Вильгельм Шульц

Последняя торпеда Рейха. Подводные асы не сдаются!

Я ругаю Бога, из-за которого я не умру никогда.

Мигель де Серрано

От автора

Меньше двух лет прошло с того момента, когда в Европе воцарился мир. Однако мир этот иллюзорен. Германия побеждена. Но победа эта не кажется полной. Зачастую победители в качестве трофеев получили только груды покореженного ржавого металла. Многие технологии III Рейха так и остались скрытыми от союзников. А они нужны, как воздух, как хлеб. Война вот-вот может вспыхнуть с новой силой. И кто в ней будет друг, а кто враг, пока предсказать трудно. Ледовая база III Рейха, Новая Швабия — последний оплот империи, затерянный во льдах Антарктиды. Туда вывезены лучшие специалисты, ценнейшие архивы и магические реликвии. Там оказываются, как правило, те, кому нечего терять, кто уже никак не сможет рассчитывать на снисхождение и когда-то в будущем, возможно, вписаться в новую жизнь Европы. Среди них ас-подводник Хельмут Ройтер со своей преданной командой. Это настоящие морские волки, прошедшие суровую школу войны и не менее суровую подготовку для работы по сверхсекретной программе «Ипсилон» — системе многоцелевого назначения, способной перемещать объекты в пространстве и, возможно, даже во времени. Новая Швабия успешно отбивает атаку адмирала Бэрда, но вечно во льдах жить невозможно. Армия без четкой боевой задачи, партия без фюрера — это кратчайший путь к мятежу. И разрушить единство защитников последнего оплота арийской цивилизации жаждут многие спецслужбы мира. В новой войне, которая вот-вот может вспыхнуть, каждому нужны союзники. Для Ройтера главный враг — Британия. Именно с ней он сражался 6 лет на море, именно с ней у него счеты — погибшие друзья и пропавшая без вести семья. Но это не так однозначно для многих его бывших соратников. На ледовой базе идет брожение. Слишком много авторитетов и слишком велика ответственность, а фюрер погиб, и его преемник Карл Дёниц не намерен больше играть в политику. Критическая масса копится и в конце концов взрывается мятежом. Когда нет фюрера — каждый сам себе фюрер, и каждый отстаивает свою правду. Кто-то намерен взять реванш, кто-то понимает, что это уже невозможно и приведет к окончательному уничтожению немецкого народа, а может быть и всей континентальной Европы. Мятеж подавлен, так и не успев начаться, его итоги — провал операции высадки в Европе и потеря опытно-боевой установки «Ипсилон». Однако горстке путчистов, сумевших захватить часть архивов Анненербе и секреты «Ипсилона», удается бежать. Лидер беглецов — Хельмут Ройтер вновь готов принять неравный бой с целым миром, в котором уже нет баз, нет мудрых командиров и харизматических фюреров, а есть только опасности, враги, жажда мести и собственное представление о чести.

Глава 1

Начальник отдела «Ф»

17. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа;

18. потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Екклесиаст, гл. 1

Февраль 47-го года в Москве выдался очень снежным. С небес бесконечной чередой валили крупные хлопья похожие на гагачий пух. Казалось, город превращается в один огромный сугроб. Если трамвайные пути еще как-то расчищали техникой, то пешеходам приходилось совсем неважно. Дворники ограничивались лишь проделыванием узких проходов среди громоздящихся почти на высоту первого этажа белых холмов. Город кутался в снежное пуховое одеяло как больной в горячке. Равнодушен к окружающим, да и к своей собственной судьбе.

Из окна кабинета начальника отдела «Ф» НКВД СССР открывался вид на бесконечные крыши, покрытые снежными шапками, которые, если бы не поблескивали стальным светом в лучах полной луны, напоминали пейзаж туркестанской пустыни.

«Может, хоть этот год будет урожайным…» — вздохнул генерал. В 46-м засуха уничтожила посевы, да и работать на полях особо было некому. Когда еще танкисты пересядут за рычаги тракторов. А сколько их лежит по лесам, по оврагам от Волги до Эльбы…

Только сейчас через пургу и пепел, через голод и кровь стала проступать, становиться явной цена победы. Но победы ли? Война еще не окончена. Побежден только один враг, а другие лишь стали сильнее и ждут удобного момента, чтобы вонзить кинжал в спину… Сколько атомных бомб успели за это время наклепать американцы? 10? 30? 50? Кто знает…

Русской столице удалось избежать серьезных разрушений. Осенью в город пришел саратовский газ, но на работе центрального отопления это еще не успело отразиться. Хорошо еще, что в здании НКВД — собственная котельная и уголь туда поставляли исправно.

Начальник отдела «Ф» Павел Судоплатов работал по ночам. Да практически весь командный аппарат Советов работал, подстраиваясь под режим Хозяина, как почтительно и с опаской окружение называло Сталина. Впрочем, почтительный трепет к вождю испытывали далеко не все. Были и такие, кто прятал под маской раболепия пламенную ненависть и ждал только момента, чтобы пустить в ход заранее отточенный кинжал. В Третьем Риме Цезарем было быть не менее опасно, чем в первом и втором. Начальник отдела «Ф» был верным оруженосцем русского Оттокара.[1] Но время еще не пришло, и кинжал был тщательно спрятан в складках плаща. А пока ангел не протрубил — идет обычная работа. Ничто не вызывает подозрений. И то, что сейчас здесь находился его подчиненный, полковник Лапшин, тоже вполне обычное дело.

Генерал просматривал личные дела новых рекомендованных сотрудников.

«Леонид Марченко, из казаков, родился в 1915 г. в станице Султан-Салы Азовской губернии (ныне поселок Ростовской обл.), окончил школу-восьмилетку, ФЗУ при судоремонтном заводе, по комсомольской путевке отправлен на Балтийский флот… Член ВКП(б) с 1939 года, младший политрук на подлодке № такой-то… участие в боях… Рекомендован в школу НКВД…»

— Все так, полковник, все так… Но вот смотрите, полковник: «Брат, Петр Марченко, пропал без вести в 42-м году…»

— Товарищ генерал, вы же сами понимаете, что это может означать все, что угодно. Мог геройски погибнуть, мог попасть в плен…

— Мог и сдаться врагу намеренно… Хотя… вы, пожалуй, правы. Мутит уже от дебилов с образцовыми анкетами…

— Потом, товарищ генерал, есть еще одно обстоятельство. Может, его придется внедрять, а это все же не арифметика.

— Смотрите, полковник, не слишком ли вы рискуете… Впрочем, решение — ваше. А как поживает наш друг «Серж»?

— «Серж» не вышел на связь. Меня это беспокоит. У них там была какая-то внутренняя военная активность…

— Значит, все-таки кишка тонка оказалась у фрицев атаковать?

— Видимо, произошел раскол. Путч разразился как раз в день операции. «Серж» вполне может быть и убит, и арестован.

— Да уж… борьба за власть… За власть над клочком безжизненной ледяной пустыни… — Генерал снова посмотрел в окно. Полковник перехватил его взгляд и понял.

— В Антарктиде сейчас лето. Навигация на объекте «Эльза» в самом разгаре.

— В голове все же не укладывается… Сейчас мы, пусть и неофициально, сотрудничаем с бывшим врагом. Вот вам и арифметика…

— Ну, от этих-то опасности нам особенной нет, а вот то, что они могут реально помочь против англичан с американцами… Вон «Серж» уже помог.

— Да, его бомбы пришлись нам как нельзя кстати. Жаль только, что документация по ним бесполезна, в серию пустить нельзя. Слишком уж далеко ушел Курчатов по американской дорожке. А два параллельных проекта мы просто не потянем. Американцы и те вон не тянут…

— Товарищ генерал, позвольте я подготовлю документы на представление «Сержа» к награде. Полагаю, он заслужил…

— К чему собираетесь представлять? — перебил генерал.

— Ну… вообще-то его действия подпадают под статут Героя Советского Союза…

— Нет, это как-то уж слишком… Фашисту и героя… нет… Я даже не представляю, как я пойду с этими документами к Хозяину. Нет… — Генерал еще несколько раз повторил «нет», как будто прислушивался, насколько убедительно звучит его голос.

— Тогда, может быть, как иностранному гражданину — Красная Звезда? «За заслуги в укреплении обороноспособности…» Посмертно. Ведь если он погиб, то получается — от рук фашистов…

Судоплатов неопределенно кивнул.

— Готовьте документы, я посмотрю.

— Павел Анатольевич, — совсем тихо обратился Лапшин. Так обращаются, только когда речь идет о какой-то личной просьбе. — Курчатов близок к успеху?

— Довольно близок. Думаю, в следующем году изделие может пойти в серию. Каждый месяц играет роль.

В эти дни в недрах управления «Ф» создавался новый секретный отдел, можно сказать — структура будущего. Это атом, это психические исследования, это реактивное оружие. И от того, кто составит костяк этого управления, будет зависеть, возможно, исход будущей войны — войны, не похожей ни на одну из войн прошлого. Готовы ли мы к ней? Насколько мы освоили потенциал побежденного врага, которым он не успел воспользоваться? Насколько этот потенциал способен склонить чашу весов на сторону Советов в будущей битве с американцами?

Последние месяцы прекрасно работал агент «Серж», который сумел переправить 2 ядерных заряда из Новой Швабии — немецкой антарктической колонии. Эта колония готова была сражаться со всем миром вопреки здравому смыслу. Собственно, те, кто окопался в антарктических льдах, и не могли рассчитывать на снисхождение. Эсэсовцы, фанатики, отморозки — что им было терять? За 6 лет войны метрополия их вооружила до зубов, причем, видимо, планы фашистского руководства, которым не удалось осуществиться, предполагали, что именно Новая Швабия будет «Новым светом» будущего. Туда перевели многие секретные производства, подальше от англо-американских бомб и русских пушек.

Буквально на следующий день после открытия советского посольства в Боливии[2] был установлен контакт с крупным нацистским деятелем. Агонизирующий Рейх хватался за соломинку. Сотрудникам в Боливии пришлось изрядно потрудиться. Могла ведь быть и провокация! Тем более что нацист действовал через посредника. Этот посредник практически слово в слово воспроизвел послание Геббельса Жукову, с той лишь разницей, что текст Геббельса стал известен двумя неделями позже. Дипломаты — не окопные солдаты и не армейские генералы. Возможность ими была немедленно оценена. С таким же успехом «Серж», такой оперативный псевдоним был присвоен высокопоставленному фашисту, мог бы выйти и на союзников. Фашист оказался действительно ценным кадром. Он вскоре дал о себе знать через Швейцарию и Турцию и был готов торговаться. Ему было чем. Он был в курсе уранового проекта, сотрудничал с «Аненербе», был хорошо осведомлен о движении партийных средств. В довершение всего этот «Серж» был одним из руководителей таинственной эсэсовской группы ANZUR, занимавшейся оккультным оружием. Руна ANZUR/OSS на древнегерманском обозначала понятие «маг». От него ждали сведений по немецкой транспортной системе «Ипсилон». Над аналогичным проектом в СССР работала лаборатория профессора Олонецкого, но пока у них дело не дошло до инженерных решений. В теории же было все безмерно просто. Если мир имеет 4 измерения длина-ширина-высота + время, то, попадая в точку «О», оказываешься сразу во всех одновременно. Сильный электронный импульс теоретически способен «прожечь» в пространстве-времени дыру, через которую можно переместиться в любую точку, и не только в пространстве. Вот вам настоящее «чудо-оружие» — Щелк! И где-нибудь в Канзасе из пыльного облака появляются колонны ИСов. Щелк! И на рейде Нью-Йорка разворачивается наша эскадра… Война на чужой территории — это серьезный аргумент против атомной бомбы. Страшно подумать, если бы мы вступили в Восточную Пруссию на пару месяцев позже!

Но этот «Серж» был очень скользким типом. За все время сотрудничества он так и не обмолвился ни словом об «Ипсилоне», хотя вся остальная информация, поставляемая им, была самого высшего качества. Он был, вполне возможно, двойным, и даже тройным агентом, потому что и в англо-американские секреты он был также весьма глубоко посвящен. Отличный информатор, казалось иногда, он совершает невозможное, находится одновременно в разных концах мира, для него не составило видимого труда оказаться в Новой Швабии уже после падения Берлина. Но вот он пропал. Растворился в белом безмолвии льдов. А это означает — все с самого начала. Искать контакты, внедрять человека, да и удастся ли внедрить агента со стороны так глубоко? Вопросы, вопросы… и пока без ответов.

В ночь, когда февральский снег засыпал столицу победителей, и решалась судьба бывшего младшего политрука, а ныне — капитана НКВД, на другом конце мира в холодных водах Южной Атлантики боролась за жизнь горстка людей. Пара сотен моряков на трех небольших подводных кораблях. Им было не привыкать. Они умели сражаться. Еще совсем недавно их профессия состояла в том, чтобы топить корабли и суда союзников, и они делали это с высоким профессионализмом, с воодушевлением даже, можно сказать. Они знали и минуты славы, и горечь потерь. Но вот война проиграна. Проиграна не по их вине, но от этого не легче. Более того, проигран путч. Противостояние между бывшими боевыми товарищами, такими же волками папаши Дёница, лучшими бойцами СС и Люфтваффе. Но проигранный путч — это не конец. Это лишь начало! И никто иной, как фюрер, это доказал. А им пока что удалось уйти от пули и Ландсберга. Правда, пришлось бежать, бежать даже с Ultima Thule, последней земли Рейха во льдах Антарктиды — приют изгоев. Для всего мира они — нацисты, военные преступники, гнусные пираты. Их может вздернуть на рею любой британец. Сколь раз увидел, столь раз убил. Но и для нацистов они теперь — предатели и отступники. Ничего. Время все по местам расставит. Когда-нибудь в Гамбурге будет стоять памятник ему, командиру U-2413 — Хельмуту Ройтеру, человеку спасшему город от уничтожения. Бессмысленная самоубийственная атака, без сомнения, вызвала бы ядерный удар американцев, и тут не помог бы ни «Ипсилон», ни летающие диски.

А вот и один из них…

— Срочное погружение!!!

Кто-кто, а командир знал возможности этих игрушек. Сейчас он зайдет на атаку, и не дай бог в этот момент над водой окажутся топливные цистерны… Лют… Матерый волчище, ас из асов, кавалер Железного креста с мечами и бриллиантами… Он никогда ничего не делает наполовину… Никогда. Он не отпустит их так просто.

Удивительно, но «Ханебу» не стал атаковать. Он дважды прошелся над мятежниками и скрылся в сумеречном небе.

— Разведка…

Ну да. С выведенным из строя базовым блоком «Ипсилона» «Ханебу» эффективно атаковать не могут. Интересно, как же тогда Лют намерен расправиться с нами? А он намерен расправиться. Иначе зачем посылать разведку?

Ядерный заряд! Это же просто как трехпфенниговая монета! Самолет кидает его просто «по площади», и все! Ничего больше не надо! Их гарантированно накроют!

— Старпом, передайте на остальные лодки, пусть погружаются и меняют курс. Уйдем под кромку льда. Идти на максимальной глубине! Щупать дно эхолотом каждые полминуты.

Так… посчитаем… «Ханебу» сообщил координаты. Бомбардировщик, если только он уже не поднят в воздух, окажется здесь примерно через час… Если идти 18-узловым ходом, их лодка может даже выйдет из зоны поражения, это если мы угадаем направление сброса. Но что с двумя другими — они имеют скорость вдвое меньшую… Только под лед… Лед близко… лед нас спасет…

Да, теперь он один несет ответственность за этих людей. Теперь они его семья. Жена и сын исчезли из Потсдама за несколько дней до штурма Берлина. Кто-то вывез их раньше, чем он сам. Но кто и куда? Скоро два года о них ничего не известно. Ройтер не мог не верить своему командиру. Дёниц утверждал, что семья в безопасности в нейтральной стране. Но ведь и сведения Рейхспрезидента могли быть не точны. Он ведь не Бог… С некоторых пор Папа Карл ставил в тупик одного из лучших своих волков. Рейхспрезидент отказался от побега. Предпочел добровольное заточение в Шпандау почетному праву возглавить правительство Рейха в изгнании. Он самоустранился, отказался продолжать войну. Это предательство? Ройтер не мог поверить. Авторитет Папы был слишком высок И Ройтер не нашел в себе сил пойти поперек его воли. Пусть будет мир, да, тот самый худой мир — хуже не бывает, — если Дёниц так решил. Пусть Гамбург остается под сапогом англичан. Если альтернатива — атомный апокалипсис Хиросимы и Нагасаки, пусть будет так. В выборе смерть или рабство, получается, он, повинуясь приказу Папы сделал ставку на рабство. Хотя всегда делал ровно наоборот. Гросс-адмиралу, безусловно, виднее. Он принял свой крест за них за всех, и несет его достойно. Впервые в жизни Ройтер уклонился от сражения, он повернул оружие против своих товарищей, но не дал им совершить ошибку. Что это было? Может быть наступало время мудрости? Но мудрость приходила рука об руку с одиночеством.

Итак, единственное основание хоть как-то цепляться за жизнь у него — это ответственность перед двумя сотнями несчастных, которые почему-то поверили ему и пошли за ним. Он для них Бог, и отец. И сейчас от того кто из асов подводной войны кого перехитрит, будет зависеть, останутся ли эти люди живы.

Глава 2

Завещание Лорда Хейза

Утром познав истину, вечером можно умереть.

Конфуций

Подлейтенант Эдвард Хейз[3] не покрыл себя славой в морских сражениях прошедшей войны, хотя очень жаждал этого. Его минный тральщик «Блайт» (Blyth) был чернорабочим в великой битве. Очистка от мин фарватеров Хартпулла и Форт-о-Ферта была его вкладом в общую победу. И, наверное, этого было бы достаточно для честного офицера, он ведь тоже рисковал жизнью, и его работа была очень нужна, но Эдвард хотел большего. Хейзы принадлежали не просто к высшей аристократии, не просто к сливкам английского общества, его дед, Говард Хейз, был один из самых влиятельных людей во всей Британской империи. И уж отправить своего внука на более завидную службу ему бы не составило труда. Но старый Хейз не торопился. Более того, он однажды даже серьезно помешал карьере Эдварда, когда тот почти добился перевода на «Арк-Роял». Лорд тогда был чуть ли не при смерти — шутка ли? в 41-м ему было 86 (сейчас, получается, 92), — но история с переводом внука подняла его с постели. Казалось, он предвидит события и бережет Эдварда для более серьезной миссии.[4] Какой? Вот вопрос так вопрос! Война закончилась, закончилась блистательной победой Британии и где теперь молодому Хейзу добывать ордена? В Родезии? Но он моряк… А на морях, похоже, воцарилась эпоха мира, мира на долгие годы. Однако дедушка все-таки призвал к себе Эдварда. И случилось это все тем же февралем 47-го. В Хартпулл пришло письмо. Эдвард не удивился. Старый лорд уже по всем законам природы просто обязан был умереть, тем более что врачи приговорили его уже давно. Так что в этом письме не было бы ничего странного. Старик наконец-таки собрался в мир иной и посылает за родственниками. Но старый Хейз не торопился стать пассажиром на судне капитана Харона. Он был из той породы рыцарей Его Величества, которые никогда не сдаются, и неважно, сколь силен враг. Мозг старого Хейза, случалось, подергивался туманом, но бывали и ясные дни. В один из таких дней, что было несомненной удачей, Эдвард и посетил родовой замок. Лорд сидел в оранжерее среди раскидистых монстер, укутавшись в теплый плед. Перед ним на изящном столике викторианского стиля стоял стакан шотландского односолодового виски. Пить лорд давно не пил. Но он любил запах, любил смотреть, как плавятся кусочки льда в стакане под действием горячей темной струи. Лорд, конечно же, не принимал бы эти запреты всерьез, но с некоторых пор он в полной мере стал ощущать дыхание смерти. Врачи диагностировали рак — опрокинь он этот стакан сейчас в себя — и дикая жгучая боль пронизывала бы все тело. Но в том, как таяли кусочки льда, было что-то жизнеутверждающее.

— Ты пришел, мой мальчик… — удовлетворенно прохрипел лорд.

Эдвард чувствовал невольный трепет при общении с дедом. Его с детства воспитывали в том духе, что это никакой не родственник, а слуга высоких государственных интересов, каким надлежит в свое время стать и ему. Идя к деду, Эдвард невольно вспоминал правила дворцового этикета. Даже вопрос о здоровье, столь естественный в этой ситуации, выглядел как часть протокола.

— Садись… — Лорд сделал повелительный жест, указывая на место рядом с ним. — Как проходит служба? Ладно, не отвечай, я знаю, что ты не удовлетворен. Молодость… Охота до подвигов и фанфар. Успеешь еще. Будут тебе фанфары. И очень скоро. Я стар. Дни мои сочтены. Я уже не могу биться, как в прежние годы. А битвы предстоят весьма серьезные.

— Но война окончена, дедушка?

— Не-е-ет… Война еще и не начиналась, — ухмыльнулся старик. — Что ты думаешь, этот Черчилль угомонится? Это ничтожество мнит себя новым Кромвелем. Ну что ж, во всяком случае, пышную панихиду в духе Кромвеля ему придется обеспечить. Что смотришь? Думаешь, я брежу? — Старик снова усмехнулся. — Мы проиграли ему Эдварда,[5] влезли в войну, которой можно было бы избежать, но больше он не премьер. На Эттли можно положиться. Так что наступает время великих дел, дорогой мой. И ты нужен мне.

— Что я должен делать? — Младший Хейз не был уверен в том, что его дед сейчас находится в здравом уме и твердой памяти. Правила этикета не позволяли многого. Зато они позволяли слушать. Слушать и запоминать.

— Хороший вопрос. Вот письмо. — Старик тронул довольно толстый конверт, лежащий рядом с бокалом виски. Кусочки льда в нем уже приобрели закругленные края и стали меньше. — В этом пакете ты найдешь все, что нужно, в том числе рекомендательное письмо в нашу дипмиссию в Аргентине. Я позаботился о том, чтобы новая служба не показалась тебе скучной. Я бы хотел, чтобы ты отправился в путь немедленно. Не беспокойся за свой «Блайт». Тебе предстоит столкнуться с куда более серьезным оружием, чем эта никчемная калоша. Считай, что твой перевод уже состоялся. 1-й лорд уже в курсе.[6]

Лорд сделал жест, который должен был означать «аудиенция окончена». Непослушные белые седые волосы старика никак не хотели лежать ровно, череп казался обтянутым чужой кожей, но впалые глаза горели, предвкушая битву и богатую добычу.

Эдвард запомнил этот взгляд, казалось, этот взгляд сверлил его спину, когда он шел по мраморным ступеням, когда удалялся по анфиладам замка и сходил вниз к машине. После исчезающего Кэрролловского Чеширского кота оставалась улыбка. После Хейза старшего — взгляд.

* * *

Сильный удар, как будто над баком разорвалась глубинная бомба, сотряс корпус подлодки. Как водится, палуба немедленно заполнилась битым стеклом. Ройтер едва удержался на ногах, ухватившись за воздушную магистраль. Подводники в таких случаях ждут следующего взрыва. Глубинные бомбы идут обычно сериями. Но тут взрыв был один. Волна прошла дрожью по всему корпусу лодки, и, казалось, все кончилось. Однако через полминуты произошло нечто, чего обычно не происходит. Подлодка подскочила, как надводный корабль на гигантской волне, и камнем пошла вниз. Вахтенный переложил рули, но, увы, это ничего не дало. Ничего не дало и максимальное увеличение хода. Аварийный свет замигал и погас. В темноте были слышны команды, отдающиеся почти шепотом. В железной капсуле воцарилась мертвая тишина. Никто не знал, что может случиться дальше.

Лодка удиферентовалась сама. Глубина была неизвестна. Связь с двумя другими лодками потеряна. Оставалось только ждать. А это как раз было очень опасно делать В тишине раздавался сухой хруст, издаваемый трубкой Гейгера-Мюллера, которую главный алхимик U-2413, командир БЧ Карлевитц специально достал, понимая, что ядерной атаки не избежать. Несомненно, это был атомный заряд с базы 211. Их наказали за мятеж. Теперь Лют мог спокойно поставить два жирных креста напротив номера лодки Ройтера. После ядерной атаки невозможно выжить. Но мы все еще живы. А вот живы ли? Кто знает, как на самом деле там, на другом берегу Стикса? Может, для них ничего и не изменится, только валькирии должны прилететь. Или приплыть? Как выглядят валькирии, уносящие в Вальхаллу души подводников? Они точно не летают.

Прошло около часа. Валькирии не появлялись. Сколько раз за войну Ройтеру приходилось задаваться вопросом, не так ли должна выглядеть смерть? И всякий раз, когда его посещали подобные мысли, перед глазами разворачивалась одна и та же мизансцена. Он центральном посту, перед ним карта или перископ, за спиной — старший помощник Унтерхорст, рулевые по местам, из соседнего отсека доносятся шумы ремонта и шипение стравливаемого воздуха из поврежденных магистралей. Всегда полумрак, душный запах тавота, соляра вперемешку с запахом казармы. Удивительно непривлекательная картина, для того, чтобы составить смысл жизни, за который стоило бы цепляться. Как просто… — Просто закрыть глаза, просто отключиться и будь что будет! Не пошли бы к чертям все эти долбаные архивы, которые зачем-то погрузила на лодку несчастная обершрайбер Лутц? Лучше бы уж она была сотрудником пробирной палаты, или Рейхсбанка. Золото — это хотя бы понятно, что и как использовать, а тут штабеля каких-то ящиков, наверное, когда-то они были очень важны, это были секреты великой империи. А теперь? Империи нет и в помине, половина тех, на кого собран этот компромат, уже в ином мире. Военные тайны побежденной страны никому не интересны. Взять бы все это и вывалить за борт! Но для этого нужно хотя бы всплыть… Мысли начинали путаться. От духоты накатывала серая сонная волна. Бороться с ней было трудно. На мгновение Ройтер как будто провалился в темное ничто. Тьма, холодная липкая тьма вокруг. Пустота. Но нет, не пустота. Где-то в отдалении послышался как будто звон колокольчика. Этот звук был похож на звон «Асдика», но только куда более приятный и мелодичный. Хотя и «Асдик» сейчас покажется ангельским голосом. От него хоть понятно, чего ждать! Звон нарастал. И будто уже это не звон колокольчика, а женские голоса. Они пели. Пели на японском. Ройтер различил слова. Смутно пока, но все четче и четче. А, ну вот, собственно, и валькирии. А что удивительного? Когда экипаж проходил спецподготовку почти в течение года в Сурабайе, они в совершенстве ознакомились с японскими воинскими ритуалами. Так что не известно, кем их считает Вотан. Почему бы и не самураями? А таким ребятам, как они, посылают, не иначе, валькирий-камикадзе.

Tameiki no deru you na/anata no kuchizuke ni/ amai koi wo yume miru/ otomegokoro yo…[7] Песня звучала все громче, и вдруг Ройтер понял, что доносится она из репродуктора, находящегося прямо у него над головой. Картинка центрального поста поплыла, на нее как будто наслоились радиопомехи, а вместо нее появился замечательный парк, яркий, в цветах, в солнечной дымке. Люди в довольно нелепых футуристических нарядах прогуливались по этому парку. Женщины в коротеньких платьях с открытыми руками и невероятными, огромными пуговицами, пояса с такими же огромными пряжками, мужчины в коротких брюках, из-под которых видны носки, как будто эти брюки малы, но что случилось, что эти брюки вдруг стали малы ВСЕМ? Это так-то выглядит Вальхалла? Нет, он точно знал, что это не Вальхалла. Это — Париж. Более того, парк Отей. Он не видел его никогда летом. Только зимой, на Рождество 40-го. Картинки были более реальны, чем линия ВВД, чем колотые плафоны освещения, чем лицо вахтенного с русско-прусской фамилией Зубофф. Музыка гремела, сладкоголосые японки пели о золотистом мареве и предлагали ласкаться голыми телами, как русалки. Он наблюдал картину немного сверху, как будто завис между землей и репродуктором. Внизу на скамейке сидел человек лет пятидесяти, он только что, опершись на изысканную трость, прикурил сигару и уверенным взглядом хозяина жизни осматривался вокруг. Он приветливо кивнул одной из проходящих мимо девушек, хотя вовсе не знал ее, и Ройтер знал, что этот господин ее не знает. Девушка улыбнулась в ответ, но заволновалась и прибавила шагу. Ройтер понял, что ему знаком этот человек, знакома его боль, которую тот пытается прикрыть вальяжной бравадой, но кто это, он никак не мог понять.

— Что с вами, командир? — Над ним склонилось небритое лицо командира торпедной части Карлевитца. В нос ударил запах нашатыря, губы почувствовали резину загубника дыхательного аппарата.

— Все нормально. — Ройтер отстранил руку корабельного медика.

— Вы что-то видели? — нервно спросил Леопольд Майер — когда-то в прошлой жизни он экспериментировал со сверхспособностями личного состава в рамках проектов Анненербе, и Ройтер делал определенные успехи. Майер лучше других знал, что это может быть. — Если вы видели хоть что-то — это шанс…

Ройтер кивнул.

— Да, господа! Я видел кое-что. Мы не умрем, по крайней мере некоторые из нас доберутся до берега и на старости лет будут еще баб снимать и носить дорогие часы.

Этот «сон» воодушевил команду. Все знали, что командир иногда способен видеть будущее, и если бы не это его свойство, неизвестно, дожили бы все они до этой минуты или пошли на корм рыбам еще в Гибралтаре или в Северном море, атакуя американский вспомогательный авианосец.

Наладить освещение кое-где удалось. Хуже было то, что не хотели оживать электромоторы, и чертова трубка хрустела все сильнее и чаще.

— Что, если попробовать запустить дизеля?

— Можем, командир, но у нас не хватит воздуха. Надуть-то систерны выхлопом получится, это как залитый шноркель,[8] мы уничтожим последний воздух, но что дальше? Над нами лед…

Но выбора нет. Приходится решиться на всплытие и дальше идти на дизелях… Главное — уйти из этого проклятого места.

Оставалась призрачная надежда, что лед покрошило взрывом, но зенитный перископ не давал утешительных результатов. Над ними колыхалось серо-черное мутное месиво, и никаких особых причин рассчитывать на скорое изменение обстановки не было. Лодка не покоилась на грунте. Она зависла в толще холодных вод моря Уэддла. Где-то поблизости, если они, конечно, живы, две «девятки». И передать приказ на всплытие им никак нельзя.

* * *

По пыльному горному серпантину, повторяя подвеской все неровности, и завывая на перегазовках, неизбежных на перевале, двигалась черная «эмка». Тусклое февральское солнце Пицунды посверкивало на хромированных деталях. У ворот красивого, еще дореволюционного особняка, обнесенного высоким беленым забором, машина притормозила, ожидая необходимых формальностей, которые, впрочем, длились совсем недолго. Охрана хорошо знала этот автомобиль. Он принадлежал республиканскому уполномоченному Автандилу Гогия. В нем находились сам подполковник НКВД Гогия и капитан Степанов. Последний был в штатском, причем в изрядно потрепанном штатском.

— Сэйчас все расскажэшь Са-ма-му, — почти торжественно произнес Гогия.

Степанов кивнул. Они громко протопали по мраморной лестнице, особенно Гогия своими щегольскими надраенными до зеркального блеска сапогами с новенькими подковками. На анфиладе и на паркете в доме лежали ковры, и звук шагов был не так слышен, как на мраморе.

В полутемном зале, зашторенном плотными бархатными портьерами и украшенном картинами, изображающими жанровые сцены из жизни советской Грузии, ликующих трудящихся, встречающих вождя, радостных виноградарей, прихлопывающих в такт народному танцу, школьников, держащих в руках глобус и модель планера, за не обильным, но со вкусом сервированным столиком сидел лысоватый человек в пенсне. Он был напряжен. Ему должны были сообщить нечто очень важное. И сейчас два человека шли по коврам в эту полутемную залу. Звук их шагов приближался.

Задание, которое получил Степанов, было несколько необычным. Ему было приказано разыскать и составить как можно более полный список родственников товарища Сталина, находящихся в Грузии. Враги, а после победы над фашизмом их стало только больше, не дремлют! И классовая борьба будет дальше только обостряться. В этой борьбе враги не погнушаются ничем и могут, скажем, захватить родственников товарища Сталина в заложники и шантажировать вождя. Так что чекисты должны упредить потенциальных мерзавцев. Врагам так и не удалось во время войны ничего добиться от товарища Сталина, манипулируя Яковом, попавшим в плен, не удалось похищение Василия, но враги не дремлют! И прячутся еще по горам фашистские прихвостни и недобитки!

Зампред Совмина должен знать раньше Абакумова, где и какие опасности таятся для вождя. Зампред Совмина должен быть чуть проворнее своих подчиненных, чуть умнее, чуть дальновиднее. У каждого грузина количество близких исчисляется сотнями — это братья, сестры, двоюродные, троюродные, родственники жен, кунаки, соседи, друзья родственников… Но миссия Степанова выявила невероятную для уроженца Кахетии скудость родственных связей. Ни там, ни в Имерети, ни в Восточной, ни в Западной Грузии у товарища Сталина родственников нет, нет также никаких достоверных сведений о том, что он вообще когда-либо там проживал, его родителях, соседях родителей, гимназических друзьях… За исключением, пожалуй, Тер-Петросяна. Но пламенный Камо давно закончил свой земной путь и перекочевал в фольклор. Жизнь революционера полна легенд. Одни слагают соратники, чтобы поднять собственный боевой дух, другие возникают из полицейских протоколов и различных конспиративных «прикрытий» (без них в этом деле — никуда!), третьи рассказывает он сам, чтобы потешить тщеславие. Политики, а тем более революционеры — очень тщеславны. Наконец, наступает момент, когда агитпроповец сочиняет ему биографию заново. «Родился тогда-то в семье рабочего…» И ведь никто не напишет — «Родился в семье мелкого торговца…», или «землевладельца-арендодателя», или «сын проститутки». Обязательно «родился в семье рабочего», ну, в крайнем случае, крестьянина — и никаких других вариантов.

Это, конечно же, очень хорошо, чем меньше родственников у пламенного революционера, коммуниста, тем лучше. Тем меньше шансов воздействовать на него врагам.

Недолгий доклад Степанова произвел самое благоприятное впечатление на сидящего за столом человека в пенсне. Он встал, подошел к капитану, пожал ему руку. Пожал руку и Гогии. После того, как каблуки подполковника протопали в обратном направлении, человек в пенсне повернулся в сторону угла, который был темнее всех остальных.

— Ты слышал, Вячэслав! — с легким менгрельским акцентом сказал он в угол. В углу зашевелилась темная фигура. — Ты слышал? Я был прав! — и дальше невольно копируя вождя, только без трубки, произнес с интонацией присущей ему — Сталин нэ грузин!

Глава 3

Щит и меч Партии[9]

Преданность негодяев так же ненадежна, как они сами.

Плиний Младший

(Берлин. Январь 1950 г.)

На пустырь перед Обсерваторией Архенхольд тяжело вырулил потрепанный «Хорьх».

На встречу Цейссер[10] шел один. Конечно, эта, доставшаяся по наследству от нацистского ведомства машина когда-то была очень хороша, но, пережив бомбежки, штурм Берлина, пару лет варварской эксплуатации в советской военной комендатуре, потеряла былой лоск, однако все еще продолжала цепляться за свою железную жизнь. 3 цилиндра из 12 не работали. Свечи в них постоянно заплевывались маслом. А менять их было не на что. Русский механик выточил футорки под американскую резьбу. Где теперь возьмешь BOSCH? Они если и производятся, то там, в Западной Германии, а это даже не за границей, это уже почти за линией фронта.

По тому, как говорил с ним по телефону неизвестный с сильно осипшим, скрипучим голосом, он, опытный коминтерновский подпольщик, понял — это не провокация. Разговор мог получиться серьезным, хотя незнакомец на некоторые вещи лишь намекнул.

Голос, правда, был очень странным. Как будто часть звуков генерировалась механически. Возможно, тот, кто говорил на том конце трубки, не хотел, чтобы его было просто опознать по голосу. Значит, кто-то из своих. А по тому, какими фактами он оперировал, Цейссер понял, что это какой-то очень старый боец. Но он так и не мог вспомнить кто.

Зима в 50-м в Берлине выдалась промозглая и ветреная. Над городом, еще не залечившим раны бомбежек, постоянно висели свинцовые тучи. У воды было совсем нестерпимо. Сырость пробирала до костей. Но неизвестный назначил встречу именно у реки, в парке Трептов-Кёпенек. Ничего другого он слышать не хотел. После того, как парк был превращен в кладбище,[11] желающих прогуляться в нем было совсем немного. С другой стороны, это был символ новой власти. Встреча там как бы демонстрировала причастность к ней и являла пример для подражания несознательным. Кутаясь в вязанный шарф из верблюжьей шерсти — еще о России память — Цейссер, неловко скользя по обледенелому склону, спустился к реке, где на скамейке поеживалась одинокая фигура в черном пальто и английском летном шлеме.

— Здравствуйте, герр Цейссер! — проскрипел незнакомец. Странный он был. Полноватый, с красным мясистым лицом, подбородок прижат к груди, как будто боится что-то выронить. Есть такая детская игра — пронести апельсин, зажав его подбородком, вот, похоже, незнакомец играл в эту игру в нежном возрасте более рьяно, чем другие его сверстники, и вывихнул шею. Никаких приспособлений, искажающих голос, Цейссер не увидел. Незнакомец обладал таким голосом от природы.

— Садитесь, и постарайтесь придвинуться поближе, мне трудно перекрикивать ветер, — попросил незнакомец.

— Как мне называть вас?

— Это не имеет значения… Впрочем, называйте меня Штумпф. Зигмунд Штумпф.

— Вы кто?

Штумпф посмотрел исподлобья на Цейссера. Воображаемый «апельсин» он по-прежнему прижимал подбородком, поэтому любой взгляд не в пол казался взглядом исподлобья.

— Друг. — Штумпф ухмыльнулся. — Ваш большой и хороший друг. Не волнуйтесь вы так, я не из МГБ, эта шайка доживает последние дни, и на Абакумова я бы вам ставить не советовал.

— О чем бы говорите?! — Еще не хватало, чтобы весь разговор превратился в дешевую провокацию русского МГБ.

— Тихо! — проскрипел Штумпф. — Я же просил вас не повышать голоса. Мне тяжело перекрикивать ветер и еще вас в придачу.

— Это у вас от… откуда? — Цейссер кивнул на шею Штумпфа. Теперь он понял, что странный голос и неестественная поза — следствие ранения. Какого-то очень серьезного, экзотического ранения. Осколок угодил в горло? Он воевал? Да все мы воевали, вопрос: на чьей стороне!

— Пропустил сабельный удар, от которого не выживают.

— И… кто… его нанес? — подбирая слова, растерянно спросил Цейссер.

Штумпф усмехнулся.

— Нацист, штурмбаннфюрер СС, кавалер рыцарского креста…

Цейссер невольно понимающе кивнул. Он сам, выходит, отсиживался у русских, а тут его соотечественники…

Штумпф неуклюже повернул голову и за отворотом пальто Цейссер увидел советский орден Красной Звезды. Даже так… награжден Советами. Кто же он, этот странный человек?

— Но не будем обо мне, — говорил кавалер Красной Звезды. — Давайте лучше поговорим о вас. На днях вас вызовут в ЦК.

Цейссер набрал воздуха в легкие, чтобы что-то сказать, но Штумпф сделал знак, и он замолчал. Странно, но скупые и скромные движения этого калеки заставляли Цейссера следовать его воле.

— Вас вызовут в ЦК, — повторил Штумпф. — Вам предложат очень престижную и по-настоящему важную работу. Не отказывайтесь, пожалуйста. Если сделаете все, как я говорю — вас ждут ордена, почет и обеспеченная старость. Вы можете стать одним из самых влиятельных людей в Европе.[12]

— Вы шутите, — убежденно произнес Цейссер. Его предыдущий пост министра внутренних дел Саксонии, это, конечно, солидно, но все-таки для всей Европы маловато.

— Вовсе нет. Сейчас время такое — не до шуток. Пора брать реванш.

— Какой реванш? О чем вы говорите!

— Вы — немец? — хитро прищурился Штумпф.

— Я — коммунист!

— Ох! — выдохнул Штумпф, как будто имел дело с непроходимым дебилом. — Я же говорю вам — правильно делайте ставки. Абакумов — живой мертвец, Сталин — миф! Скоро в России к власти придут совсем другие люди, и нужно суметь быть им полезным.

— Я сейчас позову фольксполицая! — выдохнул Цейссер и попытался встать.

— Сидеть! — властно зашипел Штумпф, и Цейссер почувствовал, как ему в бок упирается ствол пистолета. Видимо, восьмой «Люгер». В чем в чем, а в оружии Цейссер разбирался.

— Не делайте глупостей, пожалуйста! Слушайте меня, просто слушайте! Мне не нужно на вас никакого компромата. Достаточно того, что мы — он сделал ударение на слове «мы» — знаем о ваших художествах в Рурской области, как вы отстреливали французов в компании с нациками. Молчите! — укоризненно прошипел Штумпф, пресекая очередную попытку Цейссера вставить какую-то фразу, и продолжил: — Как в Палестине вы запутались и вынуждены были обратиться к британскому офицеру за помощью, назовем это так… И этот офицер жив.

— Так вы британец! — с облегчением вздохнул Цейссер.

— Нет, я судетский немец. И моя жизнь, каждая капля моей пролитой крови — это кровь за новую Европу! Это вы, красные, пытаетесь усидеть на двух стульях — русском и американском! Или думаете, что Вильгельм Цейссер чист перед всеми своими хозяевами? Очень ошибаетесь. Французские трупы вам дорого обойдутся, и русские не вступятся за вас.[13] Сейчас самое время об этом вспомнить. Вы что, не понимаете, какая борьба сейчас разворачивается в России? В зависимости от результатов этой борьбы, возможно, и результаты войны будут пересмотрены. В конце концов, Ялтинская система не может быть вечной.

Цейссер был далеко не новичок в оперативной работе. Половину жизни, если не больше, он провел на нелегальном положении, а этот человек без шеи знает о нем, получается, едва ли не больше его самого. Многие события, казавшиеся ему с вершины более чем полувекового жизненного пути малозначимыми, давно похороненными в хаосе времени, вдруг явственно встали перед мысленным взором и образовали стройную конструкцию. Это была клетка. Просторная, добротная, даже, может быть, красивая, но клетка. Штумпф как будто переключил рубильник и оставил волю Цейссера без тока. Аккумуляторы еще позволяли держать тусклую «аварийку», но работать эта машина уже не могла. Шипящий голос Штумпфа вывел его из оцепенения.

— Вы возглавите Министерство государственной безопасности. Делайте все, что прикажет Ульбрихт. Мы вам поможем. В советском МГБ есть наши люди. В свое время они выйдут на вас. Мы с вами пока что будем видеться редко, но это не значит, что можно попробовать меня обнести. Не выйдет. Работайте нормально, как положено коммунисту. Больше слов, меньше дела, больше пафоса — меньше конкретики. Ульбрихт любит фанфары. Скоро вам представят список людей, которых вы возьмете в свой аппарат. Уверяю вас, это не пустышки, а очень опытные и умные профессионалы. Где у вас кадры, дорогой мой Вильгельм? Русские? Не смешите меня. Они уйдут рано или поздно, и тогда Германия снова станет Германией. Самое страшное уже позади. Мы оттолкнулись от дна…

Цейссера раздражал этот шипучий голос, он сводил с ума. Его, мэтра подпольной работы, матерого провокатора, и так тупо окручивает какой-то хрен без шеи!.. Во время войны Цейссер работал с немецкими пленными, а ведь среди них тоже были люди разные, были и юные фанатики, вечно благодарные Гитлеру за обретение национального достоинства, Гитлерюгенд, и утонченные дворяне, военные не в одном поколении, считавшие, что долг — это их второе я, и всех их Цейссеру удавалось ломать. И вот, так по-глупому, на скамейке на полуобледеневшем берегу Шпрее, с упертым в бок «Люгером», его самого завербовали, как какого-то щенка-недоноска. Впрочем, тот же опытный ум нелегала успокаивал: вербовка это не конец, скорее наоборот, это — начало. Начало новой игры, и кто в ней еще победит — посмотрим. Он бил морды этим наци в 20-е, валил их, глядя через перекрестье прицела в Испании, не боялся в 40-е, когда они были сильны и их господство, казалось, не прекратится никогда. Он не сложит оружия и сейчас, когда надежно обезглавленная гидра ожила и обвивает его заново отросшими змеиными шеями, рвет его мясо, душит удавьими кольцами.

Так думал Цейссер, оказавшись снова в кабине своего «Хорьха». Незнакомец же остался сидеть на скамейке. Он еще и еще раз мысленно возвращался к разговору, потому что губы его шевелились, а лицо отражало эмоции. Чаще насмешку.

— Ульбрихт, Ульбрихт… шептали едва слышно губы — м-да… Ульбрихт… по-русски слышится что-то вроде «ублюдок брюхатый».

Штумпф, ко всему прочему, оказывается, еще неплохо владел русским.

