостилась рядом. Нервы ее были на пределе, да и он, судя по всему, чувствовал себя неуютно. Даже воздух стал колючим от общего напряжения. «Ну и кому все это надо? — лихорадочно думала Алиса. — Куда же меня несет?».

— Ты знаешь, я на тебя обиделся.

— Что?! — Она высоко подняла брови и практически раскрыла рот от удивления. Вроде бы сейчас была ее очередь обижаться на его долгое невнимание.

— Ну да. Ты же постоянно сверлишь меня таким взглядом, будто я что-то делаю не так.

— Не думала, что вы способны переживать из-за таких пустяков.

— Из-за тебя — способен, если ты еще не поняла.

Евгений не слишком ловко выдернул руку из-за спины, пытаясь обнять Алису, и довольно чувствительно задел ее локтем по губе.

— Ой, прости, пожалуйста. Прости! — Он не на шутку испугался своего неуклюжего движения.

— Да ничего. — Она почувствовала кровь на разбитой изнутри зубами губе. Но снаружи ничего заметно, кажется, не было. — Не страшно.

Она придвинулась к Евгению и положила голову ему на плечо. И вдруг почувствовала себя совсем маленькой девочкой, которую недавно еще обижали и не хотели принимать «в игру», а теперь вдруг допустили, и не имело значения, выиграет она в результате или проиграет. Было восхищение уже от самого чувства причастности.

Евгений попытался поцеловать ее, но она не далась — боялась, что он почувствует вкус крови на ее губах. И вообще, меньше всего хотелось двигаться. Она боялась ненароком расплескать вдруг охватившее ее приятное оцепенение. Только сейчас перестали они быть людьми разных миров, только сейчас стерлась разница «бедный — богатый», «значительный — никчемный». Она знала, что это ненадолго, и, как могла, старалась удержать вожделенный миг.

— Все так, — медленно проговорила Алиса.

— Что?

— Я хотела сказать, что вы все делаете так.

— Да? И ты совершено не ревнуешь? Я думал, ты меня пилишь таким взглядом потому, что ревнуешь к другим.

— Да нет. Неправда. Я просто за предельную осторожность. Голову терять нельзя…

— Вообще-то ты права, — задумчиво произнес он. — Может, в спальню пойдем?

Алиса послушно встала. Евгений последовал за ней.

Он начал целовать ее — осторожнее, чем в прошлый раз, словно она вдруг стала хрупкой и могла сломаться от любого резкого движения и ощутимого напора. Она полностью подчинилась его настроению и только старалась разглядеть в зеркале туалетного столика, как они смотрятся вдвоем. Это ей не удавалось — Евгений широкой спиной загораживал весь обзор. Алиса попыталась было развернуться, но он не позволил — то ли догадывался, чего она хочет, и не стремился демонстрировать ей картину «со стороны», то ли просто инстинктивно не позволял ей обрести хоть сколько-нибудь активную позицию. Сегодня у него было слишком мало времени. Он уже стягивал с нее пиджак, когда Алиса взяла его за руку.

— Что такое? — Евгений разочарованно и даже чуть раздраженно вздохнул — время поджимало. — Ты нездорова?

— Да нет. — Алиса опустила руки. — Все в порядке.

— Ладно. — Евгений прижал ее к себе. — Я поторопился. Извини.

Алиса выскользнула из его объятий и села на краешек туалетного столика.

— Пойду в душ, — бросил Евгений и вышел из спальни.

Алиса закрыла глаза. Ей невероятно сильно хотелось расплакаться. Но при нем она даже этого не могла себе позволить. Изо всех сил старалась успокоиться и заставить себя не бояться. Перед внутренним взором снова встала ее собственная спальня и они вдвоем. Воображение рисовало знакомую и приятную картину. Евгений ласково сжимал ее руку.

— Ты не хочешь меня? — спросил он и поближе придвинулся к ней.

— Я не хочу?! — Алиса возмутилась. — Я всегда тебя хочу, можно было бы уже заметить.

— Да уж. Заметил, — Евгений улыбнулся. — Ты — очень чувственная девушка.

— Тогда к чему такие вопросы? Я просто не хочу, чтобы ты смотрел на меня ТАК. Я боюсь.

— И что мне делать? Снова закрыть глаза?

— Недостаточно. Закрыть и завязать. — Алиса, как всегда в грезах, ощутила себя хозяйкой.

— Боже мой, ты хоть что-то можешь сделать без связываний? — Евгений улыбался, глядя на нее.

— Могу. Но не с тобой — ты слишком опасный и страшный, чтобы вот так вот запросто допускать тебя к себе. — Алиса мысленно вела этот диалог, и ей становилось легче от того, что хотя бы в воображении можно говорить ему правду. — Я и так уже наделала ошибок: упала в твои объятия, можно сказать, напросилась. Ты же не приложил никаких усилий. Поэтому придется расстараться сейчас.

— И что я должен делать?

— Ну, во-первых, нагнуться. — Евгений послушно пригнулся, и Алиса завязала ему глаза своим шейным платком. Он демонстративно вздохнул. — Во-вторых, — Алиса стала намеренно растягивать слова и, взяв Евгения за плечи, поворачивать его вокруг собственной оси, — покрутиться.

Она отпустила Евгения, и он по инерции совершил еще пару оборотов.

— Помнишь, в детстве игра была такая — жмурки? Так вот. Правила те же.

— Слушай, ну что ты постоянно меня мучаешь? Не помню я ничего.

— Да?! — Алиса делано удивилась. — А мне казалось, ты еще только вчера был мальчишкой. Нужно всего-то меня поймать. Поймаешь — воля твоя. Нет — ничего не поделаешь. Будем считать, что мы просто решили вспомнить детство.

— Ничего себе. — Евгений беспомощно протягивал вперед руки, пытаясь сориентироваться в ее спальне. — Ты не только любвеобильная, ты еще и жестокая!

— Ни капельки. Просто так получается. Ну что, будешь ловить или еще поболтаем и на этом расстанемся? — Алиса словно пьянела от ощущения свободы и собственной власти.

