Ротман Марси Элиас

Плененное сердце

ПРОЛОГ

Леди Колби Мэннеринг мчалась в Моуртон, как будто за ней гнались фурии.

И вправду гнались.

Темные волосы, струящиеся, как флаг, за ее шляпой с маленькими полями, черный костюм для верховой езды, плащ, развевающийся вокруг нее, темные сверкающие глаза, — она представляла собой картину, при виде которой останавливали бойкую торговлю фермеры, разложившие свои товары на продажу.

Мало того, что ее появление и фантастическое зрелище, которое она собой представляла, — высокая и стройная, скачущая верхом на лошади как мужчина, — привлекали всеобщее внимание; леди Колби так сжимала кнут, что не оставалось сомнений: она знает, как им пользоваться.

Городские и деревенские женщины смотрели на нее в изумлении, и глаза мужчин были прикованы к этому фантастическому зрелищу.

— Что она собирается делать? — спросил старый фермер, ни к кому не обращаясь. Вопрос был риторический.

Леди Колби неслась сломя голову прямо на загоны для овец и внезапно остановилась, так что ее лошадь стала на дыбы. Она пристально рассматривала собравшуюся толпу, пока не увидела толстую франтоватую фигуру в гетрах и жакете для верховой езды — лысого человека с красным лицом.

— Пэнэман! — крик леди Колби перекрыл блеяние овец и голоса торговавшихся друг с другом аукционистов и фермеров.

Человек по имени Пэнэман обернулся.

— Ты насильник и развратник, — гневно продолжала леди Колби.

Толпа молча расступилась, оставив Пэнэмана одного.

Леди Колби мастерски орудовала кнутом, заставляя человека плясать как дервиш на горячих углях.

— Ты не будешь блудить с моими людьми, — крикнула она и так вытянула его кнутом, что Аугустус Пэнэман запросил пощады.

Глава 1

— Вы только что выиграли целое состояние, а выглядите как смерть, — рассмеялся сэр Роберт Мортон, не спуская глаз со своего дяди. — Как Вы можете быть раздраженным после такого дня?

Лорд Нэвил Браунинг отпрянул, будто его ударили. В битком набитом зале гостиницы близ Колчестера многие из его лондонских друзей проигрывали и выигрывали крупные суммы денег, наслаждаясь разговорами о мордобое продолжительностью в пятьдесят раундов. Он обернулся и с деланной доброжелательностью хлопнул своего племянника и наследника по плечу.

«В самом деле, чем я недоволен? — спросил себя Нэвил Браунинг. — Почему три тысячи человек могут в истеричном восторге наблюдать за мордобоем, который войдет в историю бокса исключительно из-за своей жестокости, а я, несмотря на все золото в моем кармане, ухожу с оскоминой и со страшной головной болью?»

— послушайте, вы же не собираетесь стать педантом, не так ли? — спросил его племянник. На самом деле под невинным вопросом молодого человека скрывалось растущее беспокойство. Они были не просто родственниками, но и лучшими друзьями; однако в последнее время сэра Роберта все больше и больше беспокоило переменчивое настроение его дяди. Часто молодой человек замечал, что Нэвил, казалось, замыкался в себе, что было так не похоже на него. На него, душу общества, несравненного из несравненных, любимчика всех женщин моложе восьмидесяти из-за своего открытого пренебрежения ко многим условностям и холодной гордости, ставшего объектом зависти каждого, претендующего на роль предводителя.

— Глупец ты, Роберт, — сказал Нэвил после небольшой паузы, возвращаясь к своему столику. Меньше всего Нэвилу хотелось бы, чтобы его личные проблемы выносились на всеобщее обозрение. Он не был человеком, для которого разделенное бремя становится меньше. Никогда не был и никогда не будет.

Кто-то из гостей подошел к их столику поговорить с Робертом, и эта пауза дала Нэвилу время подумать о туче, которая, похоже, в последнее время сгущалась над ним. Конечно, говорил он себе, причина сегодняшнего недовольства — зверская, бессмысленная драка, отчетливо напомнившая ему о крови и дикости Бадайоса. Нэвил встряхнулся. Здесь было не место и не время для таких опасных размышлений.

Нэвил почти обрадовался, когда после того, как друзья Роберта откланялись, к ним подошел, покачиваясь, его молодой двоюродный брат сэр Джеффри Кун. Нэвил был поражен его видом. Уже в двадцать лет озлобленный и испорченный слишком разгульной жизнью, Джеффри был пьян и взъерошен и чуть было не упал, зацепившись за столик.

— Слышал, вы двое выиграли кучу денег, — презрительно усмехнулся Кун, отталкивая прочь руку Роберта. — Чертовски везучи.

— А тебе, я слышал, в последнее время не везет, — усмехнулся Роберт, не в силах скрыть своей радости по поводу чужих неудач.

Джеффри выругался и попытался схватить Роберта за горло. Нэвилу пришлось силой развести их.

— Терпеть не могу этих ребяческих глупостей между вами, — сердито прошептал он. — После моей смерти денег и земли будет более чем достаточно.

Джеффри Кун пробормотал несколько проклятий и, шатаясь, отошел.

— Не говорите так, пожалуйста, дядя Нэв, — сказал Роберт. — Дело не в деньгах. Джефф терпеть не может быть вторым в чем-либо.

Нэвил был удивлен проницательностью своего племянника.

— Он чувствует себя выключенным из игры, и ему очень не нравится то, как вы взяли меня под свою защиту.

— Ей-богу, я больше никогда не буду беспокоиться о тебе, — сказал Нэвил.

Хорошее расположение духа вернулось к нему, он взял полный графин у проходившего мимо официанта и легко вспрыгнул на столик. Высокий и широкоплечий, он возвышался над толпой, которая подбадривала его. Опустошив бутылку до дна, он воскликнул:

— Выпивку для всех присутствующих, хозяин!

Все в зале бурно приветствовали человека, который был их предводителем во всех авантюрах, какие мог придумать его живой ум. Они готовы были безрассудно следовать за ним в любых переделках.

Глава 2

Леди Колби Мэннеринг прибыла в Лондон не расположенной к увеселениям столицы, даже когда педантичный учитель, с которым она ехала, настаивал на том, чтобы показать их ей. Еще меньше ей нравилось неумеренное поклонение ничем не занятых обитателей столицы, в которой она поселилась.

Конечно, она знала, что была легкой добычей, путешествуя без прислуги, такого необходимого приложения для женщины, которая оказалась в Лондоне одна. Но от горничной на этом этапе ее жизни, она должна была отказаться. В данный момент это ее не беспокоило.

Взяв портмоне и коробку с книгами, девушка отвергла предложения о помощи таким решительным образом, что ее намерения стали кристально ясными, и приставалы оставили ее в покое. Высоко подняв голову, она прошла несколько кварталов энергичной походкой, пока не столкнулась с пожилым джентльменом.

— Вы не скажете, как добраться до Линкольнсинн? — вежливо спросила Колби.

Человек улыбнулся, показал Колби на север и дал точные ориентиры, из которых она запомнила только Грэйсинн-роуд и Холборн.

Позже, когда сумки стали тяжелыми и заставили ее замедлить шаг, Колби пожалела о своем решении не брать кеб. Недостаток денег не позволял быть расточительной, и ей больше подходила ходьба пешком. Колби ругала себя так, как будто разговаривала с двумя своими младшими братьями. Это заставило ее улыбнуться, и она опять пошла своим обычным широким шагом, говоря себе, что сумки на самом деле вовсе не тяжелые.

Наконец она подошла к Ченсери Лэйн; Колби знала, что это недалеко от цели. Несколько раз свернув не туда, она наконец оказалась у книжного магазина Эйври Мередита, спрятанного в темной арке.

Хотя Колби никогда не видела книготорговца, его имя и репутация были знакомы ей в течение многих лет. Всего несколько недель назад, разбирая последние бумаги отца, она нашла пакет с корреспонденцией сорокалетней давности. Отчасти именно из-за этой находки Колби оказалась в Лондоне в то время, когда она с трудом могла позволить себе роскошь путешествия.

Энергичнее, чем собиралась, Колби распахнула застекленную дверь магазина.

Вид высокой элегантной девушки заставил сердце хозяина вздрогнуть. С глазами цвета аметиста, смешанного с сапфирами, и безупречной кожей Колби представляла собой зрелище, способное заставить любого мужчину забыть о страданиях и болезнях возраста.

— Могу я помочь вам? — почтительно спросил старик сухим, скрипучим голосом.

— Мистер Эйври Мередит? Человек кивнул.

— Я леди Колби Мэннеринг. Мой отец…

— Полковник Мэннеринг. Мне следовало сказать: лорд Аден Мэннеринг, — поправил себя старик. — Конечно, я читал о его смерти в «Тайме». Мои искренние соболезнования.

Колби с трудом сдерживала нетерпение, пока человек говорил о своем уважении к ее отцу.

— Поэт, ученый, — продолжал мистер Мередит. — Какая это была потеря, когда его семья настояла на том, чтобы он пошел в армию.

Вы не знаете и половины того, что его семья делала с ним, подумала Колби. Но теперь не время сокрушаться об этом добром великане, оказавшемся не на своем месте. Она еще раз пожалела, что не смогла оплакать его, как он того заслуживал.

— Так любезно с вашей стороны, что вы помните его, — сказала Колби, собираясь с духом для предстоящего разговора. — Не могли бы вы посмотреть на это, сэр.

Мередит взял у нее сумку с книгами и с особым благоговением, которое книголюбы приберегают для литературных раритетов, стал рассматривать старые тома.

— Это сокровища, моя дорогая. Сокровища.

— Значит, они ценные?

— Вы хотите их продать? — Человек побледнел, словно она сообщила ему, что хочет продать любимого ребенка. Она знала, книголюбы все такие. Книги для них дороже родни. Будучи дочерью такого человека, как Аден Мэннеринг, на протяжении двадцати четырех лет, она не могла не понимать благоговения его и мистера Мередита перед напечатанным словом.

— У меня нет другого выбора, кроме как продать их за возможно большую сумму.

Старик смотрел на красивую молодую девушку, стоявшую перед ним, так похожую на своего покойного отца, его бывшего клиента столько лет, что он уже не мог вспомнить сколько. Его письма со всех концов мира отслеживали карьеру солдата-ученого, особенно долгие годы службы в Индии. Книготорговец улыбнулся.

— Я небогатый человек, миледи, но, возможно…

Колби прервала его на середине фразы.

— Вы слишком добры, но я не могу позволить этого. Я только хочу получить достойную цену.

Мистер Мередит сразу понял. Колби Мэннеринг была гордой и бедной, смертельное сочетание.

Он поспешил к небольшому деревянному ящику, стоящему у стены магазина.

— Позвольте мне выдать вам квитанцию и небольшую сумму, пока я не смогу найти кого-нибудь, кто ценит эти книги так же как ваш отец.

Не мешкая, книготорговец вручил Колби листок бумаги и пачку банкнот. Колби была ошеломлена. Ей хотелось пересчитать деньги, но она не могла позволить себе этого. Было слишком стыдно показывать, что она нуждается. Она никак не ожидала такой большой суммы, а мистер Мередит сказал, что это только часть того, что он надеется получить за книги.

— Вы слишком великодушны, — неуверенно запротестовала она.

— Леди Колби, вы, право, не должны говорить этого. Когда делаешь бизнес, следи за тем, чтобы тебя не ограбили. По крайней мере, так говорит мне моя жена.

Колби улыбнулась, пытаясь сдержать слезы облегчения. После всего, через что она прошла с тех пор, как в прошлом году внезапно умер ее отец, доброта мистера Мередита была первым проявлением хоть какого-то уважения к ней.

Соседи старательно избегали ее. Они все знают плачевное состояние финансов Мэннерингов и явно боятся, что несчастье заразно, с горечью размышляла она.

— Я никогда не забуду вас, мистер Мередит, — сказала Колби, наклоняясь, чтобы поцеловать старика в морщинистую щеку.

После того как девушка покинула магазин, он еще долго держался рукой за то место, куда она его поцеловала.

Ошеломленная, Колби побродила немного, потом спросила, как пройти в Ковент-Гарден. Она боялась надеяться, что ее удачная встреча с книготорговцем станет добрым предзнаменованием перед следующими двумя встречами. Удача ей была просто необходима.

Колби содрогнулась при мысли о поджидающих ее трудностях. Жизнь сделала ее реалисткой. Она ускорила шаг. Жалость к себе самой никогда не была ее союзницей.

Обычно независимая натура, Колби сделала бы все, чтобы порадовать обожающих ее братьев, как-то компенсировать им тихое пренебрежение отца и долгие отлучки матери. Но последний год был кошмаром, с тех пор, как отца заставили признать истинное состояние семейных финансов. Из беззаботной девчонки она превратилась в мрачноватую девушку старше своих лет.

Колби была рада оторваться от печальных размышлений, когда внезапно очутилась перед изумительной колоннадой Джона Нэша, созданной в дорическом стиле и построенной вокруг Оперного театра. Она знала, что в номере № 2 найдет Джонсона и Джастерини, торговцев вином и спиртными напитками, которые были поставщиками нескольких поколений семейства Мэннерингов.

Она расправила плечи и взмолилась, чтобы ее нарядная шляпка и мантилья выглядели на ней так же хорошо, как на ее матери. Вкусам Колби больше отвечали костюмы для езды верхом и твердые шляпы с загнутыми полями, но когда необходимо было быть мягкой и женственной, как сейчас, она знала, как следовать моде. Колби перевела дух и направилась прямо в винный магазин.

Ей можно было не беспокоиться о том впечатлении, которое она произведет. Два молодых продавца усердно старались обслужить ее, пока один из компаньонов не остановил их. Колби обворожительно улыбнулась, и вскоре этот человек уже сопровождал ее в свой офис. Имя Мэннеринг и ее изящная фигура привлекли к ней внимание, и она надеялась, что это принесет ей пользу.

Глава 3

— Вы злоупотребляете моим добродушием, Кортнэйдж, — небрежно сказал Нэвил.

Харвей Кортнэйдж — поверенный в делах семьи Браунинг — виновато молчал.

— Вам следовало бы хорошенько подумать, прежде чем являться ко мне в такую рань. Я своему секретарю уши надеру за то, что он впустил вас, — продолжал Браунинг, воображая, какой нагоняй устроит своим слугам.

Нэвил Мортон Вильям Мэтью Уилсон, восьмой лорд Браунинг, находился в состоянии самого тяжелого похмелья за восемь лет страдания этим недугом. Ему казалось, что у него не нервы, а стальные стержни, а голова набита ватой.

В то время как он критически оценивал свое состояние, его секретарь Джон Лир тихо проскользнул в комнату. Наблюдая лорда Браунинга в состоянии мучительной головной боли, Лир, самый терпеливый человек, мог только изумляться страданиям своего хозяина, и наконец, решился освободить Кортнэйджа. Крепко взяв толстого маленького человечка под локоть, он проводил его из комнаты вниз по величественной лестнице.

— В самом деле, сэр, я пытался предупредить вас, что у его светлости болит голова, но вы предпочли поступить по-своему и, как видите, это имело почти катастрофические последствия, — укорял Джон Кортнэйджа.

— Все хорошо, но иногда он должен думать еще и о других вещах, помимо кулачных боев и выпивки. Управляющий его поместьем в Моуртоне…

Преданный своему хозяину, Лир перебил его. Он не собирался выслушивать этого мелочного подхалима.

— Мистер Кортнэйдж, я предлагаю вам написать ему убедительное письмо с подробным отчетом и предоставить мне возможность завести о нем разговор с его светлостью в подходящий момент.

Секретарь проводил посетителя до парадной двери. Не успев закрыть ее, он увидел на другой стороне улицы поразительную женщину. Он был уверен, что она смотрела прямо на него, и почувствовал непреодолимое желание поправить свой муслиновый воротничок.

— Я зря беспокоился, — вздохнул Лир, когда леди при его появлении поспешила удалиться.

Леди Колби Мэннеринг уже второй раз обходила площадь. Стоящие по бокам дома георгианской эпохи казались крошечными рядом с огромным белым особняком лорда Браунинга. Колби чувствовала, что хваленая смелость снова оставляет ее как раз в тот момент, когда она ей больше всего нужна. Она уже не ощущала себя хладнокровной смутьянкой, как ее за глаза называли соседи. Задача, которую она поставила перед собой, казалась невыполнимой несколько дней назад, когда мысль об этом впервые пришла ей в голову; сейчас же она выглядела абсурдной. Однако она знала, что другого выхода нет.

Колби прошла мимо дома, ее руки в сиреневых лайковых перчатках были влажными, а желудок свело от голода. Она бы отдала все что угодно за бодрящую чашку чая с печеньем. Она не ела уже много часов.

«Мир ненавидит труса», — пронеслось у нее в голове. Ей снова невольно вспомнилась одна старая семейная поговорка, много раз в жизни выручавшая ее.

Когда она в третий раз остановилась в нерешительности, то вдруг вспомнила, что день у нее начался отлично: продавец книг и торговец вином были полны желания помочь ей. Услужливый торговец вином с трудом поверил, что в погребах Броули все еще хранились бочки с бренди и портвейном, заложенные ее прапрадедом в день своего совершеннолетия.

То, каким образом это произведение винодельческого искусства избежало чудовищных аппетитов ее расточительных деда и дядей, само по себе было чудом. Виноторговец сказал, что образцы, которые она привезла, были первоклассными.

Когда она жила в Индии, отец, укладывая ее спать, часто рассказывал об Англии, о своем любимом поместье Броули, о ее дедушке и дядях.

Аден Мэннеринг, до рождения мальчиков уже отчаявшийся когда-нибудь иметь сыновей, относился к Колби как к равной. Отвечая на ее бесконечные вопросы об Англии, он рассказывал ей истории о подвигах его семьи в Лондоне. Он не скрывал их грехов. Вскоре Колби поняла, что в своем распутстве эти трое мужчин отличались от ее отца, как небо от земли. То, каким образом ее отец избежал семейной склонности к прожиганию жизни, было тайной, которую даже Аден Мэннеринг никогда не мог объяснить. Ее дед и дяди были отъявленными пьяницами, завзятыми картежниками и не прочь приударить за женщинами, тогда как ее отец был человеком нравственным, духовным. Она любила его за это, и теперь ей сильно не хватало его.

Обрадованная тем, что некоторые из редких вин сохранились, Колби знала одно: что бы она за них не получила, эта сумма будет каплей в море. Все же она не могла не думать о том, какие еще замечательные вещи, которые могли в будущем послужить ее братьям, семья продала или промотала. Ей же, как каждый считал своим долгом напомнить, было необходимо целое состояние, и немедленно.

Не имея другого выхода из своего затруднительного положения, она перешла дорогу и приблизилась к черной двери с великолепным сводчатым окном над ней. Колби быстро подняла огромное дверное кольцо с изображением морды свирепого льва и отпустила его. Она услышала, как звук разнесся в прихожей за дверью. С бешено бьющимся сердцем и пересохшим как пустыня Сахара ртом она ждала.

Дверь открыл самый большой и величественный человек, какого она когда-либо видела; важнее епископа, подумала она. Даже при своем высоком росте Колби пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. С меланхоличным видом он ждал, когда она изложит свое дело.

— Я — леди Колби Мэннеринг, и мне необходимо немедленно видеть лорда Нэвила Браунинга, — сказала она с напускной манерностью, которая для снобов была признаком принадлежности к высшему классу общества. У нее хорошо получались такого рода вещи — результат многолетнего опыта по отражению попыток честолюбивых офицеров отцовского полка завести с ней знакомство. Она чувствовала, что дворецкий колеблется с ответом.

— Сейчас очень неподходящий момент, миледи, — сказал он наконец. — Если вы подождете, я спрошу у секретаря лорда Нэвила, сможет ли он вас принять.

Из огромного зала с высокими потолками он проводил ее в боковую комнату.

Дворецкий негромко постучал и распахнул дверь библиотеки.

— Мистер Лир, сэр, некая леди ожидает разговора с его светлостью.

— Вы в своем уме, Бэлком?! — заорал обычно спокойный Лир. — Он с нас шкуру живьем сдерет.

— С кого шкуру сдерет? — Прежде чем кто-либо из них успел шевельнуться, Колби появилась в комнате.

Бэлком был изумлен, но быстро пришел в себя и оставил это дело в руках Лира. Секретаря будто громом поразило: он узнал в Колби женщину, которую видел на другой стороне улицы.

— Боюсь, мадам…

— Леди Колби Мэннеринг, — сказала она сладким голосом.

Она увидела, что ее титул ничего не изменил. Колби понравилось это, и Лир сразу вырос на пять пунктов по шкале, по которой она проницательно — зачастую критически — оценивала людей.

— Я ждала до последнего момента, прежде чем осмелиться побеспокоить сегодня его светлость, но я должна видеть его немедленно.

Лир был в замешательстве от ее темных сверкающих глаз и кожи, способной соперничать с самой изысканной слоновой костью; он смог прийти в себя лишь через несколько секунд. Джон Лир терпеть не мог, когда ему приходилось выпроваживать дам — покорительниц сердца лорда Браунинга, некоторых в действительности, но чаще — в их собственном воображении. Улыбки, вежливого слова было достаточно, чтобы эти женщины почувствовали себя в нирване, думая, что лорд Нэвил желает их больше всех остальных. Но они почти всегда ошибались. По-своему Нэвил Браунинг был верным мужчиной, и его настоящие привязанности могли быть уверены в том, что он одновременно имеет дело лишь с одной женщиной. Этого нельзя было сказать о многих его друзьях.

Но Лир, почерпнувший свои знания о женщинах большей частью от других, понял, что все это не относится к леди Колби. Однако его работа, если не вся жизнь, заключалась в том, чтобы все время ограждать своего хозяина от чрезмерно докучливых посетителей.

— Я боюсь, мадам, вы выбрали самое неподходящее время, — сказал он. — Разрешите мне предложить вам другой день.

Колби попыталась скрыть свое огорчение.

— Мне хотелось бы ответить вам, что я могу поговорить с лордом Нэвилом в другой раз, но я в Лондоне только до завтра, а мое дело чрезвычайно срочное, — сказала она настойчивее, чем собиралась. — Видите ли, я его соседка по Моуртону. Возможно, это будет иметь некоторое значение.

Соседка или не соседка, Лир бы уверен, что для его хозяина это не будет значить ничего. Но что-то в женщине — ее достоинство, спокойное самообладание, стремление справиться с тем, что ее беспокоило, — привлекло его, и он решил отважиться побеспокоить лорда Нэвил а. Он предложил Колби стул и вышел из комнаты, чтобы доложить о прибытии леди Мэннеринг.

— Вы видите, что я не в состоянии никого принимать? — заворчал Нэвил Браунинг, отпивая кофе из огромной чашки, которую вынужден был держать за него камердинер.

Лир про себя усмехнулся, представив состояние своего хозяина.

— Извините, сэр, не были ли вы участником кулачного боя? Наверное, проиграли?

— Что-то вы сегодня очень смелый, Джон, — сухо заметил лорд Нэвил, в то время как камердинер помогал ему влезать в пиджак.

— Видите ли, сэр, она действительно не может в другой день встретиться с вами, и я подумал, что, может быть, вы смогли бы уделить леди Колби, которая, в конце концов, ваша соседка…

— Мэннеринг. Знакомая фамилия, — сказал Нэвил, — но там не было никаких женщин. Двое братьев умерли, мне кажется, не оставив детей. Возможно, это жена того, который ездил в Индию.

Мысль о том, что леди Колби замужем, никогда не приходила Лиру в голову. Как-то она не была похожа на замужнюю. Ничто не говорило в ней об этом, и он почувствовал горькое разочарование при мысли о том, что это возможно. «Какой же я глупец. Она для меня совершенно недостижима», — подумал он, понимая, что человек с его скромными перспективами не должен и мечтать о ком-либо, даже отдаленно похожем на леди Колби. В его положении ему надо благодарить судьбу за то, что она свела его с таким человеком, как Браунинг.

— Значит, вы ее примете? — выпалил Лир, отбросив осторожность.

— Категорически нет, — осадил его Нэвил. — Я в совершенно неподходящем состоянии, чтобы принимать посетителей, в особенности леди.

Молодой секретарь потащился обратно.

— Я ужасно сожалею, леди, но его светлость не может вас принять. Он нездоров. — Его огорчение за нее было очевидным и располагало к нему.

— Я благодарю вас за помощь, мистер?..

— Джон Лир.

Колби поднялась со стула и начала надевать перчатки, направляясь к двери.

— Мне неприятно, что лорд Нэвил услышит мои новости от других, — сказала она, пытаясь скрыть огорчение. Ее последний шанс на спасение улетучился. Паника, которую она пыталась сдержать, грозила вырваться наружу, и ее охватила внутренняя дрожь. Обиднее всего было то, что Колби знала, как глупо и опасно было так слепо верить во встречу с Браунингом. Он был ее последней надеждой, но даже не удосужился выслушать ее.

Джон Лир не мог знать причину ее смятения, но было очевидно, что она находится в крайне затруднительном положении, и его сердце дрогнуло.

— Позвольте вас проводить до гостиницы?

Колби кивнула, не в силах говорить, и направилась к двери. Дверь неожиданно распахнулась, чуть не сбив ее с ног.

— Какого черта?..

Явное неудовольствие лорда Нэвила тем, что она еще в его доме, придало ей отчаянную смелость. Ярость, вызванная его высокомерием, тем, что он заставил своего секретаря лгать, в то время как сам был достаточно здоров для того, чтобы одеться и выйти, отношением к ней как к обычному надоедливому посетителю, дала волю отнюдь не лучшему ее качеству — вспыльчивости.

— Мистер Лир, извините нас, — сказала Колби сквозь сжатые зубы и открыла для него дверь.

Нэвил онемел.

Колби закрыла дверь и повернулась к нему.

— Я пришла сюда, чтобы предложить родить вам ребенка!

Глава 4

— Вы с ума сошли. — Браунинг решил, что ослышался, и отступил дальше к двери, мужество изменило ему.

Колби стояла на своем, хотя он смотрел на нее налитыми кровью глазами, совершенно не уверенный в том, не является ли она буйно помешанной.

— Выслушайте меня, — сказала она с терпеливой покорностью, будто он был глупый ребенок. — Я делаю вам прекрасное предложение. Пока вы будете продолжать свою холостяцкую жизнь, так очевидно любимую вами, я воспитаю ребенка в деревне, ничем не обременяя вас и управляя своим и вашим имениями.

— А почему я должен жениться именно на вас? — спросил Нэвил, скептически оглядывая ее с ног до головы. — Я могу выбрать любую женщину в Лондоне, которую пожелаю.

Уязвленная одновременно и вульгарной жестокостью, и справедливостью сказанного лордом Браунингом, Колби дрогнула: ей страшно захотелось убежать и спрятаться от стыда, охватившего ее. Как это ни больно было, ей пришлось задать себе вопрос: а что еще она должна была ожидать от человека, избалованного сына почтенных, безумно любящих родителей, обладающего внешностью греческого бога? «Что мог проклятый Нэвил Браунинг знать о реалиях мира?» — горько спросила себя Колби.

Нэвил одновременно боролся с собственным желудком и думал, как загладить явную обиду, причиненную его неосторожными словами. В течение какой-то секунды он даже хотел извиниться за свое поведение, но с радостью увидел, что обида, видимо, не задела ее глубоко, — так быстро, казалось, она пришла в себя. Он отметил, что Колби не из тех женщин, которых легко обескуражить.

Он был не прав. Колби прошла через комнату к камину и отвернулась, чтобы снова взять себя в руки. Ей надо было попытаться в последний раз объяснить ему, пусть даже придется переступить через себя.

— На самом деле, милорд, я не помешанная, хотя я понимаю, что у вас есть причины так думать, — сказала она. — Я хочу выйти замуж за вас не больше, чем вы — жениться на мне, и иметь ребенка от вас не больше, чем от кого-нибудь другого. Но мне необходимо было привлечь ваше внимание.

— Вам это удалось, — недовольно ответил Браунинг. — Я даю вам еще одну минуту, чтобы изложить свое дело.

— Мой отец умер почти год назад, поместье разорено, я должна восстановить его, чтобы обеспечить моим братьям, матери и тете крышу над головой, — поспешно заговорила Колби.

— Я сожалею о вашем отце, но почему вы пришли ко мне? — спросил он, все еще находясь в недоумении.

— Мне необходима ваша помощь в обеспечении займа, для того чтобы откупиться от многочисленных настойчивых кредиторов и жить дальше.

— Идите в банк, — сказал Нэвил, двигаясь к двери.

— Вы когда-нибудь были в банке? — горько усмехнулась Колби. — Банки любят Браунингов. Они помогают людям, которые не нуждаются в них. Мало того, что поместье разорено, так они еще сказали мне, что не верят, будто женщина способна вернуть к жизни Броули.

— И я искренне с ними согласен, — сказал Нэвил, извлекая часы из кармана пиджака. — Я сочувствую вам, — добавил Браунинг, открывая дверь и обнаруживая бледных и дрожащих Лира и Бэлкома. — Я не могу излечить все недуги в мире.

Браунинг собрался уйти.

— До того как вы выпроводите меня, милорд, я думаю, вы должны узнать, что я отхлестала лошадиным кнутом вашего управляющего имением на глазах у всех жителей Моуртона.

— Я так и думал, что вы опасны, — Браунинг был ошеломлен.

— Он изнасиловал четырнадцатилетнюю горничную, и она покончила с собой у меня на кухне, — бросила ему в ответ Колби. — Помимо ваших грязных дел вы могли бы уделять внимание своим людям и тем, кто управляет ими от вашего «высочайшего» имени.

И с чувством собственного достоинства Колби вышла.

Глава 5

Нэвил Браунинг ловил себя на том, что думает о своей посетительнице больше, чем того желает. Разговор с леди взбудоражил его почти так же, как и воскресная пирушка.

В висках стучало, глаза слезились даже от холодного солнечного света последних ноябрьских дней. Его тело, обычно гибкое и хорошо ему подчинявшееся, напоминало повозку в ухабистом переулке. Он был в таком состоянии, что ему пришлось отпустить своего конюха и отправить лошадь обратно в конюшни в надежде, что пешая прогулка по свежему воздуху восстановит хоть некое подобие его обычной энергии. Сейчас он понял, что это была ошибка. Он не мог умереть от похмелья, хотя искренне желал этого.

Уйдя из дому и освободившись от явно неодобрительных взглядов слуг, он не мог решить, куда сегодня пойти. У него была назначена встреча в клубе, но позже. Не привыкший задумываться куда себя деть, с испорченным после неприятного столкновения с леди Мэннеринг настроением, он поймал себя на том, что просто бесцельно бродит.

Вскоре он понял, что его совесть, часто доставлявшая проблемы, не собирается и сегодня оставить его в покое.

Он еще раз осознал, как глубоко должны были задеть девушку его недобрые, хотя, возможно, и правдивые слова. Он проклинал себя за то, что вел себя как высокомерный щеголь с Бонд-стрит, которых он ненавидел больше всего на свете, как один из тех людей, чья жизнь была сплошным удовольствием, самонадеянный, самовлюбленный павлин, у которого слишком много времени, слишком много денег и слишком много ветра в голове, чтобы заботиться о чем-нибудь большем, чем свои собственные естественные потребности.

Помимо пугавшей его мысли о том, что он в самом деле мог превратиться в одного из бездумных, Нэвилу представлялось кошмаром, что однажды он может кончить так же, как многие из его друзей по клубу. Они женились на безупречно воспитанных женщинах хорошего происхождения, ежегодно выставляемых на брачном рынке подобно элитному скоту. Сбитые с толку их нерастраченными чарами и обольстительными манерами, его друзья забывали о любви уже к концу медового месяца или вскоре после него, что уже не имело значения.

«Слава Богу, у меня есть Роберт», — подумал про себя Браунинг и удовлетворенно улыбнулся. Мальчик обладал всеми качествами, какие мог пожелать для своего наследника человек, не желавший, подобно ему, жениться и имевший целую вереницу вечно хнычущих родственников. Осиротевший, когда его отец умер в Пиренеях, а мать вскоре скончалась от разрыва сердца, Роберт попал под опеку Нэвила и его матери, и трудно было представить более счастливую семью.

Мысли о своем племяннике напомнили Нэвилу, что надо что-то делать с Джеффри Куном. Браунинг знал, что враждебность между двумя молодыми людьми была отражением ненависти между его матерью, леди Мириам, и бабушкой мальчика. Они были золовками, которые никогда не ладили и разжигали злобу между своими единственными внуками. Семья была небольшая, и Нэвил всегда чувствовал, что вражда была постыдной демонстрацией жадности и ревности по пустякам.

Размышления об истории семьи уняли головную боль Нэвила, и он с определенной целью зашагал к дому матери. Она жила отдельно, и ему ее очень не хватало, в чем он не признался бы никому, даже самой леди Мириам.

Как только он повернул на ее улицу рядом с Гайд-парком, он увидел скопление полицейских с Бау-стрит и толпу зевак.

Глава 6

Колби Мэннеринг поднялась на несколько ступенек и подошла к небольшой двери гостиницы Белдена, с трудом передвигая ноги, будто прикованные к земле. Ее усталость была настолько осязаемой, что сердце хозяйки сжалось при виде гостьи.

— Можно я пришлю вам наверх чай и гренки, миледи? — участливо спросила миссис Болтон.

— Да, пожалуйста, — застенчиво улыбнулась Колби, тронутая заботой пожилой женщины, и прошла наверх по лестнице к себе в комнату.

Колби разделась, надела старый парчовый халат своего отца и легла на кровать подумать о том, что делать дальше. Она старалась унять дрожь в теле, обхватив себя руками и растирая ладонями предплечья, чтобы немного согреться.

Девушка потеряла надежду и сердилась сама на себя за то, что у нее было слишком мало доводов перед этим ледяным человеком, для которого разговоры о деньгах, особенно об отсутствии их, могли быть истолкованы только как падение семьи Мэннеринг вниз по социальной лестнице.

Колби испытывала отвращение к самой себе за наивные мысли о том, что можно было обратиться к Нэвилу Браунингу за помощью. Его пренебрежение к дому в Моуртоне, который возвышался как часовой над прекрасным поместьем, граничащим с Броули, было хорошо известно. Еще хуже было то, как хладнокровно он позволял Аугустусу Пэнэману управлять имением: будто это было средневековое феодальное поместье, где управляющий мог делать все что угодно с любой женщиной и девочкой, на которых останавливался взгляд его жадных маленьких глаз.

Колби вспомнила бедную Иду Хупер, хорошенькую дочку своего садовника, которая предпочла убить себя, лишь бы вновь не стать добычей господина Пэнэмана. Отчасти потрясение и жалость к девочке стали причиной поездки в Лондон, которая, как сейчас стало понятно, ничем не могла остановить надвигающуюся катастрофу.

Позавчера вечером Колби задержалась в библиотеке допоздна, вновь просматривая бухгалтерские книги, стараясь ради своих братьев найти выход из положения, когда вошла плачущая тетя Сильвия с ужасным известием.

— Пойдем скорее на кухню, — взмолилась тетя. — Девочка Хупера повесилась у нас в кладовой.

Колби застала своих домочадцев, заламывающих в истерике руки. Без чьей-либо помощи она сняла девочку и, как всегда взяв ответственность на себя, организовала все необходимое для скромных похорон.

После этого трагического самоубийства Колби поняла, что пора положить конец безграничной власти Пэнэмана, терроризировавшего всю округу. Именно тогда она решила публично отхлестать его кнутом, и это происшествие породило множество слухов. Стало известно, что у любого, кто вел дела в поместье в Моуртоне, он требовал платить ему дань и что он притеснял жителей всеми возможными способами.

Ее первой мыслью было написать Браунингу и рассказать ему о жестокостях Пэнэмана. Она решила, что будет еще лучше, если она предложит взять на себя управление Моуртоном в обмен на помощь в наведении порядка в Броули.

Мысль родить ему ребенка, которая сейчас заставляла ее краснеть от стыда, пришла к ней в тишине спальни накануне поездки в Лондон. Уже тогда она понимала, что на самом деле было сумасшествием даже думать об этом, однако, проиграв эту сцену в уме, Колби решила, что это хороший способ заставить его выслушать себя. Застать врасплох, говорил ее отец, очень эффективное оружие на войне. А разве спасение семьи не было для нее войной?

В то же время она не могла отделаться от воспоминаний о том, как Браунинг оглядел ее с ног до головы и посчитал недостойной себя. По пути домой, обмениваясь с сопровождавшим ее Джоном Лиром ничего не значащими фразами, она едва была способна воспроизвести картину своего столкновения с Браунингом, боясь признаться себе, что это означало для нее разорение.

Высказав ей несколько прописных истин, Нэвил Браунинг поставил ее на место так, как это умели делать только придворные щеголи. Девушка слышала, что они часто получали огромное удовольствие, отвергая претензии, разрушая мечты и надежды женщин, чересчур активных в поисках подходящих мужей. Особой жертвой были женщины с пустыми карманами, как Колби. И семья, погубленная расточительством, была, конечно, мало привлекательной, говорила она себе.

Нэвил понял, что у нее за душой ничего нет, и оставил ее в таком разбитом состоянии, будто ударил молотком по хрустальной вазе. Когда ей пришло в голову это сравнение, она сразу же поняла, что такое настоящая ненависть. Ее била дрожь, дыхание стало прерывистым.

Он за это заплатит, пообещала Колби. Но когда она честно призналась себе, что ее угроза просто смешна, сжала кулаки и колотила ими по узкой кровати, пока по лицу не потекли горькие слезы.

Зарывшись лицом в покрывало, Колби не слышала, как в дверь осторожно постучали и она открылась.

— Я позволила себе принести вам еще вареное яйцо и стакан мадеры, миледи, — сказала хозяйка гостиницы, давая знать о своем присутствии. Она поставила поднос на стол, тактично предоставляя Колби возможность вытереть слезы и поправить волосы.

— Замечательно, — сказала ей Колби и, пока миссис Болтон была поблизости, делала вид, что рада немного подкрепиться. Ей совсем не хотелось есть, но она боялась показаться заботливой хозяйке неблагодарной.

Колби видела, что миссис Болтон жаждала поговорить, но, как ни нуждалась Колби в сочувствии, она была в состоянии лишь улыбаться. Не решаясь рассказать о своем безрассудном поступке, Колби хотела лишь одного: остаться одной. Гордость не позволяла ей признаться кому-нибудь, что ее мир разваливается на куски. Миссис Болтон ушла; Колби положила остатки еды на поднос и стала ходить по комнате взад и вперед, еще более одинокая, чем раньше. Ей необходимо было продумать следующий шаг, хотя после отказа Браунинга помочь ей реальных возможностей у нее оставалось очень мало, если они вообще были.

Завтра, прежде чем покинуть Лондон, ей надо бы встретиться с поверенным отца и сказать ему, чтобы тот нашел покупателя поместья. Между тем девушка понимала, что с учетом всех полученных под залог поместья кредитов им вряд ли удастся что-нибудь выручить.

Колби дотянулась до стакана вина, стоявшего на подносе, осушила его одним глотком и стала одеваться. Ей были необходимы воздух и движение. «Я не поддамся унынию. Это удел моей матери», — сурово сказала она себе и быстро вышла из комнаты.

Она очень долго ходила, коченея от холода, тщетно пытаясь представить свое будущее.

Сама по себе мысль о бедности не пугала Колби. Разумеется, она не могла нравиться ей, но Колби знала, что как-нибудь приспособится. Однако ей очень не хотелось, чтобы ее младшим братьям Мэтью и Марку пришлось пробивать себе дорогу в жизни без денег и влиятельных покровителей, способных эту дорогу сгладить. Ведь мальчики — последние в роду Мэннерингов, и титул — единственное достояние семьи. Сейчас это было хуже, чем ничего.

Девушка понимала, что тетя справилась бы с ситуацией, как она делала это уже много лет, всегда находясь в тени своей старшей сестры Филлиды, матери Колби. Одна была маленькая, коренастая и добрая, безмятежная старая дева, другая — высокая, надменная, черноволосая царственная красавица. В глубине души леди Филлида всегда считала себя заслуживающей большего, чем колониальное существование в Индии в качестве жены ни к чему не стремящегося, замкнутого в себе ученого. Мысль о бедности приводила ее в ужас.

В семь часов, так и не обретя ни душевного равновесия, ни ясности ума, Колби неохотно поднималась по ступенькам гостиницы.

Глава 7

Сердце Нэвила остановилось при виде доктора Элиота Кордея, семейного врача, пробирающегося через толпу перед домом его матери к своему экипажу. Встретившись глазами с Нэвилом, Кордей вернулся в дом, Нэвил следовал за ним по пятам. Как только они оказались внутри, Нэвил схватил доктора за руку.

— Мать?

— Роберт. — Кордей повернулся и повел его в библиотеку. — Я искренне сожалею.

Джон Лир встретил их у двери. Нэвил сразу же увидел, что массивный рабочий стол расчищен и превращен в смертную постель. На ней возлежал Роберт Мортон с белым окаменевшим лицом, очень похожий на высеченные из камня скульптуры молодых крестоносцев в деревенских церквях по всей Англии. Нэвил тяжело опустился в огромное парчовое кресло.

Рядом с ним появился Джон и подал украшенный резьбой стакан с бренди. Нэвил тупо уставился на него, словно не понимая, что это такое.

— Бедная моя мама, — хрипло произнес он.

— Я дал ей снотворное, — сказал доктор Кордей.

Нэвил кивнул, выпил залпом бренди и протянул Лиру пустой стакан, чтобы тот его наполнил.

Секретарь заметил, что рука хозяина дрожит как в лихорадке.

— Он не мучился, — проговорил Кордей. — В этом я уверен. Удар пришелся точно в сердце.

— Как это произошло?

— Бандиты подстерегли Роберта и двух его друзей около гостиницы, когда они вчера вечером возвращались с приема, — медленно начал Лир. — Сопротивлялся только сэр Роберт.

— А другие?

— Ригби Тейлор и Джеймс Лафтон-Мью, милорд, — вмешался Кордей. — Легкие ранения. Я осмотрел их. Они и их слуги принесли Роберта сюда час назад.

— Доктор Кордей вызвал меня, — добавил Лир. — Я поехал в ваш клуб, но там вас не было.

Браунинг поднялся и жестом подозвал Лира к столу.

— Джон, я прошу вас проследить за тем, чтобы это письмо сразу же попало в руки капитану Тарну Мэйтлэнду.

Доктор Кордей, высокий красивый мужчина с седеющими висками, подошел, коснулся руки Нэвила в молчаливом сочувствии и направился к выходу. Лир взял бумагу и перо, ожидая диктовки Браунинга.

— Мой племянник Роберт Мортон был убит в стычке с бандитами возле Хэнгинг Мэн в Эссексе вчера вечером, — безжизненно, монотонно диктовал Браунинг. — Вы окажете лично мне неоценимую услугу, если сможете выделить одного из своих Моряков для расследования этого происшествия со всей тщательностью. Вы должны знать, что я не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю имена убийц.

Последняя фраза была произнесена едва слышным голосом, отчего у Лира и доктора Кордея, застывшего в дверях, мороз пробежал по коже. Оба они знали, что имел в виду Нэвил Браунинг.

Как и все, они знали о репутации Тарна Мэйтлэнда. Высокий, темноволосый, с глазами цвета оникса, он был известен всему Лондону как «черно-белый капитан» благодаря стилю одежды, лошадям и экипажам, в которых он ездил, и ливреям своих слуг. Богатый, как Мидас, он был известным в городе предпринимателем, стал членом парламента, и в последние годы превратился в фигуру, с которой в притихших коридорах Уайтхолла вынуждены были считаться. Что касалось его Моряков, это был легендарный отряд вооруженных людей, которых некоторые называли Робин Гудами Лондона; они часто ездили по городу, карая зло и грехи и защищая беззащитных. Во многом они были неофициальными помощниками полицейских с Бау-стрит. Кордей и Лир знали, что если кто-то и мог найти и наказать по закону убийц Роберта Мортона, так это Мэйтлэнд, «черно-белый капитан».

— Вы уверены, что хотите знать, кто за этим стоял, милорд? — осмелился спросить Кордей.

— Вы, как и я, подозреваете Джеффри Куна?

Доктор кивнул.

— Господи, спаси его, если это он, — ответил лорд Нэвил, подтверждая тем самым имя человека, который должен был со смертью Роберта Мортона приобрести больше всех.

Глава 8

Колби Мэннеринг приветливо помахала на прощание фермеру, забрала у него потертый саквояж и зашагала втору по изрезанной колеями аллее в сторону Броули-холл.

Путешествие обратно из Лондона под проливным дождем было сплошным кошмаром. Ее высадили в трех милях от Моуртона на почтовой дороге. До Броули ее подвез человек, который ехал навстречу и должен был проезжать поместье по дороге домой.

Он был суровый, молчаливый фермер, и это устраивало Колби. Мысли ее были в полном беспорядке от всего, что произошло, от ее гибельной встречи с Нэвилом Браунингом до столь же гибельной встречи с адвокатом. Последний подтвердил, что Броули потеряно навсегда и что им придется покинуть дом и землю, принадлежавшие их семье на протяжении двухсот лет, в сущности ни с чем.

С поникшей головой и горькими слезами, обжигавшими веки, она не знала, что ее братья и тетя бежали вниз, чтобы встретить ее, пока Марк не бросился с размаху к ней в объятия, чуть не опрокинув сестру на грязную дорогу.

— Что ты привезла мне? — спросил десятилетний Марк, хватая сумку, которую она выронила.

Колби была рада, что рассталась с несколькими шиллингами и купила мальчикам и тете Сильвии простенькие подарки. Она утешала себя мыслью, что несколько минут удовольствия, прежде чем она скажет им ужасную правду, стоят подобной расточительности. Будущее не сулило радости и покоя.

Мэтью, очень серьезный для своих четырнадцати лет, копия отца, получил тонкую книжку стихов. Вдвоем с Марком, вцепившимся в деревянную игрушечную лошадку, они убежали вперед, предоставив Колби и ее тете идти следом.

— Неудача? — спросила Сильвия Рэйнрайтер. Это была крошечная женщина со светлыми глазами, единственным желанием которой было возвеличивать других. Она жила в тени, созданной ею самой, и мало кто знал ей истинную цену. Те же, кто знал, чего она стоит, и Колби была среди них первой, ценили ее озорное остроумие и спокойную мудрость.

— Несчастье. Как вы и предсказывали. Мисс Рэйнрайтер внезапно остановилась и заключила Колби в свои просторные объятия, и они постояли так, покачиваясь в молчаливом сочувствии, две нелепые фигурки, бессильные против надвигающихся ночи и зимнего бурана, борясь с холодом, охватившим их души.

— Могут ли нам помочь двести фунтов? — спросила Сильвия, когда они продолжили свой путь в сторону дома.

— Кто-то умер и оставил вам состояние? — Колби остановилась и пристально посмотрела на тетю.

— Можно сказать, что так.

— Дорогая моя, не шутите, пожалуйста. Такие деньги не спасут Броули, однако на время они могли бы обеспечить нам крышу над головой.

— У меня когда-то был поклонник, и он оставил мне кое-что в своем завещании, — гордо сказала Сильвия.

— Пока тебя не было, я покопалась на чердаке и нашла письмо от его адвоката. Я ожидала получить десять или двадцать фунтов, а он говорит мне, что они выросли в грандиозную сумму в двести фунтов. Они твои.

— Дорогая, я не могу принять этого, — запротестовала Колби. — Это все, что у вас есть.

— Все, что мне нужно на этом свете, — это ты и мальчики, — многозначительно сказала Сильвия.

