Григорий Славин

Имею право сходить налево

Глава 1

Выбор был. Он всегда есть. И тут был: второй вагон или третий. Это был выбор буриданов, но в отличие от того осла стоять до потери сознания от голодухи я не мог. Кто бы позволил. Качнулся, ведомый толпой, во второй. Эти движняки на Замоскворецкой линии очень похожи на арабские похороны. Несет тебя толпа фанатов туда, где бы ты, может быть, и не хотел оказаться, а ничего с этим не поделать. Вот ты не хочешь, чтобы тебя несли, а поздно: пульса нет, давления нет, температура близка к комнатной. С такими показателями не до скандала. Закопают и разойдутся. Вот и сейчас ты, наверное, в третий хотел бы, к той, что с «Вог» под мышкой у поручня независимость обрести пытается, а тебя – нет – во второй. К той, что, на всех наплевав, читает что-то внутри истертой обложки.

Если откровенно, нет, если честно и открыто, без этих всяких – «не судьба выбирает нас, а мы выбираем судьбу», то проломился бы я, конечно, в третий. Даже с комнатной температурой. Для спецоперации, на которую шел я вполне умышленно, читающая «Вог» женщина как объект подлого вмешательства в ее личную жизнь подходит лучше той, что читает французские стихи на французском языке. Ну, так повелось. Изначально, с давних пор. Вот, висят два персика на дереве. Один, румяный, сладенький, на самой верхушке, а второй, дешевле рублей на двадцать за килограмм, – только руку протяни. И ты тянешь и срываешь, что поближе, лишь бы побыстрее, лишь бы не заметил сторож и зад йодированной солью помолом номер один не нафаршировал.

А по существу-то, если вдуматься… И у того персика, и у этого судьба одна. И привкус один. И косточки как две капли воды. И ты не оставишь ни ту косточку себе, ни эту. Выбросишь. Так и у той, с «Вог», и у этой, с Артюром Рембо, все совершенно одинаково. Там, где положено, – вертикально, где положено – горизонтально. Да, с точки зрения странствующего холостяка, неправильно было бы сказать, что Артюра Рембо в метрополитене читающая женщина в постели полярно отличается от той, что выбирает в журнале сумочку по каталогу. Разумеется, переспать со второй менее престижно, но и головняков как бы меньше. Как правило, ей потом, когда ты уже молнию на брюках застегиваешь, вполне хватает: «Пойдем завтра в «Сахар»?» Никуда ты с ней потом, разумеется, не пойдешь, и она это знает, и ты это знаешь. Но вот скажи прямо и искренне: «Пойми, мы разные с тобой люди. Вот вспыхнула меж нами молния, и мы обнажились без разговоров. Но ведь мы сделали это не для того, чтобы потом на Пасху яйца красить каждый год, правда? Просто мне пришло в голову заглянуть на несколько минут в твой внутренний мир, а ты как раз этого и хотела».

Это как на выставке Рериха. Вот сходил раз, посмотрел, а во второй и не хочется уже. И не нужно объяснять: мол, да, понравилось, взгляд на Тибет своеобразен, как будто сам там побывал. Взяло за душу, нет вопросов, крепко взяло. Но только вышел из галереи – отпустило. Потому что, поймите, лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал, – вот это основное, и его не нужно никому объяснять.

А здесь приходится, и никогда не хватает фантазии, чтобы объяснение выглядело разумно. Обычно все заваливается на сторону аллегорий и метафор. Чему уже мало верится, поскольку любил ты ее как соцреалист, а в финале твоих чувств явственно присутствуют все признаки кубизма. Молния-де сверкнула, ударила в дерево. Повалилось дерево, и вот, при освобожденном от кроны свете видно, что ничего между нами общего, за исключением презерватива, нет. Я себя ненавижу, когда несу подобную херь, честное слово. А что делать? Никто же не учит, как правильно уходить от чужой жены. Все – школа, семья, своя жена, психологи, депутаты Государственной думы – все они детально обучают обратному: как обходить чужих жен стороной. То есть даже в принципе разум человеческий как бы не предполагает, что можно оказаться с чужой женой рядом, абсолютно голыми, не в морге, не на нудистском пляже, а в постели. И вместе с этим учителя школ, ты сам, психологи, депутаты Госдумы – все только и думают о том, как бы оказаться в постели чужой жены. Не сказать, что все их мысли этим только и заняты, но ни один из них никогда не упустит возможность не упустить возможность.

И никто из перечисленных, в том числе и я, в силу отсутствия начального образования в этой области не имеет представления, как должно выглядеть расставание после молниеносного секса. Остается полагаться только на опыт в других областях, в тех, в которых ты собаку съел. А это, как вы сами понимаете, выглядит не всегда вразумительно. То есть когда вот, к примеру, Алина Кабаева на ковре, ножки голенькие, попкой обруч подбрасывает – все понятно и никаких претензий нет. Человек на своем месте. С пяти лет знает, как попой объяснять простые истины. Учили. Но вот когда она в Государственной думе косит под Фурцеву и голосует то за госбюджет, то за поправки в закон о статусе судей, выглядит это так, словно продолжает она попкой обруч подбрасывать. Сомнения в себе внушает. То есть утрата природной среды обитания мгновенно сказывается на нашем поведении.

Я одеваюсь, чтобы уйти и больше не вернуться, и женщина совершенно четко себе представляет, что я уйду и не вернусь. И ничего поделать с этим нельзя, и лучше бы ей сказать: «Ладно, беги, ищи следующую, да и мне пора». Нет. Она все равно спрашивает: «Ты мне сегодня позвонишь?» Ну, какого черта я ей должен звонить? Зачем? Чтобы снова слушать «Укуси меня вот здесь! Укуси еще!»? Я не сибарит, вопреки собственному удовольствию могу, конечно, пару раз зубами клацнуть, но делать это каждую ночь – увольте. А если она привыкла быть искусанной каждую ночь, то какой может быть звонок сегодня вечером? И я напоминаю так, уже без ночного пыла: «Ну, мы же договорились идти в «Сахар»?» И добавляю: «Милая». И одно это уже вносит совершенно ясное понимание, что я не позвоню и ни в какой «Сахар» мы не пойдем. Но так положено. Этим она находит себе объяснение, почему спит с кем попало, то есть возлагает на меня свою ответственность побыть некоторое время распутной бабенкой, а я взамен де-юре как бы не имею возможности считать ее таковой, ибо она просила позвонить для продолжения общения навеки, я обещал, а не позвонил. То есть это не она развратна и непостоянна, а я. За такой логикой мне только и остается поступить по-мужски: сказать себе, что легкомысленна она и порочна. А какие серьезные отношения могут быть с такой женщиной? То есть если короче, то она предоставляет мне шанс стать скотиной во имя ее ухода от ответственности за спанье с кем попало, и я снимаю с нее бремя моральных переживаний: ушла-де скотина – оно и к лучшему.

И ведь самое главное, что все это известно изначально, с самой первой секунды. С первого проникновения аромата ее духов в твои ноздри и твоего «здравствуйте» в ее уши. Собственно, еще и запах духов толком не донесся, а только ты встаешь в вагоне рядом с женщиной, и слова еще друг другу не сказали, не тронулись рукавами ни единожды, а уже оба знаете, что любить друг друга будете, не пройдут и сутки. Как в последний раз – от всей души и дотла. И что вы думаете? Никто не ошибся. Так и вышло: и – дотла, и – от всей души, и – в последний раз. Есть во всех нас что-то от видящих будущее.

Но вот этой, стоя и в семь утра читающей Артюра Рембо, нужно непременно что-то умное сказать. На «мы раньше не встречались?» таких не берут. На «мы раньше не встречались?» они отвечают «мы раньше нигде не встречались» – и с хладнокровием наемного убийцы дочитывают катрен.

Внесли меня фаны и тут же успокоились. Выбросив руку в нацистском приветствии, зацепился я за поручень и добрался до чтицы. Сразу так потянуло романтично. То ли «Жо Дэ», то ли «Каприз». Окутало. Понесло. Встал рядом, попытался заглянуть в текст.

Так и есть – французский. Так и есть – стихи. Как-то сразу стало тревожно. Я и стихи – сочетание в принципе малоубедительное, а я и стихи на французском языке – это и вовсе что-то странное. Как Светлана Хоркина и Государственная дума. Успокаивает лишь то, что будет время как следует подготовиться.

– Жарища, – сказал я так, чтобы ей сразу понятно было, что это я именно ей сообщил, а не бабушке, что сидит подо мной и смотрит как сова.

Она оторвала взгляд от французской поэзии и посмотрела на меня, как смотрят педиатры на вошедшего к ним на прием взрослого мужчину. И зачиталась с еще большим интересом.

– А вы знаете, – заговорил я, – минувшая зима была самой холодной за последние пятьдесят лет. А наступившее лето обещает быть самым жарким за последние семьдесят. Хотите пепси?

– Хочу.

Голос мне понравился.

Протиснувшись, я дотянулся до кнопки под табличкой «Связь с машинистом».

– Две баночки пепси во второй вагон, пожалуйста! – так кричат в шахту после взрыва, чтобы выяснить, остались ли живые.

Зеленые глаза потухли. Разочаровал. Зато я рассмешил стоящего у дверей бомжа. И чем громче он хохотал, тем грустнее становилось лицо чтицы. Моя информированность синоптика была для нее интереснее статуса придурка. Глупая шутка, согласен. Это могли бы подтвердить и десяток свидетелей вокруг нас.

«Станция «Сокол», – и колеса застучали реже, увеличивая давление в вагоне. Я прижался к будущей партнерше так, чтобы и по-хамски не выглядело, и было ясно, что удержаться мог, но не захотел. Коснулся.

Толпа свалила, толпа завалила.

– Два пепси кто заказывал? Побыстрее, пожалуйста! – и мужчина лет сорока, прилично одетый, с портфелем, бросает взгляд на украшенное «Тиссо» запястье.

Я люблю эти мгновения. В эти секунды восемь женщин из десяти ответят тебе «да», если сразу за появлением прилично одетого джентльмена с двумя банками пепси в руке ты скажешь: «Выходи за меня?» Оставшиеся две промолчат в ответ, поскольку с мужьями.

– Я заказывал. Сколько с меня?

– Сто, – приняв от меня сотню, мужчина вручает мне банки и успевает покинуть вагон за мгновение до смыкания дверей.

– Ни хрена себе, – прохрипел бомж.

Дотянувшись грязным пальцем до кнопки, он нажимает ее, безумец, и чего-то ждет. Зеленовзглядая не сводит с него настежь распахнутых глаз.

«Говорите», – раздается в динамике.

– Пива… «Балтику»… Троечку… Одно…

«Кириешки? Копченый лосось?» – доносится из динамика.

Горемыка смотрит на меня. Я киваю.

– Сырную палочку… если есть…

«Конечно, есть. Никуда не уходите. Сейчас принесут».

«Следующая станция «Войковская»…

– А вы до какой едете? – интересуюсь я у зеленоглазой.

– До «Речного вокзала», – тихо отвечает она, принимая дышащую резкостью жесть.

– До конечной, значит, – говорю я, отхлебывая из своей. Дотягиваюсь до кнопки. – До конечной без остановок, пожалуйста!

– То есть как это без остановок?! – это та часть толпы взбунтовалась, у которой с мозгами проблема.

– Мне на «Водном стадионе» выходить, как это без остановок?! – взревела минотавром размером с минотавра тетка.

– Что вы себе позволяете, молодой человек?! – доселе сохранявший академическое хладнокровие профессор в очках ринулся к переговорному устройству. Вдавив кнопку так, что другой конец ее появился, наверное, снаружи вагона, он зачастил мелко и гневно:

– Никаких без остановок, товарищ! Следуйте по расписанию! Люди на работу опаздывают! Чтобы на каждой, на каждой!..

«Второй вагон, вы что там, спятили, что ли?» – раздается из динамика.

Зеленоглазая, давясь смехом, вдруг роняет мне голову на плечо. Ч-черт, приятно… Приятно не потому, что у меня получается, а приятно оттого, что она голову как-то уронила, словно все прощая. Прощая, что уйду, придумав глупость и пообещав позвонить. Прощая, хотя ничего еще и не было, но ей очень хочется, чтобы было.

На «Речном вокзале» мы вырвались из толпы. Хохоча и расплескивая пепси, она то припадала к моей руке, за которую держалась, то запрокидывала голову, отчего рыжие волосы ее взметались костром.

– Приходи сегодня ко мне вечером?

Обычно подобные предложения делаю я. Дуры тут же интересуются: «А что у тебя интересного?» То есть они как бы не догадываются, что я не экскурсовод Алмазного фонда, но все равно спрашивают. «У меня есть коллекция винила с Реем Чарльзом, – в таких случаях отвечаю я. – Такой нет ни у кого в Москве». – «А-а, – успокаивается она, представления не имея, кто такой Рей Чарльз. – Так интересно», – говорит и идет ко мне, ни разу потом не вспомнив о слепом вокалисте. То есть вот это противоречие: звал негра слушать, а сам оттрахал – как бы превращает ее в жертву.

– А что у тебя интересного? – спрашиваю я.

Не то чтобы я хочу почувствовать себя жертвой. Просто интересно, что она ответит. Если: «Будем при свечах читать де Ламартина», – все в порядке.

– У моего брата сегодня день рождения, а их квартиру затопило. Вот они и решили отпраздновать у меня. Придешь?

Тоже ничего.

– Конечно, приду. Если адрес дашь.

Она фыркнула и выхватила из сумочки блокнот.

– В семь! – она махнула рукой, демонстративно отхлебнула из банки, показала мне большой палец и убежала.

Странное чувство овладело мной. Я хотел ее и до этого. Но не так необоримо.

– Ну, что, вечер у тебя сегодня занят?

Антоныч подошел и поднял руку. Я подставил ему ладонь, и он по ней шлепнул.

– Ты посмотри, – продолжил он, – годы идут, а ничего не меняется. Один и тот же трюк можно проворачивать по нескольку раз в сутки.

– В Актюбинске больше одного раза его не провернуть, – заметил я. – Там в одни и те же вагоны заходят одни и те же пассажиры. На второй раз там начнут бить.

– А разве в Актюбинске есть метро? – спросил Антоныч, поглядывая на «Тиссо».

– В Актюбинске наверняка есть пепси.

– Да, пепси в Актюбинске наверняка есть, – говорит Антоныч и пьет из моей банки. – Где встречаетесь?

– У нее дома. День рождения брата будем отмечать.

– Чьего брата? – кашляет Антоныч.

– Ее брата.

– Ну, желаю тебе его отодрать. За уши…

В рабочие дни «Крузер» Антоныча и мой «БМВ» с утра (как называется самое ужасное время суток) и до глубокого вечера (как принято называть начало нормальной жизни) – пылятся на парковках. Глупо стоять в пробках, если можно проехать шесть остановок на метро. Тем более что дом наш стоит как раз рядом с «Белорусской», а офисы напротив друг друга на «Речном вокзале».

Уже на выходе он напоминает:

– Ты помнишь, что я просил вас быть в двадцать три ноль-ноль?

– Да. – И тоже напоминаю: – А Гриша подтянется к половине двенадцатого.

– У него встреча с фигуристкой, – подтвердил Антоныч, словно это не я сообщил ему о фигуристке вчера вечером.

Да, я все помню. И в двадцать три ноль-ноль непременно буду. Но у меня из головы не выходит зеленоглазая. И сейчас я лихорадочно соображаю, как с семи до одиннадцати вечера выкроить на дне рождения ее брата момент, ради которого все, собственно, и зачиналось.

– Без проколов, – предупредил Антоныч, перехватывая портфель в другую руку и снова глядя на часы. – Одна нога здесь, другая там. В кафе, у вашего дома.

– Антоныч, – спрашиваю я, – а нельзя сказать, зачем ты нас собираешь?

– Слава, вечером, вечером, – морщится он. – Мне нужно все обдумать…

Значит, что-то серьезное. Хотя мог бы мне и сейчас сказать.

Значит, у «вашего» дома, в одиннадцать… У «вашего» – потому что мы трое: Гриша, Гера и я уже почти двадцать пять лет живем в одном доме. Рядом с метро «Белорусская». Антоныч все свои сорок два года прожил на Факельном, но в силу того, что друзья его жили в нашем дворе, свободное время по молодости проводил у нас. Друзья разъехались, он сошелся с нами, и теперь это – «у вашего дома» звучало уже неестественно. Естественнее было бы ему переселиться в наш дом.

Жмем друг другу руки. У Антоныча стальное пожатие. В юные бестолковые годы он и Гриша увлекались самбо. Юные бестолковые минули, настали деловые и зрелые, но занятия глупого они не оставили. Три раза в неделю ходят в «Динамо», крутят друг друга, бьют о ковер и выворачивают руки. Для них это как секс – раз попробовав, остановиться не могут.

Я поднялся на лифте на седьмой этаж здания, торчащего посреди Фестивальной как остекленевший фаллос, вошел в свой офис и швырнул портфель на кресло.

Когда он падает и кресло начинает крутиться, я постоянно думаю об одном и том же. Так иногда бывает. При определенной цикличности жизни, однажды подумав о чем-то при каких-то обстоятельствах, потом думаешь об этом каждый раз, когда обстоятельства повторяются. Это изводит и бесит. Так вот когда портфель падает на кресло и оно поворачивается, я думаю о здании, в котором расположен мой офис. Когда я подхожу к этому дому, всегда одна и та же мысль посещает меня. Она западает мне в голову, но додумывать ее я продолжаю уже в кабинете: этот дом – не фрагмент ли скульптуры «Казанова», который Церетели хотел подарить Риму, да папа отказал? Вполне возможно, и теперь скульптура разобрана на органы и совершенно безвозмездно роздана мэрией округам. Кому глаз великого пакостника – уютное кафе, кому нога – для чертова колеса в парк. А нам достался огромный, с куполообразной крышей, хер. Если он когда-нибудь рухнет, он положит на всю Фестивальную.

В этой связи меня всегда немного нервирует, когда я следую на работу, а меня спрашивают, куда я иду. Еще хуже, когда спрашивают, откуда я иду. Первое время я просто не находил себе места, но вскоре чувства поостыли, и я смирился.

Я развернул ноутбук к себе. К девятнадцати часам я должен иметь уже достаточное представление о французской поэзии.

Забиваю в поисковик: «Артюр Рембо».

Передо мной на экране:

…Она была полураздета,

И со двора нескромный вяз

В окно стучался без ответа

Вблизи от нас, вблизи от нас.

На стул высокий сев небрежно,

Она сплетала пальцы рук,

И легкий трепет ножки нежной

Я видел вдруг, я видел вдруг.

Какая прелесть. У меня способность мгновенно запоминать цвет, запах, вкус и стихи, если все это связано с женщиной. Будет что ненароком бросить за столом на предстоящем дне рождения, небрежно распустив галстук и глядя мимо зеленоглазой.

Жаль, нет телефона, только адрес. Я бы ей позвонил. А может, и хорошо, что нет. Как ожидание смерти хуже самой смерти, так и ожидание секса иногда лучше самого секса.

Я чувствую, как зеленоглазая, имени которой я до сих пор не знаю, разводит в стороны отвороты моей рубашки и прикладывается губами к моей шее.

– Менеджеры, гоу! – слышу я по громкоговорящей связи.

Секретарша босса Маша не умеет разговаривать на русском языке. Она поражена вирусом закордонного коммерческого сленга. Открытое пространство без перегородок с четырьмя несущими стенами для нее «опенспейс», если что-то в офисе испорчено, то для нее это «зафакаплено», отдел кадров она именует «эйчаром». При этом английского она не знает, но старается на нем разговаривать. Девочка-дурочка, пишущая машинка, подушка-пердушка, она только что пригласила нас в кабинеты начальников отделов.

Меня касается губами зеленоглазая, а напротив сидят и несут какую-то ахинею не подозревающие о ее присутствии придурки. Тебя ласкает женщина, а они о взаиморасчетах… И начальник отдела смотрит так внимательно, словно подозревает, что я не здесь. Ощущения такие, словно доказываешь теорему Пифагора, а перед тобой в одном нижнем белье пошива шестидесятых сидит на стуле строгая как смерть семидесятилетняя Клавдия Моисеевна, учительница геометрии. И вот она говорит: «Если не ответишь, я и это сниму». Неприятные ощущения.

Я поеду, конечно, на такси. Во-первых, день рождения предполагает прием спиртного, во-вторых, я понятия не имею, где находится дом семьдесят два на улице Маршала Василевского. Я и улицу-то Василевского не найду. Признаться, я и о самом Василевском почти ничего, кроме того, что он маршал, не знаю.

* * *

Я уже поднес руку к звонку, как увидел, что дверь в квартиру чуть приоткрыта. Странно.

Толкнув дверь, я вошел в прихожую, в которой витал аромат созревающей, вот-вот должной начаться и вскоре обязанной закончиться любви. Это букет из запахов свежего белья, смеси парфюмов на столике и влажных волос только что вышедшей из ванной женщины. Где-то в глубине гостиной светилось бра, но оно только подчеркивало мрак, в котором я оказался. Войдя и прикрыв дверь, не зная, что теперь делать с бутылкой шампанского, я поставил ее рядом с подставкой для обуви. Заодно и разулся.

Оригинальный подход к приему гостей для празднования дня рождения. Не исключено, что я должен был прийти в костюме, меня просто не предупредили. Не знаю, в роли кого я пригодился бы на этом таинстве потом, но пока мне не жал в плечах прикид Петрушки.

Делать нечего, нужно продолжать этот путь. Войдя в гостиную и найдя ее пустой, я обнаружил приоткрытую дверь в смежную комнату. И мне послышалось – или это на самом деле мне только послышалось, – скрипнул матрас и прошелестело одеяло.

Как-то сразу мелькнула мысль, что день рождения брата – это что-то вроде моих виниловых дисков Рея Чарльза. Старею, не проклюнул с первого раза.

Я коснулся двери пальцем. Она шевельнулась, и тут же послышался глубокий вздох.

«Иди сюда…»

Примерно один к одному, что и это мне показалось.

Наполняя себя фантазиями, скабрезными, но желанными, я решил последовать этому зову, пусть он даже мне померещился.

Главное, не врезаться ногами в кровать и не упасть на зеленоглазую, чтобы не сломать романтический настрой вечера и все остальное. Шажками японской гейши добравшись до постели, я почувствовал на своем животе горячую руку. Не останавливаясь, ловкие пальцы моей зеленоокой спутницы из подземки одним движением расстегнули молнию и проникли внутрь.

– Да…

Я бы ушам не поверил, если бы она сообщила, что нет.

Пиджак слетел с меня, как фантик с конфеты детдомовца. Путаясь в штанинах, я валился на кровать. Где-то я слышал или читал, что мозг свой мы используем всего на десять процентов. Не знаю, не знаю… Все зависит от обстановки, наверное. Сейчас частое и доменное дыхание зеленоглазой открывало неизвестные мне ранее способности. Одним движением левой руки снять брюки и оба носка, это, знаете ли… Можете попробовать.

И едва я успел освободиться от шелка, хлопка и шерсти, как меня жадно приняло горячее, упругое женское тело…

Я плохо помню последствия этого. Поскольку каждый новый курбет зажигал в моей и без того сияющей душе все более яркий свет, хронология происходящего утрачивалась по минованию надобности. И я бы с удовольствием поставил нотабене на особенно примечательных моментах этого столкновения планет, да только ничего не помню. Ну, бывает так… Когда очень хорошо или когда очень плохо.

Сначала мне было хорошо. От упругости выпуклостей и бездонности впадин желанного тела меня трясло, и плюнь на меня кто в тот момент, раздалось бы шипение. Но с течением времени ситуация стала меняться. Мне было то хорошо, то плохо. Я вертелся как в центрифуге, от чего меня тошнило и икало, потом я оказался в роли коня амазонки… через минуту уже и сам скакал куда-то, подобно булгаковскому герою за тем лишь исключением, что не было не только лунной дороги, но и даже огонька в конце пути… А возраст, знаете ли, уже не тот, чтобы под седлом ходить.

И вот наконец, когда я уже почти готов был взорваться тостом от такого неожиданно-приятного празднования дня рождения, зеленоглазая уронила меня на спину и снова оседлала.

Неземное удовольствие после этого маневра длилось всего несколько секунд. Дальнейшее потрясло настолько, что меня едва не подкосила эректильная дисфункция. Зеленоокая, набрав в грудь воздуха, запела.

Я бы и здесь хотел сказать, что, мол, так иногда бывает… Прилив чувств… эйфория, грогги… Но, мама дорогая, я не могу припомнить, как ни тужусь, чтобы на мне пели.

И не просто пели, а…

Я обожаю «Травиату» с Нетребко. Заядлый театрал, я могу в мгновение ока отличить фальшь от маститого голоска. Раз в месяц меня одолевает тоска по высокому и чистому, и тогда я рвусь в Большой, чтобы слушать, слушать. Слушать…

А тут нате. Не нужно никуда рваться. А главное, никаких очередей за билетом. Ты уже у самой кассы. Не, на Нетребко я билет сегодня купил за банку пепси, но меня тем не менее не обманули. Это было не душевое пение. Надо мной лилось восхитительное сопрано. Что-то напоминающее Кирстен Флагстад в расцвете сил.

Нет, я не против вокала. Просто не привык слушать арии из оркестровой ямы.

Качаясь и роняя мне на лицо влажные волосы, зеленоглазая пела и качалась, качалась и пела, а я, признаться, не мог набраться смелости, чтобы встать и уйти из зала. Человек поет для тебя, надрывается, ну, может, не столько для тебя, сколько для себя, но ведь и ты слушаешь. И вдруг ты встаешь и уходишь. Это как если освистать. Вот взять сейчас и, находясь в ней и под ней одновременно, освистать. Это то же самое будет.

С другой стороны, все хорошее со мной уже давно случилось. Приблизительно за мгновение до того, как Альфред стал искать ссоры с бароном, а Виолетта в тревоге за жизнь возлюбленного пыталась предотвратить дуэль, все и произошло. Со мной было кончено, но зеленоглазая решила, видимо, испить эту чашу до дна в одиночестве. И около десяти минут я слушал, как силы оставляют Виолетту, как радость ее сменяется бурным отчаянием – ведь мать ее, сука, – она не хочет умирать, когда счастье так близко! В последнем порыве Виолетта – я помню – должна была броситься к Альфреду, умереть на его руках и там закончить свой страшный путь…

Она так и сделала. Никакой отсебятины.

Упала и закончила.

Или на самом деле умерла? Я не сразу понял. На всякий случай осторожно взялся за ее запястье. Маленькие чертики в ее руке тут же забарабанили по подушечкам моих пальцев. Пульс под двести – как у биатлонистки на стрельбище. Слава богу! Когда умирают у тебя на руках, это одно. А когда на… Это, как правило, требует дополнительных объяснений у представителей власти, поскольку из списка ответов на их вопросы выпадает ответ главный: «Как вы обнаружили труп?» Если еще учесть, что в девяти из десяти текстах их протоколов встречается «тупой и тяжелый предмет», то позиции мои, окажись зеленоглазая бездыханна, были бы как никогда уязвимы.

Ошеломленный и почти сошедший с ума, я выбрался из-под бездыханного тела певицы.

– Там… в холодильнике, – услышал я, – возьми чего-нибудь… поешь…

Я остолбенел. «Возьми на тумбочке двести баксов» прозвучало бы куда романтичнее.

Ни хрена себе, сходил на день рождения брата.

И зачем я, спрашивается, знакомился с биографиями французских поэтов Вио и Малерба? Зачем учил Рембо? Когда мне это теперь еще пригодится?

Пресвятая богородица, да за этот рекламный ролик совет директоров «Пепси-кола» должен мне, по идее, вручить чек, чтобы я сам вписал в него сумму! «Хочешь вечером узнать, куда заводят мечты? Выпей утром баночку пепси!»

С клубком одежды в руках, измочаленный и пустой настолько, что гудел изнутри, я выбрался из спальни. Из темноты в темноту. Одевался я долго. Все тело мое ныло и требовало ванны и анальгина. Проскакать сотню верст под поющей примой – это, я вам скажу, требует долгих лет тренировок. А у меня в резерве всего два года велоспорта в начале далеких восьмидесятых…

В прихожей я откупорил шампанское.

За здоровье ее брата, дай бог ему здоровья, пендосу проклятому…

Пинком открыл дверь, которая здесь, похоже, вообще никогда не запиралась, и вывалился на лестничную площадку. Залив в себя треть и бурля как паровой котел, стал неуверенным шагом спускаться по лестнице. Слава богу, третий этаж.

Эхо тихого разговора поднялось по лестничным маршам и встревожило мой слух. Они и она поднимались по лестнице. Дай вам бог, родные, чтобы все хорошо у вас было и никакого пения…

Залив в себя еще, так, что раздулись щеки, я развернулся и увидел двоих. Он и она. Он – лет двадцать пять. Она…

Когда я разглядел ее лицо, шампанское с шумом и треском вылетело из моего рта и залило стену.

– Ты куда?! – испугалась зеленоглазая. – Я же специально дверь открытой оставила, чтобы ты вошел!

– А-а… – начал я, показывая за спину и чувствуя, как внутрь меня проникает могильный холод.

– Вика уснула, а мы с Толиком за продуктами пошли!

– Уснула? – глупо повторил я, хотя в этой ситуации более благоразумно было бы спросить: «Какая Вика?»

– Вика – это жена Толика! – спохватилась зеленоглазая. – Ах, боже ты мой, да вы же еще не знакомы с ним!

Ерунда. Из всего, что можно о нем узнать, я не знаю сейчас только место его работы.

– Познакомься, это Толик, брат мой! – и она схватила меня за рукав, как там, в подземке.

Мы пожали друг другу руки. Не знаю, что испытывал при этом Толик.

– Мы бы с тобой сейчас к нему и Вике ехали на день рождения, но у них квартиру затопили соседи! Мерзавцы и негодяи. Ты что, обиделся, что меня нет?

– Ну, в общем, нет… – глуша хрипотцу, порол я чушь. – Просто заждался. Огорчился.

– Ничего, мы сейчас Вику поднимем, она всех на уши поставит! – пообещал Толик.

Я знаю, это не было преувеличением.

– Ты знаешь, как она поет!

– Нет! – вскричал я.

– Она солистка Вологодского оперного театра.

– Да вы что? – я содрогнулся от мысли, что следом срывается у меня с языка, но удержать ее не сумел. – Вот бы послушать…

– А мы ее попросим, – заверил меня Толик, волоча наверх пакеты с логотипом «Метро». Это слово преследует меня весь день. Познакомился в метро, побывал в Метрополитен-опере, и даже еда и та из «Метро»… Как это правильно: кеш энд керри. – И она споет.

Храни меня бог.

После пятой брат зеленоглазой положил мне руку на плечо, а я положил ему на плечо свою. После пятой все мы похожи на индейцев.

– Ты – парень моей сестры. А это значит… – он долго думал, что это значит, после чего вывел: – А это значит, что отныне ты мой лучший друг.

Весь вечер я наблюдал за тем, как прима Вологодского театра обхаживает своего мужа. То голову на плечо положит, то незаметно, как ей казалось, сунет свою голую ногу ему меж ног. И смотрит, смотрит, смотрит на него, и не нужно быть провидцем, чтобы понять, за что она его так благодарит. И весь вечер подскакивал какой-то чертик внутри меня и требовал справедливости. Мне так хотелось встать с рюмкой в руке и признаться, что это не он, это я был ее благодарным слушателем. Но и после шестой, и после седьмой у меня хватило ума не портить этим тостом уютную атмосферу гостеприимного, очень гостеприимного, дома.

Сложная это штука – подведение итогов за день. Прощаясь с зеленоглазой в прихожей и неприятно ее тем удивляя, я клялся, что плохо себя чувствую, что подскочило давление, что завтра я к ней обязательно приеду, а сам скрупулезно подсчитывал, что мог занести в актив прожитого мною дня. По всему выходило, что с утра до позднего вечера он был заполнен самосовершенствованием: я изучал французскую поэзию девятнадцатого века, смотрел в формате 3D «Травиату» и, как бы завершая духовное насыщение, трахнул жену лучшего друга. Ага, а еще – напился как свинья. Просто удивительно, как в паузах между этим я не успел ни с кем поменяться марками и набросать пару шаржей на Арбате.

До места встречи я добрался на такси. В кафе у нашего дома, куда вошел, морщась от усталости и потрясений, я нашел сидящих за столиком Антоныча и… нет, не Геру, а Гришку, который должен был явиться получасом позже.

– Где Гера? – спросил я голосом вернувшегося на Землю космонавта.

– Он ушел за льдом, – еще более мрачным голосом сообщил Антоныч.

За льдом. Гера ушел за льдом. Это нужно было понять. Я потребовал дополнительных объяснений. Но в ответ получил одно, куда более невнятное, и не от Антоныча, а от Гришки:

– Я совсем не могу ходить… – и он, медленно опустив голову, посмотрел на то место на себе, которое, я знаю, никоим образом не отвечает за процесс передвижения.

В голове моей стали выстраиваться ассоциативные ряды, вспомнилось, на встречу с кем он ходил, и я, вовсе не желая выглядеть вульгарно, все-таки схамил:

– Фигуристка сделала тройной тулуп, когда ты был в ней?

Веки Гришки потяжелели.

– Никогда, вы слышите, никогда, – глухо заговорил он, глядя то на меня, то на Антоныча, то на место, которое считал виновным в своей недвижимости, – я не испытывал такого страха. Я прошел войну, отпахал два года в роте глубинной разведки ВДВ, видел смерть, но только в этой квартире я до конца понял, как важно оставаться мужчиной…

Из глубины кафе вернулся Гера, коротко кивнул мне и бережно уложил пакет со льдом между Гришкиных ног.

– Да что случилось-то? – рассердился я.

А произошло с Гришей событие немыслимое, напрочь отбивающее желание входить в квартиру женщины в ее отсутствие. Вышло так, как однажды случилось с перепившим Антонычем, который после десятидневного запоя однажды проснулся посреди ночи, чтобы в туалет сходить, да так и лежал, не шелохнувшись, до рассвета. Причину он объяснил нам так: «Представляете, открываю глаза, а на меня два красных глаза волчьих смотрят… И я терпел до утра». А когда в комнате посерело, выяснилось, что один красный глаз – телевизора, а второй – DVD-приставки, расположенные вертикально. То есть он как глаза открыл, на подушке головой лежа, так они ему и представились – глаза в глаза.

– Она сказала: «Вот ключ, жди меня, через час я вернусь». Ей нужно было заскочить к подруге, та ноготь сломала.

– Ноготь или локоть? – переспросил я недоверчиво.

– Для них это одно и то же, – встрял Антоныч.

Гриша согласился подождать в квартире. Поднялся и отпер дверь. Побродил по квартире, убивая время, посмотрел фото на стенах, где фигуристка его то с летчиком Путиным в Кремле, то с участником «Евровидения» Плющенко в Ванкувере, то с певцом Зверевым на каком-то тусняке. Посмотрел, увидел столик с косметикой, и понесла его нелегкая духи рассматривать. На «Шанель» остановился, потому что флакончик выскользнул из рук, залив божественным нектаром его руки.

Прикасаться к фигуристке пахнущими женщиной духами Гриша посчитал моветоном и отправился скорым шагом в ванную, чтобы отмыться. И вот тут-то начинаются его самые пронзительные воспоминания, оставившие неизгладимый след на его – чуть не сказал – душе.

– Не успел я дотянуться до кранов над раковиной, как вдруг в кромешной темноте кто-то бросился на меня из ванны и ухватился за то самое место…

Он грустно поморщился, опустил взгляд долу, и Гера вынужден был прийти к нему на помощь.

– Которое маркиз де Сад непременно назвал бы своим именем, но которое Гриша, зная, что рассказ этот слушать будут люди интеллигентные, назвать вслух не решится никогда.

– Сначала я подумал, что это кошка…

И Гера ему снова помог, едва не заставляя меня и Антоныча заподозрить, что он был тому свидетелем:

– Но разворот пасти и степень сжатия челюстей были таковы, что он тут же признал эту версию непригодной.

– Между тем это нечто, вместо того чтобы закончить дело логично, посчитало миссию свою на этом законченной, – доложил Гриша. И вдруг затосковал. – И повисло…

Редко случается так, чтобы двоим людям удавалось успешно рассказывать одну и ту же историю одновременно.

– Не дай вам бог испытать это… – губами цвета сырых котлет прошептал пострадавший.

До сих пор в жизни своей ничего убедительнее я не слышал.

– Пятясь, я вышел из ванной и уже при дневном свете обнаружил, что это, слава богу, не черт, но и, к сожалению, не собака. Уцепившись за мотню, вернее сказать, заглотив ее полностью, меж ног моих висел енот. Знаете, как разорванная ушанка… Лапы так раскинул… – Леша руками показал как. – Хвост, подонок, распушил…

– Ну, еще бы не распушиться от такого удовольствия, – бросил Антоныч.

– Откуда в квартире фигуристки енот? – не помню, кто спросил. Возможно, я.

– Я спрашивал, он не знает, – ответил Гера.

– Может, Зверев подарил? – предположил Антоныч.

– Первым малодушным импульсом моим было желание позвонить в милицию, – не слыша нас, бормотал Гриша. – Но, слава богу, благородное происхождение взяло верх. Я вспомнил, где и при каких обстоятельствах нахожусь.

– При таких обстоятельствах я бы и не вспомнил о своем благородном происхождении, – опять встрял Антоныч.

– И он решил выпутываться сам, – подготавливая нас к событиям еще более страшным, покачал головой Гера.

– Выпутаться, надо сказать, было не так-то просто, поскольку енот вцепился мертвой хваткой и, судя по всему, оказавшись в положении виса, впал в прострацию.

Выслушав потерпевшего, я попытался представить себе это. По отдельности – енот отдельно, Гриша – отдельно, – у меня получилось. Вместе картинка не складывалась. «Аватар» я бы никогда не смонтировал.

– А в этом своем состоянии он был особенно опасен, поскольку в любой момент мог очнуться и завершить начатое, не отдавая себе отчета в том, что делает, – продолжал воспоминания Гриша.

– Откуда такие познания енотовой психологии? – удивился Антоныч.

– Он считывал информацию прямо с диска, – пробормотал я, уже понимая, что моя трагедия второстепенна. – Это же как флешку вставить.

Айс-терапия оказывала на Гришу благотворное действие. Он вяло двигал веками и томно дышал, как если бы ему на гульфик не лед положили, а леди Гамильтон присела.

– Около получаса я думал, что делать, а потом циркулем двинулся к прихожей и вышел на площадку.

Это я представить уже не смог.

– Чтобы не нервировать енота перестуком лифтовых тросов, я решил идти пешком.

– Как быстро начинает соображать человек, столкнувшись с дикой природой…

– Помолчи, а?! – заорали мы с Антонычем на Геру, и подошедший официант отскочил от нашего столика.

– Где-то между этажами я встретил мужика, – продолжался долгий рассказ. – Встреча была неизбежна.

Я уже знаю, что, когда репродуктивная часть тебя занята ожиданиями, фразы складывать начинаешь как Артюр Рембо. «Встреча была неизбежна»… Боже мой, когда доведется еще раз услышать это из Гришкиных уст? Но вслух говорить не стал. Интересно, что бы я сделал в такой ситуации?

– Когда мы поравнялись, я ему предложил: «Шкуру енота нужно? Задарма отдаю». И он тут же потерял интерес смотреть на товар…

Далее события разворачивались следующим образом. Идти при солнечном свете по улице с болтающимся меж ног енотом было как-то глупо, но стоять в подъезде и ждать фигуристку было вообще немыслимо. Трудно было предположить, что она знала о существовании енота в своей ванной. Скорее всего, зверь перебрался от соседей через открытую лоджию. Но Грише как-то не хотелось на первом же свидании предаваться таким рассудительным беседам с женщиной, имея енота на члене. Он пошел к своему «Лексусу», припаркованному в соседнем дворе (трюк из арсенала старых женатиков), и уже минут через пять стал объектом пристального внимания милицейского «уазика», который ехал по дороге параллельно с ним со скоростью два километра в час. Оба сержанта, не скрывая любопытства, смотрели в окно и пытались найти объяснения такой странной дружбе между человеком и его меньшим братом. Жестокое обращение было налицо, но с животным или человеком – им было непонятно.

– Пришлось сказать, что развожу енотов и один из них взбесился, – признался нам Гриша. – Один из сержантов оказался охотником и подтвердил, что сейчас у них брачный период. Кстати, он-то и обнаружил, наклонившись, что это самка.

– А второй что? – поинтересовался Антоныч. – Второй сержант?

– А второй, сволочь… – в тридцативосьмилетних Гришиных глазах засветился серый гнев. – Второй спросил, мол, не решил ли я в этой связи воспользоваться правом первой брачной ночи…

– Гриш, – по-отцовски заговорил Антоныч, – да ничего страшного. Сейчас отойдет, коньячку завалим грамм по двести. И никаких проблем…

– Я пахну женскими духами… мне сделал минет енот!.. Жить я могу только со льдом на яйцах, а завтра у меня приезжает жена – так что не говори, что у меня нет никаких проблем!..

– Может, ты скажешь, что вы с Антонычем боролись в зале и он тебя нечаянно укусил? – предложил Гера.

– Мы же не можем оставить Гришу в таком состоянии, – вздохнув, сказал Гера.

«И меня», – подумал я. Свою историю рассказывать не было надобности. По сравнению с только что рассказанной она выглядела недостаточно угнетающе. Мне хоть спели.

– А ты не мог его по ушам ладошками ударить? – спросил Антоныч. Его явно огорчала перспектива отказа от поездки.

Гриша поднял на него влажные глаза.

– Чтобы он, глухой, убежал с моим членом?

Повисла тишина.

– Антоныч, зачем мы здесь собрались? – почесывая ухо, поинтересовался Гера. –

Вообще-то я планировал посмотреть футбол и завалиться спать. Завтра чертовски трудный день – суббота. В субботу я не знаю чем заняться.

Мы посмотрели на Антоныча.

Глава 2

Ответил он не сразу. Антоныч никогда не отвечает, не подумав. Хотя в данной ситуации мне трудно понять, над чем можно думать, предварительно созвав друзей в кафе.

– У меня проблемы.

– Большие, чем у Гриши? – уточнил я.

– Куда серьезнее.

Я не знал, что может быть серьезнее проблемы Гриши, а поэтому предложил:

– Пять минут. Больше я все равно не выдержу. Или ты говоришь, или я пошел домой. Я пьяный и растерзанный.

– Антоныч, в самом деле, – возмущенно поддержал меня Гера. – Сколько можно нищего за рукав тянуть?

– Вчера я переспал с женщиной.

– Поздравляю, – сказал Гера.

– Не с чем, – ответил Антоныч.

После небольшой паузы Гриша буркнул:

– Подхватил, что ли?

– К черту подхватил! – вскипел Антоныч. – Если бы… Все хуже.

– Она забеременела?

Иногда мне кажется, что Гриша – самый тупой из нас. Быть может, это и является причиной того, что кусают его, а не Геру или, предположим, меня. В самом деле, разве умный человек будет нюхать в квартире женщины духи? А сейчас Гриша или не услышал слово «вчера», или, выполняя наше пожелание ему на день рождения, «продолжает оставаться самим собой».

– Эта женщина – дочь префекта.

– Так близко к власти ты не был еще никогда, – вырвалось у меня.

Вылетело это из меня помимо моей воли. Иногда мне приходится страдать из-за того, что мой мозг не поспевает за языком. В прошлом году Антоныч пытался стать депутатом, но у него ничего не вышло. Один из конкурентов назначил ему встречу, вот так же, в кафе, и предложил Антонычу снять свою кандидатуру. В благодарность за это кандидат пообещал не предавать огласке связь Антоныча с более чем двумя десятками женщин столицы, за небольшую мзду согласившихся рассказать о своей связи с будущим депутатом Антонычем. Нечего и говорить, что в свете предвыборной борьбы за приоритет семьи позиции Антоныча стали легко уязвимы. Поразмыслив, он снял свою кандидатуру, протестуя этим против политики властвующего тандема. Выглядело это эффектно и обещало некоторые перспективы на следующих выборах. Но рана еще кровоточила, и моя необдуманная реплика выглядела как стакан уксуса, на нее вылитый.

– И сегодня утром она рассказала ему о нашей связи.

– У дочери префекта проблемы с головой? – спросил Гера.

– Нет. Просто я… Просто я позабыл на столике в гостинице свой паспорт.

У меня похолодели уши.

– А он, оказывается, уже три месяца как следил за ней. Детектив позвонил префекту, он примчался в «Комету», но я к тому времени уже ушел. Без паспорта… Как бросил его на столик, так он там и остался…

– Нет, это не дочь префекта тяжело больна, – и Гера покачал головой. – Это с головой Антоныча не все ладно.

– И что теперь?

– А теперь он позвонил мне и назначил встречу. Ночью, – Антоныч потер висок пальцами. – И я вас пригласил, потому что, думаю, он не один придет.

– Конечно! – вскинулся Гриша. – Он придет с кузнецом! А ты хорошо сделал, что нас собрал. Умрем все!

Я стал понемногу трезветь.

– Хватит, – я махнул рукой. – Антоныч правильно поступил. Встретимся, пусть они поговорят. Может быть, сообща найдем решение. Одна голова хорошо, а две лучше.

Произнеся это, я понял, что протрезвел еще недостаточно. А поэтому слова Геры «ты что несешь, как здесь можно найти решение, тем более сообща?» воспринял как должное. Но у меня нашлось возражение:

– И что теперь? Оставить Антоныча на растерзание государственной власти?

Антоныч – самый старый из нас. Ему сорок два. Четверть века назад в нашем дворе было две компании: одна состояла из маленьких десятилетних недоносков вроде меня и Геры, бьющих стекла и по вечерам забрасывающих в открытые окна первых этажей котов, и вторая – взрослых парней вроде Антоныча, занимавшихся борьбой и проводящих вечера с девушками в беседках детских садов. Время стерло разницу в семь лет, и очень скоро Антоныч сошелся с нами. Мы подарили ему вторую молодость, а он нам мудрость старого холостяка.

– Нужно позвонить кому-нибудь, порасспрашивать про этого… – я потряс кистью. – Как его фамилия? Как фамилия префекта?

– Фамилия его дочери Сказкина.

– Сказкина? – повторил Гриша. – Хорошая фамилия. А он, стало быть, Сказкин. Кому мы можем позвонить?

Выяснилось, что во властных структурах у нас нет никого, с кем бы можно было пропустить по рюмке водочки. Но Гриша вспомнил, что в Федеральной регистрационной службе работает дядя его знакомого. И дядя этот, перед тем как уйти на государеву службу, некоторое время получал зарплату в правительстве Москвы. Не то в ранге министра правительства Москвы, не то в должности заместителя заместителя. Как бы то ни было, префекта Сказкина он должен был знать хорошо.

Выйдя из кафе, мы решили закурить и дать возможность Грише воспользоваться трубкой.

Время тянулось нудно и долго. Сначала Гриша позвонил своему знакомому Владиславу Александровичу и долго расспрашивал о здоровье последнего. Потом они зачем-то вспоминали серию матчей, а именно – вторую встречу СССР – Канада семьдесят четвертого года. И только когда сошлись на том, что судья, не засчитавший гол Петрова, – сука, Гриша заикнулся о действующем сотруднике ФРС.

Я докуривал вторую сигарету и ходил кругами. Гера стоял как вкопанный, Антоныч качался с пяток на носки. Наконец чудо произошло. Почти разрядив аккумуляторы своего телефона, Гриша сообщил:

– Ему можно позвонить прямо сейчас.

– В двенадцать ночи? – усомнился я.

– Мне так сказали.

– Тогда звони, – приказал Антоныч. – У нас каждая минута на счету.

На всякий случай Гера смотрит через плечо Гриши и записывает номер в память своей трубки.

Разговор показался мне странным.

– Алло, – произнес Гриша в трубку. – Я могу услышать Гюнтера Алексеевича?

– Гюнтера Алексеевича? – сморщившись как сморчок, повернулся ко мне Гера.

– Здравствуйте, Гюнтер Алексеевич! Как ваше здоровье?

– Идиот, – прошептал Антоныч, а Гриша закрыл рукой трубку и сказал нам:

– Он спрашивает, какого хера мне нужно.

– Скажи, что от Владислава Александровича.

– Я от Владислава Александровича, – сказал Гриша в трубку, после чего снова зажал ее рукой и сообщил нам: – Он снова спрашивает.

– Напросись на встречу! – попросил я.

– Гюнтер Алексеевич, с вами можно встретиться? – спросил Гриша Гюнтера Алексеевича и повернулся к нам. – Он опять спрашивает.

Я вырвал у него трубку.

– Гюнтер Алексеевич, четверо хороших знакомых вашего знакомого Владислава Александровича попали в беду. Последняя надежда осталась на вас, и, если вы им не поможете, они погибнут.

– Я ни хера не понял, – сказал мой собеседник, – но пусть они приедут через час в ресторан «Дубрава» на Кутузовском. – И отключил связь.

– А как мы его узнаем? – ошеломленно пробормотал Антоныч, глядя на меня.

В моем кулаке запиликала Гришина трубка. Я передал ее хозяину, и Гриша, войдя в связь, приложил ее к уху. Сказал «хорошо» и отключился.

– Он сказал, что будет сидеть слева от фикуса за вторым столиком.

Фикус мы нашли через час. Информация была верная – за вторым столиком сидел худой, словно узник концлагеря, и высокий, как баскетболист, мужчина лет шестидесяти. Хмуро размешивая в чашке кофе сахар, он давил взглядом стоящую на серебряном подносе рюмку с чем-то прозрачным. Я готов был биться о заклад, что это была не вода. Дорогой костюм, светлая рубашка, безупречная прическа – кажется, это был тот, кто нам нужен. В руке он крутил гильотину для сигар.

– Садитесь, – едва глянув на нас, произнес он. – Влад старая сволочь. Ему все равно, что человек истощен болезнью и слаб как ребенок, – с этими словами он оторвал рюмку от подноса и опрокинул ее содержимое в рот. – Принеси еще! – велел он официанту, который появился сразу, как опустела рюмка. – Что вам нужно? Садитесь же, иначе подумают, что за мной пришли. – Приняв вторую рюмку, он выпил и ее. И снова отправил официанта за полной.

– Мы не будем злоупотреблять вашим терпением, – предупредил я, сев на краешек стула, как поручик перед дочерью помещика. – Все, что нам нужно, – это информация о второй жизни префекта Сказкина.

Гюнтер Алексеевич уже поднес к губам рюмку, но, когда я произнес – «Сказкина», поставил на стол.

– Вы ему задолжали?

– В некотором роде, – помог мне Антоныч.

– Тогда нужно вернуть, девочки, – сказал Гюнтер. – И чем быстрее, тем больше солнечных дней будет в вашей, теперь уже короткой, жизни.

– Видите ли, в чем дело, – вмешался Гера. – То, что взято, вернуть нереально.

Гюнтер медленно, как лекарство выпил водку. Он цедил так старательно, что сквозь водку я видел его здоровые, крепкие резцы.

– Я болею, – сказал он, дождавшись, когда выпитое заживет с ним одной жизнью. – А старая, седая сволочь Влад присылает ко мне четырех девочек, которые говорят мне глупости. Нет того, чего нельзя было бы вернуть.

– Как бы то ни было, так ли страшен Сказкин, как о нем рассказывают? – настойчиво полюбопытствовал я.

– Сколько вы ему должны? – решил не отставать от меня Гюнтер.

– Ни копейки.

– Что, кто-то из вас оскорбил его собаку?

Антоныч придвинуся к столу вместе со стулом.

– Я объясню. У Сказкина есть дочь…

Гюнтер не шевелился.

– Альбина.

Никакой реакции со стороны Гюнтера.

– Вчера мы встретились и… туда-сюда… познакомились.

– Насколько близко? – уточнил Гюнтер, подавая знак официанту.

Я забеспокоился. Может так случиться, что мы не успеем договорить, а он уснет.

– Господи, сколько можно из пустого в порожнее!.. – повысил голос Гера. – Он выспался с ней!

Гюнтер сделал какое-то движение лицом, отчего его прическа на пару сантиметров уехала назад. А потом вернулась на место. Или водка нашла свое место в его желудке, или таким образом он выражал свое удивление.

– Ты переспал с Альбиной? – тихо спросил он Антоныча.

– Сколько трагедии, – огрызнулся тот. – Я же не убил ее, а переспал.

– Лучше бы ты ее убил.

– Мне что теперь, жениться на ней? – возмутился Антоныч.

– У тебя нет на это времени.

– Это почему? – спросил Гриша, единственный из нас, кто был женат.

– Девочки, ройте братскую могилу.

– Мы вас не понимаем, – заметил Гера.

Гюнтер откинулся на стуле и вытащил из кармана сигару.

