Нагиб Махфуз

Путешествие Ибн Фаттумы

Родина

Жизнь и смерть, сон и явь — ступени на пути ищущего духа. Он проходит их шаг за шагом, обнаруживая во всем намеки и знаки, барахтаясь в темной пучине, неистово хватаясь за каждую новую надежду, которая загадочно ему улыбается. Чего ты ищешь, путник? Какие страсти бушуют в твоей груди? Как ты сдерживаешь свои порывы и желания? Почему заходишься от восторга, как несущийся всадник? Отчего проливаешь слезы как ребенок?

Ты наблюдаешь за буйным праздничным весельем. Ты видишь меч палача, занесенный над головами. Все прекрасное и ужасное начинают, благословясь именем Бога. Твоим сознанием завладели тени магической силы — образы матери, учителя, возлюбленной и стражника. Ветер времени унес их, но имена их увенчаны бессмертием.

Как бы далеко я ни находился от дома, моя привязанность к этому месту будет обостряться, пробуждая незабываемые воспоминания, и глубоко высекать на сердце имя Родины. Всю свою жизнь я буду скучать по разлитым в воздухе ароматам, по минаретам и куполам, по прелестному лицу, озаряющему улицу, по богачам, верным власти как псы, по босым беднякам, по песням блаженных, по струнным мелодиям, по гарцующим скакунам, по деревьям и вьюнкам, по плачу горлицы, по воркованию голубок.

Моя красавица-мать, качая головой, обращается ко мне со словами:

— В этот день ты родился.

— Это в первую очередь твой день! — радостно отвечаю я. Мой отец Мухаммед аль-Инаби был весьма богатым торговцем зерном. Семеро его сыновей от первого брака стали успешными купцами. Он прожил до восьмидесяти лет, сохранив отменное здоровье. В восемьдесят встретил мою прекрасную мать, семнадцатилетнюю Фаттуму аль-Азхари — последнюю ягодку на грозди детей мясника Катаифа аль-Азхари. Она покорила сердце отца, и он взял ее в жены. Жили они в просторном доме. Отец приобрел дом на ее имя, что вызвало возмущение его прежней семьи. Мои братья посчитали этот брак незаконным, назвали его грязной сделкой и пошли искать управу на отца у судьи и знатных купцов. Однако отец, совершенно потеряв от любви рассудок, настоял на своем. По его разумению, он имел на это бесспорное право. А что касается разницы в возрасте, то это всего лишь предрассудок ограниченных людей. Отец же пил из источника своего счастья, и сердце его было спокойно.

— День твоего рождения снова напоминает им о поражении и приводит их в бешенство!

— Нет предела человеческой жадности! — часто повторял я ей.

С ранних лет я слышал приятнейшие слова, но сталкивался с ужаснейшими из поступков. Отец дал мне имя Кандиль, но братья звали меня сыном Фаттумы, отрекаясь от родства со мной и вообще ставя под сомнение честь моей матери. Отец умер раньше, чем его образ успел запечатлеться в моем сознании. Однако он оставил после себя состояние, достаточное, чтобы обеспечить нам безбедное существование до конца дней. Вражда с моими братьями прекратилась. Но сплетни и пересуды порой пугали мою мать. Поэтому она решила не пускать меня в школу, а поручить домашнее обучение шейху Магаге аль-Губейли, нашему соседу. Он учил меня Корану, хадисам, языку, арифметике, литературе, мусульманскому праву, суфизму. Шейху было около сорока, крепкий, почтенного вида, с окладистой бородой, он носил высокую чалму и красивый балахон. У шейха был острый взгляд. Низким густым голосом он растягивал слова урока, ведя его спокойно и неторопливо. Доходчивые объяснения и ласковая улыбка помогали мне понять трудные места. Мать с пользой проводила избыток свободного времени, следя за занятиями. Она слушала за ширмой, когда зимой мы перемещались в зал, и из-за проема в стене в остальное время года, когда мы занимались на мужской половине дома.

— Вижу, ты доволен своим учителем, нам повезло, — говорила она мне.

— Он — великий шейх, — с воодушевлением отвечал я.

Шейх оставлял время для обсуждений, задавал вопросы, просил меня высказывать собственные мысли — то есть относился ко мне как к взрослому. Однажды — не помню, сколько мне было тогда лет — я спросил его:

— Если ислам таков, как вы говорите, то почему на улицах полно нищих и невежд?

— Сегодня ислам загнан и заперт в стенах мечетей, — с сожалением ответил он.

Шейх говорил долго, камня на камне не оставляя от сегодняшней нашей жизни, даже Султан не избежал его гнева.

— Получается, в нас вселился дьявол, а не Божественное откровение, — сказал я.

— Поздравляю тебя с этим заключением! — одобрительно произнес он. — Мудро для твоих лет.

— Что же тогда делать, шейх?

— Ты умен, ответ придет скоро, — спокойно ответил он.

Видно было, что он опытный путешественник. Беседы о странствиях доставляли нам радость.

— Я путешествовал вместе со своим покойным отцом, который водил нас в Машрик и Магриб, — сказал шейх.

— Расскажите, учитель, что вы видели, — нетерпеливо попросил я.

Рассказ его был настолько красочным, что в моем воображении возникали далекие мусульманские страны, а Родина моя показалась мне лишь звездочкой на небосводе, усеянном светилами.

— Ничего нового в мусульманских странах ты не найдешь! — сказал он.

Я вопросительно посмотрел на него.

— У всех у них одинаковые традиции, нравы, склонности. Все они далеки от истинно мусульманского духа. А вот в южной пустыне ты откроешь новые неизведанные земли.

Он пробудил во мне огромный интерес.

— Сразу после смерти отца я в одиночку отправился в путешествие, посетил страны Машрик, Хиру и Халяб. Если бы обстоятельства сложились по-иному, дошел бы до Амана, Гуруба и Габаля. Но караван остановился у Халяба — в Амане вспыхнула гражданская война.

Он бросил на меня странный взгляд и произнес:

— Это языческие страны!

— Спаси, Господи! — воскликнул я.

— Однако ж путь туда и пребывание там совершенно безопасны для чужестранца, ведь и там нуждаются в купцах и гостях.

— Они же прокляты! — снова воскликнул я.

— Посмотреть не помешает, — спокойно ответил он.

— А что же вы сами не попытаетесь повторить это путешествие?

— Обстоятельства и семья заставили меня позабыть главную цель той поездки — страну Габаль.

— Чем же примечательна страна Габаль? — захотелось узнать мне.

— Ее часто называют чудо-страной, — сказал он, вздохнув. — Говорят, нет ничего совершеннее.

— Наверняка многие путешественники писали о ней.

— Ни разу в жизни я не встречал человека, побывавшего там, не обнаружил ни книги, ни заметки о ней, — ответил он с долей сожаления.

— Невероятно, не могу поверить… — произнес я растерянно.

— Тайна, покрытая мраком… — грустно заключил он.

Как любая тайна, она притягивала меня, увлекала в неизвестность, разжигая воображение. Всякий раз, сталкиваясь с недобрым словом или подлым делом, дух мой устремлялся в страну Габаль.

Шейх Магага аль-Губейли продолжал просвещать мои разум и душу, рассеивая вокруг меня мрак и направляя мои желания ко всему самому благородному на свете. Мать день ото дня все больше радовалась моим успехам, привнося в мое воспитание свою любовь и красоту. Она была среднего роста, изящно сложена, а ее кожа сияла прозрачной белизной. Она не скрывала восхищения моей красивой внешностью, но с такой же откровенностью сказала как-то:

— Твои слова часто беспокоят меня!

Я спросил ее о причине, и она ответила:

— Ты видишь только уродливую сторону жизни!

Она не могла опровергнуть мои слова или найти в них преувеличение, но объясняла свою веру так:

— Все создал Бог, и во всем есть мудрость Создателя.

— Я ненавижу невежество и бедность!

Она настаивала:

— Бог требует от нас принимать все с благодарностью.

Я предложил шейху обсудить эту тему. Его позиция была абсолютно ясна — он верил в силу разума и свободу выбора. Однако тихо прошептал мне на ухо:

— Постарайся не волновать мать.

Этому совету я и следовал, движимый большой любовью к ней. И давалось мне это легко — наивность матери была равна ее красоте. А между тем время, отведенное образованию и воспитанию, приблизило меня к концу юности. Небо разразилось дождем, и пролился свет, открывший мне новые горизонты. Шейх Магага аль-Губейли спросил меня:

— Чем ты намерен заниматься в этой жизни, которая только в труде обретает смысл?

* * *

Я стал по-новому смотреть на Халиму Адли аль-Тантави. В детстве я подолгу наблюдал, как она обычно вела своего отца — слепого чтеца Корана. В том же квартале, где стоял наш дом, сияющий, как дворец, находилось их маленькое жилище. Мое внимание главным образом было приковано к ее отцу: худосочному, с закрытыми глазами, с крупным носом, покрытым оспой. Он вызывал во мне и сочувствие, и восхищение. Мне нравился его голос, когда он у дверей своего дома призывал на молитву, делая это по собственной инициативе. В эти напряженные дни я обратил внимание и на девушку, словно заново открыв ее для себя.

После короткого дождя земля в квартале стала скользкой. Шейх двигался осторожно, доверив свою левую руку дочери, а толстой палкой в правой руке, словно клювом птицы, ищущей корм, нащупывал частыми ударами, где ступить. Халима вела его, утопая в просторной галабее темного цвета. Из-под опущенной черной сетки-вуали виднелись только ее глаза. Однако фигура ее представлялась моему юношескому взгляду телом идеальной женщины, скрытые прелести которой проступали при каждом дуновении ветра, как горящие угли проступают из-под пепла. Ее нога поскользнулась, и, чтобы удержать равновесие, она резко покачнулась, непроизвольно наклонив голову. Край черного платка соскользнул с ее лица. И тут же совершенство этого лица запечатлелось в моей зрительной памяти, заполнив красотой каждый уголок моего существа. В это мгновение я получил длинное послание, вместившее все знаки, что вершат судьбу сердца.

* * *

Мать под впечатлением рассказа шейха Магаги о труде, без которого жизнь была бы неполноценна, спросила меня:

— Ты согласен со мной, что тебе лучше всего подойдет занятие торговлей?

— Сначала я думаю жениться! — удивил я ее своим ответом.

Она очень обрадовалась отсрочке разговора о работе и стала расписывать мне купеческих дочек, но я снова удивил ее, сказав:

— Мой выбор пал на Халиму, дочь шейха Адли аль-Тантави.

Мать приняла удар.

— Но она нам не подходит! — простодушно возразила она.

— А мне нужна она! — не сдавался я.

Недовольно нахмурившись, мать сказала:

— Твои братья будут издеваться над нами!

Однако для меня не существовало моих братьев. Чувство, что я хозяин дома, со временем только крепло. Мать не противилась моему решению, хотя соглашалась со мной неохотно и в то же время не теряла надежды. Как я и хотел, все удалось, пусть и слишком большой ценой. Сопротивление моей матери сходило на нет, и однажды она сказала мне, смирившись:

— Твое счастье для меня дороже всего на свете, дороже любого убеждения.

И она сделала наконец то, чего я от нее ждал, — вышла из нашего особняка и направилась в полуразвалившийся дом сватать за меня Халиму. В следующий раз мать взяла меня с собой, и мы беседовали с шейхом Адли аль-Тантави и его супругой. К нам вышла невеста, у которой, как положено по шариату, были открыты только лицо и руки. Пробыв с нами считанные минуты, она удалилась. Вскоре начались приготовления к заключению брака.

Как-то я заметил, что мой учитель шейх Магага аль-Губейли терзается не свойственным ему сомнением и обращается ко мне необычным для него тоном. Глядя себе под ноги, он однажды тихо произнес:

— Есть важный разговор, Кандиль.

Мне стало ужасно любопытно.

— Намекните, господин, о чем речь, — ответил я.

— Не могу выносить одиночества, — с грустью сказал он.

Шейх был вдовцом. Его три дочери, выйдя замуж, обзавелись собственными домами.

— Зачем же оставаться одному? — наивно спросил я. — Разве Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) не женился после кончины госпожи Хадижи?

— Ты прав, именно об этом я и думаю.

— Достойнейшие из семейств почтут за честь, — заговорил я с воодушевлением.

— Но предмет моих желаний в твоем доме.

Я оторопел и, взволнованный, уставился на него.

— В моей семье? — переспросил я.

Он ответил смущенно:

— Да, госпожа твоя мать!

— Но моя мама не может выйти замуж! — выпалил я.

— Почему же, Кандиль?

— Она же моя мама! — недоумевал я.

— Всевышний заповедал нам брак, — спокойно отвечал он. — Тебе же самому будет нелегко, женившись, оставить мать одну.

Немного помолчав, он добавил:

— Аллах ведет нас правильным путем.

Когда я остался один, мысли мои спутались, и события в моем воображении сложились в новую печальную картину. Я сказал себе, что мать внезапно согласилась с моим намерением жениться на Халиме, потому что сама хотела выйти замуж за шейха Магагу аль-Губейли. События, происходившие за моей спиной, были вполне обычными, но мне стало досадно. Я оказался в крайне затруднительном положении: между двумя самыми дорогими мне людьми, с одной стороны, и между собственным гневом и замешательством, с другой.

— Боже! — вырвалось у меня из глубины души. — Не дай мне совершить несправедливость и глупость!

Я повел себя достойно, как мог бы поступить человек старше и опытнее. Вверил все воле Аллаха и смирил свое возмущение, поскольку брак есть право мужчины и женщины. Мама не только мать мне, но, кроме этого, и женщина, и мы созданы для того, чтобы перестрадать и вынести данные нам испытания, чтобы со стойкостью правоверных принять свою долю радости и боли. Я взвалил это на свои плечи со всеми вытекающими последствиями и с прежней откровенностью рассказал матери о предложении шейха Магаги. Она выразила удивление, только разозлившее меня, и пробормотала:

— Такое мне не приходило в голову.

— Но это правильно и справедливо, — холодно ответил я.

Я ушел, раздосадованный, а она неуверенно попросила:

— Дайте мне возможность подумать.

Я принял это за первый признак согласия, поскольку ответ был не похож на явный отказ. С тяжелым сердцем я выжидал, пока она тихо и застенчиво, смущаясь, не сказала мне:

— Да свершится воля Аллаха!

Мне подумалось: как ловко мы прикрываем наши страсти светлой набожностью и как умело маскируем свой стыд искрами божественного откровения.

Сын и мать начали обычные приготовления к свадьбе. Договорились о том, что мать переедет в дом шейха Магаги, который нельзя было назвать плохим, а Халима переберется в мои хоромы. Я надеялся, что буду наслаждаться дарованным мне счастьем, стряхнув с себя остатки печали. Однако нашим планам не суждено было сбыться. В нашу спокойную жизнь ворвался третий стражник Султана и, подобно урагану, разрушил ее. Однажды повстречав Халиму, он решил сделать ее своей четвертой женой. Шейх Адли аль-Тантави, охваченный паническим страхом, обратился к моему учителю шейху Магаге:

— Я не могу ему отказать!

Дрожа от страха, он разорвал нашу помолвку, и очень скоро Халима была введена в дом третьего стражника. От потрясения я замкнулся в себе, задаваясь вопросом: а что же сердце Халимы? Какие чувства она затаила? Разделяла ли она мое страдание, или сокровища Султана вскружили ей голову и затуманили глаза? Я очнулся в одиночестве, повторяя про себя:

— Меня предала вера, меня бросила мать, Халима изменила мне. Эта земля забыта Богом.

Все казалось мрачным — от самого незначительного человека, каким был шейх Адли аль-Тантави, вплоть до Султана, не говоря уже о том народе, который следовало бы смыть потопом, чтобы дать место новому чистому миру. Меня не трогали ни сочувствие и печаль матери, ни та мудрость, которой делился со мной шейх. Свет для меня померк, стал ненавистным, невыносимым, невозможным.

— Ты должен жениться как можно скорее, — сказала мне мать. — Господь уготовил тебе судьбу лучшую, чем ту, что ты выбрал сам!

Я отрицательно покачал головой, и шейх Магага сказал мне:

— Приступай к работе немедленно.

Я опять покачал головой.

— У тебя, наверное, есть план? — спросил он.

Давая волю щемящим чувствам, я выпалил:

— Отправлюсь в путешествие!

— Какое путешествие? — спросила мать с тревогой. — Тебе еще не исполнилось и двадцати!

— Самый лучший возраст для странствий, — ответил я.

Я посмотрел на своего учителя:

— Поеду в Машрик, Хиру, Халяб и не остановлюсь, как вы, из-за гражданской войны, что случилась в Амане. Я доберусь до Амана, Гуруба, Габаля, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Взглянув с состраданием на мать, шейх сказал:

— Это отнимет у тебя по меньшей мере год, а может, и больше.

— Не так много для того, кто жаждет знаний, — заявил я. — Хочу обрести ученость и вернуться на свою больную Родину с исцеляющим лекарством.

Мать собралась было что-то возразить, но я рассудительно предупредил ее:

— Я не отступлюсь от своего решения.

Меня пленила мечта, реальность поблекла. Перед глазами предстала воображаемая земля Габаль, как заветная звездочка, возвышающаяся среди других на небосклоне. Из неутихающей жгучей боли созрело извечное желание странствий. Шейх Магага аль-Губейли смирился с неизбежностью и пригласил отужинать с нами хозяина каравана. Звали его аль-Кани бен Хамдис. Он был лет сорока, сильный духом и телом.

— Я хочу, чтобы юноша ушел и вернулся вместе с тобой, — сказал шейх Магага.

— Все зависит от его желания, — ответил караванщик. — В каждой стране мы стоим по десять дней. Кому этого оказалось достаточно, идет с нами дальше. В любом случае через каждые десять дней есть караван.

— Десяти дней будет достаточно, — сказал шейх.

— Я тоже так думаю, — отозвался я.

Мать же беспокоилась прежде всего за безопасность, но хозяин каравана дал ей ясно понять:

— Ни разу караван не подвергался нападению. Жители этих стран и на десятую долю не защищены так, как иностранцы.

Я начал готовиться к путешествию, спрашивая советов у своего учителя шейха Магаги. Одну поклажу я заполнил динарами, другую — одеждой, третью — прочими принадлежностями, среди которых были тетради, книги и карандаши. Я решил, что брак матери с шейхом должен быть заключен до того, как я отправлюсь в путь. Чтобы наш дом не оставался пустым, в него переехал шейх. Теперь, когда положение изменилось, я стал меньше переживать. Путешествие завладело моими мыслями, и впереди открылся бескрайний простор надежды…

Земля Машрик

Мать прощалась со мной, проливая горькие слезы и приговаривая:

— Аллах избавил нас от скитаний, а ты сам выбрал такую судьбу!

Про себя я сказал: как бы там ни было, оставляю тебя не одну. Шейх Магага проводил меня до площади на границе, которой мы достигли незадолго до рассвета. В свете факелов мы увидели караван. Все вокруг было объято темнотой, дышащей весенними ветрами, а над нами перемигивались неспящие звезды. Шейх прошептал мне на ухо:

— Не отставай от каравана бен Хамдиса.

Тотчас раздался крик караванщика:

— Выдвигаемся после утренней молитвы!

Караванщик заметил нас, пожал нам руки и обратился ко мне:

— Все твои спутники — купцы, ты единственный путешественник среди нас!

Это не обрадовало меня, но и не огорчило. Призыв на молитву пронесся над нашими головами, мы направились в мечеть около рынка и выстроились на последнюю совместную молитву, которую нам было дано совершить. Из мечети мы поспешили к каравану и заняли места рядом со своими поклажами. Караван начал движение, взяв быстрый темп, и сердце мое утонуло в грусти расставания. В глубине его возникли воспоминания о матери и Халиме, окутанные всепоглощающей тоской по Родине. В объятьях темноты я прошептал:

— Господи, благослови каждый мой шаг.

Темнота стала отступать, и на горизонте появились первые признаки долгожданного рассвета. Небо окрасилось радостно-красным, показался ободок солнечного диска, и свет разлился по бескрайней пустыне. Караван, казалось, совершал величественный танец по поверхности Земли. Тело мое слилось с ритмичными монотонными движениями в волнах струящегося света и скользящего ветра, с возрастающей жарой, обещающей превратиться в пекло, и с пейзажем, застывшим среди желтых песков и чистого голубого неба. От однообразия картины я ушел в себя, погрузился в неотступные воспоминания, горькие переживания и розовые мечты. У каждого источника воды мы делали остановку, чтобы поесть, совершить омовения и молитвы, пообщаться. Я познакомился с достойнейшими из моих спутников-купцов, которые непонимающим взглядом смотрели на единственного путешественника.

— Следую в страну Габаль! — похвалился я.

— Что это за страна? — пренебрежительно спросил один из них.

— Мы из страны ислама! — заметил с гордостью другой.

— Торговля — суть цивилизации, которую нам завещал Аллах, — отозвался третий.

— Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) занимался торговлей, — напомнил четвертый.

Я добавил, оправдываясь:

— А еще он был путешественником, покинувшим свой родной город!

Первый сказал:

— Ты растратишь свое состояние в странствиях и вернешься домой нищим.

Сдерживая гнев, я ответил:

— Тот, кто готов трудиться, не знает бедности.

Я уважал занятие торговлей, но вместе с тем глубоко верил, что жизнь — не только торговля, но и путешествие.

Наступили длинные и жаркие весенние дни, сменяемые холодными ночами. Впервые я увидел звезды такими величественными, волшебными, бесконечными. Осознал, что моя тоска по матери больше, чем я думал, а любовь к Халиме реальнее, чем день, ночь и звезды, и сильнее, чем тяга к неизведанному.

Мы шли уже почти месяц, когда вдалеке замаячили стены государства Машрик. Тогда аль-Кани бен Хамдис объявил:

— Разобьем лагерь у Голубого источника и в полночь войдем в город.