— Вы не упомянули маму, — заметила Колби.

— Легка на помине, — улыбнулась мисс Рэйнрайтер. — Она вернулась из Баса. Деньги, которые ты ей дала, кончились, а вместе с ними кончилось и радушие к ней — гостье без денег. Судьба не даст нам пропасть поодиночке.

Они посмотрели друг на друга и, несмотря на все беды, расхохотались до слез, не подозревая, что с отдаленного холма к югу от усадьбы в сильный бинокль за ними наблюдает Аугустус Пэнэман.

Глава 9

Третий день подряд Нэвил Браунинг обедал с матерью у ее постели. Часто это проходило молча: горе разделило их. Вошедший лакей наконец-то убрал недоеденный обед. Пока слуги не ушли, оба они так и не произнесли ни слова.

— Все готово к похоронам? — наконец спросила леди Мириам.

— Завтра в полдень в церкви Святой Маргарет в Вестминстере, — ответил Нэвил, наливая себе виски. — Все поймут, если тебя не будет.

Леди Мириам неодобрительно посмотрела на него и забрала стакан.

— Я буду там. — Ее голос звучал громко и твердо. Нэвилу он казался похожим на музыку. Тяжелее всего ему было наблюдать, как с потерей Роберта бодрость духа, которую он так ценил в матери, умирала с каждым часом.

Восхитительная, непредсказуемая женщина, от которой сорок лет назад сходил с ума весь Лондон, Мириам Браунинг в свое время была шумной рыжеволосой возмутительницей спокойствия, способной на смелые поступки и на безумные выходки; такую же репутацию создал себе в последние несколько лет ее сын. Возраст усмирил ее буйный характер, но не мог погасить огонь в душе. Бледное лицо матери, ее маленькая фигура под шелковым одеялом трогали Нэвила до слез.

Он и его мать были привязаны друг к другу, но привязанность эта была необычной. Каждый из них жил так, как ему нравилось, и связь между ними была еще крепче благодаря предоставляемой друг другу свободе и заботе о счастье другого.

Они могли не одобрять крайностей, на который каждый из них был способен, но знали, что эти крайности необходимы обоим, чтобы как-то заполнить пустоту жизни. Во многом ее заполнял Роберт. Нэвила преследовали воспоминания о сражениях, о которых он никогда не рассказывал, а леди Мириам в течение целой недели не могла оправиться от потери любимого мужа и дочери.

И сейчас мать и сын знали, что смерть Роберта заставит их перекраивать свои жизни вновь. Но смогут ли они пройти через все это еще раз?

Леди Мириам вернула Нэвилу стакан и снова откинулась на подушки; стремление вновь обрести хотя бы часть прежней энергии быстро покидало ее. Мучительная боль, которую каждый из них чувствовал, была осязаемой и висела в воздухе бледно-лиловой с золотом комнаты.

— Обещай мне кое-что, Нэвил.

Он ждал, надеясь, что речь пойдет о том, как облегчить ее страдания.

— Джеффри Кун никогда не станет наследником. Я не могу смириться с мыслью о том, что он преуспеет благодаря смерти Роберта. — Силы ее иссякли, леди Мириам упала на подушки и судорожно зарыдала.

— Обещаю, — тихо сказал Нэвил. Он поцеловал ей руку и быстро вышел из комнаты.

Глава 10

Колби закрыла дверь за двумя мужчинами и женщиной и с тяжелым сердцем вернулась в гостиную.

— Я не желаю видеть вновь этих ужасных людей в моем доме, — заявила леди Филлида Мэннеринг из глубины потертого зеленого вельветового дивана, высоко держа пузырек с духами и пытаясь с помощью их аромата уничтожить следы присутствия посторонних.

— Разреши мне напомнить тебе еще раз, мама, — сдерживая раздражение, сказала Колби, — это не твой дом. Это дом Мэтью; по крайней мере, он был его десять минут назад.

— Неужели ты продала его этим… — Не находя слов, леди Филлида заплакала.

— Никто больше не захотел купить Броули в таком разоренном состоянии, — сказала Колби, уставшая от попыток объяснить матери истинное положение их финансов. Не в силах больше выносить причитаний леди Филлиды, она сбежала в свою спальню. Распахнув дверцу шкафа, Колби вытащила старые армейские брюки отца для верховой езды и рубашку. Это был ее обычный костюм для верховых поездок по поместью, но сегодня она надела его, чтобы начать тягостную работу по расчистке чердака.

Через несколько часов Колби стояла, просматривая документы и письма, которые она нашла в обитом бронзой сундуке; волосы и руки ее были покрыты вековой пылью.

Именно там ее и нашел Нэвил Браунинг.

Несмотря на возражения леди Филлиды и Сильвии Рэйнрайтер, Браунинг настоял на немедленной встрече с Колби, и теперь широко открытыми глазами он смотрел на ее силуэт, вырисовывающийся на фоне чердачного окна, а она ничего не замечала вокруг.

Потрясенный увиденной им впервые в жизни женщиной в брюках, не знал, куда отвести взгляд. Ему было ясно, что нужно повернуться и выйти, но он не мог. Девушка притягивала к себе взор: высокая, гибкая фигура, полные округлые груди, виднеющиеся под расстегнутой рубахой, тонкой от многолетней стирки, как лист бумаги. Нэвил собрался повернуться и выйти, но в спешке уронил трехногий стул.

— Что вы здесь делаете? — вскрикнула Колби, застигнутая врасплох.

— Я хочу поговорить с вами, — нерешительно сказал он, изо всех сил пытаясь отвести глаза от ее открытой груди и слегка округлого живота под грубым шнурком, удерживающим слишком большие для не брюки.

— У вас, похоже, гениальные способности заставлять меня чувствовать себя последней идиоткой, — выпалила она, оттолкнула его в сторону и выбежала вон.

«Бог знает, как я выглядела перед этим ужасным человеком», — пробормотала она про себя, торопливо направляясь по темному коридору к лестнице. Мысль о том, что она умчалась как школьница, разозлила Колби еще больше, и она замедлила шаг. Но вместо того, чтобы пойти в свою комнату и переодеться, как собиралась, она спустилась дальше по лестнице, проклиная себя за проявление женской слабости. Запыхавшись, она очутилась в библиотеке, где, к счастью, в этот момент никого не было.

Колби увидела на столе отцовскую коробку для сигар и дрожащими пальцами вынула самую большую сигару, какую смогла найти. Если он был шокирован ее одеянием, то она хотела выглядеть еще более вызывающе. Она зажгла сигару и глубоко затянулась, пока Браунинг в замешательстве стоял в дверях.

При всей своей изощренности Нэвил понял, что ему трудно принять ее в мужской одежде, беспечно курящей сигару. «Эта женщина, похоже, сведет меня с ума», — сказал он себе и поспешил выполнить свою миссию, пока не потерял самообладания.

— Я здесь, чтобы принять ваше предложение о браке… — сказал он, ненавидя себя за то, что спотыкается на словах. Он знал, что может быть более деликатным, но эта женщина действовала ему на нервы и будила в нем непонятное раздражение.

— Что, все женщины Лондона остались глухи, немы и слепы в ответ на ваши мольбы? — спросила она насмешливо.

— Не испытывайте мое терпение, леди Мэннеринг!

— Не ждите, что я упаду в обморок, как кисейная барышня, лорд Браунинг, — фыркнула она. Сцена его отказа представилась ей так же отчетливо, как в тот день, когда это случилось. — Помните, как вы унизили меня, зная, что я сделала это абсурдное предложение в отчаянии.

— Я был нездоров…

— Скорее пьян в стельку, — сказала она, голос ее дрожал от бешенства. — Но это не причина для того, чтобы топтать мои чувства, как грязь под сапогом.

Колби яростно сверкала глазами, единственным желанием ее было запустить самым большим предметом, какой она только могла найти, в его безупречную голову, покрытую шапкой густых, коротких, светлых волос. Взбешенная таким поворотом своих мыслей, она перевела взгляд на потертый ковер, собираясь с духом.

— Вон из этого дома, проклятый лорд Браунинг! Возможно, это недолго будет продолжаться, но, ей-богу, пока я хозяйка здесь, я буду решать, кто может входить сюда, а кто нет.

Оскорбленный, Нэвил повернулся и вышел, но едва он оказался за дверью библиотеки, ужасный смысл отказа Колби Мэннеринг дошел до него, и это заставило его повернуть обратно. Он вернулся.

— Если вы передумаете, я буду в Моуртоне до завтрашнего утра.

Колби почти не слышала его; когда дверь захлопнулась, она тяжело опустилась на пол. Пока девушка не увидела его вновь, она не позволяла самой себе признаться в том, насколько опустошил ее его жестокий отказ. Теперь же ужаснулась содеянному, и все, что годами сдерживалось ее железной волей — переживания, боль, разочарования, — вырвалось наружу, и Колби испустила протяжный животный стон. Она закрыла лицо руками и безудержно заплакала.

Нэвил медленно брел по направлению к конюшням, сознавая всю глубину нанесенного ей оскорбления. Он не мог поверить в свою жестокость. Он ускорил шаг. Выводя свою лошадь, Нэвил увидел мальчиков Мэннерингов, боровшихся в нескошенной траве; их одежда была такой же поношенной и заплатанной, как и рубаха Колби, а обувь — порванной и плохо починенной.

Его мысли перенеслись в те дни, когда Роберт был мальчиком, и он задохнулся от охватившего его чувства потери.

Глава 11

— Ты сумасшедшая? — кричала леди Филлида Мэннеринг своей дочери. — Отвергнуть предложение лорда Нэвила Браунинга с его деньгами, домами, землей, положением!

Колби рассказала своей семье, что произошло после обеда между нею и неожиданным посетителем. Все собрались в комнате матери, где Колби обессиленная лежала на кровати.

Тетя Сильвия, воплощение добродетели, пыталась успокоить сестру, уверяя, что если она будет продолжать, пострадает ее великолепная внешность. Для женщины, живущей с уверенностью, что ее зеркало никогда не лжет, это было веским аргументом, способным укротить ее бурную натуру, но не сейчас.

— Ты испорченная, эгоистичная девчонка! — Леди Филлида опять пришла в ярость, ее лицо пошло пятнами и стало безобразным. — Хуже того, ты такая же дура, как твой отец. Он никогда не думал обо мне, только о себе.

— Хватит, Филлида, — сказала мисс Рэйнрайтер из угла, который был ее привычным местом, когда обстановка в доме накалялась — в основном по вине сестры. — Что сделано, то сделано. Колби имела на это свои причины.

— Причины?

— Мама, мы выкарабкаемся. Я обещаю, — защищалась Колби, еще больше удрученная тем, какие несчастья навлекла она на всех них своим желанием отомстить за себя Нэвилу Браунингу.

Девушка видела своих братьев, съежившихся у очага с взволнованными лицами, глядевших широко открытыми глазами то на одного взрослого, то на другого, не в силах понять, что случилось с их тетей, которая никогда не повышала голоса, и почему их мать так кричит и злится на сестру.

Единственной заботой Колби за последний год было сохранение семьи и спокойной жизни мальчиков. Ока ничем не могла заменить им отца, но старалась скрыть от них правду о финансовом крахе, надеясь на чудо. И вот чудо пришло, а она отвергла его.

— Отдать дом этим ужасным нуворишам, — причитала леди Филлида. — И ты посмела отослать лорда Браунинга, тогда как любая разумная женщина от счастья упала бы без чувств к его ногам. Стыдись.

Колби выпроводила братьев из комнаты. Для одного вечера они услышали достаточно.

— Нет, пусть они слышат, — метала громы и молнии леди Мэннеринг. — Пусть знают, что я никогда не смогу показаться в обществе теперь, когда всем будет известно, что моя капризная дочь отвергла самую выгодную партию в Англии. Что же будет с моими бедными маленькими мальчиками, моей бедной престарелой сестрой!

Сильвия Рэйнрайтер встала.

— Ты великая обманщица, — выпалила она грубым голосом, который никогда никто из них не слышал до этого. — Теперь правда всплывает наружу. Бога ради, когда ты хоть чуть-чуть думала о своих детях, о своем муже или обо мне, — говорила она, дрожа всем телом. — Ты сделала жизнь бедного Адена сплошным мучением, Колби служанкой, а меня превратила в тягловую лошадь.

Охваченная гневом и высказав правду, с которой она безропотно жила многие годы, Сильвия заковыляла из комнаты, ее рыдания эхом отдавались в холле.

— Видишь, что ты наделала? — не унималась леди Филлида. — Тебе не приходило в голову, что бы значило для всех нас, особенно для мальчиков, стать родственниками лорда Браунинга? Все бы разом забыли скандалы, связанные с Мэннерингами, и твоих дядей с их недостойным…

— Мама, прекрати немедленно, — взмолилась Колби. — Возвращайся в Бас. Я придумаю способ устроить тебя там.

* * *

Несколько часов спустя, когда стемнело и дом успокоился, Колби пошла в конюшню и оседлала Миднайта. Конь и всадница летели как ветер. Они неслись над темнеющей землей, и лишь призрачный лунный свет сопровождал их.

В ее голове вертелись слова тети о том, как ее мать обращалась с отцом, против воли ей вспомнились скучные годы, проведенные в Индии; все эти годы она видела, как ее отец тонул в молчаливом смирении, в то время как менее достойные люди с большими амбициями и коварством раньше него продвигались по службе.

Колби знала, что не хотела признаться себе в том, что мать была первопричиной большинства неудач отца. Пробивные способности Филлиды, ее умение плести интриги, ее флирт, насмешки и публичные унижения сопровождали этого человека всю жизнь.

Леди Мэннеринг тратила все имевшиеся небольшие деньги, чтобы пускать пыль в глаза в Калькутте и Дели, в разгар сезона и в деревне летом, в то время как семья отказывала себе во всем, давая ей возможность чувствовать себя счастливой в той мере, в какой позволяла ее эгоистическая натура.

Два года назад ее дяди, выжав последние соки из поместья, умерли друг за другом в течение нескольких месяцев, и Аден Мэннеринг унаследовал титул и поместье. Ее мать ликовала. Она была уверена, что настал ее час. Наконец она сможет вести жизнь, которой, как ей казалось, была достойна. Позже мать узнала, что бедна как церковная крыса. Ее разочарование было безгранично. Она бранила злую судьбу, изматывая семью своим недовольством.

Вскоре после смерти отца Колби убедила мать принять немногочисленные приглашения старых друзей по Индии, вышедших в отставку и живших в Басе. Ни минуты не сомневаясь и не беспокоясь за Колби и мальчиков, Филлида отбыла в аромате духов и множестве траурных костюмов, наскоро пошитых ее сестрой и дочерью, оставалась там, пока гостеприимство хозяев окончательно не исчерпалось. Колби понимала, что не каждый позволит мучить себя человеку с таким характером. Она вспомнила, как тетя тоскливо сказала ей после одной из слишком яростных атак Филлиды на Адена Мэннеринга:

— Отец был преуспевающим торговцем мануфактурой, но он всегда предупреждал Филлиду, что она замахивается слишком высоко.

Они сидели вдвоем на веранде комендантского дома в одном из самых захудалых гарнизонных городков.

— Папа симпатизировал Адену и предупреждал его, что твоя мать ему не пара. Но разве доводы разума могут убедить мужчину, влюбленного в женщину со смазливым личиком и холодным сердцем?

Как ни молода она была, Колби не могла избавиться от ощущения, что ее отец женился не на той женщине, и, хотя он мог и не осознавать того, ее тетя не вышла замуж потому, что ни один мужчина не мог даже сравниться с ним. Все это составляло печальный клубок обманутых надежд и мечтаний, который настроил Колби против любви и брака. И вот теперь она сама бьется, безуспешно пытаясь выбраться из клубка, который сама же сотворила. Неужели история повторяется?

Колби дала ход своим невеселым мыслям, и когда Миднайт споткнулся, это вернуло ее к действительности скорее, чем ей хотелось бы этого. Она успокоила взволнованного коня и пустила его спокойным шагом при свете луны.

В темноте на расстоянии двадцати ярдов Аугустаус Пэнэман приподнялся в седле своего крепко стоящего на ногах горного пони, поднял длинную охотничью винтовку, прицелился и спустил курок. Осечка!

Глава 12

Нэвил лежал, растянувшись в кресле около гаснущего камина в библиотеке Моуртона, и время от времени засыпал; в его руке был зажат полупустой графин. Через мгновение он осознал, что кто-то барабанит в дверь. Бормоча проклятия, он встряхнулся, чтобы окончательно проснуться, и, захватив большой подсвечник, открыл дверь.

Колби с горящими глазами, непокорными распущенными волосами вошла в библиотеку.

Нэвил подбросил дров в камин и подождал, пока она отдышится. Когда он обернулся, то с радостным удивлением увидел, что Колби была так же неуверенна, как он сам. Пока она стояла в дальнем конце комнаты, он ждал, сдерживая нетерпение, раздраженный ее видом: она все еще была в брюках и рубахе, в которых он застал ее днем. Нэвил колебался между надеждой и отчаянием, взбешенный тем, что эта странная женщина держит в руках ключи от его будущего, может сыграть главную роль в его жизни.

Колби оглядывала комнату, ее лицо было пепельно-серым, пальцы никак не могли успокоиться. Он ждал, пока она что-нибудь скажет, и мгновения эти тянулись долго. К своему собственному удивлению, Нэвил услышал, как сам сказал:

— Вы можете получить ссуду, которую вы хотите.

Он ругал себя последним дураком за то, что расчувствовался, но знал, что ничто не может заставить его взять свои слова обратно.

Это было совсем не то, чего он хотел, но если теперь пришлось бы смириться с этим, он был готов.

Она резко обернулась, потрясенная не меньше, чем он.

— Я не верю в это.

— Это то, чего вы хотели, — сказал Нэвил, против своего желания тронутый ее глухим голосом. Ему не понравилась произошедшая в ней перемена. Тогда она была смелой и внушала уважение, и он ожидал увидеть лед и пламень. С той Колби Мэннеринг он мог иметь дело.

— Это пахнет благотворительностью, — горько сказала Колби. Неожиданно почувствовав себя загнанной в угол, она спешно переместилась в середину комнаты. Больше всего ей хотелось с благодарностью принять его предложение, но она слишком хорошо знала себя. — Я предпочитаю нашу первую сделку.

Это услуга за услугу, и я могу с этим смириться. Я не хочу ничего, что не было бы мной заработано, как бы тягостно это ни было.

Она не могла сказать ему, что он передумал поздно, слишком поздно, чтобы спасти ее. Странным образом она понимала, что на сей раз она должна быть благодарна матери за ее эгоцентричный, прагматичный взгляд на мир. Но она не могла позволить себе так легко сдаться. Она выпрямилась. Это вновь была прежняя Колби и попыталась смутить его своим взглядом.

Он принял вызов.

— Мы уже зашли слишком далеко, чтобы оскорблять друг друга. Действительно, мне необходим наследник, — сказал Нэвил, боясь подступающих слез. — Мой племянник и наследник на прошлой неделе умер.

Колби сразу же поняла то, что она лишь смутно заподозрила днем. Куда девалось это выражение врожденной уверенности, когда он так надменно продемонстрировал в Лондоне свое презрение к ней? Это слишком задело ее и стоило ей многих бессонных ночей, чтобы она могла когда-нибудь его простить. Конечно, Колби сожалела о смерти его племянника, но она преодолела естественное сострадание к тому, что, очевидно, было для Браунинга ужасной потерей.

— Мне нужен ответ, леди Колби.

Нэвил хотел поскорее покончить с обременительной миссией, которая заставила его предпринять утомительную поездку в деревню.

— Возьмите эту проклятую ссуду или родите мне ребенка на условиях, которые вы предложили в Лондоне, черт возьми, но давайте придем к соглашению.

Колби поняла, что она в ловушке. Взять деньги Браунинга, не заработав их, противоречило всему ее существу. Независимость и привычка полагаться только на себя вели ее через все жизненные трудности и были защитой, которой она привыкла дорожить.

Она знала, что пройдут годы, прежде чем она сможет хотя бы начать выплачивать ссуду. Долг каждый день довлел бы над ней, а она слишком хорошо знала себя, чтобы понимать, что не смогла бы жить с такого рода обязательством.

Ей пришлось снова спросить себя, имела ли она право лишить мальчиков всех неуловимых преимуществ положения родственников одной из первый семей Англии?

— Я жду вашего ответа, леди Колби. — Она затягивала его мучения, в то время как в Лондоне его ждали слишком много нерешенных проблем, одной из которых было выслеживание убийцы Роберта.

Колби поняла, что выхода нет, зная, что ответ, который она сейчас даст, должен определить течение жизней слишком многих людей.

— Мне нужно время подумать. — Она старалась, чтобы голос не выдал смятения, царившего в ее душе.

— Вы невнимательны. Мне необходимо немедленно жениться и произвести наследника. — Браунинг постарался сделать последнюю фразу как можно больше похожей на просьбу. Он испытал неловкость от самой мысли об этом. — Давайте будем откровенны. Вы интересуете меня только как племенная кобыла, а вам нужно мое положение, чтобы оградить ваших братьев. Это самая выгодная сделка, которую вы могли бы когда-либо заключить, принимая во внимание причины самоубийств ваших дядей.

Колби резко подняла голову и ошарашенно посмотрела на него. Если он был в курсе того, что ее дяди выбрали легкий выход из ситуации с неуплатой карточных долгов, самого страшного из всех пороков джентльмена, то и все общество должно было знать это. Это в значительной мере объясняло, почему после возвращения из Индии их семью все старательно избегали.

Ловушка захлопнулась. Все сомнения, все неопределенности для нее были позади.

— Да, милорд, — подавленно сказала она, пытаясь опереться о ближайший стул.

Нэвил выгодно использовал свою козырную карту, но его победа была такой же ложной, как капитуляция Колби.

— Тогда решено. Я прослежу за тем, чтобы поместили объявление в «Таймс», и нас обвенчают в церкви Святой Маргарет через неделю.

— Так быстро?

— Вы должны быть в Лондоне послезавтра.

— Вас не смущает оглашение в церкви наших имен? Вы же в трауре.

— Меня не интересуют условности, — холодно сказал он. — Деньги, леди Колби, как вы скоро узнаете, сглаживают все, к тому же, в нашей семье есть старый епископ, который соблюдет все формальности. Если он откажется, всегда можно получить специальное разрешение.

Нэвил отошел к двери, чтобы не видеть окончательной капитуляции Колби. Однако он снова недооценил своего противника.

Колби поняла, что предстоящие годы с этим чужим, упрямым человеком должны были стать настоящим адом, если только она не оговорит условия их дьявольского брака.

— Давайте договоримся о наших будущих отношениях, — сказала она с твердостью в голосе. — Я не позволю вам диктовать мне свою волю в чем бы то ни было, пока я буду выполнять свою часть этой безумной сделки. Вы будете жить в Лондоне, вести такую жизнь, какую пожелаете, а я буду растить ребенка в деревне.

Если бы Нэвилу были нужны напоминания о том, что жизнь с этой женщиной будет чередой сплошных драм, то вот было одно из них. Он думал, что они уже обо всем договорились, а она ставит условия, на которые не отважилась бы ни одна леди.

Нэвил вернулся на средину комнаты. Он был готов за два пенса отказаться от этой затеи и возвратиться в Лондон ничем не связанным.

В самом деле, может быть, ему следовало остановиться на какой-нибудь хорошо воспитанной, спокойной аристократической красавице. Он уже совсем собрался было сказать Колби, чтобы она убиралась долой с его глаз вместе со своей запятнанной семьей и со своим гадючьим языком, когда такой союз в полный рост предстал перед его мысленным взором. Из опыта общения с аристократическими красавицами он знал, что их головы были набиты ватой и лунным светом. Он содрогнулся при мысли о необходимости изображать почтение у Алмак и обо всех прочих институтах и ритуалах жизни, которую он ненавидел, но которые были так необходимы модной жене. Альтернатива Колби умерла, так и не родившись. Ни одна из женщин, которых он мог выбрать, не дала бы ему свободно вздохнуть, возможность, которую он так ценил и которую она ему обещала. При этом он не хотел, чтобы за ним по пятам ходила мегера, какой Колби Мэннеринг угрожала стать.

— Как только вы забеременеете, чем меньше мы будем видеть друг друга, тем лучше, — сказал он, даже не скрывая раздражения в голосе. — Это подходит вам?

— Вполне, — ответила Колби, поднимаясь со стула.

— Вашей единственной обязанностью до свадьбы будет засвидетельствовать почтение моей матери, так чтобы она и никто другой не знали настоящего положения дел. Можете вы сделать это?

Колби кивнула.

Нэвил проводил ее до двери.

— Имейте в виду вот что. Приезжайте прямо в мой дом, Джо Лир проследит за тем, чтобы вас устроили, и все организует.

Они сразу же вышли из комнаты; он смотрел, как она садится в седло с такой грацией и изяществом, что в любой другой женщине вызвало бы его восхищение.

— Ах, да. Пришлите мужчину — представителя семьи — для переговоров по брачным соглашениям, — добавил он.

— Я буду их вести сама, — усмехнулась Колби. — Нет никого, кто мог бы сделать это для меня.

— Делайте как вам удобнее.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Колби окликнула его.

— Как мне называть вас?

Он помедлил с ответом, будто перед ним возникло непреодолимое препятствие.

— Зовите просто Нэвил. А мне, я полагаю, придется называть вас Колби. Дурацкое имя.

Колби бросила на него взгляд, полный отвращения, и собралась уже пришпорить Мид-найта, когда услышала, как Браунинг окликнул ее с верхней ступеньки.

— Вы уже одержали одну победу. Я уволил Пэнэмана, — крикнул он ей вслед.

Колби ничего не сказала и поскакала прочь с мыслью о том, что она продала свою жизнь самому богатому покупателю и притом, самому последнему негодяю. Тем не менее, для Марка и Мэтью жизнь станет чудесной, ее мать получит все, чего всегда хотела, а ее тетя — спокойную старость. Чего еще можно желать?

Глава 13

В предместьях Лондона Нэвил направил свою лошадь в сторону дома Тарна Мэйтлэн-да на площади Манчестера, стараясь не думать о Колби и о дьявольском соглашении, которое они наконец заключили.

Но как Нэвил ни старался, он не мог забыть, как она выглядела во время их последней встречи. Измотанный своей хорошо продуманной атакой с целью подчинить ее своей воле, он совсем не был доволен собой. Нэвил догадывался, что последней каплей стал намек на то, что ему и всему обществу было известно о ее дядях. У людей долгая память, и только его покровительство может заставить их забыть обо всем и возродить имя Мэннерингов.

Возможно, ему в самом деле следовало быть более уступчивым и милосердным, пока она не покинула его дом, но он отверг эту мысль. В последний раз, когда Нэвил поддался чувствам в отношениях с женщинами, он чуть не продал душу дьяволу. Думать о некоторых вещах просто невыносимо.

Приближаясь к Гайд-парку, Нэвил сосредоточился на поисках убийцы Роберта. Если Тарна Мэйтлэнда нет дома, он наверняка оставил записку. Он должен знать, каких успехов добились его люди. Ливрейный лакей встретил Нэвила у дверей, забрал лошадь и сказал ему, что капитан и леди Мэйтлэнд дома.

Нэвил застал Мэйтлэнда, за чаем с детьми. Это была сцена, какую он никогда не предполагал увидеть. Три маленьких мальчика карабкались на Мэйтлэнда, который изображал из себя неприступную гору. Пощады не было ни с чьей стороны, и дети визжали от удовольствия, взлетая в воздух и приземляясь на мягкие кушетки и стулья. Кто бы мог подумать, что можно увидеть Черно-Белого Капитана, одного из самых влиятельных людей Лондона, за таким занятием?

Большинство его друзей, у которых были дети, редко видели их, и Нэвил думал, что так и должно быть. Его собственный отец не принимал всерьез его существования, пока ему не исполнилось десять лет, и то это считалось крамольным.

Нэвил никогда не мог бы представить себя на месте Тарна, и Колби убедила его в том, что ему не нужно было беспокоиться об этом. Он почувствовал несказанное облегчение.

— Дорогой Нэвил, разреши мне избавить тебя от этого цирка. — На выручку к нему пришла леди Барбара. Она была его дальней родственницей, но он узнал ее только шесть лет назад, когда она вышла замуж за Мэйтлэнда. Леди Барбара была добрейшей и в высшей степени чуткой женщиной, и он был благодарен ей за ее вмешательство. Барбара и Тарн были счастливейшей семейной парой, и она, видимо, догадывалась, зачем Нэвил пришел к ним. С помощью няни Барбара увела детей прочь.

— Ты хочешь знать, что мы выяснили, — спросил Мэйтлэнд, когда наступила тишина, наливая себе и гостю выпить.

— Да.

— Это было, пожалуй, слишком легко, — с мрачным лицом сказал Мэйтлэнд. — Убийца был обыкновенным разбойником, а его друзья ничем не лучше его. Полицейские с Бау-стрит предъявили ему обвинение, и его повесят за убийство Роберта.

— Он не был нанят для этого? Друзья Роберта почти не пострадали.

— Я был уверен, что ты захочешь знать это. Мои люди занимались этим делом довольно энергично. Никакой связи между этой бандой головорезов и Джеффри Куном найдено не было, если тебя интересует это.

— Ты абсолютно уверен, Тарн?

— Джеффри был в Лондоне, за карточным столом у Будля, мертвецки пьян, и негодяи утверждают, что они отродясь не видели его.

Нэвил прошелся по комнате, бесцельно трогая старинные вещи, стараясь успокоиться.

— Я рад этому. Я бы убил его голыми руками.

— Я знал это. Мои люди не оставляют неотработанных версий, — спокойно заметил Тарн.

— Спасибо. — Нэвил опустился на ближайший стул. Ноги плохо слушались его.

Леди Барбара вернулась в комнату.

— Каковы теперь твои планы, Нэвил?

— Почему ты спрашиваешь? — Они наверняка не могли знать о Колби Мэннеринг.

— Мы пригласили леди Мириам провести некоторое время в нашем доме, чтобы оправиться и на время уйти от всех воспоминаний, связанных с Робертом, — сказала леди Барбара с молчаливого одобрения мужа.

— Я думаю, это замечательная идея, — ответил Нэвил, все еще не уверенный в том, что именно это было причиной для расспросов. — Что еще вы хотите сказать мне?

— Поедешь ли ты в Париж по линии министерства иностранных дел? — спросил Мэйтлэнд, зажигая одну из своих знаменитых сигар с обрезанным концом, размером с приличную дубину. — У нас есть информация о том, что среди бонапартистов начались серьезные волнения. Политический переворот во Франции сейчас не в интересах Англии.

— Я не могу так быстро отвлечься от мыслей о Роберте, — возразил Нэвил.

— Это как раз то, что тебе надо, — настаивал Мэйтлэнд. — Тебя хорошо знают и любят в Париже, а это как раз то, что надо нам.

Одним из наиболее тщательно охраняемых секретов во всем Лондоне были тайные задания, выполняемые Нэвилом время от времени по линии Министерства иностранных дел, работа, на которую рекомендовал его Мэйтлэнд.

— Ты слишком умен для того, чтобы прожигать свою жизнь просто как еще один богатый лондонский бездельник, — говорил ему Тарн однажды ночью после разгульной пирушки с друзьями. Они спьяну устроили в парке средневековый турнир, где Нэвил с приятелями в рыцарских доспехах катались верхом на своих пошатывающихся «оруженосцах».

— Не будет ни медалей, ни славы, но это придаст твоей жизни какой-то смысл помимо шалопайских выходок, — сказал тогда Мэйтлэнд.

Для Нэвила это стало поворотной точкой в жизни. И за это Браунинг был готов последовать за Черно-Белым Капитаном хоть в ад.

Нэвил видел, что Мэйтлэнды ждут его ответа.

— Есть одно небольшое препятствие. Я собираюсь жениться, — проговорил он.

Мэйтлэнды очень обрадовались за него, и комната огласилась их счастливыми возгласами. Все в Нэвиле запротестовало против пародии на брак, которую он затеял, но он не мог испортить им радость или признаться в том, что ему не по себе.

— Превосходно, — наконец сказал Мэйтлэнд. — Поезжай в свадебное путешествие в Париж. Что может быть более естественным?

— Конечно, — подхватила леди Мэйтлэнд. — Но скажи нам, кто эта девушка и почему ты ее скрывал от нас?

Нэвил по возможности отмалчивался, боясь уступить проницательному разуму Барбары и сознаться в истинном положении вещей. Вскоре он откланялся под предлогом того, что ему необходимо сообщить новость матери.

Глава 14

Джон Лир расплатился с кебмэном, который привез Колби из гостиницы.

Девушка находилась в том же состоянии, что и при первом посещении дома Браунинга. Она чувствовала себя потерянной и смущенной быстрым развитием событий.

Мысль о том, что через несколько дней она станет леди Колби Браунинг и будет иметь деньги на любую прихоть, совершенно не радовала ее. Наоборот, эта мысль только заставляла ее чувствовать себя продажной женщиной, берущей деньги за оказанные услуги. Она была противна самой себе.

Если бы Колби нуждалась в напоминании о сомнительной перемене своего положения с тех пор, как она последний раз видела молодого секретаря, то его поведение по отношению к ней говорило само за себя. Холодный и официальный, Лир усадил Колби в гостиной и стал рядом, не проявляя ни капли той теплоты, которую она ощутила на обратном пути в гостиницу две недели назад. Тогда он был само участие и предупредительность.

Колби не ошиблась в своей оценке. Начав с попытки занять деньги, сказал себе Лир, леди Колби закончила замужеством, которое, по его наблюдениям, станет мучением для обеих сторон. Она была похожа на кого угодно, но только не на светящуюся счастьем невесту. Ему не пришлось долго ломать голову, чтобы догадаться об условиях свадьбы. — Романтик в душе, он сам не знал, к кому у него больше неприязнь: к Колби или к Нэвилу.

— Я заказал для вас три смежных люкса у Фэррэна, — объявил он ледяным голосом. — Вам будет нужна горничная, а обо всем остальном я поручил позаботиться лакею. Лир достал набитый деньгами конверт и передал его Колби.

— Спасибо, — сказала Колби таким же ледяным тоном. — Я бы предпочла отправиться туда немедленно.

«Если я собираюсь стать женой ходячей добродетели, то почему бы мне не начать прямо сейчас с того, чтобы не обращать внимания на других?» Но как только она поняла, что делает, сама эта идея вызвала у нее отвращение. «Что со мной происходит? Не с кем-нибудь, а со мной?» Колби устало поднялась на ноги, ненавидя и презирая себя.

Неожиданно Лир понял, что его предубеждение против Колби за то, что она выходит замуж за Нэвила из-за денег, ослепило его, и до последнего момента он не замечал ее страдания. Она выглядела еще несчастнее, чем в тот день, когда Браунинг прогнал ее. Смелость и присутствие духа, которые тогда вызвали его восхищение, теперь улетучились. Он видел ее осунувшееся лицо, ее дрожащие руки, когда она держала конверт. «Кто я такой, — спросил он себя, — невежда в привычках и обычаях светского общества, мне ли осуждать чьи-то мотивы для выгодного замужества?»

— Могу ли я иметь честь проводить вас в гостиницу? — спросил он мягко.

Колби мгновенно почувствовала перемену, произошедшую в Лире, хотя и не поняла ее причин. Эта перемена чрезвычайно приободрила Колби, и на глаза ее навернулись слезы. Она кивнула, и они проследовали к выходу из дома, где у обочины ждал экипаж.

— Лорд Нэвил передал эту карету в ваше распоряжение, — сказал Лир, помогая ей взобраться в блестящий черный экипаж. Со всеми церемониями он усадил ее, а сам сел напротив через проход.

— После того как вы отдохнете, я имею указание отвезти вас к портному, который приготовит для вас гардероб, в особенности костюм для вашей завтрашней утренней встречи с матерью его светлости.

Колби пристально посмотрела на Лира. Мысль о встрече с будущей свекровью привела ее в замешательство. В своих прямодушных размышлениях она никогда не задумывалась об обязательствах, связанных с замужеством, и теперь проклинала свою неспособность предвидеть эту встречу.

— Я должна так скоро встретиться с леди Браунинг? — испуганно прошептала она и попыталась загладить свою ошибку. Она выказала свою тревогу, и ей впору было прикусить язык. Никто в мире не должен был знать правду ни о ее состоянии, ни о бедности ее гардероба. Она сконфуженно замолчала,

— Я проиграл пари самому себе, — сказал Лир, стараясь прервать неловкую паузу. — Я думал, вы поинтересуетесь, откуда портниха узнала ваш размер.

— И откуда? Лир покраснел.

— Я подробно описал ей ваши габариты, ваша милость.

Колби улыбнулась, и они провели остаток пути в гостиницу с прежним благожелательным отношением друг к другу.

Глава 15

На следующее утро Нэвил Браунинг прибыл в гостиницу, едва Колби успела закончить свой туалет.

Несмотря на бессонную ночь, она выглядела лучше, чем накануне, но полагала, что в этом больше заслуга лондонской портнихи, чем ее собственная. Не привыкшая к таким пышным нарядам и не проявлявшая особенного интереса к своей внешности, Колби тем не менее была счастлива тем, как сидевшее на ней зеленое вельветовое платье соблазнительно облегало ее полные груди и узкие бедра. Она восхищалась, как волшебно колыхалась верхняя юбка с каждым ее шагом перед огромным трехстворчатым зеркалом. «Если я не буду следить за собой, — подумала она, — я скоро стану как мама, ходячей демонстрацией мод», — и поежилась от этой мысли.

Дворецкий объявил о прибытии Нэвила, и Колби нерешительно вышла в богато убранную гостиную. Нэвил стоял у высокого окна, разглядывая людей в парке. Одетый в строгий черный пиджак, узкие черные брюки и блестящие черные ботинки, он перекладывал из одной руки в другую цилиндр с черным крепом. Колби заметила, что его плечи, обычно прямые, выдававшие в нем бывшего полкового офицера, ссутулились. Весь его вид в другое время тронул бы сердце Колби.

Нэвил обернулся и приветствовал ее формальным поклоном.

— Прежде чем мы поедем, я хотел бы, чтобы вы надели вот это. — Он вынул из внутреннего кармана небольшую шкатулку. — Я хочу, чтобы леди Браунинг думала, будто я вручил вам это некоторое время назад. После помолвки все женщины семьи Браунинг носили это кольцо.

Колби взяла коробочку и открыла ее. Старинное небольшое колечко с бриллиантами и изумрудами было самым красивым кольцом, какое она когда-нибудь видела, и ей очень захотелось примерить его, но она не могла позволить себе его надеть.

— Я бы этим оскорбила всех женщин, которые носили его раньше.

— Леди Колби, не испытывайте мое терпение, — раздраженно сказал Нэвил. «О Боже! Может ли эта женщина сделать что-нибудь, не пререкаясь?!» — Моя мать ждет нас, и без кольца она заподозрит, что с помолвкой что-то неладно.

Колби надела кольцо.

— Я верну его после свадьбы, — спокойно сказала она и повернулась, чтобы выйти из комнаты.

Нэвил остановил ее.

— Я должен просить вас еще об одном одолжении, — сказал он, краснея. — Я заставил ее поверить в то, что это брак по любви.

Впервые Колби прямо посмотрела на него и замолчала, потрясенная страдальческим выражением его лица. В конце концов, он тоже человек, подумала она, но эта мысль была слабым утешением.

— Видите ли, я должен был дать ей какую-то надежду после смерти Роберта, — сказал Браунинг, опуская глаза и вертя в руках свой цилиндр.

Она кивнула и вместе с ним вышла из номера. С каждым словом, произнесенным между ними, Колби становилась все больше и больше подавлена чудовищностью того, во что она себя ввергла. Недобрым словом она вспоминала своих дядей, заставивших ее ввязаться во всю эту ложь и увертки. «Я заложила свою жизнь, и я ничего не могу с этим поделать», — с горечью говорила она себе.

По дороге к леди Мириам Колби так нервничала, что почти была без сознания. Она сидела наедине со своим будущим мужем в закрытом экипаже, погруженная в глубокое уныние. Для Колби это было прелюдией к их совместной жизни.

Она не собиралась часто подвергать себя подобным испытаниям после того, как благополучно забеременеет. При мысли об этом Колби стало бросать то в жар, то в холод. Капли пота стекали между ее грудями, и ноги стали ватными от ощущения слабости, раньше неведомого ей. Она вынула из рукава батистовый носовой платок и вытерла руки.

Из своего угла экипажа Нэвил украдкой наблюдал за ней, неожиданно пораженный ее царственным обликом, величавой фигурой и — да, он был вынужден признать это — прекрасным лицом. «В самом деле, — подумал он, — как живущая отдельно жена и мать она вполне подойдет».

* * *

Спрятавшись за портьерой своей гостиной, леди Мириам пришлось напрячь всю свою недюжинную волю, чтобы не броситься в парадный зал встречать свою новую дочь. По крайней мере в том, что касалось внешности, выходившая из экипажа неулыбчивая девушка обладала всем, что она только могла пожелать увидеть в жене Нэвила.

Когда ее важный дворецкий наконец объявил об их прибытии, леди Мириам отбросила сдержанность и заключила Колби в объятия.

— Простите меня за некоторую бестактность, моя дорогая, — сказала леди Мириам, наконец отпуская Колби, — но я мечтала о моменте, когда мой сын одарит меня своей женой, слишком долго, чтобы теперь прятать свои чувства так, как следовало бы.

Страхи Нэвила моментально улетучились. Женщины переместились к софе, держась за руки и болтая, как будто они были знакомы целую вечность. В своих отношениях с Колби он видел только суровую строгость. Теперь неожиданно для него она оказалась совершенно другой: улыбающейся и женственной. Если Колби играла роль, то она это делала неплохо, и впервые за несколько недель он мог спокойно вздохнуть.

Как и многие, Колби попала под обаяние сильной личности его матери. Он поступил правильно. Леди Мириам явно приходила в себя после своего ужасного горя, намного быстрее, чем он мог когда-либо предположить, и холодный узел, сжимавший его сердце после смерти Роберта, начал понемногу слабеть.

Нэвил боялся первой встречи этих двух сильных женщин, опасаясь, что они не понравятся друг другу с первого взгляда, и теперь он был очень доволен, что беспокоился напрасно.

— Вы должны рассказать мне об этой вашей тайной помолвке, — весело говорила леди Браунинг.

Колби и Нэвил в отчаянии посмотрели друг на друга.

— Что Нэвил рассказал вам? — спросила Колби с изрядным присутствием духа. — Мне не хотелось бы повторяться.

— Я сказал маме, любовь моя, — произнес Невил, с трудом выговаривая эти ласковые слова, — что ты сама захочешь рассказать ей все подробности.

— Ты такой же, как твой отец, — засмеялась леди Мириам. — Он терпеть не мог казаться романтиком, но все равно был им.

— О да, он очень романтичен. — Если Нэвил хочет, чтобы она разыгрывала из себя влюбленную невесту, пусть сам отвечает за последствия.

Богатое воображение Колби нарисовало пасторальные сцены на фоне пейзажей Броули и Моуртона. Она была вынуждена придумывать убедительные слова и картины, чтобы согреть сердце старой женщины, а ее быстро вспыхнувшие любовь и благодарность за незаслуженное тепло, с которым ее встретили, сделали ее повествование еще более увлекательным.

— В самом деле, Нэвил, дорогой, ты должен помочь мне вспомнить какие-нибудь из наших любовных эпизодов, — сказала Колби.

— У тебя прекрасно получается, моя дорогая, — возразил он, начиная получать удовольствие от начатой ею игры.

* * *

— Он невыносим, леди Мириам, — продолжала Колби голосом, в котором, как она надеялась, было достаточно чувства. — Похоже, что мужчина заинтересован только в преследовании. Как только я уступила его слезным заверениям в вечной любви и преданности, он начал воспринимать меня как собственность.

Леди Мириам слушала этот диалог с растущей тревогой, которую не хотела показывать. Она не могла точно понять, в чем была фальшь, которая чувствовалась между Нэвилом и Колби, да и не пыталась сделать это, во всяком случае, в данный момент. Но она слишком хорошо знала своего сына, чтобы поверить в этот вовремя возникший подходящий брак по любви. Это произошло слишком своевременно и слишком быстро после смерти Роберта, чтобы она могла согласиться с этим.

Мириам Браунинг знала о своей способности разбираться в людях, и то, как быстро она приняла Колби Мэннеринг, не было ни прихотью, ни притворством. За несколько минут она была покорена огромным чувством собственного достоинства, присущим девушке. Колби держала себя как леди. В этих прекрасных глазах она видела то, что считала характером и интеллектом. И что самое главное, в поведении Колби не было ничего от манер большинства опытных и пресыщенных жизнью молодых девушек, которых она встречала каждый светский сезон, а это о многом говорило ей.

Леди Браунинг мало знала о недавней истории Мэннерингов, кроме слухов о не подобающих джентльмену поступках. Но она помнила Адена Мэннеринга красавцем в нарядной форме армейского офицера и знала, что ее муж очень любил его. Это было достаточной рекомендацией.

Слушая вздор об их ухаживаниях, — а именно это она подозревала, — леди Мириам не могла поверить, что ее сын повел себя как деревенский повеса. Но какая мать может знать, как поведет себя ее сын в плену бурной страсти? Нэвил собирался жениться на чертовски привлекательной и вполне подходящей женщине, и этого было достаточно, чтобы согласиться с ним. А если Колби и собиралась заманить ее сына в ловушку, тем лучше. Не она ли сама сделала то же с отцом Нэвила, и в результате за их долгую и счастливую жизнь им никогда не было скучно друг с другом?

Она вдруг с оптимизмом взглянула в будущее. Ее скорбь о любимом внуке немного улеглась. Жизнь должна продолжаться. Одна дверь закрывается, а другая открывается, сказала она себе и громко вздохнула.

— Леди Мириам, мы утомили вас, — проговорила Колби, поднимаясь. Она и Нэвил поддерживали фальшивую болтовню, которая прекратилась сама собой сразу же, как только они поняли, что мать их больше не слушает.

— Совсем нет, моя дорогая, — возразила леди Мириам, — но я уверена, что у вас, должно быть, есть множество вещей, которые надо сделать до свадьбы. — Я организую несколько небольших обедов.

— Но вы в трауре, — запротестовала Колби. Мысль о том, что ей придется продолжать играть роль страстной влюбленной перед незнакомыми людьми, была выше ее сил. Она рассчитывала на то, что тяжелая утрата, постигшая семью, спасет ее от обычных многочисленных приемов накануне свадебной церемонии.

Леди Мириам увидела страх в глазах девушки и, хотя не вполне понимала причину этого, поспешила успокоить ее.

— Я ограничу круг присутствующих только членами семьи, — заверила леди Мириам и проводила Нэвила и Колби до дверей.

* * *

Они возвращались в гостиницу, ощущая неловкость и отчужденность. Нэвил наблюдал за тем, как Колби бесцельно играла кольцом на пальце, и впервые заметил, что на ней нет других драгоценностей. Какая она странная. Несколько раз он подумывал о том, чтобы завести разговор, но его останавливало выражение ее лица.

— Я не люблю лгать и рассчитываю на то, что вы сведете количество случаев, когда мне придется это делать, к минимуму, — сказала Колби.

— Мне хочется этого не больше, чем вам, но я прошу вас потерпеть еще немного.

— Я не слишком терпеливая женщина. Вам следовало бы знать это с самого начала.

— О, я знаю, — засмеялся он, но она не дала ему времени долго радоваться своему ответу.

— Я намереваюсь закончить подготовку соглашения сегодня.