– Я расскажу вам одну историю. – Отсек гильотиной кончик, прикурил от зажигалки официанта и окинул нас усталым взглядом сквозь пелену густого сизого дыма. – У одной женщины родился мальчик. Во всем он был похож на остальных детей, кроме одного – вместо пупа был у него болт на тридцать шесть. Шли годы, мальчик рос, и стал он интересоваться этой странной особенностью, но мать отнекивалась и говорила: «Подожди». И вот исполнилось ему шестнадцать лет, и узнал он правду о тайне, окружающей его…

– Прошу прощения, – вмешался Антоныч, – но нам, если позволите, не до историй. Мы в сложной ситуации…

– Я здесь командую парадом или вы? – спросил Гюнтер.

– Вы, конечно. Но ерунда какая-то получается. Вместо пупа – болт… – сопротивлялся Антоныч, пытаясь хоть как-то подобраться к делу.

А я сейчас вырублюсь, если они не сменят тему. Уже в течение получаса меня штормит и растаскивает в разные стороны от выпитого. Чертов день рождения… Угораздило же этого придурка родиться именно сегодня!

– То ли еще будет, – многозначительно пообещал Гюнтер. – Так вот, еще в детстве гадалка сказала, что найдет мальчик разгадку за тридевять морей, за тридевять лесов, на высоком дубе в сундуке. И отправился мальчик в поход, – Гюнтер пыхнул сигарой и кашлянул. Аристократически так. Словно не чушь при этом порол, а биржевые новости обсуждал. – И случилось с ним все так, как предсказала цыганка. Нашел он дерево, увидел на нем сундук. Свалил его на землю, разбил. Из сундука выскочил заяц, потом из зайца – утка, а из утки вывалилось яйцо. Подобрал мальчик яйцо, разбил и увидел ключ на тридцать шесть. Стал он откручивать ключом болт, и у него отвалилась жопа.

Я открыл глаза.

Открыл и посмотрел на всех по очереди. Это должно было меня привести в чувство.

– Так вот вы, девочки, нашли на свою жопу приключений еще более остросюжетных. Через месяц Альбина, дочь префекта Сказкина, должна была стать женой внука принца Брунея Саида.

Я непроизвольно дернул ногой. Тик меня поразил, но поскольку лицо мое было безразлично к такого рода реакциям, заряд ушел ниже. Надо же, какую свинью Антоныч подложил внуку принца. Но лично я ничего страшного в этой истории пока не вижу. Если языком не трепать, то принц ничего и не узнает. Я был слишком пропитан этилом, чтобы понимать простые истины. Поэтому мне не понятно, почему Антоныч так побледнел и занервничал.

– В качестве выкупа дедушка Саида обещал будущему тестю… – Гюнтер прервался, чтобы выпить очередную рюмку. – Вы можете себе представить миллиард верблюдов? Вот если их продать, то сумма будет очень похожа на ту, которую Сказкин получил бы, выйди Альбина за Саида.

– Ну и пусть выходит, – разрешил Гриша. – А в чем проблема?

– В чем проблема? – повторил Гришиным голосом Гюнтер – ему бы пародистом работать, а не в регистрационной службе – и посмотрел на Антоныча взглядом, каким сопровождают бросаемую на гроб в могилу пригоршню земли. – Мы с этой девочкой знаем, в чем дело.

– Не надо меня называть девочкой! – рявкнул Антоныч.

– Я разрешаю тебе говорить что угодно, девочка, – сказал Гюнтер. – Перед смертью, конечно, лучше выговориться. – И он повернулся к нам. – Вы обнаглевшие, зажравшиеся, обалдевшие от безделья кобели – девочки. Я слышал, чтобы принцы забирали право первой ночи у смердов, но чтобы смерды это право забирали у принцев…

Что-то с этим правом у нас одно за другое цепляется…

– Пресвятая богородица!.. – вскричал Гера, и голос его был близок к орлиному клекоту.

– Антоныч?.. – похолодев, как в том кафе, прошептал я. Наконец-то и я понял весь трагизм положения Сказкина. А значит, и свой.

– Да, да!.. – прокаркал он. – Девственницей она была!..

Посетители ближайших столиков внимательно нас рассмотрели.

– А я откуда знал, что она за принца?! Говорит – замуж против воли выдают, а я тебя люблю!..

– Ты же сказал, что только вчера с ней познакомился? – напомнил Гюнтер.

– А вы слышали что-нибудь о любви с первого взгляда? – спросил Гера.

Гюнтер поморщился и почесал у себя за ухом, как у лошади.

– Поскольку вы сейчас передо мной, следовательно, со Сказкиным вы еще не встречались. Чего вы от меня хотите?

– Совета, – нашелся Гера. – Мы хотим совета. Как нам теперь поступить, что делать?

– Я вам скажу, что делать. Возьмите четыре лопаты.

– Так, – сказал Гриша.

– И прямо сейчас начинайте копать тоннель в Новую Зеландию. – Гюнтер икнул.

– Послушайте, – тревожно заговорил Гера. – Но есть же медицинские операции! Ситуацию можно исправить. Быть может, вы нам подскажете, к кому из врачей обратиться?

– Не все можно зашить, молодой человек, – поскольку Гюнтер не назвал Геру «девочкой», ситуация показалась мне серьезной. – «Бритиш Петролеум» какую-то долбаную скважину уже два месяца заткнуть не может, а тут дело посложнее будет.

– Не окошмариваете ли вы ситуацию, Гюнтер Алексеевич? – недоверчиво встрял Антоныч.

– Я вот что скажу тебе, пострел. Раньше самой большой проблемой в своей жизни я считал имя, которым меня нарекли мама с папой. Но сейчас я вспоминаю тот день, когда познакомился со Сказкиным. И мне сразу становится легче.

– А что вы вообще можете о нем рассказать? – спросил Гриша. – Что он за человек, чем интересуется? Слабые стороны?

– Он разводит цветы у себя на Рублевке. Он вам понравится. Но если в голове у вас есть хотя бы один грамм мозгов, возьмите карту и найдите на ней Новую Зеландию, – бросив на стол салфетку, Гюнтер поднялся. – Удачи вам не желаю. Какая тут, к черту, удача.

Передал официанту несколько купюр и ушел.

– Да что его слушать? – решительно отмахнулся уже на улице Гера. – Старый алкаш! Как они любят друг о друге ужасы рассказывать! Прямо не Сказкин, а Франкенштейн! Сколько там до встречи?

– Полтора часа, – угрюмо отозвался Антоныч, натягивая манжету на рукав.

– Вот и поехали. Поговорим, найдем общее решение. В конце концов, он тоже человек.

Да, это было лучше, чем путешествие в Новую Зеландию. К последнему я не был готов, потому что послезавтра должен был сдать отчет по продажам.

Кафе, в котором Сказкин назначил встречу Антонычу, мы нашли быстро. Расселись за столиком и замолчали в тревожном ожидании. Конечно, пьяная болтовня Гюнтера нас напрягла, но мне почему-то казалось, что префект не ворвется в эту забегаловку, чтобы нас расстрелять. Если назначил встречу, значит, все обдумал и принял какое-то решение. И вряд ли оно станет причиной покупки нами лопат. Скорее всего, деньги. Но сколько?..

Только сейчас я понял, что за столиком идет спор, который вроде бы завершился пониманием несколько часов назад.

– В такую ситуацию любой из нас может попасть! – уверял Гриша, по-товарищески стуча Антоныча по спине. – Хочешь нас бросить? Валяй!

– Да разве я об этом говорил? – сказав это, Гера поправил воротник рубашки Антоныча. – Это я так, чтобы в следующий раз он документы при себе держал и где попало не разбрасывал…

– В следующий раз? – переспросил Гриша, глядя в сторону входа. – Следующего раза может и не быть… девочки.

Я повернул голову в том же направлении.

Глава 3

В кафе входили человек шесть или семь. В разномастных костюмах, коротко стриженные, на этих ребятках можно было пахать и сеять. Войдя, они тут же угукнули что-то бармену, и через несколько мгновений в зале нарисовался администратор. А еще через мгновение последний заговорил вслух о том, что кафе закрывается и все должны срочно его покинуть.

Почувствовав легкий холодок в груди, я посмотрел на Геру. Мне показалось, что он тоже чувствует легкий холодок в груди. Хотя, чего врать, я был близок к поносу.

Как только в дверях скрылась спина последнего из посетителей, в кафе появился еще один. Щуплый, что неудивительно для его возраста, который я оценил лет этак в шестьдесят, в костюме сотрудника компании по оказанию ритуальных услуг: черный костюм, белая рубашка и черный галстук. Впрочем, когда он приблизился и его коснулся свет, я увидел, что галстук серый. Но легче от этого мне почему-то не стало. Возможно, моим позитивным мыслям мешала блестящая, как бильярдный шар, голова старичка. Подобно зеркальной сфере под потолком бара она отражала падающие на нее лучи света и слепила. Неприятные ощущения. Он словно специально для знакомства с нами ее выбрил.

Подойдя, старец осмотрел нас взглядом гомосексуалиста-изувера, и один из двоих явившихся с ним холуев тут же приставил к нашему столику пятый стул. Если бы не линзы очков, сверкающие, как глаза ястреба, то его можно было бы принять за профессора-ботаника из университета. Такие способны заплакать, ставя «неуд» в зачетку студента. Но очки непостижимым образом превращали жалостливого дедушку, читающего перед сном Мопассана, в лионского мясника Клауса Барбье.

– Вы, надо полагать, Сергей Антонович? – полюбопытствовал он, глядя на Антоныча.

С этого, собственно, все и началось.

– А вы, надо полагать, тот, кто хочет вернуть мне основной документ гражданина Российской Федерации?

Старичок улыбнулся и кивнул холую. Тот подозвал администратора. Что-то ему сказал, и администратор кликнул официанта. Тот как трясогузка ускакал на кухню.

– Мне нравится в зрелых мужчинах дерзость, – сообщил нам дедушка. – Есть в этом что-то такое, что порождает ассоциации с мятым рыцарским шлемом или порыжевшими зубами, вонзающимися в прожаренную баранью ногу.

Он состоял от макушки до пят из аллегорий. Не очень удачных, надо сказать. С зубами у нас был полный порядок, ничего порыжевшего.

На столе, благодаря беспримерной скорости официанта, появился заказ.

Взяв со стола чашечку вместе с блюдечком, дед налил в блюдечко чаю и отхлебнул.

– Молодой человек, вам известно, что спать с дочерьми без благословения их отцов безнравственно?

Краем глаза я заметил, что двое из его свиты двинулись на кухню.

– Известно, – ответил Антоныч. – Но никак не могу заставить себя представить вас с иконой в руках.

Старичок поставил блюдечко, удовлетворенно потер ладошки и солнечно оскалился. Свет безупречных фарфоровых зубов придал нашей непринужденной беседе предчувствие ее скорого конца.

– Когда мне было шесть лет и я с папой и мамой жил в Твери, мальчик из третьего подъезда, с которым мы играли в песочнице, сломал мое ситечко. Боже мой, как я плакал.

Я присмотрелся. Или мне показалось, или на глазах старичка на самом деле показались слезы. Я приказал себе быть внимательнее. Вполне возможно, что слово «ситечко» мне послышалось, а на самом деле речь шла об авиакатастрофе.

– На следующий день я сучком выколол ему глаз. Я недавно встретил этого мальчика. Он до сих пор без глаза.

– И вы купили ему новый? – попытался Гриша вновь породить у старичка ассоциации о мятом шлеме.

– Вы мне нравитесь, – и префект указал на Гришу пальцем. – Хотя и ошиблись. Кому нужен одноглазый бродяга, роющийся в помойных баках? Время не сделало его лучше. Я пропустил его по частям через промышленную мясорубку. Знаете, эта селитра – от нее никакого толку. Лучше всего удобрять клумбы чистой органикой, – он налил себе в блюдечко еще. – К чему я это, собственно, рассказываю. Чтобы у вас сложилось достаточно ясное представление о моей натуре. Я бесчеловечен, и меня это угнетает. Особенно по ночам, когда остаешься один на один с богом, – старичок вздохнул и поправил очки. Только сейчас я заметил, что глаза у него бесцветные. – Но я ничего не могу с собой поделать. Это гены. Согласитесь, я не виноват?

Гера пожал плечами, я счел за лучшее не шевелиться. Выдержав паузу, старичок обернулся.

– Ну, у вас там все готово?

Мне стало настолько нехорошо, что показалось, даже щеки покрылись инеем. Раздался какой-то шум, и мы вчетвером посмотрели на входную дверь. Двое амбалов старичка затаскивали в кафе какого-то парнишу в одеяниях манагера. Розовая рубашечка, серый костюмчик. Мне ли не знать… Лет несчастному около тридцати пяти. Ровесник. Специально, что ли, подбирал? Ощущение, что он несчастный, невозможно было заменить другим. Парниша упирался и всхлипывал. Увидев старичка, он принялся вопить:

– Роман Романович!.. Роман Романович!..

– И ничего-то я не могу с собой поделать, – сокрушенно произнес старичок. – Мое злопамятство, безусловно, зачтется на том свете. Гореть мне в аду синим пламенем. Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в том, что совершенно не умею разговаривать с людьми.

– Роман Романович, это недоразумение!..

– Вот видите, – старичок показал себе большим пальцем за спину и поморщился. – Человек говорит, что это недоразумение. Годы обязывают меня быть доверчивее, милосерднее. Но я ничего, абсолютно ничего не могу противопоставить своей жестокости. Кто-то сидит на моем плече. Посмотрите, – обратился он ко мне. – Вы никого не замечаете на моем плече?

– Нет, – сознался я.

Старичок огорчился, как мне показалось, еще сильнее.

– Вот видите, никто не замечает… А он сидит. Сидит и шепчет мне в ухо: «Этот сукин сын обокрал тебя на три тысячи долларов. Он закупил для твоих магазинов спиртное и получил откатом». И что прикажете делать?

– «Для твоих магазинов»? – переспросил Гера. – Я думал, вы префект.

Между тем амбалы повели манагера на кухню.

– Может, он врет? – спросил Гера под его непрерывные вскрики.

– Кто? – не понял старик.

– Который на плече.

Старик мгновение подумал.

– Может быть. Очень может быть. Но я ничего не могу с собой поделать, – он вдруг резко для своих лет поднялся. – Пойдемте… – и он взялся за рукав стоящего рядом официанта. – А чаек ваш, молодой человек, говнецо.

Мы загремели стульями, вставая, и под присмотром холуев направились на кухню.

Картина для заведения общепита была странная, чтобы не сказать – необъяснимая. Манагер оставался в пиджаке и рубашке, но брюки и трусы с него были спущены.

– Ну, давайте, чего уж там, – попросил старичок.

Один из его холуев, наклонившись, взял манагера за ноги, а двое других подняли за руки и посадили на плиту. Треск, шипение, вонь горевшего мяса и оглушительный крик слились воедино, объясняя мне, непонятливому, что плита была предварительно раскалена добела.

Манагер орал как ненормальный, а я, пытаясь рукой найти помощь слабеющим ногам, думал о том, что уже никогда в будущем не закажу в ресторане бифштекс. Если оно, конечно, будет, будущее. Странно только, что все это из-за того, что Антоныч забыл в гостинице свой паспорт.

Крик прекратился, и потерявшего сознание несчастного стащили с плиты.

– У меня в саду заболела гортензия, – услышал я сквозь дымку полуобморока. – Знаете, считается, что крупнолистные гортензии рекомендованы к выращиванию в основном в странах с более мягким климатом. Но не так давно появился особый сорт гортензии крупнолистной, которая способна к обильному ежегодному цветению и в холодном климате четвертой зоны, куда входит Москва… Вам нравится гортензия?

Я поднял голову, чтобы убедиться, что вопрос адресован не мне. И в самом деле, старичок обращался к Гере.

– Не знаю, – ответил Гера и кашлянул.

Префект выставил в его сторону узловатый палец.

– Вот вы мне не нравитесь. Не нравитесь, и все. И ничего с этим не поделать. А знаете почему?

– Почему? – спросил Гера и еще раз кашлянул.

– Потому что мужчина должен точно знать, что ему нравится, а что нет.

Вряд ли Гера представляет, как выглядит гортензия. Я вот, к примеру, понятия не имею.

– Но мы отвлеклись, – сменил тему старичок. – Пойдемте за столик. Там и закончим наш разговор.

Как я снова оказался на стуле, не помню. В себя пришел только тогда, когда услышал голос Антоныча.

– Что будет с тем человеком?..

– С Архиповым?.. – старичок махнул рукой. – Его сожгут. Если пепел настаивать в воде неделю, получится замечательная подкормка. Главное, сливать прямо под корень.

– Ты больной сукин сын…

– Мы это уже обсудили, – отрезал старичок. – Перейдем к делу.

– Да поскорей, – хрипло добавил Гера. – Пусть гортензии в твоем доме приживутся, а все остальное вокруг передохнет.

– Вы думаете, я вас убью? – спросил старичок. – Прямо сейчас? – он засмеялся дребезжащим смехом. – Какие глупости. Я деловой человек. Волю эмоциям не даю, как вы уже заметили. Заметили?

– Заметили, – бросил Антоныч. – Что дальше?

– А дальше, засранец, ты и твоя свора на меня немножко поработаете. Если откажетесь, то окажетесь у меня на участке, в мешках. Из этих мешков садовник будет брать понемногу, совочком… Кстати, садовник, кажется, тоже что-то замышляет, – он отвлекся и повернулся к одному из холуев. – Вы уж проверьте, замышляет или нет. Буду рад, если мои подозрения окажутся беспочвенными.

Холуй кивнул.

– И вас назначили префектом? – приглушенно спросил Гриша.

– Вы перестаете мне нравиться. Чувство справедливости вас портит – вот что я скажу.

Он поднял руку и щелкнул пальцами. И холуй тотчас передал ему тонкую папочку. Не знаю, откуда он ее вынул. Может быть, из кармана брюк.

– Вы знаете, что это такое? – он бросил папку, и фотографии, рассыпавшись, покрыли весь стол.

Я раскрыл корочки и собрал фото в стопку.

– Это Энди Уорхол.

Старичок улыбнулся мне как сыну.

– Ты хороший мальчик. Ты мне нравишься.

Это самое большое достижение за сегодняшний день. Я понравился пожилому сумасшедшему садисту-извращенцу.

– Одна из самых дорогих коллекций картин основоположника поп-арта Энди Уорхола была похищена в сентябре прошлого года. Из дома одного бизнесмена, имя которого вам знать ни к чему, какой-то подонок, имя которого я вам назову, вынес одиннадцать полотен на шелке, – старичок закряхтел. – Вот так вот повесишь картинку на стену, а сволочь приблудная придет и сымет… За информацию о местонахождении картин даже цену назначили – мильен долларов. Но что мильен, когда сами картинки стоят одиннадцать… А через пяток лет еще дороже станут. И вот надо же так случиться, что я знаю, где эти картинки.

– На фантики похожи, – Гера стиснул зубы.

Крутанув шеей, старичок снова оскалился. Он так улыбался. У моего соседа есть ротвейлер. Когда он меня видит – ротвейлер, – то поднимает верхнюю губу, глаза же продолжают оставаться стеклянными. Сосед говорит, что ротвейлер мне так улыбается. Меня же эта улыбка немного нервирует, и я спешу скрыться в квартире. Сейчас было то же ощущение, но скрыться было негде.

– Я назову адрес, а вы эти картинки мне принесете. И тогда я подумаю, что с вами делать. Может быть, и прощу вашего приятеля. Заодно и вас за то, что набрались смелости явиться сюда без разрешения. Но я ценю ваши чувства. Знаю, что такое дружба с детства…

– Вы хотите, чтобы мы эти картины… – в изумлении заговорил Гриша.

– Вот именно, сукины дети, – процедил старик и подался вперед. Вместе с ним подтянулись к столику и холуи. – Вот именно. И сроку я вам даю до вечера наступившего дня! На рассвете дня завтрашнего, если что-то у вас не заладится, вы будете снизу смотреть, как гортензии цветут. Вот здесь – нужная вам информация, – он выгрузил из кармана пиджака конверт и швырнул на стол.

– Я думал, что ты мне просто морду набьешь, – сказал Антоныч.

Старичок вынул платок, взмахнул им, как Кио. И я тут же подумал, что сейчас появится заяц. Злой такой, с огромными яйцами, красными глазами и зубами, как у того ротвейлера. Но ничего не произошло. Дедушка вытер руки и сунул платок снова в карман. А потом посмотрел на Антоныча взглядом таким, что если бы он был направлен на меня, я поседел бы в считаные секунды.

– Я тебе набью. Потом. А сейчас, если хотите жить, поднимайте свои задницы и занимайтесь делом!

Нечего и говорить, что повторять это дважды не было необходимости. Заскрежетав стульями, мы встали и направились к выходу.

– Я все вижу, – пророчески понеслось нам вслед.

Нынче не говорят: «Если обратитесь в милицию…» или «Если вздумаете шутить…». Сослагательные наклонения теперь вышли из моды. Коротко и ясно: «Я все вижу».

– Черт!.. Черт!.. – взревел Гера, едва мы успели забраться в раздолбанный «Крузер» Антоныча. – Спасибо, Антоныч! Я как раз не знал, чем занять выходные!.. – он с размаху врезал по стеклу двери со своей стороны.

– Да подождите вы шуметь! – огрызнулся Антоныч, словно истерику в машине мы закатили хором. Однако по существу он был прав. Я и Гриша не гремели только потому, что до сих пор находились в шоке. – Надо еще выяснить, не подстава ли это.

– Подстава? – заговорил наконец Гриша. – Что ты знаешь о подставах? Если это был розыгрыш, тогда Архипова нужно наградить медалью за отвагу и отправить в санаторий. На год.

– Лучше в Склиф, – добавил я.

– Все это ерунда, – уверенно заявил Антоныч. – Старик решил выдрепнуться и устроил шапито. Прикупил десяток балбесов из частного охранного предприятия и сейчас сидит за столиком и расплачивается.

– Это нетрудно проверить, – сказал Гера и задышал как лошадь. – Сходи, посмотри.

Сделать это Антоныч отчего-то не решился.

Через полчаса он, единственный трезвый из нас, поставил машины Геры и Гриши на стоянку у дома. Уверен, стоящий между ними мой «баварец» скучать не будет. Машины в моем понимании – живые существа. Раз так, то они и говорить умеют. На своем, оллроудном, турбодизельном.

Глава 4

Нельзя сказать, что мы неудачники. У каждого из нас есть работа, квартира. Мы при деле. Уже и не помню, когда у меня возникала необходимость перехватить у Гриши или Геры «до понедельника». У Гриши, у того и жена имеется, что, впрочем, в графу «достаток» занести можно, если только оценить Киру как сокровище. И крал я последний раз, если не ошибаюсь, лет двадцать пять назад, как раз перед переездом в наш общий дом. Яблоки. А тут нате. Со взломом.

Отсидеться и привести мозги в порядок мы решили у Антоныча. Несмотря на то, что все было предельно ясно, события в логическую цепь в голове все равно не укладывались. Лично я вывел для себя такую последовательность: «Антоныч трахнул дочь Сказкина, поэтому я должен украсть для Сказкина коллекцию картин Уорхола». Согласитесь, странная следственная связь. Как-то неубедительно второе вытекает из первого. Но стоит вспомнить звук шипения задницы на плите, как логика начинает прослеживаться.

– Я не понял, – сказал Гриша, вынимая пиво из холодильника Антоныча. – Мы что, должны украсть?

– Антоныч! – позвал Гера. – Это тебе вопрос!

Антоныча это вполне разумный отсыл взбесил.

– Да сколько можно упрекать?! Откуда мне было знать, что все начнется пирсингом на пупке дочери Сказкина, а закончится аппликациями на ягодицах Архипова?

– Нет, я не понял, – начал сначала Гриша, – мы должны украсть картинки из чьего-то дома? – Откупорив пиво, он стал жадно пить прямо из горлышка бутылки.

Вопрос уже давно не требовал ответа. Да, картинки мы должны украсть. Вынести разбоем, как угодно. И не из чьего-то дома, а из конкретного. Вот он дом, на схеме. А вот схема дома. С указанием рубежей сигнализации.

– А вам не кажется, что старик отправил нас в эту квартиру для того, чтобы нас повязала вневедомственная охрана?

Антоныч рассуждал разумно. Но мне показалось, что выбора у нас нет.

– У меня есть карабин, – сказал вдруг Гера.

– Какой карабин? – не понял Гриша.

– Настоящий. С калибром дула семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Со штыком.

По тому, как это было сказано, я догадался, что Гера представления не имеет, с какого конца этот карабин заряжается. Но похолодел я не от этого. Я растерянно посмотрел на Антоныча, который едва не подавился чешским светлым.

– Каким… штыком?! Ты что, обалдел?

– Валить нам отсюда надо, – угрюмо произнес я.

– Валить? – переспросил Гриша. – У нас здесь работа, квартиры, тачки! А у меня, вообще, жена! Она с нами свалит? Да и не в этом даже дело… – Он успокоился и задумчиво посмотрел в пол. – Если даже Сказкин в кафе спектакль разыграл… Вы слышали, что сказал Гюнтер. Нас найдут, куда бы мы ни уехали.

К сожалению, он был прав.

– Тогда получается, нужно взять эту хату.

Мы все посмотрели на Геру.

– С каких это пор ты так стал разговаривать? – спросил Антоныч.

– Как только ты налег на дочь Сказкина, во мне что-то перевернулось, – огрызнулся Гера. – Я стал другим!

– Хватит! – Гриша одним движением развернул на кухонном столе Антоныча схему. – Что это за улица?

Я присмотрелся.

– Это не улица, это проспект. Кутузовский.

– Чтоб их всех, – вырвалось у Антоныча. Присмотрелся и он. – Двадцать шестой дом… Это что за дом? – он обернулся, посмотрел на меня, не узнал во мне главного архитектора и посмотрел на Гришу. – Что это за дом?

– «Брежневский».

У меня снова ослабли ноги. Несмотря на то, что я сидел, у меня возникло желание сползти на пол. Двадцать шестой дом, или, как его еще называют, «брежневский», когда-то хранил сон Брежнева, Андропова и других членов ЦК. Сейчас в нем помимо наследников проживают шахи всех мастей. Кутузовский проспект – это парадный правительственный въезд в столицу с запада. И картины находились, конечно, в двадцать шестом.

– Надо прикончить Сказкина, и все! – орет Гриша и бьет кулаком по столу. – И не будет никаких проблем!

– Гриша, ты, главное, не нервничай, – слышу голос Геры.

– Да как же мне не нервничать! – На столе что-то падает. – Это же болит!

– Утром мы посетим хирурга, – пообещал Антоныч.

– Утром!.. – Гриша поднимает указательный палец. – А ночь мне что, на луну выть? А вдруг заражение? Мне откуда знать, что этот проклятый енот жрал?! Может, за пять минут до моего появления он крысу съел!..

Перестук рюмок. Им хорошо. Они на дне рождения Толика не были. Они сейчас и вполовину не чувствуют то, что чувствую я. А я перебрал норму, за которой находится здоровый сон. Когда переливает через края, не до умиротворения.

Гера:

– До чего же все-таки это необъяснимая загадка – жизнь… Вот укусил енот мужика, и что с того? Вроде бы никаких проблем… – тут Гера заторопился. – Нет, нет, в смысле – не насмерть же! Утром придет хирург, помажет, укол вставит – и все. Отдохнет человек пару дней – и обратно, в коллектив, в работу… Но что же получается на самом деле… Ему не дает покоя мысль, что жена увидит его травму. То есть реально он дает себе отчет, что она дура и что осознать невинность ситуации не в состоянии.

О чем они говорят? Пытаются успокоить себя перед делом?

Антоныч:

– Ведь это на самом деле так обыденно. Приезжает жена из трехдневной командировки, а мужа укусили… И этого ей достаточно, чтобы удариться в подозрения и нарядить мужика в одежды дьявола, а себе уделить роль дьявола изгоняющего.

– Вы забываете, куда меня укусили! – вяло возмутился такой философии Гриша.

– А какая разница куда? – удивился Антоныч, который не далее как пять часов назад стал автором идеи о создании Грише прочного алиби ввиду сложной обстановки. – Еноты – создания неразумные. Что ближе оказалось, за то и тяпнул.

– Еноты! – с черным сарказмом вскричал Гриша. – Как это все обыденно и невинно! Где это я в Москве мог намотать енота?! Вы можете себе представить такой сюжет: вас в столице родины кусает за причинное место енот? Кто поверит? Жена?

Пауза. Я открыл глаза.

Антоныч:

– Гриша, а разве тебя не укусил в Москве енот?

Слышу стон.

– Вот об этой странности очевидного и противостоящего ему невероятного я и говорю, – заметил Гера. – Ни с кем не спал, жене, таким образом, не изменил, а первое, что ей придет в голову, – оставь человека на три дня, и он тут же ударится во все тяжкие. То есть она не оставляет ни шанса. Она все знает наверняка. Вот если бы следы зубов были на пятке… да что на пятке! – даже если бы у Гриши ухо порвано было, она бы обязательно поверила, что укусил… ну, не енот, конечно, но собаку ей предъявить было бы можно.

– То есть пятка и ухо как органы в ее представлении участия в соитии принимать не могут, а посему объяснению факт поддается, – подтвердил Антоныч. – А между тем ухо могло было быть порвано Грише в приступе глубочайшего оргазма. И пятку в таком состоянии прокусить тоже можно без труда.

Я вспомнил солистку оперного театра и слова Антоныча за преувеличение не счел.

– Но член – такой же выступающий из тела предмет, как ухо, пятка или палец. И обварить его, и отбить, и поцарапать можно с тем же успехом, что и все перечисленное. Однако член – это… со временем она начинает его считать своим. Вот она, разница в философии полов! Гриша сиськи жены своими почему-то не считает, а она его член узурпировала с такой решимостью, словно это не подлежит обсуждению.

– Да вы мне все нервы уже вымотали! – взмолился Гриша. – Лучше придумайте, что ей сказать.

– Может, лучше придумаете, как нам из «брежневского» дома вынуть картины Уорхола? – я встрял решительно, не сомневаясь, что последним мы сейчас и займемся.

Но вдруг на кухне Антоныча заиграла музыка. Реально: композиция Рыбникова из кинофильма не то «Большое космическое путешествие», не то – «Через тернии к звездам». Такая мелодия установлена на мобильнике только одного из нас. На Гришином мобильнике.

– Это она! – кричит он и принимает вид затравленного лисой кролика. Словно жена его подходит к квартире Антоныча, а не за тридевять земель. – И что я сейчас должен делать?! Что сказать ей?!

– Что ты орешь? – возмутился Гера. – Скажи, что соскучился. Спроси, когда ждать. И поставь на громкую связь.

– Господи, пронеси… – шепчет Гриша, и я снова убеждаюсь в том, что связывать себя узами брака мне еще рано. Я еще не дошел до того состояния, когда экстрим одиночного плавания перестает фонтанировать и нужна дополнительная встряска. Стокилограммовый Гриша сейчас сидит на стуле и трясется как заяц в норе. Угрозу ему представляет не организованная преступная группа, не войска ООН, не пираты Сомали, а хрупкая, почти невесомая – я удивляюсь, как вообще женщины с таким ростом и весом живут на свете, – жена. Куда бы мы вчетвером ни направлялись, Гриша всегда начеку, как вор на стреме. Он не двойной агент «МОССАДа», не революционер, ему не угрожает ни застенок, ни сама стенка. Но половину выделенного нам на развлечения времени он тратит на создание себе непробиваемого алиби. Я не понимаю, зачем мне постоянно следить, нет ли хвоста, с лупой высматривать на подголовнике сиденья волосы и заглядывать под сиденья в поисках туши для ресниц или помады. И вот эта жизнь – засыпая, вспоминать, предохранялся ли ты позавчера, будучи немножко пьяненьким, и просыпаться дома, размышляя, не вывернуты ли трусы на левую сторону – это как-то не для меня. Точно так же не для меня и осознание собственной вины без достаточных на то оснований. Гришу укусил енот, но Гриша ведет себя так, словно перелюбил всех участниц чемпионата Москвы по фигурному катанию и теперь за это расплачивается. – Да, дорогая?..

– Гриш! – слышу я голос его жены. – Привет, зая!

«Зая», «рыба», «сладкий»… Фашизм не вызывает у меня столько неприязни, как эти животно-гастрономические погонялки. Ну какой Гриша «зая»? Если он зая, то я мыша. Гриша скорее коняшка, это логичнее и наиболее полно раскрывает Гришину суть. Но ни коняшкой, ни бегемошей, ни слоняшей она его почему-то не называет.

– Мое солнышко!.. – хрипит он, водя по стенам безумным взглядом. Я не вижу, но точно знаю – так и есть. – Когда уже ты приедешь?

Я чешу себе пятерней щеку. Если Гришу слушать, не зная самого Гришу, то без труда можно угодить впросак. То есть конкретно представить себе, что Гриша без жены так измаялся, что первым делом интересуется датой ее приезда.

– Мой мальчик вел себя хорошо? – слышу я.

– Не говори глупостей, малышка, – говорит он, глядя на ремень своих джинсов. – Ты же знаешь своего заю. Сложности не для меня.

Так и есть. Пытаться слиться с фигуристкой, а вместо этого подвергнуться атаке чокнутого енота – это для Гриши не сложности. Так, проходной матч.

– Я приеду, проверю! – Она хохочет.

«Скажи ей, что ты тоже проверишь», – шипит Гера. Даже он, далекий от семейной жизни человек, понимает, что уже давно пора переходить в контрнаступление.

– Кто это там разговаривает, Гриш?..

– Это телевизор.

– А ну-ка, включи погромче…

Оба. Хороший ход. Если Гриша с бабой в машине, телевизор ему включить громче скоро не получится. Меня начинает все это забавлять. Хочется даже встать и пойти выпить. Слышу, как кто-то с быстротой кошки хватает со столика пульт и нажимает кнопку.

«…На востоке Москвы в воскресение вечером столкнулись два маршрутных такси, пострадали семь человек… Дэтэпэ случилось на пересечении Алтайской и Хабаровской улиц. Столкнулись микроавтобусы «Газель» и «Мерседес»…»

– Хорошо, – говорит она. – А у меня рейс задерживают.

– Да ты что? – вопит Гриша. – Как это – задерживают?! Это свинство!

Нет, мне это нравится… Столкнулись два маршрутных такси вечером… В Москве… Хорошо… Вот хорошо так хорошо. В аварии приняли участие по меньшей мере тридцать человек. Это не просто хорошо, это замечательно.

– Да, это свинство, – соглашается она, вздыхая с надрывом. – Гриш, а что ты сейчас делаешь?..

– Ничего. Сижу, телевизор смотрю… А когда, сказали, дадут посадку?

– Пока ничего не говорят. Пепел с вулкана. Ты цветы полил?

– Пепел с вулкана?.. – Я не вижу Гришу, но чувствую, как он пропитывается светом. – Что, и Орли накрыло?..

– Гриш, ты сидишь перед телевизором, вместо того чтобы полить цветы, и задаешь мне такие вопросы!

Вот так и проваливаются самые блестящие алиби.

– Да что я, новости слушаю? – усмехается он. – Я кино смотрю.

Идиот. Кино… «На востоке Москвы столкнулись…»

– Ну, ладно, зая, пойду схожу в бар, закажу вина. Голова раскалывается. Это ужасно. Я, наверное, вообще не долечу до дома. Не балуйся там.

– Да ты что?!

– Ну, чмоки-чмоки!

– Ага, – вторит Гриша, – и тебя чмоки-чмоки.

Когда я слышу облегченный Гришин вздох, Антоныч с неудовольствием ворчит:

– Знаешь, на кого ты сейчас был похож? На педика.

Я начинаю подозревать, что они от страха перед Сказкиным потеряли разум.

– О чем вы сейчас говорите? – я толкаю в плечо Антоныча. – Тебе ли рассуждать о том, кто педик? Это из-за тебя мы сейчас в положении, которое нельзя назвать привычным! Ты умеешь красть? Отключать сигнализации, вскрывать замки с миллионом комбинаций, сейфы откупоривать?

Антоныч разворачивает к себе карту. Можно подумать, он сейчас предложит что-то умное. Как тот герой блокбастера, который до последней минуты говорит глупости, а потом встает и быстро отключает ядерный фугас.

– Нужно позвонить Гюнтеру, – Гриша почесал подбородок. – Он поможет.

– При чем здесь Гюнтер? – Антоныч вяло моргнул. – Ты думаешь, терпение людей можно испытывать бесконечно?

– А у нас есть другой вариант?

– Какой вариант? Гюнтер знает, как обчистить квартиру в доме на Кутузовском?!

– Может, он чему научит.

– Нашел учителя! Ты бы помог?

– Я не буду звонить Гюнтеру, – угрюмо сообщил Гриша и спрятал свою трубку в карман джинсов.

– Звони!.. – Гера протянул ему свою.

Происходящее мало укладывается в моей голове. Что-то происходит, а я никак не могу стать участником этого. Сказкин, менеджер на плите, Гришина жена, которая не может вернуться домой, какой-то Гюнтер…

Гриша между тем набирает номер. Около минуты мы слушаем музыку. Оркестр под управлением Глена Миллера исполняет главную тему кинофильма «Серенада солнечной долины».

– Так и первый раз было, – шепчет Гриша.

Потом музыка прерывается, и я слышу беспредельно усталый голос:

– Какого черта?

Это знакомый голос.

– Гюнтер Алексеевич, здравствуйте! – говорит Гриша.

– Что? – после небольшой паузы.

– Здравствуйте, Гюнтер Алексеевич!

– Это кто?

– А помните, мы несколько часов назад разговаривали с вами в кафе?

– Я не был в кафе уже лет десять.

У меня из зубов вываливается сигарета.

– Как же так, – ошеломленно бормочет Гриша. – Мы с вами разговаривали о Сказкине…

– О сказке?.. Какой сказке? Вы кто?

– Я Гриша.

– Значит, если ты Гриша, тебе можно будить человека в три часа ночи?

– Сейчас два ночи.

– Это у тебя два. А у меня три.

Телевизор давно выключен. Мы молчим. Поэтому разговор, переведенный в режим громкой связи, слышен очень хорошо. Сказать, что мы ничего не понимаем, – это ничего не сказать.

– Мы от Владислава Александровича… – делает Гриша последнюю попытку.

– Я его не знаю.

Существуют две разновидности ступора: пассивный и активный. Пассивный – это когда ты без причин начинаешь смотреть на какой-то предмет и доводишь себя до состояния фикуса так убежденно, что даже моргать перестаешь. Активный отличается от него тем, что вводят тебя в него и выводят шлепками по лбу. Я сейчас находился в активном ступоре.

– Как же так?.. – шепчет Гриша, наливаясь свекольным соком и глядя на экран телефона. Убеждается, что правильно набрал номер. – Вы – Гюнтер Алексеевич?

Связь прерывается.

– Что происходит? – пробормотал Антоныч. – Короче, зачем нам Гюнтер этот? Мы управимся и без него! Что тут на плане квартиры обозначено?.. – и он деловито склоняется над столом.

– Да нас охранники в дверь даже не запустят! – я встаю и направляюсь к окну. Хмель уходит, его начинает замещать усталость. – У нас всего три дня. Если продать квартиры, машины, перевести бабки за границу… В Новой Зеландии можно организовать серпентарий и торговать ядами. Сейчас на них большой спрос в США…

Мои планы нарушает телефонный звонок. «Большое космическое путешествие» снова начинается.

– Это она! – Гриша выдернул из штанов трубку, уронил на пол, поднял, снова уронил, снова поднял и включил. – Да, солнышко?

– Сам ты солнышко, дефективный, – слышим мы по громкой связи. Это голос Гюнтера. – Ты с какого телефона мне сейчас звонил?

– Гюнтер Алексеевич?..

– Еще раз назовешь мое имя в эфире, башку оторву. Через час на прежнем месте.

– А я говорил, что звонить ему нужно было с телефона Григория, – упречно произносит Антоныч.

– Ты не говорил!.. – рявкаем мы хором прапорщиков ансамбля Красной армии.

Эта ночь никогда не закончится.

Через пятьдесят две минуты мы заходим в кафе и видим за столиком Гюнтера. В половине третьего ночи он ест салат из пропущенного через крупную терку огурца и запивает водой из бокала. Перед ним серебряный поднос, на нем – рюмка водки. И крошечное серебряное блюдце с искрящейся росой черной икрой.

Он смотрит на нас взглядом, каким смотрит главврач психиатрической больницы на четверых шизофреников, закинувших удочки в унитаз.

– Садитесь, дебилы.

Второго приглашения мы решили не ждать.

– С чьего телефона ты звонил?

– С Гериного… – признается Гриша.

– Пальцем покажи.

Гриша показывает на Геру.

– Дай трубку, – просит Гюнтер.

Гера без вопросов отдает.

Подозвав официанта, Гюнтер бросает ему «Нокиа». Официант коротко кивает и направляется к аквариуму ведер на сто в углу кафе. Подходит, щиплет корм для рыбок, солит им воду, после чего бросает туда же телефон. Размером с руку, похожие на акул рыбки приходят в восторг. Они мечутся, хватают что-то ртом и поднимают со дна песок. Побледнев, Гера встает и направляется к аквариуму. Чтобы он не упал в него, я встаю и иду следом. Около минуты мы смотрим в аквариум. Вернее, на восемь или десять трубок разных размеров, цветов и производителей, разбросанных по его дну. Две или три из них уже подернулись тонким слоем тины, а один проржавел настолько, что был похож на телефон Флинта. Беспредельно пораженные этой картиной, мы возвратились на свои места.

– Твой номер, недоумок, – говорит Гюнтер Грише, поднимая рюмку, – я изолировал от доступа третьих лиц. Я для того это сделал, наверное, чтобы ты звонил мне с телефона другого недоумка. Какого черта вам опять надо? – он выпивает, цепляет ножом из блюдца икорку и отправляет ее в рот.

– Понимаете, в чем дело… – говорю я, соображая, как объяснить, чтобы он действительно понял. – Нам нужно обворовать одну квартиру.

Я ожидал, что Гюнтер встанет и уйдет. Или, по крайней мере, возьмет поднос, уже отыгравший свою роль, и шарахнет меня им по голове. Но ничего похожего не произошло. Гюнтер как рассасывал икринки, так и продолжил рассасывать. Лишь щелчком подозвал официанта, чтобы тот принес вторую рюмку.

– Сказкина задумка? – спросил он наконец.

– Ну, не наша же, – буркнул Антоныч.

Осмотрев всех нас по очереди, Гюнтер вытер рот салфеткой и бросил ее на стол.

– Да уж. Сомнительно, чтобы такая светлая креативная идея возникла в головах таких идиотов. У вас на лбу написано, что вам не дано ни украсть, ни покараулить, – он опрокинул вторую и попросил принести третью. – И что Сказкину понадобилось из той квартиры?

– Картины.

– А, его тяга к прекрасному… Тонко чувствующий этот мир человек. Ничего не поделаешь.

– Понимаете, – продолжил я, – если он не получит этих картин, он нас…

– Убьет, – подсказал Гриша.

– Конечно, убьет, – подтвердил Гюнтер. – Он человек слова. Я вам говорил.

– Так что же делать?

– Это уж вам выбирать.

– Мы уже выбрали, – раздраженно встрял я. – Как украсть картины?

– Я что, похож на Яндекс?

– Мы щедро заплатим, – заискивающим тоном, чувствуя, как и все, что Гюнтер – последний наш шанс, пообещал Гриша.

Но тот только поморщился, мотая головой, как лошадь.

– Что вы мне заплатите и что в вашем понимании – «щедро»? Продадите свои улучшенные планировки и негритянские джипы? А потом свалите выручку на этот стол и попытаетесь убедить меня в том, что это – щедро?

Мы переглянулись. Если все продать, то, как мне показалось, это будет щедро. То же, думается, показалось и моим приятелям. Если посчитать, то выручка будет больше чем рыночная стоимость полотен Уорхола.

– Где эта квартира?

– В двадцать шестом доме на Кутузовском проспекте.

Гюнтер перестал жевать губами, напрягся и послал официанта за третьей. Моему пониманию не поддавалось, как можно в таком возрасте в это время суток столько пить.

– Галина Леонидовна что-то в стену замуровала перед изгнанием?

– Нет, – ответил Гера. – Нам нужно вынести картины Уорхола. Десять штук.

Гюнтер мгновение сидел неподвижно, а потом задумчиво посмотрел в потолок.

– Уорхола?

– Да.

– Десять штук?

– Вообще-то, одиннадцать, – уточнил я.

– Одиннадцать? – Гюнтер остановил на мне взгляд. – Нет, это невозможно. Вот если бы десять – другое дело. А одиннадцать – это слишком.

Я встал и отодвинул ногой стул.

– Посмеемся над его шуткой на улице, – сказал, выходя из-за стола.

– Сядь! – тихо приказал Гюнтер. – Вы теперь вообще не делайте резких движений. Ты с кем шутить надумал, малыш? Хочешь в аквариум?

Да что за напасть! Один обещает в мешки для удобрений, другой в аквариум! А между прочим, к последнему мы за помощью пришли.

– Если хотите остаться в живых, слушайте меня и не трещите крыльями. – Гюнтер прогнал прочь официанта вместе с рюмкой. Голос его зазвенел стальными нотками, он совсем не напоминал мне пожилого дяденьку, выпивающего по ночам. Если бы не красные пятнышки на щеках, можно было подумать, что он все это время пил воду, а не водку. – Вы где живете? В придуманной хиппарями стране Христиании? Или думаете, что это хобби у меня такое – спасать шкуры дебилов? Номер моего телефона – «ноль-три»? Отвечай.

– Я тебе не звонил, – огрызнулся я.

– Сядь.

Я повиновался.

– На Ленинградском проспекте есть антикварный салон «Елизавета», – Гюнтер расстегнул пиджак и откинулся на стуле. – Сорок четвертый дом. Приятное заведение, там даже охранник украшен вензелями. Хозяин салона – Мирослав Халуев. Завтра… – он посмотрел на часы. – Уже сегодня поедете и примете от него кое-что. Привезете мне. Я вам объясню, как взять Уорхола.

– Просто взять кое-что и привезти вам?

– Совершенно верно.

– А это кое-что большое?

– Даже если Халуев отдаст вам рояль, вы вкатите его в это кафе, потому что деваться вам, мушкетеры, некуда.

– А этот Халуев знает, что он должен отдать нам кое-что? – продолжил допрос Гера.

– Нет.

Я чуть напрягся.

– То есть как?

– А вот так. Мне нужен ковер персидского шаха Исмаила, сотканный в честь его победы над ширванским шахом. А он мне его не отдает. А ковер мне нужен. Я о нем мечтал с детства.

И Гюнтер с видом обиженного мальчика стал клацать ножничками для сигар.

– Еще пара недель, и я смогу сдать экстерном выпускные экзамены в Высшей школе изящных искусств, – вырвалось у Гриши. – А как же он отдаст ковер нам, если он даже вам его отдавать не хочет?

– Не знаю. Вам нужно как следует подумать над этим. И вы уже можете начать ломать голову, потому что сделать это нужно утром. В одиннадцать часов Мирослав улетает в Бразилию до ноября.

– Гюнтер Алексеевич, вы хотите, чтобы мы вошли в антикварный салон и отобрали персидский ковер у хозяина? – решил расставить все точки Антоныч.

– Лучше и сформулировать нельзя. Вы передаете ковер мне, а я рассказываю, как вынести картины из двадцать шестого дома. Какая, кстати, квартира?

– Послушайте, это уже…

– Я даже думать не хочу, – прервал Гюнтер Антоныча, – как рассердится Сказкин, когда узнает, что картины ему нести вы не собираетесь.

– Когда открывается салон? – Я выцарапал из новой пачки сигарету и мутными от беспомощности глазами посмотрел на Антоныча.

– В десять, – ответил Гюнтер. – До четырнадцати я буду вас ждать. Если не позвоните – желаю вам удачи.

Мы поднялись и покинули гостеприимное кафе. Забираясь в машину, я услышал:

– Кража с криком.

Я подумал, что ослышался. Весь день мне что-то слышится. Уже в машине я тряхнул Геру за рукав.

– Что ты сказал?

– Он сказал, – вмешался Антоныч, – что нам нужно силой забрать ковер. Свинчиваем с моей машины номера и отправляемся на Ленинградский.

– Вы с ума сошли?! – взревел я, расставляя руки. – Вы что, пойдете на это?! Я думал, мы просто уйдем и свалим подальше! Еще есть шанс продать все и уехать!

– Нас найдут, – неубедительно, почти обреченно возразил мне Гриша. – И потом, когда ты успеешь продать, кому? В первом случае у нас время до одиннадцати утра, во втором – до вечера.

– Гриша прав, – это не Гришу Антоныч поддерживал, это он против меня выступал! – Нам нужно забрать этот драный ковер.

– Идиоты! – вскричал я. – А вы имеете хотя бы отдаленное представление о краже?!

– Это не кража, это, кажется, разбой, – поправил меня Гриша. – Заедем ко мне, я возьму у Киры две пары колготок.

И мы поехали за тем, за чем не ездили пятнадцать лет осмысленной совместной дружбы – за колготками.

Глава 5

Сказкин

Роман Романович Сказкин был человеком старой формации. Эту свою формацию трудолюбивого, принципиального, не имеющего жалости ни к себе, ни к окружающим человека он приобрел в тех временах, когда эпоха великих потоков, отправляющихся в лагеря, минула, а слабительное в виде демократических преобразований в страну еще не было введено. На заре перестройки Роман Романович понял, что грядут великие перемены, и, поскольку не был он связан ни с промышленностью, ни с другими доходными отраслями, гарантировавшими при разделе большого пирога светлое будущее, сообразил, что нужно подаваться в политику. В те бурные, пропитанные романтизмом времена угадать было трудно. И первое время пришлось помыкаться. От СПС к «Яблоку», потом к либералам, оттуда – дальше, пока не стало ясно, что на разоренном дотла пепелище великой державы вырастает уродец со всеми замашками прежнего и управление им возможно только с одной стороны. И это было время, когда промедление было смерти подобно. Роман Романович получил новый партийный билет и пустил корни. За десять последующих лет он проявил себя человеком нового времени и закрепился в политике со стороны власти, что было нетрудно, имея характеристику человека принципиального и трудолюбивого, не имеющего жалости ни к себе, ни к окружающим, и в последний раз поменял партию. И мало кто знал о второй жизни Романа Романовича, что, впрочем, неудивительно при его нежелании обрастать друзьями, хотя бы и однопартийцами.

Сказкин знал, для чего живет. Вокруг так и говорили – «Сказкин знает, для чего живет», – и, угадав по форме правильно, все категорически ошибались по существу. Сказкин жил не для столицы, не для следующих поколений, и даже не для себя. Он жил против окружающего мира. Беспредельно мстя всему живому вокруг за голодное детство, бесцельно потраченные за учебой в политехническом годы, за поклоны семидесятых-восьмидесятых, Роман Романович все свое существо употреблял на создание собственного мира, где он мог бы жить один, окруженный прислугой и достатком. Он уже давно сообразил, что уход за рубеж с состоянием глуп с точки зрения его теории собственного мира. Наслаждаться собственными законами можно лишь здесь, в России, ибо твои законы там никому не нужны. А жить по другим Роман Романович уже не мог, годы не те, да и психология… И поэтому он сколачивал свой мир здесь, как сколачивает ящик плотник, не забывая этот ящик наполнять всем необходимым для достойного проживания. И не брезговал Роман Романович ничем, как та сорока, что тащит в гнездо все, что приглянется. Пригодится или нет – вопрос второй. Однако если это, скажем, картины или бутылки с марочным вином, то – понятно, пригодится.

Кстати, о психологии….

Еще про Сказкина говорили, что он больной человек. Что у него не все дома и что неплохо было бы ему пройти диспансеризацию. Причин для таких дерзких предположений было много, так как, сколачивая, нет-нет да и загонишь гвоздь не туда. Но было ясно всем – усомниться в разуме человека можно, если человек работал на неответственной должности, прорабом, скажем, или милиционером. А Сказкина подвергать медицинскому обследованию нельзя, потому как если вдруг выяснится, что Роман Романович и правда несчастен – как оправдаться перед общественностью? Странно как-то объяснять, что полудурок-психопат столько лет руководил округом столицы.

А потому решено было отправить Сказкина на пенсию, чтобы выглядело это пристойно, в конце года. Сказкин понял, что жизнь его вне сколоченного ящика закончена. Но не все еще в ящик перетаскано. И оставшиеся месяцы он решил посвятить наполнению своего мира так, чтобы было с горкой. И как удачно все получалось – и Альбина, дочь, замуж за нефтяного араба выходит, и что, дура бестолковая, переспала с кем попало, с бездельником каким-то – тоже удачно. Роман Романович даже очевидный провал умел превращать в викторию. Предчувствуя скорую свадьбу, он объяснял будущему зятю, что Россия – страна не слишком строгих правил, что молодые люди многое себе позволяют, – говорил об этом много и старательно, словно предчувствуя, что Альбина если еще не оступилась, то уже готова к тому. И ты посмотри – угадал как всегда. Нескольких недель-то и не хватило.

