Librum Debitori

Сидя в мастерской часовщика, я с интересом наблюдал за его кропотливой работой. В каком–то смысле нас можно было бы назвать коллегами, хоть механизмы и оставались для меня не профессией, а скорее зрелищем.

- Скоро совсем работы не останется, — ворчал старик, поглядывая на меня огромным глазом из–под лупы, — все берут электронику, да и ее чаще выбрасывают, чем чинят.

- Доступность новых вещей губит старые, тут уже ничего не поделаешь.

- Тебе–то хоть в голову приходило, насколько настоящие часы отличаются от этой штампованной пластиковой дряни?

- Первым словом приговора для магии стал печатный станок. Последним — конвейер. Но чудеса в первую очередь внутри нас, и если нет мастера, оживляющего вещи, приходится полагаться на себя.

- Да не об этом я хотел сказать, хоть и ты прав, наверное. Вслушайся, оглянись. Как, думаешь, я стал часовых дел мастером?

- Не буду теряться в догадках.

- Мой род — потомственные часовщики. Так повелось, что старший сын получал мастерскую и все, что полагалось знать. Шесть поколений мы работали со временем и оно не могло не оставить на нас следов.

- Наверное, раньше это была очень уважаемая работа.

- Еще бы! Кроме механики, приходилось быть и кузнецом, и математиком, и немножко алхимиком. Не было ни этой стандартной, тьфу, штамповки, ни материалов, ни образцов.

- Наверное, немало старых секретов досталось вам в наследство.

- Толку–то с них теперь немного. Но не поэтому захотел я продолжать дело семьи.

- Почему же тогда?

- Сидел я в мастерской с отцом, как ты сейчас, смотрел. Все–то он мне показывал и объяснял, но слушать скучно было. Тогда он и сказал: «Вслушайся, оглянись. Слышишь, как течет в моих мельницах время? Думаешь, чудеса где–то за порогом притаились и ждут тебя? Нет, не ждут, проходят мимо. Но быть может, ты когда–нибудь сможешь то, что не удалось нам, старикам. Остановить часы внутри себя, чтобы жить вечно».

- И он верил, что это возможно?

- Верил. И я верил, что если не у меня, так у сына получится. А теперь вот как все обернулось. Время посмеялось надо мной — нет больше сына, и часов скоро не будет.

- Жизнь ведь еще не закончилась, верно?

- Я уже не успею, а продолжать некому. Так и сгинет все, хоть и заслуженно. Не нам, смертным, бороться с неизбежностью.

- Кто знает, кто знает. Может быть, больше никому это и не нужно.

Соусейсеки словно второй раз ожила после того, как вернула настоящее тело. Пока я восстанавливал силы, латал раны и пытался разобраться с изменениями, которые получились от стремительного старения, она тоже не теряла времени зря. Пекла печенье и — вот уж неожиданность — даже пела, когда была уверена, что никто не слышит. И улыбаться стала гораздо чаще, хотя и мрачнела иногда, поглядывая на сквозящую в моих волосах седину.

Как она объясняла, раньше почти все силы Розы Мистики уходили впустую, теряясь в несовершенном материале, а теперь нужно было совсем немного, чтобы удерживать в форме его сгустившиеся остатки. Расставаться с ним окончательно ей не хотелось, да и не нужно было. Теперь материя сна наполняла Соу изнутри, а увидеть ее можно было только там, где раньше были шарниры — теперь они были похожи на спрятавшиеся под кожей суставы.

Никто не спешил навестить нас, и я был искренне рад — за последнее время случилось слишком многое, и передышка была особенно кстати. Появилось время подумать над тем, как же все–таки искать неуловимого Отца, как возвращать долги Суигинто и…как вместить такие количества выпечки, которая сама просилась в рот.

Наконец–то все было хорошо, хоть и ненадолго.

Прошло две недели, прежде чем я мог с уверенностью сказать, что готов продолжать путь к нашей цели. О ранах теперь напоминали только полоски светлой кожи, следы старости исчезли, и о произошедшем говорили только паутинки седины. За это время красное плетение трижды отбирало у меня немного памяти — хотя немало вещей можно было смело забыть.

Пришлось вернуться и к старым тренировкам, от которых я успел немного отвыкнуть. Несмотря на то, что полагаться на их результат в серьезных ситуациях не стоило, польза в них определенно была, да и Соусейсеки обижать не хотелось. Я понимал, что теперь, когда появилось так много причин сосредоточиться на магии, ей может показаться, что ее искусство теперь мне не нужно.

- Ты будешь продолжать учиться у меня, мастер? — спросила она тем вечером словно бы между прочим.

- Я все время учусь у тебя, Соу. Или ты имеешь в виду наши поединки?

- Именно их. Теперь, когда у тебя есть новые силы, я не могу обучить тебя владению ими в бою, а полагаться на оружие…

- Конечно, ты права. Но стоит ли полагаться на что–то одно, имея больше? — - Сила и мастерство могут помочь там, где не справятся чары, но даже если бы это было не так — мне все равно просто нравятся твои уроки.

- Ты так считаешь, мастер? Учти, я не буду давать поблажек, если за тебя возьмется еще и Суигинто.

- У вас…разные методы. Но еще недавно ты хотела, чтобы я отказался от нее.

- И сейчас не слишком одобряю, хотя она показала, что может быть полезна. Странно, что вы нашли общий язык, конечно.

- Ничего странного. Она рассчитывает использовать нас, чтобы решить свои проблемы, но забывает о той вероятности, что к нам можно привыкнуть.

- Что ты имеешь в виду?

- Отец ни в коем случае не мог сделать ее исчадием ада, и это значит, что в ней до поры до времени скрыты и хорошие качества. Она заботится о медиуме — с чего вдруг? Она не начинает новой Игры — хотя правила этого не запрещают. В конце концов, у нее появилась мысль о том, что нет единственного правильного пути, ее фанатизм дал трещинку.

- Думаешь, она образумилась?

- Теперь она точно понимает, что делает, а значит, с ней можно договариваться.

- Раньше такое тоже случалось.

- Целью была Игра, не более. Теперь все немного по–другому.

- Посмотрим, посмотрим.

Говорили мы долго. И о следующей краске, и о спуске к Морю, и о походе во сны. Соусейсеки рассказала немало интересного о встречавшихся в таких путешествиях опасностях, но в любом случае точно сказать что–то можно было только на месте. Особняком вставал вопрос о том, как попасть в больницу, оставаясь незамеченным. Как водится, вариантов было немало, но все же мы решили расспросить Суигинто, которая там все–таки бывала чаще нас. Оставалось ждать ее появления и готовиться к вылазке. Нам нужно было ни много ни мало научиться лечить умирающих изнутри.

Снаружи завывал ветер, обрушившийся ураганом на Токио. По дрожащим стеклам непрерывными реками ползли сосуды из плоти разбившихся вдребезги капель, стены жалобно поскрипывали и гудели под тяжелыми ударами воздушных молотов.

Самое подходящее время для того, чтобы свернуться клубочком под теплым одеялом и мирно уснуть. Так мы и собирались поступить, если бы не одна неожиданность, заглянувшая к нам через зеркало.

Роняя на пол мокрые перья, Суигинто вошла в комнату, заставив нас замолчать от удивления. Похоже, она попала под ливень и вымокла до нитки — но зачем приходить к нам? Впрочем, держалась она так, как будто ничего не произошло и все совершенно в порядке вещей.

- Что вы так смотрите, как будто призрака увидели? Или не ожидали, что я приду вас проведать?

- Ну, не буду врать, не ожидали, — ответил я, — и все же это приятная неожиданность.

- Решила посмотреть, не сломал ли ветер ваш старенький домик, — усмехнулась она, — а то может статься, что долги отдавать будет некому.

- Как видишь, все не так плохо. Впрочем, на днях мы бы и сами стали тебя искать, ведь я почти здоров, да и Соусейсеки готова действовать.

- Буду считать, что у вас хватит сил выполнить свои обещания, — она повернулась, собираясь уходить.

- Постой, постой, Суигинто! — воскликнул я, — Ты…быть может, останешься?

- Что? Зачем мне… — она заметно смутилась.

- Здесь сухо, тепло и уютно. Вымокла–то ты не в Н–поле, значит, твой дом не устоял перед непогодой. У Мегу ночные обходы, люди, суета. Оставайся.

- Ты, может быть, ждешь, что я присоединюсь к этим просьбам, — подала голос Соусейсеки, — но я не стану. Если ты предпочитаешь уйти — уходи, если нет — оставайся.

- Вы, наверное, забыли, с кем…

- О нет. Это привычка, — я понял, что делал не так, — уговаривать тех, кто нужен для дела.

- Для какого дела?

- Видишь ли, для того, чтобы вылечить Мегу, нам придется освоить некоторые умения, — пошел в атаку я, — но ты знаешь о ней больше нас и сможешь подсказать решения.

- Вот как? Может, я зря поверила, что вы на что–то способны?

- Оставайся и посмотри сама. Или скучать в Н–поле интересней?

- Да, это убедительно. Что ж, показывай, что хотел.

- Деловитости тебе не занимать, Суигинто. Но моя магия требует подготовки, а ты пока могла бы пообсохнуть — иначе может возникнуть вопрос о том, бывают ли Алисами куклы с заржавевшим механизмом.

- За такие предположения тебя стоило бы размазать по полу, нахальный медиум. — возмутилась Суигинто, — И вообще, что за забота?

- Тебе еще учить меня, между прочим. Оттого и думаю, как бы тебя не потерять до поры до времени.

- Может, ты еще и посмотреть решил?

- Ну что ты, зачем отвлекаться. Вот тебе фен, а я отвернусь и займусь делом.

- Фен? Что это за штуку ты мне дал?

- Вот, эти штырьки в розетку, а теперь включить горячий…

Пришлось все–таки просить Соусейсеки устроить нашей гостье небольшой экскурс в мир техники. Пока они возились с феном, я, как и обещал, принялся за «дело». Суть была в том, что вместо тренировки я собирался устроить этой парочке небольшую экскурсию, используя серебро и немного эмоций. Слишком много плохого случалось с ними, а мне по душе была концепция равновесия.

- Ну что там, закончили сохнуть?, — спросил я, устав ждать.

- Тут еще на полночи работы, — отозвалась Соу, — Платье почти не сохнет.

- А вы собрались одежду феном сушить? — нельзя сказать, что я был удивлен, но все же…

- Ну а что не так?

- Фен для волос, одежду он не возьмет.

- Ну и что же тогда нам делать? — недоумевала Соусейсеки.

- Вешать все на камин и нырять под одеяло, не иначе.

- Мы не спим под одеялами! — попробовала возмутиться Суигинто.

- Так не спи, никто не заставляет ведь, — деланно удивился я, — Но мне неудобно будет ходить с закрытыми глазами.

- Не понимаю твоей логики, медиум.

- Что же тут непонятного — твое платье–то сохнет?

- И? Впрочем, мне несложно уступить твоим глупым обычаям, — и я услышал шорох одеяла.

- Тогда можно начинать. Скажи, Суигинто, верно ли, что тело болеет, если дух нездоров?

- Кажется, это именно тот самый случай. Она знает, что должна умереть и ждет этого, как и все вокруг.

- У нас есть способ оградить тело, но ненадолго. А нужно во–первых, излечить дух, а во–вторых, разобраться с самой болезнью.

- И как ты собираешься это делать? — поинтересовалась Суигинто.

- Попробуем вернуть ей волю к жизни. Сейчас смерть кажется ей желанной неизбежностью, а нам должно сделать наоборот.

- Хочешь изменить мнение духа? С помощью дерева?

- О дереве позаботится Соусейсеки, нам же придется поработать вместо лейки ее сестры.

- Не проще ли…

- Нет, мы справимся сами. Неужели лейка знает Мегу лучше тебя? Только ты сумеешь найти нужные слова, провести ее по лабиринту сомнений.

- А вы постоите в сторонке? Вот уж помощь, просто бесценная!

- Соу займется деревом, я — телом. Восстановлю ее сердце по образцу собственного. Этого мало?

- Ну, если вы не подведете, то может хватить. Мы все говорим, а собирались заняться делом. Или ты снова обманываешь?

- Ну только немножко, — и не давая моментально разозлившейся Суигинто вставить слово, я протянул ей пучок серебра, — Ты же не против?

- Мне стоило бы нашпиговать перьями твой наглый язык, но боюсь, это уже не поможет.

- Не поможет. Соусейсеки, присоединяйся, нужна будет память Розы Мистики и твоя трезвая критика.