— Джон Лир и мистер Кортнэйдж, мой поверенный в делах, в вашем распоряжении. — Неужели она никогда не будет чувствовать себя с ним непринужденно?

— Я хочу, чтобы вы присутствовали при этом, — холодно сказала она. — Как я уже говорила, черную работу нужно делать самому.

— Вы очаровали мою маму, и за это я благодарен вам. «Каждый раз, когда я пытаюсь быть разумным с этой женщиной, — горько сказал себе Нэвил, — она воспринимает это в штыки». — Он не привык к таким женщинам, и первый опыт в этом направлении ему не понравился. Это было утомительно, и у него разболелась голова.

— Ваша мама сделала мою задачу легкой, — призналась Колби тихим голосом. — Но я не могу обещать, что смогу и дальше вводить ее в заблуждение. Она не заслуживает лжи.

Нэвилу трудно было с ней не согласиться.

— Я в высшей степени восхищена ею и никогда не сделаю ничего, что может вызвать ее недовольство, но я не могу обещать повторного представления нашей неистовой любви.

— И я не могу, — засмеялся он. — Но я постараюсь оградить вас от повторения сегодняшнего дня.

— Сделайте одолжение. Нэвил сдался.

Глава 16

Колби противостояла Лиру, Кортнэйджу и Нэвилу в тяжелых переговорах об условиях брачного контракта.

— При всем моем уважении, леди Мэннеринг, — возражал низкорослый поверенный в делах, — вы не можете рассчитывать на то, чтобы справляться с двумя поместьями одновременно. Вам нужен человек…

— Не смогу? — сказала она, бесцеремонно перебивая его. С каждой минутой он все больше казался ей похожим на отвратительную гадину. — Я не дам обмануть себя ради денег и других привилегий, данных Пэнэману для управления Моуртоном.

Кортнэйдж обратился к Нэвилу, но тот уже давно устранился от драки.

— Дайте леди Колби все, чего она просит, и давайте закончим на этом. — Торговля по поводу условий уже давно раздражала Нэвила. Он взял свою шляпу и вышел, не сказав ни слова.

Достигнув соглашения по нескольким оставшимся пунктам, Кортнэйдж собрал свои бумаги и отбыл. Пэнэман не преувеличивал: леди Колби была самой настоящей сукой. Она собиралась сделать его жизнь невыносимой, и теперь он смотрел в будущее со страхом.

Лир остался. Его восхищение тем, как Колби взяла над ними верх, не знало границ.

— Я редко видел Кортнэйджа таким расстроенным. Вы чудо.

— Я выхожу замуж ради денег, но воздам за них сполна.

— Не сомневаюсь в этом, — заверил он ее. Она снова изумляла его. Она угадала его прежнее разочарование в ней из-за причины брака с Нэвилом Браунингом, но это не было столь хладнокровной сделкой, как ему казалось вначале. Джон почти жалел Браунинга. Она не будет удобной женой.

Глава 17

Кортнэйдж, весь в пыли, измученный поспешной поездкой из Лондона, стоял посередине пещеры, с тревогой осматривая оружие и продукты, которые Аугустус Пэнэман сложил в углу.

Не имея ничего общего с тем гладко выбритым гордым господином, каким он был в дни управления поместьем Браунинга, теперь Пэнэман напоминал лихорадочно возбужденного, фанатичного отшельника. Он отрастил косматую бороду, его волосы были длинными и спутанными, а глаза сверкали ненавистью. — Кортнэйдж был встревожен переменами, происшедшими с этим человеком, но его беспокоили другие заботы.

— Леди Колби — настоящий дьявол в женском обличье, — пожаловался Кортнэйдж.

— Ага, боишься, что не получишь денег, которыми я делился с тобой, — захихикал Пэнэман. — Проследи за тем, чтобы она не сунула нос во все твои махинации. Браунингу не понравится, если он узнает о том, что за эти годы ты сделал на нем целое состояние.

Пэнэман не сказал ничего нового, чего бы поверенный в делах не сказал самому себе за время своего долгого пути из Лондона.

— Вот почему я здесь, — сказал он, кусая губы.

— Хочешь, чтобы я от нее избавился, правда?

— Помни, это была прежде всего твоя идея.

— Я убью ее за то, что она погубила мою жизнь, а не ради того, чтобы услужить тебе, — возразил Пэнэман. — Она унизила меня и заплатит за это.

— А как ты сделаешь это, если она в Лондоне? — спросил Кортнэйдж.

— Она любит Броули и этих двух щенков, — ответил Пэнэман злобно. — Я могу подождать.

Глава 18

Лондон, по которому Колби шла теперь с набитой банкнотами сумочкой, сильно отличался от того, каким он встретил ее всего месяц назад. Тогда ее карманы были почти пусты и она была слишком поглощена угрожавшим Броули банкротством, чтобы наслаждаться прогулкой. Толпы людей на каждом углу, крики мальчишек-газетчиков и лотошников, ржанье лошадей и грохот экипажей, заполонивших улицы, сливались в своеобразную музыку.

В отличие от Калькутты, которую она знала по годам, проведенным семьей в Индии, Лондон казался сравнительно чистым, в нем не бродили надоедливые нищие, ужасные калеки, заклинатели змей, уродцы… Хотя воздух Лондона не был таким свежим, как в деревне, здесь обретались другие радости, например, элегантные дома и многочисленные магазины, набитые как сундуки с сокровищами.

Колби улыбнулась, глядя на Айлин Мерл, умную и крепкую служанку, рекомендованную Барбарой Мэйтлэнд. Девушка гордо несла покупки, которые сделала ее госпожа: часы для братьев, модная шляпка и подходящая к ней длинная мантилья для тети и кольцо для матери. Новые книги по сельскому хозяйству и управлению — это все, чего желала Колби для себя.

Но ее первым и самым приятным визитом было посещение книжного магазина Эйври Мередита, где она вернула ему деньги, данные ей по счету, и получила назад оставленные у него книги. Она купила несколько книг для своей семьи, а он пожелал ей счастья в семейной жизни.

— Миледи, не забудьте о назначенных вами визитах к парикмахеру и портнихе в гостинице, — немного позже предупредила ее служанка, когда Колби бесцельно прогуливалась вдоль Бонд-стрит.

Мысли о часах, которые ей предстояло пережить, пока на нее будут примерять свадебные одежды, достойные жены Нэвила Браунинга, были мучительны. Стрижка и завивка по последней моде ее длинных черных волос были еще одним испытанием, однако она утешала себя сознанием того, что все это скоро кончится. После свадьбы и короткого медового месяца она вернется в Броу-ли и, свободная от всяких супружеских обязанностей и обязательств перед высшим светом, будет жить так, как, черт возьми, ей хочется.

Колби, чувствуя себя более уверенной, вернулась со служанкой в гостиницу.

* * *

Через несколько часов Колби ожидала Нэвила, чтобы вместе с ним присутствовать на одном из унылых приемов, устраиваемых им и его матерью для представления будущей жены избранному кругу дальних родственников и близких друзей.

Годы, когда она часто бывала хозяйкой приемов для армейских офицеров и их жен, а также для заплывших жиром назойливых местных богачей, работающих на Джона — это имя фигурировало в разговорах об Ост-индской Компании, — научили ее улыбаться и щебетать о самых разнообразных вещах так, будто каждое слово являлось крупицей мудрости на века. Это умение очень пригодилось ей.

— Моя дорогая леди Колби, вы чудо, — шептала ей прошлым вечером Барбара Мэйтлэнд в доме леди Мириам. — Это, должно быть, мучение для вас, но, кажется, вы спокойно переносите все. Я восхищаюсь вами.

Колби улыбнулась и взяла леди Барбару за руку.

— Общество страстно желает увидеть леди, покорившую сердце Нэвила, — засмеялась Барбара.

Женщина, обладавшая необычайной проницательностью, она не могла не замечать мимолетных сердитых взглядов пробегавших по лицу Колби. Это подтверждало подозрения леди Барбары. Нэвил и Колби вступали в брак по расчету, ее сердце обливалось кровью за них. Ее собственная помолвка начиналась плохо, но удача и появившиеся дети превратили Мэйтлэндов в идеальную семью.

— Обсуждая меня, Лондон тоже сгорал от любопытства, — объяснила леди Барбара. — О чем думал легендарный Черно-Белый Капитан, когда женился на хромоножке без копейки денег? — Для убедительности Барбара помахала красивой тростью.

— Барбара, не разочаровывай мою невесту раньше времени, — сказал Нэвил с выражением беспечности, от которой на самом деле был очень далек. Он напряженно прислушивался к их разговору тет-а-тет, боясь, что Барбара догадается обо всем.

Он демонстративно поцеловал Колби в щеку и взял ее под руку.

— Не рассказывай моей невесте о моих многочисленных слабостях.

— Вам нечего бояться, милорд, — Колби резко высвободила руку. — Никто не посягает на вашу ужасную репутацию.

— Вы будете исправлять ее? — спросила Барбара, надеясь проверить свои подозрения.

— Я не воспитатель и не ставлю перед собой невыполнимых задач, — сказала Колби, сразу же оставляя их, чтобы поговорить с другими гостями, однако успев заметить замешательство Нэвила и оцепенение Барбары.

Колби была недовольна своим поведением и, размышляя о событиях прошедшего вечера, не услышала, как в номер вошел Нэвил. Обернувшись, она была поражена, увидев его одетым в парадную форму капитана легкой кавалерии с орденской планкой и медалями на облегающей его красной тунике, расшитой золотом. Под мышкой у него был зажат высокий сверкающий кивер с литой блестящей эмблемой, у бедра парадная сабля.

— Я не знала, что вы были в Пиренеях, — сказал она, не в силах скрыть своего изумления.

— Вы многого обо мне не знаете, — отрывисто ответил он. Он явно все еще переживал обиду после выговора, сделанного ею вчера перед Барбарой Мэйтлэнд.

— Вы были с Веллингтоном?

— Конечно.

— Где?

— Много где, но последним был Бадайос.

По рассказам отца Колби знала историю всех крупных сражений в войне на Пиренеях. — Битва при Бадайосе была одной из самых жестоких, в которых участвовала британская армия. На Колби это произвело впечатление. Ее отец получал много писем от старых армейских товарищей с описанием кровавого побоища. Она знала, что ценой взятия этой ключевой крепости Западной Испании, без которой Веллингтон не мог разгромить Наполеона, были пять тысяч британских и португальских раненых и убитых, три с половиной тысячи из которых были цветом британской армии.

Они ехали вместе на первый из двух приемов, которые предстояли им этим вечером, и атмосфера была накалена более чем обычно. Даже в самые лучшие времена ни один из них не имел ни желания, ни способностей к бесцельному разговору.

— Леди Колби, я хочу, чтобы сегодня вы попридержали свой язык, — сказал Нэвил, нарушая свинцовую тишину, когда экипаж свернул на Манчестерскую площадь. — Мне не понравились ваши замечания о моей репутации. После обеда я буду сопровождать вас на мой полковой бал, и я надеюсь, вы будете помнить о том, что всему миру совсем не обязательно знать о вашем разочаровании.

— Я не одета… — начала было она.

— А мне положено быть в трауре. Но мы едем туда, потому что я еще ни разу не пропустил праздника моего полка, — сказал он не допускающим возражения тоном. — Моя мать настаивает, чтобы мы были там, чтобы больше лондонцев смогли увидеть вас.

Колби охватило раскаяние. Она знала, что была непростительно груба, когда стала своевольничать перед Барбарой. Победа оказывалась пирровой. Сознание того, что он чудом остался невредим в битве при Бадайосе, что-то изменило в ней. Но сейчас она не хотела задумываться о том, что же это было.

— Вам нечего беспокоиться, — холодно ответила Колби.

Мэйтлэнды славились своим гостеприимством, и обед проходил спокойно. Колби вела себя достойно, изображая интерес к каждому слову, сказанному Нэвилом.

— Моя дорогая Колби, как чудесно. Я слышала, что вы должны поехать в Париж, — сказала леди Мириам, когда они после окончания приема ожидали свои экипажи.

— Мама, я же говорил тебе, что это секрет, — быстро вставил Нэвил, увидев, что Колби в испуге встрепенулась.

— Как романтично, — вступила в разговор Барбара, стараясь разрядить обстановку и дать Колби время прийти в себя. — Не забудь купить своей невесте наряды и драгоценности, какие она захочет.

— Конечно. — Нэвил благодарно улыбнулся леди Барбаре и быстро повел Колби к выходу.

— Что это за разговоры о Париже? — набросилась на него Колби, как только за ними закрылась дверь экипажа.

— Нам надо куда-то ехать. Люди ждут этого, — нерешительно сказал он. — Большинство женщин сошли бы с ума от радости.

— Я не большинство. И мне кажется, я сделала для вас это абсолютно ясным с самого начала.

Нэвил со смехом согласился. С уверенностью он мог назвать всего несколько женщин, способных соперничать с непокорной Колби Мэннеринг. Это заставило его посмотреть на нее так, будто он впервые увидел ее вызывающе дерзкие глаза, безупречно гладкую кожу, вздымающуюся прекрасную округлую грудь. Нэвил с трудом пытался побороть в себе неодолимое желание укротить и приласкать ее, и это раздражало его. Огонь, разгоравшийся в нем, свидетельствовал о том, что, вопреки его желанию, она приобретала власть над ним.

— Я не поеду в Париж, — услышал он. — Я не могу позволить себе надолго оставить Броули и Моуртон-хаус.

— Вы поедете, потому что должен ехать я, и это окончательно, — сказал он.

Колби отпрянула, как будто ее ударили.

— Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривали.

— Давайте понимать друг друга правильно, — возразил он. — Я буду разговаривать с вами так, как сочту нужным.

— Вы обещали убраться из моей жизни, как только я буду… — слова застряли у нее в горле.

— Я сделаю это, но мне необходимо, чтобы вы были со мной в Париже, — сказал он.

— Зачем?

— Это вам знать не обязательно, — сказал он, радуясь, что они наконец-то приехали на бал.

— Я не сдвинусь с места, пока вы мне все не объясните.

Слишком не привыкший к тому, чтобы объяснять свои действия кому-либо, Нэвил потерял терпение.

— Хватит. Много знать вредно для здоровья. — Он грубо взял ее под руку, и они вышли из экипажа.

* * *

Колби имела шумный успех. Когда они с Нэвилом приехали, все гости собирались в саду. Их обступили и засыпали поздравлениями по поводу завтрашней свадьбы.

Офицеры не могли отвести взгляд от высокой гибкой женщины в бледно-лиловом шелковом платье с глубоким вырезом, облегающем и подчеркивающем ее длинные стройные ноги. Женщины были не в силах скрыть своего восхищения Нэвилом.

Церемониймейстер призвал собравшихся к порядку и напомнил, что сейчас прозвучит сигнал вечерней зари. Все двинулись через величественные двери, которые вели наружу, туда, где на широкой холмистой лужайке, освещенной массивным факелом, собрался полковой оркестр во всей своей красе. Вечер был ясный и прохладный, но никого это не смущало. Разноцветное пышное зрелище полка при полном параде было знакомо Колби и не переставало глубоко волновать ее.

Под бодрящую маршевую музыку Колби посмотрела на Нэвила, ожидая увидеть его равнодушие к этому привычному для него зрелищу. Он стоял по стойке «смирно», на лице была такая скорбь, которая могла бы тронуть и каменное сердце. Во второй раз за этот вечер человек, которого она считала холодным и бесчувственным, открылся перед ней с совершенно неожиданной стороны.

«День Святого Патрика» и другие военные мелодии в исполнении оркестра, его друзья в парадных формах, никогда не видавших сражений, все доспехи мирной армии, так разительно отличавшиеся от атрибутов военного времени, уже второй раз за эту ночь невольно вернули Нэвила к событиям при Бадайосе. К нему пришли воспоминания и ночные кошмары, в которых он провел восемь лет, пытаясь забыться в вине и в разгульной жизни.

То, что произошло в девять часов 6 апреля 1812 года, и последующие события были высечены в его памяти, как в камне. Он снова видел людей, которым было приказано первыми штурмовать крепость, и которые были обнаружены незадолго до часа «Ч» при свете горящего зажигательного снаряда, сброшенного с крепостного вала. Перед его внутренним взором оживали длинные цепочки красных мундиров, стремившиеся вперед как потоки горящей лавы, в грохоте сотен снарядов, летящих в них и разрывающих их на части при свете зажигательных ядер, обращающих ночь в день.

К нему снова вернулись его последние воспоминания: подкосились ноги… он упал в ров, заполненный мертвыми. Их топтали их же товарищи, стремившиеся отомстить за павших, ворваться в проломы в стенах, захватить город, выиграть бой и победить в сражении. Потом наступила темнота, принесшая избавление потеря сознания. Но ему так и не суждено было излечить физические и душевные раны.

Колби не могла отвести глаз от Нэвила, мрачного и не замечающего никого вокруг себя. Не отдавая себе отчета, она инстинктивно придвинулась к нему.

— Вы, кажется, были далеко? Он не сразу повернулся к ней.

— Далеко.

Колби видела, как он содрогнулся, и почувствовала необъяснимое влечение к нему. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но он отвернулся, полностью отгородившись от нее, словно закрывая дверь.

Глава 19

— В самом деле, Колби, ты могла бы выбрать себе свадебное платье побогаче этого, — презрительно фыркнула леди Мэннеринг, со всех сторон оглядывая дочь. — Ты владеешь всеми деньгами на свете, моя девочка. Нужно показать это.

— Оставь ее в покое. Она прекрасно выглядит, — вмешалась Сильвия Рэйнрайтер, восхищаясь своей племянницей в простом ниспадающем атласном платье, без всяких украшений. — Дай тебе волю, она выглядела бы, как новогодняя елка.

Колби стояла молча, не вступая в споры. Она помнила состояние Нэвила прошлым вечером. По дороге домой с бала девушка попыталась разговорить его.

— Я не имею привычки объясняться, — коротко сказал он. — И не верю в личное доверие между мужчиной и женщиной.

Колби отодвинулась в свой угол экипажа, и остаток пути прошел в горестном молчании.

Но теперь, ожидая, пока служанка закончит причесывать ее и Лир проводит их в церковь, она не могла сдержать любопытства. Она не была уверена, понравилось ли ей это, когда она поняла, что Нэвил Браунинг оказался не таким уж однобоким человеком, за какого она с сомнениями согласилась выйти замуж. В нем обнаруживалась непредвиденная глубина и человечность, которые нельзя было так просто забыть в ее дальнейших взаимоотношениях с ним.

Вскоре Колби отвлек приезд Джона Лира. Он приехал в Броули накануне, чтобы сопровождать семью в Лондон. Леди Мэннеринг не замечала его, как говорила Колби тетя Сильвия, ведь он был всего лишь секретарь, почти слуга лорда Браунинга.

— Как только мистер Лир сказал, что он сын приходского священника, живущего в поместье Браунингов в Корнуолле, твоя мать перестала обращать на него внимание, — объяснила мисс Рэйнрайтер. — Филлиде всегда был не чужд снобизм, а твой брак с лордом Нэвилом вознес ее на седьмое небо. Ты должна поговорить с ней.

Колби собиралась сделать это, однако в данный момент ее занимали другие вещи, главной из которых была коробочка от ювелира, которую ей привез Лир. Она открыла ее, и у нее перехватило дыхание. Там лежали диадема и колье из огромных бриллиантов, сверкавших, как звезды в безлунном небе.

— Его светлость просит, чтобы вы надели это сегодня, — сказал Лир, смущаясь от данного ему поручения. — Это семейные бриллианты Браунингов, и обычно их надевают в подобных случаях.

— Я не возьму их, Джон. — Колби решительно закрыла коробочку и протянула ее секретарю.

— Вы должны это сделать, Колби.

Мисс Рэйнрайтер, единственная свидетельница этой сцены, могла только догадываться о причинах отказа Колби.

— Колби, я хотела бы поговорить с тобой в соседней комнате, — сказала пожилая леди повелительным тоном, который заставил ее племянницу вздрогнуть.

— Что происходит между тобой и этим молодым человеком и что это за история с бриллиантами? — спросила мисс Рэйнрайтер. От ее обычной сдержанности не осталось и следа.

— Джон Лир — мой единственный друг в Лондоне, который понимает причины, заставившие меня выйти замуж за Браунинга, — сказала Колби, радуясь возможности открыть правду.

— У тебя до сих пор не возникло даже малейшей привязанности к Нэвилу? — удивилась тетя.

— Он отвратителен мне, а я ему.

— Нет, Колби! — вскричала мисс Рэйнрайтер. — Ты не можешь выйти за него. Я не позволю тебе жертвовать собой.

— Не могу? — Колби не выдержала и опустилась на стул, закрыв лицо руками.

Сильвия опустилась рядом на ковер и прижалась к ней.

— Я подозревала это с самого начала. Услышав эти слова, Колби встала.

— Извини меня. Я была не права. Я была не права и по поводу драгоценностей.

Тетя смотрела, как Колби стояла, вытирая слезы.

— Пойдем, мы опоздаем.

Взяв Сильвию под руку, Колби вернулась в гостиную.

— Джон, помогите мне надеть драгоценности.

* * *

Косой дождь, поливавший Лондон в то утро, ненадолго перестал, и этой паузы было достаточно для того, чтобы Джон Лир успел проводить Колби до дверей церкви. Капитан Мэйтлэнд, выполнявший роль посаженного отца Колби, степенно провел ее по боковому нефу храма, где несколько гостей ждали на передних скамьях.

Угнетенная чудовищностью того, что ей предстояло, Колби прятала взгляд, не зная, что Нэвил смотрит на нее новыми глазами. Неброская элегантность ее одеяния, стройная фигура, которая, казалось, плыла, опираясь на руку Мэйтлэнда, волновали его больше, чем он хотел.

Всего за несколько мгновений до того, как появилась Колби, Нэвил думал о Грэйсии Альварес, темноволосой, темноглазой португальской красавице, с которой он был помолвлен за несколько месяцев до Бадайоса. Он любил ее всем сердцем, сгорая от любви до того дня, когда вернулся из последнего армейского госпиталя, вернулся к ней изможденным и разбитым, его тело и душа были покрыты шрамами от боли и ужасов, которые он пережил. Грэйсия в страхе отпрянула, когда он прикоснулся к ней. Когда-то она сама бросилась в его объятия и в его постель, пока он был здоровым, необыкновенно красивым экспедитором британской армии. Безумная страсть заставила ее забыть о монастырском воспитании, а его — об офицерской чести. Но это было другое время и другой мир, напомнил он себе.

Возвращение к действительности и появление Колби, воздушной и прекрасной, рассеяли горькие воспоминания о Грэйсии. Чувство надежды, так долго отсутствовавшее в его жизни, такое неожиданное и удивительное, заставило его взглянуть на свою невесту другими глазами.

Тарн Мэйтлэнд подвел Колби к алтарю и занял свое место шафера рядом с Нэвилом. Ритуал был быстро закончен; Нэвил поднял вуаль Колби и поцеловал ее. Это был целомудренный поцелуй, но Колби отступила, потрясенная прикосновением его губ, которое не было ей неприятно.

Утренний прием с его бесконечными тостами стал для Колби испытанием на выносливость. Ее единственным желанием было найти такое место, где можно было немного отдохнуть и унять боль в висках, от которой раскалывалась голова.

— Моя дочь, дорогая дочь, — сказала леди Мириам, когда Колби и Нэвил попытались незаметно уйти. — Я мечтала об этом моменте много лет, и в вас есть все, чего я хотела для Нэвила.

Она горячо поцеловала свою новую дочь.

— Вы посланы Богом, и я знаю, что Роберт одобрил бы это, — мягко сказала старая леди.

Колби была тронута до слез, еще больше, чем когда-либо, чувствуя себя человеком, обманным путем вмешавшимся в чужие семейные дела. Она хотела рассказать леди Мириам правду, но знала, что делать этого не следовало. Все, на что Колби могла надеяться, это на то, что внук оправдает надежды старой леди; мысль об этом заставила ее покраснеть. Чтобы скрыть свое замешательство, Колби нежно поцеловала леди Мириам в морщинистую щеку.

Мать Нэвила не питала никаких иллюзий. Того, что она увидела собственными глазами за прошедшие дни, было достаточно, чтобы заподозрить неладное в отношениях между ее сыном и его невестой. Она поделилась своими сомнениями с леди Барбарой. Благоразумная Барбара не стала ни подтверждать, ни отрицать ее опасений по поводу этого брака.

Глава 20

Яхту Нэвила качало и переваливало с боку на бок в открытом море; борясь с волнами, она пересекала Ла-Манш.

В каюте под палубой Колби тошнило, болел желудок; крепления роскошных светильников главной каюты скрипели. Каждый раз, когда она открывала глаза, перед ней как перевернутый метроном раскачивалась бронзовая люстра.

— Хозяин сказал, что вам станет легче, если вы съедите что-нибудь, — сказала Айлин. Поднос, который она принесла, опасно накренился над кроватью.

— Скажи ему, чтобы он убирался к черту, и ты вместе с ним, — простонала Колби, наклоняясь над простынями, пытаясь найти тазик, который она приказала там поставить.

Горничная вышла и поднялась со своим подносом на палубу.

Айлин была чрезвычайно довольна собой. Рядом с ней капитан корабля был в таком же состоянии, что и ее госпожа.

— Идите в постель, капитан Дэвиде, — услышала она голос Нэвила. — Оставьте ваш пост первому помощнику. Мы с ним справимся.

Нэвил повернулся и увидел зеленое измученное лицо Айлин.

— Спускайтесь вниз. Я присмотрю за леди Колби. — Он взял поднос и последовал за ней вниз.

Колби услышала звук открывающейся двери и смешок Нэвила при виде ее.

— Убирайтесь, — простонала Колби, ожидая, что он тут же выйдет, как сделал бы любой джентльмен.

— Океан великолепен, — спокойно сказал он. — Пойдемте на палубу. Холодный воздух взбодрит вас.

Сил у Колби оставалось немного, но она изловчилась и швырнула ему в голову подушку. Он поймал ее и подошел к кровати.

— Тебе нужны шампанское и бананы, — сказал он, стараясь не смотреть на ее вытянутые на кровати длинные стройные ноги, открытые высоко задравшимися юбками. Он попытался представить, каково гладить руками эти соблазнительные ноги, повторяя их путь губами. Дыхание его перехватило.

Мысль о том, чтобы заняться любовью с Колби, приходила в последние несколько дней в самые неподходящие моменты. Какой неожиданный поворот. Он знал, глупо было ожидать, что Колби вынесет что-то большее, чем просто холодный акт воспроизводства, проделываемый как можно быстрее. О том, чтобы бездумно предаться страсти, как было у них с Грэйсией, не могло быть и речи. И это его устраивало. Он давно зарекся от того, чтобы вверять свое сердце какой-либо женщине, тем более такой непокорной и бесстрастной, как его жена.

Она возьмет его деньги и родит ему ребенка, не чувствуя к нему ничего. Имел ли он право ожидать большего? Колби дала понять, что он может продолжать жить так, как раньше. Не этого ли он хотел в свое время? Не это ли побудило его принять нелепый план Колби? «Ради Бога, — сказал он сам себе, — будь доволен».

Нэвил повернулся и вышел из каюты.

Когда он через час вернулся, она была распростерта на постели, бледная и измученная, покрытая испариной.

Он молча прошел к большому кувшину, намочил полотенце и вернулся к постели. У нее не было сил прогнать его. Колби изумилась его нежности. Ее опыт общения с мужчинами был весьма однобоким и ограничивался флиртом с несколькими глупыми молодыми офицерами, которые пытались угодить ее отцу, ухаживая за ней. Одному из них почти удалось привлечь ее внимание, но вскоре все кончилось: умные головы объяснили ему, что полковник Аден Мэннеринг был не в состоянии добиться повышения по службе даже для себя, не говоря уже об удовлетворении честолюбивых помыслов младшего офицера.

Даже в том состоянии, в котором она находилась, Колби была вынуждена признать, что ни один мужчина из ее знакомых не взялся бы за такую грязную работу, какую проделывал сейчас Нэвил. Это было правдой, слишком неприятной, чтобы думать об этом.

Нэвил закончил вытирать лицо и шею Колби туалетной водой, а затем попробовал расстегнуть бесконечный ряд маленьких перламутровых пуговичек. Первые неудачные попытки заставили его выругаться. Она подняла руку, чтобы остановить мужа. Рука безвольно упала. — Сейчас не время думать о скромности, — усмехнулся Нэвил, через голову снимая с нее платье. — Думаю, если я потеряю свое состояние, то вполне смогу предложить какой-нибудь леди свои услуги в качестве служанки. Колби продолжала сопротивляться, но он за несколько секунд раздел ее, надел ночную рубашку и укрыл одеялом. Он безуспешно пытался отвести глаза от ее груди, безукоризненной формы, как он и представлял себе, от ее кремовых плеч и тонкой талии. «Какая жалость, — думал он, — что мы не встретились при других обстоятельствах. Да, она была женщиной, способной увлечь любого мужчину до безумия. Но сейчас поздно думать о том, что могло бы быть, мир этот несовершенен». Нэвил молча вышел из каюты. Ему было просто необходимо выпить чего-нибудь покрепче и подставить лицо холодному ветру.

Глава 21

Париж встретил их холодом и сыростью. Небеса разверзлись, и дождь стучал в окна, соответствуя настроению, царившему внутри бешено раскачивающейся кареты.

Ослабленная морской болезнью, Колби проспала большую часть пути, чему Нэвил был рад. Это позволило ему не спеша рассмотреть ее, чего он не мог сделать раньше, да особенно и не стремился к этому, как он вынужден был признать. Колби держалась замкнуто, и он был рад отложить на несколько дней осуществление брачных отношений — горестного повода для их женитьбы.

Ночь на яхте стала ужасной ошибкой. Воспоминания о том, как он держал девушку в своих объятиях, а ее тяжелая голова лежала на его плече, пока он раздевал ее, волновали его гораздо больше, чем хотелось бы. Уже очень давно ни одна женщина серьезно не задевала его чувств. В его жизни было много женщин до и после Грэйсии, но мало кто из них трогал его сердце. Какая ирония судьбы, если Колби, купленная и оплаченная жена, превратит его в пылкого любовника. Он не хотел, чтобы это случилось, и всячески настраивал себя против нее.

Внезапно карета резко накренилась, Колби швырнуло почти на колени к Нэвилу. Он поймал ее.

— Какого черта? — вскричала она, сразу же проснувшись и обнаружив себя на коленях мужа и в его объятиях.

Нэвил посадил ее обратно на место.

— И это благодарность за то, что я не дал тебе вывалиться, — сказал он, насмешливо улыбаясь. — Похоже, у нас сломалась ось.

Пока Нэвил не вернулся, она оглядела свою помятую одежду, разгладила костюм и поправила шляпку. Ее неприятно поразила мысль о том, что она пропустила их въезд в Париж, ужасная сырость портила ей настроение. Все это казалось плохим предзнаменованием предстоящих недель. Ей невыносимо было произнести даже про себя слова «медовый месяц».

— Мы не сможем ехать дальше, но мы недалеко от дома Андрэ. Я пошлю кучера за другой каретой.

— Должна ли я понимать так, что мы собираемся остановиться не в гостинице, а у кого-то дома?

Нэвил объяснил, что Андрэ и его сестра Рита Барро — его друзья детства.

— Меня не волнует, кто они такие, — раздраженно сказала она. — Я не собираюсь становиться объектом любопытства твоих друзей.

— Ради Бога, Колби, не будь ребенком, — бросил он ей в ответ. — Барро — очень милые люди, а я обычно занимаю комнаты на расстоянии мили от апартаментов хозяев.

— Вы могли бы посоветоваться со мной, — фыркнула она, совсем не уверенная в том, не была ли она упрямой сверх меры.

— Я был убежден, что тебе наплевать, где мы остановимся, если только я обеспечу тебе широкую кровать. И это, моя дорогая, я собираюсь сделать.

Колби пришлось довольствоваться этим ответом. Наконец-то он понял что-то из того, что она чувствовала.

— Но позвольте мне еще раз предупредить вас, мадам, — строго сказал Нэвил. — Барро и все мои французские друзья не должны знать, что это фиктивный брак. Ты будешь относиться ко мне с обожанием, независимо от того, в какой ситуации тебе придется это делать и как бы неприятно тебе это ни было.

— Многого же вы хотите от меня, — сказала она, поглаживая тонкие кожаные перчатки, лежавшие у нее на коленях, и глядя на дождь за окнами. Колби знала, что ведет себя дурно, но не могла остановиться. Они заключили сделку, и теперь она пытается изменить ее условия. И это после того, как он помог ей прошлой ночью. Она мало что помнила из того, что случилось, но, проснувшись утром, была очень взволнована, увидев, что он раздел ее.

— Меня, черт побери, очень мало волнует твое мнение, и в будущем оно будет волновать меня еще меньше, — сказал Нэвил, все больше распаляясь. — Я не позволю тебе делать из меня посмешище. Большинство французских браков столь же прагматичны, как наш, но супруги поддерживают видимость их. Ты будешь делать то же самое.

Он откинулся на подушки, вынул из кармана флягу, зажег сигару и стал с неудовольствием ждать, пока подоспеет помощь. Он кипел от негодования и не пытался это скрыть. Если и раньше у него были сомнения, то теперь Нэвил знал, что его брак был ужасной ошибкой. Будущее представлялось еще более унылым, чем прежде.

Отель Барро был парижским особняком семнадцатого века устрашающих пропорций. Колби не любила инкрустированную мебель золоченой бронзы, столь милую сердцу многих ее соотечественников. Она предпочитала работу Шератона и братьев Адаме. Тяжелые письменные столы и бюро, соперничавшие со столами с изящными, тонкими ножками, были лучшими примерами подобного рода. Бюсты мужчин из рода Барро, изваянных наподобие древнеримских сенаторов, толпились в каждом углу похожих на пещеры комнат. В этой семье явно считали, что «больше» значит «лучше», и дом был скорее похож на музей, чем любой другой из когда-либо виденных ею.

Резко контрастируя с обстановкой, Андрэ и его сестра были такими легкими по своим манерам и поведению, какими только можно было пожелать. Они встретили их теплыми улыбками и устроили им радушный прием. Встав на цыпочки, Рита обняла Колби и поцеловала в обе щеки так, как это обычно делают на континенте.

— Моя дорогая, в вас есть все, чего мне хотелось увидеть в той, на ком женится наш дорогой Нэвил, и я приветствую вас как сестру, — сказала миниатюрная темноволосая француженка, одобрительно оглядывая Колби с головы до ног.

— Теперь моя очередь, — настойчиво потребовал Андрэ Барро, отталкивая сестру локтем. — Мой дорогой мальчик, ты всегда понимал толк в красоте.

Нэвил покраснел. Он ожидал неумеренно радушного приема, но когда так и произошло, ему это не понравилось.

— Извините меня, леди, но я должен увести Андрэ, — сразу же сказал он. — Нам многое нужно обсудить.

Рита взяла Колби за руку, чтобы проводить ее в их покои, а мужчины удалились в кабинет Андрэ.

— Я понимаю, ты чего-то недоговариваешь, мой друг? — спросил Андрэ, наливая изрядные порции бренди. — Ведь это твое свадебное путешествие, не так ли?

— Конечно, но на самом деле это несколько больше, Андрэ, — сказал Нэвил. — Я здесь по важному поручению министерства иностранных дел.

— Ох уж эти англичане, никакой романтики, — улыбнулся Андрэ. — Лямур. Французский вариант мне нравится намного больше.

«Мне тоже, — сказал себе Нэвил, — но только не с этой ужасной женщиной, к которой я прикован цепями». Он не стал развивать тему и углубился в детали своей миссии.

— По данным МИДа бонапартисты недовольны, за этим может последовать насильственное свержение короля Луи, — объяснил Нэвил. — Ты слышал что-нибудь об этом?

Андрэ молча расхаживал по большой комнате, отличавшейся от остальных в доме своей простотой. Помещение в основном занимали полки из простого дерева с бухгалтерскими книгами, имеющими отношение к огромным поместьям и финансовым делам семьи Барро.

— Как ты знаешь, я ненавижу политику, но, конечно, и до меня доходят слухи, — сказал он, наконец. — Луи делает все возможное, чтобы нейтрализовать оппозицию, но ему не всегда это удается. Последователи Наполеона никогда не будут довольны и не дадут королю достичь этого.

Нэвил достаточно хорошо знал Андрэ, чтобы понять, что его друг не останется в стороне и не позволит своей любимой Франции пасть без борьбы. Барро были оплотом старого режима и приветствовали возвращение Бурбонов с распростертыми объятиями. В свое время они тайно перевезли семью и значительную часть своих капиталов в Англию. Андрэ и Нэвил познакомились в школе, между ними возникла дружба, неподвластная ни времени, ни расстоянию.

— Что ты слышал, Андрэ? — спросил Нэвил, возвращаясь к вопросу, больше всего беспокоящему его. — Лондон стремится к миру и стабильности. Луи в опасности?

— Тронуть его было бы сумасшествием, — ответил Андрэ, наполнил доверху стаканы и подошел к своему столу. Он достал какие-то бумаги. — Просмотри это до обеда, если, конечно, сможешь удержаться от любовных утех со своей очаровательной женой.

— Ты неисправимый романтик, Андрэ, — сказал, вставая, Нэвил.

Андрэ не понравились тон и вид друга. Будь то англичанин или кто другой, но с женщиной, подобной Колби, ни один мужчина не будет в свой медовый месяц заниматься политикой.

Прежде чем отвести Колби в комнаты, приготовленные для них с Нэвилом, Рита Барро провела короткую экскурсию по дому. Спальня для гостей была такой же величественной и так же обставлена тяжелой мебелью, как и приемные покои внизу. Практически всю комнату занимала громадная деревянная кровать, богато украшенная резьбой и покрытая малиновым с золотой росписью вельветовым покрывалом.

Колби остановилась, пораженная ее размером. Она отвела глаза, скрывая свои истинные чувства и рассыпая комплименты по поводу жилья. Колби молилась о том, чтобы не выдать себя.

Проницательная француженка увидела достаточно, чтобы почувствовать жалость к своей новой подруге. Если она не ошибалась, то по всем признакам Колби была невестой, со страхом ожидающей своей первой брачной ночи. В Рите шевельнулась характерная для французов приверженность к романтике и к физической любви. Будучи настолько везучей, чтобы заполучить Нэвила Браунинга, нужно быть сумасшедшей, чтобы шарахаться от наслаждений, которые сможет подарить такой мужчина. Дитя мое, утром ты будешь чувствовать себя по-другому, а если нет, тем хуже для тебя.

При малейшей возможности Рита с радостью поменялась бы с Колби местами. Она лелеяла тайную привязанность к высокому светловолосому англичанину с того самого момента, как Андрэ впервые привел его в дом. К счастью, когда Барро возвратились в Париж, в ее жизнь вошел Пьер Фаберже, а Нэвилу оставался лишь дальний уголок ее сердца. С тех пор как Пьер погиб при столкновении карет через год после их свадьбы, Рита знала многих мужчин, но никто не мог сравниться с ее мужем или с Нэвилом. Жизнь и вправду была странной штукой. Она тяжело вздохнула.

— Я не утомила вас, графиня?

— Я совсем не устала, и потом, мы ведь договорились называть друг друга по имени, помните? — сказала Рита, очнувшись от своих воспоминаний. — Но я не гожусь в хозяйки дома Андрэ. Вы, должно быть, устали от этого ужасного путешествия. О чем думал Нэвил, обрекая вас на него? Страшно подумать, что с самого рассвета вы в пути.

— Лорд Браунинг известный моряк и не понимает простых смертных, которым становится не по себе при виде бурного моря. — Колби вздрогнула. — Второй помощник рассказал мне, что Нэвил как викинг стоял на мостике всю ночь, когда даже капитан спустился в свою каюту.

Рита не сомневалась в этом. Андрэ рассказывал ей, что, по описаниям армейских друзей, Нэвил был одним из самых выносливых и хладнокровных офицеров английской армии, способным вновь сплотить своих людей под ураганным огнем. И только Бадайос сломил его, Бадайос и этот дьявол в юбке, Грэйсия Альварес, напомнила себе Рита. Сможет ли Колби помочь Нэвилу справиться с воспоминаниями о войне и о Грэйсии? Я бы смогла, засмеялась про себя маленькая француженка.

— А теперь я оставлю вас, уведу силой Нэвила от Андрэ и пошлю его к вам, — сказала Рита с лукавым выражением на лице. — Вы, должно быть, смертельно хотите видеть его.

Обед проходил в интимной обстановке, на нем присутствовали еще только два гостя. Полковник и миссис Шеррод Мэрроу были дальними родственниками Нэвила и старыми друзьями Барро. Адель Мэрроу была маленькой красивой женщиной, согласной всегда быть во внушительной тени своего мужа. Мэрроу не скрывали своей бесконечной погони за шумными удовольствиями, и это, наряду с большим состоянием, делало их везде желанными гостями с тех пор, как они поселились в Париже.

Нэвил был очень признателен своим родственникам за то, что они избавили его от необходимости активно участвовать в разговорах за обедом. Мэрроу был опытным рассказчиком и говорил без конца, это дало возможность Нэвилу поразмыслить над необъяснимыми событиями, произошедшими этим вечером. Предпринятые им перед обедом слабые попытки преодолеть холодность между ним и Колби были неловкими и безуспешными. Нэвил упрекал себя. В таком просторном помещении с отдельными гардеробными и приемными их неприязнь друг к другу принимала угрожающие размеры.

— Ты покорила обоих Барро. — Уже одетый и ожидающий Колби, чтобы спуститься вместе к обеду, Нэвил зашел в спальню.

— Они мне очень понравились. — Она бы сказала больше, но слова застряли у нее в горле.

Нэвил перестал носить траурную одежду только непосредственно перед свадьбой по настоянию матери, и теперь, одетый в бархатный пиджак цвета красного бургундского, оттеняемый сверкающим белым жабо, он был неотразим.

Когда муж направился к ней, предлагая руку, ей захотелось забиться в угол. Дыхание ее стало прерывистым, сердце бешено колотилось, и единственным, о чем она могла думать, было то, что она вышла замуж за самого красивого мужчину, какого когда-либо видела. Горячая волна пробежала вверх по ее ногам и животу, и она с ужасом почувствовала, как опускается на кровать, не в силах оставаться на ногах.

— С тобой все в порядке? — спросил Нэвил, бросаясь к ней, чтобы поймать ее, если она станет падать. Колби грубо оттолкнула его руки.

Она подумала о том, что потребуется от нее в постели позднее этим вечером, и мысли ее как фейерверк разлетелись в разные стороны; ощущение его прикосновения было последней каплей, которой она могла не выдержать.

Но Нэвил этого не понимал, ни сейчас, ни в тот самый момент, когда полковник вовлекал Колби в разговор за столом.

— Моя дорогая леди Колби, как жаль, что вы не знали Парижа после Наполеона, — говорил мистер Шеррод Мэрроу. — Он был таким диким. Сколько драм. Дуэли происходили ежедневно, а один ирландец из бурбонистской гвардии убил за год девять своих противников.

— Право, Шеррод, здесь леди, — мягко запротестовала его жена.

— Право, Адель, Колби выросла в гарнизонах. Она понимает глупых солдат, — напомнила Рита Барро. — Для меня самым ужасным было то, что с места дуэли в Булонском лесу все ехали к Торони завтракать.

— Точно так, — добавил полковник. — После каждой дуэли снималась комната для самых неистовых пиршеств с шампанским.

— Тебе недостает Парижа пятилетней давности? — насмешливо посмотрел на него Андрэ. — Я хорошо помню твой трактат о пустоголовых ведьмах из Фобург-Сен-Жермен.

— Это было до или после того, как они прижимали тебя к своей груди, дорогой родственничек? — беззлобно вставил Нэвил.

— Можешь быть уверен, Нэвил, это было до того, — засмеялась миссис Мэрроу.

— Мне кажется, нам не стоит так пренебрежительно отзываться при наших хозяевах о женщинах старого режима, — запротестовал полковник. — В конце концов, многие из них — родня Андрэ и Риты.

— Ерунда, Шеррод, мне они отвратительны. Они так и не простили моего отца за то, что он был либералом и за то, что благополучно сбежал из Франции перед революцией, — торжествующе улыбнулся Андрэ.

В этот момент оживилась Рита Фаберже, решившая взять Колби под свое крыло. Она объяснила, что после реставрации Бурбонов эмигрантам, потерявшим свои деньги или поместья из-за преданности королевской семье, были дарованы крупные суммы. Презрение и отвращение, которые они питали ко всем, не принадлежащим к их кругу, объясняла Рита, были необычайными.

— Это на редкость неприятная компания, их ужасная гордыня, сознание собственной исключительности и узколобое невежество уже стали легендарными.

— Все это так, моя дорогая Рита, — вставила миссис Мэрроу. — Но когда они принимали кого-то в свой круг, с ним возились, как с испорченным ребенком, которого балуют и которому льстят сверх всякой меры. Не так ли, Шеррод?

Полковник пробормотал что-то невнятное, а остальные засмеялись. Рита поднялась.

— Я думаю, что леди уже пора удалиться, — произнесла она. — Андрэ, не забывай, пожалуйста, что для Браунингов это был очень длинный день.

Глава 22

Колби вошла в свою комнату, отослала свою горничную и стала сама раздеваться, сражаясь дрожащими пальцами с целой армией маленьких жемчужных пуговиц, ни разу не взглянув на кровать.

Пытаясь найти хоть какое-нибудь утешение перед предстоящей ночью, она подошла к высоким окнам, выходящим в сад, теперь уже совсем темный, только из боковой комнаты, на первом этаже пробивался слабый свет. Когда она обернулась, в спальню из своей гардеробной входил Нэвил, неся роскошный серебряный поднос с графином и стаканами. Она не знала, что он вернулся, и вздрогнула, увидев его.

Нэвил поставил поднос на стол рядом с кроватью и начал разливать бренди.

— Дальше по коридору я обнаружил дверь в мою гардеробную, — сказал он насмешливо. — Вот это я отобрал у молодого лакея, который, как я подозреваю, выполнял чье-то задание. Ты думаешь, Барро будут возражать?

— Не знаю, — ответила Колби, ее голос едва был громче шепота.

— Во всяком случае, я это сделал и думаю, что они поймут. — Он предложил ей стакан и с удивлением увидел, что Колби напугана; ее глаза были растерянными, в них стояли слезы, как у ребенка. Это была совершенно другая Колби. Куда девалась уверенная, холодная, колючая женщина, которую, как ему казалось, он знал. Его поразила мысль о том, что борьба с такой Колби доставляла ему удовольствие.

— Мы можем отложить эту ночь, — сказал он, тронутый ее состоянием, и решил дать ей время снова обрести самообладание.

Колби залпом выпила бренди и вернула стакан Нэвилу. В брошенном ею взгляде был вызов.

— Если отложить неприятную обязанность, она все равно остается неприятной, — сказала Колби и пошла к кровати походкой приговоренного к виселице. Она развязала халат и забралась в постель, всем своим видом напоминая жертвенного ягненка.

Если бы Колби специально искала способ оскорбить Нэвила, то вряд ли ей удалось бы задеть его сильнее. Это было сказано точно таким же голосом и почти теми же словами, которыми Грэйсия Альварес презрительно отвергла его, когда он вернулся к ней, надеясь обрести поддержку и любовь. Тогда он круто развернулся и бежал. Сейчас было не то. Ставки были другими, и он был другой.

Нэвил сорвал с себя халат и ночную рубашку и бросил их на спинку кровати. Он задул свечи и с размаху накрыл ее своим длинным мускулистым телом.