Расплачиваться за услуги Сказкин не любил. И вот теперь, предчувствуя пополнение коллекции своего ящика, он предусмотрел все на два шага вперед. Исходя из принципа «тот кто нам мешает, тот нам поможет», он быстро разогнал проблемы по углам, не дав им слиться воедино. Араб все равно готов к тому, что у красавицы Альбины он будет не первым – араба сжигала высокая любовь, а стайку недоумков можно использовать по прямому назначению. В том, что картины ему принесут, Сказкин не сомневался. И потому заранее разыскал человека, который выполнял работу несложную, но грязную. Роман Романович обращался к нему всегда, когда кто-то, по мнению Романа Романовича, на этом свете зажился. Четверо придурков принесут ему картины, и с ними нужно будет кончать быстро: тот, в чью квартиру они заберутся, сидеть и плакать не будет. Он перевернет всю Москву – из этого следует, что четверых друзей убирать нужно сразу после передачи картин ему, Сказкину. Так и будет, решил Роман Романович. Но поскольку устранение четверых стоит вчетверо больше против устранения одного, то убирать нужно и киллера. Тем более что киллер этот Сказкину не нравился. Как казалось Сказкину, у киллера с головой были большие проблемы. Нет, по части как убрать и замести следы – ему равных не было, но как он одевается?… А на чем ездит? Это же ужас… И замкнут – уже подозрительно. Нет, киллера нужно убрать. Есть люди, справятся. Как только поцы передадут картины, киллер уберет поцев. А потом люди Сказкина сразу уберут киллера. Так будет справедливо.

И вот сейчас Эрэр, как его называли за спиной подчиненные вне ящичного мира, сидел в кресле за массивным столом. Малиновое кожаное кресло гармонировало с обстановкой «английского» стиля: темного дерева мебель, окна с закругленными сводами, гобелены на стенах и самое главное – стол из кабинета короля Фридриха. Фридрих не англичанин, но стол тем не менее вливался в обстановку, как будто от него-то вся она и рисовалась. Эрэр сидел, и голова его, когда двигалась, бросала на стены солнечные зайчики от огромной хрустальной люстры. Сказкин считал, что лучше ничего, чем мало и где попало, – и брил личный парикмахер его мудрую голову каждый день.

Белая рубашка, черный костюм. Галстук змеей лежит на шее. Он давно бы уже повязал его, вышел из дома и поехал в префектуру, но Сказкин не любил откладывать дела в долгий ящик, если сделать их нужно прямо сейчас. Сунув руку под стол, он нажал на кнопку. Трель раздалась где-то там, в кабинете слышно ее не было. Не успел он вытереть платком руки, как вошел мужчина лет сорока пяти на вид, высокий, надежный в плечах. Сказкин присмотрелся к нему, словно видел впервые. И в который раз удивился тому, что глаза у этого мужчины есть, а взгляда нет. Сколько он служит ему? И не вспомнить уже. С тех пор, как Сказкин решил сколачивать ящик. Глаза есть, взгляда нет.

– Кирьян, милый, набери мне номер нашего залетного, – дождавшись, когда тот нажмет на телефоне нужную комбинацию цифр, принял трубку и дождался ответа. – Алло! Слушайте меня внимательно. Находитесь рядом с моим домом, никуда не уезжайте. Эти четверо приедут, скорее всего, на джипе, который съехал с конвейера, когда вас еще в живых не было. Малиновый джип-то. У-гм. Они зайдут в дом, выйдут. И после этого можете приступать к работе. Вы меня поняли?

– Да, – был ответ.

– Я на вас надеюсь, – сказал Сказкин. Погладил голову и посмотрел на Кирьяна: – Кирьян, милый, а где у нас Палач с Мариной?

Кирьян посмотрел мимо Сказкина на свое отражение в стекле шкафа с книгами.

– Палач болеет.

– Что, на пробку от бутылки наступил?

– Если честно, он на шмаль присел, жестко.

– Бестолочь. А Марина?

Кирьян посмотрел в окно.

– Она экскурсии по музею водит.

– Вот сука. И эта туда же.

– Нет, она правда водит. Устроилась экскурсоводом в музей Пушкина. Это она для удовольствия.

Сказкин бросил на стол ножницы.

– А Палач для огорчения, что ли? Вот же мерзота… То есть Марину найти проще? Ищи ее. – Подумав, Сказкин сказал, словно испустил дух: – А были времена, да, Кирюша? – и ностальгически-сладко поморщился, расслабляясь. – А сейчас… Помнишь, как там у Гумилева? Еще от алых женских губ его пылали жарко щеки, но взор очей уже был туп, и мысли холодно-жестоки, – вынув из коробки на столе целую сигару, он прикурил и с удовольствием втянул дым. – Падлы, – и с размаху шлепнул ладошкой по столу. – Сюда обоих!..

* * *

В квартире на Сосновой горел только ночник. Вся комната была затянута дымом, но не с улицы. На стоящем посреди гостиной столе сидел мужчина лет сорока, жмурился и курил папиросу. Учитывая приличную обстановку вокруг, выглядел он странно: шлепанцы на босу ногу, дорогой костюм, воротник белой рубашки торчал вверх, как крылья подстреленной чайки. Меж ступней ног его лежал целлофановый пакет с травой, и содержимое этого пакета находилось не только в папиросе, но и на полу, пиджаке мужчины, и на столе. Время от времени он закрывал глаза и приглаживал взъерошенные волосы. Так продолжалось вот уже сорок минут.

Клацнул замок, раздался грохот закрываемой двери. Открылась дверь в гостиную, и на пороге появилась женщина лет тридцати. В строгом деловом костюме и туфлях на высоких каблуках, она лишь добавила своим появлением контраста в общую картину. Мужчина между тем, щурясь от вспыхнувшей под потолком люстры, опустил папиросу и без удивления пробормотал:

– Какая встреча. Как ты меня нашла?

– Это моя квартира.

Мужчина подумал.

– А что я здесь делаю?

Женщина прошла ему за спину, откинула в стороны шторы и настежь распахнула окно.

– Это длинная история, – бросив сумочку в кресло, она подошла к мужчине и положила ему руки на колени. – Для нас есть срочная работа. Оплата двойная.

– Прости, – сказал мужчина, затягиваясь. – Не работаю в паре, это принцип.

Женщина вырвала папиросу из его рук, отдернула штору и швырнула окурок в окно.

– Мы всегда работали в паре!

– На самом деле?.. – снова подумал. – Ради чего этот коварный ход?

– Ты одурел уже от дури!

– Она поэтому так и называется.

– Иди в душ! – раздраженно прикрикнула женщина. – И верни ключ от квартиры, который я тебе два часа назад дала!

– Зачем так нервничать? – расстегивая брюки, пробормотал он.

– Я нервничаю, потому что, как только я даю тебе ключ, ты его сразу теряешь! Тебе пять минут, чтобы изобразить из себя нормального человека! Через час мы должны быть у Сказкина.

– У тебя нет лишней пары носков? Я свои прожег нечаянно.

– Колготки подойдут?

– Нет так нет. Зачем нервничать?

– Я нервничаю, потому что ты накурился, скотина! И никто не знает, чего от тебя ждать в таком состоянии!

– Я иду в душ. Зачем так нервничать?

* * *

Роман Романович рассматривал фотографии внука. Розовощекий малыш, открыв рот, смотрит прямо в камеру. Так забавно… Вот он же, постарше – в парке, с шариком в руке. Роман Романович – рядом, улыбается. А вот – неделю назад. На велосипеде, в Греции. Вздохнув, Сказкин закрыл альбом. Как быстро летят годы… Еще вчера он думал – эх, дождаться бы, когда заговорит, а сегодня уже нужно идти на генеральную репетицию утренника, слушать, как внук читает стихи.

Со старшей дочерью все ладно. Вышла замуж за дипломата, умная, образованная женщина, три языка знает. Что случилось с Альбиной, младшей? Когда, в какой момент? От кого ей передались беспросветная глупость и нежелание подниматься по ступеням лестницы, которую она даже не сама соорудила, а которую перед ней поставили? Ей через месяц женой почти султана быть, а она трахается с каким-то балбесом безымянным в гостиничном номере ценою в две с половиной тысячи рублей в сутки…

Сказкин до сих пор не снял ни пиджак, ни галстук. Проблемы покрупнее дочери волновали и тревожили. Сегодня четверо виновников должны забраться в квартиру нового хозяина картин Уорхола и взять оттуда одиннадцать миллионов долларов. В смысле, картины. Покупатель уже есть. А придуркам вынести товар из квартиры ничего не стоит. Сказкин вместе с чертежом вложил в папку инструкции, все ясно и понятно, главное, чтобы они не прокололись на мелочах. Привезли бы картины, а здесь их встретят…

Итак, киллер уберет придурков. Палач с Мариной уберут киллера. Ну, и останется только Кирьяну убрать Палача и Марину. От Палача толку все равно чуть-чуть осталось, а Марина слишком много знает. А там пусть менты ищут. Или как их теперь будут звать – копы?

Сказкин хмыкнул. Копы… Они блоху на собственной заднице поймать не могут, а туда же – полицейские…

Так, за размышлениями, минули два часа. Время действительно летело незаметно. Репетиция в детском саду должна была начаться через час, так что префект успевал. Он вскинул голову, когда вошел Кирьян.

– Роман Романович, Палач с Мариной приехали.

– Зови.

«Так, – подумал Сказкин, одергивая пиджак, – первым делом дать взбучку Палачу. Зарвался, мерзавец!.. – он посмотрел под стол, на свои ноги. – Ладно, все равно вставать не буду…»

Дверь распахнулась, Сказкин занял позу вдумчивого, сурового хозяина, но справедливого.

Едва войдя, мужчина, шагавший первым, выхватил из-за пазухи пистолет и, выбросив руку в сторону Сказкина, нажимал на спуск до тех пор, пока затвор не остался в крайнем заднем положении. Кончились патроны.

Тишина повисла в кабинете, и было только слышно, как на пол опускается из отверстий в стене известковая осыпь.

Ни жива ни мертва, Марина посмотрела на отверстия за спиной Сказкина. Все до единого они вписывались в тень стоящего перед Романом Романовичем напарника. В доме Сказкина по приказу хозяина постоянно поддерживалась прохлада. Несколько кондиционеров постоянно поддерживали температуру около шестнадцати градусов. А все дело в том, что Роман Романович любил сидеть за столом при открытой в кабинет двери и смотреть, как в гостиной играет языками пламени камин. Так думалось легче, утихали вспышки гнева, и вообще, приятно, когда ты сидишь в прохладном кабинете, а в семи метрах от тебя горит костерок… и тепло идет по-над полом, и подогревается душа… И этот костерок отбрасывал кривые тени любого, кто входил в кабинет Сказкина, ему за спину. Это был еще один трюк. Всякий вошедший видел себя за спиной хозяина – сильного, властного – несуразным, ломаным, ничем. Но не было еще ни разу, чтобы кто-то пытался эту тень убить.

Еще последняя гильза не перестала цокать по полу, а Палач уже сунул пистолет за пояс, обошел Сказкина и резко откинул штору в сторону.

Марина бросила стремительный взгляд на Эрэра. Окаменев до состояния микеланджеловского Давида, белый как скатерть, Роман Романович осторожно моргнул. Известь тут же ссыпалась с его мохнатых ресниц.

– Кирьян, принеси стакан корвалола и накапай туда сорок капель воды.

– Простите, босс… – Марина не сказала это, а просвистела. Кашлянув, поправилась: – Босс, простите… Я не знаю… что с ним случилось.

Палач, внимательно осмотрев окно, отпустил штору, и та, послушно шлифуя паркет, вернулась на свое место.

– Никого нет, – пробормотал он, возвращаясь на свое место перед столом. – Видимо, ушел. Вам нужно пересмотреть концепцию собственной охраны, босс.

Не торопясь, Сказкин вытянул из кармана платок и смахнул с головы пыль.

– Мы готовы, – решительно сообщила Марина.

Сказкин покосился на Палача:

– Я вижу. Он – точно готов.

– Он просто волнуется, босс.

– Если он волнуется, можете отправляться обратно! Ты – в музей! Он – в притон!..

– Он чистый, – тихо оправдалась Марина. – Просто не выспался. Можете на меня положиться.

– Он, в принципе, управляем?

Марина посмотрела на Палача. Тот, взяв со столика при входе пирожное, ел и, наклонив голову, читал на корешках названия книг в шкафу.

– Можете на меня положиться.

– Я это уже слышал.

– Он управляем.

– Он способен мыслить? – уточнил свой интерес Сказкин.

– Он способен мыслить.

– Тебе нужно сменить охрану, босс, – сказал Палач, засовывая в рот остатки пирожного.

– Не называй меня боссом! – вскипел Роман Романович. – Развели тут блатняк!.. – он строго посмотрел на Марину и стер платком пену с угла губ. – Двадцать тысяч долларов за работу минус за ремонт моего кабинета.

– Из его доли.

– Да мне плевать, из чьей!.. Я сказал – двадцать тысяч минус, – он оглянулся и оценил ущерб, – три!

– Кого будем убирать?

Выдвинув ящик, Сказкин вынул две фотографии и швырнул на стол. Заметив, что Палач двинулся, грохнул ладонью:

– Стой где стоишь!

Поняв, что фото предлагается скорее ей, чем напарнику, Марина быстро подошла и стала их рассматривать.

– Сегодня вечером… возможно, ночью, он приедет к моему дому. Пробудет некоторое время у меня, а после выйдет. Выведете его подальше и…

– Мы вас не обманем, – пообещал Палач.

И только сейчас Сказкину пришло в голову, что его обязательно обманут.

– …и потом принесете мне его голову. Тут же получите деньги и можете быть свободны, как ветер в пустыне.

– Голову? – Палач попробовал получить дополнительных разъяснений.

– Да, голову! – вскипел Сказкин. – Это предмет, которым курят марихуану и нюхают кокаин.

– На чем он подъедет? – уточнила Марина.

– На «Жигулях», – еле сдерживая себя, выдавил Роман Романович.

– На чем?

– «Лада-Калина», – процедил Кирьян. – Красного цвета.

– Зачем он это делает?..

– Я не знаю зачем, – равнодушно ответил Кирьян. – Думаю, сбивает со следа.

– Умно, – похвалил Палач. – Так, значит, понятно. Нам нужно перерезать тормозные шланги в «Жигулях».

– Пожалуй, – согласился Сказкин. – Если любите все делать красиво, можете перерезать. Но потом, как только он сядет, его нужно будет пристрелить, а голову привезти мне. Но запомните…

Произнесено это было с интонацией, требующей повышенного внимания.

– Запомните… умереть он должен только после того, как отъедет от моего дома на достаточное расстояние. Вы поняли? Ночью или вечером он обязательно ко мне приедет! Сидите неподалеку и ждите!

– Никаких проблем, – довольная, что все обошлось, заверила Марина. – Как только он отъедет от вашего дома, его душа переселится в дом предков у озера.

Сказкин присмотрелся и прищурился:

– Ты точно не нюхаешь?

– Никаких проблем, – и она положила руку на плечо Палача. – Никаких проблем, Роман Романович.

По остывшим глазам Сказкина Марина поняла – все в порядке, и этим бы все и закончилось, и ушли бы они из его дома, уладив все проблемы, но Палачу зачем-то понадобилось успокоить хозяина еще:

– Если хотите, Роман Романович, я подежурю пару дней на крыше дома напротив. Вы будете у меня постоянно в прицеле, так что муха не пролетит.

– Никаких проблем, – дрогнувшим голосом пробормотала Марина. – Он просто не выспался…

Но Сказкин уже поднимал руку. Он врезал ей по столу так, что с телефона, исполненного в виде аппарата начала прошлого века, слетела трубка, а под высоким потолком пролетело эхо грохота.

– Кирьян!.. Уведи этих дефективных, пока я их не пристрелил!..

Взятый Кирьяном под руку, Палач подозрительно прищурился:

– Мне не нравится взгляд Кирьяна. Что ты задумал, Киря?

– Уведи… – взмолился Сказкин. – Уведи, пока я еще контролирую себя…

– Присмотри за Кирей, босс, – посоветовал напоследок Палач.

Оставшись один, Роман Романович дотянулся до столика и схватил бутылку водки. Наполнил стакан и выпил, не закусывая.

Он не знал, что время плохих для него новостей даже еще не наступило. Через десять минут поступит первая плохая новость. Но Сказкин, не зная об этом, умиротворенно закрыв глаза и дыша ритмично, сопровождал движение водки внутри себя.

Глава 6

Слава

Честное слово, вот, честное слово – в этих колготках мы были похожи на избитых плантатором негров. Я не видел себя со стороны, но если судить по Гере, чья голова была меньше моей, то кроме негра я был похож прежде всего на мутанта. Приплюснутый нос, нет ушей, губы – как раздавленные ногой вареники. Кроме того, Гриша сумел разыскать, как и обещал, две пары, он обещание выполнил, но одна из пар оказалась ажурной вязки. Я знаю, как выглядит попа, обтянутая такими колготами, но впервые в жизни видел обтянутое ажуром лицо. Раньше меня постоянно мучило – почему, когда перехватывает задницу, я принимаю слабительное через голову, а когда перехватывает голову, укол мне ставят в задницу. Какая в этом взаимосвязь? И сейчас я еще больше запутался. Если обтянутая ажуром задница тотчас будила во мне самые сексуальные, чтобы не сказать – непристойные, желания, то сейчас я просто старался не смотреть на Антоныча, чтобы не отбить желание заниматься любовью на всю жизнь. Ничего более ужасного, чем торчащие из сетки брови и нос, я не видел.

– Значит, так, – руководил Антоныч, – утром там народа нет. Заходим, закрываем двери. Если есть охранник, Гера его вырубает.

– Почему я?

– Потому что у тебя карабин. Я беру на себя этого, Мирослава. Слава контролирует центральный вход, Гриша – черный.

– А если там еще кто-то будет? – поинтересовался я, так, на всякий случай.

– Вырубать! – решил Гера.

Нельзя не заметить, что Гера самый законопослушный из нас. Все, что он умеет, – это играть на трубе в ресторанах в качестве «живой музыки» и собирать виниловые пластинки Дакшицера и Армстронга. Парень задуряется по джазу. И вот теперь этот трубадур приказывает всех вырубать. Откуда столько решительности у человека, который тяжелее трубы в руках ничего не держал? Впрочем, чего это я говорю – в руках у него сейчас СКС – карабин Симонова. И чтобы оружие выглядело еще более кошмарно, он выпрямил штык.

Вообще мы очень похожи на грабителей антикварных салонов: у Геры винтовка, у меня – бутылка… Ну, вот, в общем, и все. А, еще – чулки!

Остановив джип у салона, Антоныч осмотрел нас взглядом командира спецназа.

– Главное – не тушеваться. Люди подчиняются только силе и жестокости. Забираем ковер и уходим. Номер с тачки снят, мы в масках. Никаких следов. Гера, не забудь в салоне карабин, на нем есть номер. Кстати, где ты взял боевое оружие?

– У алкаша купил на рынке.

– Зачем? – спросил я.

– Не знаю.

– Пошли уже, а? – взревел Гриша.

Антоныч распахнул свою дверь, мы открыли свои. Пяти секунд нам хватило, чтобы оказаться внутри помещения. Над головой звякнул колокольчик. Помня, что мне доверен центральный вход, я тут же задвинул задвижку на двери и перевернул табличку OPEN обратной стороной.

– Здравствуйте!

Резко обернувшись, я увидел мужичка лет пятидесяти. Ростом, наверное, около полутора метров, то есть ниже моего холодильника.

Пока я его рассматривал, слева от меня раздались крики. От предчувствия чего-то неприятного (началось!) я прислонился спиной к двери. Сказано охранять – я охраняю.

Гера между тем колол охранника. Можно было и не колоть, охранник, увидев перед собой винтовку со штыком, обезумел и упал на пол. Но Гере показалось, видимо, что охранник недостаточно деморализован, что от него можно ждать чего угодно, и поэтому, держа карабин за приклад обеими руками, колол охранника, как тычут палкой сквозь решетку, стараясь раздразнить медведя. Охранник повизгивал и закрывался руками. Штык ни на миллиметр не входил в его тело, но сам факт того, что его колют штыком, приводил охранника в ужас и вселял уверенность, что это только цветочки, что от человека с колготками на голове ягодки нужно ждать чуть позже.

Я перевел взгляд направо. Подняв мужичка за отвороты пиджака над собой, Антоныч теперь думал, куда его посадить. Посадил на витрину.

Стекло хряснуло, и старик провалился внутрь. Теперь из витрины торчали его плечи и голова, а также ноги в сандалиях.

– Где ковер?! – рявкнул Гриша.

Признаюсь, на месте торгаша и охранника я бы не сразу ответил на этот вопрос. Так они и поступили – выпучили глаза и онемели.

В этот момент сбоку от меня, между витриной и стеклянным витражом входа распахнулась дверь, и я увидел третьего. Откормленный как поросенок тип в светлых одеждах – я только потом рассмотрел, что это костюм, – вышел из кабинета и, не отпуская ручки двери, оценил полоумным взглядом обстановку.

Оторвавшись от стекла, я размахнулся бутылкой, которая была еще наполовину полна чешским пивом, и опустил ее на голову типу. Я ожидал, что бутылка разлетится на осколки, но она глухо тюкнула типа по макушке и отскочила, не разбившись.

Вошедший тотчас закрыл глаза и свалился кулем мне под ноги.

– Господа, ви с ума сошли? – спросил из витрины продавец с акцентом, который не оставлял сомнений. – Ви знаете, чья это хозяйство?

Антоныч, продолжая расплескивать адреналин, с разворота пробил ему в челюсть. Мужичка как ветром сдуло. И голова и ноги его исчезли в витрине.

– Заткнись, скотина! – взрычал Гера и уколол охранника особенно сильно.

Наступила долгожданная тишина.

Оценив обстановку, Антоныч вытер ажурный лоб рукавом и спросил охранника, потому что сейчас тот был единственным, кто мог отвечать:

– Где ковер?

– Какой ковер? – морщась от зуда в заднице, пострадавшей более всего, попробовал уточнить охранник.

– Здесь вопросы задаю я, – подумав, сказал Антоныч.

Что-то у нас не складывалось. По плану мы уже должны были бежать с ковром к машине. Но до этого, судя по всему, было еще далеко.

– Где ковер?! – крикнул Гера и, подняв ногу, дважды пнул охранника по изнывающему от боли заду.

– Какой ковер?! – взмолился охранник. – Я не знаю никакого ковра!

– Оставь его в покое, – попросил я. – Откуда он знает, где ковер? Вот ты знаешь, где ковер?

– Я не знаю, где ковер, – возразил Гера, – но я знаю, что он есть. Но я не работаю в этом салоне, а он работает и даже не знает, что есть ковер!

– Спроси у кого-нибудь другого.

– Всех, у кого можно спросить, вы вырубили.

Антоныч, крякнув, сунул руки в витрину и выдернул оттуда мужичка. Усадил и врезал пощечину.

Продавец снова исчез. Не знаю, на что рассчитывал Антоныч.

Ничего таким образом не добившись, Антоныч наклонился и поднял второго. Но спрашивать его смысла тоже не имело. Розовая краска сошла с лица толстощекого, и теперь он был молочно-белый, как мрамор. Антоныч взмахнул ладошкой…

– Если бы нас попросили убить, то так бы и сказали, – вмешался я, отхлебнув из бутылки. – Оттого что ты бьешь, им только хуже.

– Может, их отлить водой? – тяжело дыша, предположил Гера.

Я повернулся к охраннику.

– Где здесь вода?

Он кивнул на кабинетную дверь. Я дернул ручку.

– А где ключи?

– Это английский замок, – простонал охранник, разглядывая нас не без интереса. – Он сам запирается…

– Я сейчас вышибу, – пообещал Антоныч и отпустил толстощекого, который тут же снова вернулся мне под ноги.

– Бесполезно… – поморщился охранник, – она стальная…

– Слава, сходи, купи воды, – приказал Антоныч.

Сунув руку в карман, я вспомнил, что мой бумажник остался вместе с пиджаком в машине.

– Гера, дай денег.

– У меня только крупные. У… сволочь!.. – и он взмахнул прикладом, заставляя охранника свернуться клубком.

У Гриши нашлось несколько десяток.

Отперев дверь и передав ему пост, я пересек дорогу и вошел в магазинчик напротив.

– Две бутылки минеральной.

Посмотрев на меня, как смотрят скрипачки Спивакова на участников программы «Играй, гармонь!», продавщица выставила передо мной две емкости.

– Что-то ты сегодня не очень выглядишь, – сказала она. – Если не завяжешь, плохо кончишь.

Кончаю я всегда хорошо. Не желая разговаривать с глупой бабой, я перешел дорогу и постучал. Войдя в антикварный салон, я заметил, что ничего не изменилось. Все на своих местах.

– Ты так в колготках и ходил?

Я повернулся к Грише и провел ладошкой по лицу. Раньше этот союз ладони с капроном вызывал во мне только положительные эмоции, сейчас я испытал отвращение. Швырнув одну бутылку Антонычу, я скрутил крышку со второй и перевернул ее вверх дном, целясь струей в открытый рот толстощекого.

Сделав несколько глотков, он зафыркал как кот и стал закрываться рукой. Чтобы она ему не мешала, Антоныч наступил на нее ногой. Тогда-то и произошло чудо – Гера был прав, – толстощекий открыл глаза и, глядя ими еще не осмысленно, но уже глядя, сел, прижавшись спиной к витрине.

– Где ковер, сволочь? – приступил к нему Гера со штыком наперевес.

Одурев окончательно, толстощекий посмотрел на меня, ища защиты.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Мирослав… – пробормотал он, очарованно глядя на острие штыка, которым Гера выводил перед его носом восьмерки.

– Мирослав Халуев?

– Да…

– Это ты сегодня улетаешь в Бразилию?

– Да…

– Хочешь улететь?

– Да…

– Где ковер?

– Какой… ковер?

– Я выколю ему глаза! – после этих слов я отнял у Геры карабин.

– Ковер шаха Исмаила, – напомнил Гера, – который был соткан в честь его победы над персидским ханом.

– Ширванским, – вмешался Гриша.

– А где, по-твоему, находится Ширванское ханство? – Герино лицо исказилось от сарказма.

– Ну, точно не в Персии.

– Так скажи – где?!

– Помолчите немного, – попросил я, дождался, когда наступит тишина, и наклонился к толстощекому. – Где ковер хана Исмаила?

– Господа, это какая-то ошибка, – залепетал Мирослав. Кажется, он не спешил в Бразилию. – Вы… знаете, чей это ковер?

– Да какая мне, к черту, разница, чей это ковер?! – захрипел Антоныч. – Тебя спрашивают – где он!

– Я из чисто благородных побуждений, поверьте… – продолжал бормотать толстощекий. – Из соображений вашей безопасности…

– Дай карабин, – вырвав оружие из моих рук, Антоныч перехватил его поудобнее и поднял вертикально над Халуевым.

– В подсобке, – сказал Мирослав. – В подсобке. Где Штельман?.. Креслин, где Штельман?

– Это какая-то шифровка? – засуетился Гера. – Что значит Креслин-Штельман? Где тут тревожная кнопка?

Антоныч снова сунул руки в витрину и вытащил мужичка.

– Это?

Халуев кивнул.

Через минуту политый ессентуками продавец открыл глаза.

А еще через минуту, выйдя из подсобки вместе с ним, Гриша выволок на свет и ковер. Был он размером метра три на четыре – всего-то… и свернут в рулон.

Уходя, мы все тщательно осмотрели. Все трое прикручены скотчем к креслам, а кресла прижимались друг к другу спинками. Мирослав сидел выше всех – его пришлось усадить в найденный на складе трон какого-то царька, то ли эфиопского, то ли конголезского. Передвигаться такой конструкции по полу решительно невозможно. Напоследок Гера замотал всем рты, и мы, сняв у самых дверей маски, вышли.

– Теперь с чистой совестью можно ехать к Гюнтеру, – облегченно вздохнул Гриша. – Возьмем картины и разочтемся со всеми. Кража – не разбой.

Гера вынул трубку и набрал номер.

– Гюнтер Алексеевич?.. Встречайте.

Глава 7

Сказкин

Не первый раз он выполнял хорошо оплачиваемые просьбы Сказкина. Но, как и у всякого ликвидатора, наступил в его жизни момент, когда закралось в душу подозрение, что вот она – последняя работа. И выполнение ее означает конец. Поэтому, когда ему было поручено убрать не одного, а сразу четверых, киллер впервые за все время службы у Сказкина решил присмотреться к будущим жертвам. Много времени на это не ушло. Спустя всего несколько часов он знал о каждом из четверых все. И по всему выходило, что ни образ жизни будущих жертв, ни занимаемое в обществе положение не могли помешать бизнесу Сказкина ни на йоту. И опять же – четверо… Понятно, что за триста тысяч долларов Сказкин мог бы даже имен их не называть, а только улицы, на которых те проживают, но оттого и родилось сомнение – не последняя ли это работа? Ликвидация четверых зараз – очень уж это на геноцид похоже. Такое впечатление, что Сказкин сам хочет его подставить. Пусть-де менты его забирают с чистой совестью, а на Сказкина, даже если киллер разговорится, вряд ли кто подумает всерьез. А потому, чтобы опередить события, решил он приехать к Сказкину лично.

– Роман Романович, киллер приехал, – сообщил Кирьян, войдя в кабинет.

– А зачем он приехал? – глупо спросил Сказкин, отрываясь от бумаг и глядя поверх очков.

– Откуда мне знать?

– Ну, проси…

«Странно, – подумал Сказкин. – Какого черта?»

Ответ на этот вопрос нашелся сразу, едва киллер, расположившись в кресле, заговорил.

– Я хочу половину наличкой, и сразу. Нужно поправить кое-какие финансовые проблемы.

– Вы, наверное, думаете, – спросил Сказкин, – что полторы тысячи долларов лежат у меня в ящике стола?

– Да, я так думаю.

– Как скажете, – не нужно было отказывать киллеру сейчас. Поэтому, подойдя к сейфу, Сказкин отсчитал пятнадцать банковских упаковок и бросил на стол.

– Приятно иметь с вами дело. Надеюсь на понимание и в дальнейшем.

«Дальнейшего не будет», – подумал Сказкин, благодарно качнув головой.

И киллер вышел на улицу, думая о том, как уже через полчаса сядет на «Сапсан». Из Питера он переведет наличку на Кипр и из Питера же улетит туда, где его никому не достать – ни Сказкину, ни другому.

Захлопнув дверь «Жигулей», он тронул машину с места, и вскоре красный российский автомобиль, совершенно неуместный в этом благородном месте, скрылся за поворотом.

– А чего вечера ждать? – Палач хлопнул Марину по плечу. – Давай за ним!

– Но Сказкин сказал – вечером? – сомневаясь, возразила она.

– Он сказал – следите! Как выйдет от меня, он сказал, – грохайте, а мне, сказал, – голову!

Действительно, так все и было.

Синий «Ауди» догнал красную «Ладу-Калину» через километр.

Начав обгон, Марина резко сбросила скорость, и киллер оказался в метре от Палача. Опустив свое стекло, Палач приставил пистолет к стеклу «Жигулей» и нажал на спуск.

«Калина» дрогнула, ударила «Ауди» в бок и резко ушла вправо. Слетев с дороги, машина опрокинулась и несколько раз перевернулась, вдавливая внутрь крышу, отбивая зеркала, взрываясь стеклами и выбрасывая над дымным змеем своей траектории декоративные части…

Когда киллер открыл глаза, он увидел перед глазами дульный срез пистолета сорок пятого калибра.

– Тебе привет от Сказкина.

«Ну надо же…» – успел подумать киллер.

Палач еще раз выстрелил.

И через минуту, поднимаясь к «Ауди» со свертком в руке, махнул Марине:

– Давай, звони!..

Все получилось даже лучше, чем она предполагала. Нет, Палач еще хорош. Как всегда – хорош…

Вынув из сумочки трубку, она набрала номер. Услышав раздраженное – «ну?» – ответила коротко, как и подобает людям ее второй профессии:

– Босс, задание выполнено.

* * *

Эрэр убрал трубку от уха, посмотрел на нее – не спарило ли с кем – и только после этого спросил:

– Какое задание?

– Объект в доме предков на берегу озера.

Сказкин посмотрел в окно. Марину он видел сорок минут назад. Какое озеро?..

– Еще раз, – попросил он.

– Задание выполнено.

Сказкин наконец-то полностью оторвался от бумаг префектуры. После того как он решил заняться государственными делами, закончив личные, перестраиваться в обратном порядке было сложно, но нужно.

– Какое задание?!

– Утреннее. Объект в доме предков…

Романа Романовича пробило, после чего спина его покрылась холодным потом.

– В каком… доме предков?.. Вы что, убили киллера?!

* * *

Вытирая о тряпку охотничий нож, Палач с огоньком задора в глазах спросил Марину:

– Так он нас поздравляет?

* * *

Не отрывая глаз от дороги, Марина встревоженно прижала гарнитуру телефона к уху:

– Босс, а что не так?

– Вы убили его?!

Марина поморщилась:

– Роман Романович, это не телефонный разговор…

– Суки безмозглые!! Он жив или он мертв?!

Голова киллера, с которой спала тряпка, под ногами Палача вела себя неадекватно – то мотала отрицательно, то тут же послушно кивала. Покосившись на окровавленное лицо, Марина осторожно полюбопытствовала:

– А какой вариант нас всех устроит?

Палачу надоел этот беспредметный разговор. Вырвав гарнитуру из уха Марины, он повесил ее на свое.

– Босс, он сдох. Голову я отрезал. Приготовьте деньги. Через час мы приедем за ними, – и отключил связь. – Марина, говорить в эфире о доме предков, об озере… Знаешь, там не дураки сидят. Все должно быть коротко.

* * *

Поискав мертвыми глазами на столе, Сказкин погладил голову и почувствовал едва заметную шероховатость. Сегодня нужно побрить – подумал он… и продолжил искать. Не нашел на столе, полез в ящик. Вытащил из него пузырек корвалола, накапал в стакан, еще раз огляделся. Воды не было. Схватил стакан и вместе с пузырьком запустил в окно.

– Киря…

Услышав голос хозяина по связи, Кирьян вошел в кабинет.

Сказкин стоял за столом, держась обеими руками за столешницу. Его багровая лысина поблескивала мутно из-за испарины. Босс был растревожен и растерян – давно Кирьян не видел Сказкина в таком состоянии. Одетый в пиджак и рубашку, босс сидел за столом все утро без брюк. И теперь нетвердой рукой заправлял рубашку в трусы.

– Киря, они прикончили киллера…

Кирьян посмотрел на часы.

– Сейчас половина второго. Разве не вечером они должны были это сделать?

– Я и хотел вызвать киллера к десяти вечера. Но он приехал сам. Я же сказал этим кретинам – вечером!..

– Но еще вы сказали – «как только он от меня отъедет», – справедливости ради заметил Кирьян.

– Тебе осталось только сказать, что это я во всем виноват!

Пройдясь по кабинету, Сказкин нервно покусал губу.

– Так в чем же дело? – помог Кирьян. – Пусть теперь сами за убиенного работают.

– Кто?.. Эти два клоуна?! Карандаш и Клякса, мать их!..

– Ну-у, – мирно протянул Кирьян, – киллера-то они быстро…

Сказкина прорвало. Схватив со столика бутылку виски, он взмахнул ею – Кирьян едва успел отшатнуться в сторону – и запустил ею в дверной проем. Квадратный сосуд просвистел в воздухе и влетел в камин. Столб пламени вырвался из чрева очага и мгновенно пожрал, охватил все, что имело способность гореть. Кирьян ногой закрыл дверь.

Сказкин потер подбородок. Первый раз за последние годы все идет не по плану. Если четверо придурков принесут ему картины Уорхола и хотя бы сутки после этого проживут, то хозяин квартиры в «брежневском» доме успеет и найти их, и выведать имя заказчика. А с ним лучше не связываться. Что делать?..

Раздумья прервал стук в дверь. Кирьян раскрыл дверь, и в лицо ему тут же ударил жар. В коридоре шла борьба с пожаром, и по всему чувствовалось, что стихия не сдается.

– Чего тебе? – спросил Кирьян.

– У вас в кабинете огнетушителя нету случайно? – спросил один из охранников.

– Нет, случайно нету, – и Кирьян захлопнул дверь.

Он только хотел открыть рот, чтобы сказать, что Палач по-прежнему хорош и что ему вполне можно доверить дело куда более ответственное, чем устранение не ждущего смерти киллера, как снова раздался стук.

– Ну, а тебе чего? – рявкнул Кирьян.

– Роман Романович, там Палач с Мариной приехали, – сообщил дворецкий.

В широком дверном проеме было хорошо видно, как пламя уничтожает все, что раньше именовалось элитной обстановкой. Шипение, треск и волны пенного огнетушителя, смешиваемые с порошковыми струями, наполняли дом неестественными звуками и мешали Сказкину соображать. В этом-то состоянии странной задумчивости на фоне стихийного бедствия и застали его ведомые охранником Палач с Мариной. Она и доложила:

– Мы сделали это, Роман Романович.

– Это было нетрудно, – подтвердил Палач и, указывая пальцем за спину, спросил: – Кириных рук дело? Я вас предупреждал.

– Что с киллером? – стараясь говорить спокойно, чтобы не доводить дело до корвалола, поинтересовался Сказкин.

Палач послушно размотал тряпку и показал предмет, который прямо указывал на то, что киллер скорее мертв, чем жив. Сказкин закрыл глаза, поднес стакан и выпил как на похоронах – медленно, как лекарство.

– Кирьян, убери это.

Приняв голову из рук Палача и многозначительно посмотрев ему в глаза, Кирьян развернулся, чтобы уйти, но в кабинет ворвалась секретарша Романа Романовича. В короткой юбке, платиновая блондинка, она держала в ручках папку. Воздух, что она принесла с собой в кабинет, добавил запаху гари цветочный аромат.

– Роман Романович!.. Мирослав звонит, это срочно!

– Потом!

– Это очень срочно!..

– Скажи, что я занят!

– Я сказала, он настаивает!

– Босс, давайте произведем расчет, – предложил между делом Палач.

– Наберись терпения… – шепотом попросила его Марина.

– Так что мне передать Мирославу? – спросила секретарша. Она мило картавила и оттого была еще более сексуальна. Впрочем, не за это ценил ее Сказкин, а за способность делать несколько дел кряду, и не как попало, а точно и в срок.

– Может, в камин ее? – спросил Кирьян, продолжая держать в руках голову.

Палач почувствовал, что теряет терпение.

– Что здесь за суета, а?

В кабинет, расталкивая всех, вбежал перепачканный сажей охранник.

– Хозяин, надо вызывать пожарных!..

– Или закопать? – Кирьян.

– Он говорит, что в антикварном салоне проблемы, – вмешалась секретарша.

Сказкин вдруг почувствовал, что на колокольню его головы взобрался дьяк и теперь этот дьяк, не зная, куда деть свою нетрезвую любовь ко всему свету, стал бить во все колокола. Голову Романа Романовича разрывало от напряжения и страха перед очевидной вероятностью сделать сейчас что-то, что потом будет трудно исправить. Он боялся своих желаний, а главное из них требовало броситься в угол кабинета, где стоял шкаф с оружием. Ногой – пусть не сразу, а за несколько ударов, пусть даже раня себя, разбить толстое стекло, схватить со стойки заряженный картечью «зверобой», которым он в прошлом году прикончил слона в Эфиопии, откуда и привез себе кресло местного царька, и начать здесь, в кабинете, стрелять во все живое.

– Так что мы хотели бы получить гонорар, – сказал Палач.

– На, унеси куда-нибудь, – и Кирьян, не видя, кого просит, сунул в руки стоящей справа и чуть сзади него секретарше голову.

Приняв и чуть подсев – она не ожидала, что ей сунут что-то тяжелее другой папки, бледнокурая красавица рассмотрела голову и вместе с нею рухнула на пол. Сказкин заметил, что трусики у нее – розовые, и это проявление чужой легкомысленности окончательно сорвало резьбу, на которой последние минуты удерживалось его спокойствие.

– Заткнитесь все!.. Суки!.. Я не могу работать в такой обстановке!.. – приседая для пущей выразительности, он сжимал кулаки, кричал, срывая голос, и налитыми кровью глазами смотрел в пол. – Замолчите на минуту!.. Одну минуту!.. Шестьдесят секунд никто не открывайте рот!.. Я не могу думать!.. – перед глазами его проносились голова киллера, розовые трусики, идиотский взгляд Палача, треск огня за дверью, коврик дыма, выползающий из-под двери, а также племянник Мирослав, который звонил так редко, что нет ничего удивительного в том, что звонил он именно сейчас.

– Я вам назвал… – тихим, почти ленивым, словно и не было этих криков мгновение назад, голосом начал говорить Роман Романович, обращаясь к Палачу и Марине.

Но договорить не успел.

Дверь в кабинет распахнулась, в нее с ведром воды вбежал один из охранников и, задевая Сказкина локтем, выплеснул воду из кабинета – так было удобнее – в камин в коридоре. Вырывавшийся пар окатил Сказкина, и теперь все стояли как в турецкой бане.

Роман Романович дождался, когда охранник, громыхая ведром, выбежал и закрыл дверь. Медленно выпустил воздух из клокочущей груди и продолжил:

– …точное время смерти киллера. А вы когда его… обрезали?

– Точное время… – с иронией повторил Палач, разворачивая чупа-чупс и засовывая его себе в рот. – Любите все делать красиво?

Сказкин снова подумал о шкафе.

– Киллер, – сдавливая желание, процедил он, теперь уже даже более медленно, чем требовалось, – должен был выполнить заказ… Я заплатил ему сто пятьдесят тысяч… Которые, надеюсь, у вас?

Марина с тревогой посмотрела на Палача.

– Н-нет… Машина в кювете, мы ее не осматривали… А надо было?

– Значит, вы подарили полтораста штук баксов сотрудникам ГИБДД. Так вот, он должен был выполнить заказ, но вы его прикончили, парочка кретинов… и кретинок… Голову ему отрезали… За несколько часов до того, как он должен был сделать работу… У меня слов не хватает… – Сказкин разворочал воротник рубашки, ему не хватало воздуха. – У меня в жизни два правила: не материться и никого не убивать своими руками… Никогда! никогда! – клянусь могилой жены! – не матерился и не убивал своими руками!.. Даже когда я произношу слово «сука», я потом месяц сгораю от стыда! Но сейчас, б…и полоумные, когда вы заставили меня нарушить первое мое правило, будьте милосердны и не заставляйте меня нарушать второе!.. Если кто-то из вас, здесь стоящих, произнесет без команды хоть слово!.. хоть букву!.. хоть икнет! – клянусь богом, вашим патологоанатомам нечего будет вскрывать!..

Роман Романович только сейчас вспомнил, что он в засыпанном известкой пиджаке за две тысячи долларов, трусах до колен, носках до колен и домашних тапочках.

Дверь в комнату распахнулась.

– Босс, пожар потушен. Но на кухне угорела кухарка, а сантехник прыгнул с крыши и сломал обе ноги. Соседи вызвали милицию, «Скорую» и пожарных. Мы сами с ними разберемся, вы не переживайте.

Зубы Романа Романовича предательски захрустели. Чтобы отогнать уже конкретно насевшее на него уже не желание, а необходимость добраться до ружья, он решил отвлечься:

– Она так и будет здесь валяться?

Охранник схватил секретаршу за ноги и выволок из кабинета вместе с папкой. Потом с виноватым видом вернулся за головой.

– Вы двое прямо сейчас отправляетесь искать четверых молодых людей, – сказал Эрэр, глядя в глаза Марине. – Они такие же кретины, как и вы, поэтому найдете вы их без труда. После того как они… После того! После! После – это значит потом! После того как они обчистят квартиру дома двадцать шесть по Кутузовскому проспекту…

– Крутой дом, – бросил Палач.

Сказкин бросился к Кирьяну, нырнул рукой за его пазуху и выдернул «беретту». С трудом справившись, уговорами и чуть-чуть – силой, Кирьяну удалось остановить хозяина. Марина вытолкала побледневшего Палача за дверь.

– Так вот, – потрясая пистолетом перед ее лицом, продолжил Сказкин, – после того как они обчистят квартиру, то есть вынесут то, за чем приходили, вы их прикончите и товар доставите мне. Гонораром за это будут все те же двадцать тысяч за минусом ремонта моего кабинета, и в качестве бонуса можете взять себе голову киллера. Что-то осталось непонятым? Например, значение слова «после»?

– Никаких проблем, босс, – заверила Марина.

– Не произноси больше при мне этих слов!

Когда все вышли и потянуло понизу сквозняком от проветривания, Роман Романович уселся за стол и набрал на трубке номер.

– Мирослав, что там за проблемы? Почему ты до сих пор не вылетел в Бразилию?

Спустя минуту Роман Романович понял, что список бед, назначенных ему господом, еще не исчерпан.

– Как… ограбили?.. – пробормотал он. – Кто… ограбил?.. Мой антикварный магазин?..

– Дядя, я сейчас скину вам файл с камеры наблюдения, – прикладывая к затылку тряпку со льдом, простонал Мирослав. – Какая тут Бразилия… Меня сейчас в больницу повезут…

Бросив трубку, Сказкин включил компьютер и вызвал Кирьяна. Тот явился одновременно с появившимся в почте файлом. Несколько минут они, затаив дыхание, сидели молча. Смотрели, а иногда и всматривались в то, что запечатлела камера видеонаблюдения, установленная внутри антикварного салона.

– Сволочи… – видя, как кто-то усаживает продавца в витрину с драгоценными изделиями, принялся злобно шептать Сказкин. – Мерзавцы… Подонки… Мой ковер… шестнадцатый век… Через месяц он должен был покрыть пол во дворце шейха… – он круто развернулся к Кирьяну. – Найдите их, немедленно! Кто бы ни были и под кем бы ни ходили!.. Убейте их прямо сейчас! – Слишком много было потрясений для одного короткого утра. – Ковер – в магазин!.. А этих – сжечь! Сжечь!

– Я бы не торопился на вашем месте, Роман Романович… – едва слышно пробормотал Кирьян.

– Что?.. – Сказкин выпрямился и побагровел головой от подбородка до макушки. – Что ты сказал?!

– Я сказал, что если этих четверых, как вы хотите, сжечь, то некому будет проникать в дом на Кутузовском проспекте.

Сказкин решительно приник к монитору.

– Этого не может быть… – округлившиеся от изумления глаза его вращались, освещенные светом экрана, как у совы.

– Нет, можно, конечно, дать команду Палачу и Марине прикончить их, – Кирьян постучал пальцем по монитору, – прямо сейчас… Но тогда уже придется заставить Палача и Марину воровать Уорхола. Мне почему-то кажется, Роман Романович, что они взбунтуются. И я их пойму. Согласитесь, за двадцать тысяч за минусом ремонт кабинета заставить их перерезать кучу народа, а потом еще попросить совершить какую-то кражу…

– Это же… – и слыша и не слыша Кирьяна, прошептал Сказкин. – Это же эти четверо? – и он изумленно посмотрел на телохранителя, словно это не только что было установлено. Но он все равно не верил.

– Вот именно.

– Значит, сначала один из них трахнул мою дочь… – забормотал Роман Романович. – А когда я пощадил их и попросил компенсировать ущерб… они еще и ограбили мой антикварный салон?.. Обесчестили невесту и забрали приданое?.. Ну, не сволочи?!

– Вот именно.

Сказкин поднял голову и посмотрел на Кирьяна сияющими глазами.

– Мне не нужно больше Уорхола. Мне, собственно говоря, и ковер больше не нужен. Найдите их и прикончите. Это все. – Подумал: – Хотя, нет. Ковер вернуть.

Глава 8

Слава

От масок и перчаток мы избавились по дороге. Передали барахло Гере, и он, прицелившись, швырнул сверток в мусорный бак в одном из дворов. Вот ведь интересно: избавившись от перчаток, но везя в машине ковер, мы повеселели, словно теперь никто уже не мог доказать наше участие в чем-то нехорошем.

Как мы оказались во дворах? Любая погоня предусматривает погоню, а если ее нет, то высокую скорость. Это не страх, это рвущийся на волю адреналин гнал нас. А попробуйте разогнать машину по Кутузовскому в час «пик». Но во дворах тоже негде было толком порычать мотором. Так что, потея и кряхтя, мы ждали только одного – когда удалимся от проклятого салона и остановимся, чтобы перевести дух.

Выпитое и бессонная ночь превратили для меня день в тяжкое похмелье. Не то чтобы я болел страстно и думал только о литре ледяного пива, нет, я думал о многом. О зеленоглазой, например. Но выпить все равно хотелось. Да только жизнь нынче пошла такая, что выпить нет никакой возможности: то салон нужно грабить, то квартиру. Дел просто уйма сегодня. Прислушавшись, я понял, что являюсь статистом при каком-то разговоре. Я отмахнул от себя образ зеленоглазой и прислушался. Антоныч разговаривал с Гришей, и тема показалась мне злободневной.

– Отдавать ковер сейчас Гюнтеру – это глупо, непрофессионально и опасно.

– А, ты уже профессионал? – страстно ерничал Гриша.

– Мы сделали это профессионально!

– Так наколи себе на плечо – «Режь актив»!

– Антоныч прав, – прохрипел я после долгого молчания. – Нужно позвонить Гюнтеру и сказать, что ковер мы отдадим, как только он поможет нам забраться в квартиру.

– А если он пошлет нас подальше, к чему имеет патологическую склонность, тогда как? – упрямствовал Гриша уже, впрочем, неуверенно.

– Тогда продадим ковер, купим лопаты и – в Австралию.

– В Новую Зеландию, – поправил Гера. – Мне так хотелось там выстрелить.

– В Новой Зеландии?

– Нет, в антикварной лавке. Чтоб по-настоящему.

– Чего ж не стрелял? – спросил я.

– Патронов нет. Я ж карабин без патронов покупал. Завезем его ко мне?

– Ковер?

– Нет, карабин.

– Нельзя домой! Пока с проблемой не разберемся – никто домой не едет! – приказал Антоныч. – Гера, звони Гюнтеру.

На удивление, Гюнтер не стал упорствовать. Выслушал ультиматум и согласился.

«Откуда столько знаний в одном старикашке?» – подумал я, вспоминая его рассказ о том, как взять квартиру. Но потом вспомнил телефонные трубки в аквариуме и успокоился. Потому-то и знает много, что старикашка.

– Что дальше? – спросил Гриша.

А дальше сделать, значит, нужно было вот что: позвонить в дверь подъезда и после отзыва охранника сказать: «Марсельеза». Вот именно это и сказать. Охранник откроет дверь, и после этого нужно будет подняться по лестнице. Квартира, понятно, на охране. Это не Большая Оленья, это Кутузовский. Но сигнализация – не преграда для умных мужчин, сказал Гюнтер. Замков два. Один всегда открыт, а второй кнопочный, кодовый. Код: 832775.

– Войдете в квартиру, не забудьте позвонить на пульт вневедомственной охраны, – предупредил Гюнтер. – Иначе накроют через пять минут. Пароль: Днепр. Позвоните по телефону, – он продиктовал номер, – назовете адрес и скажете: «Днепр». Все, милиция успокоилась. Понятно? Если потом не привезете ковер, пожалеете, что москвичи.

– А код сейфа?

– Я не волшебник. Довольствуйтесь тем, что есть. Да не хватайте ничего, кроме картин. Надеюсь, вы не опуститесь до шуб и шапок?

– Гюнтер Алексеевич!.. – покраснел Гера. – Мы офисный планктон, но честь имеем!..

– Верю. Поэтому и спрашиваю. Ну, желаю удачи. Если потом не привезете ковер, пожалеете, что москвичи.

– Вы это уже говорили.

– Я на тот случай, если вы этой фразе не придали должного внимания.

На том и закончился этот странный разговор. Странный, потому что…

– Бред! – усмехнулся Гриша, покачав головой. – Самый настоящий бред! Мы называем ему адрес, а он выдает нам по нему полный расклад! Не сговариваясь с ним заранее, не давая времени подготовиться – и нате! Получите!.. Я туда не пойду.

Признаться, я думал так же. Еще до того, как Гриша заговорил, я успел заподозрить, что у Гюнтера не все дома. Эти телефонные трубки в аквариуме, вечное бодрствование, пароли, явки… А едва Гриша заговорил, я вдруг со всей ясностью понял: Гюнтер – шизофреник.

– Нет, вы сами подумайте, – забормотал я, – Гриша ведь прав. Откуда он взял все данные по квартире? Из Гугла? Или данные всех паролей есть на сайте «Вневедомственная охрана-Ру»?

– А что вы так разволновались? – заметил Антоныч. – Это все просто проверяется. Едем к двадцать шестому дому, нажимаем кнопку, говорим: «Марсельеза». Если нам открывают – все в порядке.

Мне так не показалось.

– Ну, это можно подслушать.

– А Гюнтеру больше делать нечего, как стоять у всех домов в Москве и подслушивать.