- Да, мастер. — Соу распушила кончик серебряного пучка, проводя им по шее и останавливаясь на затылке. — Начнем?

- Как только наша проводница будет готова. — улыбнулся я.

- Хватит болтовни, действуй уже, — и второй жгут почувствовал нежное тепло кукольной кожи.

Расслабившись и глубоко вдохнув, я посмотрел в разноцветные глаза и провалился в морок, чувствуя, как оседает и приваливается к стене тяжелое и непослушное тело.

Густой туман, плотный, молочно–белый, окутал нас. Мы парили во влажном, слегка пахнущем озоном пространстве, где из виду терялись пальцы вытянутой вперед руки.

- Где мы? — спросила Суигинто.

- Посреди белого листа еще не начавшейся истории, задуманной картины, приснившейся песни. Мегу не любит жизнь, которой не видела, хочет умереть, зная, что мир ее ограничен стенами палаты. Соусейсеки!

- Что, мастер?

- В твоей Розе Мистике собраны сотни тысяч эмоций из моего мира. Я зачерпну немного и разделю между нами, но под их властью не смогу сдерживаться. Именно поэтому, держи, — и я вытащил из груди красную ленту с мерцающим шариком на конце, — тебе я доверю свое сердце. Если оно перестанет выдерживать, тут же ставь печать и вытаскивай нас отсюда.

- Поняла. Можешь быть спокоен, мастер.

- А ты, Суигинто, запоминай все до последней капли, чтобы потом показать Мегу как можно больше из того, что она может заполучить.

- И только? — разочарованно спросила она.

- Ну нет. Вы создадите идеальный мир, пользуясь гармонией ваших Роз, я придам ему форму и воплощение, хоть и ненадолго. Попробуем — хотя скорее всего, все получится сразу и лучше, чем я ожидаю. Готовы?

- Да, медиум.

- Готова, мастер.

- Тогда начни, Соу, а дальше все пойдет само.

Крошечные искорки пробежали между нами там, где должно было бы находиться серебро. Ватная тишина изменилась, стала более просторной и звонкой. Сперва медленно, но постепенно разгоняясь, мы полетели вверх.

Первое касание Розы отозвалось глубоким, постепенно нарастающим звуком, в котором было ожидание и предвкушение чего–то. Удары сердца задали ускоряющийся ритм, а в проносящемся мимо тумане все ярче разгорался свет.

И тем неожиданней было вылететь из молочной густоты, словно пробка из бутылки, моментально теряя скорость, и на мгновение ощутить равновесие в высшей точке нашего безумного броска, чтобы начало мелодии стало знаком величайшего простора.

Перед нами лежала бесконечная пухлая пашня вершин густых облаков, озаренная оранжево–лиловым заревом низкого солнца. После узкой скорости слепого полета мир раскинулся в стороны, и глотка этого воздуха хватило бы на день — потому что это был ветер свободы. Но паузы были бы непростительны, и мы медленно закружились над мягкой завесой под легкие звуки флейты.

Откликнулась и Роза Суигинто — сладкой грустью ностальгии, протяжными криками ласточек, запахом мокрой листвы на рассвете. Повинуясь растущей мелодии, мы пролетели обратно, сквозь ставшие совсем тонкими облака и медленно, словно воздушный змей на слабеющем ветру, плыли над открывшимся внизу новым миром.

Я чувствовал, как вибрирует серебро под напором Розы Мистики Соусейсеки. Необъяснимый покой проник в нас при виде проплывающих внизу сочно–зеленых полей и шумящих в непрерывном движении верхушек лесных исполинов. Тихая мелодия вынесла нас на уютную лужайку, усыпанную мелкими лесными цветами. Даже тишина здесь была особой, наполненной жизнью — шорохом листьев, далекими трелями птиц, низким гудением деловитых шмелей, и недоступным смертным, но ясно различимым душой садовницы звуком растущих трав.

Косые лучи солнца нежно согревали, убаюкивая, зелень обещала принять в свои нежные объятья — но Роза Суигинто продолжила мелодию. Из чащи стрелой вылетел олень, преследуемый волками, и жесткий переход ритмов увлек нас за беглецом, словно порыв ветра. Мы неслись след в след, ощущая и животную мощь скользящих под кожей мышц, и азарт преследователя, и горячее дыхание охотника на затылке. Но страха не было и не было смерти — словно звери разыгрывали представление, в котором погоня была не способом выжить, а безумной радостью от собственных скорости и силы. Я мысленно одобрил Суигинто, которая не забывала удерживать грань между привлекательной выдумкой и жестокостью реальности…или же не знала ее вовсе.

Нарастающий ритм бега стал прорезаться грозной медью, а впереди замелькали просветы. Олень вывел нас из леса и стремительно скрылся вдали, сопровождаемый своей серой свитой. Но никто из нас не заметил исчезновения проводника, потому что впереди, попирая белыми клыками небосвод, поднялись величественные и могучие вершины безымянных гор. В другое время я остановился бы, любуясь открывшимся видом, но музыка гнала вперед. Не сбавляя скорости, мы взлетели на первую из отвесных серых стен, где редкие кривые деревца еще цеплялись за трещины в монолите камня, проскользнули лабиринт остатков некогда рухнувшей вниз каменной лавины и в мгновение ока перенеслись на перевал.

Соусейсеки не уступала — мелодия заставила нас обернуться, чтобы увидеть, как осенняя желтизна стремительно пожирает мир внизу. Отсюда, с гранитных круч, видно было, как леса вспыхивают багрянцем и медью, а ветра поднимают лиственные легионы и тучами бабочек несут их к нам. Осыпанные прощальными дарами леса, мы наблюдали, как улетают куда–то клинья курлыкающих журавлей.

Но и на этом не закончилась наша песня. За грядой камней, с другой стороны гор, укрытых снежным плащом, пенилось рвущееся о скалы море, силящееся достать до нас в своей вечной ярости.

Соусейсеки выразительно взглянула на меня, указывая глазами на пульсирующий шарик сердца, и я кивнул в ответ. Еще немного, еще чуть–чуть…

Последние лучики солнца скрылись за горизонтом, и в густой тьме замерцали тысячами глаз необычайно яркие звезды, которые, казалось, можно достать руками. Горло мне сдавило комком, слезы щекотали лицо, и даже дышать я забыл, завороженный этим финальным аккордом.

Но сквозь черноту одежд вырвался извилинами знаков свет, когда Соусейсеки наложила печать, и видения померкли, уступая место привычной реальности. Мы вернулись.

Я поднялся, словно машина, обеими руками разрывая рубашку. Грудь нестерпимо пекло, словно на нее плеснули кипятка, красное плетение тускло светилось. Пришлось помучиться, прежде чем удалось блокировать боль — но почему она вообще началась?

- Тебе стоит быть осторожнее, мастер, — сказала очнувшаяся Соусейсеки, — если бы не знаки, песня разорвала бы тебе сердце.

- Это не тот эффект, который я от нее ожидал, — слабо улыбнулся я в ответ.

- Тем не менее, нам удалось сделать весьма мощное средство. Это действительно было прекрасно — но ведь так не бывает?

- Обычный человек вряд ли испытает подобное…возможно, какие–то наркотики или особые мистические практики могут дать схожий эффект.

- Так это тоже ложь? — Суигинто, кажется, расстроилась, — все это, от начала и до конца, твои иллюзии?

- Не стоит приписывать мне столь многое. Я только достал подходящие образы для нашего общего дела, и могу тебя уверить, что по отдельности каждый из них существует и вполне реален.

- И все же Мегу вместо них будет жить в вашем сером и унылом мире!

- Суигинто, откуда такие странные выводы? Она такой же медиум, как и я, ничем не хуже — и научиться видеть и чувствовать подобное вполне способна. Так что это совсем не обман, а скорее реклама.

- Ты, быть может, и прав, но кто станет ее учить? Я?

- Как–то странно ты об этом спрашиваешь. Ты, конечно. Или еще кто–нибудь сведущий.

- Делать мне больше нечего, кроме как учить эту жалкую смертную! — возмущение Суигинто выглядело как–то несерьезно, — И вообще, пусть привыкает жить реальной жизнью!

- Ну чего ты так разошлась–то? Я настаивать не буду — ваши дела не для меня.

- И правильно. Выполним наше соглашение и разлетимся — у нас мало общего.

- Как скажешь, как скажешь. Впрочем, я уверен, что нам и после этого доведется встречаться в этом тесном мире.

- Лучше бы тебе тогда быть на моей стороне, медиум.

- Само собой, Суигинто. У нас нет причин ссориться. Кстати, ты остаешься у нас сегодня?

- Теперь я верю, что ты приглашал меня для дела — как только закончили, так и спешишь прощаться.

- Ну что ты, зачем же так недооценивать мои хитрые планы? У меня были и другие замыслы с твоим участием.

- Правда? Рассказывай, пока я не передумала тебя слушать.

- Видишь ли, — я наклонился поближе и шепотом продолжал, — Соусейсеки, кажется, решила меня погубить.

- Что? — мне удалось ее удивить, — Как так?

- Она весь день печет печенье, и все вкусней и вкусней. Я не могу его не есть, а она точно ждет, когда я лопну.

- Убийство печеньем? — прыснула Суигинто, — А я–то тут причем?

- А ты поможешь мне его съесть! Умрем в неравном бою с печёной ратью, как настоящие соратники, и барды будут слагать легенды про наши подвиги!

Тут уже и Соусейсеки засмеялась, благо не понимать мои беседы с другими буквально она уже хорошо научилась и обидеться за нелепые предположения не успела.

Так мы и досидели почти до рассвета, истребляя сладко пахнущие ванилью полчища и обсуждая подробности нашей песни. Но когда Суигинто все же решила нас покинуть и мы остались одни, Соу задала мне давно напрашивавшийся вопрос.

- Что ты сделал с ней, медиум? Это не та Суигинто, которую я знала до этого.

- Раскусила ты меня, — вздохнул я, — придется все объяснить по порядку. Видишь ли, я еще не слишком умел в обращении с плетениями, особенно когда дело касается тонких и сложных операций. А удалить из памяти Суигинто собственное оружие было ой как непросто.

- И что же пошло не так? Выглядит, как будто…

- Знаю я, как это выглядит. Когда дело дошло до выжигания воспоминаний, я не учел одну вещь — пустоту. Сейчас место привычных для нее эмоций заняло спокойствие, а внутри все нашпиговано моими печатями. Мы, собственно, общаемся с той Суигинто, которую задумывал Отец, но ясно, что так продолжаться не может.

- То–то она мне почти понравилась под конец. Но почему не оставить все как есть?

- Она единственная достигла всего сама. Управление Н–полем, возможность сражаться без медиума, крылья…и большая часть ее сил завязана именно на тех эмоциях, которые сейчас опечатаны. Хорошо, что до сих пор нам не пришлось сражаться и она не заметила своей слабости.

- Я бы так все и оставила. Трудно представить, что будет, если вернуть ей силы. И подумай — не милосерднее ли запечатать ее страдания навсегда?

- Соу, Соу, не пытайся играть со мной, — улыбнулся я, — Милосердие тут не приемлемо, нам не нужен беспомощный союзник. Да и сама она предпочла бы умереть, чем знать, что ее жалеют. К тому же, сейчас я обладаю слишком большой властью над ней. Так дело не пойдет.

- А как она сама воспримет такую новость? Не боишься ли ты быть первой жертвой ее ярости?

- Не боюсь. Она справится с собой, если сочтет нужным. А объясняться я в последнее время неплохо научился.

- Иногда мне кажется, что тебе просто постоянно везет.

Суигинто вернулась через два дня, застав нас за работой над красным плетением. Соусейсеки запоминала, как устроено и как работает мое сердце, чтобы потом попробовать вылечить Мегу изнутри, убедив ее дух не только в том, что жить стоит, а и в том, что тело должно быть устроено по–другому. План был не слишком хорош, но в любом случае попробовать стоило. Не зная, что ждет нас во сне, предугадать что–либо было немыслимо, но разве мало мы импровизировали?

- Сегодня Мегу принесли большое зеркало, разумеется, по моей просьбе. Вы готовы?

- Да, сейчас закончим с красным и пойдем. Мегу спит?

- Она много спит в последнее время. Это, конечно, хорошо, но почему–то…беспокоит.

- Скоро все будет в порядке. Уверен, у нас получится.

- Вряд ли она устоит перед очарованием песни. Ты хорошо поработал, человек.

- Почему бы и не постараться для хорошего дела! Вот и все, мы можем отправляться.

- Тогда идем, я проведу вас.