* * *

Примерно в это же время в палате комплекса клиник «Шарите», выходящей окнами на улицу Инвалидов, случилось знаменательное событие. Пациент, пролежавший 6 лет и 8 месяцев в коме, открыл глаза. Парень-подводник, кавалер железного креста 1-й степени, поступивший в мае 43-го с простреленным позвоночником, в своей жизни до ранения был, несомненно, человеком уникального здоровья и физических возможностей, каких сейчас уже давно нет среди городских жителей. Если бы это было не так, его бы жизнь закончилась еще тогда, в 43-м. Но богам было угодно пошутить. Отправляясь в свой летаргический сон на пике могущества империи, парень и не подозревал, что «проспал» падение Берлина, смерть двух вождей, арест третьего[14] и наступление новой атомной эры. Не мог он участвовать и в событиях лета 45-го года, когда его монеткой закатившаяся за плинтус между двумя мирами жизнь снова повисла на волоске, и только мужество доктора Рихарда фон Штубе, буквально загородившего своего уникального пациента собственной грудью от пистолета русского капитана, оставило его топтаться в прихожей Вальхаллы еще на несколько лет. Капитан тогда не выстрелил, сплюнул, выругался и ушел. В общем-то своя логика в действиях русского капитана тоже была. Шансов выжить у подводника не было, а койка и дорогая аппаратура были нужны для тех, кого можно было спасти. Фон Штубе просидел у кровати больного еще 4 суток, готовый ко всему, пока, наконец, главный врач клиники не попал на прием к самому Берзарину Наука, тем более такая тонкая, как исследования мозговой деятельности, а тут фон Штубе не было равных во всей Европе, нужна была ведь и оккупантам тоже. У них своих, таких же, как этот парень, было полно. И Штубе лечил всех. Но поставил жесткое условие — пациента не трогать. Возможно, с его помощью будет сделано уникальное открытие, позволяющее вытаскивать из лап смерти хороших молодых ребят, которым еще жить да жить. Штубе не тронули тогда, хотя несколько раз грозили расстрелом, и, кстати, основания имелись. Он ведь был не просто член партии, он был орстгруппенляйтер.[15] Но обошлось. Доктор был нужен. Доктор на войне вообще личность популярная, а война все никак не хотела заканчиваться. Казалось, что вот-вот пламя ее разгорится с новой силой. От союзнических отношений не осталось и следа. Те, кто еще совсем недавно готовы были рисковать жизнью друг за друга, теперь посматривали на бывших соратников с недоверием и через колючую проволоку. Стрельба могла начаться в любую минуту, от косого взгляда, поднятого среднего пальца или неловко выброшенного окурка.

Но пациент открыл глаза, и доктор был счастлив. Он победил. Смерть отступила. Сослуживцы устроили по случаю выздоровления пациента банкет. Был спирт, были шпиг и шоколад. До выздоровления, впрочем, было еще далеко, но главное — пациент жив. Не «непонятно, жив или нет», а ЖИВ!

Глава 4

Болгарский атташе

Жалок тот, у кого мало желаний и много страхов, а ведь такова учесть монархов.

Фрэнсис Бэкон

(Пицунда. Март 1947 г.)

Март в Пицунде — это далеко не то же самое, что март в Инсбруке. Это практически уже апрель, а при благоприятном стечении обстоятельств — так и май. Молодая зелень заполоняет склоны гор, и только на вершинах после ночи остается белый слой инея. Но и он к полудню исчезает. Если вы купались на Балтике, то здесь вы можете купаться хоть круглый год, хоть на Рождество, вода здесь никогда не будет +7. Вода здесь всегда остается +15 и выше. По местной легенде этот край Создатель приберег для себя, но вынужден был уступить его жителям этих мест, опоздавшим к раздаче. Причина, по которой это случилось, была в фантастическом гостеприимстве этого народа. Хозяин не мог оставить гостя одного, потому и опоздал на пир к Создателю. Но гостя, который сейчас стоял на балконе и щурился на солнце через пенсне, местный народ ненавидел. Прежде чем стать вторым человеком в большой стране, Лаврентий Берия должен был стать первым в маленькой. И стал. Абхазия была залита кровью сторонников Нестора Лакобы — регионального лидера, которого абхазы боготворили. Берия знал это. Но именно поэтому он оборудовал свою резиденцию здесь, в Пицунде, чтобы лично контролировать, не готова ли Абхазия взорваться. Войсками НКВД командовал Абакумов, но у Берии были собственные войска, подчиненные лично ему, есть еще части, задействованные в урановом проекте, есть, наконец, немецкая атомная бомба и доверие лично Сталина, переживавшего далеко не самые лучшие времена. Здоровье вождя пошатнулось еще в прошлом году, когда он впервые серьезно слег. 3 месяца всеми делами руководил Поскребышев. Поскребышев — это ничего, это, по крайней мере, умный мужик, способный анализировать. Он не станет защищать Сталина вопреки здравому смыслу, как это сделают Власик и Абакумов. Вот это настоящие шакалы в охвостье тигра. Без Сталина они — нули, ничтожества, но именно поэтому они будут биться за него насмерть. Что можно ждать от Жукова? Он ненавидит хозяина, это факт, но амбициозен и захочет стать новым Наполеоном. Армия против МГБ? Мускулы против мозга… Маленков, Молотов, Каганович — наши. Хрущев — и нашим и вашим, проститутка. Нужны силы против Жукова и Абакумова. Он бы даже не возражал против амнистии всем «власовцам», лишь бы они выступили на стороне заговорщиков организованной силой. Судоплатов со своим отделом «Ф» роет землю, но очень уж тонкая у них работа, чтобы торопить и додавливать. Нужны немецкие летающие тарелки, нужны их индийские диковины. Архив Анненербе, вывезенный почти полностью в Москву, так и остался лежать мертвым грузом. Не хватало ключевых блоков, придающих смысл всей этой груде бумаг. А их-то немцы успели эвакуировать. Знали ведь что вывозить! Это же может быть и совсем небольшой чемоданчик с кодами, папка, лист бумаги, наконец. Но без него эти тонны макулатуры — ничто. Берия чувствовал себя обманутым. Эсэсовцы обошли его. Он, казалось, выхватил из-под носа у англо-американцев «джэкпот», а воспользоваться им не может. Получается, все секреты оккультных знаний ему просто аккуратно передали на хранение. Гениально! Он их не уничтожит, но и воспользоваться ими он тоже не сможет. Ладно, не беда. Уберем этого старого павиана, привлечем специалистов, может, даже немцев — они разберутся.

Сейчас становилось окончательно ясно, что победа в войне не полная, что плодами ее, столь явными и очевидными поначалу, воспользоваться все труднее и труднее. Ситуация в Европе конца 40-х годов все более напоминает битву при Бородине. Одержана убедительная формальная победа, захвачена столица врага, обозы ломятся от трофеев, но удержать эту победу невозможно, и вот одна подвода уходит под лед Семлевского озера,[16] другая валится с настила переправы на Березине, третья… По сути, единственное, что можно считать серьезной военной добычей — это немецкий станочный парк и технологии, логично вытекающие из его использования. Но станки по большому счету это куча побитого железа не первой свежести, и через года 2–3 он и вовсе морально устареет… При этом потери зашкаливают, а еще надо удерживать огромные пространства, это снова потери. Война — это убитые, раненые, пленные с обеих сторон! И нанесение максимальных потерь в битве — форма победы. Он готов отступить, чтобы сохранить армию. Бессмысленно держать плацдарм в Германии, далеко, неудобно и за спиной — выжженная земля. Ну, точно как у Наполеона в 1812 году! Но Сталин и слышать об этом не хочет! Он — победитель теперь! Он же мнит себя Петром Великим и Иваном Грозным в одном лице, особенно после победы над Японией. Как же! Дайте дитяти потешиться!

Этих слов никто не слышал, это были мысли, а не слова. Так что капитан-лейтенант, появившийся на балконе, не мог ничего подобного слышать. Как и положено, по форме он, нижестоящий, докладывал вышестоящему о прибытии и о готовности выполнить любое задание Партии.

— Скажите, Леонид, — прервал его Берия — Вы ведь преданы делу партии, не так ли?

— Безусловно, Лаврентий Павлович, вся моя жизнь без остатка будет отдана великому делу Ленина — Сталина!

Берия улыбнулся.

— Леонид, я вам сейчас задам один вопрос, пусть он не покажется вам странным.

— Да, Лаврентий Павлович!

— Вот вы говорите Ленина — Сталина, все верно, но ведь Ленин — это одно, — он сделал жест рукой в одну сторону — а Сталин — это другое. Так за кого вы, за Лэнина или за Сталина?

— Сталин — это Ленин сегодня!

— Безусловно, Леонид, безусловно… Но вот товарищ Ленин, он создал нашу Партию, он умер, его сердце покоится на Красной площади в мавзолее, товарищ Сталин, дай бог ему жить еще сто лет, но ведь и он тоже… Ну мы же с вами чекисты… Представим себе, чисто умозрительно, что враги убили товарища Сталина… Это огромная потеря, и мы, конечно же, должны выяснить, как такое могли наши товарищи допустить, но мы же не можем позволить предаться скорби и прервать нашу борьбу. Вы чье дело будете продолжать?

— Дело партии Ленина — Сталина… — как-то растерянно произнес капитан-лейтенант.

— Вот! Леонид, спасибо вам большое, я именно это хотел от вас услышать! Партия — вот главное! Партия — не вожди. Вожди приходят и уходят, а Партия будет жить вечно, ибо вечно стремление человечества к добру и справедливости! Извините, что я отнял у вас время, но мне хотелось посмотреть на вас. Все-таки вы отбываете с более чем ответственной миссией.

— Да, товарищ Судоплатов меня очень подробно проинструктировал.

— Это хорошо, Леонид. — Моряк боковым зрением заметил официанта, который держал поднос, покрытый элегантно-небрежно брошенной белоснежной салфеткой, на которой пенились два запотевших бокала шампанского. — Леонид… У вас имя, как у спартанского царя… Ха-ха-ха…

— Да, товарищ Берия…

— Он был сильным и мужественным человеком. Выпьем за силу духа, за мужество, за смекалку — они вам очень понадобятся. Вы же русский человек!

— Советский…

— А-а-х! — по-кавказски выдохнул Берия, это можно перевести как «не болтай чепухи!». — Что такое са-а-вэцкый без русского! Там, куда вы отправляетесь, нет почти ничего са-авэцкого, а вот о том, что вы — русский, забывать нельзя. Удачи вам!

Они чокнулись.

— Слава Росии! — почти выкрикнул Берия.

Леонид кивнул и поднял бокал. Он не сообразил, что это не тост, а приветствие, а возбуждение списал на кавказский темперамент визави. Берия улыбнулся его смущению.

— Да, — продолжал рассуждать Берия, — русский народ, я сейчас говорю о триэином русском народе, великороссах, малороссах и белорусах — это народ-труженик, это народ-победитель! Это знаменосцы европейской цивилизации. Русский рабочий и крэстьянин показали другим народам путь в коммунизм, впэрвые воплотили великую мечту.

Берии нравилось говорить лозунги и наблюдать, какой отклик они вызывают, а может, он репетировал речь, рассчитывая ее произнести перед более взыскательной аудиторией, чем этот молодой человек, но вот только молодой ли? Все-таки война за плечами — год за три — не шутка.

— Леонид! — окликнул он моряка, когда тот уже шел по двору в направлении красивых кованных ворот — подарок делегации рабочих г. Николаева.

— Значит, все-таки дело Партии!

И салютовал в сторону своего гостя новым бокалом с шампанским.

Через 3 часа из порта Сухуми вышел теплоход «Советская Грузия» и взял курс на Варну. В каюте 1-го класса расположился новый болгарский торговый атташе в Аргентине Георгий Иванов. В Варне его встретили болгарские товарищи, которые вручили ему билет до Вены и необходимые документы. В Вене Иванов пересел на поезд до Генуи через Милан, где, наконец, ступил на борт судна, совершавшего регулярный рейс в Буэнос-Айрес. Судно принадлежало британскому судовладельцу. Настоящее же имя «болгарина» было Леонид Марченко.

* * *

Когда на горизонте сигнальщик заметил длинную черную гряду рифов, протянувшихся тонкой ниткой в серо-белой пене, все, кто в этот момент находился на мостике, радостно закричали. Это спасение! Спасение с корабля мертвецов. Как можно скорее бросить этот смертоносный кусок железа, затопить, похоронить в морских волнах и забыть об этом кошмаре. В последние дни подлодка все больше походила на «корабль дураков» Иеронима Босха. Вся команда (все без исключения, даже больные и трезвенники) по наущению Карлевитца должна была выпивать в сутки не менее полулитра сначала вина, а потом, когда оно закончилось, — самогона, на который они с русским вахмистром извели почти весь наличный запас сахара и дрожжей. Он утверждал, что это единственный способ остаться в живых. Надо сказать, что на вахте этот алкоголь, почти что насильно вливаемый в глотки команды командиром БЧ, не чувствовался вообще. На холодном мокром ветру вонючая жижа, отдающая машинным маслом, даже не согревала, не говоря о том, чтобы вызвать опьянение. Но хитрый еврей, наверное, знал, что делает.

Нашлась одна из «девяток». Ей удалось уйти под лед, как и рассчитывал Ройтер. Связь с ней была восстановлена, вторая — пропала. Никто не знал, где она. Карлевитц настоял на том, чтобы и там устроили такую же вакханалию. Это уже черт знает что такое. Просто пиратство какое-то. Пьяная в дребадан команда на обоих военных кораблях…

Эвакуацию осуществляли очень тщательно. Карлевитц запретил брать с собой даже оружие, если его трубка хрустела более обычного. Все — затопить. Но затопить правильно, организованно. Это не уничтожение, а консервация. Через несколько лет мы сюда вернемся. Архив в герметичных ящиках в отсеках — ему ничего не угрожает. Золото не корродирует. Главное — затопить так, чтобы потом можно было найти нам и невозможно — кому-то еще. Мы живы, а значит, мы все еще боевая единица империи.

По пояс в ледяной воде Ройтер с главным механиком последний раз проходились по отсекам. Все клапана на «откр». Аккумуляторы уже начали выделять хлор. Восстановить их будет труднее всего. Подлодка U-2413, чудо немецкой инженерной мысли, погружалась с дифферентом на корму в серо-зеленую глубину. То, что не смогли сделать бомбы и мины англичан и американцев, делали они сами, собственными руками. Долгие годы войны эта стальная машина была их главным оружием. От того, как хорошо они умели ей управлять зависела жизнь и победа. Теперь они безоружны. Но, как говорил мастер Накамура, «Самурай без меча — подобен самураю с мечом…» Только без меча…

Подводники добрались до неприветливой каменистой суши со скудной растительностью. Разожгли костры. Ройтер, выйдя на галечный берег, в последний раз кинул взгляд назад. Там в полутора кабельтовых поднимался нос их субмарины. Вода бурлила вокруг. Нос, похожий на морду кашалота, покачивался в такт прибою. Скоро он совсем скрылся в пенных бурунах накатывающих волн. Ройтер кое-как доковылял до одного из костров отжаться и переодеться в сухое, все, что еще не «хрустит» или хотя бы «хрустит» немного. После назначения караула он провалился в полубредовый сон с непонятными сновидениями, не оставляющими никакой памяти о себе после пробуждения. Утро принесло новые проблемы. Он не смог подняться на ноги. Левая нога не просто не слушалась, при попытке ее согнуть тело прошивала нестерпимая боль. Она была такой силы, что выворачивала внутренности. Вот, оказывается, почему в пыточных камерах заблеваны полы… Смена положения, попытки перевернуться ничего не давали. Боль отдавалась в паху, била в поясницу, выкручивала конечность из сустава. Что еще за херь такая! Она немного отступала, лишь когда он сгибал ногу в колене.

— Хреново дело… Нервы воспалены, — почесал затылок Карлевитц после осмотра. — Помните, вы работали с системой? Вы еще жаловались, что болит нога?

— Да… Было дело, но это как-то быстро прошло… Да и потом Майер вроде больше за голову беспокоился, а не за ноги.

— Ну правильно, меридиан-то один… — вздохнул Карлевитц.

— Че? Какой еще мередиан?

— В акупунктуре есть такое понятие. Через все проходят энергии. Вы тогда громили эскадру Бэрда этой самой как раз энергией. Вот результат — можно сказать, «заземление» было плохое. Вчера вы провели много времени по пояс в ледяной воде, это сыграло роль своего рода «спускового крючка».

— И что теперь?

— Нужны лекарства, которых у меня нет. Рекомендации: тепло, покой, минимум волнений… ну как раз самое то, в чем мы сейчас по уши.

— Тем не менее лагерь здесь разбивать нельзя, надо идти в глубь материка. Здесь мы можем оставить только наблюдательный пост с рацией.

* * *

Начальник отдела «Ф» генерал Судоплатов привел в московский ресторан «Арагви» довольно необычного гостя. Гость генерала был явно иностранцем. Он плохо говорил по-русски, а потому беседу вели на французском, который, впрочем, тоже не являлся для иностранца родным. Говорить по-немецки в людном месте, где полно военных, означало привлекать ненужное внимание. Немецкий на долгие годы стал языком войны, языком врага. Звучащая немецкая речь заставляла сжиматься, настораживаться, проверять, в порядке ли оружие… К тому же многие из военных, партийных и хозяйственных функционеров, которых в это время в «Арагви» большинство, немецкий, как правило, хорошо знают. Совершенно не нужно было, чтобы до них доносились обрывки фраз. Генерал с гостем заказали бутылку «Киндзмараули», два шашлыка по-карски, гурийскую капусту, фрукты. Гость вел себя сдержанно, но с достоинством. Если бы не конвой в виде двух лейтенантов госбезопасности, которые, попивая минеральную воду и сок, всеми силами изображали беззаботность праздных гуляк, никто, даже очень подготовленный наблюдатель, не мог предположить, что иностранец — арестованный. Вернее, пленный. Им был Густав Кольбе, крупнейший специалист по расовым вопросам, имевший в свое время почетный чин группенфюрера СС.

— Я вас специально вызвал с дачи, чтобы вы могли немного развеяться, — говорил Судоплатов. — Хочу предложить вам немного поработать.

— Поработать?

— По специальности. Нам нужна ваша консультация расолога.

— Очень интересно, — усмехнулся Кольбе. — Большевики же отрицают расу. Для большевика главное — класс.

— Простое, герр Кольбе, я не думаю, что здесь место и время для теоретических споров. Большевики — не догматики. Нам, представителям рабочих партий, — он сделал ударение на «рабочих партий», как будто он тут был не один большевик, — время от времени следует ниспровергать существующие авторитеты, не так ли? Тем более что вопрос у нас к вам сугубо практический.

Кольбе дал понять, что внимательно слушает.

— Вы, насколько я знаю, специализировались на кавказских расовых типах в свое время?

— Да, это так. Я дважды посещал Кавказ. Один раз еще в 28-м году с этнографической экспедицией, другой… ну, другой вы знаете.

— Скажите, насколько точно вы можете определить по фотографии относится ли тот или иной человек к кавказским типам, а какой внешне похож, но не относится. Ну, там… индус, или араб, или еврей. — Слово «еврей» генерал подчеркнул особо.

— Все зависит от качества фотографии. Желательно, чтобы это были единообразные снимки, например полицейские досье. Там есть метрические данные, и их можно сопоставить. Все зависит от того, какая задача стоит. Вы хотите определить по фотографии, к какому кавказскому типу относится тот или иной человек? Это довольно затруднительно — нужны данные краниометрии. Причем точные данные. На Кавказе, знаете ли, все очень необычно. Там есть такие реликты, обладающие сходными чертами, например, в рамках одного аула, и все.

— Ну а если задача определить, относится ли изображенный человек к кавказскому типу или нет?

— Это я могу сделать со 100 %-ной достоверностью, — уверенно произнес Кольбе.

— Посмотрите, пожалуйста, внимательно, кто на этих фотографиях не кавказец.

Кольбе взял пачку фотокарточек… Было впечатление, что он испытывает удовольствие, разглядывая снимки, как будто смакует хорошее вино. Но это можно было понять — впервые за последние четыре года он занимался любимым делом, а для ученого, все-таки Кольбе был ученым, а не партийным функционером, это многое значит. Он тратил на каждое фото не меньше полминуты и тут же раскладывал их в несколько стопок на столе.

— Мингрел, кахетинец, терский казак, этот нет, этот приезжий, понтийский грек, немец, кстати, — он повернул фото лицом в сторону генерала, чтобы тому было видно.

— Как вы различаете? — удивился Судоплатов. — По мне так казак и казак…

— Этот из Небуга, — улыбнулся Кольбе, произнеся название этого топонима, сделав ударение на втором слоге. — На Кавказе вообще много немцев. Это еще восходит к эпохе Екатерины Великой. Тогда давали поместья служилым людям. Многие из них были немцы. И, что интересно, не ассимилировались. Я вообще считаю, что ассимиляция — это миф. Кровь арийцев и неарийцев не смешивается. Это как вода и масло… По этому вопросу у нас были разногласия с Розенбергом.

— Которые едва вам не стоили карьеры?

— Да… Вовремя попал в плен… — Кольбе засмеялся.

— А это что вы отложили? — удивился Судоплатов.

— А… это… это я не могу идентифицировать. Слишком много ретуши — практически это не фото, а рисунок. Насколько он соответствует оригиналу — не могу судить.

Генерал взял несколько карточек со стола, медленно одну за другой просмотрел, перекладывая верхнюю вниз, потом еще вниз и так до бесконечности. Их было пять. На всех был изображен Сталин.

Глава 5

Потерянный ключ

Если хотите сохранить тайну от врага, не рассказывайте ее другу.

Бенджамин Франклин

(Патагония. 1947)

Боевое соединение под началом Ройтера насчитывало больше 150 человек. Это тянуло на фрегат. Так что штурмбаннфюрер теперь мог числиться снова по морской табели о рангах, и даже с повышением — фрегаттенкапитаном. Они оказались на чужом материке, подобно переселенцам два столетия назад, которые по разным причинам искали лучшей доли в новых землях. Пути назад не было. Путь вперед — путь в неизвестность. Ройтер мало знал об Аргентине. Зато здесь бывал Унтерхорст. Он рассказал, что эта страна в общем-то вполне пригодная для приличной жизни, примерно раз в десятилетие повергается в чудовищный хаос, рушатся банки и состояния, народ высыпает на улицы, правительство выпихивают пинками из теплых кресел, но потом как-то все устаканивается, люди возвращаются к своим занятиям, добыче серебра, сельскому хозяйству, музыке и обслуживанию иностранных туристов. Сейчас кризис был в самом разгаре. Пришедший в прошлом году на волне этой самой очередной революции Хуан Доминго Перон объявил курс на реформы, чем-то отдаленно напоминавшие немецкий «четырехлетний план» 1936 года. Но все это происходило в 3-х тысячах километров к северу, где бурлили большие города. Южная Патагония была далека от всех этих проблем просто потому, что это была практически безлюдная местность. А гуанако и кондоры в революциях не участвуют.

Наблюдательный пост замаскировали на берегу, снабдив его припасами на два месяца, а основными силами решено было продвигаться в глубь материка. У Ройтера не было особых иллюзий относительно встречи с представителями правопорядка что Аргентины, что Чили. У подводников нет ни документов, которые могли бы устроить местные власти, ни объяснения, что делает здесь вооруженное подразделение Атлантиды, страны, когда-то бывшей великой и переставшей существовать. Не были они и гражданами Новой Швабии, вообще не понятного ни одному дипломату образования: шиллеровская разбойничья вольница под командованием официально умершего и похороненного с почестями командора.[17]

Тем не менее к людям выходить было нужно. Еды было в обрез, да и понять что дальше делать и против кого воевать, тоже не мешало бы.

Днем они передвигались по слегка холмистой, поросшей ковылем в рост человека пампе,[18] ночью разбивали лагерь. С огнем приходилось обращаться очень осторожно, чтобы случайно не запалить пампу. Лето здесь засушливое, и все это пространство может мгновенно превратиться в обугленную пустыню, где уже никак не укроешься от пули чилийских пограничников, которых степной пожар, разумеется, привлечет.

Юг Патагонии — местность суровая, но не лишенная своей привлекательности. С десяток лет назад экономическая конъюнктура складывалась так, что здесь стало выгодно разводить овец, но цена на шерсть упала, многие фермеры разорились и покинули эти места. Если бы удалось найти заброшенное ранчо — его можно было бы использовать как базу.

Сначала Ройтер пытался идти, как и все, в пешем строю, но это геройство было излишним и малоэффективным. После каждых 20–30 шагов ему требовался отдых. После первых 10 глаза начинали искать камень или холмик, на который можно было бы присесть. Ройтер старался находить такие реперные точки подальше, но после 20-го шага каждый следующий требовал таких усилий, что пот катился градом, наконец ему приходилось признавать, что этот поединок с собственным телом он проигрывает, и требовать тайм-аута. В результате командира по очереди несли на самодельных носилках.

Филипп Унтерхорст — морской навигатор от бога, прихвативший с лодки секстан, — прокладывал путь по солнцу и звездам, попутно создавая подробную карту. Карта побережья быстро кончилась. Приходилось пользоваться атласом, чтобы выстроить путь на Рио-Гальегос. Все-таки какой-никакой — город.

Вечером у костра моряки пытались анализировать ситуацию и говорить о будущем. Оно было более чем туманно. Ни одна страна мира не предоставила бы им политическое убежище. Добро бы они еще были бы просто обычными нацистами. Боливия, Аргентина, Перу и еще пара совсем микроскопических государств имели широкую сеть резидентуры гестапо, через них поддерживалась связь с Базой 211, они могли бы помочь, но люди Ройтера себя противопоставили и Базе. Любая попытка выйти сейчас на официальных наци была равносильна тому, чтобы раздразнить медведя гризли. Итак, официальный путь, даже через неофициальные каналы, не годился. Можно было предложить свои услуги Аргентите. Перон, хотя и объявил войну Рейху, никаких боевых действий не вел, антинемецких чисток не устраивал и, судя по его заявлениям, с большой симпатией относился к германскому режиму. Но и тут мы попадаем в дурацкую ситуацию — он симпатизирует-то официалам, а мы вроде как им враги… Теоретически могли быть полезными контакты с русскими. Ведь Рёстлер тогда с ними как-то договорился, Рёстлер мертв, и русские еще не знают, что его убил именно Ройтер… Может, действительно предложить СССР оружие против Британии и США? Это уравняет шансы. Тогда потребуются контакты в русском посольстве, а оно в Буэнос-Айресе — 3000 км. Туда еще надо как-то попасть и убедить сотрудников, что мы не провокаторы.

Они сейчас представляют собой практически готовую флотилию со штабом, техническими специалистами, среди которых есть, например, Майер и компания, специалисты по новейшим вооружениям, за которые еще несколько месяцев назад бились разведки половины мира. Архивы и технологии — то, чем можно торговать. Но кто сейчас бросит вызов триумфатору? Британия победила в войне. Ждать, пока они сцепятся с русскими? Или с американцами? Америка мощнее России, Россия обескровлена войной, и это не компенсирует даже блестящая победа над Японией и захват половины Китая. В Америке есть Техас и Висконсин. Там — половина населения — этнические немцы,[19] может, прорваться к ним и осесть среди своих, как порядочные бюргеры? Стать просто безымянными тенями — найти подруг — голубоглазых блондинок и забыть обо всех ужасах войны? Но и Милуоки далеко.

Кстати, у нас тут теперь нет ни одного еврея — Карлевитц и тот почетный ариец… Но что-то сомнительно, что этот «почетный ариец» долго проживет на американской земле или земле Палестины, которую его соплеменники выбрали для построения нового государства евреев. Скорее всего его кончат еще раньше, чем доведут до ближайшей стенки. Какая глупая и злая судьба еврея в XX веке! Первую половину жизни был изгоем, потому что еврей, а после декабря 44-го — за четыре месяца до конца арийцем — и теперь он снова изгой…

РЕЧЬ ТРУМЭНА НА ЗАСЕДАНИИ КОНГРЕССА 12 марта 1947 г.

«…Чтобы гарантировать мирное развитие народов, свободных от принуждения, Соединенные Штаты приняли участие в создании Организации Объединенных Наций. Организация Объединенных Наций была создана с целью обеспечения свободы и независимости всех ее членов. Мы должны поддерживать свободные нации, их демократические учреждения и их национальную целостность против агрессивных поползновений со стороны тоталитарных режимов, подрывающих мир во всем мире путем прямой или косвенной агрессии, и, следовательно, и безопасность Соединенных Штатов.

Народам многих стран мира недавно навязали тоталитарные режимы против их желания. Правительство Соединенных Штатов делало частые протесты против политики принуждения и запугивания, в нарушении Ялтинского соглашения, в Польше, Румынии, и Болгарии. Я должен также заявить, что во многих других странах были подобные события.

В настоящий момент почти каждая нация в мире должна выбрать между альтернативными образами жизни. Выбор слишком часто далеко не свободный. Один образ жизни основан на воле большинства и отличается свободными демократическими учреждениями, свободными выборами, гарантиями свободы личности, свободы слова и религии и свободы от политического притеснения. Второй образ жизни основан на желании меньшинства, насильственно наложенного на большинство. Он отличается террором и притеснением, управляемой прессой и подавлением личных свобод.

Я полагаю, что Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению. Я полагаю, что мы должны помочь в освобождении народов, чтобы они сами могли решать свою собственную судьбу. Я полагаю, что наша помощь должна быть прежде всего экономической и финансовой, которая приведет к экономической стабильности и таким образом окажет свое влияние на политические процессы. Мир не стоит на месте, и статус-кво не нерушим…»

* * *

«14.03.47 г. в 12:30 объект „Гонзаго“ оставил машину и вошел в сад „Олимпия“ со стороны Батайского переулка, пересек его наискосок не задерживаясь. Затем, оказавшись на Московском проспекте, пешком прошел до Технологической площади в здание „Военмеха“, где находился не менее часа. После чего сел в трамвай и проехал до Каменноостровского проспекта, где оторвался от наблюдения, используя проходные дворы…» Виктор Абакумов читал отчет своего человека. В последнее время ему не давала покоя активм академии при личном содействии вице-адмирала Гончарова, еще царского недобитка (потрясающая халатность ленинградских товарищей!), недавно был создан целый факультет, официально занимающийся ракетной техникой, но занимались они явно чем-то другим. Видел он эту немецкую ракетную технику. Она едва-едва с земли-то стартует — какой там с корабля! И точность… Чтобы попасть такой «Фау» в линкор, нужно их выпустить штук 200. Ясно, что ерунда полная. Никакой там нет ракетной техники, а что есть? Набиралась интересная компания: профессор Олонецкий, плотно опекаемый лично Берией, официально работающий над военно-транспортными системами, профессор Дукельский из Военмеха, вот сейчас к нему, без всякого сомнения, «Гонзаго» и заходил. Постоянно там у них крутится этот «Гонзаго», — так люди Абакумова прозвали полковника Лапшина из отдела «Ф». Псевдоним был выбран не случайно. Актеры в «Гамлете» разыгрывали «Смерть Гонзаго», что позволило выявить незаконно захватившего власть Клавдия. Русский «Гонзаго» был своего рода символом плетущегося антисталинского заговора. Вообще этот отдел «Ф» — крайне сомнительная структура. Зачем им нужны были сведения о родственниках товарища Сталина? Что у них там делает Кольбе — этот махровый фашист, живущий на даче у Судоплатова? Чутье контрразведчика не обманывало. В недрах структур НКВД зрел дворцовый переворот. Который по счету? Страшно даже сосчитать! За 10 лет, из них почти 5 страшнейшей войны, трон Сталина опасно кренился несколько раз. Заговорщиков удавалось выявлять и ликвидировать, но они множились, как амебы, — делением. Минимум трижды люди Абакумова зачищали поляну, выжигали каленым железом, дезинфицировали, но снова и снова поступали сигналы. Одна структура рассыпалась под ударами НКВД, другая немедленно выстраивалась вновь. Причем кто! Адмиралы, маршалы, наркомы… После победы они вообще как с цепи сорвались! Как будто гигантского зверя смертельно ранили на Западе, и его тело стало биться в горячке на Востоке. Сколько же наших оказалось на стороне немцев? А ведь те показали — и это, пожалуй, самое страшное, — что большевиков можно бить, что это вовсе не та бравая армия-победительница, что была в Гражданскую. Есть сила, от которой большевики в ужасе бегут, побросав машины и тюки с пожитками, завернутые в исполкомовские портьеры. Увы, многие, дожившие до победы, эту картину помнили. Помнил ее и бывший командир СМЕРШа. Не потому ли так опасны тени фашистских зомби? И все конца-края им нет, лезут и лезут!

Абакумов давно взял на заметку это фашистское гнездо в Военно-морской академии, но покровительствовал им его непосредственный начальник, заместитель Председателя Совмина СССР — второй человек в государстве — Лаврентий Берия. Второй — всегда самый опасный. Первый не станет возглавлять переворот против самого себя, у третьих и четвертых — мало возможностей. Нужно тратить много сил на коалицию, а коалиции недолговечны. Только № 2 по-настоящему способен стать первым, потому что средств у него в достатке, информации, возможно, даже больше, чем у первого, да плюс еще синдром «вечно второго».

Массивные напольные часы, украшенные искусной резьбой — трофей из Цвикау, — в кабинете Абакумова пробили десять вечера. Докладная Хозяину была готова, но удастся ли ее передать напрямую? Передавать официально по инстанции — подписать себе смертный приговор, потому что официально и по инстанции это означало лично товарищу Берия в руки. Так что это даже не смешно. Нужно найти предлог подать докладную лично Сталину. Или… Или действовать через Власика…

* * *

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Совершенно секретно

Тов. Берия Л. П.

Уважаемый Лаврентий Павлович!

Работы, проводимые моей лабораторией в последнее время, особенно после перенесения ее на кафедру Военно-морской академии под руководство тов. Гончарова Л. Г. дали обнадеживающий результат.

Используя управляемое электромагнитное поле сверхвысокой частоты нам удалось успешно переместить на 200 м. стальную поковку весом более 800 г. А также капсулу с подопытной мышью на 35 м. Это позволяет считать, что мы движемся в верном направлении. Остается лишь найти инженерное решение, позволяющее увеличивать мощность поля.

<…>

* * *

Ройтер проснулся от нестерпимой боли в ноге. Ночь подходила к концу. Над их лагерем раскинулся невероятной красоты звездный шатер. Южный Крест, поблекший на светлеющем небе, плыл, как обычно, в окружении Мухи и Кентавра. Гакрукс совсем сник, но Акрукс и Мимоза различались вполне четко.[20]

Он почему-то вдруг вспомнил небо над Нарвиком. Как же тогда все было просто! Была страна, которой он служил, был фюрер, которому он верил, была идея, которая казалась столь очевидной. А что от всего этого осталось сейчас? Фюрер погиб, страна разорена, идея… да уже одно упоминание о ней теперь преступление. Одна только мысль и та преступна. И кто он, предотвративший бессмысленную атаку Гамбурга? Спаситель оставшихся без всего этого немцев или предатель, струсивший и не подчинившийся приказу? Глупому приказу? А как ты можешь судить со своей микроскопической кочки, глуп ли этот приказ? Если бы его отдал Папа, он бы ни секунды не сомневался. Но его отдал… Лют. Такой же, как и он, всего лишь, командир подлодки, его поддержал Рёстлер — хитрый жук, способный запутать кого угодно, особенно честного и прямого служаку, которым является Лют. Ему подчинился Линдеманн. И только они осмелились сопротивляться и искать правду… Теперь он сам себе фюрер. Возможно, то, что у него оказался партийный значок № 1 своего рода знамение. Ройтер покрутил его в руке. Какой маленький кусочек металла, и как много может значить. Он поднял его к светлеющему небу, держа двумя пальцами. Удалил-приблизил к глазам так, чтобы его контуры вписывались между звезд Южного Креста. Как дальше быть? Ответь! — Это был вопрос не к фюреру и не к Богу даже. Бог, тот Бог, в которого верила несчастная Вероника, Ройтера не любит. Это вопрос к кому-то, кто над Богом. Ведь ради чего-то же все это происходит!

Утренняя тишина, которая наполняла все окружающее пространство, и казалось, ее можно пощупать, нарушалась лишь потрескиванием углей в костре и двумя голосами, о чем-то оживленно спорившими.

Как мог догадаться Ройтер, это были Карлевитц и Майер.

— В момент контакта наблюдатель вступает во взаимодействие с объектом, и после этого ни состояние наблюдателя, ни состояние объекта не могут быть описаны отдельными волновыми функциями: их состояния спутываются, и волновую функцию можно написать только для единого целого — системы «наблюдатель + наблюдаемое», — доказывал Майер.

— То есть вы хотите сказать, что пока я не контактирую с видимым, хорошо, назовем его объектом, он находится в параллельной реальности, но как только я его вижу, он автоматически перестает быть фактом того мира и становится фактом этого мира. Получается, что я как бы «краду» этот объект из того мира и привношу в этот?

— Не только объект, но и весь параллельный мир с ним вместе. Наши координаты как бы спутываются. Да просто-напросто нет таких координат, которые бы наблюдатель мог построить вне наблюдаемого объекта, то есть уже, получается, самого себя. Чтобы завершить измерение, наблюдатель должен сопоставить свое новое состояние с прежним, зафиксированным в его памяти, для этого возникшую в момент взаимодействия запутанную систему надо вновь разделить на наблюдателя и объект.

— Но сделать это можно по-разному. По существу, мы измеряем (наблюдаем) лишь проекции, воспринимаемые в нашем мире…

«О боже!» — подумал Ройтер. Они так и не ложились спать. Они спорят ночи напролет об «Ипсилоне», о путешествиях в параллельных мирах, в то время как их собственный мир, они сами могут быть уничтожены в любую минуту. Лучшее, что может быть — это пуля аргентинского пограничника. Худшее… мы попадем к «своим», и тогда умирать мы будем долго. Припасы на исходе. А Майер рассчитывает восстановить установку по чертежам, которые сейчас находятся в радиоактивных отсеках, затопленных морской водой, — наивный романтик!

— О, командир проснулся, — сообщил Карлевитц.

— Проснешься тут, — прохрипел Ройтер — у меня такое чувство, что ногу мне постоянно выкручивают.

— У меня больше нет обезболивающего… — вздохнул Карлевитц, — Все, кончилось. На фрау Лутц только тогда сколько потратили…

— Да, девчонка мучилась…

Ройтер стиснул зубы, преодолевая очередную волну боли. Как будто удар током, только долгий.

— Слушайте, вы тут говорили про всякие параллельности… Получается, если я видел Париж и слышал японок, то это все уже перетекло к нам из другого, параллельного, измерения и это уже наше… И это означает, что мы уже живем в мире, где все это будет…

— Вас не удивляло отношение древних греков к року, к предопределению? — спросил Майер — Меня — так очень. Будущее. Которое нельзя изменить ни при каких условиях, — это взгляд человека, способного путешествовать во времени, более того, бывшего в будущем — ни больше ни меньше. Вы помните Страсбург, 41-й год? Вы видели крушение «Берлина». Вы понимаете, что это уже предопределено?

— Нет… Не так… — Ройтер замахал рукой — В Атлантике, тогда, я рассказывал, при атаке на конвой, я видел несколько вариантов. Я видел убитого Унтерхорста, я слышал стучащих в переборки Раха и Карлевитца… А вот мы же здесь… И уж точно не умрем так, как я видел.

— Возможно, вы тогда увидели сразу несколько параллелей… — задумчиво произнес Майер. — Вернее, проекций этих параллелей. При определенных условиях, а это может быть состояние максимального физического и волевого напряжения, медитация, транс, формы измененного сознания, можно найти такую классическую проекцию, в которой на этот раз вы остаетесь в живых. Продолжая это рассуждение, можно прийти к выводу, что такого момента, когда умрете все вы во всех параллелях, никогда не наступит, а значит, хоть где-то, но вы будете жить вечно. Рассуждение логичное, но результат непредставим, не правда ли?

— Скажите, Майер, — вдруг перебил его Ройтер. — Я никогда не спрашивал вас, секретность и все такое, но сейчас вы мне можете сказать — мы, вот именно мы, он указал еще и на Карлевитца, везли тогда, в 45-м, из Пилау какие-то ящики? Как я понял, это были части «Ипсилона».

— В Пилау была одна из самых мощных установок, но не до конца укомплектованная. Насколько мне известно… Ее пытались эвакуировать, но не получилось. А где эти ящики теперь?

— На дне Данцигской бухты, в трюмах «Вильгельма Густлова».

— Ройтер! — воскликнул Майер. — Вы можете показать место?

По оживлению Майера можно было подумать, что он готов немедленно кинуться за ними вплавь.

— Он может. — Ройтер ткнул пальцем в стоящего рядом Карлевитца.

— Господа! Вы понимаете, что это значит! Если мы сможем поднять эти ящики — «Ипсилон» будет снова работоспособен! Это великие перспективы! Мы сможем в одиночку воевать против всего мира!

Многоуважаемый сэр!

Данные, которые мне удалось собрать на протяжении последних месяцев, позволяют с уверенностью считать, что технология, известная как «система Ипсилон», или по нашей классификации «Y» (игрек), на сегодняшний день утрачена противником и не представляет серьезной опасности для Британии и Его Величества.

Мною установлено, что после попытки вооруженного мятежа группа заговорщиков, среди которых были главные специалисты проекта, была уничтожена атомным боевым зарядом. Считать, что они спаслись, представляется в высшей степени безрассудным. Во время мятежа также уничтожены все работоспособные опытные образцы системы, позволявшей перемещать линкор класса «Королева Елизавета», и даже, возможно, больше. Принцип работы системы не известен. По отрывочным источникам удалось установить, что каким-то образом это связано с генерацией электрического поля сверхвысокой частоты.

Вполне вероятно, что в Европе имеются законсервированные установки «Ипсилон» (например, в Австрийских Альпах или на побережье), но пока никаких подтверждений того, что эта технология была применена, нет. Не удается также пока завладеть и технической документацией. Согласно информации, которую мне удалось получить от источника в Базе 211, вся документация и часть архива Анненербе в день мятежа пропала. (Похищена мятежниками, уничтожена, либо спрятана.)

Продолжаю дальнейшие поиски.

С уважением, подлейтенант Эдвард Хэйз.

Глава 6

«Et le ciel de Paris a son secret pour lui»…[21]

Война — преступление, которое не искупается победой.

Анатоль Франс

(Буэнос-Айрес, 1963 год)

Четырехмоторный реактивный «Дуглас-8» французской авиакомпании следовал по маршруту Буэнос-Айрес — Сан-Паулу — Париж. На посадку пригласили пассажиров 1-го класса. В небольшой, но очень пестрой группе людей выделялся один джентльмен в костюме из альпаки Сури цвета кофе с молоком и легкой проседью на висках. Выправка и походка выдавала в нем отставного военного. Возможно, даже инвалида войны, поскольку джентльмен не выпускал из рук трость черного дерева с увесистым набалдашником из желтого металла, который он постоянно прикрывал руками в перчатках виленевой кожи. Багажа у джентльмена совсем не было. К перемене мест он относился равнодушно, а взгляд человека, которого трудно чем-либо удивить, выдавал в нем заядлого путешественника.

На таможенном контроле джентльмен показал паспорт апатрида — лица без гражданства. Он оказался в полном порядке. Затем проследовал в зал ожидания. Дверь перед ним предупредительно открыл стюард.

— Вы летите в Париж? — поинтересовался на скверном французском сосед по креслу — человек с явно выраженными семитскими признаками, лысоватый и круглоголовый, когда пассажиры заняли свои места в лайнере. Суетливый и жизнерадостный, с короткой щеточкой усов, придававшей ему определенное сходство с 1-м фюрером Рейха, он выглядел довольно нелепо, но, вероятно, это его ничуть не смущало.

— В Париж, — ответил джентльмен в костюме из альпаки. — А потом в Цюрих.

— В Цюрих! — оживился сосед. — Я тоже лечу в Цюрих. Я родом из Цюриха!

— Это прекрасный город! — произнес джентльмен, переходя на немецкий. Если родом из Цюриха, то и нечего дурака валять. Разговаривать на этом уродском французском. Швейцарский немецкий тоже то еще удовольствие, но хотя бы не французский…

— Вы бывали раньше в Цюрихе?

— Да, знаете ли, мне много где случалось бывать за свою жизнь. Баварские Альпы — родина моей матери.

— Представляете, ни разу не был в Мюнхене! Не сомневаюсь, что и это прекрасный город. Вы — финансист?

— Да нет, скорее промышленник. Мой бизнес — шерсть. В последнее время она неплохо продается.

— По вашему костюму это можно было бы понять, — усмехнулся швейцарец-еврей. — Такой выделки альпаки днем с огнем не сыщешь…

— А вы — финансист?

— Как вы догадались?

— Ну, во-первых, потому что вы спросили, а потом родиться в Цюрихе и не быть финансистом — это просто как-то даже э-э… необычно, я бы сказал.

— Да, я руковожу подразделением в Swiss Credit? — не без гордости отметил швейцарец.

Самолет начал разбег, реактивные двигатели взвыли, и дрожь по плоскостям передалась на корпус.