– Ладно, – согласился Антоныч, заводя джип на парковку и протягивая шустрому малому в зеленой жилетке сотню, – у двери можно подслушать. Поднимемся к квартире, значит, ничем не рискуя. Наберем восемьсот… сколько там… И если замок сработает, значит, Гюнтер подсмотрел, да?

– Хорошо мыслишь, бродяга! – похвалил Гера.

– Просто в Австралию не хочется.

– В Новую Зеландию.

– А мне и в Австралию не хочется.

Несмотря на полную сумятицу в голове, я согласился с тем, что ехать нужно. Иногда так бывает. Сидишь где-нибудь на свадьбе и вдруг замечаешь, что одна из женщин смотрит на тебя и улыбается. И смотрит чаще чем нужно, потому что вряд ли это любопытство – за столом еще пятьдесят мужиков. Первая мысль – а все ли в порядке у меня с галстуком? Потрогаешь – на месте, повязан. Может, ширинка расстегнута – потрогаешь – застегнута. Да и можно не трогать было – ей все равно ширинку не видно. Может, морда в майонезе? Платком вытрешь – да напрасно – чистая. И женщина-то – ничего особенного. Женщина, и все. Разве что накрашена прилично, да платье дорогущее. Но это же не повод ей улыбаться в ответ. Прислушаешься к себе – ну, никаких позывов! А полчаса спустя идешь в комнату для мальчиков мимо комнаты для девочек, а тебя – хвать! – за руку – и туда. Она. И к раковине мраморной тебя подтаскивает. И вот уже как-то трудно сопротивляться. Чувствуешь – и одна ее нога у тебя уже на плече… и вот вторая… И рука ее молнию на твоих брюках расстегивает с таким свистом, что уши закладывает… И уже как-то глупо говорить: простите, вы не в моем вкусе. Человек бегал для тебя как белка в колесе, а ты даже не кивнул благодарно. И киваешь…

Так и здесь. Чувствую: хрень на постном масле эта история, а никуда не денешься. Волна уже несет.

До двадцать шестого дома мы доехали не скоро. В конце концов ехать мне надоело, я вышел из «Крузера», двигающегося посреди Кутузовского, попетлял между машинами, зашел в кафе и заказал порцию виски. Выпил, обжегшись, и попросил четыре «Хайнекен».

– «Хайнекен» нет.

– Тогда «Гролш».

– И «Гролш» нет.

– И «Миллер» нет?

И снова не угадал. Красавица с бусиной на ноздре выставила передо мной четыре бутылки. Расплатившись, я вышел из магазина и через минуту, снова попетляв между тачками, дошел до «Крузера». За все время моего отсутствия пробка сдвинулась на сто метров.

– Я хочу выпить за…

– Заткнись, – приказал я Грише. Рюмка виски привела меня в скверное состояние духа. Вскоре появился тот самый дом. Я ни разу в нем не был, да и что там делать? Не музей, никого из членов ЦК в нем уже не встретишь. Квартиры куплены-перекуплены, и дом уже перестал быть элитным. Живут в нем либо наследники членов, которым нет смысла уже переезжать куда-то, либо северяне, которые работают на Севере по тридцать лет и не знают, что и Политбюро уже нет, и Союза, и что Брежнев умер, и что дом уже не элитный.

– Мар-сель-еза, – сказал Гриша в переговорное устройство, и настолько явственно вступало это слово в противоречие с его широкой ряхой и металлокерамикой во рту, что я почти не сомневался, что не откроют.

Однако открыли. Охранник маленький, плюгавенький, с кулачками такими крошечными, что так и хочется добавить – «зато бьет насквозь», – встретил нас на вахте в широком фойе и дружелюбно поздоровался. Беспредельно удивленные таким оборотом событий, мы молча и степенно проследовали наверх, и только Гера задержался и как лох пожал охраннику руку.

– Не веди себя как плебей, – попросил Антоныч.

– Я чтоб без подозрений.

– Вот теперь их у этого карликового пинчера точно выше крыши, – вмешался Гриша.

Дверь, как и ожидалось, отпугивала одним своим видом. Она мне показалась снятой при конверсии частью гусеничной защиты Т-72. Слово «сломать» и эта дверь не имели ничего общего. Зато у двери и правда был кодовый замок. Антоныч вынул из кармана мобильник и вывел на табло цифры, которые записал во время разговора Геры с Гюнтером.

После нажатия последней, шестой, замок пискнул и лампочка на нем загорелась зеленым светом.

– Немыслимо… – выдавил Гера.

Я потянул на себя ручку. Толщиной сантиметров десять, дверь подалась туго, как в битком набитом золотыми слитками хранилище Форт-Нокса. С уважением в сердце я переступил порог и стал искать телефон, чтобы позвонить в охрану. Гриша меня опередил.

– Днепр? – уточнил он, поднимая трубку. И тут же сосредоточился на разговоре: – Кутузовский, двадцать шесть, квартира… – и, выпрямившись, словно перед ним поднимали национальный флаг, произнес: – Днепр!

Лампочка на приблуде у двери внутри квартиры сменила свет с красного на такой же зеленый, что и снаружи.

– Гюнтер – гений! – выдохнул Гриша.

«Хрень на постном масле», – снова подумалось мне. Не знаю, почему я был так настойчив, события указывали, что Гюнтер, и верно, человек необычный. Впрочем, разве шизофреники тоже – обычные люди?

– Ищите сейф! – крикнул из какой-то комнаты Гера. Я вошел в квартиру, свернул за колонну и заблудился.

– Эй! – позвал я.

– Ищи сейф! – повторил за Герой Антоныч, и я стал искать сейф. Но разыскать в этой квартире стальной ящик было столь же сложной задачей, как и разыскать туалет. Именно туалет я сейчас и искал. Сейф был вторичен. В том состоянии, в котором я находился, сейф не представлял для меня никакой ценности – с картинами Уорхола, без них ли. Вскоре мои поиски увенчались успехом, что прямо указывало на возможность реализации любых желаний, были бы они.

– Здесь! – услышал я в щель между косяком и дверью. Сейф найти Антоныч хотел сильнее, чем найти сортир, поэтому он и я нашли то, что хотели.

– И что там? – крикнул я, стараясь показать, что в туалет я заскочил так, по пути, вообще-то я тоже сейф искал.

Логично не получив ответа, я спустил воду и, застегивая брюки, отправился на поиски. Всю троицу я застал в маленькой комнате – кабинете, несомненно. Только странный это был кабинет. Одна из стен была буквально утыкана гвоздями. Если не иметь фантазии здоровой, а иметь фантазию больную, то можно было подумать, что гвозди эти не картины держали или фотографии, а предназначались для снятия зуда. Зачесалась спина у хозяина – подошел, прислонился, поерзал. Антоныч, Гриша и Гера ковыряли сейф, я же заинтересовался стеной.

Конечно, здесь располагались фотографии. Только почему их нет?

Подошел к столу. Дальняя от хозяина часть его была заставлена рамками с фото, и я стал рассматривать их с интересом. Дети, внуки, дяди, тети, дедушки, бабушки. Поди угадай… Ни одного знакомого лица, если не считать Грызлова и Голиковой. Был еще какой-то негр, и стоял он с какой-то бабой в поле, и за спиной его производился пуск космической ракеты.

– Тут или взрывать, или уносить с собой.

Я оглянулся. Антоныч сидел на сейфе, постукивая по руке принесенной из машины монтировкой.

– Килограммов сто.

– А охраннику что скажем? – фыркнул я. – Взяли для ремонта?

– Охраннику можно пробить в дыню, – решил Гера.

– Неблагодарная скотина, – Гриша поднял брови, – ты же только что жал ему руку?

– Самое странное, что на сейфе нет ни панели управления, ни замочных скважин, ничего нет, – пробормотал Антоныч. – Как же его открывают? Может, голосом?..

– Я слышал, в Америке есть двери, которые открываются, когда хозяин приложит к определенному месту ухо. Комп считывает отпечаток уха, который, как известно, у каждого уникален, и открывает сейф.

– Комп?.. – из всей Гришиной тирады я услышал только это слово. – Комп… – и стал ощупывать сейф, как женщину.

– Что это с тобой? – полюбопытствовал Антоныч.

– Комп не может открываться пультом, слишком ненадежно. Ищите вход для кабеля!

Я искал разъем под вход USB. Не знаю, почему мне пришло это в голову! Но, как редко бывает, истина всегда приходит нежданно и в последний момент.

– Есть… – недоверчиво и осторожно, словно сомневаясь, это ли то самое место, что зовется у женщины эрогенным, Гера вращал глазами и что-то трогал пальцем под дверцей. – Есть ли?..

– Дай, проверю! – я уже горел. Я хотел убедиться, что прав.

– Как пьяные на девственнице! – рассердился Антоныч.

Так и есть. Под дверцей в аккуратном продолговатом углублении я нашел разъем.

– Ну, кто тут у нас компьютерный гений? – и я, поднявшись, указал на ноутбук, стоящий на столе. Рядом с ним, словно запоздалая подсказка, лежал скрученный кабель.

– Нет, ну я, конечно, кое-что понимаю… – забормотал Гера. – Но чтобы вычислить шифр… Может, все-таки, можно сломать дверь?

– В этой квартире нет дверей, которые ломаются! – заверил Антоныч. – Давай работай! Мы тебя для чего взяли? Охранника штыком колоть, что ли?

Гера обиделся и включил компьютер.

– Да если бы я его не колол…

– Знаем, знаем, – перебил его Гриша. – Он бы нас из баллончика затравил.

Я так представлял себе взлом посредством компьютера: вставляем кабель в разъем, выводим какую-то программу, и она начинает, стремительно меняя данные на мониторе, искать шифр. Вот первая цифра угадывается, вот вторая… как всегда, не остается времени, в двери долбятся… шесть цифр уже угадано, остается последняя… все торопят: «Ну, давай! давай!..» Так я себе это представлял. Но Гера принялся клацать по клавиатуре и после каждых десяти-пятнадцати ударов приговаривать: «Ничего подобного… ничего подобного… ничего подобного…»

– А подобное чему ты ищешь? – через пять минут спросил Гриша.

– Я пытаюсь найти программу, которая отвечает за работу с сейфом.

– А, то есть ты не только шифр, но и программу найти не можешь?

– Так сядь, найди!

– Извините, я не по этой части, – отрезал Гриша. – Я в винном бизнесе.

– Скажи просто: экспедитор, – посоветовал я.

– Да, экспедитор! А что, это как-то с компьютерами связано?

– Вы мне мешаете, – голосом специалиста предупредил Гера.

Гриша молча удалился на кухню, и вскоре я услышал оттуда бульканье и цокот. Такое впечатление, что он переливал что-то из одной бутылки в другую. Еще через минуту послышался мягкий перезвон. Чтобы не мешать единственному среди нас специалисту по компьютерам, я уже собрался посмотреть, чем Гриша решил себя занять, но он появился сам.

Так, наверное, частенько делал хозяин этой квартиры. Входил к гостям, держа в руках хрустальный поднос. И на подносе, возбуждая предощущение вкуса и хорошего настроения, стоял хрустальный же графин, наполненный светло-коричневой жидкостью, и четыре пузатых хрустальных рюмки.

– Восемнадцатилетний «Вильям Грантс»! – торжественно объявил Гриша. – Очистите стол, я опущу.

– Мне вот сюда поставьте… – попросил Гера.

– Ничего похожего, – огрызнулся Антоныч. – Твой мозг должен быть светлым, – и с удовольствием выпил.

Выпили и мы.

– Может, яйца пожарить или чего там? – предложил Гриша. Единственный среди нас женатик, он вспомнил о своих обязанностях, как вспоминает о них женщина. Статус женатого мужчины, я заметил, развивает в мужчине особенность, которой у него не было в помине, когда он был еще одинок: возложение на себя обязанностей, связанных с бытовым обустройством. Мне бы, например, и в голову не пришло взять и всех тут накормить.

«Ничего похожего… ничего похожего… ничего похожего…» Вот уже четверть часа Гера не видел ничего похожего в жизни своей. И я стал понимать, что и не увидит. Мы все сожрем здесь и выпьем, выспимся, а Гера все будет искать программу, которая открывает сейф.

Поднявшись, я подошел к сейфу.

– Если этот ящик способен соображать, значит, от чего-то же он питается? – выпил и поставил виски на стол. – От чего?

Знаю отчего. Если что-то хочешь добиться от недоступности, нужно ее уложить. В положении лежа любая недоступность начинает ломаться. Я подошел к сейфу и, напрягшись, стал валить его на бок.

– От чего… питает свой мозг эта коробка?..

– Розетки нет, проводов тоже, – заглянув между стеной и сейфом, сказал Антоныч.

Но я почему-то и не сомневался, что их не будет. Не видел ни одного сейфа, который бы работал от двухсот двадцати вольт. Но зато я увидел планку, прикрывавшую какой-то вход с тыльной стороны ящика. Расположенная у самого края, она входила точно в боковую стенку ящика и тем самым не выступала коробом, надо полагать, внутри. Снималась планка легко. Надавив на защелку, я без труда удалил ее и увидел то, что искал, – черную, с ладонь размером, аккумуляторную батарею.

С моим «БМВ» постоянные проблемы из-за сигнализации. Я не имею привычки хранить ключи с брелоком аккуратно, ношу их в кармане вместе с зажигалкой, ключом от квартиры, поэтому неудивительно, что часто прямо в кармане нажимаются кнопки, которые я не хотел бы нажимать. И часто в таких комбинациях, что однажды мне пришлось вызывать к дому специалиста по сигнализациям. Что включилось на пульте – на разгадку этой тайны у меня ушло бы времени куда больше, чем у Геры для открывания этого сейфа.

– Двести рублей, – сказал специалист, держа в руках мой брелок и заглядывая мне в глаза. – Сколько бы времени я на это ни потратил.

Мне нравятся честные люди, терпеть не могу рвачей и поэтому охотно согласился. И тогда этот честный человек вынул батарейку из пульта и снова вставил. Пульт, а потом и машина вякнули, а специалист протянул мне брелок:

– Двести рублей.

Как просто, оказывается, сбросить все настройки и открыть машину.

И вот сейчас я, зацепив батарею ногтями, потянул ее на себя. И вот уже батарея в моей руке, а никаких волшебных превращений с сейфом – швейцарским, если верить стальной бирке на тыльной стороне – не происходило. Оказывается, швейцарский сейф и автосигнализация – понятия немного разные. И требуют, следовательно, разного подхода.

– А может… – потянул свою версию Гера.

– Да ни черта тут не может, кроме двухсот двадцати! – зарычал Антоныч, и не успел я и моргнуть, как он оторвал от торшера в углу кабинета шнур. Прихватив один спаренный конец зубами, он стянул изоляцию. – Надоели мне эти компьютерные игралки! Ничего похожего, ничего похожего… – передразнив Геру и сунув вилку в розетку у стола, он оголенные концы вставил в гнездо, где до этого стояла батарея на двенадцать вольт. Рефлекс, отвечающий за собственную жизнь, заставил меня отдернуть руки от стального ящика.

Сноп голубых искр вылетел из углубления, где недавно пряталась батарея. Сейф ухнул. Потом звякнул, как телефон – коротко и звонко, и мне по ноге, врезав так, что потемнело в глазах, ударила тяжелая дверца.

Я заорал, как если бы мне ногу отсекло.

Тем временем раздался еще один хлопок, уже у стены, и торшер немедленно занялся оранжевым огнем.

– Воду, воду несите! – заверещал Гриша.

– Нельзя электрику водой!

– Делайте что-нибудь, там уже Репин полыхает!

– Это не Репин, это Сислей!

– Откуда здесь Сислей?! Сислей миллионы стоит!

– Теперь уже меньше!

На стене полыхала картинная рама, и холст, пузырясь краской, темнел и сворачивался.

– Но картину-то водой можно! – запротестовал Гриша.

Гера тем временем выбежал из комнаты и вернулся с каким-то покрывалом.

В несколько ударов он сбил пламя с рамы, сломал саму раму и прорвал холст.

– Потолок!..

Натяжной потолок покрылся сотнями мелких отверстий, и отверстия эти увеличивались в размерах.

– Бей по потолку! – приказал Антоныч – и Гера одним стремительным ударом снес хрустальную люстру. Ее прощальный звон был последним, чем закончилась борьба со стихией.

– Обошлось, – выдохнул Гриша. – Я так перепугался…

Пока я растирал на полу конечность, моля всевышнего, чтобы он мне ее сохранил, пока мысленно клялся, что в жизни никогда не буду вскрывать чужих сейфов, лишь бы не перелом и не трещина, подельники стали выгребать содержимое сейфа.

– Фотографии, фотографии и еще раз фотографии! – хрипел в запале Антоныч.

– Фотографии, зачем в сейфе хранить фото в рамках, Слава?! – возмущался, помогая Антонычу опустошать сейф, Гриша.

Решив заглушить боль виски, я подошел к столу и, дрожа рукой, наполнил рюмку. Сзади гремели по паркету деревянные рамки, скоро, видимо, должны были появиться и картины, но мне было не до Уорхола. Я занимался анестезией. Опрокинув рюмку так, чтобы обожгло рот и боль малая заглушила боль большую, я поставил рюмку на середину подноса и шумно выдохнул. Взгляд мой уперся в слова, выгравированные на подносе. Как-то сразу и не заметил… Оказывается, это – подарочный набор. И на сервизе, дорогущем – я не спец по хрусталю, но может ли в этой квартире быть вещь не дорогущая? – рука мастера вырезала гравером…

Виски стекал все ниже, ниже, достиг желудка, и я, не желая мешать этому процессу – боль действительно отступила, стал читать:

Дорогому Гюнтеру Алексеевичу в честь 60-летия с наилучшими пожеланиями…

Что-что?..

Проверяя себя, я прочел это еще раз.

А потом, холодея спиной, животом, больной ногой и затылком, и в третий.

Голова попробовала включиться в работу сразу, но у нее ничего не вышло. Бессонная ночь, спиртное, утреннее пиво, теперь вот виски на старые дрожжи…

Как так? Ничего не понимаю.

– Эй, медвежатники… – слабо позвал я.

– Здесь нет картин, Слава! – взрычал Антоныч.

– Я знаю…

– Откуда ты можешь это знать?!

– Иди сюда…

В Герином кармане раздалась мелодия. Кто-то звонил Гере. Очень вовремя.

– Да? – спросил он, замирая на мгновение.

– Антоныч, – сказал я, – посмотри на это…

Антоныч вчитался.

– Да-да, Гюнтер Алексеевич, слушаю вас…

Я переключился с Антоныча на Геру.

– Где мы? – переспросил последний и обвел нас глазами. – Мы – в квартире на…

Я бросился к нему, хромая, и выбил из руки трубку. Закрыл рот и прижал к стене.

– Мы – у Гриши дома. Ты понял?! Ты понял?!

Он отрицательно покрутил головой.

– Говори, что велю!.. – свистящим шепотом приказал я.

– Пресвятая богородица… – раздался за спиной скорбящий голос Антоныча. Даю сто к одному, что он еще не понял всей цепочки моих рассуждений, но, пропустив мелочи, догадался о главном.

Гера между тем поднял трубку и заговорил быстро, как человек, по вине которого разговор прервался.

– Простите, трубку уронил. Мы дома у Гриши. А что?

Я схватил с пола одну из фоторамок. На ней фарфорово улыбающийся Гюнтер приобнимал Миронова, которого знает вся Россия. Не Андрея и не Евгения, третьего.

– Антоныч, валим отсюда! Посмотри в глазок!

Я схватил Гришу и Геру за воротники и поволок к выходу.

– Когда на Кутузовском будем? – продолжал разговор Гера. – Так я думаю, что через пару часов… А что?

– Чисто! – оторвавшись от глазка, сообщил Антоныч.

Я бесшумно отодвинул задвижку и толкнул вперед дверь. А следом и Геру. Гриша успел проскочить вперед без моей помощи.

– Ладно, хорошо, – говорил Гера. – Как только подъедем, сразу звякну! Да, до скорого!..

Охранник проводил нас, спускающихся, ленивым взглядом. Жизнь этого дома не терпела суеты. На последней ступеньке Антоныч даже отбил чечетку. Не знаю, зачем он это сделал. Наверное, чтобы охранник не заметил, что от лишнего вопроса в нашу сторону мы готовы от страха обмочить штаны.

– Быс-стро, быс-стро, быстро! – зашипел он, едва мы оказались на улице. – В машинку – и рвем когти!

– Да что случилось-то? – Гришу прорвало первого.

– Вы почему ничего не объясняете, а только требуете? – возмутился интеллигентный Гриша, который не далее как два часа назад жалил человека штыком карабина. – Что за насилие?

– Вы сейчас все равно ничего не поймете! – прыгая и волоча за собой ногу, ответил я.

– Что, мы с Гришей тупые, да?!

– Эта квартира – Гюнтера!

– Не понял, как это? – и Гера остановился, распустив губы.

– Я же говорил.

Как только последний из нас забрался в машину, Антоныч врубил передачу и джип с визгом развернулся на месте. Через мгновение мы уже потерялись в бесконечной веренице слонов, верблюдов и лошадей… «Глядя на этот бесконечный людской поток, необозримый человеческим взглядом табун мчащихся лошадей, в этом грохоте сабель и треске копий, я все время думаю – где там я?..» – последние слова Чингисхана перед смертью вспомнились мне, видно, не напрасно. Где тут я? – а нет меня! И Антоныча нет, и Геры, и Гриши.

Но до какой поры будет так хорошо?

Что же случилось на самом-то деле? Отчего я до сих пор не могу прийти в себя и спиртное лишь усугубляет мое пугливое состояние?

Во всем виноват, конечно, Антоныч. Но это так, крайнего чтобы найти. Кто-кто, а крайний всегда должен быть. Итак: Антоныч. Идем дальше. Провинился он не перед кем-то, а перед самой отъявленной сволочью Москвы. Это я тоже чисто формально. В Москве есть сволочи куда выше рангом. Но на нас и этой предостаточно. И этому Сказкину понадобились картины Уорхола. Некто, не менее отвратительный мерзавец, заказал их похищение для дальнейшего сбыта. Ну, обыденное дело. Я бы и не заметил на страницах мировой истории этого события, если бы Сказкин не попросил эти картины выкрасть. Мы не откажемся – это понятно. После бифштекса из менеджера очень не хочется занять место на плите. Да и силы утраиваются, когда видишь бифштекс из менеджера и открываешь способности к тем занятиям, которыми отродясь не занимался. И вот мы находим советника, который, по совету добрых друзей, должен нам помочь. Да вот беда – Сказкин-то не знал, к кому мы за советом отправимся. Так бы другое какое задание придумал.

А Гюнтер тоже молодец… Нет, правда, молодец! Да что там – красавчик!.. Я, когда бежал к машине, анекдот вспомнил о Царевиче и Бабе-яге. Если коротко: женился Царевич на Василисе Прекрасной, а как трахнуть ее – не знает. Неудобно, человек же она все-таки. И пошел к Змею Горынычу за советом… А тот возьми, да скажи: «А ты шарахни ее колом по башке и трахай сколько хочешь!» Но Царевичу такой подход не понравился и отправился он за советом, как мы к Гюнтеру, к Бабе-яге. Та сказала, что трава ей нужна особая, в Африке растет. И отправился туда Царевич, и уже собрался было траву рвать, да поймали бушмены. Привези нам, говорят, льду из Антарктиды, так мы тебе траву-то и дадим. Делать нечего, поехал Царевич в Антарктиду… А там полярники… И поехал он на Украину за яблоками… а там хохлы… И поехал за бизоном в Америку… а там индейцы… В общем, разобрался с делами Царевич, вернулся к Бабе-яге и еще полтора месяца ждал, пока та ему настойку приготовит. А потом та сволочь старая и консультирует: «Ты поставь горшок с этой настойкой под кровать, а Василису огурцами солеными на ночь накорми. А как Василиса пить захочет, скажи: а вон, стоит! А как наклонится – так ты не теряйся! Хватай кол, бей ей по башке – и трахай сколько хочешь!»

Нам бы, как тому Царевичу, уже давно бы лопаты купить да маршрут в Новую Зеландию наметить – так были бы мы уже где-нибудь под Филиппинами! А так, еще не уйдя ни на метр в землю, успеем ли мы теперь еще лопаты купить?

Двойной форсаж охватил меня, когда я уже в машине понял, чей антикварный салон мы посетили. Да конечно, глаз за глаз! Гюнтер обчистил лавку Сказкина! Ему что – он не своим глазом рисковал!

А что – мы сами виноваты! Зачем нужно было рассказывать Гюнтеру, что Сказкин собирается красть картины из его квартиры? Вот он и отомстил… Сказкину.

Итак, коротко подведем итоги.

Все ясно, кроме одного. Зачем Гюнтер нас завел в свою квартиру? Хотел накрыть нас там, и чтобы потом менты нас раскололи? И предъявить потом это Сказкину? Не-е-ет… Если бы менты были науськаны, то давно бы мы уже в изоляторе временного содержания нары парили! Значит, Гюнтеру не нужна огласка, потому что Сказкин не последний человек в Москве, вывернется из-под любого следствия. А мы в камере СИЗО нечаянно богу душу отдадим. Значит, Гюнтеру нужны более справедливые разборки. Накрыть нас должны были его люди. Ну, в смысле, другая сила. И тогда Сказкин точно бы ответил.

Шьорт побьери! Это что же получается?! Может, префекты с чиновниками еще и на стрелки ездят?..

Вот это попадание…

Кто ж нас теперь искать будет? Сказкин? Гюнтер?

Ответ напрашивается сам собой: каждый из них понимает – если он найдет первый, то он и прав. И никаких следов. Концы в воду. Это мы – концы, если что…

Когда все это поэтапно, как поочередный слив писсуаров в общественном туалете до нас докатилось, Антоныч предложил:

– Под Зеленоградом санаторий есть… Я там пять лет кардиологом работал. Валим, ребята, валим… Прямо сейчас.

– С ковром?

– С ним.

– Да вы с ума сошли? – зашипел Гриша с заднего сиденья. – У меня жена!

– Твоя жена в Европе! А там видно будет… что с женой твоей делать…

И Гриша неожиданно замолчал. Наверное, в шоке от услышанного.

Уже никто и не спрашивал, куда Антоныч так гонит машину. Какая разница? Хорошо, что не нужно придумывать – куда убегать. Хорошо, что кто-то уже решил.

Глава 9

Но до Зеленограда оказалось не ближе чем до Веллингтона. И это при том, что в первый пункт назначения можно было доехать за пару часов, а до второго – копать четыре жизни. Решив, что ехать в санаторий с пустыми руками для нас, как сказал Сказкин, – зрелых мужчин – неприлично, мы сделали остановку у «Ленты». Это такой магазин, где продаются компакт-диски для DVD и колбаса. Тратились щедро и, когда вышли с этими, топорщащимися во все стороны, битком набитыми пакетами, были похожи на собравшихся на пикник или в сауну гуляк. Или на беженцев. Так, собственно, дело и обстояло, чего отрицать…

К нашему «Крузеру» прибился синий «Ауди», и сидящая за его рулем женщина пыталась боднуть джип. То есть одной ссадины на правом борту ей казалось мало. Красавец А6 уже побывал в какой-то переделке, но крашеной гонщице этого было, видимо, мало. Ей непременно нужно было долбануть «Крузер» Антоныча другим бортом. Места справа от джипа было предостаточно, но она совершала обратно-поступательные движения, резко газовала, резко тормозила, и с каждым разом положение ее рисовалось все более обоснованным для вызова аварийных комиссаров. Что она хотела сделать, если не хотела ударить, – непонятно. Вообще, казалось, что она тормозила, поняв, что разогналась недостаточно. Чтобы не пугать и без того зашедшегося в раже пилота, мы встали в стороне, позволив ему – ей – решить проблему самостоятельно. Чтобы не было потом вот этого: «А я знала, что так и получится! А вы что посоветовали?», мы с пакетами у груди, как с младенцами, стали ждать окончания заезда – чтобы не сказать – финиша, всем своим видом давая понять: нас тут четверо и мы все видим, но при этом совершенно незнакомы, так что трое, если что, свидетели.

– Я раз стою на Весенней, – чтобы хоть как-то заполнить томительное ожидание, вполголоса рассказывает Гриша, – жду Киру из офиса. А на другой стороне дороги стоит «БМВ»-«семерочка», и трое пацанов в ней обсуждают люк, что посреди дороги. Откроется, мол, или не откроется, если на его край наехать. И вдруг с перекрестка влетает на Весеннюю «Мерседес»-«купе»… симпотяшный такой… я бы Кире такой взял… и наезжает колесом как раз прямо на край. Вызвали они его по мобильнику, что ли?.. Крышка переворачивается, бьет «мерина» по днищу, и телка за рулем тормозит так, что чуть тормозные шланги не сорвало. Выходит, рот ладошкой закрывает, шпильки… вот такие, – он показывает средний палец. – Ходит вокруг крышки с надписью «Горводоканал», и ножки то-оонкие… слаа-а-абенькие… подгибаются… А пацаны вышли, под днище заглянули, а потом один и говорит: «Девушка, как же вы теперь без защиты двигателя поедете?» Она посмотрела так дико и просит: «Мальчики, а что ж теперь делать-то?..» Второй говорит: «А что тут делать? Только одно: мы вам сейчас защиту в багажник положим, а вы потихоньку до ближайшей СТО». Она: «Ой, а у меня в багажнике вещи». – «Ну, тогда на пассажирское сиденье. Иначе никак. Защита оригинальная, не дай бог повредится, ее в Германии потом заказывать нужно». В общем, загрузили они ей крышку люка в салон и поехала она дальше… Твою мать! Вы посмотрите, что она сделала! – и Гриша, едва не уронив пакет, но вовремя его подхватив, ткнул пальцем в нашу проблему.

А проблема наша заключилась в том, что крашеная блондинка загнала «Ауди» на два парковочных места справа от джипа, уместившись совершенно непонятным для меня образом так, что оказалась ровно между нашим «Крузером» и «Рено», стоявшим в пяти метрах друг от друга. Странность заключалась в том, что встала она перпендикулярно и на уровне передних дверей. И я уже сомневался, что, попроси меня кто об этом, мой высший пилотаж вождения позволит вывести ее машину с этой парковки. А если мы сейчас уйдем, а водила «Рено» живет в соседнем доме и просто здесь паркует тачку на ночь, до утра она отсюда уже не уедет, и никакой эвакуатор ей не поможет.

– Мама дорогая, – прошептал Антоныч, – я что-то отвлекся с твоей бабой и люком и не заметил… она туда запрыгнула, что ли?

Я потрогал его за рукав. Мимо места нашего стояния трусцой пробегал мужик в сером с голубым отливом костюме. Все бы ничего, но голова его была замотана скотчем, как у египетской мумии. Он свистел ноздрями из прорехи и протрусил между нами, едва не задев локтями связанных за спиной рук.

– Какой странный малый, – согласился Антоныч.

Гера после криминального дуплета стал необыкновенным: решительным и благородным. Я еще ни разу в жизни своей не видел, а пожил, слава богу, немало, и компьютерных ботаников перезнал десятки, чтобы человек, разбирающийся в материнских платах и умеющий выводить на экран температуру компьютера, между делом мог взять карабин для военных парадов, примкнуть к нему штык и идти брать антикварный салон, хозяин которого, понятно, не укладчик шоколадной фабрики. Как ни разу в жизни не видел компьютерщиков, которые установили тебе ворованное в их же компании программное обеспечение не за бутылку коньяка, а за просто так. В их понимании бутылка коньяка – это и есть проявление дружбы, а бесплатная установка ворованной «Винды» или «Висты» – никак не проявление дружбы, потому что какой друг заставит друга бесплатно работать? Не знаю – не смотрел сегодня на небо, – быть может, полнолуние? Но полный глаз смотрел на нас сверху или косо прищуренный, неважно. Главное, что Гера, сунув левую руку в карман брюк, подошел к «Ауди» и постучал пальцем правой руки по стеклу.

Покачав головой, Антоныч нажал кнопочку на брелоке, и сигнализация пискнула.

– Садитесь все слева! – скомандовал он голосом водителя маршрутки, и я почти услышал: «Аэропорт Внуково!»

Мы стали забираться в салон как в Токио, с левой стороны. Я лишь задержался на мгновение, чтобы по очереди поставить в багажник все пакеты да послушать завязавшийся разговор у «Ауди».

Стекло со стороны блондинки опустилось.

– Вы зачем это сделали? – поинтересовался Гера. Как рыцарь, он не мог оставить женщину в беде. Хотя дело было явно не в дворянском происхождении: владелица «Ауди» ему просто понравилась.

– Да возьми ты у нее телефон, на следующих выходных расскажешь о двигателе внутреннего сгорания – и иди сюда! – крикнул Антоныч уже из-за руля через опущенное стекло. – Какое тебе дело? Садись быстрее…

– Сначала хотела въехать, – звенящим от возбуждения голосом ответила женщина Гере. – А теперь не могу выехать.

– А в чем проблема? – Гера словно не замечал просьб френдов.

Вопрос прозвучал, конечно, неуместно, если Гера хотел выглядеть дворянином. Ответ на него был равносилен добровольной явке в психиатрический диспансер.

– Да иди уже ты сюда! – крикнул уже Гриша. – Мы сейчас отвалим, и она выедет!

Не успел он это прокричать, как стоявший слева от «Крузера» седан – я даже марки его не успел разглядеть, а потом и вовсе не до того стало – резко сдал назад, просев от напряжения, а потом вернулся обратно, заклинив собой все двери джипа слева.

Из салона «Ауди» показалась женская ручка с длиннющим пистолетом, и Гера замер на месте. Я еще успел подумать, что пистолет похож на членский конь… на конский член… словом, понятно, что к нему прикручен этот, как его… глушитель, что ли?

Что-то неладное происходило и по ту сторону нашего уберсексуального внедорожника – Гриша и Антоныч как по команде подняли руки. Может, так и есть? – по команде?

Меня закрывал собой Гера, и я, совершенно не имея никакого плана, круто развернулся, в три прыжка достиг брошенной каким-то скотом посреди дороги тележки и уже на ней вкатился между машин ряда напротив. Когда вкатывался – спасибо правильным водилам – машины стояли так, что тележка вошла впритирку, – над головой моей раздался хруст и одна из машин запела, как Витас. Пу? Ля?

Я слетел с тележки, и она на ходу врезалась в бампер авто второго ряда. Раздалась еще одна сирена, а вскоре послышалось еще несколько – сработали сигнализации тех, кто настраивал активацию «на посадку мухи».

А вот теперь план уже был. Дурацкий, но лучше уж такой, чем никакой. Вскочив на капот машины, что визжала рядом, я пригнулся и походкой йети побежал по капотам всех машин подряд. Каждый мой шаг отзывался новым голосом. Я не знал, чем помочь «Антонычу и Компании», но это, в моем представлении, должно было хоть как-то облегчить им жизнь.

А из магазина уже торопились, держа в руках брелоки как пистолеты, отзывчивые автовладельцы. Не знаю, попал ли я в их поле зрения – лучше бы не попал, потому что общий ущерб мне подсчитать трудно, но если брать каждого из них в отдельности, то проблем я народу нарожал не меньше чем на тысячу долларов. С другой стороны, если просто молотком изнутри подстучать… так, на копейки.

Я распластался на земле и увидел, как Гера походкой пациента с церебральным параличом идет от «Крузера» и волочит по земле какой-то предмет. Я взмолился, чтобы это не был труп Гриши или Антоныча. В свете фонарей мне все-таки удалось разглядеть ковер. Ковер? Гюнтер?! Разве мы не обещали ему его привезти?

Ах, да… Мы же соврали уже раз. В квартире… А единожды совравши – кто тебе поверит?

Быстро нашли, нечего сказать!

Но меня волновали пистолеты.

И тут площадка перед супермаркетом стала заполняться сотнями ног. В торговом зале заныли десятки брелоков, и все бросились к выходу. Рай для магазинных несунов! Попробуй остановить мужика, который бежит к своей машине! А сотню мужиков?! Это же табун не ходивших под седлами аргамаков!

Выпрямившись в полный рост, я увидел: блондинка, бья машину сзади себя, да заодно и «Крузер» (представляю, что сейчас обещает ей Антоныч!), выбирается из ловушки; Гера стоит, как немецкий солдат, с поднятыми руками; а какой-то тип в черном костюме как у дирижера симфонического оркестра и со стрижкой выбравшегося из урагана попугая, торопит блондинку. Вот, значит, кто сидел за рулем той тачки, что блокировала левые двери нашего джипа! Что он ей говорит – поди, услышь, когда вокруг как раз и играет симфонический оркестр!

И тут я почувствовал осознанную необходимость валить подальше. Если меня застукают здесь, между машин, то лучше бы мне было стоять под стволом этой безумной суки.

Блондинка, распугивая фрикциями «Ауди» переполошившихся мужиков, выбралась-таки на волю. В два ствола они стали расстреливать джип и Геру. Но если кто знает Геру и тех двоих, что остались в «Крузере», то они за них не волновались. Ни Геры, ни Антоныча с Гришей поблизости уже не было. Как только дирижер метнулся к «Ауди», чтобы занять место пассажира, их давно след простыл.

Когда я подбежал к месту отчаянного грабежа, взору моему предстала предфинальная сцена из фильма «Парфюмер»: на земле, вповалку, в непристойных позах, лежало около сотни мужиков. Разница с экранизированным «Парфюмером» была в том лишь, что они были одеты и не занимались непристойностями. Хотя кое-где и пованивало.

– Гера! – хрипло позвал я, не узнав собственного голоса.

Он вышел из-за белого «Кайена» в состоянии полубезумном.

– Они забрали ковер, Слава.

Из-за «Кайена» вслед за ним выбежал тот самый. Со скотчем. Постоял, погудел что-то в ноздри, пару раз дернулся и снова исчез.

Тяжело дышащие, бог весть откуда примчавшиеся Антоныч и Гриша хотели бы тоже, наверное, возмутиться такому факту, но у них не было сил. От «Ленты» они убежали, кажется, в Химки и только что вернулись. Уверен, если бы не стих разномастный вой сигнализаций и не тишина, так их поразившая, искать бы их пришлось не ближе Красногорска.

– Мой «Крузер»!

Да-да, я его понимаю… Пули калибром девять миллиметров легко входили в двери и стекла, а после через двери и стекла так же без труда выходили. Количество разбитых стекол и отверстий подсчитать было проще пареной репы: количество выстрелов нужно было помножить на два. А местами и на три. Плюс отстрелянный рычаг указателей поворотов, куски поролона, торчавшие из выходных отверстий сидений, и…

– Они вонючку уничтожили, суки!.. Вонючку! Из Доминиканы привез!

Растекшаяся по панели жидкость капала на коврики. Антоныч был явно в состоянии невменяемом. Хотя я его не осуждаю. Расстреляйте мой «БМВ» точно таким же образом, и первым делом я буду оплакивать, наверное, ароматизатор воздуха.

– Валим отсюда! – взвыл Гриша. – Не хватало еще, чтобы нас как свидетелей задержали!

Синий «Ауди» стоял на перекрестке и ждал разрешающего сигнала светофора. Он бы при других обстоятельствах не был так законопослушен. Но деваться было некуда, вот в чем дело: перед ним, закрыв проезд, замерли на стоп-линии две машины.

Разумно притормозив, Антоныч позволил себя обогнать какой-то помойке вроде «Логана», расплодившихся в Москве как крысы в амбаре, а потом занял место за ним. Сверху нам хорошо было видно в свете освещаемых «Ауди» фар, что в машине двое: он и она, и еще – наш ковер, который был затолкан на заднее сиденье и теперь горбился под крышей.

– Антоныч, а зачем ты вез это из Доминиканы? – осторожно поинтересовался Гриша, протирая салфеткой панель.

– Молчи!.. Лучше молчи!..

– Нет, не подумай чего… здесь просто тоже продаются…

– Замолчи насмерть!..

Антоныч был явно не в себе. Из него готова была вырваться еще какая-то несуразность, но дали зеленый, и мы поехали.

– Заберу ковер – и убью к черту. Все. Я решил. По гвоздю в ухо каждому.

– И даже даме? – справился я.

– Ей – три гвоздя!..

За рулем «Ауди» сидела уже не шалашовка с Рублевки. По ходу седана следовало догадываться, что управляет им мастер. Где нужно – подрежет, где – свернет на ходу зеркала, чтобы протиснуться между двумя рядами и так же быстро их развернет, и все – на ходу. Петляет уверенно, разумно, порою – разумно-непредсказуемо.

– Мы их так упустим, Антоныч… – настороженно выдавил Гера.

– Говорил – отойди от этой суки! Не лезь к ней!

– Разве ты говорил это, Антоныч? – напомнил я. – Ты этого не говорил.

– Ну, по-другому говорил!

– Цитировать нужно правильно. Если мне не изменяет память, ты советовал Гере создать новый контакт, чтобы рассказывать блондинке, как ходит поршень.

– Я о поршне даже не заикнулся!

– А что ты имел в виду? Прокладки в двигателе?

– Они сворачивают! – Гриша.

«Ауди» с завалом прошел поворот на красный, на этот раз ему никто не мешал, и стал уходить. Рискуя надолго остановить движение на улице, название которой не знаю, Антоныч погнал вслед за грабителями, и первая же машина встречного потока едва не развернула нас ударом.

Но пронесло…

Вслед понеслись разъяренные голоса сигналов. Представляю, какие слова раздавались при этом в салонах. Последнее, что я услышал, – был металлический грохот. Последние остервенело врезались в первых. Не понимаю, зачем они это делали.

Ни разу еще не ездил в джипе-кабриолете. Лишенный всех стекол, сквозящий холодом ветра из всех пробоин, блестящий красавец японского автопрома словно не замечал своих ранений и был столь же голоден до погони, как и мы. Ковер нужно было забрать. Это какая-то гарантия. Им можно оттянуть то время, когда мы станем удобрением. Хоть час, хоть два – но оттянуть. А за это время, кто знает, не решим ли мы все-таки приступить к рытью тоннеля под Океанией.

Погоня пахла доминиканским тропическим лесом. Судя по тому, с какой силой било в нос мне, нетрудно было предположить, что и пешеходам доставалось. Нас, конечно, уже засекли. Взъерошенная башка «дирижера» уже трижды поворачивалась назад. Видимо, он оглядывался посмотреть, не оглянулись ли мы, чтоб посмотреть, не оглянулся ли он. Ничего лучшего в мою голову сейчас не приходит, но зато эта мысль точно и ясно объясняет мое, а значит – и наше – состояние: в голове – каша, мед, говно и пчелы.

– Дай свой телефон! – прокричал я Гере. Кричать приходилось, напрягаясь – кто ездил в джипах-кабриолетах, знает.

Ничего не понимая, он протянул мне трубку. Я нашел в памяти: «Гюнт. Алексеев» (ему только в ГРУ шифровальщиком работать) и нажал на вызов.

– Да? – вскоре послышалось.

– Значит, так, – сказал я. – Ваши люди только что расстреляли нашу машину и забрали ковер, который мы везли для вас. Это гнусно, о, величайший из злодеев столицы. Вынуждены предпринять ответные меры.

И отключил связь.

– Молодец! – остервенело прогрохотал Гриша. – Теперь нам жить минут пять, не больше!

– Не ведись, он сейчас перезвонит.

Так и вышло. Через полминуты раздалась музыка. На ветру я ее не услышал. И о звонке догадался по шевеленью трубки в ладони.

– Да-а? – с необоснованной угрозой висельника с петлей на шее бросил я палачу.

– Вы где, придурки, находитесь?

Я коротко объяснил, хотя и чувствовал себя при этом сыном, запаздывавшим домой к отбою. Гюнтер велел не отключать связь, но как только я повиновался, сразу перестал слышать его. Видимо, раздавал приказания. Бросал чужие трубки в аквариум, пил водочку, что там еще он мог делать?

– Где сейчас? – раздалось через минуту.

К этому моменту я уже сориентировался, да и Гера что-то ляпнул насчет стадиона «Локомотив». Как не имеющий никакого отношения к спорту, он был страстным болельщиком. Чувствуя себя полным идиотом, я назвал адрес, отличающийся от первого десятком номеров домов в сторону увеличения.

– Сейчас вам немного помогут, – сообщил Гюнтер. – На чем едут эти придурки?

Один префект, другой тоже чиновник не мелкий, и вот ты же посмотри, как они народ именуют! Для них совсем нет разницы, кто догоняет, а кто убегает – все придурки!

Я рассказал об особых приметах синего «Ауди».

– Что он говорит? – крикнул Гриша.

– Он говорит, что если мы упустим ковер, то пожалеем, что москвичи.

– Как он предсказуем!

«Ауди», едва не перевернувшись, уходит влево. Если то же самое сделает Антоныч – нам крышка.

И он это делает.

Я уже мысленно переворачивался, ломал себе шею о крышу джипа, ставшую в одно мгновение полом, представлял с высоты, как мое тело выносят спасатели, как упаковывают в большой черный мешок, но Антоныч крутит руль, как Якубович барабан…

…и мы все, несколько раз подскочив и стукнувшись головами о так и не ставшую полом крышу, вповалку валимся друг на друга.

Удивительно противоречивые казусы демонстрирует человек, когда его вызывает на поединок природа. Человеческий организм столь сложен и столь смешон в своем примитивизме одновременно, что примеры, демонстрируемые им, порой вызывают столько же восхищенного удивления, сколько и разочарованного непонимания.

Опытным путем доказано, что пол-литровую кружку пива можно выпить за три секунды, а стограммовую плитку шоколада невозможно съесть за сто метров при средней скорости ходьбы в пять километров в час.

Буханку хлеба без воды невозможно съесть за четверть часа, а один китаец на турнире таких же слаборазвитых в интеллектуальном плане личностей победил, сожрав пятьдесят один хот-дог. От ближайшего преследователя он оторвался на пятнадцать хлебно-сосисочных изделий, причем вес победителя равнялся пятидесяти килограммам, а серебряного призера – сто восемь. Как он потом выводил из себя четыре кило теста и три колбасного фарша, это тема отдельного разговора, но ведь слопал же, стервец!

Наш четырнадцатилетний паренек по имени Брюс надувает и рвет воздухом резиновые грелки, но он не в состоянии раздавить обыкновенное куриное яйцо, если не будет подгибать пальцев, а обхватит куриный продукт полной кистью.

И вот Антоныч, всегда управляющий своим «Крузером», вальяжно спокоен и еще ни разу никого не подрезал. А тут просто обратился в Халка: за спинами нашими остается лишь хлам и скачущие наперегонки колеса чужих авто.

В какой-то момент, я думаю, именно в тот, когда мы подскакивали и бились конечностями о выступающие части салона, это и случилось. Думаю, вернись время назад, Антоныч выбрал бы переворот джипа через крышу и удар о фасад здания на перекрестке.

В передней панели что-то хрястнуло, и из динамиков раздалось что-то странное. Что-то, очень неподходящее под сиюминутные реалии.

– …Мы готовим ужин на съемной квартире, – бархатным, грудным и сладострастным голосом заговорила в нашем салоне таинственная незнакомка. – У меня ремонт дома, и мы ютимся с детенышем по чужим углам, потому что зима и холодно и деться нам некуда… Мне находят какие-то свободные углы на один-два дня или на одну-две ночи, мы перетаскиваем наши скромные пожитки, и такое ощущение, что мы сейчас выживаем. А потом у нас будет жизнь, потом, – не сейчас, сейчас мы должны только продержаться.

А ты приезжаешь внезапно и говоришь мне ранним утром в телефон: «Я в Москве». И я переназначаю встречу с новой хозяйкой, прошу ее прийти раньше, потому что мне нужно взять у нее ключ – и ввести тебя в дом. Хоть он и не мой, он чужой, этот дом…

– Антоныч, это что такое? – спрашивает Гриша.

Не отвечая, владелец джипа, он же – владелец автомагнитолы «Марк Левинсон», следовательно, он же – хозяин компакт-диска, остервенело продолжает крутить руль. Он молчалив, и выключить запись нет возможности, потому что некогда, а планки управления «музыкой» сбиты с мультируля пулей.

– Ты ждешь меня на одной из центральных улиц, что ведут от вокзала к центру, – медленно, так, что мне хочется закрыть глаза даже сейчас, когда я вижу задницу синего «Ауди», говорит телка. – Я подбираю тебя, у тебя растерянное лицо, и ты говоришь только «Анечка, Анечка!»…

Тыча наугад пальцем, Антоныч мажет и врубает печку. Не понимаю, почему он так нервничает.

«Ауди» между тем уходит направо, мы на красный уходим за ним. Я уже перестал ориентироваться вообще, в принципе. Если минуту назад в голове моей еще стояли какие-то ассоциативные ряды, связанные со стадионом, то теперь я уже и не знаю, где тот стадион. Если кто-нибудь сейчас скажет, что мы в Твери, я ему поверю.

– …Я приползаю темным вечером, уставшая, полумертвая… Я готовлю ужин, а ты стоишь, облокотившись спиной о кухонный стол. И моя спина горит, – потому что в нее нацелен твой взгляд. И я хочу повернуться к тебе – но не делаю этого. Потому что я боюсь остаться навсегда в твоих черных глазах…

– Выключи это! – требует Антоныч, и глаза его горят, как горят глаза у несчастного, оказавшегося в одних трусах на площадке этажа при захлопнувшейся двери.

– …Антоныч… – раздается из динамика. – Я сдерживаю свои эмоции и прошу у тебя разрешения только принять душ…

Я отбиваю руку Антоныча, устремившуюся к панели.

– …Я выхожу из ванной, розовая, распаренная… Все. Мне нужно только одеться и уйти… Это все. Но я ложусь на диван в гостиной и делаю вид, что у меня кружится голова.

– Выключи, это я случайно на Горбушке купил!

– Тебя по имени назвали, старый козел! – восторженно ревет Гриша. – Тебя даже бабы Антонычем называют! Это кто? Заочница с женской зоны?

Антоныч делает еще одну попытку вырубить звук. И я снова преграждаю ему доступ к панели. Ничего больше он сделать не может – нужно рулить.

– …Я принимаю смущенный вид, стыдливо натягиваю полотенце на обнаженное тело, неловко прикрываю грудь, и бог помогает мне – натянутое с одной стороны, полотенце приоткрывает мои ноги, а они, я знаю, хороши… ведь я почти год качала их на домашнем тренажере, думая о тебе, – с придыханием рассказывает нам телка.

Мы едем по встречке. Мимо со свистом что-то проносится. То ли подводы, то ли машины. Я ничего не успеваю разглядеть, а Гера, вскидывая руки, орет кому-то в пустое окно:

– Смотри, куда едешь, урод!

– …И ты смотришь на меня неотрывно, садишься у моих ног, гладишь их… Я замираю. Ты склоняешься к моим ногам, припадаешь губами к маленьким смешным пальцам, целуешь их. Твои руки скользят вдоль икр, пробираются под полотенце, отодвигают его…

Сверкнув красными фонарями, «Ауди» резко сворачивает во двор. Еле успевая одной рукой выкручивать руль, Антоныч второй рукой пытается пробраться к панели.

– Выключите, там ничего интересного!.. Сейчас закончится!

– Я хочу знать чем. – Гера настойчив.

Въехав во двор, джип тут же ударяется о корму впереди стоящей машины, и я с волнением вижу, что это не «Ауди».

– Где они?! – ору.

– …У меня останавливается дыхание. Ты сбрасываешь это чертово влажное полотенце, и руки твои уже у меня на животе, а смотришь ты мне в глаза, и я цепенею, и страх перед тем, что сейчас ты встанешь и извинишься, парализует меня. Но я не должна этого допустить… не должна…

– Где?!

– Вон, Антоныч, смотри, они за дом уходят!

Цель найдена. Ломая высаженные заботливыми руками членов ТСЖ саженцы, джип, как пьяный мужик за девкой, помчался за угол.

– …Руками я обнимаю твою голову, раздвигаю ноги – и ты приникаешь ко мне там, внизу живота, и я чувствую, как горячая жидкость изливается из меня, вместе с моим желанием…

– Антоныч, бога ради – что это такое?!

– Откуда я знаю?!

– Но это в твоей машине, подонок!

– Кто-то вставил!

– Кому вставил?!

– Не выключать! – кричит Гриша. Он без жены совершенно измаялся. Была надежда восстановить кислотно-щелочной баланс с фигуристкой, но все карты попутал енот проклятый.

– …Но я боюсь тебя напугать, мне страшно показаться тебе шлюхой, прошедшей огонь и воду….

– Если мы упустим ковер, Гюнтер нас прикончит!

Кстати, где Гюнтер? Я вспоминаю, что в руке трубка. Едва я подношу ее к уху, до меня доносится:

– …в гриву и под хвост!..

– Да-да, Гюнтер Алексеевич! – поддерживаю разговор, сражаясь с непокорной рукой Антоныча.

– На-на – лузер замоскворецкий!.. Я с кем разговариваю уже пять минут?! Я с собой разговариваю?!

– …Весь год, в течение которого я ждала тебя, у меня не было мужчин, я не спала ни с кем, и мне страшно, что мое взращенное на воздержании вожделение оттолкнет тебя…

– Что у вас там за баба?!

– Вы помочь обещали? – напоминаю я.