Евгений действительно решил дальше времени не терять и бодро двинулся на голос. Алиса предусмотрительно замолчала и бесшумно переместилась в самый дальний угол, к стеллажам с книгами. Зато пошуметь пришлось Евгению — он неожиданно стукнулся коленом о кровать. Алиса молчала. Тогда Евгений, вытянув руку и предусмотрительно ощупывая границы ложа, двинулся в обход. Когда он приблизился настолько, что ему осталось сделать всего пару шагов, Алиса заскочила на кровать и спрыгнула по другую сторону. Евгений сориентировался довольно быстро — пружинистый скрип матраса не оставлял сомнений — и последовал ее примеру. Не решившись, правда, прыгать, он просто перекатился. Встал, провел по воздуху руками в надежде задеть девушку. Алиса вела себя тихо и никаких признаков жизни не подавала. На все попытки Евгения заставить ее говорить она отвечала молчанием. А потом снова повторила маневр. Услышав скрип матраса, Евгений бросился за ней. Секунда — и он вцепился в Алису обеими руками, потащил ее к себе, даже не потрудившись стянуть повязку с глаз. Девушка не сопротивлялась. В конце концов он поймал ее и получил теперь полное право творить с ней все, что хотел…

Дверь спальни скрипнула. Алиса все еще сидела на туалетном столике с прикрытыми глазами. Евгений молча подошел к ней и, обняв за талию, поднял на ноги. Сквозь тонкую блузку Алиса ощущала его мокрый сильный торс. «Только бы он не заговорил, только бы не заставил открыть глаза», — думала Алиса. Евгений молча уложил девушку на кровать, подмял под себя и стал нетерпеливо задирать скрутившуюся и обмотавшуюся вокруг ног юбку. Снова движения его были резкими и быстрыми, снова Алисе казалось, что он стремится вознести ее и уничтожить. Потом все стихло — Алиса распласталась на кровати, а Евгений упал на нее и придавил так, что нечем было дышать.

— Ты — солнышко! — прошептал он.

Алиса боялась, что он может пролежать так еще долго-долго, и тогда она задохнется. Но уже через пару секунд почувствовала, как они разъединились.

Открывать глаза и вставать было тяжело. Алиса видела, что все вокруг нее сморщилось и сжалось, словно отпущенное им время. Мелкими морщинами покрылись портьеры на окнах, жгутом скатались разгоряченные действом простыни, и даже ее отражение в зеркале расплывалось рябью, как вода в озере в ветреный день. Превозмогая себя, она улыбнулась растянувшемуся на кровати Евгению и поплелась в ванную комнату.

Когда она вернулась, кровать уже была заправлена и застелена покрывалом. Никакой надежды хоть как-то дополнить или изменить произошедшее не оставалось. Евгений по-отечески чмокнул ее в лоб, на миг прижал к себе и скрылся в ванной. Через пять минут оба были одеты, причесаны и стояли у входной двери с портфелями в руках.

— Черт бы тебя побрал, — одними губами произнесла Алиса, взглянув на часы. Все — вместе с разговорами, воображаемой игрой в жмурки, одеваниями-раздеваниями и самим процессом соития заняло пятнадцать минут.

Евгений, напротив, сиял от удовольствия — все успели, как он и планировал. Теперь даже на встречу опоздает не больше чем на десять минут, а это вполне допустимо.

— Ты что-то сказала?

— Нет, ничего. — Алиса ответила раздраженно, но он этого даже не заметил.

Они вышли из подъезда и молча, по-деловому торопливо разошлись в разные стороны, словно люди, только что столкнувшиеся в лифте. И лишь привычный к такому делу вахтер плотоядно ухмыльнулся за их спиной.

III

Дни тянулись для Алисы нестерпимо долго. Она помимо воли пребывала в крайнем напряжении, прислушиваясь и присматриваясь из своего крошечного кабинета к каждому шороху и движению в коридоре. Работать стало невыносимо. Обыденные дела раздражали ее до предела — все казалось пустым, низменным и ничтожным. Единственным подтверждением того, что все, что произошло с ней и Евгением, не было сном, служили его подписи на документах, которые она готовила. Раньше все письма, все справки, все статьи для СМИ, переданные на согласование, возвращались исполосованные зачеркиваниями и исправлениями. Алиса тратила по полдня на то, чтобы разобрать эти не по-мужски крупные каракули; до боли в глазах вчитывалась в его невероятно неразборчивый и, казалось, презрительный почерк. Теперь документы возвращались в своем первозданном виде, заверенные размашистой подписью. От этого новшества Алисе было одновременно и сладко, и противно.

Еще ей нестерпимо хотелось говорить о нем. Все равно с кем. Она стала чаще выбираться из своего укрытия и неизменно оказывалась в его приемной. Каждый раз приходилось выдумывать какие-то мелкие предлоги, а когда предлоги и фантазия иссякали — навязываться в подруги его секретарше. Так хотя бы появилась возможность слушать — Ира работала при шефе уже больше трех лет и знала многое о его привычках, характере, манерах. Видимо, и она тоже была втайне влюблена в своего начальника, а может, просто сработалась настолько, что не мыслила себя без его присутствия и руководства. Алиса чувствовала, что они не были близки, — и находила в Ирише тайную, но так необходимую ей, поддержку.

Изредка Алиса сталкивалась с Евгением в длинном министерском коридоре. Он улыбался ей, здоровался и шел дальше по своим государственно-важным делам.

Так проходили недели. Терпение Алисы иссякало. Временами она едва сдерживалась, чтобы не ворваться к нему в кабинет, не выдернуть его за шиворот из-за заваленного бумагами стола и трясти, трясти изо всех сил, пока он не вспомнит, кем они друг другу были, и не выбросит из головы непроходимые чащи мелких и крупных дел, обязательств, решений.

Алиса сдерживалась. Евгений не вспоминал.

В один из затянувшихся допоздна рабочих дней она шла по опустевшему зданию к лифту. И вдруг в противоположном конце коридора увидела приближающуюся фигуру Евгения. Он медленно шагал к своему кабинету, на ходу вчитываясь в какие-то бумаги. Сердце Алисы сжалось, а потом бешено заколотилось. В коридоре они были одни. Алиса сбавила шаг так, чтобы успеть столкнуться с Евгением до того, как ей нужно будет сворачивать к лифту.

— Добрый вечер, Евгений Эдуардович! — Ее голос, несмотря на нервное напряжение, прозвучал в пустом помещении звонко и четко.

— Да-а-а, — ответил Евгений, не поднимая глаз от захвативших его документов, и без остановки прошагал дальше.