Мы готовились. На вечерней молитве я услышал, как кто-то прошептал:

— Это последняя молитва до нашего возвращения из языческих стран!

Мне стало не по себе, но я готовился к новой долгой жизни, поэтому сказал про себя: «Аллах милостив и милосерден».

Незадолго до полуночи караван подошел к новой стране. У входа нас встретил обнаженный мужчина, на нем была лишь набедренная повязка. В свете факелов он показался высоким и тощим. Мои спутники сказали, что это начальник таможни. Мужчина громогласно произнес:

— Добро пожаловать в Машрик, столицу государства Машрик. Приветствуем купцов и путешественников. Тот, кто будет соблюдать порядок, встретит исключительно доброе и вежливое обращение.

Караван проследовал меж двух рядов стражников, и купцы свернули на рынок. Меня же проводник повел в гостиницу для иностранцев. Перед шатром, похожим на казарму, он заставил верблюда опуститься. Когда проводник понес мои вещи внутрь, я понял, что это и есть гостиница. Она представляла собой шатер, разделенный на два крыла длинным залом. Каждое крыло составляли смежные комнаты, отделенные друг от друга перегородками из плотной ткани. Отведенная мне комната была простой, даже примитивной. Полом служил песок, постелью — нечто вроде циновки, брошенной на землю, посередине стоял сундук и валялся тюфяк. Измученный, целый месяц лишенный нормального отдыха, я поспешил лечь как только разобрал вещи. Я спал глубоким сном, пока не проснулся от жары. Чувствуя себя плохо, я поднялся, вышел в зал и увидел, что он заполнен иностранцами, рассевшимися перед своими комнатами на завтрак. Ко мне подошел низкорослый, слегка полноватый человек, опоясанный тряпкой, прикрывающей причинное место, и сказал мне с улыбкой:

— Я — Фам, хозяин гостиницы. Вы хорошо провели ночь?

— Спасибо, — ответил я, утирая пот, струящийся по лицу.

— Подать вам обед?

— Мне очень нужна ванная, — не вытерпел я.

Он провел меня в конец зала, отодвинул ширму, и там я нашел все необходимое, чтобы помыться, причесаться и привести в порядок свою бородку. Когда я вернулся к себе в комнату, Фам уже принес поднос и накладывал мне завтрак. Я спросил у него:

— Могу я помолиться у себя в комнате?

— Вас могут увидеть, — предупредил он. — Тогда вам несдобровать.

Он принес мне сушеные финики, молоко и пшеничную лепешку. Я набросился на еду.

— Когда-то и я любил путешествовать, — сказал он мне.

— Вы из Машрика?

— Я родом из пустыни, в Машрике я осел позже.

Встретить бывшего путешественника оказалось приятно.

— Конечная цель моего путешествия — земля Габаль, — сказал я.

— Многие стремятся туда, но мне надо было зарабатывать.

Не утерпев, я спросил:

— Что вы знаете о ней, господин Фам?

— Только то, что иногда ее называют чудом нашего века. И несмотря на это, я не встречал никого, кто бы там побывал, — ответил он с улыбкой.

Внутренний голос подсказывал мне, что я буду первым сыном человеческим, кому доведется побывать в этой стране и раскрыть ее секрет миру.

— Вы надолго остановились в Машрике? — спросил он.

— На десять дней, затем двинусь с караваном аль-Кани бен Хамдиса.

— Великолепно. Ходите, смотрите, наслаждайтесь свободным временем. Довольно только прикрыться повязкой, не больше.

— Я не могу выйти без накидки, — неодобрительно сказал я.

Он рассмеялся:

— Сами увидите. Я забыл спросить, как вас зовут, уважаемый?

— Кандиль Мухаммед аль-Инаби.

Он поднял в знак приветствия руку и удалился. На рассвете я вышел из гостиницы, завернувшись в легкий плащ и надев чалму, защищающую меня от солнца. Я удивлялся весенней жаре и недоумевал, как же будет печь летом. На улице меня сразу поразили две вещи — нагота и пустота.

Люди — и женщины, и мужчины — ходили абсолютно голые, в чем мать родила. Нагота была для них настолько привычна, что не привлекала взглядов, не вызывала интереса, каждый занимался своим делом. Смущались только одетые чужестранцы вроде меня. Люди с бронзовыми телами, не столько стройными, сколько легкими от недоедания, выглядели довольными и даже веселыми. Из-за одежды, прикрывавшей меня, было трудно избавиться от ощущения, что я сильно выделялся среди них. А еще труднее было отвести взгляд от вызывающей наготы, которая разжигала огонь в моей крови. Я подумал про себя: что это за страна, ввергающая молодого, как я, человека в жуткое искушение!

Другая странность заключалась в бескрайней, раскинувшейся повсюду пустоши, словно я переместился из одной пустыни в другую. Неужели это и есть столица Машрика? Где дворцы, где дома, улицы, дороги? Ничего, кроме земли, по окраинам которой растет трава и пасется скот. То там, то здесь виднелись беспорядочно разбросанные скопления палаток, около них собирались женщины и девушки, которые либо пряли, либо доили коров и коз. Они также были нагими. Красота бесспорная, но покрытая грязью, неухоженная и убогая. В этой языческой стране, где поклонялись идолам, увиденное недолго ужасало меня. Но какие оправдания подобным явлениям я мог найти в своем исламском государстве? Себе я приказал:

— Смотри и записывай, признай горькую правду.

Пока я в изумлении рассматривал все вокруг, к сердцу подступило чувство безумной влюбленности, извлеченное из глубин воздыхателем, затаившимся во мне. Не в силах сопротивляться, я вспомнил Халиму, образ которой затмил мне белый свет с его обжигающими лучами солнца. Какое-то время я стоял, потеряв чувство реальности, пока не заметил девушку, стрелой промчавшуюся от гостиницы. Она растворилась в толпе, скрывшись из вида. Я увидел ее и снова потерял. Вероятно, она попала в поле моего зрения, пока я пребывал в своих видениях, в состоянии полусонной растерянности. Девушка оставила неизгладимое впечатление, именно она стала причиной волнения, охватившего все мое существо. Да, она была нагой туземкой с бронзовой кожей, но черты ее лица так совпадали с образом потерянной мной любимой Халимы, что я убедил себя в том, что она — Халима Машрика, и в том, что я еще встречусь с ней. Я бродил по разным местам и, не встречая ничего нового, стал терять интерес. Сердце было разбито горем и отчаянием, а воображение искало Халиму Машрика.

На чужбине я стал перерождаться в другого человека, ощущая внутри дерзкий порыв следовать своим желаниям и ввязываться в авантюры. Я отрекся от одной цивилизации, приняв другую. Захотелось жизни без свидетелей: без тех, что рядом, из плоти и крови, и без тех, что пульсируют внутри каждого из нас.

После полудня я очутился на краю очередного пустыря, не зная, куда привели меня уставшие ноги. На открытой местности не было видно ни скота, ни пастухов, с двух сторон она была окружена высокими могучими деревьями, подобных которым я никогда раньше не видел. В глубине за стеной стоял дворец. Вход в него охранял отряд вооруженных до зубов всадников. На площади не было никого, кроме группы подобных мне иностранцев, восхищенно осматривавшихся вокруг. Как возник этот дворец среди лачуг? Нет сомнений, это дворец короля Машрика, и войти в него, естественно, нельзя. А я-то полагал, что правитель Машрика — шейх племени, живущий в шатре соответствующего размера и красоты:

— Это дворец правителя? — спросил я у одного из приезжих.

— Кажется, так, — неуверенно ответил он.

По роскоши резиденция не уступала дворцу нашего Султана, хотя смотрелась она странно, разительно отличаясь от всего, что ее окружало.

Воздух становился прохладнее, открывая нам прелесть весны. Однако голод и изнеможение возникли как джинн из бутылки, поэтому я повернул в поисках обратной дороги в гостиницу. У входа я увидел Фама, сидящего на диване из пальмовых листьев. Он встретил меня улыбкой:

— Пообедали на рынке?

— Еще не выяснил, где находится рынок, — выпалил я. — И умираю от голода, благородный человек.

Я сел за столик перед своей комнатой, и Фам принес мне пшеничный хлеб, говяжью вырезку, поджаренную на жире и заправленную уксусом, и полное блюдо фиников, айвы и винограда.

— Подать вам финиковое вино? — спросил Фам.

— Боже упаси! — ответил я, жадно принявшись за еду.

— Вино — это музыка путешествия, — пробормотал он.

Я ел, пока не насытился, потом спросил разрешения сесть рядом с ним на диван. Он этому очень обрадовался. Мы сидели и коротали вечер под еще не полной луной. Я подставил лицо приятному ветерку, столь неожиданному после жаркого дня. Вскоре меня охватили покой и расслабленность. Фам обратился ко мне:

— У нас есть шатры с музыкой и танцами, именно то, что нравится приезжим.

— Не сейчас, давай отложим это, — ответил я.

— Тебя удивило то, что ты увидел?

— Ничего, что заслуживало бы внимания, кроме дворца, — безразлично ответил я. — Мне нужны знания, которые просто так на дороге не валяются.

— Ты прав.

— Дворец короля — настоящее чудо!

— На земле Машрик нет короля!

Прочитав удивление на моем лице, он продолжил:

— Машрик — это столица и еще четыре города. В каждом из городов есть свой господин, во владении которого пастбища, скот и пастухи. Население — рабы, подчиняющиеся воле господ и получающие взамен скудное пропитание и безопасность. Дворец, что ты видел, принадлежит господину столицы. Он самый важный и богатейший из господ. Но над остальными он не властен. У каждого из них есть своя вооруженная охрана наемников, которых обычно привозят из пустыни.

Что за странный порядок! За исключением некоторых отличий он напомнил мне уклад жизни племен в доисламские времена. Господа сродни землевладельцам нашей страны, но разница все-таки есть — их отличает разная степень невежества. В любом случае наш грех в стране Откровения ужаснее, чем у остальных народов.

Я был осторожен и только слушал, воздерживаясь от критических замечаний, как и подобает чужестранцу.

— Каким образом был возведен этот великолепный дворец, если все подданные — простые пастухи? — поинтересовался я у него.

Фам с гордостью ответил:

— Инженеров и рабочих привезли из государства Хира, а изумительная мебель и украшения дворца были произведены в земле Халяб, которыми она славится.

Помолчав немного, я попросил:

— Господин Фам, расскажите о вашей религии.

— Все население Машрика поклоняется луне. В полнолуние бог является во всем своем могуществе. Тогда все устремляются на пустырь, чтобы встать вкруг жреца для молитвы. Затем совершаются обряды — танец, пение, опьянение и совокупление.

Потрясенный, я спросил:

— И таким образом они обеспечивают себе бессмертие в раю?!

— Нам неведомы ни бессмертие, ни рай. У нас нет ничего, кроме ночи полнолуния!

Я колебался, но все же спросил:

— У вас нет ни медицины, ни образования?

Он пренебрежительно ответил:

— Наследники господина обучаются конной выездке и получают знания о боге луны. При каждом дворце есть врач, выписанный из Хиры или Халяба. А что касается народа, то он брошен на милость природы. Заболевшего изолируют до тех пор, пока он или поправится, или умрет и его склюют стервятники.

Я посмотрел на него вопросительно, а он продолжил:

— Жизнь полностью согласуется с законом луны и ее учением. Именно поэтому мы — народ, который в основном пребывает в веселье и довольствии. Мы самый счастливый народ, господин Кандиль!

Про себя я подумал, что это, без преувеличения, помутнение рассудка, но вслух произнес:

— Я рад за вас, господин Фам!

Часть ночи я провел, записывая в тетради хроники путешествия и описывая увиденное. Другую часть ночи, не в состоянии заснуть, я размышлял над искушениями человека в его земной жизни и спрашивал себя, действительно ли в стране Габаль отыщу панацею?!

Последующие несколько дней прошли без событий, не считая того, что я осмелился сбросить часть одежды, оставив только короткие штаны и повязку на голове. Однажды утром я увидел толпу бегущих людей и услышал перешептывание постояльцев. Я поспешил к Фаму узнать, что там происходит. И он прокричал:

— Ночь полнолуния! Ночь богоявления и поклонения!

Новость потрясла меня. Он пообещал, что зрелище будет захватывающим. Я сразу же отправился на рынок, где встретился со своими спутниками-купцами, разбившими лагерь у входа. Днем они работали, а вечера проводили в развлечениях. С азартом и знанием дела они занимались обменом товаров. Мне бросилось в глаза, что купцы имели дело не с жителями, а с представителями господина столицы, который единолично являлся и продавцом, и покупателем товара. Остальная часть рынка представляла собой длинный проход, по обеим сторонам которого стояли палатки, заполненные продуктами и мелким товаром — расческами, зеркальцами, дешевыми украшениями из стекляруса.

Я пообедал в гостинице, затем, когда солнце уже клонилось к закату, направился на площадь поклонения. Мужчины и женщины стояли плотным кольцом, оставляя центр круга свободным. Обнаженные и бронзовые, блестящие от пота, они чего-то ждали, источая возбуждающий запах человеческих тел. Перед закатом набежали тучи, закрывшие голубой небосвод. Ненадолго заморосило. Дождь был встречен радостными гортанными криками людей, безоглядно верующих и готовых к испытаниям. Не успело солнце скрыться с одной стороны, как с противоположной взошла полная луна — грандиозная, величественная, притягательная, дающая надежду. И мгновенно раздалось такое ликование, что птицы в небе перепугались. Луна продолжала восхождение, проливая золотой свет на бронзовые тела и воздетые к небу, словно хватающиеся за этот плывущий свет, руки. Немало времени прошло в благоговейном молчании, пока луна не застыла в центре небосвода. В этот момент откуда-то раздался протяжный возвещающий трубный звук, и северная сторона круга расступилась, освобождая место приближающемуся почтенному человеку — высокому, обнаженному, с отпущенной гладкой бородой. Он двигался, опираясь на длинный посох. Достигнув центра круга, остановился. Все взгляды были прикованы к жрецу луны. Наступила тишина. Жрец продолжал стоять неподвижно. Вдруг он отбросил посох, упавший к его ногам, и поднял голову и руки к небу. Тысячи рук последовали за ним. Он хлопнул в ладоши, и в одно мгновение из глоток вырвался гимн. Он зазвучал так мощно и всеобъемлюще, как будто и земля, и небо, и все пространство между ними, опьяненные хмелем песнопения любовников, участвовали в этом действе. Меня поглотил возбуждающий ритм: дикий, грубый, гудящий и отдающийся эхом. Во мне бурлили эмоции, и охватила дрожь вожделения. Действо достигло наивысшей точки, затем стало постепенно спадать, шаг за шагом, пока не пришло в состояние полного спокойствия, слившись с тишиной. Жрец опустил руки и посмотрел перед собой. За ним последовали и другие, обратив взгляды в его сторону. Он величаво поднял свой посох, взял его в левую руку и заговорил:

— Вот бог является во всем величии и красоте. Является в свое время, не оставляя рабов своих. Милость бога — благодать рабам его.

Из окружавшего его людского моря послышалось благодарственное бормотание. Жрец продолжал:

— Лунные циклы говорят нам, что жизнь конечна и что она идет к завершению. Но она добра к тому, кто добр, улыбчива тому, кто приветлив. Не растрачивайте ее щедроты на глупости.

Раздались радостные возгласы, подобные стремительно падающей звезде, ладони захлопали в ритме танца. Жрец не останавливался:

— Остерегайтесь ссоры, остерегайтесь зла. Злость разъедает печень, жадность вызывает несварение и порождает болезни, алчность приводит к несчастью. Веселитесь, развлекайтесь, изгоняйте дурные помыслы удовольствием.

В это время раздался бой барабанов, и тела начали сотрясаться в пляске. На призыв откликнулись и груди, и чресла. В лунном свете движение продолжало нарастать и шириться. Земля плясала, благословленная луной. Объятья перемежались с танцами, под луной все слились во всеобщей любви. Я ошеломленно смотрел вокруг, будто попал в юношескую мечту, кровь кипела в венах, желания граничили с умопомрачением, сердце жаждало безумия.

Я вернулся в гостиницу, шатаясь от переизбытка чувств. Приступ похоти жестоко вцепился в мои раскаленные нервы. Бодрствуя при свете свечи в своей комнате, я делал записи в тетрадь и размышлял об испытаниях, которые подстерегали чистоту моей веры, вспоминая пору своего религиозно-духовного воспитания под руководством шейха Магаги аль-Губейли. Я предавался размышлениям в никчемной расслабленности. Внезапно мой слух пронзил крик о помощи. Я вскочил на ноги, готовый броситься на выручку, но обнаружил, что стою в непроглядной темноте. Видимо, я заснул, и сон поглотил все мое существо. Проснулся я рано и, покидая гостиницу, спросил:

— Могу ли я как иностранец попросить встречи с местным мудрецом?

— Это жрец луны, — ответил Фам. — Он всегда рад принять чужестранца. Я устрою тебе встречу с ним.

Я направился на рынок, но не нашел там никого из купцов. Аль-Кани бен Хамдис сказал, что все отправились во дворец уладить некоторые формальности со стражником господина. Он спросил меня:

— Ты решил продолжить путешествие с караваном?

— Да, здесь нет ничего стоящего, — машинально ответил я.

— Ты прав, это нищая страна, а вот дальнейшее путешествие обещает богатые впечатления.

— Что меня действительно интересует, — откровенно ответил я, — так это земля Габаль.

Он улыбнулся:

— Да позволит тебе Всевышний насладиться прекраснейшим из творений!

Скука и жара стали угнетать меня еще сильнее. Я начал развлекаться прогулками по рынку. Перед палаткой старика, продающего финики в корзинах из пальмовых листьев, я невольно замер в изумлении. За его спиной в глубине палатки прелестная девушка кормила голубку. Это была обнаженная бронзовая Халима Машрика с красивым, созревшим, но нетронутым телом. Я замер, мой взгляд был прикован к ней, и все перестало существовать, кроме нее. Круглым, как луна, лицом, черными глазами и длинной шеей она действительно напомнила мне Халиму. В одно мгновение передо мной пронеслась вся история моего сердца. В одной точке встретились реальность прошлого, магия настоящего и мечта будущего. Страсть охватила мою душу благодаря этому удивительному созданию. Что за зов, что за плен! Я подошел к ней ближе и полностью растворился в ней, не обращая внимания на ее старика отца, утратив свою врожденную застенчивость и пренебрегая необходимыми в такой ситуации церемониями. Я позабыл скуку, жару, план путешествия, мечту о Габале, даже надежды на благо Родины, которые я лелеял. Я позабыл обо всем, ибо обладал всем. Меня охватила радость и ощущение полноты бытия. Девушка отступила назад и скрылась. Оставшись один, я пришел в себя под пристальным взглядом старика. Мое счастливое наваждение испарилось, и я возвратился в реальность с ее соблазнами и запахом пота. Я начал было уходить, но меня окликнул старик:

— Эй, чужеземец!

Отметив про себя, что попал в неприятную историю, я остановился и обернулся. Он мягко сказал:

— Подойди сюда.

Смущаясь, я подошел. Он спросил:

— Тебе приглянулась моя дочь Аруса?

От неожиданности я онемел и ничего не ответил. Он повторил:

— Тебе приглянулась Аруса? В Машрике ей нет равных!

Я смущенно пробормотал:

— Простите меня.

— Все, кто ее видел, влюблялись, — с гордостью произнес он.

Посчитав, что он смеется надо мной, я рассыпался в извинениях:

— Я не имел в виду ничего дурного.

— Не понимаю я языка чужеземцев, — резко сказал старик. — Отвечай, нравится она тебе или нет?

После долгих сомнений я ответил:

— Она достойна восхищения любого.

— Отвечай откровенно, она тебе понравилась?

Я склонил голову в знак согласия.

— Входи, — сказал он.

Я замешкался. Он взял меня за руку и повлек внутрь. Старик позвал Арусу. Она появилась обнаженной и подошла ко мне.

— Как тебе этот чужеземец, ослепленный тобой? — спросил он.

Она ответила бесстыдно и уверенно:

— Подходит, отец.

Старик засмеялся:

— Наконец луна пролила на тебя свой свет!

Он отвел нас в угол шатра и задернул за нами штору Я очутился с ней наедине, в безопасности, как мне казалось, но в таком замешательстве, что не смог в полной мере ощутить свалившееся на меня счастье. Означает ли это в Машрике вступление в брак? Означает ли такой брак распущенность, подобную той, что я наблюдал при свете луны? Она смотрела на меня и ждала. Страсть влекла меня к ней сквозь пелену беспокойства.

— Что все это значит, Аруса? — спросил я у нее.

— Как тебя зовут и откуда ты? — спросила меня она.

— Я Кандиль из страны ислама.

— Что ты хочешь знать?

— Это твой отец? — спросил я, указывая наружу.

— Да.

— Что за отношения сейчас между нами?

— Отец увидел, что я тебе понравилась, и привел тебя ко мне.

— Здесь так принято?

— Да.

— А что будет потом?

— Не знаю. А зачем ты прикрываешь повязкой тело?

Она с отвращением сдернула ее с меня. Мы стояли, разглядывая друг друга. И тут я опустился на колени, отбросив все тревоги, и прижался грудью к ее ногам.

В полдень ее отец сказал мне:

— Пригласи нас на обед.

Я ушел и вернулся с мясом и фруктами. Мы пообедали как настоящая семья. После короткого отдыха старик произнес:

— Ступай себе с миром.

— Мне прийти завтра? — обеспокоенно спросил я.

— Это ваше дело, — ответил он безразлично.

Я вернулся в гостиницу, потеряв рассудок и сердце. Аруса затмила для меня весь белый свет. Я попросил Фама объяснить мне случившееся, и тот сказал:

— Здесь мужчина и женщина ничем не связаны. Если юноша приглянется девушке, то она пригласит его на виду у родни. А когда пожелает, то избавится от него, неся в своем чреве его семя, которое отныне принадлежит ей.