— О боже! — выдохнул банкир. — Как же я боюсь этих самолетов.

Промышленник шерсти лишь слегка поднял брови.

— Говорят этот «Дуглас» преодолевает звуковой барьер. Как же давно я этого не делал…

— Вы служили в авиации?

— Мне случалось летать куда быстрее 1,12 Мах…

— Ну, тогда я спокоен, если со мной такой специалист… Мадмуазель! — Банкир окликнул стюардессу. — Принесите, пожалуйста, коньяку!

Швейцарец посмотрел на соседа, но тот сделал вполне определенный отрицательный жест. Другое дело — сама стюардесса… Ляжки у нее — что надо, вот умеют же некоторые бабы одеваться так, как будто они голые, хотя вроде бы и все тряпки на месте. А бар в 1-м классе, ну да, и что? Я вашего французского коньяка, что ли, не видел?

— Вы долго намерены пробыть в Париже?

— Пару дней, надеюсь… Если все сложится правильно. Дело-то там у меня не долгое, но хочется побродить по старым парижским улочкам, вспомнить боевых товарищей.

— Вы воевали в Париже? — удивился швейцарец.

— Я воевал больше на море, а Париж… Париж — это несколько прекрасных мгновений перед адом…

— Вы правы… Я успел покинуть Париж весной 40-го… Сколько же лет прошло… двадцать… три… И тогда мне тоже было двадцать три… Зачем вы в Цюрих? По делам?

— Ну да… Надо разыскать кое-какие счета, вообще привести дела в порядок…

— Вы получили наследство?

— Ну, можно и так сказать… Я опекун одного очень богатого молодого человека.

— Поздравляю…

— Ну с наследством если и поздравляют, то явно не в моем случае, я потерял жену и сына… почти.

— Почти потеряли? Это как?

— Жену потерял окончательно, а сын — сын… а, лучше не думать даже об этом. Он в хорошей клинике, может быть, даже в лучшей в Америке клинике, но мозг его уже, боюсь, не восстановится. Наркомания…

— Это ужасно… Молодежь просто с ума сошла… Что это вообще такое! Какие-то «Жуки», «Перекати-поле», хиппи… Знаете, что я скажу, вы, может, меня обвините в ретроградстве, но раньше такого не было… Это ж черт знает что! Мы преодолели такую страшную войну, думали, что теперь-то все будет наконец-то хорошо. Жить бы да жить, а вот прошло 20 лет — и молодые превращаются в каких-то зверей просто. То молодых убивали на войне, а теперь они убивают себя сами. Как бороться с этим?

— Это вы меня спрашиваете? Меня, который не смог уберечь сына от этого… — Шерстепромышленник задумался. — Да, по большому счету я утратил контакт с ним не вчера, и даже не позавчера… Надо было раньше думать, когда он с битниками еще связался, эта ублюдочная уорхоловская компания… Да что там я! Вон Мориссон[22] — контрадмирал и то…

— У меня дочь. Ей 16, она просто как с ума сошла с этими «Жуками». Оклеила все стены огро-о-о-омными портретами… Может, еще не поздно? — перебил сам себя банкир.

— Что не поздно?

— Попытаться наладить контакт…

— Увы, поздно. Я не смогу кататься с ним на «Фольксвагене» по городам и весям, и слушать тех же «Жуков», и горло драть. Может, я был бы даже и не против, но сын откажется. Он меня считает «фашистом» и противником мира. Хотя сейчас даже не уверен, что он сможет последовательно высказать свою позицию. Даже в отрицательном аспекте.

— Фашистом?

— Ну… а они всех военных считают фашистами.

— Сочувствую вам, герр… Да, мы с вами так и не познакомились. — Лурье. Франц Лурье.

— Диего Кальвадес, — отрекомендовался шерстепромышленник.

— Почему у вас фамилия испанская?

— Ну, потому что в Аргентине много всего испанского. Вон вы же тоже Франц, а не Франсуа.

Они засмеялись.

— Вы знаете, ваша история мне вдруг напомнила один случай… Я ведь руковожу подразделением номерных вкладов. Там чего только не насмотришься. Иной раз так замутят с шифровкой — а тут недавно затребовали один вклад. Старый, немецкий, еще аж 45-го года. Представляете, сколько там накопилось процентов за это время! И вроде все документы были, но они сломались на шифре. Конверт, в конверте бумажка небольшая, а на бумажке стихи… Я их даже заполнил…

Вспомни супругу и сына

Вспомни, где жили они

Вспомни корабль, на котором

Ты покидал этот мир

Вспомни, как тебя звали

(Это уже не секрет)

Только вот номер трамвая

Вычти — получишь ответ.

— Бред какой-то, — пробормотал дон Диего.

— Именно бред! Счет открыт на фамилию Нойман. Но получить деньги может только тот, кто наберет код из 38 цифр. Одни пытались тут — они прилетели из Восточного Берлина. Это по ним было видно. Двое — наверняка из «Штази», и как они только ни крутили эту бумажку, как ни пытались расшифровывать — глухо. Анаграммой, шифры разные подставляли, думали, ключ какой, там цифры вместо букв… Нет совпадений, и все тут! Естественно, после 3-го раза счет заблокировался.

— То есть даже, если некто докажет, что он Нойман, без кода доступа к счету он не получит?

— Да. Именно так.

— А к чему все это? — Диего слегка улыбнулся.

— Ну вы вот тоже супругу и сына упомянули. Да и корабль, наверняка же в Южную Америку ходят корабли…

— Суда…

— Что?

— В Южную Америку ходят суда. Корабли воюют. Или охраняют…

— А, ну извините, я не моряк…

— Да сейчас уже никто не моряк. Мир с ума сошел, сами же говорили. Ну а вот если вдруг придет к вам некто, кто сумеет правильно набрать шифр, что будет?

— Ну как что будет? Он станет владельцем пары десятков миллионов швейцарских франков.

— Но он же у вас заблокирован?

— Это автоматическая блокировка — снимается через 3 дня.

— А если опять не получится?

— Значит, опять заблокируется, но вы уже не сможете пытаться во второй раз.

— Знаете что, герр Лурье, мне очень понравилось это стихотворение. Оно написано, хотя и коряво, но с душой — это видно. Вы не возражаете, если я попробую этот счет вскрыть?

— Это может сделать любой, но только с первой попытки.

— Я навещу вас в Цюрихе.

* * *

Диего Кальвадес покинул Орли не на такси, как можно было бы ожидать, а на автобусе, который его довез до остановки поезда RER-линии. И только от вокзала, уже в городе, взял машину. Он долго крутился по городу, проверяя, не сели ли ему на хвост ребята из «Штази» или «Ми-6». Вроде не сели. Хвоста нет. Тогда можно браться за дело. Дело состояло в том, чтобы встретиться с русским резидентом. Встреча была запланирована в ресторане «NATACHA», что в 17-м округе на улице Guersant. Несмотря на название, ничего русского в этом ресторанчике не было. Кухня и интерьер были исключительно французские.

— Мы давно не виделись, герр, командор, — заметил русский. Он сильно постарел. Как будто время для него тянулось совсем с другой скоростью, чем для Диего. После свержения Берии прошло 10 лет. Это были тяжелые годы для сторонников русского Оттокара. Над Россией опустилась ночь. Британия хорошо усвоила принцип «Разделяй и властвуй», теперь она «разделила» свою бывшую колонию и колонию будущую, как в свое время было сделало с Россией и Германией. Начался новый виток войны на истощение. И вновь это была война не тех и не с теми. Но Третий Рим по-прежнему оставался Римом, и быть Цезарем здесь по-прежнему было опасно. Уже точили кинжал новые Бруты, и тень нового Оттокара вновь маячила за ними. С одним из таких и встречался Диего.

А ведь где-то на краю земли, в благодатных горах Баррилоче, где в зеркальных водах Науэль Уапи[23] отражается яркая зелень, настолько яркая, что больно смотреть, где в дебрях пасутся олени и ничто не может нарушить их покой, кроме местных пум, разумеется, ни о какой войне большинство жителей не имеют ни малейшего представления. И только немногие, кого поломала эта далекая и кажущаяся отсюда почти нереальной мясорубка, кто живет этой войной, как наркоман дозой, готовы в любой момент обнажить спрятанный меч.

— Я кое-что нашел по вашему человеку, дон… — Он сделал паузу. — Диего. Знаете, я даже не представляю, как назвать его: «счастливчик» или «неудачник». Ваш зенитчик жив!

— Надо же! Это хорошая новость!

— Жив и находится сейчас в Восточном Берлине. Это проблема, но не большая. Я в состоянии его переправить в Западный по моему каналу. Так что довольно скоро вы можете увидеть своего сослуживца. Единственно, что могу добавить в качестве ложки дегтя, — ранение не прошло для него даром. Все-таки такое повреждение спинного мозга… Вам придется повозиться.

— Благодарю, Леонид! Вы оказываете мне большую услугу. А что по второму… пункту?

— По второму пункту — хуже. Вы же понимаете, ну как я могу искать человека, о котором я знаю только, что ее звали Марта, что она брюнетка и была медсестрой в Шербурге. Архивы по Шербургу действительно выдают несколько Март, но девичьи фамилии — это, конечно, почти ничего. Была такая неразбериха в 45-м. Ясно, что они все поменялись. Во всяком случае, в Восточной Германии никого из них нет — точно. Я действовал через «Штази». Очень аккуратно, — добавил русский резидент, перехватив взгляд собеседника.

Диего вздохнул.

— У нас на войне-то не было столько потерь, сколько их сейчас…

— Вы правы. Война никак не хочет заканчиваться. Иной раз кажется, ну вот-вот… все! И на тебе, вторая смена!

Они выпили по стакану водки, не чокаясь, как принято у русских, в память о жене Диего и брате Леонида.

— Земля пухом!

— Что дальше? — спросил Диего.

— Ничего. Я уже подумываю, а не стать ли мне невозвращенцем. Примете меня к себе на остров? И как там мой бывший патрон?

— С ним все хорошо. — Диего улыбнулся, давая понять, что старому другу он всегда рад. — У него двое детишек, сын и дочка. Просторный дом…

— Надо было тогда МакАртуру не останавливаться… Уже тогда бы рухнуло все. Не знаю, сколько СССР продержится на космической игле. Хрущев надул пузырь советской военной угрозы своей клоунадой. Англичане с каждым днем контролируют его все больше и больше, но дни его сочтены. Могу вас заверить. Хуже другое — КГБ деморализовано. Всем этим долбаным сотрудникам лишь бы за границу свалить да водку там трескать. КГБ превратился в разведку папуасов! Что им разведывать-то! Да и само название только послушайте KGB — Key GB (Great Britain)! Юмор-то какой!

— Английский…

— Да… Есть слабая надежда на Брежнева, но вокруг него это те еще губошлепы. Устинов куплен британцами с потрохами, Суслов — дегенерат…

— А народ?

— А что народ? Народ никогда не пойдет против победителей. А Хрущев сейчас победитель! И еще какой! Народ любит победителей. Ну вы можете представить себе немцев, восставших против Гитлера во время Берлинской олимпиады? Или во время аншлюса? Гагарин — это та же Берлинская олимпиада. А пропаганда хорошо поддерживает это состояние эйфории… Доходит до того, что само КГБ и выдумывает оппозицию, чтобы с ней бороться. Мерзость. И это чекисты!

— Леонид, вам не страшно жить в стране, курс которой каждые 10 лет меняется на противоположный?

— А вам не страшно жить совсем без страны?

— По крайней мере, это стабильность какая-то. Мы, немцы, очень трудолюбивы и последовательны. Мы обязательно выкарабкаемся, если правила игры не будут меняться.

— Даже если все ваши фигуры ходят как пешки, а фигуры противника как ферзь?

— Плохие правила — лучше, чем никакие. Я понимаю, что вы, русские, так не считаете. Но к чему это приводит у вас? Полная смена всех правил каждые 10 лет? И кто за это платит? Такие, как ваш брат…

Ресторан предоставлял выпивку и закуски без ограничений к заказанному меню, так что беседа еще длилась долго. Подвешенный под потолок телевизионный приемник демонстрировал площадь, запруженную народом. Издалека это напоминало кусок гниющего мяса, по которому ползают черви. И над всем этим возвышались Бранденбургские ворота. Человек в светло-сером костюме выкрикивал в толпу, оживленно жестикулируя:

«Есть такие, которые говорят, что коммунизм — идея будущего. Пусть они приедут в Берлин. И есть такие, которые говорят, что и в Европе, и в любом другом месте мы можем сотрудничать с коммунистами. Пусть они приедут в Берлин. И есть даже такие, которые заявляют, что да, коммунизм является системой зла, но это не мешает нам сотрудничать с коммунистами в сфере экономики. Пусть они приедут в Берлин!»

— Мудило… — пробурчал изрядно подвыпивший дон Диего.

— Да он сам коммунист почище Хрущева, — согласился русский резидент.

* * *

Утро следующего дня дон Диего посвятил исключительно решению вопросов бизнеса. Самолет на Цюрих — только завтра, а сегодня есть шанс отдохнуть. Он заслужил. И эта вчерашняя стюардесса, видимо, считает так же. Вообще, конечно же, это пошло, трахать стюардесс на рабочем месте, но другого варианта, похоже, не было, а то началась бы опять тягомотина Comedie Francaise, бла-бла-бла… А эта сучка — чувствуется, сучка что надо. До покойной супруги ей, конечно, далеко… Да и кто еще мог так работать ртом? Разве что Марта? Но 43-й год уже не вернешь, да и Марта скорее всего погибла в том аду, который потом накрыл Шербург. Жаль ее. Ей бы рожать и рожать, и с ее здоровьем она бы точно не родила наркомана.

17:45. Он ждет Полин, если он не ошибается. Кажется, Полин — что там пробурчала вчерашняя стюардесса, когда они прощались? — в парке Отей неподалеку от оранжереи. Над головой на столбе — репродуктор, из которого доносится:

Tameiki no deru you па / anata no kuchizuke ni / amai koi wo yume mina otomegokoro yo…[24]

Он оглядывается вокруг и видит бурлящий летними красками парижский парк. Жизнь бьет ключом, жизнь заявляет о своих правах, в походке этой незнакомой, проходящей мимо девушки, в легком платьице, раздуваемом порывом налетевшего ветра, в том, как подрагивают ее икры, когда она ступает на неудобный высокий каблук, но стремится двигаться быстро. Она кидает беглый взгляд на Диего, Диего улыбается в ответ. Все, как он видел тогда, под ледяным панцирем моря Уэддла в 47-м.

— Добрый день! — слышит он звонкий голосок у себя над ухом. Это Полин. Она в облегающем коротком платье с открытыми руками. Типичная парижанка — зубы как у скаковой лошади, огромные пухлые губы, которые, несмотря на их размер, все-таки до конца не прикрывают зубов, большие глаза с накладными ресницами, короткая стрижка с начесом модными завитками на висках, ну а про задницу твою мне не нужно рассказывать…

— Что сегодня дают в Comedie Francaise? — ухмыльнулся Ройтер. Теперь-то уже все равно.

Начальнику Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР

Маркусу Вольфу

Восточный Берлин 04.07.63.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Настоящим сообщаю Вам, что объект «Мустанг» ведется нами с момента появления в Европе. Его плотно опекает агент Lolo, практически начиная с его посадки в самолет. Установлено, что «Мустанг» имел неотслеженный нашими людьми контакт с «Борисом» в Париже и направляется в Цюрих. Официальная версия — бизнес. Однако есть все основания полагать, что главной его целью будет попытка заполучить деньги со счета Демански. Как он это собирается сделать, Lolo пока выяснить не удалось (но выяснит обязательно).

<…>

Поскольку «Мустанг» вплотную занялся поиском своих близких и друзей, целесообразно провести определенную поисковую работу по картотекам медучреждений, особенно тех, в которых проходили курс реабилитации моряки-подводники (Брест, Шербург, частично Гамбург, Берлин).

<…>

«Мы никогда не примем Аденауэра как представителя Германии. Если снять с него штаны и посмотреть на его задницу, то можно убедиться, что Германия разделена. А если взглянуть на него спереди, то можно убедиться в том, что Германия никогда не поднимется».

Одно из многочисленных заявлений Н. С. Хрущева по германскому вопросу

Глава 7

Смерть победителя

Сталин был нашим союзником в борьбе против Гитлера, когда Россия подверглась агрессии, но когда Гитлер был уничтожен, Сталин превратился в главную угрозу для нас.

Уинстон Черчилль

«И. В. Сталин заявляет, что ни на одном съезде и ни на одном пленуме Центрального Комитета Коммунистической партии он, И. В. Сталин, не говорил и не мог говорить о невозможности сотрудничества двух систем. Он, И. В. Сталин, говорил, что существует капиталистическое окружение и опасность нападения на СССР. Если одна сторона не хочет сотрудничать, то это значит, что существует угроза нападения. И действительно, Германия, не пожелавшая сотрудничать с СССР, напала на СССР. Мог ли СССР сотрудничать с Германией? Да, СССР мог сотрудничать с Германией, но немцы не захотели сотрудничать. В противном случае СССР сотрудничал бы с Германией так же, как с любой другой страной. Как видите, это относится к области желаний, а не возможности сотрудничать».

(Интервью Гарольду Стассену 9 апреля 1947 г.)

— Надеюсь, американцы оценят наше предложение. — Берия был доволен. Поскребышев хорошо поработал, и ведь как дипломатично, и вроде «Сталин», и вроде как от третьего лица.

— Вопрос только в том, не поднимет ли Власик волну, раньше, чем мы сможем что-то предпринять, — ответил Молотов. — Неофициальный разговор, пусть и запротоколированный журналистами, — это одно, а переговоры — это совсем другое. Мы не повезем его на встречу под капельницей.

— Выдернуть эту капельницу уже наконец! — воскликнул Берия. — Вот английский шпион! Самый настоящий английский шпион! Индус! Шакал из британской колонии!

— Лаврентий! Что ты такое говоришь! Я все понимаю, пропаганда, бумага, конечно, все стерпит, но мы-то здесь…

— Что мы-то здесь? Ты знал Хозяина в молодости? Ты слышал, как он говорит, а как пишет? Если бы не Поскребышев, он бы засветился еще в 20-е. Ты когда узнал Кобу?

— В 22-м… Когда он стал Генеральным секретарем… Выдвинул его Зиновьев.

— Сколько ему было тогда? 43! Это жизнь! Ты понимаешь, что если бы не Зиновьев, генеральным был бы ты?! Если бы ты тогда принимал решения, мы бы не допустили провала с Финляндией, мы бы не позволили втянуть себя в эту тупую аннексию Прибалтики! Что нам было нужно? Базы? Войска? Да мы могли там держать войска вдвое больше, чем все население Эстонии! Зачем нужен был этот цирк! Это Коба тогда настоял! И это все было на руку Черчиллю!

— Гитлер сам пытался перед Черчиллем расшаркаться…

— Ну вот, вот! Один Черчиллю кланялся, другой, а результат? Выжженная Европа? Это нужно было нам в 41-м? Это нужно было немцам? Да мы стояли на пороге Босфора!

— Ну а при чем тут индус-то! Да. Коба меня съел, но он лучший, чем я, организатор.

— Нэ организатор он никакой! Вспомни, сколько вокруг было английских агентов! Весь этот Зиновьевский заговор! Сталин — ставленник Зиновьева! Он довел до войны на стороне Англии!

— Как ты сможешь это доказать?

— Да что тут доказывать? Помнишь Тегеран? Помнишь, как Черчилль дал ему целовать меч? Это же посвящение в рыцари! Однозначно — мистически, метафизически, Сталин — вассал Черчилля! Да что там, Вячеслав, сама война, которую мы 4 года вели за британские интересы, расточая свои силы, — разве не доказательство?

— Но он — победитель, а победителей не судят… Ведь если процесс — придется выдвигать обвинения… Против Сталина сейчас очень трудно сыграть.

— А мы и не сыграем. Мы уберем Сталина под знаменем Сталина, — усмехнулся Берия. — Пусть все останется, как было. Пусть даже останется Сталин. Но это будем мы! Коллективный Сталин!

— Как ты Власика обойдешь?

— Кто такой Власик?! Пэшка!

— Абакумов?

— А он ничего не узнает!

— Ну как так? Сталин есть — Сталина нет!

— Вот именно. Сталин никуда не денется, но только это уже будет не Сталин. Это будэм мы!

* * *

В 00:00 12.04.1947 командир 4-й гвардейской танковой дивизии получил приказ выдвинуться из Наро-Фоминска по Киевскому шоссе на Москву, поставить блок у Калужской заставы, взять под охрану Большой Каменный мост, Большой Москворецкий мост, Крымский мост, обеспечив прикрытие Кремля с юго-запада. Также силами до 1 батальона при поддержке БТР взять под контроль Киевский и Павелецкий вокзалы.

Дивизия была поднята по тревоге и походной колонной двинулась в сторону Москвы.

В 00:05 12.04.1947 командир ГУ войск МГБ по охране железнодорожных сооружений получил приказ обеспечить оборону Павелецкого и Киевского вокзалов, а также на подрыв Крымского и Большого Каменного мостов. Павелецкий вокзал надлежало удерживать до подхода основных сил — дивизии резерва Главного Управления МГБ по охране особо важных объектов.

Дивизия была 2 часа назад погружена в железнодорожные вагоны на станции Арзамас и полным ходом двигалась к Москве.

В 00:07 12.04.1947 Управлению связи МГБ было приказано блокировать переговоры по ВЧ между Кремлем и военными округами и предоставлять преимущественное соединение Пограничному управлению и внутренним войскам МГБ.

Берия, Молотов, Маленков переместились в здание Совмина. Оно надежно охранялось частями, подчиненными лично Берии. Люди Судоплатова за сутки до этого проверили заряды, которыми минировались все советские правительственные здания в октябре 41-го на случай, если в город прорвутся немцы. Тогда их не демонтировали. Теперь эти заряды пригодились против другого врага. По большому счету Берии стоило нажать на кнопку, и здание Генштаба, управление ВВС Московского военного округа[25] МГБ, Телеграф, Почтамт взлетели бы на воздух вместе со всеми обитателями.

В ведомстве Абакумова было нервно и неспокойно. В нескольких сотнях метров от главного противника кипела работа. Никто не делал никаких заявлений, никто не входил в открытую конфронтацию. Здесь не было открытых врагов. Все, что делалось, делалось на благо Партии Ленина-Сталина, на благо первого в мире государства рабочих и крестьян. К подъездам то и дело подходили и отходили машины, в том числе и грузовые. На каждый мало-мальски значимый объект приходилось отправлять своих. На некоторое время Лефортовскую тюрьму оставили почти без конвоя. Людей не хватало.

Тут еще от Главного управления охраны поступил сигнал: вождь совсем плох. Нужна реанимационная палата и аппаратура. «Кремлевка» была готова принять главного пациента страны. Власик отправил карету «скорой помощи» в сопровождении двух машин сотрудников. В одной он находился лично. При съезде с Моховой путь кортежу неожиданно перегородил грузовик, а из окон верхних этажей раздались выстрелы. Водитель «скорой помощи», старший лейтенант МГБ, мгновенно сориентировался и, обогнув грузовик по тротуару, дал по газам и через несколько минут был уже на ул. Гановского. Охрана же довольно быстро разделалась с нападавшими и без потерь, если не считать побитые стекла «Паккарда», тоже оказалась в «Кремлевке». Это был единственный вооруженный инцидент той ночи.

Уже к 02:00 ночи ажиотаж стал спадать. Командиры получили отмены приказов и развернули машины обратно в гаражи. Поезд из Арзамаса был возвращен на станцию отправления.

На рассвете к моргу «Кремлевки» подъехала машина с номерами МГБ. В нее был быстро погружен большой холщевый мешок неопределенной формы. Некоторое время пропетляв по улицам, она на высокой скорости помчалась на юг города в направлении деревни Бутово.

Путч, к которому готовились так долго и тщательно все стороны, не состоялся. Товарищ Сталин, находившийся при смерти, усилиями героических советских врачей был возвращен к жизни. Он неожиданно выздоровел и покинул больничную койку. Первое, что он сделал, когда смог снова работать, — собрал Политбюро, вызвал Берию, Молотова, Кагановича и пр. товарищей. Абакумову так и не удалось встретиться с вождем.

* * *

— Раз-два-три — поворот! Раз-два-три — поворот! — На открытой площадке для барбекю Хайди Фернандес-Оча отрабатывала выпады с саблей. Тремя выпадами она наповал убивала воображаемых врагов и переходила к новым. Отец, когда-то атташе по культуре германского посольства, а теперь, как и она, гражданин Аргентины Густаво Фернандес-Оча, сидел за раскладным столом, принесенным сюда горничной-креолкой, и потягивал кофе. С момента, когда имение обрело настоящих хозяев, в его жизни появился хоть какой-то смысл. Он был знаком со старым Демански — человеком яркого ума и талантливым финансистом. Его дочь и внук, в собственность которых перешло имение, произвели на бывшего дипломата хорошее впечатление. Дочь — волевая, сильная, аскетичная, характером напоминающая самого Демански, стремилась понять, как работает бизнес, задавала самые неожиданные, но неизменно умные вопросы. И Густаво понял — дело пойдет. Тем более что за время войны потребность в шерсти, а бизнес этого ранчо был — овечья шерсть и шерсть альпако, возросла многократно. Довоенный кризис выкосил всех конкурентов — местных гаучо, и шерсть подскочила в цене в разы. Это позволяло надеяться на хорошую прибыль. Война окончена. Страны, которой он верно служил, нет, что теперь остается? Только вот она — Хайди. Выдать ее замуж за приличного человека, а сколотить достойное приданое поможет вот это имение. Анна Демански обещала ему хорошее жалование, которое позволит Хайди поступить в Университет. Это уже шанс. Шанс на новую спокойную жизнь, а то, что было в прошлом, пусть забудется, как кошмарный сон. Можно десятилетиями упиваться победой, но жить поражением — невозможно. Его хочется как можно скорее стереть из памяти, и жить с чистого листа.

Отец смотрел на дочь, как она коряво, но очень упорно отрабатывала движения, взятые ею из какого-то иллюстрированного японского пособия, переведенного на английский язык. Очень трогательно. Хрупкое, нежное существо — и вот мечтает научиться владеть оружием. Как странно все это…

— Раз-два-три — поворот! — твердила Хайди. И повторяла вслед за нарисованными японцами.

— Дорогая, — окликнул ее отец, — не считаешь ли ты, что нам пора поставить твои занятия на какую-то более систематическую основу. Если уж ты занимаешься спортом, пусть от этого будет толк.

Хайди остановилась. Она не понимала, шутит отец или нет. Еще совсем недавно он в штыки воспринимал ее увлечение и вот — предложение, от которого невозможно отказаться. Резким движением она отбросила с глаз вихры, растрепавшиеся за время тренировки. На ее щеках образовались ямочки. Она заулыбалась.

Но вот только найти учителя фехтования в Рио-Гальегос будет весьма не просто… Вернее так, Рио-Гальегос — это единственное место в провинции Санта-Крус, где хоть кого-нибудь можно найти, кто в этом шарит.

Горничная принесла почту. Густав, то есть Густаво, кинул взгляд на несколько конвертов и газету. Поначалу ему не показалось, что что-то из этих бумажек заслуживает большего внимания, чем обычно, пара счетов, приглашение на ежегодную ярмарку в Раусон. Газета, в которой сообщалось о нападении на полицейский участок и угоне лошадей, странно, третий за последнюю неделю. Что-то в последнее время творится невероятное в провинции — раньше годами ничего серьезного не случалось, а тут как будто новые Санденс Кид и Бутч Кэссиди[26] со своей «Дикой бандой» воскресли. Столько крестьян с этим кризисом разорились, им некуда податься — либо на север, либо здесь бандюковать. Полиция толком ничего предпринять не может, ну, или не хочет. Началось вообще с того, что эти придурки ограбили… больницу, и ладно бы что взяли, а то — лекарства! Наркоманы, может? Хотя зачем местным наркоманам лекарства? Кока с севера идет — хоть килограммами покупай. Да что покупай — бери бесплатно! Ну-ка, глянем, что там у нас про них новенького, вообще-то в лесу живем — надо бы винтовки проверить и отстрелять… На этих ленивых аргентинских рабочих, которые останутся ленивыми при любых обстоятельствах и страх безработицы для них — не страх вовсе, надежды в случае чего мало, но, когда вопрос встанет ребром, их придется вооружить. Да и штопают всех одинаково. Ведь бандиты никого не пожалеют. Впрочем, они трусливы, как и все местные, и как только поймут, что на пулю в ответ летит пуля — ретируются и поищут добычу попроще. Густав потянулся за газетой, к его ногам упал небольшой кусочек картона. Открытка… Открытка с видом Рио. Открытка с видом Рио — Иисус, распростерший руки, — знаменитая скульптура Поля Ландовски. И… марка… «Инаугурация президента Хуана Перона». Текст на открытке не имел значения. Имело значение все перечисленное. Это был условный знак. Один из его агентов просил о встрече, и встреча эта была им оценена как особо важная. — (Ну Иисус! Сами понимаете…). Значит, еще не конец. Значит, еще нужен кому-то старый разведчик. И, значит, шанс получить свою пулю у него еще остался. Вот только от кого теперь…

Глава 8

Mutabor![27]

Даже прекраснейшая из обезьян безобразна.

Гераклит Эфесский

(Лондон. 1 мая 1947 г.)

Замок лорда Хейза находился в 40 километрах к западу от Лондона в Бракнеллском лесу. Это было довольно мрачное место. Собственно, лес здесь уничтожили еще в Викторианскую эпоху, но остались холмы, болота и мелкий кустарник. Он покрывал все пространство вокруг, и от этого холмы, на самом деле каменистые и безжизненные, казались вполне пригодными для земледелия. Но зелень этих холмов была какой-то грязной, тусклой зеленью. Это были скорее оттенки защитных цветов военного обмундирования, чем цвета живых растений. На одном из таких холмов высилась громада каменных построек, поросших мхом. Создавалось впечатление, что этот замок уже проектировали как руины. Но вписано в окружающий ландшафт имение было мастерски. Массивные столбы ограды, с которых свисали плети ив, гармонировали с изяществом и покоем пруда, гладь которого ничто не беспокоило по меньшей мере лет 300. Ни асы Геринга, ни «Фау» не нанесли ущерба этому поместью, хотя, возможно, бомбить стоило бы именно его.

По дороге в направлении столицы медленно полз массивный черный Rolls-Royse. В нем сидел сам лорд, его дворецкий и секретарь. Лорд был настолько бледен, что цвет его кожи практически не отличался от цвета кружев сорочки. Ослепительно-белый пластрон был заколот брошью с крупным рубином. Это походило на след крови, как будто грудь лорда только что пронзили стилетом. Несмотря на проблемы со здоровьем лорд нашел совершенно необходимым присутствовать в клубе. Сегодня был день, который никак нельзя было пропустить. День Откровения, день, к которому братья готовились 10 лет. Даже если он умрет сразу же после того, как свершится ритуал, или даже в момент совершения — игра стоит свеч.

Особняк, выходящий фасадом на Риджент-стрит, казалось, был покинут своими обитателями лет 10 назад. Здесь никогда не светились окна, не суетилась прислуга. Тем не менее сегодня в этом месте Риджент-стрит создалось некое подобие пробки. Причем пробки из автомобилей, цена которых была сопоставима с ценой хорошей квартиры в этом районе. К парадному крыльцу по очереди подъезжали лимузины, и лакей в черной ливрее и белых перчатках открывал каждому дверь.

— Брат Джеймс! (Так представляли Джеймса Болтона, наместника Его Величества в Джамму и Кашмире.)

— Брат Эндрю! (Пэр Англии Эндрю Дайс.)

Среди полированных бортов мелькнул красный флажок машины советского посольства. Молниеносно, ни на кого не глядя и не дожидаясь помощи лакея, из машины вышел человек в форме генерала юстиции с внешностью университетского доцента. Ловко поправил очки в роговой оправе и, на мгновение задержавшись, натягивая перчатку, быстрым шагом проследовал в освещенный подъезд.[28] Его сопровождали еще двое в советской военной форме.

— Брат Самуэль! (Виконт Самуэль Крэйтон.)

— Брат Бэнджамин с сыном! (Граф Бенджамин Вуд.) — продолжал отрывисто выкрикивать распорядитель.

Виконт Крэйтон входил в ближний круг придворных Его Величества. Кроме прочего он был председателем Королевского Общества защиты животных. Это имело сегодня особое значение. Из Египта, специально для сегодняшнего ритуала доставили нильского крокодила. Эту доставку курировало Общество. Совершить магическое действо с ним предстояло именно виконту.

— Брат Говард! — Объявил распорядитель.

Дворецкий бережно передал лорда Хейза двум подбежавшим с креслом-каталкой индусам в сикских тюрбанах. Дальше они брали на себя ответственность за лорда. Прислуга, как бы она ни была предана господам, не имела права входить внутрь. Кресло покатили по длинному темному коридору, который освещался лишь несколькими факелами. В их дрожащем свете мимо проплывали портреты членов королевской фамилии в дорогих рамах, развешенные симметрично по стенам. Наконец коридор закончился. Лорда вкатили в огромный зал, освещенный тысячами свечей. Электричества здесь не признавали. Все — как 100, 200, 300 лет назад. Прогресс — это для плебса, мы, истинные аристократы, придерживаемся традиций во всем. У нас все настоящее — настоящее красное дерево, настоящие полотна, пахнущие масляной краской, настоящие бриллианты и жертвы высшим силам — тоже настоящие. Никаких замен — куриц, уток, собачек тут не будет…

В зале толпились гости. Черные фраки и смокинги составляли основной фон, на котором изредка мелькали военные мундиры разных стран и родов войск. Все это напоминало обычный светский раут, отличие, пожалуй, было лишь в том, что среди гостей были только мужчины. — В толпе мелькнул шеврон американского контр-адмирала. Роскоу Хилленкоттер[29] — новообращенец. Сегодня его должны были принять в члены Братства.

Русский генерал юстиции с усами-щеточкой о чем-то оживленно беседовал с виконтом Крэйтоном. Тот одобрительно кивал и время от времени прикладывался к сигаре. Лакеи-индусы, одетые по-сикхски, разносили грог. Все братья знали друг друга в лицо. Они почтительно кланялись лорду. Некоторые вели светские беседы. Перед тем, как свершится обряд, надо было решить множество деловых вопросов — назначения министров в Америке, Франции, Японии, поставки оружия в Грецию и Китай, на кого следует сделать ставку в Индии… Боллтон рекомендовал Неру и Ганди. Индия вообще была главной темой происходящего. Индийский вопрос становился в победившей империи все острее и острее. Трудно было удерживать такие пространства силой оружия. Требовалась другая, более мощная сила — сила заблуждений, сила затуманенных мозгов, сила предательства и провокаций. Война переходила в новую стадию.

— Так вы говорите, Сталин пошел на контакт с республиканцами. Насколько это может быть опасно? Блок с Америкой против Англии? Это реально?

Прокурор сделал паузу, чтобы поклониться Хейзу, и отвечал:

— Думаю — это временное влияние группы Берии. Они все время стремятся воткнуть Британии палки в колеса. Готовы ради этого даже блокироваться с бывшим противником. То, что немцы успели передать им несколько бомб, — правда. Наши люди сделали все возможное и невозможное для того, чтобы запутать американцев, чтобы русская разведка пошла вслед за ними по их пути, но вмешался его величество случай. Немцы в Новой Швабии оказались сильнее, чем мы думали. Тем не менее мы держим ситуацию в России достаточно плотно под контролем.

— По нашим данным, Берия начал что-то подозревать в отношении Сталина.

— Сталин сейчас очень плох. Его нужно менять…

— На кого? — перебил его Крэйтон и затянулся сигарой. — Не на вас ли?

— Это решать вам, господин виконт, но я справлюсь, уверяю вас…

— Какая мерзкая страна… — задумчиво протянул Крэйтон. — Какие своевольные, непредсказуемые, хамоватые подданные… Я был в Индии и был в России. Русские до сих пор, что ли, не понимают, кто их хозяева? Как они непочтительно себя ведут, как разговаривают…

— Видите ли, — продолжал прокурор, — русские склонны к бунту. С этой точки зрения немцы как рабы куда более предпочтительны. Они любят порядок и иерархию. Русские — это варвары, почти звери. Они презирают порядок.

— Вы — не русский? — удивленно склонил голову Крэйтон.

— Я — поляк! — гордо ответил прокурор.

— А есть разница?

— Огромная! Поляк — это европеец, это культурный человек, это… это — ариец… почти…

— Ох, вот только не надо этого мусора, который навалили тут немцы за два десятка лет. Кто такие арийцы? Где вы видели арийцев? Британцы — это арийцы? А войну выиграли, и еще выиграют не одну, так что не надо этой ерунды…

Прозвучал удар гонга, и гостей пригласили в другой зал, еще больший, чем этот, и с еще большим количеством свечей.

В центре зала было нечто похожее на круглую сцену шекспировского театра «Глобус», по периметру амфитеатром возвышались зрительные ложи. Большая их часть была прикрыта белым прозрачным покрывалом, но в некоторых покрывала были отдернуты. Венчал помещение огромный параболический купол, в центре которого была изображена красная пламенеющая пентаграмма и несколько слов на латыни.

Лорду поднесли шпагу — знак председательствующего. Несомненно, это было последнее председательство лорда, и он стремился выполнить все наилучшим образом. Он запомнится братьям как образцовый председатель.

Наступало время Сатурна — планеты, управляющей Водолеем. И это был шанс подчинить страну Водолея. Страна Овена подчинена. Страна Козерога переходит под новую форму управления.[30]

Лорд взмахнул шпагой, и гул голосов прекратился.

— Братья! — обратился он к собравшимся. — Братья, долгие 10 лет мы ждали этого часа. Долгие 10 лет наши усилия были направлены к единой цели. И сегодня, когда цель уже почти достигнута, мы соединяем наши руки в едином порыве. Мир принадлежит нам! Берите его, владейте им! Наступает время нашего триумфа!

Лорд, пошатываясь, встал со своего кресла-каталки. Он, слегка пошатываясь, сделал несколько шагов к сцене. Сикхи поддерживали его за руки. С другого конца зала такие же сикхи тащили клетку. Существо, сидевшее в клетке, металось и страшно кричало.

— Братья! — Акустика в помещении была такова, что негромкий голос лорда Хейза перекрывал вопли существа, метавшегося в клетке. — Начнем же наш ритуал, и пусть каждый из нас увидит истину! Пригубим чашу братства! Брат Бэнджамин! Брат Самуэль! Подойдите ко мне! Я выбираю вас в почетные подмастерья!

С амфитеатра стали спускаться два человека в черных фраках. Ослепительно-белые пластроны были заколоты такими же рубиновыми брошами, как и у лорда. Не точно такими же, но очень похожими.

Сикхи поднесли клетку ближе к свету, и стало понятно, что за существо в ней металось. Это был индийский мальчик лет 6. На нем был белый тюрбан и желтый металлический, вероятно золотой, ошейник с драгоценными камнями. Только английские аристократы способны так изящно обставить жертвоприношение. Этот мальчик за всю свою жизнь не видел даже во сне столько драгоценностей, сколько оказалось на его шее в его последние минуты.

Братья Бэнджамин и Самуэль извлекли мальчика из клетки и подняли на руках. В зале воцарилось оживление. Оно нарастало по мере того, как лорд совершал таинство. Несколькими движениями профессионального фехтовальщика он нанес мальчику раны, из которых ручьями полилась кровь. Мальчик кричал и бился, но братья держали его крепко, и вскоре его движения становились все слабее и слабее. На сцене появился золотой кубок, в который брызгали последние капли крови жертвы. Сикхи несли вторую клетку.

Все происходящее не было просто бессмысленной кровавой оргией. Был продуман каждый шаг участников, было определено, почему именно из этого угла выносится следующая жертва, почему для жертвоприношения используется шпага, а не топор или меч. Это была форма кровавой магии, призванной вызвать у участников коллективный транс. В этом состоянии открывалось будущее, прояснялось прошлое. Завершалась сатанинская месса совокуплением виконта Крэйтона с нильским крокодилом. Это символизировало преемственность Британской империи по отношению к фараонам Египта. В завершение ритуала председателем Королевского общества защиты животных был обезглавлен олень, также специально доставленный сюда для ритуала.

По рукам пошли чаши с горячей кровью и магическими травами. Братья в амфитеатре принимали их и передавали другим, находящимся дальше, до краев наполненные чаши проливались, и скоро весь зал был похож на убойный цех мясокомбината: внизу — гора трупов юных индийцев, выше, выше и выше забрызганные кровью белые занавеси, фраки, мундиры, сутаны.

Лорд пригубил свою чашу одним из последних.

Напиток, в основе которого была свежая кровь, подействовала на лорда как сильное возбуждающее средство. Он воспрянул духом и телом, на лице появился румянец. Возможно, это была последняя вспышка звезды, перед тем как она должна была погаснуть навсегда. И в этом последнем озарении ему вдруг явственно представилась патагонская пампа, отряд, бредущий по ковылю, достающему до плеч. Он понял — внук ошибается. Противник обладает оружием. И надо спешить, пока он его не сумел применить. «Позовите брата Самуэля… — едва слышно прохрипел он. — Я видел… это важно…»

Глава 9

Учитель фехтования. Хайди

Если мне скажут, что завтра наступит конец света, то еще сегодня я посадил бы дерево.

Мартин Лютер

(Новая Швабия. База 211. 25.07.1947)

— Стоять! Куда?! — В ледяном подземелье раздалось несколько выстрелов, отдавшихся гулким эхом. Рацтенхоффер выстрелил в ответ по темному пятну тоннеля. Впереди на короткой взлетке стояла спасительная «Ханебу». Позади — вооруженная охрана, которой уже не скажешь «я вот тут заблудился — извините, больше этого не повторится». Он хорошо помнил, как запускается двигатель, как переходит в форсированный режим и как происходит отрыв. В последнее время на Базе 211 не проводилось тренировочных полетов. Все летающие диски после мятежа были законсервированы, да и кто их будет выводить на цели? — «Ипсилон» разрушен, а без него — это в лучшем случае забавная игрушка для туристов.

Пули взвизгнули, ударившись об обшивку у самой головы Рацтенхоффера.

Еще одно движение, и он окажется за спасительным плафоном. Никто не сможет ему помешать.

Эти сумасшедшие пускай воюют дальше, а его война закончилась. Возможно, «Ханебу» обеспечит ему жизнь и какие-то послабления от союзников. Война окончилась в 45-м. Воевать дальше (с кем? за что?) бессмысленно. Пусть будет суд, пусть его обвинят в военных преступлениях, пусть будет тюрьма. Тюремный срок, по крайней мере, конечен. Пребывание здесь — бессмысленно и бесконечно.

База 211 была хорошо защищена снаружи, но на бунт изнутри и побег она рассчитана не была. Кому может прийти в голову покинуть единственное место, где можно хоть как-то существовать, когда за стальными воротами -40?

Диск пришел в движение и начал разбег.

— Неужели будет таранить? — воскликнул кто-то из офицеров.

— Тогда отсюда стоит поскорее убраться. Если будет взрыв, здесь все зажарится…

Рацтенхоффер направил машину прямо на взлетные ворота.

— Открывай! — прокричал он в микрофон связи. — Открывай! Мне терять нечего!!!

Оператор его, конечно же, слышал, но ничего не ответил, да и как поведет себя механизм? Его уже полгода не открывали — что там намерзло снаружи?

В полутьме подледного бункера брызнули две бело-голубые молнии, застыли и уперлись в препятствие. Как будто гигантский сварочный электрод ударил в ворота. Они в доли секунды покраснели и рассыпались ярко-оранжевым снопом искр. Хлопок, которым сопровождался перепад давления, поднял снежную пыль, метель захлестнула взлетную полосу. По ту сторону была кромешная ночь, снег и шторм. В эту ледяную кашу по прямой как стрела траектории ушел «Ханебу» Рацтенхоффера. Зенитная батарея сделала несколько выстрелов вслед уходящему аппарату, но это было больше для очистки совести. Обычные зенитные снаряды не могли достать летающие диски. «Только бы не подвела навигация…» билась в висках единственная мысль.

