Librum Profugi

Всегда восхищался ею, когда она сражалась. Возможно, потому, что сам любил пляску смертоносного металла. Но она была чиста, как альпийские снега и яростна, как сошедшее с небес торнадо. Никаких уловок, никакой магии, никаких компромиссов. Только бритвенная острота ножниц и скорость ураганов. Я любил ее за это — возможно, потому, что нужен был ей таким, каким есть — отказавшимся от людей, от покоя и от «нормальной» жизни ради ее победы. Она была клинком, я щитом, она бросалась на амбразуры, которые мне приходилось закрывать собственной грудью. Каждый раз, когда я вдыхал в нее очередную каплю собственной бесполезной жизни, я видел слезы на ее лице. Она понимала, что я делаю, но не понимала, зачем.

Изнурительные тренировки разума, спарринг в собственном сне, горы книг с крохами истины внутри, закалка тела и короткие мгновения отдыха — остались позади.

Я был готов ко всему, я знал, что пока я жив и даже когда мертв — никто не отнимет Её, давшую жизни смысл, мою куклу, мою Соусейсеки.

Извечное любопытство заставляет человечество исследовать мир. Спускаться в пещеры и нырять на дно моря, покорять вершины и прорубаться сквозь влажный ад джунглей.

Жизнь не дала мне таких возможностей, но было ли это поводом расстраиваться? Ведь каждый носит в себе неисчерпаемые глубины иллюзорных миров, каждая костяная коробочка с морщинистым мозгом скрывает вселенные, где есть место грёзам и кошмарам, надеждам и отчаянию, ненависти и любви. До тех пор, пока бьется сердце и дышит грудь, мы боги собственных миров, демиурги фантазий, творцы сновидений.

Я предал бетонный муравейник реальности ради свободы.

Но это лишь изменило антураж. Свобода не дала цели. Да, каждую ночь я видел нечто недоступное остальным — и не было повода гордиться этим. Словно стал единственным зрителем хорошего фильма, который не с кем обсудить.

Не знаю, что случилось бы дальше, если бы не удачное стечение обстоятельств.

Время наяву было удобно убивать интернетом. Бескрайней помойкой, где мысли роились и пожирали друг друга среди гор битого стекла и алмазов. Ссылка–ссылка–ссылка–ссылка. На одном из анонимных форумов мне и встретилась она. Всего лишь картинка. Девочка в странной синей одежде, заглянувшая в меня разноцветными глазами. Тогда я ничего не знал о ней, но это было неважно. В ту же ночь я отправился на поиски.

И никого не нашел. В мире, где все легко меняло форму в угоду моей воле, не смог создать еще один фантом. Это был вызов, который я не мог не принять.

Было достаточно легко найти сведения о ней. И непросто понять, что с ними делать. Она где–то далеко, где холодно и очень одиноко.. Не самая точная формулировка, не правда ли?

Их «далеко» могло быть рядом со мной, «холод» мог восприниматься не буквально, а одиночество я полагал явлением повсеместным. Блуждать по заснеженным равнинам снов было бессмысленно — созданные воображением, они были пусты и скорее всего, таяли за

спиной. К тому же, сны той вселенной считались отдельными замкнутыми пространствами, а причин оспаривать эту версию было.

Меня мучила бессонница. Ранее служившее отдушиной пространство сна стало клеткой, где разум метался в поисках выхода. Я попался в ловушку всемогущества — способный распылять горы и ронять звезды, но беспомощный перед собственными ограничениями. Мне не нужен был фантом, я хотел найти настоящую Соу.

Решение, как водится, пришло неожиданно. Не нужно было искать снаружи, нужно было призвать ее внутрь. Проиграв, она утратила тело и Розу–мистику, полное значение которой я не осознавал. Значит, нужно было сделать новые — и где же еще, как не в собственном сне?

Среди гибнущих остатков прошлых декораций, в башне со стеклянной крышей, над которой вращалось звездное небо, я собирал все, что могло понадобится для предстоящей работы. Нужно было ни много, ни мало — повторить достижения свивавших ленту для Фенрира карликов и прочих сказочных мастеров, которые использовали самые безумные материалы для своих колдовских изделий. О том, как подобраться к созданию Розы–мистики, и думать не хотелось. Плохо живется честному человеку. Другой, быть может, пожелал бы — и получил искомое без трудов, а меня цепко держал на привязи закон равновесия.

Несколько ночей прошли в напрасных попытках овладеть секретами фарфора. Мало того, что понятие о нем у меня было расплывчатое и исключительно профаническое, но ведь ему еще следовало придать форму! Горы черепков росли, а цель по–прежнему была далека. Тогда и появилась несколько необычная, но удачная идея. Тело Соусейсеки можно было изготовить…из себя.

Вдох — выдох — вдох — выдох… руки слабеют, наливаются теплом, тяжестью, вдох — выдох, кончики пальцев, словно кошачьи коготки, месят еще невидимую материю, вдох — и тепло ладоней выплескивается наружу, в шарик, — выдох, мягкая нежность наливается весом, — вдох, закрыться, положить перед собой, выдох…облегчения.

Передо мной было нечто, напоминавшее одновременно туман и тесто, воск и гель, теплое, податливое, почти живое. Оно трепетало от прикосновений одной только мысли, изгибалось под давлением взгляда, наполняло собой формы, которые стоило только вообразить. Лучший материал для воплощение в жизнь идеи — пусть даже и во сне.

Помните ли вы, как на самом деле выглядит опускающееся за горизонт солнце? Каковы на ощупь лепестки цветущих персиков? Как пахнут осенние леса или брызги моря? В рекомендациях по чудотворению было гораздо больше сложностей, чем казалось. Память оказалась однобокой, воображение — недостаточно тонким, разум — связанным паутиной слов.

Приходилось подолгу мучиться, заставляя пробуждаться старые воспоминания — не выраженные словами, не загнанные ими в рамки имматериальных идеалов.

Но всему можно научиться — со временем. Когда кончики пальцев стали чувствительней слуха слепого, когда руки перестали неметь от напряжения и дрожать в страхе перед ошибкой, когда разум перестал рефлекторно вздрагивать при виде розы, прорастающей в реторте из кучки пепла от заката, увлажняемой криками чаек — кое–что стало получаться.

Явь и сон поменялись местами — где–то там было изо дня в день слабеющее без достаточного движения, голодное и замерзающее тело, о котором все же следовало заботиться, чтобы оно не мешало работать. Я знал, что рано или поздно придется вернуться к нему, чтобы воплотить вторую часть плана, но думать об этом не хотелось.

Куда интересней было смешивать кровь с огнем на палитре розовых лепестков в поисках цвета для Её глаза, или сплавлять серебро с истинной ртутью для деталей механизма. Всякий раз, переворачивая песочные часы, я видел, как сосуд для души Соусейсеки становится все ближе к идеалу. Оставалось понять, как создать Розу–мистику либо чем ее заменить.

Кристалл ляпис–лазури медленно вращался между ладоней, переливаясь оттенками неба — от утренней нежности до сумрачной синей глубины. Основа Розы — мистики Соусейсеки, вне всякого сомнения, но скрытая в минеральных глубинах, ждущая освобождения, пути к которому я не знал.

Это было похоже на сосуд глубиной в жизнь, наполнить который в одиночку было не под силу смертному, на закатную дорожку моря, по которой не пройти в солнце, на пустую книгу в руках крестьянина, не умеющего писать. Роза — мистика должна была родиться из добрых чувств и воспоминаний, тепла и счастья жизни — а что мог дать ей отторгнутый от мира я, кроме одиночества и разочарований?

Так уходило время. Ляпис–лазурь ждала, а мне нечего было отдать. Те крохи хорошего, что были во мне, были бы каплей в пустыне. Казалось, что все пропало.

- О, сэр, простите, что отвлекаю вас от тяжких мыслей…

Я вздрогнул и обернулся. Кто мог говорить со мной тут, в цитадели моего запертого сна?

Кролик во фраке снял цилиндр и картинно раскланялся.

- Полагаю, мне стоит представиться, прежде чем ожидать от вас гостеприимства?

- Не стоит. Мне всегда нравился ваш благородный вкус в вопросах моды, Лаплас.

- Как мило с вашей стороны не упоминать моего происхождения, сэр. Разрешите составить вам компанию?

- У меня нет причин возражать. Осталось только предложить вам чаю.

- Ах, право, не стоит беспокоиться. Ведь вы так заняты…в последнее время.

Я догадывался, зачем он пришел. Несложно было догадаться. Демоны всегда появляются вовремя.

- В последнее время мне было весьма скучно. Игра закончилась, но совсем не так, как мне хотелось, да и участники получили неожиданную помощь. Кто бы мог подумать, что Розен передумает? Но он несправедлив, не правда ли?

- Меня мало волнует прошлое. И судить мастера я не стану, ведь это бессмысленно.

- Однако, пробовать вмешаться в ход событий это вам не мешает.

- Я не хочу изменять статус–кво. Да и вы, Лаплас, мне не поможете. Розы проигравших уже у Киракисё, верно?

- Не спешите с выводами, сэр. Верно, я отдал Розы–мистики седьмой сестре, но заполучить их так или иначе не входило в ваши планы. Но я бы мог помочь вам создать новую…на обычных условиях контракта.

- Прощайте, Лаплас. Моя душа не продается.

- Гордыня, юноша, гордыня. Смертный грех, между прочим. Вы так цените себя, что не смотрите по сторонам. Пусть сегодня вы не согласились, но рано или поздно передумаете. У вас же нет будущего. Если что, только позовите, я буду ждать.

И улыбаясь так, как умеют улыбаться только демонические кролики, Лаплас исчез. Скатертью дорожка.

Мысли текли неторопливо, словно зная, что впереди вечность. Тело Соусейсеки, неподвижно лежащее в чем–то мягком, парящий осколок ляпис–лазури, комната, ставшая моим настоящим домом. Неужели все было напрасно?

Кролик указал путь дальше, но мог ли я принять его? Молчание.

Словно искра маяка в тумане, почти незаметная, но спасительная «…не смотрите по сторонам». Что он имел в виду?

Людей. Другие сны, другие вселенные, висящие на ветвях Мирового древа. Это было так очевидно, что только затуманенный разум мог не заметить. Я почувствовал себя индейцем, которому показали колесо.

Стены раскрылись, подчиняясь своему создателю. Туманный горизонт приближался, сворачивался, яснел. Сон сжимался, открывая взгляду то, что было снаружи. Я видел нить, связывавшую его с Деревом, видел сферы снов неподалеку. Задача стала ясна. Старые навыки снова стали полезны — для задуманного нужно было кое–что создать.

Сердце сна, кукольная мастерская скрылась в стеклянной сфере, которую я соединил с внешней границей сна. Вокруг вырос лес механизмов, причудливых и бессмысленных на первый взгляд. Задуманное казалось безумным, но мало ли безумств помогло мне до этого? Но на это так сложно было решиться…

Ляпис–лазурь ждала. Ждала Соусейсеки. Где–то, невидимый, ждал кролик.

Я вдохнул и сделал первый жест, стараясь быть как можно мягче, и сон отозвался долгой нотой флейты. Рука сама продолжала двигаться, к ней поднималась вторая…

Разум выскользнул из тела и скрылся в шестеренках, уступая место сердцу.

Было так необычно одновременно ощущать переливающуюся по телу мелодию, глядя на это со стороны. Чувства стали дирижером, тело — палочкой, сон — оркестром. Стены дрожали, резонируя звуком.

Сферы снов рядом оставались темными и холодными. Но когда музыка готова была расколоть мой мирок в кульминации, одна из них засветилась. Нежным фиолетовым мерцанием, слабым, но долгожданным. Следом зажглись еще несколько, и еще…

Время собирать камни.

Разум вернулся в привычную форму легко, но усталость повисла на плечах свинцовыми веригами. Отдыхать было некогда, следовало собрать отклик мира на зов помощи. Я обнял ладонями ляпис–лазурь, словно оберегая от вторжения, и стал ждать.

Первым я услышал отклик той самой фиолетовой сферы. Нечто схожее с гортанным пением последних племен Севера, древнее и дикое, как корни вывернутого из земли дуба. Следом пришли ритмы барабанов и далекие голоса средневекового хора. Налетели медным ураганом трубы. Началось.

Сны пели всеми голосами мира, делясь главным с единственным желавшим понять их слушателем. Краем глаза я видел поднимающийся с некоторых белый дым молитв — или стекающие по стенкам капли яда ненависти.

Сознание не могло перебрать все, пришедшее извне. Когда я рассчитывал собрать сил для Розы–мистики, я забыл о том, в каком мире жил — ну или слишком глубоко это помнил.

Мир, над которым реяли флаги лжи и эгоизма. Мир, где обман и предательство награждались теми же, кто превозносил на словах искренность и добродетель. Мир, где каждый хотел быть единственным услышанным и отмеченным. Где Вавилонское смешение языков поразило не буквы и звуки, а души.

Я ожидал отклика тех, кому не безразлична Соусейсеки. Но на возможность быть выслушанными откликнулись все. Мне предстояло узнать, действительно ли голодавший мог умереть от обильной пищи.

Думаю, увидь Она меня в тот момент, испугалась бы и ушла, не возвращаясь. Руки, сведенные напряжением и стиснутые в гримасе челюсти, слепые от крови глаза и блеск крупных капель пота. Но я делал свое дело, не отвлекаясь на пустяки. В ляпис–лазурь лилась нежность матери и вера последних святых, мужество воинов и смелые мечты трусов, восторг слушателей и ярость бойцов, концентрация хирургов и благодарность спасенных ими. Но ведь была и другая сторона медали. И спину жег росший на ней плащ из стонов умирающих и детских страхов, наркотических абстиненций и мук неразделенной любви, ненависти друг к другу, рожденной страхом и завистью, голода, одиночества и безысходности. Ткань чернее глубочайших бездн укутывала меня, ползла по рукам, подбираясь все ближе к кристаллу, и когда струйки мрака поползли по пальцам, я из последних сил сжал их в кулаки.

Я знал, что за это пришлось заплатить болью, неведомой никому ранее, и если бы не машины, скрывавшие мой разум в своих стальных чревах, меня ждали бы безумие и гибель. Но глядя, как корчится в черной агонии бывшее моим совершеннейшим инструментом тело, я не мог не видеть и другого — света кристалла, парящего над ним, переставшего быть минералом призрачного царства сна.Я ждал, когда мраку наскучит мучить игрушку из выдуманной плоти, чтобы вернуться в нее, но он не отступал. Отзвучали последние аккорды величайшей из слышанных мной симфоний и миры снаружи стали погружаться во мрак. Сколько времени было у меня в запасе до того, как физическое воплощение начнет умирать? Я не знал.

К счастью, надолго это не затянулось. Немного собравшись с мыслями после удара Песни, я понял, что просто–напросто валяю дурака. Сон снова был моим и ничьим больше, а трепещущая под темнотой масса — не более чем привычной, но вовсе не неотъемлемой его частью.

Было достаточно просто создать себе временную форму. Куда сложней оказалось избавится от старой — и запечатав ее в свинцовый шар амнезии, я обещал разобраться попозже.

Роза–мистика — или то, что мне хотелось бы так назвать — парила посреди мастерской, светясь от переполнявшей ее силы. Воздух почти неслышно звенел, когда я взял ее в руки, чтобы отдать владелице. Вблизи казалось, что это звезда, которую обещают достать с неба герои сказок.

Соусейсеки показалась мне просто спящей, когда свет Розы–мистики коснулся ее лица. Кристалл вошел в нее без всякого сопротивления, и несколько мгновений платье на груди продолжало светиться изнутри. А затем сияние исчезло, и я услышал скрип. Механизм принял Розу.

- Соусейсеки. — тихо, как спящую, позвал я, — Соусейсеки.

Ресницы чуть вздрогнули, затрепетали, и мы впервые взглянули друг другу в глаза.

- Отец? — прошептала она.

От края до края, куда не упал бы взгляд, простирались поля синих роз. Нежное весеннее солнце то и дело скрывалось за стайками кудрявых облачков, а небо, казалось, можно достать рукой.

Мы с Соусейсеки сидели за столом и пили чай. С тех пор, как она проснулась, прошел, наверное, месяц. Память возвращалась к ней не сразу, а первые три дня она вообще считала меня Отцом. Тяжело было видеть ее разочарование, но она оказалась сильной. Как я и ожидал.

Вспомнив все, Соусейсеки отказывалась говорить со мной. Ей казалось, что случившееся отняло последнюю надежду увидеть Отца. Я не стал пытаться что–либо доказать ей тогда, но теперь стоило попробовать объясниться.

- Соусейсеки.

- Да, мастер?

- У тебя было время подумать о случившемся. Что скажешь?

- Мне не следует обвинять вас, мастер, но все же…я не могу вас простить.

- За то, что вместо «темно, холодно и очень одиноко» ты сейчас здесь?

- За то, что там у меня была надежда, а вы ее отняли.

- Быть может, все же перейдем на «ты»?

- Да. мастер.

- И все же, поясни, на что ты надеялась?

- Отец мог починить меня. Вернуть. Как Суигинто.

- Но ты же проиграла и лишилась Розы — мистики?

- Да, но…

- Не стоит, я понимаю.

Глаза Соусейсеки предательски заблестели, она вздрогнула, а затем выкрикнула сквозь слезы мне в лицо:

- Тогда зачем?

Я с трудом сдержался, чтобы не обнять ее, не успокоить.

- Потому что у меня был план.

- План? Запереть меня в собственном сне без всякой возможности уйти? Оставить меня здесь, чтобы я исчезла, когда ты умрешь? Это твой план?