Алиса остановилась. Неужели не заметил? Она автоматически протопталась на месте, нарочито громко кашлянула — Евгений не обернулся — и, совершенно потерянная, поплелась к лифту. Мысли болезненными вспышками возникали в мозгу. «Не ответил в целях конспирации», — думала она. «Нет, не может быть — там же никого, кроме нас, не было». — «Не узнал мой голос». — «Да что за бред, раньше-то узнавал». — «Значит, просто не заметил. Не увидел, и все! А чем я лучше бессчетного количества других — тех, кто ежедневно подобострастно говорит „Здравствуйте, Евгений Эдуардович!“ и не получает ответа». Алиса вышла на воздух. Горячий ветер подул прямо в лицо и осушил не успевшие скатиться слезы.

На следующее утро все было как обычно. Только испорченное вчерашним происшествием настроение не удавалось исправить. Алиса и не пыталась уже скрыть свое состояние, набрасывалась по мере возможности на всех, кто попадался под руку. К обеду раздался очередной звонок, и, схватив трубку, Алиса автоматически выплюнула в нее набившую оскомину фразу: «Пресс-секретарь, министерство». Трубка неожиданно ответила голосом Евгения:

— Привет. Как дела?

От неожиданности Алиса совершенно растерялась.

— Нормально.

— Увидимся сегодня вечером? В девять, там же.

В трубке послышался какой-то шорох, потом несколько неразборчивых голосов.

— Извините, я перезвоню.

Алиса даже ответить ничего не успела — в трубке раздались короткие гудки.

Она сидела в рабочем кресле как на иголках и ждала звонка. Незаконченный текст письма на экране сменился темнотой с логотипом Windows.

Пять. Толстая стрелка ползет медленно, тащится, как ленивая улитка, — так и хочется изо всей силы дать ей пинка. Шесть. Тишина глухая. Даже в ушах больно. Как назло, ни одна сволочь не звонит — сорваться и то не на ком. Семь. Десятки листов бумаги для принтера испещрены красными рунами — тонкими и затейливыми, как арабская вязь. Восемь. Звонка до сих пор нет. В голове — туман. Хорошо хоть, никому нет до нее сегодня дела — ни разговаривать, ни думать она уже не в состоянии. Восемь пятнадцать. Все кончено. Даже если он и помнит о назначенной встрече, нельзя никуда ходить! Нельзя снова идти у него на поводу. Восемь двадцать. Что делать?! А вдруг он обидится? Разозлится? Ведь он действительно жутко занят — ну не мог позвонить! Нет-нет-нет! Слышать ничего не хочу! Восемь двадцать пять. Надо быть сильной. Выбросить все из головы. Я для него — пустое место, вчерашняя газета. Не пойду! Восемь тридцать.

Алиса схватила сумку и пулей выскочила в коридор.

Они встретились у знакомого подъезда ровно в девять. Не сказали друг другу ни слова и сосредоточенно делали вид, будто вовсе не знакомы. Евгений набрал код. Они молча вошли. Вахтер окинул их понимающим взглядом и профессионально смолчал.

Алиса чувствовала себя паршиво. Евгений Эдуардович был для нее сейчас далеким и недосягаемым, казался инопланетянином. Физическая оболочка по каким-то причинам как у обычных людей; все, что внутри, — тайна, загадка, хаос. Это мучило и отвращало. Алиса не могла больше представить себе их близости. Слияние разных миров невозможно. Это противоестественно.

Входная дверь квартиры распахнулась, заглотнув двоих, и бесшумно закрылась. Евгений взял у Алисы сумку и положил ее на полку при входе.

— Ну, здравствуй. — Он прижал ее к себе и стал тихо покачивать, словно убаюкивая. — Я так по тебе скучал! Совершенно замотался. Просто вне себя.

— Вы скучали? — Голос Алисы прозвучал сухо и напряженно.

— Опять ты хочешь меня обидеть. Да. Скучал.

— Вчера вы меня даже не заметили.

— Как это?! — Евгений не на шутку удивился.

— Вот так, — жестко сказала Алиса, — я поздоровалась, а вы ничего мне в ответ не сказали.

— Я вчера тебя видел? Нет, погоди. Не помню.

— В семь часов вечера. Вы шли к себе. Читали какие-то бумаги. Практически уперлись в меня носом и на мое «Добрый вечер, Евгений Эдуардович» ответили «Да». Что «да»?

— Постой, я ничего такого не помню! Неужели мы вчера встречались?!

— Я не знаю, как вы со мной, а я с вами встречалась точно.

— Девочка моя, прости, ради бога. — Евгений был смущен, что выглядело непривычно. — Ну, честное слово — не помню! Похоже, у меня с головой уже непорядок. На днях вообще забыл, куда шел, — пришлось возвращаться в кабинет и мучительно вспоминать. Столько всего навалилось! Кругом проблемы, проблемы.

Алиса слушала, как он все менее внятно бормочет нескончаемый поток фраз. Ей стало жалко его. Она всегда знала, что он безумно много работает, но чтобы министерство стало единственным миром, в котором он мог существовать, — это слишком. Между тем похоже было на то, что все остальные грани бытия истерлись и осталась одна-единственная тяжелая и нервная масса — государственная служба.

Как же Алисе хотелось вытащить его из этого болота, выдернуть из-под тяжести навалившихся проблем! Она уже и думать забыла о своих незначительных обидах и переживаниях. Главное состояло в том, чтобы заставить его отвлечься от этого бремени, дать его мыслям и телу передышку.

Алиса приблизила свои губы к его губам и нежным, как легкое дуновение ветра, поцелуем прекратила бессмысленный, несвязный поток слов. Она стала безобидной змеей, согретой солнцем лианой, которая, лаская, увивалась вокруг его тела, едва прикасаясь, и окутывала своим теплом. Евгений стоял, прикрыв веки, и не двигался. На мгновение Алисе показалось, что он ничего не чувствует. Она подняла на него глаза и по тому, как подрагивали его черные ресницы, поняла, что он рядом, что его тело принимает и впитывает ее прикосновения. Так они стояли долго: она — отдавая всю свою нежность и ласку, он — с молчаливой благодарностью ее принимая. Потом Евгений чуть присел, чтобы крепко обхватить Алису за талию, поднял ее и унес в спальню.

Он медленно и осторожно раздевал ее, осыпая короткими и горячими поцелуями. Алиса изгибалась в его руках. Прикосновения становились все требовательнее. Брюки были отброшены на пол вслед за пиджаком. Евгений лег на спину и посадил Алису на себя. Она двигалась неторопливо, словно убаюкивая и усыпляя. Сначала он лежал без движения, а потом начал помогать ей размеренными толчками. Они стали двигаться быстрее, и Евгений, не в силах дольше сдерживаться, перевернул Алису на спину и завершил начатое каскадом мощных и увесистых толчков.