Его слова мне были ненавистны до глубины души. Однако Фам прервал мои мысли:

— Вечером мы идем к жрецу луны. Он тебя ждет.

Мой энтузиазм по поводу встречи немного охладел. Но я заставил себя пойти, чтобы хроника моего путешествия была полной. Вечером Фам проводил меня до шатра жреца, стоящего на пустыре. Жрец сидел на коленях на шкуре перед входом. Он внимательно посмотрел на меня.

— Садись, — сказал он. — Добро пожаловать.

Когда Фам оставил нас, жрец произнес:

— Фам сообщил мне, что тебя зовут Кандиль Мухаммед аль-Инаби и что ты из страны ислама, верно?

— Да, это так.

Сверля глазами мне грудь, он сказал:

— Наверняка, как и всякий иноземный путешественник, ты пришел за знаниями!

— У мудреца всегда есть мысли, скрытые от случайного человека, — вежливо ответил я.

— Будь откровенен и не бойся. Смысл откроется тому, кто стучится в дверь с чистым сердцем.

Я глубоко задумался, затем начал разговор о том, что меня волновало:

— Самым шокирующим для меня в Машрике стали отношения между мужчиной и женщиной.

Он усмехнулся:

— Половина, если не все бедствия других народов, происходят оттого, что они не сбросили оков, сдерживающих инстинкты. Ведь если ты насытился, то живешь в свое удовольствие!

— В нашей стране Господь учит нас совсем другому! — осторожно заметил я.

— Я знаю, как это происходит в вашей стране. У вас принято заключать брак, который часто заканчивается ужасной трагедией. Даже удачный брак держится исключительно на долготерпении. Разве не так, уважаемый? Наша жизнь — и проще, и счастливее.

Я спросил, испытывая напряжение:

— А что если женщине надоест мужчина, а он не перестал ее любить?

— Женщин много, он найдет себе утешение. Все ваши беды происходят от вашей неудовлетворенности.

— Даже зверь ревнует свою самку.

— Мы должны быть выше животных, — улыбнулся он.

— Мы никогда не придем к согласию, — пробормотал я, скрывая свое отвращение.

— Я признаю это. Но и ты должен понять нас правильно. Мы воспеваем простоту и игру. Наш бог не вмешивается в наши дела. Он говорит нам только одно: ничто в жизни не вечно, да и она уйдет в небытие. Таким образом, он молчаливо повелевает нам, чтобы мы прожили свою жизнь, играя и наслаждаясь.

Набравшись дерзости в этом непростом споре, я сказал:

— Я слышал вашу проповедь, и она противоречит тому, что вами правит повелитель, которому принадлежит здесь все.

Он с сожалением покачал головой:

— Иностранцы часто указывают нам на это. Но именно господин отражает набеги кочевников. Он, как и другие господа, — единственная возможность противостоять алчности таких земель, как Хира. Да, война угрожает нам, и господа готовы нас защищать. Они в состоянии пресечь любое насилие внутри страны, обеспечивая рабам безопасную жизнь. И разве можно считать чрезмерным то, что они владеют всем, притом, что они покупают оружие и содержат наемников?

Я сказал с вызовом:

— Есть и другой порядок, обеспечивающий людям их права и защиту Родины, случись что!

Мужчина разжал плотно сжатые губы и категорично произнес:

— На нашей земле есть разные существа: растения, животные, рабы, господа, и у каждого своя природа, отличная от другого.

— У нас люди — братья от одного отца и матери, и нет различия между Султаном и ничтожнейшим из существ, — гневно ответил я.

— Ты не первый мусульманин, с которым я говорю, — пренебрежительно отмахнулся он. — Я много чего о вас знаю. То, о чем говоришь ты, — ваш девиз. Но значит ли что-то ваше пресловутое братство в реальных отношениях между людьми?

Получив жестокий удар в сердце, я вспылил:

— Это не девиз, это вера!

— Наша религия, — ухмыльнулся он, — не претендует на то, чего не в силах выполнить.

Мне захотелось быть предельно откровенным.

— Вы мудрый человек, и я удивляюсь, как вы поклоняетесь луне, считая ее богом?

— Мы видим его и понимаем его язык, — впервые ответил он серьезно и резко. — А вы видите вашего Бога?

— Он вне разума и чувств.

— Тогда он — ничто… — расплылся в улыбке жрец.

Я чуть не дал ему пощечину, но сдержал свой гнев, попросив прощения у Господа.

— Буду просить Бога наставить вас на путь истинный, — сказал я.

— И я буду просить о том же, — улыбнулся он.

Пожав ему на прощание руку, я вернулся в гостиницу с болью в сердце; нервы были на пределе. Я пообещал себе больше слушать и меньше спрашивать, либо вообще не вступать в спор во время путешествия.

— Наша религия прекрасна, но образ жизни — как у язычников! — с горечью я сказал про себя.

На следующий день рано утром я направился на рынок в шатер Арусы. Старик приветствовал меня улыбкой, а Аруса сказала кокетливо:

— Что так поздно? Я уж думала, ты сбежал.

Я поцеловал ее в губы, и она уже собиралась увести меня в наш уголок за шторой, как я остановил ее, чтобы сказать отцу:

— Отец, я хочу жениться на Арусе.

Старик захохотал, обнажив беззубый рот:

— Так поступают в вашей стране?

— Да, и тогда я возьму ее с собой в путешествие, чтобы вместе вернуться к себе на Родину.

Он посмотрел на дочь:

— Что думаешь, Аруса?

— При условии, что он обещает вернуть меня в Машрик, как только я захочу, — радостно ответила она.

— Это твое право, Аруса! — не колеблясь, ответил я.

— Но у меня нет права давать окончательное согласие. Все мы рабы господина, а он наш законный владелец. Отправляйся во дворец и заяви стражнику, что ты хочешь купить Арусу.

На моем пути возникло препятствие, которое я не мог предвидеть. И мне непременно нужно было через это пройти. Половину дня я провел с Арусой в расслабленности и наслаждении. Вернувшись в гостиницу, я поведал Фаму о том, что меня беспокоило, и он пообещал отвести меня к стражнику. Так мне было суждено войти в ворота дворца. По дороге в покои стражника я смог увидеть часть сада, утопающего в цветах и пальмах. Стражник сидел в центре просторной комнаты на большой софе розового дерева, с мягкими валиками и подушками. Ему было за шестьдесят, полный, с тяжелым взглядом, от которого исходила отстраненность и высокомерие. Фам поцеловал ему руку и изложил мою просьбу. Стражник махнул рукой в знак отказа.

— Мы запретили продажу, нам нужно больше рабов, — сказал он. Затем посмотрел на меня:

— Если хочешь, присоединяйся к нам, как это сделал Фам. Вступай в ряды рабов, получай безопасность и развлекайся с наложницей.

Я поблагодарил его за щедрость и покинул дворец с сердцем, изнывающим от горя и потери. По дороге в гостиницу Фам сказал:

— Наслаждайся девицей, пока не пресытишься, а это случится очень скоро!

Сам не сознавая того, он только умножил мои печали. Фам продолжал:

— Неподходящее время для исполнения твоих желаний. Есть новости, что Хира готова объявить нам войну.

— Под каким предлогом? — спросил я его с тревогой.

— Они жаждут захватить сокровища владык и зеленые пастбища, — усмехнулся он с горечью. — Им не нужно искать предлога.

Меня охватила тревога, и страдания мои усилились. Мы расстались недалеко от рынка, и я тотчас же направился к шатру Арусы. Старик встретил меня, пристально изучая выражение моего лица. Он сказал:

— Твои попытки не увенчались успехом, клянусь луной.

Аруса глупо рассмеялась, и я с сожалением подтвердил:

— Мои старания пошли прахом.

Указывая на Арусу, старик сказал, смеясь:

— Она ждала тебя!

— Я не переживу, если наша связь окажется временной.

— Любые отношения преходящи, чужак, — усмехнулся старик.

— Лучше бы они не кончались, — не выдержал я.

Он рассмеялся:

— Что за эгоист этот путешественник! Ох уж эти сложности… Мы народ простой и не любим замысловатостей.

— Будто вы не знаете, что такое любовь!

— Мы знаем, что она есть удовольствие на ночь или на неделю, месяц, в самом безумном случае год. Чего ж большего ты хочешь?

Я серьезно спросил его:

— Что можно посоветовать такому безумцу, как я?

— Возьми ее в пользование, каждый раз возобновляя договор, пока не разлюбишь.

— Для этого мне опять нужно обращаться к стражнику?

— Вовсе нет, это мое право как родителя. На сколько ты хочешь?

— На как можно больший срок.

— Бери ее в пользование помесячно.

— Пусть так и будет.

— Но если она захочет, договор будет расторгнут.

Я кивнул в знак согласия, а он сказал:

— Три динара в месяц.

Сделка состоялась, и мы с Арусой ушли в нашу комнату в гостинице. Я решил не омрачать своего счастья и жить только настоящим моментом. Я попросил ее:

— Позволь мне прикрыть твое красивое тело.

— Не делай из меня посмешища, — раздраженно бросила она.

Я покорно уступил. Она казалась мне прекрасным миражом, который вот-вот растает, и я наслаждался им, хотя сердце мое одолевали призраки разлуки и несчастья. Однако жизнь с этой прекрасной женщиной была замечательна, обещая душевный покой и умиротворение. Она любила гулять по пастбищам и бродить по рынку. Однажды мы шли вместе счастливые, когда нас увидел аль-Кани бен Хамдис. Он подошел ко мне со словами:

— Мы отправляемся завтра на рассвете.

Мне было неловко, но я сказал:

— А я остаюсь.

— Караван бывает здесь каждые десять дней, — засмеялся он.

Я растворился в любви и потерял чувство времени. Путешествие и моя миссия потеряли для меня всякое значение. Пусть я останусь здесь до конца жизни. Вскоре появились первые признаки материнства, приносящие душе радость, а телу недуги. В этом я находил утешение, преодолевая беспокойство сердца и капризы настроения. Мне хотелось оседлой жизни, даже если она окончательно привяжет меня к Машрику, полностью изменив и образ жизни, и мечты. Я сказал, потешаясь над самим собой:

— Кажется, я создан для любви, а не для странствий!

Время бежало. Наступила ночь полнолуния. Рабы устремились на площадь поклонения. Мы отправились на площадь вместе, с трудом пробираясь сквозь толпу.

— В эту ночь супруги расходятся, — серьезно предупредила меня Аруса.

Ее рука выскользнула из моей, и она растаяла в толпе. Я остался стоять один — растерянный, рассерженный, сломленный и несчастный. Ритуалы следовали один за другим, а я спрашивал себя: чем она занимается с посторонним мужчиной? Когда пришло время обниматься, мне предложила себя женщина лет сорока, не лишенная красоты. Она раскрыла мне свои объятья, и я понял, что происходящее сейчас со мной происходит где-то и с Арусой. Виночерпии разносили финиковое вино, и я, выпив стакан, потерял контроль над собой и влился в молитву Машрика. На рассвете я в изнеможении присел, поджав под себя ноги, у входа в гостиницу, пока ко мне, пошатываясь, не подошла Аруса. Я молча поднялся, она взяла меня под руку и отвела в комнату.

— Тебе понравилась эта женщина? — спросила она меня.

— Мы осквернили святое чувство, Аруса, — с горечью ответил я.

— Ты безбожник, Кандиль, — раздраженно сказала она, — Но в этом нет моей вины.

Потом она подошла ко мне и улыбнулась:

— Я все еще люблю тебя, ты мой единственный мужчина.

Я признался ей, что и моя любовь не стала меньше и что страх разлуки только воспламеняет ее. Аруса стала моим счастьем и моим горем.

Лето сжигало меня. Это был сущий ад, зелень сгорела, и скот питался заготовленным сеном. Подошла осень, и палящая жара спала. Время от времени моросил мелкий дождь. Затем наступила зима с ее мягкой умеренной погодой и обильными осадками. Земля воспрянула, скот оживился, но нагие так и остались нагими. Аруса родила первенца, которому дали имя Рам бен Аруса — Рам, сын Арусы, как будто он был только ее ребенком, а я не имел к нему никакого отношения. Ее отец говорил мне:

— Уже второй год пошел, а она все еще любит тебя. Ты волшебник, чужестранец?!

Появились признаки новой беременности. На свет появился Ам бен Аруса, через год за ним последовал Лям бен Аруса. Она забеременела и в четвертый раз, и наши с ней необыкновенные отношения стали известны всем. Поговаривали, что я удерживаю ее силой магии, которой научился в стране ислама.

Сам того не сознавая, я стал воспитывать Рама согласно принципам ислама. Он рос более сильным и быстрым, чем его сверстники. Благодаря заботе и хорошему питанию Рам становился таким, какими должны были быть дети Машрика, если бы не гнет и рабство. Передавая ему учение ислама, я старался искупить мое вынужденное пренебрежение собственной верой из уважения к стране, приютившей меня. Однако Аруса не скрывала своего возмущения:

— Ты растишь его в безбожии и готовишь ему ужасное существование в собственной стране.

— Я спасаю его душу, — мягко ответил я. — В один прекрасный день мечтаю спасти и твою.

Она была неумолима:

— Я тебе этого никогда не позволю.

Аруса оказалась настолько непреклонной и упрямой, что я начал опасаться за нашу любовь. Она поделилась с отцом своими переживаниями, когда мы были у него в гостях. Это напугало его, и он закричал на меня:

— Держись подальше от нашего ребенка, чужак!

Как мы ни старались все скрыть, мне показалось, что новость все-таки просочилась сквозь стены дома. Когда я появлялся на улице, на меня устремлялись злобные взгляды. Беспокойство преследовало меня, и я признался себе, что дом трещит по швам.

Интуиция не подвела. Как-то раз ко мне в комнату зашел Фам и отвел в свою, где ждал пришедший за мной офицер полиции.

— Ты Кандиль Мухаммед аль-Инаби? — спросил он меня.

Я ответил, сглотнув:

— Да.

Он сухо произнес:

— Установлено, что ты пытаешься воспитать старшего сына безбожником.

— Как это было установлено? — поинтересовался я.

— Мы уж знаем как. Слушай и не препирайся. Господин подписал указ разлучить тебя с твоей подругой и ее детьми и с первым караваном выслать тебя из Машрика.

Его слова привели меня в ужас, а он грубо продолжал:

— Я пришел не для того, чтобы спорить. Ты будешь задержан до тех пор, пока женщина со своими детьми не отправится к отцу. Будешь заключен под стражу, пока не уйдешь с караваном.

Я обратился с мольбой:

— Разреши мне проститься с ними.

— Ты еще должен быть благодарен, что отделался мягким наказанием, — отрезал он.

Час спустя я вернулся к себе в комнату, ставшую мне тюрьмой, в которой уже не было ни жены с детьми, ни любви с надеждой. Горе поселилось в моей душе, и жизнь сорвала пелену мечты и иллюзий. Фам подошел, сочувственно взглянул на меня и сказал:

— Терпи, как подобает путешественнику!

— Мое горе слишком велико, Фам! — ответил я дрожащим голосом.

Он всмотрелся мне в лицо и потом сказал:

— Дай волю слезам. И мужчины, бывает, плачут.

Едва сдерживая слезы, я ответил:

— Из жизни ушла радость.

— Жизнь идет вперед, она принесет утешение.

Он похлопал меня по плечу.

— Теперь ты будешь знать, что путешественнику не стоит искать постоянных отношений.

Земля Хира

Караван шел в предрассветной мгле, предвещавшей хороший день. Сердце звало меня назад, и от горя я захлебывался слезами. Над нами толпились звезды, они смотрели на нас, а мы — на них, и печаль отступала. Я подумал, что эти звезды ближе ко мне, чем Аруса с сыновьями. Почти пять лет прошло с тех пор, как я покинул Родину, разочарованный изменой матери, предательством любимой и вероломством Султана. И вот я снова стал путешественником, увлеченным новыми странами и своими дневниками. Но что же сердце, рассудок? Караван продолжал свой путь, груженный деньгами и надеждами. А кто же будет нести груз печали? Тьма рассеивается, становится светлее, и появляется безграничная, как космос, пустыня. Интересно, что обо мне говорят дома, и почему мне не довелось встретить еще раз аль-Кани бен Хамдиса? Я решил: самое лучшее, чем может заняться путешествующий, — наблюдать, слушать, записывать и не попадать в неприятные ситуации. Чтобы в мечтах была только страна Габаль. И чтобы добыть эликсир, который залечит раны Родины.

За месяц мы прошли расстояние от Машрика до Хиры и разбили лагерь вблизи оазиса Зимам, чтобы под покровом ночи войти в Хиру. С наступлением темноты мы продолжили путь, пока перед нами в свете звезд не выросли стены государства Хира. Мы подошли вплотную к огромным воротам.

Перед входом в свете факелов стоял начальник таможни. Он был похож на военного — в шлеме, кольчуге, с мечом и в короткой набедренной повязке. Он громко произнес, чтобы в караване услышали все:

— Приветствую вас в Хире, столице земли Хира! Повсюду вы встретите полицейских и сможете спросить их о том, что вам нужно. Строго следуйте их указаниям, и от поездки у вас останутся добрые, ничем не омраченные воспоминания.

Я подумал: «Это и приветствие, и предупреждение». Мы прошли через ворота и разделились — торговцы свернули в гостиницу при рынке, а меня проводник повел в гостиницу для иностранцев. Мы рассекали черноту, в которой то там, то здесь, словно звезды, плыли огни полицейских, подошли к воротам гостиницы, и в свете факелов я увидел широкий вход. Из некоторых окон струился свет. Это было каменное здание, огромное, но имевшее всего один этаж. Я быстро проследовал за своими вещами в комнату, которая оказалась среднего размера. Кровать, накрытая пурпурным одеялом, подходящим для умеренной осенней погоды, возвышалась от пола на локоть. В комнате стояли платяной шкаф и небольшое кресло. В подсвечнике на окне горела толстая невысокая свеча. Пол был застелен красиво вышитой циновкой. Без сомнений, здесь есть цивилизация, и как разительно она отличается от Машрика! Как только я скинул дорожную одежду и надел ночную рубашку, ко мне вошел невысокий мужчина средних лет, одетый в тонкую накидку, и представился:

— Гам, хозяин гостиницы.

Я пожал ему руку:

— Кандиль Мухаммед аль-Инаби, путешественник.

— Ужинать желаете?

— Я поел в дороге.

Он сказал, улыбаясь:

— За проживание и питание — динар в сутки. Оплата вперед.

Посчитав, что мое пребывание продлится десять дней, я вручил ему десять динаров.

— Вы откуда? — спросил он меня.

— Из страны ислама.

— В Хире разрешен только культ Хиры, — предупредил он.

Это напомнило о моих несчастьях.

— А что за религия в Хире, господин Гам?

— Наш бог — наш король.

Он удалился, услышанное шокировало меня. Я задул свечу, лег в постель, накрылся и подумал: то луна, то король. Какие заблуждения! Но, послушай, разве в твоей стране Султан не ведет себя, будто он Бог?! Наслаждайся покоем после тягот путешествия, насладись сном после всех жизненных испытаний.

К собственному удивлению, я проснулся рано и тотчас осознал, что ото сна меня пробудили громкие крики, доносившиеся с улицы. Я открыл окно и увидел в утреннем свете многочисленную армию конных и пеших, марширующую под барабанную дробь к воротам города. Я смотрел и недоумевал…

Когда дорога опустела, я попросил завтрак, и мне принесли на медном подносе молоко, масло, сыр, хлеб и гроздь винограда. Я хотел было поинтересоваться у слуги, куда отправилась армия, но осторожность не позволила мне это сделать. Я оделся, чтобы выйти, и заметил, что у входа в гостиницу толпятся люди. Народ переговаривался:

— Это война, многие предсказывали…

— Наверняка, против Машрика.

— Чтобы освободить его народ от пятерых тиранов.

— Машрик ожидает новая история под властью справедливого бога.

Мне стало трудно дышать, мысли закружились вокруг Арусы и ее сыновей. Что с ними будет? Ведь к войне Хиру толкнуло не желание освободить народ Машрика, а стремление завладеть пастбищами и сокровищами пяти господ. Людей, поклоняющихся луне, только жестоким принуждением можно заставить поклоняться королю. Души погибнут, девушки будут обесчещены, тысячи превратятся в беженцев. Но разве не то же происходит во время войн, что разгораются между людьми одной веры, призывающей к братскому единению?! Не успел я выйти из гостиницы, как ко мне подошел Гам.

— В преддверии тяжести войны, — сказал он, — плата за гостиницу поднимается на полдинара.

Подчинившись, я заплатил, а он сказал с улыбкой:

— Не так уж и дорого за освобождение рабов!

В душе я проклинал и его, и все лживые лозунги. Охваченный волнением, я направился к гостинице у рынка. Купцы, прибывшие с нашим караваном, собрались в зале. Я присел рядом и прислушался к их разговорам.

— Военное время небезопасно.

— Все наши деньги до последнего дирхама могут пропасть.

— Но в то же время цены поднимаются.

— А дополнительные налоги?

Владелец каравана сказал:

— Войны велись всегда, и выгоды в них для торговцев больше, чем потерь. Не думаю, что эта война продлится долго. Хира несравнимо сильнее Машрика. Меньше чем за неделю все закончится.

Все мои мысли были об утраченной семье, и я решил остаться в Хире, ближе к Машрику. У меня появилась новая надежда, что после того как Машрик войдет в состав Хиры, я смогу поехать туда, и Господь своей милостью и щедростью воссоединит меня с семьей. Возможно, я смогу жениться на Арусе. Тогда мы вместе продолжим путь к новой Родине и новой вере.