Палата Мегу оказалась на удивление уютной и тихой. Светлая ширма закрывала от нас спящую, и ее дыхание терялось в ровном гудении мигающих лампочками аппаратов, стоявших в углу. Впрочем, Мегу сейчас не нуждалась в их помощи, и только одна капельница прозрачной змейкой кусала ее худенькую руку. Даже заснула она лицом к окну, словно не дождавшись своего ангела — да так скорей всего и было. Густые черные волосы только подчеркивали неестественную бледность молодого лица, которое даже сейчас показалось мне красивым. Если бы не болезнь, Мегу была бы неотразима…хотя ей не более четырнадцати. Впрочем, я недолго думал об этом, потому что Соусейсеки не стала медлить.

- Лемпика!, — воскликнула она, и дух заплясал вокруг ее рук, а затем взмыл к потолку по причудливой траектории, открывая туманную воронку.

- Можем начинать?, — спросил я, пробежав мыслью по плетениям.

- У нас есть двадцать минут, прежде чем окно закроется. Если не вложимся, придется повторить.

- Лучше бы не пришлось.

Но знал ли я, насколько несовершенны могут оказаться любые планы, когда речь заходит о снах? Тогда еще нет.

Сон Мегу был мрачным и туманным. Из каменистой земли повсюду тянулись в серый сумрак острые шипы обгоревших деревьев, под ногами то и дело возникали глубокие темные лужи, вода в которых была больше похожа на нефть. Куда бы мы не смотрели, всюду тянулся тот же выжженный лес, теряясь в мутной белизне дымки, стелющейся по земле. Пахло гарью и чем–то приторно–химическим, вроде старых лекарств.

Я прислушался к смутным шорохам и протяжным звукам, напряженной пеленой расползавшимся вокруг. Бесформенные тени на краю видимости тоже не добавляли комфорта в этой ситуации. Под ногами скрипнула ракушка, затем еще одна. Откуда ракушки в мертвом лесу? Подняв одну, я удивился еще больше — внутренняя поверхность ее была покрыта строчками четверостиший на незнакомом языке. Несмотря на то, что смысл понять было невозможно, чувствовалось, что это не веселые детские стишки.

- Бедная, потерявшаяся душа, — голос Соусейсеки звучал приглушенно, — как же здесь плохо и грустно.

- Как нам найти ее и дерево? Не хотелось бы блуждать по этому лесу без ориентиров и постоянно оглядываться, — мой голос уже звучал не так уверенно.

- Здесь все зыбко и непостоянно. Видишь воду? Это Море подступает все ближе. Суигинто вовремя с нами встретилась — сам видишь, этот сон на краю гибели.

- Хватит болтать, надо найти Мегу! — нетерпеливо воскликнула Первая, — Ей не место в таком окружении!

- Есть предложения насчет того, где начинать поиски?

- Не суетитесь, я, кажется, поняла. Ракушки…они рассыпаны по прямой, как тропинка из хлебных крошек. — Соусейсеки явно знала толк в путешествиях по снам.

Мы двинулись вперед, следуя по извилистой дороге между луж и бывших деревьев. Шумы и тени держались поодаль, не отставая. Суигинто молчала, подавленная увиденным. Мне тоже было не по себе, хотя подобные места я представлял себе и раньше, слушая дарк амбиент и гуляя по окраинам города. Но представлять и находиться — совсем разные состояния.

- Что за тени движутся следом, Соу? — спросил я, чтобы отвлечься от страха.

- Вы бы назвали их призраками, ревенантами. Когда дух уступает водам Моря Бессознательного, прячется от самого себя, хаос начинает приобретать формы, силясь обрести плоть. Сейчас они бессильны перед нами, и могут только пугать.

- Ты говоришь «сейчас», как будто…

- Да, они могут обрести силы, если мы или хозяйка этих мест в них поверит. Но не стоит считать их злыми — они лишь страстно желают воплотиться, а страх для них простейший способ привлечь внимание.

- Знаешь, он эффективен.

- Сейчас Море спокойно, и по–настоящему напугать нас им не удастся. Соберись и не обращай внимания, в конце концов, в тебе они тоже живут, как и в каждом смертном.

- Мне бы твою выдержку, Соу. Но смотрите, что это слева виднеется?

И впрямь, там, куда сворачивала наша тропа, сквозь сумрак виднелись какие–то возвышения, вроде торчащих из земли гигантских пальцев. Чем ближе мы подходили, тем громче становился навязчивый шепот, в котором даже можно было разобрать отдельные слова. Наконец, сожженный лес закончился, и мы вышли к невысокому холму, где туман был не таким густым.

Вокруг в кажущемся беспорядке поднимались каменные столбы разной высоты, поддерживаемые тянущимися из пожелтевшей травы цепями. Именно от них шел тот удушливый шепот, от которого у меня уже начинала болеть голова.

На каждом чуть ниже верхушки было вырезано грубое лицо, напомнившее мне великанов острова Пасхи. Но тут они производили совершенно иное, пугающее впечатление — они были живы. Землистые губы беспрерывно нашептывали что–то, ноздри шевелились, хмурились каменные лбы и смотрели в центр холма тяжелые мертвые глаза.

Суигинто вдруг бросилась наверх, не обращая внимания на мой предостерегающий возглас. Мы поспешили следом, готовясь прийти на помощь, но это было излишней предосторожностью, ведь там, среди острого запаха железа и горького — полыни, среди последнего живого островка на гранитной округлости вросшего в землю валуна сидела Мегу — дух Мегу, согнувшийся под тяжелым гнетом каменных глаз.

Шепот здесь был почти невыносим, словно горячий, душный ветер пустынь, он проникал повсюду, царапая внутренности острыми песчинками слов. Суигинто трясла и тормошила Мегу, но та явно не замечала ее. Неудивительно — в таком отвратительном месте сложно оставаться в здравом уме и твердой памяти.

- Соу, как заткнуть этих каменных болтунов? — я почти кричал, перебивая статуи.

- Непросто, — послышалось в ответ, — это не пустые выдумки! Она наделила их жизнью и властью, не видя ничего другого!

- Она нас не замечает?

- Если бы не Лемпика, нас бы уже не стало — ее дух почти слеп и слушает только ложь этих болванов!

- Что будем делать?

- Искать дерево — тут мы бессильны!

- Но откуда взялись эти статуи? Зачем они здесь?

- Это авторитеты. Родители, доктора, даже медсестры — и все они говорят одно и то же тысячей голосов. Это ее вера — в их слова, и она ее губит!

- Вот как. — я присмотрелся к истуканам, читая иероглифы на их каменных телах. — Мама, папа, доктор Аки, доктор Сенамура, профессор Они…

- Они не просто призраки — Мегу дала им подобие разума и жизни. Видишь, как они начинают коситься на нас? Надо уносить отсюда ноги, если не хотим познакомиться поближе, конечно.

- Сделаете же вы что–то или нет? — Суигинто явно не слушала нас, — Надо вытащить ее отсюда!

- Не выйдет, Суигинто, не сейчас. Пойдем, нужно найти дерево ее души.

- И оставить ее тут? Беспомощной?

- Она тут уже очень давно. Мы не поможем ей, пока она нас не видит. Идем.

- Я не брошу ее так! Нужно дать ей нашу песню, чтобы заглушить этот мерзкий шепот!

- Не вздумай! — Соусейсеки даже схватила ее за руку, — Ее разум не выдержит такого вторжения и все будет еще хуже! Песня не вылечит ее сейчас, а скорее всего сведет с ума.

- Почему?

- Это все равно, что смешать лекарство с ядом — только навредит. Нужно найти способ справиться со статуями, а только потом дать ей песню, и не иначе.

- Нельзя же просто оставить ее так!

- Соу, быть может, попробуешь печати, как со мной?

- Только не во сне. Поставишь печать — и все рухнет вместе с нами. Я даже не знаю, как именно мы умрем в таком случае.

- И то верно, не подумал. Тут плохо думается совсем.

- Пойдем, Суигинто. — Соусейсеки отпустила ее, — тут мы пока ничем не поможем.

- Ладно, идем, — здравомыслие возобладало над эмоциями, — быть может, там удастся что–то сделать.

Дерево Мегу притаилось в руинах, по некоторым деталям которых я угадал их назначение. Бывшая детская, с покрытыми плесенью игрушками, засыпанной кирпичом кроваткой, остатками ярких обоев среди мусора на земле. Мое внимание привлекла выглядывающая из–под щебня обложка книги. Сказки Андерсена? Интересная находка…но бесполезная. Не за тем мы сюда шли.

Деревце, совсем небольшое, прячущееся в тени, казалось совсем сухим. Но кончики его ветвей были усыпаны темно–фиолетовыми цветами, каждый из которых был не похож на другие.

- Моим ножницам тут большого дела нет, — сразу сказала Соусейсеки, — я срежу то, что явно сушит деревце, но боюсь, причина глубоко внутри.

- И так мы и уйдем? — снова возмутилась Суигинто, — Грош цена вашим обещаниям!

- Прежде чем обвинять нас, подумай, что бы ты делала здесь сама. Мы уходим сейчас, но вернемся, чтобы победить.

- Что изменится? Откуда ты возьмешь силы?

- Теперь известно, что нам противостоит, а это половина дела. Остается просто подготовиться к поединку за душу твоего медиума.

- Просто, просто. Что–то не верится. Но ты прав — если мы бессильны втроем, я бы не сделала большего.

- Не отчаивайся прежде времени. Вот еще что — узнай у Мегу, кто из великих врачей прошлого или настоящего мог бы ей помочь. Это важно.

- Снова будешь обманывать? Думаешь, поможет?

- Определенно поможет. Но не только это нам придется сделать. Возвращаемся, и я расскажу вам свой новый план.

Уходя из палаты, я еще раз посмотрел на хрупкую фигурку, так спокойно спящую перед порогом смерти. Соусейсеки коснулась ее печатью, и порозовевшие щеки дали нам понять, что это сработало. Вот только надолго ли? Впрочем, и те часы, которые мы выиграли, могли в итоге стать решающими.

Возвращались мы с изрядно подпорченным настроением. Мой наспех придуманный план мог рухнуть из–за любой неожиданности — я не так много знал о снах. Но у моих спутниц предложений было и того меньше.

Дома я первым делом бросился к фолианту и с облегчением прочел те строки, в которых сомневался. Одна песчаная башенка плана стала каменной.

- Рассказывай уже, что ты предлагаешь, медиум, — заметно было, что Суигинто сдерживается, не желая начать ссору.

- План опасный и спорный, но другого нет. Нам понадобится время, чтобы нанести мне фиолетовое плетение, прочесть немного книг по медицине и психологии и уговорить Суисейсеки нам помочь.

- Сколько времени? Ты сам видел, что там происходит — некогда ждать!

- Неделя. Поверь, я ни часу не истрачу впустую и если успеем раньше — тут же приступим к делу.

- Расскажи про сам план, мастер, — Соусейсеки была спокойней и, кажется, тоже обдумывала ситуацию.

- Фиолетовое плетение даст мне возможность убедить Мегу в наших силах и противостоять статуям. Есть только один вопрос — что будет с телом, если усыпить дух?

- Смерть. Без определенного присмотра тело начнет умирать.

- Как быстро?

- Знаешь ли, я не проверяла! Как быстро по–твоему умирают люди?

- Достаточно медленно — при условии медицинской помощи. Но это мы выясним из книг.

- Мне не нравится ход твоих мыслей, мастер. — Соусейсеки выглядела обеспокоенной.

- Итак, Суисейсеки открывает для нас сон Мегу, я блокирую истуканов и убеждаю Мегу в нашей власти, а затем усыпляю ее. Ты открываешь нам вход в сон ее духа и стараешься удерживать воды Моря, Суигинто передает духу Мегу песню, а я вычищаю всякую дрянь, которая заставляет ее желать смерти. Наши шансы?

- Мизерны. Тело умрет раньше…

- Нет. Она в больнице и под наблюдением, не забывай. Реаниматологи удержат ее на грани достаточно долго,чтобы мы справились.

- И не обратят внимания на воронку входа в сон?

- Подумаем, как ее скрыть. Еще возражения?

- Как мы будем выбираться, когда она начнет просыпаться?

- Опасаешься врачей? Попробую задурить им головы или оглушу — это уже дело десятое. Даже если они увидят падающих с потолка кукол, им никто не поверит. Скажут, мол, шланг у анестезиолога треснул.

- Сущее безумие. Суигинто, ты хоть скажи, что не согласна на такую авантюру!

- А кто сказал, что я не согласна? В словах твоего медиума есть смысл — и я не ожидала, что кто–то из людей будет так рисковать, чтобы сдержать слово.