Они лежали, слившись в долгом поцелуе.

— Тебе было хорошо? — Евгений заговорил первым.

— Да.

— Я счастлив. — Он перевернулся на спину и притянул Алису к себе на грудь.

Она лежала неподвижно и не знала, нужно ли что-то сказать в ответ. Евгений постепенно снова становился не только и не столько ее возлюбленным, сколько малопонятным, недосягаемым человеком.

— Почему ты молчишь?

— Я не знаю, о чем говорить. — Она действительно не знала. Можно было, если хватит смелости, разбирать их собственные отношения или, того хуже, перемалывать кости сотрудникам министерства. Но кроме этого в голову Алисе ничего не шло. Волной накатило раздражение.

— Да мало ли. Тебе же наверняка что-то в жизни интересно.

— Ну что нам, Юнга в постели обсуждать? — Алиса ответила неожиданно резко.

— А кто это? — Евгений не обратил внимания на ее тон, но взглянул на девушку с искренним любопытством.

— Ох ты, боже мой, — Алиса удивилась и, сама не зная почему, разозлилась одновременно. — Вам что, философию в МГИМО не читали?

— Читали, — Евгений пожал плечами. — Но это все так давно было.

Он лежал расслабленный, растянувшись во весь рост. Алиса не стала продолжать. Бесполезно. Она просто физически ощутила, как он опустошен и спокоен, — ему ни до чего не было сейчас дела. Ни до работы, ни до нее, ни до их бессмысленной болтовни. Он смог-таки выбросить все из головы и просто отдыхал, пользуясь моментом.

— Можно, я пойду в душ? — Алиса выскользнула из его объятий.

— Иди, конечно, — кивнул он головой и, перевернувшись на бок, прикрыл глаза.

Она залезла в душевую кабинку, открыла кран и направила себе в лицо чересчур жесткие ледяные потоки воды.

Сегодня Евгений никуда не торопился. Он долго возился в ванной комнате после Алисы, потом еще дольше одевался.

— Знаешь, ты иди, — лениво сказал он. — А я тут немного приведу все в порядок и тоже пойду.

Он стоял на пороге, нежно улыбаясь. А Алиса удивлялась, как это он мог снизойти до каких-то там уборок.

— Может, мне все-таки чем-нибудь помочь? — неуверенно спросила она.

— Да нет, я сам, — отмахнулся Евгений. — И выходить все-таки лучше по одному. Кстати, по законам конспирации не стоит встречаться больше трех раз в одном и том же месте.

Евгений крепко прижал Алису к себе, поцеловал в губы, демонстративно застонал от удовольствия и с довольно деланым сожалением подтолкнул ее к двери.

— Ну, иди же, иди. Увидимся завтра.

Завтра они не увиделись. Алиса не выходила из своего кабинета, чтобы случайно себя не выдать. Евгений не звонил. Она металась от стола к окну, пытаясь отвлечься от мыслей о нем. Она ненавидела то себя, то его. Он казался ей то полным недоумком, невеждой, который бог знает каким образом поднялся на такие вершины в жизни, то государственным гением, который до мелочей знает свое дело и потому столько лет держится на плаву. Она то восхищалась и гордилась им, то стыдилась его. В ее голове проносились тучи сконструированных из деталей образов, вереницы выдуманных событий. Она по винтикам разбирала их встречи, силясь понять, где она допустила ошибку, что сделала не так. Ни с кем не смела она обсуждать то, что было. Никому не могла рассказать то, о чем размышляла. Все ее мысли были обращены только к ней самой. Они разъедали ее, мучили, разрушали. Только перед собой была она в ответе за содеянное.

Постепенно, медленно жизнь стала возвращаться на круги своя. Алиса старательно отвлекалась от копания в себе, выдумывая кучу неотложных дел и вопросов. Иногда эти самые дела возникали сами по себе и избавляли ее от ненужной головной боли. Она по-прежнему прислушивалась, сидя за рабочим столом, к тому, что происходит в коридоре, но научилась заставлять себя закрывать дверь и не хвататься каждый раз за пытавшееся выпрыгнуть вон сердце, когда ей слышался голос Евгения.

Вечерами она не позволяла себе оставаться дома одной — покупала билеты то в театр, то в кино или просто бродила по огромным книжным магазинам, старательно прочесывая ряды бесконечных полок. Одна неделя сменяла другую. Лето обернулось осенью, которая старательно раскрасила московские улицы в оранжево-желто-коричневые цвета. Солнце светило днем по-прежнему ярко, но к вечеру торопливо падало за горизонт, словно смертельно устав и стремясь поскорее уснуть. И тогда спускалась непроглядная тьма. Только желтые пятна света, которые бросали фонари на асфальт центральных улиц, не давали городу уснуть.

Евгений не звонил. Не искал с Алисой встреч. Не хватал ее во внезапные тиски, когда пути их вдруг пересекались в укромных уголках министерства, — только подчеркнуто вежливо здоровался. И все. Казалось, он с новой силой принялся за работу и не намерен больше терять ни минуты — в конторе только и говорили о его совершенно неуемной энергии. Новые идеи, новые люди, новые успехи — все это окружило его, захватило, унесло.

Для Алисы все осталось таким же, как было прежде. Только чувство стыда и ощущение собственной никчемности мешали жить. Она вернулась в пучину обыденных дел и утонула в черной меланхолии. Позволила мелким заботам утащить ее в водоворот бессмысленного быта. Единственным напоминанием о том, что она не сошла на какое-то время с ума, выдумав эту никому не нужную историю, были подготовленные ею письма, справки и статьи для СМИ, которые возвращались к ней с его подписью без единого исправления или помарки.

Работа

— Я люблю Бердслея.

— Обри Бердслей? Черт возьми, замечательный выбор. Но вам не кажется, что он излишне сексуален?

Юля уже немного освоилась в обществе этого невысокого усатого толстячка и начала забывать о своих первоначальных страхах. Во всяком случае, она пришла на первое в жизни собеседование с потенциальным работодателем. И кто его знает, какие вопросы принято задавать кандидатам на должность «эксперта по искусству». Она решила не обращать внимания на откровенные выпады Виктора Васильевича и отвечать как положено, по возможности в том же духе.

— Разумеется, сексуален, — Юля чуть поперхнулась на этом слове, — только насчет «излишне», боюсь, вы не правы. Истинное искусство потому и является искусством, что его определяет мера. А сексуальность, — она на секунда замолчала, — у Бердслея она не непривлекательно-обнаженная, а украшенная массой трогательных деталей и ситуаций.