- Если ты не поможешь мне, то так все и закончится.

Кажется, она начала успокаиваться. Все–таки фатализм никогда не был ей чужд.

- Ты все еще хочешь увидеть Отца, после всего, что было?

- Больше всего на свете.

- Тогда вытри слезы и слушай.

- Да, мастер.

- Хоть ты и проиграла Суигинто (мне показалось, или ее губы все же на мгновение дернулись?), но сейчас у тебя есть новое тело и новая Роза Мистика. Никто из сестер не догадывается, что ты снова жива. Я не говорил тебе, но до того, как создать Розу, я пообщался с демоном. С Лапласом.

- Демоном Лапласа? — мне удалось ее удивить.

- Да. Он предлагал мне помощь, от которой я отказался.

- Но что он здесь делает?

- Насколько я понимаю, ждет твоего возвращения. А значит, способ есть. И мы его отыщем.

- Соусейсеки задумалась. Я ждал, потихоньку прихлебывая ароматный чай.

- Но даже если я вернусь…у меня нет ни кольца, ни Лемпики. Как я соберу Розы–Мистики?

- Никак. Они не нужны.

- Что за бред? Только Алиса может увидеть Отца…

- Ошибаешься.

- Но…

- Выслушай. Во–первых, ты не знаешь, что случилось после твоего поражения. А я знаю.

- Кто–то из сестер стал Алисой?

- Нет. Подробности позже, но суть такова — для того, чтобы увидеть Отца, не нужны Розы–Мистики. Алисой можно стать иначе.

- Шинку была права?

- Да. Но я обдумал и другой вариант. За Алисой придет Отец, верно?

- Верно.

- А если мы придем к нему?

- Невозможно. Я искала его всякий раз, когда просыпалась — и видела лишь однажды.

- Не видела ни разу, но речь не о том. Как думаешь, скрываясь от вас в ожидании Алисы, мог ли он предположить, что в Н–поле его будут искать люди?

- Хм, не думаю. Только куклы способны открыть вход туда.

- А медиумы войти с ними. Ты откроешь вход, а я найду Розена.

- Признаться, я недооценивала тебя, мастер. Твой план настолько безумен, что может сработать.

- Тогда за дело?

- За дело!

Я улыбнулся широко и счастливо, как путешественник при виде долгой дороги. Наконец–то у меня нашлось достойное занятие.

Просыпаться было тяжело. В глаза словно сыпанули песку, живот противно сводило от голода, руки замерзли и дрожали. Я с трудом сел в кровати, опираясь на стол.

Сквозь черные занавески пробивались лучики солнца, выхватывая отдельные детали всеобщего кошмара. Гора коробок и мусора под столом, разбросанные тут и там книги и бумаги, пыль…

Убрать все, побыстрее! Но голова предательски закружилась, в глазах потемнело и я рухнул на пол. Неудивительно, но досадно, не правда ли?

Зрение возвращалось с трудом. Моя голова лежала на чем–то мягком и теплом, а боль постепенно утихала.

- Ты так меня напугал, мастер. Мне показалось, что ты умер.

Соусейсеки? Но как ей удалось выйти из сна? И тут мне стало мучительно стыдно за то, что она видела все то убожество, в котором я жил. Вот ведь угораздило…

Я криво улыбнулся, стараясь подняться.

- Разве я могу умереть, пока ты рядом?

- Мастер…

Соусейсеки склонилась надо мной, вглядываясь во что–то. Коснулась лба, шеи, сердца, запястий.

- Что ты делаешь?

- Ты слабее ребенка, мастер. Я могу дать тебе немного сил Розы Мистики, но нам нужно заключить контракт. Ты согласен?

- Как я могу быть против, Соу? Это же был мой собственный план.

Она улыбнулась, впервые за все это время, и протянула мне руку. Через мгновение непривычная тяжесть охватила безымянный палец, наливаясь жаром. Соусейсеки положила руку с кольцом мне на сердце и прикрыла глаза. Я не успел задать очередной вопрос, как что–то ворвалось в меня подобно электрическому разряду и разлилось по телу пьянящим бешенством. В глазах засверкали искры, каждый мускул заныл от напряжения, захрустели позвонки и суставы. Это продлилось недолго, но когда Соусейсеки убрала руку, я понял, каково это — быть здоровым и полным сил. Легкость и тепло переполняли грудь, ум стал чистым и острым — ни одно лекарство не давало подобных эффектов.

Подмигнув Соу, я вскочил, и, подхватив ее на руки, закружился в безумном танце.

За что и получил заслуженную затрещину, которая нисколько не испортила мне настроения. Жизнь удалась!

- Я не знаю, надолго ли тебе хватит сил, — поспешила расстроить меня Соусейсеки.

- А еще влить не сможешь?

- Не скоро. Да и вообще, стоит ли надеяться на волшебство? Я ведь не столько придала телу сил, сколько освободила его от твоего контроля.

- Что ты имеешь в виду? Что я сам себя ослабляю?

- Ты думаешь, что слаб и слабеешь, дух подстраивает под себя тело. С помощью Розы–мистики я запечатала его, но это ненадолго. Сколько бы не закладывали камнем дерево, оно прорастет.

Я задумался. Неужели мое мнение о себе было так важно? Но ведь я все равно не могу разбивать кирпичи или гнуть подковы…зато чувствую себя заново рожденным.

- Если бы у меня была Лемпика, я бы могла очистить твое дерево души, но без ножниц садовницы мне не справиться. Да и сестра не поможет.

- А если мы прорвемся в твой мир, как остальные отнесутся к нашему появлению?

- Суисейсеки будет счастлива. Шинку, наверное, тоже. Канария и Хинаичиго будут рады, пожалуй. С Суигинто будет сложнее. Как и с Барасуишио.

- Насчет последней не беспокойся.

- Она тоже проиграла?

- Не совсем. Пожалуй, проще будет ознакомить тебя с моими источниками, чем мучить неизвестностью. Садись.

Показать кукле аниме о куклах — забавная идея. Пока Соусейсеки с интересом смотрела первую серию, я успел осмотреться на кухне и прийти к неутешительным выводам. Приличной еды в доме не было…хотя откуда бы ей взяться у меня? Напитки тоже не отличались качеством и разнообразием. То, что называлось чаем, предлагать было стыдно, водку она вряд ли бы оценила, да и выдохшаяся кола была скорее похожа на еду. Оставался кофе, который я всегда ленился варить.

Чайник посвистывал на огне, а я разбирал бардак в комнате, руководствуясь принципом «если не видно, то и нету», когда свет мигнул раз, другой и погас. Я даже не удивился — вот только заряда в ноутбуке оставалось мало. Что ж, будем ужинать при свечах.

- Интересно все же, откуда людям вашего мира известна наша история, да еще и в таких подробностях? — спросила Соусейсеки, похрустывая гренкой с сыром.

- Есть у меня одно предположение, но тебе вряд ли понравится.

- Скажи все–таки, мастер, я не обижусь.

- Весь ваш мир могли или подсмотреть, или выдумать.

- Выдумать? Что–то слабо верится.

- Могли и подсмотреть, и по чьим–то рассказам снять, если уж не выдумали.

- Стоило бы узнать, как было на самом деле.

- Вряд ли получится. Мало того, что авторы живут в другой стране, так я и языка их не знаю. И говорить со мной они не станут.

- А со мной?

- С тобой? Точно поговорят, если только ты до них доберешься и поймешь их.

- Значит, будем думать, как добраться. Если они все это не выдумали, то лазейка между мирами им известна.

- Нужны деньги на поездку и их желание встретиться, не более.

- Мастер, насколько это осуществимо?

- Думаю, не более сложно, чем оживить тебя.

Соусейсеки улыбнулась. А вот мне стало тоскливо. Одно дело — сон, другое — явь. Билеты в Японию, виза, переговоры с мангаками — неужели так надо искать переход в иномирье? Но пока других планов нет.

Меня прямо–таки передернуло, когда я подумал, со сколькими людьми придется встретиться.

- Что–то не так, мастер? — заметила мое состояние Соусейсеки, — что случилось?

- Да нет, все нормально, — попробовал соврать я и вдруг понял, что это будет первым камнем в стене между нами.

- Мне показалось…

- Я боюсь, Соу. Боюсь всех людей, с кем придется встретиться, боюсь возможных трудностей, боюсь, что ничего не выйдет… всего боюсь.

- После всего, что было в твоем сне? После того, как ты пел им зов о помощи и слышал их сердца? После того, как тебя едва не поглотил мрак их кошмаров?

- Это было не так страшно.

Соусейсеки смотрела мне в глаза с удивлением, пытаясь понять, не шучу ли я.

А потом вдруг соскочила со стула, подбежала и обняла меня.

- Бедный, бедный мастер! Что они сделали с тобой, как же так вышло? Если бы только у меня была Лемпика, я бы сделала все, чтобы спасти твое дерево!

У меня вдруг пропали слова, горло сжалось и на глаза навернулись слезы. Ради нее я должен был справиться со всем. Даже с собой.

Новая Роза Мистика скрывала немало загадок. Когда я спросил Соусейсеки, как она будет спать без чемодана, она лишь сделала несколько неуловимых движений руками, и сорвавшиеся с них линии сложились в его объемную модель. Это напоминало голограмму — висящие в воздухе полупрозрачные плоскости, мерцающая роза на крышке… Рука легко прошла насквозь, не встречая сопротивления. Признаться, я не понимал, как можно спать в чемодане, но то, что можно спать в собственном воспоминании о чемодане, вообще не укладывалось у меня в голове. А для Соусейсеки это оказалось совсем несложно, хотя, по ее собственному признанию, раньше подобное ей бы не удалось. Жаль, что воспоминания о Лемпике такими свойствами не обладали.

Я лежал, свернувшись под одеялом, и смотрел на чудо, спящее под грозным светом кровавых зимних облаков. Завтра начнется новая жизнь — не такая простая, как саморазрушение в каменной клетке, но наполненная смыслом и, главное, не такая скучная, как все, что было раньше.

Утро встретило меня пренеприятнейшим сюрпризом, в котором, собственно, я сам и был виноват. Соусейсеки, естественно, проснулась раньше меня и теперь сидела за столом, глядя на экранную заставку ноутбука. Стоит ли говорить, что там был скринсейвер, показывавший случайные картинки, в том числе и с АИБ? Оставалось только гадать, как долго она смотрела и что успела увидеть. Впрочем, судя по тому, как она посматривала на меня за завтраком, негры там точно были. И надо же было так оплошать! Впрочем, если бы я собирал хентай с куклами, было бы еще хуже.

Новых заказов не было, да и деньги у меня еще были, поэтому заманчивую мысль отвлечься работой я оставил. Подумать только, отвлечься работой! Соусейсеки ходила по комнатам, осваиваясь в новом доме. Бардак и грязь в комнатах, вопреки моим ожиданиям, особого впечатления на нее не произвели, хоть я и дал себе слово прибрать все в ближайшее время. Гораздо больше привлекли ее внимание запылившиеся книги, оставшиеся еще от прабабушки, и мой старый рабочий стол.

В свое время я серьезно интересовался алхимией, но потом разочаровался и оставил это гиблое дело. Избавляться от лаборатории же мне было лень, да и никому она не мешала. Странно, что Соусейсеки ею заинтересовалась.

- От этих трубок и склянок веет теплом. Ты любил это место, мастер?

- Ну, признаться, мне нравилось работать здесь, да и все эти вещи достались мне при интересных обстоятельствах. Пожалуй, любил.

- Тут очень уютно, тихо. Все здесь помнит твои пальцы, твое дыхание. Словно сад, выращенный одиноким садовником.

-Ну, право, ты преувеличиваешь. В конце концов, это была всего лишь игра…

- Всего лишь игра… Знаешь, а они надеются, что ты вернешься.

- Колбы и порошки?

- Я могу рассказать тебе историю каждой вещи на этом столе, и у всех есть общая черта — ты достал их из забвения: нашел, купил, выменял…украл оттуда, где у них не было будущего. Они благодарны.

- Это же вещи, Соусейсеки, как они могут что–то чувствовать?

- Вещь остается мертвой до тех пор, пока никому не нужна. Или ты считаешь, что если им не дано говорить, то они не живы?

- Сложно поверить.

- Привыкай, мастер. Ты ведь много знаешь о мире, вот только верить самому себе отказываешься.

Я провел пальцем по пузатой склянке и тысячи пылинок заплясали в косых лучах света. Соусейсеки, кукла из чужого мира, открывающая мне глаза, не была ли ты такой же игрушкой для своего создателя, как для меня эта утварь и записи? Как иначе объяснить то, с какой легкостью он заставил вас рисковать собой в сражениях друг с другом ради призрачного идеала? И не игрушки ли все мы для нашего Мастера?

Я стоял у плиты, наблюдая, как плавится в тигле металл. На столе стояли наскоро выдавленные в песке формочки, рядом валялась толстая рукавица и горка свинцовых слитков — из старых запасов.

- Что ты делаешь, мастер? — спросила Соусейсеки, до этого просто наблюдавшая за приготовлениями.

- Отолью пару десятков пластинок.

- Для чего?

- Надену на руки и на ноги, прибавляя по одной каждую неделю.

- Но в чем смысл?

- Чтобы стать сильнее.

- Разве оковы придают сил?

- Я буду двигаться, а их вес заставит мускулы расти и крепчать, и прибавляя его, получится тренироваться все время.

- Мастер… Разве ты не понял еще, что в сердце сил вдесятеро больше, чем в руках или ногах? До тех пор, пока ты боишься, и сил быка не будет достаточно, чтобы победить.

- Но чтобы перестать бояться, я должен стать сильнее, не правда ли?

- Ты странно воспринимаешь силу. Нужны ли тебе мышцы во сне? Помнишь ли ты, как оживила тебя малая толика сил моей Розы?

- Соусейсеки, но что другое я могу сделать, чтобы стать лучше? Мне не по душе роль батарейки, я должен знать, что сумею тебе помочь — а за пределами своего сна я бесполезен.

- Я не хочу ломать твою жизнь. Ты ведь не останешься со мной навсегда, ты нужен другим…

- Если дело только в этом, то можешь не беспокоиться. У меня нет будущего в этом мире, а если ты не откажешься, мы можем идти дальше вместе…до конца.

- У меня никогда не было такого медиума.

- Все когда–нибудь случается впервые, Соу. Так ты научишь меня?

Соусейсеки посмотрела мне в глаза, и видно было, что нечто в ней изменилось. Кажется, я знал этот взгляд, в котором смешались решимость и фатализм.

- Будет нелегко. Но я дам ответы на многие вопросы, мастер. И подскажу, где искать остальные.

Страх может грызть изнутри, может лишать рассудка паникой или сковывать тело параличом. Страх живет в каждом, от величайшего храбреца до последнего труса. Но в то время как храбрый думает о победе, а хитрый о бегстве или ударе в спину, трус переживает поражение. Проигрывает, даже не вступая в бой, заранее. Мне следовало научиться думать иначе — это был первый урок Соусейсеки.

Мы стояли под сводами мрачного зала, где потолок терялся в сумерках, а тусклый свет факелов выхватывал детали сложных узоров свисавших со стен штандартов.

Я не знал назначения этого места, но это был не мой сон — реальность не поддавалась приказам. Н–поле? Возможно. Но почему я не заметил перехода?

Из темноты раздались тяжелые шаги. Я обернулся к Соусейсеки — но ее уже не было рядом.

- Соусейсеки!, — позвал я, но никто не ответил.Мне вдруг стало очень неуютно. Где же она? И шаги все ближе — неторопливые, словно шаги самой смерти.

- Соусейсеки! Ответь же!

Из темноты появился силуэт шагавшего — приземистый, массивный, проросший корнями сквозь висящее на нем тряпьё. При каждом шаге от него отваливались комья земли — словно пень срубленного дуба выкопался из земли, чтобы отомстить дровосекам. Отвратительно низко, почти на уровне груди из лохмотьев выглядывало лицо — изрытое морщинами, словно кора, с мерцающими глазами–гнилушками и сучком вместо носа. Леший. Им пугала меня бабушка, когда я не хотел есть.

«Не будешь есть кашу, придет за ней леший. Кашу съест, а потом и тебя с ней заодно».

Мороз пробрал меня от одного этого воспоминания, и с самыми грязными ругательствами в адрес каши, лешего, бабушки и авторов книг о детском питании я побежал прочь от этой сырой, трухлявой, ненасытной мерзости.

Долго бежать не пришлось — впереди появилась какая–то тень, в которой можно было узнать спину того самого лешего. Я бежал по кругу!

- Соусейсеки! Вытащи меня отсюда! Где я, черт подери?!

- Ты в моем Н–поле.

Голос шел со всех сторон сразу, и гулкое эхо разнеслось по галерее. Леший тоже услышал меня и уже успел подойти довольно близко.

- Откуда здесь эта дрянь, Соусейсеки? Выпусти меня!

- Он жил в тебе очень давно, я лишь выпустила его наружу.

- И что мне с ним делать? Он же меня сожрет!

- Так не дай ему это сделать.

- Чтоб тебе треснуть, мер..

Тяжелый удар выбил воздух у меня из легких, сбил с ног и швырнул на пол. Леший был быстрее, чем казался. Я едва успел подняться на четвереньки, как снова оказался на полу, а в груди словно разорвалась граната. «Он же забьет меня» — мелькнула мысль, и крик ужаса заметался над невидимым потолком.

Леший занес лапу для следующего удара, но я успел откатиться. Во рту был соленый привкус крови, кружилась голова. От очередного удара я спрятался за колонной и осколки камня оцарапали мне лицо. Думать, думать, думать. Как же, подумаешь тут, когда за тобой охотится пень–переросток!