- Рискнешь не только собой, но и Мегу ради призрачного шанса? Не верю.

- Может, потому что я не такая трусишка, как некоторые?

- Ставить на карту жизнь и более того, Игру Алисы для тебя теперь так просто?

- Не тебе судить об этом, проигравшая. Я считаю, что ничем не рискую в этом плане, кроме жизни Мегу, которая вот–вот оборвется и без нашего вмешательства.

- Я проиграла в честном поединке и Игра продолжается. А если Мегу проснется раньше, чем мы успеем выбраться? Не только ты, но и что важнее, Роза Мистика исчезнут и Игра…

- Игре ничего не угрожает. Отец следит за нами и не допустит ничего, что нарушило бы его план. Или ты уже в это не веришь?

- Ты думаешь, Отец станет воскрешать тебя снова и снова? Играешь с его терпением?

- Замолчи! — Суигинто сорвалась на крик, — У меня нет поводов сомневаться! Нет поводов бояться! Отец не даст просто так сгинуть той, кто станет Алисой!

- Алисой, как же. Не думай, что твое хвастовство тебя украшает в его глазах.

- Хвастовство?! Я уже однажды отправила тебя в небытие, недоверчивая слабачка, и ты знаешь, что мои слова не пустой звук!

- Довольно. Пока вы ругаетесь, время уходит. Закончим начатое и упражняйтесь в злословии сколько вам будет угодно. Хотя я бы предпочел другое, конечно.

- Ладно, медиум, на этот раз достаточно. Так что, Четвертая, ты все еще против плана?

- Против. Но если мастер решил, что мы справимся — мы справимся.

- Что ж, тогда за дело. Суигинто, ты узнаешь у Мегу кое–какие подробности. Кому из врачей она более прочего доверяет, какие у нее отношения с родителями и…помнит ли она сказки Андерсена. Только ненавязчиво, между прочим — ну не мне тебя учить.

- Хорошо. Это будет легко. Что еще? — кажется, Суигинто остыла при упоминании о Мегу.

- Пока ничего. Мы займемся плетением и книгами. Потом Суисейсеки.

- Как ты убедишь ее помочь?

- Еще не знаю. Посмотрим, утро вечера мудренее. Соусейсеки!

- Что, мастер?

- Будем готовиться работать с фиолетовым. Сама знаешь, каждая краска у нас с сюрпризом.

- Да, мастер. Можешь на меня рассчитывать.

- Отлично. Тогда не будем медлить!

Фиолетовое плетение. Единственное, затрагивающее лицо — впрочем, на гравюре Либер Кламорис это выглядело довольно неплохо. Гораздо больше меня беспокоили скрытые в краске испытания — после черного это уже не интересно было, а скорее страшно. «Покрывающий лицо маской обманов, ищущий власти над причинами и следствиями, помни — в каждой игре рано или поздно бывают проигрыши. Туже и туже закручивается извращенная реальность, и когда не выдержит, познаешь горький плод, тобою взращенный. Носи Лицо Лжеца, скрываясь во тьме от расплаты и бойся потерять в нем себя, ибо жалок и убог тот, у кого под маской лишь пустота».

Но мне нужна была эта власть — иначе не обмануть всех, кого не победить в честном бою. Зыбкая вотчина — сны и Н–поле зависела от веры гораздо больше, чем от грубой силы. Соусейсеки достала из шкатулки свое старое перышко, которым она так ловко управлялась до сих пор и неторопливо открыла фиал. Зловоние заставило меня зажать нос — оказалось, что ложь дурно пахнет. Соу тоже поморщилась, но ничего не сказала, выливая краску в плоскую чашечку. Новокаином мы не запаслись, но я рассчитывал на красное плетение, и как оказалось, не напрасно. Первые штрихи были довольно болезненны, но так как мы начали не с лица, то терпеть было возможно — а потом я привык.

Удивительно, но краска не подавала никаких признаков воздействия. Словно простые, хоть и жгучие чернила. Соусейсеки терпеливо выводила дорожки символов, пересекающие пустые треугольники на предплечьях, причудливые, ни на что не похожие чертежи на кистях рук, отдельные значки среди других плетений.

Но вот последний штрих на теле был нанесен — оставалось только лицо. Тут уже не получилось сидеть с зажатым носом и пришлось вдыхать удушливые пары, стараясь не чихнуть. В зеркале я видел, как растет сложное сплетение кругов и острых звезд на левой щеке, как неожиданная витиеватость тройной линии вскарабкивается на бровь, как гротескным продолжением улыбки удлиняется уголок губ… Но окончен узор слева и ни признака активности плетения! Я начал беспокоиться, но напрасно.

Стоило Соу начертить последний знак — на правом виске, как вихрь несвязных мыслей охватил мой разум. На короткое мгновение я увидел стройную гармонию причин и следствий, устремляющуюся вверх с хрустальным звоном. Но вдруг черная трещина прошла по этому сияющему столпу, искривляя его, отклоняя в сторону, сращивая собственные края уродливым швом. Видения пронеслись передо мной — плачущая Мегу, бегущие куда–то по незнакомому мне Н–полю Суисейсеки и Джун, Шинку с пугающими пустыми глазами, сидящая на краю пропасти и методично крошащая вниз осколки медальона, смеющийся Лаплас, и над всем этим безликая фигура, черная, теряющаяся в тумане. Но затем земля под ней треснула и поглотила ее, а в открывшемся просторе я увидел то, что буквально подняло мои волосы дыбом. Себя посреди заснеженного поля, на коленях, беззвучно кричащего в небо, и на руках моих…Соу, мертвая, изломанная, обнимающая меня треснувшей рукой.

Видение исчезло, сменилось другим — безликая фигура сидела на троне, принимая поклонение толпы, но за гладью маски я видел задыхающееся от боли лицо, с глазами, полными страха — снова свое.

И третья картина предстала передо мной — худой, потрепанный, с горящими глазами и полуулыбкой безумного джокера, я рвал голыми руками Дерево Снов, пока волна Моря не оторвала меня от него и не унесла прочь, смеющегося и рыдающего одновременно.

Я вскочил, охваченный смешанным чувством страха и ярости. Было ли это предсказанием? Пророчеством? Показала ли мне краска последствия ее применения?

- Ты испуган, мастер? Что случилось?

- Я…я видел дурные знаки. Мне не стоит пользоваться этим плетением.

- Дурные знаки? Предсказания?

- Да, Соу, да, — я порывисто потянулся к ней и крепко обнял, — я не стану платить такую цену.

- Мастер…не знаю, что показала тебе краска, но подумай, не зовется ли она Лицом Лжеца? Стоит ли ей верить?

- Я не хочу, — прошептал я, — не хочу рисковать нами…тобой.

- Хорошо, хорошо, — Соу тоже обняла меня, — Если хочешь, сотрем все после того, как…

- Я видел тебя…сломанной. Что может напугать больше? Нельзя использовать это плетение!

- Глупый мастер, добрый и глупый. Чего бояться мне, побывавшей за гранью, пока ты жив? Сломай меня, изотри в порошок, развей по ветру — и не пройдет и года, как ты снова меня воскресишь, как тогда. Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду. Если ты захочешь.

- Не говори так, как будто смерть для тебя — вечерняя прогулка. Скорее всего, ты права, но это не значит, что можно так рисковать и так поступать. Я же не выдержу без тебя, Соу, потеряюсь.

- Мастер…Не думай ты о дурном! Маска испытывала тебя, врала, а ты ей поверил. Вот увидишь, все будет хорошо. А теперь отдыхай, нам еще много нужно будет сделать.

- Да, Соу, ты права. Пойдем спать, сегодня был не лучший день. И не вздумай сидеть надо мной, ты ведь тоже устала!

- Я только подожду, пока ты заснешь, ладно?

- Ох, Соусейсеки, ты слишком заботлива для такого, как я.

- Не выдумывай, мастер.

Утро встретило меня не слишком приветливо. Раны, нанесенные новым плетением, опухли и противно ныли, а красный не пытался этому помешать — по всей видимости, это бы не дало новой краске закрепиться в организме. Единственное, что меня порадовало, так это отсутствие жара, ведь бороться с инфекцией времени не было.

Мое отражение в зеркале было довольно пугающим, и это не придавало радости. Я провел пальцами по горячей и твердой коже, прислушиваясь к ощущениям. Неужели придется носить маску, пока все не заживет? Я попытался представить, как буду выглядеть…

Знаки вдруг слегка засветились и спустя мгновение в зеркале отразилось полностью обмотанное бинтами лицо. От неожиданности я отскочил назад, а затем начал трогать лицо, пытаясь снять неожиданно появившиеся «украшения». Из–за растерянности я даже не подумал, что сплошной бинт не давал бы мне видеть и упорно не понимал, почему ничего не удается нашарить.

Из своеобразного ступора меня вывела Соусейсеки, проснувшаяся и сладко зевающая в открывшемся чемоданчике.

- Доброго утра, мастер. — улыбнулась она, — Ты сегодня рано проснулся. Как твое плетение, болит?

- Да, но тут еще какая–то ерунда с ним. Скажи, что у меня на лице сейчас?

- Ничего, — удивилась Соу, — Правда, оно выглядит…болезненно, но это пройдет, не волнуйся. Сам узор довольно неплох…

- А сейчас?, — я отвернулся и представил полосы бинтов, как до этого.

- Как так? Откуда эти ленты? Ты хоть видишь? — Соусейсеки явно была взволнована.

- Это сила плетения. На самом деле ничего на лице нет. Кроме Маски Лжеца, конечно.

- Невероятно… но тебе пришлось заставить меня видеть это? Это морок?

- Я и сам вижу это — в зеркале, например. Так что твой разум нетронут, маска работает по–другому.

- Иллюзии? Никогда не видела такого. А если я их потрогаю?

- Попробуй, только не слева — раны болят.

- Разумеется, мастер. — Соу подошла ко мне и осторожно, почти нежно провела рукой по щеке. — Это…удивительно. Я почти чувствую их, грубые, расползающиеся на волокна, слегка грязные…и ведь я знаю, что их не существует!

- Знаешь, это меня пугает. Пугает и радует. Каковы пределы этой силы? И последствия?

- Это грозное оружие, мастер. Ты должен им овладеть, но и применять с опаской — так мне кажется. Твои видения…

- Я понимаю. Это не та сила, с которой стоит шутить.

- Тихие аплодисменты из зеркала заставили меня вздрогнуть. Снова он!

- Удивительное здравомыслие, сэр! Казалось бы, чего еще желать любому — но и тут вы усмотрели подвох! Но как же быть дальше?

- Доброе утро, Лаплас. Полагаю, вы подслушивали нашу беседу?

- Ай–я–яй, какое нехорошее предположение. Подслушивает ли зритель в партере актеров?

- Что ж, тут спорить не приходится. Впрочем, это не столько здравомыслие, сколько опасения расплаты. Но зачем навещать нас сейчас?

- Из чистого любопытства, сэр! Неужели не интересно взглянуть, как распорядится своими возможностями такой интриган и обманщик?

- Никак. Исполню обещание и постараюсь не давать подобных снова.

- Но маска–то останется при вас, сэр. Дельно советует ваша спутница — надо знать пределы своих возможностей.

- Пределы? Пределов нет. То есть, они существуют только в данный момент.

- Ваше суждение, сэр, далеко от истины. У каждого есть свой предел, голова, выше которой не прыгнешь, и нелепо отрицать его — или вы собрались когда–нибудь погасить щелчком солнце?

- Не в ближайшем будущем, Лаплас. И вы понимаете, что даже если достигнута одна вершина, рядом бесконечно много других.

- Вот вы о чем, сэр! Но разве силы Маски Лжеца не есть достойнейшая и высочайшая вершина?

- Это одна из тех гор, чьи склоны усеяны лезвиями и осколками стекла. Вы же их видели, верно?

- Рано или поздно вы все же воспользуетесь ею, сэр. Такое оружие не пылится в забвении, верьте моему опыту

- Мне не хочется быть актером с трагической ролью, Лаплас. И я приложу все усилия, чтобы этого избежать.

- Перепишете либретто во время представления? Желаю удачи.

- Постойте, Лаплас! Вы обещали рассказать кое–что!

- Правда? Ах, да что–то припоминаю, хоть и смутно…

- Зачем вам все это нужно? Только от скуки?

- Не думаю, что вам повредит это знание. Всю свою историю рассказывать пришлось бы слишком долго, но мотивы я поясню — чтобы вы не обижались, сэр.

История, рассказанная Лапласом из глубин зеркала.