Колби лежала неподвижная и бесчувственная, в то время как он руками провел по ее шее, легонько нажимая большими пальцами на горло. Дыхание его было возбужденным, почти свистящим. Вскоре он одной рукой достиг затылка, захватывая пряди волос и приближая ее лицо к своему. Потом с силой раздвинул ее губы.

Второй рукой волнообразными движениями он сдвигал шелковую ночную рубашку, пока рука его не проложила себе дорогу между ее ног, и он начал исследовать самую ее суть.

Колби проклинала свое своенравное тело, боролась с нарастающими ощущениями, сводящими ее с ума и сокрушающими препятствия, о существовании которых она не подозревала, не уверенная в том, хочет ли она от этих ощущений избавиться. Единственное, что она хорошо понимала, это то, что она была сердита на себя и на этого человека, пробуждавшего в ней женщину. Она чувствовала себя неопытной, ранимой и чересчур земной.

Нэвил наслаждался тем, как под ним конвульсивно оживало ее тело, и вновь вспыхнувшим возбуждением, которое он считал давно потухшим. То, что вначале было лишь бесстрастным гимнастическим упражнением, призванным потешить его самолюбие, проучить эту сводившую его с ума женщину и овладеть ею, превратилось в полное острой страсти слияние их в единое целое, доставившее ему наслаждение, которого он не испытывал ни с одной женщиной.

Его огонь передался ей, и она, презрев все последствия, плыла вместе с ним на волнах неутоленного желания, извиваясь под ним, нисколько не стесняясь своей раскованности. Ей хотелось стонать, кричать, смеяться, сделать что-нибудь, чтобы дать выход тому освобождению, которое она испытала; но она уже и так слишком выдала себя.

Наконец к Колби вернулся рассудок. Она отодвинулась и повернулась к нему спиной. Этой ночью он одержал победу, но не завоевал ее сердце, утешала себя Колби.

— Ты изумительна, — прошептал он, обнимая ее; его дыхание и тело медленно приходили в норму.

Колби вырвалась из его объятий, натягивая одеяло до подбородка.

— Я тебя ненавижу.

— Ты не можешь меня ненавидеть и заниматься любовью так, как мы это делали.

— Животные это делают все время, — сказала она, стараясь забыть вершины блаженства, на которых они побывали, заглушить пение своего тела.

— Поверь мне, Колби, — нежно сказал Нэвил, снова пытаясь обнять ее. — Это нервы. Женщины часто чувствуют себя странно после первой ночи любви.

Колби выскочила из постели, покровы спали с нее. В лунном свете Нэвил увидел ее высокие и острые груди с твердыми и темными сосками. Она была еще более женственной и красивой, чем прежде, и Нэвил почувствовал, как в нем снова проснулось желание.

— Иди ко мне. Дай мне обнять тебя.

— Ты не понимаешь? — вскрикнула Колби. — То, что сейчас произошло, было помрачением ума, которое больше не повторится.

Нэвил был ошеломлен. Он опять был обманут. Вначале Грэйсия, теперь Колби. Гнев острым ножом пронзил его сердце.

«Я безмозглый дурак. Осмелился надеяться, что вулканический огонь, только что пылавший между нами, что-то означает». Из-за нескольких чудесных мгновений он вообразил себе, что они с Колби в конце концов смогли бы стать настоящими любовниками и друзьями. Он поднялся с постели и накинул халат.

— Сегодняшняя ночь повторится столько раз, сколько будет необходимо, чтобы ты родила мне ребенка, — сказал Нэвил самым равнодушным тоном, на который был способен. — После этого ты можешь убираться к дьяволу. Я до тебя и пальцем не дотронусь.

Как только дверь в гардеробную закрылась, Колби вернулась в постель. Тело ее болело. Она чувствовала себя выжатой и радовалась, что с ее девственностью наконец-то было покончено. И Нэвил никогда больше не будет сомневаться в ее чувствах к нему и в их будущем.

«Но почему, Господи, я так несчастна?» Подушку ее оросили слезы, и на волю вырвались рыдания, которых она уже не могла сдержать.

Нэвил, с сигарой, лежал, растянувшись на узкой кровати в своей гардеробной, на груди его опасно балансировал наполненный до краев пузатый бокал с бренди. Гнев его не знал границ, он называл себя последним идиотом, думал о том, чтобы развестись с ней, разорвать их соглашение, сделать все, чтобы вычеркнуть ее из своей жизни.

Но он знал, что ничего этого не сделает. У него не было никаких оснований ожидать, что Колби хоть в чем-нибудь изменит свое отношение к нему только потому, что их тела разделили несколько мгновений блаженства. В этом она более честна, чем я. Она, быть может, и делала многое, что доводило его до безумия, но она до сих пор не лгала ему и не обманывала себя, как он. Он был вынужден признать: при всей своей неопытности Колби понимала, что страсть не рождает любовь там, где любви не существует.

Нэвил сел. Ему показалось, что он слышит всхлипывания, доносящиеся из комнаты Колби, но он сразу же прогнал эту мысль. Разве она не показала ему всеми возможными способами, что такая женщина, как она, не способна на девичьи слезы?

Глава 23

Колби проснулась на рассвете, замерзшая и застывшая в той позе, в которой она плакала, пока не заснула. Она подошла к окну, открыла его и, выглянув наружу, увидела оживающий Париж. Над серыми крышами поднимался дым, под тяжестью продуктов, привозимых с ферм из-за города, скрипели колеса повозок. В чистом и холодном воздухе до нее доносились крики торговцев дровами и трубочистов.

Служанка Колби прибирала гардеробную и услышала шум.

— Миледи, вы смертельно простудитесь. — Она потащила Колби к кровати, стараясь не глядеть на дикий беспорядок, в котором была постель. Айлин Мерл была здоровой и простой деревенской девушкой, и состояние постели потешило ее сердце. Оно свидетельствовало, что ее хозяева не теряли времени даром. Ей, правда, не очень понравилось то, что не было никаких признаков хозяина. Но богачи такие: слишком много комнат, где можно спать, даже во время медового месяца.

Колби видела, как расширились глаза Айлин и поняла, почему. Ничто не заставило бы Колби снова лечь в постель, и она направилась в гардеробную, Айлин последовала за ней.

— Миледи, конечно же, вы снова ляжете?

— Нет, я хочу, чтобы ты проследила за тем, чтобы через час у дверей меня ожидала оседланная лошадь.

Айлин хотела возразить, однако за несколько недель своей службы она усвоила, когда можно и когда нельзя спорить со своей хозяйкой.

В назначенный час Колби показалась в дверях особняка Барро, одетая в узкий голубой костюм для верховой езды, один из четырех, которые она заказала для своего приданого по настоянию леди Мириам и леди Барбары. Колби возражала против экстравагантности этого костюма, но теперь была рада, что ее переубедили. Молодой лакей и конюх, ожидавшие появления Колби, были вне себя от восхищения.

Лакей держал под уздцы красивую горячую гнедую лошадь. Он помог ей взобраться в седло и побежал к своей лошади.

Колби предпочла бы поехать одна, но она знала, что это вызовет переполох. Ей больше обычного не хватало ее братьев, тети и Броули. С ними на земле, которую она любила больше всего на свете, Колби могла быть сама собой и послать все приличия к черту. Она подождала, чтобы лакей показал дорогу.

— Если миледи не возражает, я предлагаю прогулку в хорошем темпе по Булонскому лесу. Я вижу, что вы прекрасно чувствуете себя на Уайлдроуз, — сказал он по-английски с сильным акцентом.

Колби ответила на безупречном французском и потом спросила слугу, как его зовут.

— Джон.

— Это не очень-то французское имя, — улыбнулась она.

— Все французские конюхи, независимо от их настоящих имен, предпочитают называться Джонами. Причина этого утеряна в веках, — объяснил конюх.

Разговаривая между собой, они ехали по улицам, которые быстро заполнялись мужчинами, спешащими на работу, домохозяйками и слугами, занятыми поисками самых свежих яств, какие мог предложить Париж.

* * *

Пересекая город — Колби попросила Джона ехать в Булонский лес по длинной дороге, — она обратила внимание на разительный контраст между богатым районом, где жили Бар-ро, и тем, где влачили свое существование бедняки. Изобилие особняков и хорошо мощеных улиц, а рядом зловонные переулки с открытыми дренажными канавами, где, прислонившись друг к другу, стоят кривые узкие домишки. В этом Париж мало отличался от Лондона, но оба они были значительно лучше, чем крупнейшие города Индии, которые Колби видела в детстве.

* * *

Нэвил принял ванну и оделся спустя несколько часов после того, как Колби оставила дом. Сон его был прерывистым, и он проснулся сразу же, как только его слуга открыл дверь. Если тот и был шокирован, обнаружив своего хозяина не только спящим в одиночестве, но еще и в гардеробной, он был слишком хорошо вышколен, чтобы показать это.

— Биллингс, пожалуйста, проследите за тем, чтобы ее светлости сказали, что когда она поднимется, я желаю говорить с нею в маленькой красной приемной внизу.

— Леди Колби еще не вернулась со своей утренней верховой прогулки, — сказал Биллингс.

Браунинг побелел. Какие еще оскорбления готовила для него эта непокорная женщина?

— Ну хорошо, — сказал Нэвил, выходя из комнаты. — Я поговорю с ней, когда она вернется.

Биллингс ни на секунду не был введен в заблуждение. Нэвил вне себя от ярости, и слуга сочувствовал ему, так как странное поведение леди Браунинг этим утром было главной темой разговоров в верхней людской среди французских слуг. Что это за невеста, которая покидает свое брачное ложе на рассвете? Ни один уважающий себя муж во всем Париже не потерпел бы такого. За завтраком слуги Браунинга стали мишенью для постоянных насмешек французских слуг.

Биллингс, закоренелый холостяк, не находил подходящего ответа и, по правде сказать, был разочарован в своем хозяине. Все годы, пока он служил у лорда Браунинга, женщины сражались за место в его постели. А теперь сколько таких Колби Браунинг у него могло быть? С самого начала Биллингс знал, что она никогда не станет послушной женой.

Нэвил спустился в столовую, где его ждал Андрэ. Никто лучше него не знал, что слуги из состоятельных домов всегда были неравнодушны к интимной жизни своих господ, особенно их занимала тема любви, и ничто из этой области никогда не оставалось незамеченным.

За утренним шоколадом Андрэ уже ввели в курс семейных дел Браунингов. Он переживал за своего друга, но был слишком воспитан, чтобы показать это.

— Я организую встречу с несколькими людьми, с которыми ты должен поговорить, — спокойно сказал Андрэ. — Рита пообещала позаботиться о Колби.

Нэвил кивнул и вяло занялся своим завтраком.

— Есть у тебя какие-нибудь идеи по поводу того, где нам следует искать опасность для короля? — спросил он, с радостью отодвигая все мысли о Колби на задний план.

— У меня есть несколько вариантов, хотя угроза может исходить с любой стороны, — печально заметил Андрэ. — Посмотрим, что скажут мои друзья.

Они уже собирались выйти из-за стола, когда словно ураган появилась Колби; ее шляпка и вуаль развевались, чудесные волнистые иссиня-черные волосы были растрепаны ветром и небрежно приглажены рукой. Она учащенно дышала, грудь вздымалась под плотной шерстью костюма для верховой езды.

— Бог мой, — пробормотал Андрэ так тихо, что никто не услышал. Она была гораздо женственней, чем вчера. Несмотря на все свои многочисленные амурные приключения, француз с трудом мог припомнить, когда последний раз женщина приводила его в такое замешательство.

Ему уже не было обидно за Нэвила. Если она и была женой с вывертами, то, по крайней мере, не была заурядной и скучной. Андрэ простил ей ее вызывающее поведение и то, что она покинула брачное ложе на рассвете, как нечто, на что была способна только английская амазонка. Он не был поклонником английских красавиц, предпочитая им притворно застенчивых, уступчивых галльских леди, искушенных в том, как доставить удовольствие мужчине. Но если бы Нэвил не был Нэвилом, усмехнулся про себя Андрэ, я бы с ним за нее посоревновался.

— Я умираю от голода, — объявила леди Браунинг, подставляя Нэвилу щеку для поцелуя. Вздрогнув, он повиновался, превосходно маскируя свое удивление. «У меня это начинает хорошо получаться», — печально сказал он себе.

Если она решила изображать перед хозяином дома любящую молодую жену, он тоже хорошо сыграет свою роль. Ему очень не нравился спектакль, в который она его втягивала, но беда была в том, что холод ее щеки на губах и исходивший от нее аромат сирени волновали его. Черт возьми! Он не позволит ей играть им, отдавая и забирая себя, несмотря на то, что он не мог выбросить ее из головы и не мог заставить свое тело забыть ее.

По просьбе Колби лакей подал ей полную тарелку еды, которую она опустошила с такой скоростью, будто весь день работала в поле. Андрэ никогда не видел женщины, которая поглощала бы пищу с таким удовольствием, и не мог удержаться от того, чтобы не смотреть на нее.

— В конце концов, я — фермер, и этим горжусь, — улыбаясь, призналась Колби. — Моя прогулка была прекрасной, а ваш Париж чудесен.

— Я не смогу как следует показать тебе город сегодня. Быть может, завтра, — предложил Нэвил.

— Не беспокойся, — легко сказала она. — Если Андрэ позволит мне воспользоваться каретой и взять с собой этого славного лакея Джона, я с радостью посмотрю город сама.

«Что-то здесь не так, — думал Андрэ. Надо будет поговорить с Ритой».

— У меня много карет, дорогая, — сказал Андрэ. — Я уверен, что моя сестра будет просто в восторге от того, что сможет показать вам Париж. Уверяю вас, она его знает лучше, чем многие другие.

— И, конечно, можно зайти в ювелирные лавки, — вмешался Нэвил, пытаясь играть так не подходившую ему роль уступчивого мужа. У него не было выбора. Гордость не позволяла ему показать свое огорчение, и он был слишком хорошо воспитан, чтобы при людях наброситься на жену, как она того заслуживала.

— Драгоценности надоели мне, — с подчеркнутой медлительностью произнесла Колби.

Она последовательно играла роль ужасного ребенка, наслаждаясь раздражением своего мужа и не желая задумываться о последствиях. Все, чего ей хотелось, это уязвить Нэвила за что-то смутное, чему она не могла дать название. Как бы ей ни хотелось отрицать это, она знала, что есть нечто, имеющее прямое отношение к тому времени, которое они провели вместе в постели накануне ночью. Она поежилась. Над некоторыми вещами лучше не задумываться всерьез.

— Я бы с большим удовольствием посмотрела на новейшие сельскохозяйственные инструменты и привезла бы с собой немного семенной пшеницы, — продолжала Колби. Суровое выражение лица Нэвила забавляло ее. Черт возьми. Ему придется научиться ходить вокруг нее на цыпочках.

— Как оригинально, моя дорогая, — учтиво ответил Андрэ. — Я позабочусь о том, чтобы все мужчины Парижа узнали про вас, вы будете законодателем новой моды.

— Моя жена, — сказал Нэвил, поспешно уводя Колби из столовой, — любит вводить в заблуждение. В первую очередь мне нужно будет объяснить ей, что не всякую мудрую мысль, которая пришла ей в голову, следует обнародовать.

Андрэ вышел вслед за ними, и мужчины договорились встретиться позже. Барро проследил за тем, как его гости поднимались вверх по лестнице в свои комнаты, жалея их обоих.

В конечном счете он был рад, что ему не нужно было иметь дело с такой женой.

Открывая дверь апартаментов и пропуская Колби вперед, Нэвил был вне себя от ярости.

— Если бы не задание, которое я должен выполнить здесь для Тарна Мэйтлэнда, я бы приказал за руки и за ноги оттащить тебя на ближайший корабль и отправить обратно в Англию. — Браунинг остановился, чтобы перевести дыхание. — Видит Бог, мне нужно, чтобы меня воспринимали как блаженного идиота в разгар медового месяца, и, пока я не выполню задания, мы не покинем Париж.

Из всего, что она ожидала от него услышать, а она знала, что заслуживала выговора, известие о том, что Нэвил втянут в какие-то интриги, привело ее в восторг. Колби не сомневалась, что все, имеющее отношение к Мэйтлэнду, обещало захватывающее приключение.

— Какое задание? — Ее любопытство было неподдельным.

— Если ты обещаешь вести себя хорошо, я не буду ограничивать твою свободу, которой ты так жаждешь, — продолжал Нэвил. — Если же ты почувствуешь непреодолимое желание снова сделать из меня посмешище, я без колебаний запру тебя в этой комнате.

Колби поняла, что это не пустая угроза. Таким она его еще никогда не видела. Ее представление о Нэвиле Браунинге как о типичном лондонском прожигателе жизни менялось день ото дня. Узнает ли она когда-нибудь этого странного человека, за которого вышла замуж? До сих пор ей было легко доводить до белого каления этого никчемного щеголя, но что-то менялось в ее представлении.

— Вы слушаете меня, мадам? — спросил Нэвил, прервав ее размышления.

— Я согласна быть послушной, если расскажешь мне, что ты делаешь для капитана Мэйтлэнда, — вызывающим тоном сказала она, не собираясь так легко сдаваться.

— Не надейся. Ты, которой в любой момент может взбрести в голову поизмываться надо мной из-за любого каприза, не задумываясь, превратишь мою миссию в достояние всего Парижа.

— Никогда! — возмутилась Колби.

— Даже ради ребенка, которого ты мне обещала, — сказал он, и глаза его сузились, — я больше не позволю превращать меня в посмешище.

Колби молчала. Неужели она на самом деле такая? Неужели, сама того не замечая, превратилась в мегеру? Однако она не хотела признавать, что этим утром сбежала, чтобы выставить его дураком. Она знала, что слуги будут сплетничать, знала, что Андрэ и Рита узнают о том, что она покинула дом в самый неподходящий момент, когда должна была пребывать в нежных объятиях своего молодого мужа. Она слишком далеко зашла. Когда Колби, растрепанная и торжествующая, вошла в столовую, по его лицу было видно, что он зол и расстроен. И, не удовлетворившись этим, она продолжала быть возмутительно дерзкой в присутствии Андрэ. Теперь все это уже не казалось ей такой уж блестящей победой.

— Мадам, вы достаточно испытывали мое терпение, — продолжал Нэвил, направляясь к двери. — Повторяю, если ты будешь гнуть свою линию дальше, я запру тебя в этой комнате до конца нашего пребывания здесь, которое, как я решил, не будет долгим. Я тебе обещаю это.

Он обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла у окна спиной к нему, размышляя над его словами. Пребывание в запертой комнате, пусть даже в такой роскошной, как эта, не улыбалось ей, особенно когда за окном манил своими огнями Париж. Сейчас она хотела предложить перемирие, но так, чтобы он не подумал, будто она просит прощения.

Выручил слуга, который пришел с приглашением Колби от Риты посетить ее дом, соединенный садом с особняком Барро.

— Ее светлость присоединится к графине Фаберже через несколько минут, — объявил Нэвил, закрывая за слугой дверь.

— Я не собираюсь афишировать наши проблемы, — говорил Нэвил, взвешивая каждое слово. Ему тоже не хотелось показаться малодушным. — Если ты сможешь попридержать свой острый язык перед Ритой и Андрэ и не будешь путаться у меня под ногами, можешь делать что хочешь.

Сердце Колби заныло. Мысль о том, что придется сидеть взаперти, наедине со своими переживаниями, угнетала ее. Она кивнула в знак согласия и вышла из комнаты вместе с мужем.

Глава 24

Дом Риты Фаберже был похож на дорогую игрушку. Отель Барро был выдержан в чопорно-блестящем стиле Людовика XIV. Маленький домик Риты был обставлен изысканно разукрашенной деревенской мебелью, везде стояли цветы в огромных китайских вазах и бронзовых ведерках.

Колби сразу почувствовал себя как дома. Все говорило ей о деревне. Ожидая, когда ее пригласят в будуар Риты, девушка бродила по гостиной, придумывая, как можно украсить Броули.

Как только она получила первые деньги от Нэвила, леди Мэннеринг переехала в Бас. В то же время Колби отсылала домой планы по переустройству Броули. Она хотела получить все деньги, необходимые ей для устройства судьбы мальчиков. Мысли о доме вернули Колби оптимизм, и, когда за ней пришла толстая горничная, Колби вся светилась от радости.

Будуар и спальня Риты занимали второй этаж дома. Каждая стена, каждый ковер, все льняные и шелковые покрывала и чехлы на стульях были разных оттенков желтого цвета. Над всем этим взрывом солнечного света царила Рита Фаберже, возлежавшая как мифическая искусительница на кровати, среди разбросанных писем, книг, брошенной одежды и париков. Тут же находился поднос с недоеденным завтраком. Огромная кровать занимала половину комнаты. Рядом с Ритой прикорнул почти нагой прекрасно сложенный молодой человек не старше восемнадцати, достоинства которого для приличия были прикрыты куском ткани.

Захваченная врасплох, Колби не знала, куда девать глаза.

— Андрэ сказал мне, что брачное ложе тебе подходит, моя дорогая, — одобрительно засмеялась Рита. — Конечно, он прав. Она великолепна, не правда ли, Перри?

Колби покраснела, чувствуя себя какой-то кокоткой. Ей было далеко до Ритиных способностей так хладнокровно вести себя в подобных ситуациях, и она захотела поскорее покинуть эту жаркую, захламленную, сладко надушенную комнату.

— Прости меня, любовь моя. — Увидев замешательство Колби, Рита насмешливо улыбнулась. — Как это глупо с моей стороны. Я забыла. Англичане любят заниматься любовью и не любят говорить об этом.

А Колби подумала, что Рита права. «Какой бы идиоткой я ни была, прошедшая ночь понравилась мне гораздо больше, чем хотелось бы, но будь я проклята, если расскажу об этом тебе или кому-нибудь еще, в особенности этому слишком красивому, слишком широкоплечему кельту по ту сторону сада, который сейчас, наверное, совсем не думает обо мне».

— Я просто зашла пожелать вам доброго утра, — сказала она, когда к ней вернулся дар речи. Не в состоянии больше видеть молодого человека и его грубые заигрывания с Ритой под тонким покрывалом, она хотела побыстрее уйти.

— Если вы не возражаете, я переоденусь, возьму карету и поеду в Версаль.

— Перри написал для меня эпическую поэму, — говорила Рита, размахивая пачкой мятых листков и смеясь над очевидной неловкостью, которую испытывала Колби. — Оставайтесь и послушайте ее. У него много талантов.

Колби быстро согласилась, что Перри, — одаренный молодой человек, но тем не менее удалилась. Она была в ужасе от сцены, свидетельницей которой ей пришлось стать, но только под страхом пытки призналась бы в том, что ей гораздо больше по душе консервативные устои Англии.

Глава 25

Нэвил и Андрэ прогуливались в парке холодным зимним вечером, анализируя многочисленные варианты, которые обсуждались во время ленча.

— Я утверждаю, что непосредственной опасности нет, и это совпадает с информацией твоих хозяев из Уайтхолла, — настаивал француз. — Либералы за последнее время одержали несколько побед, и бонапартисты не смогут найти достаточной поддержки среди антибурбонских группировок для совместного выступления против Луи.

— Возможно, но это опасный образ мыслей, — возразил Нэвил. — Вы имеете в виду тайный заговор, организованный сторонниками Наполеона, но интуиция подсказывает мне совершенно иное. Пока Наполеон жив, любой может захотеть отомстить за него.

— Если ты думаешь о возможности предательского убийства, то как можно защититься от сумасшедших? — спросил Андрэ, выразительно пожимая своими узкими плечами так, как это могут делать только французы.

Нэвил усмехнулся. Одним этим жестом Андрэ продемонстрировал свое презрение ко всем слабостям человечества.

— Забудь на минуту политику, Нэвил. — Андрэ взял его под руку и повел в сторону Пале-Рояль. — Я покажу тебе, как настоящий поклонник женщин выражает свое преклонение перед их племенем.

Для Нэвила огромная редкой красоты площадь была перевернутой назад страницей истории пятилетней давности. Когда Нэвил оправился от ран, не в состоянии ни за что взяться, друзья убедили его провести несколько месяцев в Париже после реставрации Бурбонов. Тогда Пале-Рояль был центром притяжения для английских, русских, прусских и австрийских офицеров и посетителей со всего мира. Их приводило туда множество причин, главная из которых была возможность наблюдать за дипломатическими приемами союзников. Особый интерес представляли усилия Веллингтона смягчить Блюхера, который, как все знали, опустошил бы весь Париж, если бы ему предоставили такую возможность.

Безумие того времени резко контрастировало с сегодняшним. Тогда грязные улицы были сплошь изрезаны колеями. Сегодня все было безмятежно и чисто.

— Мы выберем пару безделушек для моей последней привязанности, маленькой Мари, подарок Рите на день рождения через несколько дней и что-нибудь для очаровательной Колби, да?

Прошлой ночью были моменты, когда Нэвил с радостью опустошил бы десяток ювелирных лавок и выложил их сокровища на брачное ложе. Но после ее поведения этим утром, способного привести в ярость кого угодно, он не чувствовал к ней любви и у него не было желания наблюдать за тем, как Андрэ долго торговался с продавцом по поводу драгоценных камней. Нэвил уже не в первый раз сопровождал его в подобной экспедиции ради последней покоренной им женщины. Он слишком хорошо знал такие походы.

— Кстати, о моей жене, Андрэ, а когда же ты собираешься жениться?

— В лице Колби, мой дорогой, ты выбрал наилучший вариант, виденный мной за много лет, — сказал Андрэ, шутливо кланяясь своему другу.

— Я согласен, она одна на миллион, — Нэвил старался, чтобы голос не выдал его. У него не было желания плакаться кому-нибудь, и тем более Андрэ.

Они вместе посетили ювелирную лавку, где на черной вельветовой ткани как звезды мерцали алмазы, сапфиры, рубины, жемчуг, золотые и серебряные изделия. Нэвил выбрал ожерелье шестнадцатого века и серьги из резных аметистов, напоминавших по цвету глаза Колби.

Он предпочел бы купить молодой жене бриллианты и изумруды, которые были намного дороже, но боялся ее насмешек. Нэвил не сомневался, что дорого заплатит за то, что поддался уговорам Андрэ. Засыпать непокорную жену драгоценными камнями, стоившими целое состояние, означало навлечь на себя все пламя ада.

Он терпеливо ждал, пока Андрэ закончит торг с продавцом. Наконец они оказались на улице.

— Андрэ, я пойду наверх немного поиграю, чтобы компенсировать цену своих покупок, — сказал Нэвил, и его решение оказалось верным. Он поднялся наверх в игорный зал и через час вышел с набитыми карманами. Андрэ не был таким везучим.

* * *

Большую часть пути в Версаль Колби досадовала на себя за устроенный ею спектакль. Она уже больше не сомневалась, что ее поведение этим утром было в высшей степени предосудительным. Ее уверенность в себе заметно поколебалась.

Она была рада длинной, медленной экскурсии по Версалю со всем его великолепием, собранным Людовиком XIV, Королем-Солнце. Обида на себя за свои поступки проходила медленно. Но она была молода, и вскоре приободрилась при мысли о том, что она в Париже одна, вдали от озабоченных глаз Нэвила, безмятежности Андрэ и от Риты, которая, как она догадалась, хотела шокировать ее, чтобы позабавиться над пресловутой британской сдержанностью.

Да и Перри старался показать свою власть над стареющей любовницей перед этой сухой, хладнокровной гостьей из Англии. На самом деле Колби была даже горда тем, что так быстро пришла в себя. Вместе с тем она не испытывала больше благоговения перед искушенным цинизмом своих хозяев. Освободившись наконец от всего, что ей мешало и приводило в уныние, Колби решила радоваться жизни.

* * *

Кажется, прошло уже очень много времени с тех пор, как она последний раз чувствовала себя такой свободной от бремени, взваленного ею на себя после безвременной смерти отца. Удивительная красота деревьев, подстриженных кустарников, дорожек, садов, фонтанов и скульптур дарили ей счастье и покой.

Ей понравилась широкая аллея, справедливо названная Зеленой ковровой аллеей, разделявшая территорию на части и живописно спускавшаяся вниз к Гранд-каналу. Она наблюдала за тем, как люди самых разных слоев общества прогуливаются в этот прохладный, безветренный день; некоторые из них пытались спуститься к каналу напрямик между вазами и статуями, стоящими по бокам большой аллеи.

Счастливая, она без цели бродила по правильным «проспектам» и «площадям» и остановилась наконец, чтобы получше рассмотреть ряды тисов, которым путем обрезки была придана правильная форма. В оранжерее обаятельный старик показывал многочисленные деревья апельсина, лимона, цитрона, лавра и граната в огромных кадках. Она бы предпочла увидеть их растущими в естественных условиях, но французская мода требовала, чтобы они были равномерно и одинаково подстрижены.

— Говорят, что одному из апельсиновых деревьев пятьсот лет, — сказал человек, ставший ее добровольным гидом.

Она восхищалась цветами вокруг оранжереи, где были попеременно посажены белые и желтые цветы, но самой красивой частью Версаля для Колби стал Королевский сад. Он был создан по образцу сада у дома в Англии, где король жил во время своего изгнания.

В сумерках Колби вернулась в Париж под легким моросящим дождем, сожалея о том, что конец дня получился не таким великолепным. Но стоит ли из-за этого расстраиваться? Через несколько недель она увидит Англию, и мысль об этом должна стать для нее путеводной звездой во всем, что ей предстояло.

Глава 26

Колби жаждала принять горячую ванну и немного поспать перед вечерними празднествами, о характере которых она не имела представления. Ей было все равно, что это будет, вслед за лакеем она, пританцовывая, поднялась по громадной лестнице.

В своей комнате Колби обнаружила одежду самых разнообразных расцветок и остановилась в изумлении.

— Графиня Фаберже желает, чтобы для приема у герцогини де Реми сегодня вечером вы остановили свой выбор на одном из этих нарядов, — прочитала вслух записку горничная, забавно изображая французский акцент.

Айлин была симпатичной и честолюбивой девушкой, и Колби был по душе ее независимый характер. Барбара Мэйтлэнд предупреждала Колби, что Айлин отнюдь не подарок. Но Колби нравились преданность Айлин, самостоятельность и неизбывный юмор.

— Черт побери, — вскипела Колби. — Я не приму ни от кого нарядов.

Горничная подбежала к двери, выглянула наружу и вернулась взволнованной. С момента их встречи им так и не удалось установить обычной дистанции между госпожой и служанкой.

— Вы сегодня уже достаточно навредили репутации лорда Браунинга. Не усугубляйте ситуацию, — сказала Айлин. — Вы аристократка, леди Колби, а не уличный сорванец.

— Это не твое дело, моя девочка, — повысила голос Колби.

— Вы не захотели прислушаться к советам леди Мириам и леди Барбары по поводу бальных платьев, помните? — Айлин остановилась, чтобы перевести дыхание. — Портниха попросила показать ваши наряды и объявила, что они недостаточно роскошны для приемов, на которых вы здесь должны присутствовать.

— Как она смеет? — Колби могла позволять своей горничной вольности, но это уже переходило всякие границы.

— Я обещала леди Барбаре, что буду вас защищать, именно это я и делаю. Примерьте эти платья, — мягко сказала Айлин.

— Ты слишком много себе позволяешь. Что, если я решу отослать тебя домой?

— Я поеду, но у вас в этом доме не останется друга, чтобы блюсти ваши интересы и спасать вас от беды. — Айлин вела себя дерзко, но Колби понимала, что она права, и сдалась.

— Выбери мне что-нибудь одеть и дай мне принять ванну.

Барро и Браунинги прибыли в элегантный дом возле Триумфальной арки и были сразу же окружены множеством разряженных, величественных знатных дам и эксцентричных стариков из той аристократии, о которой Колби рассказывал полковник Мэрроу.

Бал был слишком шумным, комнаты переполнены народом, и, несмотря на дождь и холод на улице, было очень жарко. Колби с трудом выбралась от толпы. Радуясь короткой передышке после обязательных представлений, она бродила в полном одиночестве.

Она хотела найти зеркало, чтобы рассмотреть ожерелье и серьги, которые Нэвил подарил ей перед самым выходом из дома.

— Дорогая, как вам понравился маленький подарок Нэвила? — спросил Андрэ.

Он внимательно рассматривал серебристое платье Колби в поисках аметистов.

Андрэ знал, что Нэвил с его огромным богатством мог осыпать свою жену драгоценностями. Но, похоже, их можно было пересчитать по пальцам. Этот брак был очень странным и постоянно будоражил его интерес. Его ничто не останавливало спросить у Нэвила, в чем дело, но это было бы не так интересно, как разузнать обо всем самому.

Андрэ спросил об ожерелье. Колби пристально посмотрела на Нэвила. Ей меньше всего хотелось получить от него подарок, тем более в качестве фальшивой демонстрации супружеской привязанности перед его друзьями.

— Неужели, Андрэ, для тебя нет ничего святого? — Нэвил достал из своего камзола коробочку с драгоценностями и передал ее Колби. Он хотел вручить их ей раньше, зная, что Андрэ не преминет поднять этот вопрос, но не смог найти подходящего момента или необходимых слов. По правде сказать, он боялся, что она откажется принять их и опять опозорит его. Нэвил и так был в ярости из-за того, что Колби не носила драгоценности, которые ей дала его мать.

Он был прав, боясь реакции Колби на подарок, но, окруженная Барро и слугами, она сдержала себя. По настоянию Риты Нэвил надел ожерелье на шею Колби, еще более удрученный тем, что при прикосновении к ней пальцы его дрожали. Она становилась все более и более желанной, и, вопреки своей воле, всякий раз, когда он видел ее, ему хотелось оказаться с ней в постели.

Колби почувствовала, что его пальцы, прикасавшиеся к ее шее, были горячими и дрожали, как крылья бабочки, но ей и в голову не могла прийти причина этого. Она подозревала, что Андрэ сыграл какую-то роль в этой покупке, и ей стало грустно.

Однако теперь, на балу, вдали от всех в ней проснулась женщина, и ей захотелось увидеть на себе первые в жизни драгоценности, подаренные ей мужчиной. Семейные аметисты, которые ее заставила взять леди Мириам, никогда не станут ее собственностью, и, когда она их надевала, кожа ее горела от стыда. Она была убеждена, что все невесты Браунингов выходили замуж по любви. Ее брак был ничто. В конечном счете, эти аметисты были семейной реликвией и они должны вернуться на свое постоянное место. Но эти камни она имеет право носить. Если ей повезло, она, быть может, уже носит в себе будущего Браунинга.

Колби проскользнула в боковую комнату и отыскала зеркало. К своему изумлению, она нашла странное удовольствие в прикосновении к резным камням, сделанным для какой-то женщины, которую давно-давно любил какой-то мужчина. Горло ее сжалось от невыплаканных слез. Впервые в жизни Колби хотелось, чтобы ее баловали и ласкали так, как женщину существовавшую в ее воображении. Но это лишь безнадежная мечта! Она никогда не чувствовала себя привлекательной. Слишком многие молодые офицеры, которых она с презрением и довольно резко отвергла, говорили ей об этом, и она в это поверила. Ее мать внушала почему-то ей то же.

Сейчас Колби не могла понять, что с ней происходит. Она была уверена, что впервые приняла на себя ответственность за свою семью, хотела, чтобы так и оставалось. Будущее представлялось безрадостным. Месяц назад она приняла важное решение и собиралась придерживаться его, невзирая ни на какие трудности.

Сколько бы времени это ни заняло, каких бы жертв ни потребовало, в один прекрасный день она вернет Нэвилу Браунингу все, что он дал ей, до последнего пенни. Только тогда она освободится от человека, мысли о котором преследовали ее в моменты пробуждения и отравляли ей сны. Печальная, она вернулась в бальный зал.

* * *

Колби уже засыпала, когда почувствовала, как кровать прогнулась под тяжестью Нэвила. Она легла час назад, дрожа при мысли, что отослала Нэвила прочь навсегда, и в панике от того, что он может прийти и настаивать на своих правах.

Она не могла знать, что происходило в комнате за дверью.

Нэвил ходил взад и вперед по своей гардеробной, стараясь решить, что делать. Он хотел Колби, как ни хотел ни одну женщину со времен Грэйсии. По правде сказать, он не мог вспомнить ни одной женщины, которая бы увлекла его так, как она. Но она сказала ему, что ни капельки не хочет его, и он поверил ей.

Нэвил был далек от того, чтобы считать себя святым. Он пил, блудил, бросал женщин, но он никогда не навязывал себя насильно ни одной из них.

Видит Бог, Колби мучила его с того самого момента, когда он впервые ее увидел. В ней было все, чего, как ему казалось, он не желал видеть в жене в те редкие моменты, когда пытался вообразить себя женатым. После Грэйсии ему казалось, что он не выносит способных постоять за себя, прямодушных, воинственных женщин, а теперь он страдал по чертовке.

Нэвил задул свечу и попытался уснуть, но в своих мыслях он слишком явственно представлял лицо и тело женщины, находящейся в соседней комнате. За несколько секунд он был полностью возбужден. В этом состоянии он пришел к ней в постель.

Они вели немую войну. Два великолепных тела сражались за свое превосходство и удовлетворение без единого слова и нежного шепота, не беря пленных, не прося пощады и не щадя друг друга. Каждый из них хотел, чтобы были выполнены все его условия.

Губы, руки и все тело Нэвила поглотили ее, не давая ей перевести дух, разыскивая и находя те места, где нераскрытой и непознанной обитала ее женственность. Она отвечала ему ударом на удар, настойчивостью на настойчивость, пламенем на пламя, пока не осталось ничего, что можно было взять или отдать, и они разошлись опустошенные, бездыханные, непримиренные.

Нэвил не собирался повторять ошибку, которую сделал накануне, предполагая, что они могли чувствовать что-либо друг к другу только потому, что их занятия любовью были восхитительными. Теперь он знал, что любовь — слово, чувство и неодолимая потребность в другом — были чужды ей. Вскоре он ушел.

Глава 27

Колби появилась в будуаре у Риты после очередного утреннего приглашения, определенно решив, насколько ей это удастся, изображать пресыщенную многоопытную даму. Свобода, с которой жены и мужья и их любовники гордились своими связями и демонстрировали их в обществе, больше не шокировала ее. За это она могла благодарить Андрэ и Риту, чьи собственные летучие романы были предметом постоянных обсуждений при каждом возможном случае. Она знала, что такое случалось и в Англии, но чаще всего за закрытыми дверями.

Однажды ночью брат и сестра обнаружили старую любовь Риты в объятиях нынешней любви Андрэ. Только быстрое вмешательство Нэвила предотвратило дуэль прямо на месте. Это чуть было не произошло, однако позже Барро относились ко всему этому как к великолепной шутке.

Казалось, чета Браунингов успела отобедать и выпить вина уже во всех французских домах высшего света. В одном из самопроизвольных обменов репликами между ними Нэвил спросил Колби, как дела.

— Если мне придется выдержать еще одну примерку платьев или высидеть еще на одном неудобоваримом обеде, я закричу, — ответила она.

— Я чувствую то же самое, — сказал он, но потом обоих обуял испуг, и они отступили.

У Колби были причины вспоминать трапезу предыдущего вечера, из-за которой она не спала значительную часть ночи.

* * *

— Колби, ты ангел, что пришла так быстро.

Рита была наполовину одета, и по комнате, как по индийскому базару, были случайно «разбросаны» портной, парикмахер и разнообразные торговцы с товаром. Все они болтали в полный голос, и очень скоро у Колби разболелась голова.

— Развлекись чем можешь, моя дорогая. Я быстренько вышвырну их всех, и мы сможем поговорить.

Чтобы избавиться от шума, Колби сбежала в соседнюю комнату. Вся эта комната представляла собой один большой гардероб, и она совершила обход того, что должна была иметь состоятельная, модная и элегантная французская леди.

Не имея ни малейшего интереса к подобным вещам — на самом деле она не могла дождаться возможности вновь влезть в старый армейский костюм своего отца — Колби тем не менее была ошеломлена. Платья и туалеты были столь многочисленны, что их было невозможно сосчитать, поэтому она ограничилась панталонами и тому подобными вещами. Она насчитала пятьдесят пар чулок всех цветов с искусной отделкой, в том числе с бабочками, китайскими драконами и часами.

Колби просматривала ящики манжет, кружевных оборок, сотню сорочек и носовых платков. Нижние юбки были сшиты из муслина с узором в виде веточек, муарового шелка, тафты, переливчатой полосатой парчи и других материалов, которые казались ей неописуемыми. Верхнее платье и накидки Риты рассказывали об истории мехов. Утомленная осмотром нарядов, которых хватило бы, чтобы одеть десяток женщин, Колби побрела обратно в будуар.

— Рита, я должна идти. У меня много поручений, — взмолилась она. В комнате, казалось, было еще больше народа, чем прежде. Чувство времени у Риты полностью отсутствовало, да и Колби нужно было купить еще подарков мальчикам и тете.

— Все вон, — потребовала наконец Рита, и комната опустела сразу же. — Теперь, моя дорогая Колби, давай посмотрим, насколько ты храбрая, — сказала Рита.

— Смотря по ситуации.

— Вы, англичане, такие осторожные.

— Говори, чего ты хочешь, — засмеялась Колби. — Я вижу, что ты умираешь от нетерпения.

— Я узнала, какие грандиозные цели преследовали Нэвил и Андрэ.

Колби навострила уши. Она так и не примирилась с отказом Нэвила доверить ей информацию о своей миссии. Это глубоко задело ее, а теперь появилась возможность удовлетворить свое любопытство.

— Нэвил носится с сумасшедшей идеей о том, что король и правительство находятся в какой-то опасности, — начала Рита. — Андрэ и его друзья ничего не узнали, поэтому я решила им помочь. Я хочу, чтобы ты пошла со мной проведать мою старую любовь, художника Жерико.

— Это не тот, который хорошо рисует лошадей и написал «Плот с „Медузы“»?

— Ты так любишь изображать из себя деревенскую простушку, что никому и невдомек, как хорошо ты образована, — засмеялась Рита, выпроваживая ее из комнаты. — Теодор не так хорошо известен за границей.

— Папа очень горевал, когда «Медуза» утонула в шторм. Предательство офицеров, страдания моряков, каннибализм, — все это было ужасно, — вспомнила Колби. — Папа внимательно следил за судьбой несчастных, поэтому я и заинтересовалась, когда услышала, что картина Жерико вызвала потрясение на ежегодном Салоне в прошлом году.

— Ну вот, сейчас ты встретишься с моим дорогим Теодором, — сказала Рита, когда они сели в карету и поехали в студию художника на Рю де Мартирз.

— Какое отношение имеет Жерико к миссии Нэвила? — спросила Колби.

— Он вовлечен в дела бонапартистов, — объяснила Рита. — Долгое время он не касался политики, но Карл Вернэ, его друг, — ярый бонапартист и втянул в это дело бедного Тео.

Молодой художник буквально пожирал Риту глазами. Теперь, когда Колби немного знала о таких вещах, она была уверена, что художник при малейшем намеке тотчас же затащил бы Риту в постель, если бы не ее присутствие. Она чувствовала себя неловко и, о ужас, завидовала легкости подруги в общении с мужчинами. Только один человек мог что-то значить для Колби, но она не хотела думать о нем. Она поспешила осмотреть картины и эскизы, развешанные по стенам. Не годится, если кто-нибудь увидит слезы, которые она не сможет сдержать.

Жерико оказался чрезвычайно гостеприимным, и Колби была счастлива наконец очутиться в мастерской парижского художника. Пока Рита и Жерико разговаривали о прежних временах, она разглядывала художника и его работы. Он был хорошо одет и выбрит, что делало его таким непохожим на большинство бедняков-живописцев, которых она встречала во время своих уединенных прогулок по кварталу, где жили художники.

Рита говорила, что Тео унаследовал деньги и жил на широкую ногу, покупая скаковых лошадей и торговые предприятия, в которых, как она была убеждена, он ничего не смыслил.

— Как я рад тебя видеть. Что привело тебя сюда спустя столько времени? — спросил Жерико, — Андрэ по-прежнему не одобряет меня и мою политику?

— С каких это пор симпатии или антипатии Андрэ останавливали меня? — Рита взглянула на Колби, обеспокоенная проницательностью живописца. — Я приехала, чтобы показать леди Браунинг, как выглядит настоящий художник. Она интересуется твоими работами.

Жерико был польщен, и Колби пришлось повторить все, что она говорила Рите.

Наконец, ни одна из них уже не могла придумать, что еще можно было бы сказать, чтобы продлить визит, и Рита умоляюще посмотрела на Колби. Чтобы потянуть время, Колби поинтересовалась двумя набросками голов, и Жерико сказал ей, что это моряки, нарисованные для «Плота». Она захотела купить их. Позже, провожая дам к карете, Жерико развлекал их изящными шутками до тех пор, пока не настала пора прощаться.

— Рита, дорогая, скажи мне, зачем ты на самом деле приезжала, — насмешливо спросил художник. — Я умираю от любопытства.

— Ты слишком хорошо знаешь меня, дорогой. — Рита поцеловала его в губы. — Скажи мне, знаешь ли ты что-нибудь о заговоре против монархии?

Жерико отступил назад и посмотрел на нее глазами, мгновенно потемневшими от бешенства.

— Ты должна знать, я никогда не стал бы участвовать ни в чем подобном, — сказал он, холодно раскланялся и ушел, оставив подруг в полном недоумении.

Ехали молча. Колби боялась, что Рита своей болтливостью обрекла на неудачу миссию Нэвила, но еще больше ненавидела себя за то, что была слишком труслива, чтобы сказать об этом подруге. Нэвил будет вне себя. Не надо было ей поддаваться на уговоры Риты.

— Я по-прежнему уверена, что что-то затевается, и обязательно постараюсь это узнать. — Рита уже пришла в себя.

Колби подняла руки вверх. Эта женщина была неисправима, но в то же время она продолжала считать ее удивительной. Однако боялась даже думать о том, что скажет Нэвил, узнав об их безрассудной затее.

Позднее, испытывая угрызения совести, Колби настояла на том, чтобы переговорить в гостиной с Нэвилом и Андрэ, чувствовавшими себя очень неловко в костюмах, предназначенных для бала-маскарада этой ночью в доме графини Греффулье.

Браунинг, одетый в подбитый ватой костюм Генриха VIII, пытался разгладить белые рейтузы на мускулистых икрах. Барро представлял собой потрясающее зрелище, похожий в великолепном, отделанном драгоценными камнями плаще и тюрбане на турецкого султана.

Прежде чем Колби смогла убедить Риту сознаться в их неблагоразумном поступке, им пришлось продемонстрировать мужчинам свои костюмы. Колби повиновалась и прошлась по комнате в дореволюционном пышном платье с волнующимся кринолином и с напудренными волосами.

— У нас с Колби был сегодня очень успешный день, — сказала наконец Рита, принимая от брата стакан вина. Она показывала свою прелестную фигуру, щеголяя в форме албанского солдата, сшитой по образцу с портрета лорда Байрона кисти Филлипса. С усами, в плиссированной юбке, вышитом камзоле и суконном головном уборе она выглядела щеголем и знала это.

— Скажи им, Рита, — настойчиво потребовала Колби, она уже не могла больше молчать.

— Мы узнали — что-то должно случиться с монархией.

Нэвил подскочил на стуле.

— Что ты имеешь в виду?

Не обращая внимания на его свирепые взгляды, Рита весело пустилась описывать их дневной визит к художнику.

— Андрэ, я считаю, что в этом виноват ты, — закричал Нэвил. — Уже к утру это будет известно всему городу, а я буду выглядеть перед Уайтхоллом полным идиотом.