С обретенной надеждой жизнь показалась мне лучше. Душа радовалась прогулкам и знакомству с Хирой, столицей государства Хира. Я постоянно ходил, не чувствуя усталости. Смотрел, слушал, запоминал. Город — как один из многих в моей стране. Площади, сады, улицы, кварталы, здания, дома, школы, больницы — все густо заселено. На каждом углу по полицейскому, при этом мест для танцев и пения было в изобилии. На огромном рынке в многочисленных лавках продавались товары и местные, и из других стран. Мягкая осенняя погода располагала к активной деятельности. Каждый день приносил открытия, наблюдения и новые записи. Время от времени я наведывался в рыночную гостиницу, где встречался с купцами или беседовал с хозяином каравана. Однажды тот заметил:

— Климат в Хире довольно умеренный. И лето можно перенести, и зиму пережить.

Когда я заговорил о многочисленных полицейских, он сказал:

— Это ради безопасности, они охраняют государство.

Я бродил по красивым и спокойным кварталам богачей. Дворцы — шедевры, жители перемещаются в паланкинах. Я также побывал и в бедных районах с их полуразвалившимися лачугами и атмосферой печали среди несчастных людей. Я поделился с караванщиком:

— Они возомнили, что война начинается ради освобождения Машрика. Почему бы им сначала не освободить рабов в самой Хире?

— А что ты скажешь о нашей стране, стране божественного Откровения? — спросил он шепотом.

Я печально ответил:

— Все плохое, что мне встречалось во время путешествия, напоминало и о нашей многострадальной Родине.

Уходя, он посоветовал:

— Тебе необходимо посмотреть дворец божественного короля.

И я не преминул сделать это. Передо мной предстало высокое, величественное здание, обособленно стоящее посреди площади, обсаженной пальмами и окруженной стражниками. Дворец напоминал резиденцию нашего Султана или даже был роскошнее. С одной стороны располагались казармы для стражи, а с другой — храм поклонения божественному королю. Всмотревшись, я увидел за железной оградой поле с воткнутыми в землю шестами. Подойдя ближе, я разглядел, что с шестов свешиваются отсеченные человеческие головы. Я вздрогнул от этого страшного зрелища. Не отрицаю, что дома в детстве видел подобное, но не в таком количестве. Головы выставлялись для устрашения и в назидание. Подойдя к стражнику, я задал вопрос:

— Можно ли чужестранцу узнать, за какое преступление казнили этих людей?

— За неподчинение божественному королю! — отчеканил тот.

Поблагодарив, я отошел в сторону, осознавая, что это были невинно убитые во имя справедливости и свободы, подобно мученикам страны Божественного Откровения. Страшный мир, полный безумия. Если в стране Габаль я найду исцеляющее снадобье, то это будет настоящим чудом!

Вечером я спросил у Гама, хозяина гостиницы:

— Какие места за пределами столицы заслуживают того, чтобы их посмотреть?

Мужчина доверительно сообщил:

— За пределами столицы только деревни, там нет ничего, что радовало бы глаз путешествующего.

Я увлеченно занялся описанием увиденного, и это избавило меня от мыслей об Арусе и ее детях. Однажды я провел ночь в увеселительном заведении, где меня шокировали крики пьяных и разврат бесстыжих, о чем рука не поднимается написать в подробностях. Когда я проходил мимо гостиницы у рынка, караванщик сказал мне:

— Мы отправляемся завтра на рассвете. Поедешь с нами?

— Нет, я задержусь на некоторое время, — задумчиво ответил я.

Мысль об Арусе заставляла меня остаться, но предстоящее страшное одиночество причиняло боль. Я проснулся на рассвете и представил, как караван отправляется в путь под крик погонщика. Зов судьбы велел мне остаться, надежда на счастье не желала угасать. Мне не хотелось тратить время впустую, поэтому я старался собрать сведения о том, чего нельзя было увидеть. У владельца гостиницы не было времени на разговоры, вроде тех, что я вел в Машрике, и я попросил его назвать мне мудреца этой страны, если, конечно, мне будет позволено с ним встретиться. Гам ответил:

— Могу устроить тебе встречу, как я не раз это делал для других.

В назначенное время после обеда я направился к дому мудреца Дизинга. Это красивое здание утопало в саду, полном цветов и фруктовых деревьев. Мудрец встретил меня приветливой улыбкой и усадил на диване рядом с собой. Он оказался человеком лет за пятьдесят, крепким, с резкими чертами лица, в белой скуфье, которая гармонировала с белоснежной накидкой. Он попросил меня представиться, и я назвал свое имя, род занятий и страну происхождения.

— Ваша страна тоже великая, — сказал он. — Расскажи, что произвело на тебя впечатление в нашей стране.

Я ответил неискренне:

— Явления, которым нет числа… Цивилизованность и красота, сила и порядок.

— А что ты думаешь о войне, которую мы объявили, жертвуя нашими сыновьями во имя свободы чужого государства? — спросил он с гордостью.

— Это неслыханно!

— Для всех людей наша страна — образец счастливой и благородной родины, — убежденно сказал он.

Я кивал, а он продолжал:

— Наверное, ты хочешь знать, в чем секрет всего этого? Тебе указали на меня как на мудреца этой страны. В действительности я всего лишь ученик. Кто по-настоящему мудр, так это наш король. Он — божество, источник всего разумного и доброго. Он восседает на троне, затем уединяется в своих покоях, где постится до тех пор, пока от него не начнет исходить свечение. Это означает, что на него снизошла божественная благодать, и он стал святым. Тогда он исполняет свое предназначение: обводит все божественным взором. От него мы и получаем вечную мудрость. И за все это от нас не требуется ничего, кроме веры и подчинения.

Я внимательно слушал его, в душе прося у Бога прощения, а он продолжал:

— Это он собрал армию и поставил во главе ее полководцев, приносящих победы. Из членов своей священной семьи он назначает правителей, из элиты выбирает управляющих для работ на полях и производствах. Остальные не имеют святости, не обладают талантами и занимаются физическим трудом, а мы обеспечиваем им пропитание. Ниже их стоят животные, еще ниже растения и неодушевленные предметы. Совершенный режим правления ставит каждого на свое место, и таким образом вершится абсолютная справедливость.

Он помолчал, глядя на меня, затем сказал:

— Поэтому все не ограничивается только философией. Мы обращаемся с элитой так, чтобы они развивались, становились сильнее и выше остальных. Мы предоставляем им обучение и лечение. Что же касается остальных, то мы укрепляем в них способность подчиняться и довольствоваться малым. Мы ведем их к духовному богатству, заложенному в душе каждого, которое дарует им терпение, смирение и успокоение. С помощью этой двойственной философии достигается всеобщее счастье. Каждый получает то, к чему он готов и что ему предназначено. Мы счастливейший народ на земле.

Я задумался над сказанным и над тем, что сказано не было, потом спросил:

— Кому принадлежат земли и мастерские?

— Богу, он — создатель, он — король.

— А какую роль играет элита?

— Они владеют всем от его имени. Доход делится поровну между ними и богом.

Я сделал еще один шаг, спросив:

— Как бог распоряжается казной?

Он впервые рассмеялся:

— Нужно ли богу отвечать за то, что он делает?!

— Кто же содержит школы и лечебницы?

— Элита, ведь эта собственность принадлежит им и их детям.

Он переспросил с гордостью:

— Разве это не само совершенство?

Не показывая своего истинного отношения, я ответил:

— Так говорят о земле Габаль…

— Земля Хира — вот где Габаль! — вскричал он.

— Ты прав, мудрец Дизинг…

— Жить по уставу бога и быть им направляемым — это высшая справедливость и предел счастья, к которому только может стремиться человек, — сказал он с верой и убежденностью.

— Тогда я не понимаю тех бунтарей, чьи вывешенные головы я видел, — слукавил я.

Он сердито воскликнул:

— Человеческой природе присущи и извращение, и зло, но ведь таких меньшинство!

В конце встречи он угостил меня яблоком и стаканом молока. Озабоченный и расстроенный, я вернулся к своему одиночеству в гостинице. Вспоминая своего учителя шейха Магагу аль-Губейли, сквозь расстояние я спросил у него:

— Кто хуже, учитель, тот, кто называется богом по невежеству, или тот, кто искажает Коран в своих корыстных интересах?!

Несколько дней я томился скукой, потом до меня дошли новости, принесенные осенним ветром, о том, что армия Хиры одержала победу и выполнила свою задачу — земля Машрика стала южной провинцией государства Хира. Беднота хлынула на улицы, радуясь победе так, будто кто— то собирался делиться с ними трофеями. С растущим беспокойством я спрашивал:

— Где же ты, Аруса? Что с вами, мои дети?

В день возвращения победоносной армии я проснулся раньше обычного и занял место недалеко от гостиницы на королевской дороге, тянувшейся от въезда в Хиру до дворца. По обеим сторонам дороги тесно толпились люди. Трудно было представить, что кто-то остался сидеть дома или на рабочем месте. Около полудня до нашего слуха донеслась барабанная дробь. Мимо прошествовала процессия всадников, которые на остриях копий несли пять отсеченных голов господ Машрика. Так я впервые увидел господина, к стражнику которого однажды ходил, чтобы выкупить Арусу. За ними меж двух рядов охраны следовала длинная колонна голых пленных со связанными руками. Далее под радостные возгласы двигались конные и пешие отряды. День победы и ликования. Никто, кроме Аллаха, не знал о кровавой драме, оставшейся позади. Как удивительна человеческая жизнь: ее можно заключить в двух словах — кровь и пир.

В конце процессии солдаты вели под руки плененных женщин. Сердце бешено забилось, когда я представил Арусу, такой, как увидел ее впервые. А может быть, ведущей своего отца по кварталу, который был свидетелем зарождения моей новой жизни? Взгляд скользил по изможденным лицам и голым телам. Моя тревога оказалась не напрасной: глаза замерли на лице Арусы! Это она, ее стройное тело, ее красивое печальное лицо. Она шла потерянная, отчаявшаяся, несчастная. Не сводя с нее глаз, в необъяснимом порыве к действию я ринулся следом за колонной пленниц. Наверное, окружающим показалось, что я ошалел от зрелища голых женских тел… Я не слушал обвинений и не обращал внимания на то, что сбил кого-то с ног. Я звал ее на бегу, но мой голос терялся в нарастающем шуме. Мне не удалось ни попасться ей на глаза, ни привлечь ее внимания. Солдаты, оттеснившие меня от нее, не позволяли толпе войти на дворцовую площадь, предназначенную для элиты Хиры. Так она появилась и исчезла, как падающая звездочка, оставив после себя безумие и отчаяние. Где же сыновья? Живут ли они сейчас под защитой деда? Чтобы не держать чувства в себе, я открыл свой секрет хозяину гостиницы.

— Ее могут выставить на продажу на невольничьем рынке, — сказал он мне.

— Но это же освободительная война! — не поверил я.

— К пленникам другое отношение.

Я благословил это лицемерие, увидев в нем лучик надежды на черном небосводе. Еще сильнее я ухватился за возможность остаться. Каждый день я стал наведываться на невольничий рынок. Моя мечта о воссоединении боролась с отчаянием. И однажды вечером Гам встретил меня ободряющей улыбкой:

— Завтра невольницы выставляются на продажу.

Всю ночь я спал беспокойно. И на рынок пришел первым. Когда вывели Арусу, я уверенно дал самую большую цену. Впервые я увидел ее в одежде, которая была зеленого цвета. Несмотря на глубокую печаль, Аруса была прекрасна. Сломленная, она не видела того, что происходило вокруг, не замечала меня, не следила за торгами, в которых у меня оставался единственный конкурент. В толпе зашептали, что это представитель мудреца Дизинга. Торг остановился на тридцати динарах. Когда ее подтолкнули ко мне, она узнала меня, упала мне на руки и зарыдала, что вызвало удивление у всех присутствующих. По дороге я не сдержался и спросил ее:

— Как сыновья, Аруса?

Но она была в таком нервном напряжении, что я не стал терзать ее расспросами, пока не оказался с ней наедине в своей гостиничной комнате. Здесь я горячо обнял ее и усадил на диван, чтобы она пришла в себя.

— Мне больно от того, что тебе довелось пережить, — сказал я.

— Но ты же ничего не видел, — ответила она не своим голосом.

— Расскажи мне, Аруса, иначе я сойду с ума.

Со слезами на глазах она заговорила:

— О чем? Это ужас! Они ворвались в шатер, без причины убили отца, связали меня. Где дети, я не знаю. Убиты? Пропали? Лучше бы мне потерять рассудок.

Преодолевая страх, я спросил:

— За что убивать детей? Они должны быть где-нибудь. Мы их найдем.

— Это животные! Зачем они наносили людям увечья после того, как мы сдались? Они звери. Это была ночь полной луны. Бог был с нами. Он все видел, все слышал, но ничего не сделал!

Я сказал в утешение:

— Во всяком случае, мы вместе. Сердце подсказывает мне, что скоро наступит доброе время.

— На свете нет доброты, — закричала она. — Я никогда не увижу своих сыновей.

— Аруса, в жизни много зла, но и добра не меньше.

— Я не верю.

— Вот увидишь, с первым же караваном мы отправимся в Машрик, чтобы отыскать детей.

— Когда он придет?

— Через десять дней.

Глубоко опечаленная, она уставилась в никуда. В моем сердце, словно гейзер, бурлило отчаяние. У нас оставалось еще много свободного времени до поездки, и мы старались развеяться, прогуливаясь по городу и осматривая его достопримечательности, лелея надежды и готовясь к путешествию. Однако Гам готовил мне сюрприз. Он пригласил меня в свою комнату, посмотрел в замешательстве и сказал:

— У меня новости, которые вас не обрадуют.

— Куда уж хуже, — ответил я с сарказмом.

— Мудрец Дизинг хочет завладеть вашей женщиной.

Я был ошеломлен и резко бросил:

— Прошу считать ее моей женой!

— Он вернет тебе ее стоимость.

— Она не товар!

— Дизинг — человек власти, один из приближенных к богу.

Это прозвучало как дружеский совет. Скрывая волнение, я возразил:

— Но иностранцы в вашей стране должны чувствовать себя в безопасности.

— Я останусь при своем мнении, — парировал он.

Я был озадачен. Передавать ли этот разговор Арусе? Добавить ли к ее горю новую печаль? Мне было невыносимо отнимать у нее единственную оставшуюся надежду. «Сможет ли Дизинг силой своего влияния отобрать у меня Арусу?» — спрашивал я себя. Я вспомнил стражника Султана, который украл у меня Халиму на моей Родине. К твердому решению, однако, я не пришел. Какое-то время я чувствовал, что мне угрожает опасность, что счастье мое и на твердой земле не стоит, и крыльев не имеет. На следующее утро, за четыре дня до нашего отъезда, слуга пригласил меня в комнату к Гаму. Там я столкнулся с офицером полиции. Гам представил меня. Тот сказал:

— Пойдешь со мной к главе столичной полиции.

Я спросил его о причине, но он прикинулся незнающим. Я попросил разрешить мне сообщить об этом жене, но офицер сказал:

— Гам это сделает за тебя.

По королевской улице мы направились в управление общественным порядком. Я предстал перед главой, сидящим на диване в окружении своих помощников. Он посмотрел на меня так, что мне стало не по себе:

— Ты путешественник Кандиль Мухаммед аль-Инаби?

Я подтвердил.

— Ты обвиняешься в том, что насмехаешься над религией нашей страны, гостеприимством которой ты воспользовался! — произнес он.

— Это обвинение не имеет под собой никаких оснований, — твердо ответил я.

— Есть свидетельства, — холодно заявил он.

— Свидетельствовать так может лишь тот, у кого нет совести! — закричал я.

— Не клевещи на невинных! Пусть судья рассудит.

Меня арестовали. Утром следующего дня я предстал перед судом. Зачитали обвинение, признать которое я отказался. Ввели пятерых свидетелей, впереди которых шел Гам. Произнеся клятву, все в один голос, как заученный урок, дали показания против меня. Суд вынес решение о пожизненном тюремном заключении, конфискации моего имущества и всей собственности, к которой они причислили и Арусу. Все это произошло в мгновение ока. Испытывая горькое отчаяние, я осознал, что правда иногда не идет ни в какое сравнение с вымыслом. Аруса потеряна, путешествия не будет, мечта о земле Габаль разбилась. А сам я перестал существовать на этом свете…

Тюрьма находилась за чертой города в пустыне. Это было огромное подземное пространство с узкими лазами в потолке, стенами, сложенными из крупных камней, и песчаным полом. Каждому заключенному выдали только штаны и шкуру. Мы дышали затхлым воздухом в сумраке, похожем на полумрак перед восходом солнца, которого мы никогда не увидим. Я осмотрелся вокруг и растерянно произнес: здесь я останусь до последнего вздоха. Заключенные проявили ко мне интерес, спросив о моем преступлении. Они расспрашивали меня, а я их. Я понял, что все мы сидим за убеждения, за политику. В каком-то смысле это меня утешало, если человека в моем положении вообще могло что-либо утешить. Это были исключительно свободолюбивые люди, которым претила сама атмосфера разложившегося общества. Они выслушали мою историю, и один из них произнес:

— Даже иностранцев…

Ни один из них не был безбожником, что, надо сказать, наказывалось отсечением головы. Вся их вина состояла в том, что они критиковали некоторые действия правителя, попирающие справедливость и свободу человека. Среди них я заметил старика, которому было за восемьдесят лет, пятьдесят из которых он провел за решеткой, куда попал еще во время правления прежнего короля. Немощное тело старика, в котором едва теплилась жизнь, распласталось на шкуре. Я понял, что он потерял чувство и память: не осознавал, где находился и что с ним произошло. Кто-то сказал:

— Ему можно позавидовать.

Нисколько не сомневаясь, я согласился со сказанным.

Наши мысли кружили вокруг вопроса: каково место человека в этом мире?

— Счастливой страны не существует.

— Страдание есть общий язык всех народов.

— Мы запутались между ужасной действительностью и неосуществимой мечтой.

— Но есть же лучшие страны.

— Они тоже несчастливы.

— А земля Габаль?

На этом волшебном слове мое сердце екнуло, и я с болью вспомнил свою потерянную цель. Я спросил:

— Что вы знаете о ней?

— Не больше остальных: говорят, что это родина совершенства.

Я озабоченно спросил:

— Не читали ли вы каких-нибудь книг о ней? Не встречали ли того, кто бы там побывал?

— Нет, слышали только это.

— Кто же сможет воплотить мечту?

— Человек — это всего-навсего человек.

Мне наскучил этот разговор. Надоели страдания и обманутые надежды. Я подумал про себя:

— Теперь мир для меня — только эта вечная тюрьма.

В таком пожизненном заключении бесполезным казалось рациональное учение моего наставника шейха Магаги. Но вера моей наивной матери в предопределенность событий давала мне успокоение, словно эта философия была создана для заключенных на пожизненный срок. Смирившись с судьбой, я подумал: да будет воля Аллаха! Все, что со мной произошло, ниспослано им. Я похоронил надежды, распрощался с прошлым, настоящим и будущим. Единственная оставшаяся надежда для такого заключенного, как я, — похоронить надежду, приспособиться к этой удушающей могиле и взять в жены поглотившее меня полностью бесконечное отчаяние. Я отгоняю призраки Родины, матери, Арусы, детей и земли Габаль. Я привык к удушливому воздуху, наполненному одной только затхлостью, слабому свету, полумраку, вечно стоящему здесь, и к вездесущим насекомым — истинным хозяевам этого места. Страдание и скука были моими верными спутниками. Я начал погружаться в глубины, которым не было конца. Вокруг царила тишина, мучение входило в привычку, а из отчаяния я черпал удивительную силу выносливости и терпения. Тишину изредка пронзали голоса:

— Рассказывают об одном старом заключенном, который смог развить внутри себя такую силу, что ему удалось пройти сквозь тюремную стену, подобно звуку, и улететь в запредельное пространство.

Я со свойственным мне терпением благосклонно выслушал этот бред. Через день, или год, другой голос сказал:

— Между Хирой и Халябом может начаться война, и тогда мы снова поднимемся на поверхность земли.

Я прощал того, кто напомнил мне о земной поверхности, и спрашивал себя, когда же, наконец, и я потеряю рассудок, как тот безумный старик! Я падал все глубже и глубже. Я потерял чувство времени, потерял смысл жизни, история для меня перестала существовать. Я не знал, какой шел час, день, месяц, год. Черты лица стерлись, собственный возраст стал для меня загадкой. Я так постарел, что потерял счет своим годам. Не было зеркала, в котором я мог бы увидеть себя, и только товарищи могли рассказать мне, каким я стал отвратительным и грязным. В этом мрачном мире счастливыми себя чувствовали только паразиты и насекомые. Наверное, поколения, века и эпохи сменяют друг друга, а мы здесь находимся в небытии с его вечным величием. Вот так… Вот так… Вот так…

Когда к нам сбросили новенького, мы, как крысы, окружили его, с удивлением разглядывая пришельца из иного мира. Несмотря на его старость и ужасный вид, мне показалось, что я где-то уже встречал этого человека. Не знаем, как давно умер старик, а этот пришел занять его место. Он посмотрел на нас и разрыдался. Кто-то сказал:

— Не реви, вшам не нравятся слезы.

Кто-то другой спросил:

— Ты кто?

— Я мудрец Дизинг, — со стоном ответил он.

Я вышел из состояния вечного забытья и закричал не своим голосом:

— Дизинг… Дизинг… Тебя уж мне не забыть!

— А ты кто? — спросил он.

Обретя ощущение времени, я закричал:

— Я — твоя жертва!

Он взмолился:

— Сейчас у нас с тобой одно горе.

— Между нами нет ничего общего!

Он закричал:

— Все перевернулось вверх дном: командующий армией восстал против короля, убил его и занял трон.

К моим товарищам возвращалась жизнь: они издавали радостные крики.

— Что происходит наверху? — спросил один из них.