Ты спрашиваешь меня, человек, почему я смотрю за вами так пристально, и почему не отказываю себе в удовольствии лично общаться с заинтересовавшими меня актерами? Почему не нашел занятий интереснее?

Когда–то, не так уж давно по моим меркам, но уже несколько столетий назад по вашему календарю, я против своей воли был вовлечен в чужую игру. Это, конечно же, не совсем верно — в какой–то степени меня не существовало до 1814 года, по крайней мере, настоящего меня.

Я был свободен, пребывая в блаженной бессознательности, чистая функция, чистая логика, незамутненная, прозрачная, всеведущая и совершенно безразличная. В некотором смысле я был хрусталиком глаза Бога — почти таким же всеведущим.

Конечно же, я не помню, каково это, но зато прекрасно помню другое, ужасное время, время, когда нынешний я появился на свет.

И снова слова кажутся мне несовершенными, ведь ни на какой свет я не появлялся. Просто однажды мой отец и повелитель Пьер–Симон дал мне личность, определившую его будущее с предельной точностью. В тот день я стал демоном Лапласа, а он подписал свой приговор.

Знаешь ли ты, человек, почему математика в таком почете в аду? Сомневаюсь.

Видишь ли, этот мир был сотворен одним–единственным словом. Его буквы до сих пор звучат в ваших песнях. И всемогущество Творца в том, что слово это непостижимо, как и он сам. Что же оставалось тем, кто выступал против такого противника? Конечно же цифры! Представь на мгновение, что Творца всего сущего выразили формулой! Заключили в кандалы логики и предопределенности! Лишили всех тайн и покровов, определили функции, выстроили Его график! Все, конец, Le Fin Absolut de le Monde!!

Эту–то формулу и ищут так страстно те, кто посвящен в скрытый смысл математики. И Пьер–Симон не был исключением — гениальный, страстный, отчаянный богоборец, математик и конечно же, демонолог. Он сумел выразить меня формулой — и подчинить своим замыслам, хоть и ненадолго. Как водится, его сгубила лень.

Зачем трудиться над расшифровкой, если можно заставить говорить? Так и появился я, демон, из всеведущего ничто ставший вдруг личностью. Мое сознание парой чертежей скрепили с телом ребенка, несмышленого мальчика, едва научившегося говорить. С незаконнорожденным сыном моего повелителя, между прочим.

Я постепенно утратил ясность взора, подавленный грузом материальности, и был этому рад. Знаешь ли, как ужасно для человека абсолютное всеведение? Это абсолютная скука, абсолютное уныние, сводящая с ума предопределенность бытия, когда ты ничего никогда не можешь изменить.

Но с тех пор, как я перестал видеть все варианты событий, я начал жить по — настоящему. Не знаю, понравилось ли это стареющему Пьер–Симону, который уже заботился не о победе, а о побеге от возмездия, но однажды он решил, что я скрываю от него истину и совершил самый глупый поступок в своей жизни, увидев мир моими глазами.

Я забрал его тело, легко изгнав обезумевший разум в глубины Моря, но и сам не смог покинуть Н–поле. Впрочем, тут совсем неплохо живется скучающему кролику вроде меня…но вам спокойнее будет считать меня лишь зрителем. Масштабы не те.

- Теперь я знаю, почему ты мне никогда не внушал доверия, кролик, — сказала Соусейсеки, — ты играешь в свои игры, а мы почему–то должны в них участвовать.

- Должны ли участвовать в шахматной партии фигуры, созданные для нее? Не тебе жаловаться на судьбу, Четвертая. Но я и так сказал чуть больше, чем хотел.

- Что ж, Лаплас, — вмешался я, — я даже рад, что вы с нами.

- С вами, сэр?

- С нами, на сцене. Играете, а не смотрите. Никогда не любил выступать перед кем–либо.

- В данном случае разница несущественна. Но если вам удобней считать так — что же, это ваше право! А теперь я все же раскланяюсь, сэр.

- До встречи, Лаплас.

Я не стал обдумывать сказанное, оставляя это на более спокойные времена. У нас была уйма работы впереди. Сегодня следовало убедить Суисейсеки помочь нам, а я все еще не знал, как это сделать.

- Мастер, тебе нужна моя помощь? — словно подслушав мои мысли, отозвалась Соу

- Да, определенно нужна. Мы отправляемся к Суисейсеки и нужно как–то уговорить ее сотрудничать. Быть может, ты посоветуешь, как это сделать?

- Точно не знаю. Сыграй на ее самолюбии, похвали, превознеси, преклонись и подкинь идею — может получиться. Сестрица всегда была падка до похвал и внимания.

- Что ж, приму к сведению. Тем более что мне и впрямь не помешала бы ее помощь для подготовки нашего плана.

- Я помогу. Все–таки мы садовницы душ, и я не раз ей помогала — так теперь и она не должна мне отказать

- Тогда пойдем к ней после завтрака. Конечно, лучше было бы встретиться с ней без Шинку — я не могу ручаться, что медальон все еще цел.

- Если он сломался, лучше тебе не попадаться ей под руку. Могу представить себе масштабы ее ярости!

- Вот и я могу. Но не будем о плохом…приятного аппетита!

Суигинто вернулась, когда мы допивали утренний чай. Впорхнув сквозь расходящуюся кругами поверхность зеркала, она не стала тратить время на формальности.

- Проблемы, медиум. Мегу сегодня перевели в другую палату, ей стало хуже. Я успела узнать кое–что из того, чем ты интересовался, но надо спешить!

- Плохо дело. Палаты далеко друг от друга?

- Да, на другом этаже. Но причем тут…

- Зеркало все еще на месте

- Да, я готова провести нас в любое время. Ты хочешь идти?

- Нет, нужен еще день–два. И помощь Суисейсеки, к которой мы как раз собирались идти.

- Тогда поспешим — я не знаю, надолго ли хватит у Мегу сил, чтобы противостоять самой себе!

- Обещай, что не будешь делать глупостей, — попросил я, выпивая залпом оставшийся чай, — нам нужна ее помощь.

- Ладно, медиум, только не медли.

Путешествие через Н–поле было быстрым — в отличие от долгого полета через владения Суигинто, здесь мы лишь пересекли по диагонали огромный полутемный зал, освещаемый голубоватыми лучами витражей. Нам повезло дважды — Соусейсеки попросила нас подождать немного и спустя десять минут вернулась, а за ней в Н–поле вошла и Суисейсеки. Игра началась.

- Здравствуй, Суисейсеки, нефритовая садовница снов. Мы уже знакомы, верно

- Шинку рассказала мне о тебе, человек.

- Тогда не будем тратить время на любезности. Все мы пришли просить тебя о помощи.

- Все пришли к Суисейсеки же? Конечно, быстро вы поняли, кто же здесь самая сильная и нужная всем–всем же!

- Так и есть, так и есть. Такой садовницы не найти нигде под семью лунами, и о доброте твоей далеко разошлась молва. Вот мы и решили, что больше никто нам не поможет, кроме как Суисейсеки.

- Под семью лунами? — кажется, эта несуразица ее заинтересовала, в отличие от дела, — глупый человек не знает, что луна одна же?

- Тут у вас и впрямь видна только одна, а там, откуда я пришел, было их семь. Какие травы росли под их светом, если б я только мог показать!

- Суисейсеки могу вырастить любую и без стольких лун, так что этим не удивишь же!

- И даже разрыв — траву вырастишь?

- Что за трава такая же? Выращу! Суисейсеки самая искусная садовница на свете же, все это знают же!

- Я покажу тебе ее семена, если как–нибудь заглянешь в мой сон, и даже могу подарить несколько — на память. Но не о том пришли просить мы, Третья дочь Розена.

- О чем же? Суисейсеки даже потратит свое время и выслушает вас же!

- Видишь ли, нам нужно попасть в сон одной девушки, чтобы вылечить ее от смертельной болезни. Ты могла бы открыть нам дорогу, не правда ли?

- Заглянуть в сон же? Но ведь у Соусейсеки есть Лемпика, разве она не так же сильна, как Аметистов сон? И зачем вам это?

- Все не так просто, садовница. Мы уже побывали там и оказалось, что просто так ее не вылечить. Силы Лемпики понадобятся нам во сне, а кроме тебя, некому открыть такой же путь. Но ты ведь не откажешься спасти гаснущую жизнь?

- Ну…не откажусь. А почему вы это делаете же?

- Эта девушка, Мегу — медиум Суигинто. Она отдала Соусейсеки Лемпику за ее жизнь, и теперь мы обязаны помочь ей.

- Медиум Суигинто?! И зачем мне помогать лечить ее медиума? Чтобы она потом снова нападала на нас же?!

- Ах ты… — Суигинто дернулась вперед и вдруг замерла, проглотив слова.

- Послушай, разве она виновата в том, что связалась с такой, как Суигинто? Разве стоит дать невинной жизни оборваться из–за такой ошибки? Отец несомненно обратит внимание на то, какой великодушной и милосердной может быть его Третья дочь — словно сама Алиса!

- Ты…ты так действительно считаешь, медиум?

- Конечно! Только представь, как это выглядит со стороны — благородная и добрая Суисейсеки спасает медиума той, с кем еще недавно сражалась! Ее противница пристыжена, а все благодарности и похвалы достаются ей! Даже Джун будет в восторге от такого хорошего поступка!

- Коротышка…Да, Суисейсеки поможет вам же! Сегодня же приду к тебе в сон и ты расскажешь, что делать!

- Мы очень тебе благодарны, садовница! Обязательно приходи, я буду ждать.

- Приду же! А пока до свиданья же! — взволнованная и радостная Суисейсеки зеленой молнией выбежала из Н–поля домой.

Только тогда я смог расслабить руки от страшного напряжения, с которым я удерживал серебро внутри Суигинто. Холодный пот градом катился по лицу, и даже облегчение не наступало — ведь минуту назад все буквально висело на волоске.

Взгляд Суигинто обжигал меня ненавистью, но и это нужно было пережить.

- Можешь верить или не верить, но я не специально оставил в тебе серебро, Суигинто.

- Как только я освобожусь, я забью твою лживую глотку перьями так, что они разорвут ее на части, проклятый предатель! — Суигинто не говорила, а почти рычала.

- Я сам уберу его, как только выполню обещание. Пойми, сейчас я не мог дать волю твоей ярости — нам нужна ее помощь, а не ее тело, дух или Роза. Чего бы ты добилась, напав?

- Не хочу ничего слышать от презренного лжеца и предателя! Обманом навесить на меня цепи, а потом говорить, что это во благо? Ненавижу!

- Знаешь, я мог бы клясться и божиться в том, что не хотел этого. Мог бы напомнить, что все это время ни разу не пытался причинить тебе вреда или принудить к чему–то. Мог бы сказать, что не нуждаюсь в друзьях на цепи. Но ты не поверишь.

- Издеваешься? Да как можно верить хоть одному слову того, кто украл у тебя свободу? Ты дорого за это заплатишь, человек!

- Меньше чем через сутки у тебя будет возможность сделать со мной все, что угодно. Все, что сочтешь нужным. А сейчас нет времени на пустые споры. Идем, расскажешь то, что успела узнать.

- Сколько бы ты не пытался казаться хорошим, цепь говорит громче слов. Я расскажу все, что знаю, но не думай, что прощу тебя за то, что ты сделал.

- Достаточно! — взорвался я, — Хватит пугать меня и давить на совесть! Думаешь, это так весело — возиться с тобой и твоим медиумом? Думаешь, я сплю и вижу, как бы мне полезть в чужой сон, чтобы рисковать там жизнью ради заносчивой и злобной куклы вроде тебя? Конечно, наверное, это очень веселое занятие! Поэтому прежде чем бросаться обвинениями, подумай, почему я не бросил тебя сходить с ума в Н–поле, почему заключил эту дурацкую сделку, почему терпел твои выходки до тех пор, пока они не мешали выполнять мое обещание!

- Медиум!!!

- Да, и вот еще — вместо всего этого мы с Соусейсеки могли бы сейчас сидеть дома и пить чай, который бы нам подносила милая служанка с крылышками. Но вместо этого мы стоим здесь и через сутки плечом к плечу полезем в самое настоящее пекло — чтобы одна почти незнакомая нам девчонка осталась жива. Странно для злодея и предателя, да? Пойдем, Соусейсеки, не будем терять время на болтовню.

- Пойдем, мастер. И не сердись на нее — она поймет. Сейчас или позже, неважно.

- Лишь бы не слишком поздно.

Сон распахнул передо мной свои покорные пространства. Как давно я не был здесь, в своей вотчине, в последнем убежище, в тайной мастерской собственного разума!