— Знаете, Юлечка, мне нравится ход ваших мыслей, — Виктор Васильевич откинулся в своем кресле и, прищурившись, разглядывал девушку, — вы не пробовали всерьез заняться изобразительным искусством?

— Живописью? — Юля улыбнулась. — Как раз сейчас я и пытаюсь это делать. Но вы же понимаете, найти действительно творческую и хорошо оплачиваемую работу очень-очень сложно.

— Ну, допустим, к нам вы обратились по адресу. — Виктор Васильевич только теперь взял в руки Юлино резюме и, сняв очки, погрузился в чтение. Юля вежливо молчала и терпеливо ждала, когда он закончит.

Собственно, вычитывать там было особенно нечего. Параллельно с общеобразовательной Юля закончила художественную школу. Потом, выбирая институт, поняла, что без особого сожаления сможет расстаться и с физикой, и с химией, и с математикой, с которыми она, между прочим, блестяще справлялась, а вот оставить живопись было выше ее сил. И она стала готовиться к поступлению в Институт культуры, на факультет изобразительных искусств. Вступительные экзамены сдала довольно легко. Пять лет прошли практически в состоянии блаженства — Юля занималась любимым делом, с упоением пропадала в музеях и библиотеках, тоннами поглощая книги. Она была молода, хороша собой и не имела недостатка в поклонниках, которые наперебой приглашали ее кто на выставку, кто в кино, кто в кафе. Но теперь учеба осталась позади. Родители, которые доброжелательно и добровольно содержали ее все пять лет института, вдруг резко состарились. Мама ушла на пенсию по состоянию здоровья, папу в связи с наступлением какого-то там мифического «критического возраста» перевели с руководящей должности на рядовую. Он пытался было оскорбиться и уйти, но мама остановила — материально семье стало трудно. Юля понимала, что настал ее черед.

Нельзя сказать, чтобы у нее был редкий талант, но писала она хорошо и любила свою профессию до помрачения ума. Ей удавались пейзажи — более всего наполненные мрачным колоритом ночные сцены из жизни города, в которых люди то ли казались тенями, то ли сливались с ними. Пару раз она пыталась пристроить свои работы «агентам» по рекомендации знакомых, но перекупщики и слышать ничего не хотели о такой «мазне». «Милая, — говорили они ей, — ну что ж у вас что ни картина — то вселенская тоска. Просто врожденное одиночество. Люди не станут этого покупать. Им и в жизни уже надоели преломления мрака через черно-серо-коричневый. Вы нам дайте сочных натюрмортов для столовой, семейных портретов для гостиной, солнечных пейзажей для холла и эротики для спальни. Вот и все. Никаких премудростей. Идите. Работайте». И Юля уходила ни с чем, унося свои холсты. О серьезных салонах нечего было и мечтать — их ежечасно и безрезультатно осаждали толпы таких же юных дарований, как она, — московских, приезжих, всех мастей и цветов. Выйти со своими работами на Арбат или в переходы метро, как сделали уже некоторые однокурсники, Юля не могла. То ли воспитание мешало, то ли просто не по ней была эта уличная жизнь. Да и не верила она в успех — улица тоже существовала по своим законам и принимала далеко не каждого.

Она попробовала было обратиться в несколько журналов и издательств, предложив свои услуги иллюстратора. Все требовали портфолио работ. Непременно по почте. Непременно с обратным адресом. Юля рассылала. Ответа не приходило. С таким же успехом можно было сгрести все, что наработано годами, и бросить в мусорный контейнер у подъезда. Разница состояла только в том, что в последнем случае возни было бы меньше.

Виктор Васильевич оторвался, наконец, от чтения и снова посмотрел на Юлю.

— Получается, институт вы закончили в девяносто седьмом. И уже более года нигде не работаете. Так?

— Не совсем. — Юля всегда болезненно реагировала на формулировку «нигде не работаете», но в данном случае препираться не было смысла. — Я писала. Но, как и большинство моих коллег, не достигла на этом поприще должного успеха.

— Та-а-ак? — Виктор Васильевич словно подводил ее к нужной мысли.

— Поэтому решила найти более стабильную работу. Но — и это очень важно — она непременно должна иметь отношение к живописи. Ни в чем я не разбираюсь так хорошо, и никакой другой предмет меня так не интересует, как изобразительное искусство.

— А вы настойчивая девушка, — Виктор Васильевич улыбнулся и даже довольно потер руки. — Держу пари, что вам пришлось столкнуться исключительно с вакансиями вроде «смотритель музея», «кладовщик» — причем за три копейки — ну и в лучшем случае, продавец-консультант какого-нибудь антикварного салона.

— Ну, как вам сказать. — Юля смутилась проницательности своего собеседника. Действительно, последние шесть месяцев усердного поиска работы увенчались лишь парой-тройкой именно таких предложений.

— Да никак не говорите.

Виктор Васильевич замолчал. Юля ждала.

Молчание их длилось довольно долго, и Юля снова стала нервничать. Это предложение свалилось на нее, как манна небесная: позвонил директор небольшого кадрового агентства, в которое она занесла свое резюме месяца два назад, и сказал, что у него вдруг появилось просто отличное предложение. «Именно для вас, — добавил он, — подъезжайте». Юля примчалась моментально. Агентство находилось в центре Москвы — на последнем этаже какого-то невообразимо запущенного, чудом уцелевшего в первозданном виде с советских времен здания гостиницы. Крошечные лифты, потертый линолеум в коридорах, крашеные стены — вот и все убранство.

— Юлия Андреевна Донская? — Директор привстал из-за своего крошечного, заваленного хламом стола и протянул Юле руку. — Садитесь.

Минут двадцать он уточнял у Юли подробности ее образования, семейные обстоятельства и прочие, на его взгляд, важные моменты. В обмен на откровенность Юля получила телефон руководителя довольно крупной, по словам директора агентства, компании, именуемой «Арт-XIX-Холдинг», и адрес с подробным описанием того, как туда добраться.

— Это наш постоянный клиент, — уточнил директор. — Нужно сказать, невыразимо щедрый человек, такие сегодня — редкость, — мечтательно протянул он и снова пожал Юле руку. Теперь уже на прощание. — Ну, удачи! Очень надеюсь, вы им подойдете.