— Люди короля убиты, меня же бросили в тюрьму до конца жизни.

Умершие было души обрели надежду, раздалась хвала новому божеству.

— Ты не помнишь меня? — набросился я на него.

— Кто ты? — в страхе спросил он.

— Я владелец Арусы! — выкрикнул я. — Вспомнил теперь?

Он испуганно попятился и опустил голову.

— Что с ней случилось, мерзавец?

— Мы пытались сбежать с проходящим караваном в страну Халяб, но меня схватили, она же продолжила путь, — униженно и заискивающе ответил он..

— Что известно о ее детях?

— Мы вместе ездили в Машрик, чтобы отыскать их, но не нашли и следа. С тех пор столько воды утекло…

Мне казалось, что я забыл о своих печалях, но гнев мой все возрастал.

— Никакой ты не мудрец, ты ничтожный червь! Не погнушался состряпать обвинение, чтобы украсть у меня жену! Ты заслуживаешь больше, чем просто смерти!

Из лаза в потолке до нас донесся голос тюремщика, приказывающий держаться подальше от нового заключенного. Я вернулся на свое место. Мое ослабевшее тело, охваченное внезапным порывом жизни, изнемогало. Я сел на шкуру, прислонившись спиной к стене, и вытянул ноги, снова отдаваясь потоку жизни и истории. Мне захотелось спросить его, как долго я находился в заключении, но было противно продолжать с ним разговор. Однако он сам посмотрел в мою сторону и печально произнес:

— Мне жаль, я раскаиваюсь…

— Такой, как ты, недостоин раскаяния, — злобно ответил я.

— Я получил свое наказание за то, что жил с женщиной, которая ни на минуту не переставала меня ненавидеть, — произнес он тем же тоном.

Затем сказал, будто обращаясь к самому себе:

— Двадцать лет ничего не изменили в ее сердце…

Двадцать лет!!! Целая жизнь пролетела! Ответ оказался жестоким и острым как лезвие ножа. Вот и ты, путешественник, приближаешься к середине пятого десятка. Когда-нибудь умрешь в этом склепе, не достигнув своей цели, не насладившись жизнью, не исполнив своего долга. Мое уныние возрастало от того, что рядом сидело это чудовище, напоминающее мне о моих ошибках, о невезении, о том, что я отдалился от своей цели. Товарищи же мои загорелись новой надеждой, дружно ожидая, что со дня на день выйдет указ о помиловании. И их надежда оказалась не напрасной. Однажды пришел начальник тюрьмы и объявил:

— По велению нового бога всем жертвам вероломного короля даруется прощение.

Все разом вскочили, выкрикивая молитвы и хвалу королю. Мы покинули темницу, оставив там Дизинга в одиночестве. На поверхности нам, привыкшим к темноте, дневной свет резанул глаза. Мы закрылись от него ладонями. Офицер отвел меня в центр для иностранцев. Начальник сказал:

— Мы очень сожалеем, что с тобой произошла такая несправедливость, которая противоречит принципам и законам Хиры. Решено вернуть тебе твои деньги и имущество, вот только твоя наложница покинула страну.

Первым делом я отправился в общественные бани. Мне постригли волосы на голове и побрили тело. Я вымылся теплой водой и воспользовался бальзамом, чтобы избавиться от вшей и клопов. Предвкушая эмоциональную встречу с Гамом, я направился в гостиницу для иностранцев. Однако выяснилось, что Гам умер и его место занял другой человек. Его звали Тад, он приходился Гаму племянником и зятем. Настоящим потрясением оказалась встреча не с Гамом, а с собственным отражением в зеркале. Я увидел старика, заживо похороненного и вставшего из могилы спустя двадцать лет. Гладко выбритый, тощий, усохший, с ввалившимися печальными глазами, с мертвым взглядом и выступающими скулами. Тотчас же я решил остаться в Хире, пока не поправлю здоровье и не обрету душевное равновесие. Я совершал пешие прогулки, но не с целью увидеть новое, а чтобы приучить ноги к ходьбе. Меня мучил вопрос — как мне поступить: вернуться домой, не искушая судьбу, или, напротив, продолжить свое путешествие и удовлетворить любопытство, искушая судьбу? С негодованием я думал о возвращении на Родину после полного краха. Сердце подсказывало, что дома я числюсь в списке мертвых, никто не ждет меня, никого не заботит мое возвращение. Если сами они не отдали Богу душу, если смерть не вырвала старые корни, посеяв вместо них отчужденность и враждебность… Ни за что не вернусь. Не оглянусь назад. Я стал странником раз и навсегда и продолжу идти дорогой странствий. Это мое решение и моя судьба, моя мечта и моя реальность, мое начало и мой конец. Вперед в страну Халяб и дальше в страну Габаль. Интересно, как ты выглядишь теперь, Аруса, ведь тебе уже сорок?!

Земля Халяб

Как в былые дни, караван шел неторопливо и величественно. Мы погрузились в мягкую предрассветную тьму. На этот раз я не искал поэтического вдохновения, а желал заглушить болезненные воспоминания о тюрьме и сожаление о потерянных годах. Я познакомился с новыми попутчиками — это было молодое поколение купцов. Они были так же деловиты, так же приумножали доходы. И богатство доставалось тому, кто рисковал, мечтатели же оставались в тени. Я вспомнил свои прежние поражения: час, когда я покинул Родину, плач по Халиме, час изгнания из Машрика и слезы по Арусе, час прощания с Хирой и скорбь по утраченному счастью и молодости.

Обернувшись в сторону востока, я увидел, как он переливается цветом алой розы, как восходит солнечный диск, и так было все эти двадцать лет. Пустыня казалась бескрайней, летнее солнце начинало припекать. Мы продолжали движение приблизительно месяц. На одном из привалов я спросил владельца каравана об аль-Кани бен Хамдисе.

— Приказал долго жить, — ответил тот мне.

Я спросил также о шейхе Магаге аль-Губейли, но ни он, ни кто-либо из купцов каравана не слышал о нем. Разбив лагерь в Шаме, мы приготовились войти в Халяб. К этому времени я уже восстановил подорванное здоровье, волосы и борода снова отросли. Мы продолжали движение, пока в свете последней четверти луны не увидели громадную стену. К нам подошел начальник таможни, в легкой одежде, подходящей для умеренного климата, и торжественно произнес:

— Добро пожаловать в Халяб, столицу страны Халяб, страны свободы.

Меня удивило, что куда бы я ни приезжал, везде слышал это проклятое слово, и то, что в его словах не слышалось ни скрытой, ни явной угрозы. Я обратился к владельцу каравана:

— Первая страна, где пришельцев встречают без угроз.

Он рассмеялся:

— Это земля свободы, но чужестранцу желательно самому позаботиться о своей безопасности.

Я был единственным, кого повели в гостиницу для приезжих. При лунном свете достопримечательности города во всем их внушительном великолепии выглядели как-то особенно. В свете факелов во все стороны плыли многочисленные паланкины, несмотря на то, что оставалось совсем недолго до смены ночного караула. Вход в гостиницу имел квадратную форму, а с потолка свисали слепящие глаза светильники. Здание гостиницы казалось огромным и высоким, богатым и геометрически правильным. Комната удивила меня окрашенными в голубой цвет стенами, пушистым ковром и высокой медной кроватью, застеленной расшитыми покрывалами, которые у меня на Родине можно было увидеть исключительно в домах аристократов. Все это красноречиво свидетельствовало о культуре несомненно более высокого уровня, чем цивилизация Хиры. Я постоянно ловил себя на мыслях, где и как живет сейчас Аруса. Не успел я погрузиться в воспоминания, как ко мне вошел мужчина средних лет в голубом пиджаке и коротких светлых брюках. Он сказал, улыбаясь:

— Кальшам, хозяин гостиницы.

Я представился, и он вежливо меня спросил:

— Чем могу быть вам полезен?

— Перед сном мне ничего не хочется. Только скажите, сколько стоит комната?

— Три динара за ночь, — улыбнулся он.

От этой цифры я пришел в ужас, отметив про себя: здесь все настолько дышит свободой, что даже цены ничто не сдерживает. По привычке я заплатил за десять ночей вперед.

Я опустился на кровать, ощутив мягкость, которой я не знал с тех пор, как покинул дом. Проснулся рано. Мне в комнату принесли завтрак — хлеб, молоко, сыр, масло, мед и яйца. Меня поразило как обилие, так и отменный вкус поданных блюд. Еще больше я убедился в том, что нахожусь в новом, необыкновенном мире. Движимый тоской, нетерпением и надеждой на случайную встречу с Арусой, я вышел из комнаты, чтобы завершить игру с судьбой. Кальшам встретил меня у выхода и сообщил:

— Для осмотра достопримечательностей путешественникам предоставляются паланкины.

Немного подумав, я ответил:

— Я хочу пойти один, а там как получится.

С первой же секунды у меня возникло ощущение, будто в этом большом городе человек растворяется в безвестности. Перед гостиницей находилась просторная площадь, по периметру которой располагались здания и магазины. Вдалеке через реку был перекинут мост, ведущий к площади поменьше, от которой расходились бесконечные проспекты с домами и деревьями по обеим сторонам. Куда же направиться? Где может быть Аруса? Как мне идти без провожатого? Ноги сами повели меня по свободному маршруту в свободной стране. На каждом шагу, что бы ни попадалось мне на глаза, все вызывало восхищение. Ряды зданий, дома, дворцы, лавки, выставляющие бесчисленное разнообразие товаров, — их как песчинок в пустыне. Мастерские, торговые дома, развлекательные заведения, множество разнообразных цветников и газонов, непрерывные потоки женщин, мужчин, паланкины богачей и чиновников, а также люди победнее, которые, однако, выглядели намного лучше, чем беднота Хиры и Машрика. На каждой улице обязательно был конный полицейский. Одежды мужчин и женщин отличались разнообразием и были не лишены красоты и элегантности. Впечатляла как скромность, так и распущенность, граничащая с наготой. Степенность и серьезность соседствовали с весельем и простотой. Казалось, я впервые встречал людей, осознающих собственную индивидуальность и свою значительность. Но на что я надеялся, пытаясь случайно встретить Арусу в этом бурлящем безбрежном море? Устав от ходьбы, я присел отдохнуть в парке. Все это время я чувствовал, что поиски еще и не начинались, и пожалел, что не нанял паланкин для путешественников, как советовал Кальшам.

Мне довелось стать очевидцем двух исключительных событий. Первое — происшествие в общественном парке. Я увидел полицейских, допрашивающих несколько человек, и позже выяснилось, что в углу парка садовник обнаружил труп убитой женщины. Такого рода преступления случаются где угодно. Второе, что действительно вызвало мое удивление и заставило разволноваться, так это шествие мужчин и женщин, выкрикивающих свои требования, тогда как следовавшие за ними полицейские не поддерживали их, но и не преследовали. Я вспомнил демонстрации, свидетелем которых был у себя на Родине, — люди шли подать Султану жалобу на рост налогов и свое бедственное положение. Это же шествие требовало признать законность нетрадиционных сексуальных отношений! Я не мог поверить своим глазам и ушам и лишний раз убедился в том, что нахожусь в странном мире и бездонная пропасть отделяет меня от них. Страх перед неизвестным охватил меня. Приближался полдень, было страшно жарко, тем не менее лето Халяба было вполне сносным. Я шел, размышляя о том, как мне вернуться в гостиницу, как вдруг громкий голос возвестил:

— Аллах акбар!

Сердце встрепенулось, в груди разлилось тепло. Боже мой, это же азан! Это муэдзин призывает на молитву! Неужели Халяб мусульманская страна?! Я бросился на звук голоса и бежал, пока в конце улицы не обнаружил мечеть. Четверть века я не слышал этого призыва и не видел того, что предстало передо мной. Я рождался заново, будто впервые открывал для себя Бога. Я вошел в мечеть, совершил омовение и, встав в ряд, с огромной радостью в душе и слезами на глазах начал читать полуденную молитву. По окончании молитвы люди стали расходиться, я же стоял пригвожденный к своему месту, пока в мечети, кроме меня и имама, никого не осталось. Я поспешил к нему навстречу, обнял его и горячо расцеловал. Имам воспринял мои эмоции спокойно, задумчиво улыбаясь, потом тихо произнес:

— Добро пожаловать, чужестранец.

Мы присели недалеко от михраба и представились друг другу. Он назвался шейхом Хамадой аль-Сабки, коренным жителем Халяба. Я говорил, прерывисто дыша, голос мой дрожал:

— Не мог себе представить, что Халяб — исламское государство.

— Халяб не исламское государство, — спокойно произнес он.

Прочитав удивление на моем лице, он добавил:

— Халяб — свободное государство, в нем представлены все конфессии. Есть мусульмане, христиане, буддисты, имеются даже атеисты и язычники.

Мое удивление только возросло, и я спросил:

— Как так сложилось, владыка?

— Изначально мы были язычниками, потом свобода дала возможность каждому желающему молиться согласно его верованиям. Все жители разделились по религиям. Язычников осталось мало, да и то в отдельных оазисах.

Мое любопытство усиливалось:

— Какой религии придерживается государство?

— Государству нет дела до религии.

— Как же тогда уживаются секты и основные конфессии?

— Взаимодействие на основе всеобщего равенства, — просто ответил он.

Я не поверил:

— И это всех устраивает?

— Каждая конфессия внутри сохраняет собственные традиции. Общественные отношения строятся на уважении. Ни для одной из конфессий нет исключения, даже если к ней принадлежит глава государства. К слову сказать, нынешний глава — язычник.

Удивительное, необыкновенное государство! Я задумался и сказал:

— О такой свободе я никогда не слышал. Дошел ли до вас, владыка, слух о демонстрации, требующей официального признания прав сексуальных меньшинств?

— Среди них есть и мусульмане! — улыбаясь, сказал имам.

— Наверняка они подвергаются наказанию в своей общине.

Шейх снял чалму, потер лоб, вернул чалму на место и сказал:

— Свобода — священная ценность для всех, в том числе и для мусульман.

Я не согласился:

— Но такая свобода переходит нормы, допустимые исламом.

— Для ислама Халяба свобода священна.

— Если бы Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) воскрес сегодня, не осудил бы он эту сторону вашего ислама? — едва сдерживая раздражение, спросил я.

Он ответил вопросом на вопрос:

— Если бы Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) воскрес сегодня, не осудил бы он ваш ислам от начала до конца?

Эх… Этот человек был прав. Его вопрос поставил меня на место.

— Я много путешествовал по мусульманским странам, — сказал имам.

— Ради этого и я отправился в путь, шейх Хамада, — вздохнул я. — Захотелось увидеть свой дом издалека, увидеть Родину глазами других стран. Но едва ли я смогу рассказать что-нибудь стоящее.

— Ты поступил правильно, — одобряюще сказал шейх. — Да пошлет Аллах тебе удачу. Ты многому научишься в нашей стране.

Меня снова охватило любопытство путешественника:

— Если позволите, давайте не упустим возможность и обменяемся мнениями. Просветите меня, каков порядок управления в этом удивительном государстве?

— Это уникальная система, — отвечал шейх Хамада. — Такой вы не видели нигде. И то, что еще предстоит увидеть, также нигде не встретите.

— Даже в стране Габаль?

— Я ничего не знаю о стране Габаль, чтобы сравнивать. Что тебе следует знать, так это то, что избираемый глава нашего государства должен отличаться высокой моралью, быть серьезным ученым и гибким политиком. Он правит десять лет, а когда уходит в отставку, его место занимает Верховный Судья. Затем проводятся новые выборы, в которых участвуют отстраненный глава и новые претенденты.

— Превосходная система! — воодушевленно воскликнул я.

— Заслуга мусульман состоит в том, что они были первыми, кто ввел эту систему. При главе государства работает совет экспертов по различным вопросам, которые помогают ему составить мнение.

— И слово совета имеет силу?

— При несовпадении мнений их всех отстраняют и проводят новые выборы в экспертный совет.

— Великолепная система! — похвалил я.

Шейх Хамада аль-Сабки продолжал свой рассказ:

— Что касается сельского хозяйства, промышленности и торговли, то ими занимаются способные к этому граждане.

Вспомнив некоторые из увиденных сцен, я сказал:

— Поэтому есть и богатые, и бедные.

— Есть также и бездельники, и воры, и убийцы!

Я недвусмысленно улыбнулся:

— Да, только Господь Бог совершенен.

Он серьезно произнес:

— Но мы многого добились на пути к совершенству!

— Если бы вы еще придерживались норм шариата!

— Можно подумать, вы их придерживаетесь!

— Это правда, они не выполняются, — заключил я.

— Здесь придерживаются и духа, и буквы Закона.

— Но государство, как мне кажется, должно заботиться о безопасности и защите.

— А также заниматься общественными делами, которые отдельным людям не под силу: разбивать парки, строить мосты, открывать музеи, бесплатные больницы, доступные школы для одаренных детей из бедных семей. Однако по большей части деятельность организуют сами граждане.

Я глубоко задумался, потом спросил:

— Наверное, жители Халяба считают себя счастливейшим из народов?

Он, посерьезнев, покачал головой:

— Это относительное суждение, шейх Кандиль. Нельзя утверждать с полной уверенностью, ведь, помимо богатых, есть еще и бедняки, и преступники. Наша жизнь не такая уж и безоблачная из-за взаимных конфликтов с Хирой на юге и государством Аман на севере. Наша уникальная цивилизация под угрозой и может быть уничтожена одним сражением. Даже победа может привести ее к закату, так как потери сломят нас. И потом, столкновения на религиозной почве не всегда заканчиваются миром.

Он спросил меня о маршруте моего путешествия, и я вкратце поведал ему все, что произошло со мной после того, как я покинул родной дом. Моя история опечалила шейха, и он пожелал мне успеха:

— Советую тебе воспользоваться паланкином для путешественников. В столице достопримечательностей гораздо больше, чем ты сможешь обойти. У нас много и других городов, заслуживающих внимания. Что же касается вероятности отыскать здесь Арусу, то легче найти Габаль.

Я сказал с сожалением:

— Это я хорошо понимаю, но у меня есть еще одна просьба — хотелось бы встретиться именно с мудрецом Халяба.

— О ком ты говоришь? — удивился он. — В Машрике один мудрец, в Хире тоже один, в научных же центрах Халяба их море. И у каждого из них ты сможешь узнать все, что пожелаешь, и даже больше.

Поблагодарив его за беседу и информацию, я поднялся со словами:

— Мне пора уходить.

Но он не отпустил меня просто так:

— Пообедай с нами в моем доме.

Я с удовольствием принял приглашение как возможность увидеть жизнь Халяба изнутри. Примерно через четверть часа мы оказались на тихой улочке с цветущими по обе стороны акациями. Вошли в красивое здание. Имам жил на втором этаже. Поскольку я не сомневался, что имам принадлежит к среднему классу, то роскошь его гостиной свидетельствовала об общем высоком уровне жизни в Халябе.

Я столкнулся с необычными традициями, которые у нас посчитали бы противоречащими исламу. Меня встретили жена имама, его дочь и два сына. Обедать мы сели за один стол, и нам даже подали бокалы с вином. Это был другой мир и другой ислам. Меня смущало присутствие его жены и дочери. Став взрослым, я не садился обедать с женщиной, и даже моя мать не была исключением. Я оказался в неудобном положении, мне было попросту неловко. К бокалу с вином я не притронулся. Шейх сказал с улыбкой:

— Оставьте его, пусть делает, как знает.

— Я вижу, вы разделяете мнение Абу Ханифы, — сказал я.

— Для нас в этом нет необходимости, — ответил он. — В богословских вопросах у нас — свобода мнений. Выпиваем согласно традициям и по настроению, но никогда не напиваемся допьяна.

Его жена занималась хозяйством, а дочь Самия работала детским врачом в большой больнице. Оба его сына готовились стать учителями. Несдержанность, с которой дочь и мать вмешивались в разговор, поразили меня больше, чем непристойность Машрика. Разговаривали они раскрепощенно, смело и открыто, наравне с мужчинами. Самия расспрашивала меня о том, как живут в стране ислама и какую роль у нас играют женщины. Когда я описал ей все как есть, она не удержалась от критики и привела в пример роль женщины при жизни Пророка.

— В ваших руках ислам зачахнет, — сказала она. — А вы будете молча на это смотреть.

Ее юная красота произвела на меня сильное впечатление, тем более что я давно уже был лишен общения с женщиной и начинал стареть. Имам рассказал им кое-что из моей жизни — о моем путешествии и о том, какие цели стоят передо мной, закончив словами:

— Он не сдается ни при каких обстоятельствах.

— Вы достойны восхищения, — обратилась ко мне Самия.

Я был растроган до глубины души. После полудня мы совершили общую молитву во главе с имамом, что заставило меня еще больше задуматься. Я ушел, но они остались у меня в сердце. По дороге я затосковал по оседлой жизни, теплу и любви. Где искать Арусу? Где искать страну Габаль? Молодость прошла в подземелье. Когда же я остановлюсь, создам семью и обзаведусь потомством? До каких пор буду метаться в разные стороны?

На следующий день я нанял паланкин, в котором объехал главные достопримечательности столицы, центры образования, крепости, крупнейшие производства, музеи и старинные кварталы. Проводник рассказал, что люди различных вероисповеданий разыгрывают жития святых в мечетях, церквях и храмах. Я изъявил желание увидеть житие нашего Пророка (да благословит его Аллах и приветствует). Меня отвезли в самую большую соборную мечеть города. Я сел среди зрителей, и во дворике мечети начало разворачиваться представление о жизни Пророка. Я увидел Мухаммеда, его сподвижников и неуверовавших, изображение которых само по себе посчитал дерзостью на грани безбожия. Но я должен был посмотреть все, о чем стоило бы написать. Сильное впечатление на меня произвел человек, который очень правдоподобно исполнял роль Пророка. Это зрелище растрогало меня больше, чем все, увиденное мною ранее. Про себя я подумал:

— Что действительно меня удивляет, так это чистота и искренность веры этого народа.