* * *

Отряд изгоев, под командованием фрегаттенкапитана Ройтера был готов сражаться со всем миром. В том числе и с чилийскими пограничниками, и с аргентинской полицией. Серьезными противниками для них, конечно, ни те ни другие не были. Безалаберные, плохо подготовленные крестьянские ребята и настоящие псы войны, прошедшие не один круг ада, умевшие одинаково ловко обращаться и с самурайским мечом, и с автоматом — кто победит в этом поединке? Разумеется — вторые. Люди Ройтера без труда пополняли запасы провизии за счет разбредавшихся овец местных фермеров. Для передвижения они использовали захваченных у блюстителей закона лошадей. Кстати, в сидячем положении нога почти не беспокоила, да и лекарства удалось раздобыть. Это уже похоже на какую-то стабилизацию фронта. На побережье отправилась смена с мясом и ромом, а здесь… здесь надо было что-то делать. Потому что нельзя пиратствовать вечно. Рано или поздно их накроют. И это будет уже совсем глупо. Надо было искать решение, и Ройтер его нашел:

«Мы должны легализоваться. Внедриться в новую жизнь, освоиться, стать ее частью. Потом мы соберемся снова. Каждый из нас расскажет, чего он добился через месяц, через два, через три. Мы будем встречаться в условленных местах Рио-Гальегос. Мы должны захватить этот город. Сделать его своим. Пусть первый шаг мы сделаем вышибалами и полотерами — это тоже позиции. Завязывайте знакомства с бандитами, с рабочими, с рыбаками, с проститутками — нет ненужных людей, есть люди, контакты с которыми неправильно используются. Нам нужны деньги, нам нужны связи, нам нужно подготовиться к новой форме ведения войны — войны, где нет армий, флотов, войны, где все решает размер банковского счета. Захватив один город — мы захватим другой. Потом третий. И, наконец, весь мир будет наш. Мы обопремся ногой на Анды, раскинем руки над Атлантикой и свернем шею этому чванливому британскому льву. Если нас не убили до сих пор, значит, Бог с нами, он незримо присутствует в наших рядах, потому что битва, которую мы ведем, — это не битва немцев против англичан, или против русских — это битва добра и зла. И мы на передовой…»

Так говорил командир своему отряду, и отряд внимал ему.

* * *

Пилот спасательной бригады Кеннет Арнольд из Айдахо, работавший на лесную службу США, пролетал над горным каскадом штата Вашингтон. Его задача была — отыскать пропавший самолет. Неожиданно он заметил в небе — на высоте примерно 10 тысяч метров над землей — летевший, по его оценке, со скоростью не менее 2000 км/ час корабль, имевший форму диска. И форма аппарата, и его скорость, и высота, и сам полет были необычны. Позже Арнольд сравнил его с «тарелкой, прыгающей над водой». Судя по всему, аппарат терпел бедствие. С легкой руки этого пилота и родился термин «летающая тарелка», оперативно закрепленный одной из американских газет. Пилот «тарелки», по всей видимости, был не зеленым юнцом и бился за машину до конца. Он несколько раз стабилизировал диск и пытался совершить посадку, однако что-то, что не позволяло ему это сделать, было явно сильнее его. В последний раз он попытался погасить скорость, выполняя фигуру, похожую на ту, которую позже назовут «Кобра Пугачева», но машина не слушалась и, наконец, зависнув на секунду, вошла в неуправляемое пике и скрылось за холмами. Пилот отчетливо слышал хлопок и видел клубы дыма.

8 июля 1947 года в газетах и по радио появились сообщения майора Марсела о том, что военно-воздушный полигон Розуэлла захватил «летающую тарелку» на ранчо неподалеку от города. Уже на следующий день было обнародовано опровержение. Новый эксперт, генерал, да-да, генерал, даже не полковник, Роджер М. Рэйти сообщил, что на ранчо упало не что иное, как остатки метеозонда.

Так бесславно и печально окончилась эпоха «Ханебу». «Чудо-оружие», на которое возлагали так много надежд и которое показало свою мощь в битве с эскадрой адмирала Бэрда ушло в небытие, похоронив вместе с собой целую эпоху. Эпоху больших надежд, больших побед и еще больших ошибок.

* * *

Для города с населением 60 тыс. 150 новых жителей не так уж и много. Но это были не вполне обычные 150. Они были не очень-то похожи на местных. Положим, порт есть порт, тут всякие бывают, встречаются и бразильцы, и американцы, но эти какие-то уж очень бледные… Шахтеры, может? Это что же, какая-то шахта лопнула, что ребята сюда подались на заработки, а если так, то жди в скором времени беды. Хоть Перон и приравнял песо к доллару, а жить-то от этого проще не стало. Раз одна шахта сыграла в ящик, так и другая, и третья на подходе, а это проблемы. Расценки на работу матросов и так не ахти, а тут еще ждите гастролеров. Совсем не на что будет свести концы с концами. Командир не стал лишний раз мудрить и заимствовал структуру взаимодействия у СС. Весь отряд считался «штурмом», который в свою очередь делился на труппы по 25–30 человек, во главе каждого стояли 2 офицера. Труппфюрер и заместитель. Труппы имели по 3 шара, каждый шар возглавлял боцман или фенрих. В каждом подразделении имелись специальные связные, передающие информацию выше. Так к руководству штурма стекалась информация о каждом моряке. Раз в неделю в каком-нибудь портовом кабачке они собирались и координировали действия. Кризис согнал с насиженных мест сотни тысяч людей, у кого-то, как, например, у индейцев и паспорта-то никогда не было. Так что социализм Перона в стране, где никогда толком не было порядка, — это вам не Германия, и даже не Германия 20-х. У большинства моряков были хорошие специальности, а это не то же самое, что неграмотные крестьяне полуиндейцы. Кто-то в порт, кто-то на фабрику, кто-то и в муниципалитет садовником. Русский вахмистр Марченко, умевший водить грузовик, оказался незаменимым в транспортной компании, занимавшейся перевозкой опасных грузов. В основном взрывчатки для горнопроходческих работ. Большой удачей было — пристроить механиков на судоремонтный завод. Самому Ройтеру удалось наняться в автомастерскую. В Рио-Гальегос специалисты, способные работать со сложными измерительными приборами, которыми здесь считались линейки системы регулировки развала-схождения, были редкостью. Местный «автомобильный король» Риккардо Санчес очень хотел вывести свой бизнес, состоявший из двух покосившихся сараев и площадки перед ними, на мировой, как он это себе представлял, уровень. И делал это в рамках своего понимания проблемы честно и прилежно. Он купил лучшие в округе американские подъемники, американский же балансировочный станок и сход-развальные линейки. Правда, увидев таблицу перевода радиан в градусы, он решил, что это очень сложная система, которая требует от пользователя невероятных вычислительных способностей. Сам Санчес ими не обладал и очень огорчился. Пришедший наниматься на работу человек без паспорта и к тому же плохо говоривший по-испански, неожиданно решил проблему. Для него не составили труда ни английский язык, на котором было руководство по эксплуатации, ни математические расчеты. К тому же было видно, что парень хорошо знаком с железками. Он одним ударом кувалды впрессовал ступичный подшипник на грузовике, с которым Хорхео, его механик, кувыркался с утра. Вообще этот Хорхео был ленив и туп, как большинство здешних полуиндейцев. Да здесь все кто полу-, кто на 1/4 индейцы. Идальго живут севернее. Ройтер продемонстрировал работу линеек на передней подвеске старенького «Бьюика» Санчеса, что привело последнего в неописуемый восторг. Оказывается, эта колымага могла разворачиваться на пятачке втрое меньшем, чем до сих пор! Да это же просто фантастика! Он уже думал списывать машину, найдя какого-нибудь дурака подальше от города, но теперь такая кобыла оказалась нужна самому.

Работа автомеханика была куда менее нервной, чем работа командира подлодки. Руки крутили гайки, загибали шплинты, вышибали шаровые опоры, а голова работала. Это напоминало динамическую медитацию в Сурабайе. Ум становился чистым, похожим на хорошо организованный склад. Сентиментальности он от себя гнал. Нечего горевать по поводу утраченного. Надо найти в себе силы подняться, надо найти силы подбодрить людей. Они прошли с ним через страшные испытания, и он приведет их к победе. Рано или поздно, но они возьмут реванш.

20 песо в неделю в этих краях не такие уж и маленькие деньги. Больше получают только рыбаки в сезон, а до сезона еще нужно дожить. Хотя эти 20 песо и позволяли снять комнатку неподалеку от работы и по вечерам пропустить лишнюю кружку пива, Ройтера это совсем не устраивало. Денег нужно было много. Не просто много, а очень много. Когда-то придется поднимать со дна золото, которое, может, к тому времени перестанет «фонить». Что делать с архивом, он пока не представлял, но в любом случае — его надо было поднять и систематизировать. Это водолазные работы. Ребятам нужны паспорта, нужно оружие, наконец, а это все деньги, деньги, деньги… Даже если грабить банк, это надо было делать не с наскока, так что возможности подзаработать сверхурочно Ройтер никогда не упускал.

Однажды, просматривая объявления в надежде найти какую-нибудь разовую подработку, он прочитал нечто совершенно неожиданное.

«Приглашаем учителя фехтования. Обеспечиваем проживание и стол. Желательно знание немецкого или английского языка».

Это либо очень большая удача, либо такая же большая провокация. И это был шанс выйти на чуть более влиятельных персон, чем Риккардо Санчес.

* * *

Густаво Фернандес-Оча был очень удивлен. Встретить в этой глуши человека, говорящего на настоящем северном немецком, — большая редкость. Густаво соскучился по звучанию родного языка. К тому же оказалось, что соискатель в какой-то степени товарищ по несчастью. Ройтер сочинил очень яркую историю про то, как ему удалось бежать из страны, спрятавшись в угольном трюме, как его чуть не выкинули за борт посреди океана, и только его матросские умения, полученные еще в юности в яхт-клубе в Гамбурге, спасли его. Эта история довольно правдоподобно объясняла, почему у бывшего земляка отсутствуют документы.

«Сейчас посмотрим, какой ты фехтовальщик!» — Будущий наставник сразу не понравился Хайди. Было в нем что-то надменное, как будто он один тут человек, а все остальные так, пыль. Причем видно было, что незнакомец знает за собой такую особенность и пытается всячески с ней бороться, отчего все это получается еще гаже. Пусть только попробует что-то лишнее в отношении ее…

— Хайди! Познакомься! Дон Диего де Кальвадо. Твой новый учитель фехтования.

Хайди сверкнула исподлобья недобрым резким взглядом. Она сжала зубы и от этого на чуть выступающих скулах заиграли круглые шарики.

— Защищайтесь, сударь! — Она сделала выпад, в результате которого клинок остановился в миллиметре от горла Ройтера.

— Вы бы, сударыня, поаккуратнее обращались с оружием, — спокойно проговорил он, слегка косясь на клинок. — Оружие требует уважительного отношения.

— Тем не менее я вас уже убила, — снисходительно усмехнулась Хайди.

— Полагаю, что не совсем.

Ройтер аккуратно поставил на стол отпитую на четверть чашечку кофе и посмотрел в глаза противнице. Эх, сударыня, понтов у вас много, а вот жизни настоящей вы не видели… — Наверное, это он хотел сказать ей, но вместо каких бы то ни было слов резким движением ладони, прогибаясь всем телом и уходя с линии удара, выбил клинок из рук Хайди. Самодельная катана описала рукояткой круг и впилась острием в перила террасы из дуба кебрачо. Очень твердой древесины, надо заметить. Следующим коротким движением Ройтер метнул столовый нож, который уткнулся в спинку стула, пригвоздив к ней размахаистый рукав псевдояпонской одежды Хайди. Все это вместе заняло какие-то мгновения, столь малые, что Густаво даже не понял, что произошло. Только звон клинка и порыв ветра не оставлял сомнений — что-то произошло.

Такая молниеносная реакция встречается в повседневной жизни не часто. Воцарилась немая сцена. Густаво застыл с чашкой кофе и вытаращил глаза, и только Хайди сопела и ерзала стулом, пытаясь высвободить попавшую в западню руку.

Наконец Густаво преодолел оторопь и сделал несколько хлопков в ладоши.

— Вы в цирке, что ли, работали? — выдохнул он. Это было все, конечно, опасно, но Хайди сама нарвалась. Может, теперь будет поосмотрительнее. Нужно иногда девочек одергивать. Сам-то он не мог показать класс и, стало быть, не считался авторитетом. А тут, может, наконец-то у барышни появится кто-то из взрослых, к чьим словам она наконец-то прислушается. Спокойная жизнь скорее всего закончилась. На прошлой неделе агент сообщил, что у болгарского дипломата есть определенный интерес к Густаво. Аналогичную активность проявил британский морской атташе. Да еще бандиты тут вокруг шарятся.

Глава 10

Умножая скорбь

Большая часть тиранов вышла, собственно говоря, из демагогов, которые приобрели доверие народа тем, что клеветали на знатных.

Аристотель

Есть одно странное свойство отцов. С одной стороны — они ревностно оберегают своих дочек, будучи готовыми разорвать любого, кто даже и не думал покушаться на его сокровище, а просто мимо проходил. С другой — они стремятся спихнуть свою дочурку замуж чуть ли не первому встречному, лишь бы он дал понять, что способен продолжить их воспитание и тем самым снять груз ответственности с их плеч. Никто не знает, какие мысли одолевали старого (вернее, нового) Фернандеса-Очо, но Ройтеру он оказал явно большее гостеприимство, чем следовало бы простому учителю фехтования. Однако вполне возможно, что Густаво просто хотел заполучить Ройтера на случай, если к ним вдруг пожалуют бандиты. Короче, Ройтер поселился в имении, и это было куда приятнее, чем комнатка, которую он снимал за несколько песо.

Хайди немного остепенилась. Она, наконец, поняла, что фехтование — это не просто эффектно махать железной палкой и. цветными тряпками, а серьезный труд. Труд, требующий напряжения не только мышц, но и мозга. К этому она была не вполне готова.

Июльские температуры колебались в диапазоне +3…+7, и по утрам в расселинах стоял зябкий влажный туман. Ройтер считал это время наиболее подходящим для занятий. Потом на веранде, обогреваемой газовой горелкой, они завтракали с отцом ученицы.

— Почему вы никогда не пьете кофе? — удивился Густаво.

— Терпеть не могу кофе, — признался Ройтер. — У меня от него дурно в голове, хочется спать и вообще… ну его, короче. Лучше матэ. Тонизирует.

Отец Хайди понимающе кивнул.

— Скажите, Густаво… — Ройтер начал разговор, к которому долго готовился. — Насколько я знаю, вы работали в посольстве…

— С чего вы взяли? А, ну да. Хайди проболталась. Да, я дипломат, провел в Аргентине почти всю войну… до этого работал в Испании. А что вы хотели?

— Может быть, вам покажется странной моя просьба, хотя в моем положении она довольно логична… Вы не могли бы как-то посодействовать, чтобы мне… ну, сделать новые документы.

Густаво усмехнулся.

— Ну да, этого стоило ожидать. Понятно, что вас на корабль загнала не жажда путешествий. А на какое имя паспорт?

— Диего де Кальвадо.

— М-да… — протянул бывший атташе, — пошловато, прямо скажем… С другой стороны, может, именно поэтому и проскользнет. Ну посмотрите на себя, ну какой вы Кальвадо… Скажите, только честно — вы член Партии?

— С 41-го года.

— Хм, — Густаво смерил Ройтера недоверчивым взглядом, — мне почему-то казалось, раньше.

— Ну, у военных это как-то не было принято…

— А в каких войсках вы служили?

— Я — летчик, — соврал Ройтер.

— Ну да, в Люфтваффе — там было все по-другому… Элита, блин… То ли дело мы, торговцы.

Ройтер нащупал зашитый в подкладку значок, которым он завладел во время мятежа. Знал бы этот хрен, чей значок у меня сейчас в подкладке!

— Я понял, когда вы тогда нож кинули. У вас видна специальная подготовка. И ни из каких вы не Люфтваффе. Вы служили в СС. Причем в боевой части. Могу себе представить, какое досье на вас у британцев. Но не в этом дело. Документы вам будет сделать не так чтобы уж очень просто, но можно. Вы хотите быть гражданином Аргентины?

— А есть варианты?

— Варианты всегда есть. — Густаво развалился в плетеном кресте и налил себе еще кофе. — Сейчас распоряжусь, чтобы принесли мате. Так вот варианты есть всегда. Вопрос только, насколько вы готовы их таковыми воспринимать. На мой взгляд, вам бы более подошел паспорт лица без гражданства. Сейчас это просто обосновать. Есть множество перемещенных лиц, лиц отказавшихся от гражданства, антифашистов и всякой такой шушеры… Можно и вас определить в эту компанию. Это очень выгодно. Перемещаетесь по миру беспрепятственно и ответственности никакой. Но это стоит денег, — как бы спохватившись, добавил бывший атташе по культуре.

— Я понимаю. Все стоит денег, герр Густав.

— Ну да. Ну да… Аргентинцы любят деньги. Вообще это довольно своеобразный народ. Они очень ленивы, очень дружелюбны и вместе с тем очень агрессивны, если дело заходит о войне. Выжигают целые деревни, всех женщин насилуют, потом убивают…

— Убивают-то зачем?

— Ну, как вам объяснить? Чтобы не мучились, скажем так. Испанская культура — обесчещенной женщине лучше не жить.

— Какой странный обычай…

— Их нельзя мерить нашей меркой. Они наивны как дети, искренни как дети, и жестоки как дети. Дети вообще самые жестокие существа на свете. Он не понимает, что птичка, расстреливаемая им из рогатки, тоже ощущает боль. Для них это просто игрушка. У вас есть дети?

— Был… Сын. Не знаю, где он сейчас. Мне не удалось вывезти его из Берлина. Но это мне. Тесть мой был достаточно влиятельный человек — может, он как-то… Не знаю, короче, что вам ответить.

— Я тоже очень тяжело переживал 45-й. Вам, военным, не понять. Думаете, я здесь ром пил? Здесь все тоже начало сыпаться. На мне же была вся резидентура, и все это в одночасье рухнуло. А выстраивал я ее — годы.

— У вас остались какие-то связи в этом мире?

— Есть, знаете, такая шутка. Не бывает бывших разведчиков.

— А можно было бы выйти на какого-нибудь серьезного человека в русском посольстве…

Густаво посмотрел на Ройтера очень подозрительно.

— На хрена вам это удовольствие?

— Ну… я бы хотел ему… им… кое-что предложить…

Атташе по культуре расхохотался.

— Ха-ха-ха! Боже мой, что вы хотите им предложить? Вы выкрали чертежи секретных «Фау», реактивных «Мессершмитов»?

Ройтер молчал.

— У них сейчас и так все, что хотите. Целая экономика страны… Да и потом, зачем такой сложный заход?

— Что вы имеете в виду?

— Ну зачем заходить через русских? Это все равно, что при заходе на посадку, уж коли вы, мой дорогой, — летчик, перевернуться кверху шасси… Почему не выйти сразу на англичан?

— Потому что то, что я хочу им предложить, как раз может им помочь против англичан…

— Боже, как же вы наивны… — Густаво смахнул слезы с глаз, которые навернулись, пока он хохотал. — Россия и Британия — это же одно и то же! Только Британия — метрополия. Ну, если что-то предлагать, например, хозяйке этого ранчо, то надо обращаться явно не к конюху, а хотя бы ко мне, управляющему.

Ройтера несколько раздражало то, что его собеседник говорит о вещах, мягко говоря, спорных, как о само собой разумеющимся, всю войну только и разговоров было, что не сегодня завтра союзники сцепятся между собой, а тут оно вон как оказывается! И он вынужден был задавать вопросы.

— Вы, я надеюсь, понимаете, что Россия не самостоятельна с 1917 года? Практически это протекторат Его Величества, с той лишь разницей, что власть Британской короны там не афишируется. Вы же не станете продавать оружие против Британии, ну, например, индусам?

— Почему же? Если они колония — они будут биться за независимость.

— Это если они ощущают себя колонией. Обратите внимание, как ловко британцы все устроили в Индии? «Даровали» независимость! Даровали! Обалдеть! Поставили своих марионеток и ловко так ушли. Такие же марионетки есть и в России. А с виду… с виду это даже как будто и враждебно настроенные им персоны. Идет пропаганда, рисуют Черчилля в виде свиньи, а реально управляют британцы. Это такой фирменный стиль английский. Вспомните судебные процессы в России — там через одного все английские шпионы.

— Получается, их выявляли и довольно жестко уничтожали?

— Да не совсем. Просто нужно знать британцев. Это лицемеры из лицемеров. Лицемерие их кровь и плоть, их второе я. И первое тоже. У них так заведено. Если кто-то заявляет о себе, что он защитник животных, — это первый живодер и есть. Если кто говорит о тяжелой судьбе сирот и финансирует дома призрения — можно со стопроцентной уверенностью сказать — педофил, извращенец, практикующий детское рабство, и так во всем. Причем, если вы его вдруг поймаете на этом и обличите — он все сделает, употребит все свое влияние, газеты, связи для того, чтобы педофилом признали именно вас. Такой английский юмор. Нас, немцев, они обвинили в расизме, а сами — расисты, каких поискать еще… Кто создатель расовой теории? Чемберлен! Гитлер просто заимствовал его идеи. А какие эксперименты на людях они ставят в Индии! Менгеле, которого заочно осудили просто инфантильный подросток! Военные преступники? Да у британцев весь генералитет, все как один, военные преступники. И никто их в этом никогда не обвинит. А вот Дёница — его сделали пугалом. Так что все эти процессы над «английскими шпионами» — только форма установления английского контроля. Да, конечно, есть какие-то противонаправленные векторы, но результирующий? Вы проанализируйте ход войны! Какие еще нужны доказательства? Англичане — это люди, которым не знакомы химеры совести и чести…

— Ну, тут я бы с вами не согласился, — перебил Ройтер, — я сталкивался с британцами в бою — это люди чести и достойные солдаты.

— Это вы не с теми британцами сталкивались. Кто там был против вас в таком же самолете, как вы? — Пешки! Я говорю про аристократию, про сливки британского общества. У этих ни чести ни совести нет — точно. Вспомните, как фюрер все пытался сделать эффектный жест. Тот же Дюнкерк! И что? Оценили это британцы? План Моргентау — помните?

— Так он вроде американец…

— Он американец, так сказать, по гражданству. А кукловоды у него в Лондоне сидят. А миссию Гесса? Страшно подумать, какие секреты знает этот человек! А то, что его не убили, лишний раз доказывает, он кому-то нужен. Нужен именно для того, чтобы дать показания. Я следил внимательно за Нюрнбергским процессом. Очень слабая доказательная база, много обвинений просто голословны. Если бы кто-то нашел архивы против Черчилля, или Чемберлена, или Хейза! Вот был бы процесс так процесс! Но где теперь эти архивы? А они были, и были у СС.

— И что, такой архив может дорого стоить?

— Уверяю вас, куда дороже, чем все «Фау» и атомные бомбы, вместе взятые! Это — настоящее оружие. Тихое, бесшумное, но очень мощное.

— А если бы вы нашли такой архив?

Густаво внимательно посмотрел на Ройтера. Отпил кофе. Еще раз посмотрел.

— Я очень не завидую тому человеку, кто его найдет. Придется сражаться с половиной мира. Лучшее, что может быть, это его просто застрелят. Чтобы играть с такой информацией, нужно иметь опыт и связи. Моих — недостаточно. Гиммлер бы мог, по рангу, но не по характеру. У него не хватало никогда фантазии. Борман — вот профессиональный интриган, но он мертв, говорят. Геббельс понимал цену информации, но работал с ней очень грубо. Британцы же, в конце концов, переиграли его.

— И что делать?

— Вы Льюиса Кэрролла читали? «Алиса в стране чудес» — очень английская сказка. Так там Алиса спрашивает, и куда же мне идти? — А куда же ты хочешь попасть, детка?

— Я хочу уничтожить Англию…

— В таком случае вам нужно — сущий пустяк — объединить усилия определенных кругов Германии, России и США, ну в Америке это еще Мексика, ну и вот, да, пожалуй, Аргентина. Бразилия — вся английская. Но тут есть загвоздочка маленькая. Дело в том, что британцы последние 50 лет только и делают, что тратят неимоверные усилия на то, чтобы все эти субъекты пересрались между собой. И им это довольно неплохо удается. Русскими в Германии еще не один десяток лет будут пугать детей, после всего, что было. Американцы вам, наверное, представляются как нечто очень похожее на Англию?

— Ну да…

— А ведь это единственные за последние 200 лет, кто побеждал бриттов. Они кровью завоевали свою независимость! Испания — вот она, Испания, — Густаво обвел руками вокруг. — Непобедимая армада — пуфф! — он сделал соответствующий жест, — рассеялась как дым! Франция с Наполеоном — ну мы знаем где. Ну и мы. Тупо по-прусски понадеялись на свой железный милитаризм. И что? Две войны проиграли! Две!! Mit deutschem Schwert erklingt ein «Nein»…[31] Как же! Домахались мечами? Теперь у нас единственный шанс — если русские — я уж не знаю, какое чудо там должно случиться, — скинут Сталина. Может быть, к власти придут антианглийские силы. Они там есть. Тот же Молотов, или Жданов. В 39-м мы же нашли общий язык! Но Германии нет. И Штаты англикосы ловко перетащили в свой лагерь. Как теперь? Делать ставку на республиканцев? Но республиканцев там не было у власти с 32-го года! И я не думаю, что теперь Стассен победит. А американские демократы — это прихвостни бриттов.

От подобной «политинформации» голова пухла. Казалось, мозг готов выскочить наружу и запрыгать по столу. Но ведь получалось-то все довольно складно… Только для того, чтобы это принять, нужно было всего-то-навсего вычеркнуть из жизни 8 лет. Вот вам и ответ — как так получилось, что ты, Хельмут Ройтер, Конрад Нойман, и как там тебя еще звать — вот, дон Диего — ни одной битвы не проиграл, а страна, которой ты служил, проиграла войну. Просто ты бился, оказывается, не с тем врагом.

Много лет назад мы назначили свидание судьбе, и сейчас пришло время нам выполнить свое обещание, может быть, не сполна, но в большой степени. В тот момент, когда пробьет полночный час и весь мир будет спокойно спать, Индия проснется, чтобы жить и быть свободной.

Наступает момент, достаточно редкий в истории, когда мы переходим из старого в новое, когда заканчивается эпоха, когда душа народа, так долго угнетаемого, становится свободной. И в эту торжественную минуту мы, как и подобает, даем обет преданного служения Индии, ее народу и еще большей цели — всему человечеству.

<…>

Событие, которое мы отмечаем сегодня, — всего лишь один шаг, открытие новой возможности для еще более значимых побед и достижений, ожидающих нас впереди. Хватит ли у нас храбрости и мудрости, чтобы не упустить эту возможность и принять вызов будущего?

Свобода и власть подразумевают ответственность. Ответственность лежит на этой ассамблее, суверенном органе, представляющем суверенный народ Индии.

Перед тем как получить свободу, мы вынесли все возможные страдания, и наши сердца отягощены памятью об этом скорбном времени. Не закончились страдания и теперь. Однако с прошлым покончено, и нас ждет будущее.

Это будущее — не праздный отдых, но беспрерывная работа, направленная на исполнение тех обетов, что мы давали так часто, а также того, что дадим сейчас. Служение Индии означает служение миллионам страждущих…

Джавахарлал Неру

Речь по случаю провозглашения независимости Индии

14 августа 1947 года

Глава 11

Без лица

Женщина всегда ненавидит того, кто ее любит, и любит того, кто ненавидит ее.

Мигель де Сервантес

Ройтер находился в имении уже полгода, а так еще ни разу и не видел его владелицу. Как рассказывал Густав, они с сыном жили в Буэнос-Айресе и крайне редко наведывались на неприветливый аргентинский юг. Шерсть неплохо продавалась, овечки жирели, и не было особой надобности торчать в этой глуши. Тем более сыну нужно учиться, хорошая школа и все такое. Хайди уже вполне прилично освоила основы аристократической науки владения клинком, и это не могло не радовать. Хуже было другое. Она начала испытывать к своему наставнику чувства, которые очевидно не вписывались в рамки дозволенного в пуританской размеренной деревенской жизни, которой жило ранчо.

После Вероники Ройтер стал куда более осмотрительно подходить к связям. История его любви — это история потерь. Тяжелых, нелепых потерь. Стоит ли начинать роман, если заранее знаешь, чем он закончится?

А не начинать — это глупо в квадрате. Мужчина, уклоняющийся от инициативы женщины, жалок. Но ему куда больше, чем Хайди, нужен Густав. Чего такого умеет эта девица, чего не умеют приват-танцовщицы из «El embarcadero feliz»[32] — бара в Рио-Гальегос недалеко от порта, где каждую неделю собирался штаб «флотилии». Вот. Так что ценность ее, как «боевой единицы», сомнительна, а Густав будет не доволен. Очень недоволен. Одно дело, когда это все теоретически, «дочка имеет взрослого сильного умного друга», и совсем другое, когда этот взрослый сильный и умный друг имеет дочку… Испанская культура вокруг, дядя, и в ней мы живем…

Надо бы поговорить с Густавом — один шар надо бы иметь здесь, на ранчо. И мне они пригодятся, если что, и семейству Оча. Да и документы им нужны.

Густав был деловит и озабочен.

— К нам едет хозяйка, — сказал он, теребя бланк телеграммы. — На лето. Надеюсь, вы ей понравитесь.

Потом добавил.

— Потому что если не понравитесь — будет плохо.

(1934 год. Берлин)

На столе задорно голосил патефон. По 3-му разу крутили уже изрядно успевшее поднадоесть танго:

Johnny, wenn du Geburtstag hast

Und mich dein Arm um fast die ganze Nacht,

Johnny, dann denke ich noch zuletzt,

Wenn du doch jeden Tag Geburtstag hätt'st.[33]

Вечеринка обещала быть бурной. Это уже с самого начала было ясно. Собрались же не просто какие-то студенты, хотя и они тоже, вот хотя бы этот высокий парень из Дармштата, здесь обитают художники, поэты, артисты, настоящие слуги Аполлона.

Этот из Дармштата, конечно, симпатичный, но кавалер, наверно, никакой. Видно, что каждую копейку считает и костюм на нем явно с чужого плеча — мал.

Ладно, там видно будет. Ребята побежали за «снежком». Сейчас его стало достать куда сложнее, чем год назад.

— Ты тоже художник? — обратилась к парню из Дармштата девушка в белом боа и сигаретой в длинном мундштуке. Это такое «ретро» — играем сегодня в Империю-2.

— Нет, я математик. А вот друг у меня есть — тот да, художник…

— Матема-а-атик, — разочарованно протянула девушка. Она уже успела подвыпить, или «дунуть» хорошо. — Фи… как это скучно, наверное…

— Вовсе нет, математика может предсказывать судьбу. Хотите, предскажу вашу?

— Ты го-о-онишь!

— Да не гоню, так и есть. В цифрах скрыта тайна жизни. Об этом еще Фалес говорил.

— Фаллос? Говорил? Ну ты го-о-онишь. Ха-ха-ха! Девчонки, он гонит! У него Фаллос говорящий!

Кто-то захохотал, кто-то даже захлопал из угла. Но все снова потонуло в звуках танго, поставленного в четвертый раз.

— Потанцуем?

Девушка пошатнулась и отстранилась.

— Не сейчассссс! — Она затянулась сигаретой и нетвердой походкой побрела дальше.

— О-о-о-о! — раздался общий возглас. В комнату внесли кипу пластинок. Успех «Дня рождения Джонни» имел, как оказалось, простое объяснение. Патефон здесь, а пластинки запаздывали.

— Друзья! — обратился к собранию один из присутствующих, судя по всклокоченной шевелюре и безумному взгляду — поэт. — Давайте будем сегодня вести себя как настоящие аристократы! Во-первых, никакой пошлой популярной музыки — только классика! Это изысканно, все под классику, шампанское — под классику, танцы — под классику, любовь — тоже под классику!

— Он дебил, — равнодушно констатировал пухлый румяный парень в круглых очках. — Простите, а вы художник?

— Меня только что спрашивали именно об этом. Хельмут Ройтер. Дармштатский политех.

— Ну, хоть один нормальный человек, — усмехнулся пухлый парень.

— А почему дебил? Вроде предложение интересное…

— А… — махнул рукой пухлый и исчез куда-то, видимо, в другую комнату. Народу в квартире собралось прилично. Никто никем не интересовался, все бессмысленно носились, напоминая броуновское движение. Удивительное чувство — в толпе, и полное одиночество. Ройтер начал искать глазами свою первую собеседницу. Не нашел.

Радость в прихожей и аплодисменты ознаменовали появление «снежка» и еще одного патефона. Теперь к человеческой каше добавлялась еще и звуковая.

Второй патефон отнесли в другой конец квартиры, где предполагался будуар — изящный — место для занятий любовью под классическую музыку.

Туда унесли 4 пластинки — «Времена года» Вивальди.

— А, суки! Твари! Пидарасы! — раздался вдруг женский возглас, переходящий в визг. — Дверь в квартиру пинком открылась, и прямо на Ройтера из нее вывалилась странная девица. Внешность ее была… да можно считать, что ее не было. Это было просто лицо из толпы, некая среднестатистическая «девушка» с рыжими волосами, постриженная под «каре». Но то, в каком она была состоянии — стоит описать отдельно. Не сказать, чтобы она была очень сильно пьяна — нет. Она была возбуждена, всклокочена. На ней был строгий серый костюм, пиджак которого не имел одного рукава — оторван, блузка под ним, несомненно, весьма не дешевая — тоже надорвана, сумочка висела на одной ручке, а вторая с выдранным куском кожи свисала почти до пола. Но самое… удивительное в ней было то, что в половину лица у нее расплылся огромный синяк, причем свежий синяк. Девушка влетела в квартиру так стремительно и так неудачно, что споткнулась на пороге и повалилась на Ройтера.

— Ты кто?! — взвизгнула она, как будто это Ройтер был во всем виноват, и в том, что ей оторвали рукав, и в том, что дали в глаз.

— Прохожий, — сухо ответил Ройтер. Что еще за хрень собачья? Тут что, вообще собрались одни только наркоманки и идиотки?

Девушка поняла, что он шутит, и слегка потеплела.

— Спасибо, что вы не дали мне упасть… — Она несмело улыбнулась.

— По-моему, вы уже упали где-то… Я могу вам чем-то помочь?

Она слегка помотала головой.

— Пива?

— Угу… — Она опустилась на пол посреди прихожей. Обхватила себя руками, как будто ей было холодно. Подгребла под себя свою драную сумку, — Стойте! — взвизгнула она вслед Ройтеру, отправившемуся за пивом. — Не пива, шнапс!

Ройтер пожал плечами. Да хоть бензин!..

Девушка, несмотря на всю свою кажущуюся хрупкость, умудрилась влить в себя целый фужер шнапса — грамм 150! Когда она пила — ее руки дрожали и стекло стучало о зубы. Выпив шнапс, она на мгновение замерла, еще раз поежилась, как от холода, молча протянула Ройтеру пустой фужер и вдруг расхохоталась.

— Я сейчас подралась в трамвае с кондуктором, — рассказала она. — Представляете. Ну какая же сука! Я ему говорю — я не буду брать билет! А он попытался меня задержать!

— Вообще-то он прав, — робко заметил Ройтер. — Это же его работа…

— Ну не взяла я билет! Что теперь?! Ох, какие же они все уроды на этом 19-м маршруте!

— Несомненно, козлы полные. — Ройтер заглянул ей в глаза. — Вы пожалуйтесь в муниципалитет.

— Смешно, — бесстрастно обрубила девушка. — Ну что, так и будем здесь сидеть? Надо же как-то развлекаться, если пришли на вечеринку? Меня зовут Анна. — Она протянула руку.

— Хельмут.

— Извините меня, пожалуйста. Это не должно вас касаться. Еще можно? — Она ткнула пальцем в пустой фужер.

— Еще… столько же? — вкрадчиво поинтересовался Ройтер.

— А вы предпочитаете кокс? — удивленно спросила она.

— А, собственно, какая разница?

— И я про то же. Несите сюда всю бутылку. Вы же тоже пьете?

— Может, все-таки лучше это делать не здесь?

— Вы правы! — Она вскочила на ноги, но коварный напиток уже начал действовать, и она вновь потеряла равновесие. Ройтеру пришлось снова поймать ее.

— Все в порядке?

— Все в порядке! Нет, не могу идти… Вы не проводите меня… Туда… Она пнула ногой ближайшую дверь — удивительно, но комната за ней была пуста. Ройтер было уже подумал, что Анну нужно проводить до дома, а оказалось, всего-то в соседнюю комнату.

— Вы такой заботливый, — сказала она, когда повалилась на диван. — Вашу мать! Какие же все-таки козлы!

— Полные.

Анна вздернулась.

— Ну зачем вы так говорите! Вы же так не думаете! Вы думаете вот, психопатка, с бланшем под глазом, пьет как лошадь, да еще несет всякую чушь! Ведь так?

— Вы очень трогательная психопатка.

Анна долго смотрела ему в глаза. Очень странный взгляд. Очень странные глаза. Они кажутся темными, хотя на самом деле — зеленые. И руки тонкие, почти детские руки…

Из коридора донеслись первые такты «Времен года» Вивальди. «Весна». Кто-то за стеной старался быть изысканным.

(1948. Провинция Санта-Круз. Аргентина)

Ройтер ждал чего угодно. Он бы не так удивился, если из леса в боевом порядке выбежали бы африканские воины, масаи, даже, если бы ранчо лично посетил Рейхспрезидент Карл Дёниц. Но то, что он увидел, заставило его растеряться.

На аллее, посыпанной золотистым песочком, остановилось такси — старая колымага из Рио-Гальегоса, и от нее по направлению к дому шли его жена и сын. Он почувствовал, что сердце, которое обычно никак себя не проявляет, бьет его в грудную клетку изнутри. Лоб покрылся испариной. Сначала его охватил страх, потом тоска, потом… а что потом? Сейчас, в эту самую секунду, вершится Судьба. Они оказались в одной точке огромного мира, чего не может быть по теории вероятности ни при каких обстоятельствах, однако есть. Это означает, что как минимум они живы! И в безопасности. И продолжают дальше свой земной путь… без него. Он столько раз представлял эту возможную встречу. Он представлял, как обнимает ее колени, как целует ее руки, как заглядывает ей в глаза…

Но ему сейчас ничего из этого сделать нельзя. Он это не он. Он, Хельмут Ройтер, для нее, как и для всего мира, погиб в 43-м. А Конрада Ноймана для них просто не существует. И сейчас, если Хельмут кинется к ней, то для нее это кинется к ней совершенно чужой человек — Диего Кальвадес. И вот вопрос! А что лучше? Быть мертвым Ройтером или оставаться живым Кальвадесом?

Ройтера она ненавидит, а у Кальвадеса, возможно, есть еще шанс? То, что получилось однажды, должно получиться еще раз.

Анна поравнялась с ним. Она сухо и с достоинством кивнула новому слуге, поздоровалась со старым, твердым шагом прошла в дом. Ади уже исполнилось 12. Ройтер внимательно смотрел на него, идущего вприпрыжку мимо. Мальчуган даже не удостоил учителя фехтования своим вниманием. Ни мгновения. Его куда больше заинтересовала сеялка, которая валялась тут еще со времени старых хозяев.

Видимо, аудиенция окончена.

Мозг, как после большой волны, нахлынувшей на пирс, начал показываться из-под захлестнувших его эмоций. А ведь сегодня предстоит встреча с болгарами. От того, как они поведут себя, будет зависеть и то, насколько СССР будет готов с ними торговаться.

Глава 12

Реванш

Самые большие загадки таит в себе то, что мы видим, а не то, что скрыто от наших глаз.

Оскар Уайльд

(Буэнос-Айрес. 1948)

Эдвард Хейз беседовал с очень странным человеком. Англичанам он назвался «Фрайболом». Этот псевдоним Эдвард слышал от покойного деда. Был такой суперагент в войну, но после войны он вроде как исчез. А теперь этот человек без шеи с поврежденными сабельным ударом голосовыми связками утверждает, что это именно он и есть. История его была невероятна. В 45-м он, по приказу некоего Генри Харта, проник на немецкую базу в Антарктиде, вел там активную деятельность, чуть было не спровоцировал немцев на прямую атаку Гамбурга, но вместо атаки случился мятеж. То, что такой Харт действительно был — Хейз навел справки — да, был, и с «Фрайболом» работал, а вот приказывал он чего-то или нет — увы! — офицер с такой фамилией уже скоро 4 года как в могиле. Мятеж был подавлен, а сам «Фрайбол» тяжело ранен. Настолько тяжело, что его сочли мертвым. Дальше была еще более невероятная история про то, как его, еле живого, вывезли из Антарктиды на самолете в ЮАР, как бурский доктор практически пришил ему заново голову, вот только мышцы оказались повреждены настолько, что восстановить их было невозможно. Много месяцев ушло на реабилитацию, и вот, он пришел торговаться. И вот он, пробравшись через океан, оказался в Буэнос-Айресе, в посольстве Великобритании. Он утверждал, что имеет ключи к архивам Анненербе, которые сейчас у русских и без ключей все равно им бесполезны. У русских забрать их не составило бы большого труда, но без ключей они столь же бесполезны и для британцев. Эдвард слушал. Его дед научил его слушать и не задавать вопросов. До поры до времени.

— Я вел эти архивы с 42-го года. Шаг за шагом, создавал их. Делал из них оружие. То, что сейчас находится у Берии, можно сравнить с бомбой без детонатора. Детонатор я вывез из Берлина. У меня была очень аккуратная сотрудница, которая вела всю картотеку. Девочка с мозгами, но очень уж эмоциональная. Влюбилась! Ну и понеслось. Когда я понял, что она играет против меня, мне пришлось ее убрать. Выглядело это все как обычная шальная пуля. Но она меня перехитрила — погрузила архивы на подлодку своего любовника. Им удалось бежать. Прошло 2 года. Командор утверждает, что все погибли, по беглецам был применен урановый заряд, но я чувствую, архивы живы. И живы сами беглецы.

— Наша подлодка тщательно обследовала береговую линию. Район большой, малонаселенный. При желании там можно спрятать все, что угодно, никаких следов нет. Единственное, что мы нашли, — корпус немецкой подлодки с сильным радиационным фоном.

— Подлодок было 3. Одна из них новейшая, XXI серии. Должно быть где-то еще 2, и люди с них должны были сойти на берег. Не могут же они сидеть на «фонящей» лодке годами. Я слышал, что через пару месяцев после вас там рылись аргентинцы. Не с американской ли подачи?

— Да, аргентинцы послали корвет, с мощными американскими гидролокаторами, но он исчез. В этих местах налететь на рифы — пара пустяков, а аргентинцы не слишком хорошие навигаторы. ЦРУ не очень-то идет на контакт в этом вопросе, хотя сейчас будет многое меняться.

— Ну а если мы предположим, что архив все-таки где-то там и его охраняют? Причем я не думаю, что они понимают, что именно у них в руках. Они тогда ушли не пустые — золото там всякое, прочая ерунда, но это-то все просто отследить — можно прочесать аргентинские и чилийские ювелирки — что «фонит», — отследить путь. Так мы обязательно выйдем на них.

«Фрайбол» не хотел светить свои связи с Демански (пока), он ведь не был точно уверен — жив Ройтер или нет, а если нет, то, получается, у него есть шанс оседлать этот финансовый поток самостоятельно. Не нужно, чтобы британцы знали о его существовании. Они же обязательно спросят: а где деньги старого Вальтера, и будут иметь на то все основания. Это же уже давно не собственность Рейха. А если и жив… Око за око — это для тупиц. Заставить его работать на себя, сделать его оружием, рабом — вот достойная месть!

* * *

Русский паровоз, стремительно летевший по пути, установленному еще всемирным пролетарским фюрером Ульяновым-Лениным, перешел на юз и дал сильный правый крен. Да так, что искры посыпались из-под колес. Меньше года потребовалось соратникам Берии, чтобы, пользуясь полной поддержкой фальшивого Сталина, раскрутить машину агитпропа на задний ход. Было ли это трудным?

Страна ездила на трофейных немецких автомобилях, и это оказались хорошие автомобили, слушала трофейные патефоны, и это были хорошие патефоны, смотрела трофейные фильмы, одобренные к показу еще рейхсминистром пропаганды, и они были ничем не хуже картин Пырьева и Александрова. Страна носила трофейные шляпы и пальто, сидела на трофейных стульях, спала на трофейных простынях, прикуривала от трофейных зажигалок, и стоило ли удивляться тому, что идеология потихоньку становилась трофейной.

Первый камень, как и следовало ожидать, полетел в евреев. В прессе начала подниматься мощная антисемитская, а заодно и антианглийская волна. Статьи в советских газетах порой походили на перепечатки из «Штюрмера» и «Ангриффа» начала 30-х. Евреев обвиняли в «безродном космополитизме» и враждебности к патриотическим чувствам советских граждан, началась кампания по увольнению их со многих постов и должностей. Всю войну посольством Великобритании в Москве издавалась газета «Британский союзник». В 1948 году ее выпуск столкнулся с серьезными трудностями. По личному указанию Берии ее отказывались печатать все типографии столицы. Британцы попытались перевести производство во Владимир, 180 км к востоку от Москвы, но и там они столкнулись с тем же. Им улыбались, приглашали в кабинеты, дарили подарки и не печатали. Англичане пока еще не чувствовали беды. Это было недоумение. Странно — без политических дебатов, без смены персон, да и без отказа от интернационалистской риторики курс страны поменялся на 180 градусов. Ни с того ни с сего! Из фильмов, книг, статей про войну вычеркивалось «немцы» и заменялось на «фашисты» или «гитлеровцы». «Фашистами» в газетах уже называли и Тито, и Чан Кай Ши, и даже Эттли. Истеричным германофобским опусам писхопата Эренбурга уже не было места в советской прессе. Полковники Советской армии ради бравады поощряли обращение к ним «герр оберст». Некоторые горячие головы так хотели походить на немцев, что стали реформировать алфавит. Над «е» появилось некое подобие «умлаута» с той же фонетической функцией «ё». Чешская «Розамунда», когда-то бывшая неофициальным гимном ройтеровской подлодки, теперь считалась немецкой и была самым популярным фокстротом, который звучал из трофейных аккордеонов. Но ключевым вопросом, собственно, как оно было и в Германии, конечно же, был вопрос о деньгах. За время войны Еврейский антифашистский комитет сумел аккумулировать огромные суммы английских и американских евреев — пожертвования для СССР, ведущего битву с нацизмом. В течение нескольких месяцев бериевский каток где хитростью, а где прямым насилием уничтожил все руководство этой организации, а деньги были переведены на другие счета. У мирового еврейского сообщества такие действия вызвали шок. Израиль заявил протест. В ответ Молотов, не стесняясь в выражениях, отказался финансировать вновь образованное палестинское государство. Вскоре «фашистами» стали называть и израильтян.