– Как я вам могу помочь, если не знаю, где вы?

– Мы… – я смотрю по сторонам, ориентируясь…

– …Но ты не думаешь об этом, спасибо тебе, господи, ты знаешь, что я была с тобой честна…

– Твою мать, что у вас за телка в машине?!

– …И мой мужчина берет меня на руки и относит в спальню… Ты ложишься на меня, растягиваешь вверх и в стороны мои руки, сжимаешь кисти и покрываешь меня поцелуями…

– Мы у Останкино! – говорю я, видя какую-то вышку.

– Какое Останкино, спятил?!

– Я вас поубиваю, лохи проклятые!..

– …Я могу не бояться? Ты мой? Ты мой хотя бы сейчас, на эту ночь?..

– Мы на набережной Ганнушкина! – высовывая голову в окно, кричит Гера.

– …Я медленно и настойчиво вытягиваю свои руки из твоих. Переворачиваю тебя на спину. Спускаю вниз… Я целую твой живот, глажу бедра и вижу, как затуманивается твой взгляд…

– Где на Ганнушкина?! – кричит Гюнтер, и я рад, что он далеко. Голос у него не обещает ничего хорошего.

– Пятидесятый дом! – Гера.

«Ауди» снова перед нами. «Дирижер» высовывает голову из окна, вскоре появляется и рука. Пистолет вижу не только я. Антоныч берет влево, уходит от встречки и снова – на встречку. В этот-то момент выстрел, стало быть, и прозвучал. «Дирижер» исчез.

– Сейчас их остановят! – предсказывает Гюнтер, и я с удивлением думаю, почему до сих пор не появились менты. Под «остановят» я понял именно это. Кто еще может остановить сумасшедшую бабу в «Ауди»? – Вас не тронут, но мне нужен ковер, вам понятно?!

– …Твой член… Он бархатный, темный, головка его раздулась и пульсирует, и я улавливаю через нее ритм твоего сердца…

– Поубиваю, дебилы, клянусь, поубиваю!

– …Ты сдавленно стонешь, и я чувствую пальцами нарастающую пульсацию…

– Выбросьте шлюх из тачки!

– Как мы их выбросим, если скорость под семьдесят?!

– Так разгонитесь до ста!

– …По твоим движениям, по ритму твоего дыхания я ощущаю, что ты близок к концу. Но я не хочу, не хочу, чтобы это так быстро все закончилось. Я дую на тебя холодным воздухом и прекращаю любые движения…

Я торопливо отключаю связь. «Ауди» здесь, никуда он теперь не денется, этот ковер. Антоныч, разуверившись в ловкости руки, просто от плеча бьет по магнитоле. Но я снова подставляю руку, кулак колотит что-то, к музыке не имеющее отношения, и на экране появляется какая-то карта.

– Мимо сорок восьмого дома едем! – радостно констатирует Гера, довольный тем, что теперь не нужно высовывать голову в окно.

– Это Хиросима, дятел!

– Да пошел он, этот дом! – и Гриша, дотянувшись, добавляет громкости на магнитоле.

– …И ты хватаешь меня в охапку – теперь твоя очередь… Ты ложишься на спину, хватаешь меня за талию – и нанизываешь на себя. Ты огромный, сильный, ты твердый и горячий. И мне кажется, что здесь – мое настоящее место…

– Да, да! – кричит Гриша и потрясает кулаками над головой. – Здесь – самое место!

На повороте Антоныч не справляется с управлением: все-таки рулить одной рукой – это чересчур самоуверенно. «Крузер» сбивает несколько оранжевых конусов, вылетает на тротуар и, скакнув, возвращается на дорогу. Теперь, с гудящими на максимуме динамиками и без стекол, он похож на агитаторский фургон.

– …Я люблю тебя так, что ты уже кричишь, не сдерживая эмоций, и силы в твоих руках все больше и больше. И ты пристально смотришь – и ждешь, – когда настанет та временная точка, что остановит для нас все течение времени…. – Я слушаю очень внимательно, успевая еще и следить за нашими перемещениями. – …И, когда она настает, мы впиваемся губами в губы. И замираем с криком. Он тает. А вокруг нас останавливается время…

– Слава богу… – шепчет в наступившей тишине Гера.

Ничего похожего!

– …Я медленно подхожу к музыкальному центру и на полную мощность включаю «Рейнбоу». Этот, любимый, диск я всегда таскаю с собой. Под вазочкой на телевизоре лежит белый квадратик бумаги… Я беру его, переворачиваю… На нем ручкой нарисовано пробитое стрелой сердце. А в сердце вписано мое имя. Анечка…

– Слава богу, – понимая, что это точно конец, снова и с той же интонацией опять шепчет Гера.

И я увидел черный новый «Крузер-200».

Глава 10

«Ауди» не успевал. Это было очевидно. Выжимая из себя последние лошадиные силы, он не успевал проскочить. Все, на что хватило мощи двигателя, это уйти левее водительской двери огромного внедорожника.

Сноп искр оторвался от крыла «Ауди», следующий сноп – от стойки кузова. Зеркало срезало как бритвой, его облицовка влетела внутрь машины, и я успел заметить, как мужчина рядом с женщиной схватился руками за лицо.

От джипа оторвало бампер, и он мгновенно превратился в бесформенную груду обломков, еще не успев даже коснуться проезжей части. Они так и полетели, осколки – веером, куда-то вперед, исчезнув из виду, словно их и не было…

Если Гюнтер под «остановить» имел в виду это, он был прав – сработало. «Ауди» занесло, и он скрылся за «Крузером». И спустя секунду снова появился, чтобы левым бортом удариться о стеклянную стену и исчезнуть в витрине бутика. Осколки вылетели на улицу как от взрыва, посыпались на тротуар, и несколько прохожих, взмахивая руками, бросились от магазина прочь.

Еще мгновение – и «Крузер», рыкнув, исчез из виду. Он уехал в какой-то проулок, а Антоныч, выжимая тормоза до пола, пересек точку его стояния, закончив путь своей машины как раз напротив входа в бутик.

«Ауди» был пуст. Ни женщины, ни чудаковатого «дирижера» в машине не было. Зато был наш ковер. Гера выпорхнул из машины и вбежал в магазин. Вытянуть пропажу из седана оказалось делом непростым. Уже слыша гул сирен, я поспешил ему на помощь. Вдвоем мы управились скоро. И когда ковер снова оказался в багажнике, Гриша схватился за спинки сидений и безумно прокричал:

– Мы сделали это!

Что мы сделали, я так и не понял. Весь день мы делаем что-то, преимущественно из того, чего раньше не делали никогда в жизни, а я никак не могу понять, зачем мы это делаем.

Круто обернувшись, я увидел, как из бутика выбегают двое. Те самые: он и она. Всего мгновение потратив на раздумья, они вновь скрылись в изувеченном магазине. Сейчас выгонят тачку и… Впрочем, «и» – не будет. К тому моменту как их «Ауди» снова увидит улицу, направление нашего движения навсегда сотрется колесами других машин.

Пора было уносить ноги. Уже не привыкать. Развернувшись, Антоныч увел машину в переулок, в котором исчез джип-спаситель.

Заиграла музыка у меня в кармане, и я вынул трубку.

– Вещь у вас?

– У нас.

– Езжайте к своему дому, – велел Гюнтер.

– К своему? – переспросил я.

– А вы разве не в одном доме живете?

– А зачем нам туда ехать? – Мне показалось, что это глупая идея. Там нас могли ждать люди Сказкина – разве нет?

– У вас заберут вещь, – и Гюнтер отключил связь.

– Что он сказал? – поинтересовался Гриша, вынимая диск из магнитолы в то время, пока Антоныч был занят разглядыванием зеркал заднего вида. – Что мы пожалеем, что москвичи?

– Нет. Он приказал ехать к нашему дому. Там у нас заберут ковер.

– А дальше что?

– Не знаю, – отрубил я, отнимая у Гриши диск.

– Что значит – не знаю? Мы что, бараны перед забоем? – Голос Геры задрожал от гнева. Субтильный малый, он всегда по-детски переживал, когда сталкивался с несправедливостью. – Не поедем, пока ситуация не прояснится!

– Ты видел, как они нашли «Ауди»? Тебя найдут быстрее.

– Нам нужно всего лишь пересесть в другую машину.

Наивнее Геры в этом городе только Антоныч. Разве можно в магнитоле оставлять диск, на котором написано «Сеансы доктора-сексолога Н.Н. Бережко»?

– Наши машины, Гера, стоят у нашего дома. Поехать туда означает просто выполнить распоряжение чокнутого Гюнтера. Антоныч, тебе запись по спецзаказу делали?

– Какую запись? – и Гриша отнимает у меня диск.

– Ликуйте, сволочи… – сквозь зубы цедит Антоныч. – Это мой друг, Николай Николаевич Бережко, так, для профилактики…

Я выхватил диск и выбросил его в окно.

Гриша своевременно вспоминает о больном месте, и этого оказывается достаточно, чтобы открыть тему, которая, как мне казалось, уже утратила свою актуальность.

Гера закуривает, высовывается из окна и вещает уже оттуда:

– Ерунда, старик. Я когда альпинизмом занимался, у нас случай был. В связке восемь человек шли. Последним, внизу, доктор. А тут первого в член кусает змея…

– Опять?!

– Да ты не шуми, Гриш, я же тебе объясняю, что все нормально. Чего себя заводить без причины, в самом-то деле?..

– Ну, и что дальше? Укусила. Дальше что? – Антоныч.

– Ну, он и взревел тромбоном: «Меня змея за член укусила!» И второй третьему кричит: «Его змея укусила!» Третий – четвертому: «Его змея укусила!» И так до доктора. Доктор из бездны что-то ответил, и они начали по цепочке вверх передавать. Первый ждет не дождется. Тоже, понимаешь, жизнь не мила… все такое…

– Кури в окно!

– И что? Что там дальше было?

– А дальше второй говорит первому потухшим голосом: «Ты умрешь». В общем, первый в панику, давай орать, не помнил, как на вершину забрался. А там ему смазал доктор чем-то, прижег… в общем, обошлось. Так что не надо раньше времени енота подозревать черт знает в чем.

– Сволочь это, а не доктор, – говорит Антоныч. Кажется, его тоже уже понесло. – Настоящий врач никогда не скажет больному о том, что тот умрет.

– А он и не говорил, что больной умрет.

– Но ты же только что сказал, что доктор сказал первому: «Ты умрешь», – напомнил Гера.

– Я не говорил, что доктор сказал это первому. Я сказал, что это первому сказал второй.

Я готов это подтвердить.

– А доктор-то что сказал?

– Доктор просил передать наверх по цепочке: «Нужно срочно отсосать!»

– Вот так и проверяется дружба, – грустно заметил Гера. – Парня в горы тяни, рискни…

– Что ты врешь? – глухо возмущаюсь я, глядя на Геру.

– В смысле? – он хлопает ресницами, словно не понимает, о чем речь.

– Когда это ты альпинизмом занимался?

– В детстве.

– Все твое детство я помню. Альпинизма там не было. Был драмкружок, фотостудия, альпинизма не было.

– Я товарища поддержать, чтобы…

Я откидываюсь на спинку, чувствуя, как блаженно слабею. Это добрый признак. Гера что-то лопочет страстно, но разобрать мне не дано. Значит, и слух отключается… Хорошо…

И вот наконец я утрачиваю вес, и спина, как место соприкосновения меня с кроватью, перестает что-либо ощущать.

Но в какое-то мгновение во мне срабатывает механизм защиты, и я открываю глаза, чтобы понять, куда ж мы все-таки едем.

Ах да, санаторий под Коломной… Там у Антоныча знакомые…

Но кто-то решил, что чашу вынужденной бессонницы я должен испить до дна. И вот уже становится ясно, что настроение в машине меняется с растерянно-ветхого на решительно-мобильное.

– Не знаю, как вам, а мне с уздой бегать уже надоело, – заявляет Антоныч. – Годы не те. Всяк дедок вздрючить норовит. Хватит! Едем ко мне!

Этого еще не хватало. Меня больше устраивала Коломна. Об этом я, не медля, и сообщил.

– Мы нанесем удар сами, – даже не слушая меня, отрезает Антоныч.

– Антоныч, ты Жуков? Или спартанский Леонид? Или, быть может, Кутузов? Нам по-хорошему уже где-нибудь за пределами Московской области быть нужно, а ты – мы нанесем удар…

– Они все равно сейчас видят нас, – угрюмо возразил Гера. – Куда ни сунься – они уже там. Антоныч прав.

Как быстро обрастает компаньонами Антоныч, когда речь идет о глупости, и как же потом трудно заставить этот сплоченный коллектив от этой глупости отказаться. Годами проверено – очень трудно.

– И, вообще, я есть хочу, выпить хочу и спать хочу, – поддерживает Антоныча Гриша.

– Поесть – пожалуйста, – уже на правах хозяина дома, до которого мы еще не доехали, соглашается Антоныч. – А вот насчет выпить и поспать – извините. Нам сначала нужно эту парочку пощупать. И сделать это лучше всего у моего дома. Я даже знаю место, где нужно щупать.

– Какую парочку? – не сразу понимаю я.

– Этих юрких из «Ауди».

– Как это… пощупать?

– Руками.

Это была плохая идея, но сопротивляться я был не в силах – оставшиеся двое заняли сторону Антоныча.

– Что делает волк, когда его флажкуют? – насел на меня Гриша.

– Прикидывается бабушкой?

– Нет, Слава, он делает петлю и организовывает засаду. А потом лихо из нее нападает.

– Только теперь не скажи, что мы будем организовывать засаду.

Поскольку мне ни Гриша, никто другой не ответил, я обвел их взглядом импотента.

– Нет.

– Да, – сказал Антоныч.

– Нет!

– Да! – ответил Гриша.

Они спятили. Странно только, что одному мне это показалось.

* * *

– Мы ездим по городу уже два часа, – не выдержал я, убирая руки от руля. Антоныч устал, это было видно, и я занял его место. – Я уже дважды пересек Москворецкий мост, трижды проехал по Дмитровке, столько же раз останавливался у ворот прокуратуры, еще дважды мы туда-обратно миновали Факельный и сейчас снова на Дмитровке.

– Езжай ко мне домой.

– На Факельный? – не скрывая раздражения от его упрямства, справился я.

– А где я живу?

– Пять минут назад ты сказал: «Поехали ко мне», оказалось, к офису.

– Я сбивал с толку.

– Меня?

Снова Факельный. Мы поднялись в квартиру Антоныча, он захлопнул дверь и включил в коридоре свет. А потом вдруг стал давать распоряжения, требующие дополнительных объяснений. Грише и Гере он велел остаться с ним, мне же – садиться в машину и уезжать прочь. Но не далеко, потому что ровно через десять минут я должен вернуться, остановить «Крузер» в соседнем дворе и обойти дом Антоныча с другой стороны. Там есть маленькая, покосившаяся беседка, выкрашенная в зеленый цвет двадцать четыре года назад, а потому ныне бесцветная. В беседке будет спать алкоголик по имени Матвей с красным родимым пятном на правой половине лица. Матвею нужно дать пятьдесят рублей, и часа два его не будет. Если он вернется, ему нужно будет снова дать пятьдесят рублей. А в свободное от этого время я должен находиться на лавке в беседке и наблюдать за входом в сквозной арочный проезд в доме. Заодно посматривать на окна Антоныча и своевременно делать выводы из складывающейся обстановки. Телефон есть в квартире, телефоны есть у каждого из тех, кто в ней находится. Связь каждые двадцать минут. Все понятно?

Наверное, пока рулил Антоныч, я все-таки уснул. Все эти указания раздавались так уверенно, что только один я ничего не понимал. Значит, обговаривалось это в тот момент, когда я еще не был за рулем, то есть был не в состоянии воспринимать информацию. Попросту – был в отрубе.

Грише и Гере понятно было все. Я бы удивился, если бы они принялись расспрашивать Антоныча: «А как у тебя остаться, а где у тебя остаться, а с кем у тебя остаться?» Поэтому они молчали, ждали, наверное, негодяи, когда я удалюсь, чтобы открыть холодильник. Я же засомневался в своих волчьих способностях.

– Антоныч, вот эти – беседка, красное пятно… Я всего лишь специалист по рекламе… Мне поздно становиться коварным.

– Кристиан Диор стал модельером в сорок один, – возразил Гера.

– Тогда, может быть, ты пойдешь делать петлю?

– Мне нельзя. У меня не менее важные функции.

Я стал ощущать себя отказником, что неминуемо вызывало чувство вины. Но поспорить повод еще был.

– Антоныч, этот… как его… Матвей? С чего ты взял, что он будет лежать в какой-то беседке?

– Мой юный друг, – ответил он, – я живу в этом доме сорок два года. И с тех пор как я стал осознанно улыбаться людям, в моей памяти, отвечающей за воспоминания детства, осталось два эпизода. Падение вниз головой с ледяной горки в семьдесят пятом и Матвей, спящий в беседке. Машину оставь и не беспокойся. Я позвоню подружке, она присмотрит.

– Подружке? – ожил Гера. – Кстати, о подружке. Тут на диске тебя по имени называют… Я так понимаю, профессиональный сексолог нам недавно помощь оказывал…

– Не нам, а им, – робко поправил Гриша.

– Так вот я что подумал. Спецзапись… С именем Антоныч…

– Заткнись, – посоветовал Антоныч.

– Здесь все свои, – отмахнулся Гера. – Значит, тебя больше возбуждает, когда телки называют тебя Антонычем, а не Сережей?

– Значит, так, Слава, давай, выезжай, отгоняй машину от двора. Девочке я сейчас позвоню, она часок присмотрит.

– Антоныч, не виляй кормой, – попросил Гера. – Значит, Антоныч – это твоя… так сказать… эрогенная зона? Ребята, так вот я что думаю: мы ведь Антоныча все Антонычем называем, так не рискуем ли мы в известном смысле?

– Хватит болтать! – вскипел Антоныч, и Гриша коротко заржал. – Слава – машину в соседний двор, сам – на лавку!

– В свете Гериных рассуждений последнее твое распоряжение выглядит просто устрашающе.

В Матвея я, конечно, не поверил, но все равно первым делом чуть было не направился к беседке. Однако, помня четкую установку Антоныча, сел в машину, выехал со двора и ровно десять минут блуждал в потемках дворов. Машину оставил там, где было велено, сунул за ремень гаечный ключ, самый большой, какой нашел в багажнике, накинул на ковер хана Исмаила простыню, которую Антоныч методично и по мере необходимости рвал на тряпки, и прошел к указанному месту. Бесцветная, выгоревшая беседка – да. И первое, что услышал, – это сочный храп. Не веря ушам, я приблизился к телу и потряс его.

– Тебя как зовут? – спросил тихо.

– Матвей, чтоб тебя… Дай полтинник? Завтра верну, – он развернулся, и мне в лицо ударили пары странного по химическому составу перегара.

Точно, пятно было. Сидеть в беседке одному мне показалось неуютным. Лишняя пара глаз, хоть и мутных, это все-таки – подмога.

– Мы вот что сделаем, – прищурившись и повертев головой, словно обдумывая неприятную для окружающих вещь, я хлопнул бродягу по плечу. – Ларек далеко? Мы сходим вместе и вместе посидим. И даже споем. Не против?

Вскоре мы вернулись, и Матвей сразу захрустел пробкой. Хороший у него день сегодня. Ни минуты протрезвления. Он уже приноровился наливать в стаканчик доброго спонсора, но спонсор сказал, что лишь покурит. Нет, сегодня даже больше чем хороший день, чем он представился после пробуждения. Для него это был день, для меня была ночь, которая, как мне уже казалось, не закончится никогда или закончится внезапно.

Когда уровень жидкости в бутылке опустился ниже этикетки, Матвей лег на лавочку в беседке, а во двор вошли двое.

Еще сутки назад я бы заорал, наверное, или вскочил как ошпаренный. Иначе отреагировать на присутствие во дворе дома Антоныча крашеной блондинки и ее дружка-«дирижера» я бы не смог. Но после жаренного в собственном соку менеджера продаж, кросса по капотам машин, взятия антикварной лавки и квартиры все казалось теперь обыденным, рутиной. Или – как это называют психологи? – а! – привычным образом жизни. Поэтому я не вскочил, а почти лениво подумал: вот пришли двое… зачем? нас кончать… эх, нужно позвонить…

Руки между тем все равно тряслись.

Пока я набирал номер, он и она осторожными шагами направились к покосившейся бетонной стене, разделяющей дворик с помойкой. Матвей дремал, зажав в руке священную емкость, а я с нарастающим волнением наблюдал, как спутник хозяйки «Ауди» опустился на корточки и расстегнул принесенную с собой сумку. И сердце мое окончательно сорвалось и заколотилось, когда я увидел составляющие небольшой снайперской винтовки. Женщина, уже определив себе место для упора цевья, уверенными движениями собирала оружие. Тот, что был с нею, разглядывал окна, и у меня, конечно, не было никаких сомнений, что это окна Антоныча.

Неужели именно эту ситуацию он имел в виду, когда направлял меня в беседку? Если так, то он знал, что делал. Беседка в тени, почти за углом круглого, сталинского фонтана. Если не знать, что она там есть, то можно, вообще, чувствовать себя в этом дворе одиноким. Как чувствовали себя, по-видимому, двое незнакомцев.

Я присел и, не спуская глаз с неразлучной парочки, стал быстро нажимать клавиши на телефоне.

– Антоныч…

– Говори.

– К помойке…

– У помойки организуется место для стрельбы? – перебил Антоныч. – Дети кукурузы. За десять лет они так и не придумали ничего лучшего. Пусть выстрелят. Зря шли, что ли… Как выстрелят – действуй по обстановке. Мы сейчас тебе поможем. Не отключайся.

В голове гул как после пушечного выстрела.

За десять лет они так ничего и не придумали?.. Действуй по обстановке?.. Это что он сейчас имел в виду?

Беспредельно ошеломленный услышанным, я с прижатым к уху телефоном сел на ступеньку, разделявшую вход в беседку с землей, и стал ждать.

– Их всех почему-то тянет на помойку, – слышал я хотя и с помехами, но отчетливо. – И это неудивительно, если учесть, что она на возвышении и смотрит прямо в мои окна.

– Кого это их? – Гера.

– Да… Два раза пытались меня тут… нечего баб своих распускать… Гриш, выйди из квартиры, спустись на второй этаж и постучись в квартиру, расположенную прямо от входа. Тебя через дверь пошлют к матери. Ты снова постучись, и тогда дверь тебе откроет мужик в рваной тельняшке и с костылем в руке. Скажи, что тебе нужно пройти к окну, чтобы выйти на улицу. Он тебя снова пошлет, тогда ты вынь пятьдесят рублей и покажи ему. После того как ты спрыгнешь на землю, обойди дом и выйди к помойке со стороны, обратной беседке.

– Я не могу прыгать из окна, – Гриша. – Странно, что ты мне это предложил.

– Хорошо. Гера, выйди из квартиры, спустись…

– Я что, дебил? Я ж все слышал.

– Тогда иди. Как только они выстрелят, беги туда, там уже должен быть Слава, потому что ему от беседки бежать ближе…

Черта с два я куда побегу! Шел бы сам сюда и ждал! Почему мне это в голову сразу не пришло?

И вдруг в окне появился Антоныч. Беззаботный и беззащитный, он стоял посреди кухни и пил из чашки чай! Мои губы онемели, я повернул голову в сторону женщины и ее напарника.

Как же глупо я, наверное, выглядел, мчась к этим двоим с гаечным ключом в руке. «Он сказал, что Гера будет уже там!» – пронеслось в моей голове, и, перепрыгивая через ограждение, я оказался на территории, где жались друг к другу мусорные баки.

Хлопок. Звон разбитого стекла.

Гера был уже там. Выстрел, второй, третий, мат, скрип подошв по асфальту… Сделав последние три шага, я почувствовал характерный запах гниющих отходов, сбил с ног первого, кто попался под руки и завалился вместе с ним на кучу пахнущих смрадом помоев.

– Умри, порочное существо! – послышалось рядом со мной. Гера за тридцать пять лет жизни так и не научился браниться. Для него произнести «шлюха» все равно что для православного певчего играть на органе в католическом костеле. Голос его звучал на уровне пояса человека среднего роста, а еще ниже раздавался грузный хрип, похожий на отчаянную попытку вывернуться из-под давящего на него груза.

И что значит – умри?.. Надеюсь, он собирается отхлестать ее по щекам и скрутить.

Гера навалился на женщину – понял я и схватился за чью-то руку, странно блеснувшую при свете окон. Увидев над собой короткое лезвие ножа, я откинулся в сторону, и рука «дирижера» с размаху погрузилась в какую-то картонную коробку.

Я уже готовился отражать второй удар, я понимал, что он будет более удачным – откинуться вторично мне уже никто не позволит, но вдруг почувствовал легкость в теле. И уже где-то в стороне зазвучали быстрые шаги убегающего в ночь человека.

– За ним!.. – в запале крикнул бог весть откуда появившийся Антоныч. – Не дай ему уйти!

И я постарался. Не замечая ни боли в локте после падения и удара о контейнер, ни крови, сочащейся с брови, я догнал второго у самой беседки и с размаху опустил на него все свои восемьдесят килограммов живого веса. Быть может, равный со мной по сложению приятель блондинки лишь прогнулся да стряхнул бы меня с плеч, но вместо этого совершил ошибку. Встречая меня, он остановился и развернулся ко мне лицом, ожидая удар или захват. Он был готов и к тому, и к другому, и потом у него был нож, а у меня не было даже чертового ключа, который потерял я – уже и не вспомню когда!

Но исправлять ошибку было уже некогда. Я рухнул на стрелка, удар сотряс его голову, и уже в следующую минуту я услышал, как трещат его кости при ударе о землю. Чуть левее – и он упал бы головой на приступку беседки.

Я видел нож, отводя от него взгляд лишь для того, чтобы посмотреть в глаза стрелку. Тот, сломившись почти пополам, то и дело выбрасывал вперед ногу, стараясь на ложном замахе поймать меня и тут же нанести последний удар. Я же вообще не соображал, что делаю. Самое главное, я не понимал, как у меня хватило ума за ним побежать.

Нахмурившись, чтобы хоть так изображать из себя опасного противника, я крутился на месте, демонстрируя какие-то па. Но тот ловил в моих прищуренных глазах ложь и всякий раз, угадывая, отступал назад. Понимая, что рано или поздно он перехватит инициативу и перейдет в решительное наступление, я стал подыгрывать сам, то и дело усложняя задачу «дирижеру»: меняя опорные ноги и хватая перед ним воздух руками.

За беседкой, где схватились мы, посреди площадки, огороженной, как помойка, несмотря на то, что одна из противоборствующих сторон была женщина, продолжалось активное сражение. Отскочив назад, я оглянулся, чтобы оценить обстановку за спиной. Возмущенный, что я тут один против вооруженного бандюгана, в то время как трое моих товарищей пытаются овладеть женщиной, я рявкнул в направлении помойки:

– А мне помочь никто не хочет?!

И в этот момент из тени появилась женская фигура. Стремительным шагом, совсем не женским, она выбежала на свет и бросилась со двора.

– Да что вы в самом-то деле?! – совсем уж обезумел я от гнева и едва успел отпрыгнуть в сторону, почувствовав, но не увидев нож.

Нога моя подвернулась, и падение сотрясло меня почти до потери сознания. Уж не приложился ли он мне по голове попутно?..

Я ударился оземь так, что перехватило дыхание. Но несмотря на это, сумел откатиться в сторону. Бросок «дирижера» на меня тоже был ошибкой. Он оказался на земле, когда меня там уже не было. И теперь я стоял на ногах, задыхаясь и растирая грудь, а он скользил подо мной, выжидая момент, когда появится возможность встать. Он скользил так, чтобы я всегда оставался у него перед глазами. Но за этой суматохой он потерял главное – общее внимание. И когда в очередной раз скачками на спине очертил небольшой полукруг, он освободил мне доступ к только что облюбованному мною предмету.

Наверное, этот унитаз стоял еще со времен царствования Николая Второго. Кривая длинная труба заканчивалась квадратным чугунным бачком, толщина которого была велика не столько от массивности литья, сколько от слоев краски, наложенной на него. Схватив эту архитектурную композицию, я поднял ее над головой.

«Дирижер» пришел в ужас. Мне наконец-то удалось как следует его разглядеть. Он был похож на наркомана, но, конечно, я ошибался. Хотя и взгляд был бессмысленен, и лицо одутловато… Но лицо может быть одутловато от чего угодно – хотя бы от борьбы. Но когда я занес над ним бачок, взгляд его не налился смыслом. Мужчина лишь задвигался быстрее.

Унитазный бачок с Большого Факельного переулка, описав в воздухе правильный полукруг, со свистом врезался в спину неугомонному убийце. Дикий сиплый крик оглушил тишину дворика, и в соседних домах стали происходить прямо противоположные вещи: в одних окнах свет немедленно выключали, других, наоборот, включали.

Развернувшись и оскалившись, как собака, дружок нашей общей знакомой бросился на меня и сбил с ног. Пальцы его сошлись на моем горле, и хватка эта была мертвой. Вторая рука его поднялась над моей головой, и я едва успел перехватить ее за запястье.

Кулак «дирижера» с зажатым в нем ножом опускался все ниже и ниже, преодолевая за секунду по миллиметру.

Где же эти… друзья?!

Мне уже становилось ясно, что острию лезвия, торчащему из кулака, оставалось двигаться не более пяти секунд. А дальше, едва боль пронзит тело, хватка ослабнет, и лезвие, отточенное до качества бритвы, войдет в мою гортань по самую рукоятку легко, как в воду.

Не хотелось умирать вот так, ночью, недалеко от помойки, от руки человека, лица которого толком так и не рассмотрел. Лишь глаза его, бешеные, навыкате, будут преследовать теперь меня вечно. И в том, и в другом случае – вечно.

А из-за чего все, собственно?.. Антоныч переспал с невестой араба. Всего-то.

Когда нож коснулся горла, я взревел и из последних сил надавил ладонью вверх. На какое-то мгновение нож приподнялся, но в следующую секунду взрезал кожу.

И когда я уже чувствовал горячую струйку, скользнувшую по шее к затылку, меня осыпал град стекла.

Глаза навыкате напротив остановились, чуть сошлись, помутнели, и, разбивая мне губы лбом, «дирижер» рухнул на меня и замер.

– А я смотрю, Саня, тебя бьют или не тебя, – послышалось откуда-то сверху.

Задыхаясь и сплевывая кровь, я столкнул с себя тяжелое тело и уставился в темноту. С тяжелого черного неба надо мной зависло бородатое, наполовину красное лицо. По форме это была физиономия дьявола, по существу – ангела-хранителя.

– Ну, думаю, гад!.. – Матвей тоже сплюнул, показывая, как сильно он бил, – допил и – вдарил!

– Ты… – прохрипел, стирая с раны на шее кровь, изумился я, – еще и допить?..

– А то как? Успел, понятно! Там никак не менее сотни оставалось.

– Вообще-то я не Саня, – слыша приближающуюся дробь шагов, пробормотал я.

– А какая разница, если человек хороший?

Антоныч, Гриша и Гера прорвались к беседке сквозь густую темноту ночи одновременно. Погоня за блондинкой, надо полагать, закончилась неудачей. Собрав остатки сил, я поднялся и направился к ним. «Все живы?» Это прозвучало просто издевательски. Вопрос нужно было задавать там, у мусорных баков, а не здесь, в тиши и покое!

– Я вам сейчас рожи разобью, – признаться, я врал. Сил у меня не было даже поднять руку. – У нас пленный… вон там… – я показал.

Широким шагом мы, точнее, они – я преодолевал путь зигзагами – вернулись к помойке.

– Где пленный? – спросил Антоныч.

«Дирижер» исчез. Вместе с ножом.

– Здесь где-то винтовка должна быть, – подсказал я, трогая платком порез на шее.

– Эта трясогузка ускакала вместе с ней.

Я внимательно посмотрел на Геру. У него был торжествующий вид. Лица остальных тоже светились от удовольствия. Больше всех светилось, конечно, у Матвея, которому Антоныч отсчитывал из бумажника.

Я попытался оценить ущерб, который мы нанесли штатным убийцам столичных чиновников планом Антоныча. По всему выходило, что один из них хорошенько набил морду мне, а мои кореша за это хорошенько набили морду его бабе. Пусть теперь знают.

– Антоныч, – прихрамывая, я шел темным двором к машине последним. – Я своими глазами видел, как в тебя попала пуля.

– Не в меня, а в зеркало. Я в зале стоял, а в проход зеркало поставил так, чтобы в нем кухонное окно отражалось. Они смотрели в окно и меня видели. Да чего там… Третий раз – и снова мимо.

В машине я сел назад и закрыл глаза. В который уже раз.

Глава 11

Сказкин

Когда Роман Романович услышал долгожданное: «Мы нашли их», губы его дрогнули и он с удовольствием, наполненный предощущением исполнения желания опустился в кресло. Так было уже не раз: в доме не спали только Кирьян и охрана, а он слышал эти щекочущие подреберье слова.

Пожар выгнал хозяина и прислугу из дома в Серебряном Бору, и по ощущениям жизни это было очень похоже на одиночество и опустошение, которым жили последнее время несколько регионов страны. Вот так же, думал Сказкин, огонь лишил крова тысячи людей, и теперь ему остается только оплакивать часть уничтоженной стихией жизни. Однако как ни силился Роман Романович представить себя опустошенным и без перспектив, он так и не смог это сделать. Машина везла его на Рублевку, в его другой дом, и лишь формальный повод заставлял его нервничать – что-то, конечно, все-таки сгорело.

По приезде он получил первую информацию – Марина и Палач ищут четверых подлецов. Собственно, информацией это можно было назвать только формально, но сам факт того, что работа идет и люди заняты, Романа Романовича обращал в сторону позитива. Он очень не любил, когда работа стояла и люди бездельничали: ведь, когда ничего не происходит, старость чувствуется особенно близко.

Горничная разобрала постель. Поставила на столик поднос, присела и ушла. Пока она шла до двери, он с ожесточением разглядел ее гибкий стан и крепкие ноги и снова испытал злобу. Всю жизнь стремясь следовать логике и видя в умозаключениях своих непоколебимую истину, он то и дело наталкивался в этих своих умозаключениях на препятствия, указывающие на отсутствие абсолютной истины. Он все время боролся против того, чтобы работа стояла, в гибкости поведения он видел залог победы, но стоило увидеть эти ноги и эту спину, как нажитые годами убеждения казались ничтожными, не имеющими никакого отношения к диалектике жизни. Горничная уже ушла, а Роман Романович сидел в кресле и предавался мучительным экзальтациям, мечтая, чтобы природа, вопреки его убеждениям, изредка баловала хотя бы часть его безукоризненной прямотой линий и несокрушимой твердостью.

В этом-то состоянии смирения перед временем его и застал первый звонок с информацией по существу:

– Мы их засекли.

Как же не любил он докладов, похожих на радиоотчеты при контртеррористических операциях! Ну почему нельзя сказать просто, по-людски: «Мы их нашли, сейчас все будет сделано»? Что это, вообще, такое – «мы их засекли»? Секли, секли без толку, а потом засекли? Эти двое портились на глазах.

– Ковер с ними?

– Машина тонирована. Через стекло внутрь смотреть – все равно что в гараж через замочную скважину.

– Что, машина стоит, а их нет?

– Они ушли в супермаркет, оставив джип на парковке.

Роман Романович погладил голову.

– Они что, ушли вчетвером и оставили ковер стоимостью в полтора миллиона долларов на парковке?

– Мы не знаем, в машине ли ковер.

– Так узнайте!

– Они идут. Все под контролем.

Сказкин с недоумением посмотрел на трубку. Она молчала. Но досада ничего не значила по сравнению с удовольствием, доставленным последней фразой: они идут.

* * *

План был прост. Она заблокирует джип справа, Палач закроет им выход из машины слева. Для этой цели был взят напрокат новенький «Рено Логан». Правда, бывший хозяин машины не догадывался, что всего лишь напрокат. Он по скудоумию полагал, что у него эту замечательную машину отняли. Иначе как понимать удар по голове, треск скотча и падение в какой-то контейнер? С вечера был отутюжен костюм, в супермаркете куплены коньяк и шоколад. По голосу жены чувствовалось, что она готова простить трехдневное отсутствие, готова поверить, что секс с лаборанткой был ошибкой. Он уходил и возвращался, и вчера было сказано – или этому будет конец, или дорога обратно закрыта. И в тот момент, когда он садился в машину, его выдернули за руку из-за руля и ударили по голове. А потом обмотали скотчем голову, как кокон, оставив на свежем воздухе только ноздри, подняли и бросили в контейнер. Все бы ничего, но пока он приходил в себя и хватал ртом воздух, его в контейнере поставили на ноги, тем же скотчем замотали за спиной руки и снова ударили по голове.

Забирать ковер и кончать дерзких ребят нужно было одновременно. Но прежде, конечно, убедиться, что ковер при них. Не так часто удается быстро найти в Москве нужную машину, и если сейчас вскрыть джип, то сколько еще времени уйдет потом на поиск объектов. А Сказкин откровенно нервничает, ему эти проблемы безразличны. И это еще хорошо, если ковер будет в машине. А если нет? Тогда – ни четверых, ни товара. Или, скажем, сглупить и расстрелять всех четверых на парковке. Как тогда возвращать Сказкину ковер, если они его с собой не возят? – а скорее всего, что не возят, потому что это же нужно идиотами клиническими быть, чтобы его с собой возить. Посему брать нужно будет все и сразу.

Все больше тревожил Палач. Но сейчас думать об этом не хотелось. Твердо решив выполнить последнее задание Сказкина и исчезнуть, Марина была согласна на вынужденное партнерство. Двадцать тысяч долларов на двоих на дороге не валяются. Даже с учетом минуса за ремонт кабинета.

Разговаривая со Сказкиным, она приняла звонок по соседней линии.

– Они идут, – сообщил Палач.

Кстати, как его зовут?.. Сначала это было что-то вроде тайны. Потом – привычка, а после миновала надобность узнавать имя. Не под венец же. И только теперь, когда близко расставание, показалось это странным – столько лет вместе, а она другого имени не знает. Может, и не знала никогда? Так оно и было, за поведением напарника искать другое имя было глупостью.

– Они идут, – заканчивая разговор, сказала Марина в трубку. – Все под контролем.

Уже потом, с ковром в машине уезжая, она думала, что тетеревиная охота перед супермаркетом – это не все под контролем. Это вообще не под контролем!

– Черт! – вскричала Марина, ударив кулаком по рулю.

– Не нервничай, – вяло отозвался Палач. Раздобыв где-то шоколад, он теперь беззастенчиво грыз его и шуршал оберткой. – Хочешь?

Она не ответила. Лишь посмотрела в зеркало заднего вида. Позади мчался джип, и количество голов в нем прямо указывало на то, что выполнена только половина задания.

Покусав губы, она попросила Палача набрать на трубке номер Сказкина. Выполнив задание со второго раза, он с радостью вернул ей телефон и снова занялся шоколадом.

– Все в порядке, ковер у нас.

– И?

– Мы везем его.

– И? – настаивал на своем Роман Романович.

– Я вас не понимаю.

– Ты меня хорошо понимаешь.

– Они живы. Пока живы, – поспешила добавить она.

Сказкин откинулся в кресле. Ладно, хоть ковер вернулся. А то обещал зятю, неудобно как-то… Но в ту же минуту чувство неудовлетворения взяло верх.

– Пока – это сколько? Час? Полтора? Или год?

– Сегодня вопрос будет решен.

Вот еще одна присказка! «Сегодня вопрос будет решен». Так в префектуре отвечают бестолковые фраера, которые даже не планируют что-то решать.

– Вы уж решите. Сегодня. А коврик на Ленинградский доставьте, в салон. Охрана будет ждать.

Половина удачи – тоже удача. Плеснув в стакан на палец, Роман Романович около четверти часа ходил с ним, раздумывая, как правильно убрать Марину и Палача. Кирьян парень уравновешенный, адекватный, но Сказкина беспокоил Палач. В тандеме, работавшем долго и безупречно, это было слабое звено, причем слабым оно являлось не с точки зрения внутренней связи тандема, а со стороны, имеющей желание этот тандем разрушить. Про таких людей говорят, что не знаешь, чего от них ожидать. В полной мере это относилось к Палачу. Если Марина предсказуема, по-женски угадываема и постоянна в своих привычках и поступках, то ее напарник не имел никаких схем в жизни вообще. И в последнее время он вел себя так, словно перестал подчиняться собственной голове. Ну да ладно, это проблемы Кирьяна… А пока хорошо, что ковер вернулся.

Он подносил стакан к губам, когда зазвонил телефон.

– Да? – как можно грубее сказал он, понимая, что сейчас начнется доклад о выполнении второй части задания.

– Босс, они вернули ковер.

Сказкин поставил стакан на стол.

– Какой ковер?

– Ваш.

– Кто вернул?

– Они.

– Кто они?

– Эти, четверо.

Сказкин поднял стакан и с закрытыми глазами выпил.

– Кому… они вернули ковер?

– Себе.

Опустив руку, в которой был зажат телефон, Роман Романович приблизился к аквариуму, посолил его кормом, постукал пальцем по стеклу и вынул платок, чтобы стереть с головы внезапно выступившую влагу.

– Марина, – он наклонил голову к плечу, удерживая трубку, потому что вытирал руки платком. – Марина. Мариночка. – Роман Романович вдруг понял, что не знает, что сказать. Нужно было что-то сказать, а ему нечего сказать. Когда же это было в последний раз? А был ли он, этот раз? – А где Палач?

– Вот он.

Вот он… Еще, наверное, и пальцем показала, сука…

– А что вы сейчас будете делать? – спросил он, схватив подбородок, а потом выдавив его из кулака. – Нет, я так, неконкретно, чисто поржать. Меня просто распирает от любопытства, что вы собираетесь делать.

– Мы будем его возвращать.

Сказкин устало опустился в кресло, нащупал бутылку, приложил горлышко к губам.

– И долго, мать вашу, бесценный раритет будет кочевать из багажника в багажник? – когда он говорил, звуки его голоса гудели в бутылке, как пионерском горне.

– Понимаете, во время погони…

– Погони?.. – Сказкин размахнулся бутылкой, но спохватился так лихо, что расплескал виски себе на халат. – Я вас в погоню отправлял?!

– Это не мы устраивали погоню…

Полы халата разлетались на ходу, как крылья грифа, – Роман Романович метровыми шагами мерил свой рабочий кабинет на Рублевке.

– Я ничего не понимаю! Говори ясно!

– Это они за нами гнались.

– Они?! За вами?! – Сказкин остановился так резко, что подтолкнул сам себя и еще дважды топнул по паркету. – Надеюсь, сейчас вашей жизни ничего не угрожает?!

– Нет-нет, не беспокойтесь…

– Я не беспокоюсь, дура, я в шоке. Заказ гоняет наемных убийц по Москве!

– Мы не хотим отпускать их далеко от себя – вот в чем дело.

– Где мой ковер, убийцы?

– Он у них. Понимаете, во время пого… преследования случилось ДТП…

– Надеюсь, вы обменялись полисами ОСАГО? И что говорят аварийные комиссары?

– Роман Романович…

Сказкин взмахнул бутылкой.

– Найти их. Найти сегодня. Вы у меня рис в подвале шелушить будете до конца дней своих, если сегодня ковер не окажется в салоне, а четверо друзей – на грядках!

Подкинув трубку, он пинком отправил ее в угол кабинета. А потом выпил-таки из горлышка.

Глава 12

Слава

Сознание вернулось, когда джип качнуло. Я переполошился, так как насколько хорошо помнил, что было вчера, настолько же не все ясно было для меня относительно настоящего.

Слава богу, хроника событий быстро восстановилась. На Ленинградском проспекте мы отоварились, на Кутузовском едва не влипли. Все, вспомнил… А теперь джип катился по огромной территории, в которой без труда узнавалась территория либо турецкого отеля, либо российского пансионата. Значит, мы действительно приехали в санаторий, где бывший кардиолог Антоныч лечил сердца больных. Несколько лет назад он ушел из прозы медицины, посвятив себя поэтике капитала. Но знакомств не утратил. Частенько мне приходилось слышать, как он консультирует по телефону гипертоников или договаривается с местами в больницах. К слову сказать, это приносило ему немалый доход. Ну, еще бы. Быть у колодца да не напиться.

Звонок Антоныча в санаторий я тоже пропустил, иначе как объяснить, что не успел джип причалить к этому самому крыльцу, как в дверях показались две фигуры. Нечего и говорить, что люди эти были для меня незнакомые, а посему нужно было хотя бы для видимости произвести приятное на них впечатление. Я вытер слюни и расправил под пиджаком рубашку. Она еще хранила запах квартиры, где свои низкие пороки театрала я совмещал с опасной для жизни любовью. Для меня до сих пор остается загадкой, как при такой жене Толик выглядит свежим и жизнерадостным.

– Сережа, – с солнечной улыбкой, едва не осветившей парк за спиной Антоныча, проговорила женщина в белом халате, протянула как мать руки и двинулась к нашему водителю. – Сережа, дорогой, я так рада!

В последнем не было никаких сомнений. Я хорошо знаю Антоныча. И вижу, что женщине под сорок, и она, конечно, не Кэтрин Зета-Джонс, но при определенных обстоятельствах я не прочь был бы послушать с ней хиты Рея Чарльза. Но даже если бы преуспел в этом, то все равно оказался бы вторым. Антоныч массировал здесь сердца два года.

– Вы надолго к нам? – собираясь выглядеть гостеприимной не в частности, а вообще, спросила женщина.

– Дня на три, Верочка, – с лаской большей, чем того требовали обстоятельства, сообщил Антоныч. – Примешь?

– Ой, да что за разговоры?! Конечно!

Я видел, я чувствовал – она не замужем и у нее сегодня праздник. Мне захотелось выпить. И побыстрее.

Надо сказать, все четверо мы отвечали всем требованиям для людей, остро нуждающихся в лечении, – над нами поднимались клубы перегара, в мятых костюмах и с пакетами, набитыми спиртным и провизией.

– Я поселю вас на втором этаже в лучшем номере!

Скорей бы. Меня по больной ноге бил пакет, и я чувствовал многообещающее постукивание по колену горлышка какой-то бутылки.

Верочка, она же Вера Николаевна – так представилась она для нас троих, оставшихся, чтобы было понятно сразу: для Антоныча я – Верочка, для вас – Вера Николаевна, – взяла кардиолога под руку, и мы, оставшиеся, стали подниматься вслед за ними по лестнице. Там нас ждало еще одно знакомство.

– Кусков, – сухо представился некто сорокалетний, протянув каждому из нас влажную ладошку. – Администратор. Очень приятно.

Врет, мерзавец, как нашкодивший семиклассник. По всему видно, что женат и что его-то праздник сегодня испорчен начисто. Мне взгляда достаточно, чтобы увидеть внутри него что-то подобное Эйяфьятлайокудлю. То, что из администратора сейчас не вылетает пепел, закрывая всю Московскую область, связано только с неожиданностью визита. Он потрясен и смят. Видимо, не из тех, кто смиряется с поражением мудро, без глубокой скорби. А вчера вечером, направляясь на ночное дежурство, наверняка брился, тщательно пробривая наименее недоступные места на рыльце, и кричал жене из ванной: «Дорогая, я прямо не знаю! Это дежурство так неожиданно. А я так хотел провести это воскресенье с тобой! В конце концов, я им скажу! Они не имеют права!» Но, заливая термос чаем, жена успокаивала несчастного трудоголика: «Ничего, ничего, раз нужно, значит, нужно… Как-нибудь потом…» Кусков долго еще не успокаивался, заводя себя гневом все сильнее и сильнее, и даже в прихожей порывался скинуть ботинки и начать звонить главврачу санатория с требованием прекратить этот беспредел – он администратор, а не дежурный врач! Но едва за ним закрылась дверь, как он почти побежал по лестнице, насвистывая что-нибудь из Киркорова. В машине его ждала бутылка армянского коньяка, коробка конфет и упаковка с тремя презервативами «Визит». Два были лишними даже при самом благоприятном для него раскладе. Но в такие минуты всем кажется, что и трех может не хватить. И тут нате. Нежданно-негаданно прикатывает какой-то джип, из него выползают четверо крепких мужиков, со жратвой, и Верочка уже вряд ли будет пить армянский коньяк. Скорее всего, выберет она «Хеннесси», что торчит из пакета вон того рыжего. Из моего пакета.

– Кусков, скажите старшей сестре, чтобы приготовила двести второй, – сказала Вера Николаевна, – черт с ней, я так ее буду называть, не Верочкой, раз такое дело, – и администратор окончательно сник.

– Господи, как же давно я тебя не видела, – продолжила она в своем просторном кабинете, где мы оказались, не дойдя до двести второго. – Ты по-прежнему играешь в шахматы?

В шахматы?..

Я пропустил какой-то отрезок разговора, пока мы поднимались по ковровой дорожке на второй этаж? Какие шахматы? Это такие фигурки белого и черного цвета, которые переставляют руками по клеткам? И еще вот это имбецильное «срубил» – тоже отсюда, кажется? Антоныч? Шахматы?..

С тем же успехом я мог подумать: «Гриша? Авиация?»

Как и у любого, только что прибывшего в санаторий, у меня к персоналу было слишком много вопросов. Но, в отличие от настоящих, кто прибыл поправить здоровье, а не обдумать принципы выживания, ответы я пытался найти самостоятельно. Но о шахматах я, видимо, что-то все-таки высказал, так как Вера Николаевна тут же повернула ко мне голову и сказала:

– Да, шахматы. В Индии в эту игру играют уже две тысячи лет.

– В одну и ту же игру? – пробурчал Гера.

Дверь в кабинет приоткрылась.

– Двести второй готов, – услышали мы, и я сразу представил себе коренастую деваху лет тридцати с пачкой «Винстона» в кармане. В кожаной жилетке и кожаной маске… И голосок такой, властный, что ли…

– Мальчики, располагайтесь! – послышался голос Веры Николаевны с другой стороны, и я очнулся.

– Верочка, солнышко, – услышал я, уже почти оказавшись в коридоре, – у тебя здесь есть хирург толковый?.. – Антоныч удалялся вслед за главврачом.

И дверь закрылась.

Номер был и правда хорош. Не президентский в каком-нибудь «Хайяте», конечно, но двухкомнатный с двумя санузлами. Ковры, пахнет свежо, белье только что из упаковки, на стене плазма. Я тут же ее и включил.

Антоныч не появлялся около получаса. Может ли быть такое, чтобы столько времени должно уйти на выслушивание ответа на вопрос о хирурге? Когда он вошел, от него тонко тянуло духами.

– Антоныч, пока не выпил, – заговорил Гера, профессионально выковыривая вилкой пробку из бутылки. – Я не понял, какие шахматы? Ты играешь в шахматы?

– Да, – ответил тот, – я играю в шахматы.

Услышав странное из уст четвертого, первым из нас троих обычно вскипает Гриша. Но сегодня он страдал. Сидел на стуле, развалив ноги, и вяло жевал порезанную Герой несколькими минутами ранее грудинку.

– Значит, шахматы, – пробка вышла из горловины, Гера замер над рюмками. – Это когда слон делает е-четыре – эф-шесть?

– У нас в санатории с Верочкой была традиция. Во время совместных дежурств мы начинали партию в восемь утра и к восьми часам следующего утра должны были ее закончить. У каждого свои чудачества, почему бы вам не позволить и нам побыть немного чудаками? – говорил Антоныч, снимая пиджак, громыхая вешалкой и аккуратно пряча его в шкаф. – Нахлынули воспоминания. Что страшного, если изредка я буду выходить, чтобы сделать очередной ход? Ничего странного. Наливай уже.

Да нет, господа, это было странно. Так же странно, как если бы услышать, что Антоныч трансвестит. Играть с женщиной ночью в шахматы?..

– Ну, и кто кого? – не выдержал я.

– Да никто никого! – взъершился Антоныч. – Мы просто играем!

А-а-а, лучше бы он этого не говорил!

Я взорвался хохотом, перепугав Гришу так, что он перестал жевать.

Ай да Антоныч! Ну, красавец! Немудрено, что женщины тянутся к нему как надежному во всех отношениях!

То-то я смотрю у него и рубашка в брюки заправлена аккуратно, хотя из машины он уходил как после грабежа, и пахнет он как Вера Николаевна. Теперь понятно, что пока мы тут мясо резали да бутылками звенели, Антоныч сделал свой первый ход.

Мы поздравляли Антоныча, даже Гриша и тот, превозмогая боль и зависть, поздравлял. Но бывший кардиолог санатория только пил, крутил пальцем у виска и даже разоблаченный старался выглядеть как невинный.

– Придурки. Говорю же – в шахматы играем.

– Скажи, Антоныч, – заглотив порцию «Джи энд Би», сдавленно поинтересовался я, – а вас никто из персонала за рокировкой не заставал? Ни разу? Ну, как вы на доске там… шахуете?

– Да пошли вы.