Идея пришла довольно быстро. Метнувшись в сторону от загребущей лапы, я сдернул со стены неожиданно легко поддавшийся штандарт и накинул его на лешего, когда тот заглянул за колонну. У пенька не хватило ума разорвать или снять тряпку, и он вертелся на месте, бестолково размахивая корявыми ручищами.

- И что мне теперь с ним делать?! — крикнул я в темноту.

- Убить, что же еще?

- Чем, руками?

- Чем получится, леший–то твой.

- Ребра мне хоть подлатаешь потом?

- Выживи сначала.

Отличный совет, что ни говори. Леший немного успокоился и слепо шарил вокруг, пытаясь ориентироваться на звук. Что ж, можно и руками попробовать, терять уже нечего. Подкрадываясь к лешему, я даже успел удивиться, что боли–то почти нет.

Была — не была! И, хорошенько размахнувшись, я от души врезал лешему по спине.

Эффект был несколько неожиданным. Вместо ожидаемого удара по дереву рука глубоко провалилась в трухлявое нутро, и пока я выпутывался из корней, леший столкнул меня на пол и прижал к стене. Отвратительное лицо приблизилось ко мне.

- Кто не хотел есть кашу? — скверным старушечьим голосом спросил нечистый и широко открыл пасть с гнилыми пеньками зубов.

Отчаяние, ярость и отвращение смешались во мне в тугой клубок, и я вытолкнул их наружу, выплескивая их сквозь окровавленные ладони вместе с последним проклятием. Сквозь спасительную темноту забытья я слышал только ужасные крики лешего.

Сквозь густую темноту пророс свет, а с ним пришла боль. Ныли ребра, тикала в такт сердцу голова, саднили ладони. Но все же знакомое чувство легкости не давало спокойно отлежаться, а это значило, что Соусейсеки снова поделилась со мной энергией Розы–мистики. Значит, я все же свалил эту древесную нечисть, или по крайней мере отогнал.

- Соусейсеки.

- Я здесь, мастер. Не двига…

Попытка подняться оказалась слишком болезненной, и я решил пока с этим не спешить.

- Раз уж я прикован к постели, быть может, объяснишь мне, что это было?

- П..простите, мастер. Я не собиралась…

- Мы уже были на «ты», Соусейсеки. Просто расскажи, что произошло.

- Я…я хотела научить тебя не бояться. Выбрала самый простой из твоих страхов и..

- Ничего себе, самый простой! А ничего проще не было?

- Сам виноват! — вдруг рассердилась Соу, — Зачем лезть на пень с кулаками?

- Ну уж прости, бензопилу ты мне не выдала!

- Ты что, действительно такой дурачок? Ты же даже умудрился обернуть его тряпкой, на что я даже не рассчитывала!

- А на что же ты рассчитывала? Что я его через коленку брошу или заплюю до смерти?

- Там на каждой колонне по три факела торчало, а поджечь дерево даже ребенок догадается!

Я даже зубами заскрежетал от досады. Конечно же, Соу не стала бы меня так подставлять. Но мне, привыкшему к отсутствию интерактивности в играх, факел казался не оружием, а декорацией, не более.

- Соусейсеки. Прости, я, видать, действительно дурак.

- Это я должна просить прощенья, мастер! Я ведь тебя не предупредила, хотела как лучше…

- Ну, ну, все ведь обошлось. Только вот как?

- Не знаю. То есть догадываюсь, но не верится.

- Ну я его проклял под конец, когда помирал.

- Нет, не в этом дело. Видел бы ты, что с ним творилось — пророс изнутри раскаленной проволокой и лопнул потом, а кричал так, что даже мне жутко стало. Не понимаю, что случилось,

- Я, кажется, что–то припоминаю. Я в него руками попробовал боль с яростью выпустить из себя.

- Ну и дела…руку покажи!

На покрасневшей, как от ожога, ладони бугрились багровые линии шрамов, свиваясь в причудливую фигуру.

- Стигма?! Час от часу не легче! Ты, мастер, как коробка с сюрпризами, не знаешь, чего и ждать.

- Стигмы…это же раны у святых–католиков?

- Да не только. То есть, название оттуда пошло, конечно. Но суть в вере.

- То есть, это как ожоги холодной монетой под гипнозом?

- Похоже, только стигмы ты сам на себе делаешь. Но это случается, только если дух полностью берет под контроль тело. Так сколько ни пробуй, а ни ран, ни ожогов одной силой воли не вызовешь, тело противится.

- Но если у меня получилось с лешим, может, и что–то другое так же выйдет?

- Веры не хватит. Особенно здесь, наяву.

- А в чем разница?

- Каждая реальность держится на вере ее обитателей. Смотри. В своем сне ты один — и оттого всемогущ. Во что бы ты не поверил там — сбудется. В моем Н–поле нас было двое, и хотя у меня там возможностей было больше — все–таки я в себя верю, — ты тоже влиял на него, хоть и неосознанно, и поэтому был бессилен.

- А леший? Я же не верил в него!

- Пока не увидел. Потом поверил глубоко и искренне, придал ему силы и форму, и даже эту глупую шутку про кашу.

- Но и убить смог поэтому?

- Да, ты поверил, что сможешь, а я не думала, что такое существует, а значит — не отрицала.

- То есть наяву, здесь, я не могу сбросить небо на землю только потому, что остальные миллиарды не допускают такой возможности?

- Ловишь суть на лету.Значит, наполнить напавшего наяву проволокой не выйдет?

- А вот этого я не говорила. Думай.

- Он должен поверить?

- Именно. Так работали маги — создавая вокруг себя ореол тайны, а затем пользуясь чужой верой в их силы.

- А верить должны все?

- Как минимум очевидцы, но чем больше верящих, тем сильнее ты сам. Ну и без твоей собственной веры ничего не получится.

- Соусейсеки, ты просто гений!

- Что ты, мастер, я просто рассказываю известное мне, не более.

- Кто предупрежден, тот вооружен. Но…

- Что?

- Ребра мне залечишь?

- Поверь, залечу.

Все же поверить до конца мне не удалось, поэтому целую неделю я провел, валяясь в постели с ноутбуком. Мы досмотрели «Розен Мейден», хотя потом мне пришлось долго успокаивать Соусейсеки, которая никак не могла поверить в то, что их всех обманули. «Как же так, как же так!» — всхлипывала она, уткнувшись мне в плечо. А мне не оставалось ничего, кроме как говорить ей избитое и малоэффективное «Все будет хорошо», хотя сам не был в этом уверен.

Пришлось пообещать ей, что мы попробуем отыскать и Энджу — хотя мне скорее хотелось бы поговорить с ним, а не вершить правосудие. Все–таки ученик Розена мог бы немало интересного рассказать…но это уже наглость — рассчитывать найти обеих кукольных мастеров там, куда я и попасть–то не знал как.

Руки уже зажили, и даже шрамы остались только бледной сеточкой. Соусейсеки предложила убрать и ее, но у меня были другие планы. Время тянулось медленно, и я даже выполнил пару заказов на фрилансе — чтобы не оставаться на мели. Но главным было вовсе не это.

Соусейсеки объясняла мне, как взаимодействуют дух и тело, и в ходе этих бесед я решил проверить сразу несколько собственных гипотез. Первая была основана на утверждении о том, что слабый дух ослабляет и тело. Если Соу каким–то образом могла блокировать его воздействие, используя Розу Мистику, то быть может, и мне удалось бы делать это самому? Ну а второй идеей было изменение своей внешности — чтобы кто–то мог хотя бы немного верить в мою способность к чудотворению. Одно другому не мешало, и даже могло помочь.

К тому, что мне удастся самому запечатать свой дух, Соу отнеслась с недоверием — ей казалось проще и надежней закалить его, чтобы не зависеть от времени или обстоятельств. А вот убедить окружающих в моих сверхъестественных способностях показалось ей здравой мыслью, хотя тут тоже нужно было соблюдать меру, чтобы не оказаться клоуном, а не магом. Впрочем, кое–то для моих тренировок предложила и она — поучиться у нее искусству фехтования. Я сперва засомневался, вспомнив ее бои в аниме, но Соу поспешила заверить меня в том, что там все очень упрощено и вообще не похоже на настоящий поединок.

Не скажу, что все это особо приближало нас к конечной цели, но и я, и Соусейсеки были едины в том мнении, что соваться в пекло лучше во всеоружии. О том, что ее воскрешение и попытки найти Отца будут оставлены без внимания, речи не шло.

На этот раз Н–поле выглядело иначе. Мы с Соусейсеки стояли в центре круглой площадки на вершине безымянной горы. Снизу клубился сплошной ковер пушистых облаков, сквозь который иногда прорывались крупные птицы, чтобы с отчаянным криком снова нырнуть вниз. В реальном мире здесь было бы невыносимо холодно, но у Н–поля были свои законы.

- Я научу тебя защищаться, мастер. Твоя слабость — не более чем заблуждение, и с ним будет покончено.

- А нападать?

- Тебе хватит тех, кто нападет первым. Остальные — моя забота.

- То есть, во всех важных поединках я останусь зрителем?

- Увидим.

- И каким оружием я овладею?

- Собой.

- То есть клинка мне по статусу не положено?

- Главное оружие воина — он сам. Если будешь уверен в себе — справишься со всем.

Соусейсеки пошла по кругу, заставляя меня поворачиваться следом за ней.

- Помнится, ты планировал использовать что–то для того, чтобы заставить тело быть сильнее духа?

- Я изучу себя во сне. Когда пойму, как работает связь, найдется и способ ее прерывать.

- Для того, чтобы сохранить нечто, нужно это приобрести. Где ты возьмешь боевой дух, если сам трусливей кролика?

- Ты невысокого обо мне мнения.

- Я говорю то, что вижу, мастер.

И не дав мне опомниться, Соу неуловимым движением метнулась ко мне, нанося несколько ударов и мгновенно разрывая дистанцию. Я бестолково задергался, прикрывая разбитый нос. На языке появился металлический привкус крови.

- Кто–то тут еще хотел нападать. Ты беспомощен, мастер. Даже малышка Хина справится с тобой без труда.

- Посмот…

Удар под колено заставил меня потерять равновесие и пропустить увесистый пинок по печени. Пора бы собраться… Это все–таки тренировка, а не избиение.

- Что там с боевым духом?

- Собирается. Рискни…

На этот раз мне удалось увернуться от первого удара, но второй все–таки достиг цели, отдаваясь болью в зубах. Болью…

Соусейсеки кружилась, выжидая чего–то, заставляя меня дергаться в ответ на ложные выпады. Нужен был другой способ — на силу и реакцию я не рассчитывал.

И я попробовал другую тактику.

Глаза закрыты. Боль на периферию. Очистить мысли. Оставить только ритм — сердце стало барабаном для напевов войны. А затем пришли слова. Речитатив слов на латыни откуда–то из глубин памяти — боевой гимн, забытый и воскресший в минуту необходимости.

Несколько пропущенных ударов не сбили мелодию, а напротив, стали сигналом для ее роста. Слабо вибрировали кости, трепетали напрягающиеся мускулы, похрустывали суставы. Гимн рос где–то в середине груди, и даже отдельные слова приобрели значение. «Стучите, молоты сердец; лейтесь, реки крови; Бегите в сражение, быстрые ноги; Нет для воина обратной дороги; В ярость твою уверуют боги»

Я открыл глаза, налившиеся кровью, и позволил ушам снова слышать. Воздух возле головы шелохнулся, и мелодия слегка дернула шею, чтобы удар прошел мимо. Тело изогнулось в неестественном прыжке и я ушел от выпадов Соусейсеки — чтобы напасть. Она не ожидала, что я смогу так проигнорировать инерцию собственного тела, и мне удалось сбить с нее шляпу. Все же она была слишком быстра.

- Что ты сделал?

- Амок.

Мои следующие удары тоже достали лишь воздух, но Соу пришлось отступить.

- Все равно не справишься!

- Врешь.

Ее атака была молниеносной, но мелодия знала о ней. Даже уклоняться особо не пришлось. А затем я потерял контроль. В последующем обмене ударами уже не было моей воли — только кульминация кровавых гимнов. Соу поняла, что нечто вышло из–под контроля, но попыталась остановить это силой. Напрасно.

Мне удалось перехватить контроль, когда правая рука была готова сломать ей шею. За эти короткие мгновения я бросил всю боль, которую, наконец–то, ощутил, в собственное солнечное сплетение и разорвал паутину ритма. В глазах потемнело, и я кулем повалился на прохладный камень арены. Успел.

После такого сокрушительного провала мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с Соусейсеки — нестандартные решения хороши лишь для нестандартных ситуаций. А что оставалось делать? Теперь, обливаясь потом, я пытался подтянуться в шестой раз, одновременно думая над тем, как же все–таки пропустить эту часть тренировок. Все–таки наличие в пределах досягаемости волшебства, по моему мнению, не должно было вести к физкультуре и спорту.

Но стоит признать, что Соу немало помогала мне, вливая перед сном энергию для быстрого восстановления. Конечно же, я бы предпочел тренироваться под этим «допингом», но по мнению моей наставницы, толку от этого было бы столько же, сколько от переноски воды в решете. И все же жаловаться мне не приходилось, да и готовила Соусейсеки получше меня.

Дни сменялись днями, не принося особых изменений. Впрочем, постороннему наблюдателю бросились бы в глаза многие изменения — особенно если бы ему пришлось, к примеру, подраться со мной раньше и сейчас.

Соусейсеки, казалось, никуда не торопится. Мы все реже обсуждали возможности выбраться в ее мир, но я знал — она вспомнит все тогда, когда сочтет меня готовым.

Когда ночи стали лишь немного прохладней дней, мы стали выбираться на прогулки за город. По улицам она путешествовала в специально купленном для этого большом туристическом рюкзаке, а вдали от лишних глаз выбиралась ко мне на руки или шла рядом. С нею я перестал бояться темноты. Бывало, мы до утра засиживались под звездным небом, тихо беседуя среди шепчущих трав, остро пахнувших простором. Однажды ветер сорвал с нее шляпу и она гонялась за ней с беззаботным смехом, а в другой раз мы попали в грозу и прятались от нее на заброшенном складе. Казалось, так будет всегда — я был счастлив, и Соу такое положение дел вроде бы устраивало.

Впрочем, я не предлагал ей бросить все и остаться со мной — это было бы нечестно. И во сне, не рассказывая ей ни о чем, я ставил опыты в поисках способа стать сильнее, оставаясь собой. Анатомические атласы и учебники по медицине дали мне основу для понимания, остальное предстояло узнать самому.

Прошло лето, и когда желтые листья стали залетать в сад, а в воздухе повисли нотки особой горелой сырости, которая так много значит для этой поры, у меня уже были поводы собой гордиться. Но полевые испытания я отложил до зимы — следовало подготовиться, и уже в реальности.

Не прекращали мы и поисков способа поговорить с авторами манги. Следовало выяснить, было ли ее появление невероятной случайностью, или же они нашли лазейку между миров. Само собой, с простыми фанами они говорить бы не стали, а видео с живой Соусейсеки могло попасть не по адресу и испортить все планы. В конце концов, после долгой подготовки, мне удалось выдать себя за богатого американского бизнесмена, которому внезапно захотелось вложить пару миллионов в любимую мангу сына. Взамен «спонсор» просил лишь устроить сыну беседу с авторами, хотя бы через интернет.

Видимо, сумма оказалась слишком заманчивой, чтобы долго думать, и собеседник согласился устроить это в ближайшее время. Я опасался, что из вежливости нам могут предложить прилететь в Японию, чтобы поболтать, но как–то обошлось. Впрочем, и результатов особых все это не дало — автор быстренько признал, что все выдумано и основано на общеизвестных вещах, вроде психологии, а более детальные вопросы обходил стороной.

- Такое впечатление, что он не хочет об этом говорить, — сказала Соусейсеки, слушая мой перевод корявых английских реплик.

- Думаю, у него немало причин для этого.

- Например?

- Тупые фанаты, задающие одни и те же вопросы хотя бы. И на самом деле, зря мы старались. Он не признается в чем–либо незнакомому мальцу, чей отец собирается вложить деньги в его труд. Можно ведь прослыть сумасшедшим и потерять инвестиции.

- А если спросить прямо?

- Можно, конечно. Мы ничего не теряем, верно?

И я задал, наверное, самый глупый вопрос из возможных. «Sir, I've got a live Souseiseki sitting near me; she says you have to know the way to return her back. Can we both be honest right now?»

Ответа не было, наверное, минут пять. Я криво улыбнулся и протянул руку, чтобы захлопнуть крышку ноута, когда пришел ответ. «It's not a place for such. We must meet. Send a letter, when u'll be in Tokyo, password'll be «Lapis». I'll wait, good luck.»

И сигнал об отключении.

Мы еще немного посидели в тишине, после того, как я озвучил ответ для Соу.

Начало пути прояснилось, и первый шаг был сделан. Оставалось попасть в Японию.

В тот вечер я тренировался особо усердно. Время перестало казаться бесконечным, и нужно было спешить. Соусейсеки тоже была взволнована, и даже почти пропустила мой выпад в очередном поединке.

- Ты многому научился за это время, мастер. Теперь у тебя есть шанс продержаться против моих сестер хотя бы недолго.

- Все еще меня недооцениваешь, Соусейсеки? Мне ведь не придется сдерживаться ради них.

- Лучше недооценить, чем похоронить. Ты нужен мне живым и в здравом разуме, мастер. Никому больше я свою спину не доверю.

- Я не подведу, Соу. Живой или мертвый, я найду для тебя Розена.