В международных отношениях СССР занял нишу Германии. Как будто в детской игре «король горы» столкнул противника вниз и гордо встал на отвоеванной вершине. Обозначились те же противники и те же геополитические интересы. И те же трудности. Но теперь страна получила, наконец, атомную бомбу. Собственную атомную бомбу! Полного цикла! Даже уран не нужно было ввозить, ни с Антарктиды, ни из Индонезии. Он поступал с месторождений Украины, Казахстана, и узбекского Учкудука. Под Астраханью день и ночь работал полигон на котором совершенствовались «Фау», имевшие в советской классификации обозначение R. Еще немного, и они смогут доставить ядерный заряд в любую точку планеты.

…Партийные организации обязаны широко пропагандировать замечательные традиции великого русского народа как наиболее выдающейся нации из всех наций, входящих в состав СССР <…> должны разъяснять, что сталинская оценка <…> является классическим обобщением того исторического пути, который прошел великий русский народ <…> история народов России есть история преодоления… вражды и постепенного их сплочения вокруг русского народа, а его освободительная миссия и руководящая роль заключаются в том, чтобы помочь всем другим народам нашей страны подняться в полный рост и стать рядом со своим старшим братом.

Из Методического письма ЦК ВКП(б).

Предположительно авторство А. А. Жданова

У всей этой кампании был один серьезный недостаток, который сторонники Берии не учли. Русский нацизм в отличие от немецкого шел «сверху», не имея серьезной базы в народе. Он был чисто «административным», а не интеллектуальным и культурным движением. У Берии были верные солдаты, но не было писателей, философов, композиторов, которые бы смогли бы выразить простые идеи простыми словами и образами, понятными шахтеру и агроному. Народ, который двадцать лет учили смеяться над тупыми русофобскими шутками в «Свинарке и пастухе», вдруг объявили «великим». Вдруг ни с того ни с сего было снято продолжение «Большой жизни», где задавался вполне националистический вопрос: «Что значит „быть русским“?» У Берии и сторонников было мало времени. Они торопились и торопили Историю. На путь, который народы проходят десятилетиями, русским отводились месяцы и недели.

При этом все это происходило в рамках официальной неизменности курса, и не могло не вызывать недоразумений. МГБ неофициально разделилось на сторонников Берии и сторонников (сталиниста и интернационалиста) Абакумова. Но ведь и Берия был не «против Сталина». Обе партии маршировали под одними знаменами. Берия готовился к войне с Англией. Для этого по немецким же чертежам, часто с привлечением немецких инженеров, на немецких станках строился новый подводный флот, по числу превосходящий все, что только можно было себе представить. Оборонный заказ был увеличен по сравнению с предыдущими, военными(!) годами на 30 %. Вышинский пропустил взлет Берии. Теперь его отодвинули на второстепенный пост. Это был очень плохой знак. Так в свое время было и с Троцким, и с Тухачевским. Он теперь не мог выполнить и половины обещаний, данных своим британским хозяевам.

Абакумов контратаковал, но эти контратаки не могли уже переломить ход событий. Все же он был способен наносить противнику чувствительные удары, увеличивая тем самым цену победы. Его люди раскрыли невероятных масштабов шпионско-диверсионную сеть английских агентов в Военно-морской академии, и Военмехе. Были арестованы вице-адмирал Гончаров, профессора Олонецкий, Дукельский и ряд других. Практически он обезглавил работы по русскому «Ипсилону». На полковника Лапшина было совершено покушение — его машину протаранил грузовик, однако сам полковник отделался переломами и ссадинами.

Ответ не заставил себя долго ждать. Через месяц после громкого рапорта об успехах советской контрразведки полетели головы трех из пяти начальников управлений МГБ, наиболее близких к Абакумову. Это был еще и личный удар, потому что обвинялись в предательстве бывшие однополчане, а это всегда бросает тень на командира. Русская «ночь длинных ножей» затягивалась. Утро все никак не хотело наступать. Слишком уж долго русские запрягали.

Глава 13

Zurueck zusammen![34]

Прошлое — родина души человека. Иногда нами овладевает тоска по чувствам, которые мы некогда испытывали. Даже тоска по былой скорби.

Генрих Гейне

— Простите, фрау?.. — начал Ройтер, чуть было не сказал «фрау Демански».

Услышав за спиной звук голоса Ройтера, Анна передернула плечами. Наконец-то ему удалось вызвать интерес. Она очень внимательно посмотрела ему в глаза и сказала:

— Солер. Называйте меня фрау Солер.

А что? Не так уж и глупо придумано. Фамилия испанская. А звучит вполне по-немецки. Итак, Анна Солер, ну что же, здравствуй, Анна!

— Фрау Солер, я выполняю обязанности учителя фехтования дочери вашего управляющего. Урок будет только завтра — Вы не будете возражать, если я уеду в город на этот вечер?

— Нет, не буду, поезжайте. А на чем вы поедете.

— Густаво обещал лошадь…

— А-а… Кстати, Густаво мне сказал, что вы неплохо разбираетесь в машинах.

— Да, я подрабатываю автомехаником.

— В таком случае у меня к вам… — она запнулась, он не был ей представлен сразу.

— Диего Кальвадес.

— Дон Диего, будет одна небольшая просьба. Я хотела, чтобы на ранчо был транспорт. Сами понимаете, как это необходимо, а специалиста, способного выбрать машину, которому бы я могла доверять, у меня нет. Густав о вас хорошо отзывался, — она улыбнулась.

— Да, конечно же, я помогу вам.

— Я не останусь в долгу, уверяю вас.

* * *

Вечер в городе обещал быть бурным. В «El embarcadero feliz» назначена встреча с болгарами. Они, как сказал Густаво, могли вывести на «тех русских, которые нужны». Поскольку работа велась практически вслепую — все ждали подвоха. И неизвестно, кто больше: для болгар и русских это могло означать провокацию британской разведки, для немцев — провокацию как русской, так и британской разведок, а для Густаво вообще провокации с любой стороны, включая немцев из Антарктиды. А, кстати, кто сказал, что этот Кальвадес — не подстава? Может, это они так прощупывают почву, чтобы вернуть похищенные документы и ценности, а его используют «в темную».

«El embarcadero feliz» — не пансион благородных девиц, то есть девиц-то там как раз хватает, просто и ребята туда заходят вовсе не псалмы петь, но такого количества оружия на единицу площади это заведение не знало давно. Несмотря на +18 часть посетителей были в длинных пальто или в пончо, под которыми удобно прятать МР-40. Марченко огнестрел не давать — хватит с него мачете. В прошлый раз он явно погорячился. Не будь того выстрела фаустпатрона, может быть, ребята с «Бисмарка» были бы живы. Правда, тогда наверняка были бы мертвы подводники Ройтера. Полицейский патруль, немного поговорив с «труппфюрером» Карлевитцем, получив от него 20 песо, ушел проверять соответствие норм вылова кумжи[35] местными рыбаками.

Болгары тоже приехали с охраной. У болгарского посла, оказывается, шикарная машина. Это был еще довоенный Mercedes белого цвета. Красивый и мощный. За ним следовал «Виллис» CJ-2A.[36] В нем сидели какие-то мрачные одинаково одетые типы.

В облике болгарского представителя Ройтер, как ему показалось, увидел что-то знакомое. Он где-то определенно видел этого человека. И даже слышал его голос. Но где?

В этот раз обошлось. Предварительная беседа состоялась. Болгары уехали довольными. Это было видно.

А вот с русским вахмистром случилось что-то непонятное. Сначала он сидел со своей мачете, спрятанной под пончо, потом заволновался, засуетился, ушел в дальний темный угол. Ройтер подал знак, чтобы его не упускали из виду, мало ли какие у него счеты с болгарами. Еще покромсает тут в капусту половину присутствующих. Но не покромсал. После переговоров его нашли в стельку пьяного — вообще-то раньше он себе такого не позволял, чтобы напиться во время операции. Он всегда был серьезен, когда речь шла о деле. А тут его нашли рыдающим на коленях у одной из танцовщиц «…гавани».

— Что с ним? — спросил Ройтер Карлевитца.

— Истерика… — растерянно констатировал труппфюрер.

Марченко не мог ничего ответить, он только мотал головой и заливался слезами.

Что за хрень? Этот человек сделан из железа, ему пули вынимали без наркоза, а тут…

— Может, с ним поговорить по-русски? — предположил Карлевитц.

— Да кто ж с ним будет говорить, только Зубофф…

Да, соединить сейчас эти две части критической массы никто бы не рискнул. Но рискнуть пришлось. И они не детонировали.

— Он говорит… — замялся Зубофф. — Он говорит, ну… что болгарин — это его вроде брат. Говорит — ошибиться не мог. Не уверен, что брат его не узнал, а может, и не узнал — он же под индейца наряжен. Ну и чтобы все не портить нам — пошел надрался.

Да, потрепала мужика жизнь, ничего не скажешь. Но найти брата — это же не потерять. Вот только теперь не понятно, что из этого следует для всего нашего предприятия в целом. А Марченко нужно будет взять на ранчо. Все под присмотром и Густаву — помощь.

* * *

Воевать трудно, писал Клаузевиц. А воевать, когда не понятно, кто друг, а кто враг, — трудно неимоверно. Вот и думай — случайно такое получилось, или это чей-то умысел. Чей? Кому нужно играть такую странную игру на шахматной доске, где все они пешки? В этот день — Ройтер его запомнил на всю жизнь — совершилось 2 совершенно невероятных события. Он нашел жену и сына, а вахмистр Марченко нашел брата. Это очень счастливые события сами по себе. Но вот, только счастья от этого никому не прибавилось. Эти находки были не взаимными, и никто не знал, стоило ли делать их таковыми. Что сулит «болгарину»-Марченко обретение брата? Брата-предателя, пошедшего с оружием в руках на стороне врага… Это конец карьере дипломата и разведчика. Жирный крест на ней. Что сулит Анне обретение Ройтера, которого она давно похоронила, а перед тем, как похоронила — вычеркнула из своей жизни, то есть похоронила дважды: один раз в сердце и другой — в море. Эти мысли одолевали Ройтера всю ночь. Он никак не мог уснуть. Может, все-таки стоит сказать Анне правду? Шла война, он был на службе, он не был властен над собой. А почему «шла»? Идет! И, стало быть, он до сих пор не может ей ничего гарантировать. У нее есть все. Состояние, статус, близкие… Что есть у него? 150 отморозков, готовых пойти за ним в ад. Какие-то ящики на дне у побережья и половина мира страстно желающих его смерти. Какой красивый джентльменский набор. Только вот, боюсь, нет на свете леди, которая готова его оценить.

Следующий день он честно посвятил хозяйственным делам вместе с госпожой Солер. Ади отправился с Густаво ловить рыбу, Хайди… ее чего-то не было видно с самого утра — заперлась у себя и не выходила.

В Рио-Гальегос было 2 автомобильных салона. Мастерская Санчеса — не в счет. Там все равно нет ничего путного. Спустя 3 часа довольно придирчивого выбора они остановились на Ford De Lux в версии «универсал». И достаточно комфортно, и 4 овцы влезают в багажник. Все это время Анна была просто душкой — шутила, болтала на какие-то общие темы, казалось, ничто не напоминает в ней прежнюю Анну, похожую на сжатую пружину, жесткую и категоричную. Обратно она, видимо, утомившись, всю дорогу мечтательно смотрела в окно. Дорога на ранчо шла через холмистую местность. До «гор» эти холмы еще не дотягивали, но и уже были явно не «просто холмы». Посему дорога сильно петляла. Прокладывали ее явно не немецкие инженеры, и кое где имели место просто ошибки проектирования. В некоторых местах возникали слепые зоны, где не видно, что едет навстречу. Все эти ошибки искупались тем, что дорога была очень мало загружена, притом по большей части гужевым транспортом. На одном из таких поворотов навстречу на большой скорости вылетел красный Vauxhall Wyvern, он шел прямо в лоб. На все потребовались доли секунды, которые для сидевшего за рулем Ройтера превратились в долгие минуты. Он видел лицо водителя Wyvern'а, прикрытое тенью от противосолнечного щитка, видел блестящие хромированные ободки фар. Сначала Ройтер попытался уйти вправо, но, понимая, что не впишется, дал резко влево, прибавив газ.

— Хельмут! — Визг тормозов слился с визгом Анны. Она не успела сказать, что должен сделать Хельмут. Wyvern занесло, он вильнул кормой, и не снижая скорости, умчался в неизвестном направлении. Ford ушел на обочину, его тряхнуло, и машина замерла.

Замерли и оба в машине. Пассажир и водитель. Ройтер тупо-вопросительно смотрел на перепуганную Анну. На капот оседала пыль. Анна не менее тупо смотрела на него. Как будто что-то щелкнуло в мозгу, как будто система «Ипсилон» перенесла их. Только во времени, а не в пространстве. И они снова были вместе, и на дворе был какой-нибудь 35-й… И тут Ройтер понял — испуг Анны вызван не критической ситуацией, не страхом за свою жизнь и здоровье. Она испугалась того, что она выкрикнула. Понял ли он? А если понял? Ее тело было напряжено, как натянутая струна.

— Кто такой Хельмут? — неожиданно сам для себя уверенно спросил Ройтер. В пыльном душном воздухе кабины как будто пролетел легкий ветерок. Натянутая струна слегка ослабла. Но ослабшие струны фальшивят. Фальшивила и эта.

— Нет-нет, — шептала Анна, — Все в порядке… Не обращайте внимания. — Ее голос наконец обрел обычную твердость. — Вы сейчас только что спасли нас обоих. Спасибо вам, Диего… Вы, оказывается, еще и хороший водитель.

Наступило долгое молчание. Надо было что-то сказать, но Ройтер не знал что. Надо же, сколько лет прошло, а она все еще помнит его, Ройтера, за рулем своей машины. Не припоминал он что-то у Демански водителя по имени Хельмут. Если не знаешь что говорить — надо действовать. Для того, кто за рулем, действовать — это заводиться и крутить баранку.

— Вы не заметили номера машины? — спросил он. — Вроде бы как это дипломатические…

— Заметила. Это английское посольство. Мои хорошие знакомые — спокойно сказала Анна и усмехнулась.

— Английское посольство? Что им нужно в этой глуши?

— Англичане есть англичане. Ничего хорошего от них не жди…

Она не хотела больше говорить об этом.

* * *

По случаю покупки и заодно чудесного спасения от аварии было устроено некое подобие «званого ужина». Были поданы ребрышки на гриле, с насыщенным аргентинским соусом «чими-чури», красное вино, грибные закуски. Все, что могло дать ранчо, кроме красного вина, разумеется, оно доставляется с севера. Был собран весь «бомонд» ранчо — семья Фернандес-Очо в полном составе, Анна, Ади, Ройтер, трапезу разделила и креолка-экономка.

— Ну что ж, Диего, — начала Анна тост, поигрывая бокалом. — Вы сегодня — герой. Не просто решили нашу проблему с машиной, но и, можно сказать, спасли меня.

— Вы бы посмотрели еще, как он обращается с клинком, — заметил Густаво.

— Что ж, значит, теперь у нас есть защита.

— А нам разве нужна защита? — переспросил Ройтер. — От кого?

Густаво похлопал Ройтера по плечу. — Защищаться всегда найдется от кого, если только что-то собой представляешь. Странная фраза. Ройтеру казалось, что о безопасности этого места он может позаботиться куда лучше, чем тот же Густаво. Он рассчитывает на аргентинских батраков-стригалей, а Ройтер на боевое соединение, прошедшее спецподготовку.

Ройтер сегодня был героем дня и даже заслужил внимание Ади, который тоже захотел научиться фехтовать, особенно на японских мечах. Но его вскоре отправили спать, невзирая на протесты. В общем, для деревенского досуга было довольно весело. Наконец гости стали расходиться по своим отсекам. Ройтер задержался дольше других. Он внимательно изучал Анну. Насколько она изменилась? Что в ней осталось от прежней Анны? Может быть, это уже совсем другой человек, и смена имени — это знаковое событие. Он не Ройтер, она не Анна, а значит уже никогда не будет над ними колыхаться неведомый огненный столб страсти, значит, и нет ничего такого, ради чего стоило преодолевать полмира и ходить под пулями…

На пальце Анны блеснул солнечный лучик Ройтер узнал этот блеск. Париж. Ювелирная лавка на Грегори-де-Турс. Что могло быть дороже сознания того, что через столько лет на другом конце вселенной на ее пальце сейчас — его кольцо.

— Красивый бриллиант, — отметил Ройтер, кивнув в сторону драгоценности.

— Это память, — равнодушно ответила Анна, бросив беглый взгляд на руку.

— О чем?

— Так… об одном подонке. Видимо, мужчины появляются в моей жизни только для того, чтобы сделать ее невыносимой. Этот сделал невыносимой мою молодость.

Анна улыбнулась. Ройтер знал ее, знал, когда она шутит, сейчас она шутила. И это была большая редкость. Такое настроение обычно обещало страстную ночь… Впрочем, когда она злилась, как тысяча чертей, ночь бывала не менее страстной…

— Наверное, вы очень любили этого подонка, если носите кольцо спустя столько времени после его смерти…

— А кто сказал о смерти? — Анна неприятно прищурилась и начала сверлить взглядом Ройтера.

Идиот! Проговорился…

— Простите, мне так показалось, — начал исправлять ситуацию Ройтер. — Вы — немка, я — немец. Мы пережили страшную войну, многие погибли. И я решил, что ваш… друг тоже погиб, как большинство настоящих мужчин в Германии…

— Да? А почему вы решили, что он был настоящим мужчиной?

— Полагаю, другого бы вы не выбрали…

— Да… уж… — задумчиво процедила Анна, нервно кусая сигаретный фильтр. — Скотина… — Вдруг ее голос обрел металлические нотки гестаповского следователя, — Где вы воевали?

— В Люфтваффе. 6-й воздушный флот — Восточный фронт. До этого Франция…

Анна с большим интересом рассматривала его.

— У вас карие глаза…

— Это от мамы. Она у меня южанка. Бавария, Альпы…

— Ну да, пожалуй, на баварца вы похожи. На немца нет… А когда вы научились фехтовать?

— До войны жил в Японии. Я из семьи дипломатов. Хотел тоже посвятить себя дипломатической карьере, но в планы вмешалась война…

«Что такое я несу!» — думал Ройтер. Анна, если захочет, может быть редкой занудой и начнет выспрашивать, чего доброго, номер эскадрильи или группы, а затем может узнать имя группенкоммандера, а он ведь не летчик и легко запутается.

— У вас тут, я смотрю, просто посольский квартал какой-то. Густав тоже был дипломатом, — заметила Анна. — И очень крутым разведчиком, — добавила она после паузы. — Еще не поздно, Диего, осуществить детскую мечту.

— Увы, чтобы представлять интересы государства, нужно его иметь… То, что сейчас находится на месте Германии, трудно назвать таковым…

— Пожалуй, да… — Анна встала из-за стола и с бокалом в руках подошла к балкону, как бы приглашая гостя проследовать за ней. Огромная равнина открывалась с балкона, посверкивающая закатными бликами уже у самого горизонта. Длинные тени от холмов легли на дорогу и низкорослые кустарники. Овцы сбились в кучи в своих загонах, готовясь к ночлегу.

— Извините, я сегодня вас назвала чужим именем. — Она его снова пристально изучала. — А как ваше настоящее имя?

— Дон Диего…

— Нет. Настоящее. Как вас называли в той жизни?

— Какое это имеет значение? Той жизни нет.

— Простите, но я не могу называть вас Диего. Это какой-то маскарад. Тупой и пошлый. Баварец Диего. Смешно… Кстати, ваше произношение не похоже на баварское…

— В немецкой колонии в Токио было много северян. Я ведь только родился в Баварии.

— Так как вас называть, Диего?

— Мне вполне нравится имя Хельмут, но если у вас оно вызывает неприятные воспоминания, тогда называйте меня Конрад.

— А знаете, Конрад, — повернулась к нему Анна — Вы чем-то похожи… Не могу точно сказать чем… Нет, лицо у вас совершенно другое, но… Вы сигару закуриваете, как он… машину ведете, как он… меня это немного пугает… Хотя… нет… мне все это кажется. Просто прошлое крепко удерживает меня…

— Нас всех удерживает прошлое, и мы должны жить ради него, ради того, что нас объединяет.

— Вы — член Партии?

— Почему вы так решили?

— Говорите как агитатор. Прошлое… объединяет… Мое прошлое вон — она ткнула недопитым бокалом в сторону спальни. — И прошлое, и настоящее, и будущее. А с тем прошлым я порвала раз и навсегда.

Ройтер увидел, что Анна слегка ежится от вечерней прохлады, и придвинулся ближе. Если ему в голову не летит бокал, а то и бутылка — значит, он правильно все делает. А что значит правильно? Ну, допустим, ты переспишь с ней, и что? Наутро скажешь: «Привет, я Ройтер!» — последствия этого даже обдумывать не хочется. Думаешь, Анна простит тебе всю эту комедию, разговор про «настоящего мужчину», про кольцо, когда ты фактически вынудил ее признать, что ты для нее представлял собой не пустое место? Зачем? Поглумиться? А никакой другой причины она и видеть не захочет! Так отношения взорвутся, даже толком не восстановившись. С другой стороны, что, надо было сказать это сегодня утром? Ну, значит, сейчас здесь его бы не стояло. Нет. Это должны быть совершенно другие отношения. Другие люди, тогда это шанс. Может быть, когда-нибудь, когда они будут старичками уже греться на солнышке, он скажет ей: «Дорогая, а ты знаешь, ты не права, что я сделал невыносимой только твою молодость, я сделал невыносимыми еще твои зрелые годы и окончательно изгажу твою старость». Шутка в духе Анны — нормально, прокатит. А пока ее шея в отблесках заката, ее кожа… Она рядом. Она впервые за… За десять лет! О Боже! За десять лет открыта ему как тогда, в 35-м.

Ройтер встал за спиной у Анны. Ее золотые волосы спадали на плечи, он вдыхал этот запах, который пьянил, а она казалась хрупкой и беззащитной. Как тогда на полу прихожей в доме, куда она приехала на вечеринку в 19-м. Анна улыбалась — она откинулась на его грудь и попыталась заглянуть ему в глаза.

— Смелее, Диего, — прошептала она.

— Вы не боитесь, что я вас покусаю? — проговорил Ройтер, приникнув губами к ее уху.

— Ухо откусите?

— И не только ухо…

— Значит, буду без уха…

* * *

На другом конце мира в этот момент наступал новый день. И в здании МГБ на Лубянке начиналась обычная работа. Сегодня полковнику Лапшину было что сказать своему шефу. Нашелся «Серж». Он молчал почти 2 года, но вчера Георгий Иванов (в оперативной переписке «Палтус») отбил телеграмму, в которой сообщал, что на него вышел человек от «Сержа», назвавший пароль. И не с пустыми руками. Он предлагал ни больше ни меньше — архивы Анненербе, вернее, ключи к этим архивам. Он, безусловно, знал о предмете сделки куда больше, чем группа немецких моряков, с которой он вел переговоры до этого. Не было ни гроша — и вдруг алтын…

— «Серж» пытается сделать нам любезность, — заметил начальник отдела «Ф». — С чего бы?

— Полагаете, ему нельзя доверять?

— Доверять нельзя никому. Тем более этот «Серж» — хитрый гусь. Видимо, действительно серьезный игрок, если знает про архивы. Вопрос — не ходил ли он уже с таким предложением к англичанам или американцам.

— Исключать нельзя. «Палтус» сообщает, что «Серж» вполне может и блефовать. Он знает все о прошлом архива, но ничего не знает о настоящем…

— Вы не замечали, полковник, что «Серж», в какой бы ситуации он не находился, всегда играет собственную игру. Что тогда с зарядами, что сейчас… Надо бы его изучить получше. Как «крот» там — он великолепен, но будь он здесь, не станет ли он таким же «кротом»?

— «Палтус» говорит, «Серж» готов перебраться в Москву и наладить работу с архивами уже в ближайшем будущем.

— Красиво… — усмехнулся Судоплатов. — Настолько красиво, что тянет на внедрение. Дайте команду «Палтусу», пусть прощупает его на предмет связей с нашими английскими друзьями. А что говорят эти, «пираты»?

— Говорят, что контейнеры подверглись радиационному заражению. Им нужны специалисты для дезактивации контейнеров.

— Понятно, хотят время потянуть… А времени мало… Вообще все это выглядит как плохо спланированная провокация.

— Может, оно и хорошо, что плохо спланированная… Британцы обычно тщательнее готовятся.

— Может, и так… Удалось что-то узнать про «пиратов»? Кто это вообще такие?

— Достоверной информации нет. Вроде бы они работали по «Ипсилону».

— Вроде бы? — Генерал удивленно поднял брови. — Вроде бы у Володи волосы выросли на ж…

— Я понимаю. Дам команду «Палтусу», товарищ генерал.

— И пускай не стесняется в средствах. Мы должны знать все. Это может быть величайшая удача, но ровно с таким же успехом это может быть и величайшая провокация. Второго допустить нельзя!

* * *

— Не спишь? — удивленно спросил Ройтер.

Анна едва заметно качнула головой. Она нервно курила. Свет луны падал на ее плечи, она слегка сутулилась, обхватив себя руками.

— Ты что? — Ройтер подошел сзади и попытался обнять ее. Анна коротким резким взмахом ладони дала понять, чтобы он не приближался.

— Что-то не так… — прошептала она. Ройтер увидел невероятное. Ее глаза блестели от слез. — Я никак не могу отделаться от своих демонов. Мне все время кажется, что я с ним, а не с тобой! Я ненавижу его, я хочу его забыть… Но он как будто преследует меня из могилы. Твои руки я чувствую как его руки… Это наваждение какое-то…

— Извини… я не хочу быть похожим на него…

— Ты не похож… — тихо всхлипнула Анна. — Ты не похож Это дело во мне… Знаешь… после его смерти… я хотела забыть… А у него был такой одеколон… хотя вы в Люфтваффе, наверное, не знаете… ну неважно. В общем, приходит ко мне любымый, — она намеренно произнесла это слово коверканно, чтобы придать комичность истории, — получилось неважно. И вот ведь сука, от него пахнет тем же одеколоном! Меня чуть не вырвало!

— И?

— Что «и»? — раздраженно переспросила Анна.

— Что было дальше?

— Ни-че-го! — ухмыльнулась она. — Я выгнала его вон…

— Просто выгнала?

— Ну да…

— Ничего не объясняя?

— А что я могла объяснить?

— Боюсь, бедняга потом лечился у психиатра… — пробурчал Ройтер.

— На самом деле у психиатра лечилась я! — взвизгнула Анна. — В 44-м я три месяца провалялась в клинике во Фрайбурге.[37]

— Успокойся. Я тебя не брошу — твердо сказал Ройтер.

— Я тебя боюсь… Мы знакомы пару дней, а мне кажется, что ты меня знаешь всю жизнь. Причем именно ты меня. Ты знаешь мое тело, как будто мы жили с тобой год. Я о тебе ничего не знаю.

— Может быть, это и лучше? Зачем тебе чужие скелеты в шкафу? По-моему, у тебя своих хватает.

— Ты прав, — кивнула Анна и погасила окурок в блюдце.

У этого разговора был один свидетель, вернее, свидетельница. И свидетельница эта ловила каждое слово, сказанное на балконе, причем ловила их жадно и заинтересованно. Ее сердце разрывала обида. Обида на что? Хотела ли она попасть на место Анны? А она и сама не знала, и вдвойне обиженной она чувствовала себя оттого, что никто не помог ей в этом разобраться, никто не подтолкнул ее к решению, значит, она никому, никому, никому на свете не нужна!

Глава 14

Не то…

То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей.

Артур Шопенгауэр

(Москва. Июнь 1953 г.)

3 месяца назад умер тот, кто 6 лет играл роль великого Сталина. Играл весьма талантливо, надо признать. Настолько талантливо, что о подмене не догадывались даже люди самого его ближайшего окружения. А те, кто начинал что-то подозревать, немедленно ликвидировались людьми Берии. Так, отстранен от дел и арестован был Власик, а следом за ним очередь дошла и до Абакумова. Страна шла по пути, проложенному победителями русского Цезаря, и шла стремительно. Но вот наступил июнь, а вместе с ним и ночь, на следующий день после которой было назначено заседание Президиума ЦК КПСС.

В 00:00 25.06.1953 г. командир 4-й гвардейской танковой дивизии получил приказ выдвинуться из Наро-Фоминска по Киевскому шоссе на Москву, где взять под охрану мосты вокруг Кремля, а также силами до 2 батальонов захватить здание МГБ на Лубянке.

Дивизия была поднята по тревоге и походной колонной двинулась в сторону Москвы.

В 00:20 несколько офицеров МГБ на двух машинах «Победа» попыталась прорвать пост охраны при въезде на дачу командующего Московским военным округом в Переделкино. Дежурный армейский офицер поначалу был даже готов их пропустить, однако в последний момент что-то заподозрил и попытался задержать нападавших. Но что-то пошло не по плану, завязалась перестрелка. Появились первые убитые и раненые с обеих сторон.

В 00:35–00:45 в казармах роты охраны Кремля наблюдалась военная активность. Есть раненые.

В 01:07 войска МГБ и внутренние войска, расквартированные в пределах города, были подняты по тревоге, но вскоре приказ был отменен и все вернулись в расположение своих частей.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

26 июня 1953 г.

В повестке дня заседания Президиума ЦК КПСС предлагается рассмотреть следующие вопросы:

Предложения тов. Берия по свертыванию строительства социализма в Германской Демократической Республике и предпосылках к объединению Германии.

О ликвидации контроля партии над хозяйственной деятельностью;

О создании национальных армейских частей;

О запрете демонстрантам носить портреты руководителей партии и правительства (соответствующее постановление вышло 9 мая 1953 г.);

Об упразднении паспортных ограничений.

<…>

Назначить:

Л. П. Берия — Генеральным секретарем ЦК КПСС

В. М. Молотова — Председателем Президиума Верховного Совета СССР

В. Н. Меркулова — Министром Обороны СССР

Б. З. Кобулова — Министром Внутренних дел СССР

В. Г. Деканозова — Министром иностранных дел СССР

Такую бумагу Берия положил в толстую папку коричневой кожи с золотой пряжкой. Завтра, да в общем-то уже сегодня, Президиум. День, когда наконец можно будет прекратить разыгрывать этот глупый фарс. Верные сталинцы навсегда уйдут со сцены Истории. В этой же папке чуть ниже лежали приказы об аресте Ворошилова, Буденного, Хрущева. Все! Дело сделано! Он постукал пальцами по обложке папки. Ничто больше не мешает нам расправить плечи и, наконец задушить эту британскую гадину. У нас есть для этого все! Есть атомная бомба, есть ракеты Королева, есть самый мощный в мире подводный флот, есть «Ипсилон», наконец. «Палтус» сообщал, что переговоры прошли успешно. Через неделю в Кронштадт прибудут немецкие специалисты. Водолазные работы на «Вильгельме Густлове» успешно завершены. Теперь «Берегись, Британия!» мы свернем тебе шею! «Овсяночники, ве…»

— Гражданин Берия! Именем Союза Советских Социалистических Республик вы арестованы! — В кабинет вбежали несколько офицеров во главе с Жуковым. В руках у Жукова был ППШ.

— Вы что себе позволяете, товарищ Жуков! — выкрикнул Берия, машинально нащупывая рукой ящик стола, в котором лежал его ТТ. Не лучшее оружие в дворцовых переворотах, но другого припасено не было. Берия попытался встать.

— Сидеть! — осадил его Маршал Победы и грозно повел стволом ППШ. — Сопротивляться не советую. У меня приказ — живым вас брать совершенно не обязательно!

Берия стремительно соображал, где он допустил ошибку, кто предал? Маленков? Неужели он, эта размазня… Дубовый ящик быстро поддался, и под рукой у зампредсовмина сверкнул вороненый ствол.

Первый человек в стране давно не упражнялся в стрельбе, да и зачем это первому человеку, такой огромной и могучей страны, где есть многомиллионная армия, готовая по первому его слову встать на защиту Главнокомандующего, где есть верный МГБ, с такими людьми, как Судоплатов, Меркулов и многие другие. Он вождь, а вождю метко и быстро стрелять ни к чему, ну разве что совершить последний выстрел в рот, но это дело интимное и суеты не терпит.

Берия резко вскочил и выхватил пистолет, Жуков знал, что находится у него в правом ящике, и не раздумывая нажал на курок. Очередь прошила тело русского Оттокара от плеча до бедра. Он неловко отпрянул назад, выронил ТТ, попятился и упал в массивное кожаное кресло, едва не опрокинув его.

— Сука! — выругался Жуков. Он опустил автомат, обошел вокруг стола, за которым лежало тело, несколько секунд рассматривал его и, наконец, сплюнув, взял трубку «вертушки». — Соедините с Хрущевым! Жуков!

Далее был, как это хорошо известно из газет, процесс в ходе которого Берия был обвинен в шпионаже в пользу Великобритании и других стран, стремлении к ликвидации Советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановлению господства буржуазии. Также Берию обвинили в моральном разложении, злоупотреблении властью, а также в фальсификации тысяч уголовных дел на своих сослуживцев в Грузии и Закавказье и организации незаконных репрессий (это Берия, согласно обвинению, совершал, тоже действуя по наущению своих английских хозяев). И вправду, сука!

В 1979 году в Тайбее, на фактически подконтрольной британцам территории, вышла небольшая книга «Памятка Русскому Человеку»,[38] автор которой генерал Ю. М. Лариков (под псевдонимом В. Ушкуйник), среди прочего, приветствовал убийство Берии, позиционируя его как иудейского заговорщика.

(1953 г. Буэнос-Айрес. На двое суток раньше)

— Сейчас ты спокойно встанешь и выйдешь с нами вон к той машине! — прошипел один из аргентинцев, окруживших Ройтера. Их было трое. Лица у двоих из трех были уж слишком идальговскими, даже чересчур. Произношение — не очень. Да и не аргентинцы никакие это. Вот только понять бы кто — немцы или англичане, а если немцы, то которые. BND, или «Штази», или бывшие эсэсовцы. В зависимости от того, кто это был, могла разворачиваться совершенно различная игра. А то, что карты уже сданы, как нельзя лучше говорило лезвие ножа у шеи Ройтера.

Он еще раз осмотрел столик, за которым сидел. Что из того, что на нем есть может быть оружием? — Многое. Солонка… Ее можно кинуть в лицо второму усатому. Он держит меня на мушке, но когда в лицо полетит соль — инстинктивно защитится и перестанет контролировать оружие. У Ройтера будет еще пара секунд, чтобы уйти с линии выстрела. Вилка… Вилка — это вообще супероружие, куда лучше, чем тупой сервировочный нож, ведь вне зависимости от правил этикета вилка всегда острая. Даже если ее воткнуть в руку — это уже выключение противника из боя на некоторое время, вполне достаточное для того, чтобы найти вариант защиты. Ну и самое, конечно, серьезное оружие — его трость. Это с виду она похожа на дорогой аксессуар столичного пижона, а на самом деле это старый добрый кю-гунто. Форма несколько изменена, но клинок все тот же, старинный японский. Еще не одному ублюдку снесет голову.

— Господа, — нарочито лениво произнес Ройтер. — Не надо так сильно волноваться. Сейчас я пройду с вами, куда скажете. Ну, дайте хотя бы доесть бифштекс…

Он потянулся за вилкой. Трость лежала на его голени.

— Давай, не валяй дурака, — выкрикнул усатый и поводил стволом пистолета. — Сказано, иди с нами, и без фокусов.

— Хорошо, хорошо… — Пара мгновений, которые Ройтер потратил на бессмысленные переговоры, позволили ему взять в правую руку вилку. Надо же чем-то есть бифштекс…

Присутствовавшие в этот дождливый день в кафе Сан-Тельмо[39] неподалеку от Свято-Троицкой православной церкви не успели ничего увидеть. Сначала раздался душераздирающий вопль, затем свист клинка и хлопок деревянной крышки стола, два выстрела в потолок, с которого посыпалась штукатурка, и грохот отлетевшего под стойку револьвера. Дальше наступила тишина. На полу валялись два корчащихся человека в ковбойских одеждах. У одного была располосована грудь от плеча до живота, и из раны хлестала фонтаном кровь, другой катался по полу и выл, закрыв окровавленными руками лицо. Третий сидел на стуле, и к его кадыку был плотно прижат японский клинок.

— Сидеть! — приказал Ройтер, шаря по карманам аргентинца. Найдя документы, довольно хмыкнул и, продолжая контролировать клинком окружающее пространство, медленно пятясь, вошел в служебное помещение кафе. Вбежавший на грохот водитель опоздал. За Ройтером захлопнулась дверь в кухню.

* * *

— Бараны! Идиоты! — шипел на своего оппонента на том конце телефонной трубки человек без шеи. — Я же говорил, что нельзя так тупо действовать! Я же вас предупреждал! Ну каковы красавцы, а? Труп, инвалид, а третий просто обоссался! И это сотрудники безопасности немецкого государства рабочих и крестьян! Да мне насрать… Да если ваш шеф и дальше будет так работать, то и ему найдется замена, как нашлась Цейссеру! Нет, ну вот бараны! — это он уже обратился к англичанину в форме лейтенанта-коммандера.

— Ну как можно с такими идиотами работать! Наследнички тупорылого навозника![40]

— У вас проблемы? — спросил англичанин. Это был Хейз младший. За прошедшие годы он сделал внушительную карьеру в SIS.[41]

— Да! И главная проблема — кадры. Послали к этому Кальвадосу троих дебилов, которым только в «трешке»[42] кости ломать подследственным. Ну, он их и покромсал в капусту, даже не поинтересовавшись предметом сделки. Не так надо действовать с ним! Ну не так! Лучше бы бабу какую послали… Неужели до такого не могли додуматься! Истинно бараны!

— Ладно, дорогой мой Штумпф, это все эмоции. Что вы конкретно предлагаете. За операцию отвечаете вы, а никакой не Волльвебер![43] Да если уж на то пошло, то и Волльвебер — ваша креатура. Так что ссылка на дебилов не убедительна. Кто подбирает себе в помощники дебилов — сам дебил.

— Я понимаю, — пробурчал Штумпф. — Я бы сам все сделал, но уж больно стар и не вполне здоров. Но кое-что могу предложить. Думаю, это должно получиться.

— Слушаю вас внимательно.

— Что для человека самое дорогое?

— Это смотря для какого человека. Для кого жизнь, для кого честь, для кого — кружка пива и сосиска в теплом местечке.

— Но тем не менее есть нечто, что будет одинаково дорого всем троим.

— Что же?

— Дети! Ради детей совершается столько преступлений, предательств, глупостей, сколько, пожалуй, не совершается ни ради чего другого на свете. Причем это касается безусловно всех народов и политических формаций. Ради чего можно отказаться и от жизни, и от чести, и от тарелки сосисок? Ради ребенка. И это ежедневно делают миллионы родителей по всей земле. Он лишился любимой женщины, но у него есть ребенок, которым он очень дорожит…

— Вы предлагаете выкрасть его ребенка?

— Нет, это так же глупо, как пытаться захватить его самого силой. Его нужно лишить надежды. Лишить будущего. Пусть ребенок будет с ним, но пусть он превратится из надежды в обузу, не в то, ради чего стоит жить, а в то, что превращает жизнь в бессмыслицу. Образец арийского будущего может стать образцом дегенерации и разложения. А в исполнители найдем ребят покрепче. Южная Америка — это не Кудам.[44]

Глава 15

Тучи сгущаются

…умный человек имеет право быть несчастным только из-за женщины, которая стоит того.

Марсель Пруст

Следующие несколько недель прошли довольно нервозно. Переговоры с русскими болгарами зашли в тупик, так и не успев начаться. Причем, уперлись они, казалось бы, в самую пустяковую формальность. Кого вы, собственно, представляете? III Рейх? Новую Швабию? Kriegsmarine? На все эти вопросы приходилось отвечать однозначно: «Нет!» Получалось, что русским делала предложение некая группа частных лиц, незаконно завладевших чужим имуществом, то есть практически пираты, уголовники. Ну нет ни в одном кодексе мира такого понятия, как «путчист-неудачник», зато есть «дезертир», есть «солдат, нарушивший присягу» и множество других подобных. Нельзя было сослаться и на предыдущие контакты Рёстлера. Они не продолжали его миссию, поскольку не имели о ней, если таковая и была, ни малейшего представления. По всему получалось, что речь могла идти только о добровольной сдаче в плен, а весь куш, который стоял на кону, в лучшем случае означал бы некоторое изменение условий содержания. Иванова очень удивила просьба Ройтера амнистировать всех граждан СССР, которые могли бы находиться среди его подчиненных, если они совершили какие-либо преступления, предусмотренные законом Союза.

— Возможно, мы будем даже привилегированными, но не иначе как военнопленными, — констатировал Зубофф, участвовавший в переговорах в качестве переводчика. — Это можно будет сравнить с положением фон Брауна в Штатах.

Может быть, на такое предложение и следовало бы согласиться, если задача стояла «выйти» из боя, покончить счеты с войной и вернуться к семьям и мирной жизни, пусть не сейчас, пусть через 10 лет, но хоть как-то. Ройтера это никак не устраивало. Он хотел сражаться. Этого же хотела и команда. Столько пережить ради того, чтобы просто влиться в серую массу военнопленных и оставить право решать другим? Да и вопрос о гарантиях повисал в воздухе. На роль фон Брауна мог претендовать только Майер и еще двое его инженеров. Остальные — даже и не военнопленные, а вообще не пойми кто. И тут слабое утешение, что у русских к ним претензий нет. Пока Сталин у власти, не исключен вариант передачи их британцам, несмотря на все заслуги. Передали же британцы Сталину несколько тысяч казаков.

Переговоры затягивались, а тем временем в окрестностях ранчо стали появляться различные типы, которые никак не походили на крестьян-гаучо. Наблюдатели фиксировали машины британцев и, что, кстати, было хуже всего, неких персон с арийской внешностью, представлявшихся коммерсантами.

— Откуда всем им известно о наших движениях? — недоумевал Майер. — Впечатление такое, что у нас завелся дятел.

— Может быть, пока не поздно, перепрятать архивы? — предложил Карлевитц.

— Вы же сами говорили, что делать этого нельзя еще несколько лет.

— В морской воде процесс полураспада происходит быстрее, да и приливы-отливы на месте затопления U-2413 «смывают» радиацию. Нужно произвести замеры, я думаю, что они могут дать хорошие результаты.

— Согласен, — после паузы ответил Ройтер — Меня очень смущает активность, которая имеет место в том районе. Сначала английская подлодка, затем этот аргентинский корвет… Такое впечатление, что все прекрасно осведомлены о каждом нашем шаге. Если бы я не был уверен на 100 % в каждом члене команды, я бы подозревал, что кто-то из наших хорошо подстукивает, причем всем разведкам мира сразу.

— Что будет, если, пока мы тут переговариваемся, русские пришлют сюда эскадру, да еще чего доброго объединятся с нашими, с 201-й? — Контакты ведь у них есть… Что мы им противопоставим? Аргентинский корвет? Ведь чтобы поднять со дна лодку и снова сделать из нее оружие, потребуются месяцы и производства, которых здесь поблизости нет. Это верфи Буэнос-Айреса как минимум.

В результате Карлевитц с группой механиков был отправлен к месту затопления производить замеры. Часть стригалей на ранчо были заменены на людей с европейскими лицами.

* * *

— Раз-два-три, поворот! Выпад! Отбивай! Так. Хорошо. Еще раз. Не фиксируй кисть, свободнее! Раз-два!

Тренировка шла своим чередом. Ученица делала некоторые успехи. Чересчур дерганная, а так — все в порядке, упорная, толк из нее будет.

— Почему вы с ней? — выкрикнула Хайди, совершая очередной выпад.

— Ты о чем?

— Я слышала! Вы с госпожой Солер!

— Что мы с госпожой Солер?

— Любовники!

— Ну а тебе-то что за дело?

Вместо ответа она совершила несколько очень опасных выпадов, зазевайся Ройтер чуть-чуть — и дело могло бы кончиться плохо.

Ройтер выбил клинок из рук Хайди. Она сначала было метнулась за ним, потом обратно, потом расплакалась и убежала.