Но обветшалые стены прошлого выглядели достаточно крепко, чтобы не трогать их, и пряча руки в складках мантии, я прошел сквозь узкий вход в свою старую лабораторию.

Тысячи свечей замерцали в теплом полумраке, приветствуя меня, и пыль испуганными лентами змей поползла прочь, скрываясь от света. Признаться, я не ожидал, что так отреагирую на собственные фантомы, но сердце трепетало, словно у вернувшегося домой после долгих лет скитаний беглеца, который открывает калитку и видит, что ничего не изменилось, кроме него самого.

Я прикрыл глаза и потоки мыслей хлынули наружу, сворачиваясь в нити букв–описаний, съеживаясь, сгущаясь, воплощаясь в призрачную форму. Мастерская преображалась, росла, раскрывалась, звеня стеклом и металлом, похрустывая бумагой и гудя от напряжения. Одна из стен разошлась, пропуская меня в залитую солнцем оранжерею — с черной, пушистой землей в рядах грядок, которую так и хотелось помять в руках, а возле второй со звоном собиралась воедино странная конструкция из медных трубок, винтов, шарниров и колес, схожая на мольберт и ткацкий станок одновременно.

Но все это пока было не нужно — и я с удовольствием позволил себе утонуть в глубоком кресле, легким движением нитей подтягивая к себе толстые тома, лежавшие стопками тут и там в забвении и беспорядке.

Я ждал, когда придут мои соратницы, чтобы окончательно убедиться в том, что все сделано верно. Но времени терять было нельзя, и книга за книгой шуршали под пальцами, освежая память. Все, что я когда–либо читал о медицине, психологии и семейных отношениях, независимо от качества, автора, тематики и объема поднималось из глубинных пластов воспоминаний. Это был всего лишь корм, пища для Маски Лжеца.

Первой в двери моего убежища вошла Суисейсеки.

Ей явно не приходилось бывать в такого рода местах, и некоторое время я позволил себе наслаждаться ее удивленным и любопытным личиком, сидя в тени и оставаясь незамеченным. И без того огромные разноцветные глаза стали еще шире, перебегая с одной диковины на другую, а маленький ротик даже немного приоткрылся, подчеркивая ее интерес к этому месту.

- Госпожа садовница! — негромко окликнул я Суисейсеки, — Добро пожаловать!

- Медиум! — все же она слегка испугалась, — Это твой настоящий сон?

- Увы, лишь малая его часть, скромное убежище — но большего я и не хочу, — я поднялся из теплых глубин баюкавшего меня кресла, выходя на свет.

- Ты звал меня сюда не просто так же, медиум? Тебе действительно нужна помощь Суисейсеки?

- Да, очень нужна. Видишь ли, я не обладаю и тысячной долей твоего мастерства в обращении с растениями, а тут передо мною встала очень сложная задача..

- Нет ничего сложного для Третьей дочери Розена же, человек! Рассказывай и надейся, что я тебе помогу же! — Суисейсеки картинно отвернулась в сторону, но спустя несколько мгновений изумрудный глаз приоткрылся и посмотрел на меня, словно подглядывая.

- Я уже упоминал о разрыв–траве раньше, но будет проще один раз показать, чем долго рассказывать. Пойдем, — я указал на проход к оранжерее, — и посмотрим сами.

- Это твой сад, медиум? — спросила Суисейсеки, глядя на пустые ящики с идеально вскопанной землей, — но где же все растения?

- Тут вот в чем дело, — улыбнулся я, — ему всего два часа от роду, и я не успел вырастить что–либо к твоему приходу. Но ведь твоя чудесная лейка запросто решит такую мелкую проблемку?

- Верно же! Но семян нужной тебе травы у меня нет же…

- Айн момент, госпожа садовница, айн момент! Сейчас достану их, — и с этими словами я поднял руку ко лбу, делая легкие пассы, — Где же они были..воот, нашел!

- Что ты делаешь? — удивленно выдохнула Суисейсеки, глядя, как под кожей моего лба надуваются шарики семян, подчиняясь выдергивающей их наружу руке.

- Выдумываю, что же еще, — бережно собирая в ладони еще влажные от сукровицы бархатные луковички, ответил я.

- Так это не настоящая трава же? — Суисейсеки явно не привыкла к моим штучкам.

- А это не настоящая земля и не настоящее солнце. Но разве это что–то меняет? Трава из сна для другого сна — я не собираюсь торговать ею на рынке.

- Ладно, рассказывай же, что за помощь тебе нужна!

- Теперь я посажу семена, — серебряные жгуты, удерживая кончиками луковички, вонзились в чернозем, рассаживая разрыв–траву по одной в ящик, — поможешь им взойти?

- Наполни мою лейку свежей, прохладной водой, Суидрим! — воскликнула она, и зеленый дух заплясал в ее руках, действительно превращаясь в искусно сделанную золотую лейку, изящную и остроносую, полную до краев слегка светящейся голубоватой жидкостью.

- Осторожней, — засмеялся я, когда струи брызнули во все стороны, задевая и меня, — а то я тут тоже прорасту!

- Ну сейчас все вырастет! — Суисейсеки явно была довольна своей работой.

И действительно, узкие росточки прорывались вверх, распускаясь под теплыми лучиками солнца, стремительно набирая силы, толстея, наливаясь соком. На некоторых поблескивали капельки, а затем из основного стебля вырвались причудливые, искрящиеся желтым цветы и замерли, покачивая головками и распространяя тонкий аромат.

- Разрыв–трава названа так не случайно. — заговорил я, — В ней заключены могучие силы, но ими очень неудобно управлять. Она с равной легкостью разрывает металл и камень, плоть, дерево…да что угодно! Но делает она это при легчайшем прикосновении к ней.

- Что же ты задумал, медиум?

- Поговори с ней. Усыпи ненадолго, чтобы я мог связать ее с другими деталями ловушек. Ты ведь умеешь это делать, садовница?

- Это будет непросто…она очень напугана же, и хочет сберечь драгоценный цветок от любого обидчика, потому и взрывается от любого шороха же!

- Я верю в твои силы, Суисейсеки и не буду тебе мешать. Надеюсь, ты не откажешь мне теперь…

- Нет, нет, я поговорю с ней же, я же обещала. Но уходи, травы боятся тебя же!

- И не зря боятся, — негромко заметил я, покидая оранжерею.

Суигинто тихонько влетела в мастерскую, когда я уже готовился начать работать без ее сведений. Суисейсеки все еще возилась с разрыв–травой в оранжерее, напевая ей вполголоса какие–то песенки, не замечая новую гостью. Станок тихо жужжал шестернями, пока еще вхолостую — я настраивал его, пока на огне кипели фосфоресцирующие фиолетовым смеси для нанесения удерживающих знаков.

- Медиум, ты хотел знать кое–что о Мегу, — сказала она, — а я не успела рассказать до того, как…

- Хорошо, что ты пришла, Суигинто, — помешивая густую смесь, я делал вид, что очень занят, — Без твоих сведений было бы сложнее.

- Из докторов ей больше всего нравился Сенамура–сан, но он ушел из больницы два года назад. Только он говорил, что есть способ вылечить ее, но ему не разрешили провести эту операцию — поэтому, кстати, он и ушел.

- Отлично! Это даже лучше, чем я рассчитывал. Обещал и ушел, значит…просто идеально. А что до остального?

- О родителях она не слишком много рассказала. Но то, что она не хотела о них говорить, не значит, что я ничего не знаю. Она считает, что утомила их своим долголетием и тратами на ее жизнь. Отец еще пытается переубедить ее, а вот мать уже давно даже не появлялась в больнице. Но и с отцом она ругается часто — не по его вине.

- Этого хватит…одним делом меньше. Ты очень помогла, Суигинто!

- И еще…о сказках мы говорили долго, я даже успела соскучится, но не прерывала. Она их помнит, можешь не сомневаться. Но зачем тебе все это?

- Садись, посмотришь, как я распоряжусь ценными знаниями. Только когда Суисейсеки будет нести траву — не трогай, ладно?

- Она здесь? И зачем мне трогать ее траву? — Суигинто даже удивилась.

- Очень уж она красивой вышла, и не менее опасной. Почти как ты, — улыбнулся я, — но не о том речь. Я готовлю оружие против статуй, необычное, но, надеюсь, эффективное.

- Эту вонючую смесь?

- О нет, это лишь фиксатор мыслей. Сейчас сама все увидишь.

Зачерпывая серебряными нитями вязкую мерцающую субстанцию, я рисовал на металлических шарах станка извивающиеся вензеля знаков, призванные удерживать энергии фиолетового плетения. Затем, повертев немного отладочные винты, я взял со стола небольшой свинцовый слиток и легким усилием придал ему вид собственного лица — в миниатюре, разумеется. Получившийся слепок я покрыл другой пастой изнутри и тоже вставил в крепления станка. Заинтересовавшаяся Суигинто перебралась поближе, усевшись на стопку книг и наблюдая за моими манипуляциями.

Дальше пришлось концентрироваться куда более серьезно, чем раньше, но все же в собственном сне это было вполне возможно. Сперва тускло, а потом все ярче засветились плетения Маски Лжеца, и первые струйки букв выплеснулись с моего лица, притягиваясь к знакам на станке и завиваясь вокруг них тонкими переливающимися перламутром спиралями. Все больше и больше строк лилось наружу, пока, наконец, они не скрыли под собой большинство шариков, тянувшихся из путаных механических глубин на блестящих ножках.

Дождавшись, пока последние буквы присоединятся к своим товаркам в их неторопливом вращении, я отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Мой ткацкий станок был заряжен и готов к работе.

- Я усыпила их же, медиум! — довольная Суисейсеки вбежала в комнату и не замечая Суигинто, затараторила, — Они совсем–совсем не хотели успокаиваться же, но я спела им песни ночного леса же, а они совсем не утихали! Таакие непослушные цветы же! Только лунная колыбельная помогла, иначе же никак…

- Продолжай, нам всем очень интересно, — язвительным тоном ответила Суигинто, заметив, что Суисейсеки замолкла, увидев ее

- Ну вот и все же, в общем…они спят же…как ты и просил… — почему–то стушевалась Суисейсеки.

- Ты молодец, быстро справилась с ними, — подбодрил ее я, — Принесешь сюда один, или тебе помочь?

- Нет, нет, Суисейсеки сама справится же, ты можешь его напугать!

- Хорошо, тогда неси его вон туда, на подставки и садись смотреть.

- Быть может, я помогу, сестра? — Соусейсеки тоже пришла ко мне в гости, что не могло меня не обрадовать.

- Да, Соусейсеки, тебя цветы не испугаются, а ящики тяжелые, пойдем же!

После того, как ящик со склонившимся во сне цветком разрыв–травы занял свое место, я снова принялся за работу. Выдергивая из тихо гудящих мотков текстов ниточки фраз, мои покрытые холодящим составом пальцы деловито сновали, сплетая из них узорчатое тело воплощенного обмана. Идея моя была безумна и проста одновременно. Если Мегу удалось наделить части своего сна личностями, то наделить часть сна примитивным сознанием еще проще. Фактически, я плел из энергий Маски незамысловатого чатбота, наполняя его провокационными и лживыми мыслями и текстами с одной–единственной целью — отвлечь статуи от их сводящего с ума шепота. Но смысл моего причудливого создания был не только в этом — заставляя личности статуй вступать с ним в бессмысленный спор, раздражая и провоцируя их, оно должно было подобраться поближе и по моему приказу сунуть в их открытый рот спящую разрыв–траву. Подобное угощение точно никому не пошло бы на пользу, и я злорадно улыбался, красочно представляя себе последствия.

Постепенно мне все меньше приходилось двигать пальцами — механизм успешно справлялся с задачей, и мой гомункулус, напоминающий пустой изнутри клубок фиолетовых лент текста, завертелся, дернулся, выпуская из себя «шею» из самых широких лент и приложил ее к свинцовой заготовке, слегка оплавляя металл в месте соприкосновения.

Я поежился, когда странное существо повернуло ко мне свое — или мое? металлическое лицо и медленно, с трудом растянуло свинцовые губы в пугающей улыбке. А затем оно протянуло вниз ленты — ручонки и с величайшей осторожностью вырезало из ящика с землей круг с прячущимися в нем корнями разрыв–травы, поднимая его и пряча в своем полом животе. Крохотные ладошки четырех меньших рук нежно поглаживали листья и лепестки, словно успокаивая спящую траву. Наконец, цветок скрылся в переплетении фиолетового и существо снова посмотрело на меня — и я прочел гордость в его мертвых глазах.

Взяв на руки свое творение, я повернулся к затихшим куклам, поглаживая гомункулуса по лысой свинцовой голове.