Порция слилась вниз как по водосточной трубе, и сразу затеплело. Захорошело. Зацвело. Гриша первый раз за десять часов улыбнулся. И снова стал есть грудинку. Мне казалось, что он, как заболевшая собака, знал точно, что ему есть, чтобы полегчало. Собака ест траву, причем не всякую, а только нужную. А Гриша с достойным лучшего применения упрямством выбирал из салями, зелени, фруктов, говядины и всего остального грудинку.

Мы успели трижды выпить и два раза закусить, когда в дверь постучали. Я сразу определил – стук женский. Такой, знаете, как будто в дождливую погоду кто-то царапается в дверь – «Ну, откройте, пожалуйста, я вся промокла». Или как едва слышимый скрип качелей во дворе при закрытых окнах. Если меня сейчас не остановить, я придумаю еще с десяток аллегорий. В машине я отошел от дня рождения, поспав полчаса, и когда мы приехали в санаторий, выглядел как почти трезвый человек. Но после торжественного приема в пансионате все пошло насмарку. Мы снова засели за бутылки, потому что Антонычу требовалось восстановить соответствие заданному тону компании. Свежий виски лег на утихший коктейль из шампанского и водки, и я снова взорлил.

– Открыто! – гаркнул Гера.

Дверь открылась, и вошла та самая женщина, которую я не видел из-за двери в кабинете Веры Николаевны. Я не ошибся – сквозь белую ткань халата просвечивалась пачка сигарет, правда, не «Винстона», а «Честерфилда». Никакой кожаной жилетки. Белый халат, туфли на низком каблуке. Войдя, она улыбнулась одному только Антонычу, как человеку приятно знакомому, и произнесла тихо, почти нежно:

– Сергей Антонович, я пришла передать вам просьбу Веры Николаевны. Она ждет вас за доской.

И я понял, что ошибся: это не она басила в коридоре, невидимая. Этот голос так же похож на комиссарскую речь старшей медсестры, как звук флейты похож на звук тромбона.

– Прямо сейчас? – спокойно уточнил Антоныч, и я, почувствовав неладное, затаил дыхание.

– Ну, вы как будто два года здесь не играли! Когда вас дела останавливали? Она хочет обставить вас в кингчесс. Ну, я пошла, – и, показав нам всем, что под белым полупрозрачным халатом на ней надеты черные трусики и черный бюстгальтер, вышла.

Господи, какое в этом санатории гипертоникам может быть лечение? Здесь самое место ловить второй инфаркт после первого.

Гриша перестал жевать.

– Антоныч, что, правда, что ли?.. – тихо и изумленно проговорил Гера.

– Вы с ней… в шахматы? – только и смог выдавить я. – В смысле, сидите напротив друг друга, думаете, осмысливаете положение дел на доске?..

Антоныч встал и посмотрел на часы.

– Половина третьего. Она хочет обставить меня в кингчесс… – он хохотнул и покачал головой, вынимая пиджак из шкафа. – Когда это ей удавалось, спрашивается? У Веры Никитиной появились признаки стремления к господству по Моррисону. Правда, у девочек это проявляется в пятнадцать лет. Но за постой приходится рассчитываться. Кингчесс, – он вздохнул, застегивая верхнюю пуговицу, – так кингчесс… Это ужасно. Я сейчас так плохо понимаю конструкцию игры…

Я посмотрел на Геру. Он на Гришу. Гриша на меня.

– Немыслимо… – прошептал я.

Обычно, когда мне рассказывают такие истории, я превращаюсь в сволочь. И измываюсь до тех пор, пока мне не врежут в челюсть или пока не заплачут. Антоныча я с удовольствием довел бы до нервного срыва только за то, что он пытается нас охмурить и спрятать увлечение за дурацкой ложью. Ага, в шахматы он с такой секс-миной играет! Но, простите, когда заходит кто-то еще и говорит о шахматах спокойно, словно это на самом деле шахматы, продолжать шутить как-то глупо.

– Пресвятая богородица!.. – взревел Гриша, придерживая больное место обеими руками, чтобы криком не навредить ему. – Ты с этой телкой играешь в шахматы?!

Редкий случай увидеть Гришу в исступлении и услышать в нашей компании слово «шахматы» чаще, чем слово «рыба» на консервном заводе. Сколько ни силюсь, не могу вспомнить, чтобы слово «шахматы» вообще хотя бы раз звучало за все годы нашей дружбы.

И в этот момент дверь отлетела в сторону, ударив ручкой по стене так, что на пол осыпалась штукатурка.

Раскатистый хохот оборвался как жизнь. На пороге стояла высокая как жердь старуха в синем халате и мужских сандалиях. Цветастый платок украшал ее голову, а мужские цветастые носки доходили почти до колен, как футбольные гетры. «Не Кусков ли переоделся?..» – подумал я в тот момент, чтобы мысленно уложить на место вставшие дыбом волосы.

– Чья машина стоит у самого входа?!

– Наша… Моя… – не сразу признался Антоныч.

– А мне двор мести, так под ней ползать, что ли?!

И, ухвативши ручку двери, она вышла, прибавив на полу еще с пригоршню известки из косяка.

– Я чуть богу душу не отдал…

– Ничего, – успокоил я Антоныча, – все впереди. Это кто, собственно?

– Тетя Глаша… Дворничиха…

– Я отгоню, – смахнув ключи со столика, я вышел в коридор.

Во дворе тетя Глаша еще раз спросила меня, как ей мести двор, после чего минут пять показывала руками, как я должен поставить машину у забора. Когда все закончилось, я вошел в здание и направился по лестнице к номеру.

Между этажами развернулся, чтобы подниматься дальше, и тут же столкнулся с кем-то хрупким, почти не имеющим веса.

– Ой… – послышалось, и на полу раздался шелест разлетающейся в разные стороны бумаги.

Испуганная, поднявшая вверх плечи, с бессмысленной челкой, выбившейся из-под белой шапочки, она стояла и смотрела на меня, словно раздумывая, что делать, если я начну ругаться.

– Простите, я вас не заметил, – пробормотал я, опускаясь на колени. Собирая листы бумаги в одну руку, добавил: – Вы такая маленькая… – словно поэтому едва не сбил.

– Я не маленькая, – услышал я над головой. – Я изящная.

– Пра-авда?.. – изумленно протянул я и, стоя на коленях, снизу вверх оценил.

– Теперь все листы перепутаны, Вера Николаевна упрекнет. Это наш главврач, – на всякий случай пояснила она.

– Я знаю. Но Вере Николаевне сейчас не до бумаг.

Вдвоем у нас получилось быстро. Я даже внимание обратил на то, как у нас вдвоем получилось слаженно и хорошо. Мы не мешались друг другу, собирали в одном ритме и даже закончили вместе… Нечасто так в первую встречу бывает, я знаю.

Так же вместе мы прошли к кабинету Верочки, оставили там на столе бумаги и двинулись в обратном направлении. Правда, вскоре выяснилось, что направление не обратное, а скорее произвольное. Нам просто выгодно и приятно было идти куда-то вместе. Вскоре я заметил, что забрались мы в тупик второго этажа, и выход был один – вниз по служебной лестнице.

– Как здесь хорошо у вас, тихо… – романтично произнес я. Знаете, если не напрягать голос в сторону женщины, чтобы усилить приятное впечатление, а, наоборот, чуть приглушить его, то выходит всегда лирично и многообещающе.

– Да, у нас здесь тихо.

Мне оставалось только добавить, что такой тишины я не слышал никогда в жизни, а ей согласиться, что, да, такой тишины, как здесь, нигде больше не услышишь. Именно так, насколько мне известно, и заканчиваются романтические вечера. Восхитившись тишиной, он провожает женщину до порога ее дома и потом до утра не может уснуть, пытаясь понять, где не заладилось и почему все не закончилось сексом. Да разве можно восхищаться тишиной, если в жилах кипит кровь от вожделения? Мастер слова и дела заговорит о тишине только для того, чтобы понять состояние предмета своего вожделения. Тишина – как это прекрасно… А что скажет она? Попрощается, резиново улыбнувшись – отбой восторгу. А если так же неопределенно подтвердит, что тишина – это, да, прекрасно…

– Пошел ты на хер, Эрня! – отчетливо и громко послышалось в просвет неплотно прижатой к косяку двери расположенного рядом с нами номера. – Поляцы прославились только один раз, и только в семьдесят девятом году. Несгибаемый Иоанн Павел Первый целых двадцать шесть лет папствовал в Ватикане. Однако стоит только подумать о том, благодаря кому он остался жив во время войны! Господи боже, Эрня! Русская семья приютила будущего папу! И католический мир обязан! – я подчеркиваю, Эрня – обязан!! – благословить православное милосердие за то, что оно дало ему па-пу!.. Па-пу, Эр-ня!.. Ты понял?! Пей, психолог, и не хмурь бровей. Ты с ними похож на еврея, которому по пьяни вместо обрезания сделали кастрацию. Ты знаешь, психолог, как у них выбирают папу? Один раз выяснилось, что они папой выбрали вовсе не папу… Наливай, наливай резвее… Сейчас эти в белых халатах опять на запах явятся… У них мама папой была – кардинальша! Папа… У них папой была мама, ты понял?! Так вот теперь кардинал, избираемый папой, у них должен сесть на стул… типа нашей табуретки с прорезью для руки… Словом, если яйца нащупает комиссия – папе быть! Так вот эти самые католические яйца, которые нащупали у Кароля, спасла русская православная семья! А ты говоришь – я неправильно делал, что сидел у посла Польши нога на ногу… Подошва моя тебе не нравится? А мне наплевать – мы-то с этим послом знаем, кто спас папские яйца!.. Царствие ему небесное, и да будет он причислен к лику святых… Будь здоров!.. – все это пронеслось стремительно, одним предложением.

– Это Либерман, – прояснила ситуацию прекрасная незнакомка. – Вообще-то он под следствием, но после допросов ему разрешают возвращаться в санаторий для лечения. У него подписка на невыезд.

– Подписка о невыезде, – поправил я, радуясь за Либермана. – Вы чай пьете?

– А кто его не пьет? – она со смешком в глазах обвела мое лицо взглядом.

– Тогда я вас приглашаю.

– Сожалею. Пить чай в номерах пациентов нам запрещено.

– А я вас не к себе приглашаю.

– А куда? – в голубых глазах ее – ну, точно, линзы – качнулось недоумение.

– К вам.

– Ко мне? Это в ординаторскую? Туда тоже нельзя.

* * *

Она снимала шапочку, стоя у окна ко мне спиной. Рассыпавшись, волосы закрыли половину ее спины. Осторожно взяв за воротник, я снял халат с ее плеч, как снимает пальто возлюбленной, зашедшей к нему сообщить, что отдана другому, поручик.

Комната отдыха медицинского персонала. Сейчас я хорошо представляю, для чего она служит.

– Ты совершенно измотан…

– Да…

– Ты выбился из сил…

– Да…

Мягко уложив ее на спину, я почти покинул этот мир, как вдруг услышал:

– Я тебя заведу…

Что-то тревожное скользнуло внутри меня тонкой змейкой, и я решил подстраховаться:

– Ты любишь петь?

– А ты заводишься от пения? – то ли удивившись, то ли выясняя, спросила она.

– Нет.

– Тогда молчи…

И руки ее скользнули от моей груди к моему животу…

Чуть позже, заворачивая волосы в клубок на затылке, она призналась:

– Знаешь, когда нет времени все обставить пристойно, а желание побеждает, я не пытаюсь выглядеть прилично.

– Как мы похожи.

– Но ты ведь не говоришь себе: «Мы оба голые… мы на ворохе нашей одежды… Мимо проносятся машины… Интересно, они видят сквозь тонировку мою грудь?»

– Какие машины?..

– Я представляю не себя, я представляю другую, и эта другая может вести себя как угодно. Я, когда была сейчас с тобой, видела ту, другую, со стороны. И она мне рассказывала, глядя через твое плечо: «…Я на спине… И снова – ни поцелуев, ни ласк. Он вошел в меня с легкостью ночного вора, проскользнувшего в спальню на первом этаже…»

Кажется, мне пора уходить. Эта детка не из психиатрического отделения? Может, здесь и такое есть?

– И она говорила мне, – рассказывает мне новая знакомая, держа в зубах шпильки для волос. – «Вот он стал двигаться: размеренно, медленно, гладко – скользя одновременно снаружи и внутри моего тела. Двигался так, будто не собирался останавливаться никогда. На груди и животе его тоже выступил пот, но скольжение влажных тел кожа к коже от этого стало более раскованным и сильным. И вот… вот.. я не верила себе: прошло уже четыре чертовы минуты, а этот парень – представьте! – не остановился. И двигался все увереннее и сильнее, продолжая властно смотреть мне в глаза. Кто сказал, что у женщины они во время этого закрыты? Ха!.. Попробуйте оторваться от мерцающей глубины этого встречного взгляда…»

– Ты знаешь… – я торопился со шнурками и никак не мог завязать бантик. – Меня уже заждались, наверное. Я на минутку-то и выходил… А нам вставать рано, у нас автопробег…

Я рассказывал ей о своих проблемах, она посвящала меня в свои:

– «…Чем дольше и увереннее он двигался, тем сильнее я чувствовала, как навстречу мужской требовательности помимо воли рвется какая-то дикость. И это было не остановить, как не остановить косяк лососей, идущих против течения. Во мне просыпалась другая женщина: нет… даже не женщина – самка. Которая позволила себе встретить чужое желание… Она томно выпрямилась, встала…»

– Кто? – не выдержало-таки мое любопытство, и я скосил в сторону прелестницы красный от напряжения глаз.

– Самка.

Я вскочил и схватил пиджак в охапку.

– Целую! Мне так хорошо с тобой было.

– Подожди, я еще не кончила… И вот та, другая, наконец-то слилась со мной!

– Меня потеряли, честное слово!

– И стала расширяться внутри. Она росла и росла, пока не заполнила меня полностью. Всю, до кончиков пальцев рук и ног… Она полностью заполнила и голову, изгоняя оттуда злость, усталость, груз проблем последних дней и способность соображать в принципе. Где мои руки, где язык?.. Что со мной делают руки и рот мужчины?..

Я послушно сел рядом с ней. Пусть кончит. Что, я не человек, что ли?

– А потом я возликовала, потому что родилась женщиной!.. Потому что это чудо происходит вне тела мужчины!.. Ему не дано испытать в полной мере, что это такое!.. когда чистейшая радость толчками двигается изнутри к поверхности, расходясь до последних границ тела!.. Волна за волной, расширяясь и отступая, переходя от ослепительного белого полуденного света к сумеречной розовости последних закатных лучей!..

Жаль, блокнота нет, я бы записал.

– Ты не слышала о таком – доктор Бережко? – изнуренный, никакой, я сидел и гладил ее по голове.

И тут посыпалось как из рваного мешка:

– Завтра увидимся? Ты надолго? Это я доктор Бережко. А почему ты спрашиваешь?

Антоныч, гад… Ну, конечно, зачем далеко ходить, если в одном санатории можно все сливки собирать!

– Конечно, увидимся. За завтраком.

В номере посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что уже утро. Разделся. Выбрал из стопки самое пушистое из четырех одинаковых полотенце, скрутил и, проходя мимо Антоныча, врезал ему по заднице.

– Вставай, ночной вор, проскользнувший во все спальни первых этажей этого санатория! – и ушел в душ, слушая вслед что-то очень похожее на просьбу удалиться.

Но когда покрытый росой вышел, он уже сидел на стуле, дожидаясь своей очереди.

Через десять минут он вышел из душа прежним Антонычем, и мы разбудили Геру. А еще через десять, когда мы уже были готовы к выходу, явился Гриша. Настроение у него было приподнятое, он передвигался уже увереннее, хотя ощущение, что вместо одной из ног у него протез, не оставляло.

– Сказали, ничего страшного. Два дня масочек – и все заживет.

– Масочек? – переспросил я.

– Скажи, чтобы перед встречей с женой приладили масочку льва, – посоветовал Антоныч.

Глава 13

Завтракать в санатории мы посчитали моветоном. Птичьи права не позволяли нам объедать честных постояльцев. Впрочем, причина поиска кафе заключалась, конечно, не в этом. Чтобы обожрать этот санаторий, нужно было немало постараться. Просто захотелось настоящего кофе и жареного, с корочкой, мяса. Прокатившись с пяток минут по городу, мы обнаружили пристойный ресторанчик. Название в стиле непритязательной окраинной фантазии: «Такеши». Учредители вывернули себя, что называется, наизнанку. В итоге получился ресторанчик, название которого произнеся вслух, сразу хочется добавить: Китано. И все сразу ясно – как бы японская кухня. Парадокс заключается в том, что если на окраине Токио открыть ресторан «Федор», то никому не придет в голову, что – Бондарчук. Кровищи и тот и другой пролили немеряно, а вот не выходит в Токио после «Федора» Бондарчук, и все. А в Зеленограде Китано после «Такеши» – без проблем.

Но когда мы вышли и направились к входу, я свернул с дороги к киоску, который стоял неподалеку.

– Да брось ты, что за привычка?

Антоныч возмущается, потому что знает мою привычку покупать в каждом городе сувениры. Но на этот раз не кустарщина привлекла мое внимание. Я увидел яркую коробочку с ликом Оскара Питерсона. Лучший джазовый пианист всех времен и народов в формате МР3 – вот чего мне всегда недоставало в машине.

Расплатившись, я вошел в ресторан, когда они уже рассаживались за столик под наблюдением любезного вида официанта. И тут выясняется, что если «Такеши», то это не обязательно японская кухня. Провели, твари. Но не уходить же обратно.

Окрыленный возможностью предстать пред женой прежним, Гриша стал вдруг невероятно болтлив и зануден. Он говорил не переставая, становясь постепенно причиной головной боли нас троих. Из покалеченного жизнью Пьеро он вдруг преобразовался в пассионария, и это превращение невероятно раздражало. Уж лучше бы он страдал от томительного ожидания разоблачения.

– В принципе ничего страшного, – стрекотал Гриша, уплетая говядину и запивая апельсиновым соком. Ел и запивал он, мне кажется, не жуя. – Главное, чтоб не было бешенства.

– То есть, есть бешенство или нет, еще неизвестно? – спросил Гера.

– Он только анализы сдал, – деловито пояснил Антоныч, пиля ножом кусок.

– Да нет, все нормально будет, – успокоил нас Гриша, еще вчера спрашивавший Антоныча, как наиболее пригодного для ответа на такой вопрос, не умирают ли «от этого». «В моей практике, когда пушной зверь кусает человека за конец, еще не было», – ответил тогда уклончиво Антоныч.

– Могло быть и хуже, – наполненный до краев оптимизмом, говорил, пожирая мясо, Гриша. – Помните, как с Олегом Сливиным получилось? А у меня что, ну, куснул разок…

Да, мы помним, как получилось с Олегом Сливиным.

Меня неделю назад затянули на футбол. Внутри нашего двора огороженная сеткой площадка размером с хоккейную коробку и двое ворот как для игры в гандбол – детище одной партии в предвыборные времена, о чем эта партия решила скромно не умалчивать, написав на бортах аршинными буквами: «От «Единой России». На коробку по субботам выходят играть, как их называют остальные, кому вход по субботам на эту коробку заказан, «пердуны». Как оказаться пердуном? Существует два признака поиска пердуна во дворе дома на 100 квартир. Настоящий пердун должен быть старше 30. Оставшийся признак основополагающий: где-то в прошлом его, если первый признак уже указывает на то, что он пердун, завалялись свидетельства его причастности к огромному, святому и незабываемому миру спорта. Я вот, к примеру, в юности занимался велоспортом и даже участвовал в соревнованиях на первенство Москвы. Никаких результатов на шоссе не добился, но зато ноги мои являются темой для разговора в постели. Всем оказавшимся в ней девушкам мои ноги нравятся. Правда, нравиться они начинают только после того, как я расскажу о велоспорте. Так что мои достижения не самые великие среди пердунов. Мяч пинают пятикратный чемпион Европы и двукратный чемпион мира по скоростному плаванию в ластах, чемпион СССР по боксу в среднем весе, два хоккеиста (один из бывшего состава «Трактора») и еще всякой твари по паре. Иногда пытаются прибиться к нашей компании пердуны, у которых даже не в прошлом, а в настоящем что-то завалялось, но явный недостаток лет не позволяет ему пополнить когорту пердунов. Или, наоборот, годы дают жителю ТСЖ полное право быть не хавбеком, а генсеком во время двухчасового ристалища, но на груди ничего, кроме значка «Воин-спортсмен», нет. И только когда один из настоящих пердунов уехал за грибами или повел сына в цирк, в компанию на правах полупердуна можно принять кого-то из недостойных. То есть понятно, что в организационно-штатной структуре нашего добровольного спортивного общества больше понтов, чем истины. Мы постоянно играем «пять на пять», и с 10.00 до 12.00 мамы из морально-этических соображений уводят детей от футбольного поля подальше. В эти часы во дворе можно услышать то, что не услышишь из уст пилота пассажирского лайнера, нечаянно оторвавшего штурвал после взлета.

В команде из пяти человек, в которой играем я и Гриша, есть настоящий пердун по имени Олег Сливин. В прошлом борец греко-римского стиля, мастер спорта международного класса. Чемпион Европы, многократный чемпион СССР. Очень хороший человек, в случае необходимости отдаст последние трико и борцовки, но в последнее время стал подрывать авторитет свой тем, что ударился в политику. Так ведь мало того, пошел Олег еще и кандидатом наук становиться. Экономических. И стал. Триста тысяч рублей налогоплательщиков превратили в кандидата наук избранника, который слово «сумма» до сих пор пишет как «сума». Он так и писал в расписке, продавая мне приобретенный на средства «Единой России» абсолютно новый «БМВ» седьмой серии: «Получено от Швецова В. в счет проданной машины денег в суме 2 млн рублей». Хотя, если вдуматься, применительно к депутатскому корпусу он абсолютно прав. От сумы ему, как и его однопартийцам, отмахиваться не стоит. Нынче он поговаривает уже о докторской, и я его прямо живьем вижу среди профессуры на кафедре экономических наук в МГУ.

Выйдя во двор и потряхивая мышцами, Олег сообщил всем нам, что у него в 13.30 встреча с телевидением и снимать его будут как бы со стороны, то есть как бы никаких камер нет и в помине, а Олег в трезвом уме и светлой памяти ходит по Крымскому мосту. Вот такая хайтековская зарисовка. Как бы потребовалось ему обстрагироваться от рабочего сумасшедшего ритма, обрести одиночество и там тет-а-тет задать себе сложные вопросы: «Кто я? Зачем я?» Для человека, пишущего «сумма» с одной «м», это очень важно. Ветер развевает полы его пиджака, крутит галстук на шее, а он смотрит в то место, где в тысячах морских миль от места обстрагации воды Москвы-реки примерзают к Антарктиде. Именно там, по задумкам телерепортеров, и прятались ответы на эти злободневные вопросы.

Закончив сообщение, Олег объявил, что по этой причине сегодня из защиты он уйдет еще глубже и встанет в ворота, а то Боровой ему опять ноги все поотбивает. А с отбитыми ногами ходить по мосту и смотреть на губу не получится убедительно. О Боровом позже.

Впечатленные Олеговыми откровениями – не каждому выпадает честь смотреть на Антарктиду под присмотром видеокамер – мы начали. И где-то на второй или десятой минуте – время в эти часы летит незаметно – пердун Власиков (см. чемпион СССР в среднем весе) с носка пробил по мячу, и последний, просвистев как заряд «Града», ударил народного избранника по лицу. Борца греко-римского стиля занесло в ворота, и мы тут же бросились к нему, ибо по всему было видно, что он уже сейчас, не дойдя до моста, пытается ответить на волнующие его вопросы. Взгляд греко-римского борца потускнел, депутат находился в грогги.

– Ничего, – сказал я ему, – не в первый же раз. Считай, что мы помогли репортерам. Лицо страдающего бессонницей человека не изобразишь никаким гримом, а так все естественно.

Олега это слегка подбодрило, через минуту как ни в чем не бывало он встал, и мы продолжили. Но в этот вечер боги словно отвернулись от него. Через полчаса гроссмейстер Боровой, находясь почти на линии ворот, пытался занести мяч в защищаемые Олегом ворота. Но промазал. Нога с шумом лопасти вентилятора пронеслась над мячом, и Олег, уже смирившийся с голом, получил голенью пятидесятипятилетнего гроссмейстера по обеим коленям. Редкий случай быть свидетелем получения депутатом наказа от избирателей.

Восьмидесятикилограммовый борец после удара шестидесятикилограммового шахматиста взлетел в воздух и шлепнулся лицом вниз. Так падают мешки с картошкой, которые сбрасывают с кузова.

– Сломал, сука-а!! – страшным голосом заглушил Олег суету двора. – Слома-а-ал!

Мы снова бросились к депутату. Ничего сломано, конечно, не было. Просто теперь Олег мог стоять, но не мог ровно ходить.

Решив отдохнуть, мы, пердуны, отошли к заграждению. Был неплохой повод покурить, но мы сами же и наложили вето на курение с 10.00 до 12.00. Пришлось терпеть. За это время Олег оклемался, и хромота его хотя и была заметна, но, если ему по мосту не ходить, а стоять, чуть согнув левую ногу, то на экранах выглядел бы он еще более внушительно.

– Так даже лучше, – сказал самбист Антоныч. – Что там ходить? Стоишь себе, опершись на перила, смотришь. Никакой суеты. Уверенность в себе. Люди это любят.

На часах было четверть двенадцатого, когда у ворот депутата почти при тех же обстоятельствах возникла точно такая же ситуация. Мяч на линии ворот, его нужно только втолкнуть. И любитель динамики миттельшпиля Боровой снова взмахнул своей карающей правой. Решив, видимо, что две бомбы в одну воронку не попадают, член «Единой России» Олег, ковыляя, как Паниковский, бросился в ноги гроссмейстеру. И мы услышали глухой стук. На этот раз звук был похож на звук палки, ударившей подушку. Есть ли необходимость говорить, что мы застыли как пораженные молнией. Этот звук знаком нам, пердунам, с детства. Нет ничего хуже этого звука. После таких цугцвангов продолжать партию невозможно. Гейм овер.

Мы боялись подходить, а гроссмейстер Боровой даже покинул площадь ворот, лишь бы не видеть лица депутата. В голове моей картины менялись как при слайд-показе, причем каждая новая картина была страшнее предыдущей. Ладони сырели от пота, я моргал вразнобой и видел то натюрморт с белоснежной скорлупой на красном мохере, перед которым дико хохотал перепачканный краской Филонов, то с желтком в вангоговском хроме, то мое не имеющее границ воображение рисовало далиевских «Лебедей, отражающихся в слонах». Где вместо лебедей были почему-то – куры.

– Ну, ты как? – присев перед телезвездой, задал стопроцентно риторический вопрос Гриша. Куда уместнее в данный момент прозвучал бы адресованный будущему доктору экономических наук вопрос о разнице между револьверным и рамбурсным кредитами.

Я видел, как деды Кожуховы из 95-й набивают свой «Шевроле» всяким дерьмом – на выходные они уезжают на дачу. Въехала во двор на красном «Порше» телка и снова встала не на свое место. Солнце понемногу нагревалось. Лето продолжало вступать в свои права. Олег не вставал.

Минут через десять, когда мы окружили депутата и стали обсуждать какие-то лилипутские темы, он зашевелился. Мы замолчали. Нащупав в кармане трубку, он ее медленно, словно боялся от этого умереть, вынул. Я подумал, звонит в «Скорую». Ничего похожего. Дождавшись ответа, он сказал свистящим шепотом:

– Сегодня съемка… не получится… Я что-то недомогаю…

Он тогда вывел для меня новый синтаксический оборот, обозначающий невозможность соития с женщиной. На самом деле это так правильно и понятно – «недомогание». Не домогается человек, и все. Ну, не хочет.

Пожалуй, Гриша был прав. Если бы енот сделал с ним то, что с Олегом сделал шахматист Боровой, никакой страстной встречи с женой ему не стоило бы до Нового года даже планировать.

За соседним столиком ворковали две голубки, блондинка и брюнетка. Отправившие на заработки мужей две симпатичные женщины лет двадцати пяти обсуждали что-то тихо, кажется, даже нехотя. И вдруг одна из них расхохоталась. Не знаю почему, но хохочущая женщина – именно хохочущая, а не смеющаяся, – гасит во мне желание заняться с нею любовью. Есть что-то в женском хохоте брутальное, заставляющее тут же назвать ее «госпожой».

Этот неожиданный хохот привел меня в чувство и в тот момент, когда я пришел в себя, почувствовал вдруг что-то необъяснимо неприятное. Очень похоже на то, как если вдруг в вагоне метро оборачиваешься и замечаешь, что на тебя в упор смотрит женщина. Ты вспоминаешь, где видел ее и при каких обстоятельствах, а она уже давно вспомнила и теперь кривит губы и поблескивает глазами. Женская память длиннее мужской. И вот это ощущение беззащитности, как игра в неравных составах, когда не знаешь, что сейчас случится, посетило меня и сейчас, в ресторане. Да только была разница: там, в метро, все не так трагично – можно по лицу схлопотать или на вопрос нарваться: «Ну, и где же твои родители, с которыми ты меня три года назад обещал познакомить?» А здесь было другое, смазанное маслом, которым мы намазали пятки перед отъездом, ощущение, что за нами пришли.

Я резко повернул голову. Был бы поопытнее, то есть общался бы со сказкиными и гюнтерами не раз в четверть века, а ежедневно, так не вертел бы башкой, а спиной рассматривал. Но вот это движение – вцепившись в стол, развернулся – не осталось без внимания не только приятелей, но и тех, кто появился в ресторане только что.

А появились двое. Их я увидел как новых, когда крутанул головой, как филин: мужик лет тридцати пяти и женщина. Он – наркоман, в этом не было у меня никаких сомнений – взгляд остекленевший, губы отвислые. И женщина, крашеная блондинка. Они вошли, и я понял, что ехать нужно было в Кострому.

– Антоныч!

Но прежде чем я поймал в фокус его лицо, раздался хлопок. Словно кто-то ударил палкой по подушке – я теперь уже ветеран боевых действий и могу сказать, что слышал их много раз. Правда, в одном только месте – у супермаркета перед бегством в санаторий.

Бутылка сока на нашем столе разлетелась в сырое крошево. Осколки ударили меня в щеку, как осы, но почувствовал я это, только когда оказался на полу.

А приятель женщины между тем опустошал магазин так быстро, словно куда-то спешил. Центром его внимания были мы четверо и каждый из нас в отдельности. Он стрелял так быстро, словно не мог выбрать, убить всех одним залпом или по очереди, а если по очереди, тогда с кого начать? Щепки, осколки, известь – в потолок ли срикошетило? – кружились рядом с нами, и мы не могли понять, куда нужно бежать. А бежать следовало, и поскорее – блондинка, приятельница идиота с пистолетом, эта пилотесса болида «Ауди», выхватила из сумочки точно такой же, только без прибора для бесшумной стрельбы, и стала помогать другу. Теперь к всеобщему ору, треску и грохоту добавился еще и оглушительный стук, очень похожий на тот, что я слышал, просматривая свои любимые вестерны.

– Господи, нас опять мочат! – заорал Гера.

Девчонки – хохотунья и брюнетка – визжали как угорелые и вместо того, чтобы отвалить от нас подальше, к нам прибились. Проползли, как медсестры под огнем, по полу и оказались среди нас.

– Гюнтер или Сказкин? – проорал я Антонычу.

– А разница есть?!

Опрокинув стол, он скрылся за ним, туда же переметнулись и девочки. Мне не оставалось ничего другого, как опрокинуть свой.

– Однако ведь и уходить как-то надо!.. – стал соображать Гриша.

И в этот момент стрельба прекратилась. Я услышал одновременное клацанье затворов и глухой стук по полу. Если верить фильмам, то парочка меняет магазины в пистолетах.

Выскочив из-за стола, Антоныч схватил дубовый стул и ринулся в атаку. Нашим пока еще не состоявшимся убийцам теперь предстояло решить: разбегаться или поторопиться с перезарядкой. Женщина оказалась умнее. Отбежав в сторону, она оказалась вне зоны интересов Антоныча. Но я понимал, что нам и одного стрелка хватало с избытком. Поэтому, когда Антоныч с разбегу ломал стул о голову наркомана, я схватил второй стул и помчался навстречу своей смерти – к женщине.

Слышу крик и стремительно оборачиваюсь. Крик с подревом. Потом раздался какой-то двойной хрюк, или, как выразилась бы секретарша Маша, «даббл-хрюк», и жертва Антоныча, разбрасывая руки в стороны, рухнула на пол. Но уже через секунду поднялся поверженный наркоман, и мне даже показалось – обновленный…

А женщина не успевает. Лихорадочно дергая рукой, она никак не может вставить магазин в рукоятку. В конце концов бросает в мою сторону дикий взгляд и, зажав в одной руке пистолет, а в другой магазин, бросается к выходу. С одной стороны, у меня на душе ликование: я никогда еще не бил женщину стулом по голове и не хочу даже пробовать, но если на ту же женщину посмотреть с другой стороны, понимаю, что, если эту дрянь не прибить сию минуту, чуть позже она прибьет меня.

Я догоняю ее уже около дверей. Ха-ха, медуза, – дверь-то открывается вовнутрь! И я поднимаю над головой стул, размышляя между тем, как врезать, чтобы не убить, но и желания стрелять лишить.

И в этот момент меня кто-то хватает за руку. Я теряю равновесие и вместе со стулом падаю в угол.

Дверь открывается, и дикая орхидея, схватив дружка за руку, исчезает вместе с ним на улице. Уже лежа поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто это так со мной обошелся: блондинка.

– Бежим отсюда!.. – кричит она и тянет меня к двери на противоположной выходу стене. Краем глаза успеваю заметить, что брюнетка тащит Гришу. Со щепками в волосах он топал за подружкой горластой хохотуньи, и вид его был настолько глуп, что я отвел взгляд.

Бабы – это всеобщая трагедия. Они всегда нас куда-то тянут, не объясняя. Вот и наркоман тот, стрелок, тоже, наверное, не понимает сейчас, куда его ведут и зачем.

Думать и делать выводы я уже не успеваю. Непреодолимая сила в лице блондинки тянет меня в глубь ресторана, я хочу сказать ей что-нибудь из арсенала скобаря, но не получается, потому что… Я тут наконец-то соображаю, почему переполошились девочки.

На улице ревет милицейская сирена и в час «пик» посреди рабочего дня мигает цветомузыка.

– Что встал, бежим!..

В голове у меня мечется и орет стая чаек. Вижу, как несколько ментов врываются в ресторан и укладывают Антоныча и Геру на пол.

Гриша с брюнеткой скрываются за дверью перед самым нашим носом. Респект блондинке – она меня не оставляет. Дергает за руку, и я почти падаю на нее. Мы выбегаем в дверь, и она толкает меня в спину. Останавливается и быстро закрывает замок.

Откуда в женщине столько ловкости? И первой выбежать, и отстать, и дверь закрыть перед самым носом другого мужчины. Я потом это додумаю, потому что в ресторанную дверь с той стороны тут же ударяется тело, а следом раздаются ритмичные удары. Кажется, ее вышибают.

– Да что с тобой?! – и блондинка тащит меня за руку по какому-то коридору.

Снова дверь. Но это дверь на улицу.

Глава 14

Сказкин

Гюнтер не успел. Главное правило свое – не делай бизнес с коммунистами и придурками – он забыл и был тут же за это наказан. На этот раз коммунисты были невиновны. Но разве мог он предположить, что вот скажет он: идите и берите эту квартиру, – как придурки тут же пойдут и возьмут? Ему и в голову не приходило, что, поговорив по телефону, можно, и не сходив в туалет, туда же и направиться. Между тем все именно так и произошло. В то время пока Гюнтер инструктировал троих своих людей – где встать в его квартире, как брать воров и что при этом говорить, недоумки уже из квартиры уходили. Без картин Уорхола, понятно, но прознав, что Гюнтер их подставил.

– Гюнтер Алексеевич, – через полчаса после инструктажа звонил ему один из троих, – тут это… не знаю даже, как сказать…

– Говори как есть, – разрешил Гюнтер.

– Если как есть, то сейф вскрыт. А кабинет ваш…

– Что кабинет?! – вскричал, вскакивая из-за столика во дворе своего дома в Серебряном Бору, Гюнтер.

– Обгорел немножко.

– Насколько немножко?!

– Ну, потолок… его нету… Картина какая-то, покрывало, торшер…

– Картина?! Картина, где деревья на берегу Сены?!

– Тут не написано… Но вроде – да, Сены.

Гюнтер схватился за голову.

Сислей…

– Ты охранника допрашивал?!

– Конечно, он сделал все, как вы велели, – впустил гостей.

Да, это была правда. Гюнтер, задумав комбинацию, лично попросил охранника:

– Ко мне друзья должны приехать. Рок-группа. Ты уж их впусти, не препятствуй, – и еще рассмеялся, старый кретин!

Вот тот и не препятствовал!

– Возвращайтесь, отбой, – процедил Гюнтер. – Квартиру закрыть, поставить на сигнализацию, – и снова опустился на стул.

Плохо дело. О последствиях стоило подумать, но очень быстро. Сказкин тоже не дурак, и у него фора была в несколько часов. Он этих четверых уже ищет. И будет плохо, если найдет первым. Им стоять насмерть не за что… да у Сказкина и не постоишь… так что вывалят они всю правду-матку как есть. И будет тогда совсем нехорошо. Еще хуже чем сейчас.

Интересно, они так с ковром по Москве и ездят?..

Да черт с ним, этим ковром…

Он взял со столика трубку и, закрыв глаза, втянул свежий воздух. Не Антильские острова, конечно, но и не Кутузовский проспект. Гюнтер ненавидел свою квартиру. Во-первых, он купил ее за те деньги, за которые теперь ее не продать. Во-вторых, в ней постоянно что-то происходило. То свист по ночам, то шепот в углах. Не иначе, в квартире этой до Гюнтера жил кто-то из КГБ. Хотя по документам вроде – балерина. Может, потому-то теперь ни черта и не вытанцовывается.

Набрав номер, он попросил секретаря:

– Найди мне номер мобильного телефона Сказкина. Да… который в префектуре… – отключил связь и снова задумался.

Итак, Сказкин разыскивает этих лихоманов… Или как теперь, по-новому: лихомэнов? Нашел… И начинает терзать за ковер. Понятно, что не своим умом они дошли до такого разбоя. Их направили. Кто направил? Они ответят: Гюнтер. И тут Сказкин задумается. Ага, решит он… А так ли виновен Гюнтер? Ведь это я, Сказкин, направил к нему четверых друзей. Это ведь у Гюнтера в квартире находился Уорхол, и Сказкин, когда указания давал, едва ли не сказал: обнесите Гюнтера! Так, значит, оба виновны, но Сказкин все-таки чуть более того: ведь это он все заварил…

Секретарь отзвонился, сообщил номер. И Гюнтер тут же его набрал на своем мобильном телефоне.

– Роман Романович, здравствуй, дорогой!

– Кто это?

– Забываешь старого товарища, нехорошо…

– Гюнтер Алексеевич? Дружище!.. – Сказкин рассмеялся. – Ах я, старый болван! Прости, дорогой, прости… Однако и ты не в накладе – не узнал, так быть тебе богатым! – и снова засмеялся.

– Ох, твои бы слова да богу в уши! А то пока все наоборот получается.

– Что такое?

– Даже говорить не хочу.

– Да ладно, говори, помогу, чем могу!

– Точно поможешь?

– Да мы с тобой!.. – Сказкин перешел на торжественную речь. – Мы с тобой, Гюнтер Алексеевич, партию в последний путь провожали. Новое встречали. Кадры формировали. И теперь тебе осталось только сказать, что я плюну на это наше с тобой прошлое и разотру. И скажу, что не знаю тебя и в стороне от твоего горя останусь. Да будь я проклят.

– Так помоги, Рома.

– Так говори чем.

– Верни Уорхола.

– Уорхола?.. Я его уволил? Из какого он управления?

– Рома, не какай мне в голову. Верни Уорхола. Это же твои бедуины его полотна из моей квартиры на Кутузовском вынесли.

– Твои, его… из моей… что-то я тебя совсем не понимаю, Гюнтер.

– А давай, я ФСБ подключу, они этих четверых опросят? Вдруг врут, мерзавцы? Так тогда я их тебе отдам. На удобрения. У-гм… А вот я думаю – а если не врут?..

– Врут, конечно.

– Нет, а я все-таки чисто гипотетически такую ситуацию рисую – а не врут? Тогда нам с тобой нужно думать что-то. Потому что ты у меня картины, я у тебя ковер…

Сказкин довольно долго думал – что это: проговорка или специальный ход? Зачем Гюнтеру было упоминать ковер? Это ж сдача в плен. Или, наоборот… точный удар?

– Да, как-то неправильно получается, – согласился он. – И какие есть предложения?

– О, все просто, Рома. Уорхол у тебя?

– Нет, Гюнтер… Не донесли. А взяли ли?

– Нет, Рома, не взяли. И не возьмут. Так вот теперь, когда все прояснилось, давай-ка затрем эту тему, пока не поздно? Я оставляю в покое этих мальчиков, а они возвращают тебе коврик. И мы забываем и о них, и о друг друге.

– Как же их забыть? Из-за этих сук у меня дом ремонту не подлежит!

– А-а! – восторженно пропел Гюнтер. – Слышал! Так это они тебя подпалили?!

– Можно сказать что так.

– Не переживай. Мне они тоже красного петуха на Кутузовский запустили. Ты бы людей, Рома, подбирал с головой, а? Слыханное ли дело – дебилов на Уорхола пускать?

– А тебе прислать видеозапись со штурмом антикварного салона? Или это я их на дело отправил?

– Вот потому и говорю – давай забудем. А не дай бог дело до суда дойдет, так над нами вся Москва хохотать будет. Да кто бы их не нашел, этих мальчиков, да не разговорил, слухи, ты сам знаешь… что ветер…

– Так, может, их?..

– У тебя после моего звонка жар не начался? А если они письма какие написали, да конверты до поры в неизвестных нам местах лежат? Нет, Рома… Их надо было сразу. А теперь поздно. Теперь хорошо бы их найти и немного денег дать за честно выполненную работу. Живые они нужней – пусть болтают где ни попадя – кому верить? Лохам?

– Пусть по-твоему будет, Гюнтер. Нет, все-таки хорошо иметь человека, который бы понимал тебя и ценил…

– У-гм. Только, Рома, запомни: найдешь их и тюльпаны у тебя зацветут на клумбах – беды на себя накличешь. Потому как следы остались, и если меня за жопу возьмут, я им взамен твою предложу. Как внук?

– Да вот, на утренник собираюсь идти.

– Хорошее это дело – смену растить себе. Бывай, Рома.

– И тебе не хворать, Гюнтер Алексеевич, – сунув трубку в карман, Сказкин стал нервно приглаживать голову, как приглаживают ушибленное колено.

– Ну, подонки… – Вынув из кармана халата трубку, заговорил голосом, похожим на треск разрываемой бумаги: – Нашли?!

– Они в Зеленограде.

– А вы где?

– В Зеленограде.

– Так чего ждете?!

– Никаких проблем, босс.

– Не смей произносить этих слов!..

– Всех, всех!..

Отключившись. Мотнул головой, как лошадь. Следы останутся… если следы останутся, то и ковер тоже останется. И пусть потом Гюнтер рассказывает историю про белого бычка, четверых квартирных ворах и Уорхоле. Ага, ага, особенно об Уорхоле пусть рассказывает! И Сказкин коротко хохотнул.

Никто еще Сказкина не обманывал. Никто из великих. А четверо манагеров… как их зовут… вот же название – манагеры… как название аквариумных рыб… уж эти-то точно не обманут! Лучше пусть вокруг подозревают, что Сказкин убийца, чем будут знать, что Сказкина надули.

Поток сбивчивых мыслей вылетал из Сказкина еще долго, но, зная, что Палач и Марина негодяев ведут, он постепенно поостыл и стал ждать.

* * *

Выводя Палача из ресторана, Марина была близка к истерике. Первым делом нужно было куда-то пристроить этого идиота. Не бросать же его посреди улицы в таком состоянии. А что состояние было неудовлетворительное, это было ясно без томографии. С вдумчивым взглядом, с торчащими из макушки щепками от стула, Палач шел по улице, поддерживаемый ею под руку, и излагал вот что:

– Когда-то давно, очень давно, так давно, что воспоминания займут, наверное, месяц, родился у Марка Аврелия сын Коммод…

– Палач, сколько пальцев?

– Десять. Десять пальцев у человека на руках. И столько же на ногах. Возлагая наивную надежду на воспитание, Марк Аврелий окружает Коммода учителями философии и морали… Безрезультатно.

– Смотри сюда! Сколько пальцев?

– Ты глупые вопросы задаешь. Наследник ищет лишь общества мимов, наездников цирка и гладиаторов, которых он превосходит грубостью и силой. Три.

Подхватив Палача и почти взвалив его на спину, Марина потащила его к машине. К несчастью, оставили они «Ауди» за квартал от ресторана. Пряча пистолет под пиджаком Палача, Марина улыбалась прохожим, пожимала плечами, дескать, с кем не бывает, и вела напарника.

Вот и дом, во дворе которого она поставила «Ауди». Усадив Палача на сиденье и приказав не выходить из машины, она сунула пистолет в сумочку и, цокая каблучками, поспешила к ресторану.

Но надежда исправить ошибку себя не оправдала. Двое исчезли, двоих выводили милиционеры, чтобы усадить в машину так же, как она только что усаживала Палача. Раздумывая, что предпринять, она прошлась вдоль остановки общественного транспорта.

И в тот момент, когда она села на лавочку, пытаясь среди десятка решений найти верное, из «Ауди» в квартале от нее вышел Палач. Ни на йоту не сомневаясь в правильности своего выбора, он твердой походкой направился по городу, в котором оказался впервые в жизни. Через четверть часа уверенной ходьбы он увидел гастроном и вошел в него через служебный вход. Поплутав недолго по пахнущим колбасами коридорам, он увидел то, что искал: комнату для разделки мяса.

– Уважаемый, не могли бы вы продать мне ваш меч? – обратился он к мужику, отсекавшему тяжелым тесаком филе от туши.

Тот посмотрел взглядом утомленного стодвадцатикилограммового мужчины, оценил внешний вид Палача и произнес довольно отчетливо:

– Исчезни отсюда.

– Видите ли, мне нужен ваш меч.

– Ты не понял? – дружелюбно отозвался мясник.

– Нет, это вы не поняли. Мне нужен меч.

Мясник взял Палача за шиворот и повел перед собой по коридорам. Доведя до света и тепла, вытолкал вон.

Но как только от туши отпал кусок вырезки килограмма на три, за спиной его послышалось:

– Понимаете, я утратил орудие труда. Поэтому я и обратился к вам с этой странной просьбой.

Мясник развернулся и вытер со лба пот.

А потом взял Палача за шиворот и снова повел. Но уже не направо, как в первый раз, а налево. Проведя пленника через торговый зал, он доставил его к посту охраны. Поставил перед седовласым охранником, лицо которого выдавало прошлое в виде полной выслуги лет в органах внутренних дел, сообщил:

– Ему нужно «Скорую», – и опять ушел.

Пока охранник, с любопытством разглядывая Палача, набирал на трубке номер, последний с не меньшим интересом разглядывал кобуру первого.

– Надеюсь, вы простите меня за все, что случится в будущем?

Охранник послушно кивнул:

– Конечно, конечно. Сейчас я все улажу. «Скорая»?.. Гастроном на Васильевском спуске. Тут человек, у него с головой что-то…

– Пообещайте, что не будете держать на меня обиды.

– Я обещаю, обещаю… Что? Откуда я знаю, какая у него температура? Я охранник, а не терапевт. Судороги?.. – охранник посмотрел на Палача. – У тебя судороги есть?

– Нет, не бывает у меня судорог. Но вы так неуверенно произнесли «обещаю», что я, право, сомневаюсь. Так вы простите меня?

Оторвавшись от трубки, охранник прошептал:

– Тут спрашивают, не состоишь ли ты на учете у психиатра.

– Нет.

– Говорит, что нет, – сообщил куда следует охранник.

Палач посмотрел вокруг, удовлетворился увиденным и впечатал охраннику кулаком в челюсть. Трубка стукнула о пол, а седовласый изумленно посмотрел на Палача.

– Падай, – прошептал Палач.

– Ты что делаешь, подонок? – озверело произнес охранник.

Не раздумывая, Палач шагнул назад, а потом с размаха пробил охраннику в пах. Валя стул в маленькой комнате, тот выдернул из кармана свисток и вставил себе в рот. Но губы, искривленные судорогой, никак не хотели принимать его для свиста. Напарник охранника находился всего в тридцати шагах, в глубине магазина, но свистнуть было невозможно, а раций из экономии в интересах службы предусмотрено не было.

Борьба за газовый пистолет длилась недолго. Палач победил и, чтобы отвязаться от назойливого охранника, пытавшегося овладеть его ногами, наступил ему на руку. Вместо крика раздался свистящий звук.

– Вы поймите меня правильно, – миролюбиво сказал Палач, – я вас дважды спросил, и вы дважды ответили, что камня за пазухой для меня держать не станете.

С торчащими из головы белыми щепками, торчащими в беспорядке волосами, в пыльном помятом пиджаке и вразнобой моргая, Палач вышел из комнаты, пересек торговый зал и в третий раз вошел в комнату, где мясник рубил тушу.

– Я, конечно, плохо помню сейчас место своего рождения и вряд ли найду машину, из которой вышел…

Мясник изумленно выпрямился и снова стер с лица пот.

– Немыслимо… – выдохнул он.

– …но вот чего не забываю никогда, так это людей, которых мне нужно убрать, и обиды.

Произнеся это, Палач шагнул к мяснику, поднес к его ноздрям пистолет и нажал на спуск. Прогремевший выстрел отбросил гиганта к стене, прибил к ней, и только после этого раздался истошный вопль.

Отбросив пистолет, Палач поднял с пола тесак, укрыл его полой пиджака и вернулся в торговый зал. Он уже прихватывал пальцами в кассовой зоне пачку «Мальборо», чтобы рассчитаться на кассе, как вдруг увидел двоих из тех четверых, жизнерадостные души которых не давали ему покоя.

И те тоже узнали его.

Выхватив из-под пиджака блестящий от крови тесак, Палач под визги и крики растолкал посетителей и бросился вслед за выбегавшими из магазина покупателями…

Глава 15

Слава

Едва нас встречает солнечный свет, я прихожу в себя.

– Гриша, Антоныч и Гера остались там!

– Я знаю! – бросает он на ходу. Очень забавно смотреть, как он бежит, подпрыгивая и подтаскивая ногу. Если не знать причины такой неуклюжести, можно подумать, что у него сломано колено. – Валим отсюда, на воле мы им нужнее!

Какая рассудительность! Я как-то не подумал об этом.

– У нас машина за углом, мальчишки!

До «угла» нам пришлось бежать почти квартал. Хотелось бы посмотреть на нас со стороны. Интересно, как выглядят два мужика и две женщины, с тревожными лицами держащиеся за руки и пересекающие дворы. Так убегают от цунами, медведя или от заложенной под рельсами мины.

«Машиной» оказался «Фольксваген»-«жук». Когда мы с Гришей забрались наконец на заднее сиденье, моя задница расплющилась о стекло, а рукой правой, которую некуда было деть, я обнял водителя. Ей теперь можно даже не пристегиваться. Если бы не Гришино колено, которое вот-вот должно было сломать мне пяток ребер, я бы согласен был ехать в этой позе куда угодно. Мне нечасто удается совершенно незнакомой женщине уложить руку между грудей и прижать ладонь к обнаженному животу.

– Вот уроды, а? – возмутилась сидящая рядом с водителем блондинка. И тут вспоминает о главном: – Ребята, спасибо вам!

– Да ничего особенного… – говорю я из-за сиденья ее подруги.

– А вы откуда там взялись?

Я вспоминаю минуту бегства и восхищаюсь женской сообразительностью. Сообразительность замужней женщины – это вообще что-то космическое. Надо же в такую минуту сообразить, что оставаться в ресторане больше нельзя! Причем все вроде складывается благоприятно: сумасшедшие стрелки обезврежены, приехала милиция-мама… Но вот это как раз для этих двоих самое ужасное – что милиция приехала. Это все равно что ночью мужа Виктора нечаянно назвать Альбертом. Где милиция, там протоколы. Где протоколы, там объяснения. Где объяснения, там правда. А попробуй потом объясни суженому, что зашла с подругой в ресторан кофе отведать. И объясни ему, приехавшему, почему без обручального кольца. И с каких таких павликов там стрельба образовалась. Ведь любой муж уверен, что только из-за жены. А кому скажи, что баба стреляла… Значит, было за что. Бабы в баб только в одном случае стреляют. Одни волосья рвут, другие – палят. Это же все необъяснимо практически, поскольку теоретически мужья, заподозрив неладное, будут абсолютно правы: что-то здесь не так. В том смысле, что именно так и есть, как они предполагают.