И у этой сцены тоже были свидетели. Слов Анна, конечно, не слышала, но этого и не требовалось. И за ближайшим ужином она спросила:

— Густав, а вы не думаете, что Хайди пора заняться учебой?

— Да я только об этом и думаю, но, боюсь, в этом году я не соберу достаточной для обучения суммы.

— Сумму я как раз вам найду, можете считать, что я даю вам беспроцентный кредит в счет вашей будущей работы. Просто мне кажется, что такой девушке, как Хайди совершенно недопустимо терять здесь в глуши время, тогда как можно его употребить куда более полезно. У вас ведь есть дом в Буэнос-Айресе? Почему бы ей с матерью не пожить там…

* * *

Коммандер Джеймс Холлбрук — командир легкого крейсера «Уэймут» ВМС Его Величества, получил приказ на одиночное плавание в районе Южной Атлантики между Южной Джорджией и Восточным Фолклендом и направил свой корабль в координаты, указанные в приказе. В Британской Гвиане к ним на борт поднялось подразделение боевых водолазов и рота морских пехотинцев. После полуторанедельной стоянке в Джорджтауне крейсер отбыл в указанном направлении.

За месяц до этого правительственная комиссия во главе с Маленковым подписала акт о введении в строй нового советского корабля, построенного по технологиям бывшего противника, легкого крейсера типа «Чкалов».[45] Ему также вменялось в обязанность, пополнив запасы в Бразильской Форталезе, выйти в район фолклендских островов с целью проведения боевых стрельб и отработки минных постановок. Странно, что ни на Балтике, ни в Северном, ни в Баренцевом море для этих целей полигонов не нашлось. Если сравнивать с «Уэймутом», «Чкалов» был лучше бронирован и, несмотря на относительно небольшие калибры (152 мм), обладал большей огневой мощью за счет большего количества стволов. Строенные орудия Б-38 в четырех орудийных башнях способны были выплюнуть больше стали за единицу времени, чем сдвоенные 203-мм орудия британца.

Учитывая, что поблизости где-то здесь же находились русские эсминцы «Высокий», «Важный» и «Внушительный», — получалась довольно серьезная эскадра. «Важный», правда, налетел на льдину и был отправлен в Коммодоро на ремонт. После ремонта ему придется проделать долгий путь домой, так что боевой единицей его уже считать нельзя, и все-таки 2 эсминца и крейсер — лучше, чем просто крейсер. Про эсминцы русские вовремя вспомнили. Потому что британская подлодка никуда не исчезла, а скорее всего ушла куда-нибудь в Порт-Стенли. И сидит там. Ждет.

Ждут все. Ждут неизвестно чего. Немцы выжидают, пока ящики можно будет поднять со дна, не рискуя жизнью. Британцы ждут, когда немцы их начнут поднимать, русские ждут, когда влезут британцы, чтобы отпихнуть их от пирога. Америка? А Америке не до этого. Она в эйфории. Невиданный ранее взлет уровня жизни, невиданный рост производства, инвестиции, сулящие 1000 % в Европе, ну кого будут интересовать какие-то ящики. Тем более Бэрд уже обжегся, а американцы не те люди, которые будут дважды совершать одну и ту же невыгодную сделку. Нет, теперь пускай Эттли сам себе таскает каштаны из огня!

«Палтус» — «Ревелю»

Переговоры с группой немцев, вышедших на меня по каналам бывшего посольства Германии в Аргентине, зашли в тупик по причине сложностей формального характера. Прошу вашей санкции — учитывая особую важность этих переговоров для Партии и Правительства, пренебрегать ли формальностями в дальнейшем.

«Ревель» — «Палтусу»

Прошу обратить особое внимание на то, что люди, вышедшие на вас с предложениями по Архиву Анненербе и «Ипсилону», могут быть провокаторами и не представлять собой реальной силы.

* * *

По вечерам, сидя на балконе дома, Ройтер с сыном часто рассматривали Луну в его бинокль. Ади очень нравилась эта затея. Бинокль у Ройтера был очень хорошего качества, цейсовский, давал четкую картинку, и Луну в него можно было рассмотреть вполне детально — не просто пятна на куске сыра, а рельеф и тени. Все-таки это был его сын, родная кровь. Они никогда не говорили об отце Ади. Ройтер бы не смог это вынести. Одно дело обманывать женщину, существо по самой своей сути лживое и неверное, другое дело — ребенка. Когда-нибудь он научит младшего Ройтера понятиям воинской чести, и как же он будет это делать после такого балагана? Но Ади, похоже, чувствовал себя с Ройтером вполне комфортно и не нуждался ни в чем, и в воспоминаниях тоже. Сидя на балконе дома, они занимались астрономическими упражнениями, и как-то так само собой вышло, что Ройтер вдруг стал рассказывать сказку, которую он сам придумывал тут же на ходу:

— Представь себе: много-много лет назад, даже не лет, а веков или даже тысячелетий в далеком космическом пространстве среди звезд шла война. Бились две расы — раса белых богов и раса… ну, назовем ее расой Хаоса. У тех и у других были огромные боевые корабли, способные летать среди звезд на огромные расстояния, ну почти как наши «Фау», только значительно больше и мощнее. Они были вооружены электронными пушками, способными прошивать пространство на многие сотни километров. Их скорости были огромными. За секунды они способны были преодолевать тысячи километров. Их технологии уже тогда значительно превосходили все, что есть у нас сейчас. И вот однажды корабль расы Хаоса преследовал корабль Белых Богов и сильно повредил его. В пылу схватки они так сильно удалились от районов коммуникаций, что возвратиться обратно, тем более с такими повреждениями, не было абсолютно никакой возможности. Корабль расы Хаоса, видимо, решил, что корабль Белых Богов настолько сильно поврежден, что разрушится сам, и не стал его добивать. Он не оказал никакой помощи терпящим бедствие, а это были очень гордые боги, и скорее всего они бы этой помощи от противника просто не приняли, и умчался на далекую-далекую звезду на свою базу. И вот командир корабля Белых Богов принимает решение где-то найти маленький островок, чтобы высадиться на нем и дать знать своим, что они живы и им нужно прислать спасательный корабль. Этим островком была наша планета Земля. Они очень тяжело приземлились — они же были неисправны! Они потеряли топливо, у них повреждены двигатели. Они приземлились и попытались выйти на связь, но Земля была слишком далеко от баз снабжения, слишком далеко были их товарищи, и никто не смог принять этот сигнал. Они оказались так далеко, что и раса Хаоса тоже их не слышала и не прислала никого добить их. Они оказались просто вычеркнутыми из той жизни, которой они жили.

Тогда командир обратился к команде: «Слушайте меня, верные мои соратники! Мы много лет вели войну с подлым и коварным противником, и мы все еще живы, нас считают мертвыми, но мы живы, и мы способны сражаться. И сейчас нам предстоит самое, может быть, сложное сражение — сражение со своим собственным страхом, со своим отчаянием, потому что спасти с этой планеты нас может только чудо. Эта планета — самый край Вселенной. Ultima Tule, точка, за которой нет ничего. Но теперь это наш дом, и мы должны его полюбить, потому что никакого другого дома у нас не будет больше. Корабль починить мы не в состоянии, выйти на связь и запросить помощи — тоже, но мы же Белые Боги, а значит, мы должны оставаться ими в любой ситуации. Постарайтесь освоить эту планету и сделать ее хотя бы чуть-чуть похожей на тот наш далекий дом, который мы никогда не увидим!»

Так и было сделано. Но люди не все одинаково сильны. Над кем-то отчаяние взяло верх, и они подумали: «А что нам дисциплина? Что нам командир? Все равно мы все здесь погибнем, какая разница от чего? От голода, от диких зверей, от неведомых болезней или от чего-то еще?» Кто-то не выдержал и от страха пустил себе пулю в лоб…

— А у них были пули?

— У них были такие электрические пушки, которые стреляли молниями — очень-очень-очень мощные пушки. Приставляешь такую к голове — и пуффф! Головы нет — есть только обугленная шея и дымок идет. Ну вот, пара человек из команды так и поступила от страха. Кто-то просто сошел с ума и убежал в лес, и стал там жить как животные, лазая по деревьям и спариваясь с обезьянами. (На этой планете было много обезьян). Но другая часть команды послушалась командира и стала твердо соблюдать дисциплину и учиться выживать в новых условиях.

Они старались не забывать, кто они такие, они по памяти восстановили книги, которые когда-то прочитали, чтобы передать их детям, кто был попроще, тот просто записал руководство по эксплуатации корабля или звездный навигационный справочник. Сначала их домом были обломки корабля, пока там еще хватало припасов, потом они стали охотиться на зверей, населявших планету, потом попытались возделывать сельскохозяйственные культуры, и так было много лет.

— Они не умерли?

— Нет, они не умерли, у них были женщины в экипаже. Они рожали детей, и это были уже совершенно настоящие земляне. Потому что они никогда не знали как там все устроено на планетах Белых Богов. Естественно, матери и отцы рассказывали детям, но это все так и оставалось сказками. Дети же никогда не видели этого сами, а только слышали. Менялись поколения, сначала о командире и его героическом экипаже помнили, потом стали потихоньку забывать, книги, которые они привезли с собой продолжали переписывать, но что-то терялось, что-то добавлялось, и вот уже их невозможно было узнать. В то же время те, кто убежал в лес к обезьянам, тоже размножились неимоверно, сначала они жили бессмысленно, потом… ну в них же все-таки была какая-то часть крови Белых Богов — они стали учиться делать примитивные орудия труда из палок, камней, начали охотиться, заниматься собирательством, встали на две ноги, у них появилось оружие. Очень примитивное оружие, но и у Белых Богов оружие было не многим лучше. За столько лет аккумуляторы разрядились, инструкции были утрачены, и никто уже не умел им пользоваться, даже если бы удалось его зарядить.

На улице раздался топот копыт. Он приближался. Но все, кто мог куда-то отлучаться, были дома. Ройтер навел бинокль на всадника и узнал в нем Карлевитца. Ого! Что-то случилось, если он вот так вот, прямо ко мне без предосторожностей и не дождался субботы… Надо сказать, что встречаться в «Счастливой гавани» Ройтеру с каждым днем, проведенным с Анной, было все сложнее. Объяснить ей, зачем он ходит каждую субботу в публичный дом, он не мог. Сказать правду — «мы, экипаж подлодки U-2413, решили обустроить там штаб»? — Зная Анну, он был уверен, она просто не поверит и скажет: «Какую только херню мужики не придумают, чтобы потрахаться на стороне… Хоть подлодку. Хоть боевой дирижабль». Сказать «мы там с друзьями из автомастерской просто пиво пьем» — совсем беспомощно. Анна не юная барышня из воскресной школы и прекрасно знает, для чего устроены эти «танцевальные клубы». А убедить ее, что женщины его не интересуют… Это просто смешно. Почему тогда интересует она? В общем, г-но, как всегда, получается с этими бабами. Еще мне не хватало истерик, связанных с особенностями моей службы. И как объяснить — а вообще это как-то можно объяснить, — что служба родине и фюреру иногда проходит в стенах публичного дома?

Видно было, что Карлевитц не вылезал из седла чуть ли не сутки. В пыли, на взмыленной лошади. Вообще он куда больше других со своим «средиземноморским расовым типом» походил на аргентинца. Шляпа и клетчатая ковбойка ему очень шли.

— Командир! — И дальше едва слышным шепотом: — Я сделал замеры. Ящики светятся чуть больше естественного фона. Соленая морская вода. В ней реакции идут быстрее. Это означает, что через месяц-другой их можно будет извлечь из-под воды, я искал в горах место — это на границе с Чили. Туда мы их перепрячем. Я говорил с Марченко. Он сейчас возит динамит. Мы аккуратно украли парочку ящиков…

— Карлевитц, вы что, сбрендили там совсем со своими русскими? И почему вы говорите шепотом? — Ройтер невольно сам перешел на шепот. Как будто во время поединка с эсминцем «томи» слушают электронные сенсоры корабля противника.

— Я боюсь, что стены имеют уши, — признался Карлевитц. — Я еще никому не говорил про тайник.

Вообще-то верно. Ади об этих художествах его отца знать пока точно не следует.

— Как вы собираетесь украсть динамит? Он же учтен весь! Представляете себе, пропадет ящик! Марченко попалится, и еще не хватало его потом из тюрьмы вызволять!

— Нет, командир, — шепотом продолжил Карлевитц, — мы очень аккуратно это делаем — вытаскиваем из каждого ящика по одной шашке. Вместо нее втыкаем кусок мыла. На горных работах никогда не взрывают по одной… Делаем это на его маршруте — все пломбы целы…

— Ладно, надеюсь, вы знаете, что делаете, но что за секретность странная, не хотите же вы сказать, что мы будем их перепрятывать вдвоем, втроем. Вы, я и Марченко?

— Нет. — Карлевитц сделал жест в сторону двери — Но я бы не стал об этом рассказывать дону Фернандесу-Очо.

Час от часу не легче! Густаво торгует информацией? А почему бы и нет? Это же его работа была все эти годы, не так ли? И то правда, откуда здесь взялись машины английского посольства? Но если он стучит англичанам и русским одновременно, то тем более он должен информировать и немцев. Тех самых немцев, от которых мы сбежали сюда, и это значит, что они так, или иначе попытаются вернуть похищенное, чтобы дальше им уже самим торговаться и с русскими, и с британцами, и если получится, то и с американцами.

В комнату просунулась белобрысая голова надежды арийской расы:

— Дядя Конрад, а что было дальше?

— Дальше? — Ройтеру трудно было переключиться на другую волну — А дальше была война. Тяжелая жестокая война.

— И Белые Боги в ней победили?

— Ну конечно!

Глава 16

Бой, которого не было

Не следует начинать сражения, если нет уверенности, что при победе выиграешь больше, чем потеряешь при поражении.

Октавиан Август

Британцы умудряются все обставить удивительно изящно. И рабочий кабинет Хейза в британском представительстве на авеню 9-го июля[46] был тому лучшим подтверждением. Казалось бы, ну, зачем тут серебряные подстаканники, эмаль, ну и всякая прочая дребедень. Мы же практически на территории противника и в походных условиях. Но так или иначе, а «походная палатка» Хейза-младшего была обставлена весьма изысканно. Не хватало только распорядителя с посохом. Английский юмор, он вообще такой. Огромный город, аккуратно, как канапе, нарезанный квадратиками кварталов, шумел за окнами, и ему не было никакого дела до того, чем занимались здесь граждане страны, находившейся за добрый десяток тысяч километров отсюда.

Человек Хейза провел большую работу. Он нашел документы, подтверждающие работы немцев по «Ипсилону», и, как следовало из них, велись эти работы довольно успешно. Не очень было понятно, для чего людей, которые, как предполагалось, будут работать по проекту, так сложно готовили. Для чего японские практики? И неужели нельзя было в Германию привезти наставника? Но что-то было, и Бэрд ощутил на себе всю мощь таинственной технологии. Или правильнее сказать духовной практики?

На Хейза работали 2 источника — один в ледовой антарктической базе, другой в Аргентине. И информация, получаемая от них, была, как это все сейчас выяснялось, достоверной, потому что полностью совпадала.

— Вот, обратите внимание, фото из личного дела Конрада Ноймана, командира U-2413, того самого, которому удалось бежать после путча. — Хейз с интересом посмотрел на снимок. Типичное лицо баварца. Умеренная долихокефалия, линия глаз пересекается с линией носа строго под прямым углом. Линия челюсти резко очерчена. Ну да, такое редко встретишь в среде британской аристократии. — Это фотография 44-го года. Сделана в Сурабайе. А вот фотография некоего Диего Кальвадеса, который странным образом оказался на ранчо интересующих нас господ. Вернее, госпожи и ее сына. Не улавливаете сходство?

Действительно, сходство было вполне очевидно. Таких совпадений не бывает.

— То есть вся эта семейка продолжает морочить нам голову… Причем есть еще некое косвенное подтверждение того, что Демански-отец знал о том, что его зять не погиб. Им оставлены различные суммы на счетах в швейцарских банках. Они все номерные, но там как вероятный получатель упоминается некто Нойман. Без шифра их все равно не открыть…

— Дешевый фокус, — отозвался свистящий голос из угла. — Все эти ключи очень просто раскалываются.

— Это 10^38 вариантов.

— Демански был умным человеком. Он знал, что делает. Тот, кому адресовано письмо, прекрасно отбросит эти 10^38 и будет выбирать максимум из 100. Ну, подумайте сами, как можно дать понять человеку, что тут закодировано, если он еще к тому же и не знает, что это вообще код?

— Вероятно, нужно взять в качестве ключа что-то, что очень очевидно?

— Верно. Что понятно для одного и тайна для всех. Что это может быть?

— Что-то интимное…

— Правильно. Что таковым является для Ноймана? Его семья. Жена и сын. Так?

— Ну это как-то очень уж надуманно. А как-то попроще нельзя? Может, анаграмма какая? Может, какой другой ключ к шифру.

— Ага… анаграмма — просто-таки чудеса версификации. Рифма Name/Strasseban примерно как «дождь»-«лошадь». ДоШть/ЛоШть. Гёте нервно курит в сторонке. Все-таки я чувствовал, что Лют тогда погорячился, понадеялся на свой ядерный заряд. Я все это время понимал, что Ройтер… э-э… Нойман не умер. Он жив. А если он жив, то и архив у него. Он далеко не дурак. Горячая голова, но аккуратный, сука! Он не бросит архив, даже если не умеет им пользоваться. Он будет искать — кто умеет.

— Так он и ищет.

— Правильно. Пусть ищет. Мы накроем их, когда все будет уже сделано. Пусть они достанут ящики со дна, пусть погрузят их русским, когда все это в одном месте — можно без шума и без пыли накрыть все. Там же есть «Уэймут».

— Они могут не отдать, — заметил Хейз. — А шумная свара нам совсем не нужна.

— Шумная свара с кем? С русскими? Вы не контролируете своих вассалов?

— С некоторых пор контроль утрачен. Я не могу говорить об этом определенно, но наши люди один за одним исчезают, их арестовывают, бросают в тюрьмы. Вышинский сообщает, что установки, которые дает ему Берия, не лезут ни в какие ворота. А он вынужден им следовать, чтобы не привлекать внимания. Он потихоньку их саботирует, но не более того. Он не может ничего предпринять — у него связаны руки.

— Если русские найдут общий язык со Штатами — влиянию Британии в мире наступит конец.

— Мистер Штумпф, — раздраженно воскликнул Хейз — не надо нам тут с пафосом рассказывать прописные истины! Я считаю вас серьезным человеком! Пожалуйста, постарайтесь не разочаровывать меня!

Штумпф слегка качнул своей прижатой к груди головой.

— Мы значительно усилим наше влияние, если получим ключи к архиву Анненербе, — уже более спокойным тоном добавил Хейз. — Главное, этот архив, и, даже не «Ипсилон». Вы же понимаете, что выход на магические практики куда сильнее любой технологии, которую способен создать человеческий мозг!

* * *

«Чкалов» вошел в бухту Фронтон Гейбл около 6 утра. Белая ночь делала окрестности похожими на декорацию к сказочной пьесе. От него отделился мотобот и встал на якорь в отмеченном буем месте бухты.

Пока бухту накрывал туман и белесая каша ночи, все было нормально. Но около 8:00 ветер переменился, горизонт очистился и на нем нарисовался силуэт британского крейсера. «Чкалов» оказался в западне. Быстро выйти из бухты он не мог, да и фарватеры здесь не простые, англичанин же был хозяином положения. Он мог беспрепятственно удаляться на любое недосягаемое расстояние, «Чкалов» же был скован в маневре.

Положение, что и говорить, двусмысленное. Оба крейсера находятся в чужих территориальных водах. Оба находятся здесь незаконно.

Офицеры «Чкалова» — люди по большей части прошедшие войну и хорошо помнившие, кто в этой войне был враг, а кто союзник, были в недоумении от того, что они выступали теперь против британцев, а немцы вроде бы как стали «своими», а в переговорах посредником выступал вообще болгарин… Немцы не торопились начать подъемные работы. Лучше, чтобы ящики оставались на месте, чем засветить их перед англичанами. Русские хорошо подготовились к транспортировке. Для этой цели еще в Ленинграде был оборудован специальный трюм с защитой из свинцовых плит — на всякий случай!

Около 14:00 на «Чкалов» прибыл лейтенант-коммандер Дональд Уэйн с ультиматумом. Британцы нервничали и невольно дали понять, что что-то знают о миссии «Чкалова». Они требовали немедленно прекратить все работы и следовать указаниям их, британцев, как гарантов стабильности в этом регионе.

Русский командир крейсера отвечал в том смысле, что этот регион не страдает никакой «нестабильностью», а посему обеспечивать стабильность в нем должно правительство Аргентины, а вы, господин Уэйн, не находитесь на службе у господина Перона.

— Так вы отказываетесь подчиниться? — недоумевал Уэйн.

— Мы готовы подчиняться только тем, кому следует подчиняться, а пока что вы здесь находитесь по крайней мере ровно так же незаконно, как и мы, стало быть, не вам требовать повиновения.

Это было таким вопиющим хамством со стороны вассала, что Уэйн не нашелся что ответить. Практически ему только что дали понять, что это не его дело! Чтобы англичанину в лицо сказали такое?! Неслыханная дерзость! Уэйн отбыл на свой корабль несолоно хлебавши, но выигранное время дало возможность оповестить «Высокий», он находился в сутках хода от этих мест. Два корабля — не один корабль. И даже еще 3 130-мм Б-13[47] — это еще 3 орудия к нашим 12. Но и англичане вызвали подкрепление.

«Чкалов» попытался действовать нахрапом: просто покинул залив и направился в открытое море. «Уэймут» преградил ему путь. «Чкалов» был готов идти на таран. «Уэймут» был готов открыть огонь. После коротких переговоров по радио оба корабля еще потратили некоторое время на взаимные визиты парламентеров. Русский капитан заявил, что сам он открывать огня не намерен, но если будет допущен хоть намек на какую-то провокацию — он немедленно отвечает, и отвечает адекватно.

Так закончился первый этап противостояния. Каждый из кораблей запросил инструкции. Ленинград в отличие от обычных сопливых «не поддаваться ни на какие провокации» отбил: «Используйте все средства, какие у вас есть!» На такое даже сам командир «Чкалова» не рассчитывал. «Война? Опять?» Но приказ есть приказ. Будем мочить, как делали это наши деды при Гангуте и Синопе. Только вот уж что-то очень далековато от Кронштадта и Севастополя.

Но форсить и держать марку это одно, а на «Чкалове» полно новобранцев, и стрельбы у них не самое сильное место. Немцы пообещали, если что, помочь укомплектовать расчеты опытными артиллеристами. Так прошли еще полсуток. «Высокий» уже был на устойчивом приеме. У него 2 четырехствольных торпедных аппарата. Англичане не предпринимали никаких действий еще почти сутки.

Противник тянет резину, а значит, сам не готов. Долгие переговоры — это удел слабых. Сильные в них не нуждаются — они просто приходят и берут, что им надо.

К 14:00 следующего дня с «Чкалова» заметили одинокий катер аргентинских пограничников, следовавший в Ушуайю. Вопреки ожиданиям он никак не отреагировал на корабли-нарушители.

Спустя 35 минут с «Уэймута» были выпущены первые снаряды. Это был предупредительный выстрел. Залп лег с недолетом. Это было давление на психику. В ответ «Чкалов» ответил всеми 12 стволами. Тоже с недолетом, но ответ был более чем красноречив. Будем драться. Насмерть! Никогда в истории морских сражений русские и британцы не сходились друг против друга. Англия предпочитала действовать чужими руками. Но то, что русские, если их загнать в угол, способны действовать, как маньяки, Холлбрук был хорошо осведомлен. В его планы это никак не входило. Хотя калибры у русских меньше, но скорострельность выше, командир демонстрирует решительность и, значит, как минимум тяжело повредить «Уэймут» они в состоянии. Буксировать его отсюда — то еще удовольствие.

Патовая ситуация продолжилась.

Но время работало на англичан. Из Порта-Стенли ходу двое суток. Можно рассчитывать на помощь эскадры. У русских же поблизости только «Высокий».

Ночью Карлевитц, тайком от «болгарина», начал работы по подъему ящиков — их доставляли на берег и увозили на грузовике в неизвестном направлении. Грузовик не включал фар, так, чтобы его было невозможно засечь с воды. Люди Карлевитца работали четко. Ящики поднимали из отсеков, грузили в рыболовную сеть и ботиком транспортировали к берегу. В место, куда мог подъехать грузовик. Пришлось сделать несколько ходок. Пока русские с британцами разбираются — груз нужно спрятать.

Оставлять его под водой больше не безопасно.

* * *

— Вы — счастливчик, герр Кальвадес, — улыбаясь заявил Густаво. — Вы пользуетесь успехом у женщин. Те, кто хорошо знаком с фрау Солер, считают ее первостатейной стервой, а у вас так быстро получилось с ней поладить. Вы знаете какой-то секрет?

— Видите ли, Густаво, — отвечал после небольшой паузы Ройтер, уж какова Анна в жизни, ему рассказывать не надо, — мне кажется, все это пустое. Успех у женщин… Не понимаю что это. Либо вы встречаетесь взглядом, и вы уже все знаете, что произойдет и как, и тогда это происходит помимо вашей воли. Просто происходит. Делаете вы что-то для этого или нет, либо не происходит уже никогда…

— То есть вы не верите в долгие осады?

— Мне не нравится военная терминология, любовь — это не война. На войне есть победители и побежденные, а кто победитель на этом поле боя? Если уж пытаться как-то сравнивать, то скорее любовь — это минное поле, — он чуть было не сказал «минная банка», но удержался. — Идешь, и вдруг «бах!». Мина никогда не взрывается дважды. И никто не знает, кому она предназначена.

— Может быть, оно и так… Но эта мина — золотая, уверяю вас. Так что вы и вправду везунчик — знаете даже, на какой мине подорваться.

— Как дела у Хайди? — Ройтеру не нравились эти разговоры, и он попытался изменить тему. — Как успехи в Университете?

— Я рад, что она уехала, — задумчиво протянул Густаво. — Я понимаю, большой город, соблазны и все такое, но лучше ей быть там, чем здесь. Мне кажется, в ближайшее время в этих краях будет очень неспокойно.

— Что вы имеете в виду? Бандитов?

Густаво кивнул.

— И их тоже…

Если в округе и были какие-то бандиты, то уже давно зарыты где-нибудь подальше в степи и завалены камнями.

А ведь не так уж и плохо все складывается. Не этого ли ты хотел, все спокойно и просто. Вы вместе. Бизнес развивается, деньги делают деньги, на спокойную жизнь добропорядочного бюргера вам с Анной хватит, а потом наступит момент, когда ты спокойно себе умрешь на белых простынях в спальне какой-нибудь виллы в Барилоче или на побережье. Ты все имеешь, чего хотел. Разве нет? Ты шел во флот, чтобы показать ей, на что ты способен. Ты был хорошим моряком, хорошим командиром, не пора ли тебе, дорогой, в отставку? Такие вопросы себе задавал Ройтер и понимал, что ответ на них у него уже есть. Он не тот Ройтер, что был 10 лет назад, когда он отвечал лишь за себя и больше ни за кого. Он не на службе у фюрера, где можно просто так вот взять и сказать «до свидания!» — будьте добры мне пенсию. Нет, те люди, которые ему поверили, которые шли за ним, рискуя жизнью и безгранично веря ему, шли за ним еще и потому, что были убеждены — пока он жив, он их не предаст, пока он жив — каждый из них будет иметь миску супа и медицинскую помощь, погибших похоронят с почестями, для раненых найдутся врачи и лекарства. Он их единственная надежда и гарантия того, что они рано или поздно вернутся домой, и вернутся домой не как побитые псы, а как победители. Их жены и дети снова смогут гордиться ими, их родители получат на старости лет их заботу, пускай даже, если им останется совсем немного времени, но это не имеет значения. Имеет значение путь и конечная точка этого пути.

Анна, ради которой так много было сделано всего: ошибок, подвигов, озарений, глупостей — вдруг стала тем препятствием, которое он не мог преодолеть. Его жизнь, которую он понимал как «жизнь во имя нее», разрывалась с его жизнью с ней. Это были две части одного целого, и они не были единым целым. Анна — мечта и миф должна была быть принесена в жертву живой Анне и Ади из плоти и крови. Но мало того, вместе с этим мифом приходилось принести в жертву будущее, жизнь и, возможно, честь полутора сотен человек, потерять перед ними лицо, стать предателем. И этого он сделать не мог. И как объяснить это Анне, которая, при всей ее взбалмошности и свободолюбии, хотела того же самого, чего и обычная крестьянка в провинции Санта-Крус, то есть обыденного бытового комфорта и мужского плеча, он не знал.

Глава 17

На изломе

В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы — сыновей.

Геродот

(Балтика. Банка Штольпе. 1953 год)

— Это последний! — торжественно объявил Лапшин. Лебедка выуживала из пучины последний, 25-й, ящик, покрытый ракушками и водорослями. Он пролежал в трюмах «Вильгельма Густлова» больше 8 лет. Насколько то, что было в нем, еще могло работать?

Вода стекала с ящика мощным потоком, наконец, иссякла, и стрела лебедки повернулась над палубой.

— Можно брать курс на Кронштадт! — обратился Лапшин к Унтерхорсту.

Тот, как всегда, был абсолютно невозмутим и безэмоционален. Как механический робот. Он лишь едва заметно кивнул. Дверь радиорубки громко хлопнула. Металл по металлу. И еще некоторое время вибрировала, как камертон. Функ делал знаки капитану. Наверное, что-то случилось. Если он так беспокоится.

Унтерхорст сдержанно поклонился Лапшину и прыгнул на трап, ведущий к рубке.

— Герр труппфюрер! — шептал, запинаясь, Функ. — Только что Москва сообщила. Там переворот, по подозрению в шпионаже в пользу Англии арестован Берия…

— Gut! — только и сказал Унтерхорст и, ни слова больше не говоря, вышел из радиорубки и проследовал на мостик.

— Машина полный ход! — резко обрубил он в коммуникатор.

Под кормой судна забурлила вода, оно тронулось и с ускорением заскользило по ультрамарину Балтики.

— Что случилось? — вбежал на мостик обескураженный Лапшин.

— Извините, герр оберст, но обстоятельства складываются таким образом, что нам совершенно необходимо уйти из территориальных вод Польши.

— Что? Как? Почему?

— Я могу вам объяснить только после того, как мы сделаем это. А пока, будьте добры, сдайте оружие.

Лапшин был ошеломлен, что это вдруг случилось с немцами, которые все предыдущие 2 недели были исключительно деловиты и предупредительны? Это было чем-то похоже на июнь 41-го. То, что они не шутят, подтверждал ствол автомата, упершийся в спину.

— Мне нужны инструкции командира. Я сам не могу принять решения, — пояснил Унтерхорст. — Я предпринимаю необходимые усилия для того, чтобы обезопасить себя, вас и груз.

На курсе около 100 градусов появился серый корпус польского пограничного катера.

— Самый полный! — приказал Унтерхорст.

— Да что происходит, черт побери! — Лапшин недоумевал. Это что, банальный соскок? Немцы получили содействие в подъеме оборудования и теперь просто пытаются тупо бежать? Не похоже. Они заинтересованы в большем. Что им эти ящики без технической поддержки? А может, это просто тонкая игра англичан, которые завербовали немцев, чтобы заполучить «Ипсилон». Теоретически возможно, но уж очень многоходовка какая-то получается. Лишние шаги…

Поляки сигналили ревуном. Унтерхорст не реагировал.

Расстояние между противниками все сокращалось. Польский катер попытался перегородить дорогу немцам. В мегафон пограничники требовали немедленно остановиться и грозно поводили пулеметом.

— Тараним! — спокойно произнес Унтерхорст.

— Есть, тараним! — отозвался рулевой и направил форштевень в середину катера.

Глядя на решительность капитана судна-нарушителя, поляки несколько растерялись. Они были убеждены, что оно застопорит ход, а не пойдет на таран. Пойдет! Еще как пойдет! Надо знать старину Унтерхорста.

Удар пришелся по скользящей. В корму. Унтерхорст пнул поляков бортом. Удара форштевнем не получилось. По баку и рубке, круша стекло и деревянные детали перегородок, прошлась очередь из МР-40. Пулемет поляков в этой четверти не доставал, и им пришлось разворачиваться. Несколько десятков метров они упустили.

На катере не ожидали такого серьезного отпора. Они сели на хвост и начали преследование. Но ход у Унтерхорста был резвее.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Польская пограничная стража.

Морская служба.

27 июня около 14:00 в районе банки Штольпе пограничным катером № 14–62 было обнаружено судно без опознавательных знаков, производившее, вероятно, какие-то подъемные работы. В бинокль была видна стрела лебедки и какие-то ящики, которые грузились на судно. Я предпринял все необходимые меры для задержания судна и пошел на перехват, однако оно вопреки ожиданиям оказало ожесточенное сопротивление Польской Пограничной страже. Нас обстреляли из автоматического стрелкового оружия, в результате чего старшина и матрос были ранены (матрос тяжело). Также были выведены из строя некоторые навигационные приборы. Однако я продолжил преследование и в ответ на обстрел польского военного корабля вынужден был открыть огонь из главного калибра.

Я преследовал судно до тех пор, пока с него не был произведен выстрел из гранатомета по ходовой рубке. В результате мы получили повреждения, которые были не совместимы с дельнейшим продолжением преследования. Неизвестное судно ушло в международные воды, чему мы более никак не могли воспрепятствовать.

Командир катера 14-62

лейтенант Чавек Пшебыльский.

* * *

Ройтер был рад, когда сына удалось отправить в Чикагский университет,[48] понятно, что образование нужно бы получать в Германии, но какое там сейчас образование! Да и подальше от «Штази» с КГБ. А Америка — это, конечно, лучшие друзья Британии, но тут все по-разному. Он сам удивлялся насколько Америка неоднородна. Люди из разных мест и социальных групп различались порой сильнее, чем граждане разных государств, притом воюющих государств. В последнее время, особенно с приходом республиканца Эйзенхауэра, в этой войне наметился перелом.[49]

То, что случилось в России — арест Берии, — было полнейшей неожиданностью. Вообще, как можно так вот, между делом, арестовывать главу государства? То есть не покушение, не мятеж, не военное поражение, как было с Германией, а просто арест… Вот поэтому-то русские всегда готовы к любому стечению обстоятельств. Потому что обстоятельства для них — это как игра на рулетке. И каждый следующий кон ты должен держать в голове 36 вариантов + зеро. А ведь казалось, это гранитный колосс, стоящий на базальтовом постаменте. Старый лис Унтерхорст все правильно сделал. Некоторое время они оставались в Швеции, потому что идти проливами было небезопасно. Пусть судно частное, для тех же англичан закона не существовало никогда, и как только они поймут ценность груза — жди серьезных неприятностей. Наконец, оборудовав тайник, они стали переправлять ящики по одному. Пропажа одного — лучше, чем пропажа всех, доставка одного — лучше, чем ничего. Ройтер безумно хотел увидеть вновь Балтику, берега, которые он знал и любил, Куршскую косу, Пилау, белый песок дюн и сосны. Но, увы! Он больше не командир подлодки. Он — главнокомандующий их небольшого флота. А место главнокомандующего — в штабе. И эту тягу к приключениям нужно преодолеть, как преодолел это Карл Дёниц. Думаете, ему не хотелось славы Веддегена? Но его слава другого свойства, и она не менее прочна. А ведь Папа оказался прав. Рёстлер оказался шпионом и провокатором, который едва не устроил ядерный пожар над Европой. Между тем возможность сорваться в ядерный апокалипсис была каждый день. Только что американцы сообщили, что испытания водородной бомбы на атолле Бикини прошли успешно. Русские немедленно отрапортовали об аналогичных испытаниях. Неужели действительно Англия действует через Россию, пытаясь опять чужими руками ослабить Америку, чтобы вернуть себе колонии? Но сопротивление английскому влиянию в мире растет. В Парагвае к власти пришел Стрёсснер. В Аргентине снова правит Перон. В Бразилии, конечно, как всегда, бардак,[50] но даже там надежда есть. Вьетнамцы наваляли французам в Дьен-Бьен-Фу по первое число. Так-то вот, вояки хреновы. Не смогли утихомирить обезьян, вооруженных саперными лопатками. Ну и было еще одно чрезвычайно важное событие последнего времени. Западная Германия вошла в НАТО на правах полноценного члена. Теперь уже ясно одно. Германия будет. Германская армия и флот — будут. Они не исчезнут с лица Земли, как некая ошибка создателя. Да, пока это контроль со стороны американцев, но мы уже все это проходили. И микроскопический рейхсвер, и рейхсмарине под международным контролем. Немцы выдержат. Если они пережили все, что было до этого, они и здесь найдут решение. Выживать с армией проще, чем без нее. Главное, что она есть, а там уж посмотрим, против кого повернуть штыки.

Среди ежедневного напряженного анализа действий десятков политиков, агентов спецслужб, просто бизнесменов, каждый стремился выстроить игру так, чтобы он был на коне, а все остальные — ему слуги. И как не попасть в слуги, а самому быть на коне, и как обеспечить более-менее сносную жизнь больше, чем сотне своих соратников, у части из которых уже появились семьи, а это требовало еще и осторожности в действиях. Среди всего этого балагана не так уж и много оставалось времени на размышления о том, почему это вдруг Ади не захотел приехать на каникулы в Аргентину. Но возраст такой — хочется по девкам побегать, а может, занялся наукой всерьез. Все отцы хотят, чтобы их дети осуществили то, что не удалось им самим. Так, кажется, говорил Гёте. И Ройтер ждал, что и сын его тоже пойдет той же дорогой, что и он, только, может быть, в дни мира эта дорога будет менее драматичной, чем была дорога Ройтера на изломе немецкой истории. Но излом 54-го года был тоже весьма крут.

Ройтер сам приехал к сыну. Если гора не шла к Магамету — он сам пришел к ней. Большой опасности в этом не было. Американский паспорт был в порядке. А по тому длинному хвосту легенд, которые к нему привели, практически невозможно было добраться до его нацистского прошлого и истории 42-го года, когда они с Топпом палили по американской территории и американским гражданам из орудий своих кораблей.

Тем не менее пару человек с собой взять необходимо. Благо что ношение любого оружия в США не запрещено законом.

Но радости у Адольфа по поводу приезда отца не было. Скорее наоборот. Он сильно изменился за эти полтора года, которые он провел вне дома. Более всего Ройтера шокировали его взгляды. Во-первых, Ройтера буквально ошеломил огромный знак, в полстены студенческой комнаты в кампусе. Перевернутая руна «Альгиз».[51] То есть не больше не меньше как символ смерти. Ройтер слышал, что какие-то англичане — опять англичане! — баловались с этим символом, требуя запрещения атомного оружия, но что он дошел до Чикаго, перелез через океан, он даже и предположить не мог. А более всего его поразило то, что он услышал от сына.

— Когда-то я гордился тобой, а теперь мне стыдно, — отрывисто выкрикивал Ади. — Ты и такие, как ты, заставили нас стыдиться своего происхождения, стыдиться того, что мы немцы. — Ройтер обратил внимание, что у сына в разговоре появляются какие-то просто-таки тельмановские нотки. Это что? Разрушительное действие англо-саксонской пропаганды? Поиски своего места?

— Ты-то аргентинец…

— Да, и этим аргентинством я вынужден прикрываться, как панцирем. Я-то знаю, кто я!

— Мне стыдиться нечего. Я честно воевал.

— Честно воевать невозможно. Невозможно честно совершать преступления. Ты убивал людей!

— Я убивал врагов, которые, если бы я их не убил, убили бы меня! И тебя! И сколько они убили? И это они убили твою мать!

— Мать не погибла бы, если бы не твои игры! Что тебе мешало все бросить, наплевать на этот чертов архив и жить как человек?

— Англичане нас все равно бы достали! Вы были под колпаком с самого начала, как переехали в Аргентину. Годом раньше — годом позже все равно бы это случилось.

— Я думаю, нет. Мы никого не трогали…

— Самая большая глупость считать, что если ты никого не трогаешь, тебя пощадят. На «Густлове» было 5000 таких, которые никого не трогали. А сколько их погибло под бомбами и уже больше никогда не смогут ни о чем рассуждать! Быть пацифистом можно только за стальными дверями бетонных бункеров, которые хорошо охраняются, когда грязную работу ты поручаешь другим. А сам хочешь быть чистеньким.

— Да что же это такое-то? Почему ты видишь мир исключительно через перекрестье своего перископа? Почему мир для тебя делится на своих и чужих?

— А для тебя он как делится? И для тебя он делится точно так же на своих и чужих, только для меня свои — это немцы, шире — германцы, еще шире — арийцы, а для тебя волосатые, которые нюхают кокс и дергаются на танцполе.

— Папа. Это вы нас довели до этого! Мир, который построили вы, это мир, в котором невозможно жить не убивая. Мы хотим создать другой мир. Мы просто игнорируем ваш. Живите в нем как хотите. Но наш мир будет другим! Я и мои друзья против войны. Против любой войны. Они поют, веселятся, занимаются любовью, в то время как вы друг друга убиваете.

— Какую чушь ты говоришь! Ну как можно заниматься любовью, протестуя против чего-то?

— Ты любил когда-нибудь?

— Тебя не устраивает то доказательство, которое ты каждый день видишь в зеркале?

— Да ты все не то говоришь! Что для тебя мама? — Фотография в красивой рамке, висящая в кубрике?

— Эта фотография давала мне смысл жить. И, наверное, дает и сейчас…

— Вы с матерью сумасшедшие. Оба. И ты, и она. Она любила тебя всю жизнь и всеми силами стремилась показать, что ненавидит, а ты пытался показать, что любишь… Она очень переживала твою смерть, а ты даже не попытался сообщить!

— Я пытался поговорить с ней сразу после той истории с глазом — она не хотела слышать ни слова! Да и потом тебе трудно объяснить — мы работали в секретной программе. Я умер для всех.

— Ты просто не хотел. Хотел бы — нашел способ сообщить. Знаете, наверное, из-за вас у меня все так пошло — вы меня убедили, что нельзя долго жить с одним человеком — он начинает причинять боль. А счастье — это когда отношения недолгие. Кто спал с партнером 2 раза — тот не битник.

— Я вот чего понять-то не могу. Что вы в секс так уперлись? Вы как будто ломитесь в открытые двери. Ну были и у нас бляди, да и поболе вашего, но никакого фетиша из этого мы не делали…

Тут Ройтер запнулся. Он вдруг понял, что разговаривает не с матросом. Это был другой взгляд, другой голос и даже дыхание. Причем человек этот от него бесконечно далек. Как бы из другого мира. Это как карты с разными системами координат — вроде район один и тот же, но у него он назывался AN-16, а у Ади, допустим, W11–5. Они крутятся в одном месте, но сообщают на берег разные данные и потому никак не могут встретиться в точке рандеву.

— Сначала ты умер. И я гордился тобой. Потом мне было стыдно, что ты был нацистом, но тогда ты хотя бы умер. И вот ты воскрес… И сейчас я понимаю, что тогда, когда ты умер, мне было лучше. Я знал, что то, что ты делал, уже закончено. А оказалось — нет. Ты продолжаешь воевать, что тебя может остановить? Смерть всех вокруг? Сколько смертей вокруг тебя? Я жив только благодаря случайности!

— Ну спасибо, дорогой. Да я только и жил мыслями о вас! Что в Антарктиде, что в Индонезии, я мечтал однажды вернуться, и я вернулся за вами в Берлин. Я жизнью рисковал. Своей жизнью, заметь! Я не посылал батальоны на пулеметы, я был с ними, всегда. Их жизнь — это моя жизнь. На подлодке по-другому и не бывает!

— А ты спросил, надо нам это было? Может быть, мне нужен был отец, а вовсе не герой! А его-то у меня и не было.

Ройтер вдруг вспомнил слова пастора в Любеке, показавшегося ему помешанным тогда, в мае 45-го. Не то же ли самое он говорил? «А стали ли вы счастливее? Или, может быть, кто-то из немцев стал счастливее от того, что пошли на дно пара тысяч англичан?» Где сейчас этот пастор? Расстрелян большевиками? Британцами? Продолжает нести свое слово Божие?

Неужели эта пара тысяч англичан — ничего не стоит? Это же две тысячи слуг Сатаны! А с тех пор этот счет увеличился. Времени-то много утекло…

А может, быть он в чем-то и прав! Сколько же раз можно умирать и воскресать, обретать и терять семью? Они оба, и Ройтер и Ади, пережили смерть друг друга. И этого оказалось недостаточно. Сколько раз на этой сцене, что раскинулась под безмерным куполом небес, режиссер Господь Бог устраивает генеральную репетицию смерти? Сколько раз он уже выходил из-за кулис и говорил слова своей роли. Чаще всего это были слова «Торпеда, пли!», и премьера откладывалась на неопределенное время. Может, и вправду существует «морской черт», что я на суше оказываюсь совершенно беспомощным? На море я не проиграл ни одного сражения, на суше — ни одного не выиграл.