Барро взял сестру за локоть и вывел ее из комнаты.

— Что касается вас, мадам, то почему вы предприняли эту возмутительную поездку, когда я ясно сказал, что не желаю, чтобы вы знали о моей работе?

Колби не могла придумать ничего, чтобы не усугубить свою вину. Она даже не пыталась сделать хорошую мину. Она понимала, что ей следовало отговорить Риту от этой затеи, но, по правде говоря, сама охотно участвовала в ней до тех пор, пока Жерико не разъярился.

Вернулся Андрэ.

— Я убежден, что ничего страшного не случилось, Нэвил, — сказал он, провожая их на улицу к ожидавшей карете. — Жерико не имеет никакого влияния, и никто не взял бы его в заговорщики.

Тем не менее Нэвил был сильно расстроен и большую часть вечера держался подальше от супруги.

Колби нашла себе убежище в библиотеке. Нэвил часто бывал недоволен ею, но в том, что случилось сегодня, было что-то, что особенно заботило ее. Она чувствовала себя больной и уже была готова потихоньку покинуть бал, когда в библиотеке появилась Рита.

— Ты должна немедленно пойти и посмотреть на очаровательную герцогиню де Берри. — Рита была вне себя от восторга; она обожала царственность во всех ее проявлениях.

Колби последовала за Ритой в бальный зал. Самыми важными гостями и центром внимания были Мари-Каролин и ее муж Шарль, племянник короля и наследник престола. Даже издали Колби могла видеть, что старшая дочь короля двух Сицилии неотразима. Она блистала в костюме средневековой королевы — в вишневом бархатном платье, отделанном горностаем, с широкими рукавами с разрезами. На ее золотистых волосах задорно сидела подобранная в тон шляпка.

Незадолго до отъезда сиятельной четы Барро настояли на том, чтобы Колби и Нэвил познакомились с герцогиней. Она разговаривала с герцогом Фитц-Джеймсом. В начале вечера, когда их представили, он рассказал Рите, что дарит всем небольшие ножи, подражая актеру Посье, который в опере дарил ножи своим дочерям. Фитц-Джеймс и Посье вызывали гнев всего Парижа. Когда компания Барро подошла к ним, Фитц-Джеймс как раз вручил один из ножей Мари-Каролин.

— В какое место в сердце нужно ударить? — услышали они вопрос Фитц-Джеймса герцогине, и все засмеялись. Все, кроме Нэвила, который повернулся на каблуках и отправился к карете.

— Замечание Фитц-Джеймса не показалось мне остроумным, — сказал Браунинг, когда они ехали домой.

— Послушай, друг мой, ты становишься слишком мрачным, — Андрэ был раздражен болезненной реакцией Нэвила.

— Если герцог де Берри — наследник короля, то почему бы ему не быть мишенью? — продолжал Браунинг.

— Я и думать не хочу о том, что ты можешь быть прав, — проговорил Андрэ, заражаясь пессимизмом Нэвила.

— Довольно, довольно! — закричала Рита. — У меня от ваших разговоров мурашки по всему телу.

Колби подумала о прекрасной молодой женщине, с обожанием смотревшей на Шарля де Берри, и по спине ее пробежал озноб.

Дома Андрэ и Браунинг пожелали дамам спокойной ночи и закрылись в кабинете.

* * *

Поздно ночью Нэвил вернулся в свою гардеробную. Он все еще злился на Колби, но вопреки разуму не мог забыть о том, что жена его находится по ту сторону двери.

…Колби ждала его. Для нее это уже стало ритуалом. Она обещала себе сдерживаться, но, когда он оказывался рядом с ней в постели, она забывала обо всем и встречала его на полпути. Для нее становилось все труднее и труднее подавлять свою плоть и потребность в Нэвиле. Она жаждала держать его в объятиях. Слова и звуки вертелись у нее в голове, но никогда не оказывались на языке. Потерять голову и сердце означало бы отдать ему слишком многое. К этому она не была готова.

Колби закрыла лицо руками и горько заплакала, проклиная тот день, когда впервые увидела его.

Глава 28

Неделю спустя Рита Фаберже, одетая в просторный плащ, с уложенными на затылке волосами, вошла в комнату Колби. За ней по пятам шествовал лакей без парика, нагруженный большой сумкой. Рита отпустила слугу, а следом за ним была отослана и Айлин.

— Ну, дорогая, выбирайся из постели. Сегодня нас ждет великолепное приключение, — сказала француженка, снимая плащ, под которым оказалась форма капитана французской армии. Она подошла к зеркалу и водрузила себе на макушку армейское кепи.

— Ты сумасшедшая, я не буду принимать в этом участия, — запротестовала Колби.

Смех подруги, доставшей из сумки форму майора того же полка, рассеял ее страхи.

— Это для тебя. — Рита принялась стягивать с Колби ночную рубашку, чтобы та побыстрее облачилась в форму. — Полковник Мэрроу в курсе дела и скоро будет здесь.

— Нэвил все еще злится на меня, он даже не пришел ко мне в… — Колби замолчала. Она посмотрела на Риту, но та, к счастью, была слишком занята своими планами и не заметила, что Колби едва не сболтнула лишнее.

Рита прекрасно знала, что именно чуть не слетело с языка Колби, но если уж она решила что-то сделать, то не колебалась по поводу выбора оружия.

— Ты что, боишься Нэвила? — презрительно спросила она. Как и ее брат, Рита Фаберже любила семейные драмы.

— Чепуха. Я буду готова через секунду.

Полковник Мэрроу пребывал в нерешительности: сопровождать ли ему двух дам, переодетых в офицерскую форму, в кафе рядом с Пале-Рояль?

— Уверяю тебя, Рита, я смогу выяснить все, что тебе необходимо узнать по поводу интриг Андрэ, безо всех этих маскарадных костюмов, — настаивал он.

— Ты не знаешь Риту, если думаешь, что сможешь отговорить ее от какой-нибудь затеи.

Колби все еще была настроена скептически.

Тем не менее, Шеррод Мэрроу не скрывал своего желания поучаствовать в этой интриге, однако считал своим долгом по-джентльменски предупредить кое о чем.

— Только пусть вас не шокируют разговоры, которые вы можете услышать, и постарайтесь не выдать себя.

— Меня не так-то легко заставить отступить, Шеррод, — запротестовала Рита, шутливо похлопывая его по рукаву элегантного френча. — Полагаю, из меня выйдет идеальный служака.

— Офицеры не похлопывают друг друга так, как будто держат в руке веер, — засмеялась Колби. — Именно подобные оплошности беспокоят меня. Одна такая ошибка — и мы обнаружим себя и будем опозорены.

— Никто ничего не заметит, если вы сами не привлечете к себе внимание, — успокоил Мэрроу. Он вручал каждой из них сигару и газету. — Здесь сливки мужского общества говорят только об азартных играх и женщинах. Итак, шагом марш.

Кафе представляло собой темное помещение над магазином кож. Они направились туда, воспользовавшись наружной лестницей. Их встретил оглушительный шум, доносившийся сверху; страх Колби быть раскрытой тут же испарился без следа, ей начинала нравиться их эскапада. Мэрроу провел дам к дальнему столику мимо стойки, за которой распоряжалась великолепная женщина. Природа одарила ее исключительным богатством выше талии, и она, казалось, с величайшим наслаждением демонстрировала его своей мужской клиентуре.

Колби едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Что же касается Риты, то если бы Колби довольно бесцеремонно не толкнула ее вперед, она бы остановилась поглазеть.

Мэрроу заказал им по чашке кофе и мороженое для себя. Рита узнавала большинство присутствовавших мужчин.

— Я близко знаю половину из них.

— Совершенно верно. Почему Андрэ выбрал для встречи именно это место, если все здесь — его знакомые? — эта мысль с самого начала не давала Колби покоя.

— Это сэкономит ему время, — ответил Мэрроу. — Чуть ли не каждый парижанин заглядывает сюда по крайней мере раз в день. Если хочешь узнать, что происходит в Париже, кто-нибудь здесь тебе об этом обязательно расскажет.

Его слова совсем не убедили Колби.

— Разве Андрэ и Нэвил не выдадут себя, если их увидят здесь явно что-то замышляющими и задающими опасные вопросы?

— Дорогая моя девочка, если ты хочешь скрыть свою интригу, делай это на виду. Никто тебя не заподозрит.

Минут пятнадцать спустя появились Андрэ и Браунинг. Они оглядели просторное помещение и, обменявшись приветствиями со многими из присутствующих, присоединились к шумной компании за большим столом через проход. Колби заметила, что за оживленным разговором на компанию Андрэ перестали обращать внимание, как только они сели.

Внезапно Колби охватил страх за Нэвила. В нем не было ничего, что бы предполагало убийственную любовь к тайнам и заговорам. Она помнила кое-кого из людей своего отца, забавлявшихся опасностью и считавших проникновение в стан врага, участие в рискованных похождениях чем-то вроде увеселительной прогулки по Пиккадилли. Однако она не умаляла смелости своего мужа. Возможно, Тарн Мэйтлэнд лучше знает, и пока ей придется довольствоваться этим.

Она не могла отвести глаз от Нэвила, который возвышался над своими спутниками и, по ее мнению, был здесь самым красивым. Он становился для нее наваждением, и в этой переполненной комнате она, наконец, призналась себе в этом. Еще одна ночь без него казалась немыслимой. Ей было необходимо уйти, и уйти быстро, очень быстро.

Рита пыталась привлечь внимание Колби с того момента, как Нэвил вошел в помещение. Она не могла знать всего того, что происходило сейчас в душе ее подруги, но как женщина, чье сердце разбивалось с регулярностью восхода солнца, почувствовала тревожные признаки любовного неблагополучия. Бедная девочка, подумала француженка, тебе нужен мудрый советчик.

Через полчаса Мэрроу попросил счет.

— Посидите еще несколько минут и уходите, — сказал он, при этом больше походя на заговорщика, чем Андрэ или Нэвил. — Моему кучеру приказано забрать вас поблизости, а затем я присоединюсь к вам.

Рита и Колби попытались протестовать, но Мэрроу был непреклонен.

Довольные собой и успехом своего предприятия, Колби и Рита вскоре ушли и стали ждать полковника в карете.

— Если бы вы служили в моем полку, я бы вас расстрелял.

Колби и Рита подпрыгнули.

— Вы обе такие же офицеры, как мои охотничьи собаки. — Это был Нэвил, а за ним стоял удрученный Шеррод Мэрроу.

— Как ты догадался? — Рита вскинула руки, огорченная тем, что их раскрыли.

— От вас исходит такой аромат, и к тому же вы были с Шерродом, так что я едва сдерживался, чтобы не смотреть на ваш столик.

— Мы ничего не сделали, — вмешалась Колби. — Нам было скучно, и мы решили поразвлечься, только и всего.

— Я уже много лет знаю это кафе, и мне показалось, что это чудесный способ как-то развеять Колби.

— Я не верю ни одному вашему слову, — мрачно произнес Нэвил. — Это очень опасная затея, вы представляете для нас угрозу.

— Возможно, если вы расскажете нам, в чем дело, мы вполне удовлетворимся, — дерзко сказала Колби.

Рита поддержала ее, и Нэвил решил рассказать им и полковнику Мэрроу в качестве заинтересованного зрителя достаточно для того, чтобы утолить их любопытство.

— Собранные нами свидетельства позволили мне и Андрэ убедить его друзей в том, что над королевской семьей нависла угроза со стороны нескольких группировок, — сказал он сердито. — А мы стараемся организовать неофициальную охрану членов семьи.

— Как чудесно! — воскликнула Рита.

— Почему мы не можем вам помочь? — возбужденно спросила Колби. — Никто не заподозрит двух женщин, таких, как мы.

Нэвил призвал Мэрроу помочь образумить подруг, но тот поддержал их.

— Возможно, они правы, старина.

— Я поговорю с Андрэ, — буркнул Браунинг.

— Когда вы начнете? — спросила Колой.

— Сегодня вечером мы намереваемся отправиться в оперу, есть сведения, что де Берри будут там. Можно не сомневаться, потому что Вирджини Орейль, одна из бывших любовниц Шарля, должна танцевать в балете «Желания Гамачео», — усмехнулся Нэвил, — Шарль очень верный любовник, а Мари-Каролин весьма терпима к его похождениям.

— Значит, сегодня вечером мы идем в оперу! — объявила Рита.

* * *

Густой туман, пропитавший Париж, холодом и сыростью встретил компанию Барро, когда они вышли из дома. Атмосфера в карете мало отличалась от той, что была снаружи. Колби и Рита, кутаясь в меха, пытались завязать хоть какой-нибудь разговор, но мужчины оставались мрачными и молчаливыми.

— Вы похожи на статуи, — упрекнула их Рита. — Ничего сегодня не случится. Вокруг слишком много людей. Позвольте нам насладиться оперой.

Колби тоже склонялась к этой мысли, но зная, что оба взяли с собой оружие и при малейшей провокации были готовы пустить его в ход, не могла оставаться такой же беспечной, как Рита.

Подавленность Андрэ была особенно заметна.

— Это проблема французов, а не твоя, Нэвил. — Очевидно, Андрэ продолжал старый спор, с которым Браунинг уже давно пытался покончить. — Если что-то произойдет и выяснится, что ты здесь по делам департамента иностранных дел, это может быть истолковано так, будто английское правительство вмешивается во внутренние дела Франции.

— Ты слишком беспокоишься, — сказал Нэвил. — Только Шеррод и вы трое знаете, почему я здесь. Я всегда могу сказать, что действую независимо.

Колби снова почувствовала тяжесть на сердце. Если признаки, которые она недавно заметила, не обманывали ее, она уже носила ребенка. Колби скрывала это и собиралась скрывать и дальше, сколько будет возможно. У нее в голове складывался план, требовавший предельного внимания.

По улицам Ришелье и Рамо в семь тридцать карета подъехала к оперному театру.

— Нэвил, пожалуйста, проводи дам. Я буду ждать у входа в королевскую ложу, — сказал Андрэ и исчез. Браунинг хотел пойти туда сам, но вынужден был подчиниться.

Колби не могла сдержать восторга, впервые оказавшись в опере. Она любила музыку, и ее вполне сносно научила играть на фортепьяно индианка. Обладая прелестным непоставленным контральто, Колби пела и играла для собственного удовольствия. За исключением Мэтью, который мог сидеть и слушать ее часами, все прочие Мэннеринги были совершенно равнодушны к музыке.

Внимание Нэвила было сосредоточено на Андрэ, и он поспешно провел женщин в зал. Колби потрясло открывшееся перед ней великолепие, напоминавшее ожившую волшебную сказку.

Огромный оперный театр был залит светом такого количества свечей, какого Колби никогда прежде не видела. Крещендо звуков, музыканты, готовящиеся к представлению, и блистательная публика, приветствовавшая их, усиливали впечатление. На различных приемах она и Нэвил познакомились со множеством людей, которые теперь здоровались с ними. Мужчины низко склонялись к ее руке. Женщины бросали завистливые взгляды на ее черное элегантное платье с вызывающе глубоким вырезом, открывавшим округлые плечи и белоснежную шею. Это было одно из тех шести платьев, которые она в большой спешке была вынуждена согласиться сшить у портнихи Риты и у других кутюрье, заплатив за работу бешеную цену.

— Я же говорила тебе, что твое платье будет иметь успех, — гордо заметила Рита.

— Ты превращаешь меня в ветреную транжиру, — жалобно простонала Колби. — Я не смогу носить парижские туалеты у себя в деревне.

— Твой муж очень богат и имеет положение, требующее поддерживать определенный стиль, — возразила подруга. — Не надо делать из брака поле битвы.

Колби была поражена. Ей и в голову не приходило, что Риту заботит что-то кроме своих собственных дел. Она посмотрела на Нэвила в окружении самых красивых женщин Парижа, и у нее похолодело в груди. Приветлив, любезен, галантен, он сплошь состоял из улыбок и комплиментов. Однако, если он и замечал, во что она была одета вечерами, когда их на славу угощали на приемах один блистательнее другого, он не подавал вида. Казалось, прошло много времени с тех пор, как они последний раз смотрели друг другу в глаза. «Нет, этого не будет! — сказала Колби сама себе, сосредоточиваясь на причине, по которой они оказались в опере. — Я не могу позволить себе ревновать».

Они наконец добрались до ложи Барро, и взгляд Колби устремился на поиски герцога и герцогини де Берри.

Королевская ложа вмещала всего несколько человек, но Колби могла представить себе, где сядет Мари-Каролин. Три светло-голубых ширмы из тафты загораживали ложу от рампы. Три кресла, обитые голубым утрехтским бархатом, пустовали в ожидании.

Двое мужчин и женщина заглянули, чтобы поговорить с Ритой, и Нэвил воспользовался этим обстоятельством, чтобы извиниться и присоединиться к Андрэ. Он нашел его стоящим в тени напротив часового, охранявшего отдельный вход в королевскую ложу, тогда как директор оперного театра вышагивал взад-вперед поблизости.

— Как только я увижу, что Шарль вошел, мы можем уходить, — встретил его Андрэ.

— Ты заметил что-нибудь подозрительное? — спросил Нэвил. Андрэ покачал головой. Спустя несколько секунд они услышали в отдалении громыхание нескольких карет.

Внимание Нэвила привлек маленький темноволосый человек в сером, который, казалось, ожидал прибытие карет столь же напряженно, как и они с Андрэ.

— Ты видишь вон того человека?

Андрэ бросил короткий взгляд и тут же забыл об этом человеке.

…Наконец с левой стороны показались кареты. Во главе кортежа скакал верховой в ливрее королевской семьи. Директор громко прокричал: «На караул!» — и из подъезда оперного театра с ружьями на плечах высыпали гвардейцы.

Андрэ зашагал в сторону карет, которые лихо подкатили и остановились между выкрашенными серой краской столбами по обе стороны крыльца. Нэвил и серый человек двинулись вслед за ним. Браунинг находился достаточно близко, чтобы разглядеть незнакомца, который пристально, не мигая смотрел перед собой. Нэвил почувствовал необъяснимое волнение.

Слуга откинул лестницу первой кареты и распахнул дверь. Шарль де Берри появился первым и повернулся, чтобы помочь жене, а затем возглавляемая ими процессия направилась внутрь.

Андрэ, а следом за ним Нэвил, подошли к графу де Меснару, приказавшему, чтобы кареты вернулись в десять сорок пять. Граф и Андрэ пожали друг другу руки, с минуту поговорили и расстались. Их работа наполовину была выполнена.

Андрэ и Нэвил вернулись в оперный театр через главный вход и прошли в ложу Барро.

Колби не заметила, как они пришли — она была слишком увлечена прекрасной музыкой, великолепными голосами и колоритными декорациями, вместе создававшими чарующую атмосферу праздника.

Нэвил наблюдал за ней, удивляясь переменам, которые видел. За несколько коротких недель она стала соблазнительной и прелестной женщиной. Каждую встречу с французским светом, капризным и нетерпимым к малейшим недостаткам, каждое приключение в волшебном Париже она приветствовала с очаровательным энтузиазмом.

Новая Колби, рождение которой он наблюдал, приводила его в смятение, и теперь он уже не мог отрицать, что в глубине души желал, чтобы улыбка, обращенная ею к другим, обратилась и к нему. Нэвил знал: он должен сделать все, что в его силах, и добиться ее любви. Но вряд ли это будет простым делом. Слишком много обид накопилось, образовав между ними глубокую пропасть.

Она так не похожа на скучающих, пресыщенных женщин, которых он знал в Париже и в своем окружении в Лондоне. С женщинами правила игры казались такими простыми: не скупись на деньги и комплименты — и они падают, как кегли. Это вовсе не было предметом его гордости, и уж конечно не подготовило его к встрече с такой женщиной, как Колби, поломавшей все каноны и, тем не менее, походя поймавшей его в силки, не прилагая к тому ни малейших усилий. Он ожидал всего чего угодно, но только не этого.

Появление герцога и его жены прервало мечты Нэвила как раз в тот момент, когда должна была начаться первая из трех коротких опер.

Колби не могла оторвать взгляда от этой супружеской четы. Казалось абсурдом, что кто-то намерен навредить этой блистательной паре. И все же она, подобно Нэвилу, испытывала беспокойство.

В перерыве она отвела Андрэ в сторону и стала расспрашивать его о герцоге.

— Шарль женился на дочери короля, — стал членом королевской семьи и приобрел права на престол. Однако он не любит короля и не скрывает этого, — пространно объяснял Андрэ. — Он полагает, что Луи безволен и мягок, а в армии слишком много симпатизирующих бонапартистам, и я с ним согласен. Однако, понося армию, Шарль нажил себе множество врагов.

Они не заметили, что Нэвил слушает их разговор.

— Когда ты собираешься поговорить с де Берри и посоветовать ему усилить свою охрану? — спросил он.

Андрэ отправился в ложу герцога.

Оставшись одни, Нэвил и Колби почувствовали смущение, не зная, как начать разговор, потом стало уже слишком поздно: появилась Рита, окруженная поклонниками, и продолжилась опера.

Позже вернулся Андрэ и сообщил, что не смог поговорить с Шарлем де Берри.

— Я увижу его после спектакля, — прошептал он Нэвилу.

Через час Рита подняла лорнет и оглядела публику. Ее внимание остановилось на королевской ложе.

— Мари-Каролин уходит, и Шарль провожает ее, Андрэ.

— Не беспокойся. Возможно, он просто убедил ее, что она устала. В конце концов, следующий танец танцует Вирджини, а мы все знаем о Шарле и его амурах. И всегда найдется помещение за пределами ложи, — продолжил Андрэ, — где он сможет продемонстрировать, сколь высока его оценка ее дарования.

Слишком взволнованный, чтобы досмотреть представление до конца, Нэвил выскользнул из ложи, не замеченный никем, кроме своей жены. Закутавшись в плащ, он быстро вышел из здания оперного театра, обошел вокруг и приблизился к королевскому подъезду на улице Рома как раз в тот момент, когда лакей приветствовал графа де Шойсель, шествовавшего впереди герцога. Де Берри, без плаща и шляпы, повернулся, ожидая появления своей жены в сопровождении де Меснара. Она присоединилась к супругу, и оба задержались на маленьком крыльце, глядя, как стража принимает на караул, а затем Мари-Каролин села в карету, и ступеньки были подняты.

Нэвил стоял достаточно близко, чтобы расслышать, как герцог разговаривает с женой через окно кареты:

— До свидания, Каролин, мы скоро увидимся.

Прежде, чем карета тронулась, де Берри, дрожа от сырости, пошел следом за де Шой-селем обратно в здание. В этот момент человек, которого Нэвил уже видел раньше, метнулся между часовым и каретой и бросился на де Берри.

Браунинг не верил собственным глазам.

— Грубая деревенщина! — услышал он крик де Берри.

— Что ты делаешь?! — де Шойсель попытался удержать нападавшего за плащ, но тот вырвался из его рук и побежал в сторону улицу Ришелье.

— Стража, за ним, — приказал Нэвил.

— Меня предали. — простонал де Берри. — Я умираю… В моем теле кинжал!

Три человека бросились вслед за нападавшим, а Нэвил склонился, чтобы помочь раненому.

Герцогиня не стала ждать, пока опустят ступени кареты.

— Пустите меня, я приказываю! — кричала она, вырываясь из рук своей фрейлины, пытавшейся удержать ее. Мари-Каролин выпрыгнула из кареты и опустилась рядом с мужем, заливаясь слезами.

— Иди ко мне, моя Карелии, я хочу умереть в твоих объятиях, — прошептал де Берри.

Он настоял, чтобы с помощью Браунинга и остальных его подняли на ноги. Оперевшись на столб, он с невероятным усилием выдернул лезвие из своей груди. Нэвил просил его не делать этого, но герцог упрямо сделал по-своему. Это был острый нож с грубой деревянной ручкой, напомнивший Нэвилу инструменты, которые он видел в своей собственной конюшне.

Нэвил умолял Мари-Каролин и ее фрейлину, платья которых были перепачканы кровью, подождать доктора, но они оттолкнули его и помогли Шарлю добраться до красной скамейки в караульном помещении.

Де Меснар принялся расстегивать желтый камзол де Берри. Из глубокой раны хлынула кровь.

— Я умираю, — задыхался Шарль, — позовите священника.

Нэвила оттеснили, и он мог только наблюдать все происходящее со стороны. Появился епископ и стал читать молитвы на латыни. Рыдания герцогини смешивались с оживленной музыкой, доносившейся из зала. В спешке никто не догадался остановить представление.

— Врачи уже едут, — крикнул кто-го, и Нэвил решил, что самое лучшее для него — удалиться. Он повернулся и увидел Андрэ и Колби, поддерживающих с двух сторон Риту, которая, почти изнемогая, не в силах стоять, отказывалась уйти.

— Как это случилось? — прошептал Андрэ. По его щекам катились слезы.

Нэвил в двух словах рассказал ему о покушении.

— Нэвил, ты ранен? — спросила Колби. Она только что заметила кровь на его одежде. Муж не удостоил ее ответом.

Отец герцога, граф д'Артуа, и его брат, граф д'Ангулем, протиснулись сквозь толпу и в отчаянии опустились рядом с умирающим. Все находившиеся поблизости, слышали слова де Берри о том, что он хочет видеть короля.

Стояла страшная духота. Комната и коридор были заполнены маршалами и министрами Франции, нарядными дамами, придворными.

— Кинжал вошел по самую рукоять. — Дюпютрен, лучший из прибывших медиков, не скрывал своих прогнозов даже от пациента. — Рана смертельная, — заявил он во всеуслышание.

Он приказал, чтобы де Берри перенесли в кабинет директора, где собирался пустить умирающему кровь.

Герцог обратился к своей жене.

— Ради нашего ребенка, моя ненаглядная, держи себя в руках!

Многие из стоявших в плотной толпе впервые услышали о том, что молодая герцогиня ожидает ребенка.

— Если это мальчик, удар наемного убийцы не достиг цели, — прошептал Андрэ Нэвилу. — Все еще есть надежда на законного наследника.

Дорога домой прошла в молчании. Слишком удрученные печальным завершением вечера, женщины немедленно разошлись по своим комнатам. Андрэ и Нэвил переоделись, собираясь вернуться в оперный театр, но сначала Нэвил написал рапорт Тарну Мэйтлэнду с предварительным извещением о трагедии.

Когда они вызвали карету со свежими лошадьми, в дверях кабинета Андрэ появилась Колби. Одетая в скромное серое платье и плащ, она была бледна, но полна решимости.

— Я еду с вами.

— Возвращайтесь в свою комнату, мадам, — резко сказал Нэвил.

— Если ты попытаешься остановить меня, я подниму на ноги весь дом. — Колби не собиралась позволить так просто отмахнуться от нее.

Браунинг посмотрел на часы. Он собирается передать рапорт для Тарна, и времени на споры у него не было, а зная свою жену, он понимал, что бороться с ее упрямством совершенно бесполезно. Он вынужден был уступить, признавая, что она — сущее наказание, а он слишком устал и подавлен для того, чтобы устраивать сцену.

Несмотря на свое горе, Андрэ засмеялся, и момент для того, чтобы избавиться от Колби, был упущен. Слава Богу, уже не в первый раз подумал Барро, французские женщины, даже его сестра Рита, более сговорчивы.

Подали карету.

Они ненадолго заехали в британское посольство, разбудили посла, сообщили ему о покушении и оставили письмо для Мэйтлэнда, с просьбой срочной почтой отправить его в Лондон.

Как свидетелю покушения, Нэвилу разрешили присутствовать на допросе убийцы. Чиновники полиции попытались не пустить туда Колби, но она была готова к этому.

— Если вы меня выгоните, — произнесла она сладким голоском, — лорд не станет помогать вам в расследовании.

Нэвил чуть не задохнулся от ее дерзости, но быстро пришел в себя. В совокупности со значимостью графа Андрэ Барро странную троицу пропустили.

Убийца содержался в Консьержери, рядом с оперным театром, в котором медленно и мучительно умирал де Берри. Жан-Пьер Лувель был ничем не примечательным темноволосым, темноглазым человеком, он работал шорником в королевских конюшнях. Таким образом, сразу же подтвердилось одно из подозрений Браунинга: нож был одним из тех, что использовались на конюшне.

Лувеля с легкостью задержали разносчик и гвардейцы вскоре после покушения, и Андрэ с Браунингом не сомневались, что его признание было получено без принуждения. Казалось, он на самом деле счастлив, повторяя свое заявление снова и снова каждому, кто был готов его слушать.

— По крайней мере, это не похоже на заговор, — прошептала Колби Андрэ и Нэвилу.

— Еще слишком рано делать выводы, — проронил Нэвил, жестом показав ей, чтобы она замолчала.

Колби испытывала отвращение к этому человеку, однако его рассказ будоражил ее. Она чувствовала себя так, будто подглядывает в замочную скважину. Колби понимала, что должна — соблюдать приличия, думая о герцогине и ее ребенке. Ей действительно было их очень жаль, но в то же самое время хотелось самой услышать, за что Лувель ненавидел де Берри настолько, что убил его.

Лувель ровным голосом рассказывал о том, как четыре года выслеживал свою жертву по театрам, во время охоты и на других публичных сборищах, о которых слышал на конюшне. Однажды он даже ехал рядом с каретой герцога. Лувель был во власти своей идеи. У него никогда не было ни друзей, ни женщин.

— Я ненавижу Бурбонов — причину всех бед Франции! — кричал он следователям.

— А почему ты выбрал герцога? — спросил его чиновник, одетый в судейскую мантию.

— Он был столпом, человеком, с которым связывались надежды монархии, — ответил Лувель. — Но если бы он сбежал, я убил бы его отца или брата.

Ни сам Лувель, ни те, кто его допрашивал, не рискнули упомянуть имя короля как следующее в списке убийств. В комнате были слышны тихие горестные восклицания.

* * *

За час до рассвета Нэвил, Андрэ и Колби отправились к оперному театру узнать последние новости о де Берри. Они молча шли в мокрой холодной ночи, карета следовала за ними. Несмотря на ужасные события последних часов, Колби как никогда чувствовала близость Нэвила. Ее внутренний голос благоразумно предупреждал, что нельзя желать невозможного. У нее были свои планы, и она поклялась свято их исполнить.

— Я согласен с Колби. Не думаю, что Лувель — орудие какой-либо партии или политической клики, — сказал Нэвил после паузы. — Он больной человек, одержимый идеей убийства.

Колби ликовала: Нэвил с ней согласился.

— Роялисты не поверят твоим выводам, — угрюмо произнес Андрэ.

— И завтра на улицах будет кровь? — испуганно спросила Колби.

Прежде чем кто-то успел ответить, они услышали скрип колес карет и цокот копыт. Перед оперным театром появилась королевская свита с отрядом солдат.

Андрэ встал по стойке «смирно», с трудом сдерживая слезы.

— Де Берри просил об этом час назад. Что заставило их так припоздниться? — Колби не могла понять подобной задержки.

Нэвил повернулся к ней. Его глаза сверкали. Он увлек Колби к карете Барро. Она ничего не понимала.

— Отвезите леди домой, — приказал он кучеру. — Ты своенравна и бесчувственна, у тебя нет никакого права задавать французу вопросы, касающиеся действий его короля, — жестко сказал он перед тем, как закрыть дверцу кареты. — Это не Англия, а он не регент, чтобы его критиковали все, кому не лень. Ты же считаешь, что можешь ходить куда угодно и говорить все, что придет тебе в голову.

Он захлопнул дверцу, и карета сорвалась с места, унося безмолвную, пристыженную Колби. «Он прав. Я стала неисправима, постоянно хочу все делать по-своему. Это так не по-женски; я не в состоянии удержаться и выкладываю все, что думаю», — говорила она себе.

Приученная отцом иметь свое мнение, привыкшая к тому, что семья подчинялась ее воле, она зачастую поступала порывисто, необдуманно, и сама знала об этом. Возможно, на этот раз она зашла слишком далеко и теперь жалела, что ее язык очень часто болтает лишнее. Нэвил опять рассердился на нее!

В мрачных предрассветных сумерках карету трясло по булыжной мостовой, и слезы Колби, никак не сдерживаемые, катились по щекам.

Глава 29

Париж оделся в траур. Единственными темами для разговоров в столице были смерть де Берри утром на рассвете после покушения и долгожданные новости относительно того, что Мари-Каролин ожидает ребенка в сентябре. Роялисты молились, чтобы родился мальчик, который унаследует трон Бурбонов.

Нэвил и Андрэ ходили повсюду вооруженными, опасаясь, что неистовые роялисты и сочувствующие им внезапно бросятся на бонапартистов и либералов, но демонстрации и случаи насилия были немногочисленны. Однако в политических кругах и газетах обвинения приобрели широкий размах и заходили довольно далеко.

Колби была самой печальной в доме. Не только из-за Шарля и Каролин, но еще и потому, что, по ее мнению, она потеряла последнюю надежду на совместное счастье с Нэвилом. Она снова и снова прокручивала в голове, как Нэвил, казалось, гордился тем, что она добилась своего и присутствовала на допросе, как он улыбался ей, когда его допрашивали полицейские чиновники. У нее все получилось бы, если бы только она держала свои мысли при себе. Но нет же — что у нее на уме, то и на языке.

После той ночи Нэвил не сомневался: если он зайдет в комнату и Колби окажется там в одиночестве, она встанет и немедленно выйдет. Когда он входил в спальню, она напряженно застывала, и он спешил ретироваться.

А Колби стала еще привлекательнее. Он жаждал заключить ее в объятия, подарить ей ребенка, который, как он чувствовал, станет достойным венцом его собственной жизни, рассказать ей о себе то, чего не знал больше никто. Но в ее поведении он не ощущал ни малейшего интереса к себе, ни намека на то, что ей нужно от него что-либо иное, кроме денег.

Таковы были их отношения, когда вместе с Барро они ездили на званый обед в дом полковника и миссис Мэрроу в пригороде Парижа. Шумные публичные приемы осуждались светом, но внутренняя, домашняя жизнь продолжалась.

Подобно большинству парижан, Рита Фаберже жила приемами, балами и операми, составлявшими для нее суть жизни, поэтому каждый раз, когда предоставлялась возможность покинуть дом и окунуться в общество, она буквально расцветала.

— Не могу дождаться, когда, наконец, услышу рассказы Шеррода Мэрроу, — весело щебетала она, когда они тронулись в путь. — По-моему, этот человек знает обо всем и обо всех.

— Он просто прелесть, а Адель — ангел. — Колби готовила почву для того, что, как она надеялась, должно произойти позже этим вечером. Мэрроу владел ключом к ее будущему, и ей было необходимо поговорить с ним наедине.

Чета Мэрроу мечтала увидеть их не меньше, чем компания Барро — выбраться из мрачного старого дома. Их большой особняк представлял из себя кусочек Англии, перенесенный в Париж. Колби хотелось плакать, так она тосковала по родине.

Прелестный дом полковника заполняли цветы. Английские пейзажи и семейные портреты, висевшие повсюду, были условием, как раз необходимым для того, чтобы она ощутила, как оживают ее чувства.

Все вместе они прошли в столовую и сели за уменьшенную копию главного обеденного стола. Комната была огромной, а мебель — не менее английской, чем пудинг из патоки, и такой же домашней.

Полковника Мэрроу, счастливого тем, что он может оказать им услугу, тут же засыпали вопросами.

— Что вы хотите узнать?

— Почему король так задержался, так поздно приехал к Шарлю? — хотела знать Рита.

Колби подняла голову. Ее ложка застыла в воздухе. Нэвил поперхнулся вином. Избегая смотреть друг на друга, они наблюдали за Андрэ. Все эти дни он был угрюм, терзая себя за то, что проявил недостаточно настойчивости, пытаясь предупредить де Берри об опасности.

— Да, где был Луи? — спросил Андрэ.

— Ему сообщили в два часа ночи, но, по совету отца Шарля, он поехал не сразу.

— Но почему? — продолжал настаивать Андрэ.

— По мнению графа д'Артуа, присутствие короля выглядело бы «нарушением этикета».

Это его доподлинные слова, — сообщил Мэрроу.

— Как это понимать? — поинтересовалась Рита.

Колби ответила прежде, чем Мэрроу успел открыть рот:

— Это надо понимать так, что в присутствии короля бедняге не позволено кричать от мучительной боли, пока эти мясники пускают ему кровь, — сказала она с горечью. — В Индии мы лучше справлялись с подобными случаями.

— Вы не вправе делать подобные замечания, мадам, — холодно вставил Нэвил.

— Давайте послушаем, что же произошло дальше, — вмешался Андрэ.

— В четыре часа, когда уже почти не оставалось надежды, короля, которого беспокоила подагра, погрузили в карету и доставили к оперному театру. — Мэрроу остановился, чтобы приказать дворецкому наполнить бокалы гостей. — Протащить кресло Луи по узкому коридору было настоящим мучением, но с этим справились. Когда Шарль увидел его, он поднял голову и закричал: «Прости меня, дядя, умоляю тебя, прости!»

Андрэ и Рита не скрывали своих слез.

— «Незачем торопиться. Поговорим об этом позже», — сказал Луи. И Шарль ответил: «Увы! Король мне отказал, а его прощение облегчило бы мне последние мгновения», — и снова упал на подушки.

Повествование обессилило Мэрроу, и он вынужден был перевести дыхание, прежде чем продолжить.

— Луи посмотрел на врачей и на латыни спросил, есть ли хоть малейшая надежда. Ему ответили отрицательно. Король сказал: «Тогда да свершится воля Божья». Через несколько минут один из врачей спросил, нет ли у кого-нибудь зеркала. Король предложил свою табакерку, ее поднесли ко рту де Берри, и врач объявил, что он скончался. «Помогите мне, я хочу отдать последний долг», — держа хирурга за руку, Луи наклонился и закрыл Шарлю глаза. Мы все упали на колени.

Когда полковник закончил свой рассказ, тишину нарушал лишь треск свечей. Никто не произнес ни слова. Наконец все встали и покинули комнату, каждый погруженный в свои мысли.

Перед тем как они покинули дом Мэрроу, Колби удалось на несколько минут затащить его в боковую комнату. Она вручила ему записку.

— Прочтите после того, как я уеду, и если вы захотите мне помочь, встретимся завтра в маленьком парке рядом с домом Андрэ. — Она назвала ранний час и ушла.

* * *

Когда карета Барро почти уже доехала до дома, Андрэ спросил Колби, что она имела в виду, когда сказала, что в Индии они лучше справлялись с подобными случаями.

— Пускать кровь де Берри, после того как он и так много ее потерял, было невероятной глупостью, — ответила она запальчиво. — Ради всего святого, чтобы остановить кровь, индийские врачи используют экстракт из листьев аяпаны!

— Разговоры ничему не помогут, — мрачно сказал Нэвил.

— Но Шарлю пытались помочь самые лучшие врачи Франции, — упорствовала Рита.

Колби пожала плечами. Она снова поставила себя в нелепое положение, открыто высказав то, что думала.

Глава 30

Колби спала беспокойно и, проснувшись на рассвете от тошноты, едва успела добраться до туалетной комнаты. Если так будет продолжаться все девять месяцев, подумала она, я сойду с ума. И это будет заслужено. Ай-яй-яй. Почему мне не хватило благоразумия принять предложение Нэвила просто одолжить у него деньги? Но нет, мне было необходимо стать мученицей, и теперь я расплачиваюсь за это.

Она вернулась обратно и тяжело рухнула на кровать, ожидая, когда утихнет дрожь в ногах. Ей предстоит теперь еще несколько часов до встречи с Шерродом, если только он вообще придет.

Когда в семь часов Айлин проскользнула в комнату, она увидела свою хозяйку лежащей поперек постели. Ее ночная рубашка была задрана выше колен, волосы, мокрые от пота, завитками прилипли к вискам.

— Миледи, вам плохо? Колби с усилием села.

— Тише, перебудишь весь дом, — проговорила она между новыми приступами тошноты.

— С вами все в порядке? — прошептала служанка.

— От этого я не умру, хотя еще немного — и, возможно, захочу.

— О чем вы говорите, миледи?

— Пошевели мозгами, девочка, — с трудом улыбнулась Колби.

Тайное стало явным, и Айлин молитвенно воздела руки к небесам, благодаря Господа. Она закричала бы от радости, если бы Колби вовремя ее не остановила:

— Тише. Теперь приготовь мой костюм для верховой езды и уходи.

Служанка хотела возразить, но Колби снова предостерегающе попросила ее не поднимать шума. Час спустя, когда ее желудок немного успокоился, она оделась и покинула дом через заднюю дверь.

В течение следующего часа она расхаживала по маленькому парку, и когда уже собиралась вернуться в дом, в элегантном экипаже наконец-то подъехал Мэрроу. Вручив вожжи ливрейному лакею, он подошел к ней.

— После того как вы все уехали, я выпил слишком много и проспал. — Он устало улыбнулся, глядя на Колби воспаленными глазами.

Она обняла его.

— Значит, вы поможете мне?

— Это значит, что я вас выслушаю, — осторожно ответил он.

— Шеррод, дорогой, я очень надеюсь, что вы в ближайшие несколько дней поможете мне уехать из Парижа и организуете возвращение в Англию для меня и моей служанки.

Мэрроу, как только прочитал ее записку, предположил, что именно в этом и заключается ее план. Этот большой, хвастливый экс-солдат, любивший создавать впечатление, что он всего лишь простой сплетник и высокопоставленный сноб, и на самом деле был всем. Хитрый, любопытный, щедрый, он являл собой человека, на которого можно было положиться, если только удавалось затронуть его сердце или разум. А Колби понравилась ему с первого же момента их знакомства.

— Я готов все это устроить, моя дорогая, если вы честно расскажете мне, почему бежите от своего мужа.

Какими бы вескими ни были причины, заставляющие ее покидать Париж, Колби не воспринимала свой поступок как побег.

— Нэвил не любит меня, и я его не люблю. — Она старалась произнести эти горькие слова без запинки. — Это был брак от отчаяния.

Услышанное поразило Мэрроу.

— Он был с вами груб? — Мысль о том, что Нэвил оказался не таким джентльменом, каким казался, огорчила полковника. — У меня в голове не укладывается, что сын Монтона и Мириам Браунинг может позволить себе обращаться по-свински со своей женой.

— Все не совсем так, как вы думаете, — поспешно возразила Колби. — Моя работа заключается в том, чтобы произвести ему на свет наследника и убраться из его жизни. И именно это я собираюсь сделать. Пожалуйста, помогите мне.

Мэрроу жалел, что не посоветовался с женой. Он знал, почему не сделал этого. Она не одобрила бы его поступка и наверняка сказала бы, что он вечно вмешивается в чужие дела. И была бы права.

— Я все равно не понимаю, почему вы хотите сейчас уехать, — упорствовал полковник. — Теперь, когда его миссия завершена, вы довольно скоро вернетесь в Англию.

Колби не любила грешить против истины, но желание уехать оказалось сильнее, чем желание быть честной.

— Он не считает, что завершил свою миссию, а я не могу больше ждать, — сказала она, изображая слезы, которых на самом деле не было и в помине. Она мудро полагала, что джентльмен такого склада, как Шеррод, вряд ли сможет устоять перед женскими слезами, и оказалась права. Он ненавидел слезы, но решил убедиться в истинности ее мотивов.

— Почему он не разрешает вам уехать?

— Я не спрашивала его мнения на этот счет. Я вообще ни о чем не хочу его спрашивать. Я вышла замуж ради его денег, если вы хотите это знать.

Если Шеррод что-то и знал, так это то, что Колби Браунинг совсем не годится на роль заурядной охотницы за состоянием. Длинная удачная карьера в армии дала ему обширные знания о человеческой натуре, и именно эти знания чаще всего позволяли ему правильно оценить людей. Он ждал, пока она продолжит, и Колби, видя, что у нее не остается иного выхода, рассказала ему всю правду о своем фальшивом замужестве, всю подноготную. К концу своего рассказа она почувствовала облегчение от того, что кто-то еще знает о ее несчастье. Признания очищают душу, мысленно улыбнулась она.

— Если я не ошибаюсь в вас, Колби, для вас было непростым делом рассказать мне все это.

На этот раз ее слезы были настоящими.

— Когда вы хотите уехать?

— Так скоро, как только смогу.

Мэрроу достал свою записную книжку и сверил кое-какие даты.

— Через три дня все будет готово, — сказал он, убирая ее обратно в карман. — Я дам вам с собой письмо, в котором изложу все детали.

Колби благодарно кивнула. Затем она вспомнила еще об одном деле — деньгах на дорогу — и густо покраснела.

— Я должна попросить вас организовать все как можно дешевле.

— Надеюсь, он не морит вас голодом?

— Он очень щедр, но у меня язык не поворачивается просить у него больше, чем мне необходимо для моих братьев и моего дома.

Вот когда Мэрроу увидел истинное положение вещей, осознал все, чего она не договаривала. Его кузен, возможно, не любил Колби, но все ее протесты относительно действительных чувств к Нэвилу оказались шиты белыми нитками. Она по уши влюблена в своего мужа, и Шеррод этому чрезвычайно завидовал. Она — единственная на миллион женщин, а Нэвил — законный идиот, если не понимает этого и не ценит ее.

Мэрроу наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Предоставьте это мне, дорогая.

Она смотрела ему вслед, пока он шел к своему экипажу, и затем вернулась в дом.

Глава 31

В течение следующих двух дней Нэвил пытался набраться смелости, чтобы подойти к Колби и помириться с ней. Ее ставшая обычной отстраненность удручала его, и он не сомневался, что и Барро это тоже чувствовали.

Раздраженность Нэвила бестактностью Колби давно уже улетучилась. Теперь он признавал, что не должен был быть с нею так резок, однако тогда он чувствовал себя слишком уставшим, а то, что он оказался свидетелем покушения и — увы! — не предотвратил его, расстроило его гораздо больше, чем казалось ему самому. Критика короля в присутствии Андрэ послужила последней каплей. Ему было больно признаваться себе в этом, но сейчас он тоже думал, что Луи, пожалуй, слишком медлил с утешением своего племянника.

Он думал о том, что резня в Бадайосе, оставшаяся где-то далеко позади, смерть Роберта и это покушение странным образом связаны между собой. С каждым днем насилие вызывало в нем все больше отвращение.

Он спрашивал себя, не в его ли желании иметь сына кроется причина этого? И в конце концов признал: да, я хочу иметь своего собственного ребенка. Я отчаянно хочу ребенка.

Нэвил вдруг осознал, почему Шарль де Берри, мучимый докторами, стеная от боли и слыша крики жены, зная, что умирает, умолял Мари-Каролин помнить, что она носит их ребенка. Он хотел рассказать обо всем этом Колби, но ее отчужденность, ее явное стремление к одиночеству и желание находиться как можно дальше от него парализовали Нэвила. За едой она сидела тихо и ни на что не реагировала.

Любая попытка втянуть ее в разговор наталкивалась на холодную вежливость. Она редко говорила, просто сидела одна, погруженная в себя и такая далекая. Нэвил ругал себя. Почему он считал необходимым сдерживать ее на каждом повороте? Он с самого начала знал, что никто не сможет управлять ею и тем не менее с тупым упорством пытался это делать. У него голова шла кругом от самобичевания, но он все откладывал признание своих ошибок, ожидая подходящего момента.

Колби порадовало, что обед в доме Андрэ накануне ее бегства оживился присутствием четы Мэрроу. Рита пребывала на редкость в приподнятом расположении духа, блистая остроумием и рассказами о легионе своих любовников. Эти истории были как всегда язвительны и забавны.