Чтобы укрепить нашу дружбу, я пригласил имама с семьей на обед в гостиницу. Шейх сказал:

— Устрою тебе встречу с мудрецом, который занимает высокое положение. Его зовут Мархам Халябский.

Я поблагодарил его за участие, и мы приятно провели вместе время, так что сердце мое билось от радости и веселья. На следующее утро я вышел из комнаты, чтобы отправиться к мудрецу, однако увидел, что у входа в гостиницу собралось большое число постояльцев, участвующих в оживленной дискуссии.

— Стало известно, что один из полководцев Хиры восстал против короля, но потерпел поражение и сбежал в Халяб.

— Хочешь сказать, сейчас он в Халябе?

— Говорят, он остановился в одном из оазисов.

— Король Хиры требует его ареста и выдачи, вот что важно.

— Однако это противоречит статьям Закона.

— Поэтому его требование отвергли.

— Кончится ли на этом?

— Ходят слухи о войне.

— А что если страна Аман, воспользовавшись ситуацией, нападет на Халяб?!

— Тогда пиши пропало…

Меня, гонимого войнами из одной страны в другую, охватил страх. Я собрался было идти к мудрецу, но ужаснулся, увидев, что площадь заполнена многочисленными демонстрациями, как будто все они сговорились выйти одновременно. Я вынужден был остаться у входа в гостиницу, с удивлением присматриваясь и прислушиваясь. Одни требовали выдачи сбежавшего полководца. Другие угрожали любому, кто его выдаст. Третьи выступали за объявление войны Хире. Четвертые призывали сохранить мир любой ценой. Я растерянно пытался понять, как может справиться правитель со всеми этими противоречиями? Дождавшись, пока площадь опустеет, я со всех ног бросился к дому мудреца Мархама, но все равно добрался туда на целый час позже назначенного времени. Он принял меня в роскошной комнате, обставленной диванами и креслами, а на полу были разбросаны подушки. Мудрец оказался высоким и стройным человеком лет шестидесяти, седовласым и с седой бородой, в легкой голубой накидке. Мои извинения были приняты, он поздоровался, а затем спросил:

— Вы предпочитаете сидеть на креслах или подушках?

— На подушках удобнее, — улыбнулся я.

Он рассмеялся:

— Вот такие вы, арабы. Уж я вас знаю, я был в вашей стране, изучил ваши привычки.

Я смущенно сказал:

— В своей стране я не ученый и не философ, просто люблю знание, ради него и отправился в это путешествие.

Он тихо, ободряюще сказал:

— Одно это уже похвально. Какова цель вашего путешествия?

После глубоких раздумий я ответил:

— Побывать в стране Габаль.

— Я не знаю никого, кто бы там побывал или написал о ней.

— Разве вам никогда не приходила мысль однажды поехать туда?

— Кто верит в свой разум, может обойтись без всего, — улыбнулся он.

Я добавил:

— Страна Габаль — не конечная моя цель. Я мечтаю вернуться и принести пользу своей стране.

— Желаю вам удачи.

Я сказал, извиняясь:

— На самом деле я пришел сюда слушать, а не говорить.

— Есть вопрос, который не дает вам покоя?

Я сказал, волнуясь:

— Жизнь каждого народа, как правило, открывается посредством одной основной идеи.

Он сел ровно и произнес:

— Поэтому ищущие знания, подобные вам, и спрашивают нас: как устроена ваша жизнь?

— Устройство вашей жизни не может не вызывать такого вопроса.

— Ответ прост: мы сделали ее сами.

Я слушал его молча и сосредоточенно. Он продолжал:

— Здесь нет заслуги Всевышнего. Наш первый мыслитель верил, что цель жизни — свобода. Именно он первым призвал к свободе, и этот призыв передавался из поколения в поколение.

Он улыбнулся, помолчал, чтобы его слова запали мне в душу, и продолжил:

— Следовательно, любое стремление к свободе считалось добром, а ее ограничение — злом. Мы ввели такой режим управления, который избавил нас от произвола. Чтобы избежать бедности, мы превратили труд в святыню. Чтобы изгнать невежество, мы изобрели науку. И так далее… И так далее… Это длинный путь, и конца ему не видно.

Я запоминал каждое его слово, он же продолжал говорить:

— Путь к свободе не был легким, он дался нам потом и кровью. Мы были заложниками иллюзий и произвола. Из нашей среды выдвигались первопроходцы, летели головы, разгорались революции, начинались гражданские войны. В конце концов победила свобода, победило знание.

В восхищении я склонил голову, а он перешел к критике и высмеиванию устройства Машрика и Хиры. Так же был поднят на смех порядок в государстве Аман, где я еще не бывал. Даже государство ислама попало на его острый язык. Заметив, как я переменился в лице, он замолк. Затем произнес извиняющимся тоном:

— Вы не приемлете свободного мнения?

Я спокойно ответил:

— В определенных границах.

— Простите, но вам следует пересмотреть свои взгляды.

— В вашей стране есть и бедняки, и извращенцы, — стал защищаться я.

Он заговорил воодушевленно:

— Свобода есть ответственность, с которой умеют обращаться только способные. И не все жители Халяба входят в их число. Слабым не место среди нас.

— Разве милосердие не является такой же ценностью, как свобода?! — вскипел я.

— Это твердят люди различных вероисповеданий, те, кто поощряет слабость. Для меня же такие слова, как милосердие и справедливость, не имеют смысла. Ведь сперва нам придется договориться о том, кто заслуживает жалости, а кто справедливости.

— В этом я абсолютно с вами не согласен.

— Знаю.

— Вы как будто приветствуете войну?

Он дал прямой ответ:

— В том случае, если она даст больше свобод. Я ни на долю секунды не сомневаюсь в том, что наша победа над Хирой и Аманом принесет счастье их народам. В этом смысле я поддерживаю понятие священной войны в исламе.

Я попытался изменить его понимание священной войны как агрессии, но он пренебрежительно махнул рукой:

— Вам даны великие принципы, но у вас не хватает смелости признать их!

Я спросил:

— Какой веры вы придерживаетесь, мудрец Мархам?

— Религии бога Разума и посланника его Свободы! — улыбнулся он в ответ.

— И остальные мудрецы тоже?

— Мне хотелось бы так думать, — усмехнулся он.

Он принес мне две книги — Закон Халяба и другую, собственного сочинения, под названием «За гранью возможного».

— Прочитай эти книги, и ты постигнешь действительность Халяба, — сказал он.

Я поблагодарил его за щедрость и отдельно за гостеприимство, попрощался и вышел. Обедал я в гостинице. Все кругом говорили о войне. После обеда я пошел в мечеть и участвовал в молитве, на которой предстоял шейх Хамада аль-Сабки. Он пригласил меня поговорить с ним, и я с радостью согласился. Неожиданно он спросил меня с улыбкой:

— Нашел Арусу?

Я серьезно ответил:

— Мысль вновь обладать Арусой — что может быть бессмысленнее и иллюзорнее?

— Да, это верно, — согласился он с моими словами.

После недолгого молчания шейх спросил:

— Продолжишь путь с первым же караваном?

— Нет, я хочу задержаться еще на некоторое время, — неуверенно ответил я.

— Отличное решение, особенно в свете новых обстоятельств. Король Хиры запретил движение караванов между Хирой и Халябом в ответ на наш отказ выдать сбежавшего полководца.

Это удивило и обеспокоило меня.

— Крупные землевладельцы, промышленники и торговцы возмущены. Они собрались на внеочередную встречу с правителем и требуют объявления войны, — сказал шейх.

Я спросил озабоченно:

— А какова позиция Амана?

— Ты говоришь как житель Халяба. Конфликт между Халябом и Аманом из-за владения несколькими источниками воды в пустыне, что лежит между нами, не прекращается. Чтобы они ни думали о предательстве, в ближайшее время спор завершится в пользу Амана.

— Я иностранец. Предвестники войны так и кружат надо мной, — не успокаивался я.

— Лучшее, что можно сделать, — это остаться в Халябе. Если твое пребывание здесь затянется, у тебя хватит средств открыть прибыльное дело.

К каравану я не присоединился, хоть и жалел — ведь он мог быть последним идущим в Аман. Я привязался к Халябу из-за его атмосферы чистоты и надежд, которые я связывал с некоторыми его жителями. Я проводил время, осматривая достопримечательности и общаясь с семьей шейха Хамады аль-Сабки. Аруса оставалась для меня все так же недосягаема, как звезды на небе.

Жизнь каждого дня была теперь заполнена мыслями о войне. Многим не нравилось то, что Аман получил привилегии, не пролив при этом ни капли крови. Управляющий гостиницей сказал, нахмурившись:

— Мы пожертвовали источниками воды, а Аман нас предал.

Нервы у всех были напряжены до предела, и я поддался всеобщей панике. Мне становилось страшно в те редкие часы, что я проводил в одиночестве в гостинице, когда не бродил по городу и не находился в кругу семейства аль-Сабки. Я жаждал спокойствия и равновесия. Когда Халяб объявил войну Хире и послал туда свое войско, мне стало еще хуже, и я бросился лихорадочно искать безопасное пристанище. Люди говорили о войне, сравнивали силы обеих сторон, просчитывали их возможности. Я же сосредоточился на поисках стабильности. Забыл обо всем, только эта близкая цель стояла перед глазами. Словно я участвовал в гонке, будто кто-то преследовал меня. Открытость Самии и атмосфера в ее семье, восхищение девушки моим путешествием и ее сочувствие моему долгому страданию побуждали меня к решительному шагу, и я сказал себе: она само совершенство, без нее мне нет жизни. И обратился к имаму:

— Я положился на Аллаха и принял решение жениться.

— Ты нашел Арусу? — поинтересовался шейх.

— С ней покончено, — смутился я.

— На кого же пал твой выбор?

— Я пришел в ваш дом, — спокойно ответил я.

Шейх встретил мои слова улыбкой и спросил:

— Собираешься жениться как путешественник или оседлый житель?

Я откровенно ответил:

— Моя мечта никуда не исчезла.

— Все зависит от ее желания. Почему бы тебе самому с ней не поговорить?

Я засмущался:

— Будет лучше, если от моего имени это сделаете вы.

Он сказал понимающе:

— Пусть будет так. Я могу войти в твое положение.

На следующий день я получил ответ. Я страстно желал, и мне ответили согласием. Вскоре я снял квартиру на той же улице, и мы вместе ее обставили. Церемония бракосочетания прошла скромно, как и полагается в военное время. Мы начали семейную жизнь в собственном доме. Сердце радовалось, я уже почти обрел равновесие. С войны приходили ободряющие вести, но в сердцах многих поселилась печаль, а цены на все товары взлетели до небес. Шейх Хамид аль-Сабки предложил мне совместно вести дела в лавке древностей и ювелирных украшений. Я охотно принял его предложение. Нашими компаньонами стали два брата-христианина, которые держали магазин на гостиничной площади. От меня требовалось весь день находиться с ними в лавке. Впервые в жизни я принялся трудиться с таким усердием. В то же самое время Самия работала в больнице.

— Ты должен остаться в Халябе насовсем. Если хочешь, закончи свое путешествие и возвращайся сюда, — сказала она мне однажды.

Так же откровенно я ответил ей:

— Я думал вернуться домой, чтобы издать свои записи, а позже можно поселиться и здесь.

— В таком случае я поеду вместе с тобой на твою Родину, и мы вместе вернемся. Что касается того, где осесть, то такой цивилизации, как халябская, ты не найдешь.

Сомневался я недолго:

— Похоже, моя нынешняя работа будет приносить нам достаточный доход. Не думаешь ли ты оставить работу в больнице?

Она сладко засмеялась:

— В нашей стране труд священен как для мужчин, так и для женщин. Отныне тебе следует мыслить как жителю Халяба.

Я с нежностью прильнул к ее животу и сказал:

— Ты рассуждаешь как мать, Самия!

Она весело отвечала:

— Ты угадал.

Ее беременность стала заметна, когда лето перелистнуло последнюю страницу. Подул осенний ветерок, принесший с собой влагу и тень облаков. Каждый день я открывал для себя что-то новое в мире моей любимой жены. Она была гордой, но без заносчивости, легко вступала в спор, была искренне верующей, и я распахнул ей свое сердце.

Больше всего за время моего путешествия меня поразил ислам Халяба, внутреннюю и внешнюю стороны которого раздирали противоречия. Самия сказала мне:

— Разница между вашей и нашей религией заключается в том, что наш ислам допускает свободу толкования, а ваш не дает человеку самостоятельно мыслить, а следовательно, не основывается на разуме.

Ее слова заставили меня вспомнить уроки старого учителя. Ее женская сущность влекла меня, красота пресыщала скрытые инстинкты, прелести грубо вытесняли из сознания все остальное. И вместе с тем личность Самии была настолько сильна и честна, что не могла раствориться в красоте зрелой женщины. Я столкнулся лицом к лицу с блестящим умом, просвещенным взглядом и исключительной добродетелью. Я убедился, что во многих отношениях она превосходит меня, и мне это не нравилось, поскольку в женщине я видел лишь удовольствие. К моей страсти примешивались опасение и страх. Однако реальность требовала приспособиться к новой ситуации и где-то уступать, чтобы сохранить то счастье, которое мне было даровано. Про себя я думал:

— Это чудо, что она полностью отдает мне себя! Мне повезло.

Однажды я сказал ей, скрывая внутренние страхи:

— Ты, Самия, бесценное сокровище.

Она искренне ответила:

— А я очарована, Кандиль, образом путешественника, который жертвует своей безопасностью ради правды и добра.

Она напомнила о моих забытых было планах, пробудила от сладкого сна, где были любовь, отцовство и цивилизация. Словно очнувшись от спячки, я произнес:

— Я буду первым, кто напишет о стране Габаль.

Она засмеялась:

— Может, эта мечта — самая несбыточная.

Я упорствовал:

— Тогда я буду первым, кто ее развеет.

Прошла осень, за ней наступила холодная зима, не более суровая, чем у нас, но с обильными дождями и редко выглядывающим солнцем. Ревел порывистый ветер, шел крупный град, оставляя вмятины на сердце. Люди обсуждали войну, которая никак не заканчивалась. Я искренне разделял их чувства, надеясь, что над божественным королем восторжествует свобода и что мой будущий сын родится под ее сенью и в безопасности. Однажды вечером Самия вернулась следом за мной с работы вся сияющая от радости, вновь обретя свежесть, утраченную во время беременности. Она закричала:

— Я принесла радостную весть! Победа!

Снимая накидку, она продолжала:

— Армия Хиры сдалась, божественный король покончил с собой. Хира и Машрик стали частью государства Халяб, их народы обрели свободу и цивилизацию.

Сердце мое наполнилось радостью. Однако некоторые страхи прошлого вынудили меня спросить:

— Им не придется расплачиваться за поражение?

Она воодушевленно ответила:

— Основной Закон ясно гласит: на пути к свободе осталось только одно препятствие — страна Аман.

Я по наивности сказал:

— В любом случае они не предали вас, пока вы вели затяжную войну.

— Это так, но они стоят на пути свободы, — резко ответила она.

День возвращения армии с победой был отмечен торжественным праздником. Несмотря на холодную погоду и проливной дождь, мужчины и женщины Халяба вышли встречать победителей и осыпать их цветами. Празднества продолжались повсюду целую неделю. Но вскоре по дороге к гостиничной площади, где работал, я ощутил, что надвигается нечто странное, противоположное радости и веселью, надвигается без предупреждения, решительно и грубо. Распространились слухи о числе погибших и раненых, принесшие горе и печаль. Раздавались листовки, обвиняющие правительство в том, что оно принесло в жертву сыновей своего народа не ради освобождения Машрика и Хиры, а в интересах землевладельцев, хозяев заводов и лавок, и что это была война караванных торговцев, а не принципов. Мне попала в руки и другая листовка, обвинявшая авторов первой в том, что они являются душителями свободы и агентами Амана. В результате прокатилась волна гневных выступлений против Амана, в ходе которых ему припомнили соглашение о передаче источников воды. Правитель созвал совет экспертов, которые вынесли единогласное решение аннулировать договор об источниках и считать их, как прежде, общей собственностью Амана и Халяба. Люди стали поговаривать о возможности новой войны, теперь уже между Халябом и Аманом.

Однажды шейх аль-Сабки и его семья пришли к нам на обед. Снова зашла беседа об итогах войны.

— Если эти волнения есть последствие решительной победы, то что началось бы в случае поражения?! — возразил я шейху.

Он ответил, улыбаясь:

— Такова природа свободы.

— Она напоминает мне хаос, — откровенно сказал я.

Шейх засмеялся:

— Такой она представляется тому, кто никогда ее не чувствовал.

— Я считал вас счастливыми людьми, а оказалось, что ваш народ раздирают скрытые противоречия, — огорченно заметил я.

— Выход — в еще большей свободе.

— Как можно считать нравственным отказ от договора об источниках воды?

— Вчера я был у мудреца Мархама, — серьезно начал он. — Он сказал мне, что освобождение человечества важнее внешней шелухи.

— Шелухи?! — вскричал я. — Необходимо принять принцип нравственности, иначе свет перевернется, и мы вернемся в каменный век.

Самия отозвалась со смехом:

— Мы все еще живем в каменном веке.

— Возьми, Кандиль, свою Родину, страну ислама, — сказал имам. — Что ты видишь? Султан — деспот, ведомый своими прихотями. Где принцип нравственности? Богословы поставили веру на службу его интересам. Где принцип нравственности? Народ думает только о своем желудке. Где принцип нравственности?

Я промолчал, потому что ком застрял в горле. Далекая цель вновь напомнила о себе, и я спросил:

— Война скоро начнется?

— Начнется, как только одна из сторон почувствует превосходство в силе или совсем впадет в отчаяние, — ответила Самия.

— Небось, думаешь о путешествии? — поинтересовалась теща.

Я улыбнулся:

— Сначала я должен убедиться, что с Самией все в порядке.

В наступившие зимние дни Самия родила первенца. И вместо того, чтобы готовиться к путешествию, я предался сладкой жизни, которая протекала в стенах дома и в лавке. Я увяз в Халябе — в любви, достатке, отцовстве, безумно красивых небесах и парках. Я и не мечтал о чем-то лучшем, лишь бы все оставалось, как есть. Со временем я стал отцом Мустафы, Хамеда и Хишама. Я отказывался признать за собой поражение, часто со стыдом повторяя про себя:

— Ох, Родина! Ох, страна Габаль!

Однажды я записывал в ювелирной лавке какие-то цифры в тетрадь учета, как вдруг увидел перед собой Арусу. Это был не сон и не мираж. Сама Аруса в короткой набедренной повязке, в расшитой жемчугом накидке — такие носят летом дамы высшего света. Она была уже немолода, больше не ходила обнаженной, но по-прежнему обладала неброской красотой. Чудесным образом она возникла ниоткуда. Аруса перебирала в руках коралловое ожерелье, а я, пораженный, смотрел на нее. Она бросила на меня взгляд, и глаза ее остановились на моем лице. Зрачки расширились и она забылась, как и я.

— Аруса! — взмолился я.

— Кандиль?! — удивленно ответила она.

Мы смотрели друг на друга, пока не пришли в себя и не спустились на землю. Я подошел к ней, и, не обращая внимания на недоумение моего компаньона, мы пожали друг другу руки.

— Как ты? — спросил я.

— Ничего, все хорошо.

— Живешь здесь, в Халябе?

— С тех пор как уехала из Хиры.

После колебаний я спросил у нее:

— Ты одна?

— Мой муж буддист. А как ты?

— У меня есть жена и дети.

— А я не родила ребенка.

— Желаю тебе счастья.

— Мой муж почтенный и набожный человек. Я приняла его религию.

— Когда ты вышла замуж?

— Два года назад.

— Я уж отчаялся найти тебя.

— Город большой.

— А как ты жила до замужества?

Она с отвращением махнула рукой и сказала:

— Это был год страданий и мучений.

Я пробормотал:

— Вот несчастье.

Она улыбнулась:

— Все будет хорошо. Скоро мы совершим путешествие в Аман, оттуда в Габаль, а потом направимся в Индию.

Я сказал с теплотой:

— Пусть Бог благословит тебя, где бы ты ни была.

Аруса протянула мне руку, и я пожал ее. Взяв свои покупки, она благополучно ушла. Я счел нужным объяснить произошедшее своему компаньону и вернулся к работе, еле сдерживая чувства, с глубокой убежденностью, что все кончено. Я признался Самии в том, что произошло, без уверток и эмоций. Но все же испытывал чувство вины за вспыхнувшее нежное чувство, раздиравшее мне грудь. Сердце отчаянно колотилось, пока из него не забили родники сожаления и горячие потоки прошлого не затопили его. Возможно, старая любовь всколыхнулась, чтобы возродиться, но слишком тяжелой и сильной оказалась реальность, чтобы в один миг быть унесенной порывом ветра. Однако скрытое, тревожное желание продолжить путешествие пробудилось и вырвалось вперед, с твердой непреклонной решимостью заглядывая в будущее. Я боялся, что брошусь немедленно осуществлять свое желание, и принял решение отложить его на год, чтобы подготовить семью к нему.

Так и случилось. Моя любимая жена дала свое согласие, не слишком охотно, но и не через силу. Я поручил шейху вести торговые дела до моего возвращения, выделив для поездки такую сумму динаров, которая обеспечила бы мне достойную жизнь. Я обещал вернуться в Халяб сразу после завершения путешествия, чтобы забрать жену и детей в страну ислама, издать там свои заметки, увидеть тех родственников, кто еще остался в живых, и снова вернуться в Халяб. Я горячо попрощался с Самией, Мустафой, Хамидом и Хишамом и оставил жену, в чреве которой билась новая жизнь.