Ну хорошо, поговорили и поговорили, больше я тебя без присмотра не оставлю. Это образование вредно для тебя, дорогой. Поедем-ка домой, в Буэнос-Айрес. А если будешь бузить и сопротивляться — все равно поедешь, только в наручниках и в багажнике.

Глава 18

150 против 1000. Аргентинские Фермопилы

Самый быстрый способ окончить войну — проиграть ее.

Джордж Оруэлл

В бухте 12 км южнее Рио-Гранде[52] кипела работа. Два танкодесантных корабля ВМС Его Величества избавлялись от груза. Почти тысяча морских пехотинцев, с два десятка грузовиков и БТРов вошли на территорию чужого государства, которому королевством не была объявлена война.

На берег, проминая сходни и гоня волну широкими скатами, медленно выезжали тупоносые Mk-II,[53] и «Дефендеры», батальоны строились в походные порядки. БТРы, только что съехавшие с плотов, прогревали двигатели. Экспедиционный корпус Великобритании пришел забрать то, что ему принадлежало по праву победителя. Пока во Фронтон Гейбл выясняли отношения «Чкалов» и «Уэймут», Хейз решил не теряя времени просто обойти неудобные корабли. В конце концов, им нужны только несколько десятков ящиков, а вовсе не потопленные русский крейсер и эсминец.

Пограничная служба Аргентины не смогла воспрепятствовать высадке. Вернее у нее был приказ — «Не препятствовать!». В Рио-Гранде находился столь мизерный контингент полиции и аргентинских военнослужащих, что они не смогли бы ничего сделать, будь у них приказ, аналогичный сталинскому «Ни шагу назад!».

При всей симпатии Перона к нацистам, он вынужден был проводить политику с оглядкой на Лондон. Позиции Британии в Аргентине были ничуть не менее крепкими, чем позиции Германии. Официальный Буэнос-Айрес сделал вид, что какие-то мелкие дрязги великих держав, пускай и на территории Аргентины, его не касаются. Ну и вправду, что там какие-то пампасы, в которых живет пара сотен человек, когда есть дела и поважнее.

Ранчо еще жило своей размеренной жизнью с тихими радостями деревенской жизни, как вдруг однажды не вышел на связь береговой пост. Это было очень странно, потому что по последнему сообщению Карлевитца русские вели себя вполне адекватно. Уйти без Майера они не могли, а он был в городе. Связаться с болгарским атташе тоже не удалось. В гостинице в Рио-Гальегосе его не было. Где он — никто не знал. При этом по городу поползли слухи о том, что Англия объявила войну Аргентине и уже высадилась в портах на севере и на юге. Это было очевидной глупостью, потому что радио Буэнос-Айреса вело передачи без каких-либо видимых изменений, а юг — это мы и есть, и англичан тут нет, но пост… Почему молчит пост?

Ройтер объявил повышенную боевую готовность. Нужно было срочно связаться с Карлевитцем и Унтерхорстом, которые прятали архив. Они сейчас в горах, а не на побережье, но если британцы и вправду высадились — архив в опасности. А с ним и все мы.

Гонцы, отправленные к ним, вернулись, подтвердив худшие опасения. Дорога к югу блокирована. По ней идет английская колонна. Идет довольно медленно, потому что прочесывают буквально каждый метр, но нет ни малейших сомнений, что максимум, через сколько они здесь могут оказаться, — двое суток. Худшего положения для встречи противника придумать было нельзя. И так не слишком большой воинский контингент был распылен по огромному пространству, лишен связи между собой и не имел практически никаких сведений о противнике. Часть моряков была вообще в других концах провинции, Марченко — в рейсе. Трое, устроившихся на рыболовецкое судно, — в море. Единственное, что удалось — это связаться с бывшим аргентинским корветом, на котором имелись только трое механиков и боцман, необходимые для того, чтобы поддерживать его в работоспособном состоянии и загнать его подальше в чилийские фиорды. Оперировать на нем без команды никак нельзя, а команда здесь, а между кораблем и командой — противник.

* * *

Унтерхорст со своим артрасчетом оказался в очень глупом положении. Когда они готовились драться с британским крейсером, они, естественно, покинули берег и оказались на «Чкалове». Когда утром с берега донеслось несколько выстрелов и он стал в одночасье английским — они уже не имея никакой возможности на него сойти, оказались запертыми на русском крейсере. Да, они готовы были помочь разобраться с «Уэймутом», но бой все никак не начинался. Предпринимать какие-либо самостоятельные действия они тоже не могли. Все-таки они на этом корабле гости, причем гости с очень неопределенным статусом — нечто среднее между «официальной делегацией» и группой военнопленных. Унтерхорст знал, что бывший аргентинский корвет поблизости, но выйти на связь с ним не мог. Светить его перед русскими явно не стоило, а собственной радиостанции старпом не имел — только через русских. Он догадывался, куда скорее всего отгонят корвет, но менять калибры «Чкалова» на калибры корвета было бы совершенно неразумно.

Англичанам несколько смешал карты болгарский дипломат, который оказался задержан патрулем, но через сутки отпущен с извинениями. Потом прибывшие к месту событий люди из SAS устроили разнос лейтенанту, который отпустил болгарина и дал ему уйти вместе с автомобилем и свитой.

Вообще эта операция оказалась для англичан куда более сложной, чем ожидалось. С ходу удалось захватить лишь береговую рацию. Но толку от нее было мало, шифры радист успел уничтожить. Между тем поступившие сведения из авангардной колонны были довольно тревожными. Колонну атаковали из засады местные крестьяне (?) (потому что аргентинские военные это быть никак не могли), есть потери. Повреждены грузовик и БТР. Продвижение на несколько часов пришлось прекратить и впредь быть более осмотрительными.

Карлевитц слышал выстрелы и на всякий случай послал связного к Унтерхорсту, тот вернулся, сообщив печальную новость. Пост на берегу потерян. Рация в руках британцев (уж британцев-то от аргентинцев за столько лет войны отличить труда не составило). Через пару часов они наверняка начнут прочесывать лес и накроют тайник. Погрузив ящики на лошадей, Карлевитц двинулся в осторожный окольный путь в обход холмов, держась подальше от дорог. Приличные участки, которые могла бы использовать техника, он минировал динамитными зарядами. Чего-чего, а этого добра пока хватало. Хуже было со стрелковым оружием. У Карлевитца не было никакого специального плана. Его преследовали — он уходил — ничего больше, но чем дальше он уходил со своим караваном, тем дальше в глубь аргентинской, а где-то уже и чилийской территории забирались британцы. Труднее всего было преодолевать 5-километровый пролив Между Исла-Гранде и материком.

Ройтер, проанализировав ситуацию, расположил засады вдоль единственного шоссе на север. Концепция активной обороны предполагала нанесение «москитных» ударов, по идее призванных измотать противника и ограничить его мобильность. Так бы оно и было, если бы силы были не то чтобы равными, или атакующие превышали бы в 3–4 раза. Здесь речь шла о десятикратном как минимум преимуществе. После каждой успешной вылазки «томми» останавливались на несколько часов, меняли технику, считали потери и продолжали движение.

* * *

Болгарский атташе не сидел сложа руки. Освободившись из плена, он немедленно направился на север — провел больше суток за рулем, домчавшись на машине до Коммодоро, оттуда — самолетом в Буэнос-Айрес, где сделал заявление для прессы. Британцы на территории Аргентины! Это не бред и не шутка. Юг страны, без объявления войны и каких бы то ни было оформленных претензий, подвергся атаке английского экспедиционного корпуса. Через несколько часов озабоченность выразило правительство Чили. Затем Боливии. К вечеру группа военных затребовала от Перона объяснений. На площади перед Президентским дворцом стала собираться толпа. Карабинеры, посланные разогнать ее, отказались выполнить приказ. Газеты подняли мощную патриотическую волну, сопровождаемую антианглийскими выпадами. Агрессивно настроенные студенты блокировали посольство Великобритании. На флоте было тоже неспокойно. Поручик ВМФ[54] Альфонсо Перес, заявив о том, что имеет место предательство высшего командования, вывел свою подводную лодку в открытое море и направился на юг, объявив о намерении атаковать британские военные цели. На этом фоне нота МИД СССР, в которой Молотов требовал немедленного вывода британских войск из Аргентины и обещал в случае необходимости, разумеется по просьбе аргентинского правительства, отправить к берегам страны эскадру ДКБФ (имелся в виду уже находящийся в территориальных водах Аргентины «Чкалов» и «Высокий») выглядела невинной забавой. На следующий день Перон был вынужден сделать жесткое заявление, солидаризироваться с патриотически настроенными гражданами и двинуть войска на юг страны. Напряженность спала. Толпа на площади поредела, но процесс уже невозможно было остановить. Брожение в массах продолжалось. По центру Буэнос-Айреса и некоторых других городов бродили группы молодежи, размахивая аргентинскими национальными флагами, выкрикивая антианглийские лозунги. Толку от них было мало, а шуму много. Казалось, что вся страна собирается на войну.

«Чкалов», получив по радио текст ноты Молотова, теперь имел полное право действовать, как сочтет нужным. Британская эскадра, направлявшаяся на помощь «Уэймуту» зависла между двумя точками на карте и выжидала. Даже если они запинают «Чкалова», командир которого демонстрирует твердость, по-видимому, ему не терпится примерить лавры Руднева,[55] скандал будет вселенских масштабов. А если не запинают и «Чкалов» не дай бог хоть что-то потопит, хоть вспомогательный баркас, таких же вселенских масштабов будет позор. Британцы еще со времен Нельсона считают соотношение сил 3:1 в пользу противника стандартным, а 5:1 приемлемым. Правда, с «Бисмарком», да и со всем немецким флотом в целом, эта статистика не сработала почему-то.

ФРАГМЕНТ РЕЧИ УИНСТОНА ЧЕРЧИЛЛЯ ПО «АРГЕНТИНСКОМУ ВОПРОСУ» В ПАЛАТЕ ОБЩИН

<…> Я обращаюсь к уважаемому собранию с одним-единственным вопросом: Сколько еще можно терпеть?! Сколько еще можно терпеть ошибки, некомпетентность, неудовлетворенные амбиции наших лейбористов, амбиции, не подкрепленные мудростью. Во сколько еще нашим налогоплательщикам должно обойтись «государство всеобщего благоденствия»? Сколько еще наших солдат должны погибнуть вдали от дома, преследуя сомнительные интересы?

Какие еще нужны доказательства некомпетентности кабинета министров господина Эттли? Не вопиют ли об этом наши потери в далеком уголке мира, который большинство англичан с трудом находит на карте? Что послужило причиной того, что наши моряки получили приказ ступить на территорию государства, с которым мы не находимся в состоянии войны? Я вам скажу! Амбиции!

Мне часто говорят — посмотрите, как скромен господин Эттли! Да! Я соглашусь, господин Эттли скромен, и у него на это имеются все основания! Пора положить конец такого рода скромности, эта скромность наносит ущерб Британии.

Мне возражают: «Наши моряки вступили в бой с недобитыми нацистами»! Но кто из здесь присутствующих скажет, что я, Уинстон Черчилль, когда-либо симпатизировал нацистам? Есть такие?

(Оживление в зале.)

Кто, как не я, с Божьей помощью, находился на посту премьера в эпоху тяжелых испытаний, в эпоху, когда мы сошлись с нацистами в непримиримой схватке? Но мы вышли из этой схватки победителями! Что, кто-то хочет пересмотреть результаты этой великой победы? Ослабить Британию, сделать из нее международного жандарма, нанести невосполнимый ущерб ее имиджу, этого добиваются господа «борцы с нацизмом»? Новое время диктует новые подходы, и в это новое время победителем может стать только тот, кто отринет личные амбиции, ложно понятые национальные интересы и сумеет воспринять новую реальность, а не цепляться за старые парадигмы! Я верю, что мы, британцы, способны сделать это!

(Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.)

* * *

Если бы время удавалось выигрывать бесконечно, они бы, конечно, дождались подхода аргентинских регулярных частей, но расстояния в Санта-Крус не такие уж и большие. Дело даже не в расстояниях. Дорог мало. И все, что есть в этой провинции, волей-неволей липнет к ним. В том числе и ранчо семьи Солер. Ройтер не помнил Анну в последние дни. Какая она была? Он был слишком занят другими делами. Сводки с фронта, анализ политических событий, подготовка ранчо к обороне. А все шло к тому. Уже в лесу появлялись разведгруппы. На дороге нашли и обезвредили мину. Все шло к тому, что это место могло стать ареной серьезного сражения, и оставлять здесь женщину и ребенка — не самая лучшая идея. Анна неожиданно смирилась с тем, что он, а не Густаво, вдруг, как-то ни с того ни с сего, стал отдавать приказы по хозяйству. А может, так оно было и нужно? Если она хозяйка, то теперь хозяин вроде бы как он. Но чем ближе были «томми», тем хуже работал мозг Ройтера. Он никак не мог определить приоритет — что сначала? Эвакуация, или оборона? Если оборона будет достаточно крепка — то и эвакуация не нужна. Если мы торпедируем эсминец первым же выстрелом, то «играть в шахматы» с ним, меняя глубину и курсы, просто не потребуется… Нам достаточно продержаться пару дней. Англия не пойдет на масштабное боестолкновение. Только появятся первые аргентинские солдаты, «томми» предпочтут ретироваться.

За несколько часов до первых выстрелов на ранчо появился отряд Карлевитца. Два десятка изможденных пятисоткилометровым марш-броском людей и лошадей. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому, что силы сводились в единый кулак, а плохо — архив здесь. И единственное, что мешает британцам его взять — это жизни его защитников.

* * *

Атака началась с минометного обстрела. Она была стремительной и дерзкой. Защитники ранчо, хотя и в большинстве своем в совершенстве владели техникой ближнего боя, все же были очень плохо вооружены. В основном — холодным оружием. А потому оборону довольно быстро удалось расчленить и превратить в очаговую. Старая овчарня, которая использовалась как склад, в том числе и для архива, почти сразу же оказалась в руках «томми». Немцы контратаковали, даже пытались применить кавалерию. И поначалу вполне успешно. Вид конных пиратов в пончо мог обескуражить кого угодно, но отбить овчарню не удалось. Карлевитц в этой атаке был ранен. Его перетащили в подвал дома, где было относительно безопасно. Ямы-ловушки и начиненные металлическим мусором самодельные бомбы из тротиловых шашек имели лишь ограниченный эффект. Вскоре стало ясно, что архив они не спасли. Контратаковать было бессмысленно. Слишком велики оказались потери. Армия Ройтера стремительно таяла. Надо было хотя бы спасти людей, и Ройтер начал отступление. Дом еще удавалось удерживать, но англичан он особо и не интересовал. Им нужны были ящики, а вовсе не убить всех, кто находится на ранчо. К тому же это было не так и просто. Защитники огрызались. Группе Майера удалось захватить потерявший ход БТР и развернуть пулемет на атакующих. Но перелома в сражении это не дало. Британцы платили высокую цену, но они могли себе это позволить. Они могли неограниченно удваивать ставки, Ройтеру же приходилось беречь людей и патроны.

Бой в таких условиях представляет собой удивительную кашу. Целеуказания меняются, со всех сторон трещат выстрелы, и уже не понятно, где свои, где чужие. Сквозь этот треск Ройтер расслышал голос Зубоффа.

— Командир, выходите из боя, выводите семью. Мы постараемся их максимально задержать.

— Если архив не получится сохранить — его следует уничтожить. Кто его знает, хорошо ли, если он достанется аргентинцам!

— Есть, командир!

* * *

«Главное сейчас — спасти их. Анну и Ади», — повторял про себя Ройтер. Сейчас мы выедем на трассу, а там до Рио-Гальегоса совсем немного. Оттуда они сядут в поезд и через двое суток будут в Буэнос-Айресе. Анна вопреки ожиданиям вела себя очень тихо, почти безропотно. Вот была бы такой всегда. Она же могла быть нежной и заботливой, просто об этом знали не все. Ройтер знал… Она пыталась поддержать Ади, который был очень напуган. Шутка ли? Над головой свистят пули. Настоящие, не какой-нибудь пугач. Никогда его таким не видел. Сколько же будет длиться эта война? Уже успевает вырасти целое поколение, которое ничего, кроме этой мясорубки, не знало. Ведь всего несколько лет назад у него над головой рвались настоящие бомбы. И он пережил это. «Форд», уверенно управляемый Ройтером неуклонно удалялся от ранчо. Он вернется. Ребята верят в него. Вот только отвезти семью в безопасное место.

Громкий хлопок раздался под правым колесом. Сначала Ройтер подумал, что лопнула покрышка, потом ему показалось, что машина закручивается винтом вокруг продольной оси, и он закручивается вместе с нею, пыльное облако и комья земли ударили в лобовое стекло. Потом все прекратилось.

Глава 19

Цюрих. 1963

Фортуна принадлежит к тому полу, который уступает только силе и отталкивает от себя всякого, кто не умеет сметь.

Николло ди Бернардо Макиавелли

Около 7:00 раздался телефонный звонок.

Звонил человек Марченко и требовал немедленной встречи. Значит, что-то очень важное. Что звонит не сам Марченко, это-то как раз было понятно. На его должности подставляться лишний раз не стоит. А тем более здесь дело срочное — ему должны были передать какие-то очень важные документы. Встреча через полчаса в лобби внизу.

Ройтер бросил взгляд на посапывающую рядом Полин, разметавшую свои рыжеватые волосы по подушке. Все-таки скучные существа — бабы. Что на простынях пятизвездочного отеля, что на драной промасленной мешковине, происходит с вами всегда одно и то же… И многие из вас считают, что стоит упираться в эту самую разницу, совершать ради нее подлости, плести интриги… Смешно.

Он по привычке, прежде чем выйти в коридор, прислушался, выглянул сначала в щелочку, потом беззвучно перешагнул порог.

— Вот! — выдохнул посыльный. — Вам следует это знать!

В руках у Ройтера оказался небольшой твердый конверт. Запечатанный. Судя по плотности бумаги — там фотографии. Да… фотографии. Как тогда в Париже в 41-м…

Где то счастливое время! Боже мой, я называю то время счастливым… То страшное, безысходное время, когда я не хотел жить, когда я шел на британские эсминцы только для того, чтобы что-то доказать ей. Ей, которая никогда ничего не знала об этом и не хотела знать, той, любовь к которой превратила его жизнь в последовательность бессмысленных соревнований с обстоятельствами, с самой судьбой… И вот нет ее. А мир… А мир стоит, как и стоял. Так же в нем совершаются преступления и геройства. Все проходит, и это пройдет.

Вернувшись в номер, Ройтер застал там все, как и было, когда он уходил. Полин спала, только перевернулась на другой бок, скомкав одеяло и обнажив большой темный сосок.

Совершенно секретно.

MINISTERIUM FÜR STAATSSICHERHEIT DDR[56]

Личное дело сотрудника Полин Руасси 1940 г.р.

Полин Руасси является сотрудником министерства с 1960 года. Оперативные псевдонимы Lolo, Gabi…

Ну, дальше, собственно, можно не читать… Хотя нет, интересно… Генеральная дирекция внешней безопасности DGSE…[57] отлично. Двойной агент. Просто можно охренеть! Ройтер обратил внимание, что эта информация у него не вызвала ровным счетом никаких эмоций, ни досады, ни сожаления. Это было так же рутинно и неинтересно, как сводка погоды, как показания барометра. Просто нечто, что стоит принять к сведению, и все… Ничего больше. Логично. Если на том конце рулит Рёстлер-Штумпф, который прекрасно знает все его слабые места — еще с тех военных времен! Что удивляться? Он даже, похоже, знает, что именно меня в бабе заводит! Я сам-то порой этого не знаю…

Ройтер покосился на шнурок портьеры. Красивый шнурок, с золотистой нитью и кистью на конце. Если его оторвать аккуратно, получится где-то сантиметров 30. Сейчас он ее задушит, и она не успеет даже крикнуть, какое-то время похрипит, подергается, а потом обмякнет, превратится в ничего не чувствующий кусок мяса. Он же оденется, соберет вещи, повесит на дверную ручку бирку «Do not Disturb». Скажет еще на выходе консьержке: «Не беспокойте девушку, она так устала». Консьержка тупо улыбнется, и сутки у него будут в запасе вполне. За это время он посетит банк, переведет деньги в тревел-чеки, и используя, нет, американский паспорт нельзя, — он должен быть чистым — а вот парагвайский — вполне, возьмет машину в прокат, на ней пересечет границу Италии и через 3–4 часа окажется в Милане. Дальше — любой рейс из Европы… Пока они хватятся, пока отследят машину, самолет уже совершит посадку. А там вы меня не достанете. Там — мои правила.

Он еще раз перетасовал фотокопии досье. А с другой стороны… Почему бы и нет? Поиграем мы в эти игры. По крайней меря, я хоть знаю теперь кто. И, в общем, мне такой агент даже нравится. Ведь обязательно кого-нибудь пришлют. Пришлют какого-нибудь пидора — что с ним делать? А тут по крайней мере ясно. Нам предложили игру — ну что же, я поднял перчатку. Что она хочет знать? Направления финансовых потоков? А и пусть знает. Тем более эти деньги уже все равно засвечены. Их нет необходимости прятать. А кто кого переиграет — увидим. Задушу, когда проиграю. Он зашел в ванную и щелкнул зажигалкой ZIPPO. Все сжечь и водичкой смыть пепел в раковину.

Через несколько минут он вернулся.

Полин открыла глаза.

— Что ты не спишь? — Огромные темные ресницы, как опахала замелькали вокруг серых глаз, похожих на глаза детской куклы Barbie. — Ну иди…

Она застонала и потянула руки.

— Тебе не приходило в голову, дорогая, — медленно протянул Ройтер, как бы размышляя, — что настоящая любовь это всегда боль?

Полин тупо смотрела на него.

— У тебя еще сколько дней отпуск будет?

— 4…

— Может, ну его? Может, тебе не возвращаться на работу — полетим на Бермуды?

INTERPOL

Ориентировка.

Всем постам пограничной службы Швейцарии и Италии. По нашим сведениям, сегодня не позднее 14:00 по маршруту Цюрих — Милан проследует автомобиль Mercedes-Benz 200, принадлежащий прокатной компании Hertz. За рулем его будет находиться нацистский преступник Конрад Нойман, которого необходимо задержать. Есть основания полагать, что им будет использован парагвайский паспорт, либо паспорт лица без гражданства.

Обращаем особое внимание на то, что преступник может быть вооружен, а также в совершенстве владеет приемами рукопашного боя и холодным оружием.

Приметы преступника…<…>

Такая ориентировка разошлась адресатам в 10:00.

В 10:30 Ройтер и Руасси покинули номер Le'Meredian в Цюрихе и взяли такси в аэропорт. По дороге они сделали остановку перед офисом SwissCredit, Руасси ждала в машине, а Ройтер сделал переводы с номерного счета 11414114151261615201941137978512132110 на счета Юргена Зубоффа в ABN AMRO Bank и Филиппа Унтерхорста в EBS Bank.

В 12:35 из аэропорта Цюриха вылетел рейс на Париж. При посадке на который Ройтер использовал американский паспорт.

За полчаса до этого агент Lolo сигнализировал о том, что деньги не были обналичены, как ожидалось, а переведены безналично в ирландский и голландский банки, имеющие отделения в Аргентине.

Что-то пошло не по плану. Штумпф почувствовал, как у него из рук ускользает куш в 20 миллионов франков. Оперативникам была дана команда взломать номер, но трупа девушки там найдено не было, и пришлось очень неприятно объясняться с администрацией гостиницы и приглашенными корреспондентами.

Никакого гражданина Парагвая на границе с Италией также задержать не удалось. Дело принимало оборот невероятного скандала. Тем более что труп все-таки появился. Да какой! В отеле Западного Берлина был найден застреленный генерал-майор КГБ Леонид Марченко, осуществлявший координацию оперативной работы со «Штази». Из тела извлекли 6 пуль. Почерк тут был явно не BND. Да и BND не дураки — так подставляться.

Но было ясно: Марченко к моменту передачи Ройтеру досье был уже мертв, и Полин Руасси не была агентом «Штази». Но кто-то же был, причем не только «Штази», и получалось, что это был скромный банковский клерк Франц Лурье.

Глава 20

Кровь и пепел. Вахмистр Марченко

Совершай каждый поступок так, как если бы он был в твоей жизни последним.

Луций Анней Сенека (Младший)

(1949 г. Санта-Круз. Аргентина)

Ройтер открыл глаза. Голова гудела, в ушах стоял нестерпимый звон. Он попытался встать, но головокружение мешало найти твердую опору. Перед глазами по кругу проплывали перевернутая машина с развороченным передом, какие-то тряпки, окровавленные тряпки. Комья земли, раскиданные взрывом. Какое-то время он беспомощно перебирал руками и ногами, чтобы встать. Это никак не получалось. Наконец он встал и пошатываясь подошел к машине. Ади на заднем сиденье неловко копошился, он был в крови, но вроде цел, ничего не оторвано. Ройтер попытался до него дотянуться. Ади что-то кричал, но звон в ушах не давал ни малейшей возможности расслышать его слова. Ройтер подцепил обеими руками заклинившую дверь и что было сил рванул ее наверх. Она поддалась. Откинулась и повисла на петлях, покачиваясь, он обхватил Ади и потянул на себя. Тот взвизгнул и стал вырываться.

— Ничего-ничего, — бормотал Ройтер, — это все проходящее. Ты жив, а это главное.

Ади снова что-то кричал, но Ройтер тянул все сильнее и, наконец, они упали оба на землю в шаге от машины. Пламя разгоралось все ярче и ярче и потрескивало все внушительнее. Они освещались его отсветами, как отсветами костра в лагере Гитлерюгенд.

Где Анна? Анна, Анна, она сидела справа, под правым колесом и рвануло. Где же, где же Анна… Ройтер, оттащив Ади подальше от машины, которая могла в любой момент взорваться, пытался осматривать пространство вокруг. Перед глазами все плыло. Машина, комья земли, разбросанные кровавые тряпки, опять машина, все это крутилось, как в какой-то дьявольской карусели. Опять кровавые тряп… Нет, этого не может быть! Он увидел лежащую навзничь Анну и упал рядом.

Анна была бледна, ее рыжие волосы неестественно топорщились, как будто это были волосы фарфоровой куклы, сделанные из тонких льняных нитей. Он откинул их с лица. Анна на миг открыла глаза. Слава богу, жива!

— Анхен, ты как? Анхен…

— Как же я тебя ненавижу, Хельмут, — прохрипела она.

— Подожди, при чем тут Хельмут?

— Не ври, сволочь, я тебя сразу узнала. Почти сразу…

— Как? Мне же сделали операцию… Я не похож… Густав стуканул? Он не знает!

Она саркастически улыбнулась.

— Лицо-то тебе изменили, а вот член другой пришить забыли. А твой член я узнаю из тысячи. Нет, ну какая же ты сволочь, а? Колечко ему, бля, понравилось, скажите пожалуйста! Какая…

Она закашлялась и на белую блузку полетели брызги крови.

Ройтер поднял ее голову, она застонала.

— Ты тогда заставил меня плакать… Я никогда до тебя не плакала. Я не знала как это, а когда поплачешь, так хорошо, оказывается, так легко…

Очередной приступ кашля прервал ее.

— Анна, слушай, давай все начнем с начала, давай забудем…

Она покачала головой.

— Не-е-ет… Не забудем. Для того чтобы забыть мне нужно, наверное, было потерять память. А я ее, как видишь, не потеряла. Даже сейчас. Даже после такого…

— У нас есть много преимуществ… мы знаем друг друга… — лепетал Ройтер какую-то несуразицу.

Она попыталась саркастически засмеяться, но ее опять прервал приступ кашля.

— Я люблю тебя, Анна! — выкрикнул Ройтер.

— Да пошел ты! — прошептала она. — Одно только хочу тебе сказать… Не дай пропасть Ади. Все-таки это твой сын. Отец тогда, в 45-м, оставил наследство и тебе.

— Анна!

Она затихла. Ройтер попытался ее поднять, обнимая ее за спину, он почувствовал, что вся спина в чем-то теплом и липком. Он попытался стряхнуть это липкое, но оно тут же возникало снова.

Анна снова открыла глаза.

— Надо же… — Она глядела вверх, запрокинув голову. — Какие же в Аргентине красивые звезды… Никогда не думала…

Звон в ушах понемногу стихал, и Ройтер услышал топот двух пар ног. Это были свои. Марченко и Зубофф. Марченко прямо с трассы. Услышал по радио про британцев и догадался. Они подбежали к командиру.

— Что случилось?

— Фугас с радиодетонатором… Есть раненые. Двое.

— Где англичане?

— Ушли. Их колонна движется на юг. Их нельзя упустить.

— Командир, мы можем вам чем-то помочь?

— Только вызвать наших, и догоните же наконец этот долбаный конвой!

— Есть, командир! — выкрикнул Марченко. — Я их не упущу! Знали бы вы, что у меня в цистерне! О-хо-хо! Это такое!

— Что?

— Нитроглицерин! 4,5 тонны! Рванет так рванет! — Ройтер плохо соображал, что происходит, но этот русский, похоже, радовался. У него горели глаза, он улыбался, его голос звенел воодушевлением… 1,5 тонны нитроглицерина — не спасется никто. И он в первую очередь. Он знает это, и его глаза блестят, как будто он осуществляет свою детскую мечту.

— Что вы делаете, Марченко? Отставить!

— Не волнуйтесь, командир, я выпрыгну! Не впервой!

В ушах снова начал нарастать гул, и он мог видеть, как по направлению к шоссе, к траку с цистерной бегут две фигуры.

— Я с тобой! — крикнул Зубофф.

— Нет!

— Что?

— Нет, я сказал!

— Да как ты… — Зубофф запрыгнул на подножку трака, но Марченко был уже в кабине и ударом ноги вытолкнул 1-го помощника из машины. Прежде чем он поднялся и предпринял вторую попытку, вахмистр нажал на газ, и смертоносный груз двинулся в свой путь. Секундомер начал отсчет времени. Торпеда вышла из трубы.

Тик-так-тик-так…

Для того, чтобы нагнать колонну, вахмистру потребовалось чуть более часа. Уже впереди были видны фонари замыкающего грузовика.

— Сейчас-сейчас… — приговаривал Марченко. — Будет вам какао с тыквой…

Он понимал, что с определенной скорости машина с таким грузом станет неуправляемым снарядом, почти что атомной бомбой в миниатюре. Он уже открыл бомболюк и только ждет, когда визир целеуказателя совместится с целью. И эта цель была сейчас перед ним.

Замыкающий на английском грузовике видел фары несущегося на них трака и дал знак водителю прибавить газу. Но колонна не могла ускориться немедленно.

Марченко искал, что бы можно было воткнуть между полом и педалью газа. Не нашел ничего лучше собственного башмака. Когда башмак был уже на месте и оставалось только открыть дверь и аккуратно выкатиться из кабины, в лобовое стекло ударил град свинца. Англичане поняли, что этот трак не случайный попутчик.

Дыхание перехватило. Руки перестали слушаться, но голова работала. Пуля попала, видимо, в грудную клетку.

— Ничего, суки! Сейчас мы вам покажем, как умирают настоящие казаки!

Тупоносый трак, похожий спереди чем-то на паровоз, поддел замыкающий грузовик под раму и продолжил свое стремительное движение дальше. В кабину ударили широкие скаты армейского «Лейланда» и устремились дальше, сгибая тонкую крышу кабины. Впередиидущий грузовик увеличил скорость и наскочил на следующий. Водитель резко ударил по тормозу. В этот момент сзади, круша дощатые борта и сгибая стальные балки неслась огромная туша автоцистерны с поднятым на рога «Лейландом». В колонне раздались крики ужаса, и кто-то попытался спрыгнуть. Но было уже поздно.

* * *

Тем временем Ройтер все еще обнимал стремительно холодеющую Анну. Он не верил. Он пытался ее согреть. Зубофф, оказавшись без транспорта, предпринял все усилия, чтобы его раздобыть, и просто бросился под колеса первой попавшейся машине.

Взвизгнули тормоза. На шоссе остановился белый Mercedes болгарского посольства. Из него выбежали двое.

— Ну вот и вы… — Ройтер еще был в ступоре.

— Вам нужна помощь? — спросил Иванов-Марченко.

Ройтер покачал головой.

— Наверное, уже нет… Впрочем, нет, довезите мальчишку до города, а я здесь…

— Вам нужен доктор…

— Доктор нужен всем… Поторопитесь, ваш брат пытается остановить британцев…

— Мой брат?

— Да, ваш брат, Петр Марченко…

С болгарским атташе случилось что-то непонятное, как только он услышал русские имя и фамилию. Он подбежал к Ройтеру и начал его трясти, повторяя:

— Мой брат? Мой брат? Это провокация!

Ройтер не сопротивлялся. Он вдруг начал хохотать.

— Да, дружок, так-то, просрал брата-то! Да… Ненавижу вас, ваш долбаный строй и вашу страну!

Вы просто сборище придурков, которые жрут друг друга, как пауки в банке… Брат тебя, мудака, прикрывал, боялся карьеру тебе порушить… радуйся! Карьера в полном порядке. Это он за тебя твою работу сделал!

Говорил Ройтер по-немецки, русский болгарин был настолько возбужден, что был вряд ли способен переводить. Речь Ройтера прошла мимо его ушей, он все продолжал повторять: «Мой брат? Это провокация!»

— Оставьте его в покое! — по-русски крикнул Зубофф, пытаясь оттащить «болгарина» от командира с Анной.

— Спокойно! Вы — Леонид? Ваше имя — Леонид?

В полусотне километров от этого места сцепившиеся грузовики мгновение скользили все вместе, а затем раздался взрыв. В землю отдался хлопок такой силы, что он был слышен на всю округу. Его зафиксировала сейсмостанция в Ушуайе. В образовавшуюся пустоту хлынул воздух, увлекая за собою пыль, сухую траву и листья. Грибовидное облако, возникшее на этом месте спустя несколько секунд, очень напоминало атомное. И держалось несколько минут.

Дрожь земли чем-то напомнила дрожь палубы при залпе главного калибра. Он сделал это. У британцев нет больше архива Анненербе, а то, что есть — уже не архив.

Ройтер на какое-то время впал в забытье, а когда очнулся, увидел над собой перепачканное кровью лицо Ади.

— Дядя Конрад… А что случилось с мамой, почему она молчит?

* * *

Утром следующего дня на месте воронки работало подразделение аргентинской полиции. Размеры воронки впечатляли. Четыре грузовика и бронетранспортер, включая трак Марченко, были разорваны в клочья. Отдельные детали находились в радиусе до километра. Естественно, никаких бумаг, картотек, папок уцелеть не могло. Все, что могло гореть, — сгорело, все, что могло разлететься, — разлетелось. Так была перевернута одна из самых таинственных страниц Второй мировой войны. Огромная организация, включавшая 12 институтов, работавших с десяток лет, не оставила после себя практически ничего, ее архивы были благополучно вывезены победителями, но так и не были прочитаны ими. А сами бумаги в ящиках, хотя и находятся в секретном хранении, без ключей к ним остаются просто хорошо рассортированной и упакованной макулатурой.

Однако с уверенностью утверждать, что были уничтожены все шифры и ключи, невозможно. Что-то из него конечно, только самая малая часть — вполне возможно, попало к англичанам, а затем и в Москву. Долог был путь этих секретов, и дошли они скорее всего в искаженном виде, но что-то было. Об этом можно судить хотя бы по тому, что были и события, никак не объяснимые с точки зрения логики, зато очень понятные, если речь бы шла о древних магических культах германцев.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Совершенно секретно. Особой важности!

13 марта 1970 года

Председатель Комитета государственной безопасности СССР

Юрий Андропов

Генеральному секретарю ЦК КПСС

Леониду Брежневу

<…> В феврале 1946 г. в г. Магдебурге (ГДР) на территории военного городка, занимаемого ныне Особым отделом КГБ по 3-й армии ГСВГ, были захоронены трупы Гитлера, Евы Браун, Геббельса, его жены и детей (всего 10 трупов). В настоящее время указанный военный городок, исходя из служебной целесообразности, отвечающей интересам наших войск, командованием армии передается немецким властям.

Учитывая возможность строительных или иных земляных работ на этой территории, которые могут повлечь обнаружение захоронения, полагал бы целесообразным произвести извлечение останков и их уничтожение путем сожжения. Указанное мероприятие будет произведено строго конспиративно силами оперативной группы Особого отдела КГБ и должным образом задокументировано.

«Согласиться»

16.03.70

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Л. Брежнев,

Председатель Совета Министров СССР

А. Косыгин

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Н. Подгорный.

В начале апреля в Магдебурге, во дворе дома 36 по Клаузенерштрассе (бывшей Вестэндштрассе) появилась странная палатка. Копошащиеся вокруг люди в форме и без пытались изобразить какие-то ремонтные работы. Была установлена особая охрана палатки — сначала ее караулили солдаты, а непосредственно перед началом раскопок их сменили оперативные сотрудники КГБ. Более того, в одном из близлежащих домов КГБ установил скрытый пост наблюдения «с целью обнаружения возможной визуальной разведки». В ночь с 4 на 5 апреля 1970 года оперативная группа вскрыла захоронения на Клаузенерштрассе. При вскрытии обнаружилось, что останки были захоронены в пяти деревянных ящиках, которые от времени сгнили и превратились в труху. Обнаруженные кости были сложены в другие ящики, которые оказались под руками. Таковыми были ящики из-под снарядов, которых в воинских частях обычно полно. Ранним утром 5 апреля на автомашине были вывезены в район учебных полей саперного и танкового полка ГСВГ,[58] там измельчены до мелких фракций и сожжены в отопительной армейской печи. Затем в группой офицеров КГБ полученный прах в артиллерийской гильзе был вывезен в район Шёнебека и там был развеян над водами Эльбы. Чем было полностью исполнено завещание Адольфа Гитлера. Не то, о котором знают все и которое тиражируется из учебника в учебник, а то, магическое, завещание, которое предполагало исполненный Андроповым обряд, поскольку, по арийским поверьям, развеянный над водой пепел стучится в сердца.

Глава 21

Тортуга-2

Есть минуты, когда люди любят преступление.

Федор Достоевский

(Экваториальная Атлантика. 1956 г.)

Грабить торговые суда очень просто. Куда проще, чем оперировать на коммуникациях противника во время войны. Казалось бы, какая разница? Но тогда все британские торговцы были вооружены, а сейчас — это же курам на смех. Во-первых, им нельзя иметь оружие, а нам все равно уже, во-вторых, даже если бы оно у них и было, они все стали какие-то пугливые, боятся его применить. Или как закончилась война, или это вы считаете, что она закончилась, так и все, ни мужество уже не нужно, ни смекалка?

Мы действуем, как в старое доброе время — маскируем наш аргентинский корвет под что-то несусветное и берем на абордаж то, что поинтереснее. А груз дальше уже распихиваем по наработанным каналам. Лучше всего, чтобы судно перевозило алкоголь, или автомобильные покрышки, или какое-нибудь шмотье — это то, что всегда находит спрос. В последнее время хорошо идут дамские чулки. Но мы грабим не все суда. Лучше всего, конечно, чтобы оно было английским, или французским, или каким-нибудь австралийским. Ни ГДР, ни Федеративную Республику мы не трогаем. Хотя сейчас такой бардак с этими флагами. Судно может идти хоть под флагом Либерии, а команда немецкая, или наоборот. СССР как получится, но в этих краях Советы редкие гости. Если только оружие везут в Африку. После того, как Лапшин решил не возвращаться, у нас выходит, что русские — вторая по численности диаспора после немецкой. Далее идут евреи, сицилийцы, по одному человеку, есть один чех, но он считает себя немцем, да и мы его в общем-то тоже.

После того, как командир потерял жену, он так и не обзавелся семьей, пытается сам воспитывать сына, и в подобные операции его не берет. Мороки, конечно, с этими молодыми… Отправил его в Америку учиться, так там ему мозги так засрали, что едва его удалось вернуть. Да и то ненадолго. Говорят, он сбегал и болтался по стране с какими-то бродягами, командир его потом искал по несколько месяцев. Но всегда находил. Может, и стоило бы его взять в море, чтобы знал, что деньги не на деревьях растут. Но командир не хочет. Считает, что прежде, чем нарушать закон, его нужно научиться защищать. Не знаю, может, он и прав. У нас вообще с дисциплиной все хорошо. Командир может многое простить, но только не непрофессионализм и недисциплинированность.

Мы теперь обитаем на острове. Его специально выбирал наш первый помощник, еще старый первый помощник, который Унтерхорст. Говорят, нужно, чтобы маленькая суша была со всех сторон окружена водой, тогда морской черт будет нам покровительствовать. Пока он покровительствует. Мы всегда уходим от стычек с военными, Интерполом, и прочими умниками. Черт — это все, конечно, хорошо, но мне кажется, это еще и потому, что Леопольд и командир наладили «Ипсилон» в разведывательном варианте, и говорят, что им не хватает только мощности установки, чтобы выйти на боевые режимы.

На острове теперь есть почти все. Некоторые туда даже перевезли семьи из Германии. Это как государство — паспортов только вот нет, ну, может, пока что нет, а гимн и герб — есть, и флот есть, и армия. Небольшие, но нам большие и не нужны. Мы больше не атакуем — мы защищаемся, если что, а защищаемся мы очень даже неплохо. Да в нас просто не верят, что мы есть. Ну и пусть не верят, чем больше не верят, тем для нас лучше.

Да, 211-й базы больше нет. Они как-то там договорились с русскими, и те им дали уйти в Аргентину. Теперь там научная станция СССР. Это еще одна причина не быть нам аргентинцами. Там опасно. Бывших наших там больно уж много, и можно просто столкнуться в толпе со знакомой физиономией, а нам этого не нужно. Все сооружения базы, доки, форты, оборудование, что не стали вывозить, так там и остались и ржавеют. Русские туда не ходят. У них другие заботы. Разве что пингвины зайдут погреться? Но им оборудование не нужно. И несколько «Ханебу» там тоже осталось. А чего сейчас от них толку? В век реактивных технологий тахионный двигатель считается тупиковой веткой развития. Видели бы вы, как эта тупиковая ветка крушила американские эсминцы!

Майер периодически грустит. Ему негде развернуться. Он хочет заниматься наукой, а тут — инженерия, больше ничего. Говорит, мозги сохнут — хочу хоть в Голливуд — буду консультировать научную фантастику. Может, командир и пойдет на то, чтобы его внедрить. Перемещения в пространстве сейчас не вызывают проблемы. Да и авиация сильно шагнула. Уже обычные пассажирские самолеты перелетают через океан. Если так пойдет дело и дальше, поток судов может совсем иссякнуть. Чем тогда будем заниматься? Но командир найдет чем. У него чутье. Кто-то говорит — дар ясновидения, а я считаю, просто интуиция. Интуиция и опыт. Кто еще такое пережил?

ЗАЯВЛЕНИЕ ДЛЯ ПРЕССЫ

(1955 г. Декабрь)

Я, Дёниц Дибелиус Фридрих Карл Отто, бывший рейхспрезидент, после отбытия наказания, определенного мне Международным трибуналом, столкнулся с тем, что различные политики прямо или косвенно пытаются привлечь меня на свою сторону, и якобы ссылаются на некие договоренности личного характера.

Так вот, находясь в здравом уме и твердой памяти, совершенно ответственно заявляю: никому никогда никаких политических обещаний я не давал и никаких политических планов не имею. Обращаясь к моим сторонникам и симпатизантам, прошу далее считать меня частным лицом и не использовать мое имя в политике.

Заявляю также, что я никогда не был и не являюсь сторонником социалистических идей, которые овладели страной во время правления национал-социалистической рабочей партии и ее лидера Адольфа Гитлера. Позволю себе напомнить, что упомянутый гражданин вошел в политику, будучи фельдфебелем Баварской Красной Армии, и всегда оставался политическим субъектом левого политического толка, что никак не совместимо с моими политическими убеждениями, которые на протяжении всей моей жизни оставались неизменными. Еще раз подчеркиваю, что речь идет о политических убеждениях частного лица, на которые имеет право каждый гражданин демократического государства. Надеюсь, что Германия стала сегодня именно таковым.

Оглядываясь назад и анализируя свои поступки, я могу констатировать, что ни о чем не сожалею. Единственная моя «вина», и здесь я вынужден употребить кавычки, состоит в том, что я честно выполнял свой долг солдата и на вверенных мне постах действовал эффективно и грамотно, уважал руководство и прилежно исполнял его приказы, и то же уважение заслужил от подчиненных. Я горжусь тем, что на протяжении последних лет я не совершил ничего такого, что позволило бы мне растерять это уважение.

Прошу, впредь упоминая мое имя на страницах прессы, иметь в виду, что я прежде всего военный, а не политик, и все мои действия надлежит рассматривать как действия человека, ограниченного рамками военной присяги и понятиями чести и достоинства военнослужащего.

Я выражаю искреннюю надежду, что этот кошмар, в который ввергли Германию безответственные политики, никогда не повторится и послужит хорошим уроком для следующих поколений немцев.

* * *

На баке толпились пассажиры и команда. Не так уж их и много.

— Немцы есть? — отрывисто выкрикнул Унтерхорст. Никто не отозвался…

— Есть граждане Германии? — повторил вопрос за него Зубофф.