Ее брат уже меньше винил себя в случившейся трагедии. Париж был относительно спокоен, и Барро почувствовал, что может вернуться к разговорам о будущем.

Андрэ лукаво улыбнулся своим гостям: у него был приготовлен для них сюрприз.

— Я думаю, на уик-энд нам всем необходимо выбраться из Парижа, — сказал он после десерта. — Намело довольно много снега, и для нас будет готов загородный дом.

Все были в восторге. Покушение оставило глубокий след, и возможность как-то освободиться от этой тяжести казалась настоящей находкой. Колби присоединилась ко всеобщему обсуждению, ни намеком не выдавая своего секрета. Она уезжала на рассвете, и в ее сумочке лежал маршрут, продуманный Мэрроу до последней детали и врученный ей этим же вечером перед обедом.

— Я верю, что поступаю правильно, поощряя ваш план, — грустно произнес полковник.

— Вы видите, Нэвил не интересуется мной и никогда не интересовался, — сказала Колби, беря его за руку. — Я выполню свой долг и подарю ему наследника, а затем мы будем жить как незнакомцы. Таково наше взаимное желание.

Про себя Мэрроу считал, что его кузен — дурак, но был слишком стар и добродушен, чтобы сообщать ему об этом. Если бы он увидел хотя бы один знак внимания со стороны Нэвила, то немедленно отказался бы помогать Колби, даже невзирая на то, что подготовка плана побега зашла так далеко. Но он видел лишь холодную корректность,

В отличие от большинства мужчин своего времени Шеррод Мэрроу не считал, что женщина — это рабыня, которую можно возносить или ниспровергать по желанию, независимо от того, что диктуют современные нравы. Он видел слишком много неоправданной грубости, физической и духовной, как в своем Лондоне, так и здесь, во Франции, и обрывал всяческие отношения с мужчинами, унижавшими женщин. Он смеялся, когда слышал разговоры о легком покладистом нраве своей жены. В действительности она была восхитительным тираном и помыкала мужем и прислугой.

Мэрроу вздохнул. Чем старше он становился, тем лучше понимал, что знает о мире и человеческой натуре гораздо меньше, чем ему кажется. При всем при том ему нравилось делать для людей добрые дела — наподобие того плана, который он разработал для Колби.

Его дворецкий будет сопровождать ее до Кале и проследит за тем, чтобы она благополучно погрузилась на борт корабля, отправляющегося в Дувр.

* * *

…Колби сбежала к себе в спальню задолго до того, как закончился вечер.

— Завтра утром, на рассвете, мы уезжаем в Лондон, — сказала она Айлин. — Упакуй только то, что необходимо в дороге.

Услышав, что придется оставить так много прекрасной одежды, девушка пришла в ужас, однако холодный тон Колби свидетельствовал о бесполезности споров.

— Айлин, я не собираюсь обсуждать это с тобой, — предупредила она, и служанка смирилась. — Если хочешь, можешь оставаться здесь до тех пор, пока лорд не вернется домой.

— Мне потребуется час на сборы, мадам, — сказала девушка, принимаясь за работу.

Колби улыбнулась, чтобы немного успокоить Айлин, на лице которой все еще сохранялось обиженное выражение. Да, для этого путешествия Колби потребуется все ее мужество. По правде говоря, она не вполне была уверена, что поступает разумно и что у нее достаточно веские основания для этого побега. Однако теперь уже глупо думать о чем-либо, что могло бы ослабить ее решимость.

— Моя семья нуждается во мне, — мягко произнесла Колби, стараясь успокоить девушку и при этом убеждая саму себя. — Я слишком долго была в отъезде.

Айлин улыбнулась, чувствуя облегчение от того, что ее хозяйка больше не сердится.

В молчании они вместе принялись за дело и быстро закончили сборы. Однако неукротимая Айлин не могла удержаться от того, чтобы потихоньку не упаковать несколько изумительных туалетов, сшитых для Колби парижскими портными.

Сама же Колби оставалась непреклонной. Она никогда не простила бы себе, если бы взяла что-нибудь сверх того, что было ей абсолютно необходимо. А ей нужны были лишь несколько сувениров, как напоминания о медовом месяце и безграничной щедрости Нэвила.

Они как раз закончили свой труд, когда услышали голоса Нэвила и его слуги в гардеробной.

— Иди, упакуй свои вещи и приходи сюда завтра в пять, — сказала Колби, выгоняя Девушку из комнаты. — И ни с кем не разговаривай.

Облачившись в ночную рубашку, она забралась в постель, захватив с собой бювар, поспешно набросала пару писем и задула свечу.

Чувствуя усталость и опустошенность, она без сна лежала на подушках, пытаясь отвлечься от шума в соседней комнате и от человека, который его производил.

Казалось, минула вечность с тех пор, как Нэвил последний раз приходил к ней, но тоска по его ласкам не только не ослабевала, а, напротив, становилась все сильнее. Что бы она ни говорила себе, это нисколько не уменьшало ее боль и ее желание. Она как священную реликвию хранила в памяти каждый проведенный вместе миг и, как ни старалась, была не в состоянии выбросить все это из головы. Нэвил стал для нее чем-то вроде лихорадки, и чем больше она злилась на то, что он имеет над нею такую власть, тем больше понимала, что не в силах излечиться.

«Я никогда не перестану бороться с ним. Все изменится, как только я вновь обрету благоразумие Англии и Броули. Я погружусь в работу и не буду больше думать ни о чем. Это мой долг». Она закрыла глаза руками, пытаясь сдержать жгучие слезы, ставшие последнее время ежевечерней прелюдией ко сну и забвению.

Дверь открылась, и луч света упал на кровать. Колби затаила дыхание, пытаясь справиться с жаром, поднимавшимся изнутри и готовым заставить ее нарушить все обещания, которые она себе дала.

Колби не была уверена, что даже силы воли всего мира ей хватило бы на то, чтобы отказать ему в эту последнюю ночь. Она ждала. Свет погас так же внезапно, как и появился. Более всего на свете Колби хотелось помириться с ним. Конечно, она могла бы быть более сговорчивой, но Нэвил знает, что это не относится к числу ее талантов. Господи, какая она несчастная!

Глава 32

Ночами Броули выглядело темным и задумчивым.

До наступления сумерек Аугустус Пэнэман несколько часов изучал дом с разных сторон.

— Сначала мы пойдем к южному крылу, понял?

— Я не могу этого сделать. — Голос Харвея Кортнэйджа был сиплым от ужаса.

Пэнэман выругался и достал из кармана дуэльный пистолет. Он ткнул дулом сзади в шею Харвея, и тот, теряя равновесие, выронил из рук незажженный факел, споткнулся о него и, ускорив тем самым свое падение, покатился вниз по склону.

— Или огонь, или свинец, — пригрозил Аугустус Пэнэман, поднимая Харвея с земли. Чужой страх доставлял ему удовольствие, и он не скрывал этого. — Мне осторчертело ждать, когда вернется эта сука!

План заключался в том, чтобы, пригнувшись как можно ниже, стрелой промчаться в высокой траве нескошенной лужайки.

— Я кое-что подложил в собачьи миски, но кто знает, — сказал Пэнэман. — Так что не околачивайся слишком близко, они могут нас учуять.

— Господи, когда ты последний раз мылся? — прошипел Кортнэйдж, стараясь оскорблением укрепить свою храбрость. Его желудок свело судорогой. Каждый раз, когда он видел бывшего управляющего имением, тот вел себя все более странно и казался все безумнее. Кортнэйдж ругал себя за то, что вообще связался с этим человеком.

По сигналу они бросились бежать, уже у дома на ходу зажигая факелы.

Глава 33

Рита Фаберже спешила в столовую, ее халат развевался за ней следом. Брат и слуги не могли понять, что с ней случилось. Уже много лет они не видели, чтобы она появлялась к завтраку, да еще в таком растрепанном виде.

— Пьер, выйди и захвати с собой всех остальных, — сказала Рита дворецкому, — и закрой за собой дверь.

Андрэ улыбнулся. В ее жизни все — сплошная драма Расина, и он спокойно ждал, когда поднимется занавес.

— Колби бросила Нэвила.

Однако не так-то просто было вывести из равновесия Андрэ Барро.

— То есть ты этим хочешь в своем неподражаемом стиле сказать, что Колби уехала без разрешения Нэвила?

— Именно так, простофиля. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить холодность между ними. Но сбежать — это уж слишком эксцентрично, — сказала она, наслаждаясь своими новостями. — Неприятность заключается в том, что она его любит, а он, воплощение британской сдержанности, холоден и равнодушен.

Андрэ пожал плечами. Он бы знал, как сделать Колби счастливой, но в данном случае это не имело значения. Он как раз размышлял над этим, когда появился Нэвил, а следом за ним Пьер с кофе в серебряном кофейнике.

Браунинг поцеловал Риту в щеку.

— Ты, как всегда, прекрасно выглядишь. — Он занял свое место за столом.

Невил не придал значения взволнованным взглядам, которыми обменивались брат и сестра, сосредоточив внимание на корреспонденции, сложенной стопкой рядом с его прибором. Верхнее письмо было написано размашистым незнакомым почерком, однако запах он узнал. Взяв письмо в руки, Нэвил осознал, что в разговоре возникла пауза. Он поднял глаза и заметил, что его хозяева замерли в испуге.

— Я мешаю? — спросил он озабоченно, опасаясь, что вошел посреди семейного разговора.

Андрэ и Рита подождали, пока слуги подадут Нэвилу завтрак.

— Пьер, — повелительно сказал Андрэ, и слуги снова исчезли.

— Колби сейчас находится на пути в Англию. — Глаза Риты сияли от возбуждения. — Думаю, что письмо, которое ты держишь в руках, от нее.

Нэвил молча взглянул на конверт, кивнул и поднялся из-за стола. Перешагивая через две ступеньки, он поднялся по лестнице и уже спустя несколько секунд был в своей комнате.

Письмо являло собой саму краткость.

«Свою часть этого фарса я выполнила. Возвращаюсь домой».

Нэвил швырнул письмо через всю комнату, потом схватил его и разорвал на кусочки. Он шагнул к окну, изрыгая проклятья, каких не использовал с той поры, как служил офицером.

Первым его порывом было броситься вслед за Колби, и, если уж нельзя притащить ее обратно за волосы, то принудить как-то вернуться в Париж. Но гордость не позволяла ему этого сделать. Если те ночи, которые они провели вместе, ничего для нее не значили, что ж, он уничтожит все воспоминания о ней, вычеркнет ее из своей жизни. Она поступила вопреки его воле, и он будет жить дальше без нее. Таков изначально был их договор. Вовсе ни к чему ей знать о той власти, которую она приобрела над ним.

Нэвил вернулся в столовую как ни в чем не бывало. Возможно, Рите это и не понравилось, но поступить по-другому с его точки зрения было бы верхом глупости.

Барро с плохо скрытым удивлением наблюдали за происходящим. Нэвил попросил наполнить его тарелку так небрежно, как будто это было самое обычное утро в его жизни.

Рита считала, что он холоден. А он и впрямь заледенел.

— У нас с моей женой договоренность, — произнес он спокойно, — в соответствии с которой мы живем не так, как это принято у большинства людей. Видите ли, у вас, французов, не существует модели цивилизованных браков.

Нэвил мельком взглянул на Риту, считая, что она не посмеет усомниться в его словах. Однако он просчитался.

— Ты несешь какую-то чушь! — бесстрашно заявила она.

— Замолчи! — резко оборвал ее Андрэ. — Как ты смеешь лезть не в свое дело!

— Твоя жена ждет ребенка, а в этот период многие женщины не в лучше форме. — Эти мужчины явно испытывали ее терпение. — Отправляйся за ней, дурень, и привези ее обратно, как это сделал бы любой нормальный муж.

— Рита! Или немедленно опомнись, или выйди из-за стола. — Андрэ был вне себя.

— Вы меня неправильно поняли, мадам, если полагаете, что это меняет что-то хотя бы на йоту, — Нэвил жестом удержал Андрэ, собиравшегося выгнать свою сестру из комнаты. — Моя жена, как вы, должно быть, знаете, обладает могучей силой воли. Мы взаимно уважаем интересы друг друга.

Андрэ Барро смотрел на своего друга долгим тяжелым взглядом, не веря ни одному сказанному слову. На этот раз он был согласен со своей неистовой сестрой. Однажды он уже наблюдал Нэвила Браунинга, опустошенного женщиной, и это не было приятным зрелищем. Андрэ был готов поставить половину своего состояния на то, что Браунинг, при всем его британском хладнокровии, относится к Колби как угодно, только не безразлично. Но Барро никогда и никому не давал советов на тему, как обращаться с собственной женой, и теперь тоже не собирался этого делать.

— Когда мы отправляемся за город? — спросил он, нарушая тем самым затянувшееся молчание.

Глава 34

Невидящими глазами Колби взирала на французские ландашфты, проносящиеся за окнами изумительной подрессоренной кареты, предоставленной в ее распоряжение полковником Мэрроу.

Долгое путешествие из Парижа стало настолько скорым и комфортабельным, насколько это удалось организовать полковнику и человеку, которого он послал сопровождать Колби. Они с Айлин останавливались в чудесных гостиницах и постоялых дворах, где имя Мэрроу обеспечивало им великолепный прием и самые мягкие перины. Ей подавали прекрасные блюда французской кухни, ничуть не уступавшие и даже превосходившие то, что она пробовала в Париже.

— Так почему же я все-таки не испытываю счастья и волнения, приближаясь к Англии? Разве не этого я хотела с самого начала: освободиться от Нэвила и воссоединиться со своей семьей?

— Миледи, вам нехорошо? — Служанку пугало несчастное выражение, которое слишком часто в последние дни появлялось на лице ее госпожи. — Попросить месье Жозефа ненадолго остановиться?

— Нет никакой необходимости! — нетерпеливо отмахнулась Колби. — Ты знаешь, я хочу как можно скорее оказаться дома.

Деревенские мозги Айлин подсказывали ей совсем другое, но положение служанки не позволяло задавать слишком много вопросов, и она прикусила язык. Однако ее не так-то просто обмануть. С тех пор как они покинули Париж, она много раз наблюдала, как ее хозяйка вдруг замирала, занимаясь самыми обычными вещами, как будто ждала чего-то. Или кого-то? Высокого, светловолосого, красивого джентльмена, которого ни одна женщина, находясь в здравом уме, не выгнала бы из своей постели и не оставила бы на милость этих размалеваннных француженок, из породы которых явно происходила, например, графиня Фаберже. Айлин не так часто, как ей того хотелось бы, видела своего хозяина, однако живое воображение в мечтах возносило ее в заоблачные дали.

Возможно, это было следствием чрезмерной романтичности, но надеясь, что хозяин найдет их и вернет обратно в Париж, она трепетала от возбуждения. Может быть, в Лондоне и принято по-другому, но из своего опыта она знала, что ни один деревенский житель не позволил бы своей жене безнаказанно сбежать. Срочность же и скрытность их отъезда имела все признаки побега, и никто не смог бы убедить ее в обратном. Господ иногда трудно понять, и она ломала голову, пытаясь осмыслить вещи, находящиеся за пределами ее понимания.

Убедившись, что Колби удобно, Айлин решила поспать, что казалось гораздо полезнее, чем представлять сапоги Нэвила Браунинга под своей кроватью.

* * *

Вид высоких кораблей, стоявших на якоре в шумном порту Кале, оказался не столь утешительным, как представлялось Колби, когда она строила свои планы. Колби и мысли не допускала, что когда-нибудь, чтобы добраться до Дувра, ей придется пересечь двадцать пять миль пролива на таком маленьком суденышке, какое поджидало их следующим утром. Она была совершенно чужда всего, связанного с морем, поэтому вид кораблей, качающихся на волнах, как пробки, заставлял ее желудок тревожно сжиматься.

Месье Жозеф — сама доброта — настоял на том, чтобы она отдохнула в карете, пока он будет заниматься ее багажом и осмотрит отдельную каюту, заказанную для нее.

Она наблюдала, как маленький француз направился к судну и коротко переговорил с офицером около сходней. Когда он вернулся, его брови были озабоченно нахмурены. Отец десяти детей, он накопил изрядный опыт обращения с беременными женщинами, и зеленоватый оттенок измученного лица его подопечной не слишком ему нравился. Полковник Мэрроу будет крайне недоволен, если он не приложит все возможные усилия для заботы о его друге.

— Может быть, отложим отъезд на другой день, когда вода будет более спокойной? Ожидается шторм.

Колби с радостью согласилась бы с его предложением, но ей хотелось, чтобы расстояние между ею и мужем было как можно больше. Конечно, ее вовсе не беспокоили серьезные опасения, что Нэвил сдвинется с места, намереваясь предотвратить отъезд жены.

Независимо от ее желания, маршрут из Парижа, составленный полковником Мэрроу и месье Жозефом, оставлял след, по которому даже слепой смог бы их найти, говорила она себе с горечью. Однако Нэвил не последовал за ними, и она вынуждена была признать, что ее отсутствие вполне устраивало его. Эта мысль была унизительной, но чего еще она могла ожидать? К тому же Колби вполне осознавала свою непоследовательность, и это было еще менее утешительным.

— Джентльмен прав, — поддержала месье Жозефа Айлин со своего места в углу кареты. Она тоже предпочитала не вспоминать о кошмарном плаванье через пролив на роскошной яхте Браунинга. Суденышко, поджидавшее их в порту, проявляло устойчивости не больше, чем плоскодонный ялик, и Айлин молила Бога, чтобы нерешительность, которую она заметила на лице Колби, взяла верх. Что изменит один лишний день на твердой суше? Никто, к сожалению, их не преследовал.

— Я не могу ждать еще один день, — промолвила Колби, невзирая на очередной приступ тошноты.

— Как пожелает мадам. — И месье Жозеф покинул их, чтобы закончить приготовления.

Уже на борту Колби рухнула на койку, едва ли сознавая, что пытается сказать ей сопровождающий.

— Первый помощник получил инструкции обеспечить в Дувре удобную карету для последней части вашего путешествия, — говорил он без всякой надежды, что она понимает, и добрая душа заставила его пойти дальше инструкций полковника. — Вам совсем плохо. Если пожелаете, я могу доставить вас к месту назначения.

Хотя ей и нравилось общество милого мсье Жозефа, хотя она и сомневалась, что они с Айлин смогут самостоятельно добраться до места, тем не менее у Колби было лишь одно желание: остаться наедине со своими несчастьями. Она вспомнила, насколько обходителен был месье Жозеф с ней и ее служанкой, и встала с кровати, чтобы подать ему руку и вручить крупное вознаграждение для его большой семьи. Они расстались, расточая друг другу чрезмерные комплименты.

Когда дверь закрылась, Колби едва успела найти ведро, как ее вырвало. Будучи прекрасной сиделкой, когда дело касалось других, она приходила в ярость, когда что-то случалось с ней самой.

Она снова подумала о том, что так будет продолжаться еще несколько месяцев, и это отнюдь не облегчило тяжесть, ставшую привычной с момента ее знакомства с Браунингом.

Вошла Айлин, бодрая и возбужденная. Ее пружинистый шаг заставил Колби застонать.

— Я познакомилась с таким красивым офицером, мадам. Он сказал, что будет опекать нас, когда мы прибудем в Англию, — весело болтала она, расстилая постель для Колби. — В этом путешествии я не намерена страдать морской болезнью, мадам.

Колби подумала, что уж если Айлин умудрилась за полчаса, которые они провели на борту, каким-то волшебным способом раздобыть таинственное средство, то поделится с ней.

— Мужчины не любят рвоты, — глубокомысленно изрекла Айлин.

Некоторых из них это не беспокоит, мысленно поправила ее Колби. Последнее, о чем ей хотелось думать, это об одном исключительном мужчине, который показал себя настоящим героем, хотя она и проспала большую часть его заботливого ухода. Иногда не следует вспоминать слишком много.

— Миледи, вы не будете возражать, если я погуляю на палубе и посмотрю, как судно покидает порт?

Купидон продвинулся в своей деятельности гораздо дальше, чем Колби могла предположить, и она только обрадовалась, что может помочь зарождающейся любви, тем более, если это позволит ей страдать в одиночестве.

Здравомыслие Айлин, ее непоследовательная болтовня доставляли Колби удовольствие, но только не сегодня. Она жестом отправила девушку и повернулась лицом к стене.

* * *

Рано утром разразился шторм, пробудив Колби от тревожного сна. Она никак не могла сообразить, где находится, пока глаза ее не уловили слабое пятно света на стене каюты рядом с Айлин, спавшей в угловом кресле.

Корабль, пренебрегая законами гравитации, выписывал в пространстве фантастические геометрические фигуры. Месье Жозеф, разумеется, оказался прав. Ей следовало подождать до завтра. Но разве она когда-нибудь принимала в расчет чужое мнение? Последнее слово она всегда оставляла за собой. Когда-нибудь, говорила себе Колби, я научусь слушать чужие советы. Однако она сама в этом сомневалась.

Нелепость того положения, в которое она себя поставила, вызвала у нее истерический смех. Она сбежала из одного из самых великолепных домов во всем Париже, из дома, утопавшего в самой невероятной роскоши, какую только можно себе вообразить, для того, чтобы швырнуть себя на середину Па-де-Кале в каком-то корыте и, похоже, оказаться в центре настоящей бури.

В дополнение ко всему ее кидало то в жар, то в холод, знобило и прошибало холодным липким потом. От дорожного костюма, в котором она была вчера, исходило зловоние. И все же она давно так хорошо себя не чувствовала. Она глупо хихикнула и спустила ноги с постели.

Каким-то сверхъестественным образом — она почла за лучшее не слишком докапываться, каким именно, — Колби чувствовала себя бодрой, возбужденной и полной оптимизма одновременно. Она была на пути домой и везла с собой тысячи историй, которые расскажет братьям и тете Сильвии. И у нее достаточно денег, чтобы выполнить свое намерение: благоустроить Броули.

Кроме того, она устала чувствовать себя слабой. С тех пор как умер отец, ей не на кого было опереться, а за последние недели она слишком легко потакала желаниям и нуждам других.

— Я свободна! — крикнула она.

— Вы наконец проснулись, — откликнулась Айлин.

— Да, и я собираюсь на палубу. Служанка не верила собственным глазам.

Насколько она успела узнать леди Колби, та никогда не была в таком приподнятом шутливом настроении.

Колби встала на ноги. В этот момент корабль подбросило, и она опрокинулась назад, ударившись о стену каюты. Она зацепилась ногами за край койки, еще более укрепившись в своем намерении покинуть каюту. Она должна сама увидеть, что происходит снаружи.

— Куда ты положила мою одежду?

— Вы не сможете выйти из каюты.

— Я собираюсь сделать именно это!

— Я не могу найти свои ноги, не говоря уже о вашей одежде, — причитала служанка. Ее госпожа осталась сидеть в кресле, куда ее швырнуло, когда судно в очередной раз накренилось.

— Какая чепуха! — кричала Колби, перекрывая скрипы шпангоутов. — Покажи мне, где она лежит, и можешь перебираться на мою кровать — она мне больше не потребуется.

«Нельзя жить — думала Айлин, — и не наслушаться историй о странном поведении некоторых женщин во время беременности. Только это может объяснить внезапную перемену настроения леди Колби».

— Может служанка не позволить своей хозяйке сделать что-то, что может той навредить? — с тоской спросила Айлин.

— Дурочка. — Колби помогла ей перебраться на койку.

Колби вымыла руки и лицо, поспешно переоделась и завернулась в большой серый плащ, сшитый для нее портнихой Риты Фаберже. К счастью, Айлин отказалась оставить его в Париже.

Взошло солнце, облив разгневанные воды серебристым светом.

— А вы человек с характером, леди Браунинг увидела капитана.

Колби повернулась и первого помощника.

— Благодарю вас. Я принимаю это как комплимент, — улыбнулась им Колби, более всего довольная их серьезным восхищением.

— Чашка чая с ромом пришлась бы вам очень кстати, — предложил капитан. — Выпьете ее у меня в каюте или здесь?

— Здесь, пожалуйста.

Моряки отсалютовали и вернулись на мостик.

Глядя на пролив, она вспомнила, как пересекала его в первый раз. Нэвил сказал ей, что во время плохой погоды палуба — единственное место, где следует находиться. Тогда ей хотелось запустить в него чем-нибудь. И потом еще раз десять хотелось того же. Но сейчас — уже нет. Она пыталась бороться с воспоминаниями, но мысли о Нэвиле вернули образы, угрожавшие ее с таким трудом завоеванной вере в будущее и стимулу добиваться этого будущего, в котором уже никогда не будет ощущения его великолепного тела, его тонких искушенных пальцев, которые могли зажечь ее чувства. Он виртуозно играл на ее женственности.

— Черт бы тебя побрал! Черт бы тебя побрал! — кричала она ветру, обхватив руками свое тело и ребенка, который рос у нее внутри, постоянно напоминая обо всех тех ночах, когда она боролась с неистовым голодом, который лишь Нэвил знал как утолить.

Глава 35

Рука Нэвила скользнула вокруг талии Риты Фаберже, когда, не замечая холода, они вальсировали в промерзшей ночи. Их ласкал свет свечей, проникавший из бального зала, и музыка заливала заснеженную террасу загородного дома Барро.

То, что началось как послушное исполнение каприза Риты, вскоре переросло в нечто большее. Он привлек ее ближе, и она как кошка приникла к нему, изгибаясь всем телом.

— Нэвил…

— Не надо ничего портить, — хрипло прошептал он. Его лицо погрузилось в массу ее волос, и теплое дыхание щекотало ее нежную шею.

Они кружились как единое целое, дикая страсть и необузданное желание разгорались, как лесной пожар. Откинув голову назад, она посмотрела на него, и ей понравилось то, что она увидела. Ее осада закончилась победой, и ничто в подлунном мире не удержит Нэвила от того, чтобы сдаться на милость победителя.

Когда музыка кончилась, Рита взяла его за руку и повела вдоль террасы к дверям картинной галереи.

Андрэ Барро, заметив долгое их отсутствие, оставил своих гостей и вышел из бального зала как раз в тот момент, когда Рита открывала дверь. Отблеск света на оконном стекле привлек его внимание к галерее.

Свою сестру он мог читать как книгу. Это был не первый раз, когда она ставила силки на Браунинга. Ни один мужчина с ней не мог чувствовать себя в безопасности.

— Рита, — позвал Андрэ, ускорив шаг. «Сколько раз я должен спасать ее от нее же самой? У нее мораль кролика. Не то чтобы я был намного лучше, — размышлял он, — но на этот раз я не позволю ей разбить свое сердце. Этот человек тоскует о другой».

— Моя дорогая, ты пренебрегаешь своими обязанностями, — произнес он сладким голосом, подойдя к ним.

Рита была готова задушить его. Она знала, что пытается сделать Андрэ. Он становился несносным, постоянно вмешиваясь в ее любовные баталии. Нэвил отличался от большинства мужчин, которых она домогалась. Он — ее, он стал ее с того самого момента, когда она еще девочкой впервые увидела его в Англии.

Нэвил наблюдал за поединком брата и сестры. Он впервые видел их такими, однако вмешиваться не стал. Они всегда сражались как тигры, и всегда это быстро кончалось. Но ему совсем не нравилось быть причиной этой последней битвы.

Уложить в постель Риту, такую желанную, как сейчас, было восхитительно. Ему, конечно, совершенно необходимо изгнать Колби из своей души, но использовать для этих целей Риту или какую-либо другую женщину, притом так небрежно и с сомнительными шансами на успех, просто нечестно.

Теперь, когда возбуждение оставило его тело, он был рад, что друг удержал его от самой большой ошибки в жизни. Ни одна женщина не в состоянии удовлетворить его потребность в Колби, которая, казалось, все больше возрастала с каждым часом. Как вообще он мог позволить женщине превратить его в посмешище в своих собственных глазах. Как ни старался он убедить себя в обратном, все было бесполезно, и он страдал, как желторотый юнец. Любовь без взаимности. Какая злая шутка! Он уже давно должен был посмотреть правде в глаза. И нечего было зарывать голову в песок. Такие вещи случались с дураками, с людьми, которых он всегда жалел, и — нате, пожалуйста — он сам, помешанный, лучший представитель этой породы… к тому же не в первый раз.

— Нэвил, скажи Андрэ, чтобы он ушел, — Рита дернула его за рукав.

Он так погрузился в свои собственные переживания, что не заметил, что брат и сестра ждут его ответа.

— Давай вернемся к гостям, дорогая, — сказал Нэвил.

Рита повернулась к нему.

— Неудивительно, что твоя жена сбежала, — презрительно бросила она и бегом направилась в бальный зал.

Глава 36

На окраине Моуртона наемная карета, летевшая с бешеной скоростью, неожиданно круто повернула.

— Что теперь, ради всего святого; — крикнула Колби. Нетерпеливое желание оказаться дома делало ее сварливой. Однако прежде, чем она добилась от кучера ответа, ее ушей коснулся звук, более прекрасный, чем музыка: их путь преградило стадо блеющих овец, которых гнали на рынок. Кучер и пастух обменялись такими колоритными и самобытными ругательствами, каких Колби не слышала за все годы, проведенные ею среди солдат, после чего карета шагом двинулась дальше.

— Хорошо быть дома, миледи, правда? — сказала Айлин, наполовину высунувшись из окна. Англичанка до мозга костей, она обнаружила, что заграничные путешествия не в ее вкусе. Чистый деревенский воздух, вот что нужно им обеим, чтобы снять с себя напряжение и грязь путешествия.

Колби отбросила плед, которым, по настоянию Айлин, были укутаны ее плечи. Уловив радость девушки, она тоже высунулась из окна, пытаясь разглядеть вдали город. К черту приличия! Она богаче, чем когда-либо осмеливалась даже мечтать, и может позволить себе еще более вызывающее поведение, чем прежде. Горожане Моуртона именно этого от меня и ждут, весело подумала она.

Эксцентричность почиталась добрыми британцами за милое качество, и, имея необходимые средства на потворство своим прихотям, она могла начать наслаждаться прямо с этого момента. В пределах разумного, конечно. Ей предстояла обширная работа, направленная на укрепление ее социального статуса. Прежде всего ей предстоит добиться, чтобы Марк и Мэтью были немедленно введены в благородное общество. Им необходимо общение с мальчиками их возраста. Они так долго жили в изоляции из-за дурной репутации своих дядей, что теперь многое нужно наверстать.

Оба замечательные мальчики, обаятельные и симпатичные. У них безупречные манеры — она сама следила за этим. Чего им больше всего не хватало, так это хороших репетиторов, чтобы восполнить пробелы в образовании. Только Итон, Оксфорд или Кембридж годились для них. Отец был бы доволен. Он оставил сыновей под ее опекой, и она намеревалась защищать их всегда.

Если у нее родится мальчик — а она надеялась, что именно так и будет, — ей не придется приспосабливаться и бороться, работая с утра до ночи. У ее сына будет все, что сулит имя и родословная Браунингов.

Она довольно улыбнулась и сложила руки на животе. «Твое появление, — обратилась Колби к своему животу, — видимо, результат моего отчаяния и горя твоего отца. Но ты получишь всю любовь, какую я в состоянии дать». Она откинулась на спинку сиденья, удовлетворенная, как никогда. «Если бы только я смогла загнать твоего отца в какой-нибудь дальний уголок памяти, откуда бы он не смог приходить даже в мои сны». Это будет самой трудной задачей, но она изгонит Нэвила Браунинга из своего сердца.

Внимание Колби снова вернулось к пейзажам за окнами кареты. Она тревожно вглядывалась, не изменилось ли что-нибудь за то, казавшееся ей вечностью, время, с тех пор, как она последний раз была в городе. В отдалении маячила норманнская церковь. Хлебная биржа и строение, в котором размещались мэрия и ассамблеи, по-прежнему сторожили центр города. За окнами проносились милые домики с лоскутами садиков. Она уже почти дома.

Колби помахала нескольким горожанам, но никто из них не ответил на ее приветствие. Вовсе не сентиментальная мечтательница, она почувствовала что-то необъяснимо тревожное в том, как они смотрели на нее и отворачивались, пряча глаза. Неужели они до сих пор не простили ее за то, что она избавила их от этого зверя Пэнэмана? Ее следовало наградить орденом, а не избегать.

— Вот ублюдки, — пробормотала она. — Испортили мне возвращение домой.

Служанка, конечно, понятия не имела о том, что беспокоит ее госпожу. Ей было радостно видеть легкость и беззаботность, поселившиеся в душе леди Колби с той штормовой ночи.

— Подстегни лошадей, — крикнула Колби кучеру, — мы и так слишком задержались.

Кучер щелкнул бичом, и карета рванулась вперед так быстро, как только могла. Через полчаса они достигли вершины холма, с которого открывался вид на погруженный в утренний туман дом из серого камня, расположенный в четверти мили от него. Она не могла дождаться, когда же наконец увидит идеальную, всегда поражавшую ее, симметрию Броули.

— Труби в рог, возница! — крикнула Колби, высовываясь из окна.

Вот тут-то она и заметила что-то неправильное, то есть, что-то чудовищно неправильное. Очертания западного крыла, в котором вся семья жила, чтобы сэкономить топливо и труд немногочисленной прислуги, обуглились. Оконные проемы и камни стен вырисовывались в тумане щербатыми обломками. Колби пыталась обнаружить хоть какие-то признаки жизни, но все было мертво.

— Останови карету! — пронзительно закричала она, на ходу открывая дверь и не дожидаясь, пока опустятся ступени. Она тяжело рухнула на землю, но тут же поднялась. Она должна скорее увидеть, что произошло.

Колби побежала вниз по аллее, не ощущая ничего, кроме ужасного предчувствия катастрофы, ругая себя за то, что, бросив семью, наслаждалась жизнью в Париже.

По щекам ее бежали слезы: напрягая готовые взорваться легкие, она пыталась докричаться до домашних, но никто не отвечал. Наконец дверь медленно открылась. На пороге стояла тетя — изможденная, похожая на призрак, постаревшая сразу на несколько лет. Вцепившись в юбку, к ней жался Марк с широко распахнутыми, круглыми от испуга глазами.

Колби кинулась вперед и сгребла их в охапку, облегченно разрыдавшись. Она вытягивала шею, пытаясь увидеть у них за спиной Мэтью.

— А где Мэт?

— Он жив, — прошептала Сильвия Рэйнрайтер.

— Ему плохо, Колли, — сказал Марк. — Ему больно, и он плачет.

Братишка взял ее за руку и потащил в гостиную, где на грязной кушетке, скрючившись, лежал Мэтью. Он мужественно сдерживал рыдания, его правая нога была покалечена и гноилась, кожа рук почернела. Колби впилась ногтями в ладони, чтобы сдержать слезы. Она должна быть сильной ради него, ради них всех.

— Колби здесь, — сказала она, прижимая его голову к своей груди, ее сердце сжалось от жалости. — Все наладится, я обещаю, дорогой. Ты же ведь знаешь, я всегда выполняю свои обещания.

Айлин застряла в дверях, ей было нехорошо от тошнотворного запаха, стоявшего в комнате. Она опасалась за свою хозяйку.

— Миледи, я могу помочь?

— Да, пожалуйста. — Колби изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал как обычно. — Возьми мой ридикюль и расплатись с кучером, а затем принеси сюда сумки с подарками.

Айлин побежала к карете.

— Теперь давайте приведем все в порядок, — говорила Колби, загоняя ужас поглубже и отчаянно пытаясь передать им свое мужество. Она сняла плащ, закатала рукава, и ее мозг заработал с бешеной скоростью.

— Тетя Сильвия, пожалуйста, найдите нам что-нибудь поесть, мы умираем с голоду. — Ей было совершенно не до еды, но она хотела, чтобы домашнее хозяйство пришло в движение, пока она сможет решить, что делать дальше.

Вернулась Айлин с сумками, полными подарков. Хозяйка скупила, наверное, целый магазин, и при этом не приобрела для себя даже веера.

Колби открыла окна, чтобы впустить свежий воздух, без которого ей будет трудно противостоять тошноте. Вряд ли сейчас подходящий момент для жалости к себе. Плачевное состояние брата, омерзительный вид комнаты, ужасный беспорядок, царивший кругом, — все это говорило ей, что Сильвия не справилась с обрушившимися на нее событиями, и Колби снова должна взять на себя все заботы. Эта мысль вернула ей силы, и она с удвоенной энергией принялась за дело.

Колби пошла искать тетю и обнаружила ее на кухне, где та отдавала распоряжения насчет закуски на скорую руку. Перед свадьбой Колби дала Сильвии денег и попросила, чтобы в ее отсутствие та наняла садовника, служанку и помощницу на кухню. Но Сильвия ничего не сделала.

Здесь было от чего разрыдаться, но нет, она не станет плакать. Раны Мэтью и разрушения западного крыла дома — первое, что потребует ее внимания. Надо разбираться во всем этом немедленно. Только она и может это сделать.

Наконец-то она дома. Изменилось все и ничего, но, по крайней мере, у нее есть средства на то, чтобы устроить их жизнь. Теперь она видела перспективу и чувствовала себя уверенно.

Колби приняла поздравления прислуги, пообещала им устроить празднество, как только позаботится о ранах Мэтью, и направилась с тетей в столовую.

— Когда здесь последний раз был доктор?

— Несколько дней назад.

— Ничего удивительного, что мальчик так страдает, — возмутилась Колби. — Отправь за ним немедленно.

Лицо Сильвии сморщилось:

— Он хочет ампутировать Мэтью ногу.

— Я не позволю этого! — Колби не верила своим ушам.

— Он сказал, что не может отвечать за последствия, и я послала тебе письмо, не зная, что ты уже возвращаешься. С тех пор мы его не видели.

Впервые Колби почувствовала, что ей не хватает мужества. Она пребывала в полном замешательстве. Смерть своего отца и потерю Броули она встретила без страха, с непоколебимой верой в то, что как-нибудь справится с этим.

Но теперь ей необходима помощь, но у нее нет никого, к кому бы она могла обратиться.

— Что ты собираешься делать? — спросила Сильвия в полной уверенности, что Колби спасет Мэтью. Разве она всегда не заботилась о них?

Колби смотрела невидящим взглядом на запущенный, заросший травой сад за окнами.

— Ты не слушаешь. — Тетя теребила ее за руку.

— Я должна поговорить с доктором. Пошли за ним кого-нибудь немедленно.

Это был не самый лучший ответ, но что еще могла она сказать своей тете, с надеждой заглядывавшей ей в лицо в полной уверенности, что Колби знает все.

Сильвия тут же ушла, довольная возможностью сделать хоть что-нибудь. «Колби вернется домой, и все будет хорошо», — так говорила она мальчикам все это время после пожара. И вот Колби наконец здесь, как она и обещала.

* * *

До приезда доктора Колби дала всем задания. Гостиная была вычищена и проветрена, а они с Айлин, между тем, умудрились помыть Мэтью, подстричь ему волосы, сменить белье и поправить постель, на которой он лежал. Они старались двигать его как можно меньше и устроить поудобнее.

Доктор приехал как раз в тот момент, когда они закончили. Ричард Рид — толстый, неуклюжий человек — несмотря на гриву белых волос, которыми он явно гордился, был одним из наименее располагавших к себе людей из всех, кого она когда-либо встречала. Колби помнила его грязные ногти еще с того времени, когда в последние дни перед кончиной ее отца он приходил, распространяя вокруг себя запах дешевого бренди и табака. Он не внушал ни малейшего доверия, но это было лучшее, что мог предложить Моуртон. Став хозяйкой Моуртон-хаус, она все это изменит, пообещала себе Колби.

Колби и Айлин держали Мэтью, пока доктор чистил и перевязывал его раны. Руки у этого человека явно были пришиты не тем концом. Он был кто угодно, только не врач, и если бы могла, Колби не пустила бы его на порог. Мэтью жалобно стонал, и ей пришлось закрыть глаза, чтобы не потерять сознание от столь ужасного вида.

Обиднее всего была несправедливость. Мэтью не заслужил эти страдания. Ведь именно он спас семью, и именно благодаря его самообладанию Броули не сгорело дотла.

Закончив, доктор дал мальчику настойку опиума и попросил Колби выйти за ним в коридор. Однако перед этим он устремил нежный взгляд на бутылку бренди на боковом столике. Она налила ему порцию, и они вместе направились к двери.

— Я не могу чрезмерно настаивать, леди Браунинг, — произнес он с пафосом, — однако я вынужден говорить об ампутации. Имеет место очень нехороший перелом нижней конечности, которая, к тому же, еще и обгорела, когда мальчик пытался выбраться из огня. Его нога никогда уже не будет полноценной.

— Сколько у меня времени на то, чтобы принять решение? — Колби затаила дыхание.

— Я уже говорил вашей тете, это нужно было сделать еще вчера, — произнес он, самодовольно надувшись.

— Сколько у меня времени на то, чтобы дать свое согласие? — настойчиво повторила она.

— Как можно скорее, — он осушил стакан и вышел.

Тетя ждала ее у двери.

— Айлин сказала мне, что ты ждешь ребенка.

Племянница улыбнулась и дотронулась до живота.

— Нэвил знает?

— Да. Я оставила ему записку.

— И он не остановил тебя?

Колби кивнула и отошла, оставив тетю на пороге. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь наблюдал, как она борется со слезами, наворачивающимися каждый раз, когда она думала о своем муже. Никто не должен знать, как она жалеет о своем скоропалительном бегстве. Признание этого действовало на нее разрушительно: говоря Айлин, что семья нуждается в ней, Колби и понятия не имела, насколько была близка к истине.

Хватит о нем думать! Хватит! Союз с Нэвилом был обречен с самого начала. Что может быть глупее, чем желать невозможного.

Колби без сна лежала на раскладушке в гостиной, чтобы быть поближе к Мэтью на тот случай, если ему понадобится помощь. Маленькая свечка отбрасывала тени по углам комнаты. Колби никак не могла расслабиться, ее беспокойство нарастало. Она встала и подошла к Мэтью, мысленно призывая его бороться за свою жизнь так же настойчиво, как он боролся с огнем.

Мысль о том, что она несет ответственность за решение, быть или не быть Мэтью калекой на всю жизнь, мучила ее с того самого момента, как тетя сказала ей, чего хочет доктор Рид. Как можно сказать «да» или «нет» по такому чудовищному поводу? Что, если она скажет «да», и Мэтью никогда не простит ее? Или она скажет «нет», и Мэтью умрет? Здесь не было выбора. Видит Бог, она вовсе не Соломон.

— Колби, я сплю? Ты правда здесь? Она вскочила и подошла к нему.

— Что такое, дорогой? — она взяла чистую тряпицу, намочила и мягко провела ею по его пересохшим губам.

— Я хочу кое-что тебе сказать. — Речь давалась ему с трудом, и слова звучали невнятно. — В ту ночь, когда случился пожар, я слышал шаги: кто-то бежал в сторону дома. Но я не обратил на это внимания, потому что собаки не лаяли. — Слезы бежали по его щекам. — Это все моя вина.

— Ты все сделал замечательно, Мэт.

Значит, это все-таки был поджог! Она не удивилась. В тот момент, когда она увидела результаты разрушительной работы огня, ей пришло в голову, что здесь, скорее всего, не обошлось без Пэнэмана.

В тот день, когда она вернулась из Лондона, разве тетя не говорила ей, что после того, как она отхлестала Пэнэмана кнутом, свидетели слышали, как тот клялся погубить ее? Конечно, говорила, но тогда она не обратила на это внимания. Почему она считает себя непобедимой? Почему вбила себе в голову, что должна быть судьей и присяжными одновременно и освободить округу от этого человека? Ей нечего было ответить, но все ее нутро говорило ей, что она права, и для нее этого было вполне достаточно.

* * *

Сильвия Рэйнрайтер сидела в постели и быстро писала. Она отлично знала решительность Колби и в обычной ситуации не посмела бы вмешиваться в ее дела. Однако ее дорогая девочка беременна, и она опасалась за будущую мать.

В душе ужасная трусиха, боящаяся любой конфронтации, Сильвия решила, что это тот случай, когда она должна быть сильной и храброй.

Глава 37

Браунинг стоял у фальшборта своей яхты, входившей в Дувр. Его нетерпеливое желание оказаться в Лондоне походило на занозу, не дававшую покоя. Из Милье, загородной резиденции Барро, он уехал украдкой на следующее утро после того, как Андрэ, ангел-хранитель, удержал его от непоправимой ошибки броситься в постель Риты. Он бежал без оглядки, гораздо меньше опасаясь встречи лицом к лицу с врагом, чем еще одного свидания с французской колдуньей. Он пытался забыть о той парфянской стреле, что Рита Фаберже выпустила в него на прощание, но все было тщетно. Неужели действительно Рита права, и именно его холодность заставила Колби сбежать? Неужели она и впрямь испытывает к нему какие-то чувства? Для него было бы лучше справиться с демоном желания, который требует Колби все настойчивее и настойчивее днем и ночью. Неужели она для него потеряна?

Наконец корабль вошел в порт, и Нэвил переключил свое внимание на другое. Он с нетерпением ожидал увидеть Джона Лира, который должен был его встретить. Секретарь знал, когда Нэвил собирается вернуться в Англию.

Последним человеком, с которым он хотел встретиться, был Кортнэйдж, который, не прилагая для этого специальных усилий, умудрялся разными способами с каждым годом раздражать его все больше и больше. Нэвил держал его при себе лишь из-за собственной лени и боязни перемен.

— Добро пожаловать домой, милорд, — задыхаясь, еле выговорил Кортнэйдж, пытаясь справиться с сердцебиением.

— Где Лир? — спросил Браунинг резким тоном. Мысль о возвращении в Лондон в компании Кортнэйджа приводила его в бешенство.

— Не представляю себе, сэр, — Кортнэйдж засеменил по направлению к легкому экипажу, ожидавшему неподалеку. Там же находился фургон для багажа и стоял конюх, держа под уздцы одну из любимых верховых лошадей Нэвила. — Один из лейтенантов Мэйтлэнда передал мне распоряжение встретить вас.

— Спасибо.

— Когда пришло распоряжение встретить вас, я как раз намеревался осмотреть Моуртон-хаус и Броули-холл, милорд.

Нэвил радостно ухватился за предоставившуюся возможность отделаться от него.

— Ну, так и займитесь этим. Я хочу знать, как обстоят дела в обоих поместьях.

Кортнэйдж поверить не мог в свое счастье. Его чемодан был упакован и полон денег, и он должен был немедленно увидеть Пэнэмана.

* * *

Колби проснулась раньше всех в доме, с нетерпением дожидаясь, когда станет достаточно светло, чтобы оценить разрушения. Если ей удастся найти хоть какое-то доказательство того, что Мэтью прав и дом был подожжен, она своротит горы, но остановит Нэнэмана раз и навсегда.

Сильвия Рэйнрайтер обнаружила Колби в западном крыле копающейся в обгоревших развалинах. Набухшие веки и вытянувшееся лицо свидетельствовали о том, что она устала и не выспалась. С ног до головы Колби была перемазана сажей, ее платье успело порваться, а руки кровоточили.

— Что ты ищешь?

— Посмотри на это! — воскликнула Колби, потрясая тремя факелами, которые обнаружила среди щебня. — Кто-то устроил поджог, и Мэтью слышал их.

— Он ничего мне не говорил!

— Я абсолютно уверена, что это дело рук Пэнэмана и его сообщника. Я собираюсь поехать в город, чтобы повидаться с мировым судьей, — бросила Колби через плечо, бегом направляясь к центральной части дома.

Колби оделась в единственный костюм Для верховой езды, который захватила с собой из Парижа. Она хотела выглядеть богато, соответственно имени и престижу Браунингов.