-Лучше оставайся живым…

Завтра придут посылки, заказанные мною неделей раньше. Завтра я достану из сна книгу, написанную собой о себе. Завтра я проверю, насколько люди верят в чудеса.

Стол, придвинутый к кровати. Три толстых свечи. Старый ежедневник в толстом переплете, купленный на блошином рынке у древней, как мир, старушки. Багрово–мрачные чернила, собственноручно сваренные по рецепту из сна. Найденное давным–давно железное перо, очищенное от ржавчины и насаженное на бывшую кисточку. Песок из разбитых часов.

Мы проверим, можно ли написать книгу о себе изнутри.

План был прост, хоть и невероятен на первый взгляд. Мне следовало принять двойную дозу снотворного и крепко–накрепко погрузиться в собственный сон. Там меня ждали черновики той самой книги о себе, которую мне пришлось составлять после провала с боевым ритмом. Всего–навсего пятьдесят страниц о анатомии духа и сна, которые невозможно было вспомнить при пробуждении. Владея этим знанием, я хотел попробовать дублировать систему влияния духа на тело, замкнув ее на разум. Если эксперимент будет удачен, я смогу управлять резервами тела не верой, а мыслью.

Были и сложности — для реализации этого плана нужно будет покрыть практически все тело сложной татуировкой символов–проводников, причем краской для этого будет смесь некоторых кислот и солей тяжелых металлов. По моим дилетантским расчетам, полный узор убьет меня как минимум восемь раз, прежде чем проявится необходимый эффект. Значит, работать придется понемногу.

Соусейсеки должна была разбудить тело, не потревожив дух, чтобы оно дублировало действия во сне. «Управляемый лунатизм», как я объяснял. Впрочем, часть со знаками и ядами я благоразумно не озвучивал — не хотелось волновать Соу.

Две таблетки амитриптилина вырубили меня наповал — я даже не заметил, как уснул.

Даже во сне чувствовался их эффект — все казалось вязким и тягучим, словно тонуло в патоке. Я создал копию стола, за которым сидело мое тело, разместил на нем письменные принадлежности, а затем извлек из памяти первый черновик. Оставалось ждать.

Соусейсеки сработала виртуозно — я лишь краем уловил дыхание Розы Мистики, а воздух перестал быть таким плотным. Я раскрыл книгу.

«Соусейсеки, я начинаю. Исправь положение рук, если что не так. Тест, тест, тест. Жду сигнала».

Спустя минуту я почувствовал еще один импульс силы. Можно начинать.

Каждый из нас таит в себе все, что успел воспринять, и еще немножко. Я был в положении загипнотизированного, которого попросили написать средневековую инкунабулу. Перо вместо привычной ручки; сложные иллюстрации, недоступные не умеющим рисовать; идеальные контуры знаков, ошибка в которых была бы по меньшей мере опасна. Я мог сделать такое только во сне.

Работа была сродни медитации — переписывать и срисовывать готовое, никуда не спеша. Время от времени я чувствовал импульсы Розы Мистики, которыми, как я полагал, Соусейсеки удерживала мое тело в сомнамбулическом состоянии.

Кто знает, сколько времени прошло, но настал миг, когда я окончил завиток последней буквы и, посыпав страницу песком, сдул его и закрыл книгу.

На обложке было написано: «Librum Clamoris»

Я ожидал, что пробуждение будет не из приятных, но действительность, как обычно, оказалась хуже ожиданий. Вместо утренней свежести тело поприветствовало меня судорогами в смертельно уставших руках, парой прострелов в спине, чувством лютого голода и онемевшими ногами. Сдерживая проклятия, я свернулся клубком на постели, растирая затекшие мышцы.

Соусейсеки тоже выглядела уставшей. Она даже не поздравила меня с удачным завершением дела, а только подвинула ближе тарелку с парой бутербродов и включила чайник.

Через полчаса я был более–менее готов жить дальше. Но мне не давало покоя молчание Соу, которое просто действовало на нервы. Странно, обычно амитриптилин, напротив, стирал любые чувства, оставляя внутри пустоту, да и знобить после него не должно…

- Соу, что случилось? Сколько я спал?

- Четверо суток, мастер. Мне было непросто удержать вас.

- Но лекарство должно было действовать не более шестнадцати часов?!

- Дальше пришлось поработать мне. Это…утомляет.

- Соу. Я должен поблагодарить…

- Не стоит. Ты ведь так хотел эту книгу, мастер.

- Разве тебе не нужен сильный медиум? Я думал, ты одобришь мое стремление помочь тебе.

Соусейсеки отвернулась, не глядя мне в глаза.

- Нет. Мне не нужна ничья помощь. Я сама найду Отца, для этого не нужны люди!

- Но Соу…

- Оставь меня в покое!

Сказать, что я был удивлен — неверно. Я был шокирован, опустошен и раздавлен. Все было напрасно? Она уйдет и я снова останусь один? Снова один из тысяч неудачников, похороненных за слепыми бельмами окон в бетонных муравейниках?

Черный комок отчаяния сдавил горло…

А потом я все понял. Удивительно, как эмоции отбивают способность к анализу — ведь почти поверил Соу.

Она прочла книгу.

Прочла и то, что нужно сделать, чтобы применить ее на практике. Прочла о ядовитой краске и опасности ошибки. О том, что я отдам, чтобы вместить в себя новые инстинкты для управления собой. Прочла и решила защитить меня от этого — пусть даже таким способом. Без медиума и кольца в чужом мире она обречена — и ведь почти подтолкнула меня к тому, чтобы отпустить ее. Нет. Не выйдет. Не со мной.

Я хрипло засмеялся, и это больше было похоже на карканье старого ворона. Соусейсеки обернулась, не понимая, что происходит. А меня колотил приступ смеха на грани истерики — от нервного напряжения, от жара, который и вызвал озноб, от радости разгаданной хитрости, от…

- Мастер?

- Видишь это кольцо, Соу?, — спросил я, протягивая ей руку, — ты дала мне его в день, когда я умирал здесь, на полу. Оно связало нас прочнее якорной цепи..

- Я понимаю, — ответила она и потянулась к нему губами.

- Дура!, — я отдернул руку, словно от струи расплавленной стали, — Ничего ты не понимаешь!

Соусейсеки покраснела, словно у нее тоже была температура, сверкнула глазами в ярости, но лишь только собралась как–то мне возразить, я подхватил ее на руки и прикрыл пальцем губы.

- Выслушай, а потом уходи, если хочешь. Держать не стану. Согласна?

- Угу, — кивнула она, растеряно глядя на меня.

- Ты прочла книгу и решила, что я слишком много теряю ради тебя. Поэтому и разыграла эту драму — чтобы я рассердился и дал тебе уйти, а потом не стал бы использовать Либер Кламорис.

- Мастер, я не могу позволить тебе так поступить!, — всхлипнула Соу, — Я никогда себя потом не прощу!

- Ты не дослушала. Нанести ядовитый узор и выжить — возможно, иначе я не стал бы и пробовать.

- Но воспоминания…

- Ты судишь по себе, Соу. Я очень ценю то, что ты заботишься обо мне, но только не пытайся манипулировать мной. Тебе кажется, что я слишком много потеряю, но это ошибка.

- В книге ясно сказано — первая колыбельная; прикосновение матери и забота отца; первый урок и первая любовь. Это что, немного?

- Соусейсеки, что ты скажешь, если я признаюсь, что сам составил этот список? Самое бесполезное из хранящегося в моей голове — в нем.

- Не верю. Невозможно!

- Я теряю песню, которой не помню; прикосновения, которых не ценю; заботу, за отсутствие которой я ценю отца; урок, на котором ничему не научили и любовь, которая не была взаимна.

- Но мастер…

- А взамен получаю возможность сбежать из мира, в котором у меня нет будущего, силу, чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог, и право путешествовать с тобой и выполнить свое обещание. Нечестный обмен, верно? Но выгодный!

- Я..я ошибалась. Мастер, ты хитер, как лиса…

- Ага, а еще мудр, как змея, и предан, как пёс. Не преувеличивай.

- Но, желая сделать как лучше, я почти совершила непростительную ошибку…

- Я ведь о.обещал прикрыть тебя, в.верно? Считай, что уж.же нач.чал.

- Мне так стыдно, но…что с тобой, мастер?

Мир поплыл в сторону и погас. Болезнь взяла свое.

На этот раз я проснулся правильно. Утреннее солнце щекотало глаза, тепло притаилось под одеялом, расслабляя мускулы. Хворь отступила — и я, кажется, знал, почему. На лбу было что–то теплое и мокрое — примочка? А рядом уснула моя сиделка — без чемодана, у меня на плече, настолько тихо, что я даже не заметил. Но ведь куклы не спят без чемодана? Видимо, Соусейсеки тоже изменилась больше, чем казалось ей самой.

Медленно, стараясь не разбудить ее, я снял примочку и вытер капли с лица. Вспомнилось, как в детстве по утрам я не любил вставать, потому что рядом спала кошка и не хотелось ее будить. Мысли лениво таяли в белом просторе потолка, и я наслаждался покоем, запрещая себе думать о будущем.

Соусейсеки проснулась, и я прикрыл глаза, чтобы не смущать ее — вряд ли она собиралась отдыхать таким несвойственным куклам образом. Из–под ресниц видно было, как она лениво потянулась, а потом вскочила, словно ужаленная, осознав, где спала. Пора было «проснуться» и мне.

- Доброе утро, Соу!

- Д..доброе, мастер.

- Ты и болезнь мою прогнала, не знаю даже, как тебя благодарить. Сам бы я не справился.

- Ты все–таки мой медиум, как же мне о тебе не заботиться?

- И все равно спасибо. Ты лучшая!

- Мастер, я всегда готова помочь тебе..

В этом я и так не сомневался. Ей всегда попадались плохие медиумы; и она все равно помогала им — даже в ущерб собственным интересам. Такой уж она была, четвертая дочь Розена, и мне хотелось бы стать исключением из этого правила.

- Я пойду приготовлю поесть, Соу..

- Нет, ты еще не выздоровел, лежи, отдыхай, я все сделаю сама.

- Предлагаю компромисс — я тебе помогу в меру своих слабых сил.

- Все равно ведь не будешь лежать, упрямец. Но к воде я тебя не пущу, и не проси.

- Договорились!

После завтрака, который, как обычно, удался у Соу на славу, мы вернулись к сиротливо лежавшему на столе Либер Кламорис. Я постучал им по столу, выбивая остатки песка и раскрыл на случайной странице. Почерк был почти не похож на мой — такой же мелкий, но аккуратный и ровный, с жирными округлостями и острыми хвостами букв. Рисунки и сопровождавший их текст смотрелись удивительно уместно, да и содержание было вполне понятным. Впрочем, было бы странно, если бы я не понимал сам себя.

- Я все же боюсь этой проклятой книги, мастер, — вполголоса сказала Соу, разглядывая извилины знаков и схему их расположения на теле.

- Зато я буду действительно тебе полезен в том мире.

- Быть может, попробуем без нее? Я не подведу…

- Цель слишком сложна, чтобы рассчитывать только на себя. Тебе не нужна обуза, которую нужно защищать, которая теряет годы, питая тебя силой, которая способна остановить тебя на полпути.

- Но ты ведь не такой!

- Пока что такой. Всего лишь человек.

- Книга не сделает тебя кем–то другим.

- Конечно, нет. Она просто поможет. Сравни воина, идущего в бой с лучшим оружием, в крепкой броне и оборванца с дубиной. Оба люди, но пользы от воина больше. Намного больше.

- Что ж, мастер, если я не могу тебя разубедить, остается только помочь тебе не погубить себя.

- Я рад, что ты понимаешь. Без тебя я бы не справился.

- Без меня ты бы и не рисковал.

- Знаешь, одна из твоих сестер говорила «Жить — значит сражаться». Я был мертв.

За окном густыми хлопьями падал снег. Стоило бы заранее очистить дорожку наружу, но не хотелось. Теплый уют не выпускал наружу, заставляя считать происходящее за окном чем–то вроде движущейся картины — красивой, но недостижимой. Теплый оранжевый свет уличных фонарей превращал снегопад в сказочную метель, защищающую нас от мира снаружи.

Мы с Соусейсеки сидели на подоконнике, наблюдая за тем, как белый плащ матушки–Зимы укрывает землю от холода. Время капало сквозь пальцы, отсчитывая минуты уходящего года. Снаружи проходили редкие люди, спешившие к праздничным столам, к друзьям и родным. Окна многоэтажек напротив светились и мерцали, словно елочные гирлянды.

- Соусейсеки, ты не жалеешь о том, что мы не празднуем этот день так, как остальные?

- Я не любила Новый Год, мастер. Мои прошлые медиумы всегда уходили куда–то, а я оставалась сама. Да, иногда они дарили мне подарки, как и другим, но…

- Прости, я не подумал…я очень давно не дарил ничего и не получал.

- Нет, не извиняйся. Ты сделал гораздо больше, чем любой другой.

- Но это же не подарок?

- Ты остался со мной. Не ушел к кому–то еще, не выбрался смотреть на фейерверк или веселиться с остальными. Никакой подарок не стоит этого.

- Соусейсеки, мне действительно не нужны остальные. Ты же заметила — никто не позвонил, никто не написал…

Звонок телефона разорвал тишину, как удар грома. Я поднял трубку раньше, чем подумал, зачем я это делаю. Слышна была какая–то музыка, веселые голоса, крики и женский смех.

- Алло?

- Привет, одногруппничек! Мы тут решили преждевременную встречу устроить, заодно и Новый Год отпразднуем!

- А..а кто там из наших?

- Да все, вот даже тебе решили позвонить! Давай руки в ноги и к нам — оттянемся!

- Нуу..ладно..

И тут краем глаза я заметил взгляд Соу, которая слышала весь разговор. Всякие сомнения вылетели прочь, как птицы из горящего гнезда. Люди опоздали со своими праздниками — лет эдак на двадцать.

- Я не приду.

- Что–что? Повтори, плохо слышно!

- Я НЕ ПРИДУ!

- Не гони, ты чего, мы ж тут все собрались? С кем тебе еще встречать?

- С кем–то получше вас.

- Что, какое–то чучело на тебя все же клюнуло?

Телефон улетел в стену. Хотели на вечеринку клоуна бесплатного пригласить, ублюдки? Обойдетесь! А когда–то я этого хотел…когда–то.

- Мастер?

- Что, Соу?

- Почему ты не пошел к ним? Они ведь хотели тебя видеть?

- Знаешь…мне кажется, что не обязательно делать то, чего от тебя хотят другие. Особенно если они считают, что ты обязан их слушать.

- Они обидятся.

- Плевал я на них и их обиды. Этот Новый Год мы встречаем вместе. Знаешь, у нас есть поверье.

- Какое?

- Как Новый Год встретишь, так его и проведешь. А мне хотелось бы провести его с тобой.

- Мастер..

Залп фейерверков застал нас на том же подоконнике. Соу сидела у меня на руках и с восторгом смотрела на феерию огней в небе. Я тоже смотрел на них…точнее, на их отражения в ее глазах. Мы сделаем все, чтобы примета сбылась.

Булькали на огне дурно пахнущие растворы, наливаясь черным туманом, как океанические воды рядом с испуганным кальмаром. Я готовил краску для знаков, описанных в Либер Кламорис, чтобы в полночь под лунным светом нанести первый слой чертежа на тело.

Мы с Соусейсеки решили начать с серебряных печатей — наименее ядовитых, с довольно простой в изготовлении краской и призванных, согласно трактату, «собирать струящуюся наружу и внутрь силу, направляя ее в трансформации реальности согласно склонности носителя». Как по мне, это описание как раз подходило под то, что можно назвать чудесами. Соусейсеки была не столь оптимистична, справедливо заметив, что печати собирают ту силу, которая исходит наружу, а если исходить нечему, то и смысла в сборе нет.

Я следовал рецепту в точности, но вместо серебристости жидкость все более темнела с каждой последующей операцией. Спустя некоторое время в тигле осталась горка совершенно черного кристаллизовавшегося порошка, которая никак не походила на серебристый краситель из трактата. Неужто я где–то ошибся? Соу тоже не знала, как быть — Либер Кламорис был краток и описаний красителей там не было.

Я бы, пожалуй, и не рискнул проверять качество реагента на себе, но тут в дело вмешался случай — лунный свет упал на черную пыль и мгновенно посеребрил ее, превращая в нечто вроде металлической паутины, невесомая горка которой выросла посреди тигля.

Можно было начинать. Узор концентрировался на запястьях, лодыжках и образовывал довольно сложный круг посреди живота. Кое–где еще были разбросаны мелкие символы в кругах, о которых книга отзывалась, как о «солнечных».

Луна уже светила вовсю, а стрелки часов приближались к указанному времени. Соу ссыпала лунную паутину в чашечку с кислотой, и густые перламутровые разводы потянулись по слегка дымящей поверхности. Я открыл ящичек с заранее заготовленными шприцами и начал набирать новокаин. Анестезия была важной частью плана — я подозревал, что терпеть проникновение состава в тело будет слишком тяжело для такого неженки, да и смысла в этом особого не было. Что же до эффекта, то в каллиграфии я более полагался на Соу, которой и поручил нанести узоры.

Время подготовки истекало. Онемение уже разлилось по намеченным местам, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Все–таки не каждый день случается добровольно обмазаться жгучим ядом, чтобы затем использовать его для колдовства.