Земля Аман

Караван двигался навстречу лету, прокладывая путь сквозь предрассветную темноту. Шейх аль— Сабки рассказывал мне о климате Амана:

— Зима там убийственная, осень жестокая, весна невыносимая, поэтому надо ехать летом.

Как и прежде, караван напомнил мне о минувших днях, но я уже стал стариком, ведомым судьбой. Засверкал утренний свет, осветивший новую пустыню — холмистую, окруженную низкими долинами, которые были усеяны спело-зелеными колючками, напоминавшими ужасно злобных ежей. Через несколько недель пути мы достигли источников воды. Их было много, но недостаточно, чтобы оправдать войны, которые угрожали мирной жизни таких крупных государств, как Халяб и Аман. Мы продолжали движение по местности, постепенно уходившей в гору, пока на Орлиной возвышенности не разбили лагерь. Караванщик объявил:

— Чтобы подойти к стенам Амана на рассвете, выдвигаемся в полночь.

При прохладной погоде мы снова отправились в путь и ехали до тех пор, пока в свете факелов не показалась великая стена. Перед воротами мы остановились. К нам подошел человек с двумя факельщиками и трубным голосом прокричал:

— Приветствуем вас в Амане, столице Амана! Добро пожаловать в государство всеобщей справедливости!

Он помолчал с минуту, затем добавил:

— Купцы пойдут за проводником в торговое управление, а путешественник — в туристическое.

Я не сразу направился в гостиницу, как в Машрике, Хире и Халябе, а проследовал за проводником в небольшое официальное учреждение внушительного и аккуратного вида, охраняемое вооруженными людьми. Меня отвели в освещенную факелами комнату. В центре за столом сидел чиновник. По обе стороны от него, как статуи, стояли охранники. Я предстал перед ним, и он спросил у меня имя, возраст, количество ввозимых денег, срок и цель моего пребывания. Я отвечал совершенно откровенно, и чиновник сказал:

— Поскольку ты остался жить и работать в Халябе и обзавелся там семьей, то считаешься гражданином этой страны.

Я не возражал, и он продолжил:

— Мы разрешим тебе остаться здесь на десять дней. Этого достаточно для путешественника.

— А если мне здесь понравится, и я захочу остаться на больший срок? — спросил я.

— В таком случае подай прошение, мы рассмотрим его и вынесем вердикт — либо положительный, либо отрицательный.

Я кивнул в знак удовлетворения, скрыв при этом свое удивление. Он снова заговорил:

— Мы приставим к тебе необходимое сопровождение.

— А могу я от него отказаться? — поинтересовался я.

— Это обязательный порядок для твоего же блага.

Он хлопнул в ладони, и в комнату вошел человек лет шестидесяти. На нем была такая же форма, состоявшая из куртки, набедренной повязки до колен, сандалий и головного убора, похожего на шлем, но только из хлопка или льна.

— Кандиль Мухаммед аль-Инаби, путешественник, — сказал чиновник, переводя взгляд с меня на него. — Флука, твой проводник и уполномоченный туристического управления.

Мы покинули учреждение, и Флука молча, как тень, последовал за мной, лишив меня свободы и духа приключений. Он шел большими шагами рядом со мной, и мы вместе погрузились в темноту, ища защиты в свете звезд и факелов стражи.

— Мы на пути в гостиницу, — сухо пояснил он.

Миновав квадратную площадь, мы подошли к гостинице, которая в свете факелов казалась не менее огромной и роскошной, чем гостиница в Халябе. И хотя комната оказалась меньше и проще, в ней было все необходимое для отдыха, к тому же она была чисто прибрана. Я заметил две сдвинутые кровати и обеспокоенно спросил:

— Зачем вторая кровать?

— Для меня, — спокойно ответил Флука.

С нескрываемым недовольством я спросил у него:

— Ты будешь спать в одной комнате со мной?

— Конечно, зачем занимать две, если мы поместимся и в одной.

Разозлившись, я возразил:

— В комнате я предпочитаю находиться один!

— Таков закон нашего государства, — отвечал он с тем же спокойствием.

Я брезгливо сказал:

— В таком случае свободным я себя здесь могу чувствовать только в туалете.

— И этого тоже никак нельзя, — сухо заметил он.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— У нас нет времени на пустые обсуждения.

Я нахмурился и закричал:

— Тогда мне лучше продолжить путешествие!

— Каравана не будет еще десять дней..

Он переоделся в ночную рубашку и прошел к своей кровати со словами:

— Для вас здесь все новое, все непривычное, надо избавляться от плена вредных привычек.

Смирившись, я переоделся и лег в постель, но был настолько раздражен, что не мог уснуть, пока меня не одолела усталость.

Утром мне было так же неприятно видеть его в комнате, как и вечером, но я набрался терпения. Флука отвел меня в столовую, мы сели за маленький стол и позавтракали кефиром, булочками, яйцами и засахаренными фруктами. Завтрак был вкусный и сытный, и я съел его полностью, не притронувшись только к стакану вина.

— Вино подается к каждой еде, это обязательно, — сказал мне Флука.

Я резко ответил:

— Мне вино не нужно.

Он с привычным спокойствием заметил:

— Я знал многих мусульман, пристрастившихся к выпивке.

Я улыбнулся, оставив его слова без ответа.

— Неужели ты и правда веришь, что твоему Богу есть дело до того, пьешь ты вино или нет? — спросил он.

Когда он увидел, как я переменился в лице, то мягко произнес:

— Прошу прощения.

Мы вместе вышли из гостиницы, чтобы совершить первую прогулку по городу. Я осмотрелся по сторонам, и от увиденного мне стало страшно. Меня ужаснула пустота. На площади со всеми отходящими от нее улицами не было ни единой души. Город был пуст, покинут, мертв. Очень чистый, заботливо ухоженный, с огромными зданиями и высокими деревьями, но без признаков жизни. Я бросил на Флуку тревожный взгляд:

— А где люди?

Он ответил с раздражающим спокойствием:

— Все работают, и мужчины, и женщины.

Я спросил, удивленно:

— Разве нет неработающих женщин? И безработных нет?

— Все работают. Безработных нет. Неработающих женщин тоже нет. Детей и стариков увидите в специальных парках.

Я не мог поверить:

— В Халябе кипит работа, но и на улицах всегда море народу.

Он помолчал, затем произнес:

— Наш порядок не похож ни на один другой. Каждого из нас готовят к труду, и потом мы работаем. Каждый получает соответствующую плату. Только в нашем государстве нет богатых и бедных. Здесь царит справедливость, десятой доли которой не могут добиться другие государства.

Пока мы переходили от одной пустой улицы к другой, он указывал на здания:

— Смотри, все дома одинаковы. Нет дворцов, нет особняков, нет домов побольше или поменьше. Разница в заработках незначительна. Все равны, кроме тех, что отличились в работе. Самой маленькой зарплаты достаточно, чтобы уважаемый человек имел жилье, мог прокормиться, одеться, выучиться, посещать культурные заведения и развлекаться.

Я едва мог в это поверить и отвечал ему банальными фразами. Между тем панорама улиц и зданий потрясла меня. По инженерной мысли они не уступали зданиям в самом Халябе. Флука провел меня в огромный парк, к которому можно было пройти по огромному мосту, перекинутому через широкую реку. Я никогда не видел парка, равному этому по площади и богатству цветов и деревьев. Флука сказал:

— Это парк для тех, кто состарился, у кого период активной работы уже за плечами.

Я увидел пожилых людей обоего пола, для которых парк был излюбленным местом прогулок и легких физических упражнений, где они собирались, чтобы пообщаться и попеть песни.

— Такой парк есть в каждом городе.

Он сказал это с удовлетворением и гордостью. Я же подумал, что в других странах не встречал системы, столь хорошо заботящейся о человеке. Мое внимание привлекло большое число горожан, преодолевших, по меньшей мере, восьмидесятилетний рубеж. Флука заметил это и тотчас объяснил:

— Наше питание включает все необходимые элементы. Мы избегаем излишеств и в отведенное время занимаемся на работе гимнастикой.

Интересно было увидеть в парке молодоженов — вступивших в брак вдовца и вдову на восьмом десятке. Они сидели на берегу искусственного озера, свесив ноги в воду, в зеркале которой отражались кроны склонившихся деревьев. Мне было так приятно находиться рядом с этими людьми, что я оставался в парке, пока Флука не произнес:

— Теперь посмотрим парк для детей.

Оба парка — и для детей, и для стариков — разделяла громадная площадь, на которой вполне мог бы поместиться маленький городок. По мере нашего приближения к парку до нас доносились голоса детворы. Он был настолько огромен, что выглядел как государство в государстве. В парке находилось несметное число детей — от совсем маленьких до подростков. Игровых площадок было и не сосчитать, так же как и учебных уголков, где работали воспитатели обоего пола. Я спросил своего спутника:

— Это для развлечений или обучения?

— И для того, и для другого, — ответил он. — Здесь раскрывают различные способности детей. И с каждым занимаются по индивидуальному плану в соответствии с его задатками. Воспитатели и воспитательницы заменяют родителей, занятых на работе.

Я наивно заметил:

— Ничто на свете не может заменить родительскую нежность.

Флука спокойно ответил:

— В государстве Аман подобная народная мудрость звучит смехотворно.

За один раз невозможно было посетить все, и мы отправились обедать в гостиницу. Обед состоял из жаркого с цветной капустой, хлеба и яблок. Незадолго до захода солнца Флука отвел меня на большую площадь. Мы остановились под тополем.

— Пришло время увидеть народ Амана, — сказал он.

К площади сходились четыре главные улицы. И с заходом солнца появились первые люди, словно это был час возрождения города. Все улицы заполнились бессчетным множеством мужчин и женщин. У каждой группы была своя незамысловатая форма, как в армии. Несмотря на то, что эти гудящие людские волны наплывали друг на друга, они продвигались ровным строем. Слышался лишь только шепот. Лица сосредоточенные и усталые, шаги быстрые, словно каждый идет по своему делу. Одна сторона улицы — для идущих в одном направлении, другая — для идущих обратно. Никакой грусти, никакой радости — воплощенный образ равенства, порядка и сосредоточенности. Это вызвало у меня в равной степени восхищение и тревогу. Столпотворение достигло своего предела, затем начало медленно спадать, но не прекращалось, пока с наступлением сумерек пустота не отвоевала свое пространство.

— Куда они? — спросил я Флуку.

— По домам.

— Позже они снова выйдут?

— Нет, будут дома до утра. Что касается развлекательных заведений, то жизнь там начинается вечером выходного дня каждую неделю.

— Значит, каждый вечер мы будем сидеть в гостинице? — озабоченно спросил я.

Он безразлично ответил:

— В гостинице для иностранцев есть заведение, в котором ты найдешь все, что пожелаешь, — напитки, танцы, песни.

Там мы и провели вечер. Я увидел странный танец и завораживающие фокусы, услышал новый стиль пения, но это не сильно отличалось от того, что я уже видел и слышал в Халябе.

На следующий день мы побывали на фабриках, рынках, в образовательных и медицинских центрах, которые не уступали халябским по своему размаху и благоустройству. Я постоянно восхищался и рассыпался в похвалах. Моя прочная вера в превосходство цивилизации, существующей в стране ислама, поколебалась. Однако мне не нравились хмурые лица, скованные суровой холодностью. Лицо моего спутника Флуки эта черта превратила в маску, от которой невозможно было избавиться и которая отравляла радость общения.

Мы посетили знаменитую историческую крепость, стены которой были украшены резьбой и росписью.

— В этой крепости произошла решающая битва, окончившаяся поражением царя-тирана и победой народа, — сказал Флука.

Он отвел меня в огромное здание, похожее на храм, и сказал:

— Здесь находится Суд Истории, где были осуждены и приговорены к смерти враги народа.

Я спросил, кто такие «враги народа», и он ответил:

— Владельцы земель и фабрик, чинившие произвол. Государство победило их после долгой и жестокой гражданской войны.

Я вспомнил слова моего учителя шейха Магаги аль-Губейли о том, что он не смог продолжить свое путешествие из-за вспыхнувшей в Амане гражданской войны. Также вспомнил кровавую историю Халяба на пути к свободе. Разве история ислама в нашем государстве не знала крови и страданий? Чего людям надо? Одна ли мечта на всех, или их столько же, сколько стран и народов? Будет ли найдено совершенство в стране Габаль?

Флука спросил:

— Эту ночь, как и вчера, ты проведешь в развлекательном заведении?

Мое молчание означало отрицательный ответ. Он подбодрил меня:

— Завтра государство празднует юбилей победы, это знаменательный день.

Мы поужинали вместе и сели в зале гостиницы недалеко от выхода, наслаждаясь летним приятным ветерком.

— Я, как ты знаешь, путешественник, — сказал я Флуке. — А в моей стране принято вести дневник, то есть хронику путешествия. Поэтому мне необходимо собрать как можно больше информации. Больше, чем получаешь при осмотре достопримечательностей.

Он слушал меня спокойно, не произнося ни слова. Я продолжал:

— Мне необходимо встретиться с одним из мудрецов вашего государства. Можешь помочь мне?

Он отвечал:

— Мудрецы государства Аман заняты своей работой, но я могу сам рассказать тебе, о чем пожелаешь.

Я быстро подавил разочарование и, решившись сделать еще одну попытку, сказал:

— Мне необходимо знать о вашем политическом режиме. Как вы управляете страной?

Он, не колеблясь, ответил:

— У нас избираемый глава государства. Избирает его элита из разных уголков страны, стоявшая у истоков революции, — ученые, судьи, промышленники, фермеры, военные и сотрудники службы безопасности. Пост занимают пожизненно, но того, кто отклонится от курса, лишают поста.

Это напомнило мне систему халифата в исламском государстве с его трагической кровавой историей.

Я спросил его:

— Каковы полномочия главы государства?

— Он возглавляет армию, силы безопасности, руководит сельским хозяйством, промышленностью, наукой и искусством. Государство у нас владеет всем, а подданные являются в нем работниками, чиновниками, каждый из которых трудится на своей ниве, независимо от того, дворник он или глава государства.

— Разве у него нет помощников?

— Советники и элита, которая его избрала. Но последнее слово остается за ним. Поэтому мы и защищены от хаоса и нестабильности.

Немного подумав, я спросил:

— И он выше любого суда, даже если не прав?!

Впервые он вышел из себя и резко произнес:

— Закон здесь священен!

Перебивая меня, он говорил:

— Посмотри на природу, в ней закон и порядок, а не свобода!

— Но человек — не животное, он стремится к свободе.

— Это заблуждение и зов плоти. Нами было установлено, что сердце человека успокаивается только справедливостью. Поэтому справедливость мы положили в основу порядка, а свободу взяли под контроль.

— Так велит вам ваша религия?

— Мы поклоняемся земле как создательнице человека и кладовой его нужд.

— Земле?!

— Единственное, что она дала нам, — сотворила разум, а он превыше всего.

Он с гордостью продолжал:

— Наше государство — единственное, в котором не встретишь иллюзий и вымыслов.

В душе я долго взывал к Богу. Язычеству Машрика, так же как и Хиры, еще можно найти объяснение, но язычество Амана с его блистательной цивилизацией? Как могут они поклоняться земле? Как может она возводить человека на престол, как может объявлять его божественным королем? Удивительная страна! Как восхищение, так и отвращение достигли предела. Но больше всего меня беспокоило то, что творилось с исламом в моей стране, ибо Султан был не менее деспотичен, чем правитель Амана. Он открыто творил несправедливость, сама же религия была полна заблуждений и суеты. Народ, пораженный невежеством, бедностью и недугами, лишь в несчастье обращался ко Всевышнему.

Этой ночью мне, уставшему, снились беспокойные сны. Взошло солнце праздничного дня. Поскольку это был всеобщий выходной, до захода солнца столица выглядела живой и теплой. Флука повел меня на дворцовую площадь. Дворец оказался несравненным архитектурным шедевром. Он был похож на крепость, стены которой уходили ввысь. Перед ним простиралась огромная территория, которая могла бы вместить несметное множество народа. Мы заняли место в центре. Люди начали прибывать и строиться в ряды по периметру. С огромным любопытством я вглядывался в лица. Сколько же повторяющихся образов — одежда, краски, фигуры! Люди, которых не коснулось обжигающее солнце, могучие и вместе с тем стройные. Лица, несмотря на присущую им в остальное время суровость, расплываются в улыбке, приветствуя праздник. Красота лиц в Халябе, несомненно, более утонченная, но здесь привлекает внимание их схожесть, в глазах читается абсолютное спокойствие и еще что-то неясное, похожее на апатию.

Прозвучал горн, возвещающий о начале празднеств. Из дальнего угла дворцовой площади вышла процессия пышущих молодостью девушек. С розами в руках они прошли в четыре ряда в сторону дворца и остановились у главного входа в две шеренги друг напротив друга. Собравшиеся запели гимн — впечатляюще мощно и красиво одновременно. Толпа, вдохновленная дорогими для всех воспоминаниями, общим пением слилась в единый гармоничный миг существования. Все завершилось бурными двухминутными аплодисментами. Флука взял меня за локоть и прошептал на ухо:

— Глава идет.

Я взглянул в сторону дворца и увидел группу людей, выходящих из темной глубины. По мере их приближения очертания прояснялись. За главой следовала правящая элита. Глава начал обход по периметру, на близком расстоянии обмениваясь со всеми приветствиями. Когда же он проходил мимо меня, нас разделяли всего несколько метров. Я разглядел, что он был среднего роста, чрезмерно полным, с резкими крупными чертами лица. Такими же толстыми были люди из его свиты, и это невольно бросалось в глаза. Мне стало ясно, что глава и его окружение придерживаются особого режима питания, отличающегося от того пайка, который привык получать простой народ. Я представил, какой разговор мог состояться на эту тему между мной и Флукой. Он скажет мне, что в системе Амана есть привилегии, которыми пользуются некоторые члены общества в соответствии со своими достижениями в науке и труде. И неудивительно, что первые среди них — избранный глава и его помощники. Привилегии эти предоставляются в исключительных случаях и не влияют на классовые различия. И, разумеется, они не имеют ничего общего с привилегиями, которые предоставляются целым семьям, племенам и сословиям в других обществах, где царят гнет и разложение. Я действительно не нашел в этом ничего противоречащего закону справедливости государства Аман. И ничто здесь не напоминало происходящего в других государствах, прежде всего в исламском, — той чудовищной и угнетающей разницы в отношении к людям. Мне пришло в голову, что сейчас, как никогда раньше, я смотрю на мир широко открытыми глазами. Да, Аман поставил себе задачу и с точностью ее выполняет. Государство же ислама, провозгласив себе одну цель, с цинизмом, без стыда и зазрения совести преследует другую. Будет ли совершенство найдено в стране Габаль?

Глава повернулся к трибуне перед дворцом и взошел на нее. Он обратился к народу, излагая ему историю революции, рассказывая о сражении, принесшем победу, и о достижениях народа в различных областях жизни. Я сосредоточенно следил за чувствами и эмоциями, которыми обменивались глава и народ. Я не ставил под сомнение их воодушевление, общие надежды и единство взглядов. Они не были беспомощной, растерзанной нацией, не потеряли самосознания и обладали культурой, но им как будто недоставало чего— то важного. Казалось, что счастье их было чем-то омрачено. Я увидел нацию, у которой была миссия и они в нее верили.

Когда глава закончил речь, по площади прошествовал отряд всадников с обнаженными копьями. На острия были насажены отсеченные человеческие головы. От ужаса увиденного у меня замерло сердце. Я посмотрел на Флуку, он коротко сказал:

— Бунтари и предатели!

Для разговора не было времени. Народ снова запел гимн. Празднества завершились всеобщим ликованием.

Мы вернулись в гостиницу, чтобы пообедать. За обедом Флука сказал:

— Тебя расстроил вид отсеченных голов? Это была необходимость, неизбежность. Наш режим требует, чтобы человек не вмешивался в то, что его не касается, чтобы каждый был занят своим делом. Инженер не может болтать о медицине, рабочему не дозволяется вмешиваться в дела крестьянина. Никого из нас не касаются дела внутренней и внешней политики. А кто посмеет бунтовать… ты видел, что с ним будет.

Я понял, что за личную свободу в этом государстве наказывают смертной казнью. Все это меня сильно опечалило. Я злился на Флуку за его фанатичную веру во все, что он говорил.

Вечер мы провели в огромном цирке, где нельзя было протолкнуться. Смотрели выступления фокусников, певцов и танцовщиков, пытавшихся нас развлекать и веселить. Потом поужинали жарким и фруктами. Флука пил и приглашал выпить меня. Когда же я не согласился, ему пришлось ограничить себя в спиртном, что вызвало у него раздражение. В полночь мы вышли из цирка: неспешно пошли по улицам при лунном свете, где то и дело встречались пьяные. Мне захотелось поговорить, и я сказал:

— Как забавно ты развлекаешься!

Впервые улыбнувшись, то ли по случаю праздника, то ли потому что захмелел, Флука сказал:

— А как забавно ты сохраняешь серьезность!

Он заметил, что я усмехнулся, и это ему не понравилось:

— Думаешь, жизнь на твоей первой или второй Родине лучше, чем в Амане?

С сожалением я ответил:

— Не будем говорить о моей первой Родине, ибо ее народ предал свою религию.

— Если у режима нет средств для подавления, он долго не продержится, — сказал он грубо.

— У нас все еще есть надежда.

— Тогда какой смысл ехать в Габаль?

Я холодно ответил:

— Знание — свет.

— Разве это не путешествие в никуда? — рассмеялся он.

Последовали беспокойные дни. Люди в гостинице стали говорить об отношениях Халяба и Амана с сожалением и пессимизмом. Я спросил Флуку, что за этим кроется, и он ответил:

— Во время войны с Хирой в Халябе сделали вид, будто признают наше право на источники воды. Когда же они победили, то низко и подло забрали свои слова обратно. Сегодня говорят, что они собирают армии двух захваченных ими стран — Машрика и Хиры. Значит, начнется война.