Юля тоже надеялась. Только вот не знала, на что сделать акцент в разговоре, каким образом преподать себя, — на все ее расспросы директор агентства смог только сообщить, что им требуется «эксперт по искусству, зарплата высокая плюс проценты». А насчет должностных обязанностей, функций и прочего не обмолвился ни словом. Видно было, что он и сам не очень-то понимает, что к чему. Ну, предоставили ему критерии для отбора, ну, описали требования к кандидату. На этом все. Юля попыталась отыскать компанию с неблагозвучным названием «Арт-XIX-Холдинг» в Интернете, но тщетно. В результате решила все-таки не упускать предоставленный судьбой шанс, а на собеседовании действовать по обстоятельствам.

Виктор Васильевич очнулся от своих размышлений.

— Юлечка, — начал он не слишком уверенно, — есть один вопрос, который нам необходимо с вами обсудить. Только вот не знаю, как и с чего бы начать.

Юля в общем-то ждала подобного вступления. И хотя ей самой еще ни разу не пришлось столкнуться с подобными обстоятельствами, она слышала от знакомых девчонок, что в придачу к приличной работе и неплохой зарплате обычно прилагается и сам шеф. И правда — кто же в наше время станет платить достойные деньги специалисту с нулевым опытом работы, не вменив ему в обязанности что-нибудь такое-эдакое. Юля решила вести себя по-взрослому и в истерику не впадать. В любом случае, уйти она отсюда уйдет. Не завалит же он ее на этот офисный диван как последний маньяк. А дальше — ей решать. Хотя что тут можно «решить»? Разве что пожалеть о своей неудавшейся жизни: в кои-то веки предложили интересную работу — и вот!

— Виктор Васильевич, — Юля начала: нельзя было дольше молчать, он ждал, да и нужно было сразу разобраться, — вообще-то я абсолютно взрослый человек и все понимаю. Вы можете говорить как есть.

— Да я вижу, что вы не ребенок. Меня это радует. — Виктор Васильевич снял очки, протер, снова водрузил их на место. — Только можно сначала вопрос — я правильно понял, что у вас нет еще собственной семьи и вы живете с родителями?

— Да.

— А как они посмотрят на то, что у вас будет ненормированный рабочий день? Они люди очень строгих правил?

— Об этом не стоит волноваться. Я же прекрасно знаю, как работают все, кто зарабатывает хоть сколько-нибудь приличные деньги, — Юля почти обрадовалась: неужели речь только о сверхурочной работе? Да плевать — хоть двадцать четыре часа в сутки и без выходных! — И мои родители тоже не оторваны от реальности, слава богу.

— Хорошо. Но это не все. — Виктор Васильевич опять замолчал. Снова снял очки и долго тер переносицу, словно у него там вскочила шишка или появился синяк.

Юля сникла — значит, не в сверхурочной работе дело — и решила не растягивать этот разговор до бесконечности. Какой смысл?

— Виктор Васильевич, я вас понимаю. Не знаю, точно ли я выражусь, но, вероятно, вы хотите сказать, что между шефом и подчиненной должны сложиться очень и очень доверительные отношения. А этого невозможно достичь без тесной, ну в смысле совсем тесной близости. Ведь так? — Юля выпалила все это на одном духе и потом покраснела до кончиков ушей. Она сидела красная как помидор и ругала себя последними словами за бесцеремонность и желание казаться «все понимающей» и взрослой. Кто ее за язык-то тянул? Человек, может, и близко не думал о подобных мерзостях. А она взяла и выдала всю эту чушь, даже не успев сообразить, что к чему. Что же он теперь о ней подумает? Что она — испорченная, лишенная каких бы то ни было моральных принципов особа?

— О, нет, я не это имел в виду, — Виктор Васильевич делано потупил глаза. Юля покраснела еще больше. — Нас интересует другое. — Он сделал многозначительную паузу. — Могли бы вы, например, стать кем-то вроде художественного критика и агента по продажам одновременно? Уверяю вас, это весьма увлекательное занятие. Придется, конечно, немного расширить свои познания, но ведь это дело наживное. Мы в основном занимаемся европейским искусством конца прошлого века. Я вижу, вы девушка умная и тонко чувствующая. К тому же — образование. Как раз то, что нам нужно. Мне показалось, в теории вы весьма и весьма сильны. И ваше умение красиво и правильно излагать свои мысли будет очень кстати. У вас хороший русский язык, не составит труда сочинять небольшие речи на тему прелестей того или иного произведения искусства.

— Да, конечно! — Юля не могла оправиться от глупого положения, в которое сама себя поставила, и теперь спешила закончить разговор.

— Подождите, не стоит молчать о главном. Я все вам готов объяснить как есть. Нам нужен преданный сотрудник — молодая леди — для работы в закрытом художественном салоне. Наша компания, помимо прочего, занимается тем, что добывает редкие, иногда, как кажется многим, безвозвратно утраченные шедевры. Мы не предлагаем их широкой публике, чтобы не тратить времени зря. Мы сами выбираем клиента, учитывая круг его интересов, его финансовые возможности. А ваша задача будет состоять в том, чтобы найденный нами покупатель убедился в правильности выбора, сделанного им самим, разумеется. И приобрел предназначенное ему полотно. Я же вижу, вы девушка умная. Понимаю, что сможете не только правильно показать картину, но и красиво изложить ее историю, заинтересовать. У нас с вами ошибок быть не должно — в борьбе все средства хороши. Ну, я надеюсь, вы понимаете. Старайтесь расположить человека к себе, внушить ему доверие, пригласить на ужин, если понадобится, и даже влюбиться в него — да-да, со всеми приставшими случаю удовольствиями. Я же понял — вы девушка взрослая, умная и подобные нюансы не могут вас смутить. Вы милая, нежная, просто красавица — уверен, любого «уговорите», как нам и не снилось.

Юля сидела, совершенно онемев. Все, что говорил этот усатый колобок, совершенно не укладывалось у нее в голове. Особенно после того, как сама она ощутила приступ стыда за то, что «поняла» его невысказанные мысли. Никакого внимания на то, что Юля застыла на своем стуле с округлившимися от ужаса глазами, Виктор Васильевич не обращал.

— Зарплата у нас хорошая, — елейным голосом продолжал он. — Тысяча долларов ежемесячно само по себе, плюс один процент с каждой успешной сделки. О средней стоимости полотна говорить не буду — полагаю, догадываетесь. Вот и сосчитайте.

Юля встала и приготовилась уйти.

— Спасибо, — совершенно пустым голосом сказала она. — Я вас поняла. Но не думаю…

Виктор Васильевич перебил ее.

— Не надо. Не стоит решать молниеносно. И вы, и мы — все должны поразмыслить. Спасибо за визит. — Он быстро встал из своего кресла и подал Юле пальто. Потом вернулся к столу, достал из серебряной визитницы карточку и протянул ее девушке.

— Вот. Когда решите — жду звонка.

Юля, не глядя, сунула визитку в карман пальто и, едва пролепетав «Спасибо. Всего доброго», открыла дверь.

— Удачи, — крикнул ей вслед Виктор Васильевич. — Но имейте в виду — вы бы нам очень подошли.

Выходя из кабинета, Юля столкнулась с молодым человеком, который несся куда-то сломя голову. Несмотря на спешку, он остановился, поздоровался и внимательно оглядел ее с головы до ног.

— Здравствуйте. — Юля пошла дальше, путаясь в бесконечных сплетениях коридоров офиса «Арт-XIX-Холдинг».

Молодой человек влетел в кабинет Виктора Васильевича без стука.

— Привет, Василич! Ну что, как дела? Это кто был — новенькая?

— Сергей, да не мельтеши ты. Пока сложно сказать — может, и новенькая. Садись. Ты лучше расскажи, что там у нас там на производстве?

— Вроде как движется. Еще месяц-другой, и можно будет торжественно ввезти в Москву сразу несколько полотен. Точнее сказать не могу — сам понимаешь. Всю зарубежную часть: оформления, справки, как всегда, беру на себя. Только ты смотри не забудь про «представительские» расходы. Там без приличной взятки ни одна свинья задницу от своего стула не оторвет. А вот таможню, московскую экспертизу сам организовывай. С местными чинушами у меня, сам знаешь, какие дела. Помнят еще. А девчонка ничего, кстати. Согласилась?

— Сереж, ты делом своим занимайся, ладно? — Виктор Васильевич нахмурился. — Не стоит знать сразу все и много. У тебя есть свое направление — вот им и займись.

Сергей надулся, но возразить не посмел.

— Ладно, как хочешь. Скажи своей секретарше, чтоб хоть чаю горячего принесла. А то ветер на улице — жуткий, пока из машины вылезал, замерзнуть успел.

— Что же ты нежный какой, Сережа?

Виктор Васильевич нажал кнопку громкой связи и попросил два чая.

— Ты давай мне поподробнее расскажи, что конкретно у тебя там вызревает. Думаю, пора уже потенциальных покупателей поискать.

— Да расскажу, куда я денусь. Слушай, а у этой новенькой образование какое? Она хоть Дега от Делакруа отличит?

— Господи! Что ж ты такой любопытный сегодня, а? — Виктор Васильевич усмехнулся с издевкой. — Влюбился, что ли, с первого взгляда? С образованием — нормально, теоретическая подготовка на высшем уровне. Всех зарубежников изучала по иллюстрациям в специальных изданиях и по описаниям исследователей и критиков. Так что не только отличит, но еще и думать будет, что продает оригинал.

— А-а-а, — Сергей отвел взгляд, — ну, ладно. Слушай, что там у нас.

И пустился в подробный рассказ об одному ему известных подробностях возрождения утраченных шедевров.

Юля вышла на улицу, с трудом сдвинув тяжелую входную дверь, обтянутую кожей. На улице мело вовсю, а до метро еще нужно было проехать несколько остановок. Юля оглянулась — огромное здание, из которого она только что вышла, было построено в стиле богатых особняков девятнадцатого века. Только сооружено из совершенно современного белого кирпича. Огромную территорию особняка окружал высокий железный забор, сплетенный удивительным узором из стальных прутьев. По тропинке от въезда до парадной двери прохаживался съежившийся от холода охранник в зеленой куртке.

Юля вышла из ворот, уже совершенно продрогшая в своем осеннем пальто. Она думала было поймать машину до метро — троллейбусов почему-то видно не было, — но, порывшись в карманах, поняла, что придется топать пешком. Домой ей ехать не хотелось. И, перебрав в голове все возможные варианты, она решила заглянуть к Таньке на работу. Во-первых, с ней можно совершенно откровенно поговорить, во-вторых, Таня никогда никому не сдаст, а в-третьих, она девушка умная, может, посоветует, как дальше жить. Юля дошла до метро и с огромным облегчением спустилась вниз по эскалатору. Все, что осталось наверху, казалось ей теперь совершенно нереальным. В голове был только грохот несущегося изо всех сил электропоезда, а перед глазами — привычно безразличные лица пассажиров.

Танька, как всегда, вертелась на своем рабочем месте как угорелая — то хватала трубки телефонов, то вставала навстречу посетителям, то искала что-то по их просьбе в толстых регистрационных журналах.

— Тань, привет! — Юля подобралась к стойке ресепшена как могла незаметно, чтобы не привлекать внимания людей, снующих вокруг. — Ты как, сделаешь перерыв на чашку кофе?

— Юлька! Привет! Ты откуда взялась? — Таня зажала рукой трубку телефона, по которому говорила. — Ты иди в наш кафетерий, я скоро. Дорогу-то помнишь?

— Помню. Тогда я тебя жду.

Ждать пришлось полчаса, не меньше. Таня появилась, озираясь, как дезертир, сбежавший с поля боя.

— Юль, у меня десять минут — я попросила коллегу за меня посидеть, но долго она не продержится. Давай, выкладывай, чего ты вдруг принеслась ко мне среди белого дня?

— Да уж. Принеслась. И история, скажу тебе, совсем не для «белого дня». Просто больше не с кем поделиться. Ты же моя единственная и самая мудрая подруга.

— Юль, да хватит тебе не по существу. Две минуты уже прошло. Говори — чем тебе помочь?

— Ты знаешь, я влипла в мерзкую историю. Точнее, не влипла, но стою на краю… Мне сегодня работу предложили. Я уже даже на собеседование успела съездить. Называется это дело «эксперт», хотя я бы назвала более точным словом — «проститутка».

— Слушай, давай-ка поподробнее. А то знаю я твои «точные определения». Что за компания? Чего хотят?

— Компания «Арт-XIX-Холдинг», занимаются перепродажей произведений искусства. Насколько я поняла, преимущественно живопись. Им нужна сотрудница: что-то вроде консультанта-продавца в закрытом салоне. Причем для успеха предприятия эта самая сотрудница должна, помимо прочего, заниматься соблазнением клиентов — раз, спать с ними — два. То есть — все, что угодно, лишь бы их драгоценные полотна продавались.