С первым ударом часов Соу тут же начала рисовать. Я ни на мгновение не пожалел о том, что доверил ей это дело. Щеточка из стекловолокна мелькала, как мотылек, переходя от жирной густоты к паутинной тонкости линий, не проливая ни капли попусту. Она успела вычертить большую часть рисунка на запястье, когда кожа начала отслаиваться и осыпаться под засыхающей краской, проникавшей в плоть. Я ободряюще улыбнулся ей, хотя и сам несколько испугался, но Соу уже продолжала. Новокаин отлично справлялся с болью, и только когда настал черед «солнечных кругов», пришлось несладко. Их суть оказалась в том, что знак посередине разгонял краску тончайшими волосками во все стороны, и жгло все это немилосердно. Хотя судя по всему, я и так дешево отделался.

Наконец, чертеж был готов. Несмотря на агрессивный состав, краска не вызвала ожогов и язв, которых я опасался — она заменила верхний слой кожи и теперь гладко блестела под тусклым светом луны. Постепенно действие новокаина проходило, и я, кажется, почувствовал первые проблески чего–то необычного.

- Мастер, ты в порядке? — в очередной раз спросила Соу, помогая мне просунуть все еще бесчувственную руку в футболку.

- Кажется, я начинаю ощущать узор, его действие ,но все еще очень смутно.

- Подождем утра, мастер. Тебе нужно поспать, залечить раны.

- А он красив. Гораздо лучше, чем я ожидал. Спасибо, Соу, ты великолепно рисуешь.

- Нет, мастер, я совсем ничего не смыслю в этом деле.

- Но твой рисунок безупречен!

- Просто у меня не было права на ошибку. Когда речь идет о жизни…моего медиума, как я могу подвести?

- Соу, я… я тоже не подведу тебя. ..когда настанет мое время.

В эту ночь я спал беспокойно. Меня мучил странный сон, от которого я не мог избавиться. Казалось, что тело мое раздулось до размеров комнаты и заполнило ее всю, словно желе. Я чувствовал каждую деталь обстановки, словно прикасаясь к ней, но ни острые углы мебели, ни лезвия бритв на столе не причиняли дискомфорта. Только темные глубины розеток слегка щекотали мою вездесущую кожу. Я пролился в щель под дверью, покрыл собой холод оконных стекол, погрузился в остатки краски и чая… А затем внутри меня распахнулся чемодан Соусейсеки. Она пыталась прорваться сквозь мое тело к тому месту, откуда я пророс и где сейчас было средоточие моего «я». Сперва новое тело сопротивлялось, сжимаясь и отталкивая ее, а потом я расслабился — ведь она не могла навредить мне. Она рывком преодолела оставшееся пространство…и я проснулся от пощечины.

Точнее, тогда я не сразу понял, что проснулся. Соусейсеки трясла меня, ухватив за ворот, а я мог только озираться, не понимая, что происходит. Ощущения всеобъемлющего тела не исчезло, но теперь я видел тянущиеся отовсюду из моего тела тончайшие серебряные паутинки, по которым пробегали волны искорок.

- Просыпайся, мастер, просыпайся скорее!

- Все, все, Соу, не тряси меня так, я уже тут..

- С тобой все в порядке? Я проснулась от иллюминации, когда Это стало искать щели в моем чемодане. Что происходит?

- Не знаю. Знаки проснулись, я чувствую себя заполнившим комнату, но не могу разобраться с управлением. Дай мне привыкнуть немного.

- Ты можешь этим управлять?

- Нет, слишком много ощущений сразу. Надо попробовать иначе.

- Удачи и осторожнее с этим. Я не знаю, могу ли помочь тебе хоть как–то.

- Можешь. Если я начну делать что–то опасное, попробуй вырубить меня.

- Я постараюсь, но лучше без этого.

Я постарался сконцентрироваться на нитях, которые, как я уже понял, выходили из тех самых «солнечных кругов». Закрыв глаза, представил, как из миллионов паутинок сплетаются серебряные веревки–потоки–щупальца, а затем собрал их за спиной. Сперва это казалось очень сложным, но затем я понял, что нити повинуются, если я представляю их расположение в уме. Ощущение наполненности комнаты собой исчезло, сменившись чем–то новым. Это было похоже на ветер, треплющий одежду, с той разницей, что одежда была продолжением меня.

- Мастер, все в порядке?

- Да, я начинаю осваиваться. Сейчас попробую еще что–нибудь.

- У тебя словно луна за спиной, даже слепит немного

Я поводил пучками нитей по сторонам, потянулся к столу, охватил чашку и попытался сдвинуть. Не вышло. А вот ложку удалось даже приподнять, но удерживавшие ее щупальца вдруг ослабели и втянулись обратно. Знакам не хватало силы на что–то серьезное — но и в таком виде они уже были весомым аргументом. Не в драке, так в запугивании, верно?

После завтрака Соу настояла на том, чтобы осмотреть татуировки, хотя мне это казалось излишним — ведь они работали. Состав впитался в тело, стал тусклее, а лучи «солнечных кругов» совсем пропали — то ли ушли вглубь, то ли стерлись во время моих знакомств с возможностями серебряной сети.

Из опасений отравления мы решили подождать неделю — полторы, прежде чем наносить следующий слой узора. Впрочем, самочувствие мое было скорее лучше обычного, нежели наоборот, и раны от краски не только не воспалились, а даже не причиняли неудобств. Видимо, Либер Кламорис был не самоубийственным предприятием, как нам могло показаться вначале.

Несмотря на успех предприятия, превзошедший даже смелые мои ожидания, я не бросил обычных тренировок — быть может, оттого, что они стали привычкой, или потому что недостаточно хорошо разбирался в силах, которые неожиданно получил, или даже из уважения к Соусейсеки, потратившей немало сил и терпения на то, чтобы сделать меня сильнее — так, как казалось уместно и правильно ей.

Она не стала ни хвалить меня, ни спрашивать — просто улыбнулась и пошла на кухню, которая за это время превратилась для нее из вынужденной необходимости в своеобразное хобби. Однажды она даже сказала, что если не научится печь печенье так же хорошо, как ее сестрица, то будет чувствовать себя неловко передо мной. Наивная. Даже если бы она пекла его из глины и мусора, я бы ни на мгновение не задумался перед выбором.

Думал я и о том, откуда берется энергия для знаков, и сколько ее нужно собирать для настоящего поединка. Неплохо чувствовать каждое движение соперника, но я знал, что узор способен на большее.

- Мастер, мы продолжим твои уроки в Н–поле?, — спросила незаметно подошедшая Соу.

- Обязательно, сенсей. И, если ты не против, я буду пробовать использовать серебро — у меня есть несколько мыслей по его применению.

- Разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь в изучении себя, но…

- Не перестараться?, — спросил я, вспоминая боевой гимн.

- Не рассчитывать только на магию, — поморщилась Соусейсеки, — сверхъестественное слишком изменчиво, чтобы полностью на него полагаться.

- Я запомню этот урок.

- Не подумай, что я против того, чтобы ты учился тайным искусствам. В конце концов, мне кажется, что Отец…

- Тоже баловался магией?

- Скорее всего. И даже сейчас ты не смог бы собрать кого–то, подобного мне, наяву и дать ему жизнь.

- Ты, пожалуй, права. И поэтому в наших поисках не помешает любая сила, которую удастся заполучить. Не знаю, много ли у нас союзников, и кто будет противником, но хотелось бы быть готовыми к неожиданностям.

- Мы совсем забросили поиски дороги в мой мир, мастер. А между прочим, у нас даже свидание назначено.

- Я не знаю, где взять денег на такое путешествие!

- Мне кажется, я знаю.

Соусейсеки шагнула в зеркало, и я последовал за ней.

Свет струился сквозь цветное стекло витражей, смешиваясь с пляшущими тенями факелов. Наш зал, место, где день за днем мы с Соу сходились в поединках, призванных научить меня владеть оружием так же виртуозно, как она. Сегодня Соу выбрала два клинка, напоминавших мне половинки ее ножниц — а это значило, что поединок будет непростым. Я подхватил со стойки небольшой круглый щит, а в качестве оружия выбрал шестопер на длинной ручке с крюком. Обычно против Соу проще было использовать что–нибудь древковое, позволяющее удержать дистанцию, но сегодня казалось проще попробовать сломать ее оружие, чем ждать конца поединка.

- И все же, быть может, поделишься своими планами?

- Деньги могут заплатить за помощь люди, попавшие в беду, — Соу пошла по кругу, уменьшая дистанцию.

- Чем мы можем кому–то помочь? Особенно не привлекая внимания?

- Пока ты набирался сил, я тоже не теряла времени понапрасну, — она сделала ложный выпад, но я уже знал о нем и не пытался блокировать.

- И что ты предлагаешь дать людям за немалые деньги?, — спросил я, уходя в сторону от атаки.

- Я путешествовала по Древу вашего мира и нашла ветвь нужной нам страны. Там есть несколько особых снов, — Соу снова попыталась достать меня.

- В чем их особенность и как мне добраться до них?, — последние звуки заглушил звон высекавших из камня колонны искры клинков.

- Это сны тех, кто спит, не желая проснуться. Ты знаешь, я имела дело с одним из таких, — лезвие ускользнуло из крюка и царапнуло мне руку.

- Старушка — жена часовщика, которая жила во сне с сыном?, — мне удалось разорвать дистанцию, сделав необычный выпад.

- Именно. Если мы найдем родственников спящего и во сне убедим их, что можем помочь, они нас вознаградят, — Соу вдруг метнула в меня один из клинков, от которого мне едва удалось закрыться щитом.

- А мы сумеем разбудить коматозника? В тот раз у вас вышло почти случайно, — рука заныла от парируемых ударов.

- Сумеем, если узнаем, почему он не хочет проснуться. Попробовать стоит. Я присмотрела пару снов — как только найду родственников, можем начинать.

Соусейсеки обрушилась на меня градом ударов, и я понял, что шестопер совсем не то, что нужно. Дальнейшее вышло неожиданно просто — я бросил в нее ставшее слишком тяжелым оружие, а пучками серебряных нитей подтянул к себе какие–то кинжалы. Не слишком удачно, но все же прогресс. Мне удалось даже поставить блок, после которого руки онемели окончательно, а затем Соу пнула меня в прыжке, опрокидывая на спину и приставила клинок к горлу. Обычно бой этим и оканчивался, но мой последний пучок нитей, собранный из всех остальных, метнулся сбоку и раскрошил металл на осколки.

- Ты становишься интересным противником, мастер, — заметила Соу, убирая от шеи рукоять с острыми зубьями сломанного меча.

Плясали огоньки свечей, тянулись кровавые нити из пальцев, в такт ударам сердца поднимался и падал тяжелый пестик, дробя багряные кристаллы в тонкий, остро пахнущий порошок. Готовилась краска второго узора — густая, липкая, то рубиново — сумрачная, то оранжево — мягкая, эссенция огня и крови, родная сестра готовящему ее, так как основой становился он сам.

Мы выбрали его не случайно — Либер Кламорис называл его «вторым сердцем пламени, корой внутреннего дерева, знаменем ярости и дымным плащом верных». Насколько я понимал собственный текст, красный слой знаков позволял эффективно управлять ресурсами тела, направляя их в нужное русло независимо от состояния духа. Быть может, когда–то это станет бесполезным, но сейчас это казалось предметом первой необходимости. Соу тоже казалось, что лишние шансы выжить никогда не помешает иметь при себе.

На этот раз действовать следовало быстрее — рисунок должен был быть нанесен под лучами заката, а зимой они пропадали довольно быстро. Впрочем, он был не слишком сложен — основная масса знаков приходилась на область сердца, от середины груди до середины спины. На диаграммах в книге это выглядело довольно похоже на лоскут причудливо снятой кожи, что само по себе было несколько неприятно. Полоска знаков также проходила вдоль позвоночника, и немного деталей чертежа расположились в районе печени, смешиваясь с большим серебряным кругом.

Новокаин на этот раз подействовал даже немного быстрее, и Соусейсеки принялась быстро рисовать общие детали узора, стараясь не заслонять их от света из окна. Несмотря на онемение, мне показалось, что линии холодны, словно снег. С каждым новым знаком это ощущение росло — по коже пошли мурашки, кончики пальцев заледенели. Но почему? Ведь Либер Кламорис говорил о пламени?

- Мастер, все в порядке? Ты сильно побледнел.

- Д..да, продолжай. Надо законч.чить д.до ночи.

- Тебе холодно?

- Оз.зноб.б.

Соу закончила рисунок на сердце и мне показалось, что я пропал. Пульс становился все реже, в глазах темнело. Я чувствовал прикосновения льда у позвоночника, а когда линии перешли на живот, я стал прощаться с жизнью — в мыслях, конечно, потому что стук зубов не дал бы мне произнести ни слова.

- Мастер, очнись, МАСТЕР!, — крик доносился издалека, а вокруг бушевала пурга. Ледяной ветер проникал повсюду, снежное крошево секло кожу, а под ритм стучащих челюстей можно было отплясывать чечетку.

- Соусейсеки, я ошибся?

- М..а..ст…еррр..

А потом я услышал мелодию вьюги. Это было что–то вроде вальса, легкое, кружащее, блестящее искрами снежинок. Услышал и изменил. В самом сердце этого изящного вращения появилась трещина. Тяжелая, извилистая, свинцовая трещина, расколовшая совершенство на части, заменившая воздушную легкость мрачной массой вертящихся шестеренок и скользящих поршней. Металл выбрасывал искры и клубы пара, нагревался в своем бешенстве движения. Нагревался.

- Мастер!!!

- Все в порядке, все уже хорошо, Соу. Я справился.

- Ты чуть не умер, пока справлялся!

- Ты не представляешь, как это прекрасно.

- Умирать?!

- Нет. Я не могу рассказать, у меня нет слов…это неописуемо!

- Что? О чем ты?

- Я уже не просто человек. Я машина.

Я и вправду не знал, как описать то, что происходило. Мое тело перестало быть теплой оболочкой разума, непонятной и нуждающейся в управлении и заботе. Как описать знание о работе всего внутри — даже не знание, чувство. Как передать мощь струящейся по жилам крови, яростные схватки миллионов бактерий и лимфоцитов, ураганы вдохов и выдохов, идеальное подчинение импульсам нервов, сияющую паутину мозга с искрящимися разрядами мыслей? И все это теперь могло подчиняться не сбивчивым и противоречивым командам таящегося внутри духа, а стройной схеме задач и программ — которую еще предстояло создать. Безграничные возможности — но пока только возможности…

Линии погасли, и я вернулся обратно, в привычный мир пяти чувств.

- Теперь уже точно все, Соу. Я попробую объяснить.

- Мне уже казалось, что ты сошел с ума.

- Поверь, я был недалеко.

- Что с тобой делали красные знаки? Ты был синее вод зимнего моря, и почти такой же холодный, почему?

- Знаки набирали тепло, чтобы ожить. Либер Кламорис мог бы подсказать, что чертеж стоит наносить как минимум в сауне!

- Что за «сауна»?

- Очень жаркое место, позже подробности. Но эффект у красной сети невероятен!

- Ты говорил, что стал машиной.

- Я сломал ледяное очарование серебром, а затем смог заглянуть внутрь себя.

- Не понимаю. В свой сон?

- Нет, нет. В устройство своего тела — вплоть до мельчайших деталей. Увидеть, ощутить, как это работает и возможно, управлять.

- Что–то не похоже на описание, но в любом случае опасно. Присмотрись, прежде чем экспериментировать.

- Ты, как всегда, права, Соу. В ближайшем будущем я в эти дебри не полезу — разве что начнут сказываться эффекты отравления, ну или кто–то проделает во мне отверстие.

- Что ж, значит, я пока могу быть спокойна…относительно.

- Почему же относительно?

- Я нашла сны родственников одного из этих, как ты говорил… «коматозников».

- В гости еще не заходила?

- Вместе пойдем. Побудешь рядом на случай, если я окажусь неубедительной. Да и послушать не помешает — вдруг заметишь ключик к спасению.

- Тогда пара дней для восстановления — и отправляемся.

- Решено, мастер.

Осыпающийся кирпич стен, сети трещин на стеклах крыши, паутины и пыль на всем. Сон перестал быть моим домом и медленно уходил в небытие. Я вдохнул немного времени в свое любимое кресло, где провел столько дней, и сел, дожидаясь прихода Соусейсеки. Сквозь оконные проемы дул теплый ветер.

Прийти в чужой сон и предложить помощь — почему это не пришло мне в голову? Быть может, я действительно зациклился на себе, забывая основную цель происходящего? Ведь я действительно больше думал о Либер Кламорис, чем о том, как выполнить обещание. Но с другой стороны, я рисковал ради нее…или все же ради себя?

Стоп, хватит. Не те вопросы я задаю себе, не те. До тех пор, пока наши пути совпадают, я поступаю верно — а на развилке наступит время разбираться. А пока важно вот что: мы должны выглядеть убедительно, чтобы нас не восприняли как часть сонного бреда. Нужно сказать или показать что–либо, чтобы в нас поверили.

Кажется, я вовремя спохватился — действительно, кто поверит небритому человеку в мешковатом свитере и говорящей кукле, если они придут во сне и предложат разбудить вашего коматозного дядюшку за скромное вознаграждение? Никто.

Одним движением мысли я раскрыл перед собой зеркало, одновременно стирая обычную одежду. Легким жестом стер щетинистую бороденку, слегка изменяя форму челюсти. Немного увеличил глаза, проложил пару морщинок между бровями. Поседевшие волосы выбивались из–под широких полей шляпы, черная мантия скрыла очертания тела, показывая наблюдателю только края окованных серебром сапог. Руки я спрятал в глубоких перчатках, а после некоторого раздумья одел на лицо гладкую стальную маску, оставлявшую на виду только глаза. Сегодня следовало перестать быть собой — чтобы сыграть роль так, как следует.