Меня охватило беспокойство.

— Неужели будет война? — спросил я его.

— Мы в полной готовности, — сухо ответил он.

Мои мысли были о Самии и детях. Я не забыл страдания Арусы и наших сыновей и нетерпеливо ждал, когда пройдут эти десять дней. День проходил за днем без каких-либо событий. Сердце успокаивалось, и я начал готовиться к отъезду. В это время мне пришла мысль спросить Флуку о путешествующей паре — буддисте и его жене Арусе, которые год назад были в Амане. Он сказал, что о них можно будет что-либо узнать, когда мы пойдем в туристическое управление в последний день моего пребывания. Флука сдержал свое обещание и, собственноручно просмотрев журнал, сообщил мне:

— Супруги оставались в Амане десять дней, затем уехали с проходившим караваном в Гуруб. Однако муж по дороге скончался и был похоронен в пустыне. Жена же продолжила путь в страну Гуруб.

Эта новость потрясла меня. Я размышлял о том, где могла бы находиться Аруса и что с ней: найду ли я ее в Гурубе? Поехала ли она дальше в Габаль или вернулась в Машрик?

На рассвете я прибыл с вещами на место стоянки каравана. Я пожал руку Флуке и сказал:

— Благодарю тебя, что был мне добрым спутником, ты оказался мне очень полезен.

Ответив на рукопожатие, он прошептал мне на ухо:

— Между Халябом и Аманом началась война.

Я был так потрясен, что не смог произнести ни слова. Даже не спросил, что послужило поводом к войне.

Все мои мысли были о Самии, о детях, о своем ребенке, который должен был родиться.

Земля Гуруб

Караван утонул в предрассветной мгле. С беспокойным сердцем я смотрел в никуда. Видно, на роду мне было написано путешествовать с тревогой в душе. Меня постоянно мучили страхи. В горячечном воображении представал Халяб, и я молился, чтобы с Самией, Мустафой, Хамедом и Хишамом ничего не случилось. В растерянности я задавался вопросом, чем закончится эта кровавая борьба между двумя сильнейшими государствами. Подняв глаза к окрасившемуся небосводу, я прошептал: «Не оставь нас, Царь небесный и земной!» Землю озарил свет Господень, и передо мной в мягком нежном воздухе раскинулась плоская пустыня. Увидев скачущих то тут, то там газелей, я назвал ее пустыней газелей.

Путешествие растянулось на месяц. Мы не испытывали серьезных трудностей и полагали, что исход будет благополучным. Однажды к концу ночи голос возвестил, что мы достигли границ государства Гуруб. Светила половинка луны, и воздух казался посеребренным, однако я не разглядел ни стены, ни служащего таможни. Владелец каравана сказал, смеясь:

— В этом государстве нет охраны, поэтому вход в него совершенно свободный.

— Как же узнать дорогу в гостиницу для иностранцев? — спросил я у него.

Он ответил, не прекращая смеяться:

— С первыми лучами солнца ты получишь ответ.

Я с нетерпением ждал восхода. И это солнце оказалось самым прекрасным из всех, что я видел за свою жизнь. Оно излучало свет, но без жары и муки, при этом дул свежий ветерок и повсюду разливался приятный аромат. Передо мной раскинулся бескрайний лес. На глаза не попалось ни одного здания — ни хижин, ни домов, ни дворцов. Но не было видно и людей. Новая загадка, которую мне предстояло разгадать. А как же быть с вещами? Я вернулся к караванщику, и он сказал:

— Положи их где-нибудь и не тревожься. Иди и возвращайся со спокойным сердцем.

Я выбрал приметное место рядом с источником воды и сложил там сумки, набил динарами пояс, который спрятал под рубахой, и пошел осматривать окрестности. Я шагал по земле, покрытой густой травой, на которой среди родников и озер росли пальмы и фруктовые деревья. Сначала мне показалось, что здесь нет людей, пока я не заметил пожилого человека, сидящего поджав ноги под пальмой, седовласого с длинной бородой. Он сидел молча — дремал или задумался. Один, больше никого. Я поспешил к нему, словно обнаружил клад, со словами:

— Мир тебе, брат.

Однако он, похоже, меня не услышал. Я поздоровался с ним еще раз и сказал:

— Я путешественник, нуждаюсь в помощи, подскажите, как найти дорогу.

Не издав ни единого звука, он продолжал пребывать в своем мире. Я спросил:

— Вы не хотите говорить со мной?

Он никак не прореагировал, как будто меня не существовало. Мне это надоело, и ничего не оставалось делать, как отвернуться от него и продолжить свой путь. Углубляясь в лес, я увидел других в таком же состоянии, и мужчин, и женщин, снова делал попытки и не получал ответа. Мне подумалось, что это лес слепоглухонемых. Окинув зачарованным взглядом окружающую красоту, я пробормотал: «Рай без людей». Я поел фруктов, упавших на землю, затем вернулся к своим пожиткам и увидел, как купцы набивают мешки плодами без счета. Когда караванщик увидел меня, он засмеялся и сказал:

— Удалось разговорить кого-нибудь?

Я отрицательно покачал головой. Он сказал:

— Это рай небытия, и благам его нет числа.

— Что известно об этих людях? — поинтересовался я.

— В лесу живет шейх, к которому стекаются паломники, — безразлично ответил он. — Возможно, он поведает тебе то, о чем ты спрашиваешь.

Надежда путешественника вспыхнула с новой силой.

— Какая здесь прекрасная погода летом, — заметил я, опьяненный хмелем удачи.

Он отвечал:

— Здесь всегда так!

Я встал вместе с солнцем, полный сил и оптимизма, и услышал, как один из купцов сказал:

— Когда война закончится и дороги откроются, мы снова будем водить караваны между Аманом и Гурубом.

Углубившись в гущу леса, я несколько часов брел не останавливаясь, пока не услышал вдалеке пение хора. Я пошел на звук и вскоре увидел мужчин и женщин, сидящих на земле полукругом перед шейхом, чье место было под цветущим деревом. Казалось, он учил их петь, а они благоговейно повторяли за ним слова. Я приблизился к ним и, сев позади, присмотрелся к шейху — это был нагой старик в набедренной повязке. Казалось, светящийся нимб обрамлял его лицо с правильными чертами и магнетическим взглядом. Пение, или урок, завершилось, мужчины и женщины поднялись и в тишине разошлись. Арусы среди женщин не оказалось. Я не нашел ее и вчера, но запах ее витал в воздухе, смешанный с ароматом фруктов и зеленой травы. Остались только я и шейх. Я стоял перед ним в смущении, он же посмотрел на меня своими ясными глазами так, что я ощутил свое существование. Отчужденность, которая подавляла меня в лесу вчера, прошла, и я обрел себя в стране Гуруб. Поездка оказалась не напрасной. Я приложил ладонь ко лбу, приветствуя его, и произнес:

— Вы — предмет моих исканий, владыка!

Он спросил, рассматривая мое лицо:

— Недавно пришел?

— Да.

— Чего ты хочешь?

— Я странник, скитающийся в поисках знания из одной страны в другую.

На минуту он зажмурил глаза, затем открыл их и произнес:

— Ты покинул родную землю ради знания, но не раз отклонялся от цели. Драгоценное время ты потерял в темноте. Твое сердце разрывается между женщиной, которую ты оставил, и женщиной, которую ты пытаешься найти.

Я был поражен. С дрожью взглянул на него и произнес:

— Как удается вам читать то, что сокрыто?

— Здесь и не на такое способны, — незамысловато ответил он.

— Вы правитель этого государства?

— В этом государстве нет правителей, я наставляю ищущих.

Я нетерпеливо попросил:

— Объясните мне.

— Всему свое время.

Я развел руками и сказал:

— Почему люди не отвечают на мое приветствие и не слышат, когда к ним обращаются?

— Их жизнь здесь — согласие с реальностью и разлад с видимостью.

— Они словно отсутствуют.

— Горечь их терпения открывает им дверь к сладости избавления.

Я задумался над сказанным. Затем спросил:

— Какая цель стоит за всем этим?

— Эти люди — беженцы со всех концов света, они бегут от соблазнов, разлагающих души, чтобы подготовиться к путешествию в страну Габаль.

Я был рад услышать это слово, и восторженно сказал:

— Здесь я найду спутников для моего последнего путешествия.

В его глазах промелькнула усмешка.

— Ты должен подготовить себя, как они.

— Сколько это займет времени?

— Зависит от способностей. Если порыв ослабеет, советую остаться в Гурубе.

Мне сдавило грудь:

— А если я настаиваю на путешествии?

— Есть опасность, что там к тебе будут относиться как к бессловесному животному.

Я совсем растерялся и спросил:

— А как вы готовите людей к путешествию?

Он объяснил:

— Это зависит от них самих. Я учу их петь, чтобы подготовить к дороге. Они же должны извлечь скрытые в себе силы.

— Ни о чем подобном раньше я и не слышал.

Я был озадачен.

— Так всегда с вновь пришедшим.

— Что значит извлечь свои внутренние силы? — с мольбой обратился я к нему.

— Это значит, что каждый человек обладает скрытым сокровищем, которое он должен в себе обнаружить. Особенно если собрался в страну Габаль.

— А какая связь между всем этим и страной Габаль?

Он погрузился в молчание, а затем произнес:

— Там, в Габале, они полагаются в своей жизни на эти сокровища, а не прислушиваются к чувствам.

Я попросил:

— Не расскажете ли вы мне об этих сокровищах?

— Не спеши.

— Как же я узнаю, что я готов?

— Когда сможешь летать без крыльев, — спокойно ответил он.

Я пристально посмотрел на него, затем, озадаченный его серьезностью и откровенностью, спросил:

— Это метафора?

— Нет. Я хотел сказать именно то, что сказал, без преувеличения. Государство Габаль держится на этих силах и благодаря им приближается к совершенству.

Я был полон решимости:

— Вы увидите меня среди самых верных учеников!

— Наградой тебе будет то, что ты останешься в стране Габаль.

Я поспешил сказать:

— Но это только путешествие, после которого я вернусь на Родину.

— Там ты забудешь обо всем на свете, — сказал он с глубокой убежденностью.

— Но я нужен своей стране!

— Как же ты тогда оставил ее? — удивился он.

— Я отправился в путешествие, надеясь вернуться умудренным, чтобы мой опыт принес избавление.

— Ты из тех, кто убегает, — недовольно сказал шейх. — Это путешествие стало для тебя предлогом избежать своего долга. Каждый, кто приехал сюда, сначала исполнил свой долг. Среди них те, кто потратил лучшие годы молодости в тюрьме на пути к самосовершенствованию, а не из-за женщины…

— Я был один перед лицом произвола, — взволнованно выкрикнул я.

— Это отговорка слабого духом.

Я взмолился:

— Это дело прошлое. Не удерживайте меня, не разбивайте мою жизнь вдребезги!

Он предпочел промолчать. Посчитав это согласием, я осмелился сказать:

— Вы увидите меня среди самых решительных и преданных.

Я встал, склонив в почтении голову. У меня появилась мысль, но, засомневавшись, я побоялся высказать ее вслух.

— Хочешь знать, куда судьба забросила Арусу? — вдруг сказал он.

Я был поражен не менее, чем когда он ниоткуда извлек мое прошлое. Я спросил сам себя: «Наверное, именно так люди общаются друг с другом в стране Габаль?»

— Она уже ушла в страну Габаль, — сказал он.

Я спросил с удивлением:

— Она прошла через этот опыт?

Он улыбнулся:

— Благодаря пережитым ею страданиям.

Когда я собрался уходить, он спросил:

— А что толку от динаров, которыми ты опоясался?

Я вернулся на стоянку каравана и переложил динары в одну из сумок.

— Мы трогаемся завтра на рассвете, — обратился ко мне караванщик.

— Я остаюсь, — не раздумывая ответил я.

Как только взошло солнце, я направился к шейху. Ко мне присоединилась группа вновь прибывших, и мы уселись полукругом почти нагими, едва прикрывшись. Шейх обратился к нам:

— Любите труд и не придавайте значения оценкам и наградам.

После недолгого молчания он продолжил:

— Первая ступень — умение полностью сосредоточиться.

Он хлопнул в ладоши и сказал:

— При полной концентрации человек погружается в себя.

Он начал петь, а мы ему подпевали. Пение перенесло меня в другой мир. При каждом куплете в моем сознании начинал бить энергетический источник.

Я вернулся на свое место под пальмой и приступил к практикам, начав борьбу внутри себя. В жестокой схватке я сошелся с образами из моей прошлой жизни. Они завоевывали меня любовью и благополучием, я же изгонял их страданием, днями мучений, решимости и надежды. В начале каждого занятия перед речитативным пением нас наставляли любить труд и пренебрегать оценками и наградами. Нам внушали:

— Так вы соединяетесь с духом существования.

Убеждая нас концентрироваться, шейх говорил:

— Это откроет вам врата к сокровищам внутри вас. Там, в стране Габаль, до истины доходят умом и скрытыми силами, возделывают землю, строят заводы, устанавливают справедливость, добиваются свободы и приходят к абсолютной чистоте.

Я возвращался к своему одиночеству и мечтал о дне, когда смогу совладать со своими внутренними страстями и справиться с хаосом в своей стране, чтобы заново создать справедливое государство для правоверного народа. Время идет, и я забывал о нем, не считая, сколько пронеслось дней и месяцев. Я, как сосуд, наполнялся верой, и в замутненности уже видны были искры просветления.

Однажды я проснулся еще до рассвета и тотчас отправился к шейху. Он сидел при свете звезд. Я занял свое место, сказав:

— Вот и я, владыка.

— Что тебя привело? — спросил он меня.

— Мне был зов от вас, — уверенно сказал я.

Он был доволен:

— Это первый шаг к успеху. Капля — начало дождя.

Мы молча ждали прихода других, пока не образовался наш полукруг. В утреннем свете лицо шейха казалось скорбным. Как обычно, он начал петь, и мы вторили ему, но не ощущали радости. Прежде чем мы попрощались с ним, он сказал:

— Зло приближается, встретьте его с подобающим вам мужеством.

Больше он не произнес ни слова, несмотря на наши вопрошающие взгляды.

Ранним утром следующего дня нас разбудил шум и ржание лошадей. Мы выглянули и увидели факелы, разбросанные по земле как звезды. Приближалась армия конных и пеших. Без предупреждения она брала Гуруб в кольцо. Все бросились к шейху и, храня молчание, расселись вокруг него. Мы пели до восхода солнца. А с восходом появился полководец со своей стражей. Они остановились перед нами. С первого же взгляда я понял: они из армии Амана, и с беспокойством подумал, захватили ли они Халяб?

— Ввиду того, что между нами и Халябом идет война, и на том основании, что нам стало известно, что якобы в Халябе думают о захвате Гуруба, аманцы взяли последний в кольцо, сказал полководец. — Соображения безопасности требуют, чтобы мы заняли вашу территорию.

Воцарилась тишина, никто из нас не проронил ни слова. Полководец продолжал:

— Если хотите остаться, вы должны обрабатывать землю и примкнуть к рабочему народу, иначе мы снарядим караван, который отвезет вас в страну Габаль.

Ответом снова было молчание, прерванное шейхом, который обратился к нам с речью:

— Выбирайте то, куда смотрит ваша душа.

Они закричали наперебой:

— Страна Габаль! Страна Габаль!

— Вы столкнетесь со страданиями, а у вас мало опыта, — предупреждал шейх.

Но они настаивали, выкрикивая:

— Страна Габаль! Страна Габаль! Полководец решительно заявил:

— Тех из вас, кто будет обнаружен после ухода каравана, мы будем считать военнопленными.

Начало

На рассвете караван покинул территорию Гуруба. Впервые он целиком состоял из паломников и путешественников, в нем не было ни одного купца. Меня охватили тревога, печаль и сожаление о том, что нам пришлось прервать наши занятия. Хотелось, чтобы по пути у нас появилась возможность возобновить медитацию, которая облегчила бы трудности, ожидающие нас.

С восходом солнца открылась ровная пустыня, в которой повсюду виднелись источники воды. Мы шли месяц, пока путь нам не преградила зеленая гора, которую невозможно было обойти ни слева, ни справа. Мы должны были перейти гору, сначала поднявшись, а затем спустившись. Перед нами раскинулось широкое ущелье, постепенно уходящее вверх, и мы направили туда караван. Время от времени моросил дождь и скрашивал наше одиночество. Днем мы шли, а ночью останавливались на привал. Так за три недели мы поднялись на вершину. Это было ровное плато, покрытое буйной растительностью. Стоя на его краю, шейх произнес:

— Вот страна Габаль.

Теперь он указывал на другую гору, отделенную от нашей зеленой горы пустыней. На вершине стоял высокий с огромными куполами город. Высота построек говорила о величии. Зачарованный и восхищенный, я смотрел в его сторону. Это была уже не мечта, а реальность, близкая реальность. Чтобы оказаться в ней, нам надо было лишь спуститься по склону, пересечь небольшую пустыню, затем подняться на другую гору. И там начальник таможни скажет нам:

— Добро пожаловать в страну Габаль, страну самого совершенства.

У нас захватывало дух — настолько мы спешили отправиться в путь! Караван начал спуск по склону горы, и через две недели мы достигли границы пустыни. Меня удивило, что раскинувшаяся перед нами пустыня оказалась бескрайней. Она уходила за горизонт, и другой горы не было видно. Озадаченные обманом зрения, мы убедились, что должны пройти дни и недели, прежде чем мы достигнем другой горы, на вершине которой и располагалась страна Габаль. Мы шли неделю за неделей, но преграждающие путь холмы и возвышенности только удаляли нас от цели. Мы были вынуждены петлять то влево, то вправо, пока мне не показалось, что жизнь моя закончится быстрее, нежели мы достигнем вершины той горы. Мы остановились у ее подножия и, взглянув вверх, обнаружили, что она уходит за облака, маня за собой. Неожиданно караванщик объявил:

— Здесь путь каравана заканчивается, господа!

Я не поверил своим ушам:

— Ну поднимись с нами хотя бы до границы Габаля!

— Горная тропа узкая, — ответил он. — Ни один верблюд не пройдет по ней.

Мы обратились к своему наставнику, и он подтвердил:

— Это правда.

— Как же нам продолжить путь?

— Пешком, как и другие до вас.

— Кому трудно идти, может возвращаться с караваном обратно, — сказал караванщик.

Но желание ни у кого не пропало, и мы решились на неизвестное. Я подумал о себе, о тех, кто остался позади, и о том, что, может, я и не вернусь. Пока я обдумывал это, мне пришла мысль отдать свои записи караванщику, чтобы тот передал их матери или хранителям Дома мудрости. Ведь тетради содержали описания, достойные того, чтобы о них узнали, и, что важнее всего, упоминания о стране Габаль, которые рассеяли бы тайну, окутавшую ее и возбуждающую воображение. Мои записи помогли бы восстановить неизвестное. А одну тетрадь я оставил специально для страны Габаль, если мне будет суждено побывать там и вернуться домой. Караванщик взялся исполнить поручение, и я заплатил ему сотню динаров. После того как мы прочитали «Открывающую» суру, мои сомнения исчезли, и с неотступной решимостью я приготовился к последнему путешествию.

* * *

На этом хроника путешествия Кандиля Мухаммеда аль-Инаби, известного как Ибн Фаттума, обрывается.

Имя путешественника после этого не упоминается ни в одной исторической книге.

Продолжил он путешествие или сгинул в пути?

Добрался ли он до страны Габаль, и какая судьба его там ждала?

Остался ли он там до конца жизни или вернулся домой, как и намеревался?

Будет ли обнаружена когда-нибудь новая рукопись с описанием его последнего путешествия?

Все это знает Он, от Которого ничего не скрыто ни на этом свете, ни на том.

Об авторе

Нагиб Махфуз (1911–2006) — выдающийся египетский писатель, основоположник современной арабской литературы, лауреат Нобелевской премии.

Самый младший из семи детей в семье, Махфуз родился и вырос в народных районах Каира. Он начал писать уже в начальной школе, и этой любви к сочинительству было суждено продлиться более семидесяти лет.

Махфузу, окончившему философский факультет Каирского университета, предстоял драматический выбор — посвятить свою жизнь философии или литературе. В результате непростого решения он выбрал литературу, о которой позже скажет: «Роман стал тем искусством, в котором я обрел себя».

За свою долгую, успешную и плодотворную жизнь Нагиб Махфуз создал более 30 романов, свыше 350 рассказов, множество киносценариев. Его произведения варьируются в диапазоне от экзистенциализма до социального реализма, но все они неизменно искренни, талантливы и убедительны.

В 1988 году Нагиб Махфуз награжден Нобелевской премией «за реализм и богатство оттенков арабского рассказа, которые значимы для всего человечества». А в 1994 году на Нагиба Махфуза, приговоренного религиозными фанатиками к смерти за свои либеральные взгляды, было совершено покушение — писатель был серьезно ранен.

«Великий египтянин» и истинный гуманист, близкий как простым людям, так и интеллектуалам, Махфуз был не только блистательным писателем, но и удивительной личностью. Никогда не имея машины, этот скромный человек проводил много времени, прогуливаясь пешком по улицам его родного Каира. Бесчисленные прохожие, желавшие пожать ему руку или расспросить о том или ином произведении, не только не раздражали его, но, наоборот, доставляли радость — общение с простыми египтянами было для Махфуза потребностью. «Мои сограждане имеют право здороваться и разговаривать со мной, если у них есть такое желание. Не забывайте, что их поддержка и чтение моих работ — вот, что принесло мне нобелевскую премию».

Content

Нагиб Махфуз
Путешествие Ибн Фаттумы

Родина

Земля Машрик

Земля Хира

Земля Халяб

Земля Аман

Земля Гуруб

Начало

Об авторе