— Нет, ну очевидно, есть, притом не один, а вон, целых 2, — объявил Ройтер, раскладывая, как пасьянс, на столике кучу паспортов. — Вот, есть же 2 паспорта Федеративной республики.

— Они боятся, — шепнул Зубофф. — Ну представьте себе, как должен реагировать немец по результатам последних 10 лет, когда его спрашивают «ты немец»? и тычут в пузо автоматом…

— Карл Шульц… Эмма Шульц… Кто?

— Я Карл Шульц. — От толпы отделился круглоголовый мужчина лет 30, чем-то похожий на Аденауэра. — Я очень прошу — со мной вы можете сделать все что угодно — но я взываю к вашей гуманности, господа, не трогайте мою жену и ребенка.

— Ну, что-о-о вы, герр Шульц! — удивленно протянул Ройтер. — Мы не пираты какие-нибудь. Мы просто восстанавливаем справедливость. Вы по профессии кто?

— Инженер-горнопроходчик.

— Во! Инженер-горнопроходчик! Знаете, как нам нужны такие люди! Вы и ваша семья станете богатыми людьми, уверяю вас! Добро пожаловать домой, господа немцы! — Ройтер улыбнулся. Это первые граждане его новой страны, страны, где все будет по-другому. — Выше голову, господин Шульц!

— Вы откуда родом?

— Из Гёльтинга…

— Это же не больше 30 км от Фленсбурга! Да мы с вами земляки, получается! Сын, говорите, у вас?

— Да.

— Сколько ему?

— 2 года.

— Как зовут?

— Вилли…

— Вильгельм, значит… Что ж, хорошее имя! Вы имеете право его зарегистрировать как гражданина Нового Шлезвиг-Гольдштейна.

«Правда» 06.06.1956 г.

ПРОДОЛЖАЕТСЯ ВИЗИТ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ БРИТАНСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ КРУГОВ ВИКОНТА САМУЭЛЯ КРЭЙТОНА В СССР

На состоявшемся в Кремле завтраке, посвященном годовщине открытия Второго фронта против фашистской Германии, Самуэль Крэйтон отметил, что «отношения Великобритании и СССР имеют большой потенциал развития, особенно в сфере обмена новейшими технологиями, охраны окружающей среды, а также культурного обмена». В ходе завтрака г-н Крэйтон и тов. Н. С. Хрущев обменялись тостами, в которых выразили надежду на дальнейшее углубление партнерских отношений между нашими странами, на благо мира во всем мире. Также г-н Крэйтон указал на то, что непреходящий характер этого партнерства доказывает нерушимое братство по оружию, сложившееся в годы Второй мировой войны.

Далее делегация, возглавляемая г-ном Крэйтоном посетила Московский Зоопарк и Цирк на Цветном бульваре. В ходе посещения зоопарка англичанин высоко оценил коллекцию азиатских парнокопытных, содержащихся в нем, и изъявил желание приобрести нескольких животных для Британского Королевского общества защиты животных.

Глава 22

Маргарет

Можно быть уверенным лишь в том, что ни в чем нельзя быть уверенным.

Плиний Старший

(Май — июнь 1982 года. Кампо-де-Майо, 30 км к северо-востоку от Буэнос-Айреса)

У рельефной карты, изображающей акваторию, прилегающую к Мальвинам, толпились офицеры. На стеклянной доске цвета морской волны были расставлены макеты кораблей: британских, аргентинских. Самолетики, направленные в сторону британцев, выглядели очень стремительно и грозно. Молодой офицер докладывал последние события с ТВД.

— Ночью 21 мая британцы сумели организовать высадку десанта в заливе Сан-Карлос, находящемся вот здесь. — Он ткнул указкой в другой конец острова. — Силами до бригады морской пехоты. В это месте у нас имелся только незначительный отряд, однако он сумел организовать сопротивление и вызвать авиацию. На рассвете нам удалось атаковать английские корабли в бухте. На протяжении следующих трех дней наша авиация совершила более 200 боевых вылетов и повредила и потопила ракетами типа Exoset AM-39 несколько кораблей и судов противника. Так, можно уверенно говорить о потере британцами контейнеровоза «Atlantic Conveyor» и десантного катера «Foxtrot 4».

В помещении прошел легкий шепоток: «Кто это?» — «Консультант из министерства…» В зал вошел седой человек высокого роста в немецкой военно-морской форме фрегаттенкапитана времен Второй мировой войны. На нем была белая фуражка с эмблемой 1-й флотилии подлодок, на шее посверкивал мелкой россыпью рыцарский крест с мечами и бриллиантами. На груди — японский орден Восходящего солнца 4-й степени. Он был не молод, но держался очень бодро и с большим достоинством. Аргентинские военные, безусловно, знали цену этим наградам и невольно уважительно козыряли необычному посетителю.

— Вы кто? — робко спросил докладчик.

— Я буду благодарен, если меня будут называть Диего Кальвадес. Министр должен был обо мне предупредить.

Адъютант адмирала неопределенно кивнул в ответ на взгляд своего патрона. Да, действительно, был сегодня такой звонок из министерства. Контрадмирал Альфонсо Перес, известный перонист, переживший все возможные чистки и сохранивший значительное влияние в министерстве при Гальтиери, рекомендовал прислушаться к старому другу, который, может, и званием не велик, но толк в морской войне знает не понаслышке.

— Я бы хотел сделать небольшое сообщение. Я здесь вынужден по ряду причин выступить как частное лицо, поскольку не представляю вооруженные силы ни одной страны, тем не менее я имею предложить ВМФ Аргентины помощь в борьбе с общим врагом.

По залу вновь прошелся шепоток. Что за помощь? Как нам может помочь частное лицо?

— Дело в том, что я и мои друзья обладаем новейшим оружием уникальной силы. Нам не составит большого труда потопить весь британский флот в заливе Сан-Карлос за несколько минут, но для этого, конечно же, нам нужно получить приказ.

Мы обладаем оружием, способным уничтожить одновременно целую эскадру. При этом оружие это не ядерное, если у кого-то это вызывает определенные опасения с точки зрения внешних международных санкций — я могу гарантировать. Все будет чисто.

— Как вы можете это гарантировать? — переспросил адмирал.

— Личной ответственностью! — твердо сказал немецкий фрегаттенкапитан. — Если мое оружие не подействует или будет иметь какие-то негативные последствия со стороны пакта о нераспространении ядерного оружия — можете меня смело выдать британцам, или оставьте мне пистолет с одним патроном.

Тем временем батальон морских пехотинцев под командованием Девида Уайта занимал плацдарм на острове, и малочисленный аргентинский контингент ничего не мог поделать. К тому же британцы быстро поняли, что упустили ПВО и разворачивали прикрытие «Си-Харриеров». И эскадрильи с острова Вознесения. Рейган предал аргентинцев. Несмотря на все свои заявления о сохранении нейтралитета, он предоставил британцам военные базы. История повторялась. Американцы вновь пошли в британском кильватере. Сначала «платите и везите», потом 50 старых эсминцев, потом ленд-лиз… Все-таки зов крови сильнее разума. Англо-саксы всегда будут вместе в этой битве…

Перевес в небе решил исход сражения. Аргентинцы выходили на цель, неточно отстреливались и теряли самолеты. После потери 9 «даггеров» и 15 «скайхоков» командование приняло решение прекратить атаку.

28 мая батальон британских парашютистов, подойдя к населенным пунктам Дарвин и Гуз-Грин, атаковал расположенный там аргентинский гарнизон. После тяжелого сражения гарнизон капитулировал. Тем временем другие подразделения 3-й бригады совершали пеший переход через весь Восточный Фолкленд к Пуэрто-Архентино. 8 июня два разгружавшихся в Блафф-Коув десантных корабля были замечены аргентинцами вне прикрытия ПВО. Говорят, что для разведки аргентинцы использовали некий специальный радар, вроде бы немецкого производства образца Второй мировой войны. В результате авианалета погибло около 50 английских военнослужащих, а десантный корабль «Сэр Галахэд» впоследствии пришлось затопить из-за полученных им повреждений. Тем не менее к концу первой декады июня две британские бригады блокировали аргентинцев в районе Пуэрто-Архентино и были готовы штурмовать вражескую оборону.

* * *

— Ключ на старт!

— Есть ключ на старт!

— Включить разогрев внешнего контура!

— Есть разогрев внешнего контура!

— Генератор на режим удара!

— Есть режим удара! Мощность 30. Мощность 35…

— Включить Z-концентраторы!

— Есть концентраторы!

— По готовности: пли!

— Мощность 40…

Майер чувствовал себя мальчишкой, мечта которого сегодня исполнится. Еще никогда не удавалось применить «Ипсилон» в настоящих боевых условиях. И против основного противника. Да, он уже давно не солдат, а скромный консультант на киностудии Дж. Лукаса, но мечта — это мечта. Как и 40 лет назад, его руки на пульте головной башни управления ощущали силу творца. С этой минуты Англия умерит свои аппетиты. Они поймут, что могут получить ответ, что мир — это не стадо овец, а сообщество талантливых, способных на дерзновение людей, людей, готовых биться за свою свободу и побеждать.

— Мощность 45. Мощность 50.

— Командир, — весело подмигнул Майер Ройтеру — Сегодня мы сделаем их!

Ройтер покачал головой. Что-то заставляло его поостеречься от таких скоропалительных утверждений. Не видел его взгляд, устремленный между мирами результатов победы над британцами.

Мощность 55.

Над куполом головной башни с ревом прошли два «Си-Хариера», один взял чуть правее и пересек луч. Раздался мощный хлопок, и самолет превратился в паровое облако, из которого в разные стороны брызнули куски обшивки. За каждым из них тянулся длинный паровой шлейф.

— Ну вот, один есть, — усмехнулся Ройтер. — Какого черта им тут делать? Как бы не пришлось включать основную защиту, а то еще засветимся раньше нужного.

Ведущий, не поняв, что случилось с ведомым и предположив обстрел ракетами, ушел на вертикаль и превратился в маленькую точку.

— Диего! — прозвучал в наушниках голос Альфонсо Переса. — Диего! Слышишь меня?

— Да, Альфонсо!

— Диего! Отбой! Срочно отбой!

— Что случилось, Альфонсо? Мне до удара осталось меньше двух минут! Я уничтожу британскую эскадру!

— Не делай этого! Слышишь? Гальтиери лично просил. Он просил отставить! Он пошел на переговоры! Ты можешь все испортить! Я прошу тебя, Диего, отставить!

Ройтер поймал тяжелый взгляд Майера. Ну вот, самое худшее, что могло случиться, случилось. Аргентинцы испугались.

— Козлы! — воскликнул Ройтер. — Вот настоящие козлы! Имея в руках такое оружие пойти на переговоры! Все системы — отбой — генератор в походное положение!

— Дипломатия… — бросил кто-то за пультом.

— Никакая это не дипломатия — это называется «кишка тонка»! Это херовы идальго?! Хуже баб! Вот Тэтчер — это да! Вот кто истинная арийка. Эх, я б ей вдул! Может, получилось бы, наконец, чего-то путное.

Война была окончена. Потери составили с английской стороны 258 человек убитыми, 2 фрегата, 2 эсминца, 1 контейнеровоз, 1 десантный корабль, 1 десантный катер, 1 «Си-Харриер», потерянный в результате непонятной аварии. С аргентинской стороны: 649 человек убитыми, крейсер «Генерал Бельграно», 1 подводная лодка, 1 сторожевой катер, 4 транспортных судна, 1 рыболовный траулер, 22 штурмовика «А-4 Skyhawk» (19 пилотов) — примерно 25 % всего парка, 11 истребителей-бомбардировщиков Dagger. Аргентине не удалось выйти на мирные переговоры о статусе островов. Ее уже не воспринимали всерьез. 17 июня Леопольдо Гальтиери под влиянием массовых демонстраций в Буэнос-Айресе ушел в отставку. Адмирал Альфонсо Перес, тяжело переживая национальный позор, застрелился. 12 октября 1982 года в ознаменование победы в Лондоне прошел парад победы. Советские газеты и телевидение освещали ход боевых действий исключительно с английской стороны. Странно, учитывая то, что в разгаре «холодная война»…

Но этот урок людьми Ройтера был усвоен хорошо. Больше не будет союзников, кроме их самих, их ума, рук, опыта. Война станет другой. Это будет война теней, война призраков. И эти призраки будут наносить удары в самые чувствительные точки. Не будет больше крупных баталий, не будет противостояний эскадр. Будут подлые удары из темноты. Лицемерам — оружие лицемеров, яд, кинжал и ложь!

ВВС News

КОМАНДУЮЩИЙ БРИТАНСКИМ ФЛОТОМ НА ГИБРАЛТАРЕ НАЙДЕН МЕРТВЫМ В БАССЕЙНЕ

Капитан первого ранга ВМС Великобритании командующий флотом на Гибралтаре Дэвид Уайт (David White) был обнаружен мертвым в бассейне своего дома в Монт-Барбари (Mount Barbary).

Уайта нашел его помощник в субботу. Как заявили в британском Министерстве обороны, смерть едва ли была насильственной, однако и естественной ее назвать нельзя. Начато расследование инцидента, более точные сведения станут доступны после вскрытия.

Незадолго перед гибелью Уайта поставили в известность, что в его отношении начато служебное расследование, поэтому было принято решение временно отозвать его из Гибралтара в Великобританию. Характер совершенного офицером проступка или правонарушения не разглашается.

Уайт родился в Лондоне в 1954 году. Он участвовал в войне за Фолклендские острова в 1982 году, а затем в 1985 году стал командиром корабля «Онслот». Командующим британским флотом на Гибралтаре капитана назначили в мае 2004 года после службы в структурах НАТО.

The SUN

НАСЛЕДНИК ВИКОНТА САМУЭЛЯ КРЭЙТОНА РИДЖЕНЕЛЬД ПОГИБ, ПИЛОТИРУЯ «СЕССНУ»

Ридженальд Крэйтон — единственный наследник виконта Крэйтона, почетный член Королевского общества охраны животных и известный защитник окружающей среды погиб. Теперь это можно утверждать определенно. Спасателями поднят из моря его самолет, рухнувший в среду в 12 милях южнее острова Большой Кайман. Странным в этом деле представляется то, что никаких видимых причин для аварии не было. Погода была прекрасная, сам Ридженальд был опытным пилотом, а его самолет полностью исправен.

Напоминаем, что Ридженальд Крэйтон был усыновлен виконтом в 1993 году, не являясь его прямым родственником. Злые языки поговаривали о гомосексуальной связи старого Крэйтона с Ридженальдом, однако виконт решительно отверг все обвинения, а редактор газеты, опубликовавшей скандальный материал, сам оказался педофилом.

Эпилог

Герои должны умирать. Если они выживают, то становятся скучнейшими людьми на свете.

Эрих Мария Ремарк

Хейне Бауэр увлекался военной историей. Не сказать, чтобы он симпатизировал нацистам, то есть, может, и симпатизировал, просто в Германии 90-х очень опасно было показывать свои симпатии к определенным вещам. И Хейне старался их не показывать. Он учился на втором курсе в Университете Дармштадта, выдавал неплохие результаты, да и с товарищами у него все было нормально, короче, вел он обычную жизнь, какую может вести человек по фамилии Бауэр в Германии на излете XX века. Но была у него одна истинная страсть. Эта страсть — море. Порой она захлестывала его, с пеной и брызгами, как настоящая морская волна, как девятый вал, и ему хотелось все бросить и устроиться простым матросом на какой-нибудь каботажник или рыбацкое судно. А уж если речь заходила о немецком подводном флоте — тут Бауэру вообще не было равных. Он знал о некоторых поворотах войны в Атлантике более, чем иной нынешний преподаватель в Мюрвике. Однажды, зайдя в магазинчик, где продавались всякие старинные вещи, военная форма прошлых лет, фляги, ножи, ордена, Хейне разговорился со старичком-инвалидом, владельцем магазина, по-видимому, бывшим подводником. Старичок среди прочего продавал отличную капитанскую фуражку со значком 1-й флотилии U-boot'ов. Причем, что несколько удивило Хейне, с нее не был удален старый имперский орел. «Старичок рискует», — подумал Хейне. Так ведь можно и в кутузку загреметь. И не посмотрят, что он инвалид-колясочник. Так или иначе, но Хейне проникся симпатией к этому дядьке — все-таки отстаивать свои убеждения — это поступок. Тем более в таком возрасте! Они разговорились, и старичок-инвалид был очень приветлив. Он вообще был веселый и простой мужик. Манера его общения изобличала в нем крепкого крестьянина и изрядного шутника. Он как бы невзначай рассказал, как за годы войны сбил 18 самолетов союзников. Хейне понимал, что, вполне возможно, ветеран и преувеличивает свои победы. А что? Наверное, полсотни лет назад этот парень действительно мог отправить в ад не один десяток «томми». Хейне с удовольствием рассматривал фуражку и покручивал ее в руках, стараясь прикрыть орла — мало ли войдет кто-то. Старичок предложил ее померить, но как только Хейне надел фуражку, с ветераном что-то случилось. Лицо его вытянулось, как будто перед его взором пронеслось видение, или он чего-то испугался. Он был сильно взволнован, что-то бормотал, а студент никак не мог понять что. Потом вдруг неожиданно заторопился, сказал, что магазин закрыт, и, получив за фуражку 40 бундесмарок, ловко двигаясь на своей электрической коляске начал собирать товар. Хейне ничего не понял. Может быть, он чем-то обидел ветерана? А потом благополучно забыл об этом эпизоде.

Вспомнил о нем он спустя двое суток, ночью, когда у дверей его дома остановился BMW LT 1200, раскрашенный в черно-красно-белых тонах, и с него проворно спрыгнул долговязый седой человек в кожаном мотокомбинезоне, несомненно, ровесник того самого ветерана.

— Хейне Бауэр? — спросил седой человек в кожаном мотокомбинезоне, довольно бесцеремонно проходя в дом.

— Да, я Бауэр — слегка опешил студент. — А вы кто?

— Я? Ну как тебе сказать… — Незнакомец усмехнулся, прошелся по комнате, внимательно рассматривая то, что обычно может составлять какие-то семейные артефакты. — Скажи, Хейне, у тебя же наверняка есть бабушка?

— А, вы знаете мою бабушку, — догадался Хейне, вернее знали..

— Она умерла?..

— Умерла. Два года назад.

— Жаль… — задумчиво протянул седой незнакомец — Жаль… Я опоздал. А ты знаешь, она была хорошая тетка. В ней совсем не было зла. Это редкость. Особенно нынче. Да и, в общем-то, всегда это было редкостью.

Хейне молчал. Он с любопытством разглядывал странного ночного гостя.

— Скажи, дорогой друг, а не осталось ли от нее что-то… Может, какие письма, фотографии?

— Ну да, фотографии есть… А еще бабушка собирала открытки…

— Собирала открытки?

— Да.

— Вот как? Коллекционировала достопримечательности городов Германии?

— Да. Это верно. Но не только Германии, там и Польша, и Австрия…

— Ну да, точнее сказать, городов империи. Все верно. А можно взглянуть?

То, как этот человек произнес слово «империя», заставило Хейне задуматься. Очень он необычно это произнес. Как будто не было тяжелого военного поражения, голодных послевоенных лет, как будто не вытравливали из его памяти прошлое. Откуда он, этот старик?

— Вы воевали? — осторожно спросил Хейне.

Старик кивнул.

— Жизнь — это война. Бесконечная война добра со злом. Ты на чьей стороне?

— Я не знаю… — замялся Хейне, — Вы как-то очень странно говорите. А как вы определяете?

— Чувствую… А ты, как я погляжу, увлекаешься историей. — Старик наткнулся на справочник-определитель Криса Бишопа. — Такие фамилии, как Шепке, Кречмер, Прин, тебе о чем-то говорят?

— Ну да… Кречмер — самый результативный подводник Германии во Второй мировой войне. Возможно, самый результативный в мире…

— Да, блин, угораздило же старика Отто… — думая о чем-то своем, проговорил старик, внимательно рассматривая бабушкины альбомы открыток.

— А вы кто? — осторожно спросил Хейне.

Старик внимательно посмотрел на него.

— Ты что-нибудь слышал про Ройтера? Хельмута Ройтера.

— Ну, да, ас-подводник, награжден рыцарским крестом с дубовыми листьями, и… с мечами посмертно…

— Ну да… уже неплохо. А тебе никогда не намекали, что ты на него немного того, похож?

— Нет…

— А вот так? — Старик достал из кармана комбинезона толстое портмоне, внутрь которого были запихнуты какие-то потрепанные кусочки картона. — Вот это ты видел?

Хейне опешил на фотографии 50-летней давности он увидел самого себя в форме Kriegsmarine с сигарой. Ну да, прическа совсем другая, но ясно, что это он. Насколько Хейне помнил, он не занимался раньше исторической реконструкцией.

— Что скажешь?

— Не знаю… У меня нет его фотографии, его фото вообще, говорят, нет…

— Да… Он изменился. Того Ройтера уже нет, — продолжал старик, шаря в альбоме. — Вот она! — вдруг воскликнул он, как будто нашел нечто важное и очень радостное для них обоих.

— Гляди!

Открытки в альбомах были подобраны тематически и очень аккуратно. Некоторые отсутствовали — эти места оставались пустыми. Как будто вырвали с корнем некоторые деревья, ровно высаженные на делянке лесниками. На листе, где были подобраны открытки по теме «Фленсбург», отсутствовала одна карточка. Старик приложил на это место кусочек картона из своего портмоне, и он идеально подошел. Сошлись даже следы клея в альбоме и на открытке.

— Фленсбургский собор, — пояснил старик.

— Ничего не понимаю… Что это должно означать?

— Это означает, что я твой дед!

— Но дедушка умер еще в 80-м. Я его толком не помню, правда… Но это был другой человек…

— Ага! Вылитый Ройтер! — Старик расхохотался. — Ну ты же умный, наверное, юноша, ну подумай, как ты можешь быть похожим на Ройтера, если твой дедушка Бауэр! Особенно в фуражке, которую ты позавчера купил.

— Откуда вы знаете?

— Ну волшебник я, понимаешь, волшебник. — Старик снова засмеялся и хлопнул Хейне по плечу. Помнишь почерк своей бабушки? Это он?

Мне было с тобой очень, очень, очень хорошо, но вместе мы быть не можем. Не ищи меня. Это причинит только боль.

Спасибо, что ты был. Прости.

— Ну, похож… Так вы — бабушкин любовник? — вырвалось у Хейне.

— Я твой дед! Я не похож на Ройтера. Но я тебе докажу, что я Ройтер.

— Ройтер мой дед? А вы — Ройтер?

— Именно!

— Нет, погодите. Это бред какой-то… Ройтер погиб в 43-м году.

— Так думают многие. Я даже сам иногда так думаю… Но я не погиб. Мне пришлось изменить внешность, возможно, даже сильно измениться внутренне, но Ройтер остался Ройтером.

— Да, но у меня книжка есть, вот — «Энциклопедия Kriegsmarine»…

— Сиди, — остановил его Ройтер. Мне надоело читать всякую хреномуть… Я — твоя энциклопедия. Меня столько раз убивали, что, по-моему, я уже стал бессмертным… Где похоронена бабушка?

— В Аумюлле. На кладбище.

— Господи, какая насмешка… В Аумюлле![59] Поедем к ней.

— Сейчас?

— Сейчас.

«Странный старик», — думал Хейне. Но что-то необъяснимое заставляло его слушаться. Они бодро выскочили на улицу. У парапета стоял блестящий черно-красно-белый LT-1200. «Ничего себе, дедок зажигает!»

— Садись, — небрежно сказал Ройтер и кинул внуку шлем. У старика была все еще твердая рука. — Садись, говорю. Прокатимся.

«Что я делаю!» — недоумевал Хейне. Ночь, мы премся на кладбище, на мотоцикле… Он что? Сатанист? Рокер? Вот и скромный, но аккуратный камень. Марта Бауэр, 1921–1998. Изображение на нем, конечно, отличалась от того, что Ройтер носил в своем сознании. Она-то для него осталась в том 43-м, в расцвете своей молодости, годе лучшего урожая винограда и июньских дождей. Но сомнений не могло быть, та, что обожгла его сердце 55 лет назад, и та, что лежала сейчас под этим камнем, была одна и та же Марта.

— Ну вот, дорогая, я и пришел, — вздохнул старик. Он достал из кармана золотую зажигалку ZIPPO и запалил огарок свечи, оставшийся, видимо, с последнего церковного праздника. — Держи. Я тебе хочу вернуть.

С этими словами старик достал потрепанный кусочек картона с Фленсбургским собором и приладил его между свечой и фарфоровой фотографией.

— Прости, что не мог раньше вернуться. Было очень много дел… Спасал этот мир… И если он все еще стоит, значит, делал это не так уж и плохо.

— Вы любили ее? — прошептал Хейне.

Ройтер едва заметно кивнул. Его мысли были далеко. В Гаттевиле, на маяке. Да, именно там был дан старт вот этой молодой жизни, которая сейчас стоит рядом и недоуменно вздыхает. Как же причудливо описал свою траекторию Гаттевильский бумеранг. Но уже ничего не поправишь. Сколько же раз слышал Ройтер эту фразу! И что? Неужели он банальный неудачник, служивший не тому сегуну, потерявший любовь, семью, многих друзей, империю… Что у него есть? Есть путь, по которому он шел, да что значит «шел»? Продолжает идти! И этот путь верный. И на этом пути он ни разу не потерял лица. Там она его ждет и обязательно утешит. Только бы не встретиться ей там с Анной. А сколько же ждет Шепке! А карро Франк? А командир? Здесь — год, там — секунды. Вотану уже скоро, очень скоро понадобятся хорошие воины, и они будут готовы к этому часу.

— Вы так долго помните ее? — удивился Хейне.

— Любовь — это, дорогой мой, такая штуковина, которая оперирует понятием вечность. Что наша жизнь в сравнении с любовью? — Миг… Даже очень долгая жизнь…

Налетевший порыв ветра опрокинул открытку, она упала на свечу, высушенный за десятилетия картон тотчас вспыхнул. Хейне рванулся было погасить огонь, спасти реликвию, Ройтер жестом остановил его.

— Не надо, — покачал он головой. — Все хорошо. Боги приняли жертву.

Меньше минуты горел Фленсбургский собор, превращая в дым и пепел последнюю точку их с Мартой скоротечного романа, эта открытка было единственное, что от него осталось, что давало основание думать, что он вообще был. На лице старика играли оранжевые отсветы, и Хейне показалось, что у того в глазах мелькнула слеза.

* * *

По извилистому серпантину, проложенному среди холмов с соблюдением всех технологий строительства автобанов, неслись два спортивных BMW. Один шел уверенно, сохраняя лидерство и лишь изредка пропуская вперед второй, как будто играя с ним. Второй нервно атаковал, срезал углы, пытаясь, как говорят мотогонщики, «съесть» ведущего. Первый принадлежал Ройтеру-деду, второй — Ройтеру-внуку. Наконец они пересекли «финишную черту». Старший Ройтер оказался первым.

— Не понимаю!!! Как?! Как?! Как?! — выкрикнул Хейне, сорвав шлем и бросив его под ноги. — Как у тебя это получается?

Ройтер хохотал, медленно, палец за пальцем, стягивая мотоперчатки.

— А? Как оно?! — Он пнул внука кулаком в плечо. — Деда сделать хотел… А? Да ты был еще… — Ройтер осекся, он хотел произнести нехитрую, но весьма популярную среди байкеров всех времен и народов поговорку: «Ты был еще в п…де — с горошину, когда я уже ездил по-хорошему». Но тут получалось, что с горошину был вовсе даже и не Хейне, а его отец. Да BMW R-66 сколько-то раз сподобился прокатить зародыш его отца. Сколько же лет прошло, сколько горя еще повидала земля и сколько еще повидает… Этот вот молодой и амбициозный юноша так напоминает ему его тогдашнего. «Овсяночники — вешайтесь!» Да-да, ведь ему было тогда столько, сколько Хейне сейчас.

Вибрация радиобраслета под обшлагом комбинезона заставила Ройтера отвлечься от сентиментальных размышлений.

— Командир слушает!

— Командир, возмущение в 4-м секторе!

— Тревога по третьему коду! — равнодушно ответил Ройтер.

Даже отсюда было слышно, как захрипели ревуны на берегу. От причалов стартовали два торпедных катера — и понеслись, обгоняя друг друга, к сектору 4. В склоне холма распахнулись черные отверстия, и из них, вращаясь вокруг оси, выдвинулись три ракетных комплекса «суша — море».

Над головой по направлению к бухте пронеслись две пары Hind'ов,[60] едва не цепляя НУРСами за скальные гребни.

— Откуда у тебя русские вертолеты?

— Я стремлюсь выбирать только лучшее оружие, — ответил Ройтер. — Тем более сейчас через банановые республики их купить не проблема.

Хейне восхищенно проводил взглядом эти, похожие на больших майских жуков летательные аппараты.

— Скажи, дед, а сколько всего кодов?

— 26 — как само собой разумеющееся бросил Ройтер.

— А… понимаю… Хейне покачал головой. И какой самый-самый? — Первый?

— Нет, двадцать шестой, — ухмыльнулся Ройтер. Пусть готовится, скоро уже все это будет его. Только бы успеть его подготовить, чтобы тот не повторил ошибок Ади! — Шесть последних на случай применения ядерного оружия. Но сегодня-то, я думаю, это все проформа. Пусть тренируются. Я думаю, это к нам жид в гости пожаловал. Пойдем встречать, — подмигнул Ройтер внуку.

— Жид???

— Не волнуйся, это жид — что надо жид!

И действительно, в указанном квадрате бухты начало образовываться белое облако, оно становилось все гуще, плотнее, затем из него со звуком, похожим на разрывающуюся ткань, полоснула бело-голубая вспышка, и в воду с высоты в десяток метров плюхнулась яркая блестящая тарелка похожая на чечевичное зерно.

Два катера обогнули его с двух сторон и застыли на месте, развернув орудийные башни в центр объекта.

— Мера предосторожности. А что, если наш друг не смог на этот раз обмануть «томми»? — пояснил Ройтер.

Человек, который вышел из качающегося на волнах чечевичного зерна, был похож на героя сказок Гауфа. Старичок в чалме, с аккуратной бородкой. На нем пакол, шемаг-арафатка, длинная рубаха и широкие штаны. В руках у него были мусульманские четки. «Если это жид, — подумал Хейне, — то я — китаец!».

Ройтер обрадовался старику, как радуются очень дорогому другу. Они обнялись. Ройтер представил внука. Странный старик улыбнулся и поклонился по-восточному. Они некоторое время болтали о всякой ерунде, о погоде в Лондоне, о том, выйдет ли «Кайзерслаутерн» в финал кубка УЕФА, потом заговорили о снах.

— Карлевитц, знаешь, у меня было странное видение, как будто я стою на границе Польши, вот-вот откроется шлагбаум, а на той стороне поляки приветствуют нас с цветами, музыка играет, поляки ликуют… А за мной стоит какая-то тяжелая техника — не танки, нет, скорее транспортные машины. Может, траки… Причем это не война, а какое-то торжество… Все веселятся, речи произносят… А Германию представляет какая-то баба… Помнишь буфетчицу в Вильгельмсхафене? Ту, которая постарше была… Вот-вот, очень на нее похожа… Я думаю… черт вас подери, поляки, вы же каких-нибудь 60 лет назад кидались на наши пулеметы с саблями, вы даже поверженными, в агонии кусали наши сапоги… что с вами случилось сейчас? В общем, я в полном недоумении…

— Значит, так тому и быть, Рой, — усмехнулся старец. — Разве за все это время хоть одно твое пророчество не сбылось, как бы абсурдны ни были картины, которые тебе рисовались?.. В 47-м я, честно говоря тебе не поверил. Думал, это так, для поддержания боевого духа соврал. Японки, девочки, Париж… А оно все так и оказалось. Кто его знает, может, следующим канцлером и будет баба, эти левые окончательно ох…ели.

— Не дай бог…

Карлевитц многозначительно развел руками.

— Когда караван поворачивает, хромой верблюд оказывается впереди, говорят у нас на Востоке…

Ройтер усмехнулся…

— Да уж, восточный человек… И все-таки, Карлевитц, тебе не тошно сидеть в этой клоаке? Я все понимаю, голос предков, и все такое… — командир задиристо хихикнул.

— Ну а кого я, по-твоему, должен за штурвал сажать? Голубоглазых арийцев? Их всего ничего осталось. Хватит уже подъ…бывать. По крайней мере, они свое дело знают. — И затем после небольшой паузы: — Число вас устраивает?

— 9 сентября? — плохое число. Тройку дает. Вот 11 хорошее — две единицы. И в сумме 5. 5 — это число нашей войны.[61] Кто из германских подданных летит этими рейсами?

— Да шелупонь всякая. Я проверил на всякий случай регистрацию на два дня до и два дня после. Ничего достойного. Коммунисты, социалисты, пидоры всякие. Наших никого.

— Знаешь, — вдруг как-то задумчиво произнес Ройтер, — мне снится в последнее время один и тот же сон… Я снова в 39-м году, иду по набережной в Киле, солнце, чайки кружат… иду, иду и никак не могу дойти до КПП…

— Наш КПП уже скоро, Рой, никуда не уйдет ни он от нас, ни мы от него… А внук твой на тебя похож… Деген был прав. Вот ведь глаз-алмаз…

— Похож… Единственное, чего я боюсь — это умереть во сне. Без оружия, боюсь, я не попаду в Вальхаллу, а там все наши.

— Это точно, куда же мы без командира! Не будешь возражать, если я там приударю за Вероникой? — Карлевитц грустно улыбнулся.

— Это ты с ее мужем разбирайся. Они теперь оба там. Да и кто знает, как оно там. Сам же говорил, невозможно умереть во всех измерениях сразу, значит, где-то я буду жить вечно. А может, там у каждого есть своя Вероника?

— Или своя Марта, — заметил Карлевитц.

— Марта, увы, единственная, кто умерла своей смертью. К тому же она давно демобилизована. Так что не встретимся мы с ней там. Ее место в Хели…

— Но ты же Хельмут, не так ли?

Задорная хитрая улыбка Карлевитца не могла скрыть того, как он постарел. Кожа натянулась, и кое-где, казалось, вот-вот порвется. Но глаза горели, как 60 лет назад, тогда, в гарнизонной гауптвахте. Морской бриз трепал седые волосы стариков. Они еще раз обнялись. Командиру БЧ еще предстояла нелегкая работа. И сделать ее нужно было, как всегда, безупречно.

Над бухтой кружили чайки, море, как и 60 лет назад, недовольно ворчало и барахталось. Теперь, правда, может быть, у него на это было больше причин. Люди отнимают у него все больше и больше места на этой планете. Волны шумно бились о гранитный парапет, возвышающийся на десяток метров над водой как доказательство этого дерзновения. На постаменте над волнами плыла фигура морского офицера из полированного красного гранита. В одной руке он держал бинокль, другой опирался на леера ограждения мостика подлодки. По подножию монумента шла надпись готической вязью:

Es hat Phillip Unterhorst hier geruht. Der richtige Sohn Deutschlands, den Diener des Führers und den einfach guten Burschen.[62]

От гражданской гавани поднималась дорога к поселку. Он вырос за последние годы, там работали магазины, бюргеры подстригали газоны, в школе шли занятия по географии. Карта Европы достаточно сильно отличалась от той, что висят сейчас в классах Германии. Где-то за холмами дымились трубы главного порта и заводов. Патрули делали свое дело. Системы ПВО сканировали пространство. Вражеские спутники, бороздя околоземные просторы, ни на мгновение не подозревали, что несут на себе, замаскированные под коммерческие программы, глаза и уши странной островной империи. И эту империю окидывал мысленным взором император. Нога не болела уже 15 лет. Все было хорошо.

Примечания

1

Оттокар (Одоакр) — первый король Италии, вождь племени герулов, свергнувший последнего римского императора Ромула Августа. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Дипломатические отношения с Боливией установлены 18.04.45.

3

В Британском ВМФ звание «подлейтенант» (Sub-Lieutenant) соответствует российскому лейтенанту.

4

14 ноября 1941 года «Арк-Роял» затонул в 25 милях от Гибралтара, торпедированный немецкой подлодкой U-81. (Командир капитан-лейтенант Фридрих Гуггенбергер.)

5

Вероятно, имеется в виду история с отречением короля Эдуарда VIII в 1936 г. Разительно отличавшегося политическими взглядами от своего последователя Георга VI.

6

1-й лорд Адмиралтейства — морской министр и фактический командующий флотом Его Величества, на момент описываемых событий таковым являлся Джордж Генри Холл (George Henry Hall, 1st Viscount Hall).

7

Твоего поцелуя достаточно, / Чтобы заставить меня вздыхать. / Сердце девичье / Сладко грезит о любви (яп.). Первый куплет песни японского дуэта Peanuts «Каникулы любви» ставшей популярной в 63-м году. Русскому читателю более известен вольный перевод Л. Дербенева «У моря, у синего моря…»

8

Конструкция шноркеля немецких подлодок была несовершенна. Часто его захлестывали волны, и дизеля, которые, как известно, не могут работать в вакууме, начинали засасывать воздух из отсеков, а воздух слишком ценный ресурс на подлодке.

9

Официальный девиз «Штази».

10

Вильгельм Цейссер (Цайссер). Министр государственной безопасности ГДР (1950–1953). Первый руководитель «Штази».

11

В 1949 году было завершено строительство монумента воину-освободителю на центральной поляне парка. Здесь похоронено около 5 тыс. советских солдат.

12

В 1953 году Цайссер был действительно награжден орденом Карла Маркса, остальные пророчества Штумпфа не сбылись. В 54-м Цайссер был исключен из СЕПГ и снят со всех ответственных постов за «антипартийную деятельность».

13

Вероятно, идет речь о терактах в отношении французских военнослужащих в Рейнской области в 20-е годы. Их совершали как нацисты, так и радикальные левые. Вообще в 20-е различия между «красными» и «коричневыми» были вовсе не такими уж и антагонистическими и на уровне тактики ими вполне преодолевались.

14

Формально Карл Дёниц находился на посту Рейхспрезидента всего 20 дней и был третьим фюрером Рейха. Вторым был Йозеф Геббельс, но был он им меньше суток.

15

Руководитель местной ячейки НСДАП (около 3000 членов). Орстгруппенляйтеры в свою очередь подчинялись крайсляйтерам, (до 40000 членов) — несколько крайсляйтеров составляли «гау» — самое подходящее, с чем можно сравнить из советской реальности, — обком.

16

Озеро в Смоленской области, где по легенде покоятся трофеи Наполеона, взятые им в Москве.

17

Последнее официальное воинское звание Вольфганга Люта — капитан цур зее, что соответствовало капитану 1-го ранга. «Капитан цур зее», стоящий на адмиральской должности именовался «Командор».

18

Пампа — травянистая степь Южной Америки. Плодородные красновато-черные почвы, формирующиеся на вулканических породах. Она состоит из южноамериканских видов тех родов злаков, которые широко распространены в Европе, в степях умеренного пояса (ковыля, бородача, овсяницы).

19

В штате Висконсин этнические немцы составляют 43 % населения.

20

Звезды, составляющие Южный Крест.

21

«У неба Парижа для каждого есть свой секрет» (строка из известной французской песенки «Небо Парижа»).

22

Имеется в виду отец лидера группы «The Doors» Джордж Стивен Мориссон на момент описываемых событий — контрадмирал, командир авианосца «Ричард Боном» (однотипного с «Эссекс») — флагмана ВМС США на Тихом океане.

23

Озеро в Баррилоче. Основной объект одноименного национального парка.

24

Твоего поцелуя достаточно, / Чтобы заставить меня вздыхать. / Сердце девичье / Сладко грезит о любви (яп.).

25

ВВС Московского военного округа командовал на тот момент Василий Сталин.

26

Культовые американские гангстеры, промышлявшие нападением на поезда и конокрадством. Отметились в том числе и в Южной Америке, в частности в Боливии.

27

Магическое слово из сказки Вильгельма Гауфа «Калиф-Аист», позволяющее превратить человека в животное и обратно.

28

Судя по всему, речь идет об Андрее Вышинском. Далее по тексту это предположение подтверждается.

29

3-й директор ЦРУ, бывший вице-адмирал. Руководил управлением в момент принятия ключевого для американцев «Закона о национальной безопасности».

30

Водолей считается покровителем России, Овен — Германии, Козерог — Индии. В 1947 году Британской Индии была дарована независимость. Фактически это вылилось в масштабную гражданскую войну между сикхами, индусами и мусульманами, жертвы ее оцениваются более чем в полмиллиона человек. Более 12 миллионов стали беженцами и перемещенными лицами.

31

Цитата из песни «Подлодки в походе»: «Немецкий меч отвечает: „Нет“».

32

Счастливая гавань (исп.).

33

Джонни, когда у тебя будет день рождения / И твои руки будут обнимать меня всю ночь, / Джонни, в последнее время мне бы хотелось, / Чтобы у тебя каждый день был день рождения. (известная песня 33-го года в исполнении Марлен Дитрих)

34

Снова вместе. В отличие от обычно употребляемого «Wieder zusammen» (снова вместе) или «Rueckwaerts zusammen» (назад вместе). Многозначное «Zurueck zusammen» в зависимости от контекста может означать нечто вроде «е…ть меня конём!».

35

Вид озерной форели, распространенной в Патагонии.

36

Джип в комплектации с частично деревянным кузовом типа «универсал» был распространен в Америке. В Европе — редкость.

37

Вероятно, имеется в виду клиника Университета Альберта Людвига.

38

Автором допущена неточность. Такая книга вышла, но в Нью-Йорке. Лариков же действительно жил на Тайване, активно сотрудничая с правительством Чан Кайши.

39

Район Буэнос-Айреса, в котором значительную часть населения составляют иммигранты.

40

Одно из прозвищ Генриха Гиммлера. Коллеги подшучивали над его сельскохозяйственным прошлым.

41

Secret Intelligence Service — одно из названий службы внешней разведки Великобритании.

42

Вероятно, имеется в виду следственная тюрьма «Штази» в Берлине, носившая название «Специальный лагерь № 3».

43

2-й министр госбезопасности ГДР, назначенный на этот пост после отставки Цейссера.

44

Kurfürstendamm (Kudam) — одна из центральных улиц Западного Берлина.

45

Вероятно, имеется в виду один из крейсеров проекта 68-К. Крейсер «Валерий Чкалов» (с 1958 г. «Комсомолец») в указанное время только проходил швартовые испытания и не был введен в строй. Хотя при постройке крейсера действительно активно использовались немецкие технологии, в частности, цельносварный корпус из низколегированной стали (вместо клёпаного), говорить о масштабном технологическом заимствовании некорректно хотя бы потому, что первые крейсера проекта 68-К были заложены еще до войны в 38–39 годах. А спроектированы, соответственно, еще раньше.

46

День независимости Аргентины от Испанской короны (1816 г.)

47

Корабельная пушка образца 1935 года.

48

Один из престижных университетов США, имеющий, в числе прочего сильную политехническую базу.

49

Многие связывают с этим временем т. н. период маккартизма, ознаменованный политическими преследованиями левых, однако конец деятельности комиссии сенатора МакКарти положил именно Эйзенхауэр.

50

В Бразилии в это время разворачивался политический скандал, который привел к самоубийству президента Варгаса.

51

Знак, известный более как «пацифик».

52

Порт на юге Аргентины, на острове Исла-Гранде.

53

«Лейланд Mapк-2» — английский военный грузовик колесной формулы 6x6.

54

Teniente de Navio (исп.) — звание аргентинских ВМС, соответствующее российскому капитан-лейтенанту.

55

Командир крейсера «Варяг».

56

Министерство госбезопасности ГДР.

57

Разведывательная структура Республики Франция.

58

Группы Советских войск в Германии.

59

В Аумюлле похоронен Карл Денниц.

60

НАТОвское название МИ-24.

61

Возможно, это покажется странным, но и 1.09.1939 и 8.05.1945 при суммировании всех цифр этих дат дают именно 5 (!), равно как и 11.09.2001.

62

Здесь упокоился Филипп Унтерхорст. Верный сын Германии, слуга фюрера и просто хороший парень.

Content

Вильгельм Шульц
Последняя торпеда Рейха. Подводные асы не сдаются!

От автора

Глава 1 Начальник отдела «Ф»

Глава 2 Завещание Лорда Хейза

Глава 3 Щит и меч Партии

Глава 4 Болгарский атташе

Глава 5 Потерянный ключ

Глава 6 «Et le ciel de Paris a son secret pour lui»…

Глава 7 Смерть победителя

Глава 8 Mutabor!

Глава 9 Учитель фехтования. Хайди

Глава 10 Умножая скорбь

Глава 11 Без лица

Глава 12 Реванш

Глава 13 Zurueck zusammen!

Глава 14 Не то…

Глава 15 Тучи сгущаются

Глава 16 Бой, которого не было

Глава 17 На изломе

Глава 18 150 против 1000. Аргентинские Фермопилы

Глава 19 Цюрих. 1963

Глава 20 Кровь и пепел. Вахмистр Марченко

Глава 21 Тортуга-2

Глава 22 Маргарет

Эпилог

Примечания