– Из Питера, – говорю я из преисподней.

– Ой, а я все собираюсь в Кунсткамере побывать, – сообщает блондинка.

Какая тяга к прекрасному.

– А я хочу в «Ленком», – говорит брюнетка, и я затаиваю дыхание. – Вы ходите в «Ленком»? – пытается она завязать непринужденный разговор.

– Где, – уточняю я, – в Питере?

– Ну, «Ленком», театр, – объясняет она.

– Бываю, – отвечаю я, и это правда.

Если «Ленком», значит – Ленинград. То есть Питер. Логика на уровне пятиклассницы. Этот диалог почему-то заставил меня вспомнить Киру. Образованная женщина, она, как и всякая баба, не умеет концентрировать свою мысль как источник информации. Грише она шлет эсэмэс, которые он читает с пониманием, но меня эти записки приводят в ступор. То ли месяц, то ли два назад она сбросила Грише настоящий шедевр:

«Я заехала на кладбище. У тети Лиды сегодня годовщина. Скоро приеду. Привезу много вкусного. Целую, Кира».

А в прошлый ее день рождения, думая, что Гриша в офисе, и не подозревая, что на самом деле он в сауне, она скинула ему письмецо, которое заставило меня уронить кружку с пивом.

«Я даже сесть не могу. Спасибо за прекрасный праздник, Гриша».

Но Гриша прервал наш дружный хохот объяснениями. Оказывается, это письмо-упрек. В нем идет речь о том, что Гриша поступил неправильно. Вместо того чтобы помочь жене убрать со стола и в квартире, он направился в офис, то есть по делам.

– Куда едем-то? – интересуется Гриша.

– Ой, – брюнетка за рулем машет рукой – я чувствую, как поднимается одна ее грудь и опускается вторая, – куда угодно, лишь бы оттуда подальше!

– Девочки, делаем круг почета и возвращаемся, – приказывает он. – Куда сейчас повезут наших из ресторана?

– В пятое отделение. На Пушкина.

– Не на Пушкина, а на Кирова, – поправляет блондинка.

– Ой, да. На Пушкина. Я этих двоих всегда путаю.

Мужу необходимо купить ей GPS-навигатор. Она не знает ни где «Ленком», ни где пятое отделение. А за второй вообще глаз да глаз нужен. Она не знает, где «Ленком», но знает, куда свозят после перестрелок задержанных.

– Вот на Кирова и едем, – говорит Гриша, а у меня начинает затекать рука. Скоро она провалится, бесчувственная, ниже, и брюнетка ударит по тормозам.

– Ой, а может, не надо?

– Надо, зайка, надо, – уверяю я и морщусь от боли в спине.

Проехав еще немного, машина остановилась.

– Слав, их еще не привезли, – говорит Гриша. Он понимает, что я ничего не вижу. – «Газель» еще не приехала. Девочки, мы выходим, пока.

Я с трудом выбрался и стал наклоняться в разные стороны, пытаясь обрести способность двигаться без проблем.

– Ой, это мы что, прощаемся, что ли? – спрашивает брюнетка, и глаза ее серые, как туман, наполняются тоской. Она смотрит на Гришу, и по всему видно, что уезжать ей не хочется. – Совсем?

Тем временем блондинка пишет что-то в блокноте. Вскоре листок оказывается у меня. Номер телефона и имя – Лера.

– Хорошо, мы позвоним, – обещаю я.

– Заметано! – радуется она, и сероглазая тоже успокаивается. Такое впечатление, что я обещал приехать, а не позвонить. Хотя идиоту ясно, что если я позвоню, то для того, чтобы сообщить час приезда и место встречи. Уже давно слово «позвонить» означает «потрахаться», а еще каких-то пятьдесят лет назад, когда только-только отгремел фестиваль студентов, слово «позвонить» означало набрать на телефоне номер и поговорить. Почитать в трубку стихи Рождественского или сообщить, когда у тебя экзамен по сопромату в политехе. А сейчас, если девушка на улице дает тебе номер своего телефона, это означает только одно – она хочет.

«Жук» уехал, а мы с Гришей двинулись к РОВД. Покурили на лавочке у соседнего здания. Еще раз покурили, и появилась «Газель».

– Там, ясно, и «Скорая» была, – говорит Гриша. – Пока свидетелей опросили, пока место осмотрели, – тут он сообразил, что объясняет прямо противоположное тому, что объективно существует. И тут же пошел на попятную: – Что-то они быстро. Там же свидетели, осмотр…

Мы встали, а из «Газели» два рядовых – как бы не курсанта милицейского вуза? – вывели таджика, и машина уехала. Мы сели.

– Ну, правильно, – согласился Гриша. – Пока осмотр, пока свидетелей опросят…

– Может, ты помолчишь?

– Я просто нервничаю.

– Я тоже нервничаю, – сказал я. – Но оттого что одну и ту же хрень буду повторять, их быстрее не привезут.

– Может, они их сразу в СИЗО?

– Да, в Лефортово, что в Питере. Помолчи, пожалуйста.

– Я есть хочу.

Если Гриша хочет есть, нужно в спешном порядке идти добывать жратву. В противном случае этот большой человек превращается в маленького ребенка и начинает ныть, изводя себя и других. Да и зачем караулить тот момент, когда Геру и Антоныча привезут? – не отбивать же их они собрались.

– Ну, что тебе купить? – в изнеможении выдавил я, поднимаясь.

– Чего-нибудь мясного.

Гриша был похож на мутировавшего детсадовца, за которым не пришла мама и теперь нянечка вынуждена занимать его. Самого отвратительного в группе.

Где я ему найду мясного?

Минут через пять бестолкового движения я увидел гастроном. Входя в него, покачал головой неосознанно, словно она жила отдельно от меня и поведением Гриши была раздосадована не меньше моего. Он хочет есть… Он хочет есть, выйдя из ресторана! – выйдя из ресторана десять минут назад! Как человек может хотеть есть после килограмма съеденного мяса и теперь просить «чего-нибудь мясного»? Иногда я понимаю Киру. Так хочется иногда засесть где-нибудь, поближе к вулкану и подальше от Гриши…

– Ну, что тебе? Корейки, грудинки, краковской?

– Хоть чего. И хлеба.

– И попить?

– Ряженки.

Убью гада!

Подтолкнув его к стеллажу компании МТС, где переминался с ноги на ногу в ожидании очередного клиента тусклый малый, тощий, как корюшка и с бэйджем на груди, оттягивавшим рубашку, я направился к входу в торговый зал без корзины.

И в этот момент меня окатило холодом, как если бы я входил в Адриатическое море, а меня накрыло волной из Баренцева. У самой кассы, застыв с вынутой из лотка пачкой «Мальборо» в поднятой руке, стоял мужик, который в упор расстреливал нас в ресторане. Стоял и смотрел прямо на меня.

– Глазам своим не верю… – прошептала моя голова, я снова ее не контролировал.

Мужик между тем разжал пальцы, и пачка полетела ему под ноги. Я еще продолжал двигаться вперед, но капитан внутри меня уже командовал в машинное отделение: «Табань! Табань! Полный назад!»

– Гриша! – я обернулся.

А мужик сунул руку под пиджак и выдернул…

– Гриша! – развернувшись, я схватил его за рукав так, что пиджак затрещал. – Это он! Валим отсюда!

– Кто – он?!

Я еще раз обернулся.

Мужик, держа в руке окровавленный, блестящий в свете дневных ламп тесак, перепрыгивал через преграды и сбивал с ног местных жителей. Он так торопился к нам, словно не убить собирался, а спасти от смерти… Этот тесак меня приводил в ужас. Мысли мои кувыркались, заставляя бежать по замысловатой прямой так быстро, что Гриша едва за мной поспевал. Мыслей было много, но одна давила насмерть: чего стоят наши жизни, если этот мужик в торговом зале ходит с тесаком, с которого уже капает кровь? Ему ничего не стоит зарубить кого-то, на кого указал Сказкин – или Гюнтер – какая разница! – что же о нас говорить?!

– Славян, кто – он?! – скача рядом, как цирковая лошадь, спрашивал Гриша ровно и связно. Вот что значит занятия самбо. – От кого мы бежим сейчас?!

– Гриша, заткнись, на хер, пожалуйста!.. Просто беги!

– А куда мы бежим?

– Я знаю только… откуда мы бежим!..

Поворачивая за угол, я обернулся. Мужик с тесаком в руке не отставал, напротив, он прибавил. От пятидесяти метров на выходе из гастронома оставалось не более тридцати.

Из киоска у остановки вышла девушка с ведром и выплеснула воду на газон. Увидев открытую дверь, я почувствовал, как прибавилось сил. Изменив направление своего сумасшедшего бега, я подоспел к киоску в тот момент, когда девушка, уже войдя в киоск, взялась за ручку, чтобы последним взглядом окинуть улицу.

Втолкнув ее вовнутрь, я за шиворот затащил в киоск Гришу и захлопнул дверь в тот момент, когда над головой моей сверкнул сияющий тесак. Дверь грохнула, со стекла фасада киоска посыпались сигареты.

Девушка завизжала как насилуемая, а по двери раздался стук, похожий на тот, которым зэков на лесоповале приглашают на баланду. Я лязгнул металлическим засовом.

– Славик, мы сейчас что делаем? – на верхней губе Гриши дрожали капельки пота. Супертяж, он даже не задохнулся, но отсутствие полноценных тренировок так или иначе выдавал излишек веса.

– Где кнопка тревожной сигнализации? – грубо бросил я в сторону девушки и, когда увидел глаза ее, глаза нежного существа перед неминуемой гибелью, сдулся. – Милая, мы хорошие мальчики. Плохой – за дверью. Нажми кнопочку тревожной сигнализации, а?

– У меня нет… кнопочки… – пробормотала она, стоя с нами как в кабине лифта.

– А как ты милицию вызываешь? – спросил Гриша.

– А я ее… не вызываю.

События тем временем принимали новый оборот. Мужик, отступив от тыла, атаковал фасад убежища. Первый удар тесака разбил стекло, и мы таким образом остались без стены. По его солнечному взгляду я догадался, что дела наши плохи. Гриша тоже времени даром не терял. Оттеснив девчушку и закрыв ее могучим торсом, он вооружился шваброй и первым же ударом отразил проникнувший в киоск тесак.

Постучав после неудачной атаки по киоску, мужик снова бросился вперед. И снова Гриша врезал по тесаку. А потом, бросившись вперед, воткнул черенок швабры в грудь нашему обидчику.

Потирая грудь, наш палач поморщился.

– Ну… ладно… – пообещал он и стал озираться глубокомысленно. И вдруг решительно исчез вместе с тесаком.

Чем он собирался нас теперь удивить? Оборвать провода троллейбусной линии и сунуть их в киоск? Купить в магазине дрель и просверлить вторую дверь?

Я прижал голову к решетке, что теперь сиротливо прикрывала киоск вместо стекла, и скосил взгляд. Увиденное привело меня в шок и трепет.

– Гриша… Он отбирает у таксиста-частника канистру с бензином…

Девчушка долго и протяжно заныла.

– Бежим? – предложил Гриша.

Я потянулся к засову, но девочка, решив, видно, что мы ее сейчас бросим, за нами ей не поспеть, прижалась к двери и стала насмерть. Гриша, мастер спорта по самбо, чей вес превышал ее вес втрое, не мог оторвать ее от двери, словно это была не девочка, а антипригарное покрытие на сковороде.

И тут я всем телом ощутил легкую, однозначно пахнущую – нос не обманешь – волну. Словно кто-то ковшиком плеснул мне на спину.

Бензин!

– Открывай дверь! – взревел я.

И вторая струя из канистры влетела внутрь, поливая мою голову, товар и Гришины брюки.

– Да ты что, с девкой совладать не можешь?!

А потом третья струя, четвертая… Нетрудно уже было догадаться, что не успокоится мужик до тех пор, пока канистра не опустеет.

– Марина… помогай!.. – донеслось с улицы.

Я вспоминаю тот момент, когда решили вчера собраться в кафе, чтобы оттянуться… Оттяжка получается, нельзя не заметить, мощная…

Марина – не та ли сука, что вместе с ним? Я теперь никогда в жизни не лягу в постель с крашеной блондинкой.

Я почти умер, когда в киоск влетала, сверкая пламенем, зажигалка «Зиппо». Ударившись о пивной ряд на витрине, она закрылась и загремела по полу. У меня внутри что-то оборвалось и обратно приклеиваться не намеревалось. Я остро почувствовал, что хочу в туалет.

– Где у тебя, дрянь, зажигалки?! – перед решеткой появилось злобная морда Палача. Не дожидаясь ответа, он, оскалившись, потянулся к коробке с Feudor.

Отобрав у Гриши оружие, я сунул ему в лицо щеткой. Мужик отскочил и снова просунул руку к коробке. Я двинул ему второй раз и смел с полки коробку.

– Стой!.. – раздался на улице голос. – Товарищ, дайте спички!..

– Я не курю! – и топот ног и мелькнувшая мимо тень.

Бороться с продавщицей в тесном, как колодец, киоске было невозможно. А через мгновение сюда залетит спичка или что-то в этом роде. Может, мужик любит делать все красиво и рубанет по решетке тесаком, выбивая искру… До чего же насыщены фантазиями становятся мозги, когда заперт и полит бензином.

И вдруг раздался вой милицейской сирены.

Интересно… нет, уже неважно в принципе, уже просто интересно – кто вперед – менты или этот бандеровец? Мы «02» не набирали, как-то не до этого было. Значит, кто-то из добросовестных горожан?..

Тормоза взвизгнули где-то рядом. Совсем рядом…

– Нож на землю!

Нож!

Послышалась какая-то возня, после чего:

– Убежал, сволочь!.. Он во дворы метнулся, сообщи патрулям!..

Нет, мне нравится наша милиция.

– Открывай уже, – промычал Гриша, пот с лица которого лился ручьями.

Дважды просить на этот раз не пришлось. Засов лязгнул, и я вслед за всеми выбрался на солнечный свет.

У киоска стояла «Газель», рядом с ней – трое в форме. Один из них, прищурившись, поинтересовался, обращаясь ко всем, но мне почему-то показалось, что к Грише:

– Мы нигде не встречались?

– Хотите заполучить номер моего телефона?

Иногда Гриша бывает остер. Но для этого его нужно полить бензином.

– Он у меня канистру с бензином отобрал.

Это откуда-то появился дед в кепке и спортивном костюме, на которым было вышито: «ABIBAS».

– Нет, мы с вами определенно где-то встречались, – продолжал настаивать милиционер.

– Там восемь литров было.

– Ну где, где мы с вами встречались? – разозлился Гриша. – И если встречались, то что?

– Это для меня крупный ущерб.

– Костя, нам задержанных нужно в отдел доставить! Хорош базарить!

– Ждите, – сказал исходящий подозрительностью Костя, не сводя глаз с Гриши. – Сейчас сюда приедет дежурная группа.

Все сели в машину, и «Газель» резко взяла с места.

Таксист задрал кепку на затылок и упер руки в бока.

– Вас поливали, – подумав, сказал он, – значит, вы и платите.

И потом еще долго семенил за нами, крича, что приметы наши запомнил.

Мы вернулись к тому месту, откуда двинулись за мясным – к невысокому ограждению парковой зоны через дорогу от РОВД. Все как и полчаса назад. Только теперь от нас сильно пахло нефтепродуктом.

Гриша принялся за старое. И я уже не знал, что хуже – он, молчащий, но с болячкой, или он, здоровый, но говорящий. Первая же масочка, судя по всему, оказала мощный терапевтический эффект. Гриша впервые за сутки заговорил не о своем детородном органе. О киоске мы поговорили пару минут. Но потом, за значимостью ожидания, сменили тему и больше о нем не вспоминали.

Лишь раз насторожились, когда в парке за нашими спинами раздалось уверенно и громко:

– Вот тебе, а не два часа!.. Да пошел ты!..

– Цены кусаются, – Гриша вздохнул. – Проститутки теперь такие условия выставляют, особо не развернешься.

– Ты просто не там затавариваешься, – возразил я.

Антоныча и Геру не доставили ни через полчаса, ни через час. Но зато у крыльца РОВД все это время стояла пустая «Газель», и я увидел на борту ее тот же шестизначный номер телефона с полустертой цифрой «8». Эта машина первой откликнулась на сообщение граждан о происшествии у киоска, и один из ее пассажиров – милиционер, долго и пристрастно расспрашивал Гришу об их случайном знакомстве. И они говорили о задержанных…

– Гриша, а не на этой ли тачке их привезли?..

Мое предположение основывалось на том, что после задержания Антоныча и Геры менты могли запросто ездить по городу, отрабатывая и другие заявки. И все это время Антоныч с Герой сидели в «собачнике». Значит, они слышали разговор у киоска? Хы! Партизаны…

– Так пошли проверять, – согласился Гриша, и мы поднялись с ограждения.

Пересекли дорогу и поднялись по крыльцу. В сенях, или как там это у них называется, как я и думал, нас встретил сержант. Нас разделяло стекло в дырках такого диаметра, что если бы я сейчас захотел его убить, то вставил бы ствол в дырку и убил без проблем.

Не давая ему задать дурацкий вопрос «Вы кто?», я небрежно уронил на стойку паспорт.

– На рынке кража была, мы свидетели. Сказали явиться. Только можно побыстрее все это сделать?

– Да, – сказал Гриша, – была кража. Побыстрее.

Сержант повернул голову, как филин, и закричал куда-то в глубину помещения, как в пещеру:

– Петрович, тут двое свидетелей по краже на рынке!

– Запусти!

Раздался щелчок, дверь подалась в нашу сторону, и мы вошли. Геру и Антоныча уже куда-то упрятали. Скорее всего, увели в кабинет, потому что камеры, известно, в дежурном помещении, а в дежурном помещении никого, кроме сержанта и дежурного, не было. Так быстро их закрыть не могли, мы шли почти по пятам.

Из дежурного помещения появилась голова сержанта.

– В двенадцатый кабинет обратитесь!

Мы пошли искать двенадцатый кабинет. На самом деле мы шли искать Антоныча и Геру. Скорее всего, их сразу повели допрашивать.

Вообще, даже понтуясь, двенадцатый кабинет искать очень трудно, если на дверях нет табличек. Двигаясь по коридору, мы как заведенные поворачивали головы то направо, то налево, чтобы найти хоть одну табличку. Дойдя до конца и не найдя ничего, за что можно было бы зацепиться, я приоткрыл последнюю дверь справа. Осторожно приоткрыл, чтобы щель не бросалась в глаза тем, кто внутри. Гриша встал рядом, почти уткнувшись носом в мою щеку.

– …И вот так я вошел в опустившиеся на город сумерки, как выходит на встречу с любимой истосковавшийся по запаху ее волос, возвратившийся из дальнего похода рыцарь… – слышалось бормотание. Словно кто-то учил наизусть.

– Что это? – прошептал Гриша.

Я пожал плечами и прислушался.

– Павшие наземь, безжизненные, расплывающиеся под легким ветерком тени деревьев, врывающийся в сознание и превращающий промелькнувшую мысль в желание пронзительный аромат еще вчера, казалось, спящей, а теперь бесстыдно развернувшей девственные, еще не пригубленные восхищенными взглядами белоснежные лепестки яблони…

– Это милиция? – спросил меня Гриша. – Мы в милиции?

Я ткнул его локтем в бок, и он заткнулся.

– …Мириады пронзенных бирюзовым светом, танцующих безумный, феерический танец мотыльков вокруг фонаря, – все это, сливаясь в единое и трогая, приводило меня в состояние необъяснимой радости, в чувство переполненности счастьем, пресыщенности наслаждением моего присутствия здесь и сейчас. Одна из тысяч прожитых мною ночей, ночь торжества красоты жизни над пустотой небытия, ночь волшебства, единства с миром, пропитанная благодатью и блистающая в свете ошеломленной такой картиной луны, ночь…

– Либерман, сука! – оглушительно заорал кто-то внутри, и я вздрогнул, ударившись лбом о дверь. Гриша в шоке прижался к стене. Там, внутри, раздался грохот от удара ладони по столу и звук упавшего на пол телефонного аппарата. – Уже четвертый час дня! Вы таки допишете эту свою долбаную явку с повинной или нет?! Вы думаете, что три часа пройдет и я вас выпущу?!

– А что писать-то?! – раздался писклявый голос.

– Писать, как скупали золотые зубы, как изготавливали из них украшения и продавали с бирками компании «Саха-Бриллиант»!

– Скупали золотые зубы?.. – прошептал Гриша, округляя глаза.

– Это Либерман, – объяснил я. – У него подписка о невыезде.

Гриша успокоился.

Я закрыл дверь.

– Нам не сюда.

– А куда? Это безобразие! – возмутился Гриша. – Как в этом сумасшедшем доме можно найти двенадцатый кабинет?! Я сейчас им устрою!..

Я едва успел поймать его за рукав.

– Тебя же не за голову укусили? Зачем тебе двенадцатый кабинет?

Из дежурки выскочил сержант.

– Кабинеты на втором этаже!

– А, вот оно что! – я улыбнулся. – То-то мы никак найти не можем.

– А здесь что? – спросил Гриша, и я захотел его убить.

– Кабинеты на втором этаже! – повторил сержант, словно Гриша обратился к нему на датском.

И мы пошли на второй этаж.

Первое, что я услышал там, на втором этаже, был голос Антоныча. Его устами глаголила истина, он рассказывал все без придумок, но время от времени его перебивал охрипший голос, который я отождествлял с голосом одного из мальчишек-хулиганов. Мы встали у окна напротив кабинета и слушали.

– Потом появился пистолет, – сказал Антоныч. – В нас стреляли. Зачем – не знаю. Возможно, потому, что у вас в городе принято стрелять в москвичей. Не спросив имени.

В конце концов, тому, кто это слушал, надоело, и он взорлил:

– Значит, так! Пока эти две девушки не появятся, вы остаетесь здесь.

– А на каком основании?

– На основании уничтожения чужой собственности, если вам основания нужны! – громыхал невидимый правдоискатель. – Пока на этом основании! А тем временем будем искать свидетелей стрельбы и устанавливать принадлежность пистолета!

– Да сколько мы там собственности уничтожили! – услышал я раздраженный голос Геры. – Я сейчас им заплачу!

– Пока я не выясню, чей пистолет, вы будете находиться здесь!

– Посмотри на меня, майор, – предложил Гера. – Я работаю в компании с уставным капиталом в полмиллиарда рублей….

Прозвучало это как – «у меня компания с уставным капиталом в полмиллиарда рублей».

– …И я что, приехал в Зеленоград с пистолетом, чтобы в кого-то стрелять?

– Но в Зеленоград-то вы все-таки приехали? – раздался злорадный голос майора. – Уж не для того ли, чтобы его купить?

– А вы не тот, кто хочет его продать?

– Все! В камеры. Будем разбираться! Пока женщин не найдем.

– Как ваша фамилия? – Антоныч. – Чтобы я знал, на кого жаловаться.

– Ко-рос-ты-лев. Запомнили?

– Вы китаец?

– В камеры!

Герина ошибка заключалась в том, что майору милиции нельзя рассказывать о том, что у тебя есть полмиллиарда рублей. Мечта каждого майора милиции – оказаться в списке «Форбс» перед Уорреном Баффетом. Но удается это немногим, поэтому удача одного всегда скорбь для других. А нет ничего хуже для состоятельного задержанного, чем ведущий дознание и находящийся в скорби майор милиции.

Я вовремя сообразил, что пора исчезать. Не хватало еще встретиться в коридоре с охрипшим лохом. Вот приятно удивится-то майор, когда Гера покажет на меня и заорет на весь РОВД: «Слава, ну скажи ты ему!» И будет тогда в каземате майора полный комплект.

– Что, уже все? – спросил сержант на выходе.

Странно здесь это слышать. Обычно такой вопрос задает ночью жена верному мужу после месячной командировки.

На улице я развернул листок. Вынул из кармана мобильник и набрал номер.

– Лера? Ле-ерочка… – пряно запел я. – А мы уже соскучились.

– Ой, мальчики! А вы где?

«Ой», как я понимаю, это у них с брюнеткой общее. Кто-то у кого-то взял в аренду на сто лет.

– Давайте в ресторан сходим. В хороший. Как в Питере. У вас в городе есть хорошие рестораны, как в Питере?

– Ой, ну, «Тарантино» ничего.

– Вот там через час и встречаемся, ага?

– Ага! – сказала брюнетка.

– Ага, – удовлетворенно сказал я, отключил связь и посмотрел на Гришу. – «Тарантино»… А мне показалось, что в «Тарантино» мы как раз и были.

– Мы были в «Такеши», – угрюмо свидетельствует Гриша, рассматривая окровавленную манжету рубашки.

– Ладно, пошли тачку ловить.

Наверное, ресторан был действительно хороший, потому что, когда я сказал таксисту: «В Тарантино», – он сразу перешел на «вы».

Глава 16

– Знаешь, – как-то странно встревожился Гриша, когда мы заняли столик и погрузились в ожидание блудниц, – не люблю я эти встречи с незнакомыми женщинами…

– Ты о чем это? – спросил я.

– Я человек старой формации, не терплю новшества, люблю все проверенное. Консерватор я. Вот уже почти сорок лет надеваю сначала левую штанину, а потом правую. И ни разу не было наоборот.

– Гриша, ты меня волнуешь, – я поморщился. После нападения зверя Гриша стал философом. Точно так же стригутся в диаконы после судьбоносных ударов. – О чем мы сейчас говорим?

– Я о красотках, которых мы ждем. Не люблю встреч с женщинами, с которыми раньше не спал. Каждое новое знакомство для меня заканчивается трагедией. И это хорошо, что мы сейчас на нейтральной территории, а не к ним поехали, – он затравленным взглядом посмотрел вокруг. – Обязательно что-нибудь случилось бы.

– Видимо, случай в квартире фигуристки не был первым примером?

– Однажды было еще хуже.

– Хуже, чем в квартире фигуристки? – усомнился я.

– Хуже, гораздо хуже, – заверил он. – Я однажды в Сети познакомился с москвичкой. Пару дней переписывались, потом я стрелку забил у Пушкина.

– И что?

– Ничего. Прихожу, дай, думаю, издали посмотрю, сам пока рыло светить не буду, – Гриша по-детски шмыгнул носом.

Гришину жену Киру я считаю необыкновенной женщиной. Обыкновенная такого гада вряд ли станет терпеть.

– И что? – спрашиваю, глядя, как ветреницы машут нам руками, а сами тормозят у стойки прикупить сигарет.

– Ничего. Стоит. Как и предупредила: в розовой блузке и синих джинсах.

– И что?

– Ничего. Эти джинсы я ей из Франции привез.

– И что было дальше? – сиплым голосом бубню я. А что еще бубнить при таком телеграммном изложении материала, согласитесь?

– Я сбежал. И этот ужас преследует меня до сих пор, – тут и Гриша видит девочек. – Только об этом не нужно рассказывать Гере и Антонычу.

Я сегодня как депозитная ячейка для секретов. Осталось только Геру развести на какой-нибудь косяк.

– Конечно, – соглашаюсь. – Только тебе не стоит так уж волноваться. Если мы сейчас не заставим этих жен пойти в милицию, Геру и Антоныча ты увидишь лет через пять.

* * *

Они любят баранину под черничным соусом. А еще устрицы и коктейль «Маргарита». Но не любят милицию. Они ей не верят. Милиционеры сволочи и подонки, и они уже не раз с ними сталкивались. А поэтому и речи не может быть о походе в РОВД. Двое наших друзей – ребята, конечно, хорошие, но что будет, если мужья узнают о случившемся? А мужья у них невероятно ревнивые. Дружба дружбой, но мужья – это дом, машина и будущее. Пусть так и будет дальше.

– Нет, ну… – начал Гриша и тут же услышал в ответ: «Мальчики, это даже не подлежит обсуждению».

– А почему от вас так бензином пахнет, мальчики?

– Гриша зажигалку заправлял.

В общем, они согласны с нами дружить. Прямо сейчас взять шампанского, фруктов и поехать в гостиницу дружить. В «Рекорд» не стоит. Там номера в течение дня не убираются, постельное белье не меняется. В номерах вонь. Карточками не расплатиться, система сдачи-выдачи ключей убогая. Завтрак – никакой, и то в «бильярдной». Лучше – «Миет».

– Минет? – свирепо переспрашивает Гриша.

– Какой у тебя друг стремительный, – говорит мне брюнетка. – Так мы будем дружить, мальчики?

Интересно, кому больше сейчас хочется: нам приятелей из РОВД забрать или им дружить?

– Мальчики, решайте. В цугундер мы не поедем по-любому, – подталкивает нас к правильному решению блондинка.

Между прочим, именно «цугундер» они и предлагают, потому что, если мне не изменяет память и сносное владение немецким, zu hundert не что иное, как «палочные удары».

Дружить… Кто бы объяснил мне, что это такое – дружба между мужчиной и женщиной. Как это выглядит в принципе? В общих чертах? Я часто слышу об этой коллизии, но никак не могу растолковать себе ее смысл. И вот ведь какое дело. Она о нем говорит: «Это мой друг», а он никогда не скажет: «Это моя подруга». Обязательно тоже: «Это мой друг». Потому что «подруга» – это все понятно. Подруга другом никогда не станет. Подруга – это объект траха. А понятие «друг» у нас, у сексуальных большинств, – товарищ, который в беде не бросит, с которым можно о хоккее поговорить или в сауну без опаски сходить. А каково идти в сауну с подругой? Охранник на пороге тут же руки расставит: «У нас со своим нельзя!» А друга трахать как бы нехорошо. Поэтому она – друг. Так шифруется страшная правда о межполовой дружбе. Я вот, к примеру, никогда бы не смог с женщиной дружить. Непременно предал бы уже к вечеру, и она мне, предателю, говорила бы, пытаясь изобразить недоумение: «Ну, ты что… мы же друзья… нам нельзя… да-да, вот так…»

– В «Миет» так в «Миет», – соглашаюсь я.

– Там мило, спокойно, – поощряет меня блондинка.

Мне сейчас нужно как следует разозлиться. В этом состоянии я способен на любую гадость. Если разобраться, я уже зол. Мне нельзя предлагать секс в обмен на свободу друзей. Но нужно добавить.

Гриша смотрит на меня стеклянным взглядом. Бьюсь об заклад, он сейчас решает, кто более безнравственен – я или девочки.

До «Миета» мы доехали за пять минут. В этом городе в любое место доезжаешь за пять минут. А если бы таксисты ездили не вокруг Зеленограда, а по прямой, время проезда сократилось бы вполовину.

Выходим у гостиницы с шампанским и фруктами. Как пожелали леди: две бутылки, апельсины, ананас.

Номер, разумеется, «люкс». Двухкомнатный. Какая прелесть. Паспорта, бланки, ключ…

– Я вас догоню, – говорю я Грише с солнечной улыбкой. – Позвоню только, – и вынимаю трубку для вящей убедительности.

Главное, чтобы они не успели раздеть Гришу до моего прибытия. В бессознательном состоянии они мне не нужны.

– Скажите, – говорю я портье, загадочно протягивая ему купюру в десять баксов, – здесь есть где-нибудь милиционер поблизости?

– Есть, – не менее загадочно отвечает он, пряча десятку в карман.

Хороший ответ. Я достаю еще одну десятку.

– И как мне его увидеть? – интересуюсь.

– С торца здания опорный пункт общественного порядка, – говорит он, глядя на клапан кармана моего пиджака.

Я снова вытягиваю десятку.

– Я могу поручить вам ответственное дело? – Мой шепот должен внушить этому смышленому малому, что мой случай как раз из тех, которые не требуют подробного описания в протоколе.

– Разумеется, – отвечает он, понимая меня именно так, как мне хочется.

В номере меня ждет праздник. Девочки мелко пританцовывают, держа бокалы, и в другой день я обязательно соблазнился бы этой картиной. Играют с волосами. Попки: туда-сюда, туда-сюда. Нет, я никогда не женюсь…

В танцах я не участвую. Как и Гриша. У меня болит спина, ему тоже кое-что мешает.

Через полчаса, касаясь блондинки обнаженным торсом, я начинаю гнать какую-то пургу. О сакуре, стоимости песни гондольера в евро, ценах на бензин, и она смотрит на меня взглядом, полным недоумения. Вот она, совершенно обнаженная: пахнет головокружительно, дрожит от нетерпения, как борзая перед гонкой за зайцем. Но вместо того, чтобы уже в четвертый раз подряд переживать оргазм, ей приходится слушать какую-то околесицу.

– Ты когда-нибудь видела, как солнце тонет в Иссык-Куле?

– Нет… – признается она, вибрируя голосом и пытаясь намотать волосы на моей груди на пальчик.

– Так ты не была в Киргизии?

– Нет…

– Так я тебе сейчас расскажу…

– Ты не педик, Славик? – спрашивает она, когда я рассказал о Чолпон-Ате почти все, что знал.

На пороге появляется брюнетка.

«Ну, как тут, у вас? – читаю я в ее глазах. – И у меня хреново».

Ну, еще бы. Надеюсь, ей так и не удастся стянуть с него брюки. Если Гриша достанет перемотанный бинтом до размеров чертежного тубуса свой любвеобильный орган, она вылетит в окно вместе со стеклопакетом.

– Слава, мы будем трахаться или ты напоешь мне гимн Киргизии?

Ответить я не успел.

Раздался грохот открываемой двери и вслед за ним – оглушительный визг брюнетки.

– Что там?.. – побледнела моя благодарная слушательница.

– Всем оставаться на местах! – слышу я требовательный голос.

– Кто это?! – кричит она.

– Ты спрашиваешь? – изумляюсь я. – А кто предложил ехать в «Миет»? «Там мило, спокойно!»

В комнату врывается младший лейтенант милиции. В руках он держит видеокамеру и снимает нас с блондинкой почти в упор.

– Что за хрень?! – орет она, пытаясь разыскать простыню, чтобы укрыться. Но у нее не получается. Простыня с моей стороны, на полу. Теперь либо через меня перебираться со всеми вытекающими отсюда последствиями, либо принимать позу эмбриона, что также не укладывается в образ мироносицы.

– Проститутки в номере, – докладывает кто-то из комнаты, где лежит седой Гриша. – Да! Неделю пасли, но наконец выстрелило!

– Мы не проститутки! – кричит брюнетка. Я слышу шлепанье босых ног по ламинату: идет сбор вещей.

– Да, прямо под клиентами! – доклад и шлепанье происходят одновременно, но вне связи между друг другом.

– Мы не проститутки! – придя в себя, блондинка решает присоединиться к ноте протеста.

– А кто вы? – спрашивает младший лейтенант, шаря рукой в ее сумочке и не сводя с нее глаз.

– Мы… – начинает блондинка и наступает пауза.

– Ну, ну? – поощряет ее мент, раскрывая паспорт. – Ой, Крылов, тебе фамилия Скорина ничего не говорит?

– Скорина – нет, – следует ответ из соседней комнаты. – Скорин – да.

– Ребята, может, договоримся? – плаксиво спрашивает брюнетка, появляясь в трусиках и блузке. В одной руке ее сумочка, другой она пытается натянуть брючину джинсов на ногу.

– А кто такой Скорин? – спрашивает младший лейтенант и вдруг отсутствующим взглядом начинает смотреть в окно. – Не может быть… Вы – жена начальника управления по выморочному имуществу мэрии?..

Вот от близости с кем я отказался, преодолев искушение!

– Так, паспорта я забираю, одевайтесь и спускайтесь вниз, – младший лейтенант разворачивается ко мне. – А вам стыдно должно быть! – Думает, что еще можно было сказать, и добавляет упречно: – Как же так можно?..

С проститутками?

– Мы не проститутки! – в голос орут девочки.

– Они не проститутки, – слышу я голос Гриши. Гусар, гусар. Нет слов. – Может, договоримся, командир?

За сегодняшний день я уже во второй раз испытываю непреодолимое желание его убить. Но младший лейтенант, естественно, несгибаем.

– Я мзды не беру, – говорит он. – Мне за отсутствие нравственного самоконтроля граждан обидно. Взрослые, солидные мужчины… а с проститутками…

– Мы не проститутки!.. – этот вопль дуэта, очень похожего на «Баккара», травмирует мой слух. Кажется, если еще раз он произнесет слово «проститутки», они бросятся на него и загрызут. – Мы по любви!

– Хорошо, я так и доложу Скорину, когда он видео смотреть будет. Думаю, это меняет дело. Но сейчас спускайтесь вниз, если не хотите, чтобы я вызвал подкрепление.

Блондинка падает на кровать и взрывается рыданиями.

Гриша и брюнетка заходят на нашу половину и присоединяются к скорби.

– Девочки, я могу решить эту проблему…

«Девочки» бросают мне в лицо такие взгляды, что я едва не пошатнулся.

– Я выкуплю видео и закрою им рот.

– Правда? – шепчет «моя» забава.

– Правда. Но в обмен на услугу. Маленькую услугу. Пустяшный каприз. Он ничего не будет вам стоить.

– Если бы ты не рассказывал мне полчаса о гон… гондо… – ее трясет от стресса. Но я не виноват. Я хотел по-честному. По-честному не получилось.

– …льерах, – подсказываю я.

– …то я подумала бы, что ты хочешь наручники, плетку или что-то в этом роде…

– Мы должны съездить в РОВД… – обреченно произносит брюнетка и падает попой на кровать.

– Но это же все равно что нас накроют здесь! – восклицает блондинка.

– Лера, – голосом преподавателя истории говорю я ей, – ресторан – пустяшное. А здесь вас взяли в чем мать родила с москвичами. Какой вариант больше устроит начальника управления мэрии Скорина?

Гриша чешет затылок и исчезает в соседнем помещении. Кажется, до него дошло.

– Вот сукин сын… – Лерочка смотрит на меня, не мигая. Кажется, и до нее дошло.

Удивлению администратора не было конца, когда он увидел, как мы спускаемся по лестнице. Я положил на стойку ресепшен ключ с номером:

– Мы передумали. У вас таракан за мусорным ведром живет.

Вчетвером, угрюмые как после похорон, мы подошли к выходу. Там нас уже ждали. Девочки с сержантом остались стоять на крыльце, мы с Герой и младшим лейтенантом спустились и подошли к черному старенькому «Опелю». Пока милиционер вынимал из камеры диск, я вынимал из кармана ту самую мзду, которую он не берет.

– Оставьте его мне, – попросил он, так что диск мне пришлось почти вырывать из его рук.

– Свое иметь надо, – по-кулацки рассудительно произнес я. – А что, я тебе понравился?

Он тут же разжал пальцы.

– А Вадику? – спросил он, пересчитав купюры.

– Кто такой Вадик? – недружелюбно поинтересовался Гриша.

– Самый богатый портье в этом городе, – объяснил я и потрогал милиционера за рукав. – Вадик комиссионные с этой суммы уже снял.

Я протянул младшему лейтенанту визитку. О, время перемен – он вынул из кармана свою и протянул мне. Визитные карточки у ментов. Когда это началось – уже и не вспомню. Вот у меня визиток сроду не бывало. Поэтому пришлось отдать первую попавшуюся чужую, что первой в кармане в ладонь легла.

«Жук» оправдывал свое название. По улице он полз со скоростью, которой порадовалась бы черепаха: на свете был еще кто-то, кто в пространстве передвигается медленнее, чем она. Рядом с машиной по тротуару шел на костылях какой-то мужик и с любопытством нас разглядывал.

– Господи, – тихо бормотала Лерочка, наполняя салон скорбью, – как бы я сейчас хотела оказаться в космосе. Чтоб ни мужа, ни вас, ни ментов… Племя проклятое… ни трахнуть, ни покараулить… Вот прямо сейчас – взлететь вверх и увидеть этот убогий шар с высоты птичьего полета…

Видимо, Лера недостаточно ясно представляла, где находится космос.

– Это нереально, Лера… – страдая не меньше, возразила брюнетка. Я до сих пор не знаю ее имени. – А так бы мы обе улетели.

– В космос? – уточнил я.

– В космос!.. – закричали они обе, словно это я препятствовал их вознесению.

– А что вам там делать? – я почесал ухо. – Соляриев там нет, моря Средиземного нет.

– Лучше без солярия, чем с такими проблемами! – взвизгнула Лера.

– Нет, ты так говоришь, дорогая, словно это мы с Григорием вам эти проблемы создали! Это мы с Григорием заставили вас раскольцеваться, после чего привели в кабак и усадили за столик. Это мы с Григорием вели себя как девочки легкого поведения, щекоча вас и заставляя хохотать на весь ресторан, возбуждая фантазии местных идиотов. И, наконец, это мы с Григорием…

Я заткнулся. Потому что именно мы с Григорием и привели их в «Миет». Но и перечисленного, по моим подсчетам, хватало с излишком.

– Что мужу говорить, я не знаю, – сказала Лера. – Я хочу в космос.

– Боже мой, Лера, в космос – это невозможно… – с отчаянием драматической актрисы прошептала брюнетка.

– Почему невозможно? – услышал я голос Гриши. На всякий случай он сел на переднее сиденье, усадив брюнетку ко мне. – Очень даже возможно.

– Так отправь нас туда! Лучше без солярия, чем вечером с мужем объясняться!

– Не, сестра, отправить нельзя. Нужно чтобы тебя похитили. Отправляют космонавтов. А правильных пацанов и девчонок только похищают.

– Пошел ты! – сказала брюнетка.

И все замолчали, потому что «жук» остановился напротив крыльца РОВД.

Глава 17

Выбравшись из чуда немецкого автопрома, мы двинулись к двери. Нужно идти с этими девочками – это я решил сразу. Неизвестно, на что могут оказаться способны две дуры, когда их спросят: «А вы как там оказались?»

– Помните только одно, – предупредил я. – Диск у меня. Вы его получите, только если Антоныч и Гера выйдут из этого здания без наручников.

Так, дружелюбно переговариваясь, мы оказались перед стеклом с отверстиями.

– Вы к кому? – спросил сержант, не без интереса глядя на меня и Гришу. По девочкам он просто скользнул взглядом.

– В ресторане стрельба была, – объяснил Гриша, – так мы свидетели.

– Вы что, свидетели по всем происшествиям в городе?

Признаться, я задал бы тот же вопрос.

– Понимаете, мы шли с рынка и решили пообедать, – начал я, и мне стало стыдно за то, что я говорю. Потому что дальше нужно было говорить и вовсе невероятное. – Зашли в ресторан, а там стрельба.

– По дороге сюда убийства не заметили?

– Нет, – Гриша покачал головой. – А кого убили?

Сержант повернулся к нам спиной и снова закричал в глубь дежурного помещения:

– Петрович! Тут двое, что были свидетелями по краже на рынке, пришли свидетелями по стрельбе в ресторане!

– Запусти!

Не понимаю, зачем нужен замок на двери, дежурный и его помощник, если войти сюда можно под любым предлогом.

– В двенадцатый кабинет! – закричал сержант, пуча глаза. – Это на втором этаже!

Я знаю. В этом двенадцатом кабинете, как в пещере Али-Бабы, хранится годовой запас всех преступлений Зеленограда.

Мы уже почти прошли по коридору до лестницы, как вдруг сержант снова появился.

– А к кому вам сказали прийти?

Что-то новенькое. Уж не заподозрил ли чего.

– К Ко-рос-ты-леву, – ответил я.

– Все правильно, – успокоился сержант. – В двенадцатый кабинет.

– Одна ошибка, солнышко, – предупредил я Леру еще раз, – и этот диск менты будут смотреть по очереди. Пока он не сотрется. А еще лучше, если они его у меня отнимут по вашей просьбе, а потом тебе эсэмэска прилетит с адресом, куда за него денег привезти. Но к тому моменту с диска снимут копии, и менты будут смотреть их, пока они не сотрутся. Но к тому времени, когда они сотрутся, с них успеют снять еще пару сотен копий.

– Да поняла я, козел, поняла! – распушилась Лерочка.

Если майор, что сидел за столом в двенадцатом кабинете, был Коростылев, то образ его вполне вписывался в тот голос, что я слышал несколькими часами ранее. Тонкие губы, острый подбородок, выпуклый лоб. Типичный портрет спиногрыза, всегда доводящего начатое до конца. Когда он повернул голову, я понял, что ему решительно фиолетово, кто чья жена. Это плохо. Когда обыкновенный дознаватель считает себя необыкновенным, это плохо. Не могу объяснить почему, но чувствую.

– А вы, кстати, не те двое, которых недостает до полного списка участников перестрелки?

– Послушай, майор, – сказала вдруг Лера голосом, которого из ее уст я еще не слышал, – тебе квартиру надо?

– Квартиру? – Коростылев поморгал.

– Да, квартиру. В центре. Правда, фонд вторичный.

– В центре?

– Тебе не обязательно повторять все, что я говорю. Хватит бумагу портить. Там у тебя эти сидят, как их…

– Антоныч и Гера, – подсказал Гриша.

– Да, – сказала Лера, вынимая телефон из сумочки. – Гера. С Антонычем. Так их выпустить надо. Мы со знакомой сидели в ресторане, а те козлы… В общем, эти не стреляли, это те стреляли.

Майор Коростылев, пытаясь усвоить полученную информацию, стал смотреть куда-то мимо нас, на стену, украшенную портретом президента Медведева.

– А эти мальчики – эти двое, и те двое, что у вас, кричали тем, плохим: «Нельзя стрелять, это нехорошо». В общем, вы не тех арестовали.

Майор пришел в себя. Думаю, что, если бы я вот так же сидел за столом и был погружен в работу, а ко мне вдруг зашли незнакомые сексапильные женщины и начали рассказывать такую историю, я бы тоже подрастерялся. Но так же быстро, как и Коростылев, очухался.

– Правда? – спросил он голосом, вводящим меня в печаль. – А можно узнать, зачем плохие мальчики стреляли в хороших?

– Они такие подонки, – вмешалась брюнетка. – Они хотели нас изнасиловать.

– Кто? – запутался майор. – Эти двое?

– Нет, другие двое.

– Те, что в камере?

– Нет, тех, что вы упустили.

– Изнасиловать?

– Точно.

– А вы не дали?

– А мы не дали.

– Говорят, среди тех двоих насильников была одна женщина?

– Сейчас женщины такие, что… Лесбиянки озверели.

– И тогда они стали стрелять в хороших мальчиков?

– Ну да.

– И где они хотели вас изнасиловать? В ресторане?

– Зачем в ресторане? – заговорила Лера. – Они прямо сказали: «Значит, так. Расплачивайтесь. И собирайтесь. Сейчас мы вас повезем насиловать за город».

– Они прямо хором так сказали? – уточнил майор.

– Зачем хором? – спросила брюнетка. – Первый сказал: «Значит, так, расплачивайтесь», а вторая: «И собирайтесь, сейчас мы вас повезем насиловать за город». Вы что, считать не умеете?

– У одного был пистолет, – добавила Лера.

– У них у всех были пистолеты, – брюнетка надула губы. – Кошмар…

– Не то слово.

– А вы невинных в тюрьме мучите, – добавила брюнетка.

Я как скворец едва успевал вертеть головой.

– Вы, вообще, кто такие? – самозабвенно поинтересовался майор, отодвигая писанину и откидываясь на спинку стула.

– Вы что, тупой? Вам же сказали: я – жена Скорина, начальника управления мэрии по выморочному имуществу. Ваша очередь получать квартиру. А вы невинных в тюрьме мучите.

– Простите, что вмешиваюсь в эту содержательную беседу… – вкрадчиво заговорил я. – Но ресторанная прислуга ведь что-то вам уже пояснила?..

– И что? – Коростылев поморгал.

– А если пояснила, тогда чего вы от нас-то хотите? Ну, пришли в ресторан какие-то придурки, ну, постреляли. Так мы-то здесь при чем? Нам вообще домой пора. Мы не местные.

Майор бросил ручку на стол.

– Так, быть может, мы прекратим это расследование? Мы даже не свидетели. Нас вообще в том ресторане не было.

Коростылев запрокинул назад голову и посмотрел на нас как-то странно – осторожно.

– В центре, – напомнила Лера.

– Так был пистолет или нет? – спросил он, переведя взгляд на меня, как из всех наиболее, по его мнению, умного.

Я его не подвел:

– Какой пистолет?

– Ну, вы же были в ресторане «Такеши»?

– Я не знаю никакого Такеши.

– Мне вас нужно опросить, – сказал майор. – Присаживайтесь. Там видно будет.

– У вас жена есть? – спросила Лера.

– А что? – Коростылев чуть не подпрыгнул, из чего я заключил, что ходок он еще тот.

– Нет, я к тому, что если жена, то метров квадратных должно быть больше.

– Есть. И двое детей.

– О, – открыла рот брюнетка, – так это трехкомнатная!

– Кто первый? – поинтересовался майор, и в этом предложении нам самим выбирать, кто будет расписываться в протоколе первым, я увидел добрый знак. Он вынул из лотка несколько бланков и нашел на столе ручку.

Через полтора часа мы вчетвером и Лера с брюнеткой вышли на улицу. Антоныч и Гера щурились на свету, как котята.

– Славик?..

Я спохватился и подошел к Лере. Вынул из кармана диск и привлек ее к себе. Опустив руку чуть ниже талии, я прижал девушку к себе и впечатал ей в уста поцелуй с такой страстью, на которую только был способен.

– Ой, – сказала она, дрожа ресницами. – А можно еще и не здесь?..

– У меня же есть твой телефон? – напомнил я.

Для меня этот короткий диалог означает, что мы никогда больше не увидимся. Она тоже это понимает, но спрашивает:

– Ты завтра позвонишь?

– Конечно. После трех.

Она догадывается, что ей только что отказали, но идет к машине так, словно уже ожидает завтра. Странные мы все. Машет мне рукой из окна «жука» и облизывает губы, словно уничтожая последнюю память о нашей встрече.

Жаль Оскара Петерсона. Делать нечего, вернусь, скачаю из файлообменной сети. Нет, ну, должна же у меня быть какая-то гарантия, что Лерочке и ее подружке не взбредет в голову изменить показания? Так оно как-то спокойнее.

* * *

Приятно идти пешком по городу… В том смысле, разумеется, что – свободными. Сразу ощущается какая-то уверенность в будущем. Хотя, что за него беспокоиться, за будущее. Оно тем короче, чем длиннее прошлое. Вот еще на один день одно стало больше, а другое меньше. Но все равно приятно. Но стоит вспомнить, что ходить пешком по городу нам так же опасно, как заявиться в гости к Сказкину, хорошее настроение сразу портится.

До машины Антоныча мы дошли дворами, проверяясь. Как разведка, за двадцать минут. Пора возвращаться во владения приветливой Веры Николаевны, и желательно без хвоста. Кто были те двое – посланники Гюнтера или Сказкина, – неважно. Важно другое: нам напомнили, чего мы стоим. Ничего.

– Да, любимая, – трогательно говорит Гриша, прикладывая трубку к уху. – Нет, все хорошо. Нет, никуда не выхожу. Выходные же. А у тебя что? Вулкан?.. Не принимают?! Наверное, я сам прилечу к тебе…

Вот же интересная штука. Взрослые люди. Вулкан загадил всю Европу, и теперь она не может вернуться домой. И в свете разума понятно, что, стало быть, и он к ней прилететь не сможет. Но вот говорит ей это, и она сразу пропитывается благодатью. Вот какой у нее муж. Он всего-то Гриша, и по сравнению с вулканом он просто крошка, а вулкан – огромная гора, и зовут его не просто каким-то имечком, типа Гриша, а – Эйяфьятлайокудль. Но что гора и это ужасное имя, произнося которое язык можно завязать морским узлом, по сравнению с Гришиной любовью? Оба понимают, что один дурь чешет, а другая как бы не замечает этого. И им обоим от этого хорошо. У них это называется «поддержать», кажется. В одну душу живут. Гриша в Сети бабам стрелки забивает, а Кира на эти стрелки ходит.

– Переживает, – сообщает он, пряча трубку. Но что-то не слышу я в голосе его огорчения и желания сесть на самолет. – Бедная, измаялась там, наверное.

Думаю, эти разлуки – и чем дольше они будут, тем лучше – им обоим на руку. Они начинают вспоминать, что любят друг друга, и не представляют себя раздельно. Но Грише затянувшееся расставание нынче больше на руку, чем Кире. На руку – чтобы не сказать больше.

Ковер Гриша и Гера вынули из машины и забрали с собой. «Крузер» все одно не угонят – с такими приметами никто не рискнет его даже не красть, а покупать за запчасти. А вот ковер – хотя смутная и непонятная, но все-таки надежда на наше социальное оздоровление. И, потом, больших денег он, наверное, стоит. Хотя вид у него – я бы в гараже не постелил.

В санатории Антоныч снова от нас отделился. Как и любой оттянувший срок, он теперь думал только об одном – о Вере Николаевне. Его отсутствие и задало, видимо, тему разговора среди нас, оставшихся в номере.

– Не понимаю я этих настроений, – говорит Гриша, потягивая кофе из фарфоровой чашечки. В ресторане этого пансионата чашечки фарфоровые. – Как можно с женщиной играть в шахматы? Не под стволом ружья, не на пьяную голову, а совершенно трезвым и без принуждения – много лет подряд? Что-то противоестественное есть в этом, вы не находите?