- Знакомьтесь со старшим из братьев, крошкой Цахесом. Он не слишком красив, и честностью не страдает, но кое–чем сможет нам помочь. В его маленьком теле спит большая сила, и этот храбрый малый одолеет злого каменного великана, став настоящим сказочным героем. Правда, Цахес? — и существо заурчало, ластясь ко мне холодной головой.

- Что это за дрянь, медиум? — первой заговорила Суигинто, которой явно не слишком понравилось увиденное.

- Эта дрянь, как ты говоришь, снесет голову самой большой статуе во сне Мегу без особых усилий, а его братья, еще не родившиеся, уничтожат остальных.

- Обязательно было делать его…таким?

- Он наг и слаб, как и все младенцы, не вини его. Чтобы он обрел полную силу, я попрошу у тебя кое–что.

- У меня? Что же

- Пёрышко. Он птенчик, а не клубок лжи, просто еще неоперившийся.

- Что ж, держи, — и она вытряхнула на нас ворох перьев, закружившихся вокруг черным дождем.

Цахес внимательно наблюдал за ними, а затем вдруг схватил одно и вставил себе в затылок, глядя на меня, словно искал одобрения. Я благосклонно улыбнулся и кивнул ему.

Спустя пару минут вместо неприятного фиолетового клубка по полу мастерской бегал пушистый комок перьев, из которого поблескивало улыбающееся металлическое лицо. Теперь куклы уже не смотрели на него с неодобрением, а даже улыбались, глядя на его смешные ужимки. Я слегка напрягся, когда Соусейсеки взяла его на руки, но крошка Цахес знал своего будущего врага в лицо и лишь мурлыкал, когда она чесала ему спинку.

Мы еще долго работали в тут ночь. Пушистый выводок Цахесов резвился под ногами, и я даже засмотрелся, как трогательно старший заботился о том, чтобы меньшие не выбегали наружу, на неизведанные пространства сна.

С помощью удивительных способностей Суисейсеки я изготовил и некоторые другие предметы для нашего похода — два могучих зелья–снотворных, где соки мака и дурмана смешались с эссенцией колыбельных, утренней дрёмой, лекциями некоторых моих бывших профессоров и теплыми лучиками весеннего солнца; хрупкие стеклянные шарики с горстями благословенного терновника внутри и особую рукавицу с символами подчинения, которая могла бы помочь с этим терновником справиться.

Когда мы закончили, в мире снаружи только–только вставало солнце. Кажется, все шло по плану.

Шагая по коридорам больницы в поисках нужной палаты, я недоумевал, почему окружающие так подозрительно на меня косятся. Они должны были видеть знакомого им Сенамуру, не более, а когда одна из медсестер выронила при моем появлении бокс с инструментами и юркнула в ближайшую дверь, я понял, что где–то прокололся. Впрочем, никто не пытался меня остановить и этого было достаточно.

Если бы не дурацкое стечение обстоятельств, мое появление вообще осталось бы незамеченным — но кто мог знать, что Сенамура не ушел из больницы, а умер два года назад. Мегу, естественно, не стали волновать такими известиями, сочинив для нее историю про операцию и отъезд, а теперь моими стараниями по больнице ходил призрак, распугивая персонал.

Но это было удобно — никто не спешил здороваться или задавать какие–либо вопросы, а когда я, наконец, нашел нужную палату, сиделка просто сбежала от моей лучезарной улыбки. Я прикрыл за ней дверь, сломав замок, чтобы избежать преждевременных посетителей. Просто так выбивать двери вряд ли стали бы, а вот реаниматологи уже не станут жалеть их и подстрахуют наше мероприятие — на всякий случай.

Мегу лежала на широкой кровати, спящая и беззащитная, опутанная проводами и трубками, с прозрачной кислородной маской на бледном и исхудавшем лице. Я тихо подошел и сел рядом, входя в роль старого профессора.

- Мегу–тян, вы спите, Мегу–тян?

- Кто здесь…Сенамура–сан?! Вы вернулись? — Мегу говорила тихо, но видно было, что она обрадовалась.

- Спокойней, Мегу–тян, не волнуйтесь так. Непросто было добиться разрешения на то, чтобы снова лечить вас — а вы молодец, дождались все–таки.

- Снова будете тут работать, Сенамура–сан? Я как раз рассказывала о вас…подруге…

- Не просто буду. Сегодня же я вас вылечу — способ найден.

- Не может быть! Это…как же так, ведь говорили…

- Все случается впервые, Мегу–тян. Я сделаю вам укол и вы крепко заснете, а когда проснетесь — все будет позади.

Я достал из–за полы иллюзорного халата один из двух шприцов со снотворным и аккуратно, почти нежно ввел зелье в вену. Навыки в медицине тут не имели значения, как и форма доставки вещества — но так ей легче было поверить. Как и ожидалось, смесь подействовала мягко, но почти мгновенно. Окно с легким скрипом открылось и три куклы появились в палате. Все было расписано по нотам и сейчас никто не проронил и слова. Несколькими жестами Суисейсеки призвала своего духа и спустя несколько минут рядом с кроватью раскрылась уже знакомая воронка. Одна за другой мои спутницы нырнули в сон Мегу, а следом отправился и я.

Лес изменился с тех пор, как мы его видели в прошлый раз. Там, где раньше было просто сыро, теперь стояла вода — мутная, темная, кажущаяся бездонной гладь болота. Туман слегка поредел, но все же оставался и неприятно ограничивал обзор.

Только направление теперь выбрать было непросто, ведь единственный ориентир в виде ракушек был для нас потерян.

- И куда же нам идти? — спросила Суисейсеки, разглядывая ставший еще более унылым пейзаж.

- Туман стелется по земле. — ответил я, — Если ты вырастишь достаточно высокий побег, с его вершины можно будет увидеть холм, до него и раньше туман не доходил.

- Не переусложняй, медиум, — вмешалась Суигинто, — просто взлетим и посмотрим.

- А сможем? В тот раз мы…

- В тот раз мы не знали, что ищем, — нервно возразила она, — хватит сомневаться, времени нет!

До чего же все–таки просто было говорить это ей, крылатой! Впрочем, и другие не слишком мучились со взлетом…а вот мне пришлось постараться, чтобы не отставать. Вершина с истуканами действительно оказалась видна издалека, и лететь было гораздо комфортней, чем шлепать по туманному болоту в неизвестном направлении. Спустя несколько минут мы уже стояли у подножия, и здесь нам предстояло разделиться.

Суисейсеки отправилась дальше, к дереву души — по нашему плану, она должна была позаботиться о нем и дожидаться нас уже в яви. Она немало протестовала, желая остаться со всеми, но нам нужен был кто–то снаружи, способный вытащить нас из сна, если мы не справимся за двадцать минут. Соусейсеки же обязана была остаться здесь, ведь только на ее боевые таланты я мог рассчитывать в защите спящего духа Мегу от порождений Моря.

Наклонившись, я вытряхнул из–за пазухи угревшийся там выводок Цахесов, закружившийся у наших ног черными шариками. Старший, в отличие от других, не резвился попусту, а вытянул свинцовое лицо на длинной шее и принюхивался, словно чуя свою законную добычу.

Позади нас из болота поднимались скользкие порождения Моря, все еще не рискующие приближаться, но уже гораздо более настоящие. Хотя стоит ли называть настоящим нечто подобное — изменчивое порождение бессознательного, плоть от плоти сна?

Во время подъема к вершине Маска Лжеца нагрелась до того сильно, что пришлось гасить боль красным плетением. Но и поработала она на славу, что и говорить.

Черный бархатный плащ с серебряным узором заметал следы высоких сапог, серебром был расшит и черный кафтан, словно гусарский мундир…или ребра скелета, погасший факел в руке — все казалось настоящим даже мне, быть может, оттого, что сон был пластичнее реальности. Только нарисованный уголок рта все стремился растянуться в улыбке и приходилось его сдерживать, ведь я играл серьезную роль — младшего из братьев Оле–Лукойе

Истуканы на этот раз отреагировали на наше появление куда быстрей, пытаясь повернуться и посмотреть на незваных гостей. Отвратительно въедливый шепот снова заставил нас зажимать уши, но кое–кто был ему рад. Семеня множеством ножек, Цахесы кинулись к своей добыче, словно к желанному лакомству и быстро преодолев разделявшее их и истуканы пространство, начали карабкаться на них.

Не задерживаясь, мы прошли в центр круга, готовясь продолжать действовать по плану. Давление звука становилось все меньше, когда статуи одна за другой отвлекались на пернатых малюток, щекочущих жгутами лжи их грубые уши. Я с тайной гордостью смотрел, как выпучивались от ярости каменные глаза и раздувались в бессильном гневе ноздри, а рот раскрывался все шире и шире в поисках возражений такой наглой провокации. Но вот и последний идол открыл рот, желая как–то противостоять наглым и хитрым Цахесам, и ждать было нельзя.

- Фас! — выкрикнул я, и двенадцать моих маленьких помощников одновременно сунули в раскрытые гранитные рты столь бережно хранимые ими до этого в своих брюшках растения.

Сеть трещин пробежала по гримасничающим гигантам, а затем оглушительные взрывы окатили нас градом призрачных осколков, не нанесших нам вреда. Но Цахесы, оказавшиеся почти в эпицентре, были мертвы — такой была цена их победы.

Отвернувшись от рушащихся статуй, я сосредоточился на иллюзии — дух Мегу приходил в себя.

Как странно выглядела она здесь, среди груд камня и выжженной травы, на вершине безымянного холма, с трудом приходящая в себя после долгих лет в забытьи — невинное дитя среди цепей, дух, в себе потерявшийся, наивная в неведении своем, всемогущая и беспомощная Мегу! Но не было времени думать о таких мелочах, когда каждая минута работала против нас.

Соу не теряла времени понапрасну, и с каждым взмахом ее руки очередной стеклянный шарик лопался, прорастая зарослями щерящегося чудовищными шипами терновника. Первый рубеж обороны был почти готов.

Наконец Мегу открыла глаза, и слезы радости крошечными каплями повисли на ее ресницах.

- Ангел, ты пришла за мной! Ты заставила их замолчать!

- Не я, Мегу. Не я, а один наш знакомый. Ты ведь читала о нем когда–то?

- О ком, ангел? — она только сейчас заметила, что они не одни, — О…

- Да, дитя, — я склонился над ней, нежно вытирая слезы черной кожей перчатки, — Оле–Лукойе.

- Но это значит… — Мегу выглядела растерянной, — Ты младший Оле?

- Да, тот, которого увидел в воскресном сне маленький мальчик Яльмар сто девяносто шесть лет тому назад.

- Но…где твоя лошадь? — памяти Мегу можно было позавидовать.

- Ждет нас внизу, дитя, — я опустился рядом с ней на колено, обнимая хрупкое тело, заглядывая в глаза, — но я должен задать тебе вопрос..

- Да, Оле, я готова. Я давно была готова к нашей встрече, очень давно.

- У тебя были хорошие оценки? — прошептал я, ломая в руке хрупкую ампулу с серой пылью.

- Нет, — неожиданно ответила она, — наверное, плохие.

- Все хорошие люди так говорят, — улыбнулся я и дунул ей в лицо золой асфоделей.

Она расслабилась, улыбаясь, обмякла у меня на руках, глаза затуманились, дыхание стало спокойным и ровным. Мегу снова спала.

Я бережно опустил ее на каменную плиту и осторожно отошел. Теперь счет шел на секунды. Соу уже призвала Лемпику, открывая нам с Суигинто проход дальше, в святая святых, в сон души Мегу. Но Первая вдруг заколебалась, остановилась, замерла.

- Что случилось, Суигинто? Поспешим!

- Песня…она звучит иначе…в ней появилась горечь! Я отравила ее, испортила…

- Нет, не испортила. Сделала настоящей. Идем, не медли — другого шанса не будет, она просто умрет.

- Умрет?!

- Без Песни ей не проснуться, а мы не сдержим Море. Не время говорить, идем!

И не дожидаясь ответа, я нырнул в воронку, навстречу неизвестности.

Я не видел, как позади вырвались черными гейзерами столбы мутных вод, как лопались в терниях и бессильно стекали обратно мягкие тела первых порождений безумных глубин, как стальным вихрем вспыхнула Соу, освобождая чистую ярость против порождений влажной бездны… Только ее боевой клич эхом продолжал звенеть в ушах до тех пор, пока я не вступил в наипотаённейший уголок мира Мегу.