- Мастер?

- Да, я слегка приоделся, по случаю выхода в свет.

- Ты выглядишь…внушительно. Возможно, даже пугающе.

- Так и нужно. Наш собеседник должен поверить в мое могущество, чтобы не принять потом сон за сон.

- Скажешь же — «сон за сон». И почему это он должен верить в твое могущество, если все дело на мне?

- Люди склонны верить внешним атрибутам силы, поэтому я попробую на этом сыграть.

- Пробуй. Пока что у тебя неплохо получалось.

- Это исключительно из–за хорошей компании. Ладно, пошли. Может, даже удастся закончить все это, не просыпаясь.

Дерево сновидений не могло не впечатлять, и одно дело — видеть его из–за прочной прозрачности скорлупы собственных грез, а другое — плыть в пустоте вдоль титанического ствола, где запросто можно перепутать верх и низ, равно скрывающиеся в тумане. Соусейсеки летела впереди, показывая дорогу, а я старался не отставать.

От основного ствола отходили в стороны толстые и тонкие ветви, на которых иногда светились чьи–то сны, словно фосфоресцирующие сливы из детских сказок.

- Соу, у Дерева ведь есть корни? Где–то было начало?

- Где–то было. Но внизу плещется море — и нам не прорвать его густые воды.

- Море Бессознательного?

- Да. С каждым упавшим плодом оно все выше и выше, и сны мертвых тают в его водах. Вырони что–либо туда — и не вернешь прежним. Я боюсь этого места — оно слишком хаотично, чтобы чувствовать себя в безопасности.

- Ты бывала там?

- Может быть. Некоторые места несут в себе его печать — словно песок и ракушки после наводнения. Оно в каждом из вас — как материал для мыслей, как плоть сна. В какой–то степени из него сейчас состою и я.

- Надеюсь, когда–нибудь я тоже его увижу.

- Ты видел его во снах, пока не научился ими управлять. И сейчас море спит в тебе, глубоко, питая солеными водами разум.

- Но я мыслю логично, где же бессознательность?

- Твои мысли — пар ее вод, пресный и теплый. Вряд ли возможно освободиться от них, да и не нужно. Высшая мудрость — держать их в узде, не позволяя выплескиваться в сердце.

- Знаешь, после Либер Кламорис загадки уже не кажутся мне привлекательными.

Мы свернули к одной из ветвей, пронеслись по нескольким развилкам и оказались перед четырьмя снами, один из которых чем–то меня насторожил. В его свечении было нечто неправильное, нездоровое. Рядом засыхала нить пятого, чернеющая и осыпающаяся во внешнюю пустоту.

- Это наш клиент?, — указал я Соу на «порченый» сон.

- Да, он самый. Но не думай, что это признаки комы. Тут нечто другое, с чем я еще не сталкивалась. Надеюсь, это нам не помешает.

- Наше дело разбудить его, остальное дело врачей.

- Тут не в здоровье дело — но нет смысла гадать. Или хочешь поискать других?

- Если отступать перед всем неизвестным — тайны загонят тебя в угол. Пошли.

Сон встретил нас занятными декорациями. На тесном деревенском рынке кипела жизнь, люди толпились у прилавков, продавцы выкрикивали какие–то зазывные скороговорки. Все они были отмечены ирреальностью — срезаны, словно где–то стоял мощный прожектор, выхватывающий некоторую их часть из небытия, оставляя невидимым остальное.

- Она где–то здесь, ориентируйся по видимой стороне людей.

- Я уже догадался. Забавно, оказывается, выглядит солипсизм со стороны.

- Что? А, ты об этом. Кстати, заметь, ее власть здесь достаточно сильна, чтобы не позволять нам дорисовывать картину. Вот только она об этом не знает.

- Кем ей приходится наш объект?

- Понятия не имею. Но он ей определенно небезразличен.

- Кажется, я ее вижу. Вон та торговка травами, не?

- Вперед. Надо вывести ее в место потише.

- Так пусть уберет их, всего–то.

- Не вздумай! Если она поймет, что спит — может проснуться, а это смертельно опасно!

- Ладно, потом объяснишь. Буду осторожен.

- Помалкивай пока. Я справлюсь.

Соу подошла к травнице — немолодой, но все еще неплохо выглядящей японке и быстро заговорила о чем–то, то и дело указывая в сторону. Сперва я не мог понять ни слова, но все же как–то улавливал смысл — речь шла о редких травах, а я был представлен в качестве западного путешественника, который якобы собирал все специи мира.

Травница подошла ко мне, поклонившись в приветствии, и потащила за руку в сторону внезапно появившегося домика, бормоча что–то о цене и качестве. Краем глаза я видел, как исчезал рынок и даже на мгновение испугался за Соусейсеки, но она уже была внутри.

Сидеть на циновке было не очень удобно, пока я не напомнил себе, что это сон и ноги мои затекать совсем не должны. Краем уха я слушал щебетание Соу, делая вид, что заинтересован растениями, которые, кстати, действительно могли бы свести с ума ботаников, если бы росли наяву. Мало–помалу я угадал идею их беседы — японка делилась своими невзгодами, основное место в которых занимал именно не желающий просыпаться муж. Как оказалось, он впал в кому не из–за болезни, а от нервного потрясения — одна из машин, которые он проектировал, стала причиной аварии на заводе пиротехники, в которой погиб его сын.

Тогда это прозвучало довольно убедительно — чем не причина? Жаль, что я забыл, в каком мире живу.

Соусейсеки тем временем старалась вовсю — и скоро пора было вступать в беседу мне.

- Скажите, вы действительно можете входить во сны так же просто, как в этот дом,

- Да, это так. Войти и выйти в этот дом так же просто, как и в видения спящего.

- И вы можете помочь разбудить того, кто спит…слишком долго?

- В мире все подчинено равновесию. Если я помогу вам, это сдвинет чаши весов.

- Неужели никак нельзя?

- Отчего же? Просто нужно будет качнуть весы в другую сторону — это просто.

- И что я должна буду сделать?

- Выслать денег тому, кто возьмет на себя заботы о равновесии.

- Денег? Так просто?

- Не совсем. За эти деньги некто оторвется от собственных дел, чтобы приехать в вашу страну и исправить последствия.

- И Рицу проснется?

- Несомненно.

- А это очень дорого?

- Смотря насколько сильно вы цените вашего Рицу.

- Я соберу все, что смогу!

- Вряд ли равновесию угодно загнать вас в нищету. Миллион йен, половину вперед.

- Миллион! Но это же…

- За меньшее и браться не стоит — дело–то муторное, да и боги не одобряют.

- Я..я согласна. Рицу заработает нам на старость, если только проснется.

- Вышлете половину на этот кошелек, — я достал из памяти номер счета в интернете, — позвольте один фокус.

- Да?

- Номер будет на вашей руке, — я выпустил пучок нитей, оставляя на кисти заказчицы синяки–цифры, — мы займемся Рицу, и молитесь всем богам, если вздумаете нас обмануть.

Сон содрогнулся, видимо, боль от нитей начала доходить до тела. Соу махнула рукой, и мы выбежали наружу, преодолевая путь до выхода длинными прыжками через осыпающиеся детали чужой реальности.

Уже знакомая веточка Дерева снова удерживала нас над бездной. Я остановился, чтобы перевести дух. Побег из чужого сна был довольно прост, если бы не предупреждение Соусейсеки об опасности оставаться в нем при пробуждении.

- Соу, есть вопрос.

- Да, мастер?

- Ты обещала рассказать, почему нельзя оставаться во сне просыпающегося.

- А, сейчас объясню. Просыпаясь, человек обычно не помнит своих снов, либо помнит совсем недолго. Если ты не успеешь сбежать из сна, его разум сотрет тебя вместе с ним. Есть, конечно, шанс выжить — если сон был ярким и запоминающимся, и спящий хорошо тебя запомнил…но все равно это, полагаю, будет невыносимо.

- Значит, нашего клиента…Рицу, вроде, нужно не просто разбудить?

- Скорее всего, нечто удерживает его во сне, и нужно будет не разбудить его, а дать возможность проснуться.

- Освободить?

- Вроде того, мастер. И поскорее.

- Но мы еще не получили задаток!

- Можем опоздать. Взгляни на его сон — он созрел и скоро Дерево отторгнет его, как спелый плод, несмотря на то, что на самом деле его подточил червячок.

- Как думаешь, это опасно?

- Всякий раз, когда ты оказываешься во власти всемогущего незнакомца, это может быть опасно. Их неведение — гарантия нашей безопасности.

- Что ж, пойдем, посмотрим, как поживает наш Рицу.

- Будь осторожен.

- И ты береги себя…иначе этим придется заниматься мне.

Соу улыбнулась и шагнула в нить, а за ней в странный сон провалился и я.

Высохшая и потрескавшаяся земля, покрытая ржавчиной, пеплом и солью. Грозный мутно–багряный свет косыми лучами из–под грузных облаков. Горы металлолома, над которыми вьются вороны. Над самой большой грозовые сполохи мечутся в грузном животе тучи, высвечивая нечто странное на вершине. Грустное место. Но почему у Соу такие испуганные глаза? Я повернулся…

В животе что–то оборвалось и упало. К такому мы не были готовы.

Представьте себе лицо настолько огромное, что заслоняет пол–неба, лицо, покрытое коркой гари и крови, пробитое металлом, яростное, пожирающее земную твердь, которая неуклонно движется к нему. Представьте, как титанические зубы перемалывают увлажняемую потоками слез землю, измельчая горы металла без малейшего усилия, как дитя разжевывает кашу. И наконец, представьте, что оно наполнено яростью и ненавистью к этой пище, и есть ее лишь оттого, чтобы добраться до десерта, спрятанного внутри.

Я не был готов. Никто не был бы готов. Соу беспомощно взглянула на меня, словно предлагая уйти…и что–то проснулось внутри. Сейчас можно сказать, что это было глупо, но в тот миг я поверил. Поверил в то, что мы справимся.

- Дух Рицу скрывается на той горе железа. Бегом, у нас мало времени!

- Мастер?!

- Бегом!

Мы мчались среди пустоши, перепрыгивая завалы техники. Бежать было легко и даже приятно — я чувствовал себя вырвавшимся на волю зверем, несущимся за добычей. Смертельная опасность освободила адреналин, а знаки не дали ему вогнать меня в ступор. Земля задрожала, когда от нее откусили еще кусок. Соу вырвалась вперед, ее фигурка мелькала среди ржавых червей спутанных труб и могучих зубьев тысячетонных шестерней. Мы поднимались к последнему оплоту инженера, которого стремился пожрать выдуманный им же образ его сына.

С высоты равнина казалась не такой уж и большой. Карабкаться вверх помогали тянущиеся отовсюду цепи — и я догадывался о их назначении. Наконец, последние преграды остались позади, и нам явилась вершина.

Площадка утрамбованного металлолома, пронзенная цепями и тщедушный человечек, удерживаемый оковами, достойными титана. Плененный и ожидающий казни.

- Рицу?

- Кто здесь? Кто может быть здесь?

- Мы пришли за тобой, Рицу.

- Это он вас послал? Вы его слуги?

- Его? — я указал на лицо за спиной?, — Думаешь, ему нужны слуги?

- Тогда почему вы здесь?

- Нас послали, чтобы помочь.

- Кто мог послать помощь в ад? Я обречен ответить за то, что совершил.

- Прощение есть для каждого.

- Но я убил сына! Убил сотни невинных, убил из страха за себя, неоправданного, безумного!

Соусейсеки хотела вмешаться, но я остановил ее. Следовало разыграть все по нотам, чтобы этот несчастный поверил не нам, а в нас.

- И кто напугал тебя?

- Зачем ты спрашиваешь, зная ответ?

- Это наводящий вопрос.

- Гадалка. Старая карга, гореть бы ей вместе со мной! Все сказанное ею сбылось, все до единого слова!

- Еще не все, полагаю.

- Она предсказала мне смерть от руки сына! Что мне оставалось делать? Я не мог убить его сам, потому и подстроил этот взрыв! Почем мне было знать, что все закончиться так? Я просто хотел жить, просто хотел… — он зарыдал.

- Ты убил сына, и он пришел за тобой? Пророчество сбывается?

- Я умер, и он жаждет мести. Судья мертвых, наверное, решил дать ему такую возможность.

- Я твой судья!

Соусейсеки помахала рукой, указывая на горизонт. Я понял, что она имела в виду. Нужно было спешить. Я чувствовал ростки веры в убийце — слепой, но неистовой веры хватающегося за соломинку утопающего. И должен был ее взрастить — чтобы идти дальше, чтобы не быть съеденным чужой совестью, чтобы выполнить обещание.

Серебряные нити выплеснулись из мрака одежд, бросая отблески на металл маски. Знаки светились внутри, и с каждым мгновением мне становилось все легче изменять сон. Рицу поверил.

Я подошел к нему, неотрывно глядя в наполненные ужасом глаза. Медленно протянул руку, стирая кровавые дорожки слез.

- Ты будешь оправдан, Рицу. Твое место займет гадалка.

- Я…я освобожусь?

- Не сразу. Твой мир движется к концу — и ты знаешь, как его остановить. Мы знаем.

- У меня были…мысли..

- Смотри же, — парой нитей я поднял комочек металла и создал из него что–то вроде юлы, вращающейся на моем пальце, — Что–то приходит на ум?

Впрочем, это было излишним. Он поддался, признал мою власть, а теперь нужно было правильно ею распорядиться. Груды металла навели меня на мысль еще тогда, когда мы бежали мимо них.

Сконцентрироваться. Нужна идеальная симметрия. Нужно впечатление массы и центробежная сила. Нужны знаки — неведение рождает веру. Слепую веру.

Руки свело судорогой от напряжения, когда из холмов ржавого хлама начали подниматься могучие громады поблескивающих маховиков. Огромные колеса втягивали в себя тяжесть железных гор, раскручивались в едином порыве, набирали обороты, принимали идеальную форму. Земля дрожала и трескалась, принимая в себя тяжесть их оснований, клубы дыма поднимались от плавящегося камня. Рицу весь вытянулся вперед, насколько позволяли его оковы, глядя, как обороты маховиков замедляют падение его мира в пасть мстителя. Я незаметно отошел в сторону, позволяя ему самому додумать происходящее — и, разминая ноющие мышцы, наблюдал, как темнеет поверхность моих творений, как проступают на них фосфоресцирующие иероглифы, неизвестные мне, как разум пленника укрепляет и совершенствует свою защиту от мук и небытия.

- Ты выиграл время, мастер. — Соусейсеки подошла совсем незаметно, заставив меня вздрогнуть, — я успела взглянуть на дерево его души.

- Разбудить сумеем?

- Пока нет. Мы все еще на волоске от гибели. Ты сейчас в положении врача, который дал больному макового отвара и решил, что он выздоровел.

- Есть предложения?

- У нас сейчас появятся новые неприятности. Совесть — штука изобретательная, а убивший сына из–за предсказания достаточно суеверен, чтобы так просто поверить в свою безнаказанность.

- Да, но…черт, ты, кажется, права.

Из–за края площадки показались худые закопченные руки. Еще одни. Отвратительная обгоревшая голова. Хриплый стон умирающего. Конечно, кто бы это еще мог быть — кроме сына были ведь и другие рабочие рядом, да и вообще, о масштабах аварии мы с Соу не спрашивали. Была и вторая проблема — вместо чудовищной пасти, поедавшей землю, появилась гигантская полубесформенная фигура с головой старухи. «Кажется, теперь точно пора делать ноги» — подумал я, но сказать этого не успел. Соусейсеки уже неслась к краю площадки, а мгновением позже сверкающий взмах подрубил руки карабкающегося наверх мстителя.

- У них нет спин, мастер! — крикнула она, подныривая под удар следующего и разрубая его пополам.

- Тогда я за старухой!

- Поспеши, его страх начинает разрушать сон!

Я двинулся к краю, отчаянно пытаясь найти способ прикончить очередной фантом, созданный совестью и воображением проклятого Рицу. Мое дело — заставить его проснуться, а воздаянием пусть занимаются другие.

А потом он по–настоящему в меня поверил.

Я не справлялся с нахлынувшей силой. Знаки кое–как помогали поддерживать форму, иначе собственная мощь разнесла бы меня во всемогущее облако. Но и без того тело росло и раздувалось, как тесто на печи — воображение Рицу всерьез вознамерилось превратить меня в титана, способного тушить дыханием звезды. С высоты я ясно видел, как скользит и мечется крошечная Соусейсеки, удерживая лавину однообразных атакующих. Сейчас я понимал, насколько щадящей она была в наших поединках — и насколько слаб на самом деле был я. Все эти мысли заняли не более доли секунды — а я продолжал расти. Если бы Рицу остановился, я стер бы гадалку в порошок, но кажется, он перестарался. И тогда еще одно безумное решение пришло мне в голову — и тут же меня выбросило прочь из ставшего не моим тела. Я приземлился посреди исчезающих останков, стараясь поскорее уйти из поля зрения Рицу.

- Мастер?

- Уходим, Соу! На выход!

- А что с ним? — уже перепрыгивая очередного противника, выкрикнула она.

- Скоро проснется! — я скользил вниз на куске жести.

- Уверен?

- Смотри сама!

Оглушающий металлический скрежет раздался сзади. Соу оглянулась и понеслась к выходу вдвое быстрее. Я смотреть не стал — и так догадывался. В землю рядом вонзилась огромная пружина, сминая пару псевдорабочих и поднимая клубы соленой пыли. Началось.