— Что-то я не вижу особого смысла в такой многофункциональности. А что, если покупателем будет женщина? Или у нас теперь уже совсем все смешалось?

— Тань, да не знаю я! Там главное — красиво преподнести картину, грамотно ее представить, а все остальное — только при необходимости. Может, женщины по определению легче ведутся на покупки и «все остальное» не наступает. А может, они для них мальчиков держат, — Юля глупо хихикнула, но сразу же спохватилась и снова сделала серьезное лицо. — В общем, не знаю я. Не знаю!

— Так. Будем последовательны. А сколько предлагают?

— Ну, тысячу долларов в месяц как постоянный оклад — все остальное — процент со сделки.

— А что за процент?

— Думаю, с учетом цен на рынке процент с каждой успешной продажи — это две-пять тысяч долларов.

— Сколько?! — Танька чуть не свалилась со стула.

— Ну, это если я правильно поняла то, чем они там занимаются, — смущенно пробормотала Юля. — Европейские художники девятнадцатого века. Видимо, скупают за рубежом в частных коллекциях и как-то там переправляют в Россию, для наших драгоценных «новых русских».

— Слушай, — Таня как-то нехорошо замолчала и насупила брови. — Юль, ты меня извини, я понимаю, что ты не так воспитана и все такое. Но я бы на твоем месте попробовала. И на своем бы тоже попробовала — такая возможность, она только раз в жизни может представиться! Ну, в крайнем случае дойдет там с кем-нибудь до постели. Но ради таких-то безумных денег можно и потерпеть. А может, не дойдет. Может, ты и так совершенно замечательно справишься. А может, познакомишься с каким-нибудь приличным богатеньким Буратино. Может, замуж выйдешь, в конце концов!

— Тань, ну что ты как заведенная — может, может, может. А может, и НЕ! Только вот окунувшись хоть один раз в такую грязь, выбраться никто не сможет! Это же проституция, пусть и завуалированная чем угодно. Но проституция!

— Слушай, дорогая. Что ты заладила — проституция, проституция. Привязалась к идиотскому слову, откуда оно только вылезло! Юлечка, да везде не лучше. А я — не проституция? Целый день кручусь как белка в колесе: поди туда, принеси это, встань так, сядь эдак, скажи то-то. Я себе не принадлежу. И все удовольствие — за четыреста долларов в месяц. А у меня муж, ребенок, и живем мы все вместе с его родителями в двухкомнатной крохотуле, и, даже если будем тратить только его зарплату, а мою откладывать целиком — нам девять лет надо на квартиру свою собственную копить! И еще никакой гарантии, что в нашей стране все будет как есть. То есть я, например, так и буду жить счастливо и долго в квартире свекрови и умру с ней в один день. Юлька, дура ты! — Таня, наконец, перевела дыхание. — Это твой шанс. И для меня это был бы шанс, только вот мне никто такой работы не предложил. И в искусстве я ни черта не смыслю, а то побежала бы сама в твою контору и сказала: «Не берите эту девочку несмышленую, возьмите лучше меня». Да ты ж умная девка — ты сможешь. Ну, дойдет у тебя до этого самого соблазнения — поиграй, жалко, что ли! А дальше не надо.

— Ладно, Таня. Спасибо, что выслушала. — Юля встала из-за столика. — Пойдем, я тебя до твоего рабочего места провожу и пойду. Мне бы еще чертов натюрморт по заказу маминой подруги дописать.

Юля снова очутилась на улице. Ветер, казалось, только усилился. В лицо летели мелкие и невероятно колкие крупинки. Щеки щипало так, словно их ежесекундно пронзали острые лилипутские стрелы. Юля вспомнила, что забыла включить мобильный телефон после собеседования. Она остановилась и нажала на кнопку «включение». Вдруг ей просто до смерти захотелось сигарету, хотя не курила она со студенческих лет — уже года два. Да и до того только баловалась — так, на вечеринках, за компанию с подругами. Она подошла к киоску, соскребла в кармане мелочь и купила пару штучных сигарет. Попросила у проходившего мимо симпатичного молодого человека зажигалку. Парнишка долго мучился, давая ей прикурить, — как они ни старались закрыть огонь ладонями, пламя моментально затухало на ветру. Но юноша оказался настойчивый, и Юля, наконец, раскурила сигарету. Они мило улыбнулись друг другу за взаимно доставленное удовольствие, и Юле от его улыбки на мгновение даже полегчало — приятно, когда встречаются просто вежливые, просто приятные люди. Даже когда просто встречаются.

Юля курила, стоя у Танькиного офиса на Тверской. Чтобы согреться, она сунула левую руку в карман и обнаружила там визитку Виктора Васильевича. Достала твердый бумажный прямоугольник. «Сумин Виктор Васильевич, генеральный директор „Арт-XIX-Холдинг“». Телефон, факс, e-mail, даже номер мобильного приписан синей шариковой ручкой. Юля горько усмехнулась и, взяв визитку между двух пальцев как сигарету, хотела кинуть ее в урну, в которую стряхивала пепел. Вдруг зазвонил мобильный. Юля впопыхах, запутавшись в собственных пальцах, стряхнула в урну окурок и достала из сумки телефон. Звонила мама.

— Да, мамуль!

— Юля, Юля, я уже два часа не могу до тебя дозвониться. — Голос у нее был напуганный, заплаканный и торопливый. — Папу прямо с работы увезли в больницу. Инфаркт!

— Что?! — Юля не на шутку испугалась. Слезы как-то сами по себе вдруг крупными каплями повисли в уголках глаз. — Где он? Говори быстрее. Я еду!

— В нашей, районной. В интенсивной терапии, — мама уже вовсю ревела в трубку и не могла больше говорить.

— Мамуля, я с тобой, — кричала Юля, — ты только не плачь. Подожди. Просто жди, я уже еду.

Мама отключилась. Юля трясущимися руками сунула в сумку телефон и вместе с ним визитку.

Она бежала к метро, расталкивая прохожих. Морозный воздух с крупинками острого снега врывался через судорожно раскрытый рот и больно обжигал разгоряченное горло изнутри.

Примечания

Note1

Личный секретарь (англ.).

Note2

Машина для измельчения бумаг, уничтожения документов.

Note3

Федеральное агентство по туризму.

Content

Диана Машкова
Дом под снегом (сборник)

Дом под снегом

Ссылка для верных жен

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Up grade желания

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Рассказы

Африканские страсти

I

II

III

IV

V

Измена

Ярость

Василиса

Ломовой

Игры

I

II

III

Работа

Примечания