— Колби, не забывай, что ты носишь ребенка, — предостерегла Сильвия, понимая, что это, скорее всего, бесполезно. — Если тебе необходимо ехать к сэру Адриану, поезжай, по крайней мере, в карете и возьми с собой одного из слуг для сопровождения. Ты должна соблюдать обычаи.

— Делать мне больше нечего, — возразила Колби, однако, в качестве уступки, согласилась поехать в дамском седле и взять с собой в сопровождение одного из слуг. Она пустила Миднайта с места в галоп, оставив лакея далеко позади.

Через двадцать минут сэр Адриан Мур, человек, считавшийся оплотом закона и порядка, усадил Колби с величайшей церемонией и пред пожил выпить с ним чашку кофе. Она с улыбкой приняла его приглашение, борясь с желанием выдать этому дряхлому трясущемуся старику все, что она думает о нем на самом деле. Он занимал высокое положение в обществе, и от него зависело, кого принять, а кого отвергнуть. Вспоминая, как ее мать, раболепствуя изо всех сил, безуспешно пыталась добиться, чтобы ее признали он и его окружение голубых кровей, Колби едва сдерживалась, чтобы не запустить в него кофейником. Поражаясь собственной выдержке, она жалела, что вынуждена подчиняться необходимости соблюдать осторожность.

— Позвольте мне пожелать вам счастья в вашем чудесном браке, дорогая леди Колби, — говорил судья. — Надеюсь, теперь, став хозяйкой Моуртон-хаус, вы не будете держаться от нас в стороне?

— Я имею серьезные намерения сделать Моуртон и Броули центром светской жизни, — ответила она, пытаясь не подавиться своим лицемерием. — Но боюсь, сэр Адриан, я здесь по более срочному делу, и у нас мало времени.

Он всем своим видом изобразил полное внимание и пообещал всяческую поддержку.

Кто бы мог подумать, отметила про себя Колби, что имя Браунинга может заставить даже этого старого мерина забыть ее негодяев-дядей и все прочие грехи, которые до сих пор поминали семье Мэннерингов.

— У меня нет ни тени сомнений, что Аугустус Пэнэман поджег мой дом. — Она достала факелы, которые привезла с собой в качестве доказательства.

Некоторое время сэр Адриан изучал их, а Колби в упор смотрела на него.

— Я совершенно уверен, что вы ошибаетесь, моя дорогая леди, — сказал он наконец. — Конечно, он неудачник, но никто в здравом рассудке не осмелится сделать что-нибудь, столь достойное сожаления.

Колби помахала факелами перед его длинным аристократическим носом, и он быстро отпрянул. Она попыталась снова быть любезной, тогда как ей гораздо больше хотелось испачкать его лицо тем, что она считала неопровержимым доказательством поджога.

— Вы совершенно правы, сэр, — произнесла она настолько сдержанно, насколько вообще могла это сделать, — этот человек действительно сумасшедший, и он поклялся уничтожить меня и мою семью.

— То, что спесивого человека вытянули кнутом в присутствие двух десятков его подчиненных, вовсе не причина для того, чтобы поджечь такой почтенный дом, как Броули, — самодовольно изрек Мур.

Колби видела, что он ни на йоту не сомневается в своей правоте. Он так привык принимать окончательное решение, что не мог допустить и мысли о возможности существования других заключений, кроме своих собственных.

— Будь он порядочным человеком, не занимался бы мздоимством и воровством, — напомнила она.

— А вы не думаете, что пока вас не было, ваши братья решили подшутить над вашей бедной тетей и проявили при этом неосторожность, можно такое предположить?

Колби кинула на него свирепый взгляд:

— Вы недооцениваете меня, сэр Адриан, если думаете, что я не убедилась в том, что ни мои братья, ни кто другой не были причиной пожара, — сказала она, потрясая факелами. Направляясь к двери, она произнесла фразу, рассчитанную на то, чтобы превратить старого мошенника и сноба в законченного идиота.

— Вам должно быть стыдно. Мой муж узнает о вашем намеренном нежелании заниматься этим делом.

Колби вышла достаточно медленно, чтобы позволить этому человеку успеть остановить ее.

— По-моему, вы слишком несдержанны, миледи. — Его плохо подогнанная вставная челюсть клацнула, как панцирь раздавленного жука. — Позвольте мне еще раз подумать и сделать кое-какие запросы.

— Я не люблю, когда сомневаются в моих словах, и я больше не верю в вашу объективность. Вы заставляете меня принять свои собственные меры в отношении Пэнэмана.

* * *

Колби снова вскочила в седло и поехала в город. Там она озарила скучную жизнь строителя и декоратора, пообещав им несчетные богатства, и когда она закончила с ними беседовать, перед глазами у них стояли гинеи.

Броули снова оживет. Но не только высокое положение заставляло ее тратить деньги Нэвила, но и уверенность, что армия рабочих, которые будут в течение нескольких месяцев трудиться поблизости, даст им необходимую защиту от Пэнэмана. Она не собиралась недооценивать злодея.

Затем Колби навестила приходского священника, которому сообщила, что ей дополнительно необходимы слуги, и сделала ощутимое пожертвование в пользу церкви. Она собиралась заехать в Моуртон-хаус, чтобы коротко посовещаться с человеком, который стал управляющим вместо Пэнэмана. Она чувствовала себя обязанной приглядывать за поместьем Нэвила, и ничто не помешает ей в этом. Моуртон, несмотря на все свое богатство, никогда не станет для нее ничем большим, кроме как домом Нэвила и наследством ее ребенка. Она не могла себе представить, что будет там жить.

В том месте, где нужно было сворачивать к Моуртон-хаус, ее охватило чувство глубокой усталости, и в памяти всплыли предостережения тети. Нельзя приносить в жертву потребности ребенка, которого ты носишь, сказала Сильвия. И Колби неохотно повернула Миднайта в сторону дома. Моуртону придется подождать до завтра.

Домой она приехала перегруженная новостями и подарками, позволив домашним хлопотать вокруг себя. Мэтью, с запавшими глазами на изможденном лице, улыбался улыбкой мученика. Выглядел он ничуть не лучше, и она подсела к нему, пытаясь как-то влить свою силу в его искалеченное тело.

— Я кое-что сказала доктору на ушко, — шепотом призналась ей Айлин, когда Колби отослала тетю и Марка в столовую.

— Он приехал изрядно «под мухой», и я сказала ему, что это некрасиво.

Колби обняла ее.

— Он вел себя прилично?

— Не совсем. Я немного налила ему и предложила помочь сделать перевязку, — гордо добавила служанка. — Может быть, это не очень хорошо себя хвалить, но я была почти такой же хорошей санитаркой, как и вы, госпожа.

— Ты — ангел, — сказала Колби, тронутая добротой Айлин. — Когда все уснут, я попрошу тебя помочь мне разобрать бумаги отца. Полагаю, там найдутся какие-нибудь индийские рецепты, которые помогут Мэтью.

* * *

Вечером, переворошив с помощью Айлин весь чердак, Колби за два часа поисков нашла объемистую тетрадь, в которой ее отец изредка делал записи. Под заголовком «Природные лекарства» она обнаружила кое-что, касающееся ожогов. Рецепт был записан неразборчивым почерком отца, но ей все же удалось разобрать, что для лечения обширных ожогов иногда используется густая липкая мазь из смолы эвкалипта.

— Вряд ли в нашей местности много эвкалиптов, — обескураженно сказала Колби. Ей почти удалось найти то, что могло бы принести облегчение брату.

Отчаяние хозяйки повергло Айлин в уныние.

— Завтра я поеду в Моуртон и заодно поговорю с главным садовником. Возможно, он сможет мне помочь. — Колби тяжело поднялась с пола. Она почувствовала ужасную колющую боль в спине и упала бы, если бы Айлин ее не поддержала.

— Миледи, вы слишком перетруждаетесь, подумайте о своем ребенке, — запричитала девушка.

Совесть терзала Колби ничуть не меньше физической боли. Имела ли она право подвергать опасности еще не родившегося ребенка из-за своей потребности взваливать на свои плечи заботу обо всех и вся? Почему жизнь так безжалостно и с таким постоянством не оставляет ей выбора? Она сокрушенно покачала головой. Добравшись с помощью служанки до своей постели, она наконец счастливо вздохнула.

Глава 38

В первый же свой визит в Моуртон-хаус Колби нашла главного садовника — человека, чья известность простиралась по обе стороны Па-де-Кале. Теперь совсем седой старик, он происходил из семьи, которая вот уже более ста лет служила Браунингам, и был счастлив оказать услугу Колби. Он с величайшим вниманием выслушал ее рассказ о записи в тетради отца.

— Смолу, которую вы описываете, миледи, можно с не меньшим успехом получить из стволов деревьев сливы, персика и вишни. Некоторые из них у меня есть, — сказал он.

Ее благодарность не знала границ, и это его окончательно покорило. Они вместе принялись изучать рецепт ее отца, а затем собрали образцы смол, и она помчалась в Броули готовить мазь.

В свой второй визит в Моуртон Колби пришла к заключению, что это именно то, что она хотела бы видеть в Броули. Хозяйство работало эффективно и производительно. Величественный и гостеприимный дом поражал своими габаритами, но несмотря на это жилые комнаты были домашними и уютными.

— Может быть. Пэнэман и являл собой воплощение дьявола, однако свое дело знал как следует, и поместье тому живое доказательство, — рассказывал Томми Эванс, молодой энергичный помощник управляющего поместьем. Они направлялись к центральному зданию усадьбы после обширного вояжа по коттеджам арендаторов.

Ее до слез тронул радушный прием, оказанный ей работниками поместья и их семьями. Может быть, сэр Адриан и полагает, что Пэнэман не способен на поджог, но люди Нэвила считали его чудовищем и были безмерно счастливы тем, что его не стало, называя Колби героиней за то, что ей удалось его выгнать.

Эванс несколько раз упоминал о том, как сожалеет, что его не позвали на помощь тушить пожар в Броули, и Колби задумалась.

— Скажи-ка, Эванс, — сказала она осторожно, — тебя удивило бы, если бы я сказала, что пожар в Броули устроил Пэнэман? — Она внимательно наблюдала за выражением его лица.

— Некоторые из нас задавали себе подобный вопрос, миледи, — начал он. — Впрочем, сказав «А», надо говорить и «Б», леди Браунинг. Так вот, из поместья исчезли многие вещи.

— Что именно? — Колби затаила дыхание.

— Деготь, ружья, амуниция, пули и порох, запасы еды и тому подобное.

Колби навострила уши.

— Кто-нибудь знает, куда он ушел, когда лорд Браунинг уволил его?

— Он исчез бесследно, и если не захочет, чтобы его нашли, его и не найдут. Аугустус отменный охотник и знает здешние места как свои пять пальцев. Он часто закапывался в нору и жил там, как первобытный человек. Можно сказать, он таким образом проверял себя.

— А есть здесь кто-нибудь равный ему? — Колби резко натянула поводья Миднайта, который кругами заходил вокруг лошади Эванса.

— Есть тут такой Шэд Пирс, — ответил Эванс со смешком, — он смертельно ненавидит Аугустуса со всеми его потрохами, простите за выражение, леди Браунинг. Он, правду сказать, ненавидит большинство людей.

Колби отпустила поводья Миднайта, обдумывая го, что сказал Эванс.

— Приведи его ко мне сегодня, когда стемнеет, — возбужденно сказала она. — Только соблюдайте осторожность, чтобы вас никто не увидел. Если мы сможем передать Пэнэмана правосудию, вы оба не пожалеете об этом.

Эванс и Колби обсудили детали и поехали обратно в сторону Моуртон-хаус. Колби почувствовала, как тяжелая ноша свалилась с ее плеч. Теперь она была не так одинока, как раньше.

Колби недолго пребывала в радужном настроении. Перед парадным входом стоял роскошный экипаж со знакомым гербом, и из него выбирались леди Мириам Браунинг и Джон Лир.

Она нахмурилась. Как бы ей ни нравились ее свекровь и секретарь Нэвила, она не хотела, чтобы кто-нибудь вмешивался в ее жизнь.

— Моя дорогая девочка. — Леди Браунинг заключила ее в объятия. — Какие хорошие новости сообщила мне Сильвия.

Так вот в чем причина внезапного появления леди Браунинг. Все дело в тетушке Сильвии, чей несдержанный язык выманил старую леди из города в самый неподходящий момент.

— Скажи мне, как дела у бедного Мэтью?

— Вид у него, конечно, неважный, но полагаю, что сейчас его положение гораздо лучше, чем то, в котором я его застала, — ответила Колби. — Правда, доктор считает, что у нас нет никаких оснований для оптимизма.

Колби торопилась отделаться от нее, чтобы скорее приступить к выполнению своего плана, однако следовало принять во внимание счастье леди Мириам по поводу того, что она снова станет бабушкой.

— Дай мне посмотреть на тебя, — говорила она, поворачивая Колби во все стороны, смущая Лира и слуг, толпившихся поблизости. Леди Браунинг твердо верила, что возраст дает определенные привилегии, и в силу этого обстоятельства могла быть бестактной сверх всякой меры. — Смотреть на тебя — сплошное удовольствие. Я очень горжусь тобой и Нэвилом.

Колби до ушей залилась краской.

— А где этот деревенский увалень, мой сын, который отпустил тебя одну расхлебывать все, что произошло в Броули?

Колби выругалась про себя. Почему она заранее не заготовила ответ на совершенно очевидный вопрос?

— Ему было необходимо закончить в Париже кое-какие дела, а мне очень хотелось домой.

Леди Мириам почувствовала ложь. Шестое чувство подсказывало ей, что Колби испытывает тяжелый стресс, и причина заключается не только в том, что случилось с ее братом, хотя одно это было само по себе достаточно ужасным.

— Мне нужно умыться с дороги и привести себя в порядок, а затем я навещу Мэтью, — беззаботно объявила леди Мириам.

— Путешествие конечно же утомило вас? — сказала Колби, пытаясь удержать свекровь на расстоянии так долго, как это будет возможно. — Лучше сделать это завтра утром.

— Ерунда. Я свежа, как утренняя роса. — Переубедить Мириам Браунинг было совсем не просто, и в этом она походила на свою невестку.

— Ну, разумеется, приезжайте. Только позвольте мне поехать прежде вас, чтобы подготовить к вашему визиту семью. — На этот раз Колби не собиралась уступать, и леди Мириам подчинилась.

* * *

Харвей Кортнэйдж проклинал тот день, когда согласился разделить судьбу Пэнэмана. Его городская одежда пришла в негодность. Он был голоден и до смерти хотел выпить чего-нибудь крепкого. Обыскав пещеру, он не нашел ничего, кроме куска засохшего сыра и нескольких яблок. Он услышал шаги. Не хватало только, чтобы его кто-нибудь нашел в логове Пэнэмана.

— Долго же тебя не было, — злобно сказал он, с облегчением обнаружив, что это всего лишь Пэнэман.

— Закаляй характер, — ответил тот, снимая с плеча палку с парой кроликов. — И вообще, какого черта ты все еще здесь? В прошлый раз ты сказал, что никогда не вернешься.

— Пришлось. Мне нужно с тобой поговорить. — Кортнэйдж решил, что умнее сдержать свое раздражение. Непредсказуемый взрывной характер Пэнэмана требовал осторожного обращения.

— Ну, валяй, говори.

— Давай уедем из Англии. Денег у меня достаточно, чтобы добраться до любого места. Мы можем уехать в Австралию и купить себе империю, если захотим, — осторожно наступал он, и это усилие давалось ему нелегко. Все говорило о том, что Пэнэман был на грани помешательства. Кортнэйдж открыл сумку и вывалил банкноты на земляной пол.

Пэнэман посмотрел на деньги и поднял с земли пачку банкнот. Некоторое время он взвешивал предложение Кортнэйджа, а затем бросил деньги обратно на пол.

— Ни на что умнее ты просто не способен. Сегодня ночью я собираюсь покончить с этой сукой и ее семейством. — В его глазах сверкнула звериная злоба. — Я выследил ее и хочу убить.

— Не будь идиотом! — взвизгнул Кортнэйдж. — Секретарь Браунинга привез сюда его мать. В этот раз тебе не удастся сделать все тайком.

— Тем лучше. — Пэнэман был вне себя от радости.

— Ты уже отомстил ей, и у тебя есть деньги, чтобы начать все сначала. Чего еще желать?

— Колби Браунинг жива, разве не так? — спросил Пэнэман, наклоняясь, чтобы содрать шкуру с кроликов.

— Ты сошел с ума, и я намерен остановить тебя, чего бы это ни стоило.

Пэнэман повернулся, одним стремительным рывком поднял Кортнэйджа, будто толстяк был всего лишь мешком с картошкой, и швырнул его головой о стену пещеры. С разбитым, окровавленным лицом, Кортнэйдж, воя, как раненый зверь, сполз по стене. Его застывший взгляд смотрел в никуда. Пэнэман поднял дубину и опустил ее на голову Кортнэйджа.

Глава 39

Колби сидела во главе чайного стола, мечтая, чтобы этот день наконец закончился. Ее нервы были натянуты до предела, и самым большим желанием было, чтобы гости ушли как можно раньше. Однако бодрость леди Мириам и ее радость от встречи с Сильвией Рэйнрайтер, которая очень понравилась ей во время их-короткого знакомства в Лондоне, не оставляла на это надежды.

Ничто на земле не заставит ее отложить поиски Пэнэмана. Лир заметил растущее беспокойство Колби, глаза которой каждые несколько минут обращались к старым часам на каминной полке. Выбрав подходящий момент, он нашел повод отозвать ее в сторону.

— Леди Колби, мы можем обсудить ваши планы относительно поместья? — спросил он между прочим.

Она наградила его улыбкой и увлекла за собой в библиотеку. Сильвия, все еще не оправившаяся от взбучки, которую ей учинила Колби, была только рада заполучить леди Мириам в свое единоличное распоряжение.

— А теперь скажите мне, почему вы пренебрегаете приличиями? — спросил Лир, закрывая за собой дверь. — Вам не терпится куда-то уйти?

Она кратко изложила ему свои подозрения относительно Пэнэмана и сказала, что ищет дополнительные подтверждения злодеяния с помощью Эванса и его друга.

— Я не рассчитываю отыскать Пэнэмана сегодня вечером, но хочу убедиться, что он наблюдал за моим домом, — объяснила она. — Я всем существом чувствую, что он еще не закончил свое черное дело, и не хочу, чтобы он снова застиг нас врасплох.

Лир поднял руку.

— Я знаю, вы ненавидите напоминания о том, что вы всего лишь беззащитная женщина, но лорд Нэвил никогда мне не простит, если я не попытаюсь предостеречь вас.

— Джон, не будьте так по-идиотски сентиментальны. Вы прекрасно знаете, какие отношения связывают меня и лорда Браунинга, — возразила она.

— Какие же это отношения? — на пороге стояла леди Мириам, суровая и властная. — Оставьте нас, Джон.

Она взяла стул и молча указывала на него Колби.

— Я жду ответа.

Колби решила, что пора кончать с уловками.

— Нэвил и я поженились, чтобы у вас появился внук. — Слова были произнесены, и Колби стало гораздо легче. — Мы ничего не испытываем друг к другу.

Леди Мириам приняла это стоически. Возможно, ее сын — слепец и не видит исключительности этой женщины. В свое время она все выяснит, но сейчас старые мудрые глаза не обманывали ее: Колби относится к Нэвилу как угодно, только не безразлично.

— А как быть с ребенком?

— Я выращу ребенка в деревне, а Нэвил может возобновить ту жизнь, которая его устраивает, где угодно.

— Подобный договор не является чем-то из ряда вон выходящим для моих друзей и детей, так что если он тебя устраивает, что ж, желаю тебе счастья, — спокойно произнесла леди Мириам. — А теперь давай поговорим о Мэтью. Я хочу кое-что предложить.

Леди Мириам рассказала Колби о докторе Уильяме Лоренсе из больницы св. Бартоломея в Лондоне, известного и глубокоуважаемого коллеги ее личного доктора Кордея.

— Уильяма считают чуть ли не чудотворцем и самым знаменитым хирургом. С твоего разрешения я напишу ему и попрошу приехать сюда.

Колби соскользнула со своего стула, положила голову на колени леди Мириам, и залилась слезами. Пожилая леди гладила ее густые темные волосы, тихо приговаривая что-то успокаивающее, стараясь снять страшное напряжение.

* * *

Под покровом ночи Колби впустила Эванса и Пирса через боковую дверь Броули.

Когда она обнаружила, что Пирс всего лишь слабый старик, в груди у нее все оборвалось. На первый взгляд в нем не было ничего, что внушало бы уверенность, пока она не встретила его взгляд, сверкнувший умом и хитростью.

В пустой комнате рядом с дверью, прежде чем зажечь маленькую свечку, она плотно задернула шторы.

— Спасибо, что пришли.

— Я не мог остаться в стороне, — отозвался Шэд Пирс. — Вы думаете, пожар устроил Пэнэман? Загнанный зверь вполне способен на такое.

Слова Пирса доставили Колби гораздо больше удовольствия, чем он мог бы предположить. Он поддержал ее отношение к Пэнэману и укрепил веру в правильность принятого ею решения.

— Что ты предлагаешь, Шэд? — Она решила просто положиться на него, скрепляя тем самым заключенную сделку. Возможно, он, несмотря ни на что, вполне достойный соперник объекта ее охоты. К тому же, его очевидная ненависть к Пэнэману, казалось, не уступала ее собственной.

— Я найду его.

— Мы можем начать сегодня вечером?

— Вы оставите след, который заметит даже ребенок. — Он даже не пытался скрыть своего пренебрежения.

— Я настаиваю на том, чтобы идти с тобой, — категорично заявила Колби.

— Нет. — Пирс поставил свой стакан и собрался уходить. Он был норовистым человеком, как и предупреждал Эванс. Она сама теперь убедилась.

— Ты можешь начать прямо сейчас? — спросила она умоляющим тоном.

— Эванс, ты уходишь первым и из другой части дома, а вы, хозяйка, отправляетесь в постель. Если я прав, старый бирюк наблюдает за домом, и если мы пойдем в разные стороны, ему не удастся так запросто нас выследить.

— Когда вы сможете сообщить мне, что вам удалось узнать? — Колби не могла удержаться от вопроса, хотя прекрасно понимала, что с Пирсом нельзя обращаться так, как с другими людьми.

— Когда будет что сообщать.

Колби засмеялась и проводила Эванса. Пирс был таким же прямодушным, как и она сама, и ей нравилась его уверенность в себе. По крайней мере, сегодня вечером она сможет лечь спать, чувствуя себя в безопасности впервые с момента возвращения. Может быть, та безысходность, что поселилась в ее душе после возвращения домой, отпустит ее в достаточной мере, чтобы позволить спокойно выспаться.

Ближе к рассвету ей приснился Нэвил, и она пробудилась. Свернувшись клубочком, Колби сжалась от стыда и разочарования, желая, чтобы ее тело и душа освоились с этой жизнью, лишенной физической любви.

— Колби, ты заболела? — позвал Мэтью со своей кровати.

— Все в порядке, дорогой, — отозвалась она. Но все было совсем не так.

Глава 40

На последнем участке пути Нэвила в Лондон его настигла неистовая буря, вполне соответствовавшая его настроению. Он отказался пересесть в экипаж и промок до нитки. Дома слуги уложили его в медную ванну и надолго оставили отогреваться. А затем горячая еда и питье принесли облегчение его ноющим мышцам, но не более того. Намереваясь заснуть, он развалился в большом кожаном кресле с подлокотниками, вытянув длинные ноги в сторону гудящего огня. Однако мозг не подчинялся ему: единственное, чего он хотел — быть в Моуртон-хаус, а единственное, о чем мог думать — о Колби и ее семье.

Он открыто признавал свою трусость. Ничего в мире не желал он так сильно, как быть с ней и заслужить ее любовь. Ад войны казался ничтожным по сравнению с тем кошмаром, через который ему придется пройти, если эти прекрасные аметистовые глаза, способные подавить честолюбие дьявола, возьмут над ним верх и прикажут бежать из собственного дома. Причем для этого ей не придется шевельнуть даже пальцем.

Она поступила совершенно естественно, просто не захотела иметь с ним ничего общего. Он оттолкнул ее, и теперь ничем не мог заполнить пустоту, которую она оставила в его жизни.

С той поры любая уловка, какую бы он ни придумал, оказывалась глупой, была порождением отчаяния и отвергалась как абсолютно бесполезная. Вряд ли Колби заинтересует, скольких драконов он убил в себе, сколько романтических стихов сочинил. Она пройдет лишнюю милю, лишь бы избежать россыпи драгоценных камней у себя под ногами. Другая женщина, может быть, и выслушала бы его, но только не Колби. Для нее он навсегда останется бесчувственным чурбаном, каким был с первого дня их знакомства, и этот его образ останется неизменным в ее глазах, независимо от того, сделает он что-нибудь, чтобы изменить его, или нет.

Умиротворить самого злого из богов казалось легче, чем тронуть ее сердце. От желания ее любви в своих мечтах он спустился до вымаливания лишь ничтожного места в ее жизни, чтобы иметь возможность обожать ее хотя бы издали. Он считал, что Грэйсия разбила его сердце и разрушила душу, но то, что он испытывал, потеряв Колби, можно было сравнить лишь с потерей Роберта, своей сестры и смертью отца, вместе взятых. Как, во имя Господа Бога, это могло произойти, спрашивал он себя в сотый раз.

Нэвил понимал, что должен преодолеть себя и отправиться в клуб. Ему необходимо было срочно отвлечься. Крутая азартная игра, компания самых легкомысленных из его друзей — вот те болеутоляющие средства, которые он, казалось, целый век назад, так эффективно использовал, залечивая душевные раны, оставленные Грэйсией и войной.

Спустя час он появился в «Уайте». Его приветствовали как вернувшегося блудного сына. В облаках табачного дыма, среди сердечных приветствий и звона бокалов, под стаккато игорных столов уныние милосердно оставило его. Это не было раем, но но данный момент вполне годилось.

Со стеклянными от усталости глазами, веселый от выпитого и довольный деньгами, которые как маленькая пирамидка стояли перед ним на карточном столе, он не сразу сообразил, что у его локтя сидит Тарн Мэйтлэнд и собирается увести его от стола.

Мэйтлэнд указал на несколько кресел подальше от карточных столов. Его лицо было серьезным, но он не стал ничего объяснять, пока не принесли напитки и сигары.

— Ты снова весело проводишь время, — сказал Тарн.

— Ты получил все мои рапорты, — ответил Нэвил и залпом выпил.

— Тогда почему ты не вернулся раньше?

— Трудно сказать. — Нэвил и сам мучил себя этим вопросом. Никто не знал, каким он был неудачником.

— Жертва любви, так, что ли? — Тарн отметил про себя черные круги под глазами друга, его исхудалое лицо и меланхоличный вид.

— Ну и из чего ты сделал такой вывод? — возмутился было Нэвил.

— Барбара с самого начала говорила, что ты готов сесть задом на раскаленную сковородку ради своей невесты, но, похоже, сам об этом не знаешь.

Браунинг хотел было послать его к черту, но необходимость довериться кому-нибудь взяла верх над природным отвращением к выворачиванию души наизнанку.

— Барбара видит слишком много и слишком хорошо, спасибо большое.

— Что ты собираешься делать?

— Колби сыграет в теннис моими потрохами, если у нее будет такая возможность. Ни черта я не буду делать.

Тарн сосредоточенно изучал свои идеальные ногти, пытаясь решить, что именно сказать ему.

— Ты нужен Колби, но ей не понравится, что я говорю тебе это, — Мэйтлэнд решил проверить своего друга. — У меня есть письма от твоей матери и Джона Лира, а Билл Лоуренс находится на пути в Броули.

Нэвил чуть не вытряхнул Мэйтлэнда из кресла, намереваясь разом выбить из него все подробности.

— Колби больна?

Мэйтлэнд пространно рассказал ему о всех событиях, происшедших с того момента, как Колби вернулась из Франции.

— Я еду!

— Только со мной. — Тарн поднялся и подхватил Нэвила под локоть.

У дверей их поджидал двухколесный экипаж новейшей конструкции, запряженный парой лошадей. Мэшлэнд, как обычно, опережал события на два шага.

Глава 41

Леди Мириам не знала, кто ее беспокоит больше: невестка на грани срыва, или Мэтью, пребывавший в полубессознательном состоянии. Ее ежедневные визиты были настоящим испытанием.

— Говорю тебе, Сильвия, что несчастье витает над этим домом, — сказала старая леди как-то за завтраком в Броули. — Колби выглядит рассеянной и как будто ждет чего-то, что никогда не произойдет.

— Я пыталась поговорить с ней, но она и слышать ничего не желает, — сокрушалась Сильвия. — Она встает раньше служанок, а ложится спать далеко за полночь. Что будет с ней самой и с ее ребенком?

Вскоре появились Колби и Джон Лир, вернувшийся после короткой поездки со строителями вокруг поместья. Они прикидывали, что нужно сделать в коттеджах арендаторов. В поместье стучали молотки, по подвалам и крышам туда-сюда снова рабочие.

— Мне не передавали каких-либо сообщений? — спросила Колби. Этот вопрос она задавала каждый раз, когда откуда-нибудь возвращалась.

Пожилые леди качали головами.

— Черт бы его побрал!

— Что тебя так беспокоит? — спросила леди Мириам, давая понять, что ее не проведешь.

— Ничего такого, что могло бы вас огорчить, — поспешила заверить Колби. Доверяться кому бы то ни было не входило в ее планы, а ожидание весточки от Пирса становилось непереносимым. Она извела Эванса, но управляющий не мог объяснить странное молчание Шэда. Они пришли к одному и тому же заключению: Пэнэман нашел Пирса раньше, чем тот его. Об этом было даже страшно подумать.

Колби извинилась и поспешила к Мэтью. Мазь, которую она сделала из смолы, помогала, но не настолько, чтобы ей успокоиться.

* * *

Мэтью продолжал страдать молча, не желая огорчать домашних и леди Мириам, которая почти все время была где-то неподалеку. Колби набиралась решимости для разговоров с доктором Ридом, который отнюдь не одобрял безрассудного использования рекомендованного не им средства. Зловоние гниющей плоти, стоявшее в комнате, грозило очередным приступом тошноты, и она знала, что это запах начинающейся гангрены.

Колби сидела рядом с братом, и, поглаживая его руку, говорила о планах на будушее. Джон Лир обещал найти репетитора, чтобы подготовить его и Марка к поступлению в Итон. А когда рабочие закончат, у него будет свой собственный маленький кабинет — как раз то, что будет соответствовать его замкнутому характеру.

Мэтью был так похож на своего отца. Постоянно погруженный в книги, он был счастлив затеряться в другом мире. Колби хотела рассказать ему о докторе, которого вызвала леди Мириам, но доктор Лоуренс не появлялся сам и не присылал сообщений, и Колби боялась напрасно пробуждать надежду у мальчика. Достаточно уже и того, что она сама не находила себе места. С улицы послышался топот копыт, а затем в прихожей зазвучали мужские голоса, и Колби обещала вернуться, как только выяснит, кто там приехал. Единственное, чего ей сейчас не хватало, так это гостей.

Леди Мириам, Сильвия и Марк в прихожей суетились вокруг Нэвила, Тарна Мэйтлэнда и еще одного человека. Все говорили одновременно. При виде этого зрелища Колби почувствовала, как кровь прилила к голове, и ей пришлось прислониться к стене, чтобы не потерять равновесие. Он приехал. Он услышал ее мольбы, и если только он подаст ей знак и она сможет двинуться с места, то бросится в его объятия. Он все уладит, ее викинг.

Нэвил поверх голов увидел Колби. Несмотря на осунувшееся лицо и вылинявшую одежду для верховой езды, она выглядела прекрасной и женственной. Ему не терпелось принять на себя груз, который она так долго несла в одиночестве. Он ринулся к ней, и она пошла ему навстречу.

— Этот дом проклят, я заберу тебя в Моуртон. Там твое место, нравится тебе это или нет.

Она молча смотрела на него. Как она нуждалась в его силе, как хотела, чтобы он был рядом, но действительность снова сыграла с ней злую шутку.

Перед ней стоял все тот же властный Нэвил Браунинг, которого она помнила с их первой злополучной встречи. Это был совсем не тот человек, которого она придумывала вернувшись из Парижа, и который уподобился богу в ее мечтах. Она снова оказалась обманутой.

— Как ты посмел прийти сюда и распоряжаться нашими жизнями? — ей хотелось закричать во весь голос, но она произнесла эти слова почти шепотом.

— Я взяла на себя заботу о своей семье и не собираюсь перекладывать ее на чужие плечи, сколько раз я говорила тебе, что Мо-уртон никогда не станет моим домом, и если тебе не нравится Броули, тем хуже для тебя. Я не хочу, чтобы ты оставался здесь.

Остальные не слышали содержания их разговора, но хорошо понимали, что назревает ссора, и Тарн Мэйтлэнд вынужден был вмешаться.

— Моя дорогая Колби, совершенно непростительно с моей стороны задерживать осмотр пациента доктором Лоуренсом.

Смягчившаяся в тот же миг Колби приветствовала доктора с благодарностью за то, что он откликнулся на ее просьбу, и провела его в гостиную.

Разница между доктором Лоуренсом и деревенским мясником, как она называла доктора Рида, была разительной. Консультант из Лондона, мягкий и участливый, умело отвлекал Мэтью монотонным речитативом, делая это так легко, будто знал мальчика много лет. Обследование было проведено так быстро и уверенно, что искусство доктора Лоуренса не вызвало сомнений даже у Колби.

— Где вы нашли эту мазь, моя дорогая?

— Я не могла найти здесь эвкалипта, — ответила она. — Пришлось использовать вишню, но боюсь, это довольно жалкая замена.

Доктор Лоуренс ободряюще улыбнулся.

— Я сделала мазь, использовав записи в тетради своего отца, куда он записывал случаи применения природных лекарств во время его военной службы в Индии.

— Это многое проясняет, — одобрил доктор. — Я знаком с аюрведической системой медицины и часто использую ее для лечения своих пациентов. Леди Мириам описала ситуацию вполне определенно, и я захватил с собой немного смолы эвкалипта и некоторые другие лекарства.

Колби облегченно вздохнула. Несмотря ни на что, она не навредила Мэтью.

— Я дам тебе кое-что, чтобы ты смог заснуть, Мэтью, — мягко сказал доктор. — Не беспокойся, я еще какое-то время побуду здесь.

Доктор показал на дверь, и Колби вслед за ним вышла из комнаты.

— У него гангрена, и нога плохо срослась, однако я не сомневаюсь, что все обстояло бы гораздо хуже, если бы не вмешательство леди Браунинг, — сказал Лоуренс, успокаивающе похлопывая Колби по руке.

— Доктор Рид хотел ампутировать ногу. Я была не права, откладывая это решение? — Колби все еще чувствовала себя виноватой.

Было очевидно, что доктор Лоуренс находится в затруднительном положении. Он взглядом искал поддержки у Нэвила и Тарна.

— Говорите со мной, — настаивала Колби, раздраженная тем, что доктор оглядывается на мужчин.

— Вы не поняли меня, моя дорогая, — спохватился Лоуренс. — Я не люблю судить своих коллег, особенно сельских, но некоторые доктора слишком спешат с ампутацией.

— Моя жена — само нетерпение, — вмешался Нэвил, пытаясь извиниться за резкость Колби. — Пожалуйста, поставьте свой диагноз.

— Для окончательного диагноза мне необходимо больше времени, но я думаю, что если Мэтью достаточно силен и мне хватит умения, он выкарабкается.

Колби поняла, что доктор Лоуренс уходит от ответа, внезапно ее охватила слабость, закружилась голова.

Заметив, что она теряет сознание, доктор Лоуренс успел подхватить ее. Нэвил принял ее из рук доктора и, шагая через ступеньку, отнес наверх и положил на первую кровать, какая попалась по пути. Доктор последовал за ним.

— Уильям, моя жена ждет ребенка, — сказал Нэвил. — Ты должен убедить ее, что она нуждается в посторонней помощи.

— Налей мне выпить, Нэвил, будь хорошим мальчиком, — улыбнулся доктор, выталкивая его за дверь, а затем вернулся и сел на кровать.

— Я бы не рекомендовал все эти переживания даме в вашем положении, — сказал он осторожно.

— Скажите это моей судьбе, доктор, — горько ответила Колби. — Кроме этого несчастного случая с моим братом, есть еще один человек, который хочет убить меня и мою семью.

— Да, я знаю. Нэвил рассказал мне, когда мы случайно встретились по дороге сюда, — доктор Лоуренс излучал симпатию. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему брату, а вы, моя дорогая, должны думать только о ребенке. Позвольте вашему мужу и капитану Мэйтлэнду разобраться с этим негодяем.

— Вы плохо меня знаете, доктор Лоуренс, — усмехнулась Колби. — Я не перекладываю свои проблемы на чужие плечи.

— Я отдаю должное вашему характеру и исключительным способностям, — начал доктор, осторожно выбирая слова, — но упрямство, в любом случае, не относится к достоинствам.

Колби засмеялась. Этот человек, несмотря ни на что, начинал ей нравиться. Он понимал все ее трудности, возможно, не одобрял ее непримиримость, но и не осуждал.

— Я не вижу причин для тревоги, леди Браунинг, но должен предостеречь вас и призвать к умеренности, — сказал он, заканчивая осмотр. — Вы созданы, чтобы вынашивать детей, и родите Нэвилу здорового ребенка. Но не искушайте судьбу. Вы устали, вам нужен отдых.

Колби кивнула и поблагодарила его. Послеполуденная дремота, всегда бывшая ее проклятьем, неожиданно показалась самым естественным делом. Она уснула чуть ли не до того, как доктор вышел.

Он спустился вниз по лестнице и собрал всех, кроме Марка, в столовой.

— Состояние молодого Мэтью очень плачевное, — начал он. — Я не хотел говорить об этом в присутствии леди Колби, но спасение ноги весьма проблематично.

Нэвил украдкой пробрался в спальню и сел на стул рядом с кроватью, с нежностью наблюдая за спящей Колби. Впервые с той ночи на яхте он видел ее такой беззащитной, не прикрытой доспехами. Почему им так трудно достичь мира и взаимопонимания, спрашивал он себя, более, чем когда-либо, чувствуя безнадежность своей любви.

Он все еще не мог прийти в себя после перекрестного допроса, учиненного ему матерью и Сильвией Рэйнрайтер, когда ему пришлось выдать им несколько упрощенную версию того, что произошло в прихожей. Он вынужден был признать, что допустил грубый промах. Неужели он так никогда и не усвоит простую истину, что Колби нельзя диктовать, что она все всегда будет делать по-своему?

— Почему у меня такое чувство, что ты пасешь Колби, как пастух? — проницательно поинтересовалась его мать. Характером ее сын пошел в нее — он чересчур прямодушный и никогда не станет таким дипломатом, каким был его отец.

— Броули, дорогой Нэвил, всегда было для Колби тотемом, — доверительно пояснила ему мисс Рэйнрайтер. — Ее отец очень любил это место, тосковал и страстно мечтал вернуться сюда. В то время, когда она росла в Индии, оно стало для нее символом, своего рода маяком.

Голос Колби вернул его к действительности.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Она вздрогнула, увидев его так близко.

— Я пришел заключить мир, по крайней мере, до тех пор, пока не будет пойман Пэнэман и Мэтью не станет чувствовать себя лучше, — он произнес это нескладно, запинаясь.

— Сколько раз я должна тебе повторять, что не нуждаюсь в твоей помощи? — Она оттолкнула его руку, когда он хотел помочь ей подняться с кровати.

— Я уже усвоил, что тебе никто не нужен, и обещаю, что тихо исчезну, когда минует опасность, — сказал он, стараясь быть рассудительным. — Что бы ты ни задумала, Тарн и я в твоем полном распоряжении.

— Откуда тебе известно, что я что-то задумала? — Она тут же ощетинилась. Может быть, пока она спала, пришло известие от Шэда Пирса?

— Ты никогда не стала бы сидеть сложа руки перед угрозой Пэнэмана и не позволила бы себе и своей семье стать мишенями, не измыслив своим живым, гибким умом какого-нибудь плана, — Нэвил подумал, что его мать права, и маленькая уловка может сделать его жену милой и покладистой.

Она расхаживала по комнате, размышляя, стоит ли рассказывать ему о Пирсе. Короткий отдых освежил ее, к тому же она была довольна тем, что Нэвил получил от нее по заслугам, когда в очередной раз пытался победить ее и поставить в вазочку как какой-нибудь тепличный цветок. Одна только мысль об этом приводила ее в ярость.

Почему? И вдруг побуждения Нэвила стали для нее очевидными. Его не интересовало ничего, кроме спасения своего наследника. Это объясняло его фразу по поводу ребенка, сказанную доктору Лоуренсу. Разве леди Мириам не проговорилась, что поместье Браунингов может быть унаследовано женщиной? Даже если ее ребенок девочка, наследство Браунингов будет в безопасности. Почему это должно ее удивлять, спорила Колби сама с собой. С самого начала единственной заботой Нэвила было продолжение рода Браунингов. Она почувствовала, что закипает.

Нэвил наблюдал за своей женой, удивляясь независимости и жизненной силе, которые она излучала. Она отказывалась от помощи даже тогда, когда обстоятельства были против нее.

Колби — редкая женщина, а ему не хватило мозгов, чтобы разглядеть это, и он с самого начала вел себя как дурак. Чего еще желать мужчине, завоевавшему любовь и уважение Колби? Каким же недоумком он был, когда в их первую встречу прогнал ее как простую девчонку. Несмотря на высокое происхождение и все свое богатство, без Колби и их ребенка он станет просто нищим.

Колби, слишком поглощенная обдумыванием своего дальнейшего поведения, ничего не замечала. Пэнэман, возможно, в этот самый момент шпионит за ними, а Пирс — слишком призрачная защита. Перед ней стоял выбор: объединить свои усилия с Нэвилом или же продолжить борьбу в одиночестве. Теперь она уже сама не знала, на что решиться.

— Пойдем вниз, и я расскажу тебе и капитану Мэйтлэнду о своих ближайших планах, — сказала Колби как бы через силу, приняв наконец решение.

Они уединились в той самой пустой комнате, в которой Колби встречалась с Пирсом и Эвансом неделю назад.

— Я не знаю, жив Пирс или нет, — закончила она свой рассказ. Мысль о его судьбе болью отдавалась в груди. — Он мизантроп и индивидуалист чистейшей воды и все делает по-своему.

— Если Эванс не знает, где он, может быть, кто-то другой сможет нам что-нибудь сообщить? — спросил Тарн.

— Я же тебе сказала, что Пирс все делает исключительно ради собственного удовольствия.

— Послушай, Колби, если Пэнэман зол на тебя за то, что ты его отхлестала, он должен безумно ненавидеть и меня, потому что я выгнал его из поместья, — резонно заметил Нэвил. — Я хочу выследить его.

Первой мыслью Колби был страх за Нэвила, который вряд ли представлял себе, насколько нелегко справиться с ловкостью Пэнэмана и его убийственным мастерством в условиях дикой природы. Собственная неожиданная забота о безопасности Нэвила ей совсем не понравилась. Она не должна забывать об осторожности. Нэвил для нее — пустое место, ничто. Ничто!

Тарн Мэйтлэнд молча наблюдал за ними. Его жизненный опыт позволял ему разглядеть больше, чем видели глаза, и поединок характеров этих двух бескомпромиссных, непримиримых людей был для него очевиден.

Незадолго до этого леди Мириам рассказала ему все, что ей удалось выяснить об отношениях Нэвила и Колби, и Мэйтлэнд теперь видел, что старая леди не слишком ошибалась в своих оценках.

— Нам всем стоит еще немного подумать на эту тему, — сказал он своим низким властным баритоном. — Во всяком случае, до тех пор, пока не услышим что-нибудь о вашем разведчике, мы должны заставить Пэнэмана поверить, что это всего лишь милое, счастливое воссоединение семейства.

Такое предложение вполне устроило Нэвила и Колби, и на этом совет закончился.

* * *

В голове Пэнэмана рождалось множество планов, которые он тут же отбрасывал. Об очередном пожаре нечего было и думать: теперь, когда Кортнэйдж мертв и разлагается в пещере, ему никто не сможет помочь. Кроме того, повторение было ему не по нутру.

Выследить их всех поодиночке — слишком просто и недостаточно интересно для него. Однако у него не так уж много времени для достижения своих целей.

Он сидел в своей второй норе, которую вырыл и обустроил на случай, если кто-нибудь выследит пещеру, располагавшуюся в четверти мили отсюда. Как будто его, Пэнэмана, кто-то может застигнуть врасплох. Он выбил погасшую трубку, сделал большой глоток бренди из бутылки, которую украл во время своего последнего рейда в Моуртон. Пока он был управляющим, никто не смел украсть из поместья даже булавки, не говоря уж о тех запасах, которых он унес столько, сколько захотел. Они с Кортнэйджем грабили Моуртон много лет, и никому не было до этого дела.

Он никогда не был таким слабаком, как Эванс. За любой собственностью Браунингов, неважно, что это было, он следил так, как будто она принадлежала ему. И разве все это не было его по праву? Разве не благодаря ему из третьесортной господской усадьбы Моуртон превратился в богатое имение? Он получал удовольствие, добиваясь, чтобы его боялись больше чистилища, и становился сильнее, когда видел, как слуги и арендаторы содрогались при виде его. А потом эта дрянь взяла над ним верх, и его господству пришел конец.

Но теперь он не сдастся так легко. Пэнэман казался себе непобедимым. Для полноты жизни ему не хватало уничтожения Мэннерингов и Браунингов. Потом с деньгами, полученными от Кортнэйджа, он двинется дальше.

Пэнэман навострил уши. Птичий гомон вдруг поутих. Кто-то находился поблизости. Его слух, не менее острый, чем у зверя, много раз спасал его в сомнительных ситуациях. То же самое можно было сказать и о его зверином обонянии. Он взял свое длинное ружье, заткнул за ремень нож и дуэльный пистолет и выбрался из норы через запасной лаз. Он предусмотрительно не оставлял места случайностям.

Дождавшись, пока голоса птиц наберут прежнюю силу, он кружным путем прокрался к противоположному входу и на некотором расстоянии заметил бегущего пригнувшись человека. Его одежда была раскрашена под лесной ковер из листьев. Пэнэман знал, что этой уловкой пользуется Шэд Пирс. Ублюдок. Что завело его старого врага так далеко от дома?

Первое, что пришло Пэнэману в голову — остановить Пирса. Вполне вероятно, что Шэд наткнулся на него совершенно случайно, ничего не зная об этой его второй берлоге. Идти следом за Пирсом или, что еще хуже, упустить его — слишком опасно. Единственной возможностью выследить Пэнэмана был Дженни, маленький горный пони, который содержался на жалкой ферме слепой и глухой женщины. Женщину считали ведьмой и старались держаться от нее подальше. Поэтому он ее и выбрал. За несколько пенни она заботилась о лошади и пускала его к себе в постель, когда он этого хотел.

Первым, кого Пэнэман после Колби Браунинг ненавидел и опасался, был Пирс — единственный человек, который мог взять над ним верх в лесу, единственный человек, который имел наглость назвать его трусом и не поплатился за это.

В больном воображении Пэнэмана его враги объединились, заключив договор, чтобы убить его. Одно из двух: или Колби нашла Пирса, или он — у ее. Их общая ненависть к нему была достаточным поводом. Возможно, что все дело в исчезновении Кортнэйджа.