Мы бежали — нет, мчались к выходу под канонадой из обломков веры Рицу, которой я придал форму механического тела перед тем, как сбежать. Позади осталась срубленная какой–то шестеренкой огромная голова гадалки, сотни не слишком хорошо оформившихся «рабочих», прикрывавшие нас от стального града маховики. Возле самого выхода я обернулся и увидел, как огромный Рицу рвется из цепей, оставляя клочья кожи в яростном стремлении вверх. Заснувший от счастья, он теперь просыпался — от отчаяния.

Дерево сновидений снова приняло нас, вырвавшихся из мира безумца. Уставшие, запыхавшиеся, но победители — мы сделали первый шаг на пути в новое будущее.

Следовало праздновать и торжествовать! Но сидя бок о бок над туманной бездной, расцвеченной перламутрово–призрачным сиянием снов человечества, в пространстве ирреальности, на изнанке миров, мы просто молчали. Слишком много было сказано там, внутри, слишком много сделано — и сделано не так, как должно.

Наш первый бой стал причиной сомнений, и ясно было, что их следует разрешить здесь и сейчас, пока они не стали фундаментом для недоверия, но до чего же сложно было найти правильные слова в глубине себя, слова, которые выполнят свою миссию.

- Соусейсеки. Нам придется об этом поговорить, и я не хочу откладывать.

- Мне сложно задавать эти вопросы, мастер.

- Но они ведь не исчезнут от того, что ты промолчишь. Я отвечу — если смогу.

- Мастер, почему ты солгал ему? Зачем дал ложные надежды? Почему мы не ушли?

- Мы, люди, привыкли обманывать друг друга. Я не стану отрицать, что его история одновременно печальна и отвратительна. Но и другое скажу — мне безразлично его будущее, безразлична справедливость и возмездие, и чувства его — не более чем инструмент.

- Ты и мне теперь врешь, мастер. Но не со зла, я же вижу. Говори.

- Соу, оставь ошибки для меня. Я всего лишь человек — справлюсь.Да, ты права, права. И ты знаешь, что я бы оставил его ждать смерти — потому что он должен быть наказан. Это было бы справедливо.

- Но ты этого не сделал — и теперь не знаешь, правильно ли поступил.

- Не из жалости, Соу. Но я не хочу признавать…

- Что сделал это ради меня?

- Знаешь, в средневековье некоторые рыцари давали особый обет. Не убивать ни одного человека. Но рыцарь должен сражаться — иначе зачем ему быть рыцарем? И люди решили проблему.

- Что ты имеешь в виду, мастер?

- За рыцарем в бою следовал паж, который наносил последний удар. Добивал поверженных. Брал на себя грех. Рыцарь оставался чист перед обетом.

- Но…

- Я возьму на себя наши ошибки, Соу. Не мне суждено стать Алисой — я лишь твой паж, оруженосец, ученик, и путь наш не вечен. Ты найдешь Отца и останешься с ним, а мне придется уйти…

- Мастер…почему? Ты оживил меня, остановил, когда я хотела уйти из твоей жизни, отказался от будущего, чтобы выполнить необдуманное обещание, а теперь говоришь такое…я не понимаю!

- Соусейсеки, — я взял ее за руку, — ты дала мне величайший подарок в мире.

- Но я..

- Ты дала мне смысл жить дальше. Жить, а не существовать. Ты показала мне мир таким, каким я всегда хотел его видеть. Я не знаю, что буду делать, когда наш путь закончится, но и думать об этом не хочу. Зачем думать о будущем, когда ты счастлив?

- Я…запуталась. Мое предназначение — окончить Игру, сделать счастливым Отца…но я не хочу…не хочу, чтобы наш путь заканчивался. Ты не просто медиум, один из многих, ты другой…мастер. Нет, я любила их всех, как родных, но знала, что рано или поздно с ними придется расстаться. А сейчас..я не знаю.

- Не думай об этом, Соу, не думай. Слышишь, как поют сны? Только для нас, только сейчас. Будущее наступит только завтра, а мы еще сидим в сегодня.

- Мастер…и все же я не стану давать обетов. Сегодня мы, быть может, ошиблись — вместе. И дальше будем ошибаться вместе — потому что мы не случайные спутники.

- Спасибо, Соу. Я рад, что судьба сложилась именно так.

- И я…рада.

Деньги пришли на счет через день. Признаться, я ожидал, что нас все же попробуют обмануть — и отчасти даже надеялся на это. Все–таки раньше, когда отъезд был лишь пунктом плана, я воспринимал все иначе. Жизнь с Соу была проста и понятна — но теперь следовало оставить свой уютный дом и уйти в неизвестность, причем, скорее всего безвозвратно. Оказалось, что на самом деле я любил это место, и вдвойне горько было осознавать это тогда, когда его приходилось бросать на произвол судьбы.

Соусейсеки тоже была неспокойна. В конце концов, она возвращалась обратно сама по себе, и никто не мог предсказать реакцию сестер на такое неожиданное перевоплощение. Ее настоящее тело лежало в чемодане; Лемпика и настоящая Роза были в руках Суигинто, которая не отличалась сговорчивостью; да и объяснить остальным свое воскрешение совсем непросто.

Особой проблемой для меня оказался Либер Кламорис, точнее, отсутствие возможности использовать его рекомендации без лаборатории. Выжидать и продолжать наносить плетения по очереди не представлялось возможным; нанести все знаки сразу было равносильно самоубийству; собрать нужные ингредиенты по ту сторону могло быть совсем непросто, а перевезти через границу готовые краски мне вряд ли дали бы — я и так сомневался, что у меня получится без проблем провести на борт самолета Соу, да и себя самого.

Последние мирные дни стекали по оконным стеклам, и кто мог предсказать, что случится потом? И все же нельзя было замирать, перетирая их минуты подушечками пальцев, потому что еще слишком многое следовало сделать.

Часть хлопот по формальной подготовке к поездке взяло на себя туристическое агентство, и хотя так этот вопрос решался значительно дороже, я решил не жадничать — деньги мне больше не понадобятся. Для того, чтобы иметь хотя бы какую–то надежду по поводу сохранности дома, я не поленился заглянуть в нотариальную контору и составить завещание, чем немало удивил тамошних работников. Согласно ему, все мое движимое и недвижимое имущество в случае моей смерти должно было оставаться неприкосновенным в течение пятидесяти лет — на большее я не рассчитывал.

Перед полетом нужно было успеть нанести еще один узор — черный. Три другие краски я собирался приготовить и попытаться пронести в самолет среди багажа.

Впрочем, Соусейсеки, как обычно, внесла некоторые коррективы в весь план, и я не мог не признать их удобными.

И все равно — уезжать не хотелось. Оставалось десять дней.

Черный, определенно, был самым сложным компонентом из описанных в Либер Кламорис. «Мягче тумана и гуще крови, сотканный из слез и призрачных звуков ночи, распустится в тигле цветок, невиданный слабым глазом, и лишь мысль способна будет рисовать его лепестками знаки темноты и тишины на податливой палитре ищущего. Ими коснется он недр и тайн, ими свяжет сердца и мысли, ими испытает себя перед лицом Хроноса. Коснувшийся и познавший его да скроется мантией смирения, избегая соблазнов — ибо мир покажется ему слаб.»

Смешивать ингредиенты полагалось в тишине. В принципе, это было несложно — моя улица и в лучшие дни не могла бы назваться оживленной. Меня несколько насторожило отсутствие рекомендаций о условиях нанесения знаков — ни времени суток, ни предупреждений, по крайней мере, явных.

Вечер уже начинал сменяться сумерками, когда я дошел до последней стадии. Соу тоже пришла посмотреть на «невиданный цветок», с которым ей вскоре предстояло работать. Я осторожно перелил компоненты в тигель и поставил на огонь. Густая и непрозрачная, она издавала странный аромат, которого я не мог ожидать от использованных ингредиентов. В комнате становилось темнее — солнце покинуло нас. Я поднялся, чтобы включить лампу и замер от удивления. Тигель поглощал свет! Огонь уже не освещал потолок, а над из поверхности эликсира уже выходил конус темноты. Еще немного — и комната окончательно погрузилась во мрак. От лампочки оставался лишь белый червячок спирали, а остальное совершенно исчезло.

- Так вот почему твоя книга назвала цветок невиданным.

- Мы видим лишь то, что отражает свет, а он его забирает — весь.

- Знаешь, это будет непросто — начертить узор вслепую.

- Нам бы сперва с краской разобраться.

- Попробуй серебро — кажется, самое время.

Я выпустил нити в неизвестность, восстанавливая картину происходящего на ощупь. Огонь по–прежнему горел, и на несколько мгновений даже заставил меня замешкаться — для нитей он казался дующим вверх потоком теплого воздуха. Я нащупал вентиль на газовом баллоне и затушил горелку. Затем отыскал кафельную плитку и накрыл ею тигель. В комнату понемногу возвращался свет.

- Что ж, на этот раз придется хорошенько постараться, мастер. Я могу попробовать, но вряд ли справлюсь.

- Нет, тут должен быть выход. Например, нарисовать знаки на себе во сне, как я уже делал с Либер Кламорис.

- Слишком опасно, мастер. Каждый слой испытывал тебя, и если бы я не продолжала его наносить, ты бы мог не справиться.

- Твоя правда. Я мог бы попробовать направлять твою руку с помощью нитей, но тут та же самая проблема. В итоге все равно рисовать должна ты сама, не полагаясь на меня.

- Нужно подумать.

- Все упирается в слепоту. Либо мы находим способ защититься от действия краски, либо используем что–то вместо зрения.

- Защищаться будет непросто — кисть в непрозрачном колпачке, открывающемся снизу, особая чернильница, меры предосторожности против случайной капли…я не смогу действовать быстро при необходимости.

- Был бы я плоским, можно было бы использовать трафарет или что–то вроде печати, но так не выйдет.

- Была бы растворителем не кислота, можно было бы выкрасить тебя чем–то, вырезав места под знаки, и залить краской.

- Знаешь, эту идею отбрасывать сразу не стоит — если не придумаем чего другого, попробуем ее.

- Рискованно.

- Тут все один сплошной риск. Думаем дальше…

Следующий день прошел в поисках наиболее безопасного способа. На ум лезла всякая экзотика, вроде транса для Соу или использования красной сети для доставки краски изнутри. Но наиболее реальными оставались трафарет и, возможно, какой–то аналог тепловизора — которого все равно не было. Для трафарета же нужно было нечто кислотоустойчивое и достаточно безопасное — как–никак, красить бы пришлось практически все тело.

Был и особый вариант от Соу — она предлагала попробовать взять под свой контроль часть серебряной сети и использовать ее для рисования «на ощупь». Сперва он показался мне слишком невероятным, но чем больше я читал о свойствах предполагаемых основ трафарета, тем реалистичнее становилось именно ее предложение. На покупку тепловизора и его испытание у нас не хватало времени — почта никогда не заслуживала доверия в важных ситуациях.

Соусейсеки же отмахивалась от моих возражений, и, видимо, твердо решила настаивать на своем. Быть может, возможности узоров интересовали ее гораздо больше, чем мне казалось ранее — или это был вызов ее мастерству. В конце концов, ее старая Роза Мистика была другой, и было бы глупо не изучить новые возможности, хотя бы и на мне.

Вечером я признал поражение и позволил Соу начать готовиться к ее задумке. Ей предстояла непростая задача — научится использовать отдельные части серебряного плетения, перехватывая управление ими и не мешая остальным взаимодействовать с новым слоем знаков. Я верил в то, что она способна на это — хотя бы из–за того, что эта вера была одним из способов осуществления этого безумного плана. Нужно было всего лишь не задумываться над тем, как Соу будет делать это — а просто позволить ей.

Странное это было ощущение — присутствие под кожей чужой воли, словно перебирающей рукоятки настройки тонкого прибора вслепую. Знаки иногда начинали мерцать, то и дело по коже пробегала дрожь, а мелкие мышцы подергивались поочередно под искорками ее силы. Соу держала руки на центрах красного и серебряного, левую на сердце, правую на солнечном сплетении, и мягкое тепло расходилось от ее ладоней, хотя я не сказал бы с абсолютной уверенностью, что это была магия. Ее глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились — хотя я не знал, что она могла говорить.

Время шло, и я привык к странному самочувствию, начиная даже слегка клевать носом. Вдруг из рук Соу вырвалось нечто, сравнимое разве что с неожиданно холодным электрическим разрядом, я дернулся — и понял, что полностью парализован. Голова сама повернулась, глаза осмотрели комнату, остановившись на Соу, а затем руки поднялись и сделали несколько сложных движений. Мое тело улыбнулось и неожиданно чужим голосом сказало «На сегодня, пожалуй, хватит».

Соусейсеки убрала руки и забавным жестом, которого я раньше не замечал, вытерла лоб, словно от пота. Я пошевелил вернувшимися ко мне руками, потянулся, разминаясь после часов неподвижности.

- Я вижу, у тебя все получается.

- Успеем к сроку, мастер. Ты сложно устроен, но знаки помогают ухватить суть — без них я бы могла тебя прикончить, перехватив, например, контроль сердцебиения и разбираясь в том, зачем он нужен.

- Может, ты и подлечивать меня в старости сможешь?

- Сам научишься к тому времени, это не будет особо сложно. А вот с деревом твоим надо будет поработать — как только вернется Лемпика. Суисейсеки тоже не откажется помочь сестренке, надеюсь.

- Точно не откажется. Но в чем проблема? Я могу впустить тебя в свой сон хоть сейчас — и выдумать тебе Лемпику, Аметистов сон или что угодно.

- Не выйдет. Когда ты научился управлять сном, ты создал в нем подвластный тебе участок, запершись от остального пространства, в котором и прячется твое дерево — и многое другое.

- То есть, все не так просто?

- Совсем непросто. И в поход туда мы отправимся еще нескоро — стоит облегчить его заранее извне.

- Ладно, подожду, все–таки более двадцати лет жил с ним и не помер.

- Верно, сейчас и без того есть, чем заняться.

- Что насчет серебра и краски?

- Завтра я буду готова испробовать себя. Проверим на обычных чернилах — если все пойдет по плану, продолжим настоящими.

- Что ж, выспись хорошенько, на тебя вся надежда.

- Не вся, мастер. Тебе тоже придется постараться.

Соусейсеки все уверенней обращалась с серебряной сетью. Ей уже не нужно было постоянно держать руку на центре узора, чтобы контролировать пучки нитей–паутинок. Пробные рисунки простыми чернилами были достаточно уверенными, но Соу продолжала тренироваться.

Черные знаки собирались в сложные чертежи на лопатках и на плечах. Извилистые дорожки мелких символов отходили к локтям, слегка поднимались по шее, смешивались с несколькими серебряными «солнечными кругами». Сложнее всего было работать с левой лопаткой, где очень тесно соприкасались черное и красное плетения — над ней и работала Соу, стараясь запомнить расположение узоров на ощупь. Непростая задача, даже для волшебной куклы — я бы точно не справился.

Наконец, после долгих часов ожидания, она отложила в сторону перо и открыла глаза. Серебряные кисти свисали с ее рук, словно диковинные меховые браслеты.

- Смой чернила, мастер, и приступим.

- Поесть не хочется?

- Потом поужинаем, когда все будет сделано.

- А вдруг голод подкосит мои силы и не даст пройти испытание плетения?

- А вдруг я спутаю ощущения от твоей лопатки с куриной ножкой и нарисую приправы вместо символов Либер Кламорис?

- Убедила, убедила, так и быть, отложим все на потом.

- Постарайся не использовать нити, я расположила их в удобном порядке и…

- Хорошо, не буду, конечно.

- Мне пришлось использовать твою память.

- Надеюсь, ничего важного ты не трогала?

- Не знаю…это была музыка, наверное. Я старалась заменять поменьше. Прости..

- Да ерунда, забудь. Главное, что я не забыл, как ходить или дышать.

- Мастер!

- Да шучу я, шучу!

У черного был особый запах. Когда Соусейсеки открыла тигель и дом погрузился во мрак, благоухание наполнило комнату нежным облаком. Онемевшее от новокаина тело не чувствовало прикосновений пера, но серебряные нити давали более–менее четкое представление о происходящем. Управлять ими я не пытался, но чувствовал происходящее достаточно хорошо.

Соу уверенно чертила знаки, постепенно подбираясь к наиболее сложным местам, и чем гуще становился узор, тем более странные чувства охватывали меня. Чувство времени пропало — я не знал, как долго нахожусь в темноте, ощущая лишь прикосновения к самому себе. Мысли, до этого теснившиеся нестройным потоком, стали вялыми и вязкими. Усталости тоже почему–то не было, хотя я и держал расправленные в стороны руки уже…сколько? Быть может, мгновение? Или века?

Я почувствовал, как смешиваются узоры на правой лопатке — серебро задергалось, выходя из–под контроля Соусейсеки, но вместо того, чтобы удерживать его, она выпустила нити и ловко подхватила пучок из другого «солнечного круга». Освобожденные паутинки, казалось, зашипели, бросаясь в сплетение с черными знаками — а затем я провалился в их трясину.

Это было похоже на падение в сердцевину черно–белой воронки — даже голова закружилась в приступе морской болезни. Свет резал глаза, и пришлось зажмуриться, ожидая продолжения. Продолжения, которое не замедлило наступить.

Я парил в переливающихся искрами облаках, медленно опускаясь вниз. Позади осталось буйство вращения, и тошнота почти прошла.