– Ну, может быть, Вера не интересует Антоныча как половой партнер, – замечает Гера.

– Ерунда полная. Во-первых, Верочка кого угодно может заинтересовать как партнер. Во-вторых, если меня, к примеру, женщина не интересует, какого черта я буду с ней в шахматы играть?

В Гришиной уверенности есть разумное начало. И вообще, это же оскорбление женщины – играть с ней в шахматы. Расставляя фигуры и ходя конем, ты как бы объясняешь ей, что ни на что больше она не годится.

– Может, Антоныч просто не догадывается, что ей не в шахматы с ним играть хочется? Заметили – это она его пригласила, а не он ее? Мужик он статный, и она как бы намекает ему: а не поиграть ли нам в шахматы?..

– И так пять лет? – спрашиваю я.

– Может, Антонычу подсказать?

– А он снова рассердится, – пообещал Гера. – В каждом из нас есть странности. Я вот спонсировал литературный клуб. А Антоныч играет с Верочкой в шахматы.

– Но это же ненормально?

– Нормально, – говорю я, – если Верочка продолжает с ним играть.

– Может, она ему просто отказать не может? – Гриша поднимается, чтобы налить из кофейника еще.

– Не могла бы, он бы с ней не в шахматы играл.

– Предлагаю сходить к Верочке, – Гера кусает губу. – Нужно отозвать Антоныча и сказать, что нам горько смотреть на эти рокировки, мы удручены.

– В том смысле, что нам пора валить отсюда, пока снова не засекли?

– Вот именно.

Гриша огорчен. Кофе ему понравился, но смаковать некогда – мы поднялись и задвинули стулья.

– Нет, это ненормально, – говорит он, когда мы вошли на второй этаж. – Я так понимаю… Вот захотелось Верочке Антоныча… очень захотелось. Но женщина она скромная, субтильная и сказать: «Антоныч, возьми меня» – не может. И она ему говорит, надеясь на понимание: «А не поставить ли нам сицилианскую защиту?» Антоныч понимает, что женщина к нему тянется, и тоже испытывает страсть. Но, как человек порядочный, он не может сказать: «Верочка, давай-ка я возьму тебя?» И вот расставляют они фигуры… И Верочка говорит: «Пешкой иду…» То есть – смотри, я вся такая беззащитная, маленькая, трепетная и ни в коем случае не давлю на тебя. Хочешь – руби. Я согласная. Антоныч понимает это, но все еще колеблется.

– И слоном так по диагонали, – добавляет Гера, – нежно и тихо: «Шах…»

– А Верочка, вместо того чтобы сдаться, заслоняет короля ладьей. Машинально. Нет ничего хуже доступной женщины. И Антоныч, видя крепость, вместо того чтобы взломать оборону, уже сомневается – а так ли доступна Верочка, как ему кажется?

– И продолжается это пять лет, – снова говорю я.

Полные убеждения, мы дошли наконец до кабинета Веры Николаевны. Гера заглянул внутрь, и на мгновение мы потеряли его из виду. Он как бы находился меж двух пространств, не принадлежа ни одному. Когда же снова появился в коридоре, взгляд его был беспомощен и мутен. Он снова потянул дверь на себя и снова заглянул. Грише это надоело, и он попытался зайти внутрь вместе с Герой. Но произошло неожиданное. Несмотря на клятву никогда не вставать на пути друг друга, данную нами около тридцати лет назад, Гера оттолкнул Гришу, закрыл дверь и расставил руки в стороны.

– Они заняты.

– Да брось ты! – усмехнулся Гриша и снова превратился в бульдозер.

Гера выбросил вперед руку.

– Я не понял… – озадаченно пробормотал Гриша.

– Туда нельзя.

– Почему? – удивился я. Поведение Геры и мне показалось странным.

– Она ставит ему…

– Мат?

– Нет, – решительно отрезал Гера.

– Шах? Укол? – спросили мы с Гришей по очереди.

– Товарищи… – заговорил вдруг Гера языком замшелого партократа. – В такие минуты человека даже змея не жалит.

Гриша продолжал откровенно тупить, в меня же начало прокрадываться озарение. Как бы то ни было, голова посветлела.

– Это не тот случай, – спросил я Геру, – когда на Руси в церквях даже в колокола не били, чтобы не мешать нересту осетровых?

Гера, подумав, коротко кивнул.

– Ах он, мерзавец… – восхитился я. – Он всех провел!

Мы топтались в коридоре, в растерянности поглядывая друг на друга. Длилось событие, и событие это было для нас куда более значительное, чем обращение Савла в Павла для христианства. Означало оно только одно: все годы работы в санатории и все годы после Антоныч и Вера играли в шахматы, и ни один из медицинских работников, не говоря уже о постояльцах, не догадывался, чем они занимаются на самом деле. Я пытался вспомнить хотя бы отдаленный пример такой конспирации, но у меня не получилось. Даже главный конспиратор всех времен и народов Ленин не сумел сохранить в тайне связь с Арманд. Принцессу Диану – и ту застукали на грешном. А Антоныч…

Мы вернулись в номер и дождались там самого великого вруна за всю историю человечества. Едва он вошел, Гриша произнес:

– «У нас в пансионате с Верочкой была традиция».

– «Да никто никого, мы просто играем», – добавляет Гера.

– Это вы о чем? – с неподдельным удивлением интересуется Антоныч. Снимая брюки и поднимая с кровати полотенце, он обводит нас взглядом.

– Какая наглость… – изумляется Гера.

– Вы что, белены объелись?

Я смотрю на Геру.

– Тебя же только что застукали! – выдыхает он.

– Застукали?.. На чем?

Антонычу нужно отдать должное. Голыми руками его не возьмешь. Его можно взять голыми ногами, но не нашими.

– Послушай… – бормочет Гера, бледнея. – Но я же своими глазами видел, как вы… Как она…

– Что? – спокойно спрашивает Антоныч.

– Может, тебе показалось? – уже неуверенно предполагает Гриша, робко глядя на Геру. – Может, ты перепутал?

Гера бледнеет так, что похож на человека, из которого высосали всю кровь.

– Я?.. Перепутал?.. – он шепчет, как змея перед броском. – Если я вижу, как девочка надувает воздушный шарик, могу я перепутать и подумать, что она вышивает крестиком?! – последние слова он произносит, сотрясая воздух в номере.

Я беру из вазы яблоко и машинально его надкусываю. В номере пахнет освежителем и полиролью. Пока нас не было, кто-то произвел идеальную генеральную уборку. Ощущению полной свежести мешает легкий запашок бензина.

– Послушай врача, – строго говорит Антоныч, адресуясь к Гере. – Все проблемы вот здесь, – он стучит указательным пальцем по голове. – Состояние получателя информации часто зависит от его психического статуса. Так постоянно мечтающий о близости с королевой рано или поздно насилует дворничиху, а лишенный секса находит удовлетворение в видениях со стороны. Сколько времени у тебя не было женщины?

В поисках поддержки Гера обводит беспомощным взглядом нас с Гришей. Я ему не помощник. Мне на самом деле хочется узнать сколько.

– При чем здесь я? – обреченно вопрошает он.

Антоныч секунду медлит и потом, качая головой, с упреком на лице уходит в душ.

– Нет, это что такое происходит? – в голосе Геры под шум воды за запертой дверью звучат оправдательные нотки. – Я своими глазами видел. Это же наглость беспардонная!

– Гер, ну, не может же Антоныч врать так безбожно? – бормочет Гриша. – В конце концов, мы тебя ни в чем не обвиняем. Просто ошибся, с кем не бывает.

– Со мной не бывает! – Гера вскакивает и отбрасывает в сторону стул. – Я трах от медосмотра еще отличаю! Старый хрыч провел всех! Но только не меня!

– Да чего ты переполошился, как голый в храме? Нам еще разборок не хватало! Пахал Антоныч Верочку, не пахал – нам какая разница? Да и хватит уже об этом. Нам пора исчезать отсюда.

– Но почему он врет? – кипел Гера.

– Может, врет, может, не врет, нам-то какая… – начал Гриша сначала, но остановился, потому что Гера, пнув стул, пнул дверь и вышел из номера.

Шум воды стих. Из душа вышел, полный сил и хорошего настроения, Антоныч.

– Гера свалил.

С лица Антоныча исчезла улыбка.

– Куда свалил? Почему свалил?

– Относительно первого предположения мне нечего сказать, настолько непонятно мне подобное намерение, – с сарказмом произнес я. – А свалил он потому, что мы поставили под вопрос его уверенность в том, что ты с Верочкой занимался любовью.

– Вы что, идиоты? Как это можно было поставить под сомнение? – Антоныч швыряет полотенце на вазу с фруктами и смотрит на нас с Гришей, как на слабоумных. – Мы с Верочкой вот уже в течение почти четырех лет, как только появляется возможность… – Он надевает брюки. – Но не реже одного раза в неделю…

– Вот же скотина… – давит из себя Гриша.

– А чего ты тогда праведника из себя строил? – возмущаюсь я. – У нас тут до драки едва не дошло!..

– Да ну? – Антоныч удивляется и начинает надевать рубашку. – Да это я так, просто проверил, работает или нет… Надеюсь, Гера не в город направился? Ковер берите.

Гриша закидывает его себе на плечо.

Торопясь, мы спускаемся вниз. Охранник посмотрел на нас взглядом утомленной коровы и продолжил жевать жвачку.

– Выходил кто пару минут назад, нет? – интересуется у него Антоныч.

– Уборщица выходила…

– Не то.

– Старшая медсестра выходила…

– Не то.

– Тогда никто не выходил, – говорит охранник, даже не догадываясь, что отпускает редкую остроту. И тут же демонстрирует редкую тупость: – А, еще мужик какой-то выходил.

– В костюме? – уточняет Гриша.

– Да.

– С меня ростом, но шире в плечах? – интересуюсь я. – Уши торчком?

– Да.

– В синей рубашке, – спрашивает Антоныч, – и щель между передними зубами?

– Я в зубы не смотрю. А рубашка, кажется, да, синяя.

Знал бы Гера, как его описывают друзья.

– А куда он пошел? – продолжает допрос Антоныч.

– Прости, я забыл дома свой хрустальный шар.

Гера растворился в Зеленограде. Потоптавшись на месте, мы решили подняться в номер и подождать. Вопрос в глазах каждого из нас один: куда мог пойти Гера? Ситуацию еще более запутанной делает Гриша.

– Если учесть твой последний упрек в его адрес, – говорит он Антонычу, – то он пошел искать женщину.

Сожрав все фрукты в вазе, выпив всю минералку из холодильника и сделав с полсотни холостых звонков на мобильник Геры, мы понимаем, что ждать его бессмысленно. За окнами сгущаются сумерки, и если бы он не нашел проблем в городе, то уже давно бы вернулся. Если, конечно, он не сел в такси и не уехал домой. Но это маловероятно. Даже в обиженном состоянии никто из нас не поступил бы таким образом. Каждый из нас знает, что его будут ждать хоть всю жизнь.

Глава 18

Сказкин

Вечер опускался на Серебряный Бор, последний раз он разговаривал с Мариной четыре часа назад. Роман Романович всегда страдал от недостатка информации. Привычка все контролировать уже давно породила другую – он начинал нервничать, когда вожжи ускользали из рук. Эти двое работали на него шесть последних лет и ни разу не дали повода усомниться в своей беспомощности. Да, были срывы, да, были неувязки, но у кого их не бывает? Главное, чтобы неувязки мелкие не приводили к большим проблемам. И вот сейчас Сказкин чувствовал, нет – почти понимал, что где-то случился надлом. Тонкая трубка, через которую он выдувал изящной формы сосуды, дала трещину, и теперь на глазах появляется уродливый, кривой шар обстоятельств. Не выдержав, он вынул из кармана трубку и нажал на кнопку быстрого вызова.

– Ну, что?

– Заминка.

– В чем дело?

– Палач пропал.

– Что значит – пропал? Он что, собака?

– Ему голову… в общем, он немного приболел и пропал после этого.

Сказкин почувствовал, как его изнутри распирает.

– Вы меня что, за штанину дергаете?..

– Босс, все под контролем.

– Под каким контролем, если вы не знаете, где друг друга искать?!

– У него сотрясение, вот в чем дело.

– Отчего?!

– От стула.

– Резко сел, что ли?!

– Нет, его по голове ударили.

– Кто?..

– Объекты.

Сказкин только что обнаружил, что стоит у стеллажа с ружьями и свободная рука его открывает и закрывает дверцу. Спрятав руку в карман, Роман Романович вернулся к столу.

– Красавица, давай, разберем ситуацию. Я вас отправил разыскать объекты и решить с ними вопрос. Как понял из предыдущего разговора, вы их нашли. Теперь выясняется, что одного из вас объекты ударили стулом по голове… я не буду заострять на этом внимание… потому что корвалол в соседней комнате… и теперь моим безжалостным профессионалам требуется медицинская помощь… Я пока все правильно описываю?

– В общем, да. Но я все улажу.

– Ты уладь, Мариночка, уладь… а то на моей голове волосы дыбом встают… – Сказкин погладил лысый, как шар для кегельбана, затылок. И тут же ударом ноги повалил кресло на колесиках. – Уладь, сука безмозглая, иначе я из вас ремни нарежу!!

На столе зазвонил телефон. Машинально схватив трубку, Роман Романович рявкнул:

– Да!

– Рома, я решил все-таки позвонить.

– Я свяжусь с вами сразу, как только дело будет сделано, – пообещала Марина.

– Да уж, буду ждать!

– Это ты кому, Рома?

– Здравствуй, Гюнтер… Дуре одной. Говорю – сведи расчеты на ремонт здания и передай архитектору. А она архитектору звонит и говорит, чтобы тот расчеты составил и ей передал. Скажи, Гюнтер, разве в наше время такое было возможно?

– Рома, ты о нашем уговоре не забыл?

– Я, Гюнтер Алексеевич, ни о чем не забываю.

– А что тогда твои люди в Зеленограде делают?

– Мои люди?

– Рома, давай так. Если ты их сейчас не отзовешь, я велю своим за ними присмотреть.

– Не понимаю, о чем ты…

– Слушай внимательно, мой старый партийный друг!.. – Гюнтер заметно повысил голос. – Я не хочу, чтобы эта история когда-то всплыла и испортила мне всю жизнь! А все идет к тому! Отпусти этих пацанов и забудь о них! Ковер я тебе верну, обещаю! Но если твои люди прольют хоть каплю крови, я их уберу в течение пяти минут! Ты понял меня, Рома? – последние слова Гюнтер произносил ласково, как разговаривают у постели больного.

– Хорошо, я даю отбой, – потухшим голосом ответил Сказкин.

– Вот и славно. У тебя спину вечерами не ломает?

– Есть немного. Попробуй пчел.

Поговорили еще немного и трубки повесили одновременно. Сказкин вынул из кармана трубку и набрал номер Марины.

– Даю вам два часа, – и отключил связь.

* * *

«Что-то случилось», – поняла Марина, бросая телефон в сумочку.

Напарник пропал, объекты исчезли, а дано два часа. Нужно срочно найти Палача. Голову ему, конечно, повредили, но не идиотом же он стал после этого! Он всегда был немного тронутым, но идиотом – никогда. Марине все время казалось – все, отжил в светлом мире, но наступал новый день, и Палач снова был самим собой. Выходки всякие допускал, не без этого, но до откровенного безумия никогда не падал. Значит, манера у него такая, жить иначе не умеет. Да и пусть живет как хочет, главное, чтобы эта манера делу не вредила. Вот когда станет ясно, что он все-таки спятил и назад его вернуть уже невозможно, тогда и прекратит существование тандем, работавший безупречно шесть лет. Он должен, должен найтись! Если не она его найдет, так он это сделает.

Марина покосилась на сиденье. Там лежала трубка Палача. Он ушел, оставив ее в машине. Но куда ушел? Может, в больницу?

Но это непрофессиональный ляп, и версию следует исключить. Он никогда не обратится в больницу за помощью, даже если будет истекать кровью, даже если жизнь его будет висеть на волоске, Палач не пойдет в учреждение, где немедленно сообщат в милицию о поступлении странного пациента.

Она медленно ехала по улицам, высматривая знакомую фигуру.

Два часа – это так, для острастки. Сказкин просто торопится. Он никогда не умел ждать. Она найдет Палача, даст ему отлежаться. Отпоит, и ночью они приступят к делу. Санаторий мальчишки бестолковые засветили, значит, туда и вернутся.

Свернув, она ехала и размышляла до тех пор, пока не увидела то, от чего нога ее вжала в пол педаль тормоза. Остекленевшим взглядом, не моргая, она наблюдала за тем, как Палач поливает из канистры коммерческий киоск.

Ослепленная увиденным, Марина стояла, держа за собой уже с десяток машин, не могущих обогнать ее из-за сплошной разделительной полосы и теперь сигналивших, она смотрела, как Палач поливает стены киоска и плещет из канистры внутрь бензин.

– Марина! – крикнул он, ее увидев. – Помогай!

Кто-то подошел и постучал в стекло. Марина перевела взгляд.

– Можно мы проедем? – сверкая маленькими острыми зубками спросил кто-то, чьих глаз она даже не разглядела.

Посмотрев на дорогу, Марина отпустила тормоз, и машина медленно покатилась. И ехала она так, пока не въехала в какой-то тупик между парком и котлованом, на дне которого стояла вода.

Терпение ее иссякло.

Распахнув дверь, она выбросила вверх руку с оттопыренным средним пальцем и прокричала на весь парк, перепугав мам с колясками:

– Вот тебе, а не два часа!.. Да пошел ты!..

Выхватив из сумочки пистолет, она швырнула его в яму. Туда же полетел и телефон.

И сразу стало легко и весело.

Ее ждал Париж. Лувр! Ее возьмут, когда она полчаса будет на французском рассказывать о любом экспонате, в который ткнет палец управляющего музеем. И два раза в году отпуск на острова. Счет забит деньгами.

«Ауди» выехал на федеральную трассу и вскоре растаял в дымке наступающего вечера.

Глава 19

Слава

Гостиница со скромным названием «Держава» была пятой по счету, стоявшей в нашем списке. В первых четырех Геры не оказалось. Мысль о том, что он мог уехать в Москву, нам в головы как-то не приходила. Вообще, эти поиски меня сильно раздражали. Вместо того чтобы спасать шкуры и уезжать дальше, на восток ли, на север, мы как идиоты шлялись по Зеленограду и выглядело это так, словно не люди Сказкина и Гюнтера нас ищут, а мы их.

Перед входом в гостиницу я отстал, чтобы купить сигарет и жвачки, но немного задержался, разговорившись с девушкой у магазина. Она стояла и плакала, а я не могу видеть, как плачет девушка. Во мне что-то переворачивается, и сразу хочется положить ее голову себе на плечо. Кто знает, занесет меня когда в этот город снова, но телефон я взял, потому что, если бы не взял, меня непременно бы занесло. А так я почти уверен – никогда в жизни мне здесь побывать более не придется.

– Двадцать минут человека не было, а он уже где-то соцветия распустил, – продолжал выводить Гриша. – Хороший человек везде грязь найдет, да, Славик?

– Не называй меня Славиком, – огрызнулся я. – Ты сразу становишься похож на трансвестита.

– Он в пятнадцатом номере, – сообщил Антоныч.

– Так в чем же дело?

– Дело в том, что он с женщиной.

– А где он ее взял? – глупо спросил я.

– А ты где взял?

– В баре, – ответил я, – в котором уже побывал Гера. Он дважды пил «Камю». Надеюсь, он не с путаной?

Антоныч пожевал что-то во рту, проглотил и пальцем подозвал администратора. Девушка лет пятидесяти охотно откликнулась и улыбнулась всеми морщинами сразу. Есть женщины, которые в пятьдесят выглядят на тридцать. Эта выглядела на шестьдесят. Может, ей и было шестьдесят?

– Скажите, пожалуйста, – Антоныч всеми силами пытался придать своему вопросу ореол профессорской интеллигентности, – а наш друг в своем номере, случайно, не с проституткой?

– Ну что вы, – огорчилась она. – Наш отель бережет свое реноме. Он не с проституткой. Он с горничной.

– А не могли бы вы пропустить нас к нему? – как всегда не вовремя, вмешался Гриша. – Мы его друзья.

– Простите, – понизила голос администратор, – здесь не публичный дом, а наши горничные не голодают.

– Вы нас не поняли, – сказал Антоныч, поправляя ковер на плече. – Мы имели в виду, что наш друг не знает, что мы приехали. А необходимо ему срочно об этом сообщить.

– Я же не курьер, – возразила администратор.

– Разумеется, – сказал я, кладя на стойку пару сотен.

Они исчезли так стремительно, что я тут же поставил под вопрос заявление о сытости персонала в этой гостинице.

– И что мне ему сказать?

– Скажите, – Антоныч виновато улыбнулся, – что Антоныч признается в том, что спал с Верой Николаевной. Пусть он простит.

– Вера Николаевна жена вашего друга?

– Нет, Вера Николаевна жена другого человека, – сказал я.

– Понятно, – подумав и поджав блестящие малиновые губы, ответила администратор. Поднявшись, она еще раз неубедительно произнесла «понятно» и направилась вверх по лестнице. Когда она ступала по ступеням, зад ее весом в центнер ездил вправо и влево, так что я даже встревожился, не завалит ли он ее, в конце концов, на бок.

– «Занос один метр», – пробормотал Гриша.

Оказывается, мы смотрели в одну сторону.

Через пару минут она стала спускаться вниз.

– Ну, как наши дела? – дружелюбно поинтересовался Антоныч.

– Наш клиент сказал следующее: «Я ждал, пусть теперь он подождет», – честно отработав таким образом двести рублей, она опустилась на стул, и я услышал жалобный скрип, близкий к треску.

– Дважды он пил «Камю»… – начал считать Гриша. Загнув пальцы, он повернулся к администратору. – Он что-нибудь заказывал в номер?

– «Хеннесси» и порезанный лимон, – отчиталась она, заполняя какие-то бумаги и не отрывая от них глаз. – А что?

– Ничего, только теперь его ждать придется до утра, наверное.

– Ну да, – согласилась она. – Пока выпьют…

– Да выпьют-то они быстро, – раздосадованно перебил Антоныч. – Быть может, вы нас все-таки проводите к нему?

– А если вы его убить хотите?

– И для этого завязали такую долгую беседу с вами? – хмыкнул Гриша.

Я вынул двести рублей.

– Вас трое, – напомнила администратор.

Вывернув кошелек, я посмотрел на Антоныча.

– Как хотите, а у меня рубли закончились.

– Мы и доллары принимаем, – послышалось за стойкой.

– Сейчас я яснее, чем когда-либо, вижу, что вы здесь не голодаете, – озлобленно выдавил Антоныч, выкладывая десятку.

Через минуту мы стояли перед дверью и слушали инструкции. Они содержали следующее: если мы начнем ломать дверь, мы познакомимся с милицией; если устроим беспорядок иного характера, мы познакомимся с милицией; если через полчаса не выйдем, мы познакомимся с милицией; если возжелаем горничную, то нам следует учесть, что ее услуги составляют сто долларов в час с одного клиента.

– Горничные – это девушки, производящие уборку в номерах? – уточнил сразу после инструктажа Антоныч. – Я что-то совсем запутался.

– Полчаса, – администратор посмотрела на наручные часы и, шлифанув задом стенку, исчезла.

– Интересно, – произнес Антоныч, – как при таком «дано» решить задачу вывода взбесившегося Герасима?

Я постучал в дверь.

– Какого черта опять? – услышал я голос Геры.

– Гера, это мы, – громко сказал Гриша. – Открой, пожалуйста.

– Зачем мне вам открывать? Я же враль! Вы Антоныча держитесь.

– Не будь ребенком! – рассердился Антоныч.

Секунд через пять или шесть послышалось клацанье дверного замка.

Гера встретил нас в брюках. Это все, что на нем было. Он издевательски отошел в сторону, поклонился и не менее издевательским жестом руки пригласил нас внутрь.

– Клоун, – тихо обронил Антоныч, заходя.

В номере сидела на самом деле горничная. Серое платьице до колена, белый фартучек. На голове белый кокошник. Держа в руке рюмку, она рассматривала нас без тревоги. Туфли ее стояли под креслом, потому что в кресло она забралась с ногами. По взгляду ее можно было судить о том, что она уже хорошенько поддала и что ей такое времяпровождение очень нравится. И что, если к компании добавится еще несколько ребят, она не против. И еще – что ее ломом отсюда не выгонишь. Но ломом, опять же, нельзя. Потому что знакомиться с милицией у нас нет ни малейшего желания. Если мы предстанем перед дежурной службой РОВД еще раз, нас точно возьмут на карандаш.

– Ты в курсе, что пить с прислугой – моветон? – поинтересовался я. – А трахать прислугу – это вообще названия не имеет.

– Это не прислуга. Это рабыня любви. И мы еще не трахались. Но скоро будем. А поэтому говорите, что вам нужно, и проваливайте.

– Значит, еще ничего не было? Вот и славненько, – произнес Антоныч медовым тоном. – Тогда, быть может, поедем обратно в больницу?

Я посмотрел на девушку. В ее глазах затрепыхалось недоумение.

– Все хорошо, Гера, – кашлянув, добавил Гриша. – Ты, главное, не волнуйся.

– Какого черта? – вскипел Гера. – Если хотите, бахните по рюмке и езжайте обратно. Я занят!

Схватив нож, он стал нервно резать второй лимон.

– Гера, положи нож, – ласково попросил я.

Девочка занервничала.

– Мальчики, вы кто?

– Вы, главное, не делайте сейчас резких движений, – тихо попросил Антоныч.

Гера оставил лимон в покое и обвел нас взглядом.

– Вы что, накурились?..

– Гера хочет покурить, – сказал мне Антоныч.

Я вынул пачку, открыл и осторожно подошел к Гере.

– Гера, пожалуйста, возьми сигаретку. Только одну.

Девочка начала втискивать ступни в туфли. Антоныч повернулся к ней и приказал жестом не шевелиться. Я впервые в жизни увидел, как пьяная женщина трезвеет на глазах.

– Идите к черту отсюда! – взревел Гера. – Что за антре вы тут устраиваете?!

– Поедем в больницу, Гера, – попросил Гриша. – Там хорошо. Тетя Даша оставила тебе леденец с ужина.

– Господи, вы кто, ребята? – охрипшим голосом прошептала горничная, чей человеко-час равнялся ста долларам.

– Я главврач психиатрической больницы, – тихо представился Антоныч. – Гера нас сегодня заставил поволноваться. Взял без спросу костюм логопеда вместе с бумажником и ушел погулять.

Гера нервничает, но весь запас бранных слов он уже исчерпал. Гера убежденный чистослов. Произносить вслух мат он считает уделом скобарей. Он показал девушке на нас ножом и покрутил пальцем у виска.

– Не волнуйтесь, – сказал я девушке. – Это нормально. Только сразу не уходите, чтобы он не нервничал.

– А он говорил, что бизнесмен… – пробормотала она, и губы ее дрожали.

– Бизнесмен? Так и сказал? – поджав губы, Гриша рассмеялся. Потом резко остановился и повернулся к Гере. – Мы и бизнесмен, и космонавт, и селекционер известный… Нехорошо, Гера. Ушел, а мы волнуйся. Сколько раз мы тебя за последние полгода искали?

– В цирке в мае прятался – раз. – Я стал загибать пальцы. – Неделю в июне ты ходил на лекции в МГУ – два…

– Можно я пойду?.. – взмолилась девушка.

– Куда ты пойдешь? – взвился Гера. – Сиди спокойно! По-твоему, они на врачей похожи? – он махал ножом в нашу сторону, бил кулаком по столу, и коньяк выплескивался из рюмок.

– Ни в коем случае, – тихо предупредил я. – Не шевелитесь. Ваш подъем он может воспринять как агрессию. Он же не знает, что вы не к нему пойдете…

– Коньяк купил на чужие деньги, – недовольно заметил Антоныч. – Но это полбеды. Главное, что каждая рюмка для тебя – это шаг к смерти.

– А я с ним трахаться собиралась!.. – закричала девушка и зарыдала в голос.

– А вот трахаться ему вообще категорически запрещено! – закричал Гриша.

Гера вскочил и показал нам на дверь:

– Вон!

– Сколько он выпил? – подойдя к девушке и обняв ее, спросил я.

– Господи, ну, сколько мы выпили… – чередуя шепот и всхлипы, забормотала она. – По три рюмки, кажется…

– Три рюмки?! – воскликнул я.

– Три рюмки?! – взревел Антоныч, округляя глаза. – А у нас ремни остались в машине!..

– Я вам ничего не сделала… – сказала горничная, и в глазах ее пропал блеск.

Схватив бутылку, Гера стал пить из нее, трясясь и булькая. Закончив, обвел нас ненавидящим взглядом.

– Она вырубилась, – произнес Гриша, и мы посмотрели на девушку.

– Сукины дети… – Гера встал и поднял с кровати рубашку. – Дайте, я ей хоть денег оставлю… – вынув бумажник, он отсчитал три сотни долларов. – С вами среди людей нельзя находиться. Вы опасны для общества.

– Ты, Гера, главное, не волнуйся… – сказал Гриша, и я заржал.

По лестнице спускались мы вчетвером. Администратор поднялась и спросила, что с девушкой.

– Она спит, – сказал Антоныч.

– Я пойду посмотрю.

– Идите.

Пока она ходила на разведку, Гера приводил себя в порядок.

– Ну, спал я с Верой, спал, – воспользовался паузой Антоныч.

– Так я врун?

– Ни в коем случае.

Администратор спустилась вниз и сказала таким довольным тоном, словно это ее касалось, а не горничной:

– Ну и умотали вы девочку.

Я знаю настоящую причину ее радости.

– Триста Гериных долларов перекочевали со столика в ее карман, – шепнул я Грише. – Это как пить дать.

– Черта с два, – заверил Гера. – Я на столе только сотню оставил, знал, что эта бегемотиха их смахнет. А двести девочке в бюстгальтер уложил. Эх, какая грудь…

– Товарищ, вы с ума сошли?!

От крика этого, вырвавшегося из груди администраторши, я шарахнулся в сторону, как конь после выстрела. И сделал это вовремя, потому что мимо меня промчался кто-то с багром в руках.

– Это он! – завопил Гера и помчался наверх.

– Я вызываю службу безопасности! – сообщила администраторша и, качнув модуль своего рабочего места, сняла с телефона трубку.

– Не надо службу! – просит Антоныч и швыряет на стойку сотню и визитку. – Прозвоните по этому номеру, это врач! Пусть захватит дежурный чемодан!.. – последнее я уже слышу в качестве эха.

«Кто – он?» – пронеслось в моей голове. Вторые сутки без сна лишили голову способности соображать.

– Киллер! – словно догадавшись о причине моего ступора, заорал, вернувшись с этажа, Антоныч, и я, схватив стоящий у модуля ковер, бросился вслед за Герой.

Но все-таки успел бросить изумленный взгляд в сторону парадного. У двери, разворачиваясь, как после промаха копьем на рыцарском турнире, готовился повторить свою атаку так хорошо знакомый мне «дирижер». Как же дорого обходится нам нерасторопность милиции…

Не дожидаясь, пока он возьмет в аллюр, я, перескакивая ступени, бросился по лестнице.

Это был багор. Оглянувшись на бегу, я убедился – да, это багор. Красный от кончика острия до кончика черенка, багор. Оставалось только сообразить, где он его взял. И память услужливо подсказала мне интерьер фойе гостиницы. С большой мраморной площадки под хрустальной люстрой вела в подвальное помещение маленькая лестница. И там, между первым этажом и нулевым, висел на стене красный щит. Набор для игры в пожарных, маленький каприз пожарного инспектора. В набор входили красное ведро, красный топор, красный лом и красный багор. Ведро показалось дружку крашеной блондинки недостаточно убедительным, лом слишком тяжелым, а вот багор был то, что надо.

Кстати, где сама крашеная? Ждет нас с винтовкой на этаже? Или – как это называет Антоныч? – сделала петлю и сидит в засаде?

Увидев справа нишу, я нырнул в нее, и «дирижер» промчался мимо. Я тут же выскочил и обнаружил, что трое моих коллег по несчастью, кажется, попали. Уткнувшись в тупик, они развернулись и встали.

– Суки бессмертные! – взревел «дирижер» и, ухватив багор под мышку, понесся на них, как смерч. Ну, вылитый Айвенго.

Я вижу, как у Гриши округляются, наполняясь ужасом, глаза. Еще бы. Между ним и кончиком багра метра два, не больше.

Гера и Гриша откидываются в разные стороны. Киллер проскакивает меж них и вонзает багор в какую-то дверь. Некоторое время уходит у него, чтобы вынуть оружие из двери.

– Он спятил! – орет Гера. – Он спятил, так киллеры не ведут себя!

– Бегом наверх! – командую я и мчусь по лестнице. Теперь они торопятся за мной.

Ворвавшись на третий этаж, мы бежим по коридору в обратном направлении. У двери одного из номеров, бесстыдно прижавшись чреслами друг к другу, занимается любовью парочка.

Когда «дирижер» пробегает мимо них, он разжимает руки, и она падает попой на паркет.

А для нас коридор между тем заканчивается. И мы с грохотом спускаемся по лестнице снова на второй этаж.

– Стойте, сволочи! – требует «дирижер». – Все равно не уйдете!

Его искренность заставляет меня наполниться отчаянием. Мы учащаем шаг.

– Стойте, и ваша смерть будет мгновенной! – обещает он. – Иначе позавидуете мертвым!

Придумал бы что-нибудь более убедительное.

Я не знаю морального кодекса киллеров. Возможно, там что-то написано о невозможности не выполнить задание. Или – о необходимости выполнить задание любой ценой. Вероятно, немаловажную роль играют еще и сроки, иначе поведение нашего преследователя понять трудно. Я всегда считал, что киллеры могущественных людей стреляют с окон чердаков, режут в подъездах, то есть выстраивают какую-то программу действий, изучают жизнь объекта. А тут нате. Не знаю, что думали оставшиеся трое, но я боялся этого человека больше, чем если бы он ждал меня в моей московской квартире. Поэтому бежал от него, как от бешеного пуделя.

– Сережа!.. – слышу я за спиной, и мы останавливаемся. Все.

«Дирижер» разворачивается. В конце коридора, откуда мы только что прибежали, стоит в белом халате Верочка. Неужели мы бегаем по гостинице столько времени, что администраторше успела позвонить, а Верочка приехать?!

– Никогда – женщин и детей! – рычит «дирижер», снова перехватывает багор под мышку и, оскалясь, бросается на главврача санатория…

Подняв над головой подарок хану Исмаилу, я изо всех сил швыряю его в голову «дирижера». Происходит это в пяти шагах от Веры Николаевны, так что она вынуждена взвизгнуть и отпрыгнуть в сторону. А я бросаюсь ему на спину и валю на пол. Багор вылетает из его рук, скользит между ног Верочки и ударяется в стену. В коридоре появляется Антоныч, и мы вчетвером начинаем вязать чокнутого живодера.

– Только не бейте, Сережа! – умоляет Верочка. – Человек болен!

– Это так! – подтверждает Гера.

Впятером мы возимся на полу под громогласные крики администраторши, для которой вызывать милицию более хлопотно, чем управляться самой.

В кармане Гриши пиликает трубка.

– Я побегу за медсестрой! – кричит Верочка. – Тут укол нужен!

Она цокает каблуками, Гриша поднимается и входит в связь, мы с Антонычем прижимаем к полу «дирижера».

– Да, милая!

– Принесите какую-нибудь веревку! – командует хрипло Антоныч.

– Рейс разрешили?! Как это здорово! Бог услышал мои молитвы!

Я вышибаю ногой ближайшую дверь, под визги постояльцев – двух женщин, выдираю из торшера шнур и выбегаю, хлопнув дверью. Интересно, что обо мне они подумали?

– Держи его, я багор возьму!

Я держу «дирижера», Антоныч бросается за багром. Зачем багор?..

– Кто кричит? А, это мы с Серегой в борцовском зале!

– Привет ей от меня передавай!..

– Антоныч, тебе тоже привет от Киры.

– Спасибо, – Антоныч вставляет черенок багра в левый рукав пиджака киллера.

Ничего не понимаю… Он ему руку хочет под корень выломать?..

– В двенадцатом часу ночи почему?.. – повторяет вслед за Кирой Гриша.

– Скажи, что приехал Путин и устроил нам мастер-класс!.. – советует Антоныч, продевая черенок все дальше и дальше, заводя его со спины Платона в рукав правый.

– Ты понимаешь, такая удача! – частит Гриша в трубку. – К нам приехал Путин и сейчас проводит мастер-класс!

– Убью, насекомые!.. Глаза выдавлю, губы оборву!..

– Нет, это не он кричит… Тебе послышалось…

– Привязывай черенок к рукам шнуром! – ревет Антоныч.

– А откуда я знаю, почему он решил мастер-класс устроить в полночь? Он сказал, нас собрали…

– Он плюнул в меня! – возмущается Гера.

– Тебе послышалось, милая… Кто плюется в борцовском зале…

– Вяжи!..

– А когда ты прилетишь? Через четыре часа?.. Я самый счастливый человек на свете! – майским голосом звенит Гриша. Зажимает рукой трубку и трещит, как петух, в которого угодили камнем: – Она через четыре часа в Шереметьеве приземлится!..

– Где же эта кровавая сука?! – И я оглядываюсь. Все время меня не оставляет ощущение, что блондинка вот-вот выскочит из-за угла и расстреляет нас в упор. Может быть, ради этого представление с багром и предлагалось.

– Да в аэропорту она!.. – кряхтит Гера, налегая на «дирижера». – Сказано же – рейс объявили!..

В этот момент я заканчиваю вязать узлы, и мы отбегаем от киллера. Он вскакивает на ноги как распятый.

– Вы думаете, это конец?! – дико вращая глазами, уточняет он.

Совершенно не представляя, что на это ответить, я бью «дирижера» ногой в живот. Отлетев назад и проскрежетав обоими концами багра по штукатурке, он застревает между стен посреди коридора.

– Четыре часа до Шереметьева? – произносит Антоныч и стирает со лба пот. – Успеем.

По одному мы быстро спускаемся вслед за ним. «Дирижер» не хочет отпускать нас так запросто. Ему нужны наши жизни. Выбравшись из ловушки, он пытается взять нас с разбега, сверху. Но раскинутые в сторону руки не входят в дверной проем, и он, с грохотом врезавшись, падает на спину.

– Господи, неужели нужно столько времени, чтобы шприц элениумом зарядить? – возмущается Антоныч.

Уже не торопясь, мы спускаемся по лестнице на первый этаж. За нами, разбивая по пути все стеклянное и царапая все бетонное, спешит киллер.

– Вы мне заплатите за это! – утверждает администраторша, которая то появляется рядом с нами, то самым странным образом исчезает.

Бегом мы спускаемся вниз и оказываемся в холле. Там-то нас и встречает Вера с медсестрой. Мы уже разговаривали, а за спиной еще продолжался скрип багра по бетонной стене.

– Он нас совершенно измотал, – признался Антоныч.

– Кто это? – беспредельно изумленная, спрашивает Верочка.

– Долго объяснять.

– Гриша, а почему у вас на плече ковер?

– Это объяснять еще дольше, – и Антоныч кладет руку на плечо главврача. – У тебя эфир есть в чемодане? Сделай ему общий наркоз.

Ему следовало говорить потише. Оставшись на какое-то время бесконвойным, «дирижер» разбежался и, выбивая стеклянную стену холла, вместе с багром исчез на улице.

Когда мы вышли, о нем напоминали лишь огромные куски лежащего на тротуаре стекла. Я помог Грише закинуть ковер в багажник и забрался в джип.

Какая свежесть… Яблоневый сад благоухает. Сверчки пиликают. Не знаю, чего мне сейчас больше хочется – доехать до дома или выйти за городом, разлечься на траве и уснуть. Не потому, что спать хочу – я уже не хочу спать и никогда, наверное, не буду, а потому, что вряд ли в скором времени представится возможность вот так лечь и, чувствуя щекой траву, забыться…

Пока мы ехали, я мял в руке листок из блокнота новой знакомой. Зеленоглазая, теперь эта. Я курил в окно и занимался неблагодарным делом – сравнивал двух малознакомых мне женщин, пытаясь выяснить, кто из них лучше. Неблагодарным, потому что, сравнивая двух женщин, всегда оказываешься в проигрыше. В проигрыше, потому что результатом размышлений всегда становится самообман. Не бывает женщин хуже или лучше. Есть одна такая, а другая вот такая. И сравнивать их – это все равно что сравнивать кислое с длинным. Или отель в Турции с отелем на Сейшельских островах. В Турции жратва бесплатно, зато на Сейшелах нет турков. Но тур в Турцию стоит полторы тысячи долларов, а на Сейшелы – пять. Однако на Сейшелах нечего посмотреть, кроме воды, а в Турции езжай в любую сторону. Но в Турции бодяжат вино и соки, а на Сейшелах не бодяжат. Зато на Сейшелы дальше лететь, а у меня аэрофобия. Поэтому полечу я в сентябре, скорее всего, в Таиланд. Потому что ни разу еще там не был. Зато был на Сейшелах и в Турции – поэтому-то не выберу ни то ни другое. Пока есть возможность рассматривать новый мир, буду этим заниматься. А вот когда возможности не станет, тогда, пожалуй, и остановлюсь на том, что оказалось последним.

Вот и все сравнение. Полчаса сравнивал двух женщин, а в итоге решил ехать в Таиланд.

* * *

Сидя на лавочке в Мемориальном парке, Палач откусывал от хот-дога так, чтобы не запачкать пиджак. Головная боль не прошла, но теперь боль не саднила, а просто раздражала своим нытьем. У витрины одного из магазинов он осмотрел себя и привел одежду в порядок, как смог. Денег в кармане было достаточно, но не было документов. Ни водительского удостоверения, ни паспорта – ничего. И это было очень плохо, потому что, помимо того, что он совершенно не помнил, от кого он приехал в этот город, он не мог воскресить в памяти даже свое имя. Он знал лишь, что здесь, в Зеленограде, живут четверо, которых он запомнил хорошо и отчетливо, и вот этих-то четверых он должен убить. И помогала ему в этом какая-то женщина. Не то чтобы симпатичная, так, сносная. Не жена – это точно. Он такую бы не взял. Одно только и было понятно – он должен убить четверых. Но как ни напрягал свою память Палач, он не мог вспомнить за что. Может быть, они надругались над его женой? Жены Палач не помнил, что опять-таки указывало на потерю памяти. Они ограбили его бизнес? Но и о бизнесе Палач припоминал смутно. То есть делом он каким-то занимался, и дело это, видимо, процветало, коль скоро карманы набиты купюрами, но китайским ли барахлом он торговал, или в госучреждении бумаги подписывал, было опять неясно.

Последнее, что запечатлелось в его памяти, был автомобиль, в котором пахло… этой… как ее… вот это да… чем-то приятным пахло. Его туда баба сносная посадила. А он ушел и в кармане даже нет телефона. Где-то выпал из кармана, наверное. Ну, не может же быть такого, чтобы денег было навалом, а телефона вообще не было? Значит, потерял. Или украли.

– Тьфу!.. – в сердцах бросил он и зашвырнул хот-дог в урну. – Да какая разница: был–не был, потерял–украли! Я-то кто?

Мимо шла коротко стриженная женщина средних лет с мопсом на веревке.

– Женщина, вы меня не знаете?

Мимо прошла… Почему нельзя сказать просто – нет!

Палач встал и зашагал вслед за женщиной.

– Женщина, я прошу прощения. Я вот вас спросил, знаете ли вы меня.

Не обращая внимания на Палача, хозяйка вдруг занервничавшего мопса даже не повернула головы.

Палач поравнялся с ней.

– Я страшно, страшно извиняюсь. Но вот я спросил вас, а вы мне не ответили.

Женщина участила шаг. Мопс омерзительно загавкал.

Палач провел языком по зубам и снова поравнялся с беглянкой.

– Я сейчас вашего поганого шпица задушу.

Остановившись, женщина побледнела как полотно и жалобно заныла:

– Да что вам от меня нужно, ради всего святого?

– Я спросил, знаете ли вы меня!

– Нет, боже мой! Нет, я вас не знаю!

Палач обмяк. Не знает… Вот так ходи и спрашивай теперь… Может, кто поздоровается?

Он помнил себя в машине на какой-то улице. Потом был в гастрономе, потом почти прикончил двоих из четверых, потом бежал от милиции… потом какая-то гостиница… нужно возвратиться туда, быть может, его узнают.

А может, и не стоит возвращаться. Потому что все, кто его там помнит, это: двое из четверых, охранник в гастрономе, мясник в гастрономе, продавщица в киоске и мужик, у которого он попросил бензина, а тот не давал. Если они и вспомнят, то, скорее всего, опять будет милиция, а после – Мемориал славы.

Ближе к вечеру его прибило к автовокзалу.

– В конце концов, какая разница, где быть, если все равно неизвестно, кто ты? – бормотал он, крутя в пальцах билет до Костромы. – Товарищ!.. Вы не продадите мне эту сумку?.. И что, что ваша? Я же ее купить хочу. У меня есть деньги… Ну и что, что там ваши вещи… Вещи мне не нужны, мне сумка нужна… Куда я пошел?..

Палач спрятал билет в карман, подошел к мужику и подсел. Рядом они смотрелись как отец с сыном: огромный, как гора, папа лет сорока пяти–сорока семи и Палач-сын – чуть выше папиного плеча.

– Вы не будете на меня потом обижаться?

– Нет, дефективный, не буду.

– Пообещайте.

– Обещаю…

Гриша вынул из кармана трубку и посмотрел. До прилета жены он успевал приехать домой, побриться и размять лицо до состояния нескрываемого счастья.

– Слав, диск у тебя?

Я машинально повернулся к Антонычу.

– Какой диск?

– Ну… тот… Где ты и Гриша с девочками?..

– А что?

– Давай посмотрим?

– Ага, ага, – голова Геры появилась между сиденьями.

– Да там ничего интересного, – сказал я.

– Тебе почем знать, – возразил Гера. – Два человека – два мнения.

– Хотите на меня голенького полюбоваться?

– Да на кой ты нам нужен? – хохотнул Антоныч. – Мы на девочек полюбуемся.

Я вынул из кармана диск и вставил в DVD. После короткой паузы экран расцвел и в салоне раздалось:

«Тачстоун пикчерс» представляет…» – и бу-буммм!..

– Не понял, – сказал Гриша.

«Фильм Майкла Бея при участии Джерри Брукхеймера и «Валхалла Моушн Пикчерс»…» – и бу-буммм!..

– Что это за мама? – пробормотал Гера.

«Брюс Уиллис… Бен Аффлек… Билли Боб Торнтон в фильме…»

– Ах он козел… – прошептал я.

«Армагеддон…»

И Гриша заржал. Фыркнув, к его хохоту подключился и я.

– Где девочки, я не понял? – рявкнул Антоныч.

– Расслабься, Антоныч, – хохотнул Гриша. – В милиции тоже люди работают!

Вскоре прервалось и это веселье.

Свет фар нашей машины освещал дорогу дальним светом, и мы замолчали, когда в этой узкой полосе света среди темноты выступили, словно из-под земли, два черных внедорожника. Огромные, сияющие лаком два «Лендкрузера-200» занимали обе полосы движения и стояли на месте.

– Ну, вот и закончилась наша оттяжка… – хрипло пробормотал Антоныч. – А ведь это именно я вас в кафе пригласил, парни…

Разворачиваться и удирать было глупо. Эти два монстра догонят на три года старшего брата за полминуты. Когда до джипов оставалось метров двести, на них, как по команде, вспыхнули габариты. Была еще какая-то надежда, что это ложная тревога, что ребята просто гоняли промеж собой, выясняя, у кого движок крепче, и что сейчас один из них освободит полосу, пропустив нас, но надежда эта хрупкая рассыпалась в прах, когда стало ясно: джипы стоят, кого-то встречая.

А кого же еще, кроме нас, боже мой?

Мы остановились в двадцати метрах от них, и в салоне повисла гнетущая тишина.

Пассажирская дверь «Крузера», что стоял на нашей полосе, распахнулась.

Все правильно, сейчас выйдут двое или даже один и раздолбят в два автомата наш транспорт и нас вместе с ним…

– Смотрите, бампера нет…

Я присмотрелся и вынужден был признать: Гера прав. Один из внедорожников выглядел как в спешке сошедший с конвейера. Рядом с близнецом изъян был заметен особенно сильно. Да и стой джип один на дороге, я узнал бы его из тысячи не по внешнему виду, а наитием – это был тот самый «Крузер», что затолкнул «Ауди» в бутик. Тот самый, что пожертвовал частью себя во имя исполнения указаний Гюнтера.

И из него действительно вышел мужчина. Кто знает, быть может, тот самый, кто был за рулем во время погони. Он был без оружия. Костюм серый, расстегнутый пиджак, галстук умеренных тонов. Как хорошо рассматривать людей в свете фар! Все на виду, ничего не скроешь. Может, потому так и девочек выбирают на ночь, заводя их под фары?

Поморщившись, неизвестный показал себе на глаза «козой» и указательным пальцем ткнул в нашу сторону.

Антоныч послушно выключил свет, оставив лишь габариты. После этого незнакомец показал нам все тот же указательный палец, потом согнул его и поманил к себе.

– Просит, чтобы один из нас подошел… – мертвым голосом перевел Гера то, что в переводе не нуждалось.

Я решительно выбрался наружу и хлопнул дверцей. Подошел к мужчине так близко, что почувствовал запах его одеколона. Он, стало быть, почувствовал запах бензина.

– Ковер.

Мне показалось, что я ослышался.

– Что?..

– Принеси ковер.

Сглотнув, на ватных ногах я вернулся к своим.

– Просят ковер…

– Откуда они знают, что у нас ковер? – нахмурился Гриша. Иногда мне кажется, и это бывает чаще, чем когда кажется мне, что он остряк, что он непроходимо туп.

Гера тем временем, изогнувшись, вытягивал из багажника доказательство поражения ширванского хана.

– Все понятно… – обреченно выдавил Антоныч. – Они хотят, чтобы пули не повредили историческую ценность…

Отвечать на это я не стал. Просто взвалил драный, облезлый рулон на плечо и понес навстречу собственной смерти. Меня-то они прикончат у своих машин, ясно.

Из джипа появился второй, в костюме синем, насколько позволял судить свет габаритов, и пошел к корме машины. Там он отворил дверь и стал терпеливо меня дожидаться.

Когда ковер исчез в чреве и дверь сочно клацнула, я побрел к первому.

– Вас больше никто не тронет.

Я поднял на неизвестного глаза.

– До тех пор, пока вы не заговорите об этой истории с кем-то еще.

С этими словами он и сел на свое место. Джипы веером медленно развернулись и исчезли в темноте так быстро, что я не успел сглотнуть застрявший в глотке комок.

Пока я шел к «Крузеру», мимо нас, объехав, промчался третий, такой же точно, как и два стоявших на дороге, джип.

«Они перекрывали дорогу в обоих направлениях, – догадался я. – Чтобы нам никто не мешал…»

И, словно в доказательство этой версии, мимо нас помчались сначала в сторону Москвы, а после и в сторону Коломны, потоки машин.

– Что они сказали? – я и не надеялся услышать в салоне какой-то другой вопрос.

– Что нас не тронут больше. Если мы за языком следить будем.

Минут десять мы ехали молча. Потом Антоныч вынул сигареты, и мы все закурили, словно получив разрешение.

– Нет, а славно мы все-таки оттянулись, правда?

Еще минуту я курил медленно, как наркоман, смакуя и ценя. А потом голова моя, снова заработав в автономном режиме, расхохоталась. Но очень скоро тело приняло это предложение, и я стал хохотать, склоняясь до самых колен.

Меня не сразу поддержали. Но зато потом, когда я уже охрип и успокоился, долго еще слушал клекот за спиной и смотрел на Антоныча, скалившего свои безупречные зубы.

– Между прочим, у меня есть знакомая в Твери. Она меня уже полгода зовет в гости, а я не еду, потому что боюсь.

– Страшная?

– Напротив! Загляденье! Но она почему-то не любит один на один…

– То есть?

Нет, Гриша определенно – тупой.

– Ей нужно двоих-троих как минимум. И чтоб непременно сразу. И я так полагаю, что, если будут четверо, мы доставим тетке неземное наслаждение! В субботу?

– В субботу Кира собиралась к матери в Тверь.

Я говорил, что Гриша туп не всегда?

И если кто ехал сзади нас, то мог он убедиться в том, как быстро растаял наш джип в дымке наступающей ночи.

Content

Григорий Славин
Имею право сходить налево

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5 Сказкин

Глава 6 Слава

Глава 7 Сказкин

Глава 8 Слава

Глава 9

Глава 10

Глава 11 Сказкин

Глава 12 Слава

Глава 13

Глава 14 Сказкин

Глава 15 Слава

Глава 16

Глава 17

Глава 18 Сказкин

Глава 19 Слава