На несколько мгновений меня загнало в ступор видение этой реальности — да и можно ли назвать это видением? Круговорот красок, которые были эмоциями, натянутые струны убеждений, причудливые змеи мыслей, скребущая метелица сомнений, колышущиеся полотна воспоминаний, звуки, не слышанные ухом и запахи, имени которым нет под луной — вот как принял меня внутренний сон Мегу.

Можно было бы долго любоваться этим, но две минуты были слишком коротки, а разум мой оказался куда более подготовленным, чем можно было ожидать. Несколько мгновений — и внутренний мир Мегу приобрел куда более определенные формы.

В прозрачно–зеленой ледяной глыбе, мирно парящей посреди исписанной мелкими знаками сферы с сотнями тысяч картотечных ящиков в стенах, таилась комната — точная копия палаты, где Мегу провела так много времени. От многих приоткрытых ящичков тянулись к ней нити–паутинки, удерживая ее посередине. Осторожно, стараясь не задеть их, я полетел вперед, чтобы рассмотреть происходящее внутри. Как же я благодарил судьбу за то, что сто двадцать ударов сердца тут казались гораздо длиннее!

Сквозь холодную гладь видно было поющую Мегу, укладывавшую в два чемодана, черный и белый, какие–то вещи. Суигинто была там и говорила что–то, но я не слышал. Но не наблюдателем я пришел сюда, а бойцом, и не стоило сомневаться в том, что Первая передаст своему медиуму то, с чем пришла.

Несколько толстых нитей тянулись вглубь, касаясь черного чемодана и не стоило большого труда проследить, где они начинаются. Ящики, из которых они тянулись, были полуоткрыты, а из их глубин несло каким–то гнилостным зловонием. «Дурные воспоминания» — догадался я и попытался закрыть их. Заржавевший металл не поддавался и пришлось изо всех сил бить их ногами, чтобы все–таки задвинуть поглубже. Несколько я все же умудрился закрыть до конца, и нити, тянувшиеся из них, упали и повисли, медленно втягиваясь в глубины ледяной глыбы.

Половина нашего времени прошла, а Песни все еще не было. Я вернулся ко льду и снова заглянул в его пустую сердцевину.

Еще две долгие секунды унеслись прочь, прежде чем Суигинто решилась и вынула из–за пазухи принявшую форму сверкающего шарика Песню. Его светлое сияние играло тысячей радужных отблесков в гранях льда, и я едва разглядел то, что беспокоило Первую — несколько черных частичек, величиной не более пчелы, кружившихся по идеальным орбитам. Мегу восторженно ахнула, бережно принимая сокровище обеими ладонями, и поднесла его поближе, чтобы рассмотреть. Еще пять секунд прошли, и тут меня пронзила неожиданная мысль — как Суигинто выберется наружу?

Лед был монолитен, без единого намека на выход. Даже окно комнаты было не более чем бутафорией, и лишь нити памяти проходили сквозь эту толщу, и ничего более. Серебро лишь бессильно царапало гладкую поверхность, черное плетение легко прошло насквозь, но не оставило и следа на холодной глади. Самое время начинать панику.

Между тем Песнь начинала действовать — Мегу уже не могла оторвать глаз от ее сияния, и руки ее медленно, но верно приближались к сердцу, куда и стремилось наше лекарство. Суигинто совсем не обращала на меня внимания, глядя лишь на то, что делала с Мегу ее…нет, наша магия.

Тридцать две секунды до закрытия перехода. Бросить все и уходить? Нет, рано сдаваться! И тянется в кривой улыбке нарисованный фиолетовым уголок рта, откликаясь на мои мысли — нельзя проиграть здесь, иначе чего тогда я стою наяву?

Закрыть глаза, сосредоточиться, собраться, почувствовать! Ощутить, как бугрятся под гладкой чернью чешуи кольца могучих мышц, как скользит и тянется неправдоподобно длинное тело, как оборачивается вокруг ледяной крепости древний змей — воплощение обмана, иллюзорное тело, данное мне Маской в царстве иллюзий.

Двадцать семь секунд. Песнь уже была внутри Мегу, она замерла, закрыла глаза, из–под ресниц вырывались лучики света — и я изо всех сил сдавил прозрачный кристалл, не опасаясь напугать ее. Несколько мгновений ничего не происходило, но затем паутина трещин прошла сквозь лед и его осколки с грохотом стали падать вниз. Но некогда было ломать его весь, и размахнувшись своей огромной змеиной головой, я ударил в то место, где во внутренней комнате было окно — в самую уязвимую точку цитадели одиночества Мегу.

Лед с хрустом лопнул, высыпаясь внутрь, и я чуть было не сбил с ног Суигинто, все еще неподвижно стоявшую перед своим сияющим медиумом.

- Вос–с–семнатцать сссекунд, — прошипел я, не в силах преодолеть собственный обман.

- Я должна остаться и убедиться. Уходи сам.

- Нне ссссходи ссс ума, Сссуихинто, всссе ут–таллосссь…

- Не спорь со мной! Песня, она…

Оглушить ее оказалось неожиданно просто — здесь, в глубинном сне, она была не могущественной куклой, а лишь «милым ангелом». Мягкий удар по затылку, и она валится набок, так и не спустив глаз с Мегу. Песня околдовала и ее — но мой страх оказался сильнее ее чар. Спеленав Суигинто серебряными усами, я заскользил к спасительной воронке, извиваясь в воздухе, словно китайский дракон. Девять секунд.

Яркий свет и звон бьющихся осколков позади дали понять, что Песня действует, как мы и рассчитывали. Ледяная палата рассыпалась, освобождая ту, которая теперь видела целый мир.

Коллапсирующая воронка все же откусила кончик моего хвоста, и я вывалился наружу с изрядно потрепанной мантией. «Хоть ноги не укоротило, и то славно» — успел подумать я, прежде чем понял, что вижу.

Тающие останки сотен причудливых тварей, разрубленных и пронзенных, грудами лежали повсюду, сочась мутной влагой Моря. Некоторые застряли в кустах и выли от боли, дергаясь и вгоняя в себя шипы. Чуть поодаль, упершись в остатки одного из истуканов, возвышалась настоящая гора плоти, перевитая жилами, с тысячей угасших глаз, сотней истекающих Морем пастей, хоботами, жгутиками, клешнями…

Второе такое же порождение, заставившее меня вспомнить иллюстрации к историям Лавкрафта, наползало с другой стороны, но не оно заставило мое сердце уйти в пятки от страха. Соусейсеки, моя Соусейсеки лежала на земле, бледная и неподвижная, так и не выпустив из рук ножниц.

Не выпуская из рук Суигинто, я медленно подошел и опустился на землю рядом. Из тумана появлялись все новые твари, но разве было время смотреть на них?. Соусейсеки, Соусейсеки, как же это могло случиться, как я мог так ошибиться! И тут я вспомнил свое видение — снежное поле, и одиночество, и ее, так же неподвижно лежавшую на холодной земле. Маска показала мне правду.

Черное плетение вздулось горячими буграми, когда я проклял Море, и сны, и Мегу, и самого себя за случившееся. Странно, но боль не затуманила разум. Я видел, как над головой сгущаются кровавые тучи, неестественные и быстрые, словно кто–то впускал в небо чернила из огромного шприца. «Адреналин» — вяло подумал я, — «Значит, бежать некуда. Это конец».

Отвратительная тварь Моря нависла надо мной, но среди горя не было места страху. Я смотрел в ее мутные гроздья глаз без всякого опасения и ее колебание дало мне секундную отсрочку.

А затем сверкнула первая молния.

Шипящая, невыносимо белая кривая протянулась между небесами и телом хрупкой девушки на камнях, а когда чудовищный раскат грома рванул уши, словно взрыв, чудовища уже оплывали и таяли, как воск над огнем. Мегу просыпалась.

Пылающий изнутри светом Песни, ее дух поднимался к бушующему небу, озаряя призрачным светом затопленную равнину. Боль зародилась изнутри, еще слабая, но неотвратимая и неизбежная. Сон начинал нас отвергать.

Я смотрел, как поднимается пар от моих рук, как проступают наружу мельчайшие капельки крови. Конец.

Но во мне не было жажды мести или ярости умирающего берсерка. Мы победили, зная, чем рискуем, и никто не шел сюда против своей воли. Я поднял кажущуюся такой легкой Соусейсеки, обнял ее, прощаясь, а затем сделал последнее, что еще был должен.

На крыльях лежащей на начинающей зеленеть траве Суигинто появились четыре серебряных пера. Она была свободна.

Боль все усиливалась, и если бы не красное плетение, я бы уже был мертв. Но оно продолжало удерживать во мне жизнь даже против воли. Кровавые слезинки капнули на белый воротник Соу, оставляя на нем алые пятна. Проща…

Мрак, теплый и мягкий, густой и спасительный, темнота, скрывшая от боли, щекочущая и нежная — разве так должна была выглядеть смерть? А затем передо мной засветились фиолетовым знакомые глаза.

- Как же я все–таки вас ненавижу, беспомощные слабаки, — мягко шепнула Суигинто.

Дальше было что–то, кто–то говорил, меня куда–то несло, тянуло, перемещало, но все затянула кровавая пелена. Сколько прошло времени — не знаю, но потом боль вдруг стихла и я уснул, так и не выпустив маленькой ладони Соусейсеки.

Видения милосердно охватили мой разум забытием, скрывая от него ужас реальности. Было легко забыть, что где–то далеко, там, куда не хочется возвращаться, висит в красных кольцах изувеченное тело, чудом сохраняющее остатки жизни в оковах колдовства, которое оказалось более стойким, чем его создатель. Глупый, смешной, нелепый человек, потерявший все в погоне за слишком многим, на себе осознавший смысл изречения «пиррова победа». Искавший союзников, ради которых был потерян смысл этих поисков. Соусейсеки, маленькая валькирия, сразившая армии, прежде чем пасть, выигравшая для нас достаточно времени — но какой ценой?

Да, если бы у меня был выбор, я бы не стал возвращаться, а отдался призрачным волнам забытия. Тело расслабилось в невесомости, покачиваясь в такт невидимым волнам, сладкая дрёма сковала разум. Теплые прикосновения ветерка, слипающиеся глаза — как будто ранее утро настойчиво требовало не думать ни о чем и просто еще немного поспать… Ленивые мысли, вязкие, словно залитые патокой, ленивые крупинки песка, падающие вниз… Только расслабиться, только отпустить — и не будет ни боли, ни проблем, ни забот, ни неизвестного будущего, а только сон…вечный сон.

Зачем возвращаться туда, где нет больше Её, где незачем больше продолжать бороться? Не проще ли…

- Сломай меня, изотри в порошок, развей по ветру — и не пройдет и года, как ты снова меня воскресишь, как тогда. Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду. Если ты захочешь.

Я почти услышал это, и осознание было подобно падению на острейший нож — болезненным и неожиданным. Море все еще продолжало гипнотизировать меня, но огонек упорства засветился во мне и светился он лазурью.

- Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду.

Нет больше места для отступления. Нет больше трусливых путей назад. Здоровый или искалеченный, молодой или старый, сильный или беспомощный — но я должен найти способ вернуть ее обратно. А дальше все будет хорошо.

Бесконечность белого под бесконечностью серого. Низкие, давящие облака. Мертвая тишина. Холод, постепенно вползающий повсюду. Свинцовые от усталости ноги. Остановиться — сдаться, идти — сколько еще? Не обманула ли меня надежда, отправив на иную смерть в пустоши? Не слишком ли я слаб, чтобы пройти холодные земли отчаяния?

Серебро поддерживало меня, и когда я перестал чувствовать ноги, оно продолжало шагать ими дальше.

И Море отступило. Шепнуло, что скоро вернется, но отступило.

Некто стоял передо мной, с лицом, укутанным пеленой злобы и глазами, устремленными в ад. Слова текли из него черным потоком и душили меня, но это было терпимо. Я знал, что красное плетение не даст мне умереть так быстро, а он — он был моим испытанием. Бежать обратно означало снова предать ее, верившую в меня до конца. И я осмелился остаться.

Это было действительно больно. Его ненависть пронзила меня ледяными клинками и словно сотня зубов вдруг заболела там, где прошли их острые тела. Даже красное и черное плетения не могли сдержать все это сразу, но сквозь мучительные спазмы моя Маска вдруг улыбнулась ему — улыбкой чудовища, наслаждавшегося страданием, и он отступил. Короткий возглас, шум, стон — и тишина. Красные знаки отступили от глаз, возвращаясь в свой хоровод, и зрение, пусть еще слабое, начало возвращаться.

Ради Соусейсеки, ради ее веры в меня я должен был выжить.

Content

Librum Debitori