Спустя еще несколько минут ноги мои коснулись изрезанной причудливыми завитками красной тверди, и было просто догадаться, что Соу добралась до левой лопатки. Место, в котором я очутился, было похоже на поверхность огромного клубка тонких ниток, спутанных в невероятный узел. Широкие и узкие полоски черных и серебряных знаков падали с неба, словно струи безумного ливня и исчезали в порах багряной поверхности. Странное место — и что в нем делать мне?

Сперва я шел без цели и повода — просто чтобы занять время. Потом сидел, глядя на ставший уже знакомым и однообразным пейзаж. Пробовал прочесть незнакомые буквы, искал в них систему. Считал черные и белые струи, сбиваясь из–за однообразия. Плакал. Молился. Спал.

Мне пришло на ум, что черный имел особый запах. Так должны были бы пахнуть асфодели.

Я пробовал разорвать красные нити, чтобы зарыться вглубь, но это было больно. Я пробовал поедать падающие вниз знаки, но они вышли из меня сквозь кожу, смешно щекоча, словно заживающие раны. Я кричал, но даже не сумел сорвать голос.

Мне положено было сойти с ума и вечно скитаться в собственных Елисейских полях. И сошел бы, и сдался бы, если бы не вера в то, что где–то там, наверху, Соусейсеки продолжает рисовать черным на моем неподвижном теле, и когда–нибудь закончит чертеж.

Я перестал искать выход. Смирился с беспомощностью. Просто сел и расслабился. Если нет сил изменить реальность, придется менять себя.

Вся жизнь мало–помалу вырастала из, казалось бы, разрозненных и беспорядочных воспоминаний. И во всей ее яркости и тусклости был урок, который я не видел раньше — и о котором не хотел бы и думать в других обстоятельствах. Все было равно. Те события, которые казались важными и ключевыми, представлялись малозначительными, то, что злило и мучило, оказалось мелочью, равной по силе отнятой конфете, то, что представлялось желанным, оказалось смешным. Истинно ценными оказались мелочи, которых никто не замечал — и тогда все мои планы рухнули, словно колосс на глиняных ногах. Стали не нужны сила и слава, богатство и власть, которыми мир манил меня, как и всех остальных, с малого детства. Иллюзии, не более — вот чем был блеск грез, и лишь затуманенный разум раскрашивал их в радужные цвета.

Соусейсеки. До этого я считал, что рано или поздно нам придется расстаться и я обращу приобретенные силы себе во благо. А теперь…это благо было ничем, пустышкой — по сравнению с ней.

Я поднялся с красного, поднимая голову навстречу черно–белому небу. Новое решение росло и ширилось внутри, грозя разорвать хрупкую клетку из ребер. Я закрыл глаза, готовясь сделать что–то…и очнулся.

- Мастер, я закончила. Как ты, в порядке?

- Соу.

- Черный указал мне, что делать дальше.

- Мастер?

- Я останусь с тобой до конца, каким бы он ни был, — я обнял Соу, понимая, что дороже нет ничего во вселенной, — потому что…слишком уныло было бы даже пытаться жить без тебя.

Мне все же пришлось рассказать подробнее о том, что случилось при нанесении черного плетения. Соусейсеки слушала внимательно, не перебивая, и видно было, что рассказ навел ее на определенные мысли.

- Пожалуй, я сегодня без света не засну, — закончил я.

- Я выброшу остатки краски, чтобы она не напоминала тебе…

- Оставь. Такое бывает полезно вспомнить, к тому же у меня есть виды на этот реагент. Кто знает, когда может понадобиться темнота?

- И тебе будет легко воспользоваться ею при необходимости?

- Рано или поздно мне и плетением придется пользоваться — надо же понять его возможности, иначе получится, что все это было напрасно.

- Знаешь, мастер, когда мы доберемся до Лемпики, я не буду откладывать путешествие в твой сон.

- Есть опасения?

- Нет, не совсем. Просто любопытно взглянуть на твое дерево — мне тяжело его представить.

- Что ж, это можно будет устроить. Мне и самому не мешало бы там осмотреться.

Не успели толком затянуться следы черного, а наступил день путешествия. Багажа у меня было немного — я не собирался перегружать себя лишним весом перед лицом непредвиденных обстоятельств. Только самое необходимое — смена одежды, деньги, Либер Кламорис, ноутбук. Все ценное и подозрительное имущество вроде лаборатории мы зарыли в подвале во избежание возможных недоразумений.

Необычным способом на борт моего самолета должна была попасть сама Соусейсеки и порученные ее заботам четыре запаянных пробирки с красками, готовить которые заново в чужом мире мне совсем не хотелось бы. Хрупкие фиалы скрылись в когда–то купленной мной коробочке, крышку которой мы прикрутили затем парой шурупов.

Я очень сомневался, что таможня пропустит на борт куклу с металлическим механизмом внутри или пробирки с подозрительным содержимым. Поэтому мы разработали следующий план — в аэропорт я приносил Соу в рюкзаке вместе с остальным багажом, затем через зеркало она уходила в Н–поле и появлялась уже в самолете. В одном из чемоданов лежало зеркало — на всякий случай.

Вопреки моим опасениям, все прошло глаже, чем я мог представить. Некоторые объяснения потребовал Либер Кламорис, но все же ясно было, что это не запрещенная к провозу вещь. Пришлось сказать, что это подарок знакомому по переписке.

Соу тоже не встретила особых сложностей, хотя в целом полет для нее был гораздо менее комфортным, чем для меня. К вечеру мы уже были в Токио.

После того, как я прошел контроль и ощутил вес Соусейсеки в чемодане с зеркалом, мне показалось, что все проблемы позади. Ночью, в гостинице, я отослал то самое сообщение со словом Lapis в качестве названия. Ответы на многие загадки были близки.

Утро приветствовало нас ответом — мне предложили встретиться в парке Уэно недалеко от храма Киомицу Каннон–ду. Особых опознавательных знаков мы не обсуждали, но я был уверен, что там немного скучающих гайдзинов в плащах и с объемными рюкзаками за спиной. Соусейсеки настояла на том, чтобы прихватить с собой Либер Кламорис и шкатулку, а я прихватил и наличные — на всякий случай.

Судя по картам, заблудиться было непросто, и я не стал тащить с собой ноутбук.

Улизнув от собирающейся на экскурсию группы, я поймал такси и после сбивчивых объяснений все же сумел дать водителю понять, куда мне нужно. Ехать пришлось долго — в основном из–за пробок, но почему–то мне было совсем спокойно, и я даже не стал разбираться со сдачей и чаевыми, сунув водителю сотню долларов. В конце концов, они скоро станут просто подделкой.

Парк встретил нас неожиданным многолюдным потоком. Позже я догадался, что горожан привлекали столь любимые японской традицией цветущие сакуры, а туристов — исторические достопримечательности, но тогда мне было совсем не до того. Впрочем, опасения оказались напрасными, и меня узнали довольно быстро.

Можно сказать, что я был удивлен встречей. Вместо рисовавшегося в моем воображении низенького и толстого отаку меня встретили две довольно симпатичные девушки. Сперва я даже не мог понять, почему они со мной говорят, да и их акцент делал английский неудобоваримым, но после нескольких ключевых слов общий смысл стал более–менее понятным. От меня хотели доказательств.

Что ж, это естественно, и обижаться не приходится. Наоборот, мне повезло — меня почему–то выделили из остальной толпы сумасшедших, и вряд ли это была заслуга выдумок про инвестиции и миллионеров.

Видели бы вы их лица, когда Соу сказала им что–то на чистейшем японском! Я не видел — осматривался, пытаясь понять, сколько внимания к нам привлечено. Да и вообще спиной много не рассмотришь.

Впрочем, никто не спешил бросаться разглядывать говорящую куклу или, что более логично, освобождать из рюкзака похитителя украденную девочку. После того, как художницы слегка отошли от первых впечатлений, мы покинули парк — во многом из–за Соу, которая сказала, что место для встречи было выбрано просто отвратительное.

Рассказ о появлении в нашем мире сведений о куклах Розена и Игре Алисы оказался одновременно неожиданным и предсказуемым. Эту историю одна из мангак услышала от владельца небольшого кукольного магазинчика, которого она охарактеризовала как симпатичного юношу–иностранца, зеленоглазого блондина.

«Он был весь в черном и очень печален, я подумала, что он потерял кого–то близкого, ведь на Западе траур черного цвета.»

Откровенность за откровенность — пришлось рассказать и о нас с Соу. И наверняка этот рассказ звучал чудовищным бредом, но знаки на руках, Либер Кламорис и главное, живая и отлично справляющаяся с переводом Соусейсеки были наилучшими доказательствами.

На прощание нам показали расположение того самого магазинчика, и я дал торжественное обещание передать им, чем закончится история, если найдется способ.

Соусейсеки хотела немедленно идти к кукольнику, в котором невозможно было не узнать того самого ученика Розена, из–за которого заварилась эта каша. Лишь с большим трудом мне удалось убедить ее не торопиться и подготовиться к этой сложной встрече.

Я понимал, что Соусейсеки, скорее всего, захочет мести, но в то же время мы на самом деле нуждались не в трупе со множественными ножевыми ранениями, а в способе пройти в родной мир Соу. Энджу нужен был мне живым.

Этой ночью спокойно поспать не получалось. Слишком многое должно было произойти утром, после встречи с мятежным учеником Розена. Было ясно, что без его помощи поиски способа преодолеть границы миров окажутся гораздо более долгими и, возможно, бесплодными. Но и договориться с ним по–хорошему казалось невозможным — потерявший свою любимую куклу из–за собственных амбиций, посрамленный мастерством учителя и сбежавший от поражения, вряд ли он мог бы адекватно воспринять наше появление. Да и Соусейсеки точно не была настроена на мирный диалог, и я ее понимал. Кажется, все же зря я показал ей аниме, зря.

Позднее пришлось благодарить судьбу за то, что мои нервы все еще оставались расшатанными, ведь из–за них я не проспал исчезновение Соусейсеки. Я знал, куда она направляется и почему идет одна. Наверное, поэтому и не стал ее останавливать, а спешно собрал необходимое и пошел следом.

Теперь я, кажется, понимал, почему в парке мы не привлекли внимания. Большинство прохожих в упор не замечали идущую посреди улицы Соу, иногда забавно сворачивая с ее пути и старательно отворачиваясь. Было непросто даже удерживать ее в поле зрения, и гораздо проще было следить краем глаза, тем более, что направление легко угадывалось. Вспомнились пузырьки в старых оконных стеклах, которые создавали искажение вокруг себя — тут происходило нечто похожее. Впрочем, у нас будет время для вопросов — позже.

Соусейсеки подошла к кукольному магазину, из закрытых окон которого пробивался слабый свет, и постучала в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем кто–то впустил ее. Пора было и мне выбираться на позиции, чтобы быть неподалеку и успеть к началу проблем — в том, что они будут, сомневаться не приходилось.

Я пошел в переулок, чтобы проверить, есть ли у магазина черный ход. Не хотелось бы оказаться в дураках, ввязываясь в честный поединок с опасным противником. Если Соу хочет геройствовать, я мешать не стану, но мое дело — подстраховать, пусть даже ударив в спину.

Впрочем, внутри пока было тихо, окна не спешили вылетать и стены не тряслись от тяжелых ударов. Значит, они говорили — или кукольником был не Энджу. Розен? Нет, невозможно. Но я все же ускорил шаг, взволнованный самой возможностью подобной встречи…хотя она должна была быть неизбежной. Но не так, не так просто!

Черный ход у магазина был, но было и кое–что еще. Три огонька сигарет рядом — и заинтересованные взгляды. Надо же было встретить гопоту не на темных улицах родины, а здесь, в таком неудобном месте. Но я был слишком занят мрачными мыслями, чтобы испугаться, и попытался просто пройти мимо. Даже успел удивиться наглости ухватившего меня за руку недомерка — я был выше любого из этой компании на голову и вряд ли мог казаться худым слабаком. А потом в ушах зазвенело от удара, и я ошеломленно замотал головой. Впрочем, тело было лучше подготовлено, чем разум — от следующего я совершенно автоматически отпрянул, а третий встретил блоком. Уроки Соу не пропали даром — противники казались слабыми по сравнению с ней, а главное, их легче было достать хотя бы из–за роста.

После довольно вялого обмена ударами один из них вытащил бокскаттер, но слишком поздно. Ударь он меня в шею до начала драки — и победа была бы за ними.

Но теперь нападать им было страшновато, и у меня появилось немного времени, чтобы сосредоточится.

Тип с бокскаттером двинулся вперед, но вдруг остановился под недоумевающими взглядами товарищей. Он первый увидел черную дымку, сочащуюся из моих рукавов. И первый почувствовал эффект нового плетения.

Не знаю, какой кошмар ему представился, но даже я услышал свист и хлопанье тысяч крыльев, словно сквозь переулок летела стая ворон или чего–то крупнее. Моего противника подняло в воздух и проволокло немного, прежде чем он рухнул в лужу, окатив спутников грязной водой. Самым страшным было то, что он не шелохнулся и не издал ни звука, словно парализованный. Затем и они увидели сползающие с пальцев струйки дыма, но я не стал тратить на них время. Подхватив все еще неподвижного друга, неудачливые грабители бежали, и ясно было, что они, скорее всего, вернутся с кем–то еще. Но разве это важно?

Я подошел к двери и прислушался, но внутри было по прежнему тихо. Провернуть замок нитями не составило труда, и полумрак кукольного магазина встретил еще одного непрошеного посетителя.

Стараясь ступать как можно тише, я пробрался через комнатушку, наполненную мешками, банками и ящиками ко входу в мастерскую. Отсюда уже можно было услышать голоса из магазина. Что ж, можно подойти поближе, пока они мило беседуют.

Висящие на стойках фарфоровые конечности, головы и парики на столах, россыпь глаз и недошитые платья производили на меня гнетущее впечатление. В другое время это могло бы показаться интересным, но сейчас выглядело скорее анатомическим театром — ведь каждая из них могла бы оказаться живой. Внимание привлекли разложенные на холсте осколки, среди которых я разглядел кончик пальца и глаз. Барасуишио? Я поспешил дальше.

Приблизившись к завешенной тяжелой драпировкой двери, мне удалось расслышать достаточно, чтобы понять, почему голос казался мне знакомым. Энджу говорил…по русски. С непривычным акцентом, но вполне понятно. Впрочем, понимание его слов особой радости не приносило.

- Ты ведь понимаешь, что проиграла навсегда? Отец отказался от тебя, Соусейсеки, как от ошибки, как от мусора.

- Не верю!

- Он ведь оживил твоих сестер, достойных бороться за право быть Алисой. Всех, кроме тебя, всех.

- Но Хина тоже…

- О, еще один брак вспомнила. Но Хина проиграла первой, еще до начала Игры — без кольца, без медиума она была игрушкой Шинку. А ты?

- Я хотела, чтобы Отец получил Алису, пусть даже ею была бы не я! Он не должен страдать!

- Как благородно, у меня просто нет слов. И чем он отплатил тебе за это рвение? Никто не любил его больше, чем ты, и всех воскресили — кроме тебя, Соусейсеки.

-Воскресили тех, кого убила твоя поделка, лжец!

- Она была достойна стать Алисой, в отличие от тебя. Ведь она не собиралась убивать сестер — вы были врагами, не более. А ты готова была идти по трупам до конца. Быть может, Отцу не нужна Алиса — убийца, Алиса — предатель?

- Но правила Игры…

- Плевал он на правила! И на Алису плевал! Ты не думала, что Игра немного затянулась? На несколько столетий?

- Но мы не просыпались одновременно!

- А зачем? Я не мог следить за вами, но знаю, что были тысячи поединков — и все оканчивалось ничьей. Почему, не догадываешься?

- Силы были равны.

- Сама себе врешь, Соусейсеки. Да и зачем я трачу на тебя время? Ты же фанатик, одержимый идеей, и не в силах начать думать самостоятельно! И я скажу, почему! Потому что первая здравая мысль покажет, что все это время ты жила впустую!

- Ты пожалеешь о том, что сделал с нами, Энджу! О том, что осквернил священную Игру!

- Тебе ли угрожать мне, брак? Ты призрак, тень настоящей Соусейсеки, твое тело пылится в сундуке, твой дух служит победившей тебя Суигинто, твоя Роза у демона Лапласа! Не знаю, как ты нашла это место, где обрела форму, но я отправлю тебя туда, где тебе и место — на свалку.

Я не знал, почему Соу до сих пор не потеряла терпение, но больше слушать не мог. Энджу стоял спиной ко мне, увлеченный своим монологом.

Пучок серебряных нитей из левой руки вырвался, оплетая ненавистного кукольника.

- Не смеши меня, малыш, — воскликнул он, выскальзывая из паутины и оборачиваясь, чтобы ударить, — кого ты…

- Тебя, — отвечал я, сопровождая слова ударом почерневшей от знаков правой ладонью.

Энджу отбросило на прилавок, из уголка рта потекла кровь.

- Матка боска! Скольким бесам ты душу заложил, хлоп!, — видимо, от неожиданности кукольник перешел на родной язык.

- Моя душа при мне, пан Анжей. А вот твоя может скоро отправиться к кредиторам.

- Ни с места, псякрев, а то будешь свою курву по винтику собирать!

Я глянул на Соусейсеки, ощущая боль от нагревшегося кольца, на рассыпающиеся рядом с ней осколки, и в тот же момент Энджу одним невероятным прыжком пересек комнату и скрылся в зеркале.

- За ним, уйдет ведь!, — воскликнула Соу и бросилась следом.

- Постой!, — но она уже скрылась внутри, не оставляя мне выбора. Проклиная поляков, горячность Соу, свою невнимательность и зеркала, я последовал за ней.

Content

Librum Profugi