Ощущение опасности заставляло Пэнэмана метаться в поисках ответа. Чувствуя необходимость сбросить накопившееся напряжение, он со всего размаху шарахнул ружьем по деревцу, расколов его, как голову Кортнэйджа.

Глава 42

С утра Колби ходила смотреть, насколько продвинулись дела у строителей, и вернулась в прекрасном расположении духа, смеясь и держа за руку Марка.

Со свойственной ей энергией она исправляла упущение последних нескольких дней. Вскоре после приезда Нэвила она вдруг осознала, что ее младший брат совершенно заброшен и лишен ее внимания. Увидев, что он отчаянно крутится вокруг Нэвила, ловя каждое его слово, она постаралась как можно быстрее положить этому конец, и теперь Марк редко покидал ее.

o Походка Колби стала легче, а ее лицо порозовело и светилось здоровьем. Впервые за долгое время у нее появился повод быть довольной. Нога Мэтью пошла на поправку, жар спал. Доктор Лоуренс действительно оказался настоящим волшебником, как и обещала леди Мириам. Дом приобретал уют и ухоженность, становясь тем воплощением великолепия, которое она воображала себе, когда отец рассказывал ей о своем идиллическом детстве в Броули.

Однако ее радость омрачалась некоторыми обстоятельствами. Пэнэман все еще был на свободе и вне досягаемости, а о Пирсе до сих пор никто ничего не слышал.

Да еще Нэвил. Он больше не пытался с ней разговаривать и держался подальше, больше не подвергая сомнению ее самостоятельность или какие-нибудь из ее идей, по большей части проводя время в обстоятельных совещаниях с Джоном Лиром или Тарном Мэйтлэндом. За трапезой — в Броули или Моуртоне — он сидел молча, нахохлившись в конце стола.

Она могла бы быть довольной, что добилась того, чего хотела, но это совершенно не радовало ее. Будет ли она вообще когда-нибудь довольна? Правда заключалась в том, что каждый раз при виде Нэвила она вспоминала день его возвращения, когда сердце чуть не вырвалось у нее из груди, а он, казалось, раскрыл ей свои объятия, и она почувствовала переполняющую до краев потребность потеряться там и спрятаться у его сердца. Это было так близко, буквально подать рукой. В тот день ей было тяжелее, чем когда-либо, и она разделила бы с ним свои несчастья, если бы он все не испортил и не стал снова властным, недоступным Нэвилом Браунингом, каким был при их первой встрече. Ей пришло в голову, что молчание — действительно золото, и если бы люди поменьше болтали, жизнь была бы куда как приятней.

Ей не понравились собственные мысли, и она пошла проведать Мэтью. Он играл с Нэвилом в карты. У него был ясный, живой взгляд, и он явно выглядел гораздо лучше, чем до визита доктора Лоуренса.

— Колби, Нэвил показывает мне, как играть в карты, — воскликнул он.

Колби была вне себя от ярости.

— Я полагала, милорд, что кто-кто, а уж вы-то не захотите увековечить проклятье Мэннерингов, — взорвалась она. — А тебе. Мэтью, известно мое отношение к игре.

Нэвил и Мэтью выглядели сконфуженными, но это не произвело на нее совершенно никакого впечатления.

— Лорд Нэвил предложил послать меня и Марка в школу, которую он основал для детей солдат и офицеров, воевавших в Пиренеях под командованием Веллингтона.

Колби сверкнула глазами.

— Вы будете учиться в Итоне. Папа говорил, что всю свою жизнь жалел об отсутствии у него классического образования, и не хотел, чтобы вы с Марком повторили его ошибку.

Она продолжала метать на Нэвила свирепые взгляды. Не прилагая к тому ни малейших усилий, ее муж ослаблял ее влияние на мальчиков, и она должна немедленно пресечь это.

— Пожалуйста, милорд, давайте прогуляемся. — Приглашение, так, как оно было высказано, сулило мало радости. Нэвил, не слишком довольный, вышел следом за ней через стеклянные двери на лужайку за домом.

Если он полагал, что прежде видел Колби в ярости, он сильно ошибался. Это было ничто по сравнению с тем резким тоном, которым она заговорила с ним, когда они остались одни.

— Как ты смеешь сводить на нет мое влияние на братьев?! — вопила Колби, не прилагая ни малейших усилий скрыть ссору от рабочих, снующих вокруг. — Я спланировала их жизни, и мне не нравится твое вмешательство.

Лицо Нэвила помрачнело, он взял ее за локоть и повел через лужайку подальше от чужих ушей.

— Я чудовищно устал от твоих скоропалительных заключений. — Его голос звучал резко. — Если бы ты послушала, то, возможно, поняла бы, что основная цель существования школы Браунинга — дать возможность мальчикам, не имеющим социальных преимуществ, сражаться за места в Итоне, Оксфорде и Кембридже наравне с другими, — добавил он с горячностью.

— Твоя школа занимается репетиторством, ничем больше, — отрезала Колби. — А репетиторов я и так могу нанять сколько угодно.

— Если тебе доставляет удовольствие опровергать все, что я ни скажу — ради Бога, продолжай в том же духе, — сдался Нэвил. Однако он все же предпринял еще попытку достучаться до ее разума. — Возможно, ты очень умна и очень предана своей семье, но позволь мне сказать, что ты ничего толком не знаешь о подходящем для мальчиков образовании и можешь принести им много вреда. Подумай об этом.

Нэвил повернулся, собираясь уходить. С него вполне достаточно. Он опасался сказать что-то, о чем потом мог пожалеть. Кроме того, он дал ей пищу для размышлений.

— Одну минутку, — окликнула его Колби. Он задел ее за живое, и даже ее хваленая гордость не простирались настолько далеко, чтобы рисковать будущим ее братьев. — Что ты имеешь в виду? — Она взяла его за руку и заставила остановиться.

Первым желанием Нэвила было отбросить ее руку, но это прикосновение вызвало в его воображении образы, которые он все еще не мог победить.

— Мальчишкам плевать на громкие титулы и состояния. Реальная жизнь развращает их гораздо позже, — сказал он печально. — Они придают большее значение школьной дружбе и предпочитают дружить с ребятами, которые знают славные шутки, свежие школьные анекдоты и остроумные каверзы, которые знают, как себя держать и одеваться. Им нравятся друзья, которые могут показать себя в играх, в спорте и во многом другом, о чем ты и представления не имеешь.

Колби застонала. Ну конечно же, она не знала всего этого. Она получила хороший урок, но ей совсем не нравилось, что именно Нэвил оказался ее учителем.

— А твое имя не поможет им избежать всего этого?

— Похоже, ты так ничего и не поняла.

На этот раз Нэвил был не настолько ослеплен ее близостью. В конце концов, она вышла за него замуж так же расчетливо, как и он женился на ней. Она считала себя защищенной от всего мира, и он испытывал бы к ней жалость, если бы не чувствовал, что сам стал жертвой собственных первоначальных заблуждений относительно их брака. И какого черта он вообще обсуждает преимущества учебы в публичных школах с этой фурией, которая ненавидит его и все, что с ним связано?

— Твои братья мало общаются с мальчиками своего возраста. Позже я смогу открыть для них двери в любое учебное заведение, но чтобы иметь успех в Итоне или в университете, им понадобятся верные друзья, которые сейчас будут значить для них гораздо больше, чем мое имя или деньги. Индивидуализм — это, конечно, хорошо, но в первые годы обучения в школе для мальчиков важнее не отличаться от других. Мальчики способны на совершенно безобразные поступки в отношении тех, кто не удовлетворяет принятым нормам. Ты хочешь, чтобы твои братья стали посмешищем?

— А чем отличается школа Браунинга? — скептически спросила она, поражаясь тому, что узнала о жизни своего мужа до их брака, о которой до сих пор ничего не знала.

— Мы всесторонне готовим мальчика к тому, чтобы он мог поступить в прекрасную школу. Если же ему это не удается, мы оставляем его у себя, обеспечивая хорошее образование и практические навыки, которые позволят ему добиться успеха в жизни. Многие из наших мальчиков просто не способны к учению.

Колби стало стыдно. Она снова переоценила могущество денег, полагая, что они решают все проблемы.

Нэвил был совсем не уверен, что ему удалось пробить брешь в упрямом непонимании Колби, но он, тем не менее, радовался тому, что сделал хоть что-то полезное для своих молодых шуринов. И что бы она ни решила, как бы плохо ни относилась к этому, он все равно будет приглядывать за ними, как за собственными сыновьями. За последние несколько дней они полностью завоевали его сердце, и если Колби будет так же воспитывать их ребенка, Нэвил сможет спокойно отдыхать и, хотя это ему и не нравилось, сдержит слово и будет издалека наблюдать, как она растит его наследника. К сожалению, события показали, что как бы он ни старался исправиться в ее глазах, она не изменила своего мнения о нем и не изменит условий договора.

Он отправился искать Тарна Мэйтлэнда. Бездействие, навязанное Колби в деле с Пэ-нэманом, вызывало у Нэвила внутренний протест, и его терпение наконец истощилось. Он больше не намерен был ее слушаться.

Как только Пэнэмана схватят, Нэвил решил, что он вернется в Лондон и займется подготовкой кругосветного путешествия. Великого путешествия. Того путешествия, которое украл у него в молодости Наполеон. Единственный вопрос, на который он еще себе не ответил: следует ему начать заниматься этим до или после рождения ребенка?

* * *

Колби уснула тревожным сном, и появление в ее комнате человека напугало ее до смерти, особенно если учесть, что Нэвил и Тарн разоружили и уложили его на пол прежде, чем она успела до конца проснуться.

— Что случилось? — спросила она, зажигая свечку у кровати.

— Ты же не думаешь, что мы позволим кому-нибудь убить тебя в постели? — сказал Нэвил, собираясь увести человека из комнаты.

— Оставь его. Это Шэд Пирс! — крикнула она.

— Черт побери, ты вполне соответствуешь своей репутации, — потрясение сказал Нэвил. — Теперь понятно, почему мы не заметили тебя раньше.

Тарн поднял Пирса с пола и рассыпался в извинениях.

— Почему бы нам не спуститься вниз и не выпить, пока моя жена не приведет себя в порядок.

Колби поспешно выбралась из постели.

— Не рассказывай им ничего, Шэд, пока я не приду.

Она нашла их на кухне в компании с бренди и сандвичами. Помещение выглядело так, будто здесь пронесся ураган.

Колби рассмеялась.

— Должны же мы были чем-то заняться, поджидая тебя, — с запинкой сказал Нэвил. — Теперь, когда ее милость здесь, можешь рассказать нам, что тебе удалось узнать.

В своей немногословной манере Пирс поведал им, что проследил Пэнэмана до замаскированной старой лесной пещеры, оборудованной для длительной осады.

— Я сделал ужасное открытие. У него гам разлагающийся труп, и я его нашел.

Нэвил взял бумажник, который достал Пирс.

— Харвей Кортнэйдж, Боже мой, — сказал Нэвил, вытряхивая содержимое. Там обнаружилось два комплекта проездных документов и банковская квитанция, из которой следовало, что со счета была снята крупная сумма денег.

— Кортнэйдж всегда оправдывал Пэнэмана. Но что общего могло быть между ними? — удивился Нэвил.

— Они тебя обирали, а ты об этом ничего не знал, — жестко отрубила Колби. — Спроси кого угодно. Моуртон самое преуспевающее поместье на пятьдесят миль в округе, а книги отчетности Пэнэмана этого не отражают. Откуда бы тебе знать, если ты не соизволял наведываться сюда?

Браунинг чувствовал себя простофилей. Однажды, если она даст ему такую возможность, он расскажет ей, почему для него так тяжелы воспоминания, связанные с Моуртоном. Именно сюда приехал он после Бадайоса и Грэйсии, сломленный и совершенно опустошенный. Выслушает ли она его когда-нибудь? Захочет ли когда-нибудь понять? Вряд ли ей приходилось сомневаться в будущем и ругать судьбу так, как ему во время долгого и одинокого изгнания в Моуртоне.

Мэйтлэнд почувствовал, что должен вмешаться и вернуть Нэвила в настоящее.

— Все это не проливает света на то, где сейчас находится Пэнэман, не правда ли, Пирс?

Старый следопыт согласился.

— В пещере я как следует наследил. А насчет того, где он теперь может быть, у меня есть предположение.

— Так значит, ты его не видел? — Колби сидела на краешке стула. — Он все еще бродит на свободе?

— Теперь он знает, что кто-то идет по его следу. Как ты думаешь, что он сделает? — спросил Нэвил.

— Я бы на его месте взял того маленького пони, которого он держит у ведьмы, и умчался бы отсюда со скоростью пули.

— Но ты не думаешь, что он так сделает? — Нэвил мгновенно уловил интонацию Шэда.

— Разумеется, нет, — согласился Пирс. — Он ждет своего часа.

Ни у кого не возникало сомнений насчет того, что замышляет Пэнэман.

— Мне кажется, мы слишком церемонимся с мистером Пэнэманом, — сказал наконец Нэвил. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. — Тарн, уведи, пожалуйста, Колби в ее комнату.

Тон Нэвила не оставлял сомнений в том что ему вряд ли понравится, если она заупрямится. Мэйтлэнд, искушенный по части обращения со своенравными женщинами, проводил Колби до ее спальни.

— Я думаю, что ты и моя жена — самые восхитительные и смелые женщины, каких я когда-либо знал, но при всем моем уважении, Колби, сейчас тот самый момент, когда твое присутствие становится помехой, — сказал он нежно. — Доверься своему мужу вне зависимости от тех чувств, которые ты к нему питаешь. Он заботится о тебе, о твоей семье, о своей матери, а эти споры, пикировки, в которые ты его втягиваешь, твое стремление взять на себя командование, — все это лишь отвлекает его от дела и мешает сосредоточиться.

Колби не привыкла подчиняться чужой воле, она начала было возражать, однако Тарн был человеком, которого она уважала, и он не собирался уступать.

— Дорогая леди Браунинг, поверьте, что другие не менее вас наделены способностями и так же целеустремленны, как и вы сами. — Взгляд Тарна явно свидетельствовал о том, что он не намерен нянчиться с нею дальше. — И вот еще что. Этот мир весьма несовершенен, и, возможно, когда-нибудь все изменится. Но в 1820 году мужчины скорее положат свои жизни за мужчину, который вел других в битве и остался жив, нежели за неопытную, никак не зарекомендовавшую себя женщину, вне зависимости от ее способностей.

Мэйтлэнду в конце концов все же удалось заставить Колби замолчать. Она слишком хорошо знала изнанку армейской жизни, чтобы не придавать значения оценке и пониманию врага, преимуществам и недостаткам собственных сил. От Мэйтлэнда исходило такое чувство уверенности, и поэтому то, что он сказал дальше, полностью разрешило оставшиеся у нее сомнения.

— Нэвил был одним из самых находчивых и уважаемых младших офицеров в армии Веллингтона. Герцог лично говорил мне об этом. Нэв достойный соперник Аугустусу Пэнэману, независимо от того, следопыт он или нет.

Тарн довел Колби до ее двери, поцеловал руку и пожелал спокойной ночи.

Вернувшись, Мэйтлэнд нашел Нэвила оживленным. На столе перед ним лежали разбросанные рисунки и планы.

— Вот, что мы собираемся сделать, Тарн, — сказал он. Пирс тем временем с восхищением продолжал рассматривать рисунки. — Завтра утром мы собираемся предпринять шумную атаку на Пэнэмана, при этом обойдя с фланга ферму немой.

— Но ведь Шэд здорово наследил в пещере, и Пэнэман был бы законченным идиотом, если бы остался поблизости, — возразил Тарн.

— А мне наплевать, где он находится. Я просто хочу, чтобы он знал, что за ним охотятся крупными силами. — Браунинг широко улыбнулся. — Я хочу, чтобы он начал нервничать и потерял осторожность, а мы тем временем осуществим другой план. Самое главное — в течение нескольких дней удерживать его подальше от Броули.

— А я постараюсь найти его вторую нору и, в соответствии с планом лорда Нэвила, дам понять Пэнэману, что знаю, где она находится. Он просто взбесится, — весело сказал Пирс.

— То есть, речь не идет о его захвате? — Тарн был явно озадачен.

— На данный момент это потребует слишком крупных затрат. Он очень хитер, — пояснил Нэвил. — Мой отец всегда говорил, что когда переоцениваешь противника, то предвосхищаешь даже то, до чего он сам бы никогда не додумался, и если он вдруг поведет себя непредсказуемо, это не застигнет тебя врасплох.

Мэйтлэнд согласился с ним и с нетерпением стал дожидаться событий следующего дня.

* * *

Аугустус Пэнэман закончил подстригать бороду и усы, а затем жестами показал фермерше, как нужно подстричь его волосы сзади. Теперь он был уверен, что совершенно не похож на себя прежнего. Он похудел на тридцать фунтов, волосы, которые он больше не красил, отросли и стали мышино-ceporo цвета. Закрасив черным два передних зуба и надев очки, он не сомневался, что сойдет за странствующего плотника.

Набег Пирса на окрестности второго убежища заставил Пэнэмана вернуться в пещеру. Шэд выполнил свою работу даже лучше, чем сам полагал. Пэнэман пришел в неистовство. Когда его бешенство несколько улеглось, он пытался придумать способ окончательного истребления Мэннерингов и Браунингов, прежде чем против него не выступила целая армия. А в том, что за ним началась настоящая охота, можно было не сомневаться, и это обстоятельство еще больше добавило ему решимости уничтожить своих мучителей.

Несколько дней назад в свой мощный полевой бинокль Пэнэман видел, как Нэвил и Колби жестоко спорили о чем-то на террасе среди рабочих, напоминавших издали пчелиный рой. Эти наблюдения и подали ему идею. Среди рабочих он узнал нескольких местных, которые могли бы облегчить его задачу. В эту ночь он выследил и убил рабочего, который был больше всего похож на него и забрал его одежду, документы и инструмент.

На восходе следующего дня по дороге в Броули, где он намеревался попроситься на работу в качестве плотника, Пэнэман заметил Нэвила и Тарна во главе дюжины вооруженных до зубов людей, которые шли от амбаров и создавали достаточно шума, чтобы разбудить мертвеца.

Пэнэман заколебался. Оставшись в Броули в облике рабочего, он сможет истребить семью Колби. С другой стороны, его ненависть к Нэвилу Браунингу была не меньше. Кроме того, Пэнэман понимал, что Браунинг не успокоится до тех пор, пока не поймает его. «С чего же начинать, — думал Пэнэман, — с головы дракона или с его хвоста?»

* * *

Нэвил и Тарн стояли на возвышении, наблюдая за своими людьми.

— Я восхищаюсь твоей тактикой, но не уверен, что она сработает, — пробормотал Тарн.

— Я тоже не уверен, однако много ночей я пролежал без сна, пытаясь влезть в его шкуру, — печально сказал Браунинг. — Проблема в том, что я недостаточно сумасшедший.

— В любом случае это гораздо лучше, чем просто сидеть и ничего не делать.

— Ну что ж, я больше не буду сидеть, — сказал Нэвил. Он слез с лошади и снял с себя грубую охотничью куртку, оставшись в красной фуфайке, заметной издалека.

— Какого черта ты делаешь?

— Действительная сущность плана заключается в том, чтобы сделать из меня такую большую мишень, какую только возможно.

— Ты спятил! Нэвил рассмеялся.

— Я все еще пытаюсь думать как сумасшедший, разве ты не видишь? На месте Пэнэмана я ненавидел бы себя со всеми своими потрохами. Я выкинул его с самой лучшей работы, какую только подобный ему человек может иметь, лишил его настоящей синекуры. Я вступил в брак и зачал наследника с женщиной, которая стала первопричиной его падения. На его месте я бы стремился истребить всех, кто стал причиной моего краха. И ты на его месте поступил бы так же, Тарн.

— Это самоубийство, — запротестовал Мэйтлэнд, вставая на стременах.

— Едва ли. У меня под руками армия, которая прикрывает меня.

Браунинг начал пешком спускаться по склону холма, и в этот момент прогремели несколько ружейных выстрелов. Со смертоносной точностью, упреждая движение его тела вниз по склону, вокруг брызнули пули, одна из которых остановила Нэвила. В тот же миг началась беспорядочная стрельба со всех направлений, по которым занимала позиции крошечная армия. Ее задачей было либо дождаться атаки Пэнэмана, либо произвести как можно больше шума.

Пэнэман, спрятавший свою плотницкую одежду в сарае и сменивший ее на охотничий костюм, пристально наблюдал за Нэвилом, который неподвижно лежал в кустах. Пэнэмана трясло от возбуждения. «Я заполучил голову дракона, — злорадно поздравил себя Пэнэман, — и теперь могу отправляться за хвостом». Он уже собирался слезть с верхушки дерева, откуда с безопасной высоты наблюдал за своими врагами, когда услышал голос Шэда Пирса.

— Сиди и не рыпайся, бирюк. Ты попался.

Пэнэман выругался и швырнул свой полевой бинокль, отвлекая внимание Шэда всего лишь на мгновение, которого, впрочем, оказалось достаточно для него самого, чтобы успеть спустить курок одной рукой и метнуть нож другой.

* * *

Сама не зная почему, Колби упросила доктора Лоуренса остаться еще на один день, несмотря на то, что Мэтью продолжал поправляться. Билл Лоуренс решительно настроился уехать, чтобы вернуться в Лондон к своим пациентам, и сдался, лишь когда к просьбе Колби присоединилась леди Мириам.

Подозревая, что что-то происходит, Колби весь день ждала вестей от Нэвила и Тарна, вне себя от досады, что ее не посвятили в планы, которые — она не сомневалась — мужчины разработали несколькими ночами раньше. Она намеревалась, как только увидит их, потребовать, чтобы ее ввели в курс дела.

Втроем они сидели у кровати Мэтью, куда был подан чай с молоком, когда с улицы донеслись стрельба и крики. Из-за вершины холма появилась армия Нэвила и Тарна, которая несла пару самодельных носилок.

Колби первой стремглав выскочила за дверь, дико озираясь по сторонам. Она видела Тарна, но где же Нэвил? Страх за него заставил ее ринуться в толпу людей и лошадей к ближайшим носилкам.

На носилках лежал пепельно-бледный, ругающийся на чем свет стоит Шэд Пирс. Его голова и живот были кое-как перевязаны грубыми грязными бинтами, пропитавшимися кровью. Она взяла его за руку и крепко пожала.

— Не беспокойся, мы позаботимся о тебе, — пробормотала она, продолжая искать глазами мужа.

— Я держал Пэнэмана в руках и не убил его, госпожа. — Неподдельные слезы оставляли грязные следы на морщинистом лице Пирса.

— У тебя еще будет такая возможность, — утешила его Колби. Она направилась ко вторым носилкам.

Нэвил лежал с серым лицом, спутанными волосами и широкой повязкой на теле. Тарн приказал опустить его на землю, и Колби в ужасе склонилась над ним, причитая и покрывая его лицо поцелуями.

— Как ты мог пойти без меня? — всхлипывала она, мысленно призывая всех богов на небесах сохранить ему жизнь. — Это моя вина. Я заставила тебя…

Нэвил открыл глаза и, не веря, уставился на нее.

— Тарн, у меня галлюцинации или чего почище? — Браунинг засмеялся, но, закашлявшись, схватился за раненный бок. Он, тем не менее, попытался встать, и понадобились объединенные усилия Колби и Тарна, чтобы удержать его.

Нэвил взял Колби за руку, держа ее как нечто самое дорогое в жизни. Колби почувствовала это и своим прикосновением сказала ему все то, что хотело знать его сердце.

* * *

Доктор Лоуренс делил свое время между Шэдом Пирсом, чьи раны были очень серьезны, и Нэвилом, который пострадал незначительно.

— Пуля Пэнэмана лишь задела мой бок. Почему все делают из этого целую военную историю? — протестовал Нэвил. Вокруг него крутился настоящий водоворот из членов семьи и гостей во главе с Колби и его матерью. — Хотите вы этого или нет, я выйду к обеду.

Получив подтверждение доктора Лоуренса, что рана поверхностная, Колби летала по дому вне себя от радости, и даже угроза Пэнэмана отошла на второй план. Проследив, чтобы людей, учавствовавших в экспедиции, как следует накормили, и удостоверившись, что Пирс устроен и за ним хорошо ухаживают, она тихонько проскользнула в свою комнату, куда утром после возвращения из леса по ее настоянию поместили Нэвила. Она закрыла дверь за последним из его посетителей и повернулась, внезапно смутившись.

— Теперь скажи мне то, что я хочу услышать, ты, лисица, — сказал Нэвил, протягивая руки.

Колби нырнула в его объятия, с благодарностью скрываясь в тихой гавани — убежище, которое она искала всю свою жизнь.

— Повторяй за мной, — засмеялась она, как всегда бунтарка, но на этот раз с сияющими глазами, — я люблю тебя так же сильно, как Колби любит меня.

— Я обожаю тебя. — Он крепче прижал ее к себе, шепча в прекрасные черные волосы ласковые слова.

Колби лежала рядом с ним совершенно счастливая, боясь поверить, что это не очередной сон — один из тех, что омрачали ее ночи с той поры, как она познакомилась с Нэвилом, Она отодвинулась, чтобы взглянуть в его лицо, переполненная любовью и радостью. Взяв его руку, она стала водить ею вокруг своего слегка округлившегося живота. Слезы стояли в глазах Нэвила, и они вместе принялись возводить мост, который должен был перекрыть пропасть, разделявшую их с самого начала.

— Люби меня здесь и сейчас, — прошептал он.

— А как же твоя рана, дорогой?

— С Божьей помощью. Я не могу ждать. Я хотел тебя всю свою жизнь, — просил он.

«Я нужна ему. Он хочет меня», — выстукивало сердце Колби. Они стали раздевать друг друга быстрыми требовательными пальцами. Его губы искали ее грудь и тонули в этих прекрасных округлостях, жадно утоляя давнее неудовлетворенное желание.

Соски и все тело Колби трепетно пробуждались от его нежных прикосновений. Они со смехом пытались приспособиться так, чтобы не повредить его рану, впитывая наслаждение и вместе радуясь единению, которое — они знали это — принесет им акт любви.

Впервые они действительно полностью отдавались друг другу.

* * *

Пэнэман носился между деревьями и кустами, окружавшими его берлогу, ругая себя за то, что утром чуть было не потерпел поражение. Он должен был убить Браунинга и Пирса с первого же выстрела. Что с ним случилось? Он стал слабаком? Его не радовало то, что он скрылся от четырнадцати преследователей, и даже то, что он избежал смерти от руки Шэда, когда столкнулся с ним лицом к лицу. С его, Пэнэмана, точки зрения старый враг теперь будет презирать его, считая себя лучше, потому что застал его врасплох. Неистовая ярость Пэнэмана, вызванная тем, что он не убил никого из своих преследователей, спугнула птиц, и все крылатые создания, окружавшие его в темноте, с шумом взлетели с деревьев.

Наконец, утомившись, не в состоянии придумать ничего нового, Пэнэман заполз в свою берлогу, чтобы забыться в выпивке. Он всем нутром чувствовал, что в последующие несколько дней увидит конец Браунингов и Мэннерингов и после этого спокойно сможет покинуть страну. Но сначала ему нужно проверить свою плотницкую маскировку и подобраться поближе к Броули. Никогда больше он не позволит Нэвилу Браунингу и его прихвостню подобраться к нему так близко, как сегодня.

У него не было никакого плана, но он верил в свою удачу, надеясь, что какое-нибудь событие или обстоятельство поможет довести битву до успешного конца.

Глава 43

Колби лежала рядом с Нэвилом, изучая благородные черты его лица, еще более поразительные в покое. Смуглая кожа туго обтягивала скулы, а прекрасно очерченные губы являли собой предел мечтаний. Она улыбнулась своим мыслям: как хорошо знало это ее тело.

Для мужчины, который после встречи с Пэнэманом должен был бы лежать пластом, Нэвил выглядел героем. Ее тело взволнованно вибрировало после этой ночи. Он боялся навредить ребенку, но она убедила его, что не нужно беспокоиться.

Колби не могла поверить своему разуму и женской интуиции: неужели Нэвил Браунинг действительно любит ее так же сильно, как она его? Значит, как и она, он чувствовал себя несчастным и одиноким, более того, он простил ей все те неприятности, которые она доставила ему, проявив при этом удивительную способность понять истинную причину ее воинственной независимости.

— О чем думаешь ты, распутная шалунья? — с улыбкой спросил Нэвил, не открывая глаз.

— Отдыхай, дорогой, — прошептала она, прижимаясь к его здоровому боку. — Доктор Лоуренс не поверит, что я хорошая сиделка, когда увидит эту постель и вообразит, чем мы здесь занимались. — Она дотронулась до его повязки и вскрикнула, увидев проступившее пятно. — Здесь свежая кровь. — Колби едва дышала от ужаса. — Доктор и твоя мама убьют меня.

— Какая прекрасная смерть. — Нэвил притянул ее к себе.

Нэвил делил свое время между женой, которую он познавал заново, и совещаниями с Тарном, Джоном Лиром и незнакомыми людьми, приходившими и уходившими в течение всего дня.

Никогда прежде в своей жизни Нэвил не был так счастлив. Он не мог справиться со своими глазами, удержать руки или губы от того, чтобы не приласкать свою жену. Его мать сказала Сильвии Рэйнрайтер, что они должны включить Аугустуса Пэнэмана в свои молитвы за то, что он соединил Нэвила и Колби.

Никогда прежде Броули не было таким счастливым местом, и семья расцветала так же, как дом, который на глазах становился все более прекрасным и гостеприимным.

При ясной погоде Колби и Нэвил гуляли по саду, держась за руки. При этом люди, одетые рабочими, молчаливо охраняли их, но она не должна была знать об этом. Когда Колби обнаружила охрану, она тут же потребовала объяснений.

— Дорогой, кто эти люди и что ты замышляешь? — спросила Колби.

— Это лучшие из лучших людей Тарна, милая, — ответил Нэвил, уводя ее обратно в дом. — Я не собираюсь давать возможность Пэнэману снова спокойно подстрелить тебя или меня.

— Я все же подозревала, что у тебя что-то на уме, — сказала она, нежно касаясь его руки.

Нэвил был поражен ее проницательностью, но скрыл это. «Сохранить что-нибудь в секрете от моей жены — почти невыполнимая задача», — фыркнул он про себя.

— Ну, а насколько ты теперь мне доверяешь? — загадочно спросил он.

Она тут же насторожилась, но, уже кое-чему научившись, ждала, пока Нэвил сам объяснит, в чем дело.

— Я разделяю твою любовь к Броули, Колли, можешь не сомневаться в моей искренности; но на какое-то время нам лучше было бы переехать в Моуртон, — ласково сказал он. — Не отвечай сейчас. Подумай об этом.

Нэвил тоже кое-чему научился и гордился тем, что смог сформулировать в такой форме то, что должно было быть приказом; по крайней мере, этого требовали его планы. Он наклонился и прижал голову к ее животу. Мысль о том, что он станет отцом, с каждым днем занимала в его голове все больше места, и он на каждом шагу демонстрировал Колби, как трепетно любит ее и их ребенка.

— Ты просто дьявол, Нэвил Браунинг. — Она нежно провела пальцами по его волосам. — Я только жалею, что не сказала тебе раньше, как сильно хочу стать хозяйкой Моуртона.

— Думаю, это стоит отметить. Но ты должна позволить мне самому все организовать.

Переезд в большой дом на холме состоялся в ближайшие дни с почти военной точностью. Пэнэман прервал свою работу и уставился на процессию карет, фургонов и повозок, змеей ползущую в сторону Моуртона. Он почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и лишь необходимость поддерживать свой маскарад удержала его от того, чтобы не броситься сломя голову вдогонку.

Все, что осталось от его внушительного арсенала, он, делая вид, что занимается работой, спрятал в разных местах вокруг Броули и на эту ночь планировал завершающую атаку на семью.

Сначала он был счастлив настолько, насколько вообще мог быть счастлив его полный ненависти разум. Не спеша он смаковал окончательное уничтожение, которое планировал. Однако каждый раз, когда он видел Колби и Нэвила, полностью поглощенных друг другом, ему хотелось разделаться с ними прежде, чем все оружие будет на месте.

Пэнэман вновь и вновь вспоминал ту ложь, которой его кормил Кортнэйдж, говоривший — и не раз — что Колби и Браунинг друг друга не переваривают. И разве он сам собственными глазами не наблюдал их ссору? Он никак не мог выяснить, что на них повлияло, но теперь их семейное счастье только подчеркивало пустоту и никчемность его собственного несчастного существования. Он не мог забыть легкость, с которой Колби разрушила ту жизнь, которую он так сильно любил, помыкая соседями-неудачниками. Как часто он уговаривал Кортнэйджа эмигрировать в Австралию и зажить в колонии жизнью состоятельного человека. А эта дрянь лишила его всего.

Глава 44

Торжественный вечер по случаю вступления Колби в права хозяйки Моуртона вызвал разговоры по всей округе, и большинство местной знати было взбудоражено тем, что Нэвил собирается сделать из этого семейное торжество. Вся семья получила его указание одеться в лучшие наряды и украшения, а с ферм и из погребов Моуртона были извлечены лучшая еда и питье. Джон Лир, редко покидавший Моуртон с тех пор, как Нэвил вернулся из Франции, был срочно командирован в Лондон за экзотической провизией и драгоценностями из сейфов семьи Браунингов.

Это будет вечер, который вряд ли кто-нибудь из них забудет.

Колби и ее свекровь пришли в восторг, узнав, что Нэвил собирается нанять волынщиков, которые приедут из Лондона и будут играть во время обеда. Жены местных жителей из тех, что работали в Броули, были наняты в помощь кухонному персоналу, и, таким образом, подробности намечавшегося празднества знали как в самых лучших, так и в самых захудалых домах в округе.

Чтобы развлечь своих гостей, Нэвил добавил кое-что новенькое. Он пригласил художников, чтобы они запечатлели в этот день семью в доме и рядом с ним, и особенно за обедом.

— Это не должно стать воспроизведением «Последней вечери», — говорил он им за чаем, рискуя навлечь на себя обвинения в ереси, — но я хотел бы, чтобы мой ребенок увидел, как мы все выглядели в тот день, когда дорогая Колби согласилась стать хозяйской моего дома.

Лир вернулся в Моуртон за несколько часов до обеда, и тщательно скрывающий, что он привез из Лондона. Вручив леди Мириам ларцы с драгоценностями, он зашел в столовую со шкатулкой для Колби.

— У нас почти не было времени узнать друг друга получше, — с сожалением заметила Колби. — Может быть, через несколько месяцев, когда семья вернется в Лондон, мы, как когда-то, сможем посещать магазины и галереи.

Лир беспокойно ходил по комнате. Это так не походило на его обычное, почти флегматичное поведение.

— Что-то не так, Джон? Что-то тревожит вас?

— Нет, ничего, — поспешно ответил он. — Я так рад, что вы с его светлостью счастливы, а Мэтью очень быстро идет на поправку. Даже этот странный человек Пирс говорит, что я не такой дурак, как он полагал.

Колби знала, что Джон Лир настоял на том, чтобы его включили в число участников охоты на Пэнэмана.

— Я уезжаю, Колби, — сказал он, садясь и беря ее за руку. — Лорд Нэвил был настолько добр, что рекомендовал меня своему другу в Америке, и я буду учиться бизнесу. У меня проявился интерес к деньгам.

Колби порадовалась за него, но ей стало грустно, и она сказала ему об этом:

— Вы были моим первым и единственным другом в Лондоне. Что бы я без вас делала?

— У вас есть муж, и кому, как не мне, знать, что он лучший и достойнейший из мужчин. — Лир не отпускал ее руку. Для нее с самого начала не были секретом те чувства, которые он к ней питал, и она видела, что его тянет к ней все больше и больше. Она многим была ему обязана, но никогда не смогла бы отблагодарить его тем, что значило для него в жизни все. Ее недюжинный талант к любви мог проявиться лишь один раз и лишь для одного мужчины.

Колби встала и слегка обняла его за плечи.

— Я привез вам кое-какие подарки из Лондона, — сказал Лир, целую ее в щеку. — Они в вашей комнате.

Подарками Лира оказался лондонский гардероб Колби, а также парижский, который Нэвил привез с собой. Одежда никогда не значила для нее слишком много, но именно в этот вечер она хотела выглядеть как можно лучше. Для своего мужа.

Незадолго до восьми Нэвил вошел в ее комнату со шкатулкой драгоценностей несколько большего размера, чем та, что ей вручил Джон Лир. В своем безупречно скроенном вечернем костюме он выглядел просто великолепно. Она не могла не любоваться им и не удивляться своему счастью, что у нее такой красивый, любящий муж.

Нэвил не мог поверить своим глазам — такой прекрасной она казалась ему. Он относился к тем мужчинам, которые даже в юношеском возрасте считают, что лишь с возрастом женщины достигают полного расцвета своей красоты.

В белом атласном платье с расшитым жемчугом корсажем Колби выглядела очаровательно. В ее облике и манере держаться сквозили несомненные признаки высокого положения. Последний раз точно так же она была одета на приеме в Париже. Тогда они едва разговаривали друг с другом, и он восхищался ею издали. Она затмила всех женщин, и ему хотелось сказать ей об этом, но он боялся нарваться на хорошо знакомый ему грозный отпор. Теперь он мог доставить себе удовольствие и дать волю своему восхищению.

Однако он с удовольствием отметил, что в том, как она выглядит сегодня вечером, обнаруживалось небольшое отличие. Широкий белый атласный пояс, располагавшийся складками вокруг талии, выдавал небольшую округлость. Нэвилу, однако, хватило такта не упомянуть об этой перемене. Он быстро учился и был горд своим новым талантом дипломатии.

Для него Колби навсегда останется великолепной женщиной, стройной и черноволосой, с гибкостью и грацией пантеры, женщиной, испугавшей его до полусмерти своим плохо скрытым презрением, заставившей его выйти из себя и наболтать лишнего наутро после той знаменитой ночи. Позже он часто проклинал тот день, но не в последнее время. И уж во всяком случае не в эти последние ночи, когда Колби приходила в его объятия такая восхитительная и желанная.

Колби не могла знать, о чем думает ее муж, но она читала в его глазах и видела в них все, что женщине нужно, чтобы чувствовать себя любимой.

Нэвил подошел и застегнул у нее на шее ожерелье с бриллиантами и сапфирами. На этот раз Колби без возражений приняла этот шедевр ювелирного искусства.

— Ты наконец чувствуешь, что имеешь право носить это? — спросил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в шею.

— Да.

Они вместе спустились по великолепной лестнице, с двух сторон охватывавшей большой парадный зал Моуртона, и положили начало торжественному обеду.

Леди Мириам, стоя рядом с Тарном, наблюдала за ними и думала о том, что именно так должны выглядеть аристократы, но, к сожалению, теперь это большая редкость.

Ей хотелось, чтобы ее муж, дочь и Роберт были живы и разделили с ней радость за Нэвила, который после ран Бадайоса, мучивших его слишком долго, после бесплодно потерянного времени обрел наконец свое счастье. «Последние годы моей жизни станут самыми лучшими», — думала леди Мириам.

— Мы приготовили вам сюрприз, — объявила Мириам Браунинг, и из боковой двери появилась леди Барбара Мэйтлэнд. Одетая в голубое — ее любимый цвет — и опираясь на свою трость, она величественно прошествовала через весь зал.

Приветствуя ее, Колби заметила, как их мужья обменялись странными встревоженными взглядами. Она насторожилась и решила про себя, что, закончив с приветствием их неожиданной гостьи, непременно докопается, в чем здесь дело.

Когда женщины обнимались, Колби услышала, как Тарн вполголоса произнес:

— Я понятия не имел.

Мужчины вышли, их взволнованный вид никак не объяснял Колби, что случилось. Что могло так резко изменить настроение Нэвила? В их комнате он был милым и легкомысленным. Ей совсем не нравилась произошедшая в нем перемена.

Наконец они собрались в бело-голубой гостиной, по сторонам которой гудели жарким пламенем высокие камины. Мэтью теперь, после отъезда доктора Лоуренса, восстанавливал силы так быстро, что ему позволили спуститься вниз, хотя, как Колби теперь припоминала, Нэвил и Тарн возражали, высказывая опасения, что обед будет слишком утомителен для него. Их шумно опровергли, и теперь Мэтью находился здесь в старом вечернем костюме своего отца, который Айлин и Колби ушили и укоротили. Марк, который никогда не видел такого собрания, вертелся у всех под ногами, а Джон Лир призывал его держаться поближе к Мэтью.

Нэвил проявил особую разборчивость в отношении того, где каждый будет сидеть за столом, и несколько раз проверил это перед обедом, что лишний раз возбудило подозрения Колби. Нэвил и Тарн были чрезмерно озабочены тем, что ей казалось сущими пустяками. Да и Джон Лир проявлял явные признаки беспокойства.

Как бы то ни было, это не помешало открыть шампанское и провозгласить несколько тостов к тому моменту, когда появились четыре волынщика в клетчатых юбках и проводили всю компанию в бело-золотую столовую, залитую светом множества свечей. Тяжелый занавес поднялся, открывая широкую безупречную лужайку, нежно тронутую лунным светом. Колби окинула взглядом длинный стол, стекло баккара, севрский фарфор и тяжелое серебряное блюдо, нагруженное сочным виноградом, орехами и другими лакомствами. Для нее не так-то легко было привыкнуть, что она хозяйка всего этого великолепия. Благоговейный страх охватил ее, и она подумала о том, сколько же времени понадобится ей для того, чтобы привыкнуть жить в такой роскоши.

Множество слуг — гораздо больше, чем, по ее понятиям, было необходимо, — лавировали между волынщиками в своем бесконечном кружении вокруг стола, а чудесный зал звенел разговорами и смехом. Она строго следовала этикету, разговаривая во время одной смены блюд с Лиром, сидевшим слева от нее, а во время другой — с Тарном, сидевшим справа. Колби сильно сомневалась, что каждый раз за едой ей захочется соблюдать подобные формальности. Она обязательно задаст Нэвиду вопрос на эту тему, когда они останутся наедине. Впрочем, она так долго жила в бедности, экономя каждый пенни, что, пожалуй, охотно подчинится новому порядку, к тому же теперь ей уже не казалось, что она не сможет привыкнуть к такой жизни.

— Ну разве она не выглядит так, как будто всю жизнь прожила здесь? — спросил Нэвил, нежно улыбаясь Колби.

— Мне очень стыдно, но я должна признать, что в Моуртоне есть все, о чем я так много слышала, — ответила она с сияющими глазами. — Мне здесь очень нравится.

— Предательница, — шутливо поддели ее Мэтью и Марк.

— Я ничего не возьму из Броули, — быстро сказала она, — но пока вы не вырастете, Моуртон будет нашим домом, ведь так, Нэвил?

Чудеса да и только, подумал ее муж и восхищенно рассмеялся. Что бы Колби ни делала, она делала это щедро и от всего сердца. Он все еще не мог поверить в свою удачу. В ней было все, чего он только мог пожелать в женщине, и даже более того. Если бы еще удалось благополучно избавиться от Пэнэмана, он ничего бы больше от жизни не просил.

Обед успешно приближался к благополучному завершению, и Колби как раз хотела сказать об этом Нэвилу, когда люстра под потолком начала бешено раскачиваться, и на столовую обрушился смертоносный град пуль; казалось, будто разверзлись небеса.

— Началось, Тарн, — услышала она крик Нэвила. Он и Мэйтлэнд вскочили со своих стульев, хватаясь за оружие. Она и моргнуть не успела, как обнаружила, что дюжий волынщик не слишком вежливо укладывает ее на пол и заталкивает под стол вместе с леди Барбарой. В нескольких футах она увидела свою тетю, леди Мириам и мальчиков, уложенных туда стараниями других, не менее крепких волынщиков.

Колби, с ее обычным стремлением оказаться в центре событий, несколько раз порывалась вырваться у огромного волынщика, но тот держал ее мертвой хваткой. Она столкнулась с соперником, превосходившим ее в силе.

— Ты никуда не пойдешь, девочка, — заявил ее сторож. — Хозяин приказал, если будет необходимо, сесть на тебя верхом.

Никто не сомневался, что шотландец сделает то, что сказал, и все рассмеялись, представив себе, как он это проделывает.

— Я, конечно, как любой нормальный человек, люблю что-нибудь возбуждающее в конце торжественного обеда, но это уж слишком, — сказала Колби, стараясь удержать их всех от паники.

— Колби, дорогая, какой оригинальный способ подавать десерт! — добавила леди Барбара.

Но время шло, их остроумные реплики иссякли, и они тревожно прислушивались к возбужденным голосам на лужайке.

— Все могут вылезать, — крикнул наконец Нэвил, торопливо вбегая в комнату. Он стал помогать женщинам подняться на ноги. Его лицо расплывалось в улыбке, а одежда была перепачкана кровью.

— Это был Пэнэман, да? — спросила Колби, намереваясь бежать наружу, чтобы посмотреть, что произошло.

Нэвил обхватил ее за плечи и притянул к себе.

— Мы избавились от него, моя дорогая, избавились.

Леди Мириам была рассержена и желала знать, что произошло. Ожидая возвращения своего сына, она пришла к заключению, что торжественный обед был всего лишь уловкой, направленной на то, чтобы выманить безумца из леса, о чем она впрямую и заявила.

— Какое вы имели право подвергать нас всех опасности? — обратилась она к сыну, заодно одаривая своим презрением Мэйтлэнда и Лира, которые в этот момент входили в дверь.

Нэвил и Тарн попытались заговорить одновременно, они оба чувствовали себя виноватыми.

— У нас не оставалось выбора. — Нэвилу удалось начать первым. — Он убил плотника, раздел его и, возможно, работал в Броули, ожидая подходящего момента для нападения.

— Его ничто не могло остановить, — вставил Лир. — Он убил глухую ведьму, а она никогда не причиняла ему ни малейшего вреда.

— Дорогая леди Мириам, едва ли сегодня за обедом вы подвергались большей опасности со стороны Пэнэмана, чем обычно, — сказал Мэйтлэнд, беря ее за руку и увлекая в гостиную. Он подмигнул за ее спиной Нэвилу и взял на себя очаровывание пожилой леди.

Колби, которая никогда не боялась за себя, уже сделала вывод, что все дополнительные слуги и волынщики на самом деле были наняты, чтобы защитить собравшихся за праздничным столом.

Она посмотрела на Нэвила и разглядела морщины усталости и напряжения, которые не хотела видеть прежде. Чтобы обеспечить их безопасность, он прошел олимпийскую дистанцию, но ему пришлось заплатить немалую пошлину за это рискованное предприятие. Она поднесла его руку к своим губам.

— Мама права, — сказал он, прижимая ее к себе. — Если бы люди Тарна не окружили дом, чтобы не дать Пэнэману уйти, если бы люди Тарна не двигались так быстро, чтобы убрать тебя с линии огня, ты могла бы быть убита.

Колби опустилась на стул и усадила Нэвила рядом с собой. Она прижала его голову к груди, как будет прижимать ребенка, который рос внутри нее.

— Пэнэман мертв, а мы живы. Все остальное не имеет значения.

— Аминь! — заключил Нэвил.

Эпилог

Теперь, когда леди Колби Браунинг с развевающимися волосами проносится по Моуртону на своем великолепном жеребце Миднайте, дамы приседают и местная знать с энтузиазмом приветствует ее. Как, разве не сдержала она своих обещаний? Молодой компетентный доктор, новый шпиль для церкви, просторная школа для всех детей, а Моуртон и Броули славятся приемами, пикниками и балами.

Content

Ротман Марси Элиас Плененное сердце

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог