Татьяна Степанова

Демоны без ангелов

Глава 1

Триумф любви

25 апреля 1986 года. Припять

Они легли рано этой ночью, но так и не сомкнули глаз почти до утра. В маленькой уютной квартирке, где еще пахло новосельем и не водилось почти никакой мебели, кроме новой тахты, купленной в городском Доме быта.

В эту ночь Тамара постелила на тахту лучшее белье – рижский постельный комплект в голубой цветочек. Они с Анатолием привезли этот комплект из Дзинтари, когда отдыхали там еще не мужем и женой, а женихом и невестой, снимали комнату на взморье. Но они уже тогда знали, что непременно поженятся, как только Анатолию, как молодому специалисту, дадут в Припяти квартиру. Они получили ордер в конце марта и свадьбу сыграли не откладывая – шумную, веселую, молодую свадьбу в городском кафе, куда все гости украдкой под полой пронесли бутылки шампанского, ибо в кафе по случаю «антиалкогольной кампании» не отпускали и…

И медовый месяц в новой квартире, лишенной мебели, взял старт.

И продолжался…

И длился…

И все никак не заканчивался…

Вот и сейчас…

– Томка… Томочка… Томка моя… малыш…

Он, ее муж, задыхался. И она чувствовала его жар и его силу. Ночи, когда они занимались любовью меньше трех раз, они называли голодными ночами. Где-то она читала про голодные ночи, или это он, Толька, сказал… выдал, когда они отдыхали на смятых простынях, или они вместе это придумали.

– Так тебе хорошо?

– Да, да…

– Тебе хорошо?

– Еще, еще…

Подчиняясь ему, растворяясь, тая в его силе и страсти, его твердости, его ритме, она, его жена, уже не могла отвечать связно, а лишь стонала, вскрикивала все громче. Он приподнялся, отстранился, не выходя, двигаясь в ней бешено и сладко, поднял ее ноги и положил себе на плечи.

Они рано легли в эту ночь, но честное слово – и глаз еще до сих пор не сомкнули, никак не могли перестать, оторваться друг от друга. А вроде оба вернулись с работы вечером усталые. Она со стройкомбината. Он с АЭС. На днях ему предстояла командировка в Киев, в «Киевэнерго». А это означало, что две, а может, три ночи оказались бы такими голодными, одинокими, пустыми.

В свой медовый месяц, когда, по статистике, две трети поженившихся пар грызутся и ссорятся, они не поссорились ни разу, потому что им было некогда. Отдельная квартира, которую они так ждали… Где можно, закрывшись от мира, задернув шторы, вытворять что угодно – смеяться, дурачиться, ходить голыми, не стесняясь, целоваться, падать на колени, опять целоваться, любоваться и трогать… касаться… еще целоваться, пока голова не закружится…

– Руки, руки!

– Ах, какие у нас пальчики…

– Вы наглый и дерзкий…

– Вы такая сладкая…

– Толька, ну нельзя же так все время…

– Пач-ч-чиму?

– Трахаться как кролики…

– А «если это любовь»?

– Любовь до гроба?

Потом они лежали рядом на спине, затем он поцеловал ее в ухо и встал в туалет.

Тамара лежала в темноте. Ей отчего-то казалось, что эту ночь они с Толькой прожили не зря. Будет толк. Когда они кончили вместе, там… ну внутри словно что-то сомкнулось. Тамара ощутила мир и покой. Сложно выразить это словами, но она чувствовала… нет, почти уже была уверена: эту ночь они прожили, пролюбили не зря.

Из ванной – «санузла совмещенного» – донесся хриплый возглас. Там вспыхнул свет, потом Толька вылетел оттуда, давясь смехом, рухнул на тахту рядом с женой.

Начал шепотом объяснять: только зашел туда, меня р-раз что-то по лицу… коснулось… У меня сердце – ек! Мокрое, чудное, словно чья-то рука, свет зажег, а это…

– Пакеты! Это ж наши сумки полиэтиленовые.

Тамара засмеялась. Полиэтиленовые сумки заграничные, на работе Светка Гаврющенко из Польши привезла и по рублю продавала потихоньку. Фирменные сумки – какие хочешь, с «Мальборо» – картинкой, с «Пинк Флойд», с Микки-Маусом. Такие сумки берегли, потому что мода и фирма. Никто их не выбрасывал до самого последнего, пока картинка не сотрется и ручки не оборвутся. Их стирали и сушили, вешали в ванной на веревках.

– В темноте-то… по лицу… я чуть мимо унитаза… чуть не промахнулся, Томк…

– Дурачок, трусишка.

– Ну я тебе сейчас покажу трусишку!

– Нет, нет, давай немножко поспим. Чуть-чуть, сил наберемся…

Она обняла мужа, и он, положив голову ей на плечо, мгновенно (ее всегда забавляла и поражала эта его способность!) уснул. Долговязый и костистый, худой и еще такой молодой, он напоминал ей младенца, сына, которого пока еще у нее не было.

А она ощущала себя такой счастливой, смятой, как простыни, влажной, пахучей, встрепанной, переполненной до краев. Вспаханное юным пахарем поле, райская птица, сверленая жемчужина, объезженная кобылица… пена морская, удобренная семенем, готовая родить, выплеснуть на брег…

Где-то она все это читала…

Кудрявые фразы… слова…

Надо бы встать и раздвинуть шторы, чтобы первые лучи солнца разбудили и…

А какой завтра день, может, суббота?

Она уснула. И муж ее спал. И когда раздался негромкий хлопок… там, на улице, далеко… и дом, их новый восьмиэтажный блочный дом, окнами на городской парк и аттракционы, вздрогнул, они не проснулись.

Над массивным зданием в районе четвертого блока клубилось черное облако, ночь впитала его. Потом возникло голубое свечение – призрачное, мертвенное, сменившееся белым облаком пара, поднявшимся вверх, закрывшим луну.

На углу возле остановки затормозил автобус, двери открылись, закрылись – ни одного пассажира. Ночь…

Где-то далеко-далеко завыли сирены пожарных машин. Но все эти звуки ночь тоже впитала в себя, как и дым, как и голубое свечение, как и пар, устремившийся к луне.

Тамара проснулась от того, что ей захотелось в туалет. Выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Анатолия. Походя раздвинула шторы. Утро, поливальная машина ползет.

Она сходила и вернулась, поняв, даже не глядя на часы, что еще очень рано и если Толька вот сейчас проснется, откроет глаза и увидит ее на фоне окна… Портрет обнаженной на фоне окна… Портрет новобрачной на фоне окна… Семейный портрет в интерьере на фоне…

За первой поливальной машиной по улице ползла вторая, третья, четвертая. Струи воды били фонтаном, омывая не только тротуар, но и стволы деревьев, остановку, стены домов, окна первых и вторых этажей, крышу одноэтажного магазина «Молоко», припаркованные автомобили.

Тамара как завороженная смотрела на этот водный цирк коммунальных городских служб, а потом глянула на небо. В небе среди серых клочкастых туч на том самом месте, где ночью висела луна, паря над городом Припятью, зияла трещина.

Черная и страшная, похожая на оскал, что уродует белую гладь чистого речного льда во время ледохода, трещина.

Стало очень темно. Там, за окнами, или здесь, в глазах, на сердце… Но вот снова, словно испугавшись худшего, зажгли свет, щелкнув выключателем там, на небесах, в «Киевэнерго». Небесная трещина сомкнулась. Крупная птица – галка или ворона, а может, ворон вещий, взявшийся невесть откуда, спугнутый со своих привычных гнездовий, – парила высоко в небе, сначала плавно, словно высматривая новую поживу, а потом неровно, зигзагообразно, будто напоровшись на что-то…

И вдруг камнем сверзлась вниз, разбившись о крышу соседнего дома.

Глава 2

Признание

Наши дни

Свекровь Марья Степановна, колтыхаясь и пронзая палкой половицы пола, вплыла на террасу и скрипучим голосом приказала, чтобы собирали ужин. Галина Шелест отложила книжку, которую она не читала, и выключила маленький телевизор, который она не смотрела, а лишь воспринимала звук.

Смех…

Аплодисменты…

Голос ведущего шоу…

Рекламная пауза, когда все грохочет и мельтешит там…

Там…

А здесь, дома…

– Голубцы с обеда остались, надо доесть, – твердо отчеканила свекровь, – Вставай, не сиди. Я сейчас Филю позову. Филя! Фи-иля!

Голос зычно разнесся по дому, врываясь с террасы на второй этаж сквозь все закрытые двери в мастерскую мужа. Галина встала и пошла на кухню. Вот ведь свекровь, в чем душа держится, хилая, два инсульта, а голос… Контральто, сорок лет службы в хоре Большого театра за плечами, не в солистках, а «у воды», как там говорят про хор и массовку.

А когда девочку хоронили… нашу девочку Машу хоронили, то она, свекровь, ни слезинки здесь, дома… И на кладбище не ездила по причине немощи. И «Скорая» ей тут, дома, не понадобилась. И паралич ее, змею, не расшиб. Неужели никакого горя в ее сердце? Или в таком возрасте уже все атрофируется, склероз?

– Ты должна не сидеть, а делать, делать что-то, делать. – Словно подслушав ее мысли, свекровь Марья Степановна преградила ей дорогу, стуча палкой. – Так и с ума сойти можно – в ящик пялиться целый день. Оля звонила?

– Да, она каждый день сейчас звонит, спрашивает, как мы.

Оля – это старшая дочь. Ей уже тридцать два, она давно замужем – вышла за голландца и уехала, живет в Гааге, муж – водитель-дальнобойщик, лучшей партии там, за бугром, не нашла, это с Суриковским-то училищем, с талантом. Двое детей, талант побоку, домохозяйка, русская жена. И на похороны сестры, младшей Маши, она приехать не сумела. Плакала, правда… горько плакала в трубку, но так и не приехала на похороны.

– Передай ей, как позвонит, что я ее… – свекровь Марья Степановна опять, словно угадав мысли Галины, запнулась, – люблю. Не осуждай ее, там свои порядки, муж. Она ж у него на иждивении.

Когда-то давно этот вопрос об «иждивении» стоял ребром и в их семье. Когда они поженились и появилась старшая Ольга и когда они покупали этот вот дом и этот участок. Мужу Филлиппу Семеновичу – скульптору, тогда уже признанному мастеру – нужна была просторная мастерская. И квартира им тоже требовалась позарез, потому что в коммуналке на Ордынке, где он проживал в двух тесных комнатенках с матерью-хористкой, с маленьким ребенком, – не то что лепить, ваять, а и повернуться…

Какие-то деньги появились, и решили купить этот дом – вот здесь, тогда еще в подмосковной деревушке. А сейчас тут… все застроено, уж и не разобрать, где город, где пригород. И дом они потом сколько лет доводили до ума, расширяли; как какой гонорар, лишняя копейка, так все в тес, в рубероид, в кирпичи, в эту вот печь с камином, обложенную изразцами. Вопрос об «иждивении» в те времена воинственно поднимала свекровь: мол, я работаю, все еще пою, и ты, Филя, сынок, работаешь как вол, выставляешься, заказы берешь – любые, хоть по призванию ты – скульптор-анималист от бога. А вот Галина твоя…

Потом родилась Маша – младшая. И свекровь умолкла. И Филипп бросил пить. И долго в рот ни капли не брал. Но вот после похорон дочери… нет, когда там, в пруду, нашли ее тело, ее бедное истерзанное тело…

Нет, нет, тут он еще держался. Подставлял даже ей, жене своей, плечо свое, потому что она в тот момент была никакая, не помнила ничего, не воспринимала мир – краски, звуки, запахи, всю эту божественную прелесть и разнообразие. Они вместе ходили по вызову следователя в морг на опознание тела и в прокуратуру тоже. А потом задержали убийцу.

После этого Филипп Шелест, муж ее, с которым они прожили так долго, снова и запил. И все эти месяцы он…

– Пил сегодня? – спросила свекровь.

– А то вы сами не знаете.

Со вчерашнего дня мусор на помойку не носили, если открыть ведро и глянуть, сколько там водочной тары порожней…

– Ну хотя бы он работает. Вот только работу бы не запорол пьяный. Филя! Спускайся! Ужинать!

Свекровь для пущей острастки постучала клюкой своей по перилам лестницы на второй этаж. Почти всю площадь там занимали мастерская и комната Маши, которую она превратила в свою собственную мастерскую. Она ведь тоже окончила Суриковское училище и имела талант. И даже получила свой первый заказ на роспись новой церкви. А этот подонок… этот мясник… убийца…

И ведь он же приходил к ним домой. И с Павликом, и потом, когда тот погиб, приходил один.

В первый момент, когда стало известно, что его арестовали и что это он убил Машу, возникло такое чувство… вот здесь, где сердце… Галина, стоя у плиты, на которой разогревался сотейник с голубцами, прижала руку к груди. Взять бы пистолет и прийти туда к ним в изолятор, где он сидит… мясник, подонок. И всю бы обойму прямо ему в лицо, в глаза, в живот.

Но где достать пистолет? И где сил взять? И муж, Филя, не отомстит за смерть дочери. Это только там у них на Кавказе до пятого-шестого колена – кровная месть. И это правильно, и это так и должно быть, потому что горе… горе матери жгуче как пламя, горе всей их семьи…

– Ужин готов, что ли?

Она услышала голос мужа за спиной и обернулась.

Готофффф… И вы тоже готоффф… Выпимши, поддавши… В неопрятной бороде, в старых вельветовых домашних штанах, линялой футболке. Нос в красных прожилках, брови как черные запятые.

Муж-скульптор… Когда она девчонкой-студенткой выскакивала за него замуж, уже беременная первенцем, все казалось так романтично. Муж-скульптор, две работы проданы в Америку, выставляется регулярно… Купим дом в деревне и превратим его в усадьбу… Мастерская… друзья-художники… посиделки, книжки Довлатова в самиздате… Толстые прогрессивные журналы… демократические веяния…

Но все оказалось гораздо прозаичнее, беднее и скучнее.

Нехватка денег и вечная за ними погоня.

И заказы… Талант скульптора-анималиста тут, признаться, выручил. Стало модно ваять медведей! Бронзовые скульптуры «мишек» пользовались бешеной популярностью – их покупали даже для городской администрации и партийных штабов. И муж ее лепил этих самых «русских медведей». А еще орлов.

О да! Орел, клюющий змею, орел, сидящий на скале, орел, расправивший крылья…

Почти в каждом чиновничьем кабинете торчали эти самые «орлы, расправившие крылья». Их дарили на юбилеи и дни рождения, при назначении на новую должность, их любовно покупали, заказывая по Интернету.

А ее муж Филипп их лепил, ваял, а потом отливал аккуратненько в бронзе.

Вот и этот большой заказ на семь тысяч долларов. Он получил его сразу после гибели Маши… После того, как ее убийцу задержали.

Орел в виноградах.

Отчего это? Почему в виноградах? Но так заказчику захотелось: фонтан садовый бронзовый в виде орла среди виноградных гроздей – символ могущества и процветания.

А если смерть все взяла? Все забрала с собой туда из этого дома, не оставив ничего, кроме…

Ее рисунков, набросков, фресок.

И этих вот голубцов…

– Подгорели? – спросил муж Филипп.

– Кажется. Я не уследила.

– Пустяки.

– Садись за стол.

– Я только в ванную, умоюсь маленько.

– Там в холодильнике баранина… Доешь?

– А то. Слышишь, чего это собака лает?

Он прошел в ванную мимо нее. А она вышла с кухни на террасу, открыла дверь во двор.

Сад, август, рябиновые грозди над забором. Все заросло. Клумбы все в траве, но на грядках с огурцами – порядок. Кто бы сказал ей раньше – ее дочь зверски убили, а она… трех месяцев еще не прошло, а она уже солит огурцы на зиму и консервирует помидоры.

И плачет…

Плачет все реже, реже…

Вот и сейчас, когда бешеным лаем заливается Кунак, их черный как уголь маленький пес, нет, ее, Машин, песик, которого когда-то ей подарил на день рождения Павлик – ее жених, и он… Руслан, его лучший друг, ее убийца.

В сумерках летнего вечера Галина Шелест увидела, как маленький, отчаянно храбрый песик вьется, рыча, у самой калитки. Кто-то чужой там, за забором. Она спустилась, поймала собаку за ошейник, и песик тут же затих. Она открыла калитку и увидела человека в рясе.

Она сразу его узнала – отец Лаврентий. Этот молодой священник из церкви. Они давно не виделись, с тех самых пор, как пропала дочь. Нет, с тех самых пор, как ее тело нашли в Гнилом пруду.

– Это кто там к нам? – раздался с крыльца пьяный голос мужа. – А, батюшка… его святейшество, или как там вас величать. С утешением скорбящих. А я не нуждаюсь, слышите вы?

– Извините его, отец Лаврентий, – Галина Шелест шире открыла калитку – Проходите.

Она смотрела на него. Он был высок и молод. И борода у него не росла, даже пух не покрывал юношеские щеки.

– Я пришел вам сказать… – Он смотрел на нее. И более внимательного, пристального, изучающего взгляда ей не доводилось видеть ни до, ни после.

– Да что же вы на пороге-то, проходите, пожалуйста.

– Я пришел вам сказать… – он шагнул к ней. И что-то изменилось в его лице – не улыбка, не гримаса, не судорога и не боль. Что-то еще, что ей опять же не доводилось никогда видеть в жизни, – ведь это я тогда убил вашу дочь.

Глава 3

Поручение

День представлялся убийственно скучным: совещание в главке. Это означало всеобщее нудное бдение в актовом зале на пятом этаже и затылки, затылки, затылки. Катя – Екатерина Петровская, по мужу Кравченко, капитан и криминальный обозреватель пресс-службы подмосковной полиции, – обычно на совещаниях сидела в последних рядах – так всех выступающих с мест хорошо видно и не надо вертеться, оборачиваться, знай строчи в свой репортерский блокнот.

Почти все начальники, прибывшие в главк из районов, облачились в мундиры, в штатском почти никого не было. Нет, вон там, в середине, в третьем ряду, где густо усижено дюжими полицейскими, маячит круглая как бильярдный шар, лысая голова. Шеф криминальной полиции полковник Федор Матвеевич Гущин, вернувшийся из служебной командировки из Амстердама, где он так настойчиво и въедливо изучал заграничный полицейский опыт.

А то нам своего опыта не хватает! Своими мозгами жили и дальше как-нибудь…

Это с присвистом «охо-хо» просвистел шепотом сосед сбоку. Катя встрепенулась: с совещательной трибуны бубнили как раз про «новый опыт работы». И она трудолюбиво начала фиксировать в блокнот. Слова, слова, слова…

Кислое какое настроение что-то у всех. Никакой радости в глазах. Всего полчаса назад она, Катя, в преддверии большого совещания у себя в кабинете с упоением красила розовым блеском «Шанель» губы и вертелась перед маленьким зеркалом, оглядывая свой, как ей представлялось, безупречный черный брючный костюм (она была в штатском). Но никто из знакомых не улыбался и не говорил ей комплиментов. Все деловито и насупленно проходили в зал и рассаживались, а сейчас так же насупленно и сонно смотрели на трибуну и стол президиума.

Вообще это лето какое-то сумбурное. Очень много разных перемен и преступлений что-то тоже слишком много. И каких! Кате казалось, что ее верный маленький друг-ноутбук распух от фактов, таких потрясающих интересных фактов. Вот бы взять и выдать это все на-гора. Но времени, времени нет. И на себя, любимую, тоже времени совершенно не хватает. Вот уж совсем было собралась в отпуск…

К мужу…

За рубеж…

Разводиться…

Впрочем, это какая-то бесконечная история. Муж – Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А., вот уже сколько месяцев проживающий и путешествующий за границей в качестве начальника личной охраны своего работодателя олигарха Чугунова – пожилого, безмерно больного, капризного как дитя и все больше относящегося к своему начальнику личной охраны как к родному сыну (вот странность-то, а?) по мере ухудшения самочувствия… Короче говоря, муж в разводе категорически отказал. Категорически!

И не приставайте ко мне с этим.

И не звоните даже по этому поводу.

Нет, нет и нет.

Не дам.

Что, Катька, свободы захотела?

А если сама там, в Москве, подашь на развод – застрелюсь сей же секунд.

Катя в это, конечно, не верила – в это самое «застрелюсь». Если бы он звонил, надоедал, клялся – «вот увидишь, застрелюсь!». Но Драгоценный молчал как рыба. Сказал раз – и словно отрезал. И Катя хоть и не верила ни на грош, но все равно в глубине души страшилась.

Боязно…

Хоть бы там, за границей, девицу себе какую-нибудь завел, тогда бы…

А то нет у него там девиц, можно подумать!

Это я тут только службой полицейской занята. Все работаю, работаю. Можно подумать, что он там, в клинике в Кельне у постели работодателя, только и делает, что сидит, сказки старику вслух читает.

Хоть бы позвонил.

Дожидается, чтобы я первая…

Не дождется.

У Кати тут на совещании отчего-то вдруг зачесались глаза. И крохотная предательская слезинка… А генерал с трибуны бу-бу-бу… Совещаетесь все, планы борьбы с преступностью на перспективу строите, а здесь личная жизнь разваливается на куски. И делать-то что не знаешь… Ну, положим, во многом она сама виновата. Доля вины во всем этом и ее тоже есть, но…

Хочет, чтобы я первая позвонила. Ну позвоню. А что он скажет? Во-первых, возомнит о себе сразу бог знает что. Перья распустит как павлин, это ж Драгоценный. Во-вторых, скажет: бросай все… О, как в фильме: бросай все, я твой, и… бери визу, мчи ко мне. В Кельн, Баден, а потом… потом куда с полуживым работодателем Чугуновым? Куда врачи старика пошлют? И кем мы там, сладкая парочка, будем? Прислугой?

А работа… служба… работа моя как же?!

– Екатерина, здравствуй. Подросла ты, что ли, еще или опять похудела?

Катя снова встрепенулась – ага, совещанию-то капут! Наконец-то! И как все оживились сразу. Поднимаются, говорят, шутят. На этот раз обошлось – никого не сняли из начальства, никого не турнули. И Гущин – старый добрый полковник Гущин вернулся из Амстердама, ждет ее в проходе.

– Здравствуйте, Федор Матвеевич! Это я на каблуках.

Катя глянула: Гущин-то словно меньше ростом стал. Отчего так бывает, когда кто-то возвращается после долгого отсутствия из стран заморских? Загар темнее, потолки ниже, коридоры уже, а эти вот морщинки-лучинки в уголках глаз…

– Екатерина, дело у меня к тебе. Поручение, даже два поручения. Зайди минут через двадцать ко мне.

Краткие минуты ожидания Катя провела с пользой – «забила» часть информации по совещанию в компьютер и… и, естественно, снова вертелась перед зеркалом, подкрашивая блеском «Шанель» губы. Затем придирчиво проверила, не появились ли от солнца веснушки на носу. Потом показалось, что туфли жмут – новые, и она сняла их под столом, но тут же снова надела.

Пора. Начальник криминальной полиции вызывает сам (самолично!) криминального обозревателя пресс-службы. Это достойно занесения в красную книгу редкостей. И наверное, дело того стоит.

Чувствуя сладкий вкус блеска на губах, ласточкой беспечной летя по коридорам подмосковной полиции, Катя и представить себе не могла, с каким делом столкнется с легкой… нет, нелегкой руки полковника Гущина.

Какие странные, пугающие события впереди!

– Как Амстердам, Федор Матвеевич? – спросила она светски, заходя в кабинет Гущина.

– Глаза б мои его не видели. Но сначала понравилось. Они там особо не церемонятся. Чуть что – за дубинки… Вежливые, но заводятся с пол-оборота, моментально. Что-то как-то все чужое. Черт с ним, с этим Амстердамом, – Гущин кивнул на стул в самом начале длинного совещательного стола. – Дело у меня к тебе важное. Только приехал, думал, отдохну маленько, а тут муть эта двойная. Прямо несчастье на мою голову.

– Несчастье?

– Погоди, об этом потом, это второе у нас на очереди, – Гущин говорил как-то странно, путано. – Сначала про дело. А то второе из первого логически вытекает.

«Что из чего вытекает?» – удивилась Катя.

– Вас ведь этому специально учат.

– Чему, Федор Матвеевич?

– Ну разговаривать, язык общий находить с разными там представителями… общественных пластов, то есть организаций. Фанаты футбольные, рехнешься с ними… И с этими дундуками из объединений, из партийных штабов. И с попами, муллами, раввинами… То есть служителями культа.

– С представителями церкви? – спросила Катя.

– Да, да, с ними.

– У нас же Управление по связям с общественностью, мы обязаны…

– Умеешь ты это – языком чесать, ловкие слова всякие знаешь, читала много. Понимаешь, с ним допрос обычный, нормальный не проходит. Молчит, вроде обет какой-то дал… Молчит! А допросить, побеседовать с ним мы обязаны. Потому что все дело из-за него встало. И разваливается прямо на глазах. А дело крепкое, раскрытое полностью, расследованное, доказанное. Его уже в суд пора направлять.

– Федор Матвеевич, я ничего не понимаю, простите.

– Двенадцатого июня в пруду у железнодорожного переезда в Новом Иордане обнаружен труп Марии Шелест – двадцать четыре года, дочка скульптора, лауреата всяких премий. Живут они там же, в Новом Иордане, еще в конце семидесятых дом деревенский купили и построились крепко. Насколько я знаю, обнаружили тело быстро, с момента смерти менее суток прошло, и розыск местный новоиорданский сработал хорошо – по горячим следам и по свидетельским показаниям сразу задержан был некто Руслан Султанов, там же проживает, в этом районе, в поселке Динамо. Он знакомый девушки и домогался ее, угрожал. Свидетельская база хорошая, все подтверждено. Хотя тело в воде пробыло и недолго, но экспертам там особо не развернуться, сама понимаешь. Так что все на свидетелей ложится целиком. Все допрошены, очные ставки проведены. Султанову уже обвинение предъявлено в убийстве, и он сам сейчас на психиатрической экспертизе в Чехове, в больнице Яковенко. Сегодня-завтра его бы привезли, ознакомили с делом и все материалы направили бы в суд.

– А он сознался в убийстве? – спросила Катя.

– Нет, – Гущин глянул на Катю, – черта лысого нам в его «сознанке». Там и так все ясно, он ей угрожал неоднократно, домогался, чтобы она замуж за него шла. А девчонка, видно, уперлась.

– Так в чем проблема, если все и так ясно?

– Звонят мне сейчас из Нового Иордана как раз перед совещанием. Вчера вечером к родителям этой Марии Шелест прямо домой заявляется некто Лаврентий Тихвинский. Священник местной церкви отец Лаврентий. И объявляет родителям, что это он убил девушку. Там все в ступоре сначала, потом в ужасе… Затем в ОВД прямо среди ночи помчались. Такое заявление от родителей убитой – и мер нельзя не принять срочных… Ну, выехали наши, отца Лаврентия этого задержали. Хотя всем ясно, что все это бред… Признание он свое повторил, а от дальнейших бесед и объяснений отказался наотрез. Ночь просидел в изоляторе, а утром… Начальнику иорданского розыска из приемной архиепископа звонят: в чем дело, что произошло? Начальник иорданского розыска мне звонит. А потом звонок из управделами Патриархии. В общем, скандал. И если срочных мер не принимать для разъяснения ситуации, этот скандал до таких масштабов разрастется, что… У меня к тебе поручение, раз вас специально учат с представителями культа общий язык находить, вот ты и поезжай в Новый Иордан, от Москвы это рукой подать, места дачные, красивые. Поезжай потолкуй с этим отцом. Уговори его. Что ему в голову взбрело, в конце-то концов? Что за бред такой это его признание в убийстве?

– Хорошо, я завтра же поеду, только вы предупредите местный розыск.

– Не завтра, а сегодня. Сейчас. Пообедаешь и дуй туда. Минуты лишней терять нельзя. Ты меня поняла?

– Ну хорошо. Это все?

– Я тебе машину дам с шофером добраться. И еще… Там, в Новом Иордане, по ходу дела, возможно, напарник тебе потребуется… ну помощник. Так вот Федор… тезка, значит, мой… м-да… Федор Басов, только ты и с ним постарайся общий язык найти. Ему полезно будет… а тебе помощь.

– В каком он отделе работает? – спросила Катя

Тут прямо на глазах лик полковника Гущина изменился – в суровых чертах мелькнуло что-то страдальческое, даже плаксивое!

– Работает, – процедил он. – Не работает он уже ни хрена ни в каком отделе, не взяли его в полицию. Аттестацию, дурак, внеочередную не прошел.

– Но, Федор Матвеевич…

– В супермаркете он теперь местном на стоянке охранником. Я, я лично из Амстердама звонил, устраивал.

Катя с любопытством уставилась на Гущина: полковник, что за тон у вас?

– Взятка? – спросила она. – Его из-за взятки?

– Какая взятка… да я б ему руки с корнем… ничего он не брал, не приучен, с психологом они на аттестации поспорили, сцепились. Записали ему там, в аттестации, что «неадекватно воспринимает вопросы службы», мол, завихрения.

Катя лишилась дара речи. Завихрения? Такого напарника ей прочит полковник Гущин?

– Все ему припомнили… драку, когда они массово схлестнулись, он там вроде как дерущихся разнимал, ну а потом за пистолет схватился. Герой недобитый, идиот, – Гущин начал сердиться всерьез. – Сколько раз сказано было… Теперь вот в полицию пролетел. А ведь это он тогда по горячим следам подозреваемого Султанова, ну кавказца-то этого задержал. Так что дело он это досконально знает. И помощь тебе окажет существенную.

– Со стоянки супермаркета? – усмехнулась Катя. – Нет уж, я лучше сама.

– Пожалуйста, очень тебя прошу. Обратись к нему, – Гущин смотрел на Катю. – Ему это полезно будет. Что-то вроде… ну, милостыню когда-нибудь подавала?

– Я вас не понимаю.

– Тому, кому позарез надо. Пожалуйста, ради меня, – щеки Гущина внезапно побагровели. – Герой недобитый… Черт… Вот адрес супермаркета, спросишь… а вот домашний их адрес с матерью. Там он живет, в Новом Иордане. Холостой он.

Катя молча взяла адрес. Она быстро пообедала в главковском буфете, а когда спустилась во внутренний двор, прихватив на всякий случай свой ноутбук и репортерский блокнот (дело-то вроде как сенсационное, хотя и кажется жутко скандальным), увидела черный джип полковника Гущина и шофера Макеева, который просто объявил, не боясь тавтологии:

– По распоряжению Федора Матвеевича я весь день в вашем распоряжении.

И Катя с комфортом, как царский гонец, отправилась в этот самый Новый Иордан.

Глава 4

Недобитый герой

Вроде как до фига работал сегодня – свою ночную смену отпахал, да и дневную – напарника заболевшего. Вроде и устал как собака. Вроде и с работы новой шел, как в старинном фильме шахтер из забоя. Грудью могучей вдыхая аромат наступающих сумерек.

Но сердце…

Сердце в могучей груди мозжит.

Все мозжит, проклятое, неугомонное, как тронутый кариесом зуб во рту.

Федор Басов – в прошлом лейтенант Новоиорданского ОВД, а ныне сотрудник службы охраны торгового центра «Планета» – вернулся с работы домой. Мать дома не застал, вечерами она у приятельницы в соседнем подъезде лясы точит, а там кто ее знает. Ужина на плите подогретого тоже не обнаружил. И, скинув форменную черную рубашку охранника с нашивками, прошел в ванную.

На правом бицепсе синела, алела, переливалась всеми цветами радуги новая татуировка. Побаливала, зараза. Татуировался он у знакомого пацана, работавшего в тату-салоне при «качалке». Горячую воду все еще не дали – летний ремонт труб, и пришлось встать под ледяной душ.

Сердце под жгучей струей екнуло и зашлось. Вроде и пахал сутки как вол, вроде и устал, и шел домой, словно чумазый шахтер из забоя…

Квартира, где обитал он с матерью, – двухкомнатная и тесная – тонула в хаосе и беспорядке. Вымывшись, Федор Басов нашел в холодильнике котлеты на сковородке, оплывшие жиром, малосольные огурцы. Потом пошарил в бельевом шкафу, сгреб с полок грязное белье и запихал, утрамбовал все в старенькую стиральную машину. Включил.

Затем сел за стол есть.

Но сердце… предатель…

Извлек из холодильника бутылку пива, странно, как это мать ее пропустила? Не прибегая к помощи открывалки, пальцами сковырнул пробку и с первым горьким глотком вспомнил Новоиорданский ОВД.

На правом бицепсе все еще саднила новая татуировка.

Часы на кухонной стене дернули стрелками и встали.

Он глянул на них – как там учит великий мастер Чин Ли? Если собрать всю свою волю и всю энергию и представить все это в виде оранжевого сгустка… точки… Вот она концентрируется, концентрируется… вот она, эта точка, оранжевая, уже на самом острие… на кончике твоего клинка и…

Чертовы часы, как висели, так и остались висеть. И стрелки с места не сдвинулись. Пиво кончилось. Котлеты кончились. Федор Басов сгреб с тарелки малосольный огурец и, хрустя им, словно соленой карамелькой, снова вспомнил Новоиорданский ОВД.

А потом всплыла картина. Эх, был бы писатель, озаглавил бы видение – «Мое последнее дело». Нет, лучше «Последнее дело полковника Басова». Умирать… то есть что это я говорю… увольняться лучше всего полковником… Хотя и это тоже без разницы.

Меланхоличный такой пейзаж вырисовывался из предрассветного тумана – темный пруд весь в ряске, трухлявые осины, склонившиеся над водой; вот, кажется, рухнут, но не падают, стоят, впившись корнями в черный ил. Сырость такая невозможная. Воздух пропитан влагой, это потому, что дождик всю ночь сеял. А это для работы экспертов еще хуже, чем ливень. Нет, ливень, пожалуй, хуже… гораздо хуже… Капли на ветках, и под ногами чавкает, а если назад обернуться, сквозь деревья виден переезд и красный огонь на семафоре – товарняк ждут. И вот, грохоча, он проходит мимо. И в предрассветном тумане снова повисает тишина. А там, в пруду…

Он кинулся в пруд в чем был, бросив мотоцикл под березой, – в кожаной куртке, в ботинках, даже не сняв мотоциклетного шлема. Схватил ее на руки и поволок из воды.

Как же орал на него потом приехавший из главка вместе с опергруппой эксперт-криминалист Сиваков! Орал, даже ногами топал: кто тебя просил туда лезть, в воду за трупом? Чему тебя учили? Оцепить, осмотреть, доложить, ждать – следователя и экспертов.

Но ведь… а если бы она оказалась еще жива?

Нет, куда там жива. Едва он увидел с берега это на середине Гнилого пруда… Ее убили и бросили в воду. Но там неглубоко и на дне – здоровая коряга, и тело зацепилось.

Как-то дико было смотреть с берега на ноги… голые ноги, торчащие из воды. Словно кто-то нырнул и ему не хватило воздуха, чтобы вынырнуть.

Лицо у нее было все разбито…

А у тех, других… у них лиц вовсе не имелось. Черный уголь и жуткая вонь, которую не смог смыть, уничтожить дождь, начавшийся в тот вечер и продолжавшийся ночью. Эти двое были найдены на следующие сутки в лесу недалеко от просеки. Смрад сгоревшей плоти и бензина. Два неопознанных трупа. Эксперт Сиваков осматривал все там уже сам: кострище, обугленные черные черепа.

И там что-то было не так в этом лесу у просеки. В сумраке среди мокрых стволов и корявых ветвей, где так беспомощно и хило метались в полном беспорядке желтые пятнышки карманных фонарей членов опергруппы. Вот там уж никакой меланхолии в пейзаже не наблюдалось. Под дождем в ночном лесу…

Это как в детстве пацаном, когда впервые читаешь «Робинзона Крузо», когда он идет по берегу и наталкивается на потухший костер, а в нем тоже останки…

Человеческие кости, каннибальское пиршество.

В темном, темном, темном лесу…

Это второе дело так до сих пор и не раскрыто. А то первое с трупом в пруду раскрыл лично он. Подарок родному ОВД перед увольнением – задержание по горячим следам. Как только он узнал ту девушку в пруду, то сразу же… Да все, все, все пацаны с Канатчиков, с рынка, с поселка Динамо про это знали. Ту печальную историю про невесту и разбившегося жениха. И про этого Султанова.

И пока эксперт Сиваков с бригадой экспертов осматривал кострище с останками в глухом лесу, пока следователь Колька Жужин что-то там рассказывал по мобильнику начальству, он, он, он – Федор Басов лично – все взвесил, поехал и задержал тоже лично. Один на один.

Никто даже спасибо не сказал.

А потом и вообще…

А так хотелось, ведь так мечталось – сражаться и защищать. Раскрывать, задерживать и… стрелять метко. Ну это только по необходимости… При попытке побега…

Готов – слышите вы все, – готов сражаться со злом, защищать мир, даже умереть во имя. Но первое и второе, видно, никому не нужно. Остается третье.

Федор Басов глянул на пустую бутылку пива. Пивка на дорожку выпили… Хорошо, что матери нет. Вот все как-то и складывается. Султанов этот сидит, последнее дело «полковника Федора Басова». Потом, конечно, когда речи станут произносить прощальные над гробом, поправят – лейтенанта Басова, но это уже не важно, не ради почестей и славы. Ради справедливости и порядка. На том стою и не намерен это скрывать. И плевать, что вы там в этой вашей аттестации про меня пишете.

А идите вы все от меня на…

Федор Басов пошел снова в ванную, где утробно гудела старенькая стиральная машина, и, нагнувшись, достал пистолет, хранившийся в коробке из-под стирального порошка. Травматика, переделанная под стрельбу боевыми. Хреновая пушка, из такой красиво застрелиться нельзя.

Он посмотрел на себя в зеркало, достал расческу с полки и причесался – вот так. Потом сунул дуло травматики в рот.

Все произошло мгновенно. Боль звезданула такая, что он, казалось, на мгновение оглох и ослеп. А потом понял, что это не выстрел – это трезвонит настойчиво и дерзко звонок входной двери. А дуло пистолета резким решительным жестом ткнуло прямо в ноющий, тронутый кариесом зуб.

Звонок входной двери не унимался. В дверь кто-то настойчиво стучал, требуя помощи и защиты.

Кто же это такой хмырь настырный?

Глава 5

Ребенок больной, ребенок здоровый

Оксана Дмитриевна Финдеева стояла у окна и смотрела в сад. Какая же благодать там среди травы, розовых кустов, молодых японских кленов, предчувствующих скорую осень. Как хорошо оказаться дома, пусть даже дом этот – просторный правительственный коттедж – казенный. Как хорошо оказаться дома, среди своих.

– Есть! Давай есть! Давай есть!! Давай есть!!!

Вопль потряс дом, разом сломав, разрушив все. Эту хрупкую тишину августовского полуденного сада, эту идиллию.

– Женя, не кричи. Женя, пожалуйста, перестань.

Голос няньки-сиделки настойчивый и мягкий. Никакого повышенного тона, никакой раздраженности. Это главное условие, когда няньку-сиделку из детского коррекционного центра брали в дом ухаживать за шестилетней дочерью Женей. «Вам потребуется адское терпение, вы понимаете? Кричать на девочку категорически запрещается». Нянька-сиделка подписала договор не глядя – еще бы, такая зарплата и в перспективе месяцы житья за границей в Германии в детской клинике для умственно отсталых детей профессора Кюна. Но приглашение няньки-помощницы не снимало с Оксаны Дмитриевны никаких обязательств.

Они уехали к профессору Кюну в клинику в июне, а вернулись только вчера. Франкфурт, самолет, аэропорт Шереметьево, Новая Рига, поворот на шоссе и этот коттедж в Новом Иордане, предоставленный мужу Михаилу Финдееву, как только он занял пост председателя думского комитета по обороне.

– Давай есть! Давайесть!! Давайесть!!

Ребенок… трудно было сразу догадаться, что эти крики… эти вот дикие крики издает шестилетняя девочка в розовом комбинезоне и вечных памперсах. Клиника и прославленная на весь мир методика доктора Кюна помогли слабо. Судя по этим воплям.

«Да заткните же ее! Пусть она прекратит, перестанет, пусть уймется!»

Это так хотелось крикнуть, но Оксана Дмитриевна не разомкнула уст, она отвернулась от окна, потерла виски, глянула на мирный сад, утопающий в зелени, и пошла в детскую.

Там она обняла дочь, заходившуюся в крике, наклонилась и поцеловала ее в светлые волосы, прижала к себе маленькое тельце, заключенное в специально сконструированный «стул» – вроде тех, на которые сажают младенцев: с ограничителем и подставкой для ног, на колесах и побольше.

Почувствовав мать рядом, девочка умолкла. Первый совет профессора Кюна – важен тактильный контакт, это дает чувство защищенности, снимает стресс.

У больного ребенка. А у матери… Оксана Дмитриевна никогда не позволяла себе плакать в присутствии Жени.

А вот в присутствии старшей дочери, восемнадцатилетней Марианны, которую все с детства звали Шуша, и в присутствии мужа она плакала очень часто. Вчера, когда муж встречал их в аэропорту… Ночью, когда после долгой разлуки у них с ним ничего не получилось в постели.

– Ну-ну, Ксюш, что это у тебя глаза на мокром месте.

Муж басил это за завтраком, глядя на нее виновато и сочувственно. А во дворе уже ждала служебная машина. И старшая Шуша с упоением рассказывала о том, что в частной школе искусств вот уже с середины августа у них идут занятия – актерское мастерство, дикция, художественная гимнастика, танцы, основы современного балета. Многие ведь готовятся с началом нового сезона проходить кастинги в мюзиклы и танцевальные шоу, а она… Она пока не решила, куда хочет, ей просто нравится в школе искусств, не то что в обычной школе.

Школа искусств не давала никакого образования и диплома, но с этим Оксана Дмитриевна и ее муж смирились. Потому что у их старшей дочери всегда были огромные проблемы с учебой. Что там говорить… она не сдала ЕГЭ. Нет, нет, вопрос об отсталости в развитии никогда не поднимался. Этот ребенок… старший ребенок… Шуша… она абсолютно здорова. А проблемы с учебой, особенно в выпускном классе, кто их не имеет. Правда, почти все сдают ЕГЭ, а она – дочь председателя думского комитета по обороне, несмотря на всех нанятых репетиторов, на экзаменах «растерялась и все, все, все, все забыла, папочка-мамочка».

В конце концов, свет клином не сошелся на институтах и дипломах, было бы здоровье и счастье… и красота, и молодость. Всего этого Шуше хватало в избытке. Оксана Дмитриевна заставляла себя верить, что у ее старшей дочери все сложится, все образуется со временем. А пока пускай увлекается танцами, этим современным балетом, кастингом в мюзиклы. Пусть танцует, это развивает тело, может, не слишком развивает ум, зато дисциплинирует, держит в форме, не дает жиреть.

Оксана Дмитриевна осторожно отстранилась от младшей дочери. Женя смотрела прямо перед собой, молча шевелила губами. На губах вскипали пузыри.

Ну откуда, скажите… ну отчего, отчего она родилась такой? Тысячи раз Оксана Дмитриевна задавала себе этот вопрос. Да, они с мужем не планировали и не хотели второго ребенка. Да, она предохранялась, но что-то там не сработало. И она забеременела. Генетика виновата? Возраст? Ей исполнилось тридцать девять, когда она забеременела, некоторые и позже рожают вполне здоровых детей. Они с мужем практически не пили алкоголь. Может быть, эта их поездка сказалась в Камень Белый, где муж – тогда еще сотрудник аппарата президента – инспектировал военные объекты Севера, в том числе и тот полигон по захоронению ядерных отходов. Радиация? Но там же безопасно, там две военные базы, доки подводных лодок, там люди живут и работают годами, и у них тоже нормальные дети. А у нее родился больной ребенок.

Бедная моя девочка…

– Есть! Дай есть! Дай есть!!

Все началось снова. Эти крики. Шестилетняя Женя все сильнее раскачивалась на стуле – взад-вперед – и била ладошками по столу.

– Дай есть!!

– Успокойте ее, я больше не могу это слышать. Как хотите, только успокойте ее, – тихо приказала Оксана Дмитриевна няньке-сиделке.

И вышла, выскочила вон из детской.

– Дай есть!! – неслось ей вслед.

Она спустилась на первый этаж, прошла через гостиную-холл, закрыла за собой двери, прошла по коридору на кухню. Все утро, весь день сегодняшний она инспектировала дом. Пока они с Женей находились в клинике в Германии, как тут жил этот казенный дом – муж, старшая дочка, домработница?

Чисто, все убрано, ни пылинки, ванна сверкает, окна сияют. Муж изменяет ей, и уже давно… Это ясно как день. Оттого у них ночью в постели, даже после долгой разлуки, ни черта не выходит, а только лишь какое-то совершенно неприличное пыхтение и возня под одеялом.

Но к домработнице, остававшейся тут с ним на все лето, ревновать не стоит. Домработница – пенсионерка, любопытная и болтливая как сорока.

Та, с кем муж ей изменял все эти годы, наверное, молода и красива… Что ж, а она, Оксана Дмитриевна, уже не молода, хотя и старается, из кожи вон лезет, следит за собой.

Но силы в этой борьбе неравны. Больной ребенок, который никогда уже не поправится, не станет нормальным. Ее тяжкий крест. Муж винит ее за Женьку? Но если это генетика, то виноваты они оба. А если виноват тот полигон… радиация… Да, тут, пожалуй, доля ее вины – можно было и не таскаться с ним по всем этим командировкам, он не хотел ее брать. Она настаивала. У них тогда был сложный период брака, старшая дочь подросла, они прожили вместе достаточно долго, чтобы уже надоесть друг другу. Она боялась отпустить его одного – в этих командировках всегда столько соблазнов: референты, секретарши, даже обслуга… Она уже тогда подозревала, что он косит на сторону. И та беременность… Она же специально пошла на это, казалось, что второй ребенок все исправит в их трещавшей по швам семье.

А родился больной. Урод…

Оксана Дмитриевна придирчиво оглядела ковер в спальне и отправилась с инспекцией на кухню. Адски хотелось сделать кому-то выговор. Муж на службе, старшей дочери нет дома, домработница… ее только хвалить, не ругать. Черт, почему же дома так все идеально? Этого даже просто не может быть при ее положении.

– Есть! Давай есть!!

Женя в детской умолкла, а она, мать, все слышала эти вопли.

А потом к ним, как яд подмешался, добавился и еще один быстрый шепелявый говорок:

– Ты слушай, что я тебе скажу… Пришел и признался. Сам признался! И теперь там у них второй день сидит. Где-где, сама догадайся. У меня троюродная племянница, а у нее муж в полиции… Он ей, она матери, мать ее мне… И соседка, Жабова, уже в курсе. Да весь город шепчется. А то… то самое дело и есть – утопленница в Гнилом пруду, ну дочка-то художника убитая… А то ты не помнишь, что тут было, как ее нашли… Когда? Да нет, раньше, это когда моя мадам с выродком своим дефективным в Германию укатила… То-то и оно… и я к нему туда захаживала… Церковь-то новехонькая, только построенная… Наш-то Михаил Петрович, хозяин, деньги давал, жертвовал… Я тебе говорю. Откуда знаю? Да я все знаю, в одном доме ведь живем. Они с ним знакомые…

На кухне домработница – седая, толстая как мяч, – прижав к уху мобильный (один из хозяйских, которых немало было разбросано в этом богатом казенном доме), месила тесто для клецек. Завидев Оксану Дмитриевну в дверях, она быстро шепнула: «Ладно, все пока, потом договорим».

Оксана Дмитриевна бросила взгляд на стол, на огромный холодильник «Сименс». Все блестит, не к чему придраться, разве что к слову «выродок дефективный».

– Сварите для Жени малиновый кисель, – сказала она.

– Хорошо, сейчас, – бодро отрапортовала домработница.

– И кстати… кого там убили в Гнилом пруду? – Оксана Дмитриевна смотрела, как пухлые руки мелькают над фарфоровой миской с тестом. – И кто в этом признался?

Глава 6

Кого съели в лесу?

Катя не раз уже отмечала для себя, что слово «новый» в Подмосковье встречается в названиях пусть и не так часто, как «старый», однако всегда хитро обманывает ваши ожидания. Что там впереди? Новая Рига? Никаких шпилей, никакой прибалтийской готики. Просто шоссе. Новый Милет? И никаких там оливковых рощ – сплошные косогоры, заросшие лопухами и осокой. А там далеко, в противоположной стороне? Новый Иерусалим. Чуть поближе Новые Дома, являющиеся на самом деле скоплением ветхих хрущевских пятиэтажек. Вон там справа Новая Заря – поселок при фармацевтической фабрике. Как будто на свете бывает «старая заря» или «старый восход». И вот вы въезжаете в Новый Иордан.

Ожидали, наверное, увидеть речку, подобную той, библейской. Так нет ее, и озера нет. Зато много прудов, дач, современных коттеджей, полей, и среди всей этой зелени, слегка уже тронутой желтизной приближающегося сентября, – городишко-городок. Не ветхозаветный, а самый натуральный подмосковный. Улочки, кирпичные девятиэтажки, частный сектор за глухими заборами и центральная площадь с магазинами-«стекляшками» на первых этажах многоквартирных домов.

Здание ОВД в Новом Иордане недавно тоже отстроили новехонькое, чем весьма, видно, гордились. Катя в дежурной части предъявила удостоверение, сообщила, что она из главка в связи с распоряжением шефа криминальной полиции полковника Гущина, и почти сразу помощник дежурного провел ее на первый этаж к восьмому кабинету.

Тут было сумрачно и накурено, дальше путь вел в экспертно-криминалистическую лабораторию, и оттуда, как потом узнала Катя, имелась лестница в подвальный этаж в изолятор временного содержания.

В коридоре навстречу Кате шли сотрудник в форме и два очень представительных священника в черных рясах с портфелями. Они смахивали на университетских профессоров. Кате даже показалось, что она ощутила аромат благородного парфюма. Чуть-чуть…

Прошли мимо. Катя открыла дверь и первое, кого увидела, – сидящего в профиль к двери знаменитого на всю область эксперта-криминалиста Сивакова. Он листал журнал. А над столом навис маленький ростом и чрезвычайно рассерженный прокурорский следователь, стучавший кулаком по столешнице и отрывисто бросавший в мобильный:

– Я вам покажу! Совсем уже всякий стыд, всякое чувство реальности потеряли. Что вы там пишете? Как такое на официальный городской сайт могло попасть? Блогеры? Какие, к черту, блогеры, шизофреники… «Кого съели в Ордынском лесу?» Кто это пишет, кто пишет эту хрень, я вас спрашиваю? Место происшествия? Там на месте были при осмотре только уполномоченные лица, наши сотрудники… Да, костер… Но про черепа обугленные мне не надо тут, вы там не были… Это вы меня спрашиваете? Это я вас спрашиваю: кто поместил на городской сайт эту информацию? Кто распространяет по городу эти слухи идиотские? «Кого съели в Ордынском лесу?»

Катя замерла в дверях. Увидев ее, постороннюю, говоривший по телефону, не закончив гневной тирады, быстро дал отбой.

– Вам, простите, что угодно?

– Здравствуй, Екатерина, – эксперт Сиваков, кряхтя, поднялся, отложив свой журнал. – И ты сюда добралась.

– И вы здесь, – Катя обрадовалась Сивакову. А то этот нервный следователь… Интересно, а что тут такое у них творится? Ехала она сюда по делу признавшегося в убийстве священника. А попала… Так кого же съели в этом самом Ордынском лесу?

Но спрашивать в лоб Катя пока остереглась, подала следователю свое удостоверение.

– Понятно, здравствуйте. Начальство по поводу вас звонило, хотя мне, простите, все эти звонки вот где, – следователь чиркнул себя ребром ладони по горлу. – У меня свое начальство. Жужин.

Катя поняла, что это он ей тоже представился, а вовсе не назвал фамилию своего шефа.

– Так они, значит, вас прислали в качестве переговорщика, – следователь Жужин хмыкнул. – Но тут ведь не захват заложников.

– Как я поняла, у вас явка с повинной в убийстве. И вы сомневаетесь, потому что факты и личность этого человека… Он ведь священник здешний? – Катя отругала себя: несолидно начинаешь. «Переговорщик», чего ты там лепечешь?

– Сами, наверное, знаете, как это бывает, по ряду убийству – звонят, приходят, признаются в содеянном. Целыми взводами, порой табунами прут, – рубил следователь Жужин. – Есть такой сорт психов. И мы их просто отправляем сами знаете куда, хотя трата времени на все эти тары-бары колоссальная. И если бы этот человек…

– Лаврентий Тихвинский. Отец Лаврентий, – сказал эксперт Сиваков.

– Батюшка… Явился со своим заявлением сюда вот, в отдел, мы бы побеседовали с ним и… сразу поставили бы на этом жирную точку. Но он явился к родителям жертвы. Он им признался в убийстве их дочери. Понимаете разницу? После этого мы просто не можем оставить все это в рамках лишь разыскных мероприятий – допросить его, покрутить у виска и отправить его туда же, куда и всех этих параноиков. К черту лысому! Мы обязаны приобщить явку с повинной к уже почти до конца расследованному делу, по которому доказана вина в убийстве совершенно другого человека, и начать доскональную проверку его заявления и всех сопутствующих фактов. А явившегося с повинной задержать.

– Но может быть, это правда? – спросила Катя.

– Что правда?

– Может, это он убил девушку?

– Вас, сотрудницу пресс-службы, прислали к нам в качестве переговорщика.

– Да, но я не понимаю, раз он признался… так, может быть, это правда, он и есть убийца. А тот другой, что сидит у вас по обвинению, этот Султанов, – Катя вспомнила фамилию задержанного, – он же, кажется, так и не дал признательных показаний.

– Вы приехали мешать или помогать? – раздраженно спросил Жужин. – Мы что тут, по-вашему, почти два месяца дурака валяли, ничего не делали, доказательств не собирали?

– Я ни в коей мере не собираюсь вам мешать. Наоборот, полковник Гущин попросил меня побеседовать с отцом Лаврентием… если получится, убедить его, что он… он ошибается, что это его фантазия болезненная. Простите, давайте уж начистоту: он что, по вашему мнению, ненормальный, этот священник? – Катя и правда решила, что они вот так выпендриваются друг перед другом, лучше пока не спорить, не конфликтовать.

– Погоди, так ничего не выйдет, – Сиваков направился к двери. – Пойдем со мной, – он поманил Катю в коридор.

Они прошли мимо кабинета с открытой дверью, где на стульях у стены чинно расположились те самые «духовные лица», которых Катя видела в коридоре. Они кого-то ждали.

– Из аппарата архиепископа по этому же самому делу, – шепнул Сиваков. – Вроде тебя… переговоры приехали с коллегой вести. Только он отказывается от любых контактов.

Они спустились в ИВС[1], и там Сиваков снова шепнул что-то начальнику изолятора. Тот кивнул и показал жестом – следуйте за мной.

Они прошли мимо двери – нет, не следственной комнаты, а комнаты для отдыха охраны. Там Катя увидела двух врачей в белых халатах. А на диване сидящего мужчину в черной рясе.

У мужчины врачи брали кровь из вены. Они очень спокойно о чем-то разговаривали с отцом Лаврентием. Катя поняла, что это он. Вот он обернулся, и Катя поразилась его молодости. Очень молодой, коротко постриженный – никаких там «долгих кудрей», никакой «косы» на затылке, никакой бороды. Блондин очень приятной внешности, высокий, широкоплечий.

Сиваков не стал останавливаться у двери, а вывел Катю из изолятора по другой лестнице.

– Видела его, значит, теперь проще будет. Врачи эти наркологи, мы ему обязаны кровь взять у него на анализ на предмет проверки алкоголя или наркотиков. Повторный контрольный забор, первый вчера делали сразу по задержании. Первый анализ ничего не дал. В смысле наркотиков чисто. Он, как видишь, против всех этих манипуляций не возражает.

Вернулись в кабинет.

– Ну и как первое впечатление? – хмыкнул следователь прокуратуры.

– Интеллигентный молодой человек, – сказала Катя.

– Ага. Тогда вот, пожалуйста, ознакомьтесь с небольшой справкой – насчет биографии и всего такого прочего, – следователь протянул Кате папку (она поразилась оперативности – уже и папку-досье на отца Лаврентия сумели собрать!), а сам вышел. Эксперт Сиваков, однако, остался и снова принялся за свой иллюстрированный журнал.

Катя присела за стол, открыла папку и жадно начала знакомиться. Информация была краткой, но впечатляющей.

– Я сегодня утром почти наизусть это выучил, – сказал Сиваков, не отрываясь от журнала. – Лаврентий Тихвинский, из семьи потомственных священнослужителей. Отец, Павел Тихвинский, протоиерей, профессор Московской духовной академии в Сергиевом-Посаде, хранитель церковно-археологического кабинета, умер, когда Лаврентию, младшему сыну, исполнилось семнадцать лет, в семье еще четыре сестры – все замужем за священнослужителями. Окончил с отличием семинарию, после работал в Центре информационных технологий Московской духовной академии. Женат на Елизавете Тихвинской, в девичестве Прянишниковой, двоюродной племяннице архиепископа Северо-Двинского и Онежского Лонгина. Рукоположен в сан священника, назначен в здешний приход, проявил себя не только как достойный пастырь, но и как хороший организатор по строительству нового здания церкви, а также активно участвует в благотворительных фондах. Там еще его здешний адрес, проживает совместно с женой и пожилой родственницей.

Катя просмотрела внушительный список благотворительных организаций, с которыми сотрудничал отец Лаврентий. Здесь были и Фонд помощи жертвам бытового насилия, и Центр реабилитации жертв сект и оккультных культов, Ассоциация «Нет наркотикам» и детские благотворительные фонды.

– Я тут по просьбе Гущина для переговоров, если они, конечно, состоятся, – сказала Катя. – А вы? Этому делу уже несколько месяцев. И даже обвиняемый есть. Что вас сюда привело? Или вы тут по какому-то другому делу? Я вот слышала, наш следователь по телефону говорил про какой-то лес Ордынский…

– Об ордынском эпизоде речь впереди, – Сиваков нагнулся и достал (откуда, из-под стола, что ли, как фокусник?) еще одну папку. – Об этом пока рано. Я здесь для проверки неких своих чисто субъективных теорий. О том, как способ убийства связан с личностью преступника. Что мы можем сказать о самом убийце исходя из способа, каким он приканчивает свои жертвы. Огнестрельное ранение, например… Знаешь, я не люблю огнестрельные ранения. Кто угодно может выстрелить – киллер, ревнивая женщина, старик, ребенок, был бы пистолет. Случайно или намеренно. Яд… Это, к счастью, редкость в нашем Отечестве – убийства с помощью яда, видимо, не в нашем национальном характере. Но весьма интеллигентный способ расправы. Свидетельствует об определенных навыках… о расчете, коварности. Хотя иногда проще всей этой возни с ядами схватить топор или молоток и ударить. Но убийца не бьет жертву топором, он дает ей яд. А вот те, кто режет, кто убивает свои жертвы ножом…

Катя посмотрела на знаменитого эксперта Сивакова – он порозовел, в глазах его появилось мечтательное, почти вдохновенное выражение.

– Эти преступники для меня загадка. Пойми, я не говорю о тех, кто просто «пырнул» противника в драке. Я говорю о тех, кто режет. Кто пронзает свою жертву лезвием – один удар. Самый близкий контакт из всех возможных, когда чувствуешь все. Это ведь очень страшно… очень некомфортно чувствовать все на пару с жертвой. Сила нужна все это вынести. Я не только о физической силе говорю, потому что нанести смертельную рану ножом человеку не так-то просто. Нужна сила… И вот я порой смотрю на них, потом… когда они уже у нас, задержаны, те, кто режет. Ну где же эта сила в них? Где она дремлет до поры до времени? И отчего они порой так не похожи на мое личное представление о человеке, который не боится убивать свои жертвы ножом?

– Этот отец Лаврентий не похож на того, кто «режет»? Так, значит, Марию Шелест, убили…

– Нет, ты все-таки не понимаешь здешней ситуации, – Сиваков покачал головой. – Вот тут фото с места происшествия, – он открыл свой ноутбук и повернул экран к Кате.

– Ситуации о том, что отец Лаврентий пришел и признался родителям жертвы? И поэтому, абсолютно не веря его показаниям, здесь, в отделе, все равно вынуждены все досконально проверять?

– Нет, другой ситуации или этой же, но с другой стороны. Вот в этом убийстве юной девушки… зверском жестоком убийстве, – Сиваков кивнул на экран, – уже есть обвиняемый. И он кавказец. Спроси здесь любого в этих стенах, выйди на улицу в город и спроси любого, там все, особо не задумываясь, скажут: «Да, да, конечно, все правильно… они ведь эти… они такие… они режут».

– Но это же не значит, что подозреваемый Султанов…

– Выйди и скажи: это отец Лаврентий, священник, сын профессора из лавры, выпускник семинарии, молодой интеллектуал во Христе. И что ты услышишь: как? Как такое возможно? Он режет?!

– А мне наплевать на стереотипы, – дерзко ответила Катя. – Я взгляну на снимки, ладно?

Сиваков открыл папку с файлами.

Катя смотрела, перелистывала снимки.

Снимков на месте происшествия эксперты сделали много.

– Это не место убийства, убили ее не там. Где именно – мы до сих пор не знаем, – сказал Сиваков. – Труп бросили в пруд, но там неглубоко и коряги на дне. Тело затонуло не полностью. Обнаружили его рабочие железной дороги рано утром. Здешний сотрудник отдела оказался случайно на переезде, у него там мотоцикл заглох. Он тело из воды вытащил. Очень неаккуратно действовал, я бы даже сказал, топорно. Давность смерти на момент обнаружения не более шести-восьми часов. То есть смерть свою встретила она в период с 20.30 до 22.30. Смерть наступила от удара ножом в подреберье, в область печени. Удар нанесен с большой силой. Давность других повреждений… более поздняя, уже посмертная.

Катя молча смотрела на снимки на экране. Что же там с лицом…

– Множественные переломы лицевых костей, все лицо разбито.

– Преступник пытался лишить нас возможности опознать жертву? – спросила Катя.

– Разве ее нельзя опознать? Нет, тут другое. Он ее просто бил, уже мертвую. Никаких предметов для нанесения этих лицевых повреждений использовано не было. Это все ногами. Ярость свою выплескивал.

Катя почувствовала, что она больше не может… не хочет на это смотреть.

– Еще у погибшей синяки и ссадины на запястье и в области предплечья, – Сиваков покачал головой. – Удару ножом, видимо, предшествовала короткая борьба, причем все данные за то, что борьба эта велась в каком-то ограниченном тесном пространстве.

– А анализы ДНК? У Султанова и отца Лаврентия образцы взяли?

– Взяли, конечно. Только тело восемь часов находилось в воде. Я думаю, тот, кто бросил его в пруд, кое-что кумекал в экспертизе ДНК и условиях, когда она бесполезна.

– Получается, что он избивал ее уже мертвую, но…

– Вот из-за этого «но» я сегодня сюда и приехал. Поглядеть на нового фигуранта. Попытаться понять, где же все в нем это кроется – эта бешеная ярость, с которой ногами втаптывали женское лицо в грязь. И пока не вижу.

– А в Султанове, в кавказце, вы это все увидели, да?

– Он очень молод, этот парень. И он сейчас в отличие от отца Лаврентия на психиатрической экспертизе. В тайнах его души разбираются светила психиатрии. Но одно обстоятельство здесь в ходе расследования установлено железно – Султанов весь последний год, что называется, преследовал девушку. Звонил, встречал на улице. И адски, со всем кавказским пылом ее ревновал.

В кабинет вернулся следователь Жужин.

– Боюсь, что пока ваша очередь на переговоры откладывается, – объявил он с порога Кате с усмешкой. – Тут к нам от РПЦ переговорщики прибыли, из секретариата архиепископа. Хотят встретиться с отцом Лаврентием. И я думаю, что это полезно.

– Хорошо, – Катя встала. – Я не настаиваю на немедленной встрече. В конце концов, это вам решать, нужна моя помощь или нет. Я бы хотела пока съездить к родителям Марии Шелест. Где они живут?

Жужин написал ей адрес.

– Мы их допросили, – сказал он. – Постарайтесь убедить их, что вся эта история с признанием в убийстве…

– Ошибка?

Маленький пухлощекий следователь только вздохнул тяжело.

– Успокойте их, если сможете, – сказал он.

Глава 7

Бал

Закрываете глаза, вдыхаете глубоко…

Вот кто-то звучным ликующим голосом объявляет: «Бал!»

И вы в огромном зале – позолота, блеск хрусталя, сияющий паркет под ногами и толпа гостей. И мужчины… Какие мужчины!

На вас открытое бальное платье. И нет никого красивее вас в этом зале, и вы это знаете, вы уверены. Счастье искрится в ваших глазах.

Бал! Оркестр начинает венский вальс, и мужчины приглашают дам на танец. Вы стоите на ступеньках мраморной лестницы и ждете, когда к вам подойдет он. Граф де ла Фер, граф Монте-Кристо, граф Дракула, виконт де Бражелон – нет, нет, им вы отказываете. Принц Фортинбрас!

Тот, кто приходит в самом конце в том спектакле, который вы смотрели этой весной. Принц Фортинбрас, это который «на всю ли Польшу вы идете, сударь?» – лишь это одно вам известно о нем. Он подходит… поклон… У него идеальный пробор. Он берет вашу руку, и вы как сомнамбула говорите ему: да! Он вежлив и предупредителен, у него потрясающие манеры. Он кружит вас в венском вальсе и с каждой новой волной вальса тает как воск в ваших руках. А вы смотрите ему прямо в глаза и говорите: круто, норвежец!

А потом вы сбегаете от всех этих гостей, посланников, премьер-министров, иностранных дипломатов, мчитесь по мраморной лестнице в висячие сады Семирамиды, и там, у ажурной решетки, как в сцене «У фонтана», вас ждет красный «Порше». Вы взлетаете на нем к звездному небу, целуетесь как сумасшедшие, кружите над Спасской башней и Эльсинором, делаете ручкой этому чокнутому принцу Гамлету, опоздавшему на бал из-за убийства крысы, и берете курс на Манхэттен.

Красный «Порше» не врезается в стену башен-близнецов, которые еще стоят как влитые, словно и не взрывалось ничего никогда, он тормозит, плавно спускаясь на крышу, оборудованную под террасу самого веселого и стремного ночного клуба. И там, на кушетке, под бесстыдными звездами в вихре надвигающегося торнадо принц Фортинбрас властно берет вас как свою…

Шуша Финдеева широко раскрытыми глазами уставилась на подружку Наташку. Та уже переоделась, запихала вещи в огромную сумку-торбу и повесила ее себе на плечо. А Шуша, грезя, все еще сидела в одних трусиках на скамейке – на одной ноге гольф, в руках скомканная белая майка.

Принц Фортинбрас…

Шуша терпеть не могла свое обычное имя – Марианна, говорила, что не желает быть ни Маней, ни Аней, а потому с самого детства все дома, и в школе, и здесь, в танцевальном классе, звали ее Шуша.

Ча-ча-ча… Она легко вскочила и станцевала босыми ногами чечетку.

– Наташка, ты иди.

– Еще чего, одну тебя не оставлю. Ты же его дожидаться станешь, а то я тебя не знаю.

– Нет, ты иди.

– А может, я тоже хочу, – рыжая Наташка – юла и егоза – показала Шуше язык. – Может, я ему больше нравлюсь.

Шуша запустила в нее балеткой.

Принц Фортинбрас… Нет, не появлялся он здесь, в тесной раздевалке танцевального класса школы искусств. И красного «Порше» никто не видел у подъезда.

Все развивалось как-то вяло, непозитивно. Вот дома, например, складывалась до предела напряженная обстановка. Мать вернулась из Германии с сестренкой Женькой, которой так и не поправили там мозги, нянька сестренки утром в ванной выдавливала на носу угри, домработница крала в доме вещи по мелочам – то заколку прикарманит, то пудреницу «Шанель», а папочка… папочка разрывался между работой в правительстве на благо Отечества и молодой любовницей, неуклюже стараясь все это от всех домашних скрыть.

Но не получалось.

Мужики они вообще тупые.

И только принц Фортинбрас красив и умен.

И он понимает, что и она, Шуша, умна и прекрасна. Она обожает читать любовные романы, без ума от искусства, и пусть с алгеброй и физикой у нее полный отстой и она даже не сдала «егушку», все равно она прелесть, редкий экземпляр.

Она горда и независима. И еще у нее острый злой язык. И воображаемый бал – это отнюдь не все, что она видела в жизни. Например, папа в прошлом году брал ее на настоящий прием, званый вечер в Гостином Дворе. Там надо было присутствовать обязательно парой со своей дражайшей половиной, но мать, как всегда, занималась дефективной Женькой. И папа взял ее, Шушу.

Ах ты, морока… Впрочем, там даже пытались изображать что-то вроде танцев под знаменитый оркестр. Все эти политики и депутаты… они танцевали как мешки с дерьмом. Словно отбывали повинность, никто не имел хорошей школы. Чада рабочих и крестьян, потомки слесарей, уборщиц, часовщиков, товароведов, кассирш, председателей колхозов и кремлевской обслуги. Они все были уже старые – с красными лицами, с обвисшими щеками и пивными животами. Они все уже давно были в прошлом, только еще не знали об этом сами.

Их можно было лишь пожалеть. И отказать им во всем. И Шуша, краснея от удовольствия, жалела их и отказывала им – мысленно.

– Давай шевелись, а то он уйдет. Он сегодня в третьем зале с «Щукой» занимается. Что ты так долго копаешься?

Шуша тряхнула мокрыми после душа волосами. И начала одеваться – узенькие джинсы, маечка. Она достала зеркало и тушь и подкрасила себе ресницы. В эту частную школу искусств в Калошином переулке возле Арбата приходили на занятия по танцам студенты Щукинского училища, и те, кто обивал пороги на кастинги разных мюзиклов, и те, кто просто хотел чем-нибудь заняться, хоть танцами, хоть постижением основ современного балета – от скуки.

Добираться из родного Нового Иордана далеко, но милый папочка всегда в конце недели клал на ее карту деньги и требовал одного неукоснительно – чтобы она всегда после занятий в школе искусств, после посиделок в кафе с подружками, после тусовок на съемной квартире подружки Наташки вызывала такси и только на такси ехала домой – к себе «в имение». Шуша просила, чтобы ей в Москве пусть не купили, но хотя бы сняли квартиру. Но мать категорически возражала: «Тебе всего восемнадцать, это слишком рано, чтобы жить отдельно. Я буду безумно волноваться».

Мать лгала. Ей ни до кого и ни до чего не было дела, кроме как до ненормальной младшей Женьки. А папа… он что-то всегда ворчал насчет «самостоятельности», но ему тоже было все равно. Любовница… он имел молодую любовницу. Шуша его не осуждала – с матерью и Женькой, вечно орущей, пускающей слюни, с уродиной-нянькой и воровкой-домработницей в доме спятишь. Нужна отдушина, вот он ее себе и завел.

– Ты только не веди себя с ним как полная дура, – учила подружка Наташка. – А то он о себе возомнит. Он и так нос задирает.

Шуша лишь улыбнулась. Принц Фортинбрас…

– Что улыбаешься? Он ведь старше насколько. У него IPhon от баб лопается. И наверняка с кем-то живет, – Наташка, казалось, нашла ее больное место, эту ее плохо затянувшуюся ранку, и ковыряла, ковыряла корочку ногтем. – А ты думаешь, нет? Очень ошибаешься. Чтобы у такого и не было никого? Да я сама видела, как он здесь в танцклассе…

Шуша продолжала улыбаться. Но крепко стиснула зубы.

– Ладно, пойдем, – Наташка вздохнула. – Зря ты стараешься, он на нас ноль внимания. Отработает урок, и все. Я его с Желябовой с четвертого курса «Щуки» видела, они в обнимку по Арбату шлялись.

Желябова с четвертого курса приходила в школу искусств подрабатывать репетиторством и одновременно учиться современному танцу. Худющая крашеная блондинка модельного роста и внешности. Парни липли к ней как мухи.

Покинув раздевалку, они вышли в коридор. Школа искусств располагалась в старом особняке. Весь второй этаж занимали танцклассы с зеркалами во всю стену, роялем и балетным станком.

Они остановились у окна напротив двери зала № 3. Шуша, чувствуя необычайное душевное волнение… вот ведь гадство… и руки даже вспотели, полезла в сумку, достала сигареты и закурила.

Если бы это видела мать, она, наверное, убила бы ее. А может, лишь пожала бы плечами – хочешь, травись – и отвернулась к своей ненаглядной Женьке-идиотке, вытирая ей слюни салфеткой.

– Сейчас кончатся занятия, – Наташка глянула на часы. – Без четверти уже.

Принц Фортинбрас…

Это его она, Шуша, ждала здесь в залитом августовским солнцем коридоре, пропахшем потом, пудрой и духами. Это он умыкнул ее с того призрачного бала, умчал в красном «Порше» на Манхэттен и сделал своей любимой женой. Это он улыбался ей каждую ночь во сне и целовал ее плечи. Это он возлагал на ее темные непокорные волосы алмазный венец. Он говорил, что она счастье и радость, свет и боль.

– Слышь, Шуша, кончай мечтать. Ко мне вчера Стасик подвалил в «Старбакс» здесь, на Арбате, и спрашивал про тебя. Он, кажется, всерьез на тебя запал с той ночи в клубе. Только я ему сказала, чтобы он губы не раскатывал. Что ты в Эдьку Цыпина, в преподавателя, до смерти влюблена.

Принца Фортинбраса звали Эдуард Цыпин.

Шуша резко повернулась к подруге, но та вдруг подтолкнула ее локтем и глупо хихикнула.

Эдуард Цыпин вышел из третьего зала с полотенцем на шее. За ним повалила стайка студенток «Щуки», которым он преподавал пластику и эти самые «основы современного балета».

Шуша смотрела на него не отрываясь. Девицы окружили его, и он как-то потерялся в этом потном балетном цветнике. Он был старше, но сейчас тоже походил на студента. Чересчур крупный и высокий для балетного, с великолепным торсом. Шуша знала, что он не только подрабатывает репетиторством, но и танцует – в этом сезоне в труппе «Балет-модерн», где все танцы так похожи на акробатические номера и ни у кого из артистов нет сольных партий, вся хореография построена на сплошной «групповухе». Шуша ходила на все спектакли «Балет-модерн», но она не призналась бы в этом Эдуарду Цыпину… нет, принцу Фортинбрасу, даже под страхом смерти. Весной чахлым гриппозным мартом в свободные от занятий часы она тайком ждала его у служебного входа, в апреле и мае пряталась, ревновала и ревела в подушку, в июне со страхом ждала сезона летних отпусков в школе искусств. И лишь сейчас, в конце августа, когда занятия возобновились и она снова его узрела, в ее мечтах возник бал.

Бал!

К студенткам в коридоре присоединились студенты из второго танцевального класса, и все потонуло в говоре, смехе.

– Туши сигарету, – шепнула ей подружка Наташка. – И не стой с такой овечьей рожей. Подойди и спроси у него что-нибудь.

Что спросить?

– Эдик! Привет!

По коридору как по подиуму плыла Желябова с четвертого курса «Щуки».

– Привет, – он помахал ей рукой, улыбаясь. – Ну все, девочки, завтра закрепим, что сегодня наработали. Всем хорошего дня.

– Ты закончил? – Желябова тряхнула распущенными волосами. – А у меня с лодыжкой проблема. Так что-то некомфортно, наверное, растяжение. Думала до начала занятий в училище денег заработать немножко, а показать ничего не могу толком. Пропал урок. Меня уволят, Эдичка.

Он подал ей руку, и она грациозно оперлась на нее.

– Докандехаем до раздевалки.

– Может, тебя на руках отнести? – спросил он.

– Принц Фортинбрас.

Шуша поняла, что это выпалила она. Как это возможно, чтобы слова оказались произнесены вслух? Но эта его шутливая фраза «отнести на руках»… Как такое пережить, когда в вашем присутствии он говорит это другой, а не вам?

Он удивленно обернулся:

– Вы что-то сказали?

– Нет, не вам. Это просто из пьесы, я текст повторяю, – Шуша все гуще и ужаснее заливалась клюквенным румянцем.

Никогда прежде она не чувствовала себя такой уродливой, красной, жалкой, толстой, никчемной и глупой. Никогда прежде она не любила его сильнее, понимая, что это – полный «пипец».

– Девушки, а вы что, тут учитесь? – Эдуард Цыпин обращался к ней и к подружке Наташке.

– Мы тут учимся, – отчеканила подружка Наташка, впиваясь в руку подружки Шуши словно клещами.

– Я смотрю – лица знакомые, – он наклонился над Шушей, прятавшей лицо свое… где его можно было спрятать, когда стоишь вот так – руки по швам и только шею гнешь все ниже, ниже. – Что это с тобой, а?

– Ничего, это у меня аллергия, – Шуша всхлипнула, чувствуя, что уже не может сдерживать слезы.

О гадство, слезы стыда, слезы отчаяния, слезы любви. В восемнадцать лет кто не плакал? Но рыдать вот так прилюдно…

– Тут пыли полно в коридоре, – он не понимал. – Подожди, на-ка полотенце, я его под краном намочил, оно чистое, прижми и дыши сквозь него.

Он совал Шуше свое мокрое полотенце, и она приняла его как алмазный венец. И прижала к распухшему, покрасневшему от слез носу. И только так с этим махровым намордником осмелилась глянуть на него.

– Лучше? Девочки, вам надо на воздух, – сказал он.

Желябова с четвертого курса «Щуки» продолжала виснуть на его плече, посматривая на них таким многозначительным взглядом.

– Мы уже и так уходим, – подружка Наташка потянула Шушу за собой.

– А зовут вас как?

– Меня Нателла.

– А тебя как зовут?

– Шуша, – она прошептала это сквозь мокрое полотенце, еще хранившее аромат его тела.

– Шуша? – Он улыбался. – Слушай, а это не тебя я около театра встречал?

Шуша поняла, что умирает – он видел ее! Оказывается, он видел, как она тайком караулила его у служебного входа в театре Моссовета, где «Балет-модерн» давал спектакли в марте.

– Это я, когда Мэтью Боурн приезжал с «Золушкой»… я приходила, там англичане, английские танцовщики.

– Ах англичане. Ну тогда извини, – он выпрямился во весь свой прекрасный высокий рост.

– Нет, я… вы тоже выступали, ваш балет… театр… «Золушку» летом показывали, а я еще раньше ходила, когда вы…

– Завтра у меня тут занятия в одиннадцать, – сказал Эдуард Цыпин. – Девочки… Шуша… если интересно, приходите.

Он удалялся по коридору, ведя колченогую Желябову в раздевалку, – с прямой спиной танцора, шагая легко и упруго.

– Приеду домой – отравлюсь, – сказала Шуша.

– Идиотка, все же отлично! Он тебя заметил, – подружка Наташка рассмеялась. – Как это ты его обозвала… принц какой-то там…

– Принц Фортинбрас.

– Почему?

– Потому что он принц Фортинбрас, разве ты этого не видишь?

– Странное ты создание, чудик. – Наташка хмыкнула и показала: – У него глаза вот такие стали. Ты его удивила, и он тебя заметил, точнее, заметил-то он тебя раньше, только открыто это не показал. Ну и ну… Но ты особо-то не надейся. Желябова, она же баба деловая, очень конкретная. Думаешь, она просто так в него вцепилась, увела? Сейчас запрутся в раздевалке трахаться. Он балетный, но не голубой, а это редкость. С такой фигурой, с такими плечами к нему очередь стоит.

Шуша повернулась и побрела прочь. Бал все еще продолжался, и вальс играли все громче, в ночном небе взрывались шутихи, озаряя все вокруг. И в сцене «У фонтана» возле ажурной решетки ограды ждал красный «Порше». Граф де ла Фер, маркиз Карабас, граф Монте-Кристо и граф Дракула под руку со своими пьяными подружками в вечерних туалетах спускались по мраморной лестнице. Воскресшая принцесса Диана покидала бал с кавалером, принц Уильям и принц Гарри, чокаясь, пили шампанское в Белой гостиной. Принц Гамлет, кое-как справившийся со своим вечным психозом, играл в рулетку в Синей зале, нещадно повышая ставки и пуская на ветер датское королевство.

И только принц Фортинбрас отсутствовал, воевал, танцевал, выкидывал акробатические номера, демонстрируя редкую силу и пластику, шел куда-то походным маршем – в Польшу или в Данцинг, осаждал города, врывался в крепости и потом, запершись в тесной театральной уборной, на походной солдатской кровати занимался любовью со всеми юными шлюхами, которых не пригласили на бал как не прошедших кастинг.

Но несмотря на все это… на жгучую ревность, Шуша ощущала себя счастливой. Ей все еще хотелось плакать, но одновременно ее переполняла радость. Впереди встреча с ним… с принцем – завтра в одиннадцать здесь, на балу.

Глава 8

Женихи Сарры

– Капитан Екатерина Петровская, я к вам по делу в связи с задержанием отца Лаврентия.

Катя стояла возле широко раскрытых ворот глухого забора. Из ворот выезжала оранжевая «Нива», на заднем плане виднелся деревянный двухэтажный дом, а путь на участок с грядками и цветами преграждала темноволосая женщина в брюках и вязаной кофте – нестарая, но словно вся высохшая, похожая на мумию.

За рулем «Нивы» сидел бородач далеко за пятьдесят, все его внимание было сосредоточено на управлении машиной, на Катю он не смотрел.

Главковский шофер, откомандированный Гущиным, едва лишь прочел на бумажке адрес семьи Шелест, сразу же закивал: знаю, летом сюда сыщиков возил из управления розыска. И довез Катю до места так быстро, что она практически не успела подготовиться к этому важному разговору с семьей убитой девушки.

А то, что к таким беседам с потерпевшими надо обязательно готовиться, и как можно тщательнее, Катя знала из своего прежнего грустного опыта.

Она хотела сосредоточиться на этом разговоре, извлечь из него максимум полезной информации. Посещение Новоиорданского ОВД породило у нее множество вопросов. И пока ни на один из них она не имела для себя ответа. Они там, в отделе, не верят признанию священника вовсе не потому, что им удобнее считать виновным в убийстве девушки ранее задержанного Руслана Султанова. А потому, что там что-то не сходится в этом его признании с данными, полученными в ходе осмотра и дальнейшего расследования. Ведь почти два с половиной месяца прошло. Если убил отец Лаврентий, то что же он ждал так долго, тянул с явкой с повинной? Муки совести, борьба с собой… Но они там, в полиции, в это тоже не верят. Но и в психи, в когорту признающихся всегда и во всем, отца Лаврентия не записывают. У него хорошая репутация, он нормальный человек, молодой, но уже известный в Новом Иордане. И наконец, он священник. Вот и Сиваков – профи до мозга костей – приехал изучить его как некий новый вид фигуранта, доселе еще не бывалый. И тоже пришел к выводу: отец Лаврентий – не тот, не убийца, потому что его психологический портрет не совпадает с тем психологическим портретом, который многоопытный эксперт Сиваков уже успел себе создать. Психологический портрет того, кто режет свою жертву. И потом уже мертвую бьет, в ярости топчет ногами.

Но ведь отец Лаврентий сам признался в убийстве. Так признание все еще царица доказательств или нет? Все скажут – нет, нет и нет со времен Вышинского. Но тогда если он не убивал и он не псих, не из когорты признающихся, тогда зачем же он в тот вечер пришел к родителям Марии Шелест и сказал… Солгал? До предела циничный поступок, бесчеловечный. И это сделал священник?

Катя чувствовала, что это дело уже против воли втягивает ее в себя, как темная бездонная воронка. А ведь полковник Гущин отвел ей всего лишь роль переговорщика. Но переговоры пока откладываются. И так ли ей хочется вот сейчас, после того как она увидела те снимки с места происшествия, уговаривать отца Лаврентия отказаться от этого его такого нелепого и неуместного с точки зрения здешних полицейских признания? Ей хочется не уговаривать, а разбираться во всем досконально. И если он признался в убийстве, если все же он, священник, убил эту девушку, то…

Катя перевела дух. Потом оглядела себя (они в этот момент уже подъезжали к дому Шелест), смахнула с брюк несуществующие пылинки, пригладила волосы и затем вообще собрала их на затылке в строгий пучок. Стерла с губ блеск бумажной салфеткой. И только-только начала сосредотачиваться, мобилизовывать себя на трудный разговор внутренне, как машина остановилась у настежь распахнутых ворот.

Тех самых.

– …по делу в связи с задержанием отца Лаврентия.

Темноволосая женщина в вязаной кофте смотрела на Катю и вдруг внезапно нагнулась и начала выдергивать из грядки траву. Оранжевая «Нива» вырулила на дорогу. Женщина выпрямилась и стала закрывать тяжелые створки ворот. Катя, упираясь обеими руками, помогла ей.

– К нам уже столько ваших сотрудников приходило, – сказала Шелест. – Я мать Маши Галина Григорьевна, муж, как видите, уехал, ему в Москву в художественный салон надо по делу насчет заказа. А там вон на террасе свекровь моя Марья Степановна. Мы Машу в честь нее назвали.

– Я понимаю.

– А мне говорили: не называй, два одинаковых имени в семье – это нехорошо, не уживутся, кто-то непременно умрет. Я думала, свекровь, она же старая, два инсульта. А получилось, что не ее очередь.

– Галина Григорьевна, я не хочу ничего от вас утаивать. Оперативно-следственная группа, ведущая расследование убийства вашей дочери, сейчас в очень трудном положении.

– Мы тоже в трудном положении, – Галина Шелест смотрела на Катю. – Нам тоже не позавидуешь, после того как он явился сюда.

– Вы не могли бы мне рассказать о вашей дочери, показать ее фотографии. Она ведь была художница?

– Она была очень талантливая и добрая. Пойдемте в дом.

По дороге к крыльцу Галина Шелест то и дело нагибалась к грядкам и клумбам и полола – то тут, то там, как робот. Потом появилась маленькая собачка неизвестной Кате породы и залилась лаем, но тут же затихла сконфуженно, словно виноватая в чем-то. Во дворе все поражало аккуратностью – подстриженные кусты, подвязанные ветки яблонь, подметенные дорожки. Крыльцо недавно покрашено в желтый цвет. На террасе у окна сидела в плетеном кресле старуха – в жемчужных серьгах, укрытая до пояса клетчатым шотландским пледом. Катя вежливо с ней поздоровалась.

– Вы новый следователь из Москвы? – скрипуче спросила старуха.

– Нет, я из Управления информации и общественных связей ГУВД, я не хочу от вас ничего скрывать. Меня прислали вести переговоры с отцом Лаврентием с тем, чтобы этот эпизод с его признанием как-то прояснился, – Катя очень тщательно подбирала слова, ей не хотелось, чтобы они – мать и бабушка Маши Шелест – сочли ее неискренней. – Но в отличие от местных сотрудников я не вижу пока никакой веской причины, по которой мы не должны верить словам отца Лаврентия. В этом деле есть только одна правда – то, что настоящий убийца должен быть предан суду. Я пришла к вам за помощью и советом.

– Советы давать вам… органам, – дело гиблое, – проскрипела Марья Степановна – Галина, что столбом стоишь, покажи гостье, где сесть.

Сели тут же, на террасе.

– Я сначала хочу вас спросить все-таки об этом Руслане Султанове, – сказала Катя. – Знаете его?

– Знаем. Он с Машей в одной школе учился.

– Здесь, в Новом Иордане?

– Да, мы тут давненько обосновались. Маша здесь родилась, а моя старшая дочка – она живет за границей с мужем – первые шаги делала, когда мы только тут дом купили. Деревенский. Избу, так сказать.

– Султанов не признался в убийстве.

– Мне это известно. У него отец богатый, купил у нас здесь на площади торговый центр. Они откуда-то сами – то ли из Дагестана, то ли из Черкесии, приехали всем аулом в начале девяностых. Ну а теперь с деньгами. Руслан этот после школы никуда не пошел дальше учиться, а все больше в бизнесе семейном, по торговой части. Мотоцикл у него такой большой, громкий… Он с Павликом дружил.

– А кто такой Павлик? – Катя насторожилась.

– Это жених Маши, я сейчас вам фото покажу, вы просили, – Галина Шелест поднялась и пошла куда-то в глубь дома.

– Женишок, – старуха Марья Степановна хмыкнула. – Думали, зятек будет такой непутевый. Вон там, наверху, сколько раз у нас ночевал. Приедут вдвоем поздно из Москвы. Сейчас молодежь чуть познакомились – сразу в постель. «Бабушка, у нас с ним любовь». А я что… я молчала, я ей только счастья желала.

Галина вернулась с альбомом.

– Вот, – она протянула его Кате уже раскрытым на снимке своей дочери.

Катя увидела Марию Шелест. Те жуткие снимки утопленницы из Гнилого пруда не в счет. Вот она какая была…

Высокая хрупкая девушка обнимала молодую тоненькую березку. Черные волосы Марии – кудрявые от природы – обрамляли лицо мягкими волнами. Девушка на снимке была полна изящества и одухотворенности. Белое короткое летнее платье открывало загорелые ноги – босые. Снимок, видимо, делали на закате, и оранжевое солнце освещало фигурку девушки и молодое деревце сзади, создавая призрачную и волшебную картину единства. Словно оба этих юных создания породил лес, явил как чудо, а затем забрал назад.

– На отца похожа, на Филиппа, – проскрипела Марья Степановна из своего кресла. – Он у меня черный, как жук. А еще врут, что к счастью, если дочка лицом в отца.

Катя перевернула листы альбома. Школьные фотографии – мальчики, девочки, а вот и Маша Шелест. С подружками… это, наверное, класс пятый-шестой, а тут уже в компании подростков. Еще снимки – это она уже взрослая, двадцатилетняя, – смеется, джинсовый комбинезон, клетчатая ковбойка с засученными рукавами, все заляпано красками.

– Это она в мастерской, отец фотографировал. А это день рождения у Глаголиных. Наши друзья здешние, что-то вроде пикника.

– Ой, подождите, а кто это рядом с Машей? Постойте, постойте…

Катя буквально зависла над фото, на котором заснят был пикник на воздухе, день рождения – осенний сад, барбекю, гости с бумажными стаканчиками в руках и… следователь прокуратуры Жужин в куртке и джинсах и рядом с ним Маша Шелест. Их фотографировали, но она не смотрела в объектив, а смотрела на следователя Жужина восхищенным взглядом.

– Да, да, я оставила. Это ее первая любовь. Очень переживала из-за него, – Галина Шелест смотрела на фото. – Ей тут восемнадцать. Смотрели фильм «Прошлым летом в Чулимске»? И у нас та же история – приехал новый человек в город. Следователь… Какую-то лекцию у них прочел в выпускном классе, по обществоведению, что ли. Потом тут дело случилось громкое – ограбление магазина с убийством, он всех поймал, слухов в городке сразу уйма. А затем встретились мы у друзей, у этих самых Глаголиных. Маша влюбилась в него. Такие слезы, такие истерики. «Мама, мама, что мне делать?» Но он вел себя прилично, не к чему придраться – у него жена, двое детей, должность здесь. Он как мог мягко ей все объяснил. Я у нее пузырек под подушкой потом нашла со снотворным. Что я тогда пережила, вы не представляете.

Катя смотрела на снимок. Ай да следователь Жужин… Этот толстый коротышка… красный от гнева, как он кулаком молотил по столу, крича в трубку… И надо же – стал предметом переживаний любовных такой красавицы. Поверить невозможно.

– Когда она поняла, что Николай… ну следователь, не отвечает на ее чувство, она как-то от всего отстранилась, занялась учебой в Суриковском училище. У нее появились новые друзья – москвичи, мальчики, а потом возник этот наш Павлик, вот они, вместе на снимке, – Галина Шелест указала на фото.

Катя увидела Машу Шелест – снова радостную, улыбавшуюся, стоявшую возле мотоцикла в обнимку с высоким пареньком в костюме мотоциклиста. На вид паренек ничего собой не представлял – только рост хороший, под метр девяносто. Однако каких-либо своих соображений после сюрприза со следователем Жужиным Катя высказывать не торопилась.

– Ну тут все у них было серьезно. Они заявление в загс зимой подали. Все уж к свадьбе шло. Он ведь здешний, они учились в одной школе, только Маша его как-то не замечала, или замечала, но вид делала, знаете, как это у девочек… Он спортом занимался, мать у него в мэрии работала, семья обеспеченная. У Павлика и машина, и мотоцикл, и спорт этот – гонки. А вот они в компании его друзей – вот и он.

– Кто? – спросила Катя.

– Султанов Руслан, – Галина Шелест указала на брюнета на групповом снимке молодежи. Маша и Павлик были запечатлены здесь опять же в обнимку, а Султанов маячил прямо за ними. Молодой, плотный, сумрачного вида – печальный парень среди общего веселья.

– А где сейчас этот Павлик? Они что, с Машей расстались?

– Смерть их разлучила, на погосте он, – старуха Марья Степановна произнесла это так, словно в колокол ударила. – А я смотрю, девушка дорогая, не очень вы в курсе. Как же это послали вас сюда такую неподготовленную?

– Меня послали попытаться уговорить священника отказаться от своего, как им кажется, нелепого признания. – Катя повернулась к старухе. – А я посчитала за лучшее сначала собрать как можно больше сведений по этому делу, независимых суждений, версий, если хотите… если они у вас есть, версии… Так что же случилось?

– Разбился он на мотоцикле, бедный мальчик, – Галина Шелест вздохнула. – Они должны были расписываться двадцать восьмого марта в загсе, я говорила – отложите, Великий пост как раз шел, Страстная неделя начиналась, это не очень хорошая примета – замуж Великим постом. Но никто же не слушает, его мать в качестве свадебного подарка тур им в Таиланд купила, в отель для молодоженов. Накануне вечером он приехал на мотоцикле. Они уже с Машей часу не могли друг без друга. Я думала, что он ночевать останется, как раньше, у нее. Так нет. Галина Григорьевна, говорит, мне ехать надо. А дорога – асфальт весь открылся, но по обочинам снег еще лежал, днем тает, воды полно на дороге, а ночью заморозки, лед. Разбился… Мы думали, что это авария, случайность трагическая, а потом выясняется, что ночные гонки они на шоссе устроили на спор. И Султанов Руслан там был с ним. Он и «Скорую» вызвал, да только она уже ничем мальчику… Павлику помочь не могла. Вот и получились у нас вместо свадьбы, радости – похороны, слезы.

– Значит, это произошло в конце марта, – сказала Катя. – И что Султанов?

– Он после похорон Павлика стал к нам заходить, зачастил. И я… понимаете, я не видела ничего в этом плохого. Маша ему сильно нравилась, он этого не скрывал. Но Маша в то время находилась в таком ужасном душевном состоянии. Она замкнулась, ее ничего не интересовало, весь апрель она пролежала у себя – не работала, не ела. Она стала похожа на тень. Отец, мой муж, он ее безумно любил, он не знал, что делать. И я тоже, и вот Марья Степановна. Она угасала на глазах, наша девочка, горе пожирало ее. И когда Руслан стал приходить, я этому даже обрадовалась – может, хоть поможет, думала я. У Руслана богатый отец, у него у самого хорошие перспективы в плане бизнеса. Но… тут я столкнулась с такой проблемой, что…

– Какая же проблема?

– Маша помнила, что Султанов участвовал вместе с Павликом в тех ночных гонках на дороге. Она его возненавидела за это, и ненависть ее приобрела такие формы, что я… мы с мужем были шокированы. Национальная нетерпимость какая-то… расизм… дико было слышать порой, что она о нем говорила.

– Мы в наши двадцать, – перебила Марья Степановна, – не особо в национальностях разбирались, это потом уже в хоре Большого театра я узнала все эти нюансы – кто какой, кто грузин, кто русский, кто еврей. А в молодости мы все одинаковые были, не вникали во все это. А сейчас юнцы не такие, послушаешь порой, прямо в дрожь кидает – откуда столько яда. У Машеньки-то нашей хоть причина имелась… горе, жениха она потеряла накануне свадьбы, и никто не знает, по чьей вине, может, и по вине этого Султанова.

Катя смотрела на снимок девушки возле березки на фоне заката. А вы, Маша, оказывается, умеете преподносить сюрпризы даже после смерти.

– Вы считаете Султанова виновным в убийстве? – спросила она их обеих – мать и бабушку.

– Вы же его сами задержали. Свидетели какие-то найдены. Он уже сколько сидит там у вас. Но после того, как отец Лаврентий явился сюда, я… Мы не знаем, что думать, – Галина Шелест говорила тихо. – Это такая мука.

– Опишите, пожалуйста, тот день, когда пропала Маша.

– Она не пропала. Все шло, как обычно в выходные, это же праздник. Она встала, позавтракала…

– Галя ей сырников испекла, – вставила Марья Степановна. – День больно хороший начинался – солнечный, ясный. В июне дожди все шли, а это утро такое светлое, веселенькое, словно акварельный пейзаж. А потом снова ливень к вечеру, и какой. Все, все я, старая, помню, одного не помню – как она, девочка наша, за калитку вышла. В туалете я тогда сидела!

– Она собиралась в тот день на ярмарку ремесел. Тут у нас в десяти километрах соорудили экопоселок, и там ярмарка каждое лето, приезжают со всего Подмосковья на выходные. Она каждое лето там свои работы представляла, продавала. Она молодой художник, талантливый, но с продажами работ сейчас вообще туго. Она использовала любую возможность.

– А как она собиралась туда добраться? Кто-то предложил подвезти?

– У нас тут автобусы. Вон на шоссе, тут пройти поселком до остановки.

– И во сколько она ушла из дома?

– Где-то после двенадцати.

– И больше вы ее не видели?

– Нет. Часа в три она позвонила мне и сказала, что все еще на ярмарке. Мы поговорили, и все. Я до самого вечера и не волновалась особенно.

– И вы ей больше не звонили?

– У нас электричество вырубилось, с этими пробками – беда, а мы машину купили новую стиральную. Мобильный мой даже подзарядить негде было, батарейка села – все как назло. Мы стали волноваться уже, как стемнело. И делать что, не знаем – света нет, сами при свечах на террасе. Я подумала, что Маша там, на ярмарке, встретила кого-то из знакомых художников и, может, в Москву они махнули – в кафе или в клуб ночной. А дозвониться она нам не смогла. Хотя она не очень была настроена на все эти кафе, клубы. Она после смерти Павлика ведь так и не оправилась. Она мало куда ходила, и веселиться ее особо не тянуло. А потом уже утром нам из уголовного розыска позвонили. Они ее нашли… в Гнилом пруду… бедная, бедная моя девочка.

Галина Шелест не заплакала, не зарыдала, произнесла это как-то без всякого выражения, почти буднично, окончательно со всем смирившись. И Кате от ее тона стало не по себе. Лучше уж рыдания, истерика, чем вот такая сухая констатация факта: «бедная девочка».

– Ваша дочь была красавица, – сказала она. – Этот человек, отец Лаврентий, он ведь… хоть и священник, но все же мужчина, молодой мужчина. Он наверняка видел ее здесь, в городе, и…

– Видел! Да они же были знакомы, – перебила Марья Степановна. – Девушка, милая, вы меня просто изумляете своей наивностью. Это у него Маша в мае получила заказ на роспись, на фрески в церкви. Это ее, можно сказать, и спасло, вывело из той кошмарной депрессии, в которую она погрузилась после смерти Павлуши.

Получается, что отец Лаврентий и Маша Шелест были знакомы? Вот это новость.

Катя внезапно почувствовала, что эта информация чрезвычайной важности, хотя новостью она является, кажется, только для нее одной – чужой в этом Новом Иордане. Все остальные – в курсе. Но, возможно, они не видят самого главного – этой вот пугающей простоты. Священник, отец Лаврентий, сам признался в ее убийстве. Признание пусть и не царица доказательств, но все же… Если подойти чисто психологически ко всей этой простоте, то что же мы имеем: молодая девушка, одинокая после гибели жениха, и молодой парень в рясе священника. А что под этой рясой? Не то ли, что и у всех? Девушка могла ему понравиться, он мог не справиться с собой.

– Маша получила заказ на роспись церкви? – спросила она. – А ей это сам отец Лаврентий предложил? Когда и где они познакомились?

– На похоронах Павлика. – Галина Шелест секунду помолчала. – Теперь они на кладбище рядом лежат – жених и невеста. Отец Лаврентий служил панихиду. Он новый у нас здесь человек, но как дали ему этот приход и церковь начала строиться, все о нем заговорили – знаете, старушки в магазине, знакомые нашей семьи. Он тогда на похоронах произнес такую проповедь проникновенную, я поразилась, что этот юноша умеет найти такие слова утешения – и все так по-человечески, так тепло. Маша его слушала, плакала. С этого все и началось. Она стала ходить в церковь, там как раз начинались отделочные работы, в часовню. Мы все это очень одобряли, потому как видели, что это ей помогает справиться с горем. А в мае отец Лаврентий попросил Машу сделать две настенные фрески. Денег, правда, больших не обещал, но для молодого художника это что-то вроде старта – первая большая работа, которую увидит много людей. Церковь ведь посещается.

– Почему отец Лаврентий не заказал фрески у вашего мужа? – спросила Катя.

– Мой муж скульптор.

– Понятно. Но ведь есть определенные каноны иконописи, правила, Маша все это знала?

– Кажется, отец Лаврентий не придавал этому особого значения. Он высказал ряд условий, что и как должно быть изображено. И потом, ведь он заказывал не иконы, а настенную роспись. Церковь все еще не открыта, там работы продолжаются. Маша весь май рисовала эскизы, и он их одобрил. Тема Рождества, тема младенца-спасителя. Хотите посмотреть?

– Очень хочу.

– Идемте наверх.

Провожаемые взглядом Марьи Степановны, они направились к лестнице и начали медленно подниматься на второй этаж.

– Это мастерская мужа, а тут вот комната Маши, – Галина Шелест показала на закрытую дверь. – Мы туда сейчас редко заходим. Очень тяжело. Каждая вещь напоминает о ней.

Она нажала на ручку и распахнула дверь. Большое окно без штор, жалюзи подняты. Никаких зеркал, шкафов с барахлом, девичьих туалетных столиков. Стеллажи – битком набитые альбомами, книжками, красками, кистями, рулонами ватмана. Никакого мольберта, как представлялось Кате. Круглый стол посередине, тоже заваленный бумагами, старенький компьютер.

– Зимой верх отапливать – прямо разорение, – ни с того ни с сего заметила Галина Шелест. – У нас котел в доме, а тепла тут все равно не хватает, хоть и рамы двойные. Вот ее папка с эскизами.

Она вытащила из-под кипы бумаг на столе большую папку. Катя открыла и увидела рисунки – наброски акварелью. Младенец в яслях и вокруг животные с добрыми, почти человеческими «лицами» – овцы, коровы… Так и хотелось сказать – овечки, коровки, ослики. Немножко наивно и слащаво, но сделано с подкупающим старанием в радостных светлых тонах.

– Очень мило, – сказала Катя и оглядела мастерскую.

Высокое окно с широким подоконником, тахта, китайская ширма.

– Извините, а что там за ширмой?

Галина Шелест подошла к стене и отодвинула ширму. На деревянной стене крепилось большое панно – камень, штукатурка.

– Это для тренировки, она переносила сюда эскизы, как уже на стену, как фреску, а потом замазывала, штукатурила. Она бы это потом замазала, это просто эскиз… неудачный.

Катя смотрела на фреску. В центре нарисована тахта – вот эта самая с яркими подушками, а на ней обнаженная девушка с темными кудрявыми волосами. На полу у тахты – труп. Рисунок очень жесткий и натуралистичный, видно было, что горло трупа в крови. В оконном проеме маячила набросанная углем фигура ангела с крыльями – все очень схематично, кроме крыльев и ангельской прически; кудри были выкрашены в желтый цвет и осенены нимбом. Но не это сразу приковывало к себе взор на этой ученической фреске, лишенной четких очертаний.

Из стены за тахтой со скорчившейся на ней голой женской фигуркой выступала другая фигура.

Черная…

Мощная…

Исполненная первобытной силы.

Что-то обезьянье и одновременно до предела хищное.

Из зловещего комикса, из ночного кошмара, из фильма ужасов.

Воображение тут же подсказывало – зубы и когти, клыки и свирепый оскал.

Но ничего этого фреска не хранила в себе – лишь этот черный силуэт. И на том месте, где должно было быть лицо, не нарисовано красками и углем, а процарапано гвоздем – глаза.

Выколотые и одновременно зоркие, следящие из пустых, процарапанных острием на черном лике дырок-отверстий.

Стерегущие и наблюдающие…

– Я не знаю, почему она это нарисовала, – сказала Галина Шелест. – То есть знаю, но не понимаю, как у нее получилось. Так страшно… Это женихи Сарры.

– Что? – переспросила Катя, не в силах оторваться, отвести взор от этой странной фрески.

– Я особо в Библии не сильна, но я ее спросила. Это из книги Товита – женихи Сарры. Некую Сарру семь раз выдавали замуж, но каждый раз демон убивал ее жениха на пороге спальни. И потом бог внял ее мольбам и послал ей ангела в качестве жениха и защитника. Видите ли, Маша видела некую связь этой истории со своей историей. Я вам говорила – ее первая любовь к этому вашему следователю из прокуратуры оставила в ней такой шрам, а смерть Павлика за день до свадьбы нанесла еще одну рану. Девочка проводила параллели. Говорят, Библия дает ответы на многие вопросы, если не на все, надо только уметь читать Библию.

– Это Маша так говорила?

– Да, она.

– И давно? А может, это слова отца Лаврентия?

– Скорее всего, так и есть. И этот ее интерес к библейским историям. И заказы на фрески в церкви.

– Эту фреску ей тоже заказали?

– Нет, это свободный сюжет. Отец Лаврентий заказал две фрески только на тему Рождества.

– Вы ее спрашивали об этом рисунке?

– Она говорила, что хочет попробовать свои силы и в комиксах тоже.

– Она называла это комиксом?

– Она сказала, что такие вещи приносят деньги. Я ей ответила – может быть, в Америке, где комиксы популярны, но не у нас.

– А отец Лаврентий, он…

– Господи боже, да он так позитивно на нее влиял. Она возвращалась с этой стройки церковной такая деловая, такая спокойная. Мы так радовались, что она наконец-то обрела интерес к жизни, отвлеклась, занялась работой. Мы так были ему… этому священнику за это благодарны. Мы ведь с отцом так и не смогли найти нужных слов утешения для нее. Что я могла ей сказать – что я люблю ее? Что я готова все сделать для ее счастья – погладить ее белье, приготовить ее любимое рагу из овощей, сырники? Что я мечтала, чтобы они с Павликом подарили мне внука? Это все такая банальность. Она отвечала: «Да, мама, спасибо, мама, мне ничего не нужно, мама». А этот священник взял и сказал ей, что ей будет послан ангел – златокудрый и прекрасный, жених и защитник от зла и горя и всех напастей. Если это и ложь, то ложь во спасение. Так я думала тогда. А сейчас, после того как этот же самый человек явился сюда и заявил, что это он… он убил мою дочь… А я видела тело там, в морге, ее бедное истерзанное тело. Послушайте, вы же только сейчас говорили мне, что хотите во всем разобраться.

– Я сделаю все возможное.

– Не смейте его уговаривать отказываться от своего признания! Все эти месяцы я живу как в аду. Думаете, я не знаю, что в городе говорят? У нас тут большая диаспора с Кавказа, и они тоже все ждут, чем это кончится. Я иногда боюсь на улицу вечером выходить. А сейчас, когда у вас там сидят в тюрьме и этот Султанов, и священник, то… Кто, скажите мне, кто больше меня, ее матери, хочет справедливости в этом деле? Но мне нужен настоящий убийца. Мне нужна правда.

– Я вам обещаю, – сказала Катя. – Все, что в моих силах.

Галина Шелест оглядела Катю с ног до головы. «Ты? – ясно читалось в ее взоре. – А что ты можешь, что ты собой представляешь, что ты умеешь, чтобы вот так давать мне обещание?»

– Помогите мне вернуть ширму на место, – сказала она. – Я не могу долго на это смотреть.

Глава 9

Vip-зал

– Как долетели, Владимир Маркович?

– Спасибо, нормально, как у нас тут дела?

Рейс Британских авиалиний из Лондона приземлился в аэропорту Домодедово точно по расписанию. Владимир Галич прошел паспортный контроль и тут же попал в руки своего помощника по юридическим вопросам Маковского. Он встречал Галича с букетом цветов, как какую-нибудь рок-звезду, но смуглое лицо его хранило кислое выражение.

– Сейчас введу вас в курс, я успел от Добсона из отеля только в офис заехать, документы в сейфе оставить и сразу сюда, в аэропорт, вас встречать. Пройдемте в VIP-зал, пока багаж привезут, я все вам доложу, какие у нас тут новости на сегодня… – Маковский глянул на свой «Ролекс», – на семнадцать тридцать.

Добсон являлся главой бостонской юридической фирмы, взявшей на себя за рубежом защиту интересов компании «Веста-холдинг», принадлежавшей в прошлом отцу Владимира Галича, основавшего ее с группой соратников-программистов в далеком 1993 году и превратившего из маленькой фирмы по продаже компьютеров в одну из самых доходных российских компаний современных интернет-технологий, связи и коммуникаций.

– Заседание акционеров состоялось сегодня днем. Все против, даже воздержавшихся нет. Все склоняются к американскому варианту слияния, – сказал Маковский.

Рядом с молодым Владимиром Галичем, вернувшимся из деловой поездки в Лондон в потертых джинсах и бежевой толстовке, он в своем костюме от Армани выглядел этаким дядюшкой-франтом молодого оболтуса, скатавшего на выходные на стадион Уэмбли поболеть за «Манчестер-Юнайтед».

Но все дело в том, что Галич до сих пор считался номинальным главой «Веста-холдинга» и держателем контрольного пакета акций, которыми, увы, не мог в полной мере распоряжаться без одобрения совета директоров и совета акционеров компании.

– Никто не хочет ничем жертвовать, считают, что так мы с вами потеряем если не все, то очень многое. Приезжал представитель администрации президента и люди из Министерства связи, им тоже не все равно, как у нас тут дела обернутся, – частил Маковский, ловко направляя Галича к матовым стеклянным дверям зала ожиданий. – Этот из администрации пока помалкивал. Но тут и без слов ясно, что заказа от Роскосмоса и НАСА по новой программе финансирования поставок нам не видать, пока не уладим этот дьявольский спор с бывшими компаньонами вашего отца.

– Они все в Силиконовой долине, – усмехнулся Галич.

– Вот именно что в долине. Там такие волки, Владимир Маркович! Оглянуться не успеем, как кости наши хрупнут на их зубах. Горштейн и компания наняли пять адвокатов из Бруклина здешним своим юристам на подмогу. Так что бой… если дойдет до открытой схватки в суде, обещает стать жарким.

– Это я уже в Лондоне понял, – Владимир Галич оглядел зал, в который они вошли. – Я бы от чашки кофе не отказался.

– Сейчас распоряжусь, они тут быстро обслуживают. По моему мнению, акционеров ваших винить нельзя. Своя рубашка ближе к телу, никто же не виноват, что ваш батюшка покойный Марк Анатольевич оставил такое завещание. Американским адвокатам достаточно озвучить в суде лишь главный пункт, с подачи тех, кто когда-то начинал работать с вашим отцом, создавая холдинг.

– Я никого не виню, и отец был прав, это его воля, он думал о будущем компании. И я подумаю над этим. Но вам, Маковский, не стоит ломать голову над нашими семейными делами. Я плачу вам такие деньги за то, чтобы вы помогли нам сохранить все, несмотря на все юридические препятствия, – Галич смотрел на Маковского сверху вниз. – Итак, что у нас на семнадцать тридцать? Документ подписан?

– Нет.

– Перспектива подписания?

– Пока нулевая.

– Голосовали?

– Против, я же сказал. Против вас. В пользу тех, кто в Силиконовой долине.

– Что вы с Добсоном предпримете?

– Я предлагаю вернуться к уставу компании, оспаривать по пунктам, то есть бить в самый корень, поднять базовые документы девяностых годов, там цепляться за все, что можно, оспорить условия партнерства, первоначальные доли капитала, вплоть до самого устава.

– Oк, – кивнул Владимир Галич.

– Добсон предлагает более легкий путь – попытаться выполнить условие завещания. Но тут мы целиком зависим от вас.

– Пожалуйста, посмотрите, как там с моим багажом, – вежливо попросил Владимир Галич.

Маковский побежал в зал прилета. Владимир сел на диван у окна, из которого открывался вид на летное поле, официантка принесла ему кофе и сахар в пакетиках. Владимир лениво обернулся и увидел на соседнем диване за столиком с чашкой чая в руке… да, с чашкой зеленого чая в руке, потому что она всегда пила только зеленый… свою бывшую жену Ирину. Рядом стояла детская складная коляска, а в ней спал ребенок.

Владимир ощутил, как кровь бросилась ему в лицо. Если бы она не заметила его, он бы поднялся и, позабыв про суетливого Маковского, про «Майбах», ожидавший его на стоянке аэропорта, поймал бы такси и уехал… сбежал. Но Ирина смотрела на него. Вот она встала ему навстречу – высокая, стройная, так похожая на Уму Турман.

– Привет.

– Здравствуй, Ира. Куда летишь?

– К мужу в Буэнос-Айрес. Все прививки Саньке сделали, теперь можно, будем с ним там жить, в посольстве.

Владимир Галич знал, что муж Ирины, к которому она ушла, изменив и забеременев, ныне российский консул в Аргентине и Бразилии. Она была внучкой и дочерью дипломата и в конце концов выбрала дипломата себе в мужья, родила ему сына, а он, Владимир Галич, ее первый муж, любивший ее с четвертого класса, остался один.

– А ты как, Володя?

– Я прекрасно.

– Откуда прилетел?

– Из Лондона.

– Понятно, – она смотрела на него, прищурившись. В коляске спал ребенок – не его сын, а этого консула.

Они в школе с четвертого класса сидели за одной партой. Их так посадила учительница, вроде бы наказала его, Вовку Галича, за шалости. Сидеть с девчонкой! А он влюбился в Ирку, и не существовало дня и часа из тех уже забытых, стершихся из памяти лет детства, чтобы он не мечтал о ней.

Когда девочка превращается в мечту, ваши дела – швах. Когда мечта обретает образ принцессы Грезы, вы уже не принадлежите себе.

Тили-тили-тесто – жених и невеста… Нет, в их время в школе уже никто не пользовался такими древними дразнилками. У всех в карманах уже пищали мобильники, и пацаны тайком скачивали порно из Интернета. Голые сиськи весьма котировались.

Когда его старший брат Борис, которому уже исполнилось четырнадцать, спросил его, двенадцатилетнего, напрямик: «Было у тебя с Иркой?», то он, Галич-младший, лишь покраснел как рак и чуть не умер от стыда. Он так и не ответил брату. Борис так и не узнал, что на тот момент они с Иркой даже еще не поцеловались ни разу. А потом старшего брата не стало. Его убили.

Ирина вместе с родителями пришла на похороны на Немецкое кладбище.

Все случилось так давно…

И тот их первый детский поцелуй на кладбище за памятником. И вся последующая счастливая жизнь. Эйфория, радость. И свадьба в девятнадцать лет. И дальнейшая их супружеская жизнь. И смерть отца, так и не оправившегося после потери старшего сына Бориса. И вся жизнь, что пришла после… Его любовь, ее жалость, да, жалость – этот суррогат той книжной, небывалой, великой, верной и пылкой любви, его страсть, ее снисходительное дружелюбие, ее разочарование, ее слепая жажда материнства, ее ненасытность, ее похоть, ее жар, его усилия, его слезы, его старания купить, подарить, дать ей все, что она захочет, любые вещи… ее пресыщенность, ее скука, ее отчужденность, ее измена, его ревность, ее беременность от другого, ее уход.

Они развелись два года назад. И она сразу же выскочила замуж за этого своего любовника-дипломата, нынешнего консула в Аргентине и Бразилии. Она даже отказалась от денег, которые он, Владимир, хотел выплатить ей… швырнуть как подачку – на, получай компенсацию за все годы, что прожила со мной, не любя, раз однажды пожалев меня пацаном там, на кладбище на похоронах брата Бори. Она не взяла компенсации. Она просто родила ребенка от другого, а за два месяца до родов зарегистрировала этот свой новый брак.

Он возненавидел ее за это, но никогда даже про себя, даже шепотом не мог ее оскорбить – назвать шлюхой, проституткой, тварью. Язык не поворачивался оскорбить девочку-мечту, сосредоточие всех его желаний.

– А кого ты тут ждешь?

– Багаж, сейчас помощник принесет.

– Слуги у тебя.

– Да, прислуга.

И ты имела прислугу, Ира, когда жила со мной.

– Что-то неважно выглядишь, Володя.

– А ты выглядишь отлично. Можно мне на него взглянуть?

– Нет, он спит.

– Ты счастлива?

– Я очень счастлива, – Ирина улыбнулась так ясно, что у Владимира Галича, как в те далекие времена любви, снова глухо, сладко, страшно заболело сердце.

Ничего не забывается.

Отчего же ничего не забывается?

Кто же все так устроил, запрограммировал, чтобы ничего не забывалось?

– Рад за тебя. И рад повидаться, – он глубоко засунул руки в карманы джинсов.

– И я тоже, может, еще увидимся.

– В Бразилии или Аргентине?

В дверях VIP-зала с сумками и портпледом для костюмов возник Маковский. И тут же замер, узрев рядом со своим молодым патроном его бывшую жену.

– Как судьба распорядится, – она взялась за ручки детской коляски. – Прощай, Володя.

Она осталась стоять у дивана, на фоне панорамного окна, за которым плыли громады авиалайнеров, а он повернулся и пошел прочь через весь зал.

Эта случайная незапланированная встреча с бывшей женой, которую он все еще любил, предвещала что-то плохое, он чувствовал. Это все к большому несчастью. Как и тот детский поцелуй на кладбище украдкой, как и ухмылка брата Бориса, когда он спрашивал, выпытывал с любопытством у него, младшего, подробности «про Ирку».

Но брат Борис так и остался навечно там, в парке среди желтых листьев и хвои. И сколько он, младший Володька, тогда ни тормошил его, ни звал, ни плакал, все было напрасно. А бывшая жена Ирина улетала к новому мужу, отцу своего ребенка. В какую-то секунду, глядя невидящим взором на Маковского, что-то там болтавшего и тащившего вещи к машине, Владимир Галич пожелал в душе лишь одного: чтобы рейс в Буэнос-Айрес разбился. Рухнул в океан – без обломков и масляных пятен.

Без воспоминаний.

Канул в пустоту.

Глава 10

Гнилой пруд и Ордынский лес

Вернувшись на машине в Новоиорданский ОВД, Катя столкнулась со следователем Николаем Жужиным возле дежурной части. И спросила:

– Ну как, теперь мне можно встретиться с отцом Лаврентием?

– Они молятся. С разговором у святых отцов мало что вышло, попросили разрешения на совместный молебен. – Жужин глянул на часы. – Не торопятся заканчивать. И мы их тоже не торопим. Пусть молятся, может, нам раскрытие дела вымолят. Как у вас дела там… у ее родителей?

– Я кое-что узнала о прошлых увлечениях Маши Шелест, – Катя разглядывала маленького сердитого следователя с любопытством.

Что восемнадцатилетняя девушка-красавица в нем нашла? Может, тогда, несколько лет назад, он покорил ее своим суперинтеллектом или, подобно герою-шерифу из вестернов, пересажал, переловил и перестрелял тут, в этом тихом городишке, всех бандитов? Но какие в Новом Иордане бандиты? И как она вообще могла влюбиться в него до такой степени, что держала под подушкой пузырек со снотворным? Тоже мне… метр с кепкой… Профиль свой наполеоновский задирает, чтобы выше на полсантиметра казаться. Или все дело в самой девушке, представляющей в своем пылком воображении окружающий мир не таким, каков он на самом деле?

И что это дает следствию – вот это самое, что Мария Шелест отличалась богатым воображением? Она же была художница, это естественно.

– Вы ее, оказывается, давно знали, – Катя смотрела на коротышку Жужина с высоты своего роста.

– Поэтому мне не все равно, как это дело закончится и в каком виде предстанет в суде, – Жужин слегка покраснел. – Я вас и направил к ее родителям.

– Вы меня направили? – Катя слегка растерялась от такого апломба.

– Вы же утверждаете, что вы профи по переговорам. Итак, вы справились с поставленной задачей? Вы их успокоили, внушили им, что все это недоразумение с признанием скоро разъяснится?

– Я разговаривала с ее матерью.

Следователь Жужин на это не сказал ничего.

– Я могу посмотреть уголовное дело? – спросила Катя. – Пока этот молебен совместный не кончился?

Жужин кивнул, и они снова вернулись в тот же самый кабинет, но уже не застали эксперта Сивакова. Глянцевый журнал, который он с таким интересом изучал, тоже пропал.

– Вот сегодня вернули с экспертизы в больнице Яковенко, завтра и Султанова оттуда привезут, – он извлек пухлый том из сейфа. – Можете ознакомиться.

– Простите, еще один вопрос. А что за происшествие в Ордынском лесу? Я слышала, как вы по телефону…

– Костер и два трупа, мужчина и женщина. Личности до сих пор не установлены.

– А время смерти?

– Убийство произошло либо в ту же ночь, либо несколькими часами позже. Сделали вывод по состоянию тел, хотя от них мало что осталось. Сгорели. И по факторам окружающей среды.

– Но по телефону вы сказали, что они… что их кто-то…

– О том, что кого-то в лесу зажарили и съели, написали в Интернете. Есть у нас тут такие писатели. Как мы выяснили, один из этих писателей ученик пятого класса. Улавливаете, о чем я?

– Улавливаю. Дети, они…

– То, что случай криминальный, в этом сомнения нет. Двойное убийство с последующей попыткой сжечь трупы. Но пока по нему никаких подвижек. Даже личности жертв мы установить не можем. У вас еще какие-то вопросы?

– Нет, пока это все, – Катя села на стул и раскрыла пухлое дело.

И время потекло как-то незаметно за чтением протоколов, рапортов и справок.

Протокол осмотра места происшествия.

Фототаблица.

Вот он, Гнилой пруд… Надо бы съездить туда на место – Катя посмотрела в окно: солнце клонится к закату. И тени удлиняются, и вода в пруду остывает, из зеленой, покрытой ряской становится черной как деготь.

Рапорт на задержание по горячим следам… Рапорт подписан лейтенантом Федором Басовым. А задержал он… ага, Султанова задержали в 9.15 на следующее утро. А уже в 15 часов судья подписал ему арест. По каким же основаниям? Что говорят свидетели? Какие на него были собраны улики так быстро?

Она углубилась в материалы. И дело внезапно предстало перед ней в совершенно ином свете. Тридцать два протокола свидетельских показаний, в основном опрошена местная молодежь – друзья, соседи и бывшие одноклассники Марии Шелест. Кроме этого, водители автобусов, торговцы на экоярмарке, охранники. Также среди протоколов имелись и рапорты двух сотрудников ППС.

«Конечно, это он ее убил…»

«Руслан это, больше некому».

«У него к ней чувства были, а она его с таким дерьмом при всех смешала…»

«Там, в кафе, мы просто обалдели, когда она в него чашкой кофе швырнула. Он к ней только подошел, а она на него окрысилась сразу как мегера».

«Не подумайте, что она националистка, но он ее достал, этот черный…»

«Она уверена была, что тогда, на дороге, когда ее Пашка разбился, они специально с Султановым гонки устроили ночью, выясняли отношения. Ну, из-за нее. Султанов же ее тоже замуж за себя звал. Она вбила себе в голову, что там, на дороге, все было нечисто, будто Султанов что-то подстроил – подрезал Пашку или толкнул мотоцикл своим мотоциклом, тот и улетел. Она вбила себе это в голову уже на похоронах. Султанов таскаться к ней стал, а она смотреть на него не могла. Ну и начала выражаться, оскорблять… Нет, я точно не помню, что она там ему кричала, – что-то очень злое. Да, именно на национальной почве. Но и ее можно понять, она чуть не свихнулась, после того как про гибель Пашки узнала. У них же любовь была, свадьба намечалась. Нет, меня они на свою свадьбу не пригласили. Я не настолько близкая ей подруга. Но там, в кафе-кондитерской, я присутствовала. И все видела. Сами ведь знаете: там вечно народу полно, когда свежие пирожные привозят. И в тот вечер, 2 мая, было особенно много народу. Да, в основном молодежь, конечно, все наши. Что там у витрины между ними произошло – между Султановым и Машкой, – я не знаю, не слышала из-за шума, но она вдруг швырнула в него чашкой с недопитым кофе, чуть в лицо не попала, он увернулся. И потом она крикнула: подонок, как ты мне надоел! А затем по-всякому его… Да, и матом, да, были и оскорбления на национальной почве – про всех них и весь их «аул». Она орала на него с такой злобой. И он ее толкнул, нет, даже ударил. А тут все сразу начали тоже орать. Потом откуда-то появились ребята – к кафе на мотоциклах, на машинах всегда подъезжают. И почти сразу явилось несколько кавказцев. Началась общая драка у кафе, я испугалась и побежала домой».

«Я видел, как дрались у кафе, но сам не участвовал. Нет, угроз со стороны Султанова в адрес Маши Шелест я не слышал. Ему не до того было, так их много там валялось».

«Я слышала, как он, то есть Султанов Руслан, кричал Маше: УБЬЮ ТЕБЯ, ЗАРЕЖУ! Где это было? Там, в кафе, после того как она в него чашкой запустила, обварила его кипятком. Я сама ничего не знаю, но девчонки из магазина болтали, что у них все так запуталось – Султанов с ней гулять хотел, а она с Пашкой встречалась, потом Пашка погиб по вине Султанова, хотя это ДТП дорожное замяли, папаша Султанова, наверное, гаишникам в лапу дал. Нет, я сама лично не видела, как он давал взятку, но в городе говорят. А Султанов Руслан после всего этого еще и домой к ней начал ходить, мол, я такой крутой, круче некуда, все равно моей будешь. Они на Кавказе ведь упорные. А она его матом – куда подальше. Так разве эти джигиты такое обращение с собой потерпят? Естественно, это он ее убил, дождался случая удобного и зарезал. А труп в воду».

«Я была свидетельницей той драки в кафе «Кофемания». Они все точно с цепи вдруг сорвались, я как-то пыталась их успокоить, кричала им из-за стойки – перестаньте, прекратите. Думала, что витрину всю разобьют и кофеварку на пол свалят. Эта девушка… Мария, дочка скульптора с улицы Октябрьской, она же все это начала. Этот парень Руслан, войдя в кафе, подошел к витрине, где она стояла, – я как раз кофе ей подавала. У нас самообслуживание, официанток не держим, так демократичнее. Он ей что-то сказал, а она обернулась и начала ни с того ни с сего его оскорблять: пошел вон отсюда… обозвала его «кавказской мордой»… Такая злоба, и мне непонятно было, чем это вызвано – такая агрессия. Парень опешил, потом ответил ей, а она в него бросила этой самой чашкой с горячим кофе».

Подобных свидетелей набралось двадцать человек. Катя внимательно просмотрела все протоколы допросов – почти все повторяли одно и то же. Водители автобусов, курсировавших между Новым Иорданом и экоярмаркой, были допрошены для проформы. Ни один из них не мог сказать точно, была ли в тот день среди многочисленных пассажиров девушка, похожая на Марию Шелест.

Зато почти пять свидетелей из числа торговцев экоярмарки узнали по фотографиям Руслана Султанова. У одного из торговцев тот покупал дыни. И время совпадало – после обеда. Катя вспомнила, что сказала мать Маши, – та звонила ей с ярмарки около трех часов дня.

Рапорты сотрудников ППС, прикомандированных к посту у въезда на экоярмарку, сообщали о том, что примерно в 15.45 автомашина джип черного цвета, госномер… покинула территорию рынка.

«Эта машина нам хорошо известна, на ней ездит владелец торгового центра «Ваш дом», но чаще его сын Руслан. Кажется, в салоне рядом с водителем находился пассажир, но точно разглядеть не представилось возможным, потому что окна тонированные, да мы в тот момент особо и не приглядывались».

Катя подумала: естественно, патрульные в тот момент не приглядывались, столько народу на ярмарке, машину узнали, что называется, «по привычке», всем местным она примелькалась в городке. И только потом, когда стало известно об убийстве, они вспомнили.

Она закрыла дело. И это все? Никаких вещественных улик на арестованного парня, лишь свидетельские показания. Та драка 2 мая… И то, что все свидетели в один голос практически твердят, что у Султанова имелся веский мотив для убийства – неприязненные отношения, месть и…

Черт, но половина этих свидетелей показывает также, что этот Султанов прежде «звал Марию замуж». Ревность? Обида за оскорбления? Или еще что-то… Страх, что ей известна правда о том, что та авария на ночной дороге не была случайностью, что ее жених не просто погиб, а его убили, убрали с пути?

Но тогда где же тут место признанию отца Лаврентия? При чем здесь священник?

Следователя Николая Жужина она отловила возле дежурной части, в начале коридора, ведущего в изолятор временного содержания.

– Возвращаю вам дело, спасибо. А та драка 2 мая у кофейни…

– Обратили внимание в показаниях? Правильно сделали, с нее многое начинается. Возможно, со временем мы даже объединим эти уголовные дела – хулиганские действия и последующее убийство. К сожалению, она… потерпевшая, сама спровоцировала ту массовую драку на почве национальной розни. Довольно опасный прецедент. – Жужин забрал дело. – Что из чего вытекает, должно стать понятным в суде. Есть вещи, которые люди, живущие в пределах видимости Эльбруса и Бештау, не прощают. Парень мог как угодно в прошлом к ней относиться, даже очень хорошо, даже любить, но если в его адрес ею были сказаны такие слова, как записано у нас там, в протоколах об этой массовой драке, он должен был как-то отреагировать. Иначе соплеменники его бы не поняли. Вот он и отреагировал соответствующим образом.

– Но Султанов в убийстве не признался. Там вообще только два протокола его допроса и везде одна и та же запись: «От дачи показаний отказываюсь».

– Иногда это самый верный способ защиты. Чем меньше говоришь на следствии, тем меньше путаешься в своих словах.

– Но вы на него и материальных улик не добыли – ничего нет в деле: ни следов крови в его машине или на его одежде.

– Мы искали очень тщательно, не нашли. Отсюда следует вывод – умный преступник, дальновидный и осторожный.

– Но вы…

– Мы выяснили главное – у Султанова на момент убийства, на весь тот вечер с 17 часов и на всю ту ночь до утра, когда его дома задержали, нет алиби. Вы на это обратили внимание?

Катя спохватилась – это она пропустила в показаниях.

– Там лишь протокол допроса его матери, которая подтверждает, что он весь тот вечер находился дома. А это не алиби. Какая мать так не скажет, когда сына подозревают в убийстве? Нет алиби и есть веский мотив, над остальным мы пока работаем, – Жужин вздернул подбородок. – Расследование не окончено, а тут этот поп со своей… я даже затрудняюсь это назвать – фантазией, шизофренией. Да нет, нормальный он!

– Молиться они закончили?

– Закончили. Те, от архиепископа, уехали. А он вернулся в камеру. Он не хочет никаких контактов. Вы зря потратили время, приехав сюда. Вряд ли вам удастся побеседовать.

– А завтра? – спросила Катя.

– Завтра я целый день работаю со свидетельской базой по отцу Лаврентию.

– Вы отыскали свидетелей?

– А вы думаете, мы тут сложа руки сидим? Я уже всем позвонил и отправил с оперативниками повестки. Так что завтра с утра начнем…

– Мне присутствовать можно?

– Как хотите.

После этого равнодушного напутствия оставалось только одно – вежливо попрощаться: до завтра.

– Куда вас отвезти? Домой поедем в Москву? – осведомился главковский шофер в машине. – Я тут уже седьмой сон вижу, вас дожидаючись.

– Да, домой… Ой нет, подождите, у меня тут еще одно поручение.

Усталая Катя действительно вспомнила и о другом поручении полковника Гущина. Федор Басов, охранник на стоянке торгового центра. Какой в нем прок, раз его уволили? Но все же Гущин просил, и раз она здесь, в Новом Иордане…

– Заедем сначала в торговый центр – вот у меня тут записано: «Планета».

Однако на стоянке у торгового центра «Планета» Катя узнала, что охранник Басов уже успел смениться. Тогда Катя протянула водителю бумажку с домашним адресом этого типа. И через пять минут (в Новом Иордане все расстояния укладывались в пять-десять минут) они уже въехали в квартал блочных «хрущевок», окруженных буйно разросшимися палисадниками. У въезда во двор пыхтел мусоровоз.

– Я не знаю, сколько тут пробуду, – Катя с тоской смотрела на окна: что еще выдумал полковник Гущин, зачем ей этот уволенный остолоп? – Вы езжайте, я сама потом как-нибудь доберусь.

В дверь нужной квартиры она звонила очень долго. Никто не открывал, и она внутренне возликовала: дома никого. И зачем только машину служебную отпустила? Теперь на автобусе до метро трястись, но это ничего. Главное – «их дома нет», так она и доложит завтра полковнику Гущину.

Но тут в квартире что-то грохнуло, за дверью завозились, щелкнул замок без обычного пугливого окрика «Кто там?», и Катя узрела голый мужской торс.

Сначала только это, потому что торс и плечищи заслонили собой весь дверной проем, нависая мускулистой громадой. «Весь татуированный!» – испугалась Катя.

А потом глянула в маленькие глазки обладателя роскошной мускулатуры.

Он был очень молод, но казался старше своих лет из-за массивности фигуры. Рельефная мускулатура как-то странно сочеталась с полнотой – он производил впечатление толстого парня! Что-то медвежье, медлительное в облике, и вместе с тем он здорово походил на актера Траволту из старинного «Криминального чтива» – вот только волос до плеч не носил, стригся коротко.

– Здравствуйте, – пропищала Катя, внезапно ощущая себя маленькой и слабой, как комарик перед горой. – Вы Федор Басов?

Он пялился на нее, как ей показалось в тот момент, тупо. Маленькие медвежьи глазки сонно моргали, одной рукой он уперся в дверной косяк, а другую держал за спиной, что-то там пряча.

– Я Басов.

– Капитан Петровская Екатерина из Управления подмосковной полиции, я по делу об убийстве девушки, тело которой вы обнаружили в Гнилом пруду, – Катя старалась сразу «подавить», «сразить» его обилием сведений о себе, но поражалась, как противно тонко звучит ее голос сейчас. – Мне надо с вами поговорить, мне сказали, что вы окажете любую нужную мне помощь.

С этим она, пожалуй, хватила через край. Но в тот момент ей было уже все равно. Лучший вариант, чтобы этот громила захлопнул дверь у нее перед носом. И тогда, бормоча «спасибо, спасибо, извините за причиненное неудобство», она бы скатилась по лестнице и с песней полетела бы назад в Москву. Этакий страхолюд татуированный, и с таким работать? Вести дело? Да он пальцем придушит и не заметит. И за что-то ведь его «не взяли в полицию». О, она теперь знает за что – за эти вот татуировки: дракон какой-то сине-красный, чуть ли не иероглифы на бицепсах выколоты.

– Кто сказал?

– Что кто?

– Кто сказал насчет оказания помощи?

Голос его звучал спокойно, низко.

– Шеф криминальной полиции полковник Гущин.

– Проходи.

Он отступил, открывая путь Кате в квартиру, нет, в свое логово, как тот людоед из сказки, что так и не съел маленького, ушлого мальчика с пальчик.

Девочку с пальчик… При своем высоком росте на каблуках Катя ощущала себя карликом. Квартирка оказалась тесной и уютной, захламленной, как и все давно и капитально обжитые дома наши, однако какой-то «половинчатой» – так показалось Кате.

Прихожая, кухня и одна из комнат – вполне нормально обставленные, набитые вещами. В комнате все чин-чинарем – уютнейшая лампа на столике у кресла, и корзинка с разноцветными клубками, и пропасть цветов в горшках на окне, и плед китайский с мордой тигра полосатой из оранжевого плюша. А вот другая комната – меньшая по размеру, куда открывалась дверь из прихожей: голые стены и пол, устланный циновками. И еще какой-то помост, или топчан, или ложе – деревянные доски, тощенькая циновка на них небрежно кинута и деревянный валик вместо подушки.

Только гвоздей не хватает. Окно полуприкрыто старой бамбуковой шторкой. В нише у окна над изголовьем деревянного ложа черной краской намалеван криво, с потугой на каллиграфию какой-то иероглиф.

Федор Басов встал посреди этой японско-китайской голизны, уперев мускулистые длани в бока. И в этот момент Катя узрела у него в правой руке пистолет.

– Вы так всех в дверях встречаете, Федя, вооруженный? – осведомилась она. И голос ее уже звучал нормально. Нормально звучал! От комариного писка и следа не осталось, и от растерянности первоначальной, и от удивления.

Он не успел ответить, в двери щелкнул замок, кто-то открыл ее снаружи ключом, и в квартиру ввалилась толстая румяная блондинка здорово за пятьдесят в пестром сарафане и кофте внакидку с пятью бутылками пива в руках и большим пирогом на фарфоровой тарелке.

– Федюша, ты дома? Глянь, что Розанна испекла, пока я у нее сидела. Ох и кулинарка она, всех этих в телевизоре поваров за пояс заткнет. С мясом, как ты любишь, правда, с куриным. И яиц туда крутых порубила, и лука нажарила, фарша навертела, пока мы там с ней по рюмашке. Пока ля-ля да ля-ля о том о сем, уж и пирог в духовке поспел. Вот бы тебе такую жену, Федюнчик, с такой не пропадешь, нет. Я подумала: а что? Ей сорок всего стукнуло, баба она ягодка, ты на нее только глянь, хата у нее – три комнаты, сын в училище военном, потом все равно на границу ушлют служить. Ты бы у нее там как сыр в масле катался – накормит, напоит, к ящику тебя посадит – смотри футбол хоть день-деньской, а она тебе еще и тапки принесет. Уж очень ты ей глянешься, уж она мне сейчас и так и этак намекала. И «пирог-то берите, накормите своего», и пива-то полны руки, вон сколько бутылок. А что стара для тебя, так ты молодым что-то не очень, не очень глянешься, не больно-то схватили тебя. Это я как мать тебе родная скажу, хоть, может, и не понравятся тебе эти мои слова, как и вообще никакие мои слова тебе обычно не нравятся!

И тут мамаша Басова увидела Катю.

– Мать только за порог, а ты уж и девицу привел?

– Щас поговорим с тобой, я только оденусь, – Басов повернулся к Кате. – Мам, это по делу.

– Какие у тебя дела? Из ментовки и то выгнали!

– Мам, я прошу тебя… Жди тут, я сейчас оденусь. – Это уже Кате, слегка оглохшей.

– Я из главка, капитан Петровская, простите, что прямо домой к вам, но на стоянке, где ваш сын работает, мне сказали, что он уже…

– Что? И оттуда его уволили? Выгнать тебя и оттуда уже успели?

– Мам, я прошу тебя! – Голос откуда-то из квартирных недр.

– Нет, нет, что вы, его не уволили, он просто сменился – мне так сказали, – Катя испугалась, что стала причиной семейной свары. – Извините за беспокойство.

– Пирога хотите?

– Нет, спасибо.

– Он с мясом.

– Да нет, спасибо, я просто узнать… это по поручению полковника Гущина.

– Кого?

– Полковника Гущина из главка.

– Он вас ко мне послал?

– Не к вам, к вашему сыну.

– Ах к сыну… Вспомнил! Передайте ему, что я не нуждаюсь. И Федюнчик тоже не нуждается. Пусть провалится к чертям со всеми своими благодеяниями. Не мог даже так устроить, чтобы Феденьку на хорошую зарплату, в хорошее место. В полиции вон сколько платить обещаются. Бери пирог.

– Нет, нет, спасибо.

– Да бери ты, не ломайся. – Прижав пивные бутылки рукой к необъятной груди, мать Басова отломила чуть ли не половину куриного пирога и всучила сочный румяный кусок Кате.

– Пошли, на воздухе поговорим.

Катя обернулась – Федюнчик оделся и ждал ее на пороге распахнутой двери.

На волю! В пампасы! Катя вылетела из этой квартирки… логова как пробка из бутылки. А вслед ей неслось:

– Передай этой лысой сволочи, что я не нуждаюсь! О себе пусть лучше лысый черт заботится. А я как-нибудь со своим сыном и так проживу!

– Ну? – спросил Басов уже во дворе.

– Даже не знаю, что и сказать. Мама ваша, кажется, рассердилась. А пирог очень вкусный, – Катя откусила кусок пирога. – Это ваша подруга Розанна печет?

– Мать мне ее в невесты сватает, – Басов протянул мощную длань и простецки, словно они с Катей знали друг друга уже тысячу лет, отломил от ее пирога маленький деликатный кусочек. – Дай, что ли, попробовать. Пересоленный.

– Да? А я и не заметила. Это вы… это ведь ты выезжал тогда к Гнилому пруду в июне?

– Так точно.

– Я сегодня в отдел приехала, так там ничего не понятно. Ваш здешний священник признался в этом убийстве. А уже больше двух месяцев сидит этот Султанов Руслан, которого ты тогда как раз и задержал.

– Так точно.

– Ничего не понятно. Может, ты что подскажешь?

– Я про священника не особо в курсах, – Федор Басов взялся обеими руками за ремень джинсов. – Тебя правда ко мне Гущин послал?

– Да, очень настойчиво. Сказал, что мне наверняка помощь потребуется здесь у вас, в Новом Иордане, и ты мне ее окажешь, если я тебя об этом попрошу.

– И что тебе сейчас конкретно нужно? Какая помощь?

Катя воззрилась на него: он произносил все это веско, с запинкой, словно обдумывая, словно в голове его медленно и важно все это ворочалось, осмысливалось, принимало нужную форму в виде слов и вопросов. «Тугодум, – решила Катя. – Точно странный какой-то парень. Его ведь за неадекватность в полицию не приняли. Если он туго соображает, надо его чем-то озадачить».

– Я хочу взглянуть на этот ваш Гнилой пруд, – сказала Катя.

– Легко.

– Только я машину служебную уже отпустила.

– Вон моя машина, – короткий кивок в сторону стоянки во дворе «хрущевки», где с краю притулилась старенькая «пятнашка» баклажанного цвета. – У меня еще мотоцикл, можно и на нем сгонять.

– Нет, лучше на машине. Далеко это отсюда?

– Смотря как ехать.

Он открыл машину, усадил Катю, сам взгромоздился за руль, чуть ли не упираясь головой в потолок, и они покатили по Новому Иордану.

Смеркалось… Нет ничего прекраснее подмосковных вечеров в любое время года. И верно это в песне поется: «Если б знали вы, как мне дороги…» Зимой, осенью, весной, но летом… Летом там, в небесах над полями, лесами, домами, стройками, дорогами пылают такие закаты, такие краски. Катя как зачарованная смотрела в окно старенькой машины, подпрыгивавшей на ухабах. Эти пруды, эти дачи, эти ивы, романтично склоненные над заросшими травой берегами.

– Мне что, так и называть тебя «капитан полиции»? – спросил Басов.

– Я Катя.

– А я Федор.

– Почему ты с пистолетом дверь открываешь? Братков боишься?

– Башку хотел себе прострелить, – Басов по-детски шмыгнул носом. – А тут кто-то в дверь ломится.

– Шутишь? – Катя улыбалась. Она не верила ни единому его слову – потешный какой паренек.

– Пушка вот только дерьмо. Надо что-то другое изыскивать.

– Изыскивать? Где же ты пушку изыскивать станешь?

– А то мало мест.

– Здесь, в Новом Иордане?

– И Цин учит нас: уходить надо легко. Оставлять, ничего не жалея.

– Куда это ты уходить собрался?

– Вон Гнилой пруд.

Они миновали железнодорожный переезд и остановились. Справа от дороги начинался березняк. А слева – роща, ее ограничивала железнодорожная насыпь. В пейзаже тут не наблюдалось ничего живописного.

– Я не вижу никакого пруда.

– Вперед надо проехать маленько.

– Так езжай.

Старушка-машина заскрипела, застонала и тронулась медленно вперед. Старые деревья – они словно расступались. Спутанные сучья, многие из них сухие – не пережившие лютых зимних морозов, так и не вернувшиеся к жизни, лишенные листьев. Машина остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Катя, выйдя из авто, пошла вперед.

Гнилой пруд показался ей похожим на помойную яму, заросшую бурой ряской. Здесь давно устроили свалку. В воде плавали старые покрышки, илистый топкий берег пестрел мусором. На сухом дубе сидела черная птица и хрипло каркала.

Каррр! Карррр!

– Труп бросили сюда, только он не утонул, застрял тут, коряг полно на дне, – Басов подошел сзади.

– Ты знал Марию Шелест?

– В городе видел, она в пятой школе училась.

– Я про Султанова читала в деле и про ту драку второго мая у кафе.

– Имела место драка.

– А ты там был?

– Тебе в отделе сказали?

– Нет, я просто подумала, раз драка… раз парни городские с чужими подрались, то…

– Ну был я там.

– Про ту историю с женихом, погибшим накануне свадьбы в ДТП, я тоже знаю, – Катя решила пока не заострять внимание на драке.

– Расскажи про священника.

Катя огляделась по сторонам. Пруд гнилой… замусоренная яма… Если это был отец Лаврентий, такую могилу он выбрал для нее?

– Собственно, я знаю очень мало, только то, что он сам явился с повинной к ее родителям, – сказала Катя Басову – коротко и сухо. – Меня с ним на переговоры послали. Но сегодня никаких переговоров мне вести не пришлось.

Басов слушал молча. Сумерки над прудом сгущались. Ворона или ворон на дубе наконец-то заткнулся, подавившись своим карканьем, и улетел. Потянуло холодом и сыростью, пора было уходить, но Катя чувствовала – Гнилой пруд, как магнит, тянет, тянет к себе подойти ближе, к самой воде, наклониться, коснуться ряски…

Что-то тут не так. Во всем этом деле что-то не так – и в месте происшествия, и в том задержании по горячим следам, и в этой явке с повинной. И в ней самой, в жертве. В этих ее женихах… женихах Сарры…

– Ордынский лес отсюда далеко? – спросила Катя.

Басов, не говоря ни слова, повернул к машине. Катя двинулась за ним, оглянулась на пруд раз, другой. Ноги прямо не идут, что-то держит здесь, словно тянет назад. Не уходи, тут так тихо. Скоро опустится ночь. И ворон не потревожит ночной тишины. Скоро над водой зажгутся огни, запляшут свой мертвый танец среди рваных покрышек и скользких коряг. И кто знает, что или кто поднимется со дна этой бездонной ямы. Что или кто… живой или мертвый…

На небе зажигались звезды, а дорога не освещалась, тонула во мраке. И вот мрак сгустился, обернувшись сплошной стеной леса по обеим сторонам, а потом возникла просека.

– Вон там, в ста пятидесяти метрах примерно на юго-запад… Были обнаружены следы костра, залитого дождем. И два тела.

– Я разговаривала со следователем Жужиным. Они не объединяют эти убийства, – сказала Катя.

– Зря.

– Почему ты так думаешь?

– У нас тут убийств в год – раз, два – и обчелся. Чтобы за сутки убили троих – девчонку и этих двух в лесу – и чтобы это сотворил не один и тот же человек – маловероятно.

– Вероятность – слабый довод, Федор.

– А ты разве сама этого не чувствуешь?

– Чего?

– Что все связано?

– Пока нет. У меня никаких фактов.

– Цин учит полагаться на интуицию.

Катя смотрела на стену леса, окружавшую их. Они словно потерялись в этой лесной глуши. Где город, где дачи, шоссе, железная дорога, кофейня, торговый центр «Планета», где старые «хрущевки» и новые коттеджи? Где это все, как такое возможно, чтобы ночь, тьма вот так просто сожрала все это, оставив лишь шорохи… и звуки… чащу лесную, рассеченную просекой, ведущей в никуда.

– Мы с тобой ехали по дороге, по шоссе. А если по просеке, можно попасть назад, к Гнилому пруду?

– К железнодорожному переезду, – сказал Федор Басов. – Ну, увидела что хотела?

– Только пруд и лес. Ой, сколько уже времени! Почти одиннадцать, как же я домой в Москву-то доберусь?

– А тебе обязательно возвращаться?

– Как же не возвращаться? А завтра снова сюда, каких-то свидетелей по отцу Лаврентию следователь нашел. Я такого пропустить не могу.

– Нерационально два таких длинных конца туда и обратно, – Федор Басов пожал могучими плечами. – Можно тут, у нас.

– Где, в лесу под сосной?

– В Новом Иордане есть гостиница. У меня там тетка администратором, я тебя сейчас отвезу.

– У меня с собой даже зубной щетки нет, я не собиралась тут ночевать.

– Купим зубную щетку, – невозмутимо прогудел Федор Басов. – Рядом с гостиницей аптека «Двадцать четыре часа».

Глава 11

Письмо № 7

Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

…Давно не слышал тебя. Не приходил ты ко мне. Не снился. Ты никогда не докучаешь, и это все больше и больше настораживает и пугает меня.

Ты помогаешь, когда к тебе обращаются. Но что ты хочешь за свою помощь? Что потребуешь взамен потом? Ну, потом… ты понимаешь, о чем я.

Так уж вышло, что я, именно я, знаю о тебе больше остальных. Чувствую тебя, когда ты приходишь. Вообще что это за явление? Это, кажется, нигде еще не описано, ни в каких трактатах, не изучено, но это реальность.

Если бы у тебя были глаза… А не те кожистые багровые наросты, с которыми ты пришел в наш мир. Что-то гнойное и нечистое. От чего люди отворачиваются, испытывая приступы тошноты. Что-то вроде локаторов и антенн, что видят, не видя. И всегда, всегда знают, куда смотреть.

За кем наблюдать.

С кого не спускать своего вещего взора.

Твой взор вещий? Ах, если бы ты родился зрячим, с глазами как у всех. Я думаю, всем было бы легче. И я не испытывал бы такой внутренней боли, когда думаю о тебе.

Я часто о тебе думаю.

Даже когда ты не приходишь – днем, ночью, во сне, наяву.

Я все равно о тебе думаю.

Это как та единая пуповина…

Помнишь, мы говорили с тобой о жестокости? Когда она оправдана и необходима. Я наблюдал твою улыбку. Тебе нравился разговор, и тебе нравилось меня подначивать. Ты искуситель? Ты нас всех искушаешь? Пробуешь как конфету на свой зуб.

На тот клык, что торчит во рту…

Этого я не видел, я был тогда слишком мал. Я только помню, что мне было дико неудобно и я впервые подумал, что так и будет всегда – всю жизнь, целую вечность. Это вот адское неудобство.

Видел, как черви ползают, копошатся в земле? Им, наверное, тоже адски неудобно, когда они сплетаются намертво своими хвостами.

Скажешь, нет? Ну ты больше об этом знаешь. Черви, ад – это же все символы.

И ты в это не веришь. Ты всегда иронически улыбаешься и не комментируешь.

Но мне нужен твой комментарий.

А сам ты откуда?

Где ты сейчас, когда ты не со мной?

Не с нами?

У меня снова вопрос к тебе. Помнишь, мы обсуждали ту тему? Ну самую главную нашу тему. И ты сказал, что будущее все равно наступит и мы должны быть к нему готовы. Будущее, которого мы не увидим, потому что умрем. Но бросим туда за горизонт наши семена.

И семена прорастут.

Семя прорастет сквозь плоть и даст могучий побег.

Я согласен, я не спорю, кто может спорить с тобой, когда все в твоих руках и на все твоя воля. Но иногда такая печаль в моем сердце.

Через сорок лет, даже пусть через тридцать лет… Все равно я уже знаю, что я этого – что там произойдет – не увижу.

Нам отмерен короткий срок – так ты сказал. Но твой срок оказался самым коротким. А ты все еще здесь. Ты приходишь, ты являешься, ты советуешь, нашептываешь в ухо, искушаешь, порой кричишь так, что дрожат стекла и стены и ветер поднимается с востока, грозя перерасти в бурю ночную.

Откуда ты приходишь?

С востока?

Из края ночи?

Но сейчас только еще вечер. Смотри, смотри, смотри, какой потрясающий закат. Солнце как огненное яблоко на ладонях облаков.

Если бы ты имел глаза…

Явиться в этот мир слепым и голодным, визжащим от страха и боли. А потом порвать эту оболочку как кокон, превратившись в кусок окровавленного мяса, отсеченный как порочный, гиблый побег со здорового ствола.

Но ствол никогда не был здоровым.

И жертва оказалась напрасной.

Но это лишь сейчас стало ясно, когда потребовались новые семена.

Ради будущего, которое мы все равно не увидим.

Помнишь, мы говорили о нацистах? Сейчас ведь вот так просто вообще нельзя ни о чем таком всуе порассуждать. Слыхал слово «неполиткорректность»? Язык сломаешь. Так вот ты, как всегда, иронически улыбался. Если, конечно, можно назвать улыбкой то, что изображают твои губы…

Отсутствие губ.

Ты улыбался, когда я говорил. Так вот они там что-то химичили в евгенике. Ты сказал, что это хоть и против законов творения, но любопытно. Все запретное всегда любопытно.

Например, мутация. Она двигатель эволюции? Но вот мутация произошла, и что же: мы на пороге грандиозного эволюционного скачка? Сколько поколений для этого должно пройти?

Ты сказал – хотя бы одно. Одно новое поколение должно родиться. А там посмотрим.

Кто посмотрит? Кто это увидит? Ты, слепой, безглазый червяк? Потому что я умру к тому времени, стрелки моих часов уже пущены – не твоей ли рукой?

Нет, нет, нет, это не бунт. Я просто хочу понять логику.

Нет никакой логики…

Как это нет?

Вот снова ты изъясняешься загадками. Нет, логика во всем этом есть. Может быть, она и страшная, но святая.

Это как костер в ночи, что зажжен.

И в нем что-то горит.

Дотлевает…

Превращается в прах.

Когда ты приходишь ко мне во всей своей мощи и славе, я испытываю ужас. А потом меня волной захлестывает сила, что ты посылаешь.

Затем сила уходит.

И та вонь горелого мяса… Я все еще чувствую ее, мои легкие полны гарью.

Я не боюсь, но я ощущаю дрожь в сердце. И трепет.

А когда все кончается, когда все проходит, когда ты покидаешь меня, я скучаю по тебе.

О, как же я скучаю по тебе!

Они этого не понимают. И я не в силах объяснить, отчего так. Но я скучаю по тебе больше, чем по кому-либо.

Знаешь что, любимый, приходи почаще. Используй меня, искушай, искупай меня в чужой крови, убей меня в конце. НО ПРИХОДИ. Приходи ко мне всегда – каждую ночь, каждый день, на заре, на закате, из мрака, из леса, из города, из пустоты.

Приходи, потому что без тебя я не живу. Без тебя я погибаю.

Глава 12

Свидетели

Катя проснулась и в первую минуту не поняла, где она находится. Потолок, шторы какие-то не такие, прямо в ногах кровати телик лепится на подставке. Затем она сообразила: ба, да это же новоиорданский отель!

И смех и грех с этими маленькими гостиницами Подмосковья. Часть из них переделана вообще из бывших рабочих общежитий. Но в Новом Иордане до этого не дошло. Купеческий особняк в центре городка отчистили, выперли оттуда еще в конце девяностых какую-то убогую контору, покрыли металлочерепицей, вставили окна-европакеты, и новоиспеченный отель «Озерный край» распахнул свои двери перед постояльцами.

Это при том, как уже было заявлено, что в Новом Иордане не текли библейские реки, не манили прохладой святые озера, а только пруды, затянутые ряской и кувшинками, с выпущенными в незапамятные времена на волю карпами, привлекали любителей тихой рыбалки. Для них и открыли эту маленькую гостиницу.

Катя встала, потянулась сладко и кинула взгляд на свои часики, что бросила на столик у изголовья. Семь утра, это ее обычное время «вставания». Но торопиться некуда – Новоиорданский отдел полиции вон он, крыша его видна и въезд. Там только-только начался утренний развод.

Так и тянуло снова нырнуть в теплую кроватку – до восьми часов поваляться, подремать, понежиться. Но Катя вступила с собой в борьбу – раз проснулась, то, считай, день уже начался. Она как можно бодрее направилась в ванную.

Гольфы, которые она вчера выстирала, сохли на сушилке. Катя собрала свое бельишко. Дома она каждый вечер швыряла трусики и лифчик в корзину для белья и вытаскивала из шкафа свежий комплект. Белье к концу недели накапливалось и перекочевывало в стиральную машину. Но если пришлось, как вчера, заночевать в таком вот городишке, то… То что? Катя вспомнила, что в розыске и в экспертном управлении есть такие умники, которые на любое происшествие в отдаленный район берут с собой на всякий случай полный комплект – смену белья, чистые носки и зубную щетку. Дядьки! Что с них взять? А косметика? А крем для лица увлажняющий? А душистые скрабы, «бомбочки» для ванны, а лак для ногтей?

Катя включила воду и забралась под горячий душ. В мыльнице тут только мыло, шампуня нет. Полотенца хорошие, махровые. И постельное белье ничего, сносное.

Странно, но со временем, видимо, у каждого появляются свои «пунктики», «фишки», без коих жизнь кажется уклоняющейся от раз и навсегда заведенного порядка. Катя считала своими фирменными «фишками» обувь на высоких каблуках, а также постельное белье. Она приобретала его с каким-то фанатичным рвением, особенно после того, как они с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне Драгоценным, фактически расстались.

Белье из жаккарда и египетского хлопка сжирало пропасть денег, но Катя все равно приобретала его – в магазинах и по Интернету. И роскошные коробки с белым и кремовым королевским постельным бельем занимали уже половину стенного шкафа в прихожей.

В новоиорданской гостинице наволочки и пододеяльник радовали глаз голубенькими цветочками, и от этого у Кати повысилось настроение.

Она нежилась под горячим душем, вспоминая день вчерашний.

Переговоры не удались. Может, сегодня?

Жужин планирует допросить свидетелей. Что за свидетели? За или против отца Лаврентия они дадут показания?

Гнилой пруд оказался и правда гнилым. Но это лишь место сокрытия, точнее, попытки сокрытия трупа Марии Шелест. А где же произошло само убийство? Они так этого до сих пор и не установили. В материалах дела этого нет.

Паренек с татуировкой… Как это тогда полковник Гущин его обозвал? Герой недобитый? Федечка, Федюнчик Басов. Ничего себе Федюнчик. Как-то уж слишком быстро они вчера с ним познакомились и подружились. Он словно поддался ей, подчинился, словно ждал… Обычно что люди говорят? Я занят, мне некогда, мне вообще теперь все до фонаря, раз меня уволили, в эту самую вашу полицию не взяли. А подите вы все от меня на фиг.

Но он ничего такого не сказал. Отвез ее к пруду, потом в этот самый лес Ордынский, где из-за темноты они смогли увидеть одну лишь просеку. А потом уговорил ее остаться здесь и предоставил кров – в этих вот стенах.

Катя вспомнила, как в половине двенадцатого они заявились с Басовым сюда в гостиницу, как его тетка – почти полная копия его матери, такая же толстушка, только крашенная в рыжий цвет, – начала щебетать как птичка о том, что «вот как хорошо и добро пожаловать, на сколько суток номер заказываете? Всего на одну ночь? Ничего, ничего, я понимаю. Это по работе командировка? Ничего, ничего, я и это понимаю. С завтраком, без завтрака?»

С завтраком!

Катя закуталась в махровое полотенце. Пока она оформлялась на рецепции вчера, Басов канул в ночь и вернулся через пять минут с новой зубной щеткой и пастой. Вон они, на полочке в ванной. А в окно номера видно и аптеку «24 часа». Тут все рядышком.

Пирог с «курятинкой», что всучила ей вчера его мамаша, оказался весьма кстати. Вообще милые люди! Надо полковнику Гущину в восемь позвонить, он уже обычно в это время в главк приезжает, доложиться.

Катя тщательно причесалась перед зеркалом, придирчиво себя разглядывая. Вот без всякого крема, а какой цвет лица – что значит она вчера тут весь день на воздухе, в Подмосковье. Глазки блестят. Готова к новому дню?

Она оделась и вышла из номера проверить: где здесь завтрак? Оказалось, что внизу, на первом этаже, – комнатка, а в ней четыре столика, накрытые крахмальными льняными скатертями. На рецепции в вестибюле дежурила уже новая администраторша – тоже в летах, крашеная брюнетка.

– Доброе утречко! – пропела она. – Как спалось?

Катя ответила «великолепно!». Напившись растворимого кофе и наевшись бутербродов с копченой колбасой и сыром, она вернулась в свой номер. Потом взяла мобильный и позвонила полковнику Гущину.

Стоп… что-то не так… Они, конечно, милые люди – тетка-администраторша, Федя и его мать, но… Как это она вчера там дома полковника обозвала? «Лысая сволочь»? «Передай этой лысой сволочи»…

– Слушаю. Гущин.

Катя вздрогнула… Голос полковника, кого он ей вот сейчас напоминает?

– Это я, Федор Матвеевич. Докладываю по вашим поручениям.

И Катя начала свой утренний доклад. Этак осторожно, потому что хвастаться, оказывается, особенно нечем. Отца Лаврентия она видела лишь мельком в ИВС.

– Федор Матвеевич, этот священник молодой, он, как я выяснила, был знаком с потерпевшей, и, учитывая ее молодость и привлекательность, между ними могли возникнуть отношения. В какой-то момент он мог потерять над собой контроль. Возможно, присутствует еще некий религиозно-мистический фактор, который пока для меня остается загадкой, но я…

– А он как там? – смущенно (или Кате это лишь померещилось?) перебил Гущин.

– Кто? Отец Лаврентий? Следователь вчера разрешил ему одно посещение, приехали священники, они…

– Я не о нем. Я об охраннике из супермаркета.

«Как это наш полковник замысловато именует бывшего лейтенанта Басова», – поразилась Катя.

– Нормально. Федор Матвеевич, а вы что там, в кабинете, не один? Вы заняты?

– У меня тут люди. М-да… Ты говори, говори.

– Федор Басов мне уже начал оказывать помощь.

– Значит, в дурь не прет?

– Нет. Я у них дома побывала. Он меня потом в отель устроил, потому что здесь с утра намечается…

И Катин доклад потек более гладко.

– Хорошо. Будем надеяться, что все выяснится с этим попом и его признанием. Ты вот что, пока ты там, ты этого деятеля из охраны тоже привлеки, если возникнет надобность. И если не возникнет – тоже привлеки. Загрузи его чем-нибудь, поручение какое-нибудь дай, что ли. Пусть он больше у тебя на глазах будет, присмотри там за ним.

Катя сказала «хорошо». И подошла к окну, дав отбой. Пора собираться в отдел. Вон и машины туда подъезжают одна за другой. Сколько же машин – дорогие иномарки, такси, служебные «газики».

Поразмыслив, она решила не торопиться. В девять обычно оперативка, потом надо дать следователю Жужину, который явится из прокуратуры… дать небольшую фору. Кстати, а почему допросы свидетелей назначены в полиции, а не в прокуратуре? Может, она что-то перепутала, не так поняла вчера?

– А здание прокуратуры у нас сгорело зимой, – охотно сообщила ей на ее вопрос брюнетка-администраторша. – Так заполыхало, то ли проводка у них закоротила, то ли курят сами, чинарики мимо урн швыряют. За это и прокурора в шею выгнали. Они теперь у нас скитальцы, без помещения. Там ремонт полным ходом. А они все вон напротив, – она указала на здание ОВД, – с папочками шныряют.

В половине десятого Катя вошла в отдел и сразу же поняла, что попала в самую гущу событий. В коридорах толпились люди. Хорошо одетые женщины сидели на банкетках и переговаривались между собой. Мужчины в темных и серых костюмах прохаживались взад-вперед.

Слышались приглушенные голоса: «Все так неожиданно», «Мне секретарша передала, что ж, надо ехать, выполнять долг гражданский, раз такое дело». «Скоро они нами займутся? У меня совещание в отделе ЖКХ».

Двери некоторых кабинетов оставались приоткрытыми, и там уже сидели молодые следователи за компьютерами и допрашивали, допрашивали, допрашивали. Вот по коридору мимо Кати прошествовал священник в черной рясе с крестом. Она пригляделась – нет, не тот, кого она видела тут вчера. Другой – лет сорока, с аккуратно подстриженной бородой, в очках.

Катя прошла по коридору к лестнице, ведущей в ИВС, и наткнулась на следователя Николая Жужина, он как раз поднимался из изолятора с папкой протоколов.

– Здравствуйте, Николай. Это что же у вас тут сегодня?

– Я же сказал вам, это свидетели. Целая бригада следователей работает – и наши, прокурорские, и ваши.

– Значит, отец Лаврентий все-таки виновен?

Жужин смерил ее взглядом – снизу вверх, потому что она на своих каблуках возвышалась над ним на целую голову, но все равно это вышло у него крайне дерзко и самоуверенно. И Катя внезапно поняла, чем мог коротышка следователь задеть сердце восемнадцатилетней девушки – этим вот своим профессиональным апломбом. Мал, да удал, так ведь говорится? Мал золотник, да дорог.

– Мы вызвали двадцать пять человек. Что, сами хотите послушать, что они говорят, не доверяете нам?

– Я сейчас звонила в розыск полковнику Гущину, он считает, что это необходимо для принятия окончательных решений.

Вот тебе, мелкий наглец… Подкрепимся авторитетом из главка.

– Прошу за мной. Начнем с Говоруновой Изабеллы Ивановны, метрдотеля ресторана «Лесные дали». – Жужин зашагал по коридору и без стука распахнул дверь в первый по счету от лестницы кабинет.

Стол, компьютер, молодой следователь и дама в белом брючном костюме с браслетами и сумкой от Диор.

– …Банкет заказали за неделю, двенадцатого июня, в праздник, мы закрыли ресторан. Это ведь благотворительная акция в пользу больных деток. У нас часто проводят благотворительные акции, а потом все заканчивается банкетом. Я сверилась со своим еженедельником, но я и так отлично все помню. Самый дорогой банкет за третий квартал. Много уважаемых гостей, да я почти всех в лицо знаю. Ждали помощника губернатора, но он сам не приехал, прислал своего помощника. Очень долго оглашали список пожертвований. Ну а потом банкет, всех рассадили по местам. Мы столы обычно «покоем» в зале расставляем, ну буквой «П», и в президиум туда садятся по списку – в этот раз устроители акции из комитета по защите материнства и детства, помощник помощника губернатора и духовенство. Святые отцы. Вы спросили меня, знаю ли я отца Лаврентия? Конечно, знаю, такой милый юноша, он крестил моего внука в мае. Так торжественно, с серебряной купелью. Правда, в часовне, церковь еще не готова для приемов, то есть для службы. Да, да, я видела его, он был – он произносил речь в начале благотворительной акции. Так красноречиво и просто, он очень хорошо умеет говорить. Это так редко сейчас среди молодежи. Но их ведь учат этому в семинарии. Хотя не всем дано. Во сколько началось мероприятие? В семь вечера, сами понимаете, многие ведь из участников чрезвычайно занятые на работе люди. Причем с опозданием, некоторые добирались из Москвы, а сейчас такие пробки. Отец Лаврентий? Ну конечно, был с самого начала – он же произносил речь, я говорю вам, вы меня не слушаете? Вы все там пишите, пишите. И сколько времени продолжалось? А что, вы не знаете, сколько длятся банкеты? Нет, тут было все как раз очень организованно. Люди солидные, выпивали, но не злоупотребляли. Закончилось все где-то в половине двенадцатого. Отец Лаврентий? Видела ли я его? Ну я особо не присматривалась, я смотрела не столько за гостями, сколько за официантами. Нет, сейчас припоминаю, никто из сидевших за главным столом не покинул зал раньше, я бы заметила. В том числе и священники. Да, вспомнила, там к середине банкета приехал какой-то их знакомый. Ну бывший. Сейчас он бизнесмен, но посадили его туда, к духовенству, они сами попросили нас. Мы ставили лишний прибор туда, на главный стол.

Жужин закрыл дверь первого по счету кабинета и открыл соседнюю. Там напротив следователя в удобном вертящемся кожаном кресле тоже восседала дама – в черной юбке и белой английской блузке с длинными рукавами – смуглая, лет пятидесяти, с высокой прической, какие когда-то носили школьные завучи. Жужин немножко даже как-то подобострастно с ней поздоровался, но она в это время вещала на весь кабинет и только кивнула ему:

– Я понимаю всю серьезность происходящего, поэтому и приехала сюда к вам по первому требованию, едва лишь мне вчера помощник доложил. Ничего подобного в районе, да и в области не случалось никогда. Я не буду строить догадки насчет причин, по которым он сознался в убийстве, но я дам показания о том, что я видела, чему была свидетельницей в тот день. Комитет при правительстве области по вопросам материнства и детства, который я возглавляю, проводил мероприятие – благотворительную акцию фонда помощи больным детям и детям-сиротам. Мы долго готовились к этому мероприятию, в качестве спонсоров привлекли немало уважаемых граждан Подмосковья и столицы. И все откликнулись, мы собрали достаточно средств в наш фонд. Так вот насчет священника – отца Лаврентия: он нам активно помогал все это время, более того, он сам лично нашел спонсоров, которые перечислили на счет фонда немалую сумму. Мы, так сказать, работали совместно, и поэтому я сочла уместным и важным, чтобы отец Лаврентий от лица духовенства поприветствовал собравшихся гостей в самом начале мероприятия. Вы спросили меня о том вечере, так вот я была там, мы проводили наше благотворительное собрание, приуроченное к празднику 12 июня, в зале ресторана «Лесные дали», а все потому, что такая неформальная дружеская обстановка лишь способствует общению, завязыванию контактов со спонсорами, и вообще люди охотнее жертвуют деньги, когда рюмки их полны… ну вы понимаете. Мы подходили к организации мероприятия с душой и хотели поблагодарить всех, кто проявил чуткость и милосердие. О чуткости и милосердии как раз и говорил отец Лаврентий в тот вечер. Он обращался к людям и находил отклик в их сердцах. Я это знаю потому, что видела реакцию. Во сколько началось наше мероприятие, вы спрашивали? Где-то после семи. Все прошло очень хорошо. А в конце вечера я подошла к отцу Лаврентию и отцу Козьме и поблагодарила их за участие и оказанную нам помощь. Мы беседовали. Ах, вы опять меня о времени спрашиваете? Поздно все закончилось, такие мероприятия рано не заканчиваются.

Следователь Жужин очень аккуратно прикрыл дверь и махнул Кате – за мной.

– Это председатель областного комитета Белошеина Клавдия Тихоновна, – сообщил он Кате тоном, словно поверял страшную государственную тайну. – Я ее через трех помощников там, в правительстве области, вчера вызывал, не надеялся, что явится дать свидетельские показания. Но дама приехала. Вот что значит это самое наше дело, вы теперь понимаете? Никто не желает негативного развития событий.

В следующем кабинете допрашивали мужчину в джинсах. Катя поняла, что это официант ресторана «Лесные дали».

– Да, я обслуживал центральный стол. Не один, естественно, нас целая команда. Кто там находился? Устроители, верхушка благотворительного фонда и какая-то шишка от губернатора, вроде помощник. Да, и еще двое священников – один молодой, высокий блондин, второй в очках с бородой. Как только собрание, где речи они все толкали, закончилось, сразу же все прошли в наш банкетный зал. Накрыто было на двести пятьдесят мест. Полное банкетное меню. Первая категория. И пошел банкет. Это, знаете, как скорый поезд ход набирает. Сначала потихоньку, по маленькой, а потом все расслабились, начали жизни радоваться. Священники? Они сидели, разговаривали. Пить? Нет, от алкоголя оба отказались, я приносил им минеральную воду. Трезвые как стеклышки оба были. Вот третий, который опоздал, тот да, тот себе позволял… Я понял, что это какой-то их давний знакомый, может, тоже бывший священник, потому что он иногда такие обороты речи загибал. Но как-то стебно у него все выходило. Прикольно. Они спорили с ним, но вежливо. Он хоть и опоздал, но мы его туда к ним усадили, поставили дополнительный прибор по распоряжению нашего метрдотеля Изабеллы. Отлучался ли этот молодой священник во время ужина? Ну может, в туалет выходил, я же не следил за ним специально. А потом на место возвращался, в эту свою компанию. Но я точно видел, что зал после окончания банкета они все вместе покидали, втроем, это было где-то уже… да, ближе к полуночи. В это время все гости начали потихоньку расходиться.

Следователь Жужин прикрыл и эту дверь и снова поманил Катю за собой. В следующем кабинете, однако, никого из свидетелей они не застали – только следователя-стажера.

– Так, зови ко мне отца Козьму, с ним я сам побеседую, – распорядился Жужин и кивнул Кате: – Располагайтесь. Отец Козьма – сотрудник секретариата архиепископа, отвечает за связи с общественностью, так что в какой-то мере он ваш коллега.

Прошло несколько минут ожидания, отчего-то Кате они показались вечностью. Затем дверь открылась, и на пороге возник тот самый священник, которого она видела в коридоре. Борода, очки, взгляд и возраст профессорский.

– Добрый день, ваше священство, – Жужин вежливо встал. – Простите, что побеспокоили.

– Здравствуйте, никакого беспокойства. Рад помочь, чем могу, – свидетель говорил просто и по делу. И этим он Кате сразу понравился и вызвал чувство доверия.

– Мы опрашиваем свидетелей. Нас интересует день 12 июня, точнее, вечер этого дня. Можете вспомнить, где вы находились в тот день?

– Утром и днем сопровождал архиепископа в пастырской поездке в Зачатьевский монастырь, а вечером пришлось присутствовать на собрании благотворительного фонда, мы с божьей помощью школу-интернат планируем открыть для детей-сирот и детей из неблагополучных семей, чьи родители забыли свой христианский долг. Так вот ищем средства и спонсоров.

– Вы кого-то встретили из своих знакомых на этом мероприятии?

– Да, много знакомых. Вас конкретно интересует…

– Отец Лаврентий.

– Да, мы были с ним на открытии и потом сидели рядом за столом.

– Весь вечер?

– Весь вечер.

– Он куда-нибудь отлучался?

– Нет, он никуда не отлучался. Где-то часу в девятом приехал мой сокурсник по духовной академии. Сейчас он в миру, бизнесмен. Яков Ямщиков. Он сложил с себя духовный сан и больше не служит, то есть запрещен к служению. Но мы поддерживаем деловые и дружеские контакты, он щедро жертвует средства. И вообще мы спорим часто, хотя и не приходим к согласию.

– А отец Лаврентий?

– Он молодой человек.

– Он не учился с вами?

– Он закончил семинарию.

– Да, это я знаю, – Жужин понял, что сморозил что-то не то. Ошибочка! – Значит, в тот вечер 12 июня он все время находился с вами.

– С нами за столом, и это могут подтвердить еще двести человек, – отец Козьма протянул вперед руки и откинул широкие рукава рясы, словно засучил эти самые рукава «половчее». – Знаете, не надо играть со мной в кошки-мышки. Я прекрасно знаю, почему меня вызвали в качестве свидетеля. В секретариате архиепископа третий день только и обсуждают эту прискорбную тему, что отец Лаврентий якобы признался в убийстве своей прихожанки.

– Не якобы, а точно признался, – сказал Жужин.

Катя вся обратилась в слух. Итак, что откроет нам отец Козьма?

– Но вы понимаете, что он не мог этого сделать.

– Мы опрашиваем свидетелей и восстанавливаем картину 12 июня, где находился отец Лаврентий вечером, с кем, что делал, что говорил.

– Я понимаю. И я не буду сейчас блуждать в догадках и строить какие-то предположения о том, почему он признался в том, чего не совершал. Я просто кое-что хочу вам объяснить. Церковь не учит покрывать преступления и преступников, церковь прощает, отпускает грехи, когда встречает искреннее и полное раскаяние. Этот прискорбный инцидент должен быть прояснен, и мы в первую очередь в этом заинтересованы. Все сомнения, все вопросы, все подозрения должны быть рассеяны. Ничего не существует в абсолюте. Клир очень сложен и многолик. А вы сами знаете – безгрешных людей нет, все мы грешники, в том числе и духовные лица. Но никто больше самой церкви не заинтересован в очищении наших рядов от плевел, от паршивых овец. После стольких лет гонений и лишений церковь ищет опору среди лучших, чистых сердцем. Но мы реалисты. Я много лет проработал в ректорате семинарии. Кто приходит к нам? Молодые люди, современные молодые люди. Если во ВГИКе, например, у него что-то не сложилось на втором курсе, он вдруг принимает решение пойти в батюшки. Точно так же со студентами театральных вузов, с медиками… Врача из него не получается, учиться лень, так вот он считает: не попробовать ли в семинарию… Решает строить, как это у них сейчас называется, карьеру. Техническая интеллигенция… Это вообще народ такой, инженером работать не хочется, зарплата не устраивает, так они кто куда – кто в экстрасенсы, а кто к нам. Что нам делать? Отказывать? Но если молодым отказывать, как найти этих самых чистых сердцем, которые ищут свой духовный путь к Богу, сложный путь. Мы слушаем их, мы выбираем, мы проводим собеседование. Задаем вопросы. Но мы тоже люди, и мы можем ошибиться. Принять не того, не достойного сана. Я не говорю убийцу… Поймите меня правильно. С отцом Лаврентием все было по-другому. Он из потомственной семьи священников. Его прадед и дед пострадали во время репрессий, его отец, которого я знал еще студентом, служил в лавре, заведовал церковно-археологическим кабинетом. Он был и священник, и блестящий ученый-археолог, вел раскопки в Новгороде и Киеве, на Украине на месте древних монастырей. Отец Лаврентий в девяностые годы мальчиком «алтарничал», служил в церкви в лавре, помогал. Я знал всю их семью – он самый младший, его сестры души в нем не чаяли, и когда умер их отец, не только они, но и архиепископ Северо-Двинский и Онежский Лонгин – давний друг его отца – взял на себя заботу о его судьбе. Потом они породнились, отец Лаврентий женился на племяннице архиепископа, девушка родом из Выборга. Я говорю вам это все к тому, чтобы вы поняли – отец Лаврентий отличается от среднестатистического выпускника семинарии. С таким воспитанием, выросший в семье, имевшей такие традиции священства, он просто не может быть тем плевелом, тем тернием, который следует вырвать с корнем.

– Извините, что я вас перебиваю, – сказала Катя. – Вы его хорошо знаете, он добрый человек?

– Он молодой, хорошо образованный, интеллигентный.

– Но он добрый?

– Разве интеллигентный человек может быть злым?

– Но он пришел и признался в убийстве, – сказал Жужин. – Зачем подкидывать такие загадки нам, следствию, когда и так уже ясно, что он не совершал убийства вечером 12 июня, потому что находился в это время совсем в другом месте, в присутствии многих свидетелей? У вас есть на этот счет какие-то мысли, отец Козьма?

– Нет.

– Я спрашиваю, потому что хочу понять этот странный поступок человека, о котором вы нам рассказали столько всего хорошего. Это что, психический сдвиг?

– Я затрудняюсь. Для меня это загадка. Но отец Лаврентий всегда отличался духовной крепостью.

– К нам сумасшедшие, простите, пачками лезут, наперегонки признаются в содеянном. Что же, и его в такой вот контингент теперь прикажете записать?

– Может, это какое-то временное расстройство, стресс? – Отец Козьма казался озадаченным и встревоженным. – Ума не приложу. Мы сами все очень расстроены, да что там, мы до сих пор в себя не можем прийти от этого его признания в убийстве.

– А когда вы с ним последний раз виделись?

– Тогда и виделись, вечером 12 июня. Я его довез до самого дома, у меня машина с водителем. Было очень поздно.

Следователь Жужин начал подробно записывать показания, повторяясь и уточняя «для протокола», и Катя выскользнула в коридор. Прошлась, заглядывая в кабинеты. Везде допрашивали свидетелей. Мощнейшая свидетельская база собрана в такой короткий срок. Что ж, в умении работать следователю прокуратуры не откажешь.

Она хотела заглянуть еще в какой-нибудь кабинет, послушать нового свидетеля, надеясь, что уже достаточно примелькалась в Новоиорданском отделе как «представитель главка» и ей позволят присутствовать на допросе и без Жужина.

Но тут кто-то тронул ее за плечо. Катя увидела молодого стажера – того самого, кого посылали за отцом Козьмой.

– Вот, пожалуйста, Николаю Петровичу передайте, это требование ИЦ по священнику и распечатка базы данных, – попросил он. – А то мне срочно к воротам во внутренний двор, там автозак с арестованными прибыл. Ну и денек сегодня, хоть разорвись.

Катя забрала «требование» Информационного центра. Что ж, поработаем почтальоном. И что там у нас по отцу Лаврентию? Ничего – простая форма требования: несудим, к уголовной ответственности не привлекался. А в этом никто и не сомневался. Так, а что в распечатке… Объявлен в розыск как без вести пропавший, через три дня найден – явился домой в семью сам. Отец Лаврентий был объявлен в розыск как без вести пропавший?

Катя с удивлением глянула на дату: май 199… Судя по дате его рождения, ему было тогда всего двенадцать лет. А кто принимал заявление, кто объявлял в розыск? Сергиево-Посадское УВД, отдел по работе с несовершеннолетними. Там ведь лавра, в Сергиевом Посаде, и там они жили. Мальчик из потомственной семьи священнослужителей, про которую так живописно рассказывал отец Козьма, сбежал из дома, а потом сам вернулся. Что ж, бывает, дети бегут из дома.

Но это всегда значит одно – дома не так уж и благополучно, как это кажется на первый взгляд.

Катя вернулась к Жужину в кабинет, тот все еще записывал дотошно показания отца Козьмы в протокол.

– Тут для вас требование ИЦ и справка. На справку обратите внимание.

Жужин сгреб бумаги, по лицу его было видно без комментариев – не сейчас, я занят.

Катя вышла. Ладно, что там насчет остальных свидетелей? В какой кабинет заглянуть на огонек?

– Запрещен к служению, но в душе пламенный христианин, – донеслось внезапно до нее из-за неплотно прикрытой двери кабинета под номером 13. – А вам известно, что по этому поводу говорили писатель Оскар Уайльд и его сизокрылая пташка художник Обри Берд-слей? Они говорили, что единственный светоч, исходивший от христианства, – это живые факелы мучеников, которых сжигали на арене Колизея.

Катя приоткрыла дверь, но заходить не стала. Напротив полицейского следователя в форме сидел, изогнувшись на стуле, закинув ногу на ногу, тощий как хлыст мужчина с землистым лицом и длинными волосами мышиного цвета. В белом костюме, в дорогих ботинках из кожи игуаны, с золотым «Ролексом» на запястье.

«Запрещен к служению»… Катя сразу вспомнила слова отца Козьмы. Это ведь некий Яков Ямщиков, его бывший сокурсник по духовной академии, бывший священник, тот, кто приехал на банкет позже всех и был все равно посажен за главный почетный стол. Значит, и его Жужин выдернул на допрос, сумел. Ай да Жужин!

– Нас интересует вечер двенадцатого июня, – бесстрастно возразил на выпад о «живых факелах» полицейский следователь, работавший в общей команде и не желавший тратить свое драгоценное время. – Где вы находились в тот вечер?

– В ресторане с друзьями гуляли. Загородном, тут у вас по соседству. Я бабки пожертвовал на детишек в фонд. На беспризорников. Я сам был шпана, жили мы с маменькой в Чертанове и дрались с пацанами с Каширки до крови. Так что это мне близко – пацанье беспризорное. А на таких сборищах банкет – первое дело. Пригласили, я и заглянул. К тому же старых знакомых встретил.

– Кто они?

– Они оба духовного сана.

– Имена, пожалуйста.

– Отец Козьма и отец Лаврентий. Лаврик… А это правда, что он тут у вас в тюряге завис? Да вы что, обалдели?

– Вы ведь тоже в прошлом лицо духовного сана – что ж вы так выражаетесь?

– Язык мой – враг мой. Нет, с Лаврушкой это вы через край хватили.

– Во сколько вы приехали на банкет в ресторан «Лесные дали»?

– Часам к девяти, кажется. Эти уже были там – отец Козьма и Лаврик. Встретились как родные.

– Вы за столом сидели вместе?

– Вместе, беседовали, трепались о том о сем. Мы ведь давно не виделись. С Козьмой я учился, а Лаврику преподавал.

– Что преподавали?

– Ораторское искусство. – Яков Ямщиков хмыкнул. – Как афинский ритор Проэрэсий отцу церкви Василию Великому. Шучу, шучу, куда нам до таких величин, таких авторитетов. Но Лаврентий парень способный. Я учил его нормальному человеческому доходчивому языку, чтобы он мог не только со старухами-прихожанками, но и с молодежью на их языке общаться. Слово божье нести в массы.

– Когда вы расстались с отцом Лаврентием в тот вечер?

– Кончилось там все поздно, чуть ли не за полночь, Козьма его на своей машине до дому предложил довезти. Они уехали. А я что-то прошлое вспомнил, в Москву мне возвращаться влом было, я решил в лавру махнуть. Уже как простой мирянин. На меня, знаете ли, порой накатывает… Приехать, ждать у ворот, потом заутреню выстоять. Но, видно, не судьба была в тот вечер, не в той я находился кондиции. Пьяный, в общем. Грешник я смрадный.

– Получается, весь тот вечер отец Лаврентий находился с вами?

– Да, да, да.

– Вы его давно знаете, как он вообще? Психика у него устойчивая?

– Странный вопрос вы мне задаете. Он мировой парень. Очень любит учиться до сих пор. Мистик, конечно, но священники все мистики, такова профессия.

– Может, у него какой-то срыв был нервный когда-нибудь, не замечали? Странности в поведении?

– Странностей я не замечал. Кто сейчас не странен? Я сам странный человек, – Яков Ямщиков усмехнулся. – Вы не находите, нет? Я когда вошел, вы на меня так воззрились, как на чучело огородное. А насчет стресса… Это как раз могло быть, стресс у Лаврушки, причем сильнейший. Его ведь обманом на дурочке женили!

– То есть как это на дурочке?

– Ну, как-как, а вот так. У него ведь карьера могла блестяще в лавре сложиться, но он захотел служить в приходе. И нашлись какие-то ходатаи сразу, откуда он их взял, не пойму? Какие-то ходатаи, связи. Этот вопрос насчет назначения его сюда, в приход подмосковный, начали педалировать. И церковь, мол, построим, профинансируем, целевое выделение – понимаете, под его имя.

– Я не понимаю.

– Сейчас поймете. Приходы в разных местах расположены, и есть много мест удаленных. Например, край Читинский, край Красноярский, Север наш дальний могучий. Там ведь тоже люди живут, прихожане и жаждут слышать слово божье, и церкви там необходимо строить. А подмосковные приходы, столичные – это место лакомое. Все хотят в такой приход. А уж тут у вас, в Новом Иордане, и вообще лепота. Золотое Подмосковье, престиж. И чтобы молодой священник сразу был назначен в такой приход… О, это мечта. Так вот за отца Лаврентия появились ходатаи – не знаю кто, врать не буду. Но церковь этого не любит, церковь сама эти вопросы решает. Покровитель Лавруши архиепископ Северо-Двинский не стал возражать против пожеланий мирян видеть именно отца Лаврентия настоятелем новой построенной церкви здесь у вас, в Новом Иордане. Он высказался за назначение его в этот приход. Однако речь шла о женитьбе, таковы правила. Обычно кандидатур несколько, все очень достойные девушки. А тут кандидатура была одна – какая-то дальняя родственница архиепископа из Выборга из бедной семьи. Отец Лаврентий согласился не глядя, чего же не составить счастье родственнице архиепископа. Они не виделись до свадьбы, это как знакомство по Интернету по фото. Переписываешься с красоткой-моделью, а потом хлобысть! Ты в любви-то клялся потному волосатому мужику-извращенцу.

Девица ненормальной оказалась, шизофреничкой. Выяснилось это сразу после свадьбы, у нее очередной заскок начался. Но теперь не разведешься. Либо сан слагай. Этот обман сильно на него подействовал. От своего благодетеля он такого не ждал. А того понять можно, девчонка там с голоду дохла, у нее в перспективе психбольница маячила, а тут пристроена, Лаврушка о ней заботиться обязан. А то, что детей у них не будет, что это ей категорически противопоказано, то это плата за теплое место, за здешний приход. В общем, скандал грандиозный с его женитьбой, он молча это глотать не стал. Молодой еще. Но потом он поразмыслил, пораскинул умишком и решил спустить все это на тормозах. Живи не так, как хочется, а так, как бог велит. Все это к смирению, к укрощению гордыни нашей. Но след-то, видно, глубокий в душе остался. Вот вам и стресс, психика екнулась.

Катя отошла от двери – в коридоре показались сотрудники полиции, разводившие по кабинетам новую партию свидетелей. Все это гости банкета в «Лесных далях».

Катя покинула коридор и присела на подоконник, обдумывая то, что она подслушала. Показания Якова Ямщикова… Про них забывать не стоит.

Прошло бог знает сколько времени. А потом снова появился Жужин.

– И как впечатления? – спросил он.

– Вы отыскали очень много свидетелей.

– И все они разными путями, но подтверждают его алиби. Двенадцатого июня он не мог совершить убийство Марии Шелест, потому что находился на благотворительном мероприятии и банкете с семи вечера до полуночи. Я и так это знал с самого начала.

– Вы знали? – Катя потеряла дар речи. – Откуда?

Жужин снова глянул на нее снизу вверх, словно сверху вниз. Как это у него выходило – с ума сойти!

– Мне об этом сказала моя жена. Сразу, как только мы вынуждены были его задержать после этого его идиотского признания.

– Ваша жена?

– Она присутствовала на том мероприятии, жена моя ведь в здешней администрации работает. Они и банкет организовывали в «Лесных далях» для спонсоров. Она видела отца Лаврентия – и как он речь говорил, потом за столом. Я ее, естественно, вызывать не стал, тут и так свидетелей хватает, но она для меня главный очевидец. Ее словам я верю как своим глазам. Поп был там и не мог совершить убийство и бросить труп… бедное тело Марии в тот чертов пруд.

Глава 13

По ту сторону тени

– Ну а теперь я могу поговорить с отцом Лаврентием? – спросила Катя Жужина.

– Пожалуйста. Как только мы допросим последнего свидетеля и суммируем показания, мы его отпустим.

Жужин с рук на руки передал Катю помощнику дежурного, распорядившись, чтобы тот проводил ее вниз в ИВС и «водворил» в следственную комнату для беседы со священником.

Там Катя и дожидалась, пока приведут отца Лаврентия. Следственная комната – пустая и тесная – пахла ремонтом и масляной краской. Солнце яркими лучами пронзало зарешеченное тюремное окошко и ложилось на пол золотыми квадратами.

– Здравствуйте.

Катя увидела в проеме двери отца Лаврентия, сзади маячил сотрудник ИВС.

– Вот для беседы, – сказал он. – Проходите, отец, садитесь. Я в коридоре.

То, что конвойный – старшина, полицейский предпенсионного возраста – назвал этого парня в рясе «отцом», звучало как-то странно, но слух не резало.

Катя встала и официально «длинно» представилась – звание, должность. Они сели друг против друга, их разделял лишь хлипкий столик для записей. Но впоследствии Катя одновременно жалела и радовалась, что не вела никаких записей.

Пару секунд она с любопытством разглядывала отца Лаврентия. Ровесник, даже моложе ее на несколько лет. Как-то необычно видеть двадцатишестилетнего парня в роли «батюшки». Выглядел он очень спокойным, даже отрешенным. Бледный, худощавый, кисти рук очень красивой формы с удлиненными пальцами, как у музыканта. За три дня пребывания в камере на его щеках и подбородке не появилось щетины. Кожа была гладкой, как у младенца.

– Я прямо к делу, отец Лаврентий, – Катя решила начать с главного. Чего-то там «наводящего» она в данную минуту просто не могла придумать. – Меня послали сюда для того, чтобы я встретилась с вами и попыталась понять ваш поступок. И даже в случае, если я его так и не пойму, попытаться вас убедить отказаться от вашей явки с повинной. Сегодня с самого утра здесь, в отделе, допрашивают людей, которые видели вас вечером двенадцатого июня совершенно в другом месте. Очень много свидетелей, и они все подтверждают ваше алиби. Вы не убивали Марию Шелест, потому что не могли этого сделать. Вы сами помните, где вы находились вечером двенадцатого июня?

– Я помню, где я находился.

– Где?

– Здесь, в Новом Иордане, на благотворительной акции фонда помощи детям.

– Отлично. Просто отлично, что вы сами это сейчас признали.

– Вот вам и не нужно меня убеждать.

– Масса людей тут в отделе занималась проверкой ваших показаний и вашего алиби. Оказалось, что впустую потрачены время и силы.

– Все эти дни и еще много дней я буду молиться, чтобы эти люди меня простили.

– Это время и эти усилия могли быть потрачены на поиски настоящего убийцы Марии Шелест.

– Нет, тут вы ошибаетесь.

– Вы не хотите, чтобы настоящий убийца был пойман? Хотя бы ради памяти девушки, ради справедливости.

– «И вывел меня… и поставил меня среди долины, а она была полна костями человеческими. И обвел меня вокруг, вокруг. И вот очень много их в долине, и вот – они очень сухие. И сказал мне: сын человеческий, оживут ли эти кости?»

– По-вашему, что же, все зря? Вы же знали ее, отец Лаврентий. Неужели вам все равно…

– Я денно и нощно молюсь о ее душе. Упокой, господи, ее душу.

– Вам жаль ее. Тогда к чему эта ваша комедия с признанием?

Отец Лаврентий молчал. Солнечные квадраты на полу подбирались к его ногам, двигаясь, точно живые существа.

– Знаете, всякое бывает, и люди приходят в полицию и сознаются в том, чего они не делали, – сказала Катя. – Тут таких видели-перевидели и уже не удивляются. Считают всех таких психами. Прикажете и вас, святой отец, внести в этот список?

– Это ваше дело.

– Оперативники внесут, им ничего не остается. Надо же как-то объяснять ваш поступок. Подкрепят показаниями о проблемах вашей личной жизни, связанных с неудачной женитьбой на психически больной девушке. Пережитый в результате этого стресс мог повлиять.

Отец Лаврентий вскинул голову, щеки его порозовели.

– Извините, а вы как думали? – продолжала Катя. – Тут все в ход пойдет, любая информация, даже частного характера, даже о личной жизни. Надо же как-то объяснить вашу явку с повинной. Объяснят психическим сдвигом. Мне в это верить?

– Как хотите.

– Это не ответ.

– Ну, не верьте.

– А я и не верю. Вы не похожи на больного. И вы не убивали Марию Шелест. Но вы взяли это убийство на себя. Вы признались. И лично у меня есть для этого лишь одно объяснение. Сказать какое?

– Любопытно послушать.

Его тон… он говорил тоном сорокалетнего человека, не юноши, каким был физически, а гораздо старше, опытнее. Была ли эта манера врожденной или приобретенной во время учебы в семинарии?

– У меня лишь одно объяснение, – внятно повторила Катя. – Вам это было нужно. Признавшись в том, чего вы не совершали, вы преследовали какую-то цель.

Он снова не ответил.

– Что за цель у вас, отец Лаврентий?

– Вы хотите это узнать?

– Да, хочу.

Он снова умолк.

– Да, хочу, – Катя повысила голос. – Потому что это не игрушки, все это очень серьезно. И я узнаю это, обещаю вам, даже если вы мне не скажете.

– Я должен его остановить.

– Кого его?

– Того, кто не здесь. Кто по ту сторону тени.

– Кто это?

– Демон.

Если бы в его тоне сейчас звучали истерические нотки, Катя сразу бы кончила эту беседу и позвала конвойного. Но его тон был сух и спокоен, правда, сказал он это тихо. Очень тихо.

– Кто? Я не понимаю.

– Демон, – повторил отец Лаврентий. – Вы в них не верите. Не верите ведь, правда? Тсс! Не говорите громко, он может меня услышать. Иногда я вижу его, когда тень смещается. Вот как сейчас.

Солнечные лучи, просочившиеся в следственную комнату ИВС сквозь зарешеченное окно, слились, образовав яркий столб света, почти осязаемый и плотный. И в нем как мельчайшая взвесь плясали мириады пылинок. И вдруг свет разом погас: облако закрыло солнце, погрузив все в тень.

В сумрак.

В такие минуты хочется сразу зажечь настольную лампу. Только вот если ее нет поблизости, тень сгустится, заползет в углы, ляжет на потолок бесформенным грязным пятном.

– Он крови не боится. Он кровь любит. И чует ее за километры. Мою кровь он чует всегда. Ее кровь он тоже учуял.

Катя слушала его голос. Таким ровным голосом говорят сумасшедшие? Но она всего минуту назад сама уверяла его, что он не сумасшедший.

– Вы когда-нибудь стояли между двух зеркал? – спросил шепотом отец Лаврентий.

– Нет.

– Это адская мука.

– Я не понимаю вас…

– Вы спросили про мою цель. Это борьба. Он очень силен, потому что всегда в тени. Там.

Катя невольно оглянулась.

Стена следственной комнаты, выкрашенная бежевой финской краской. А на стене – зеркало.

Кто додумался повесить его здесь?!

Глава 14

Immortel

Как ни торопилась Шуша Финдеева в это утро в школу искусств в Калошином переулке на Арбате, но по диким пробкам из Нового Иордана катастрофически опоздала.

В одиннадцать! Он сказал, что занятия у него по пластике в одиннадцать, а сейчас уже половина двенадцатого.

Взлетев по лестнице на второй этаж, Шуша от волнения забыла номер зала, потом вспомнила, ринулась к двери, ожидая услышать оттуда звуки музыки и топот ног балетных. Ничего не услышала, не успев удивиться, распахнула дверь, вошла.

Пустой класс, огромное зеркало во всю стену, балетный станок. Испугалась, что вот все испортила – первую встречу с предметом своего обожания, опоздала, перепутала все и…

Увидела его на паркетном полу. Прислонившись спиной к стене, он сидел в расслабленной позе, в которой отдыхают танцоры.

Эдуард Цыпин, нет, принц Фортинбрас. Сейчас все это насчет норвежского принца из бессмертной английской трагедии, прочитанной в первый раз еще в школе, показалось глупым и детским.

Эдуард Цыпин увидел ее и, кажется, не узнал сразу. Но через мгновение вспомнил.

Вот он уже на ногах.

– Привет, Шуша.

– Здравствуй, а как же занятия?

– Отменили. Все в театр рванули, прогон какой-то смотреть срочно, репетицию мастер-класса.

Шуша вспомнила, о чем трещала ей вчера вечером по телефону подружка Наташка: «Ты подумай, откуда у него такая тачка? Новый «БМВ». Одевается сам в какие-то тряпки – все дешевка – джинсы, футболка, а тачка суперкрутая. Так я тебе скажу – это тачка либо любовницы богатой, либо любовника, а катается по доверенности. Он же балетный, ну не совсем настоящий, но все равно из их круга. Там голубых до черта. А он хоть вроде и не гей, но ведь такой симпатяга».

Шуша оглядела зал, готовясь узреть ненавистную соперницу или соперника. Но танцевальный класс пуст.

Пауза. И она что-то слишком затянулась в этом пустом, залитом солнцем танцевальном классе. А ведь она дала себе слово быть обворожительной и раскованной с ним. И главное – не краснеть, не плакать, не казаться тупой провинциалкой из Нового Иордана.

– Приятные духи у тебя, – сказал он, явно потому, что затянувшееся молчание начало уже давить.

– Это Immortel, бессмертник.

– Немножко нелепо для аромата, а? Бессмертный, вечный. Аромат – это один вдох, и все ясно.

– Я после спектакля «Дориан Грей» эти духи купила.

– Фанатка английского балета, понятно, – Эдуард Цыпин усмехнулся. – Смертный аромат… Откуда такие мысли в такой хорошенькой головке, а?

Он бросал это свое «а?» с ленивым любопытством.

– У меня сестра болеет.

Она стояла перед ним, не ощущая своих духов, а лишь чувствуя его запах. Широкие мускулистые плечи, обтянутые белой футболкой, мощная шея. Знала отлично, что не то, не то, не то начала говорить, но уже не могла остановиться. Как в прошлый раз, когда слезы… О, гадство!

– Это скверно.

– Давно болеет, с самого рождения. Орет все время, писается. Вонючая, сумасшедшая идиотка. Я хочу, чтобы она умерла.

– Шуша!

– А ты красивый как бог. Я вот уже полгода не знаю, что с собой делать, потому что ты… Я вас люблю, Эдик.

Такого он явно не ожидал. Он даже отступил. Ей показалось, вот сейчас он повернется к ней спиной – странной нескладной дурочке, не умеющей ни кокетничать, ни флиртовать, ни очаровывать, а лишь пороть всю эту чушь, повернется и уйдет. Покинет ее навсегда. Как же такое можно допустить?

Она бросилась к нему, прильнула всем телом, обвив его шею руками.

Это называется вешаться на шею. Мать это так называет – вешаться на шею первому встречному. Пусть так. Он не первый встречный – он принц Фортинбрас.

– Шуша.

– Не уходи, пожалуйста.

Она поцеловала его, отыскав губами его рот.

– Не уходи от меня.

Его руки коснулись ее спины, его тело напряглось.

– Девочка, тебе не рановато шутить такие шутки?

Она не отпускала его, тыкаясь как слепая губами в его губы, подбородок, горло, плечи. Ее рука скользнула вниз к его бедрам, шаря, расстегивая.

Он уже был готов, когда она поняла это, то приникла к нему еще плотнее, ощущая под пальцами его горячий твердый член. Она снова нашла его губы, мазнула по ним языком, а затем начала его ласкать.

– Тебе не рано шутить такие шутки со мной?

Она не ответила, пряча свое пылающее стыдом лицо у него на плече. Но рука ее делала свое дело – сжимала, гладила, двигаясь то быстрее, то медленнее, подчиняя своему ритму, зажигая тот огонь, который уже нельзя погасить.

Они покачивались, тесно прижавшись друг к другу, словно в танце, на фоне гигантского балетного зеркала. Вот он глухо вскрикнул и зажал ее кисть в своей руке. И она почувствовала у себя в горсти горячее и липкое.

Из них двоих кончил лишь он один. Но дышали они оба как запаленные кони.

Она не смела поднять на него глаз. Трепеща от стыда и страха, что каждую минуту сюда в танцевальный класс кто-то может зайти и застать их. Но не было сил оторваться от него, разомкнуть объятия.

И он, принц Фортинбрас, тоже освобождаться не спешил.

– Мне хорошо.

– Да.

– Мне с тобой хорошо.

Шуша наконец-то отважилась, заглянула ему в лицо. В его глазах – как дымка – наслаждение.

– Кто тебя таким штукам выучил?

– Я не знаю. Никто.

Она хотела отнять свою руку, испачканную его спермой, и вытереть. Только вот чем… Но он не позволил. Сжимая ее руку, он поднес ее к своим губам.

– Я вас люблю, Эдик.

Он поцеловал ей руку, а потом, стиснув ее в объятиях так, что у нее затрещали все кости, поцеловал в губы. Сам, по-мужски.

У Шуши сразу подкосились ноги.

– Надо подумать, что мы будем теперь с этим делать, – сказал Эдуард Цыпин. – Сколько тебе лет, а?

– Восемнадцать.

– А я решил, что ты несовершеннолетняя еще, – он пальцем поднял ее лицо за подбородок. – И что же мы теперь будем делать – ты и я, а?

Она смотрела на него так, что он понял: она разрешает ему решать за себя. Делать все что угодно, только бы быть рядом.

Глава 15

Из непроизнесенной проповеди отца Лаврентия

При задержании отца Лаврентия после его необъяснимой и загадочной явки с повинной полицейские среди личных вещей, бывших при нем, изъяли его телефон Blackberry. В файлах office хранились записи отца Лаврентия, озаглавленные «Наброски проповеди». Из-за мелкого шрифта на экране мобильного телефона эти самые «наброски» никто особо читать не стал.

При освобождении из ИВС все личные вещи, в том числе и мобильный телефон, священнику вернули.

ИЗ НЕПРОИЗНЕСЕННОЙ ПРОПОВЕДИ

Вполне житейская ситуация.

(Вставить подходящую цитату)

Вот пришел человек с грузом грехов и, обращаясь к моему сану, невзирая на мой молодой возраст, попросил у меня совета.

Как быть? В годы учебы мы разбирали множество житейских ситуаций. А эта история проста – плотский грех.

(Вставить подходящую цитату)

Человек прожил без малого пятьдесят лет и имел семью: жену и двух дочерей. Имел достаток, хорошую должность, уважение и почет. И все это разом потеряло смысл, потому что он встретил другую женщину. Молодую и красивую.

Все это сказал он мне, прося совета, как быть. И предупреждая сразу все мои советы, объявил, что расстаться со своей молодой любовницей он не в силах. «Таких советов, отец, лучше мне не давайте, потому что я их не приму».

Да я и сам не любитель давать советы на ветер.

Что это – гордыня моя? Или инстинкт самосохранения?

Во время экзаменов в семинарию мы по вечерам проходили хозяйственное послушание. Тяжелая мужская работа – перекапывали землю, разгружали кирпичи. Работали в академическом саду. Трава росла там густая и жесткая, и нам выдали серпы, чтобы мы ее аккуратно срезали. И я спросил наставника: почему серпы? Ведь это так трудно – жать, согнувшись в три погибели. А любая газонокосилка сделает эту работу за пять минут.

Наставник ответил: да, так намного легче. Ты ищешь легких путей?

Сейчас бы я взял тот серп без всяких вопросов.

(Вставить подходящую цитату)

Итак, тот человек – зрелый и умный – не захотел принять от меня самого легкого, простого и правильного совета.

Я попросил его рассказать о себе. И он сообщил коротко, что прожил с женой двадцать лет, имеет дочь восемнадцати лет, старшую, и младшую дочь шести лет – больную от рождения. Что жена, поглощенная заботами о больном ребенке, давно уже не уделяет ему внимания как мужчине и мужу. А он здоровый крепкий мужик и не считает свою жизнь конченой. Он встретил девушку и испытал к ней сильнейшее физическое влечение. То есть любовь.

И не сумел, видимо, это скрыть, так как жена догадалась.

Вслух они об этом не говорят. Но знают. Каждый знает, что другой тоже знает. И это угнетает.

Они живут в одном доме, под одной крышей в достатке и изобилии. И вот он просит у меня, приходского священника, совета – как быть? Как разрубить этот гордиев узел?

Развестись с женой, полностью ее обеспечив материально, и жениться на своей юной избраннице?

Раз нет любви, так гораздо честнее.

Я спросил его: это ваш выбор? Он сказал, что думает над этим. Я спросил его: а как же ваши дети?

Он ответил, что дочь достаточно взрослая, чтоб понять. Я спросил его: а как же вторая дочь, больная?

Он ответил: она все равно ничего не понимает. Она даже не понимает, что я ее отец.

Вы советуете мне, ваше священство, поступить так, как я думаю?

И я ответил ему – нет.

Какой же совет вы мне дадите? – спросил он. И я ответил: оставить все как есть.

То есть жить с женой в семье и иметь любовницу? – воскликнул он. И я ответил – да. Потому что семья – это твой бастион.

Он стал говорить мне, как сильно любит свою любовницу. Что ему с ней непросто, она ведь ревнует его к семье. И тут у него вырвалось: «Лучше бы она не родилась на свет! Лучше бы ее не было вообще».

Я повторил, что мой совет – оставить все как есть.

И он снова спросил: жить на два дома, лгать жене? И я ответил «да», будем молиться, чтобы бог простил эту ложь, этот грех. Ради больного ребенка, отец которого не уйдет из семьи, а всегда будет рядом – защитой и опорой во всем.

Подло жертвовать детьми.

Плохо жертвовать женой.

Невозможно жертвовать любовницей.

Остается один выход – жертвовать собой.

И жертва эта – жить как прежде во лжи.

Он посмотрел на меня странно, мой прихожанин, и спросил: не у иезуитов ли я учился? И я ответил «нет», я разбираю житейский вопрос и подхожу по-житейски, но я встаю на сторону слабейшего.

Ребенок, больная девочка, никогда не узнает. Это не по ее разуму. А то, что взрослые будут мучиться и страдать, – так это их плата за совершенные грехи.

Глава 16

Брачные узы

Тени растаяли, отступили – надолго ли? Катя, ошибившись лестницей и дверью, вместо дежурной части вышла из следственного изолятора на залитый полуденным солнцем внутренний двор.

Автозак, выгрузив арестованных, неуклюже разворачивался к воротам.

– Руслана Султанова с экспертизы вернули.

Голос Жужина за спиной, Катя обернулась.

– Вот еще морока. Тут у нас свидетели, дел невпроворот, а у главного входа община кавказская собирается. Выжидают. Что священник?

Катя пожала плечами.

– По нулям, значит?

Что она могла ответить ему? Пересказать свой разговор с отцом Лаврентием?

– Когда вы его отпустите? – спросила она.

– Как только допрошу всех, кого вызвал. К обеду дома будет. Ну что, он того? – Жужин покрутил пальцем у виска.

– Даже затрудняюсь вам сказать.

– Ах вот как уже. А о чем говорил? Ведь он с вами разговаривал, не отмалчивался, как с нами. О чем шла речь?

– О демоне.

Жужин, щурясь от яркого солнца, созерцал автозак.

– Столько времени зря потеряно. Вы нас покидаете?

– Да, Николай Петрович, спасибо за помощь.

– Это вам спасибо за помощь. Всего хорошего.

Пройдя Новоиорданский отдел «насквозь», Катя вышла через главный вход. Стоянка полицейских машин и вся площадь вплоть до аптеки и гостиницы заполнена транспортом. Черные «БМВ», старенькие «жигулята» с затемненными стеклами, пустые маршрутки, желтые такси, внедорожники – а вокруг них кучками, группами люди с Кавказа.

На ступеньках гостиницы знакомая плечистая фигура, вход собой словно амбразуру заслоняет.

– Федя, привет.

Федор Басов кивнул, моргнул. Насупившийся, неулыбчивый, в ярко-зеленой лягушачьей какой-то футболке, походил он сейчас на Шрэка, а не на молодого Траволту.

– Ты как здесь? Ты разве сегодня в супермаркете не работаешь? – спросила Катя.

– Я работаю сутки – трое. Меня мать к тетке послала, она в одиннадцать сменилась, – пробасил Басов.

– А я решила, ты ко мне пришел, новости узнать.

– Какая догадливая. Нужны мне ваши новости.

– Я уезжаю.

– Я так и понял.

– Что ты понял? – Его манера вот так цедить слова, медленно рожая фразы глубокомысленным тоном, начала Катю злить.

– Ничего. Veni, vidi, vici. Пришел, увидел, уехал. И забыл.

– Ничего я не забыла. Я свидетелей все утро выслушивала. Я это дело теперь хочу лично раскрыть.

По его сверкнувшему взгляду Катя поняла, что, пожалуй, опять хватила через край.

– Ничего не получится.

– Это почему?

– Вертушка ты. Поверхностная особа.

– Я поверхностная?

– Ты. Тоже мне, наш человек из центра. Прикатила, по верхам всего нахваталась, за один день все хочет понять.

– Тоже мне, учитель жизни, сельская молодежь, – Катя не на шутку уже рассердилась. – Зачем тогда вчера помогал мне? В гостиницу устроил.

– Ты девушка, одна тут, – Федор Басов невозмутимо пожал плечами. – Я обязан помочь.

Катя смотрела на него. Что дальше препираться вот с таким? «Кажется, я начинаю просекать, почему тебя не взяли в полицию», – подумала она. Можно было прямо здесь помахать ему ручкой – прощай! Но Гущин ее просил, и потом, прежде чем она покинет Новый Иордан, она планирует еще кое-что тут предпринять.

– Мне это дело не нравится, – сказала Катя. – Темное оно. Хочешь узнать, что свидетели сказали? Хочешь ведь, я по глазам твоим вижу. Проводи меня до церкви, где служит отец Лаврентий, – тогда расскажу.

Сразу позабыв про «нужны мне ваши новости», Басов спустился и зашагал широким шагом по улице, обсаженной тополями. Катя на высоких каблуках старалась не отстать.

– Ну? – нетерпеливо спросил Басов.

И она рассказала ему про показания свидетелей и про то, что у отца Лаврентия, как выяснилось, твердое алиби.

– Это ведь ты тогда наутро по горячим следам задержал Султанова? – спросила она, закончив. – Я в деле это прочла. Ты к нему сразу поехал, потому что про драку у кофейни знал? Или было что-то еще, что тебя насторожило?

– Я там был и слышал, что она, Маша Шелест, кричала ему, обзывала. Я еще тогда подумал – он ее убьет. Мне оттого там и стрелять пришлось.

– Стрелять? Ты тогда применил оружие?

– Угу, – он кивнул. – И считаю, что правомерно. Они сразу все врассыпную бросились, как зайцы. И те, и наши.

– И те, и ваши, – Катя покачала головой. – Какие же вы тут куркули. Те, между прочим, тоже здесь живут и работают. Семьи свои кормят.

– Начнешь снова корчить из себя спеца из центра, плюну, уйду.

– Да катись, пожалуйста!

И они снова мирно зашагали рядышком. Мимо аптеки, продуктового магазина, дворов, заставленных машинами, мимо пятиэтажек из белого силикатного кирпича. Окна первых этажей распахнуты настежь, ветерок колышет кружевные занавески, толстые коты вроде как дремлют на подоконниках, кося желтым глазом на суетящихся на асфальте голубей.

Порх! И голуби взлетели. И только белый пух на кошачьих усах.

На углу – бочка квасная, рядом на стуле – румяная блондинка, девушка – колобок лет тридцати пяти в фирменной робе «Мытищинский квас».

– Федюня, привет!

– Здравствуй, Шура.

– Вечерком ко мне не заглянешь, а то у меня антенна что-то барахлит, не пойму, Первый канал не ловит совсем.

– Ладно, выберу время, зайду.

На следующем углу еще одна сдобная «девушка» лет сорока, брюнетка, открыв дверь палатки «Мороженое», зычно приветливо окликает:

– Федюньчик, мой племянник вчера стал играться с той машинкой на батарейках, что ты подарил, да и сломал там что-то. Зайди, почини, а то он весь вечер вчера ревел.

– Хорошо, Розанна, вечером приду.

Катя тут же вспомнила про пирог с «курятинкой» – ага!

– Ты тут прямо нарасхват, – заметила она. – И всем помогаешь?

– Они мне как троюродные сестры, – ответил он.

– Хорошо, когда масса родни.

– Не жалуюсь.

И они шагали дальше. Отчего-то Кате казалось, что являют они собой довольно комичное зрелище.

Улица вела их мимо магазина «Тысяча мелочей», мимо «Молочной лавки», мимо шести аптек, мимо конторы с надписью «Адвокаты», дальше, дальше, мимо городского сквера.

Катя увидела кофейню на противоположной стороне на первом этаже особняка, выкрашенного охрой. На тротуаре за оградкой, оплетенной искусственными цветами, – столики под белыми тентами и много припаркованных мотоциклов.

– То самое место?

– Так точно.

Вид у кофейни и улочки был настолько мирный и тихий, что трудно даже представить, что тут грохотало и клокотало второго мая – дрались, стреляли. Девушка, очень красивая, бросалась бешеными оскорблениями, которые можно смыть только кровью.

– Странный ваш городок, – сказала Катя. – Похожий и непохожий на другие подмосковные города. Все не так, как на первый взгляд кажется.

– Вон церковь, – указал Федор Басов. – А вон там, в новом флигеле, он живет с женой и своей родственницей Анной Филаретовной.

– Отец Лаврентий? А что за родственница?

– Свояченица его отца. Моя мать ее знает.

За ажурной оградой в конце улицы виднелась церковь. Невысокая, из красного кирпича, новая, окруженная с одной стороны строительными лесами.

Они подошли к ограде, и Катя подумала: все тут еще не достроено, хотя двор уже аккуратно расчищен от строительного мусора, дорожки проложены и клумба разбита. Цветы и те высажены. Но чего-то не хватает, чего-то самого главного. И потом она поняла: новая церковь не имела крестов ни на куполе, ни на колокольне.

Через двор от церкви располагался одноэтажный дом – тоже из красного кирпича, совсем новый, крытый металлочерепицей. Окна дома плотно зашторены, дверь закрыта, а вот дверь церкви распахнута и даже приперта внизу кирпичом.

Они вошли внутрь, их окутали прохлада и сырость. Мокрый, чисто вымытый пол блестел. Внутри церкви пахло краской, ремонтом и воском. Перед новенькими иконами теплились лампады, в широких кованых подсвечниках, похожих на чаши, наполненные песком, горели поставленные в песок свечи. Стену рядом с распятием закрывал синий полиэтилен, рядом приткнулась лестница-стремянка.

Катя подошла ближе. Собственно, для этого она и проделала весь этот путь сюда из отдела – посмотреть, успела ли Маша Шелест начать тут свою работу. Фреска на стене, набросок там, под полиэтиленом. А вдруг это все тот же сюжет – «Женихи Сарры»? То, что она нарисовала дома у себя на стене: Сарру, ангела и чудовище – темное и слепое и одновременно зорко наблюдающее, стерегущее. Жуткое.

Пусть алиби отца Лаврентия полностью доказано, но все же если учитывать религиозно-мистический фактор и тот ее рисунок-фреску, то, возможно, здесь она найдет…

Катя отодвинула полиэтилен – пусто. Просто серая штукатурка.

– Вам чего тут? Вы туристы? Если туристы, знать должны, что в церковь с непокрытой головой женщины входить не должны, накиньте платок или шарф.

Из двери откуда-то сбоку вышла женщина – высокая, седая, лет шестидесяти, несмотря на жаркий день облаченная в черную шерстяную юбку до пола и вязаную кофту. Она держала ведро с водой и швабру. Федор Басов кивнул, и Катя поняла, что перед ними Анна Филаретовна.

– Извините, мы не туристы. Мы по делу, я капитан полиции Петровская, вот мое удостоверение, – Катя вытащила из сумки документ.

Женщина поставила ведро, прислонила швабру к подсвечнику, скрестила руки на груди.

– Про отца Лаврентия спрашивать пришли? – спросила она сурово.

– Нет, его сейчас отпустят из полиции, свидетели опрошены, выяснилось, что у него алиби. Он не мог убить ту девушку.

– Спросили бы меня, я его вырастила. Какой уж из него убийца, агнец он божий.

– Вы Анна Филаретовна, его родственница?

– Да, я Анна Филаретовна Иркутова, его семья мне родная, я его родителей знала, и сестер его старших знаю, и его с малолетства растила – и бабка, и нянька, и церковная служка. Значит, отпускаете? Слава тебе, господи, разобрались наконец.

– Мы пришли взглянуть на фрески Марии Шелест, она ведь тут у вас церковь расписывать подрядилась, – сказала Катя.

– Не успела. Приходила сюда, свет смотрела. Потом эту стену начала готовить. Вроде как по сырой штукатурке расписывать хотела. Теперь там все высохло, мы не трогаем, вон куском целлофана я завесила. А как отца Лаврентия арестовали, я туда вообще не подхожу.

– Много у вас тут еще уборки после стройки, – Катя огляделась.

– Не освящали пока церковь, кресты вон никак не установят. С июня все ждем.

– А почему так долго?

– Фирма, что церковь строила, на попятный пошла.

– Фирма? Я думала, это город церковь строил. – Катя не подала и вида, что в курсе.

– Город, скажете тоже, они и пальцем не шевельнули. Вот пустырь в конце улицы выделили. Фирма-спонсор нашлась, видно, в страхе божьем живут, бизнес свой ведут. Захотели порадеть ради общего блага. Деньги дали на строительство, сами нашли и строителей, и архитектора заказали. Специально, чтобы сынок… то есть отец Лаврентий служил тут в приходе.

– А в чем же загвоздка тогда? Отчего они не заканчивают строительство?

– Оттого, что строили они все по согласованию с отцом Лаврентием, с условием, чтобы он здесь служил, а приход этот в ближнем Подмосковье. Сложности возникли, приход этот забрать хотели, а отца Лаврентия в другой приход направить. Далеко-далече. Вот фирма сразу и приостановила строительство – пока церковь не освящена, это просто здание, и оно им принадлежит, хотя участок земельный городом епархии выделен.

– Действительно сложности, – Катя кивнула. – Ну, будем надеяться, что все скоро нормализуется.

– Все, да не все, – Анна Филаретовна глянула на часы. – Сегодня, значит, отпускают его. Чего ж держали столько времени невиновного?

Катя хотела ответить: ведь он сам пришел к родителям Маши и признался в ее убийстве! Но тут со двора послышался какой-то звук – Кате показалось, что кричит какая-то птица, настолько он был резким, странным.

– Ох, господи, святый боже, – Анна Филаретовна, сразу забыв и о них, и о швабре своей, заторопилась к выходу, припадая на одну ногу.

Однако никаких птиц – кур, индюшек, гусей, вырвавшихся из птичника, – во дворе не обнаружилось.

Посреди двора стояла молодая женщина – в тапочках на босу ногу, в небрежно завязанном на талии халатике и простоволосая. В руках она держала старенького плюшевого мишку. Она быстро обернулась и впилась глазами в Катю, а потом взгляд заскользил, куда-то уплыл. Светлые глаза лихорадочно шарили по двору, кого-то ища.

– Ну-ну, Лиза, ты чего? Зачем из дома без меня вышла?

– Душно там.

– Я ж тебе окно в садик открыла. Там цветочки красивые, – Анна Филаретовна, припадая на ногу, хромая, заковыляла к Лизе.

Катя разглядывала жену отца Лаврентия. То, что о ней говорил Яков Ямщиков, – чистая правда. Психически больная.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Лиза подняла голову – бледная, почти безбровая блондинка, она походила на ангела, которого плохо кормили, учитывая его бестелесность, и долго держали взаперти среди туч, лишая солнца и тепла.

Внезапно в глазах ее появился лихорадочный блеск и что-то недоброе. Прижимая к груди своего плюшевого мишку, она ловко увернулась от Анны Филаретовны, и вдруг в руке у нее возник перочинный нож.

– Отнимите у нее это, она поранится! И медведя, этого чертова медведя отнимите у нее!

Это воскликнула Анна Филаретовна, а Лиза – жена отца Лаврентия – издала горлом совершенно невообразимый звук – тот самый птичий клекот – и вонзила лезвие ножа в брюхо плюшевой игрушки, вспарывая его сверху донизу, вырывая оттуда жадными пальцами клочки ваты и поролона.

В следующую секунду Федор Басов был рядом с ней. С удивительной для своего громоздкого тела стремительностью и силой и вместе с тем очень мягко и бережно он обезоружил ее, выхватив из скрюченных пальцев перочинный ножик.

Распоротый мишка упал на асфальт. Анна Филаретовна подхватила Лизу, тело которой начало как-то странно выгибаться, запрокидываясь навзничь.

– Она ревнует, уходите! Она ревнует, все рвет, все режет, все калечит, сладу с ней нет, никакие уколы не помогают, – крикнула она, оборачиваясь через плечо и таща упирающуюся Лизу к дому.

Они скрылись, дверь захлопнулась. Катя нагнулась, подняла изуродованную игрушку.

Все режет, все калечит… ревнует…

Вот они и встретились с Лизой, женой отца Лаврентия. А чем это тоже не версия? Ради кого священник мог рискнуть своей свободой, как не ради больной жены? Психически больная способна убить. В том числе из ревности.

«Демон» – каким тоном он произнес это, каким странным тоном. Похожа ли его ненормальная жена, на которой, по словам Ямщикова, его женили обманом, на демона?

И где же тот бледный ангел, что померещился сначала?

Федор Басов ткнул пальцем в брюшко медведя. Среди клоков поролона, торчащих из «раны», можно было заметить старые швы на плюше – следы многочисленных разрезов уже неоднократно штопали черными нитками. Катя нагнулась и посадила искалеченную игрушку на крыльцо дома священника, прислонив к верхней ступеньке.

Глава 17

Серебряная линия

Внизу слышались голоса. Юристы и ведущие сотрудники «Веста-холдинга» только что покинули зал совещаний и перешли в гостиную на третьем этаже.

Владимир Галич совещание проигнорировал. Он сидел у себя – когда-то в этом кабинете работал его отец. Здесь, в старом особняке на Малой Ордынке. Особняк купили, когда стены его разрушались, отремонтировали, отреставрировали, декорировали, украсили и надстроили четвертый этаж сплошь из стекла. Старинный купеческий особняк в результате превратился в странное здание – верхняя и нижняя его части жили своей собственной жизнью. Здесь, в Замоскворечье, среди невысоких домов и покатых крыш стеклянный верхний этаж напоминал рубку океанской яхты, плывшей среди моря житейского в лабиринте переулков и чугунных оград.

Владимир Галич после смерти отца занял эту огромную, залитую светом комнату, где не было ничего, кроме дивана, кресел, небольшого стола и гигантских мониторов, которые связывали его с внешним миром. За совещанием он следил через монитор и отключил его, когда юристы, менеджеры, программисты и инженеры слишком громко начали обсуждать положение дел в «Веста-холдинге». Позатыкать им рты он не мог, со времен его отца и его соратников – основателей дела в «Веста-холдинге» царствовала полная демократия. Но и выводами их, решениями, замечаниями и советами он не интересовался. Потому что и так знал все сам. Выхода из создавшейся ситуации – только два. И как бы его юристы ни лезли из кожи, что бы ни говорили, какие документы ни «поднимали», это на ситуацию не влияло.

Фактор невлияния.

Из мониторов в зале светились тоже только два. На одном – игральные карты, партия в виртуальный покер. На другом – связь по SKYPE. На огромном экране – картинка строительной морской верфи. Крепкий мужчина в рабочей робе и оранжевой каске. Шведский морской инженер, а верфь в финском городе Турку.

– Мистер Стурлуссон, – сказал Владимир Галич по-английски, – спасибо, я доволен, что закончили этап в срок.

Речь шла о яхте, которая строилась на верфи. Владимир Галич вкладывал туда средства из фонда «Веста-холдинга».

– К пятнице отделка кают будет готова. Ваше пожелание в силе – все каюты в одном стиле? – спросил швед. – Декораторы удивлены. Это же не гостевые каюты.

– Сделайте все в одном стиле – как заказано: натуральные материалы, хорошее полированное дерево, минимум деталей. Рядом должна находиться каюта врача и каюта сиделок.

– Каюты обслуги в трюме.

– Нет, это далеко, делайте, как я хочу.

Швед кивнул, и камера показала верфь. Владимир Галич увидел свою яхту.

«Как вы яхту назовете, так она и поплывет…» Песенка капитана Врунгеля из мультфильма, который они смотрели в детстве вместе с братом Борькой.

Сидели на диване, хохотали, болтали ногами – счастливые довольные мальчишки. И брат еще не обзывал его Вовкой-Компом. Комп – сокращенное от «компьютер». И ничего еще не спрашивал про Ирку, потому что тогда ему еще было на нее наплевать.

Бывшая жена, улетевшая в Аргентину.

Покойный брат, не доживший до своего пятнадцатого дня рождения.

Яхта капитана Врунгеля под названием «Беда».

«Я пас», – на мониторе, где играли в виртуальный покер, появилась строка. Все партнеры – анонимны, общение лишь вот так, и в действии только номера кредитных карт.

«Ставка пять тысяч», – еще одна фраза-строка.

«Сейчас в банке у нас денег больше, чем мой батя зарабатывал за десять лет советской власти», – строка-комментарий.

«Поднимаю ставку до пятнадцати тысяч», – эту фразу Владимир Галич, сидевший в кресле лицом к мониторам, набрал на компьютере-планшете, лежавшем у него на коленях.

«Высоко берете», – тут же монитор запестрел новой фразой.

Играли даже не в долларах, а в евро.

«Тогда еще удваиваю», – набрал Владимир.

Она возникла внезапно – острая как лезвие бритвы, сияющая линия. Словно кто-то натянул серебряную леску – Владимир Галич, смотревший на мониторы, на свою планшетку, видел эту линию.

Нечасто, но иногда.

Она возникала внезапно и звала, вела его за собой. Августовское солнце заливало светом четвертый этаж из стекла. Внизу гудели мужские голоса. За стенами особняка по Большой и Малой Ордынке вереницей в пробке еле-еле двигался транспорт. И первые желтые листья на тополях что-то лепетали, когда теплый ветер ерошил и теребил их.

А линия… серебряная линия не исчезала.

Так же, как и в детстве, когда она возникла впервые и позвала за собой. Он сначала противился этому зову, но зов, линия, сияние серебра, жажда, любопытство оказались сильнее. Нет, любопытством там и не пахло, это скорей было похоже на голод, на ночную, еще детскую поллюцию, на что-то настолько естественное, природное, сидящее внутри его… Очень знакомое и одновременно совершенно неизвестное. То, что можно ощутить и увидеть, лишь двинувшись по этой серебряной линии туда, куда она вела.

«Я пас», – появилось на мониторе.

«И я пас».

«Откройтесь», – приказ-команда.

Владимир Галич коснулся планшетки и открылся в виртуальном покере.

«Вы сорвали банк».

Серебряная линия не подвела. Когда-то давно он пытался убедить себя, что это что-то сродни интуиции. Но это была не интуиция. А что-то гораздо сложнее. Внутренняя неразрывная связь.

Камера второго монитора показывала ему яхту во всей ее красе и мощи. И еще верфь и порт.

А гаснувший монитор покера отражал в себе его задумчивое лицо, как зеркало. И еще одну картину – девочка с распущенными светлыми волосами и высокий угловатый пацан целуются взасос у ворот школьного футбольного поля. А потом уходят, обнявшись. Пацан и девчонка, старший брат и его… нет, моя, моя будущая бывшая жена.

Любовь с четвертого класса, покинувшая его в самый тяжелый момент его жизни.

Ну, хотя бы эту партию в покер он сейчас выиграл.

Серебряная линия не отпускала, не тускнела. Она не звала за собой, она просто была, существовала. Эта внутренняя связь.

На одном из темных мониторов появилась строка: у вас сообщение. Потом монитор вспыхнул, и Владимир Галич увидел на экране членов своей команды: юриста Маковского, американского адвоката Добсона и топ-менеджера фирмы «Веста-холдинг» Ерофеева. Они все сидели этажом ниже в гостиной, они могли бы подняться и войти сюда в этот кабинет-аквариум, но они остались внизу и связались с ним вот так – тоже виртуально.

– Мы так и не пришли к соглашению, Владимир Маркович, – хрипло сказал менеджер Ерофеев. – Можно бесконечно судиться, если хоть какие-то козыри на руках. Но завещание вашего отца категорически определяет, что является вашим главным козырем. Неужели так трудно выполнить этот пункт? Вы же так молоды и полны сил. Я не хочу, чтобы активы компании уходили к нашим оппонентам. Я работал с вашим отцом и остался вам верен. Мы все лишимся всего – я места. А вы… Подумайте, чего вы лишитесь. Я прошу вас, мы все вас просим, постарайтесь выполнить то, что так хотел от вас ваш отец. Неужели это так трудно?

– Нет, – ответил Владимир Галич.

Там наступила пауза. Удивительно, но такого ответа там не ожидали. И растерялись.

Серебряная линия сияла среди света и солнца, пронзив панорамное стекло. Над крышами офисов и особняков, над кронами деревьев, над городом. Но никто ее не видел, никто не знал о ней. И только он, Владимир Галич, мог коснуться ее каждым нервом, каждым атомом своего тела.

Он встал и подошел к окну, прижался к стеклу, распластался на прозрачной горячей стене, раскинув руки.

Тогда в детстве, когда это происходило, он просто бежал на зов. Бежал изо всех сил, предвкушая радость встречи.

– Я сделаю, как хотел отец, я постараюсь, – сказал он, оборачиваясь к монитору. – А тут на крыше следовало бы поставить солнечные батареи, а? Потрудитесь заказать, если это возможно.

Глава 18

Неопознанные жертвы

Вернувшись из Нового Иордана, весь вечер Катя провела дома, в своей квартире на Фрунзенской набережной, – убиралась, вытирала везде пыль, выходила на балкон, смотрела на Москву-реку, потом сидела тихонько как мышка в углу дивана, наслаждаясь тишиной и покоем, затем строила планы.

Все-таки как хорошо дома! Даже после короткого отсутствия домашние мелочи приобретают совершенно особое значение, особый вкус, особый аромат. Например, ванильные сухарики к чаю. Или коробка шоколадных конфет, найденная в холодильнике. А лимонный скраб для тела, а пушистые полотенца в ванной – сама их выбирала когда-то в магазине. Яркие подушки на диване, что так и просятся под локоть, под спину, вкус свежевыжатого апельсинового сока. Сладость с кислинкой надкушенного яблока. Аромат молотого кофе из кофеварки на кухне. И даже пылесос, сияющий пластиком и хромом, чудо японской техники, работающий совершенно бесшумно. Если бог в мелочах, то сколь совершенны, сколь прекрасны и упоительны эти домашние мелочи. К ним, к ним после даже короткого отсутствия так стремится сердце.

И среди них и сама-то ощущаешь себя не тем нелепым «инкогнито из полиции», командированным переговорщиком, чьи знания и помощь, в сущности, так и остались никем не востребованными, не криминальным обозревателем пресс-центра, под сурдинку высматривающим громкую сенсацию, а вот тем, кто ты есть на самом деле – отчаянной лентяйкой, а еще беззаботной кокеткой и немножко, совсем немножко в мечтах роковой femme fatale.

Конечно, хочется быть роковой женщиной, но кокетничать и разбивать сердца некому. Кто есть на горизонте? Старикан – полковник Гущин, – лысый, женатый, краснолицый, по горло занятый строительством дачи в Зарайске. Муж – Вадим Андреевич Кравченко, на домашнем жаргоне именуемый Драгоценным В.А. О, это такая старая история… Без драм и сцен и пока все еще без развода, но… Не будем на это особо рассчитывать. Друг детства Сережа Мещерский, ныне отбывший с этнографической экспедицией в Непал, и…

Кто же там еще? Федя Басов – новоиорданский уникум, не «взятый в полицию». Кого же он так напоминает? С такими «бойфрендами» не особенно-то и разбежишься. А посему – не бывать тебе в данный момент femme fatale: Катя показала себе язык в зеркало. Распустила волосы, начала причесывать их, придирчиво разглядывая концы – не секутся ли. В это лето она – русая блондинка, очень естественный цвет волос при ее серых глазах. Лицо загорело там, в Новом Иордане, на свежем воздухе, и загар ей идет, а то она всегда бледная…

Бледная поганка…

Нет, на поганку мы не похожи. Надо при всей нашей самокритичности отдать себе должное. Высокий рост спасает от полноты, а длинные наши ноги-ноженции мы еще больше по моде удлиняем каблуками. Шпильки – это страшная сила.

И спорт помог. В прошлом месяце эти пробежки по утрам вдоль набережной. Правда, их было с гулькин нос, этих самых пробежек, но все равно, главное – почин. Вот немножко разберемся с этим новоиорданским случаем – и снова начнем бегать по утрам по выходным.

Катя в белой шелковой коротенькой комбинашке улеглась в томной позе на кровать в своей спальне. Да, мы еще позабыли про постельное белье. Там, в этой новоиорданской гостинице, оно хлопковое в цветочек… Смахивает на набивные деревенские ситцы.

У меня дома гораздо лучше…

Стиль…

Я сама… сама выбирала и поэтому так все это люблю…

А туда, несмотря на дешевое постельное белье, я все равно вернусь.

Этот новоиорданский медведь обозвал меня поверхностной особой…

Сон пришел неслышно, как вор. И украл Катю.

Наутро выспавшаяся, свежая как огурчик, розовая и живая как ртуть, она уже караулила у дверей приемной шефа криминальной полиции полковника Гущина в ожидании, когда у него кончится оперативка.

План созрел как-то сам собой, как яблоко на ветке, и Кате не терпелось этот свой план огласить.

– Федор Матвеевич, доброе утро! Я должна вам сказать – мне надо вернуться туда, в Новый Иордан.

– Ты же только вчера вернулась оттуда, – после оперативки и совещания у начальника главка полковник Гущин не всегда являл хорошее настроение. – Облажалась там прокуратура по полной – и попа они фантазера отпустили, и этого своего прежнего подозреваемого Султанова. Вот что бывает, когда они автономно работают, без поддержки нашего угро.

– Руслана Султанова отпустили?

– Под залог. Вчера вечером нагрянули его адвокаты, которых ему отец нанял. А до этого с утра община кавказская на митинг собралась у отдела. А ведь уже весной был инцидент – драка в общественном месте. Так что прокуратура посоветовалась сама с собой без нашего участия и решила не усугублять ситуацию. Султанова как с экспертизы привезли, так и выпустили под залог в миллион рублей. Я не против такой меры пресечения, не подумай, что я ретроград какой-то, бармалей, но для суда выпуск обвиняемого под залог всегда – сигнал. Те, мол, кто расследует – сами не уверены.

– Там пока ни в чем нельзя быть уверенным, Федор Матвеевич, – выпалила Катя. – Помогите мне, устройте мне туда командировку – в район. Мой шеф так меня не отпустит. Это дело ни в виде очерка, ни как репортаж с места событий подать в прессе нельзя, потому что там одно из действующих лиц священник. С точки зрения моего начальника это бесперспективная поездка для криминального обозревателя, раз писать нельзя. Но это дело… Федор Матвеевич, я когда-нибудь ошибалась, скажите мне?

– Много раз, – полковник Гущин усмехнулся.

– Пусть, но вы мне все равно верите. Это дело стоит раскрыть, понимаете?

Гущин стал серьезен.

– Женщина молодая убита, мы обязаны найти ее убийцу.

– Там еще две жертвы в Ордынском лесу, – сказала Катя. – Федор Матвеевич, пожалуйста, поговорите с моим шефом. Мне нужна туда командировка. А ваш Федя станет мне там помогать.

Ой, что случилось со старым лысым полковником Гущиным! Он вспыхнул как девушка.

– Ты это, Екатерина, если догадываешься о чем, языком тут в главке не трепи.

– Не буду, могила. Но вы поговорите с начальником пресс-службы?

– Ладно, сейчас позвоню.

– И вы поможете мне в случае чего здесь?

Гущин кивнул.

– Тогда у меня сразу к вам просьба: пусть розыск проверит через налоговую службу, что за фирма спонсировала строительство церкви в Новом Иордане. Есть информация, что они делали это конкретно для отца Лаврентия. Это странно. Откуда такая целевая благотворительность?

– Поп невиновен. Какая разница, кто строил ему церковь? Ладно, раз просишь, проверим. Где ты там остановишься? Комнату, что ли, снимешь?

– В гостинице, Федя меня туда снова устроит. Он очень мил и гостеприимен. И у него там тьма родственников. В основном женщины.

– Для кого бабы – мед, для кого-погибель, – печально-философски изрек Гущин. – Пригляди за ним там. Самое главное, чтоб ему оружие никакое в руки не попадало.

Оставив шефа криминальной полиции утрясать вопрос с начальником пресс-центра о грядущей командировке, Катя, чрезвычайно довольная собой, решила разыскать по телефону эксперта-криминалиста Сивакова. И нашла его в лаборатории ЭКУ.

– Не дадите мне консультацию небольшую по новоиорданскому случаю? – спросила Катя.

– Тебе это дело еще не надоело? По-моему, это в перспективе – висяк, – Сиваков никогда не отличался излишним оптимизмом. – Раз нужна консультация – приезжай.

И Катя навострила лыжи в лабораторию экспертно-криминалистического управления на улицу Расплетина.

Сивакова она нашла в огромном кабинете, сплошь заставленном какой-то аппаратурой совершенно космического вида. Эксперт притулился за маленьким столиком у окна с ноутбуком. Глядел на монитор скептически и то и дело недовольно морщился.

– Новую программу запускаем, идентификации неопознанных трупов, – сообщил он Кате. – Работает, работает, потом сбой, зависает. Импортная, я вот заметил, у нас тут все сначала не так, особенно с компьютерами, черти их раздери. Место, что ли, такое? Надо программистов вызывать, налаживать. В прошлом году одна фирма тоже систему поиска тут у нас до ума доводила. «Веста-холдинг» – ребята-программисты, всем по двадцать, а я перед ними – школяр. Мало что голова вон вся седая.

– Я к вам тоже по поводу неопознанных тел, тех, что из Ордынского леса, – сказала Катя. – Вы сказали – о них речь впереди. Я думаю, сейчас самое время. Не поделитесь подробностями?

– Так они все в деле там, в Новом Иордане.

– Следователь меня лишь с делом Марии Шелест ознакомил.

– Подробностей мало. Два трупа, сильно обгоревших, частично обугленных. Жертвы – мужчина и женщина, возраст от двадцати пяти до сорока пяти лет. Из одежды сохранились остатки джинсов – оба их носили – и спортивные кроссовки сорок третьего и тридцать восьмого размеров. Анализ крови из полости сердца показал отсутствие карбоксигемоглобина, а это значит, что причина смерти не отравление окисью углерода – удушение дымом и ожоги. Обе жертвы были уже мертвы, когда их бросили в костер. Там также обнаружены следы бензина. То есть мы имеем дело с попыткой уничтожить трупы. Все бы там сгорело за ночь, если бы не ливень.

– Их обнаружили в лесу, не так уж далеко от дороги, да? – спросила Катя. – Понимаете, я ездила на место, но уже смеркаться тогда начало, и я не пошла туда, где было кострище. Я хочу туда вернуться.

Сиваков встал и подошел к другому компьютеру, включил. Нажал какую-то кнопку, и жалюзи на окнах плавно опустились, свет в кабинете погас, а на противоположной стене зажглась плазменная панель. Катя увидела схему местности.

– Вот шоссе, вот просека, вот ЛЭП, тут проселочная дорога к железнодорожному переезду. А кругом лес на несколько километров. Большой лесной массив, очень большой. Вот здесь – место происшествия.

Катя смотрела на схему – нет, так не пойдет, карты, топография – ее самое слабое место.

– Сделайте мне распечатку, пожалуйста, – попросила она. – Железнодорожный переезд, это ведь возле Гнилого пруда, того самого. А эта схема у вас есть?

На мониторе возникла новая карта местности.

– Расстояния приличные, без машины никак не обойтись, – изрек Сиваков. – Каким способом эти несчастные были убиты, пока установить можно лишь приблизительно. У мужчины отметины на костях в области грудины, возможно, следы лезвия, но труп очень сильно обгорел. Личности тоже пока еще не установлены. Одно ясно – это не местные жители, этих давно бы хватились.

– Дачники, грибники?

– Грибам еще не сезон, дачников-москвичей тоже бы хватились. На бомжей они не похожи, судя по обуви. У мужчины кроссовки фирмы Lacoste, причем малоношеные.

– Их убили в тот же вечер, что и Марию Шелест, да?

– Да, и что это, по-твоему, значит?

– Почему эти дела не объединены? – спросила Катя.

– Будь ты сама следователем, ты бы их объединила, основываясь лишь на факте времени смерти?

– Нет, я понимаю, что этого мало. Но один человек, – местный, сказал мне, что там у них, в Новом Иордане, такие происшествия – редкость и мала вероятность, что два не связанных друг с другом преступления могли произойти в одну ночь.

– Фамилия умника?

– Басов Федор.

– Басов… Басов… это тот идиот, который труп девушки полез сам доставать из воды, наследил там на берегу пруда, затоптал все. Таких дураков гнать надо из органов, а не советы их слушать.

– И все же мала вероятность, что два разных преступления в одну ночь произошли там, – Катя смотрела на плазменную панель. – И железнодорожный переезд не так уж далеко, и пруд этот.

– Как этих двоих – ее и его, если мы знаем, что были они на момент сожжения уже мертвы, – туда доставили – на эту полянку с костром? Следов волочения не было. Следовательно, их тащили на себе. Двоих сразу? Абсурд, значит, несли поодиночке. Откуда? Только со стороны просеки. Значит, была машина, но там утром так все раскисло от дождя, что следов протекторов мы тоже не обнаружили. Куда эта машина потом делась? Уехала? Или осталась там, в лесу? Если предположить, что они, эта пара, приезжие и у них у самих имелась машина, то напрашивается самый простой вывод: их авто угнали, а самих их убили. Корыстный мотив – завладение автотранспортом. Где же тут связь с убийством девушки?

– А если предположить, что машину не угоняли? – спросила Катя.

– Так где же она? – Сиваков снова вернул схему просеки. – Ордынский лес – это вам не роща. Не то что у новоиорданского розыска, у главка сил не хватит, чтобы такой лесной массив обширный быстро обыскать. Если только с высоты птичьего полета, с воздуха – но это же лес: овраги, болото. Мало шансов.

– Но ведь никто не искал пока, – сказала Катя. – В прокуратуре ждут, когда розыск и вы установите личности жертв.

– В федеральном банке десятки тысяч файлов о пропавших без вести. А трупы в таком состоянии, что у нас очень мало исходных данных для задания параметров поиска. Мужчина и женщина средней возрастной категории. Банк данных выдает тысячи возможных вариантов, все пока что проверяются.

– У этих убийств еще одна общая деталь, – сказала Катя. – И в Гнилом пруду, и в Ордынском лесу трупы жертв пытались скрыть.

– И опять же способ сокрытия – разный. Убийца ничего не предпринял для того, чтобы Марию Шелест нельзя было опознать.

– Он же хотел утопить труп!

– Даже не проверив дно? Хоть бы камень туда кинул сначала. А в лесу трупы так укантрапупили, что не только личности, мы и пол жертв с трудом установили.

– Так он учел прежнюю ошибку. Утопить труп девушки в пруду у него не получилось как следует, вот поэтому он не стал топить два других тела, а решил их сжечь.

– Что там со священником? – спросил Сиваков. – Я слышал, у него алиби полное?

– Полнее и быть не может, это не он, – ответила Катя. – Я туда возвращаюсь, оформляю себе командировку. Что вы мне посоветуете?

– Не знаю, – Сиваков покачал головой. – Может, лишь одно – не читать байки на городских форумах о том, что в лесу кого-то зажарили и съели.

– А что бы сделали вы?

– Имей я крылья, как ангел небесный, взглянул бы на этот богоспасаемый городишко с высоты птичьего полета. В радиусе десяти-пятнадцати километров, – Сиваков указал на карту.

Зажег свет, включил принтер и через минуту вручил Кате распечатки.

Глава 19

Письмо № 10

Письмо, посланное с почты yandex на почту yahoo.

Вчера я почувствовал твой взгляд у себя за спиной. Ты следишь за мной постоянно. Мне нравится это, и вместе с тем это меня тяготит. И мне становится страшно.

Вот ты стоишь там, у меня за спиной, в полный рост, впившись в меня глазами, которых у тебя нет. Что ты видишь во мне?

Я ведь хочу помочь. Я ведь хочу одного: чтобы мы все были счастливы и свободны и чтобы семя проросло.

Ты знаешь будущее, но ты уклоняешься и никогда не даешь прямого ответа. Что нас ждет? Ядерная зима, новый порядок, глобальное переселение, потоп, великая сушь, полет на Марс, война, истощение ресурсов, воскрешение чудовищ?

Из всего разнообразия я бы выбрал новый порядок. Ядерную зиму мы уже пережили вместе с тобой. Вместе с другими.

А чудовища меня не пугают. Ты ведь тоже чудовищен, но я не могу без тебя, мой любимый.

Ты часть меня. Во веки веков и присно – ты часть меня, а я – твоя плоть и кость.

Новый порядок – это звучит… заманчиво. Это как раз то, что нужно для мутировавших в ходе ускоренной эволюции особей и их потомства.

Я ведь всегда ощущал себя не таким. Другим. А потом ты явился ко мне и все объяснил, показал. И я… мы последовали за тобой.

Мутация – это, конечно, страшно и неприятно, это пугает. Но и дарит новые возможности. В следующем поколении они усиливаются, умножаются стократно. Вот почему так важно, чтобы семя проросло и принесло плод.

Новый порядок, который воцарится, я, конечно, не увижу. Я умру. Помнишь, ты приводил пример лосося, бьющегося о пороги, об острые скалы, поднимающегося вверх по течению, сметающего все на своем пути. Могучий инстинкт продолжения рода.

Даже если судьба перегородила русло глухой скалой, лосось-мутант прогрызет себе ход в твердом граните.

Притча? Ты любишь изъясняться притчами. Ты никогда не велишь, не приказываешь прямо – пойди, сделай. Ты искушаешь, ты шепчешь, ты убеждаешь. Твой язык – лукавый, раздвоенный змеиный язык прячется за ошметками плоти. Ты никогда не имел губ, созданных для поцелуев, – ты родился таким.

Но ты говоришь, что и чудовища мечтают о продолжении рода, они хотят породить себе подобных и населить мир.

Что же – убить их за это? Облить бензином и сжечь?

Нет, нет, с нами этот номер не пройдет. Ведь ты с нами, ты со мной, мой любимый.

К тебе я взываю в ночи. И ты приходишь ко мне. Если будущее настолько мрачно, что нового порядка действительно не избежать.

Мутировавшая особь – кто это? Нелюдь? А может, полубог или полудемон? Люди всегда боялись богов и обожествляли чудовищ. Или наоборот. Расскажи мне, как было прежде, ты ведь знаешь. Расскажи, как будет потом, – ты ведь и это знаешь.

При новом порядке полубог-полудемон, мутировавшая особь получит больше шансов на выживание. Нет, на лидерство. Если бы речь шла об одном лишь выживании, мы бы не стали так стараться.

Новая раса, новый порядок.

Как не хочется умирать…

Ты, умерший самым первым, воскресший из мертвых, ты ведь тоже не хотел…

А может, ты боялся рождаться, покидать материнское чрево?

У тебя какое-то трепетное отношение к материнскому чреву.

У меня тоже.

Оно священно.

Горе тому, той, кто осквернит саму идею, саму мысль о…

Ладно, я не буду об этом сейчас. Ты сказал, чтобы я это забыл, вычеркнул из памяти. Но я не забыл.

А что, если вместо всех этих ужасов, катастроф и катаклизмов нас ждет просто ничто – пустота?

Тьма и забвение?

Ветер, сметающий наш прах со скалы, которую мы так и не прогрызли насквозь.

Положи мне руку свою вот сюда, на сердце. Вот, так хорошо. Я перестану думать о пустоте и о ветре.

Я усну на твоем плече. Как дитя, как любовник, как твой брат. Ты, не имеющий глаз и губ от рождения, – ты целуешь меня и плачешь. Откуда текут эти слезы?

Я ощущаю вкус их, их соль. И горькую горечь.

Глава 20

Жители нового Иордана

В сумерках огромный торговый молл светился всеми своими огнями, походя на океанский лайнер, бросивший якорь в бухте.

Городские улочки и дома по сравнению с огромным зданием из стекла и бетона казались узкими и тесными. Дома – «хрущевки» из силикатного кирпича, бывшие купеческие особнячки, требовавшие капитального ремонта, здание почты и вокзала 30-х годов прошлого века, послевоенные кирпичные строения барачного типа, где раньше располагались конторы, а теперь магазины и кафе, блочные многоэтажки, новые частные коттеджи за глухими заборами – все это по сравнению с торговым моллом смотрелось приземистым, маленьким, вросшим в землю.

На фасаде молла переливался, манил, зазывая зайти, плазменный экран, где рекламный клип мужского парфюма сменял рекламу модной краски для волос.

Слева к торговому зданию примыкала большая парковка со шлагбаумом и стеклянной будкой охранника. Федор Басов восседал на своем рабочем месте в будке у полосатого шлагбаума и впускал и выпускал машины покупателей.

В черной форме охранника, плотно облегавшей его мощную фигуру, в шнурованных высоких ботинках, с рацией, засунутой в нагрудный карман, и газовым баллончиком, спрятанным в специальный накладной карман брюк на бедре, перед монитором видеокамеры, озирающей недреманным оком парковку, чувствовал он себя как-то половинчато: вроде и на работе, при деле, на сутках, на дежурстве, как прежде в отделе бывало.

Но не как прежде – то-то и оно. Совсем не так, как прежде. В мечтах внезапно возник здоровяк-герой Дольфа Лундгрена (любимый актер Федора Басова) с автоматическим многозарядным пистолетом в руках, как в том боевике, что крутили в кинотеатре на прошлой неделе. На такой же вот гребаной парковке – где-то в Штатах – на него наступали плотной толпой злодеи-бандиты.

И он уложил их там всех, даже не перезаряжая. Искрошил, а потом пьяный в сосиску в прокуренном баре лениво обсуждал с оторвой-девицей, что он предпочитает – «стакан виски со льдом до и сигарету после». А не наоборот.

Образ девицы-оторвы из киношного бара плыл над автостоянкой, освещенной мощными прожекторами, укрепленными на крыше торгового здания. И как-то вдруг незаметно сам собой обратился в иной образ – темноволосой и стройной первой городской красавицы дочки скульптора Маши Шелест.

Федор Басов вспомнил, как там, в пруду, кинувшись в воду, он нащупал скользкое тело, поволок его на берег, повернул на спину, готовясь делать искусственное дыхание, оживлять, вдувая воздух в посиневшие губы, и понял, кто перед ним. Дочка скульптора, которая гуляла с Пашкой Харлеем, мотоциклистом, но ненастоящим байкером, разбившимся весной накануне свадьбы.

Этой досужей девице из главка Екатерине Петровской он, Федор Басов, не то чтобы солгал, но и не сказал всей правды.

Машка Шелест его зацепила в тот вечер, когда у кафе вспыхнула драка. Она вообще была мастерица цеплять всех парней в городке – одним взглядом, одним движением губ, одним взмахом ресниц. Яростная как фурия, она орала на Султанова матом, потрясая у него перед носом стиснутыми кулаками.

Она была великолепна, как майская гроза. Но отчего-то он подумал тогда, что эта девушка плохо кончит. Ее нужно защитить.

И он выхватил табельный пистолет там, у кафе, и начал стрелять. Не в воздух, как писал во всех рапортах потом.

К шлагбауму подъехал черный джип. Эту машину Федор Басов узнал бы из тысячи – на ней ездил Султанов-старший, хозяин супермаркета «Ваш дом». Однако сейчас за рулем сидел не он.

Стекло со стороны водителя опустилось, и Федор Басов увидел Руслана Султанова. Весть о том, что его выпустили из-под стражи под залог, уже успела облететь город – от двора к двору, от скамейки к скамейке, где собирались бабки.

– Открой, – Руслан Султанов говорил по-русски без малейшего акцента, он родился и вырос в Новом Иордане. Но сейчас (да и тогда, что лукавить?) это самое отсутствие акцента и эта дорогая сверкающая тачка, эта уверенная и небрежная манера держать себя весьма раздражали Федора Басова. Он вспомнил, каким растерянным, убитым, а потом гневным был Султанов там, в кафе. Он не ожидал, что Машка так при всех его приложит. Казалось, что тогда он разом ослеп и лишился дара речи.

Но сейчас он выглядел совсем иначе. Месяцы, проведенные в камере, словно никак его не задели. Но того, кто в то утро задержал его по подозрению в убийстве, он узнал сразу.

– Открывай, что застыл.

Федор Басов смотрел на него из своей стеклянной будки охранника. Потом медленно, очень медленно потянулся к кнопке. Шлагбаум поднялся.

– За покупками на ночь глядя?

Руслан Султанов проехал, не отвечая.

Нет, все-таки остановился.

Из открытого окна джипа вылетела сложенная самолетиком пятисотенная купюра.

– Это тебе на чай. За то, что по ночам не спишь и встаешь рано.

Федор Басов в черной форме охранника, в своих шнурованных ботинках, как медведь из берлоги, вывалился из стеклянной будки.

Целую минуту они пялились друг на друга.

– Драться тут я с тобой не стану, – хрипло сказал Султанов. – Тебя уволят. А потом скажут, что я это из мести. Отомстил тебе за то задержание.

– Гулять тебе недолго, все равно скоро обратно посадят.

– Тюрьма не самое страшное место.

– Подними деньги.

Руслан Султанов, положив руки на руль, смотрел на него, потом нажал на газ. Джип, взвизгнув резиной, развернулся на пятачке и выехал со стоянки, вдавив колесами купюру в асфальт.

В эту ночь в душной спальне богатого дома сон бежал от супругов Финдеевых. За окном шумел ветер, и легкое летнее двуспальное одеяло казалось слишком тяжелым.

Они лежали в темноте, Оксана Финдеева придвинулась к мужу, прижалась к его боку. Жар тела. Она уже и забыла, что это такое. А он не напоминал ей.

В доме стояла тишина. Дочка Женя спала наверху в детской. Дочка Шуша, возможно, тоже спала в своей комнате или, скорее всего, болтала по телефону – с подругой или с мальчиком. У старшей дочери появился мальчик, так с некоторых пор стало казаться Оксане.

И прислуга спала, и темный сад спал. И только они с мужем Михаилом не смыкали глаз в ночи.

Оксана теснее прижалась к мужнину боку. Как это у них начиналось? Кто первый дарил поцелуй другому? Кто из них больше хотел другого? Ведь они зачали Женьку на такой же вот кровати, а потом вдвоем ездили на тот чертов северный полигон и даже в той затхлой гостинице, ледяной от холода, любили друг друга.

Куда все это ушло? Может, она сама во всем виновата? Она коснулась груди мужа. Раньше он, он всегда начинал первый эту игру – целовал ее, потом касался груди.

– Голова раскалывается, – Михаил Финдеев закряхтел. – Давление, что ли, скачет?

– Дать тебе таблетку?

– Пожалуй, – он отвернулся на другой бок.

Оксана включила лампу и встала. Проплыла в ночной рубашке по коридору, отыскала таблетки от головной боли в аптечке. Все тихо, а голос его лжив.

Он ей изменяет, изменял… И кажется, знает… знал, что она тоже знала об этом.

И нет уже никакой тайны. Это отчуждение, эта холодность, эта ложь в постели. И раньше, до ее поездки с Женькой в клинику к доктору Кюну, и сейчас, по возвращении.

Ложь и притворство. Измена. Болезнь ребенка. Жизнь под одной крышей в достатке.

– Миша, можно тебя спросить? – Она вернулась с таблетками и чашкой воды.

Он похрапывал. Притворялся.

– Что? Таблетки? Не надо, я, кажется, и так уже засыпаю.

– А ты проснись, Миша.

– Что?

– Надо поговорить. Как жить будем?

Он повернулся на спину. В свете ночника его лицо казалось старым, покрытым глубокими морщинами.

– Нормально. Ты с Женюркой вернулась из-за границы. И я счастлив. Хоть и в клинике не помогли, но вы дома, мы все вместе.

– Я не о том, – она стояла на коленях в кровати над ним. – Как мы с тобой жить будем?

Он смотрел на нее, а она глядела на него и думала, что с этим человеком она провела двадцать лет, родив ему двух дочерей. Потом он приподнялся на локте, придвигая свое лицо ближе к ней.

– Я тут как-то в твое отсутствие беседовал с отцом Лаврентием.

– Я слышала, его арестовали за убийство девушки.

– Уже отпустили. Это какое-то нелепое недоразумение. Он умен, я бы даже сказал, мудр этот парень, несмотря на свой возраст. Я в церковь к нему завернул на строительство посмотреть, мы же туда в честь выздоровления Женьки тоже жертвовали. Я его о жизни потом спросил. Нужны ли перемены?

Оксана склонилась к самым его губам и прошептала:

– И?

– Он посоветовал оставить все как есть.

– Как есть?

Оксана снова выпрямилась, потом неуклюже повернулась, отодвигаясь в кровати от мужа, и легла на свою подушку. Говорят, что в пьесе текст не важен, важен подтекст, то, что между строк и в паузах.

– Значит, оставить все как есть?

– Да, давай спать, милая, мне завтра рано вставать.

– А вернешься опять поздно?

– Как получится.

Оксана погасила лампу. Лежала в темноте, закрыв глаза. Она ненавидела отца Лаврентия за его советы.

Жар тел под двуспальным одеялом…

Оксана выскользнула из супружеской постели и, неслышно ступая, прошла в коридор к стенному шкафу. Достала еще одно одеяло, вернулась и снова легла на свою подушку, укрывшись этим другим одеялом, словно возводя в постели барьер из пуха и шелка.

Глава 21

Полетаем в небесах?

Катя приехала в Новый Иордан на рейсовом автобусе в половине восьмого утра. Сумка с вещами оттягивала плечо, в другой сумке лежал ноутбук, камера, зарядные устройства. В третьей сумке, болтавшейся «у локтя», хранилась косметика – ночной крем, крем для загара, гель для душа, шампунь и так далее до бесконечности.

И тем не менее, обвешанная как верблюд вьюками, Катя от привокзальной площади тронулась сразу не в ОВД и не в гостиницу, а упрямо поползла к торговому молу «Планета». По ее подсчетам, если брать за основу работу «сутки – трое», Федор Басов как раз в это утро сдавал свое очередное дежурство по автостоянке.

Городок просыпался, на остановках у автобусов «на Москву» выстраивались длинные очереди. Дворники-таджики подметали тенистые дворы, у молочной разгружали «Газель», носили ящики с кефиром и творогом из местного фермерского хозяйства. Катя прошла мимо магазина с надписью «Ваш дом». И вспомнила, что им владеет отец Султанова.

Она остановилась. Супермаркет занимал первый этаж кирпичной восьмиэтажки. Судя по витринам, продавали там стройматериалы, бытовую химию, обои и комнатные растения. По сравнению с торговым гигантом «Планета», стоянку которого сторожил Федор Басов, этот магазин выглядел совсем неказисто.

Катя с вызовом огляделась: ну что ж, городок. Вот и я. Я вернулась. И я вытрясу из тебя все, что ты знаешь и о чем молчишь. Она была настроена в это утро крайне решительно, даже авантюрно. Чувства, которые она испытывала, трясясь на рейсовом автобусе, трудно было бы назвать просто азартом, честолюбием, любопытством, жаждой истины.

Все соединилось в жгучий коктейль, свежий утренний воздух пьянил как вино.

Она обещала матери Маши Шелест, что найдет убийцу. Это первое обещание такого рода – чисто личное. И Катя собиралась его сдержать.

Расчет оказался верен, квадратная фигура в черном форменном одеянии маячила в стеклянной будке на краю автостоянки у оранжевого шлагбаума.

– Доброе утро, – светло объявила Катя. – Я вернулась, Федя.

Басов выглядел угрюмым, но не заспанным: на посту не поспишь.

– Не вижу радости на твоем лице, не слышу приветствия, – Катя решила не обращать внимания на настроение этого «мальчишки». – Скоро сменишься?

– Через час. Ты чего, правда вернулась? И работать тут станешь по убийству?

– По убийствам, – поправила Катя. – Официально у меня задание собирать материалы о ходе расследования для очерка в интернет-издании. Но материалы эти все равно никуда не пойдут, так что я…

– Сыщик из тебя хреновый. Ты уж прости, но это правда.

Катя чуть не плюнула – поди с таким столкуйся!

– Ладно, как хочешь, – она обидчиво пожала плечами. – Сам же говорил, что я тут одна и в помощи нуждаюсь, в поддержке. Я прямо с вещами к первому к тебе. А от тебя одни оскорбления.

– Я женщин никогда не оскорбляю. Я женщин уважаю, боготворю.

Федор Басов изрекал это басом, причем на полном серьезе. Увы, галантные фразы в его устах звучали комично.

– Ну, боготвори, флаг тебе в руки, – Катя повернулась на каблуках… Ой нет, тут уж лучше признаться сразу. В эту поездку нацепила она не строгий деловой костюм и шпильки, а потертые узкие джинсы, белую майку, замшевую куртку и мокасины на плоской подошве.

Туфли на шпильках лежали на дне сумки с вещами, как талисман на удачу.

– Я остановлюсь в вашей гостинице, – закончила она. – Но ты туда не ходи, раз не веришь, что мы это дело с тобой раскроем.

Басов засопел. Катя шествовала прочь гордо, стараясь не гнуть свой «стан» под тяжестью «вьюков».

В гостинице напротив ОВД на рецепции опять дежурила тетка (или кто она там по родственной линии Басовым). Встретила она Катю как родную:

– Вернулись? По работе или в отпуск? Я так всем нашим тут и сказала – девушка вернется. У нас такие места, такие пруды, а сейчас такие погоды стоят, такие погоды. И не то чтобы жара, зной, а так солнечно, так славно. Редкий август, чтобы вот так – и тепло и влажно, и позагорать и дождем огород полить. Я свой не поливаю, влаги достаточно. Вы надолго?

Катя сняла номер на неделю. Так значилось в ее служебной командировке (начальник пресс-центра подписал ее с явной неохотой – ведь материала для прессы все равно не получится, не проходняк – и предложил Кате: «Раз уж так розыск за вас хлопочет, не перейти ли вам туда насовсем?» На что Катя ответила: «Да никогда в жизни, они там все ненормальные!»).

Номер достался ей прежний, окнами на ОВД. Первым делом она проверила ванную – чисто, все убрано, и постельное белье – свежее, крахмальное, хотя из дешевенького хлопка. Ну что ж, поспим на дешевом, чай, не барыня. С причудами, вот с такими причудами надо бороться, а то станешь рабом их.

Оставив вещи в номере, проверив ноутбук и модем Интернета – есть ли сигнал, она отправилась в полицию. Раз следователи прокуратуры воцарились после пожара в здании ОВД, значит, и Жужин там на месте. Тепленький!

Они столкнулись в дверях ОВД, часы на стене над дежурной частью показывали пять минут десятого.

– Николай Петрович, доброе утро, – поздоровалась Катя и решительно изложила следователю суть: я тут теперь в командировке по распоряжению шефа криминальной полиции и начальника пресс-центра. Но ни в коей мере не собираюсь вмешиваться в ход расследования убийства Марии Шелест и того происшествия в Ордынском лесу, однако не проявите ли любезность, прокурорский коллега, не просветите ли меня насчет плана ваших действий дальнейших, версий и следственно-оперативных мероприятий.

Все это она произнесла быстро, не давая Жужину опомниться и перебить себя. И закончила:

– Вы не только отца Лаврентия, но и Султанова отпустили под залог. И что же теперь?

Маленький ростом Жужин глядел на нее, как пациент смотрит на зубного врача, нет, хуже – как на сверло бормашины у того в руках.

– Теперь начинаем практически с нуля, – сказал он. – По Султанову я буду искать дополнительные улики, подкрепляющие обвинение. Но этой версией мы уже не ограничиваемся. Проверяем все стандартные версии и всех стандартных по такого рода делам подозреваемых.

– Родителей? – в лоб спросила Катя.

– Вот именно. Отца. Проверяем, не было ли в семье чего-то такого, противоестественного, сексуальных домогательств. Помните, как в «Твин Пикс», кто убил Лору Палмер? Так вот стандартная версия номер один по таким делам именно такая. Не хотел я вмешиваться в их семейные дела. У них нормальная семья, я это точно знаю, но проверять обязан.

– Вы допрашивали ее отца?

– Собираюсь вызвать на очередной допрос. А вы общаетесь с этим Басовым, уволенным из органов. Я его тоже допрошу, – Жужин сунул руки в карманы брюк. – Извлекая тело из воды, он уничтожил улики. Вопрос – умышленно или случайно, по скудоумию?

– Если, конечно, они там имелись – улики.

– Все равно. Басов также косвенно замешан в дело о драке у кафе. Открыл тогда стрельбу без предупреждения по людям. В рапорте писал какую-то чушь. Возможно, между ним и потерпевшей были на тот момент отношения.

– В таком случае и себя допросите. У вас ведь тоже в прошлом были отношения с погибшей, – сказала Катя.

Жужин выпятил подбородок, раздул ноздри.

– Эта девушка несколько лет назад едва не разрушила мою семейную жизнь.

– Маша вас любила, мне ее мать об этом сказала. Вы – ее первая любовь, никуда от этого не деться. А у вас есть алиби на вечер двенадцатого июня?

Лучше бы Катя этого не говорила, не шутила так – она поняла это по его взгляду.

– Что вас еще интересует?

– Какие-то подвижки по убийству в Ордынском лесу?

– Пока нет. Лес – это не место убийства, там только сожгли трупы.

– Да, я понимаю. Но я подумала, может, у жертв имелась машина и…

– Извините, мой доклад прокурору через пять минут, – Жужин перескочил через три первые ступеньки и взмыл на второй этаж.

Спасаясь от Кати, как от чумы.

Ей ничего не оставалось, как… Простите, а что дальше? Чем заняться? Приказов и инструкций – никаких. Идей – множество, но все они пока смутные и неопределенные. План вроде имеется, но как его выполнить? В Новоиорданском отделе начинался рабочий день, все сновали по коридору, из кабинета в кабинет – деловитые, занятые до ужаса.

Катя вышла на улицу и вернулась в гостиницу. Так тебе и надо: сама ведь всего этого добивалась – независимости, автономности, командировки. Получила по первому требованию. И что теперь? Давай действуй.

Вместо этого она села на широкий подоконник в своем номере окнами на ОВД.

Стук в дверь. Нет, она никого не ждала. А завтраков тут в номер не подавали.

Стук в дверь громкий.

– Да, войдите.

– Я это.

Федор Басов – все в той же форме охранника автостоянки.

– Привет, какие люди, – Катя развела руками. – Я думала, ты дома, седьмой сон видишь.

– Я домой зашел, но переодеваться не стал, только поел. Ну? Что сидишь такая скучная?

– Вот думаю. Эксперт сказал, что у тех двоих из Ордынского леса, возможно, имелась машина, их убили, чтобы эту машину угнать. А если ее не угнали, если спрятали где-то в лесу? Машина – это улика.

– Логично.

– У меня тут карты, – Катя дотянулась до сумки, вытащила распечатки. – Но понять я ничего не могу. А лес, говорят, у вас дремучий… Полетать бы в небесах, поглядеть сверху.

– Полетаем. В чем проблема?

– Ты это серьезно?

– Вертолет МЧС устроит? – спросил Басов и поглядел на часы – дешевые, на батарейках, но чрезвычайно элегантно, свободно болтавшиеся на его широченном запястье.

А дальше все шло как в кино. У дверей гостиницы – мотоцикл. Басов протянул Кате свой шлем. Сели, поехали, потом помчались – шоссе, поворот, проселок.

Дорога уводила прочь от городка в поля. Катя, прицепившись к Басову сзади на сиденье, уткнулась лицом в его спину, страшась глядеть по сторонам. Выбоина – мотоцикл подпрыгнул, взревев.

– Ой, ой, – шептала она про себя, ужас и восторг переполняли ее.

Когда она чуть поворачивала голову, ветер упругой волной бил ей в лицо.

– Куда мы едем? – прокричала она сквозь рев и грохот.

– На базу. У меня братан троюродный там.

Проселок петлял в полях. На горизонте возникли какие-то ангары, Катя приняла их сначала за ферму. Но когда подъехали ближе, оказалось, что это пожарная часть – ангары для техники, забор, шлагбаум.

Мотоцикл сбросил скорость.

– Я к Сашке! – возвестил Басов.

И шлагбаум поднялся, причем кто его поднял, так и осталось загадкой.

За ангарами Катя увидела взлетное поле и площадку с двумя вертолетами «Ми-8» – один белый с красным, другой красный с белым, у обоих на хвостах – триколоры.

Люди в комбинезонах МЧС, попадавшиеся навстречу, кивали Басову как старому знакомому. Один показал рукой на дальний ангар. Там слышался визг электропилы и лязг железа.

Потом оттуда появились трое мужчин – двое сразу побежали к красно-белому вертолету, залезли под брюхо, и лязг и удары по металлу послышались уже оттуда.

Третий – крепыш лет тридцати в комбинезоне, такой загорелый и белозубый, что уж точно недавно вернулся с курортов Хургады, – кинул в рот сигаретку, меланхолично наблюдая, как Басов и Катя подкатывают на мотоцикле в медленном темпе.

– Привет, старичок, подружек на экскурсию катаешь? – Сигаретка перелетела из одного угла рта в другой, карие глаза заскользили по Кате с великим интересом.

– Сашка, ты когда вылетаешь? – спросил Басов, глуша мотор.

– Баки залатают, зальют через четверть часика. Ну, знакомь же меня!

– Это Саша – мой троюродный брат, а это…

– Капитан полиции Петровская Екатерина, здравствуйте, – Катю еще шатало от гонок на мотоцикле по кочкам и ухабам Подмосковья.

Сигаретка снова задвигалась, прикушенная жемчужными зубами, пилот приосанился.

– Пассажиры есть? – спросил Басов.

– С лесничества должны были, но как услышали по телефону, что горючее кап-кап, сразу передумали.

– Тогда нас захватишь?

– Воздушная экскурсия? На свадьбу-то пригласите потом?

Басов отвел его в сторону и стал что-то объяснять. Гудеть – бу-бу-бу-бу.

Катя смотрела на вертолет, вокруг которого все еще суетились техники. Лететь на нем? Сейчас? Нет, это невозможно. Это решительно невозможно. В памяти всплыли тысячи страшилок про авиацию и про летчиков – мол, и техника старая, и летчики малоопытные, тренажерного учения, и педали они путают, летают порой под газами, приземляются абы как на брюхо и вообще…

Но ты же этого хотела, мечтала, планировала это! Приехала сюда, даже и не надеясь на то, что удастся… полетать в небесах… самой полетать… и, быть может, самой найти, отыскать…

– Не знал, что вы тут в командировке, – Саша-пилот бросил своего троюродного брата в одиночестве. – По работе, значит?

– Вы летчик?

– Только ради бога не спрашивайте, чем отличаются летчики от вертолетчиков.

– Ой, я не буду.

– А то порой и такие вопросы пассажиры задают. Летать боитесь?

– Нет, обожаю, – Катя гордо выпрямилась: а, была не была! Не признаваться же, что летать она боится смертельно.

– Нормальный дневной полет в связи с усилением мер противопожарной безопасности в лесах. Так какой квадрат вам надо осмотреть?

– Вот, – Катя полезла в сумку за распечатками.

Он забрал их, пожевал сигаретку.

– Кузен, ну ты жук. Тебя ж уволили, чего ты снова туда лезешь. – Летчик-вертолетчик повернулся к Басову. – А это у меня видал?

Неожиданно он достал откуда-то сбоку (там не болталось никакой кобуры, только карманы) небольшой изящный пистолет.

– Лицензию вчера пробил в Москве, в мою личную коллекцию. Правда, травматика, но мы потом это дело негласно исправим. Девушка, а девушка-полицейский, вы в курсе, что мой кузен Теодор, когда пушку видит, полный кайф ловит, как от герыча? Тихо, тихо, Федя, только без рук!

Катя поразилась, какая перемена произошла с Федей Басовым при виде пистолета. Он весь подобрался, напрягся, словно стал еще выше ростом. Сонная, невозмутимая физиономия ожила, на губах блуждала слабая, какая-то шалая улыбка, медвежье глазки засияли.

– Дай мне посмотреть.

– Нет, смотри отсюда. Я сказал, Федюня, без рук… Девушка, он просто шалеет, когда оружие видит. Мания у него такая, а вы не знали? Кузен, успокойся, неприлично. Знал бы я, что ты так перевозбудишься, и показывать бы не стал, хвастаться. Девушка-полицейский подумает, что ты маньяк, держи себя в руках. Эй, Семеныч, ну залатали вы там?

Он вразвалку зашагал к вертолету, к техникам, пряча на ходу пистолет. Кузен Федя Басов тяжело дышал.

– Ты чего это? – подозрительно спросила Катя.

– Ничего. Потрясная штука, правда?

– Подумаешь, травматический пистолет. Пилоту он зачем? По воронам стрелять в воздухе? Он правда возьмет нас с собой в вертолет?

Басов не ответил, следя глазами за троюродным братцем. Кате совсем стало неуютно. «Только держи от него оружие подальше», – всплыло в памяти предупреждение полковника Гущина. «Э, кузен, – подумала она, – так вот ты какой, кузен, оказывается».

Техники все возились под брюхом вертолета, потом отошли, и двигатели внезапно взревели, лопасти винта плавно начали описывать круги.

– Эй, что стоите? Залезайте в кабину! – прокричал пилот Саша, он уже восседал на «капитанском» месте.

Катя на ватных ногах двинулась вслед за Басовым к вертолету. Рев двигателей оглушал, винты подняли вихрь из пыли и сухой травы. Басов подсадил ее в кабину, и она оказалась на жестком сиденье по левому борту. Впереди маячил затылок пилота. Тот обернулся, подмигнул. В наушниках вид у него был лихой до такой степени, что сердце Кати совсем упало. Басов угнездился на сиденье рядом с кузеном.

Гул, рев, свист винтов, рассекающих воздух, и… плавно и невесомо вертолет оторвался от земли.

Катя прилипла к окну (или как оно там называется в вертолете?), летное поле, ангары, красные пожарные машины – все уплывало, уменьшаясь в размерах.

Вертолет описал круг, развернулся и взял курс на юго-запад.

– Если где в лесу дым увидите, сразу сообщайте, – распорядился пилот Саша. – Девушка, а вы надолго к нам?

– Я? Как получится. А мы на этой высоте останемся или выше поднимемся, там ведь ЛЭП впереди.

– Не волнуйтесь, вы в руках профессионала, – пилот, казалось, и не глянул вперед, где угрожающе вырастали стальные гиганты. – А что вы сегодня вечером делаете? Можем в кино сходить, вы какие фильмы любите? «Трансформеров» смотрели?

– Спасибо. Я дала вам распечатку, помните? Ордынский лес… мы можем осмотреть с воздуха сначала его?

– Все в наших руках, начинаю проверочный полет с квадрата семнадцать, – пилот оповестил об этом кого-то в переговорник и лихо заложил вираж, вертолет накренился, снова описал дугу и начал уходить на юг. – А потом в баре посидим, пива выпьем. Вы мне о себе расскажете. У вас такие глаза… А я вам тоже расскажу про свою жизнь. Я холост, шесть лет летаю на таких вот птичках.

– Это Ордынский лес? – Катя, не слушая, обалдевая от грохота, ткнула пальцем вниз. – Мы уже на месте?

– Мы подлетаем, квадрат семнадцать за железной дорогой.

Катя совсем прилипла к стеклу. Но что тут можно разглядеть – зелень, зеленое марево… «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…»

– Мы можем ниже спуститься?

– Ниже? Вы же просили выше.

– Так ничего не видно, не разобрать, что там внизу, под деревьями.

Вертолет начал снижаться. И картина внизу начала проступать, проясняться: квадратики как на лоскутном одеяле, кубики и полосы обернулись полями, огородами, домами, железнодорожной станцией и дорогой.

Внизу плыли крыши домов, столбы, фонари, машины на забитом транспортом федеральном шоссе, дачи, пруды, коттеджи, ангары, поля. А потом снова началась зеленая полоса – до самого горизонта.

– Квадрат семнадцать, – объявил пилот. – Теперь смотрите в оба.

– Еще ниже можно? – взмолилась Катя.

А Федор Басов молча, с грохотом открыл дверь кабины пилота и наклонился вниз.

– Кузен, не дури! – Пилот погрозил ему кулаком.

Но Басов, казалось, не слышал. Одной рукой он ухватился за какую-то скобу сверху, другой придерживал дверь кабины.

– Справа по курсу дым! – крикнул он.

Вертолет описал круг. Катя увидела пруд – зеленый, заросший ряской, а на берегу подростков, окруживших костерок. Она различила даже удочки, брошенные на песок, и велосипеды. Заслышав гул вертолетных винтов, мальчишки засуетились.

Пилот высунулся и погрозил им кулаком. Они тут же начали заливать костер, таская воду из пруда пластиковыми контейнерами для рыбешки.

– Пожароопасный сезон, за разжигание костров в лесу – крупные штрафы, – объяснил пилот.

Вертолет теперь летел над самыми верхушками сосен и елей. Вот впереди показалась просека и еще одна ЛЭП. Катя поняла, что это то самое место, где были обнаружены сожженные тела, но она ориентировалась с трудом.

«Я же приезжала сюда и карту эту чертову изучала, почему же я понять ничего не могу?»

– Куда теперь? – крикнул пилот.

– Мы не могли бы полетать над лесом, кругом, увеличивая радиус вот от просеки? – попросила она.

– Десять минут, не больше, потом я должен лететь вон туда, – пилот указал куда-то вправо.

Вертолет снова накренило, и они чуть набрали высоту над ЛЭП, затем снова снизились уже над лесом. Катя смотрела, но ничего не видела – деревья, сплошные деревья. Вертолет начал разворачиваться, просека удалялась. Вновь пошли низко над лесом, гудя винтами.

Федор Басов высунулся из открытой кабины так, что Катя за него испугалась – вдруг вывалится.

– Зависай! – крикнул он внезапно. – Стоп, зависай! Там внизу что-то есть, я вижу.

Катя переползла на другой борт, приникла к стеклу. Но она ничего не могла разглядеть, кроме зелени и сосновых крон. Кажется, внизу глинистый склон. Что там, овраг?

– Держи меня! – крикнул ей Басов.

– Как?

– Крепко, обхвати руками!

Она вцепилась в его одежду, он высунулся так опасно, что ей на секунду померещилось, что он уже там… летит… летит камнем вниз.

Он навалился на нее спиной, отдаляясь от открытой двери, в которую врывался ветер.

– Там в овраге, я вижу. Я спущусь туда.

– Кузен, не дури! – Пилот крепко закусил сигарету.

– Трос и эта ваша кадушка летучая, в которую ты воду набираешь…

– Я сказал, не дури!

– Опускайся как можно ниже, я спущусь по тросу. Он меня выдержит, потом я спрыгну, – Басов начал сложное перемещение по салону.

Через секунду черный трос уже был у него в руках.

– Убьешься, дурак, меня ж за тебя посадят!

– Все нормально, кузен, – Федор Басов еще раз проверил крепления троса. – Не такие штуки мы с тобой, Сашка, откалывали!

Катя не успела даже окликнуть его, запретить ему, как он вывалился за борт вертолета и заскользил по тросу вниз, навстречу сосновым кронам.

– Такой же, как я, отчаянный. Вся наша порода такая. Следи за ним, он спустился?

Катя поняла, что это он орет ей и что ей надо тоже высунуться из вертолета, держась за скобу, посмотреть.

Впившись в скобу обеими руками, она высунулась, зажмурила глаза, потом открыла:

– Спускается! Федя, осторожнее!

Сквозь рев винтов никто уже никого не слышал. Верхушки деревьев ходили ходуном от вихря, поднятого винтами вертолета. Трос опасно мотало из стороны в сторону. Но Басов спускался. Вот он достиг емкости, уперся в нее ногами.

– Ниже, вы можете спуститься еще ниже? – крикнула Катя. – Ему высоко прыгать.

Пилот что-то вякнул, сдернув переговорник набок, – то ли ругательство, то ли какую-то команду себе. И вертолет плавно начал снижаться.

«Кадушка», трос, Басов скрылись в зелени ветвей и хвои.

Вертолет завис над Ордынским лесом. Катя ждала. Потом вертолет начал подниматься, и уже можно было разглядеть трос и «кадушку». Басова не было.

– Он спрыгнул! Что это за место? Тут можно где-нибудь приземлиться? Высадите меня, я должна ему помочь!

Пилот развернул вертолет, и через пять минут показалась просека. Вертолет снова завис, потом начал снижаться, снижаться, снижаться…

– Через лес вон в том направлении к оврагу найдешь трюкача, надеюсь, ноги он себе не переломал. Эх, и такого орла вы из полиции поперли, – пилот-кузен Саша выплюнул в сердцах сигарету. – Я через двадцать минут вернусь, если он там со сломанной ногой или шеей, маши мне руками, я вас назад закину. Насчет кино предложение в силе! Все, посадка, пошла на выход!

Вертолет сел на лесную просеку – мягко и точно. Катя ни жива ни мертва выпала из кабины. Пилот махнул рукой в сторону леса, указывая направление. И вертолет начал подниматься.

Ветер сбивал Катю с ног.

Потом ветер ослаб.

Вертолет стрекотал винтами уже над самой головой.

Все походило на сон.

Ветер стих.

Вертолет улетел, остался только звук – гул. И Ордынский лес.

И Катя одна вошла в этот лес. Она старалась держать направление. Она бежала, иногда останавливалась, сгибаясь, хватая ртом воздух. Это вам не ленивая пробежка нога за ногу воскресным утром вдоль Фрунзенской набережной до Нескучного сада. Это истинный марш-бросок! А что, если Басов поранился? Тем более она должна спешить.

Лес не казался страшным, непроходимым. И уж никак он не походил на заповедную чащу. Более того, оглядевшись хорошенько, Катя поняла, что между деревьями достаточно места, чтобы и машина могла проехать, углубиться в лес прочь от просеки.

– Федя! – Больше всего она боялась, что он и правда сломал что-то себе при прыжке и сейчас лежит на мху, истекая кровью… Герой полуживой, недобитый… – Федя, я иду! Ты где?!

– Что ты так вопишь? Тут я!

Бас Федора Басова глухо пророкотал из-за кустов, откуда-то снизу.

– Где тут?

– В овраге. Спускайся, только осторожно. Сама все увидишь.

Катя раздвинула кустарник и едва не потеряла равновесие: глинистый отвесный склон. И глубокий овраг. А на дне его чахлый ручеек вьется. И груда железа там. Нет, машина с открытым багажником лежит, точнее, даже стоит, уйдя передним бампером и капотом в илистое дно.

Федор Басов целехонький вынырнул из-за машины.

– Спускайся, кажется, мы нашли, что искали.

Цепляясь за ветки и торчащие корни, Катя начала осторожно спускаться по склону. Только бы не поскользнуться! И конечно, она тут же поскользнулась и проехалась спиной по глине, больно стукнувшись о корягу. Но все же потом как-то приловчилась, и спуск пошел быстрее и с наименьшими потерями.

На дне ноги ее сразу же завязли в глине. Не обращая на это внимания, она ринулась к Басову.

– Ты в порядке?

– В полном, – на щеке у него алела свежая ссадина. – «Шевроле», не новая. Номера не московские, другой регион. А в салоне и в багажнике – гляди сама.

Он потянул на себя дверь со стороны водителя, расширяя проем. Катя заглянула в салон. В нос ударил запах гнили и разложения. Вонь исходила от сидений, пропитанных чем-то бурым. На сиденьях и на полу копошились белые личинки и черви.

– Сколько нечисти наползло, яйца уже отложили, – сказал Басов. – В багажнике то же самое.

Открытый багажник с покореженной крышкой был весь изнутри в бурых пятнах.

– Похоже на кровь, – сказала Катя. – В салоне не смотрел – может, там документы, права остались, вещи какие-то?

– Ты ж у нас сыщик командированный, – он шмыгнул носом по-детски, что крайне не вязалось с его грозным потрепанным видом – грязной порванной формой охранника, ссадиной и ликованием во взгляде. – Проводи обыск и осмотр. Я лишь приданные силы.

Стараясь дышать только ртом, Катя снова полезла в салон. Дотянулась до бардачка, открыла, пошарила, каждую секунду страшась наткнуться пальцами на червяка. Пусто.

– Нет там ничего, я смотрел, – сказал Басов. – Этот, который трупы сжег, думаешь, их документы нам оставил? Хорошо, номерной знак не смог отодрать. Хоть какая-то зацепка теперь. Ну, что скажешь?

– Мы нашли машину. И если это действительно кровь, а это кровь, то… Слушай, я дико за тебя испугалась там, в вертолете.

– А я и с самолета прыгал. С парашютом. Сашка, троюродный, еще давно меня в летное хотел отдать по своим стопам, только меня туда не приняли, – скромно доложил он.

Снова послышался гул винтов – вертолет «Ми-8» кружил над Ордынским лесом.

Глава 22

Наброски к проповеди о вреде алкоголизма

В доме возле церкви в угловой комнате, несмотря на ясное солнечное утро, окно плотно зашторено. В комнате горит лампа на письменном столе и открыт ноутбук.

На экране набран текст. Отец Лаврентий в футболке и черных брюках сидит в кресле, отвернувшись от своего компьютера. По его лицу, по мешкам под глазами можно догадаться, что он в эту ночь спать не ложился. Кроме письменного стола, в комнате книжные стеллажи, на которых уместилась лишь малая часть домашней библиотеки рода Тихвинских – большая часть отцовского собрания осталась в доме в лавре, в Сергиевом Посаде, где живет теперь старшая сестра с мужем-протоиереем, преподавателем в семинарии.

Текст на экране компьютера набран крупным шрифтом.

«Начать с подходящей цитаты из Св. Писания.

В этот день, когда после столь долгого ожидания и тягот строительства церковь в Новом Иордане наконец-то открыла свои двери, мы, собравшиеся здесь, – о чем же самом наболевшем мы поговорим в первую очередь? Я долго думал, братья и сестры, и выбирал тему для первой проповеди.

Супружеская неверность…

Разводы…

Дефицит доброты и милосердия в обществе…

Зависть, корысть…

Пьянство…

Все как-то банально звучит, да? И это вы много раз уже слышали, и это набило оскомину.

Я не буду повторять, что алкоголизм, пьянство – грех. Что человеку, созданному по образу и подобию бога, не пристало напиваться, уподобляясь скоту. Я расскажу вам одну историю. Не притчу библейскую – историю, происшедшую с пьяными молодыми людьми, с реальными пацанами, похожими на тех, которых вы, быть может, встречали – на улице, в магазине, в автобусе.

Дело происходило на студенческой вечеринке на Хеллоуин, этот иностранный, разнузданный, языческий, не признаваемый церковью, но, увы, популярный среди нынешней молодежи праздник. Из общаги все – ряженные кто во что, кто в мертвецов ходячих, кто в вампиров, в масках и личинах – поехали в ночной клуб, но там показалось дорого, и некоторые вышли на улицу. Компания в пять человек. Все ряженые, в масках. Вот и последняя бутылка пива. Распили. И захотелось водки.

Один из них, тот, кто и предложил добавить, пошел за водкой в круглосуточный супермаркет. Остальные устроились за столиком на детской площадке. Тот вернулся скоро, быстрее, чем они ожидали, словно летал на ковре-самолете. Затем он наполнил пять пластиковых стаканов, стоявших на столе.

Они, прежде чем выпить, сняли маски Хеллоуина, глянули друг на друга: ну, вздрогнули, пацаны! И каждый взял свой стакан. Один стакан, однако, остался нетронутый.

Они переглянулись недоуменно: их было только четверо! По команде одного из них – самого трезвого, а может, самого догадливого – они, побледневшие и пораженные, снова надели маски. И как это ни казалось невозможным, их стало снова пятеро. Тогда, забыв о водке, они сдернули маски – их снова было четверо.

«Уходим, быстрее! – сказал самый догадливый. – Пятый – это он… враг… Демон ночной…»

Но уйти, скрыться они не успели, упали замертво – демон ли заглянул в их глаза, или водка оказалась паленой отравой.

Там, где распутство и водка, там демон. Когда собираются четверо, он – пятый, а когда остаются трое – он четвертый.

Из тьмы ночной, из тумана, из тени, он смотрит, он следит, он выбирает себе жертву. Он всегда рядом, он за плечами.

Он в ночных клубах и за стойками баров, он наполняет стаканы, и когда ваш стакан еще наполовину полон, он шепчет, что стакан уже наполовину пуст, и добавляет туда водку. И подносит яд к вашим губам».

Отец Лаврентий крутанулся в кресле к ноутбуку и медленно набрал на клавиатуре новую фразу:

«Когда в живых остаются трое – он четвертый…»

Но тут ему помешали. В комнату с плотно зашторенным окном вошла Лиза – жена отца Лаврентия. Все в том же наряде – в ночной рубашке и наброшенном на плечи коротком халатике. Непричесанные волосы падали ей на лицо светлыми прядями.

Она крепко прижимала к себе плюшевого медведя с заштопанным брюхом. Приблизилась и села на узкую софу напротив мужа.

Ее руки терзали плюш, игрушка походила на трупик, а бледные тонкие пальцы – на когти хищной птицы. Отец Лаврентий тут же встал, подошел к жене, сел рядом и мягко погладил ее по голове. В ее глазах застыла исступленная радость.

И еще что-то…

Такое… странное, требовательное, что было трудно исполнить.

Отец Лаврентий убрал руку.

На пороге возникла Анна Филаретовна. Сухощавая, прямая как палка, она скрестила руки на груди, переводя выжидательный взгляд с отца Лаврентия на Лизу.

– Ничего, Анна Филаретовна, идите на кухню. Я уж сам тут… мы сейчас сами с Лизой.

– Она скучала по тебе, места себе не находила, покорми ее сам, может, хоть у тебя нормально поест, – сказала Анна Филаретовна.

Глава 23

Дело техники

Все последующее было делом техники. Машину из оврага достали тоже с помощью вертолета – второго «Ми-8» бело-красного цвета. Квадрат семнадцать со стороны просеки оцепили, в Ордынский лес, кроме сотрудников Новоиорданского ОВД и прокуратуры, нагнали спецов из главка. С бригадой экспертов спешно прибыл Сиваков.

Катя искала среди приехавших полковника Гущина, но не нашла, увидела лишь его зама. Странно, но шеф криминальной полиции отчего-то новоиорданские события игнорировал, не выезжал на место, раздавая ЦУ подчиненным по телефону.

Разбитую машину «Шевроле» извлекли из оврага около пяти вечера. А в восемь Катя, заблаговременно отправив Федю Басова домой к телевизору и пирогам с «курятинкой», все еще сидела в ОВД в ожидании первых результатов экспертиз и поиска по базе данных.

С особенным удовольствием она вспоминала вытянувшуюся физиономию следователя Жужина, когда она сообщила ему о находке в Ордынском лесу.

В начале девятого наметился некий прогресс в первичных исследованиях.

– В салоне кровь – группы разные: первая и четвертая. Кстати, у Марии Шелест третья группа крови, – сообщил эксперт Сиваков. – С обивки сидений изъяты волосы – длинные светлые и короткие темные. Кое-что мы с трупов изымали, будем проверять. Теперь по машине – у «Шевроле» воронежские номера, по банку данных ГИБДД в угоне не числится, однако несколько раз перепродавалась. Последняя владелица – уроженка Воронежа Хиткова Вероника Владимировна, сорока одного года. Еще оформлена доверенность, но фамилия не указана. Позвонили в воронежский розыск, они тоже начали проверку. Дело в том, что с заявлениями о пропаже гражданки Хитковой никто в полицию не обращался.

Катя находилась с Сиваковым в кабинете экспертов, когда позвонили из дежурной части:

– Капитан Петровская, вам из управления розыска звонят. Соединяю вас.

Катя взяла трубку. Кто это – полковник Гущин? Так чего же он не на мобильный, а в отделе ее разыскивает? Чудной совсем стал старикан и сюда, в Новый Иордан, даже глаз не кажет!

Но это звонил не полковник Гущин.

– Екатерина, это Должиков по поручению шефа, – Катя узнала лейтенанта Должикова. – Тут информацию приказано было для тебя собрать через налоговую инспекцию о спонсорах строительства церкви.

– Ой, да, я просила узнать, – Катя в суматохе последних суток совсем и позабыла о том, чем озадачила коллег перед отъездом в Новый Иордан. – И что там интересного?

– По части налоговой и финансирования все прозрачно, у них никаких претензий. Спонсоров двое – некий «Веста-холдинг» и частные лица – семейная пара.

– То есть фирма и частники? А кто частники?

– Финдеев Михаил Петрович и его супруга Оксана Дмитриевна, – лейтенант Должиков зачитывал по бумажке. – Сам шишка, депутат Госдумы и глава одного из комитетов. Живут они в Новом Иордане, в Снегирях, это поселок коттеджный для федералов.

– А холдинг чем занимается?

– Ну ты, видно, в компьютерах не очень, – усмехнулся Должиков. – «Веста» – это ж программы, игры, антивирусы, спутники связи и прочая суперпродвинутая фигня. Они очень известные. К тому же такой скандал идет с ними – открывай любую газету в Интернете, от «Коммерсанта» до «Форбс», полно статей про них – они с америкосами судятся, с Силиконовой долиной, туда часть бывших совладельцев холдинга иммигрировала, и американцы теперь хотят весь пакет акций отобрать у нынешнего владельца. Но вся штука в том, что «Веста», как пишут, выполняла заказы в том числе и по оборонке, так что там тот еще скандал. Такой вой в прессе подняли.

– Много денег они жертвовали на церковь в Новом Иордане?

– Фактически полностью финансировали все строительство – церковь, дом для священнослужителя, подвод всех коммуникаций. А Финдеевы пожертвовали двести пятьдесят тысяч рублей.

– Тоже немало для частников. Значит, спонсор этот Михаил Финдеев – депутат?

– Да, фракцию, если надо, уточним. И еще одна информация есть.

– Какая?

– Да так, я сам проверил. Я просто компьютерами увлекаюсь, а в газетах пишут про нынешнего владельца «Весты» Владимира Галича, ну, у которого америкосы все захапать хотят. Я его на судимость по банку данных МВД решил проверить – мало ли, кто вообще такой.

– И что, он из мафии, из организованной преступности?

– Вовсе нет, он не судим. Он сын Марка Галича, основателя холдинга, молодой парень, – лейтенант, сам еще не старый, хмыкнул. – Но есть одна интересная деталь. Мальчишкой он проходил свидетелем по делу об убийстве своего брата Бориса Галича. В возрасте двенадцати лет, в конце девяностых. А брату его было четырнадцать, дело вела Москва, так как паренька убили в Измайловском парке. Дело – висяк, убийц так и не нашли, младший Владимир отделался телесными повреждениями – судя по всему, хулиганство, убийство в драке.

– Тогда ясно, почему его фирма на церковь жертвует. В память брата, молиться за упокой, – сказала Катя.

А сама подумала: и там тоже драка, как «майский инцидент» у кофейни.

– У тебя там Интернет есть? – спросил Должиков. – Диктуй адрес почты, я материалы и подборку статей тебе сейчас скину.

Глава 24

Когда Шуша чуть не умерла

Шуше Финдеевой приходилось туго. Ей было стыдно за то, что произошло в танцевальном классе. За свое поведение, за то, что она посмела себе позволить.

С ним.

В ушах так и звучал голос матери: твое безобразное поведение причина всему.

Мать ничего не говорила, она вообще ни о чем не подозревала. Но голос, ее голос в ушах Шуши звучал как похоронный набат.

И два последующих за событиями в танцевальном классе дня стали худшими, горчайшими в жизни Шуши.

Она вся горела внутри, но руки ее были как лед. Она не ездила в Москву, на Арбат. Она пряталась в своей комнате наверху. Ходила из угла в угол как зверь в клетке, падала на кровать, вспоминая. Кусала подушку: только не реветь…

Родители ничего не замечали. Матери она соврала, что занятия отменили. И мать, Оксана Финдеева, поглощенная заботами о сестре Женьке, странно задумчивая и отрешенная, словно решавшая и для себя какую-то проблему в эти дни, приняла ее ложь на веру. Отец вообще никак не реагировал, он уезжал рано, возвращался домой поздно.

Состояние Шуши заметила лишь домработница. Шуша слышала, как та сообщила на кухне няньке: «Девка-то ничего не жрет второй день. Словно иголку проглотила».

Впервые за всю свою жизнь Шуше хотелось бежать из дома и больше не возвращаться. Но пойти не к кому. Никогда еще она не ощущала такую пустоту внутри и вокруг себя.

А потом случилось это. Утром в субботу она стояла под горячими струями душа в ванной. И мобильный в кармане халата, брошенного на пол, зазвонил.

Ей не хотелось нагибаться, искать. Но телефон настойчиво звал. Мокрыми руками она нашарила его в складках халата, вырубила воду и…

– Доброе утро, я тебя разбудил?

Принц Фортинбрас. Эдуард Цыпин. ОН…

В эту минуту Шуша чуть не умерла.

От ужаса.

От радости.

От счастья.

– Нет, я давно встала.

– Ранняя пташка? К двенадцати успеешь собраться?

– Куда? То есть да, да!

– Хочешь, я за тобой прямо домой заеду, где ты живешь?

– Далеко, за городом, нет, лучше встретимся у метро.

Было отчего-то нестерпимо представить, что он… ее божество… сиятельный принц Фортинбрас, приедет сюда и увидит. Нет, дом у них славный, такого нечего стыдиться, обеспеченный дом. Но все эти любопытные взгляды – матери, няньки, домработницы. И главное – ужасная сумасшедшая сестра. Ее крики, доносящиеся из детской, словно из обезьянника.

– У какого метро? – усмехнулся он.

– «Пушкинская», у меня там прямая ветка.

– В двенадцать, в полдень.

Шуша сползла по кафельной стене в ванну. В полдень, кто назначает свидания в полдень?

Ответ: принц Фортинбрас.

Она чуть не умерла во второй раз, когда, выскочив из метро на Пушкинской площади без четверти двенадцать (как ни старалась тянуть время, приехала раньше), увидела его.

Эдуард Цыпин, в потертых джинсах, в бежевой футболке, стоял у самой кромки тротуара. Он не купил ей цветов, на это она и не рассчитывала. В своих «линялых», как сказала бы подружка Наташка, «тряпках» он казался красавцем.

Ослепительным красавцем. Шуша поражалась, как все женщины вокруг на площади не столбенеют, не падают в обморок от восхищения при виде его.

Шея…

Плечи…

Накачанный торс…

Женщины бежали мимо, цокая каблуками по плитке тротуара, словно козы копытами. И никто, никто из них не оглянулся, не обомлел.

– Привет, я раньше приехал. Классно выглядишь, – Эдуард Цыпин подошел к ней, окинул взглядом. – Ты такая красивая, Шуша.

– Нет. Эдик, это вы…

– Мы же на «ты» перешли, – он возвышался над ней. – Смешная ты. Я тебе раньше хотел позвонить.

– Да, я понимаю. Я должна была созреть.

С усилием, с огромным усилием она подняла голову и взглянула на него. Вот она я, вся перед тобой. В ушах снова возник чей-то голос – не матери, а неизвестного существа, шептавший: ну что же ты. Будешь так себя вести, он разочаруется, ему станет скучно. Он постарается быстрее отделаться от тебя, уедет и больше уже никогда не позвонит. Потому что он принц высокой породы, красавец, любимец женщин и у него «телок» – очередь от Москвы до Петербурга.

Тут он взял ее за руку и сжал пальцы. Как тогда. От этого его жеста она начала неудержимо заливаться краской. Вспоминая, мучительно стыдясь, наслаждаясь.

– Радуюсь, когда вижу тебя, – сказал Эдуард Цыпин. – Так хорошо делается, легко. Давай проведем этот день вместе? Я тебя покатать хотел.

– Целый день вместе?

Он уже вел ее к машине. Про эту машину говорила подружка Наташка – дорогая иномарка. Это «БМВ», Шуша в моделях машин разбиралась.

В салоне по дороге они молчали. Эдуард Цыпин иногда поглядывал на нее и чему-то улыбался. Но не заговаривал. А ее язык намертво прилип к гортани. Она даже не пыталась.

Он привез ее на Воробьевы горы, на смотровую площадку. И они вышли. Кругом толпился народ – туристы с камерами, школьники, приехавшая на белом лимузине свадьба. И еще одна свадьба – по старинке на нескольких машинах, украшенных лентами.

Было солнечно, но дул сильный ветер. И Москву внизу всю окутала золотистая дымка – дома, крыши, деревья, улицы, реку.

– Люблю сюда приезжать. Первое место в Москве, что поразило меня. А еще Планетарий. Пацаном я бродил везде. А Планетарий тогда уже закрыли. А я знать не знал, что это за место такое – купол, словно лаборатория секретная. И мне страх как интересно было, а потом сказали – это Планетарий, там звезды раньше показывали.

– И планеты, – сказала Шуша.

– Да, и планеты. Но я уже ничего этого не видел, когда приехал сюда.

– Откуда?

– Из военного городка. Дрянь местечко, – Эдуард Цыпин смотрел на Москву. – Там один плюс имелся – Дом офицеров, клуб и кружок танцев. С него все и началось, а потом пошло-поехало.

Шуша стояла рядом. «Вот сейчас он вспомнит, как я там, в танцклассе, дрочила ему», – подумала она.

– Ты такая юная, совсем девчонкой кажешься, – он повернулся к ней. – Как ты там меня назвала в тот первый раз? Принцем?

– Прости.

– А за что ты извиняешься?

– За то.

Он смотрел на нее.

– А не надо извиняться. Никогда не надо извиняться. Шу-ша…

Ча-ча-ча… Кто-то незримый, лукавый сплясал на тротуаре в порывах теплого ветра чечетку, словно приглашая их… Их обоих. Продолжать.

– Тебе не холодно? – спросил он.

– Нет, тепло.

– Все равно иди сюда.

Он обнял ее. Они стояли рядом, облокотившись на парапет. И это спасло, потому что иначе Шуша бы упала, ноги подкосились. Она в третий раз чуть не умерла.

– И духи те же, «Иммортель», бессмертник, – он наклонился к ее виску. – Шу-ша…

Она ощущала его тело, его сильные руки, их тяжесть и легкость.

«Он назначил свидание днем и привез тебя сюда, в людное место, специально, чтобы ты опять что-то не выкинула. Стыдись!»

Голос, прошептавший это, – все тот же лукавый, дерзкий: говорит одно, подразумевает другое, подначивает.

«А в людном месте на глазах у всех заставить его стонать от наслаждения. Как тогда, в танцклассе… И чтобы все глазели на нас. А потом стали кричать и вызвали полицию».

Непристойное поведение…

Шуша сжалась в комок, сдвинула колени, внутри этот жар.

– Ну, школа на Арбате – это так, развлечение, – сказал Эдуард Цыпин. – А вообще чем ты хочешь заниматься? Учиться пойдешь?

– У моего отца тьма денег, – сказала Шуша, ее понесло. – Мне на всю жизнь хватит. Зачем мне институт?

– Ну да, выйдешь замуж. Ты, наверное, хотела бы иметь семью, детей?

Ее подмывало крикнуть: очень, твоих детей. Но голос, внутри или снаружи шептавший в самое ухо, предупредил: не квохчи как клуша, такие, как он, клуш не терпят.

– Я жить хочу, путешествовать. Надо пожить для себя, если деньги есть. А дети – это просто маленькое дерьмо. Орут… Вон сестра моя Женька орет. В подгузники гадят. И потом, ведь еще урод может родиться, а после мучайся всю жизнь. Другие уродов в детдома сдают. Мы тоже Женьку после рождения могли бы сдать туда. И все было бы нормально, жили бы как люди. Но у отца такой пост, если бы узнали, что он ребенка в детдом спихнул, его бы, наверное, поперли. Вот они с мамой и не стали сдавать.

– Неужели только поэтому?

– Ага, – Шуша смотрела на него.

Он улыбнулся ей:

– Красиво тут, правда?

– Красиво. И ты… вы красивый, Эдик.

Она снова назвала его на «вы». Что-то происходило в ней, менялось ежесекундно, и голоса, голоса звучали, как медные трубы.

– Тут ресторанчик есть один на Воробьевых горах, оттуда тоже такой вид открывается, – сказал Эдуард Цыпин. – Ты проголодалась?

– Нет.

– Нет? Что, балетные девочки совсем не едят?

«Не жрут», – вспомнила Шуша.

– Да.

– Вон он, ресторан, – Эдуард Цыпин указал куда-то вперед, и Шуша увидела за деревьями над обрывом белый павильон со стеклянной террасой и стеклянной крышей.

Куполом. Как Планетарий, что закрыли, – подумала она.

Он взял ее за руку и снова сжал. Перебирал, мял ее пальцы, словно пробовал их на вкус своими пальцами – эту хрупкость, эту нежность кожи, эту неожиданную силу, бесстыдство желания.

Когда он коснулся ее губ своими губами, Шуша снова чуть не умерла – уже в последний, четвертый раз.

Вкус его поцелуя потряс ее.

А в ресторане они сели за столик на стеклянной террасе. И он заказал себе и Шуше жареное мясо. Стейк под мексиканским соусом.

Глава 25

Установление личности

О том, что она ничего не ела с самого утра, грубой прозой Кате напомнила природа: живот так подвело, в глазах так потемнело, что сумерки этого великолепного августовского вечера померкли.

Высиживать в отделе после девяти пока было нечего: хотя в новоиорданском розыске и прокуратуре и в отделе криминалистов никто и не собирался домой, эксперт Сиваков и тот оставался на сутки. Но все ждали результатов из Воронежа, где в спешном порядке началась проверка по «Шевроле» и его владелице гражданке Хитковой.

А Катя так проголодалась, что напрочь забыла зарок не есть после шести вечера и, выйдя из отдела, чуть ли не бегом бросилась в подслеповатый магазинчик «Продукты» на углу.

Супружеская пара, две старухи и продавщица, несмотря на давно уже миновавший час закрытия, начертанный на дверной табличке, громко судачили насчет невиданного в городке события: вертолет МЧС пролетел над городом, таща «на крюках и тросах» разбитый автомобиль, и точно сгрузил его на внутренний двор ОВД, зависнув над зданием.

– Чтоб ему пусто было! – с азартом вещала одна из старух, покупавшая сигареты «для старика». – Мы с моим склеротиком чуть не оглохли. А если б он нам на крышу эту железяку уронил?

– Это Коноваловых сын, – сказала продавщица. – Мне Мирюкова сказала, она песок брала. Берите сахарный песок, пока дешевый. Он сначала в пожарники пошел, а уж потом летчиком стал, или наоборот? Я забыла, что она говорила про это. Селедка хорошая, жирная, берите!

– Нет, сегодня Сашка Жуков летает, не из тех Жуковых, что с Выселок, а из тех, которые с Нижнего Матвеева, они Басовым дальняя родня, – сообщил супруг, обернувшись к супруге. – Скажи, Лид.

– Да знаю я и Жуковых с Нижнего, и Басовых. Он, он утром летал, я его как облупленного знаю. Он один раз над двором у нас пролетел, перед младшей моей выкрутасничал, букет бросил. Она потом с ним гуляла, но недолго. А у нас с того случая пять кур подохло – инфаркт со страху, мы и зарезать-то не успели, – супруга кипятилась. – Они эту машину в овраге сегодня утром и нашли – Сашка Жуков, Басов и с ними какая-то особа. С Москвы приезжая.

– Уж и девок по воздуху с собой катают, а кто ж плотит за полеты? За хиханьки-хаханьки ихние? – Вторая старуха, ничего не покупавшая, но явившаяся в магазин под вечер за компанию с первой бабкой, явно глухая, говорила громче всех.

– Шойгу! А если не он, то мы с вами, из своего кармана налогами, – выпалил супруг.

– Берите творог, свежий, только сегодня утром привезли с базаковской фермы, из холодильника завтра уже не тот будет, только в сырники. Девушка, вам чего? – спросила продавщица Катю.

И все уставились на нее.

Катя купила кефир, сыр, «нарезной» батон, две бутылки газировки, шоколадку, коробку чая в пакетиках и попросила пакет, чтобы все сложить. Когда она вышла, пересуды в магазинчике, и не думавшем закрываться на ночь, закипели с новой силой.

В гостинице на рецепции дежурила все та же басовская родственница, она трепалась с кем-то по телефону и протянула Кате ключ, поприветствовав кивком.

– Машину-то в лесу с вертолета нашли. Младшенький наш… Теперь, может, восстановят его, в полиции-то платят неплохо. А что… он парень невредный. Машина-то по убийству, ну это которых в лесу, говорят, зажарили и съели. Нет, я, конечно, не верю, но дочка это в Интернете прочла. Мало ли что пишут… да, разумеется, но зря писать-то не будут, нет дыма без огня…

Все это неслось Кате вслед, пока она шла по коридору к своей двери. «Всем все уже известно, – думала она. – Ничего нельзя скрыть в этом вашем Новом Иордане. У всех тут полно родни и знакомых. Почему же убийство девушки – тайна? И убийство тех двоих в лесу. Отчего так долго не могли найти эту машину? Зачем признался священник в том, чего он не совершал? И кто такие женихи Сарры…»

После душа, сидя на кровати, ожидая, пока закипит электрический чайник, взятый «напрокат» на рецепции, попивая кефир и заедая его огромным бутербродом с сыром, наплевав на все диеты и условности, Катя смотрела на Новоиорданский ОВД.

Во тьме ночи все его окна сияли светом, и это вселяло надежду. Потом она стряхнула крошки с дешевенького хлопкового гостиничного пододеяльника, почистила зубы и юркнула в постель.

Хочу домой…

Нет, не хочу.

Я останусь здесь и все узнаю.

Последняя мысль перед тем, как она уснула безмятежным сном младенца, молнией сверкнула: «Теперь Жужин у меня по гроб в долгу за эту машину, я у него теперь любую информацию… А если заартачится, неблагодарный, я его рапортом припугну за «нерасторопность». Имею теперь полное право».

Имею право.

Хочу узнать все.

Если только ВСЕ узнать вообще возможно.

Она проспала до половины одиннадцатого, никто и не подумал ее будить. Почту свою в Интернете она тоже не проверила, старания лейтенанта Должикова пока пропадали даром.

Зато в ОВД ее встретили торжественные и многозначительные взгляды – так всегда бывает, когда что-то удается, срабатывает при раскрытии убийства.

– Итак, коллеги, доброе утро? – В кабинете Жужина (на прокурорской половине ОВД, выделенной после пожара) Катя уже не могла скрыть терзавшего ее любопытства.

– День белый, – эксперт Сиваков, заваривающий себе по-хозяйски в чужом кабинете крепчайший кофе, посмотрел на часы. – Тебе, касатка, с молоком или без?

– Спасибо, что вы узнали?

– Все, – тоном артиста Пуговкина из фильма «Не может быть» возвестил Сиваков. – Николай Петрович, дайте интервью полицейской прессе, – обратился он к Жужину, согнувшемуся над уголовным делом на столе.

– Вы настырная особа, – ответил тот. – Но машина – очко в вашу пользу. Ума не приложу, как вы МЧС уломали, обычно они нас просто посылают. В Воронеже розыск провел проверку. Машина вишневый «Шевроле» действительно принадлежит Веронике Хитковой, вот у меня тут ее воронежский адрес, телефон. По профессии она риелтор, работала на пару с неким Сергеем Солнцевым, в прошлом офицером ВДВ, ныне уволенным в запас. Состояли они в гражданском браке, оба проживали в квартире Хитковой, и оба в июне этого года отправились на машине в Москву. С тех пор от них нет никаких известий.

– Розыск там, в Воронеже, сумел найти дантиста в частной клинике, у которого они оба лечились, снимки зубов они нам переслали по электронной почте, много совпадений. Хотя, конечно, тела сильно огнем попорчены, но многое совпало при сравнительном анализе. – Сиваков пил кофе.

– А что же их не хватились так долго там, в Воронеже? Почему не заявили о пропаже? – спросила Катя.

– Некому заявлять, оба одинокие. Солнцев в Воронеже только регистрацию имел, сам с Северного Кавказа. Хиткова мать похоронила, больше у нее близких нет. А в фирму риелторскую они звонили лишь при оформлении сделок. Там, в фирме, думали, что они в Москве – устроились, квартиру сняли. Никто не беспокоился. Сейчас лето, отпуска, – Жужин развел руками. – Кому какое дело до других? Карты их больничные там, в Воронеже, изъяли, группы крови совпадают. После обыска в квартире Хитковой нам перешлют волосы, обнаруженные в ванной.

– Поколдуем с ДНК-экспертизой, – сказал Сиваков. – Все используем для опознания, что они там на квартире найдут.

– Последний раз Хиткова звонила в фирму десятого июня, – продолжил Жужин. – Если они, предположим, выехали одиннадцатого днем, то двенадцатого вечером уже должны были подъезжать к Москве. Они вполне могли воспользоваться федеральной трассой. Судя по следам крови в салоне, их либо убили там, либо спрятали тела уже после убийства. Хотя само место убийства нам до сих пор неизвестно. А мотив может быть самый простой – ограбление. В машине ни сумок, ни вещей, а ведь они путешествовали и наверняка везли с собой крупную сумму денег. Их ограбили и убили. Трупы сожгли в лесу, а машину столкнули в овраг – все в разных местах, путая следы.

Катя вспомнила, как Сиваков говорил о том, что если жечь трупы в машине – это большой костер, столб дыма, видный издалека.

Но мотив, предложенный Жужиным, казался таким банальным – ограбление с убийством.

– Послушайте, а вы не проверяли наличие там, в салоне, следов крови…

– Я проверил, – перебил ее Сиваков. – Сразу, как машину стал осматривать, взял образцы, отправил в лабораторию для генетического анализа. Так вот: следов крови Марии Шелест в машине нет. Как бы тебе ни хотелось связать это все в единый клубок, факты против. Данные убийства между собой не связаны.

Катя пожала плечами. Но опыту великого Сивакова доверяли все, она в том числе. Ладно, пусть, раз так. Но внутри ее все равно что-то не отпускало.

– Остается совсем немного – найти убийцу и грабителя, – она села на стул, взяла чашку кофе, предложенную Сиваковым, и, достав из сумки распечатки плана местности, над которой только вчера парила в небесах, углубилась в топографию – где федеральное шоссе, по которому могли ехать жертвы, где Ордынский лес и где… Гнилой пруд.

На карте все выглядело и близким, и далеким, Катя скверно разбиралась в масштабе.

Но что-то определенно не складывалось. Они до сих пор не знали самого важного – мест, где произошли эти убийства. А без этого все снова рассыпалось в прах.

Глава 26

«Кто ты?»

Ночь, которую Катя мирно проспала в номере гостиницы, мать Марии Шелест, Галина Григорьевна, провела без сна.

За ужином муж Филипп пил водку. Галина знала, что все это из-за нового вызова в прокуратуру. Следовало бы отнять бутылку и запереть ее в буфете, но она не могла. Свекровь Мария Степановна попыталась было скрипуче выговорить сыну, но он лишь зыркнул на нее, и она умолкла.

Потом все молча смотрели телевизор до самого позднего часа. Около полуночи свекровь, держась за стенки и опираясь на палку, отправилась к себе. Галина тоже ушла в спальню, разделась, ждала, что муж придет, ляжет. Но он поднялся наверх в мастерскую. Порой он устраивался спать там, на ветхом диване.

Тикали часы у изголовья, ветер шумел в саду, и луна, словно сосуд, наполненный пеплом, маячила на траурном фоне небес.

Потом в темноте запел комар.

И вдруг накатила волна жаркого удушья.

Галина откинула одеяло и села в постели. Она поняла вдруг, что заснуть в эту ночь ей не дано.

За порогом спальни – ночной мир, где все домашние предметы внезапно утратили и свое назначение, и свой смысл, и свою ценность, обернувшись смутными тенями.

Например, желтая ковровая дорожка с узором, привезенная когда-то из Баку. Она сейчас в лунном свете так похожа на каменистую тропу. Старый шкаф – на скалу, ножки стульев – на корни деревьев.

Галина встала с постели, накинула халат и, стараясь ступать неслышно, двинулась вперед. Нет, не как лунатик, она прежде никогда не ходила во сне. Но что-то словно звало ее сейчас из темноты, манило за собой, как недобрый колдовской огонек.

Возле буфета на кухне она задержалась, открыла ящик со столовыми принадлежностями, сунула что-то в карман халата.

Терраса предстала в лунном свете неведомой долиной, стены – склонами гор.

Да не убоюсь пройти я долиной смертной тени…

На столе – чайник, сахарница, посуда, которую она не успела убрать. Но сейчас все призрачно, белые чашки и блюдца как скорлупа странных яиц, из которых уже успели вылупиться странные существа.

Они расползлись по долине, укрылись в тайных норах и ждали ее.

Да не убоюсь…

И только лестница не обернулась ничем иным и не потеряла своего назначения ночью в лунном свете.

Галина крадучись начала подниматься на второй этаж. Она остановилась перед дверями мастерской, слушая мужнин храп.

Рука ее скользнула в карман халата. Храп оборвался.

Она повернулась к другим дверям.

Вся ее жизнь за эти месяцы промелькнула перед глазами – тьма, ужас, кладбище, отчаяние, безысходность. А потом снова – кухня, эта вечная кухня, банки с огурцами и помидорами, синий огонек конфорок газовой плиты, круглый стол под абажуром на террасе, звон тарелок, аромат борща и жаркого, грядки в огороде.

Живя посреди долины смерти, она разводила огурцы и кабачки, сооружала парник, поливала огород на закате и собирала урожай днем.

Потеряв любимую дочь, она – мать – жила.

Жизнь продолжается.

Галина медленно открыла дверь в комнату Маши. Нашарила на стене выключатель. Загорелся потолочный светильник, но тускло – накал ночью слабый, а может, дело в проводке.

Луна заглядывала в большое окно, электрический свет не смутил ее, она лишь еще больше стала похожа на сосуд, на серебряную урну с прахом.

Противоположную стену загораживала китайская ширма. Та самая. Галина, стараясь не шуметь, отодвинула ее.

Она смотрела на фреску, на свою нарисованную дочь, сидевшую на нарисованной тахте.

Женихи Сарры. Это ведь был автопортрет. Кроме дочери на фреске еще три фигуры – мертвец, ангел и… он.

Галина долго, очень долго смотрела на ангела, нарисованного так схематично и небрежно в проеме окна.

Потом обратила взор свой на его темного антипода.

Оттуда из тени, из смертной долины глаза, процарапанные гвоздем, глядели прямо на нее.

– Кто ты? – спросила Галина.

Нет ответа.

– Я ее мать. А кто ты? Зачем забрал ее у меня?

Ей казалось, что голос ее гремит, наполняя и дом, и сад.

Свет моргнул, и фигуры на фреске словно ожили, задвигались. Ангел, нарисованный схематично, тлел, истончался, обращаясь в ничто.

– Кто ты? – повторила Галина, достала из кармана халата складной нож, щелкнула кнопка, вышло лезвие.

Она шагнула к фреске, закрыла ладонью лицо девушки, сидевшей на тахте, а потом вонзила лезвие в самый центр темной обезьяньей фигуры, шевелящейся в неверном свете, и начала ножом соскребать краску, стараясь как можно быстрее добраться до этих жутких глаз-дыр.

Свет моргнул, вспыхнул ярко и погас.

Она очутилась в полной темноте.

Уже не различить ни ангелов, ни демонов, ни мертвецов, ни живых. Она коснулась рукой стены, фрески.

И вдруг услышала шорох.

– Кто ты? – прошептала она помертвелыми губами.

Шшшшш… Шаги…

Шорох…

Ближе…

И тут, парализованная ужасом, каким-то шестым, седьмым, сороковым чувством (потому что в эту секунду во тьме утратившая разом и слух, и зрение, ослепшая и оглохшая от дикого животного страха), она поняла, что шорох… звук шагов идет не отсюда, из комнаты, погруженной во тьму, а снаружи, из сада, залитого луной.

Галина рванулась к окну и распахнула створки.

Под окном стоял Руслан Султанов. В эту минуту залился пронзительным лаем их пес. Потом зажегся свет, и в комнату Маши ввалился, дыша перегаром, ее муж Филипп, разбуженный лаем. Он уставился на жену, стоявшую у открытого настежь окна с ножом в руке, глянул вниз и…

– Вы ее мать, я пришел к вам, – Руслан Султанов снизу смотрел на окно, где она парила над ним. – Я пришел сказать, Аллахом клянусь, я ее не убивал.

Он видел ее искаженное лицо и не понимал, что в этот миг она почти благодарна ему.

В следующую секунду муж поймал ее руку, выкручивая, отнимая нож. Это оказалось нетрудно, она никогда не отличалась большой силой.

Глава 27

То, чего никто не ожидал

Федора Басова Катя увидела из окна ОВД. Не приближаясь к отделу, держась территории гостиницы, словно между этими двумя зданиями на крохотной площади пролегала невидимая граница, очертившая «ареал его обитания», он стоял столбом и делал вид, что ему все до лампочки. Хмуря светлые брови (при его грубоватой внешности они были смешным диссонансом – этакие две запятые), лениво жуя резинку, синея татуировкой на загорелом бицепсе, он демонстрировал полное безразличие к происходящему, но сам нет-нет да и стрелял глазом в сторону отдела, полицейских автомашин бывших своих сослуживцев.

Катя пулей выскочила из отдела.

– Привет, Феденька!

Она действительно была очень рада этому толстому неповоротливому странному парню.

– Привет.

– Почему ты здесь? Пойдем, они уже знают, что это ты нашел машину. – И Катя в трех словах известила его о всех новостях. – Ну идем же.

– Не-а, не пойду, – он покачал головой. – Туда не пойду.

– В отдел? Вот чудак, да без тебя бы ничего не было, ты же нашел машину!

– Все равно, я так просто зашел, а тетка сказала, что ты там, – кивок в сторону ОВД.

В это время мимо них проехала серебристая иномарка, описала круг по площади и остановилась в дальнем конце служебной автостоянки. К машине сразу же направился патрульный: ставить гражданские авто возле отдела не разрешалось. Он наклонился к водителю, что-то спросил, потом закивал и отошел. Машина осталась на месте, но пока никто ее не покидал.

Катя на все это не обратила внимания, она уламывала строптивца.

– Брось, это же смешно.

– Пусть так, – он вздернул подбородок. – Как сама?

– Я лучше всех. А вот ты… ты же мне помогаешь.

– Здесь, – кивок какой-то неопределенный, всеобъемлющий. – Но не там.

– Да мы к Жужину пойдем в кабинет, он же из прокуратуры, а не полицейский, – Кате отчего-то хотелось «подавить сопротивление». – Может, Феденька, ты боишься?

– Пошли, – он сразу, точно робот, которому нажали кнопку «пуск», зашагал к отделу полиции.

Катя шла следом. Может, и не стоило ей настаивать. Пареньку явно тяжко приходить в то место, откуда его уволили и которое, кажется, ему до сих пор небезразлично. Ну может, не само место, а род занятий…

А еще она радовалась, что нашла ключик к Федору Басову. Эта волшебная фраза: «Может, ты боишься?» Отчего это мужчины вот так устроены, не все, но многие. Ей вспомнился муж Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А. Ах!

Басов приближался к отделу широким шагом, руки в брюки. Завидев его, многие бывшие сослуживцы улыбались: привет! Здорово, как дела?

Перед дверями он, однако, чуть замешкался, но потом бодро вошел. Ориентировался он по месту своей бывшей работы лучше Кати и сразу направился в «прокурорское» крыло.

– Басов? Хорошо, что вы сами явились, – следователь Жужин разглядывал его строго, словно изучая. – За инициативу с машиной и вертолетом – спасибо. Однако хочу напомнить, что в отряде помощников полиции вы официально не состоите. Но у меня к вам вопросы, мне надо допросить вас по событиям двенадцатого июня, когда вы, находясь на дежурстве, выезжали на место обнаружения трупа к Гнилому пруду.

Катя аж растерялась, ей показалось, что еще минута такой беседы, и она навсегда утратит своего ценного помощника. Но Басов, видно, придерживался правила: назвался груздем – полезай в кузов.

– Валяйте, допрашивайте.

– Вам придется подождать в коридоре. На это время у меня запланирован допрос скульптора Шелеста, отца погибшей.

Тут Катя вспомнила про серебристую иномарку – вот кто в отдел приехал. Но тут же вспомнила и другое: оранжевую «Ниву», что выезжала со двора в тот день, когда она пришла к родителям Маши.

Жужин снял трубку и набрал номер дежурной части. Но в это время сам дежурный открыл дверь кабинета:

– Николай Петрович, к вам пришли.

– Отец потерпевшей? Так я жду его давно, пусть заходит.

– Нет, не он. Это женщина. Дама.

– Какая еще дама? Я занят, не видите? Пусть подождет в коридоре.

– Это жена Финдеева, депутата Думы, который комитету по обороне глава, – шепотом произнес дежурный. – Оксана Дмитриевна. Сказала, что приехала к следователю, ведущему дело об убийстве.

– Здравствуйте, это вы следователь?

Невысокая, однако по виду чрезвычайно решительная блондинка лет сорока в бежевом платье от Армани и дорогих лодочках на низком устойчивом каблуке отодвинула замешкавшегося в дверях дежурного ручкой с зажатой сумочкой «Джимми Чу» и явила себя всем – Жужину, Кате, Феде Басову и дежурному.

– У меня не так много времени, уделите мне полчаса, – сказала она. – Я приехала дать показания. У меня больная дочь, я не могу оставлять ее надолго, поэтому уделите мне время сейчас. Незамедлительно.

Катя дернула Басова, и они опустились на стулья у окна. Жужин даже не обратил на это внимания – так он был поражен явлением жены депутата Госдумы.

– Прошу, садитесь, – он засуетился. – Вашего мужа сколько раз по телевизору видел. И тут тоже, в городе. Вы же здесь, у нас, живете. Моя жена работает в администрации, и она говорила мне…

– Я по поводу убийства той девушки, – Оксана Финдеева выпрямилась, положила на колени сумку. – Я приехала дать показания, потому что это мой гражданский долг. И быть может, это важно для следствия.

– Слушаю вас внимательно, это что-то конфиденциальное?

– Это то, что я видела своими глазами. Я почти забыла об этом, но потом услышала от нашей помощницы по хозяйству об убийстве дочери скульптора. Мы с мужем встречали его у помощника губернатора, это когда возникла идея реконструкции парковых зон и внедрения городской скульптуры. Но потом зарубили финансирование.

– Что вы видели? – спросила Катя. Она вся так и горела любопытством. Жужин гневно сверкнул на нее глазами. Но Оксана Финдеева живо обернулась к ней и продолжила:

– Почему я все так хорошо запомнила, так это потому, что тринадцатого июня мы вместе с моей дочерью – ей шесть лет – улетали в Германию на лечение.

Фраза входила в прямое противоречие со словами: «Я почти забыла об этом». Но в тот момент они на это внимания не обратили.

– А накануне вечером я с дочкой возвращалась из Москвы на своей машине, мы ездили в детскую клинику – последняя консультация, анализы забрали и все нужные документы. Мы с дочкой клинику покинули в половине восьмого, это на Пироговке. И сразу же попали в пробку на Садовом кольце. Это же был праздничный день, Центр перекрывали из-за парада оркестров. Дочке сделали уколы, и она была относительно спокойной, даже потом заснула у меня в детском кресле сзади. Но я не об этом. Понимаете, это был очень напряженный, хлопотный для меня день. Назавтра мы улетали. И я устала как собака, я хотела лишь одного – добраться побыстрее домой. Я не такой уж хороший водитель, у моего мужа шофер, и мы пользуемся его услугами в основном, понимаете? Поэтому когда я наконец выбралась за МКАД, я хотела прибавить скорости, но дорога оставалась забитой, поэтому в районе Второго кольца я свернула и потом снова свернула – там можно проехать проселками, когда нет ливней и грязи. Я проехала автозаправку, впереди шли машины. И кажется, эта тоже, хотя я не уверена, я увидела ее позже. Где-то в районе стоянки для дальнобойщиков. Машина впереди начала сбавлять скорость, она как-то странно виляла по дороге, и я подумала, что водитель пьяный. Потом машина остановилась. Я хотела ее объехать, начала уже объезжать, как вдруг она бросилась мне наперерез, и я… господи, я едва ее не задела бампером!

– Простите, кого вы едва не задели? – спросил Жужин.

– Девушку. Все произошло так быстро. Она выскочила из той машины. На ней было белое короткое платье с рисунком спереди, мне показалось тогда, что это принты такие… психоделические принты, красные. Она шаталась, и я решила, что она пьяная. А потом появился он, и я его сразу узнала, мои фары его осветили ярко.

– И кто это был?

– Отец Лаврентий.

Жужин откинулся на спинку офисного кресла. В руках он вертел шариковую ручку.

– Он загородил ее собой и толкнул назад. Я в тот момент решила, что он боится, чтобы она не попала мне под колеса, эта пьяная девушка. Но что-то меня испугало. – Оксана Финдеева снова обернулась к Кате, словно надеясь, что женщина ее лучше поймет. – Их лица в тот момент. Я уже объехала их, но мне показалось, что следует остановиться. Спросить, что происходит. Но со мной был шестилетний ребенок, и все это – на пустой дороге, час поздний, и потом…

– Подождите, подождите, уважаемая, давайте сначала с одним разберемся, – перебил ее Жужин. – Вы уверены, что там, на дороге, был именно отец Лаврентий?

– Я узнала его. Я видела его, как вас сейчас.

– А вы с ним знакомы?

– Он здешний священник, строит церковь, мы с мужем делали пожертвования, он духовник мужа. И я слышала, что вы его арестовали, потому что он сознался в убийстве. А потом отпустили.

– Подождите, не будем забегать вперед. Сначала ваши показания. Как он выглядел, как был одет?

– Не в рясе. Обычная одежда, кажется, темные брюки и верх. Рубашка или футболка. На девушке было белое платье, короткое. И эти принты… я их тогда восприняла как принты, узор… эти красные пятна.

– Так какое это было число?

– Тринадцатого июня мы с Женей улетели в Германию, я же сказала – это произошло накануне вечером, то есть двенадцатого.

– А время? Сколько было времени?

– Точно не могу вам сказать. Вечер, сумерки, во сколько в июне начинало смеркаться? Где-то около десяти… Понимаете, я выстояла адскую пробку в Москве, и поэтому мы с дочкой возвращались домой так поздно.

– Два месяца прошло, почему вы пришли дать показания только сейчас? – спросила Катя.

– Да я же объясняю, мы только что с дочкой вернулись из Германии, все лето она там пробыла в клинике у профессора Кюна, я находилась с ней. На днях услышала случайно от домработницы про убийство девушки. Убийство! Какой ужас. И о том, что отец Лаврентий задержан.

– Какой марки была та машина?

– Я плохо разбираюсь, какая-то иномарка, серебристая. Явно не «Ягуар», не «Мерседес» и не «БМВ», что-то подешевле.

– Может быть, «Шевроле»? – тихо спросила Катя.

– Нет, «Шевроле» я узнаю сразу – у няни моей дочери такая машина. И потом, вишневый «Шевроле» появился со стороны объездной, он двигался в сторону автозаправки. Они тоже увидели, что происходит на дороге, – у них был включен дальний свет, они ехали мне навстречу, поэтому у них был лучше обзор. Они начали притормаживать и остановились метрах в пяти впереди. Поэтому я и не стала останавливаться – раз та машина остановилась. Я в тот момент боялась, что моя дочь проснется, а она очень беспокойная. Она могла испугаться. Я уехала оттуда, а они остались.

– Кто сидел в «Шевроле»?

– Двое, кажется, пара, простите, я не приглядывалась, я просто проехала мимо них. Отца Лаврентия я узнала.

– Вы не могли ошибиться?

– Нет.

– И все же, Оксана Дмитриевна, подумайте. Вы не ошибаетесь? – спросил Жужин. – У нас масса свидетелей, которые видели отца Лаврентия вечером двенадцатого июня совершенно в другом месте.

– Вы хотите сказать, что я лгу?

Катя наблюдала за ней, пальцы жены депутата судорожно сжимали сумочку «Джимми Чу».

– Я запишу ваши показания в протокол, – сказал Жужин. – Но хочу напомнить вам об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Такая ответственность существует.

Глава 28

Письмо № 13

Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

Думаешь, мне легче оттого, что я знаю все с самого начала? Да, вот именно – я всегда все знал и о тебе, и о себе.

Как давно мы вместе? Мы разлучались с тобой, но потом ты пришел и нашел меня.

И позвал.

Твой шепот ночной – мой крик…

Я жду твоего прихода.

Я боюсь, что ты придешь, но мечтаю об этом постоянно.

Дрожу как в лихорадке, словно смертельно больной.

Как имя твое? Мне дали имя, но как звали тебя? Прежде чем все сгинуло, превратившись в кровь и куски плоти.

Если член твой искушает тебя – отсеки его, если глаз твой искушает тебя – вырви его.

Жестокость порождает жестокость, но что есть зло? И где его корни? Там, где ты сейчас, – много зла? Или там уже не различают…

Может, поэтому ты и приходишь оттуда – сюда, чтобы почувствовать разницу, перешагнуть грань.

Но грань уже однажды нарушили, причем, заметь, не по злобе, а по недомыслию, из-за беспечности, простой небрежности. Все произошло так быстро – одна ночь, изменившая мир. Знаешь, ведь штурмовикам СС и не снился такой вот эксперимент. Но его провели много позже – и не в условиях войны или бойни, а одной тихой весенней ночью, когда все спали. Все произошло из-за равнодушия, из-за неумения, непонимания – какая это мощь и сила.

Какая это угроза.

Пусть там возведут хоть тысячу саркофагов, скрывая это. Бесполезно – меня и тебя уже не скрыть. Мы есть.

Я ничего не помню из тех времен. А ты все знаешь. Там, где ты сейчас, знают все – прошлое и будущее.

Я помню, как проснулся. То утро… Потолок надо мной – такой высокий, запах лекарств. И боль.

Я проснулся один – тебя не было рядом. И это было поразительное ощущение – свободы. Я помню это, хоть и смутно.

А потом одиночество сдавило меня, как могильная плита. И мои маленькие детские кости треснули. И я закричал, забился на той постели, потому что тебя со мной уже не было.

Ты услышал мой крик. Ты шел по дороге – туда, но вернулся ко мне. И с тех пор возвращаешься.

Я думаю, что семя, надежду о котором мы так все лелеем, и есть бессмертие. И в нем частица тебя.

Семя, что даст побег и возродится. Дитя многих отцов – твое дитя, – этот ребенок будет видеть и слышать, мир предстанет перед ним в красках, во всем своем великолепии.

Я сейчас уже не говорю о лидерстве и о выживаемости… Я так много думал об этом раньше, но теперь умолчу. Я говорю просто о жизни. Не о скачке эволюции, не о мутации… Просто о жизни.

За это я готов биться до смерти.

И не щадя убивать других.

Глава 29

Перегруппировка

День словно укоротился, съежился, как шагреневая кожа. Так всегда случается, когда рушатся планы и неизвестность – это зыбкое болото – возникает впереди непреодолимой преградой.

После ухода Оксаны Финдеевой (ее допрос на протокол длился полтора часа) Катя поняла, что день ее в Новом Иордане закончен. Требовалось срочно ехать советоваться с умными людьми. А никого более умного, чем полковник Гущин, Катя в этой ситуации не знала.

Глядя на озадаченное и недовольное лицо следователя Жужина, она понимала, что аналогичная идея возникла и у него. Необходима срочная перегруппировка сил и средств. В результате в Москву «перегруппировываться» рванули вместе на прокурорской машине – Жужин высадил Катю на углу Большой Никитской, а сам поехал в областную прокуратуру получать ЦУ о том, как в дальнейшем, как он выразился, «интерпретировать показания жены депутата».

Катя не успела заскочить в гостиницу, она знала – в Новый Иордан она вернется, вопрос – когда? Сегодня вечером или только завтра?

– Феденька, – обратилась она в коридоре к Басову, пребывавшему в состоянии глубокой задумчивости (выглядел он при этом как богатырь на распутье перед камнем-скрижалью). – Я в главк, зайди в гостиницу, скажи своей тете, пожалуйста, чтобы она номер мой держала, не сдавала никому. То, что мы с тобой слышали тут, мы пока не обсуждаем, ладно? У меня мозги как студень.

– Это пройдет, – философски пообещал Федор Басов.

– У меня к тебе еще одна просьба: понаблюдай осторожно за отцом Лаврентием. Только чтобы он этого не заметил.

Катя сказала это и тотчас же усомнилась: разве такой колоритный верзила, притча во языцех Нового Иордана, сможет сделать это незаметно?

В главке Катя, к великой своей досаде, полковника Гущина не застала, они разминулись буквально на пять минут. Гущин по срочному звонку уехал в областную прокуратуру на совещание. Ждать пришлось долго, и Катя страшно себя ругала за то, что в спешке оставила в гостинице свой ноутбук, как бы он сейчас ей пригодился.

Гущин вернулся к четырем часам, узрел Катю, терпеливо сторожившую его в кожаном кресле в приемной, и кивнул: заходи.

– Федор Матвеевич, добрый день, слышали, какие новости в Новом Иордане?

Гущин закурил, кивнул.

– Простите, но я хочу вас спросить: почему вы сами туда не едете?

– Я сутками в Подольске сижу, там же покушение на зам. мэра, а потом бабу пришили – начальницу финансового управления, слышала, наверное, по телевизору все бубнят. Дело на контроле сама знаешь где.

– А это наше дело тоже скоро будет на контроле сами знаете где. – Катя напирала, а Гущин… старый славный бравый полковник Гущин, он словно бы оправдывался! Искал отговорки.

– Мне не разорваться пополам, я своего зама туда послал, когда ты машину нашла.

– Ее Басов нашел, он и вертолет МЧС организовал. Почему вы зама посылаете, а сами не едете? Я вас просто не узнаю.

– Не указывай мне, – полковник Гущин неожиданно вспыхнул, как девушка. – Ишь ты, пигалица! Яйца курицу учат. Я сам решаю, куда и когда мне выезжать.

– Я просто к тому, что это дело уже переросло Новый Иордан, – Катя сразу сбавила тон, все же он шеф подмосковной полиции! Сделала вид, что обиделась, хотя ей было на самом деле любопытно и даже немного забавно наблюдать его реакцию. – Без вас там не справляются, Федор Матвеевич.

– Льсти, льсти, язык льстивый, – Гущин выпустил дым из ноздрей. – А что вы все всполошились? Явилась какая-то баба, наплела с три короба.

– Следователя прокуратуры в шок повергло то, что она жена депутата и поэтому от ее показаний, которые противоречат всему, что уже сделано по делу в отношении священника, нельзя так просто отмахнуться.

– Она Михаила Финдеева жена, а он шишка, глава комитета и в Кремле принят, – Гущин вздохнул. – Это мы сейчас на совещании и обгладывали как кость со всех сторон. Там одно бесспорно – алиби священника на момент убийства доказано. И доказано железно. Много свидетелей, и все они незаинтересованные лица. Следователь там отлично поработал, никаких претензий со стороны уголовного розыска.

– Финдеева заявила, что она видела отца Лаврентия на дороге недалеко от стоянки дальнобойщиков вечером двенадцатого июня, как нас. И он сам, сам ведь признался в убийстве!

– Больше двадцати свидетелей подтверждают его алиби. Одна против двадцати? Ты ей веришь? Сама-то ты ей веришь?

– Нет… я не знаю, – Катя села, потом встала, затем всплеснула руками. – Но все это как-то странно. Начиная с его признания… К тому же она многие детали правильно назвала. Например, белое платье. Я по дороге сюда с Жужиным это обсуждала и сама снимки вспомнила с места происшествия – на Марии Шелест действительно в день убийства было белое летнее платье, льняное, короткое.

– Эта мадам-депутатша говорила о платье с узором, – возразил Гущин, демонстрируя поразительную осведомленность. – На совещании и об этом речь шла.

– Принты – так она это назвала. А потом сказала – пятна. Это кровь была.

– Марии Шелест нанесен проникающий удар в область печени. Ты хочешь сказать, что эта дамочка видела сам момент убийства? Что девушка, получив такой удар ножом, еще бегала по дороге?

– А такое что, невозможно? В криминалистике случаи были, когда жертва с ножом в сердце разгуливала какое-то время. Финдеева говорила и про вишневый «Шевроле», – Катя не отступала. – Она сказала, что не остановилась, потому что испугалась за дочь и еще потому, что этот «Шевроле», двигавшийся навстречу, остановился. Они – эта пара из Воронежа – решили узнать, что происходит. Они стали свидетелями. Поэтому их убили.

– Кто убил? Отец Лаврентий?

– Федор Матвеевич, показания Финдеевой, возможно, дают ключ к понимаю того, что эти убийства связаны. Как и почему они связаны.

– А, связь, вот чего тебе недостает! Одного убийства мало в деле, нужно еще одно, чтобы жертв побольше. Писать потом начнешь, строчить, читателей пугать, знаю я тебя.

– Это дело не для очерка.

– Ладно, губы-то не надувай. Я сам не меньше твоего хочу во всем разобраться. Дело вот уже где, – Гущин хлопнул себя по шее, словно с комаром сражался. – Перспектива висяка, а ведь так ясно все складывалось сначала, когда этого кавказца выдернули по подозрению. Я вот что тебе скажу – ты горячку не пори. Про вишневый «Шевроле» Финдеева могла умно добавить. Весь городишко со вчерашнего дня был в курсе, что в лесу нашли вишневый «Шевроле» со следами крови в салоне. А до этого всякие байки болтали и в Интернете писали про трупы на пепелище.

– Но зачем ей добавлять? Врать?

– Может, у нее есть причины для оговора священника? Может, она в какой-то секте? Что мы о ней знаем?

– Правда, мы о них ничего не знаем, – согласилась Катя. – Лейтенант Должиков мне кое-какие данные нашел. Оксана Финдеева с мужем жертвовали на строительство церкви. Двести пятьдесят тысяч рублей, кажется, дали, если бы она в секте состояла, зачем ей на церковь жертвовать?

– По части проверки ее показаний и ее взаимоотношений с этим попом мы связаны по рукам – она жена депутата. Но на веру принимать ее сказки, когда уже доказано алиби, тоже не можем. Это против всякой логики.

– Я понимаю, – Катя кивнула. – Я просто к тому, что мы все равно пока еще мало о них знаем. Например, об этих пожертвованиях и самих благотворителях. Ведь там целевые пожертвования были, именно отцу Лаврентию, чтобы он служил в этом приходе в Новом Иордане, а это очень хорошим местом считается, престижным. И эти целевые пожертвования делали не только Финдеевы, но и фирма компьютерная. Забыла ее название… кажется, «Веста-холдинг». Что связывает священника с компьютерной фирмой?

– Я смотрел материалы по нему, он год работал в компьютерном центре при Московской духовной академии.

– Может, он тогда и познакомился с кем-то в «Весте», там владелец – молодой человек, некто Галич, и этот Галич, как установил лейтенант Должиков, мальчиком проходил свидетелем по делу об убийстве своего брата-подростка. Я еще подумала, что его фирма потому и жертвует деньги на церковь, в память брата. Некоторые часовни возводят, а тут целую церковь.

– Ну? Сама и ответила на свой вопрос, – хмыкнул Гущин. – Целевые пожертвования, говоришь? Непосредственно этому попу? «Веста-холдинг» – вчера как раз по телевизору в новостях о ней говорили, по судам они все ходят от Лондона до Нью-Йорка. Активы никак не разделят. Ладно, насчет благотворителей – это проверке поддается. Насчет депутатской жены – с этим сложнее. Подумаем, может, какая-то негласная информация всплывет. Завтра часикам к двенадцати – зайди сюда ко мне.

– Я хотела сегодня же в Новый Иордан вернуться.

– Обожди до завтра. Дело можем запросить, то, на которое Должиков наткнулся при проверке, он мне докладывал. Об убийстве мальчика Бориса Галича. Оно в архиве на Петровке, не раскрыто. Они до семи вечера работают. – Гущин глянул на часы. – Я сейчас в МУР позвоню, коли нечем заняться до завтра, слетай туда, почитай дело. Если очень поторопишься – успеешь. Особо обрати внимание, не мелькает где там, в деле этом старом, фамилия Тихвинский, а может, прозвище детское типа Лаврик.

Катя посмотрела на полковника Гущина: да, старина, а я тебя явно недооцениваю. И правда – яйцам курицу… старую оперативно-сыскную курицу учить негоже.

На Петровку, 38, в архив она успела. На проходной ее ждал сотрудник розыска и сразу же проводил в хранилище документов. В картонной коробке лежали два толстых тома с пожелтевшими от времени страницами.

Катя забрала коробку, пообещав клятвенно сотруднику архива управиться до семи вечера, и начала листать.

Взялась-то она за это дело рьяно, азартно, но по мере читки начала понимать, что все это – события, явно не имеющие никакого отношения к новоиорданским тайнам.

И вот уже чисто по-женски она отвлеклась, забыв, что срок ей дан суровым работником архива только до закрытия. Вспомнила о доме, как она вернется домой, откроет в квартире все форточки, распахнет балкон с видом на Москву-реку, приготовит себе легкий ужин – салат и мороженое с персиками (мороженое купит в супермаркете – такое пластиковое ведерко, а персики на углу с лотка у торговца). Или, может быть, разживется там же, с лотка, свежей малиной и взобьет себе молочно-малиновый коктейль – подсластить жизнь. Бухнется в ванну, в душистую пену, потом напялит шелковые шортики и майку, угнездится на новом диване, поставит DVD с фильмом «В джазе только девушки» и, может быть, попозже решится набрать номер Драгоценного, мужа, Вадима Кравченко и…

«Я уже дома, возвращайся и ты домой».

Нет, этого она Драгоценному не скажет. Не дождется он от нее первой!

Пусть сам звонит: «Я возвращаюсь домой».

Дом, дом, милый дом…

– Чему вы улыбаетесь? – раздраженно спросил ее сотрудник архива, следивший одновременно и за ней – поздней посетительницей, и за минутной стрелкой на больших настенных часах, отмечающей последние мгновения рабочего дня. – Это же дело об убийстве несовершеннолетнего.

Катя спохватилась. Да, да, да…

Она зашуршала страницами протоколов. Фамилия Тихвинский и детское прозвище Лаврик, Лаврушка, имя Лавр, Лаврентий нигде в толстых томах не мелькало.

Фабула дела – проста и ужасна одновременно. Два брата – Борис и Володя Галичи, четырнадцати и двенадцати лет, – после школьных занятий в начале октября пошли в Измайловский парк на футбольное поле. В деле были опрошены десятки свидетелей – отец мальчиков Марк Галич, учителя, ученики старших классов 277-й московской школы, посетители Измайловского парка, подростки, гонявшие в футбол на поле вечерами. И сам Володя Галич, выживший, признанный по делу потерпевшим.

На футболе согласно показаниям свидетелей-подростков братья оставались до конца игры – до сумерек, а темнело в октябре примерно в половине седьмого вечера. Потом пошли домой и наткнулись в парке на группу хулиганов. По словам младшего Галича, парней было четверо – все взрослые, лет по семнадцать, пьяные. Они начали задираться, а потом завязалась драка. Володю Галича ударили несколько раз кулаками и железным прутом – множественные гематомы врачи при осмотре зафиксировали у него на руках и на теле. Старшему Борису железным прутом проломили голову – черепно-мозговая травма, он умер там, в парке.

После убийства хулиганы сбежали, а Володя Галич, придя в себя, закричал, призывая на помощь. Его крики услышали рабочие, прочищавшие на аллеях парка дренажные системы. Это был конец девяностых, и сотовые телефоны тогда были еще в диковинку, поэтому рабочие подхватили Бориса Галича на руки и побежали к выходу из парка – хотели поймать машину и отвезти обоих подростков в больницу. Но для старшего Бориса помощь уже опоздала.

Впоследствии Володе Галичу в присутствии его отца предъявлялись на опознание несколько подозреваемых, подходивших под описание, но он никого не сумел опознать. Видимо, пережитый шок мешал это сделать. Дело вело Измайловское РУВД при активном участии МУРа, но даже это не помогло. Убийц так и не нашли. Дело по истечении срока сдали в архив. Все знали, что в конце лихих девяностых столичные парки были местом самым криминальным, опасным.

Катя смотрела на снимки Бориса Галича – эксперты-криминалисты фотографировали и осматривали его уже в приемном покое городской больницы, куда работяги и его младший брат все же довезли его, уже мертвого.

Ей теперь казалось абсолютно ясным то, что младший Галич, не бросивший тело своего брата там, в парке, став мужчиной, желает как-то увековечить его память. Жертвует на строительство церкви.

В общем, эта ниточка никуда не вела.

Пусть так, но она… они с полковником Гущиным все равно проверили, прошли по ней.

После снимков из дела… таких беспощадных и точных в своем реализме снимков мертвого подростка с разбитой головой и раскромсанным железом лицом мысли о приятном вечере, о малиновом коктейле, о старой комедии с Мерилин Монро подернулись плесенью.

Катя сложила тома в коробку и вернула ее сотруднику архива.

Глава 30

Кораблик

Просьбу Кати «понаблюдать» Федор Басов воспринял буквально как руководство к действию. Выбор-то представлялся небольшой – либо, проводив «напарницу» и следователя Жужина, ошиваться в ОВД, ожидая, когда у бывших корешей, «взятых в полицию», начнется обеденный перерыв, чтобы раздавить по кружке пива в местном баре «У Ильича», либо топать домой – смотреть футбол по спортивному каналу (повтор от субботы), дремать на диване, ждать, когда мать, вернувшись с кондитерской фабрики (работала она там в отделе кадров), приступит к готовке ужина, беспрестанно болтая с подругами по телефону.

Басов выбрал «наблюдение за объектом». Со стороны посмотреть – так услышанное от жены депутата Оксаны Финдеевой совершенно его не тронуло, словно и не заинтересовало.

Он медленно брел по улицам к дому священника. Вот уж и купола новой церкви возникли за кронами тополей. Двор за низкой оградой пуст, в одноэтажном флигеле, крытом металлочерепицей, распахнуто угловое окно. Ветер колыхал кружевную занавеску.

Федор Басов остановился перед входом. Дома, улица, перекресток – где тут спрячешься? Казалось, со всех сторон – из окон, с крыльца маленькой парикмахерской, из булочной, из тихой конторы с вывеской «Адвокаты. Юрпомощь» – на него пялятся любопытные.

Чужие взгляды – вот чего он всегда не мог терпеть. Вот что выводило его из равновесия. И даже дыхательная гимнастика по древнекитайскому методу от этого не спасала.

Он решил обойти церковный двор с фланга, подобраться поближе к распахнутому окну. Шел вдоль ограды. На пути попались кусты барбариса. Цветы давно облетели, и среди листьев алели бусинки ягод, похожие на капельки крови.

Пацанами они рвали их, несмотря на строжайший запрет «не смейте в рот тащить, некоторые виды барбариса ядовитые!». Он помнил их терпкий кисловатый вкус. Как бросил в рот несколько ягод, прожевал, проглотил и потом он и пацаны-приятели ждали скорой и мучительной его смерти.

Его в тот раз слегка пронесло, отделался поносом, но с тех самых пор пацаны-дружбаны, встречая его, часто ухмылялись, а когда он отворачивался, украдкой крутили пальцем у виска.

Чокнутый…

Встав за кустом барбариса, он видел ограду и открытое окно. Изнутри доносилось негромкое пощелкивание, чавканье. Так чавкает под быстрыми пальцами клавиатура компьютера.

Внезапно кружевная занавеска отдернулась, и в окне возник силуэт женщины. Федор Басов узнал жену отца Лаврентия Лизу. Она села боком на подоконник. Басов видел ее бледный профиль. В руках она, как и в прошлый раз, что-то вертела, но это был не плюшевый мишка с зашитым суровыми нитками брюхом.

Басов разглядел мятый лист бумаги из принтера. Лиза сосредоточенно складывала его, и вот в ее руках возник белый бумажный кораблик. Неожиданно чавканье клавиатуры компьютера смолкло, и за спиной Лизы возник темный силуэт.

Басов увидел отца Лаврентия – без рясы и стихаря, в застиранной домашней футболке он выглядел совсем юно.

Они были ровесниками – отец Лаврентий, его жена и Федор Басов. Басов подумал: странно, а вот я о нем как о своем ровеснике никогда не думал. Отец Лаврентий положил жене руку на плечо, и она склонила голову набок, прижавшись щекой.

Бумажный кораблик упал за окно. Среди травы он выглядел беспомощным, словно только что потерпел кораблекрушение. Федор Басов ощутил соблазн достать его из травы.

– Эй, кто там в кустах лазит? Дети? – раздался громкий окрик.

Анна Филаретовна – домоправительница и помощница по хозяйству – вышла во двор с тазом, полным новой партии свежевыстиранного белья – в основном женского. Стирать ей приходилось каждый день, потому что Лиза, бедная Лиза белье свое пачкала, порой несмотря на надетые памперсы для взрослых.

– Ну-ка, брысь отсюда! – зычно повторила Анна Филаретовна.

И Федор Басов, ворочаясь в кустах барбариса, как медведь, поспешил покинуть свой пост.

Провал свой в роли «наблюдателя» переживал он недолго. Глянул на наручные часы и заспешил на угол в соседнем квартале, где стояла квасная бочка. Рядом располагалась остановка автобуса, приходившего в Новый Иордан из коттеджного поселка, где жили федералы. Время приближалось к половине пятого. Автобус прибывал по расписанию без четверти пять.

Басов неторопливо дошел до квасной бочки «Мытищинский квас», поздоровался с румяной квасной королевой:

– Привет, как жизнь?

Выпил пластиковый стакан кваса, потом попросил еще один – большой, и тут к остановке подрулил автобус.

Среди сошедших пассажиров Басов быстро отыскал ту, которую и дожидался, – коренастую пожилую женщину в спортивном костюме, нагруженную сумками. Это была домработница Финдеевых. Мать Басова ее не знала, а вот Шура – квасная королева – была ей соседка – жили они у «полотна», рядом с железнодорожной станцией. Автобус из федерального поселка туда не ходил. На площади можно пересесть на другой автобус и проехать две остановки к «полотну», а можно было и прогуляться пешком. В Новом Иордане многие, кто не имел бесплатного проезда, так и делали.

– Шурка, я гляжу, новый ухажер у тебя, молодой, – заметила домработница Финдеевых. – Чей же молодец?

– Это Басовой сынок, что раньше в ментовке работала, а теперь на кондитерской, – откликнулась квасная королева, налегая на букву «о». – Ты, Феденька, не знаешь мою соседку?

– Зато я его знаю, захаживает к тебе, – домработница поставила сумки на землю. – Кваску-то налей.

Они пили квас, женщины обсуждали погоду и «пойдут ли грибы». Басов допил свой стакан, улыбнулся им и сделал вид, что хочет уходить, но…

Расчет его оказался точен.

– Что ж ты, Феденька, не поможешь? Глянь, какие у соседки моей сумищи неподъемные. Все тащишь, Петровна, – квасная королева покачала головой. – Смотри не жадничай. А если депутатша твоя хватится, холодильник на кухне проверит?

– Не проверит, ей щас ни до чего, – домработница Финдеевых махнула рукой.

– Помоги, помоги соседке, – квасная королева отличалась добрым сердцем, страдавшим от ожирения. – Он тебе быстро сумки до остановки допрет, а может, если на автобус опоздаете, и до дома проводит. Он у нас, Федя, – парень безотказный, а потом, все равно ему делать нечего, правда, Федюша? У него ж сегодня выходной на стоянке-то.

Федор Басов легко подхватил сумки. Они с домработницей зашагали рядом.

– Вы ведь у Финдеева, у депутата работаете? – спросил он беспечно глубоким, внушающим доверие басом. – А жена его сегодня к следователю приходила.

– Да ну? Так я и знала, дом-то у них – не дом прямо, а дурдом!

Глава 31

Спроси у врага

Ровно в двенадцать следующего дня Катя явилась в приемную к полковнику Гущину – ведь он сам вчера попросил ее об этом. Однако она обнаружила кабинет запертым, а дежурный по уголовному розыску сообщил, что полковник на совещании у начальника главка.

Катя вернулась в пресс-центр и до обеда занималась текучкой – просматривала сайт главка, созванивалась с интернет-изданиями и затем занялась «юбилейным» очерком к дню образования кадровой службы, расписывая во всех подробностях прелести и тяготы жизни кадровиков. Ей было невыносимо скучно, и она терзалась мыслями, что место ее сейчас не здесь, а в Новом Иордане, где, как ей представлялось, происходят какие-то важные события.

Надо сказать, что в предчувствиях она не ошиблась. Но обо всем ей предстояло узнать гораздо позднее. А пока она вяло шлепала по клавиатуре ноутбука, вымучивая из себя фразы во славу кадровикам-полицейским для ведомственного издания «Щит и меч».

В половине третьего она не выдержала и снова отправилась в управление розыска. Гущин оказался на месте. Сидел за столом, уткнувшись в бумаги.

– Федор Матвеевич, я до сих пор здесь, вы мне назначили зайти на двенадцать часов. Я уже хотела ехать обратно, в район…

– Тут тебе не у дантиста в кабинете, где все по часам расписано, – Гущин отмахнулся. – Они люди тоже занятые, Ашкенази сегодня в процессе сидит, звонил – извинялся, они с американцем приедут, как только Ашкенази освободится.

– Я не понимаю, а кто это такие?

– Если хочешь что-то узнать, спроси не у того, у кого ты хочешь узнать, а у его врага, – Гущин сдвинул на нос очки. – Нужна информация о благотворителях? По поводу депутата и его жены мы законом по рукам и ногам связаны – тут тебе ни гласных ни негласных оперативных мероприятий. А в отношении «Веста-холдинг» и ее хозяина Владимира Галича я предпочел обратиться к так называемой «противной стороне». Они ж из судов не вылезают, так вот я решил пригласить на беседу адвокатов их соперников по бизнесу. Так что ждем. Ты-то дело вчера смотрела? И что там?

Катя доложила коротко. Дело об убийстве старшего брата Владимира Галича старое, нераскрытое и явно никак не связанное с событиями в Новом Иордане. Гущин, казалось, не слушал ее, шурша бумагами.

Она снова вернулась в пресс-центр и работала над очерком. Закончив, она отправила его по электронной почте и хотела было зайти к своему начальству – доложиться и напомнить, что завтра она все еще в командировке в Новом Иордане, как вдруг у нее запищал мобильный. Короткое SMS от Гущина: заходи.

Когда это шеф криминальной полиции рассылал эсэмэски? О времена!

В приемной у дверей кабинета Гущин встречал двух импозантных мужчин в черных безукоризненных костюмах от Армани с дорогими кожаными портфелями в руках. Долговязый, молодой был американским барристером мистером Сильверстоуном, а полный и постарше, в очках, – заместителем председателя адвокатской гильдии Леонидом Ашкенази. С этим последним полковник Гущин встретился как со старым приятелем.

– Мое почтение новообразованной полиции, – Ашкенази оглядел приемную. – Давненько я тут у вас не бывал, ах, Федор Матвеевич, дорогой, а помните, как четверть века назад мы с вами по делу об ограблении Ювелирторга сражались? И все-таки я тогда оказался прав.

– Правы, мы потом других задержали, банду из Сургута, а все потому, что ваши доводы, Леонид Яковлевич, уже тогда, в пору нашей с вами молодости, отличались логикой железной. И я оценил ваш совет, – Гущин разливался соловьем – басом на всю приемную.

– Это потому, что вы умели слушать и не воспринимали в штыки слова адвоката подозреваемого, – вторил Ашкенази. – Ах, молодость-молодость! Очень рад встрече, вот это мой американский коллега, так вы нас по поводу каких-то неприятностей с «Веста-холдингом» вызвали? Что, и полиция против них дело возбуждает?

– Скажем так – и да и нет, но насчет неприятностей, это вы метко отметили. Прошу в кабинет – мистер Сильверстоун, устраивайтесь поудобнее, – толстый Гущин плыл по кабинету как облако, расшаркиваясь и сияя улыбками. – Екатерина, ты за компьютер, записывай.

Катя прошмыгнула следом и устроилась на конце совещательного стола, где уже был предусмотрительно раскрыт новенький ноутбук.

– Чем больше неприятностей у «Весты», – адвокат расположился в кресле рядом с американцем, – тем нам это слышать приятнее.

Американец закивал, он хорошо понимал по-русски, но в беседе почти не участвовал, лишь изредка обменивался с Ашкенази короткими взглядами, словно давая «добро» на ответы на задаваемые вопросы.

– По поводу судебных споров я вас донимать не стану, я и сам только по прессе с этим знаком, – Гущин потер подбородок. – Мы тут по одному делу столкнулись с упоминанием холдинга в качестве благотворителя. Крупные пожертвования и целевые гранты, и непонятно, почему, как и что.

– А у них сейчас вообще с финансированием никакой ясности. В финансовых вопросах – полный хаос. Бесконтрольная трата средств из основных фондов, потеря контрактов. Сплошное мотовство и убытки. Против этого и выступают наши клиенты. Они основывали эту компанию много лет назад вместе с Марком Галичем, и тогда среди компаньонов царило полное согласие. Но когда Марк умер и остался его сын, стало просто невозможно вести бизнес! – Ашкенази снял очки и протер их. – Мотовство и убытки! Наследник швыряет деньги, они уплывают неизвестно куда. Вот ваша контора этим даже заинтересовалась, а уж финансовая служба компании давно об этом в набат бьет. Галич-младший тратит средства так, словно они его, а ведь до сих пор он и прав-то особых на все не имеет.

– То есть?

– По завещанию его отца ему выделен собственный капитал, а компания находится в совместном управлении и перейдет под его полный контроль лишь тогда, когда он выполнит главный пункт отцовского завещания – оставит наследника, то есть когда у него появится ребенок – сын или дочь. А он с этим что-то не торопится. После смерти его отца прошло уже немало времени. А что мы имеем в активе? Лишь его развод.

– Но он парень-то вроде как молодой еще, – хмыкнул Гущин. – Дети в его возрасте – дело наживное.

– В завещании его отца указан срок – три года. Этот срок скоро истекает, и тогда у него не будет уже никаких прав. Марк, его отец – а я знал его очень хорошо и любил, – придавал этому огромное значение – наследственный переход капитала, компании. Иначе, говорил он, здесь у нас все растащится по кускам мгновенно. И дело всей его жизни, а он был великим программистом и очень хорошим бизнесменом… дело всей его жизни… ах, что говорить, вы сами лучше меня знаете, Федор Матвеевич, как у нас умеют воровать и растаскивать по кускам, когда нет хозяина.

– У него ведь горе какое приключилось в прошлом, парнишка погиб…

– Старший сын – Борис, такой хороший мальчик, надежда Марка во всем, – Ашкенази покачал головой. – Убили в Измайлове во время драки. Что же вы тогда дело не сумели раскрыть? Такое горе. Младший Володя, к счастью, не пострадал. Это явилось для Марка утешением, однако… Слабое это было утешение.

– Слабое? Почему? Сын ведь.

– Владимир не родной его сын, а приемный. Никогда из этого тайны не делалось. Владимир из так называемых «детей Чернобыля». Родился после аварии, родители его погибли. Марк Галич разрабатывал в то время компьютерные программы для АЭС. Никакой их вины в аварии, конечно, не было, но он чувствовал себя ответственным. И он умел брать на себя чужую боль и обязанности – как мужчина. Они с женой усыновили мальчика в годовалом возрасте в больнице закрытого типа. Через несколько лет жена Марка умерла от рака, и он остался с двумя сыновьями. Владимир и радовал его, и огорчал – у него редкие способности к программированию, к математике с детства, что-то еще такое, почти экстрасенсорное. Он без пяти минут – вундеркинд, но у него плохое здоровье. Это неудивительно, учитывая его историю. Когда Марк потерял Бориса и у него остался Владимир, то, я думаю, он осознал, что такое сын родной и сын приемный. Да к тому же отягощенный чернобыльской наследственностью. Вот почему встал так остро вопрос о детях, о здоровых детях… О рождении здорового ребенка, наследника, если, конечно, Владимир способен его дать.

– Да, дети – это будущее, даже в большом бизнесе, – Гущин кивнул. – Однако вернемся к вопросам финансирования – нас интересуют денежные пожертвования холдинга.

– Сколько было этих пожертвований, сколько пустого транжирства, – Ашкенази махнул рукой. – Деньги утекают со счетов – куда, вы спросите? Собственность за рубежом – он купил виллу в Доминикане – настоящий дворец. Теперь вот построил в Финляндии яхту и вроде как планирует в самом ближайшем будущем путешествие. Воображает себя Романом Абрамовичем. А контракт с Роскосмосом и НАСА потерян, холдинг подсчитывает огромные убытки.

– Холдинг давал деньги на строительство здания церкви в Новом Иордане.

– В Израиле? – подал голос мистер Сильверстоун.

– Нет, это под Москвой, дачное место, – Гущин обернулся к нему.

– О, это капля в море, – сказал Ашкенази. – Это мы даже не считаем – дома в подарок, машины, пожертвования детским домам, церкви, коррекционным школам – но яхта за двести миллионов долларов… Как он смеет? В нем нет ни капли крови от Марка, и он смеет пускать на ветер деньги, которые тот наживал всю жизнь, и при этом не выполнять последней воли своего отца? Мои клиенты уверены, что он в силу своего здоровья просто не может выполнить этот пункт завещания. Он жертва Чернобыля, и он бесплоден. Бесплоден, как засохшая смоковница. А это значит, что он не имеет никаких прав на «Веста-холдинг». Мы выиграем этот процесс, и фирму скоро возглавят люди, которые знают счет деньгам и умеют делать бизнес не только в России, но и по всему миру. А теперь у меня вопрос к вам, Федор Матвеевич.

– Да, я слушаю внимательно.

– Мои клиенты и я – можем мы надеяться, что в отношении «Веста-холдинга» будет возбуждено уголовное дело?

– Я не могу вам обещать, мы сейчас уже расследуем одно дело и… В общем, ваша информация, мой дорогой друг, очень ценна.

– Чем больше у холдинга проблем с законом здесь, тем лучше для нас, мы используем это в суде, – Ашкенази усмехнулся. – Знаете, его отец Марк… он любил их обоих, своих сыновей. Но думаю, он не раз задавал тому, кто там, наверху, вопрос: почему в той драке погиб его родной сын, а не этот чернобыльский вундеркинд?

Глава 32

Шуша хочет сделать приятное

Такси заказано на половину девятого, новые джинсы, новые балетки и любимый кружевной топ уже вытащены из шкафа и брошены на кровать. Шуша Финдеева в одних трусиках и лифчике вертелась перед зеркалом, подкрашивая тушью ресницы.

Утро за окном наливалось солнцем, как спелое яблоко на ветке. В открытое окно доносился щебет птиц.

Какой день сегодня, какой восхитительный день! Шуша цапнула с туалетного столика флакончик духов – те самые Immortel, что так нравятся ему. Поднесла флакон к носу.

Оксана Финдеева вошла в комнату дочери:

– Завтрак на столе.

– Мама, я уже опаздываю, такси пришло, – Шуша завертелась по комнате, прыгая на одной ноге, стараясь попасть «стоя» в узкие новые джинсы, натянула топ, подхватила сумку, шерстяную кофту, балетки и мимо матери выскользнула в коридор.

– Не беги по лестнице, осторожно!

Из большой кухни доносился аромат свежего кофе. Какой день сегодня, какой восхитительный день! Несмотря на спешку, она ощутила волчий голод и тут же плюхнулась за стол.

Оксана Финдеева, настигшая дочь на кухне, наблюдала, как та впивается белыми зубами в пухлый бутерброд, прихлебывает кофе – никаких мюслей сегодня, никакого безвкусного обезжиренного творога, к черту, хочется, чтобы в такой день и завтрак радовал.

– Ты что, волосы покрасила? И стрижка новая, – спросила Оксана Финдеева. – А тебе так лучше.

Шуша закивала с набитым ртом. Я знаю, мама, он уже сказал мне об этом. Она вспомнила, как позавчера, выскочив из салона красоты, преображенная и счастливая, она бегом мчалась по Арбату. Эдуард Цыпин ждал ее на том самом месте, где они условились, – у фонтана Турандот возле Вахтанговского театра. Скоро это место, этот пятачок вообще станет «их» местом. На углу Шуша замедлила шаг, подошла, стараясь, чтобы он не заметил, как она взволнована, как рада его видеть, чтобы он оценил изменения в ее внешности: стрижку, цвет волос, то, как в салоне ей искусно подправили и подрисовали брови и накрасили губы.

Но у нее не вышло казаться «неприступной красоткой» – он улыбнулся, помахал ей рукой, и она, взвизгнув от счастья, бросилась ему на шею. Обняла и сама потянулась к губам – жадно и нежно.

Он ответил на ее поцелуй. И сказал, что ее губы пахнут земляникой.

Это от помады.

Нет, это от любви.

– Ты изменилась, похорошела буквально за эти несколько дней, – Оксана Финдеева смотрела на дочь. – Тебе так нравится в школе искусств, ты прямо рвешься туда. Шуша, танцы – это, конечно, прекрасно, но осень скоро, и, может, уже стоит подумать о чем-то более серьезном. Мы могли бы нанять репетиторов по тем предметам, которые понадобятся на вступительных экзаменах в институт в будущем году. И потом, ты всегда можешь рассчитывать на то, что мы с папой оплатим учебу везде, где ты пожелаешь учиться.

«Осенью я, может, выйду замуж, мама, – подумала Шуша. – Он ведь спрашивал меня, хочу ли я семью. И я тогда ответила как последняя идиотка. Теперь я знаю, что сказать, если он спросит меня снова».

А что, если принцы… принцы Фортинбрасы таких вопросов больше не повторяют? Но об этом Шуше не хотелось думать. Больно было думать, печально.

Где-то в недрах дома – в детской – раздался крик: «А-а-а-а!» И Шуша быстро вернулась к реальности. Сестре Жене няня меняла памперсы, одевала ее, собирая на прогулку.

– Ладно, это мы обсудим позже, – Оксана Финдеева вскинула голову, как полковая лошадь, услышавшая зов трубы. – Но ты так повзрослела и стала такая красивая. Прости, я мало уделяю тебе времени. Нам бы сесть с тобой как-нибудь поговорить. Ну о чем девушки говорят с мамами… У тебя ведь мальчик появился? Я права? Оттого ты так вся и светишься счастьем. Твой партнер по танцам? Смотри не доверяй танцорам, а также артистам, гимнастам, красавцам и спортсменам, – Оксана Финдеева слабо улыбнулась.

Но тут уже с лестницы раздался надсадный вопль «А-а-аааа!».

– И взрослым не доверяй, тем, кто старше тебя. Вообще мужчины не достойны доверия.

Шуша звякнула чашкой о блюдце. Посмотрела на мать. Та стояла у двери, уже готовая к новому дню – идти, пестовать больную сумасшедшую дочь, проводив другую дочь – счастливую и прекрасную – за порог.

– Мама, ты не расстраивайся так, – Шуша подошла к матери и обняла ее за плечи.

Мать в кои-то веки обратила на нее внимание, похвалила ее. И Шуше так хотелось сделать ей приятное.

– Ты не расстраивайся из-за папы, он все равно нас… тебя никогда не бросит.

– Что? О чем ты говоришь?

– Да, у него была любовница. Ну и что? А теперь ее, кажется, нет. Или она где-то там, не здесь.

Оксана Финдеева поднесла сжатый кулак к губам.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, как ты можешь пороть всю эту несусветную чушь!

– Ну, пусть чушь, – Шуше так хотелось сделать матери приятное. Из благодарности, из дочернего долга. Но она видела, что это у нее плохо выходит. – Такси у ворот, так я поехала, ладно?

Оксана шла за ней следом. В коридоре они столкнулись с сестрой Женей и нянькой, которая крепко держала ее за руку.

– С поклонником своим нас с отцом не пора познакомить? – спросила Оксана

Шуша глянула на нее, потом на няньку и на сестру, бессмысленно уставившуюся на их ноги. Вот губы ее снова скривились, но крика недовольства не последовало, лишь в уголке рта появилась слюна и потекла по подбородку.

– Потом как-нибудь, – ответила Шуша.

А сама подумала: нет, ни за что. Он не должен видеть эту уродку, мою сестру.

Через полтора часа Шуша в школе искусств, проигнорировав собственные занятия, тихонько подкралась к дверям танцкласса № 3, где Эдуард Цыпин проводил занятия по пластике.

Шуша наблюдала за ним, затаив дыхание от восторга. И вместе с тем она зорко и подозрительно оглядывалась по сторонам: если бы где-то на горизонте снова возникла ненавистная Желябова с четвертого курса, о, на этот раз Шуша не уступила бы ей принца Фортинбраса, дала бы бой, жестокий бой.

Но Желябова не возникла на ревнивом горизонте, видимо, у нее появился новый ухажер.

Когда занятия в танцклассе закончились и студенты шумной стайкой вывалились за дверь, стремясь в душевые и раздевалки, Шуша вошла в танцкласс.

– Привет, – Эдуард Цыпин улыбался, Шуша видела, что он действительно рад ее видеть.

И от этого нехитрого открытия ее счастье увеличилось безмерно.

– Куда сегодня? Хочешь, детка, пойдем в кино?

Он не тащил ее в койку – нет, он ухаживал за нею, она чувствовала это, ухаживал как влюбленный мужчина, как старший – может, и не слишком настойчиво, но нежно и щедро. Кино, кафе, тот уютный ресторан на Воробьевых горах…

Шуша уже предвкушала тот миг, когда в кино погасят свет в зале. Ее рука скользнет как змейка, как горячая ласковая змейка. Она не станет смотреть на экран, она вопьется взором в его лицо, когда начнет ласкать его в темноте все более алчно и страстно. Ловя тот восхитительный миг, когда он полностью сдастся на ее милость, на ее ласки, когда снисходительная улыбка сломается на его губах и мука наслаждения захлестнет его целиком, выдавливая по каплям сок, стон. И она, Шуша, будет все длить, длить эту его сладкую муку.

Он – такой сильный парень – окажется в полной ее власти там, в темноте.

Принц Фортинбрас – пленник любви.

Глава 33

Оберег от темных сил

По дороге в Новый Иордан на следующее утро, трясясь в рейсовом автобусе, Катя с грустью думала о своем пустом гараже. Машинка, приобретенная ею на деньги Драгоценного, присланные «из-за бугра», в данный момент находилась в длительном пользовании у закадычной подружки Анфисы Берг. На маленькой немецкой машинке Анфиса еще в середине августа укатила в далекие Холмогоры – снимать Русский Север, восходы, закаты, студеное море, рыбацкие баркасы и все прочее под заголовком «Реальный экстрим». Машинка чрезвычайно бы пригодилась Кате в Новом Иордане, но увы, увы… Крошечный «Мерседес Смарт» сейчас скакал где-то там, на далеком Севере, по кочкам болот и буксовал в великой хляби, выручая верную подружку Анфису Берг.

«Ничего, зато в Новом Иордане у меня есть Федя Басов», – подумала Катя, подъезжая к площади у железнодорожной станции.

К нему на работу она и отправилась первым делом. Басов-щеголь, в черной отутюженной форме охранника, дежурил на автостоянке. Катя быстро рассказала ему о визите в главк адвокатов «противной стороны», добавив, что с холдингом «Веста» в роли жертвователя средств картина немного проясняется, а вот с оперативными мероприятиями по поводу Оксаны Финдеевой все глухо.

– У Гущина руки связаны, она жена депутата Госдумы.

– А я с их домработницей вчера пообщался, – как бы невзначай заметил Басов. – Контактная баба, соседка одной моей знакомой. Я ей помог вчера и еще розетку в доме починил – она баба одинокая, копейку каждую считает – у нее дочь незамужняя и двое внуков на шее, на вызове электрика все экономит. Ну пока чинил, потрепались о том о сем и про хозяйку ее.

– Федечка, да ну? Что она тебе рассказала?

Федя Басов пожал могучими плечами. Кате невольно вспомнились былины, что читала она в детстве. На кого же из богатырей похож Федя Басов? На Илью? Тот вроде как сидень карачаровский – но нет, тот староват. Алеша Попович – красавец, Добрыня – этакий Терминатор, Ставр Годинович – женатик был, Садко – ловкач-купец, все по заграницам мотался. Водился там, в былинах, еще один персонаж – некий Чурило Пленкович. Чурило… Этакое чудо в перьях. Богатырь смешной и не слишком везучий. Да, пожалуй, сходство есть. Чурило Чудной, но богатырь!

– Так просто тут у вас все в городке, – она аж вздохнула от зависти. – В главке над оперативной схемой бьются, а ты взял и разговорил их домработницу, починяя примус.

– Розетку. Сказала она мне, что хозяйка ее с мужем плохо живут. Видимость одна. Депутат целыми днями вроде как на работе и вечерами, случалось, и ночами тоже. Хозяйка Оксана вся в заботах о младшей дочери – та то ли даун у них, то ли еще что похуже. Старшая дочка без призора – гуляет вовсю. Хозяйка действительно летала с младшей девочкой в Германию, и было это тринадцатого июня, а день накануне дома отсутствовала, приехала на машине откуда-то поздно.

– С дочкой?

– Да, это домработница подтвердила. И потом – самое интересное. У мужа ее была любовница. Молодая девица.

– Кто?

– Этого домработница не знает. Но в остальном уверена.

– А сейчас у него кто-то есть?

– Затрудняется сказать. Слышала, как хозяева ночью после возвращения Оксаны с дочерью из Германии ссорились в спальне. Теперь он в спальне остался, а она перебралась в комнату наверх, рядом с детской, где дочка больная.

– Про отца Лаврентия спрашивал?

– Они с ним были знакомы, оба. Домработница это подтвердила.

Беседуя неторопливо с Катей, Федя Басов то и дело нажимал кнопки – открывал и закрывал шлагбаум стоянки для машин.

– Ты скоро сменяешься?

– В обед, напарник попросил подменить.

– Федя, а про молодую любовницу депутата – это правда интересно, – Катя задумчиво глядела на огромное здание торгового центра «Планета», накрывавшего стоянку своей тенью. – А вдруг это была Маша Шелест? Знаешь, показаниям Финдеевой ни Жужин, ни Сиваков, ни Гущин не верят. Только я… я тоже не верю, но я как-то сомневаюсь… А что, если взглянуть на ее показания исходя из этой новой информации про молодую любовницу ее мужа? Там, на дороге у стоянки дальнобойщиков, не было никакого отца Лаврентия. Там были Финдеева и Маша, которую она заманила в машину. Это место – проселок, я на карте смотрела – он ведь никуда не ведет, кроме как на другие проселки и на федеральное шоссе. Это недалеко от Гнилого пруда и от просеки. Но это совсем в другой стороне от экоярмарки, на которую якобы отправилась в тот день Маша Шелест. А что, если она туда вообще не ездила в тот день? Ведь сколько людей было опрошено – никто ее там не видел. Султанова видели, да, а ее – нет. Что, если то была лишь отговорка для матери – Маша сказала ей по телефону, что она на экоярмарке, а сама могла в это время находиться где угодно. Предположим, это Оксана Финдеева назначила ей встречу? Может, они встретились где-то в Москве?

– А потом они вместе вечером решили вернуться сюда – жена и любовница? Вместе с девочкой больной? И Финдеева на глазах дочки ее убила?

– Да, тут что-то не вяжется. Хотя девочка в таком состоянии никому все равно ничего не расскажет. Но это все же более логичное объяснение, чем то, что отец Лаврентий в одно и то же время находился сразу в двух местах, правда? – Катя вздохнула. – Хотя если это сама Оксана Финдеева – убийца, зачем ей приходить к следователю, привлекать к себе внимание своими выдумками? И потом, убиты еще двое, эта пара из Воронежа. Оксана сказала про них и про «Шевроле». Если это она убийца, сколько ей всего надо было совершить на той дороге – убить, потом пытаться спрятать тела, ехать к Гнилому пруду, затем в лес, после сталкивать машину в овраг. Женщине такое по силам, как считаешь?

– Смотря какой женщине. Сильной – да. Она сильная – у нее ребенок-калека на руках.

Катя посмотрела на Басова.

– Что-то очень много больных детей, – сказала она. – Вообще больных в этом деле.

– Домработница сказала, что Финдеев брал жену с собой в командировку на военный полигон. Девочка, мол, потом такая вот и родилась из-за этого. Так всегда говорят, когда что-то не так.

– То есть?

– Ну, мне мать рассказывала, ей тоже все внушали, когда она меня ждала, ну, насчет аборта… Ее летом на Брянщину понесло к сестре на свадьбу, а тогда как раз все психовали из-за Чернобыля, из-за радиации.

– Подожди, ты с какого года?

– С 1987-го, в феврале родился. Знаешь, что такое быть «февраликом», да еще сразу после Чернобыля?

Катя не знала, что ответить. Басов нажал кнопку и поднял шлагбаум, пропуская на стоянку «Газель» с надписью «Родниковая свежесть».

– Я пошла в отдел. Как сменишься, отдохнешь, приходи – подумаем, что дальше делать. До такой степени все запутано… Я просто не знаю.

– Они в отделе там тоже все в осадок выпали, – Басов обернулся к ней, на губах его блуждала странная улыбка – та же, что и при виде оружия в чужих руках. – Такое дело, где им раскрыть… Вчера МЧС вызывали.

– Вертолет?

– Нет, на этот раз водолазов. Шарили снова в Гнилом пруду.

Возле шлагбаума на стоянку выстроилась целая вереница машин. Катя кивнула своему напарнику – ладно, пока, увидимся позже. И словно на крыльях полетела узнавать новости.

Ей уже мерещилось, что она проворонила что-то архиважное. И это важное случилось именно в ее отсутствие.

Интуиция ее прежде никогда не обманывала?

Нет, увы, обманывала, и довольно часто.

Но не в этот раз.

Она поняла это сразу по их лицам, едва лишь вошла в кабинет в ОВД – следователь Жужин и эксперт Сиваков стояли у стола, на котором Катя увидела что-то темное.

Какая-то вещь – бесформенная и все еще пропитанная влагой. Приглядевшись, Катя узнала мужскую сумку-борсетку.

– Вот вчера подняли со дна пруда, когда водолазы делали повторный осмотр дна, – объявил Сиваков. – К сожалению, документы, паспорта – то, что осталось от бумаг, – за два месяца нахождения в воде к экспертизе непригодны. Но там же, в пруду, найдена еще одна вещь, принадлежность которой мы установили точно.

И он жестом фокусника, так хорошо знакомым Кате по прежним делам, выложил на стол пластиковый опечатанный пакет. Внутри его находился серебряный медальон.

Да, так сначала показалось Кате – медальон, тщательно очищенный от ила и грязи – квадратной формы на серебряной цепочке. Нагнувшись, она увидела в квадрате узор – что-то похожее на пентаграмму со странной закорючкой внутри.

– Что это? – спросила она.

– Оберег от темных сил. От демонов, – ответил Жужин. – Найден в пруду там же, где и тело Марии Шелест.

– Оберег от демонов?! Это ее вещь?

– Нет, она такие штуки никогда не носила. Я знаю, – следователь Жужин взял в руки пакетик с медальоном. – И мать ее вчера эту вещь не опознала.

– Но вы же сказали, что принадлежность установлена?

– Это не серебро, мельхиор, и это подарок, – сказал эксперт Сиваков. – Такие демонические обереги заказывала риелторская фирма в Воронеже в подарок своим сотрудницам. В шутку на 8 Марта. Этот вот достался Веронике Хитковой, она Дева по знаку зодиака, тут вот как раз символ этого знака в центре охранной пентаграммы. Амулет по фотографии опознали сотрудники фирмы в Воронеже. По их словам, Вероника Хиткова постоянно его носила, она была очень суеверной.

Катя глянула на Жужина. На оберег от темных сил. Как он это сказал: «Никогда не носила… я знаю…» Так ли уж был невинен тот давний роман влюбленной девочки и приезжего следователя прокуратуры? О чем не знали ее родители?

– Вы снова оказались правы, – Жужин откашлялся, словно прочищая горло. – Эти убийства изначально связаны. Мы имеем дело с убийством трех человек. И теперь это не просто догадки или слова. Вот вещественное тому доказательство.

– Об этом нам и пыталась рассказать Оксана Финдеева, она утверждает, что видела… – сказала Катя.

– Кого она там видела, еще предстоит выяснить, – оборвал ее маленький Жужин. Он словно стал выше ростом в этот момент (так показалось Кате) и, словно перефразируя Катину догадку, высказанную ею на стоянке Басову, добавил многозначительно: – Может, там вечером на дороге и не было никого, кроме нее и этих троих. Жертв.

Глава 34

В библиотеке

– А я вот у вас все спросить хотела, – обратилась Катя к Жужину.

– Да? Опять насчет наших дальнейших планов и стратегии расследования?

– Где у вас тут в Новом Иордане библиотека?

– Улица Космонавтов, на перекрестке у кофейни свернете направо, это близко. – Жужин поднял брови от удивления.

Что постоянно радовало Катю в этом городке, так это близость и «шаговая доступность» всех нужных объектов. Если разобраться, то и до Гнилого пруда и Ордынского леса тоже было относительно «близко».

Здание городской публичной библиотеки в начале улицы Космонавтов оказалось новым, из стекла и бетона, с широкими ступенями, удобными пандусами для колясок инвалидов. Гулким и пустым в этот солнечный полдень.

Катя прошла вестибюль, отделанный мрамором, заглянула через стеклянные двери в компьютерный зал – никого. В читальном зале за столом скучала тоненькая девушка, рыжая, как морковка.

– Здравствуйте, – Катя облокотилась на стол-стойку, мило улыбаясь библиотекарше. – Я из полиции, вот мое удостоверение, возьмите, пожалуйста, в залог, а мне выдайте книжку. Я тут у вас посижу, почитаю.

Библиотекарша взяла удостоверение.

– Вы из Москвы, по убийству Маши Шелест работаете?

– Да, а вы ее знали?

– Мы в одной школе учились, но я никогда с ней близко не контачила, – девушка-морковка пожала плечиками. – О покойниках плохо не говорят, но она еще в школе всю такую из себя строила.

– Какую?

– Крутую, блин.

– В библиотеку она заглядывала?

– Нет, она вечно хвасталась, что у них дома книг больше, чем тут. Такие они там все художники-интеллектуалы, а мы здесь серость сплошная – одни детективы читаем. Среди наших читателей она не числилась. А вот он приходил часто.

– Кто он?

– Руслан… Султанов, – девушка-морковка захлопала накрашенными ресницами.

– И что за книги он брал? Детективы?

– Ага, их все берут, он еще брал поэзию, Лермонтова. Бестужева-Марлинского и Толстого «Казаков».

– Я смотрю, вы наизусть его формуляр знаете, – Катя еще шире улыбнулась.

Щеки девушки-морковки стали пунцовыми.

– Какую книгу возьмете? – спросила она.

– Библию, – ответила Катя. – И если возможно, найдите мне самый полный том с комментариями и дополнениями. И все, какие есть у вас, научно-популярные книги по библейской тематике.

Время в библиотеках течет незаметно. Может, оно вообще стопорит среди стеллажей в этой вязкой душной тишине?

Когда Катя закончила читать толстый том с комментариями, час обеденный давно уже миновал. Она обменяла том на удостоверение и покинула библиотеку. Пошла прямо в кофейню, окутанную грозной аурой со дня того памятного майского группового побоища.

Как и снаружи, так и внутри облик заведения полностью противоречил репутации. Милейший зал с панорамными окнами, диванчиками, обтянутыми полосатым репсом, стойкой-витриной с пирожными и круассанами, керамическими кружками, подвешенными на крючки. Наполненный ароматом свежемолотого кофе, ванили и корицы.

И опять в который уж раз Катя убедилась, что все здесь, в городке – даже это знаменитое кафе, – подобно иллюзии. Все выглядит совершенно иначе, чем кажется, чем «вам об этом говорят».

Катя заказала большую кружку кофе и два сандвича, это был ее обед. А потом узрела проехавший мимо кафе черный джип, а за рулем Руслана Султанова, любителя лермонтовских стихов. Он фланировал на отцовском джипе нарочито медленно, словно показывая себя всему Новому Иордану.

Когда Катя допивала свой кофе, у нее зазвонил мобильный. Полковник Гущин!

– Федор Матвеевич…

– Знаю, что скажешь, у меня уже рапорты на столе – вещественные улики, доказывающие связь между убийствами. Вот где у меня твоя репортерская интуиция, – Гущин мрачно сопел в трубку. – Убийство троих в одну ночь – это вам не шутка. За это и спрос другой. Слушай, я вот что подумал, этот поп отец Лаврентий, он у нас, получается, формально даже не допрошен. Прокуратуре он в даче показаний тогда в ИВС отказал. Ни одного допроса его до сих пор в деле нет. Получается, ты одна с ним разговаривала?

– Выходит, что так.

– О чем он с тобой говорил?

– О демоне.

– О чем?!

– О демоне.

– Этого нам только еще не хватало.

– Я вам сразу не сказала, демона изображала и Маша Шелест. Дома в своей комнате на стене она нарисовала фреску на библейский сюжет про женихов Сарры.

Катя, торопясь, боясь, что Гущин оборвет ее, рассказала о своем посещении родителей Шелест.

– У нее с личной жизнью не ладилось, понимаете? Она в следователя Жужина была влюблена, а он женат, потом появился этот Павлик-жених и погиб в автокатастрофе прямо накануне свадьбы. Она проводила параллель между своей судьбой и судьбой библейской Сарры, женихов которой убивал влюбленный в нее демон. Возможно, ей кто-то подсказал этот сюжет из Библии. Скорее всего, отец Лаврентий. Но понимаете, в чем дело… Федор Матвеевич, вы слушаете меня?

– Да, да, слушаю, прости, тут с бумагами пришли на подпись, ты говори, говори. Только я в Библии не силен. «Отче наш» и тот нетвердо знаю.

– Понимаете, там что-то не сходится. Ну, в той истории про женихов Сарры, которую мне ее мать рассказала, когда показывала фреску. Она рассказывала явно со слов дочери, потому что и сама, как и вы, в Библии не сильна. Она сказала, что в конце концов появился ангел, он и стал последним женихом Сарры, а потом ее мужем. Так вот это не так. В Библии эта история изложена по-другому. Я сейчас в библиотеке специально проверила. Демон влюбленный действительно был, а вот никакого ангела-жениха не было, ангел являлся лишь посредником. Сарра стала женой смертного Товии.

– Погоди, я совсем ничего не понимаю. Что ты всем этим хочешь сказать?

– Искажение библейской истории. Возможно, мать Маши что-то перепутала. А если нет, если она рассказала все так, как рассказывала ей дочь со слов отца Лаврентия? Возникает вопрос: для чего священнику переиначивать библейский сюжет?

– И что конкретно нам это все дает?

– Пока ничего, Федор Матвеевич, я просто размышляю.

– Все книжки в библиотеке читаешь. Видно, больше там заняться совсем уже нечем? А как напарник твой, обалдуй?

– Басов не обалдуй. Он занят сегодня на автостоянке.

В трубке послышался тяжкий вздох.

– Если нечем там заняться, завтра после обеда опять приезжай в главк. Мы новых свидетелей вызываем по холдингу «Веста» и по Финдеевым. Нашелся один болтун, вхожий в думские кулуары.

– Но ведь это запрещено по депутату…

– Закон запрещает оперативно-разыскные мероприятия, но закон не запрещает нам слушать сплетни, – Гущин усмехнулся. – Иногда это полезно – посплетничать на досуге. Так что завтра, коли в библиотеку снова не потянет, можешь заглянуть к нам в уголовный розыск часика этак в три.

Глава 35

Из проповеди отца Лаврентия, произнесенной в часовне святого Власия на городском кладбище во время панихиды по усопшему

(Архив, июль)

…И не по тому, что видят его глаза, он будет судить, и не по тому, что слышат его уши, он будет обличать, но он будет судить по правде…

И будет решать по справедливости…

И как провидел пророк Исайя: дыханием уст своих он умертвит преступника, будет правда поясом на его чреслах и вера – поясом на его бедрах.

И поселится волк с ягненком, и теленок, и лев, и вол вместе, и маленький мальчик будет водить их.

И будет играть младенец над норой аспида, и над гнездом гадюки дитя свою руку протянет.

Не будут творить зло и убивать на всей святой моей горе…

Мои прихожане, все, кто собрался здесь в этот горький час, – задумайтесь, где та святая гора? Не в сердце ли вашем?

И когда же придет тот долгожданный благословенный день? И не все ли мы с вами в прошлом были детьми, невинными младенцами, не ведающими страха, готовыми одинаково любить и прощать и хищников, и жертв? Но потом мы выросли и узнали мир. И некоторым из нас, отчаявшимся, он показался гнездом гадюки, норой аспида, переполненными ядом и злом.

Когда же придет тот благословенный день, когда все изменится? Вы спрашиваете меня? Я не знаю, но я жду его. Потому что то, что суждено, то и будет. А то, что есть, жаждет перемен.

Собравшись здесь в этот скорбный час, провожая в последний путь, сквозь слезы печали посмотрите вокруг… Оглянитесь – эти деревья, это небо, этот воздух, напоенный ароматами лета, цветы полевые, вечерние зори, хвойные леса, все эти просторы, вся эта дивная красота – на всем этом такая благодать, чистота и свежесть.

Где же в этой божественной прелести гнезда гадюк? Где норы аспидов? Вы видите хоть одну?

Но даже если вы их найдете… Захотите отыскать и уничтожить. Не спешите. Вспомните о том, как вы были когда-то детьми, умевшими водить львов и волов в единой упряжке – плохих и хороших. Детьми, в своей невинности еще не ведавшими злобы и страха, любившими всех только за то, что они есть. Умевшими прощать.

Глава 36

После сплетен

Ничто не изменилось в кабинете полковника Гущина за эти сутки. У Кати возникло стойкое ощущение дежавю. Только вот в креслах у совещательного стола угнездилась не парочка адвокатов – «интернешнл», а некто господин Молчунов – толстяк в дорогом костюме, трещавшем на нем по швам. Молодой, говорливый, с удостоверением помощника депутата и раздвоенным, как змеиное жало, языком завзятого сплетника.

И где только Гущин его откопал? – подумала Катя, устроившись за ноутбуком в роли якобы секретарши.

– По какому вопросу видеть меня пожелали? – весело осведомился господин Молчунов.

– Кой-какая информация нужна, Михаил Аркадьевич, сплетни собираем в кулуарах, – в тон ему ответил полковник Гущин. – Зная вашу феноменальную осведомленность…

– Это у меня по рождению, по рождению. Всегда был вхож, всегда оценен по достоинству. И насчет цены… за сплетни лучше договориться сразу, прямо сейчас.

– Идет.

– У супруги проблемы с гаишниками, прав лишается, завтра материалы судье передадут. Учтите, она не пила. Она такие лекарства принимает, ей доктор прописал.

– Конечно, доктор, – невозмутимо кивнул полковник Гущин. – Какой округ?

– Естественно, Центральный.

– Я позвоню, это мы уладим мигом.

– Естественно, уладите, – глазки-щелочки Молчунова сверкали. – Иначе я бы там, в своем кабинете на Охотном, и с кресла бы не встал, трубку бы не снял.

– Да тут два шага всего от Охотного до нас, до Никитского переулка, – Гущин гудел примиряюще. – Итак, цена обозначена, все довольны.

– Сделайте мне кофе. Черный, пять кусков сахара.

Катя с изумлением осознала, что Молчунов капризным тоном приказывает это ей – якобы секретарше за ноутбуком.

Гущин кивнул: айда, дело того стоит. Катя поднялась и вышла в приемную, включила электрический чайник, покопалась в шкафу. Кофе она принесла через пять минут. И поняла, что Гущин без нее не начинает – толкует с Молчуновым о футболе.

– А вот Михаил Финдеев, он за кого болеет? – внезапно спросил он.

– За «Зенит».

– Он что – сам разве питерский?

– Все сейчас за «Зенит» болеют, – усмехнулся Молчунов. – Ширятся ряды болельщиков этой прекрасной команды.

– А на матчи кого с собой берет?

– Как когда.

– Меня интересуют только сплетни: что о нем говорят? – Тон полковника Гущина был самым светским. – Любовница его кто?

– Он примерный семьянин. Жена, двое детей. Девочки, младшая серьезно больна.

– Но отдыхать-то он отдыхает вне семейного круга. Как это у поэта? «Делать бы гвозди из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей». Кто его любовница?

– Вас интересует его любовница? Не слыхал.

– Да бросьте, – Гущин улыбался. – Мы и то здесь слыхали, слухи до нас доходили. Два месяца назад видели с ним красотку молодую.

– А, эту… Вы про эту…

– Вот-вот, как фамилия?

Катя замерла: сейчас этот тип скажет – Мария Шелест. Разве в глубине души полковник Гущин и сам не рассчитывает на такой вот ответ?

– Вы про эту… балерину… Ксенька Варгасова из Большого, точно была с ним, теперь нет.

– Варгасова?

– Она самая, но Финдеев ее не потянул. Она куда как выше метит. Большой театр нынче в моде.

– А некая Маша Шелест?

– Никогда про такую не слышал, – Молчунов пожал жирными плечами. – Впрочем, мало ли… Да нет, про Мишку Финдеева и слухи-то все какие-то скучные. Балерина его бросила, видели тут его недавно с одной девицей – студентка «Щуки» Вероника Желябова. Кстати, посещает те же танцклассы, что и его старшая дочь. Как мужик только устраивается со всей этой конспирацией, чтоб не засветиться. Уму непостижимо! Только и с этой у него роман долго не продлится.

– Почему?

– Слухи, слухи… Они ж молодые, алчные все эти балерины, актрисули юные. С ними либо виагру надо горстями глотать, либо подарки дарить, не скупиться. А Финдеев Миша того-с… скуповат. Жадноват. А сейчас за пять пальцев на ладони не то что любовь, час в койке не купишь. Тем более в его возрасте.

Когда Молчунов отчалил, а долго его в розыске не задерживали, полковник Гущин попросил Катю:

– Не в службу, а в дружбу, вскипяти чайник, завари и мне чаю покрепче, пожалуйста. Хоть рот прополощу после этой гниды в штанах. Мне ведь еще насчет бабы его хлопотать, в ГИБДД звонить. Вот такие у нас осведомители. А что сделаешь?

– Но он прояснил для нас этот вопрос насчет любовницы, – сказала Катя. – А вы не хлопочите насчет его бабы. Пусть у нее права отберут.

– Так всю агентуру растеряем, – Гущин потянулся за сигаретой.

А Катя забрала электрический чайник и отправилась в туалет, однако вспомнила, что здесь, в розыске, туалет только мужской, надо подниматься на четвертый этаж или спускаться на первый.

С чайником под мышкой она спустилась на первый, а по дороге зашла еще в главковский буфет и купила к чаю кексов и ромовых баб. Полковник Гущин любил сладкое. Затем она наполнила чайник и вернулась в розыск.

В коридоре она увидела двоих мужчин в черных костюмах – молодого и постарше. Они стояли у поста дежурного по розыску, и тот проверял их паспорта, сверяясь по компьютеру с заказанными пропусками.

Молодой мужчина обернулся, и Катя узнала отца Лаврентия. Без рясы, в дорогом костюме и белой рубашке он выглядел необычно.

Катя быстро вернулась в кабинет Гущина. Полковник, игнорируя строжайший запрет на курение в помещении, дерзко дымил сигаретой.

– Федор Матвеевич, вы все же вызвали священника на допрос, сами хотите с ним побеседовать?

– Какого священника?

– Отца Лаврентия.

– Я его не вызывал.

– Он на проходной, дежурный ему сейчас пропуск выдает. Неужели он снова явился с повинной?

Гущин встал. Тут у него зазвонил телефон на столе. Он взял трубку: «Да, хорошо, я жду».

– Дежурный, – пояснил он Кате. – Я кроме Молчунова вызвал еще и владельца «Веста-холдинга» Владимира Галича. Через МВД пришлось поднажать, он хоть и молод, но уже шишка, вот так просто на допросы не ходит, все с адвокатами. А вопрос-то пустяковый – по этой его благотворительности в пользу церкви в Новом Иордане. Он сейчас в приемной.

Катя повернулась, распахнула дверь кабинета и очутилась в приемной.

Отец Лаврентий… нет, Владимир Галич был там. Катя почувствовала, как мир поплыл у нее перед глазами. Раздвоился, а затем соединился в единый образ. Полковник Гущин тоже вышел в приемную.

Человек в черном костюме смотрел на них удивленно. Катя подошла к нему вплотную, задала вопрос свой тихо, но они все услышали его:

– Так вы его брат?

Глава 37

Пошло и неприлично

Все началось пошло, а закончилось неприлично. Такого Оксана Финдеева раньше никогда бы себе не позволила. Но то раньше, а то сейчас.

И потом, он первый начал. Муж.

– Надеюсь, завтра ты отвезешь Женю в парк, погуляете там. Она очень скучает по тебе, почти не видит тебя. Все с нянькой, а ей нужен отец.

– Завтра я не могу, я в общественной приемной с полудня.

– Завтра же суббота, выходной.

– Вот поэтому на субботу и назначен приемный день для избирателей. Не в дни же заседаний назначать.

Разговор произошел вечером в пятницу на кухне. Без свидетелей – прислуги. Оксана сама грела для младшей дочери на плите молоко. Михаил Финдеев пил сок из холодильника, вперясь в темное окно.

Потом они разошлись – он в спальню, она наверх, где теперь устроилась в гостевой комнате рядом с детской.

Ночь была ветреной, под утро начался дождь. Оксана лежала в постели, прислушиваясь, как он барабанит по крыше. Все эти дни она ждала, что ее вызовет следователь прокуратуры. Она готовила себя к этому. Но ее не вызывали.

Субботнее утро ознаменовалось концом хляби и поздним вставанием. Шуша плескалась в душе и пела как птичка. Она умчалась в Москву, не дожидаясь такси, – на автобусе. Она так и лучилась счастьем, энергией и радостью. Она рвалась из дома на свободу. Оксане отчего-то было больно смотреть на старшую дочь.

Больно до слез.

Михаил Финдеев ждал служебную машину и неторопливо собирался. На встречу с избирателями в общественной приемной оделся он демократично – не в строгий костюм, а в спортивную куртку из тонкой итальянской кожи и новые джинсы. Выглядел он, по мнению Оксаны, нелепо, но словно бы помолодел лет этак на десять. Живот втянулся, и морщины разгладились. И даже плешь на темени как-то скрылась, заметая следы.

Оксана тоже собиралась в гардеробной.

– Ты куда это, Ксюша? – ласково спросил муж.

– В «Планету», торговый центр.

– Я тебя довезу.

– Не нужно, я сама на машине. Поеду за цветами. В детской у Жени надо поменять, она все листья оборвала. Ужас.

Наверху в детской няня кормила Женю. Та ела вяло, но в это утро была тихой и спокойной. Не кричала. Оксана, одевшись, поднялась в детскую, поцеловала дочку в лоб и сказала няне, что вернется часа через два-три.

За Михаилом Финдеевым пришла служебная машина. Оксана выгнала из гаража свою. И они помахали друг другу – пока, пока, милый, милая.

До свидания.

Да, все началось вот так – пошло, со лжи. А закончилось неприлично – погоней и тайной слежкой.

Михаил Финдеев ехал из Нового Иордана своим обычным путем – по шоссе, через центр города и по федеральной трассе. Оксана Финдеева снова петляла проселками, гнала на максимальной скорости. У железнодорожного переезда она подстерегла их, пропустила служебную машину вперед и плотно села мужу на хвост до самой Москвы.

Офис общественной приемной находился в центре, на Селезневке. И по МКАДу ехали вроде бы верным маршрутом. Оксана начала было успокаиваться, на проспекте Мира она уже качала головой – вот дура-то ревнивая, сорвалась… Куда сорвалась, зачем?

Сомнения вернулись, когда «Вольво» впереди не свернула направо у Сущевского Вала, а проследовала дальше.

В тесных переулках у Садового кольца Оксана приложила максимум усилий, чтобы машину ее муж не заметил. А потом она поняла, что следуют они совсем не на Селезневку – это же дальше по Садовому в сторону Самотеки и Театра Советской Армии. А служебная «Вольво» подозрительно долго кружит в переулках рядом с Сухаревской площадью.

На углу Сретенки у ночного клуба «Салун» черная служебная «Вольво» остановилась, и Михаил Финдеев вышел.

Оксана судорожно приткнула машину на Садовом – благо в выходной с парковкой тут была не такая мука-мученическая, как в день рабочий. Пока она возилась с парковкой, Михаил Финдеев неторопливым шагом поднимался вверх по Сретенке.

Оксана Финдеева быстро шла следом. Ей казалось, что она играет какую-то роль в шпионском фильме. Что это не за ним, а за ней – погоня. Михаил Финдеев свернул в Даев переулок.

В начале его у желтого особняка с покосившимся крылечком напротив паба, только открывшего свои двери гостям, толпилась молодежь. Студенты в джинсах, девушки в платьицах мини и на высоченных каблуках. Их было так много, что глаза разбегались.

Оксана еще издали прочла вывеску: «Театральная студия. Экспериментальная сцена».

Студенты толпились у дверей.

И тут Оксана увидела мужа. Пружинистым шагом барса он подошел, нет, подкатился к юной блондинке модельной внешности – худенькой как тростинка, загорелой и длинноногой.

Она радостно улыбалась и строила глазки. Михаил Финдеев по-гусарски сразу обнял ее за талию, она поцеловала его в щеку.

Потом снова поцеловала – уже в губы, не стесняясь.

И они о чем-то тихо и оживленно заспорили с видом заговорщиков.

Никогда прежде Оксана не видела мужа своего таким счастливым. Даже в тот день, когда объявила ему, что ждет их первого ребенка.

Шушу.

Михаил Финдеев, продолжая обнимать девушку за талию, повлек ее к дверям паба, за которыми они и скрылись.

Паб назывался «Лисья нора». В другое время название Оксану позабавило бы.

Да, в другое время, а сейчас…

– Желябова опять занятия прогуливает, – услышала она завистливый девичий голосок. – Какого-то папика упакованного подцепила.

– Он за ней и в «Щуку» заезжал, представляете, девчонки, спрашивает у меня: а где у вас тут артистки четвертого курса? Артистки…

– Тоже мне, артистка Желябова, звезда, б… – ответил другой девичий голосок – тоненький и злобный, комариный.

Это были студенты Щукинского театрального училища. Оксана Финдеева медленно пошла назад, к Садовому кольцу, к своей машине. Дома ее ждала больная дочь. В этот день она узнала даже больше, чем нужно.

Итак, муж сказал – оставим все как есть.

По совету отца Лаврентия, насчет которого ее больше так и не вызывали к следователю прокуратуры.

Муж сказал, она проглотила это молча.

А надо было что-то решать.

На что-то решаться.

Но пока у нее еще не хватало на это сил.

Глава 38

«Не звони никуда!»

Может, кому-то показалось, что все дальнейшее произошло слишком быстро.

Лавина событий.

Только не Кате.

Словно горячую головню сунули в муравейник, и все засуетились, забегали в уголовном розыске, во всем Управлении криминальной полиции – от начальника до юного лейтенанта. Ибо новость ошеломила. А дело… дело явно того стоило – так всем казалось.

Полетели звонки в областную прокуратуру, в Новый Иордан. Неповоротливый маховик прокурорско-полицейской машины начал раскручиваться все быстрее, быстрее, быстрее.

Катя находилась в самом эпицентре, но теперь уже одновременно словно и наблюдала за всем происходящим со стороны.

Она отлично запомнила его ответ на свой вопрос: чей брат?

Она запомнила не только интонацию, но и взгляд при этом. Что там было на дне его серых глаз, смотревших на нее, на мир с легким прищуром.

Когда полковник Гущин объявил ему, что они вынуждены «задержать его в управлении до выяснения», его спутник – им оказался ведущий юрист фирмы «Веста-холдинг» Маковский – взорвался от возмущения:

– Да как вы смеете! Да вы знаете, кто это? Это же Владимир Галич! Как это задержать? Здесь, у вас? Это вам не какой-то урка с Казанского вокзала, это Владимир Галич – владелец холдинга, известный бизнесмен, сын известнейшего бизнесмена, активный участник проекта Сколково… Да вы что? Это что, наезд? Вы что тут, все обалдели или заказ отрабатываете наших конкурентов? Они спят и видят, чтобы против нас МВД и прокуратура начали копать! Да вы что?! Вы знаете, кому я сейчас позвоню?!

И тут всю криминальную полицию удивил, поразил полковник Гущин. Прямо в приемной, на глазах у собравшихся, он железной дланью прижал юриста фирмы к отделанной дубовыми панелями стене. И свистящим шепотом, нет… хриплым и гнусавым фальцетом Азазелло, предупреждавшего горемык из Варьете, отчеканил по слогам ту самую фразу:

– Не зво-ни ни-ку-да!

Потом наклонился и все так же веско развил свою мысль:

– Мы разберемся. А вой поднимешь, будет худо. Он у тебя Галич, хозяин «Весты», а второй – православный священник. А у нас убийство троих человек. Понял? Пресса пронюхает, знаешь что будет? Ты знаешь, что будет?

Маковский вырвался и поправил галстук

Да, да, да, может, кому-то и померещилось, что все свершалось вот так – брутально, быстро, почти молниеносно.

Только не Кате.

Когда из Нового Иордана привезли отца Лаврентия…

И Анну Филаретовну.

И бедную Лизу.

Странно смотрелась она, эта юная блаженная жена, в стенах Управления криминальной полиции – с плюшевым мишкой, своим верным спутником с заштопанным брюхом.

И потом, когда спешно примчались следователь Николай Жужин и эксперт Сиваков.

Когда они все собрались, сплотились – вся команда, опергруппа…

В нетерпении и ожидании, великом, почти священном азарте поиска и погони, в предвкушении новых, еще не виданных, не слыханных оперативных мероприятий по раскрытию ЭТОГО ДЕЛА.

Может, кому-то и померещилось, что все вершится – в эти самые роковые минуты, прямо у них на глазах.

Только не Кате.

Нет, она измучилась в ожидании.

Извелась от тревоги.

И еще от какого-то чувства, которое не опишешь словами. Но которое было столь сильным…

Их взгляд друг на друга, когда они встретились в приемной розыска лицом к лицу.

Похожие как две капли дождя, как две половинки одного яблока, как две слезы.

Черная ряса и черный деловой костюм от Гуччи не могли ничего изменить в их разящем наповал единстве, в их тождестве. То была лишь оболочка, и они могли скинуть ее, сменить. И тогда сам Бог не различил бы, кто есть кто.

Их взгляд друг на друга, не все последующие слова, слова, слова, а тот самый первый взгляд в упор запомнился Кате надолго. Она… да и все, кто это видел, поняли, что, встретившись в приемной, ОНИ не сделали для себя никакого открытия.

Они знали друг друга.

Они встречались и раньше.

И не желали разыгрывать лживой комедии, отрицая свое знакомство и братство.

Глава 39

Анна Филаретовна

– Зачем нас сюда привезли? Это что вообще такое? Как в годы лихие гонений на веру – следователь, полный двор полиции, нас – в машину, что случилось, не говорят, на вопросы наши не отвечают. Где Лиза?

Анна Филаретовна Иркутова – экономка и домоправительница отца Лаврентия – в кабинете Гущина громко негодовала.

– Господи, да что же это такое? Где Лиза?!

– Она в соседнем кабинете, успокойтесь. Зря вы потащили ее с собой сюда, я же предлагал вам оставить Лизу дома, сотрудника бы выделил для присмотра, – следователь Жужин старался успокоить женщину.

– Сотрудника для присмотра, надзирающего? Да вы что?

– Мы могли пригласить врача, прокуратура оплатила бы медицинское дежурство в установленном порядке.

– Да мы никогда с Лизой не разлучаемся. Она это плохо переносит, она же больная, поймите.

– Успокойтесь, Анна Филаретовна, – полковник Гущин подал домоправительнице стакан воды.

– Я вижу, вас больше волнует Лиза, а не отец Лаврентий, – сказала Катя.

– А что отец Лаврентий? При чем тут он?

– Пожалуйста, расскажите нам всю правду.

– Какую еще правду?

– Он ведь не родной сын профессора духовной академии Тихвинского.

Анна Филаретовна глянула на Катю.

– Владимир Галич не был родным сыном бизнесмена Марка Галича, и это никогда от него не скрывалось, – сказал Гущин. – Он ребенок Чернобыля, родился после катастрофы на АЭС. Потерял родителей в той ядерной мясорубке. Его усыновила чета Галичей. А Тихвинский?

– У него хватило милосердия это скрыть от мальчика.

– Значит, вы знали это?

– Я живу в этой семье всю жизнь. Его старшие сестры выросли на моих руках, я ухаживала за матушкой… А потом и за ним, его отцом.

– Приемным отцом.

– И за ним – с самых первых дней, как он появился у нас. Шагал на нетвердых ножках, маленький, держась за стенку.

Анна Филаретовна неожиданно всхлипнула. Из старой потрескавшейся вместительной сумки еще «советской закалки и качества» достала белоснежный батистовый носовой платок – весь в кружевах, поднесла к глазам.

– Что вы знаете про все это? – сказала она. – Вы и забыли небось, как это было. Весь этот ужас. А протоиерей Тихвинский был там и в апреле, и в мае. В апреле они вместе с семинаристами вели полевые археологические раскопки городища, искали фундамент церкви – древнейшей в этих степях. И когда Чернобыль взорвался… Он находился там и в мае, и потом приезжал – летом, осенью. И позже, когда уже больницы были полны. В деревнях и поселках за сотни километров от того места тоже начиналась эвакуация. В роддомах женщин уговаривали соглашаться на аборты. Этот богопротивный мерзкий грех. Но некоторым, попавшим в первую волну облучения, этот грех было совершать уже поздно. Дети рождались… Вы знаете, какие дети рождались тогда в тех роддомах? Некоторые родители отказывались от них сразу, а другие умирали. Его мать умерла родами, она была из Припяти. Ее муж работал на АЭС, они такие молодые были… В ту скромную апрельскую ночь они были дома. А утром мужа вызвали на АЭС. Он попал в первые ряды ликвидаторов, он был сотрудником и до конца выполнил свой долг. Потом его увезли в больницу, он не выжил. А она не хотела покидать Припять без него, тянула с эвакуацией. Затем ее все же отправили. После она узнала о своей беременности. Я не знаю, что ей предлагали врачи. Она отказалась и решила рожать. Она умерла родами. А Тихвинский… Они с женой всегда хотели иметь сына, а рождались девочки. И время шло, они старели. А тут этот малыш-сирота. Мальчик богоданный и уже в чреве материнском, хлебнувший столько горя, впитавший в себя этот ядерный ужас…

– Но у него ведь был… есть брат-близнец! – воскликнул Гущин. – Мы это только что установили, мать родная их не различит.

– Да, да, близнецы, – закивала Анна Филаретовна. – Они родились раньше срока, восьмимесячными. Тихвинский усыновил бы их обоих – два сына, это такое счастье. Но не забывайте, шел 1987 год, тогда хоть и перестройку объявили, а к церкви относились так же, как и раньше. Священник из лавры? Да кто это такой, да что он хочет? Сколько бюрократической дряни, сколько препон, проволочек пришлось ему преодолеть. Сколько бумаг и справок собрать на усыновление. Пока он все это собирал, другого малыша взяла другая семья. Обычно близнецов не разлучают, но там творилась такая неразбериха. Я все это знаю со слов Тихвинского и матушки. Такой ад был тогда… Больше всего боялись, что дети, пораженные радиацией в утробе матери, родятся уродами. И уроды рождались. Прятали их по детским домам с глаз долой. Вы были в таких детских домах? Нет? Не приходилось? А Тихвинские бывали, и я с ними ездила. Боже милосердный, за что посылаешь такое вот детям?! И больные рождались. Лаврушу сколько лечили, сколько потом возили по врачам, сколько любви ему было отдано, сколько заботы. Сначала такие шли анализы, что думали – и до пяти лет не дотянет. С такой кровью… Потом немножко стал выправляться, – по щекам Анны Филаретовны текли слезы. – В Морозовской больнице лежал и в Институте крови, бывало, маленький возьмет меня за руку, ладошка такая крохотная, теплая, а в вену иголка воткнута, капельницу ставят. Все ручки исколоты, в синяках, а он терпит… Сколько молились всей семьей, бога просили за него. Немножко выправился, но кровь все равно больная… Откуда здоровью-то взяться, когда такое облучение с момента зачатия. И вы думаете, у его брата по-другому? Может, еще хуже. Им немного времени отпущено, сроки у них малые.

Катя хотела что-то сказать, но ком в горле… Это был первый допрос, когда слезы…

– Получается, в семье мальчику не говорили, что он не родной? – спросил Гущин.

– Нет, он был сын Тихвинского и всегда знал только это – что он сын священника и внук священника и сам станет священником.

– Но они же с братом знакомы.

Анна Филаретовна молчала.

– И что, никогда прежде вы не слышали о Владимире Галиче и его отце Марке Галиче?

– Нет, я не слышала.

– А о фирме «Веста-холдинг»?

– Эти жертвовали на церковь. Помогали Лавруше строить, деньги давали.

– Владелец «Весты» Владимир Галич, – сказал Гущин.

– Господи, я вам все рассказала, что вам от нас еще нужно? – устало спросила Анна Филаретовна и убрала мокрый платок. – Где Лиза? Она станет беспокоиться, пустите меня к ней.

– Пожалуйста, подождите, – Катя наконец-то справилась с собой. – Помогите нам разобраться. Вы вот говорите, что мальчику в семье не говорили, что он не родной, что у него был, есть брат-близнец, растущий в другой семье.

– Истинно так. Он был нашим ребенком. Из рода Тихвинских.

– А он дружно жил в семье? С отцом, матерью приемной, с сестрами?

– Всегда. Все его очень любили. Девочки намного старше, мать он обожал. Отца почитал. По заповедям Господним.

– Но ведь он убегал из дома мальчишкой. Его даже в розыск объявляли как без вести пропавшего.

– Да, то в те ужасные дни, когда матушка умерла. Ему было двенадцать лет. Это смерть матери на него так подействовала. Отчаяние, испуг… бунт, если хотите. Он потом вернулся через два дня. И что-то с того времени в нем изменилось. Я замечала. Он стал вопросы отцу задавать.

– О чем?

– О Боге. О том, как Бог устроил этот мир.

– Фамилию его настоящих родителей вы знаете? – спросил следователь Жужин.

– Мать звали Тамарой, фамилия такая литовская или польская – что-то вроде Миржеч или Миркас, а может, украинская Миржаченко. Мне уже не вспомнить. Тихвинский однажды об этом сказал, и больше мы этой темы не касались.

– И за столько лет никто из его родственников не объявлялся, никто не интересовался его судьбой?

– Когда он был маленький, отцу протоиерею иногда звонили. И он сам звонил. Даже мне поручил звонить, это когда Лавруша лежал в детской больнице, я звонила и диктовала результаты анализов.

– Куда вы звонили?

– Не знаю, был телефон один… – Анна Филаретовна снова полезла в сумку и долго шарила там по дну, потом извлекла пухлую, растрепанную, перетянутую резинкой записную книжку с пожелтевшими и замусоленными страницами. – Вот тут вроде остался… на какую букву-то… вроде на «И».

– Почему на «И»? – спросила Катя. – Кто с вами говорил?

– Женщина, женский голос.

– Может, это мать? Настоящая мать, посмотрите на букву «Т» или на «М».

– Нет, таким командирским тоном матери не разговаривают. Его мать умерла родами. А то была не мать. Точно на «И», вот они, телефоны, два их тут.

– Почему они записаны у вас на «И»? – Следователь Жужин забрал у нее книжку, чтобы списать номера.

Начертанные в середине страницы фиолетовыми выцветшими чернилами среди прочих номеров, они были семизначными и начинались на 201.

– Потому что «институт», – ответила Анна Филаретовна. – А потом все звонки прекратились, как отрезало.

Глава 40

Близнец

Да, да, да, их, конечно, содержали отдельно, «сепаратно, разведя по разным кабинетам» – придерживаясь десятилетиями устоявшейся в уголовном розыске традиции.

Отец Лаврентий и Лиза оставались в приемной, сидели на диване, он держал ее за руку. Владимира Галича и юриста Маковского попросили «подождать» в малом зале для совещаний под присмотром оперативников.

Все, как всегда, рутинно, привычно, подчиняясь правилам и инструкциям. Но их взгляд… В тот момент, когда Галича вели через приемную в кабинет Гущина…

Взгляд братьев, исполненный преданности, нежности, на которую обычно так скупы мужики и молодые парни.

У Кати защемило сердце… Только один раз в жизни она видела, испытала такое же… такое же чувство единения. Ей тогда казалось, что серые глаза не лгут никогда.

Не лгут?

– По крайней мере теперь явка с повинной священника получает хоть какое-то логическое объяснение, – сказал следователь Жужин. – Ради брата он мог взять на себя смертный грех – убийство. С вашего позволения, Федор Матвеевич, я его брата-близнеца допрошу сейчас прямо на протокол.

– Галич – ваш, – полковник Гущин уступил свое место за письменным столом Жужину, чтобы тому было удобнее записывать показания.

Сам сел сбоку рядом с Катей.

Начали!

Владимир Галич выглядел очень спокойно. Жужин цепко его оглядывал: врешь, парень, не можешь ты не волноваться, не психовать. Руки… руки тебя сейчас выдадут.

Галич скрестил руки на груди.

– Загадку ваш брат – отец Лаврентий – нам подкинул в Новом Иордане, – начал Жужин. – Мы с этой загадкой еле разобрались, доказывая его алиби. А теперь новая загадка – ваше родство.

– Что ж тут загадочного, мы братья, родителей потеряли, в детдом не попали, росли по разным семьям. Родителей своих любили и считали за родных.

– Но от вас ведь не скрывали дома, что вы приемный сын.

– Наслышаны о нашей семье? – Владимир Галич улыбнулся. – От кого, интересно? Есть много охотников рассказывать небылицы. Но это правда. Мой отец считал, что лучше мне знать правду. Он так говорил – лучше я это тебе скажу, чем ты потом узнаешь на стороне. Я отца за это уважал – за прямоту, за честность. И он был мой отец – понимаете? Иного я не знал.

– А когда вы впервые встретились со своим родным братом – отцом Лаврентием?

Вопрос следователя звучал прямо по Фрейду: «братом – отцом». Резало слух.

– После смерти отца. Два года назад.

– До этого вы не встречались?

– Нет.

– И не знали друг о друге?

– Я узнал… отец сказал мне перед смертью. Ну, о том, что у меня есть еще и родной брат, что мы были близнецы. Я начал искать. Приложил максимум усилий и нашел.

– А раньше искать не пытались?

– Я же не знал. Отец был против… Он… это сложно, он меня оберегал, наверное, и берег для себя, для нашей семьи – Галичей. Это сложно. Когда он умер, я уже делал то, что считал нужным. Я отыскал Лаврентия.

– Каким образом искали?

– Деньги платил за поиски, за сведения.

– Обращались в частное сыскное агентство?

– Не без этого.

– В какое именно – адрес, пожалуйста.

– К приднестровским следопытам. Слышали про таких?

Жужин переглянулся с полковником Гущиным.

– Серьезно, Владимир Маркович? – спросил тот.

– Вполне, – Галич усмехнулся. – Такие вещи, как поиски родственников, упираются в деньги.

– И какое же было чувство у вас, когда вы наконец нашли брата?

– Счастье.

– А у отца Лаврентия?

– Он тоже был счастлив. Сначала ему туго пришлось, он же считал себя… единственным и… в общем, родным там, у себя в семье. Но мы с ним, мы же близнецы. В глубине души он тоже всегда знал, подозревал. Хоть и не признавался никому.

– Вы отчисляли деньги на строительство церкви в Новом Иордане?

– Да, я помогал Лаврентию.

– И это целевые транши?

– То есть?

– Вы ведь не церкви помогали, а брату.

– Какая разница, он у меня священник. Я не хотел, чтобы его отсылали далеко служить, в дальний приход. Мы только-только нашли друг друга. Я имею возможность помочь, я богатый человек благодаря своему отцу.

– Вы и дальше намерены помогать?

– Всегда и во всем. Его жена Лиза больна. Я хочу, чтобы они вместе со мной поехали за границу на лечение. Мы найдем для Лизы хорошую клинику – в Швеции, я уже договорился, ей там помогут.

– Вы ведь яхту строите в Финляндии?

– Да, для всех нас. Для Лаврентия, для Лизы – это теперь моя семья.

– Но у вас ведь был старший брат Борис. Родной сын вашего отца.

– Его убили в Измайлове в драке, – лицо Галича потемнело. – На моих глазах прикончило пьяное хулиганье. Они бы и меня убили, но прибежали работяги. Борю «Скорая» не довезла до больницы. Они нас били металлическим прутом.

– В детстве на ваших глазах произошла такая трагедия. Вы должны понять, именно поэтому вы должны понять и нас. Какая складывается ситуация, – Жужин отодвинул от себя бланк протокола. – В Новом Иордане убиты три человека – девушка Мария Шелест и двое свидетелей из Воронежа: гражданка Хиткова и ее сожитель Солнцев. Вам знакомы эти фамилии?

– Нет. Никогда не слышал.

– Ваш брат признался в убийстве девушки. Явился к нам с повинной.

– Не может такого быть.

– Он не рассказал вам, что сидел у нас в ИВС три дня?

– Он сказал, что его забрали в полицию.

– По какой причине?

Галич молчал.

– Я повторяю свой вопрос: вы утверждаете, что он сообщил вам о том, что его забрали в полицию. По какой причине?

– Он сказал, что это связано с исповедью его прихожанина.

– С исповедью? Фамилия прихожанина?

– Да вы что, он же священник. Про такие вещи я не могу его спрашивать. Да и вы тоже.

– Я следователь следственного комитета при прокуратуре, и я тут представляю закон, мне решать, какие вопросы задавать, – отчеканил Жужин. – Вам и вашему брату-близнецу. У отца Лаврентия алиби. Он не совершал убийств.

– Рад, что вы разобрались.

– Мы разобрались не во всем. Где вы находились двенадцатого июня в период с семи вечера и до утра?

– Вы это серьезно?

– Все очень серьезно, Владимир Маркович. Вы были знакомы с Марией Шелест?

– Нет, я же сказал.

– Вот с ней, – Жужин выложил на стол снимки Маши, взятые у ее родителей. – Вот с этой девушкой – зверски убитой?

Поверх этих фотографий легли снимки утопленницы из Гнилого пруда с разбитым изуродованным лицом.

Галич смотрел на фотографии.

– Нет, – ответил он.

– А вот это вам знакомо?

На стол легли снимки с другого места происшествия – кострище в Ордынском лесу и два обгоревших трупа.

– Я же сказал – нет!

– Где вы находились вечером двенадцатого июня?

– Я не помню.

– Вы приезжали в Новый Иордан?

– Нет, не приезжал. Я вообще там никогда не был.

– Что, и у брата в новом доме, на новоселье? Вы же, ваш холдинг спонсировал строительство.

– Брат приезжал ко мне.

– А вы к нему в Новый Иордан – нет. Странно.

– Лиза больна. Им там дома не до гостей.

Галич сказал это просто.

– Так вы не помните, где вы находились двенадцатого июня вечером?

– А вы разве помните, где вы были такого-то числа в июне? На дворе – август.

– Я бы советовал вам вспомнить.

– Я постараюсь, надо спросить моего секретаря и юристов. За рубеж я в июне не уезжал – это точно. В Лондон и в Нью-Йорк я летал по делам позже. А в июне мы провели несколько представительских мероприятий, надо только уточнить числа. Я не помню.

– Очень плохо, что вы не можете ответить мне на этот простой вопрос, – Жужин, словно сожалея, вздохнул. – Я вынужден задержать вас до выяснения.

– Почему? Что я сделал? По какому праву вы меня задерживаете?

– У нас есть основания подозревать, что вы были вечером двенадцатого июня в Новом Иордане.

– Какие еще основания? Да вы что?

– Вас там видели. Видели вместе с убитыми. Мы располагаем свидетельскими показаниями.

– Вы ошибаетесь, – сказал Владимир Галич. – Это бред сивой кобылы. Я могу позвонить своим адвокатам?

– С вами же пришел гражданин Маковский – ваш юридический советник, вот пусть он и позвонит. А мы вынуждены проводить вас в комнату для проведения личного обыска и досмотра.

Глава 41

Блеф

– Оснований для задержания Владимира Галича нет. Но я его задержу – это мой блеф. И пойду я на это ради… – маленький решительный следователь Жужин сделал паузу, – НЕЕ. Этот гад, что лишил ее жизни… Я должен что-то сделать. А в этой ситуации, если чутье меня не подводит, мы взяли правильный след и близки к разгадке. И у нас есть Финдеева – свидетель.

– А кого она видела там, на дороге, если говорит правду? – спросил Гущин.

– Его, братца-близнеца. Галича! – Жужин взволнованно ходил по кабинету. – Теперь все на свои места встает и с явкой с повинной, и с алиби. Там был Галич, и он убил Машу и двоих случайных свидетелей убийства. А Финдеевой просто повезло, что она проехала мимо, не остановилась, слиняла. У Маши могли быть отношения с ним, про которые не знали ее родители. Про которые я не знал… Она, в конце концов, могла сделать так назло мне, причинить мне боль – завести любовника. Богатого парня. Сын Марка Галича – это не то, что какой-то там следователь в районе, с семьей на шее.

Катя слушала тираду Жужина с изумлением. Что за откровения? И совсем противоположные тому, что он когда-то говорил. Казалось, в исступлении он потерял над собой контроль.

– А этот скот зарезал ее. А я до сих пор колупаюсь с этим делом, не могу взять убийцу. Будет он сидеть у меня!

– Коллега, чайку выпейте холодного, – посоветовал ему Гущин по-отечески. – И успокойтесь, ишь разволновались. Так у нас дело не пойдет. Да, есть свидетель Финдеева, единственный очевидец. Это при условии, что она не лжет. Но даже если она говорит правду, что в ее показаниях? Кого она видела там, на дороге? Она утверждает, будто отца Лаврентия. Она ведь его «узнала».

– Но они близнецы, они словно двое из ларца.

– Так это еще надо суду доказать, что наша с вами свидетельница ошибается. Что она добровольно заблуждается, утверждая, что видела этого попа, а не владельца холдинга «Веста», который и был там с потерпевшими. Мария Шелест – редкая красавица, и могло, могло у нее быть что-то с этим парнем. Связь… а потом дошло до трагедии. Но и это надо доказывать. Так что вы успокойтесь, личное все отриньте, – Гущин вздохнул. – Если это, конечно, возможно. И начнем работать дальше. Надо допросить отца Лаврентия. Только боюсь, что это напрасный труд. Против брата он свидетельствовать не станет.

– У меня заговорит. Это тогда, в ИВС, все в молчанку играл, карты нам все спутал. А сейчас заговорит.

– Мы с вами, Коля, посидим тут и послушаем, а разговаривать с ним станет…

– Я? – Катя ощутила холодок в позвоночнике.

– Ты, – Гущин выглядел сумрачным. – Ты ведь у нас спец по переговорам, и он на контакт с тобой выходил. Попытайся еще раз, как умеешь.

Катя не ощущала себя готовой. После рассказа Анны Филаретовны ком в горле не проходил. И слезы… где-то, там, внутри, они не высохли. Когда это она ревела на допросах?

Но служба, работа… Ох уж эта оперативно-следственная работа… А трое мертвецов, трое убитых, взывающих об отмщении и о справедливости?

– Ладно, – Катя кивнула. – Я с ним поговорю, если он пойдет со мной на контакт.

Привели отца Лаврентия. Они все вчетвером расположились вокруг совещательного стола в креслах.

– Отец Лаврентий, ваш брат скуп на слова, не много мы от него узнали, – Катя говорила правду.

– Володя такой, что поделаешь, – просто ответил отец Лаврентий.

– Мы с вами уже встречались в Новом Иордане.

– Я вас помню. Имя у вас славное – в честь небесной покровительницы Екатерины, – голос отца Лаврентия был усталым. – Храбрая святая, отважная девушка. Вышла на битву, остановила руку демона, когда тот молнией целился спалить один городишко дотла. Поэтому ей всегда молятся во время грозы. Но сейчас у нас, – он глянул в окно, – на улице полный штиль.

– Вы любите своего брата?

– Люблю.

– Из его показаний нам стало ясно, что вы не назвали ему истинной причины своего задержания. Сказали ему, что это связано с вашим прихожанином и тайной исповеди.

– Да? Он так сказал? Это правда.

– Кто этот прихожанин? Фамилия?

Священник молчал.

– Отказываетесь отвечать. Помните, тогда в ИВС я сказала вам, что ваша явка с повинной… если учесть, что вы не псих, не из тех, кто является в полицию и признается во всем, если учесть все это, то она имеет конкретную цель. Так вот, ввиду вновь открывшихся обстоятельств – вашего родства и удивительного сходства с братом – цель эта проясняется. Вы хотели взять на себя убийство, которое совершил Владимир Галич.

– Нет. Мой брат не убивал.

– Почему вы не хотите нам помочь?

– Потому что я ничем не могу вам помочь.

– В детстве вы однажды убежали из дома. Где вы были? Почему вы убежали?

– А, вы про это… Мы постоянно жили в лавре. Там время словно застыло. Я мечтал увидеть Москву, пошататься по улицам, прокатиться на электричке, в метро.

– И это в то время, когда ваша мать… приемная мать умерла?

– Детство не безгрешно. Порой в детстве мы совершаем много такого, от чего потом испытываем стыд и страх. А мысли, что нас посещают в детстве, так ли они невинны? Отец заставлял меня много молиться в детстве. Постоянно молиться, часами. Просить у бога прощения.

– Ваш приемный отец.

– Да, мой приемный отец, которого я считал родным. И почитал согласно заповеди.

– Правда, что ваш брат сам разыскал вас?

– Правда.

– И какое чувство вы испытали, узнав все?

– Счастье.

Он произнес то же самое слово, тем же самым тоном, что и Владимир Галич.

– Ваш брат подозревается нами в убийстве троих человек.

– Вы ошибаетесь, как вы можете… Я пытался вам объяснить, но вы не желаете слушать. Ваша беда в том, что вы не видите очевидного. Вы не верите.

– Чему не верим? Вашим показаниям, больше похожим на ребус? Вашей явке с повинной? Вашему алиби, которое подтверждают двадцать человек? Словам вашего брата-близнеца? Чему мы не верим?

– Вы не верите в него.

– В кого?

– В демона, – отец Лаврентий понизил голос. – Вы агностики, вы все отрицаете. Но отрицание не может служить щитом. Оно еще никого не защитило.

– И где этот ваш демон? – резко спросил полковник Гущин.

Отец Лаврентий хотел что-то ответить, но внезапно мертвенно побледнел и начал заваливаться набок.

Все произошло так неожиданно, что они еле успели его подхватить, иначе бы он рухнул на пол.

– Воды ему! – крикнул Жужин.

– Екатерина, пулей в медсанчасть, зови врача! – крикнул Гущин.

Катя распахнула дверь кабинета и столкнулась лицом к лицу с Анной Филаретовной.

– Что? – воскликнула она, потом узрела отца Лаврентия – белого, с посиневшими губами – и моментально извлекла из своей сумки «старой советской закалки» одноразовый шприц и ампулу. – Пустите меня к нему, ему срочно нужен укол.

– Что с ним такое? – спросил Жужин.

– Подарок ему от Чернобыля, – Анна Филаретовна уже хлопотала возле священника. – На всю оставшуюся жизнь.

Глава 42

Смытые краски

В некоторые места так и тянет.

Вернуться.

Когда мелкий дождик сеет сквозь начинающую желтеть листву.

Когда вода пузырится, вскипая под градом мельчайших капель.

Мелкий дождик сеял, и вода в Гнилом пруду пузырилась, как в гигантской луже. Федор Басов, про которого, кажется, все забыли, стоял на берегу. На том самом месте, где когда-то лежала ОНА, вытащенная из воды.

Травянистый берег избороздили следы колес – машины полиции и МЧС, джип водолазов, обшаривавших дно повторно, – все эти следы можно прочесть тут как по книге.

На железнодорожном переезде снова, как в тот раз, громыхал товарняк. И эхо, пропитанное влагой, нехотя сочилось сквозь звуки дождя в лесу.

Если бы кто-то увидел сейчас на берегу одинокую фигуру, непременно задался бы вопросом, а что делает здесь в этот ранний час, зачем мокнет под дождем странный парень на том самом месте, где лежала убитая – все еще не забытая за эти два месяца в Новом Иордане.

Но Басова в этот ранний час никто не видел. Он постоял, потом вернулся к своему мотоциклу, укрытому под дубом, и надел шлем.

Через четверть часа он уже подъезжал к дому семьи Шелест.

Приткнул мотоцикл в кустах бузины у дороги и пошел, видя впереди себя дачную улицу, потом забор, ворота, крышу дома.

Потом окно комнаты, где она жила.

И – опять-таки странная деталь – окно в непогоду, в дождь было открыто настежь. И легкие занавески промокли насквозь и жалко обвисли, затеняя, заслоняя, что там внутри.

Словно никто в эту комнату и не входил, не поднимался все эти дни, позабыв захлопнуть в спешке окно. А может, его закрыли, и даже на шпингалет. Но оно вдруг отворилось само, впустило ночную прохладу и дождь.

На широком подоконнике скопилась лужица воды. Памятная всем ширма не загораживала стену, валялась на полу.

И краски самодельной фрески полиняли, словно растаяли. И уже невозможно отличить, где было изображено мертвое тело, где ангел в оконном проеме, где бедная Сарра на своем одиноком ложе.

Лишь темное пятно выделялось сбоку – мрачный сгусток размытой черноты. Да раны на штукатурке – дыры, проткнутые гвоздем, там, где когда-то зияли его глаза. Борозды и сколы штукатурки там, где однажды ночью пытались соскоблить краску ножом.

Нет, дождику, капавшему с неба на Новый Иордан, такое было не под силу. Отец Маши Шелест принес из своей мастерской электрический чайник, полный кипятку. И выплеснул кипяток на фреску, смывая краски.

Давным-давно стена в этой комнате была ровной и чистой, а теперь грязной. Но темное пятно сбоку сквозь грязь и потеки проступало необычайно четко и ясно.

Жаль, Федор Басов этого не видел.

Он стоял под ее окном. И чего-то ждал в этот ранний час. Может, когда залает спросонья ее бестолковая собака.

И она… нет, ее бледный призрак явится там, в окне.

Давным-давно…

И словно вчера.

Глава 43

Черная «волга»

– Потешаешься, наверное, надо мной – вот счастливая идиотка. Сама вешается на шею.

– Шуша, детка…

– Ну вот, началось. Девочка, детка, малышка – я про это самое, Эдик.

Они стояли у фонтана Турандот на Арбате – Шуша Финдеева и Эдуард Цыпин. И какое по счету то было уже свидание? Арбат гулял, шумел, но они не замечали людей вокруг.

– Брось, малыш, – Эдуард Цыпин… нет, принц Фортинбрас обнял ее. – Или что, назрел серьезный разговор?

– Не знаю, нет… я как ты, как вы, – смущаясь, замирая от счастья и от страха, Шуша начинала заливаться румянцем, мямлить, называть своего кумира то на «ты», то на «вы», в общем, путать и путаться.

Она боялась потерять его. Оборвать эту связь. Она не знала, что еще сделать такое, чтобы продлить, удержать любовь. Отдаться ему? Она была давно готова и тысячи раз представляла, как это произойдет. Она ощущала себя воском и глиной. Только вот постоянно стыдилась – чего? В основном самой себя.

– Ага, разговор назрел, – Эдуард Цыпин кивнул. – Шуша, мне пора познакомиться с твоими родителями.

О чем это он? Вместо того чтобы обнять ее еще крепче и страстно шептать: «Я хочу тебя», он заводит эту нудную волынку насчет предков.

– Зачем?

– Потому что ты девушка, а я старше, у нас это серьезно. Так полагается. Хочешь, поедем прямо сейчас к тебе домой?

Она смотрела на него, пытаясь понять, насколько серьезно он все это говорит – тут, на Арбате, среди шума и гама, под аккомпанемент уличных музыкантов.

Потом снова представила, как вот сейчас они двинут в Новый Иордан. И ему понравится их большой дом. Она предъявит его матери (папы, как всегда, ведь нет дома), и они сядут в гостиной на диване. И мать начнет «узнавать всю его подноготную» – вежливо, но неумолимо. Кто такой, кто предки, чем зарабатывает на жизнь, как это сумел познакомиться с дочкой депутата – тара-ра-тара-ра…

А потом, как и мерещилось ей в навязчивых кошмарах, нянька приведет за руку сестрицу Женьку – вот, мол, Эдик, познакомьтесь и с ней, «с нашей младшенькой». И Женька уставится на него оловянными глазами и срыгнет, а может, еще того хуже: сходит по-большому в подгузники. И смрад наполнит гостиную, и мать, нянька сразу засуетятся, захлопочут вокруг этого вонючего урода, а он… принц Фортинбрас, увидит все это… весь этот ад и сбежит.

Бросит ее.

Навсегда.

– Нет.

– Но почему нет?

– Я ненавижу свой дом, – Шуша смотрела на него. – Пойми же ты, я ненавижу свой дом. Я так хочу, чтобы ты…

– Чтобы я что?

– Забрал меня к себе.

Арбат гулял, фонтан журчал. Принц Фортинбрас улыбнулся:

– Ладно, как хочешь. Тогда у меня – сюрприз для тебя.

– Какой?

– Увидишь.

Они сели в его машину. Шуша воображала, что вот сейчас он наконец-то привезет ее куда-то – не в кафе, не в ресторан, не в Театр эстрады на мюзикл, что смотрели они позавчера. Может, к себе на квартиру или в гостиницу «на час». И там это случится. Это наконец-то случится.

Но Эдуард Цыпин привез ее на автостоянку в начале Ленинского проспекта, ту, что сразу за Первой градской больницей. И Шуша увидела большой ангар.

– Пошли, сюрприз ждет, – Эдуард Цыпин взял ее за руку.

И на какое-то мгновение она сдрейфила – стоянка, ангар. Так всегда показывают в фильмах про маньяков-садистов, убийц и насильников. Никого кругом – кричи, не кричи и…

Но тут из ангара вышли двое в форме автомехаников.

– А, это вы? Все готово, ваша машина берется нами под залог. А это вот вам – ключи от той. Только сначала заполните все бумаги.

Внутри сумрачного ангара Шушу встретили ряды ретромашин. И каких марок! Впрочем, в марках авто Шуша не разбиралась, но «Волгу» 60-х, черную, сияющую хромом и лаком, узнала сразу.

– Ездила когда-нибудь на такой? – спросил Эдуард Цыпин.

– Это которая типа «черная молния»?

– Антиквариат, – хмыкнул автомеханик. – Три года по винтику, по гайке вот этими руками. Кроме тачки под залог, с вас еще деньги за амортизацию, но счет оплачен. Катайтесь!

Шуша открыла дверь черной «Волги». Такие машины она видела в «Берегись автомобиля». Там даже показывали погоню на них. Сиденья покрывала новая белая кожа. Панель, отделанная деревом, старый радиоприемник. Шуша почувствовала, что у нее кружится голова. Нет, едет крыша!

Это же свадебная карета. Принц Фортинбрас прислал ее за ней.

Они мчались… нет, ехали на приличной скорости по Ленинскому проспекту в черной ретро-«Волге», ощущая на себе взгляды, гордясь и торжествуя. Шуше так хотелось высунуться в окно и от избытка блаженства показать кому-нибудь язык: что, взяли? Вон он у меня какой, какие штуки откалывает ради меня, как ухаживает за мной!

Потом они развернулись на набережной и поехали в Нескучный. Сидели под липой в летнем кафе. Никакого алкоголя, он уже был ни к чему.

Шуша снова мучительно стыдилась – теперь уже за свой страх и маловерие там, в ангаре, когда она на секунду усомнилась в нем, но эта маленькая тучка рассеялась без следа. Потому что начался дождь и они укрылись в черной «Волге». Поехали опять на Воробьевы горы в парк, Эдуард Цыпин так любил там бывать.

И в парке в машине все и случилось. Под аккомпанемент мелодии «Аризонской мечты», лившейся, наверное, прямо с мокрых небес, а не из антикварного радиоприемника.

Шуша жаждала все, как обычно, сделать сама, торопилась – расстегнуть его, целуя, гладя, доводя до оргазма. Но он отвел ее руку и начал целовать ее сам – глаза, губы, шею, расстегивая и обнажая – грудь, плечи, живот, бедра, колени, раздвигая и лаская, приникая к ней всем своим телом, впиваясь губами.

В ритме «Аризонской мечты», двигаясь, как танцор.

Потом он прижал ее и вошел в нее, Шуша вскрикнула.

– Надо что-то подстелить, я… ой, подожди, я сиденья испачкаю, я ведь никогда прежде…

Он приподнялся над ней. Такого он не ждал от нее услышать?

Он сдернул со спинки сиденья свою белую рубашку и положил под Шушу, стал очень нежен, тверд, настойчив.

В ритме мечты, что накатывала аризонской волной.

Под стук дождя.

Она лежала, двигалась, сидела, извивалась, стонала в его объятиях, окутанная его плотью, ощущая каждый его напряженный мускул, чувствуя его член у себя между ног, жадно отвечала на его поцелуи, шептала, обвивая руками его шею – приподнимаясь, опускаясь, танцуя на нем в такт «Аризонской мечте».

Далеко и близко, здесь и там – за парком, за великим городом, за лесами, за полями, за синими горами мечты струились жертвенным дымом над зажженными кострами, сгорали крупицами ладана в пламени – жаркие, жадные, потные, плотские, призрачные, прозрачные, хрустальные, сияющие радугой. Мечты щетинились копьями и прикрывались щитами, вставали стеной как сладкие стражи, подчиняя и околдовывая, завоевывая и платя сами себе дань.

На его рубашке, послужившей подстилкой, алели пятна.

Потом, когда уже спустились сумерки, когда месяц явился над парком, когда все стало мокрым, когда губы Шуши распухли от поцелуев, он надел эту рубашку на себя.

Глава 44

Телефонный номер

– Однако на все про все у нас одни сутки, даже меньше – ночь, – сказал полковник Гущин. – Утром все равно начнутся звонки и головы полетят. Что мы можем сделать прямо сейчас?

Оказалось, не так уж и много. После досмотра Владимира Галича задержали на сутки, и он отправился в следственный изолятор. Юрист Маковский, пылая негодованием, грозя «поднять всех немедленно на ноги», отправился собирать адвокатов «Веста-холдинга».

Катя стала свидетелем сцены, когда в коридоре Маковский столкнулся с отцом Лаврентием, которого вместе с его домочадцами после припадка спешно отпускали. Маковский сначала прошел мимо, потом остановился и обернулся. У него отвисла челюсть.

Да, близнецы похожи, но ни один суд не вменит им этого в вину.

Близился вечер, и стало пасмурно, а потом пошел дождь. Откуда, с какой стороны пригнало облака? Катя сидела в приемной и ждала хоть каких-то результатов. Она вспоминала Новый Иордан. Раз такая каша заварилась, бессмысленно сейчас ехать туда. Бессмысленно возвращаться домой. Что же предпримут Гущин и следователь Жужин?

Кате представлялось, что в главк привезут Оксану Финдееву и предъявят ей на опознание Владимира Галича. Ну и что? Что это даст? Гущин правильно сказал, что она уверена, что видела священника, потому что «сразу его узнала». С какого конца тут что-то доказывать? Проверять, где находился Галич 12 июня вечером? Видимо, этим они и займутся.

Но Катя ошиблась. Гущин занялся не только этим.

– Любопытный номерок, – объявил он, являясь в приемную откуда-то из недр уголовного розыска. – Тот, что отыскался у старушки в сумке.

– Проверили номер? – спросил следователь Жужин.

Они пошли в кабинет, Катю словно за ниточку потянуло за ними.

– Такого номера больше не существует. Там и АТС сейчас другая. – Гущин включил ноутбук, потом позвал молодого оперативника, что-то пошептал ему, и тот куда-то убежал с поручением.

– Значит, облом?

– Не совсем. Подняли старый адрес – это у нас в Железнодорожном было. А по номеру и по аналогичным номерам всплывают интересные учреждения: Академия радиационной и химической защиты, НИИ радиационной гигиены и НИИ радиационной медицины. Только вот в чем штука – академия-то в Костроме, Институт гигиены был в Ленинграде. Адрес подняли по нашему подмосковному Железнодорожному, а телефончик с 201 начинается, это один из номеров бывшего КГБ. – Гущин поднял трубку, набрал номер по внутренней связи.

– Непонятно, – сказала Катя.

– Мне самому непонятно и любопытно. Судя по всему, «шарашка». Сейчас узнаем подробности, звоню ребятам в Железнодорожный. – Гущин гаркнул в трубку: – Масленников, вечер добрый, как с адресом?

– Так нет теперь такого адреса, Федор Матвеевич! – гаркнула трубка молодецким рапортом. – Это ж возле плотины, а там лет пятнадцать уж как все сломали. Счистили и понастроили коммерческого жилья. Целый микрорайон теперь новый.

– А раньше что там было? Ты ведь местный сам.

– Да ничего – забор высоченный за колючей проволокой, елки там насажены кремлевские и бетонка, чуть подальше дачный поселок. А еще полигон военный, но это уже за плотиной.

– Ну а было-то что там, за забором?

– Объект.

– Какой объект?

– Секретный. С пропускным режимом.

– Спасибо, очень помог, – Гущин дал отбой и потер подбородок. – Так и есть – шарашка. Плотина в Железнодорожном… ах ты черт…

Он встал, походил по кабинету. Потом снова вышел в коридор. И вот его зычный голос уже где-то распоряжается.

– Чудит старикан, – усмехнулся Жужин.

– Вам бы в Новом Иордане так чудить два месяца назад, – не удержалась от колкости Катя. – Полковник Гущин в поиске.

В недрах розыска закипела какая-то новая суета, потом возник оперативник с папкой распотрошенных старых оперативно-разыскных дел. Затем басом доложили, что «снимки отсканированы».

Гущин вернулся довольный, и по его приглашению все прошли в малый зал для совещаний, потому что там на стене висела гигантская плазменная панель-экран.

– Чтобы всем было хорошо видно, – Гущин уселся в кресло. – Так вот, дело у нас проходило по убийству солдата в Железнодорожном. Раскрыли мы его, свои же его вояки по башке тюкнули, а труп с территории военного городка выкинули на плотину. Там тело и обнаружили. Это девяностый год был, я как раз только-только перешел с Петровки в областной главк на повышение и туда выезжал лично. Так что плотину-то я помню, а вот окрестности – хоть убей. Сейчас воскресим в памяти.

На плазме возникло изображение – цветное отсканированное фото из старого ОРД.

Плотина над какой-то запрудой.

– Что еще есть? Труп не нужен, только панорама местности, – попросил Гущин оперативника за ноутбуком, выводившего изображение на экран.

Снимок крыши сквозь деревья. Потом снимок деревянной торговой палатки синего цвета с надписью «Молоко». За ним возник снимок узкого шоссе – бетонки, по обочинам заросшей кустами. Еще один снимок – забор каменный, покрытый гнойно-розовой штукатуркой с колючей проволокой поверху.

– Так крупнее, есть фото ворот? – Гущин подался вперед.

Возник еще один снимок – то же место, тот же забор с проволокой, только перспектива иная. Над забором виднелись верхушки елей и крыша – судя по высоте, особняк примерно в три этажа.

– А ворота?

– Больше снимков прилегающей местности нет, только фотографии места происшествия.

– Тогда делайте крупнее. Еще, еще… Вот тут у нас машины у забора припаркованы. Вот этот фрагмент максимально укрупнить – и в работу.

– Вообще, конечно, интересное сочетание названий в вашем списке, – сказал Жужин. – И все связано с радиацией. А у нас про Чернобыль речь. Из этой конторы звонили в приемную семью ребенка, интересовались анализами. А чем номера машин припаркованных помогут? Столько времени прошло ведь.

– Все равно проверим, кому машины принадлежали, кто туда ездил. Это снимки девяностого года, шарашка еще существовала. Может, всплывут фамилии сотрудников. Конечно, это долгий путь – придется запрашивать банк данных ГИБДД – архив картотеки, а это сведения двадцатилетней давности, тогда еще без компьютеров картотеку шлепали. Но все равно проверим. Через Академию радиационной защиты и НИИ радиационной медицины тоже сделаем запросы, но на ответы столько времени уйдет… В контору сделаем пару звонков, может, и с Лубянки что капнет, только на это надежды мало.

– А что это нам все даст? – Жужин сделал нетерпеливый жест. – Мне ведь либо обвинение предъявлять, либо… вы сами знаете.

– Когда занимаешься сыском, сынок, – снисходительно заметил Гущин, – наперед ничего знать нельзя. Считай, что мы делаем все возможное – ради НЕЕ, как ты тут недавно высказался. Ради Марии и этих двоих бедняг – Вероники и Сергея из Воронежа.

Катя снова хотела было сказать полковнику: а не худо вам самому поглядеть на Новый Иордан, вас там заждались. Но она промолчала.

Гущин ведь просил ее ОБ ЭТОМ держать язык за зубами.

Глава 45

Зарницы

Дождь вылился на город до последней капли, выжимая тучи досуха, рассеялся мокрой пылью по крышам, деревьям, тротуарам.

И все этой ночью – отмытое, чистое – сияло новизной и свежестью. Никакой грозы, никакого грома, лишь где-то там сверкали зарницы.

Катя, вернувшись домой в свою квартиру на Фрунзенской набережной, долго не могла уснуть – лежала, ворочалась в постели. Когда дождь прошел, она открыла балкон, смотрящий прямо на Москву-реку, раздвинула шторы.

Зарницы вспыхивали и гасли. Словно где-то работал мощный пульсар, сеявший сполохи на небе, словно там что-то тлело и чадило – неугасимо. Угли забытого костра.

Угли костра, зажженного в Ордынском лесу.

Отблеск тайного пожара в местах иных.

Ах, давно, давно это было. Так давно, что хоть и не забыто совсем, но забыто почти, с трепетом и страхом, вычеркнуто из повседневности.

Зачем это вспоминать? Ведь случилось и прошло, и если не кончилось, а все еще тлеет, горит, то это там, не здесь, далеко.

И ветер больше не носит над лесами радиоактивную пыль.

Говорят, тысячи лет пройдет… если он, конечно, случится, этот окончательный распад…

А дети, что были зачаты тогда, выросли, превратившись в мужчин – молодых и стройных.

Как те деревья в тех тайных лесах в той «зоне» – ясени и дубы, меченные радиацией, чью древесину нельзя использовать даже на дрова.

Катя лежала, скорчившись на постели, как младенец в утробе матери, сжавшись, стараясь не думать об этом.

Как это порой показывали по телевизору – серые многоэтажки, брошенные, зияющие провалами разбитых окон.

Карусель-колесо в парке, проржавевшее насквозь.

Кладбище пожарных машин, «Скорых», грузовиков, тягачей, танков, вертолетов, самолетов, автобусов, тракторов, экскаваторов – техника, которую оставили гнить там до скончания времен, пока металл и пластик, источающий радиацию, сам собой не обратится в прах.

Вот, пожалуй, и все… Все картинки Чернобыля – растиражированные и уже, как и все известное, успевшие набить оскомину.

Все, что знала и помнила Катя об этом.

Шприц, извлеченный из старой потрепанной «советской» сумки. Ампула с лекарством…

Ребенок на больничной койке с ручками, истыканными медицинскими иглами, покрытыми синяками, на которых уже места живого не сыщешь для очередной капельницы.

Кап-кап… это дождик…

Это слезы… Что вы знаете об этом?

Кап-кап… это жизнь капает…

Утекает по капле.

И только зарницы там в небе…

Вспыхивают и гаснут.

Обращаясь в ничто.

В главк утром Катя приехала в половине девятого, а в девять к полковнику Гущину явились адвокаты «Веста-холдинга» в полном составе под предводительством Маковского.

Тот зря времени не терял. И с десяти до самого вечера в областной уголовный розыск тек нескончаемый поток свидетелей, представленных стороной защиты Владимира Галича.

Не только сотрудники холдинга – менеджеры, топ-менеджеры, секретари, секретарши, сотрудники охраны, – но и десять совершенно независимых свидетелей – из них один академик РАН, ведущие специалисты Роскосмоса и Роснанотехнологий и бизнесмены – в том числе двое японцев вместе с переводчиком из аккредитованного в Москве представительства японского промышленного объединения.

Все они подтверждали, что 12 июня в праздничный день лично встречались и беседовали с Владимиром Галичем, так как с 17 до 21 часа – кто раньше, кто позже – посещали семинар-конференцию и последовавший за ней торжественный банкет в отеле «Рэдиссон», устроенный холдингом «Веста» для представления новых разработок – оборудования и компьютерных программ.

Никаких докладов Владимир Галич не читал, он лишь коротко выступил перед гостями в начале и в конце мероприятия.

В обеденный перерыв в кабинете Гущина раздался телефонный звонок – из приемной заместителя министра обороны, курировавшего «космические войска». Генерал-полковник по-военному четко и весьма надменно «поставил в известность» полковника Гущина: «Не знаю, какие там у вас претензии к Галичу, но я отлично знал Марка, его отца. Ставлю вас в известность, что вечером двенадцатого июня после представительского мероприятия Галич вместе с топ-менеджером холдинга и советниками приезжал на доклад в министерство. Речь шла о крупном военном заказе для холдинга. Он еще, конечно, мальчишка, новобранец, но фирма Марка Галича принадлежит ему. Короче, мы обсуждали все это с ним и людьми его фирмы допоздна».

Внимая всему этому из своего тайного уголка, где она укрылась, видя раздосадованные лица Гущина и следователя Жужина, Катя – честное слово – испытывала странное облегчение.

Ну вот. Все повторяется, как и с отцом Лаврентием. Свидетели. Алиби.

Алиби. Галича не было там в тот вечер на дороге. И она… она, их свидетельница, его не видела и его брата-близнеца тоже.

– Вы удовлетворены? Владимир Маркович не останется здесь больше ни единой лишней минуты!

Где-то в недрах розыска раздавался голос юриста Маковского. Катя не стала глядеть, как Владимира Галича отпускали – во внутренний двор главка пропустили «Майбах» фирмы «Веста». И Галич вместе с Маковским сели туда, а их свита ждала в машинах в Никитском переулке. Из-под стражи Галича отпускал Жужин. После допроса многочисленных свидетелей он выглядел выжатым как лимон.

– Старею я, что ли, – бурчал полковник Гущин. – Чутье стало подводить, интуиция. А заманчивый, конечно, след нам подбросили. Братцы-близнецы… А в результате пшик. Алиби.

– Я вчера уверена была, что отец Лаврентий потому к нам и явился с повинной, что был убежден в виновности своего брата в убийстве, – сказала Катя.

– И я вчера об этом думал. Но Галич Марию Шелест, Хиткову и Солнцева не убивал. Не было его там – ошивался он в «Рэдиссоне», а потом у вояк. – Гущин подошел к сейфу и достал бутылку коньяка, – Нет, тут кто-то в очень тонкую игру с нами играет, попомни мои слова. Эта баба Финдеева – жена депутата…

– Отец Лаврентий сказал брату, что все связано с одним его прихожанином и тайной исповеди, – Катя смотрела на Гущина с надеждой – ну же, давай, полковник, развивай эту мысль, ты же ас, профи.

– «Веста-холдинг» пытаются по кускам растащить и прикарманить. У них там суды грядут. – Гущин все колебался – пить коньяк, лечиться от расстройства или нет. – В чью дуду дудят Финдеев и его жена? У них там, в думском комитете, информации много. Могли и про близнецов-приемышей все разузнать. И с умом это использовать против «Весты» и Владимира Галича в нужный, самый острый момент. У них там даже словцо для этого имеется – «лоббирование». А по-нашему – это оговор.

– Но отец Лаврентий говорит о…

– О демоне, я помню, – Гущин плеснул себе в бокал. – А ты Библию кинулась читать. Я в курсе. Но как быть с нашей свидетельницей? Братьев ведь там не было. И мы это доказали. Зачем Оксане Финдеевой нам лгать? Какая у нее цель?

Вернулся следователь Жужин, на него было больно смотреть.

– Выпей, сынок, – самым простецким отеческим тоном посоветовал ему Гущин.

Катя встала.

– Я возвращаюсь в Новый Иордан, – сказала она. – Моя командировка там не закончена.

– Я тоже еду обратно, я вас отвезу, – Жужин глянул на бутылку. – Спасибо, я не пью на работе. Если что-то высветится по номерам машин с той старой шарашкой, дайте знать.

– Непременно, – полковник Гущин отсалютовал бокалом.

Глава 46

Шуша-шопоголик

А дома клубилась какая-то мутная мгла. Шуша утром сразу почувствовала это. Та-а-акой напряг.

Но некогда, некогда вникать, разбираться. Она ощущала себя птицей, оторвавшейся от земли, змеем воздушным, парящим под облаками. Не глупой восторженной телкой, хлюпающей носом по каждому поводу, а женщиной… женщиной настоящей, сладкой, возлюбленной, отдавшей себя, пылающей страстью. Как там пишут в этих любовных романах? О, мама миа!

И пусть тут дома все катится к черту, ей все равно.

Отец Михаил Финдеев в это утро завтракал неторопливо, и служебная машина за ним не пришла, он вызвал такси – во Внуково в аэропорт.

– Куда на этот раз летишь? – странным тоном спросила его Оксана Финдеева, мать.

– На Вологодчину, ребята частный самолет организовали. Как раз под выходные. Через час там. Предвыборные дела, а потом в субботу поохотимся, давно собирались. В воскресенье вечером прилечу назад.

Отец говорил все это медленно, словно выжимал из себя слова. И не спускал глаз с Шуши, сидевшей за столом напротив.

– Ну что, дочь?

– Все путем, папа, классно повеселиться.

Мать поднялась из-за стола. И вот шаги ее уже на лестнице – к детской сестры Женьки.

– На занятия, смотрю, опять не торопишься, – заметил отец.

– У нас сегодня позже.

– Хорошеешь все. Из утенка да в лебедя.

Шуша все поглядывала на наручные часики – не опоздать бы на автобус. Да, все последние дни она ездила из Нового Иордана в Москву на автобусе, пока такси вызовешь, в пробках настоишься. И так опаздываешь. А с НИМ договаривалась встретиться в полдень.

Это не я, это он лебедь.

Я его хочу.

Я его люблю…

Знали бы вы, как сильно я люблю его теперь.

Сколько раз Эдуард Цыпин… нет, принц, принц Фортинбрас говорил ей – ну как ты ездишь одна? Давай я утром буду заезжать за тобой. Нет, нет, нет – она отказывалась, чуть не плача. И даже вечером (правда, они никогда не гуляли допоздна) она запрещала ему подвозить себя – только до метро, где останавливается рейсовый автобус или маршрутки.

После близости в машине он настаивал, удивлялся, даже злился. Почему ты не хочешь? Я что, не достоин знакомства с твоей семьей?

Она обнимала его, целовала, умоляла, начинала плакать. Ну как ты не понимаешь, как же тебе объяснить, любимый мой, мать увидит тебя и непременно, непременно потащит в дом – знакомиться. В наш великолепный дом она приведет тебя, и ты сначала будешь удивлен и доволен – «а ты круто живешь, Шуша».

Но потом мать покажет тебе сестру Женьку. Она никогда не смирится с тем, что ее обожаемую младшую дочь стыдятся и ненавидят, прячут от людей, брезгуют ею.

И все разом обратится в ад.

В тот самый ад, из которого я едва спаслась.

С тобой, мой принц.

– Я тебя подброшу до полпути, – сказал Михаил Финдеев.

– Не нужно, папа.

– Не хочешь ехать со мной?

– С кем ты летишь?

Это спросила мать, неслышно вновь явившись на пороге.

– С Баклаковым.

Мать поднесла руку ко лбу.

– Ты не говорил мне.

– Это вчера только решилось. Как раз под выходные. Давно ведь собирались.

– А вещи?

– Какие вещи?

– Для охоты. Что, так и будешь там в костюме?

– Там все есть в охотхозяйстве. Все уже приготовлено.

Шуша смотрела на родителей. Отец лгал, а мать… она едва скрывала слезы. Но что-то сейчас еще в ее лице. Такое, чего Шуша прежде не замечала.

К черту это все. И я буду лгать.

– Всем привет, да, кстати, я ночую у подруги. Завтра мы на рок-концерт, а потом по клубам с большой компанией, так что не волнуйтесь, – она поднялась из-за стола. – Папа, хорошо долететь, мама – отличного дня.

Они не обратили на ее слова никакого внимания.

Но потом на пороге она оглянулась. Отец Михаил Финдеев смотрел на нее. И что-то тоже мелькнуло в его глазах, не отцовское, привычное, – иное.

Автобус. Новый Иордан.

Станция метро. Москва.

У метро она тормознула частника и помчалась сначала по проспекту, потом по Садовому кольцу. На перекладных. На крыльях любви.

И естественно, опоздала зверски. Но Эдуард Цыпин ждал ее.

– Привет.

Нет, теперь не она первой бросилась ему на шею, а он сжал ее в объятиях, ища ее губы губами.

– Я тут чуть не сдох без тебя.

Она смотрела на него, не могла наглядеться.

– И я. Я ночью совсем не спала. Я останусь с тобой? Хочешь, я останусь с тобой?

Он зарылся лицом в ее волосы. Странно, но он тоже изменился – порывистый как мальчишка, очень страстный. Шуша ощутила сладкую дрожь внутри.

– Все, что хочешь, – для тебя, все, что пожелаешь. Куда ты хочешь, куда поедем?

– По магазинам, – Шуша глядела на него лукаво. – Что, слабо, мой принц?

Кто-то говорил ей, кто-то из подружек, что «запавшего на тебя» парня с самого начала надо «как следует выставить», чтобы он понял, что не все даром в этом мире, что ты – девочка с запросами. Через это он, мол, станет лишь дороже тебя ценить. Шуша эту бабью мудрость хранила в своей копилке. И трепеща от любви и желания, готовая отдаться ему прямо сейчас, она все же решила играть роль, как и в тот раз, когда пыталась представить из себя «девочку-вамп». Может, ничего и не выйдет, как и в прошлый раз. Но любовь – это то-о-о-онкая игра, все девчонки это твердят, все женские журналы пишут об этом. А раз твой парень живет с тобой, имеет тебя – он должен платить за удовольствие.

Внутренний голос возроптал – не лучше ли жить своим умом, Шуша?

Но было уже поздно.

– Отлично, сначала поедем по магазинам. Куда?

– В «Атриум» на Курской.

Вот так! Она ему приказывает. Она ему уже приказывает! В «Атриум», мой принц. Там пропасть магазинов, и ты купишь мне много всего.

В торговом молле «Атриум» у Курского вокзала (это вам не провинциальная «Планета» в Новом Иордане) Шуша начала резвиться, как дитя.

Глупо, конечно, но без блеска для губ бутик «Рив Гош» не покинешь, и это вот молочко для тела в «Lush», что делает кожу как шелк. Затем Шуша надолго зависла в H&M – модненько и не обременительно, все девки тащатся. Потом захотелось чего-то поинтереснее.

Бутик с вечерними платьями.

– Зайдем, – кивнул Эдуард Цыпин.

В тех магазинах он откровенно скучал, а тут на лице появилось оживление.

– Круто?

– Красиво.

– Хочешь, чтобы я надела такое платье?

– Очень хочу.

– Черное?

– Нет.

– Это вот красное?

– Нет. Вот это, – Эдуард Цыпин указал на белое платье.

Шуше вспомнилась их первая встреча. Бал! Кто это тогда возвещал о нем в ее мечтах? Бал!

– Хорошо. Но сначала белье, – и она потащила его к лифтам на второй этаж.

А там уж нельзя было снова пройти мимо бутиков косметики, обуви. Даже «в шубы» Шуша заглянула – а то! Что, милый принц, хоть и август на дворе, а готовь сани летом, да? Но там она лишь нежно погладила темный норковый мех. И вздохнув украдкой, стала рассказывать ЕМУ, что «меха она принципиально не носит».

– Я ролик в Интернете смотрела, как шкурки с них сдирают, кровищи… Мучают, губят животных, сволочи. А потом вот шьют это самоедское уродство – меховые жилеты! Нет уж, не надо мне меха, я и в пуховике зиму прохожу.

Эдуард Цыпин поцеловал ее. У Шуши ноги подкосились. Но бутик с бельем маячил напротив. Она нахватала с вешалок кружевных трусиков и бюстгальтеров и метнулась в примерочную.

– Хочешь со мной сюда?

– Нет, там я за себя не ручаюсь, – он остался в зале.

Когда Шуша вышла с отобранными трофеями, он стоял в дверях. Подошел и начал расплачиваться.

– Курить хочется, – усмехнулся он. – Первый раз в жизни. А ты опасная кокетка, детка.

– То ли еще у нас будет, – она смотрела на него, сияя от счастья. – Теперь можно и за платьем.

Но по курсу оказался новый бутик – и тоже с платьями. И надо же, одно тоже белое, прямо идеального покроя – без бретелек, с застежкой сзади, как влитое сидело на манекене.

– Класс! – Шуша остановилась. – Это.

– А мне понравилось то.

– Нет, это. Короткое, простое и такое стильное. Хочу его.

– Так, примерь, вот тебе деньги, – он достал из кармана джинсов бумажник. – Подойдет, сразу надень, хорошо?

– А ты куда? – Шуша внезапно испугалась. Все померкло разом перед ее глазами. Она что-то не так сделала?! Она переиграла? Слишком много вытянула из него, заставила раскошелиться и сразу пожалеть об этом?

Забыв о том, что она стоит в молле у витрины бутика и кругом народ, она дерзко протянула руку – коснулась, ого…

– Хочешь, чтобы я прямо тут кончил? – Он сжал ее пальцы в своем кулаке. – Иди. Я отойду. Куплю тебе цветы.

Шуша вошла в магазин. И попросила «точно такое же, как на манекене».

«Атриум» – многолюдный и шумный, пропитанный ароматами духов и свежего кофе, освещенный солнцем и огнями рекламы – забыл о них через мгновение. Гигантский торговый муравейник – он словно воронка всасывал в себя всех и все алчным душистым ртом. В десятках магазинов сотни людей блуждали среди витрин и вешалок, примеряли вещи, щупали качество тканей, разглядывали «что там стоит, висит, что там разложено на полках».

Эдуард Цыпин появился у витрины с букетом белых роз. Стоял, ожидая Шушу. Прошло минут десять. Он вошел в магазин. Белое платье…

– Тут у вас девушка платье примеряет.

– У нас тут много девушек, – молоденькая продавщица улыбалась ему хищно – о, клевый пацан.

– Она купила платье?

– Какая девушка?

– В джинсах, в кофточке, – Эдуард Цыпин взмахнул букетом. – Вот только что, она платье хотела примерить, такое же, как на манекене.

– А, эта… ей размер не подошел.

– А где она?

– Откуда я знаю? Платье ей мало оказалось. Она ушла.

– То есть как это ушла? – Эдуард Цыпин смотрел на продавщицу. – Куда ушла? В другой магазин, вниз?

– Откуда же я знаю? Кажется, ей позвонили.

Эдуард Цыпин вышел из бутика и на лифте спустился вниз. Но и в том магазине, где они видели то, первое платье, Шуши не оказалось.

Он оглядел огромный холл «Атриума» – витрины, кафе. У стеклянных дверей – охранник.

– Простите, девушку вы тут не видели?

– Какую девушку?

– Молоденькая такая, в джинсах, с пакетами.

– Да тут все с пакетами, – охранник и бровью не повел.

В стеклянные вращающиеся двери вливался поток покупателей, не меньший поток – с сумками, коробками, покупками – изливался наружу.

– Вспомните, пожалуйста, может, видели? Девушка невысокого роста.

– Вон стоянка, какие-то девицы в машины садились.

– В какие еще машины?

– В такси села одна, другая в черный джип и еще в какие-то – тут постоянно подъезжают. Столько народа, – охранник глянул на Эдуарда Цыпина, на букет роз. – Что, парень, невеста сбежала? Бывает и такое. Но они всегда потом сами возвращаются. Расслабься.

Глава 47

Картотека

Настала суббота, горожане дружно двинулись на дачи, за город, на природу. И тем безрадостнее и безотраднее казалось полковнику Гущину задуманное.

Вместе с двумя сотрудниками розыска приехал он утром в Главное управление ГИБДД. Тот шкурный вопрос насчет «лишения прав» жены «источника информации» тоже предстояло решить, но это Гущин оставил на потом. А сначала…

Они поднялись в кабинет к заместителю начальника управления, дежурившему в выходной день «от руководства». Беседа длилась около получаса, затем все на лифте спустились в подвал – в архив.

– Вот наше хозяйство былых времен, – сказал заместитель начальника, когда они вошли в огромный зал архива, тянущийся под зданием и дальше, – стеллажи с ящиками, насколько хватает глаз. – Тут вся картотека автотранспорта с тридцатых годов. Тут все вручную, как раньше, в базу данных все это вбивать – жизни не хватит.

Тусклый свет люминесцентных ламп, включенных «через две» в целях экономии выходного дня, стеллажи, стеллажи, стеллажи, ящики с картотекой.

– Нас интересуют 1986–1991 годы, – сказал Гущин.

Подошел сотрудник архива.

– Это сюда, – он повел их вглубь.

И они как-то сразу потерялись в этом бесконечном лабиринте картона, дерева и пыли.

– Вот, это здесь.

Стеллажи, стеллажи, полки, ящики с карточками.

– Нас вообще-то конкретно 1990 год интересует, кому в то время принадлежала машина, фамилия владельца, – Гущин кивнул своим оперативникам: вот вам и задание, ребята, на выходные.

– Тут, на этих стеллажах.

– Но у нас конкретные номера машин.

– Так ищите. Смотрите карточки, там перепутано может быть. А номера на машины регистрировались когда, в каком году?

– Понятия не имеем.

– Так это надо тогда все смотреть, а не только один год, может, машина куплена была на много лет раньше, может, номера менялись.

И то верно.

Информационный массив подавлял.

Гущин снова кивнул своим подчиненным – дерзайте. Оба сыщика поплелись к стеллажам и вытащили первые попавшиеся ящики.

Карточки, карточки, карточки – туго набитые, слепившиеся между собой кусочки картона, заполненные вручную.

– Ну, удачи вам, коллеги, – замначальника управления ГИБДД как-то сразу заторопился. – Тут вам в несколько смен придется работать, я распоряжусь, чтобы в архив ваших сотрудников пускали беспрепятственно.

– Так они останутся, а я с вами поднимусь, у меня к вам еще одно дело, коллега, окажите помощь, – Гущин с тоской окинул взглядом необъятный подземный зал.

Самая проклятая на свете работа для сыщика – лопатить архив.

Глава 48

Ужас

Шуша застонала и перевернулась на спину. Она лежала на чем-то твердом, телу не холодно лежать, а вот ноги закоченели. Она поджала их под себя.

Тьма.

Тошнота и этот гул. Гул в голове, словно налетел целый рой комаров и они зудят, гудят… как паровозы…

Ничего не видно в темноте.

И если приподняться…

Она повернулась на бок, попыталась сесть, но ее сразу же начало тошнить, а потом вырвало.

В темноте даже не видно куда, и, откашлявшись, отдышавшись, она, двинувшись вбок, сразу же попала в блевотину рукой.

Где я?

Почему так темно?

Что со мной?

Это смерть?

Она снова пошевелилась, и тошнота мутной волной опять поднялась из желудка к горлу.

Тогда, лежа на боку, Шуша начала вслепую шарить руками. Пальцы коснулись сначала чего-то мягкого – тряпья или подстилки, потом холодного – камня или бетона. Что-то звякнуло во тьме.

Шуша ощупала ноги. На щиколотках рука ее наткнулась на… ей показалось, это браслеты – они свободно болтались на щиколотках и между ними… пальцы нашарили металлическую цепь и… еще одну металлическую цепь. Шуша попыталась раздвинуть ноги, но браслеты… или кандалы мешали, а цепь звякнула о бетон.

Где я?!

Что это?!

Гул в голове не смолкал – теперь в виски словно лупили молотками – изнутри, высекая искры, что вспухали багряным и лопались перед глазами. И все гудело и плыло, плыло и гудело.

Но память… память начала медленно возвращаться. Вместе с тошнотой.

Шуша лежала на боку, сжавшись в комок, подтянув скованные ноги.

Примерочная… она стоит перед зеркалом и пытается надеть на себя то платье. А оно на два размера меньше.

И стыд, что он… он… кто? «Я вас люблю, Эдик»… он узнает, что это отличное платье ей не подошло, что она такая неуклюжая жирная корова… стыд, он горше смерти…

Платье остается в примерочной, а Шуша идет через зал мимо продавщицы.

Та потом скажет ринувшемуся на поиски Эдуарду Цыпину: «Кажется, ей позвонили».

Нет, такого Шуша не помнит. Ей никто не звонил по мобильному. Она сама украдкой, как вор покинула проклятый бутик, потому что вон ее гнал стыд – платье ведь оказалось мало. И она решила спуститься в тот, другой магазин, где висело то, другое платье, и примерить его, и купить, а потом уж позвонить ему… сама – оттуда и в новом платье.

Такой отличный торговый молл… сколько народу… и туалеты…

Она шмыгнула внутрь, в туалет. Такое красивое белье, она сейчас в кабинке наденет новые кружевные трусики, чтобы потом… ну потом, он… кто?.. он… принц… я вас люблю, Эдик… он, как там, в машине, стянул их с нее зубами.

Тусклый свет в туалете, умывальники и огромное зеркало – оно во всю стену, и Шуша видит там себя и…

Запах…

Тусклое зеркало, похожее на окно в никуда.

Вонь, та, что пугает ее до смерти и заставляет сгорать от стыда… вонь, что всегда напоминает о доме, о калеке-сестре… вонь дерьма…

Зеркало – окно, вход в ад.

Шуша задохнулась, и ее снова вырвало.

Здесь, в аду, так темно. Она попыталась крикнуть, но лишь засипела, боясь захлебнуться рвотой.

Ее никто не найдет… он… он… как он найдет ее… он не знает ни адреса, ни ее фамилии… за столько свиданий она так все скрывала… ей казалось это правильным, умным… он даже не знает, что ее зовут Марианна, она для него Шуша… Он решит, что она сбежала – с покупками и его деньгами, что она воровка.

Где я? Что было потом – после зеркала… за зеркалом… в зазеркалье… после той кошмарной вони…

Память…

Она ничего больше не может вспомнить.

Этот запах… Женька-калека… отец…

Превозмогая себя, она поползла вперед в темноте, шаря руками, как слепец, по бетонному полу. Ее приковали цепью, и цепь звякала о камень, постепенно натягиваясь, не пуская дальше.

Но Шуша все ползла и ползла вперед, цепь туго натянулась, стальной браслет впился в щиколотку.

И тут руки Шуши наткнулись на что-то… что-то большое.

Завернутое, запутанное, что-то зашуршало и начало с хрустом сминаться, когда она вцепилась, пытаясь определить, понять, что это.

Там, на полу в темноте.

И вдруг ее пальцы нащупали волосы. И запутались в них.

Шуша дико закричала от ужаса.

Глава 49

Перст судьбы

Легко ли говорить «да» вместо «нет»? Легко ли говорить «Да, я вернусь туда», хотя разум отвергает это, не находя ничего полезного в возвращении?

Катя сказала там, в кабинете, им, что вернется в Новый Иордан. Но ни в тот вечер пятницы, ни утром в субботу она в Новый Иордан не поехала. Жужин на машине уехал один.

А она устала.

И это был тупик.

И вместе с тем она испытывала странное облегчение, даже радость, потому что они отпустили Владимира Галича. Потому что близнецы невиновны.

И пусть даже это дело так и останется нераскрытым…

И того парня Султанова уже больше не осудят за ее смерть, потому что посеяно сомнение. Крепко посеяно сомнение.

Но чтобы что-то сдвинулось, необходимо чудо или несчастье. И возможно, это уже происходит – несчастье, беда случилась. А чуда тоже недолго ждать.

Только она, Катя, пока еще об этом не знает.

Но ждет.

Вечер – августовский и тихий…

Катя почти ненавидела эту тишину, эту благостность, этот уют, это бездействие.

Чудо или несчастье, а может, все сразу, может, это одно и то же, как две стороны одной медали.

Она поехала в Новый Иордан утром в воскресенье – отоспавшаяся, сытая, решительная и мрачная, но без особых надежд.

Федор Басов, по ее расчетам, утром сдавал свое очередное дежурство по автостоянке. Его Катя и собиралась повидать.

В то самое время, когда она подъезжала на автобусе к Новому Иордану, архив ГИБДД открыл свои двери в воскресный день двум сотрудникам областного уголовного розыска.

Молодые и, что греха таить, с субботнего похмелья полицейские смотрели на предстоящее поисковое мероприятие как на каторгу среди всех этих чертовых карточек с номерами регистрации.

Один из оперативников сверился с описью по журналу, а второй, фланируя мимо стеллажей с коробками, ткнул наугад в одну и выволок ее с полки под свет ламп.

Карточки, слипшиеся от времени.

Катя, добравшись до торгового центра «Планета», застала Федора Басова не в его «сторожевой будке», а в машине. Он уже собрался уезжать.

– Привет, – Катя оперлась на капот.

– Привет. А я тебя уже и не ждал, – Басов-громадина очень уж старался выглядеть спокойным, равнодушным, хотя все его существо жаждало новостей. – Думал – все, финита. Большие начальники там у вас теперь все сами решают.

– Все еще больше запуталось, Федя.

– А, ну-ну, – Басова эта новость словно обрадовала. – А твой номер в гостинице екнулся. Тетка сказала, что оплачено только по пятницу. Я твои вещи, что ты там бросила, забрал.

– Я их просто забыла в спешке.

– Вон они, на заднем сиденье, в сумке.

Катя села на заднее сиденье.

– Не хочешь узнать самые последние новости?

– Валяй, если я, конечно, достоин знать.

Басов внезапно достал из бардачка пистолет.

– Это что еще?

– Круто, правда? – Басов повернулся и крутанул ствол в руке так, как это делают суровые шерифы в боевиках.

Его лицо осветилось – обида, скука, любопытство, напускное равнодушие словно губкой стерли. На лице теперь сиял почти детский восторг.

– Ты что, обалдел? Убери, – сказала Катя.

– Спокойно, собралась рассказывать – так давай, а я… нет, ты только глянь, что это за чудо. Кое-что подладим, переделаем, и можно будет и боевые попробовать. Ты хорошо стреляешь?

Катя, уразумев наконец, что у «неадекватного», не взятого в полицию парня в руках простая травматика – кажется, тот же самый ствол, что и тогда в квартире в час их первого знакомства, несколько поостыла. Черт с ним, пусть играется, но новости он должен знать.

И она стала рассказывать подробно, длинно и по порядку.

А в это время в Москве в архиве ГИБДД молодой оперативник копался в старых пожелтевших карточках, то и дело сверяясь с номером, записанным на бумажке.

И внезапно…

Можно в этом грандиозном хранилище искать год и ничего не найти. Можно искать ночью и днем, разбившись на смены, и все безрезультатно, потому что карточка с тем самым регистрационным номером сгинула в неразберихе, пропала.

А можно вот так – подойти к стеллажу и вытащить первую попавшуюся коробку наугад. Обернувшись перстом судьбы.

– Черт, надо же… совпадает! – воскликнул оперативник, удивленный малой работой (когда он уже приготовился в выходной сдвигать тут в архиве горы). – Номер совпадает, я нашел! Тут и фамилия владельца указана. Это женщина.

Катя в этот самый момент в машине на автостоянке протянула руку и отвела направленное на нее дуло травматики.

– Эй, поосторожнее.

– Все под контролем, – Федя Басов слушал невозмутимо; когда все Катины новости закончились, он вообще ничего не сказал.

– Наверное, это дело не раскроют, – сказала Катя. – А это значит, что он сюда так и не приедет.

– Кто?

– Полковник Гущин.

Басов убрал травматику в бардачок.

– А мне какая забота?

– Я понимаю, что тебе все равно. Но все же я хотела с тобой поговорить.

– Мне плевать.

– Федя, я…

Катя неожиданно поняла, что не может подобрать нужных слов. Все это давно уже не тайна, эта ее догадка. Ведь с самого начала ей казалось, что этот великан ей кого-то очень напоминает.

– Да мне сто раз плевать, приедет он сюда или нет! – Басов повысил голос.

И в этот самый миг мобильный у Кати зазвонил. На дисплее высветился номер полковника Гущина.

Глава 50

Зазеркалье

Вопль ее словно услышали и откликнулись. Еще гуще и непрогляднее стал мрак. А потом на короткое мгновение возник желтый свет.

Шуша заморгала и зажмурилась – свет полоснул по глазам, ярко вспыхнул и тут же угас, налившись гнойной желтизной.

Галогенная лампа на стене.

Как и там, в туалете над зеркалом.

Над тем зеркалом-окном, в которое она заглянула, разом потеряв память.

Бетонный пол.

Стены из светлого кирпича.

Это подвал… такой же, как и под их домом.

Шуша уставилась на свои руки, впившиеся в бетонный пол. Под ногтями – пыль.

А потом она увидела кокон.

Из нескольких слоев прозрачного полиэтилена.

Светлые волосы, разметавшиеся по бетону…

Подвинувшись ближе, насколько позволяла цепь, Шуша заглянула в кокон, лежавший на полу, выхваченный из подземного мрака тусклой галогенной лампочкой.

Сквозь полиэтилен, как сквозь тонкий лед, как сквозь слюду, она увидела лицо.

Скорбное и печальное лицо мертвой. Ее заострившиеся черты и разбитый висок, кровь, что испачкала ее щеку и подбородок.

Шуша узнала ее – то была Желябова с четвертого курса.

Странно, но она так и не могла вспомнить ее имени – просто Желябова, превратившаяся в труп.

Галогенная лампа погасла. И стало снова темно. Шуша поняла, что смерть совсем близко, и легла на холодный пол, прижавшись к нему, как к последней твердыни.

Прошло кто знает сколько часов.

А может, дней или лет.

В темноте возник звук – где-то там… в начале подвала, в конце зазеркалья лязгнула, открывшись, железная дверь.

Глава 51

Глажка белья

Она стояла перед ними прямая, поджав тонкие бескровные губы, – она гладила белье на разложенной посреди комнаты гладильной доске.

А вокруг – на диване, на полу, на стульях – зияли раскрытые чемоданы, повсюду валялись вещи, обувь, точно тут собирались в дальнюю дорогу.

И то, что они вот так просто, беспрепятственно попали в ее дом после звонка Гущина, не обрадовало Катю.

Нет, Катя испугалась. Когда это создание, скорчившееся на пороге, на ступеньках, как страж, поднялось, выпрямилось во весь рост и внезапно с исказившимся лицом, хрипло взвизгнув, метнуло в Федора Басова, точно библейский Давид в великана Голиафа, камень из самодельной пращи.

Не было камня, не было пращи, плюшевый медведь – маленький, облезлый, истерзанный и заштопанный – угодил Федору Басову прямо в лицо, когда Лиза… безумная Лиза…

– Наши только что установили по карте регистрации: машина «Москвич», та самая, что есть на снимке возле объекта в Железнодорожном, принадлежала Иркутовой Анне Филаретовне, – голос Гущина показался таким громким, таким обескураженным, когда Катя включила «громкую связь», чтобы и Басов мог слышать. – Она, оказывается, машину лет тридцать как водит. И она не только звонила, она ездила туда. А на допросе об этом умолчала. Екатерина, ты там, в Новом Иордане?

– Да, Федор Матвеевич. И Федор здесь со мной.

– Выясните, в чем там дело. Только поаккуратнее и поосторожнее.

С «аккуратностью» как-то сразу не заладилось. Лиза, сидевшая на крыльце на ступеньках, увидев их, швырнула в Басова плюшевую игрушку. Потом, визжа так, что они разом оглохли, кинулась в дом.

Они ожидали увидеть отца Лаврентия, но в комнате за гладильной доской их встретила сама Иркутова Анна Филаретовна.

– Почему вы на допросе не сказали, что не только звонили, но и ездили туда? – спросила Катя.

Анна Филаретовна на мгновение перестала водить утюгом по белью, прислушалась к стихающим в недрах дома воплям Лизы. Она не стала восклицать, кудахтать: что вам нужно? Да как вы смеете…

Она тихо спросила:

– Куда?

– Вы сами знаете. На объект, телефоны которого у вас якобы завалялись в сумке. В особняк у плотины за забором с колючей проволокой в Железнодорожном.

Пауза.

– Выходит, вы нашли ее? – спросила Анна Филаретовна, держа утюг на весу.

Катя насторожилась. Кого «ее»? Ответить «нет» – значит все испортить.

– В путешествие собираетесь? – Катя кивнула на отверстые чемоданы.

– Лизу необходимо лечить. Хорошее место за границей, хорошие специалисты, все оплачено, визы, билеты на самолет заказаны. Мы едем все.

– И отец Лаврентий?

– Мы все.

– Платит тот же самый, кто платил и за строительство церкви?

Анна Филаретовна продолжала старательно гладить.

– И куда, если не секрет?

– В Стокгольм.

– Надолго?

– Это не мне решать.

– Для чего вы туда ездили? – жестко спросила Катя.

– Я же сказала вам – отвозила результаты анализов. Всякий раз, когда наш мальчик… мое дитя, моя радость… что ты знаешь об этом, ДЕВЧОНКА? – Анна Филаретовна глянула в упор, и глаза ее сверкнули. – Это ведь я после смерти матушки стала ему настоящей матерью, он рос на моих руках. Своих детей мне не дано, думаешь, легко быть всю жизнь вот так – ни то ни се, смоквой неплодной, ни монашкой, ни Христовой невестой, а приживалкой… А он дарил мне радость и боль, мое дитя, я выходила его. Каждый раз, когда он лежал в детской больнице, я была рядом, ночей не спала. Я возила его анализы и результаты обследований туда… ей… Она хотела знать. Ей все надо было знать о нем. Как он развивается, как выживает. Это было необходимо – они же близнецы. Радиация, которая их изуродовала, сломала им жизнь, она же и дала им эту уникальную особенность. Эту связь. Они связаны друг с другом невидимой пуповиной – от рождения и до смерти. И они там хотели знать, что это. Когда он был мал, они звонили нам постоянно…

– Кто?

– Они, врачи.

– Из НИИ радиационной медицины?

– И оттуда, но не только. Военные. Это же был закрытый секретный проект. Спецлаборатория. Они проводили там исследования и делали хирургические операции. Когда это было жизненно необходимо, они делали операции, но на все требовалось время, надо было ждать. И они хотели знать все о его развитии, я регулярно ездила к ней с его анализами. Таково было условие при усыновлении. И мы давали подписку. Иначе его бы… его бы нам не отдали. Оставили там, на объекте.

– Когда вы виделись с НЕЙ последний раз? – спросила Катя, ожидая услышать «двадцать лет назад».

– В мае, – тихо сказала Анна Филаретовна. – Ее же в клинику поместили.

– В какую клинику?

– Тут недалеко, под Красногорском. Она стала очень плоха. И ее эта штука губит… она ведь столько раз туда ездила, в Чернобыль, в Припять, туда, в зону, в самое пекло. Они все хотели знать, все исследовали – как там. Все секреты свои разводили. А я видела это самое «как там», когда смотрела в глаза моего дитя, моего мальчика.

– Адрес больницы? – бухнул Басов.

– Красногорск… точнее, это по нашей же дороге, к Москве – Ангеловы дачи.

– Хоспис?

– Частная клиника для тяжело больных и инвалидов, за нее платят. Я ее изредка навещаю, это мой христианский долг. И он об этом меня просил, мой мальчик, и его брат… Галич тоже.

– Ее имя?

Анна Филаретовна застыла как статуя с утюгом в руке. Она подняла взор свой на Басова:

– Вы же сказали, что нашли ее, что все знаете…

– Ее имя, ну, быстро, – Басов подошел к ней вплотную. – У меня нет времени для твоего вранья, старуха.

– Кармен.

– Что? Издеваешься?!

– Ее зовут Кармен… Полковник Кармен… Ах ты, нехристь, – Анна Филаретовна стиснула в руках горячий утюг. – Какая я тебе старуха?!

– Федор, прекрати! Анна Филаретовна, пожалуйста, успокойтесь! – Катя старалась перекричать их.

– Нечисть! Вон! – Анна Филаретовна замахнулась на Басова. – Попрекаешь меня враньем, дрянь, молокосос… Когда я столько всего сделала, когда столько вынесла на своих плечах. Вон отсюда! Убирайтесь! Пошли вон!

Глава 52

Полковник Кармен

Ангеловы дачи… полковник Кармен…

У Кати кружилась голова и ломило висок. Но свежий воздух сделал свое дело.

– Ангеловы дачи, где это?

– Я знаю, где Ангеловы дачи, – ответил Федор Басов. – Не так далеко.

– Едем сейчас же.

Басов сел за руль, в его лапищах автомобильный руль выглядел этакой «баранкой», способной быстро «завязаться в узел».

Они вырулили на центральную улицу Нового Иордана, проехали мимо здания ОВД. Воскресный день…

– После Ангеловых дач, после допроса сразу в главк, к Гущину. Да, да, на этот раз и ты тоже поедешь к нему, – сказала Катя.

Она уже все решила – за себя, за него, за всех. Но все случилось иначе. Так, как они и не предполагали.

Воскресный день, свободная дорога, выехали на федеральную трассу и погнали в сторону Красногорска. Добрались через полчаса.

На одной из улиц на окраине Красногорска Федор Басов остановился возле аптеки.

– Ты куда?

– Надо узнать, где клиника.

Он заскочил в аптеку, двигаясь для своей массивной неповоротливой фигуры удивительно проворно. Через минуту появился.

– Эти не знают. Сейчас найдем другую аптеку.

Еще одна улица – и снова зеленый крест на вывеске.

Басов скрылся в аптеке. Кате стало досадно – вот идея поиска отчего-то ему пришла, а не ей. А ведь все логично – клиника, хоспис, они ведь закупать где-то должны – медикаменты, предметы гигиены.

– Место это – бывший санаторий, а теперь больница-пансион для пожилых и инвалидов, за которых богатые родственники платят. – Федор Басов, вернувшись, заложил «спрошенный в аптеке» адрес в навигатор. – И опять же это недалеко.

Поля…

Лес…

Поворот направо, район новостроек – высотные дома и длинные ряды «кондоминиумов», а потом снова – лес, кладбище и голубая дымка.

– Долгое озеро, – сказал Федор Басов. – Тут озеро, а у нас только пруды.

Они свернули на лесную аллею, уводящую от озера прочь, и примерно метров через двести уткнулись в шлагбаум.

Из будки вышел охранник.

– Мы на Ангеловы дачи, в пансион, – Катя высунулась из окна машины.

– Посещение? – спросил охранник.

– Угу, – Федор Басов показал охраннику сто рублей.

– Проезжайте.

Аллея вилась среди старых деревьев, санаторный парк давно зарос. Но трехэтажный особняк с флигелями выглядел аккуратным, прошедшим хороший европейский ремонт.

Они вошли в просторный холл – стойка рецепции, кожаные кресла, изобилие комнатной флоры на фоне белых стен.

– Чем могу помочь? – Девушка в зеленой медицинской робе улыбалась как ангел на ангеловых дачах.

Катя не успела и рта раскрыть, как Басов неожиданно бухнул басом, отчаянно зверски заикаясь:

– П-п-п-п-ппосещение… Рррр-р-одддд-сссс-ттттвенницы…

– Да, да, хорошо, вы к кому? Как фамилия?

– К-к-ккккк…

Катя наблюдала за напарником – парень аж побагровел от натуги, стараясь выговорить буквы.

Изображает заику. С ума, что ли, сошел? Определенно мозги у него набекрень, нашел место… Да, да, они не знают фамилии той, кто им нужна, только имя или это прозвище – «полковник Кармен». Но есть ведь другой путь вместо этой идиотской клоунады – достать удостоверение: я из полиции, а где тут у вас… Или родственниками в день посещения в данной ситуации прикинуться все же лучше?

– Кк-кк-карр-мен…

– Ах, вы к Кармен Григорьевне, да? – Нежный ангел в зеленой робе за стойкой рецепции участливо подсказал «несчастному заике». – Она у нас на втором этаже, палата 208. Это хорошо, что вы приехали, ее давно не навещали. Пожалуйста, на второй этаж и направо по коридору.

Они поднялись по лестнице, игнорируя лифт, прошли мимо холла по коридору, устланному мягким ковровым покрытием. Двери палат плотно закрыты, в коридоре никого. У лифта возник медбрат с пустым инвалидным креслом.

Чистота, стерильность, замогильная тишь…

Катя оглянулась – медбрат с креслом исчез, лифт поглотил его.

– Немного тут больных, наверное, очень дорого, – сказала она.

Басов тем временем уже открывал дверь 208-й палаты. Они вошли, и им обоим сразу показалось, что они попали в отделение реанимации.

Дневной свет лился в палату из большого окна, косые солнечные лучи упирались в широкую кровать, обставленную со всех сторон медицинскими приборами и компьютерами. Тихо гудел компрессор, на мониторах мигали ломаные светящиеся кривые. Многочисленные трубки тянулись от приборов к кровати, на которой лежала женщина.

Кате сначала подумалось – мумия, настолько больная выглядела иссохшей, худой. Трудно было сказать, сколько женщине лет, – не старуха, но кожа, как сухой пергамент, обтягивала скулы, губы сморщились, рот запал. Она была седая как лунь. Из ее ноздрей торчали введенные трубки.

Они приблизились к кровати.

– Здравствуйте, полковник Кармен, – сказал Басов.

Прозвучало как-то нелепо. Но полковник Кармен медленно открыла глаза. Бледно-голубые, словно вылинявшие от боли, они вспыхнули, осветив землистое лицо.

Эту женщину они не встречали никогда раньше. Что они знали о ней? Что, возможно, она когда-то была военным врачом или сотрудником секретного проекта – в том особняке за гнойно-розовым забором, опутанным колючей проволокой, спрятанным на краю полигона у плотины. Ни проекта, ни особняка, ни полигона не осталось.

А она – единственный свидетель всех тех событий – умирала (это было ясно – она умирала) в палате, набитой дорогим медицинским оборудованием, в пансионе для богатых больных. Кто-то платил за все это – явно не Министерство обороны и не ФСБ.

– Мы пришли к вам, Кармен Григорьевна, – Катя низко наклонилась над больной. – Помогите нам, пожалуйста.

Полковник Кармен глядела мимо.

– Она никого не узнает, наверное, уже не понимает, – шепнул Басов.

– Пожалуйста… помогите мне, – Катя пыталась поймать ее взгляд, искорку сознания. – Помните детей? Двух мальчиков-близнецов? Одного усыновил священник из лавры, а другого ученый-программист… Вы тогда работали в закрытой лаборатории в Железнодорожном. Особняк у плотины, недалеко от станции. Они приезжали к вам туда – их приемные родители, привозили анализы. Близнецы часто болели… Вспомните, пожалуйста… два мальчика, родившиеся сразу после Чернобыля, близнецы…

– Однояйцевые близнецы…

Голос – бестелесный – прошелестел. Полковник Кармен смотрела на Катю.

– Вы их помните? Двое близнецов…

– Четверо.

Катя подумала, что больная бредит.

– Однояйцевые… их всегда было четверо. Квартет.

Голос шелестел как сухой лист на ветру – вот-вот оторвет его порыв ветра, и голос улетит. Прочь.

– Это все радиация… Я хотела, чтобы они выжили все, все четверо были живы. Я изучала… редчайшая патология… Я пыталась помочь… Но мы же не боги… Есть вещи, которые мы должны принимать как данность… Даже мутацию в результате катастрофы… Я всегда пыталась объяснить это ему…

– Кому? – Катя ловила каждое ее слово.

– Там в ящике… возьмите, отдайте ему, он помнит, и я не смогла заставить его забыть… Там фотографии… Я их сохранила… Я умираю, отдайте все это ему… им всем…

Катя увидела у кровати белую тумбу с ящиком, протянула руку, выдвинула ящик и нащупала пакет – старая коричневая бумага, в такие пакеты в оные времена запечатывали документы. Внутри – что-то плотное.

Взгляд полковника Кармен начал тускнеть. В эту минуту компрессор снова включился, его мерный гул смешался с голосами из коридора.

– Святой отец, она в двести восьмой палате, по коридору и направо, – звонкий голос медсестры. – Но мы вообще-то не заказывали ничего такого религиозного. Я не уверена даже, что она верующая. А, наверное, это ее родственники вас вызвали, провести религиозный обряд?

Басов дернул Катю за руку и, не давая ей опомниться, вытащил из палаты в предбанник, втолкнул в гардероб для одежды, задвинув неплотно дверь, а сам метнулся в душевую напротив.

Дверь палаты открылась: к полковнику Кармен явился новый посетитель.

Катя приникла к дверной щели.

Она видела его со спины.

И вроде бы сразу узнала.

Но, может, она «узнала» его так же, как некогда свидетельница Оксана Финдеева там, на шоссе недалеко от Гнилого пруда.

Катя судорожно сжала в руке пакет с фотографиями. Что в нем?

Отец Лаврентий… если это был, конечно, он (с однояйцевыми близнецами все ведь возможно), прошел в палату.

Стало очень тихо, только компрессор гудел, подавая в легкие воздух, даруя жизнь.

Отец Лаврентий обошел кровать и нагнулся к тумбе, выдвинул тот самый ящик. Задвинул назад аккуратно. Оглянулся, озирая палату, и направился в сторону гардероба, где спряталась Катя.

Но тут глубоко вздохнула полковник Кармен. И он вернулся к кровати.

– Сынок…

– Нет, я не он.

– А-а… а я его видела во сне.

Их голоса теперь шелестели в унисон. Они беседовали очень тихо, и даже Кате, спрятавшейся в трех шагах, приходилось напрягать слух за деревянной дверью шкафа-купе. О чем они говорили? Это было как код, как старый затертый шифр…

– Они придут к вам и начнут спрашивать. Но объяснять ничего не надо. Иногда лучше молчать. Все равно они не поймут нас с вами… тетя Кармен.

– Я устала, так устала… все болит…

Отец Лаврентий опустился на стул у ее изголовья.

– Больше не будет ни боли, ни страданий. Я не знаю, что придет на смену. Возможно, ничего – станет просто очень темно. Но боли больше не будет, – он приблизил к ее бескровному лицу раскрытую ладонь. – Не страшись идти той долиной смертной тени, потому что эта тень давно уже здесь, с нами… Отпускаю тебе все грехи – вольные и невольные. Покойся с миром. А мой грех – на мне.

Рука отца Лаврентия двинулась к щитку над кроватью, и пальцы сжали рычажок, потянув его резко вниз.

И в этот момент Федор Басов, вырвавшийся из душевой, обрушился на него всем своим весом, сбивая его вместе со стулом на пол и выкручивая руку в болевом приеме.

Компрессор заглох, полковник Кармен захрипела.

– Включай, а то умрет! – крикнул Басов Кате, буквально вывалившейся из своего тайника.

Катя бросилась к кровати и дернула рычажок вверх, компрессор заработал. Федор Басов сгреб Лаврентия, заломил ему руку назад и поволок вон из палаты. На шум по коридору бежали две медсестры и охранник.

– В чем дело?! Что случилось?

Катя сунула им под нос удостоверение.

– Мы из полиции. Только что этот человек, Лаврентий Тихвинский, пытался убить вашу пациентку из двести восьмой!

Одна из медсестер кинулась в палату.

– Он выключил там что-то на панели над кроватью! – крикнула ей Катя.

– Сейчас все работает. В показателях был сбой.

– Что же ты творишь? – Басов тряхнул Лаврентия. – А ее-то за что, а?! Демоном все пугаешь? Ну, где твой демон? Может, там был сейчас, в палате вместо тебя?!

Лаврентий Тихвинский перехватил свободной рукой руку Басова, выкручивавшего ему запястье, и сжал так, что и у силача Басова хрустнули кости. Его взгляд впился в пакет, что прижимала к груди Катя.

– Хотите увидеть? – крикнул он. – Давай, открой этот пакет, взгляни на снимки! Давай, что же ты ждешь?

Словно под гипнозом повинуясь и одновременно страшась, Катя… пальцы ее будто сами собой впились в плотный крафт, пытаясь разорвать…

– Кто такие женихи Сарры?

Но на этот вопрос им не суждено было услышать его ответа.

Резко, тревожно, настойчиво зазвонил мобильный.

– Екатерина? Это следователь Жужин. Вы у нас в Новом Иордане? Немедленно давайте в отдел. У нас тут снова Оксана Финдеева – в истерике, говорит, что у нее пропала старшая дочь Марианна, дома они зовут ее Шуша. Со вчерашнего дня от девчонки никаких вестей, мобильный ее молчит, и подруга, у которой она обычно оставалась ночевать в Москве, ничего про нее не знает, так как вот уже неделю как загорает на Канарах вместе с родителями!

Эту новость услышали все.

Федор Басов невероятным усилием оторвал от себя руку Лаврентия и отшвырнул его к стене, не давая опомниться, схватил за горло.

– Где она?! Баба, депутатша свидетельствовала против тебя. Куда вы с братом дели ее дочь? Ну? Отвечай! Что вы сделали с девушкой? Где она?!

– Ты меня задушишь… мы… я ничего не знаю о ее дочери…

– Лжешь, как и на той своей явке с повинной!

– Клянусь, это правда… больше я вам ничего не скажу.

Федор Басов обернулся к замершим в растерянности медсестре и охраннику Ангеловых дач:

– Как фамилия больной из двести восьмой?

– Но вы же сказали, что вы родственники… и что вы из полиции, – пролепетала медсестра.

– Фамилия? Кто ее сюда положил?

– Сын, только он не приезжает, но плата приходит по всем счетам регулярно. Ее фамилия Цыпина Кармен Григорьевна… а сына зовут… Я сейчас посмотрю на компьютере.

Она побежала на рецепцию – по коридору и вниз, на первый этаж, Катя и охранник за ней. Басов волок следом упиравшегося Лаврентия Тихвинского.

– Вот она, тут, в списке поступивших, – медсестра нашла нужный файл в компьютере на рецепции. – Поместил ее к нам сын Эдуард Цыпин. Здесь его московский адрес. И скан-копия его паспорта, у нас тут такие правила, вот его фото. – Медсестра с изумлением воззрилась на Лаврентия Тихвинского: – О боже… это ВЫ?

Глава 53

Радиоактивная пыль

Тускло, а потом болезненно ярко вспыхнул свет, и Шуша, облепленная тьмой, как липкой паутиной, на мгновение ослепла. А затем, когда глаза привыкли, поняла, что этот подвал – другой, не такой, как в их доме.

Она боялась, не знала, куда смотреть – на труп-кокон в полиэтилене на полу или туда, в самый конец, где лестница и железная дверь.

Вот ее открывают, лязгая засовами.

Шуша, звеня кандалами, поднялась на ноги. Ее все еще мутило, голова кружилась, и все плыло и качалось: стены, пол, лестница и те, кто вошел в подвал.

Принц Фортинбрас…

И еще один… принц Фортинбрас…

Двое…

Один остался стоять шагах в пяти, а второй приблизился вплотную.

Зеркало в танцклассе, пылинки, пляшущие в луче солнца, Воробьевы горы, черная «Волга», «Эдик, я люблю вас…».

Как он умирал, кончая… Она все еще помнила, как они умирали вместе, задыхаясь от страсти и поцелуев.

А теперь его полная копия, его двойник… или брат-близнец смотрел на нее пристально и оценивающе.

– Подойдет, брат.

– Помни, она мне нравится, я люблю ее.

Шуша вздрогнула: что он такое говорит?

Эдуард Цыпин повернулся к брату Владимиру Галичу:

– Ты слышал? Помни.

– Я не против, брат. Но каждый из нас чем-то жертвует в этом деле. Лаврентий верой и бессмертной душой, – Галич усмехнулся. – Я деньгами, всем, что ставят в покер на карту. Ты любовью, привязанностью.

– Что происходит? – сипло спросила Шуша. – Эдик… ты… вы что? Кто это такой? Твой брат? Где я?

– Ты у меня дома. Помнишь, ты всегда хотела приехать ко мне. Переехать совсем.

– Меня тошнит.

– Скоро пройдет. Это смесь кокаина со снотворным, прости, все, что было под рукой там, в туалете, извини. Вырубает моментально, и память играет в прятки, но потом все проходит.

– А это что? – Шуша показала на…

Нет, не на труп Желябовой, на свои кандалы, на цепь.

Удивительное дело, увидев его рядом, она странным образом успокоилась. Тоскливый ужас отступил и сменился… какое странное чувство… Их двое…

Тот, кого она любит, только что сказал, что тоже любит ее. А второй… другой… сказал, что «она подойдет».

– Это… привязь, поводок. Как тебя тут еще удержать?

– Я не понимаю, Эдик, пожалуйста…

– Как тебя еще тут удержать, если ты откажешься? У нас уже были печальные прецеденты, – Эдуард Цыпин не глянул на труп в полиэтилене, он смотрел на Шушу. – Раньше. Никто этого не хотел. Мы с братьями уж точно этого не хотели, но так вышло. И теперь принимаем такие вот меры предосторожности – как в фильме про маньяков, – похищение, подвал, цепь.

– Вы что же – маньяки? Оба?

И опять странная штука – произнеся это, едва держащаяся на ногах от слабости и тошноты Шуша почти окончательно успокоилась! Он… он был рядом, с ней. И его брат – полная копия. Она видела их глаза… его глаза.

– У нас мало времени, мы должны уехать. И ты поедешь с нами, – не отвечая на тот вопрос, сказал Эдуард Цыпин. – Мы этого не хотели, но так уж вышло…

– Я должна поехать с тобой?

– Да. И с моими братьями.

– С тобой – куда угодно.

Цыпин оглянулся на брата Галича.

– Ты что, не слушал меня, не верил мне – с тобой куда угодно, – с силой повторила Шуша.

– Послушайте девушка, – Галич подошел к ней. – Послушай нас. Я тебе сейчас не солгу ни полслова. Мне… нам всем нужен ребенок.

– Какой ребенок? – Шуша растерялась.

– Твой и наш.

– Я не понимаю, Эдик…

– Мы больны, я не говорил тебе, не бойся, это не заразно, дело только в нас. – Цыпин сжал ее руку. – Мы родились в Чернобыле после аварии, мотались по больницам, потом по приемным семьям, а в двенадцать лет… пацанами мы нашли… обрели друг друга. С тех пор мы вместе, и то была наша тайна. Я и мои братья… Мы хотим иметь детей, ребенка – все равно, мальчика или девочку, лишь бы здорового, жизнеспособного, понимаешь?

– Нет. Ты говори.

– Это нужно сейчас… именно сейчас, время на исходе. И мы очень этого хотим.

– Ты хочешь от меня ребенка? – спросила Шуша.

– Да, я и мы все… все братья.

– Как это?

– Я же говорю тебе – мы больны! – Его щеки покрылись алыми пятнами – стыд, злость… и еще что-то, от чего сердце Шуши сжалось. – Мы такими родились, и с этим ничего не поделаешь, радиация… генетический сбой, в результате – аут, шах и мат… Но у каждого из нас болезнь на разных стадиях, и еще есть шансы, понимаешь? Если мы все будем это делать с тобой… у нас одинаковые гены, мы близнецы… и если ты забеременеешь от кого-то из нас, если нам повезет, то… это будет наш общий ребенок – твой и наш.

– Но у ребенка только одна мать и только один отец.

– Да, да! Конечно… и отцом будет официально считаться он… мой брат… Володька, но мы… мы сделаем это все вместе, это повысит шансы и даст результат, обязательно даст результат. Ты забеременеешь, Шуша.

– Я что вам, ходячая матка?

– Не смей так говорить. Никогда не смей так говорить со мной, – Эдуард Цыпин положил ей на плечи руки, и Шуша ощутила их жар и тяжесть. – Одна вот тоже так… договорилась. Где она теперь… Я люблю тебя и хочу, но и тебе не прощу оскорблений. Нам… мне… нам с братьями нужна мать для нашего ребенка. Не проститутка, которую можно нанять за деньги, затрахать, и потом она родит нам своего ублюдка, не суррогатная мамаша, потому что наш ребенок не вынесет всего этого суррогатного кошмара. Нам нужна мать, которая нормально родит и будет его любить и никогда не бросит… И когда нас с братьями не станет, она будет ему и матерью, и отцом, всем на свете. Она всегда будет его любить. Родная мать… Об этом можно только мечтать, Шуша.

– Я согласна.

– Что ты сказала?

Это спросил Владимир Галич.

– Я согласна, – Шуша подняла руку и коснулась его щеки.

– Вы… ты не будешь ни в чем нуждаться. Я богат, мне родители оставили много, – Галич как-то сразу растерялся, утратил всю свою уверенность, весь свой апломб, столь знакомый акционерам фирмы «Веста-холдинг». – Я… он, Эдька, все для тебя сделает… и я… я тоже, и брат… Мы уедем за границу, у меня яхта. Поплывем все вместе – ты с нами, мы с тобой.

– Сколько же вас, как вас много, и вы так похожи, одно лицо, – Шуша смотрела на них.

Они не верят, что она и правда на все согласна. Принц Фортинбрас… и еще один принц Фортинбрас… и еще… и еще, и еще… Шуша – принцесса клонов. Что они там говорили про Чернобыль, про радиацию, про мутацию? Все уже как-то вылетело из головы.

Эдуард Цыпин опустился на колени и снял с нее кандалы, цепь. Приник губами к ее ногам. Потом выпрямился и поднял Шушу на руки, как драгоценный трофей.

– А она что же, вам не подошла? – спросила Шуша, тыча пальцем в труп Желябовой на полу.

– Она сделала два аборта, сама нам здесь призналась. Какие от нее дети?

– Тогда убери эту падаль, чтобы не воняла.

Эдуард Цыпин нес Шушу на руках – по лестнице наверх. Стены, потолок, яркая люстра, свет ламп, огонь в камине, ночь за окнами.

Она не успела оглядеться по сторонам, не успела пригубить бокал, что поднес к ее губам Владимир Галич, как вдруг тишину ночи нарушил визг тормозов. В окнах вспыхнули сполохи синих полицейских огней.

Эдуард Цыпин метнулся было к окну, но Шуша удержала его:

– Это за мной, родители меня ищут. Сейчас я с этим разберусь.

Глава 54

В ритме Skype под свист пуль

И ВОТ, ВЕРНУВШИСЬ ТУДА, ГДЕ ВСЕ И НАЧИНАЛОСЬ, они все… все они, вся «бражка», собравшись вместе, «засели» на весь день, на всю ночь.

Катя, Басов, Лаврентий Тихвинский, следователь Жужин в ОВД в Новом Иордане.

Полковник Гущин и управление розыска в главке в Никитском переулке.

Оксана Финдеева, рыдающая в кабинете оперативников: «Моя дочка пропала, верните мне мою девочку… мою Шушу!»

Рассказ о последних событиях в доме у церкви и на Ангеловых дачах, задержание Лаврентия Тихвинского.

И фотографии из пакета плотной коричневой крафт-бумаги.

Фотографии лежали на столе. Катя потом долго вспоминала лицо следователя Жужина, когда он их увидел, когда рассмотрел, когда до него дошло.

– Вот черт… боже мой… они же…

И лицо Федора Басова она запомнила в этот миг. Своего лица она не видела, чувствовала ужас, дурноту и слезы – горькие и соленые – там, внутри.

А Лаврентий Тихвинский им не помог. Он снова молчал. Лишь когда полковник Жужин по Skype-связи…

Ах да, про Skype… Эта идея осенила продвинутого следователя Жужина, не расстававшегося с телефоном последней модели. Он втолковывал отсталому в смысле гаджетов шефу полиции, что можно связаться по скайпу как по видеосвязи, потом попросил к телефону шустрого «кумекавшего» лейтенанта, и вот уже через пять минут на экране ноутбука возникло красное энергичное лицо полковника Гущина.

– Адрес московский, что в пансионе вам дали, мы уже проверили – съемная квартира на Соколе, и там давно никто не живет. Они братья, а Галич от денег лопается, у них может быть много домов, много убежищ. Ну-ка, давайте сюда к экрану этого молчуна! Я сам его допрошу!

Лаврентия Тихвинского посадили перед компьютером.

– Что с дочерью Оксаны Финдеевой, свидетельствовавшей против вас? – рявкнул по Skype Гущин.

– Я ничего не знаю ни о какой дочери Финдеевой.

– Ложь! Куда вы ее забрали? Где она? Она жива?

Лаврентий Тихвинский смотрел в компьютер как в зеркало, и тут в глазах его отразилось удивление… сомнение, вопрос, догадка…

Словно он понял.

Словно что-то вдруг сложилось, как мозаика.

Но он не проронил ни слова.

Они сами узнали все.

– Телефоны из его мобильного, что вы у него изъяли при обыске, мы проверяем. Почти все сотовые номера, и они не отвечают. Есть еще городские – много так называемых «церковных» – эти мы пока в расчет не берем. Один телефон нас особо заинтересовал – фирма по аренде автомобилей и ретромашин. Для чего священнику такие тачки? Наши туда уже поехали – это на Ленинском проспекте, по слухам, фирма принадлежит «Веста-холдингу», то есть его братцу Галичу. Может, там что узнаем.

Полковник Гущин объявил это в шесть вечера. И они в Новом Иордане ждали долго, когда там, в Москве, появятся первые результаты.

Гущин возник на экране, как ретивый джинн из лампы.

– Фирма действительно принадлежит «Веста-холдингу». Но ни Лаврентий, ни Галич среди клиентов, арендовавших машины, не значатся. А вот Эдуард Цыпин там, в списке, есть. Дважды арендовал машины. Вы слышите меня?

Катя, Жужин прилипли к экрану. Федор Басов держался в стороне, сидел в углу на стуле, на экран, на полковника не смотрел, но слышал все.

– Первый раз аренда 11 июня сего года, автомашина «Пежо-308» серебристого цвета, взята напрокат на три дня, возвращена им лично 13-го утром, раньше расчетного времени. Вы поняли, нет? Это при том, что, по банку данных ГИБДД, у Цыпина свой «БМВ» имеется.

– Вот теперь мы знаем, какую машину серебристого цвета видела там, на дороге, Оксана Финдеева, – сказал Жужин. – И кого она узнала в качестве «отца Лаврентия», кто из них, из близнецов, там был с Машей Шелест и с теми двумя свидетелями, что, на свое горе, проезжали мимо и остановились узнать, в чем дело. А какая другая машина?

– Арендованная Эдуардом Цыпиным ретромодель черная «Волга» 1963 года, отреставрированная. Взята напрокат на целый день. Они забирали ее потом от его дома, пригнав его собственный «БМВ», который он оставил в гараже. По показаниям сотрудников фирмы, с Цыпиным была молодая девушка. Однако по фотографии дочери Финдеевой они ее опознать затрудняются – вроде она, а вроде и нет. На снимке она с длинными волосами, а теперь вроде как сделала стрижку и покрасилась, – Гущин тяжко вздохнул. – Вот так всегда, лишь бы розыск нам затруднить. Но есть адрес, откуда они «Волгу» забрали, – это у нас в Подмосковье и недалеко от Нового Иордана. Да и от Красногорска, от Ангеловых дач тоже недалече. Это Березовая роща – старые дачные участки Союза композиторов, а теперь там вместо старых дач виллы строят в лесу. Из местного отделения уже выехали туда оперативник и участковый проверить на месте – что и как.

– Но девушку могут держать не в доме Цыпина, у его брата Галича, сами же говорите, много домов, она может быть где угодно, – возразил Жужин.

– Пока это наш единственный шанс и единственный адрес, возьмем за основу версию о том, что в день аренды «Волги» с Цыпиным была все же именно Шуша – Марианна Финдеева. Надо еще проверить ее школу искусств на Арбате, где девочка училась, но этим уже займемся завтра после…

– После чего, Федор Матвеевич? – спросила Катя по Skype.

– После задержания, если повезет. Ночь скоро, сейчас все равно школа закрыта.

Да, вечер наступал как прилив – солнце садилось в тучи, сумерки сгущались, и небо – свинцовое и низкое – нависало над городом грядущей пеленой сплошного дождя.

Оксану Финдееву в третий раз уже в кабинете поили валерьянкой, а потом на машине вместе с оперативником отправили домой – к младшей дочери Жене, няньке, домработнице, дожидаться результатов по телефону.

– Долго здесь все очень, – сказал Басов Кате. – Можем вообще опоздать.

– Гущин делает все возможное, – ответила Катя. – Ты бы сделал больше на его месте, Федя?

– Я бы не стал церемониться с убийцей, – ответил Басов. – Ведь он там, в клинике, хотел убить больную на наших глазах.

– По-твоему, это было похоже на убийство?

– А по-твоему – нет?

Катя вспомнила снимки из пакета плотной коричневой крафт-бумаги. Там, на столе…

– Да, конечно.

– Жаль, что ты не дала мне с ним прямо там поговорить – в клинике, в машине на обратном пути. Потроха наизнанку! Мы бы сейчас все уже знали наверняка.

Катя смотрела на его лицо – такое молодое, пухлое, еще почти с детскими чертами и такое ожесточенное.

– Нет, Федя. Так, как ты собирался с ним разговаривать, я бы тебе не позволила никогда. Тебе при всех твоих огромных плюсах надо еще кое-чему поучиться.

– У тебя, что ли?

– У Гущина, – ответила Катя.

Шеф криминальной полиции возник по Skype в девять часов вечера:

– Только что разведка доложила – в Березовой роще есть движение. Дом на участке в два гектара леса, сплошной забор, строение новое кирпичное. Во дворе замечены машины – джип и «БМВ». В окнах на первом этаже – свет. Мы с группой захвата выдвигаемся туда немедленно. Вы тоже выдвигайтесь, вам там ближе, но без самодеятельности. Окажетесь раньше – просто ждите, наблюдайте. Мы их не спугнуть должны, а взять с поличным. Усек, прокуратура?

– Усек, – ответил следователь Жужин. – Я беру Лаврентия Тихвинского с собой. Может пригодиться для беседы с кровными родственниками – всеми, какие там у них имеются.

Однако оказалось, что давать какие-то указания и строить планы по поводу времени и расстояния в Подмосковье вечером воскресенья – дохлый номер.

Две оперативные машины Новоиорданского ОВД, едва попав на МКАД, вклинились в пробку – горожане, дачники возвращались домой после выходных. И напрасно Жужин сражался с навигатором, рвал в клочки карту и ругался с гаишниками по телефону – они тоже застряли в этой же самой великой пробке.

Пока дотащились до съезда, пока мчались, колесили объездными… короче говоря, прибыли в Березовую рощу позже Гущина и команды, катившей из Москвы в область по зеленой волне.

Темный лес.

Редкие огни – там, где-то… Катя все всматривалась в эту тьму.

Кирпичный дом на старом заросшем лесом участке за высоким сплошным забором.

Когда Катя, Басов, Жужин, оперативники и Лаврентий Тихвинский под конвоем подъехали, дом был уже окружен – полицейские машины, черный пикап спецназа.

И полковник Гущин с мегафоном в руках.

– Выходите! Немедленно отпустите заложницу!

Все пока как-то смахивало на фарс. Мирный дом за забором светился огнями. И Катя начала уже сомневаться – а не ошиблись ли они адресом, не обмишулились ли вообще, окружив честных обывателей, словно злодеев во вражеской крепости.

Но тут в свете мощного прожектора, направленного на дом силами спецназа, в окне второго этажа возник силуэт.

Девушка стояла на подоконнике, держась за створки окна.

– Я не заложница! Я тут сама, по своей воле. Что вам здесь надо?

Следователь Жужин быстро вытащил снимок пропавшей Марианны Финдеевой – сравнил: она или нет? Подстава?

Катя никогда Шушу не видела. Они все никогда ее не видели и не ждали от нее подвоха. Беды.

Полковник Гущин крепко сжал мегафон. Он не обратил внимания ни на подоспевшие из Нового Иордана «приданные силы», ни на Лаврентия Тихвинского в наручниках на заднем сиденье машины, ни на Жужина, ни на Катю.

Мельком он глянул на Федора Басова и сразу же отвернулся.

– Немедленно покиньте дом! Отпустите заложницу! Эдуард Цыпин и Владимир Галич, я обращаюсь к вам, я знаю, что вы там. Выходите! С нами ваш брат-близнец. Ваш дом окружен силами полиции!

Гущин проводил ритуал – как шаман перед штурмом. И они все это знали – и по эту, и по ту сторону забора.

Там, в доме…

Они втроем сразу поднялись наверх – в большую спальню. Шуша встала у окна.

– Они меня увидят. Я с ними поговорю, они уедут. Я не заложница! Я тут по своей воле…

– Не уедут они, – сказал Владимир Галич.

– Я тут по своей воле! Что вам надо? – во всю мощь своих легких крикнула в окно Шуша.

– Не уедут они, а мы не можем сдаться, малыш, – Владимир Галич, обняв ее, оттащил от окна. – У нас труп этой девки в подвале.

Эдуард Цыпин с грохотом открыл встроенный шкаф-купе. Не одежда хранилась там – он привычным жестом достал из шкафа два АК, запасные магазины и несколько ручных гранат.

Шуша минуту тупо смотрела на все это, сваленное на кровати. А затем…

– Немедленно отпустите заложницу! – разорялся мент в мегафон там, за забором. – Две минуты на размышление, потом открываем огонь на поражение! Немедленно без всяких условий отпустите дочь депутата Финдеева!

– Что? – Галич резко обернулся к Шуше. – Твоя как фамилия?

– Финдеева.

– Финдеева из Нового Иордана, дочка депутата?

– Да, а что? – Шуша подошла к Цыпину, заряжавшему автомат, и взяла из его арсенала пистолет.

Галич внезапно расхохотался – он смеялся все громче и громче, привалившись спиной к дверям шкафа. Эдуард Цыпин смотрел на Шушу так, словно видел ее впервые.

– Помнишь, Лаврентий все говорил – если бог есть, он нас непременно накажет, – сквозь истерический смех выдавил Галич. – Такую комедию откололи… Вот вам и занавес.

– Не нужно тебе здесь оставаться, – сказал Эдуард Цыпин Шуше. – Уходи, детка.

– Я с вами.

– Уходи. Я хочу, чтобы ты жила.

– А я хочу быть с тобой. Все, что у меня есть, – это ты. Я тебя люблю, – Шуша, сжав пистолет, шагнула к окну.

В эту самую минуту истек короткий ультиматум. И полковник Гущин снова поднес мегафон к губам:

– В последний раз предлагаю вам сдаться добровольно и освободить заложницу!

– Да заткнись ты! – взвизгнула Шуша и, вытянув руку, выстрелила туда – на звук ненавистного матюгальника, – не глядя, не целясь, не умея стрелять.

Выстрелила и попала.

Полковник Гущин выронил мегафон и рухнул навзничь.

– Отец! – крикнул Федор Басов.

Со второго этажа дома грянула автоматная очередь. И все смешалось разом – хриплые команды спецназа. Выстрелы.

Катя видела, как Басов со своей травматикой в руках под градом пуль ринулся напролом к забору.

Сама она вместе с оперативниками бросилась к полковнику Гущину. Он уже ворочался на земле, кряхтел, пытаясь подняться. Пуля из пистолета угодила в бронежилет, который он надел перед операцией под деловой костюм.

Прямо на уровне сердца – такие выстрелы с такого расстояния удаются только чайникам-новичкам.

Смерть, смерть идет по пятам за такими новичками…

– Федор Матвеевич, как вы? – Катя умом-то понимала, что бронежилет спас, но сердцем…

– Нормально, в порядке, дышать только трудно. Дурень-то мой где, Федька? – шепнул ей Гущин. – Гляди за ним в оба, беды сынок может натворить.

Катя не успела ответить – выстрелы и автоматные очереди. Они оглохли в этой канонаде.

А потом прогремел взрыв, пламя вырвалось из окон второго этажа.

Позже оказалось, что шальная пуля попала в гранату и та сдетонировала, а следом сдетонировали и остальные гранаты.

Пороховой дым еще не рассеялся, а спецназ уже ворвался внутрь дома.

Слышны были стоны раненых. Автоматные очереди и выстрелы смолкли. Операция по захвату вошла в завершающую стадию.

Настало время «Скорых» и медбригад.

Глава 55

Порой лучше молчать

Когда еще шла стрельба и гремели автоматные очереди, следователь Николай Жужин рывком открыл дверь служебной машины, где сидел скованный наручниками Лаврентий Тихвинский.

– Выходи! Я прикажу нашим прекратить огонь. Поговори с НИМИ! Пусть сдадутся, пусть сложат оружие и покинут дом! – Впившись в Лаврентия, он тащил его вон из машины.

– Оставьте меня.

– Там же твои братья, ты же был священником, тебя учили… разве тебя не учили милосердию, состраданию? – Жужин задыхался. – Вы убили ее… Марию… знаешь, кем она была для меня? Мечтой, недосягаемой мечтой! А вы убили ее… твои братья и ты. Думаешь тут отсидеться? А потом на суде рассказывать сказки о своем тяжелом чернобыльском детстве, о своей наследственности? Или молчуном снова прикинешься, как тогда, после явки с повинной? Косить под дурака на экспертизе? Вылезай! Говори с ними! Ты же красноречив, все свидетели про тебя это рассказывали. Иди, уговаривай! Может, шальная пуля в тебя попадет, прикончит!

Лаврентий Тихвинский скованными руками оттолкнул Жужина и сам выбрался из машины. Выпрямился.

Он видел тьму и огни прожекторов, черный броневик спецназа и снайперов за деревьями, людей, суетившихся вокруг раненого полковника с мегафоном, неуклюжего здорового парня, под шквальным обстрелом лезущего через забор. Он не видел тех, кто стрелял из дома. Но знал, что они там…

Он двинулся к ним.

Жужин догнал его и силой потащил назад, снова в машину.

В этот момент в доме и прогремел взрыв, а потом второй.

Когда же все кончилось…

И подъехали «Скорые»…

Когда тела его братьев вытащили из дома…

Он вновь видел перед собой лишь тьму и огни.

Владимир Галич при взрыве погиб сразу. Граната разорвалась в шаге от него. Эдуард Цыпин закрыл своим телом девушку – осколки всего его изрешетили.

Когда его вытаскивали из-под обломков и рухнувшего потолка, он еще был жив.

Девушка… дочь той самой Оксаны Финдеевой – единственной свидетельницы, которую Эдуард Цыпин не сумел убрать, из-за которой, в общем-то, и случилась эта «явка с повинной»… так вот дочь ее, странным образом оказавшаяся здесь, в доме… словно перст божий… нет, не божий, другой направлял ее к ним, к братьям, с самого начала и на их же погибель… так вот эта девушка практически не пострадала.

Если не считать двух оторванных взрывом пальцев на той самой руке, в которой она держала пистолет, что так метко стрелял в живую мишень.

Эдуард Цыпин умер в машине «Скорой».

И с ним угасла навеки для Лаврентия Тихвинского та самая серебряная линия, которую они с братьями видели все, которую они так называли между собой – «серебряная линия». Нечто реальное и осязаемое, но чему так трудно подобрать слова… Внутренняя связь… Голос… зов… паранормальное явление – дар радиации в придачу ко всему остальному, тропинка друг к другу, что и свела их вместе, когда они еще были детьми.

Серебряная линия – их тайна.

В двенадцать лет однажды в июне мальчик в доме священника у стен лавры проснулся в тоске и в слезах.

Этот сон уже часто повторялся, но в тот день к смутным ночным образам наяву присоединилось нечто – словно тебя позвали издалека и указали дорогу, как пройти, как проехать, как найти, отыскать.

Мальчик из лавры в тот день ушел из дома и сел на электричку до Москвы. На вокзале он пересел на метро и доехал до Измайлова.

Вышел и повернул направо – так просто и легко, словно его вели, обещая в конце тайну и радость. И счастье, огромное счастье.

По улице, мимо киосков и лотков, через перекресток он шел к Измайловскому парку. Мимо футбольного поля, мимо детской площадки, где под присмотром мамаш гуляла малышня.

Мальчик остановился, потом сошел с парковой аллеи. Под столетней липой на залитой солнцем поляне стоял другой мальчик. А вскоре со стороны футбольного поля подошел и третий.

Они смотрели друг на друга. Двое из них не знали, не помнили о себе и своем прошлом ничего. А третий – тот, кто ждал их под столетней липой, тот, кто позвал, активировав впервые в себе этот странный дар, эту «серебряную линию», – знал и помнил все.

Весь ужас…

Всю боль…

Мутацию, а может, скачок эволюции – так называла ЭТО его приемная мать, военный врач полковник Кармен, сделавшая из него… нет, на каком-то этапе из них всех… всех четверых объект исследования для своей диссертации.

Их ведь всегда было четверо. Изначально и окончательно – четверо. Даже потом, когда их осталось только трое.

Там, на тех фотографиях, что теперь разглядывают в полиции…

Они видят. Но понимают ли, что они видят на этих снимках?

Там, где трое, – там всегда четвертый.

Ваша плоть, ваша кровь, ваша кость… ваш личный персональный демон, вросший в вас, ваш брат и ваш враг…

Порой ведь так хочется верить, что грех, который ты совершаешь, на самом деле за тебя совершает другой – демон, что притаился за твоими плечами.

Когда мало отпущено времени для жизни, отчего-то слишком много воображается о вечности. О бессмертии.

Это тоже было их общей тайной. Мальчишки из разных семей, с разными фамилиями, они, по сути, являлись единым целым. Позвав, найдя, обретя друг друга там, в Измайлове, больше они уже не разлучались. И это тоже было их тайной с детства и до сего дня. Одно лицо, один образ… близнецы-братья…

Но теперь из всех остался только он один. Тьма и огни – там, в небесах. Лаврентий Тихвинский… отец Лаврентий глянул в ночное небо. Если ты там наверху, как там тебя называть, посылаешь мне это – я отвечу. Я отвечу за все, за всех нас. Хотя порой лучше молчать… Но я не хочу. Молчать я просто устал.

Глава 56

В рамках уголовного дела

В общем-то, честно говоря, эту операцию по задержанию никто бы никогда не назвал блестящей и образцовой. Пример этот никогда бы не вошел в учебники по оперативной тактике и стратегии – оба подозреваемых погибли при штурме, а заложница или, точнее, сообщница получила ранение при взрыве.

Постскриптумом явилось служебное расследование и сочинение «телег» – рапортов и докладных, в которых обоюдно изощрялись и розыск, и спецназ. В «телегах» не раз и не два всплывало упоминание «постороннего лица» – то бишь Федора Басова, «уволенного из органов», появившегося на месте операции в самый неподходящий момент. Руководство спецназа пыталось доказать, что взрыв гранат в доме произошел от выстрела, произведенного этим самым «посторонним лицом», вмешавшимся самовольно в ход операции после того, как в полковника Гущина попала пуля. На все лады исследовали басовскую травматику – переделана ли уже она незаконно для стрельбы боевыми, нет ли и вообще кто он такой и как посмел очутиться в Березовой роще у дома Эдуарда Цыпина и…

И все в таком духе. В сочинении кляуз не участвовала прокуратура. Следователь Николай Жужин во всем поддерживал Гущина и стоял за него горой. И это было ценно, потому что главой оперативно-следственной группы по-прежнему считался он – следователь.

Кати это тоже, конечно, касалось – рапорты и объяснительные не обошли и ее стороной, но вся эта возня проистекала где-то там… далеко… вне ее мыслей. Слышали звон – мимо ушей он.

Иногда вечерами, закончив свои дела в пресс-центре, Катя приходила в розыск к полковнику Гущину. После того как пуля попала ему в сердце… да, в бронежилет, но все же до сердца ей оставалось так мало… полковник не то чтобы изменился, но, как казалось Кате, стал иным.

Или это дело на него так повлияло?

Труп в подвале дома нашли при осмотре развалин. Установили личность погибшей – Вероника Желябова, студентка театрального училища, посещавшая, как и Шуша Финдеева, частную школу искусств. На одном из допросов Оксана Финдеева, мать Шуши, показала также, что покойная являлась любовницей ее мужа-депутата.

В этом деле все вообще переплелось, запуталось насмерть.

Они никогда бы не разобрались, если бы…

Информация поступала из различных источников, но скудная – что-то «вспоминала» Анна Филаретовна Иркутова, что-то шептала в полубреду полковник Кармен, все еще тянущая лямку бессмертия в окружении подключенных к ней медицинских аппаратов. Какие-то крохи сведений подбросил Институт радиационной медицины и Академия радиационной защиты, чьи специалисты некогда принимали участие в том секретном проекте на объекте в Железнодорожном.

И фотографии… Тот, кто их видел, либо сразу же отводил глаза, либо, наоборот, впивался в них с нездоровым любопытством.

Но все это походило на капли в море. Они бы так и не разобрались, если бы не Лаврентий Тихвинский, который начал давать показания.

Порой, когда Катя заканчивала в кабинете Гущина просматривать видеозаписи его допросов, ей казалось, что он оттого так теперь разговорчив… красноречив, что боится не успеть.

Через две недели из следственного изолятора его перевели в тюремную больницу. А еще через неделю его положили сначала в Боткинскую, потом в Институт гематологии.

Но уже ничего не помогало. С гибелью его братьев словно что-то ушло, оборвалось в нем – телесный механизм, порченный радиацией, работавший и так все эти годы на изломе, отказал.

– В конце концов, одно мы теперь знаем наверняка – убийство Марии Шелест не планировалось изначально, – однажды вечером на угрюмого полковника Гущина, уставшего от кляуз и служебных разборок, снизошел стих «поговорить по душам».

Катя только того и дожидалась все это время.

– И началось все это не в мае и не в июне, когда девушка познакомилась с отцом Лаврентием, а гораздо раньше. Когда после смерти Марка Галича огласили его завещание, а там значилось, что его сын Владимир получит все – компанию, фонды, весь капитал – лишь в том случае, если у него появится ребенок, наследник. Там ведь даже срок был установлен в три года, и он истекал. А Владимира Галича к тому времени бросила жена, которую он, по показаниям многих свидетелей, обожал, боготворил. Бросила по причине его… ущербности, скажем так.

– Тогда надо начинать с самого-самого начала, – заметила Катя, – как они – разлученные близнецы – встретились.

– Владимир Галич на допросе, помнишь, говорил, что они встретились с братом уже взрослыми и что это он начал поиски и довел их до конца. А теперь Лаврентий Тихвинский утверждает, что все произошло гораздо раньше, еще в детстве, когда им было двенадцать. Трудно в это поверить, – Гущин усмехнулся. – Но знаешь, я ему верю. Тебе не кажется, что он теперь желает, чтобы мы узнали о нем и его братьях по максимуму, словно пытается создать… оставить их посмертный образ… Слышала ведь записи его допросов. Столько подробностей. И все же поверить в это трудно – в то, что они встретились мальчишками, детьми, как это он называет, позвали друг друга, пошли на зов и встретились.

– Откуда нам знать, как это бывает у них? – спросила Катя. – Федор Матвеевич, вы помните Чернобыль?

– Помню.

– Я не очень хорошо, но тоже. Откуда нам знать, как и что бывает с теми, кто это не только помнит, кто был там. А они, выходит, были.

– Мальчишки, усыновленные в разные семьи, с разными фамилиями, которым не говорили ничего о том, кто они такие и откуда взялись?..

– От Галича не скрывали, что он приемный. А Эдуард Цыпин… он и так многое помнил сам, вы же видели снимки.

Гущин достал из сейфа тот самый… нет, не тот самый, но очень похожий конверт с отсканированными, распечатанными фотографиями – с копиями, так как подлинники следователь Жужин уже приобщил к уголовному делу и хранил у себя.

Гущин положил пакет на стол, не открывая.

– Так вот, эти мальчишки встретились в двенадцать лет, как утверждает Лаврентий Тихвинский. И с тех пор более не расставались. Росли, мужали, поддерживали связь друг с другом. И это было их тайной от всех. Галич, распоряжавшийся деньгами со счетов «Веста-холдинга», обеспечивал братьев – Цыпину выстроил дом, эту виллу, покупал дорогие машины, построил яхту, которую они втроем хотели использовать в дальнейшем, Лаврентию фактически собирался купить приход в престижном районе Подмосковья, церковь строил. Только вот служили они богу Чернобыля, или кто он там… Как там Лаврентий все тогда твердил – демон, демон, – Гущин положил руку на пакет со снимками. – Я тут вот тоже по твоему примеру в книжку божественную решил заглянуть, а там написано: «Бог есть любовь». Это как? А они ведь любили друг друга, эти близнецы-братья, умереть ради друг друга были готовы, и тому у нас множество доказательств.

– Если мы что-то не поймем в них или не сумеем объяснить, – сказала Катя, – мы просто примем это к сведению – как факт.

– Как факт? – Гущин снова усмехнулся (и ей-богу, с тех времен, как в сердце его попала пуля, и улыбка стала иной). – Ладно, ты молодая, у молодых все просто. В деле-то тоже ничего особо сложного, как оказалось. Галичу для наследования отцовского капитала позарез нужен был ребенок, наследник. Фирма «Веста-холдинг» погрязла в судах, бывшие соучредители требовали львиную долю. Срок, установленный в завещании, истекал. Как я понял из объяснений врачей, у всех троих братьев болезнь – результат генетических нарушений из-за радиации, но у каждого на разных стадиях. У Галича – самая тяжелая форма. Они однояйцевые близнецы, у них полностью идентичная ДНК – по природе или тоже в результате мутации, это врачи нам скажут. Так что если бы конкуренты фирмы потребовали экспертизы по установлению отцовства – там все было бы чисто или, по крайней мере, труднодоказуемо, как близнецы воображали. Им казалось, что совместными усилиями они себе наследника – этот золотой ключик к миллиардному состоянию – соорудят. Суррогатную мать использовать было нельзя по медицинским показаниям – это, тоже мне врачи объяснили, не жизнеспособное потомство. Кого-то за деньги нанять, близнецам претило. Они ведь не проститутку искали, не доноршу, а мать, настоящую мать для своего будущего общего ребенка. И когда Маша Шелест, на свою беду, пришла к отцу Лаврентию, тому и его братьям показалось, что они нашли подходящую девушку. Красавица, молодая, испытавшая несчастную любовь, а потом горе потери жениха накануне свадьбы…

– Как библейская Сарра, – сказала Катя. – Вы про Сарру-то читали или дальше того, «что есть любовь», не сдвинулись там, в книжке?

– Книжки – это для тебя, я жизнь знаю, – полковник Гущин покачал головой. – Слышали бы нас сейчас мои орлы из угро… В общем, показалась она им по всем статьям – эта Мария Шелест. Одного они не учли – ее характера. Ты ведь кое-что про ее непростой характер выяснила.

– Так точно.

– Ну вот, в этом и вся загвоздка была. Лаврентий, как он сейчас объясняет, утешал ее в горе, твердил, что все преходяще, что все еще наладится, будет и на ее улице праздник; вот есть парень – красивый, богатый, который хочет иметь семью, ребенка и готов хоть завтра жениться, с одним условием: если она забеременеет. И Мария Шелест не отказывалась познакомиться с богатым наследником фирмы «Веста-холдинг».

– В тот день, двенадцатого июня, она ни на какую экоярмарку днем не поехала, а встретилась с отцом Лаврентием, – сказала Катя. – Его алиби ведь на ту дату только на вечер проверяли, на момент убийства. А что делал он днем, где был, где был днем и что делал его брат Галич, никто не проверял. А про Эдуарда Цыпина мы тогда вообще ничего не знали.

– Лаврентий привез Марию Шелест в дом Цыпина в Березовой роще, это у них чем-то вроде штаб-квартиры считалось для встреч. И там она познакомилась с Галичем и с Цыпиным. И они, не откладывая в долгий ящик, сразу сказали ей, что они от нее хотят. А что хотели – как это ни называй, а суть одна – иметь ее все втроем. А она им сказала – нет, так не пойдет. Любая уважающая себя девушка, по-моему, ответила бы так же.

– Она не только сказала им «нет». Она пришла в ярость, в бешенство. Та же реакция, как и там, в кофейне на влюбленного в нее Руслана Султанова, – Катя вспомнила Новый Иордан и полосатые диванчики в кофейне, стеклянную витрину с пирожными. – Она снова, к сожалению, не смогла сдержаться.

– Но убивать они ее не собирались. Не хочет так не хочет. Нет проблем. У Галича и Лаврентия вечер двенадцатого июня был по минутам расписан, а вот Цыпин оказался свободен, ему и поручили братья отвезти девушку домой. Тот согласился и почти ведь довез ее до Нового Иордана… М-да… что там, в машине, у них произошло, Лаврентий знает с его слов. Вообще, учитывая эти наши фотографии… Понять парня можно, простить – вот это никак, ведь тройное убийство на нем целиком, руки по локоть в крови. – Гущин снова взял конверт со снимками, но опять-таки не открыл, положил на стол. – В машине, на дороге у них возник конфликт, он остановился, попытался в последний раз уговорить ее «по-своему», а она ударила его по лицу и обозвала «мутантом», уродом… «Не прикасайся ко мне, чтоб я родила вам этого вашего мутанта… выродка вонючего». Жалости в ней не было к братьям, они все честно ей рассказали при встрече – ведь в жены ее собирались брать, в матери, а в ней не было жалости к ним, ко всему этому их чернобыльскому наследству, только ярость, обида, что вот снова… верное дело, жених, сватовство – и сорвалось. Лаврентий говорит, что, услышав про «мутанта» и «выродка», его брат Эдуард Цыпин ударил Марию Шелест ножом – девушка из последних сил выскочила из машины и ринулась на дорогу. В это время мимо проезжала Оксана Финдеева с дочерью. Она увидела девушку и Цыпина, только приняла его за Лаврентия. И не остановилась, проехала мимо – на свое же счастье. Узнать, что случилось, остановились пассажиры встречной машины «Шевроле» – Хиткова и Солнцев. Там, на дороге, Цыпин убил их, они же оказались свидетелями убийства Марии – та рухнула на дорогу с раной в груди прямо на их глазах.

И вот он остался там с ними – три трупа, машина «Шевроле» и свидетельница, которая видела его и, кажется, «узнала», сумевшая уехать. Отсюда и начинаются все несуразности этого дела. Цыпин попытался избавиться от тел – сначала всех троих хотел утопить в Гнилом пруду. Но труп Марии Шелест зацепился за корягу, всплыл, и вообще оказалось, что пруд мелкий. Тела свидетелей он решил сначала сжечь в лесу прямо в машине. Но это большой огонь и огромный столб дыма, а над лесами и так кружит пожарная авиация, вертолеты МЧС. Тогда он сжег в костре только тела, а машину сбросил в овраг. На очереди осталась свидетельница Финдеева – он запомнил номер машины, а его брат Лаврентий узнал по описанию жену своего прихожанина и благотворителя, жертвовавшего на церковь. Счастье Оксаны, что она на следующий же день улетела с дочкой в Германию, иначе бы… В деле устранения свидетелей Цыпин жалости не знал, тут нечего на его счет заблуждаться.

Два месяца все они ничего не предпринимали, ждали, дело в Новом Иордане по убийству Марии Шелест шло своим чередом, свидетельница Финдеева оставалась вне их досягаемости. А потом отец Лаврентий от ее мужа, своего прихожанина, узнал, что Оксана возвращается домой. И вот тогда он решил явиться с повинной, взять убийство на себя, отлично зная, что при расследовании его алиби на тот вечер двенадцатого июня будет доказано. Что бы потом ни говорила Оксана Финдеева, если она все же надумает дать показания, что она, мол, видела отца Лаврентия в вечер убийства на дороге в машине с девушкой, это уже не будет восприниматься как правда. Ведь Лаврентий фактически вынудил следователя доказать свое алиби на тот вечер. Он загодя посеял сомнения в показаниях Финдеевой. И его расчет оказался точным – когда она явилась и рассказала нам, мы ведь ей не поверили. Вообще братья убедили себя, что их сходство дает им шанс безнаказанности. Разные фамилии, разные адреса, тайна усыновления, до тех пор, пока не увидишь их всех втроем, не догадаешься, что имеешь дело с близнецами. И при этом полнейшее внешнее сходство.

Ведь даже сейчас, когда мы пытаемся разобраться, если бы Галич и Цыпин остались живы, доказать все в суде… мы бы вряд ли сумели. Что у нас есть на них? Вещественные улики? Нет. Показания Финдеевой? Но она ведь убеждена, что видела отца Лаврентия. А у него алиби. Как доказать без признания Цыпина, что это он был там, а не его брат-близнец? Труп студентки в подвале? Похищение девчонки, которая в меня же потом и стреляла? Так она, эта Шуша Финдеева, уже не потерпевшая, а тоже соучастница. Нет, я тебе говорю, если бы братья отказались в суде давать показания, доказать, кто же из них, близнецов, фактически виновен в убийстве – кто исполнитель, а кто соучастники, – практически невозможно. Это я тебе говорю – сыщик с тридцатилетним стажем работы. Нельзя сказать, что это идеальное преступление, потому что не они все это придумали. Но так уж вышло. И это факт. Словно кто-то за них в этой путанице постарался, словно кто-то решил им помочь на свой лад.

– Лаврентий Тихвинский говорил нам о демоне, о демоне-убийце, – сказала Катя. – Только Цыпина ли он имел в виду?

Она сама взяла со стола тот конверт и достала снимки.

Разложила их на столе по датам.

От самого их рождения.

От начала пришествия вчетвером в этот мир из огня Чернобыля.

Глава 57

Фотографии

На двадцати снимках фотокамера с документальной точностью бесстрастно запечатлела «развитие врожденного пострадиоактивного чернобыльского синдрома однояйцевых близнецов», появившихся на свет раньше срока, в декабре 1986 года.

– В НИИ радиационной медицины этот случай, как оказалось, кое-кто еще помнит, и в отделении хирургии спецгоспиталя № 2 тоже, хотя документы отсутствуют, изъяты сразу после закрытия исследовательского проекта, – полковник Гущин смотрел на снимки. – Родились четверо, квартет близнецов у матери, как врачи говорят – редкое явление. Две пары. Вот эти двое родились внешне без физических изменений.

На снимках Катя видела младенцев – пять дней от рождения, месяц, три месяца, шесть месяцев, десять месяцев.

Крохотные ручки уже тянулись к погремушкам. Глаза смотрели на мир – эй, мир, что ты уготовил нам?

– Будущие Лаврентий Тихвинский и Владимир Галич, а тут на снимках у них номера 01 и 02, – сказал Гущин. – Анна Филаретовна Иркутова тогда солгала нам – не на Украине усыновил ребенка протоиерей Тихвинский, их всех четверых сразу же после смерти их биологической матери во время родов перевезли на объект в Железнодорожный. Этих двух изучали, но готовили к усыновлению. Будущие приемные родители должны были соблюдать ряд условий – давать подписку о неразглашении и ежемесячно представлять ученым проекта данные анализов по обследованию детей, которые болели и которые имели, как нам объяснили, «парадоксальную и неизвестную науке психоэмоциональную связь друг с другом в результате генетической мутации». А вот эти двое, их братья, оставались на объекте до пяти лет.

На втором десятке снимков пара близнецов.

– Близнецы-иллиопаги. Вот этот 03 – будущий Эдуард Цыпин, а этот 04 – его брат, у него не было даже имени. Господи, не могу на это смотреть, за что такое детям?

Гущин отвернулся, но Катя смотрела. Слишком часто от этих снимков с ужасом и брезгливостью отводили взгляд.

Близнецы-иллиопаги, сросшиеся спинами и ягодицами, – вот они, на снимках, – двое и одно целое в возрасте шести месяцев, года, двух лет, трех лет, четырех.

Один – внешне тоже без физических изменений, если его отделить, но второй брат-близнец, не имевший даже имени, изуродованный в материнской утробе, появившийся на свет куском плоти – с недоразвитыми руками без пальцев, похожими на скрюченные крылья, с чудовищно огромной головой, лишенной глаз, слепой, такой, что не привидится даже в ночном кошмаре – с трубкой для искусственного кормления, вставленной в рот.

– Как нам объяснили врачи, операцию по их разделению долго нельзя было проводить, врачи ждали несколько лет. Обычно близнецов-иллиопагов разделяют в младенчестве. Но тут все упиралось в генетическую мутацию и их болезнь. Эдуард Цыпин… он жил так, вот так вместе со своим братом-калекой у себя за спиной. Четвертый близнец словно взял все на себя, словно закрыл их троих собой, поплатившись всем. Когда им исполнилось пять лет, врачи спецгоспиталя и полковник Кармен, возглавлявшая проект, все же рискнули провести операцию. К ней долго готовились, им нужны были данные о состоянии всех братьев, поэтому Иркутова и ездила туда, возила медицинские справки и анализы. Операция для Эдуарда Цыпина прошла успешно. Полковник Кармен усыновила мальчика, дала свою фамилию, выходила его, вылечила, заново учила двигаться, ходить. Помогли танцы и спорт. Танцы… Взрослым парнем, как мы видим, он даже зарабатывал танцами себе на жизнь.

– Но он все помнил, Федор Матвеевич, он так и не сумел забыть той своей общей жизни с калекой-братом, – Катя смотрела на снимки. Семилетний Эдуард Цыпин – один, без груза за плечами – напряженно смотрел в объектив на фоне наряженной елки. – Там, в доме, при взрыве его планшет не пострадал, этот компьютер ваши сотрудники изъяли. Цыпин писал сам себе с почты yandex на yahoo. Там очень много писем, он разговаривал сам с собой, или нет… мне показалось… даже не с собой – с ним, со своим братом.

– Ты знаешь, я в компьютерах, этих ваших планшетах, почтах ничего не понимаю. Да это теперь и не важно – это виртуальные письма мертвецов.

– И все же, – заметила Катя, – в этой истории кое-что остается недосказанным.

Глава 58

Посмертный образ

– И все же кое-что в этой истории так и остается недосказанным, – повторила Катя.

– Ты имеешь в виду, как эта девчонка, дочка Финдеевой, оказалась замешана в этой истории? – спросил полковник Гущин. – Лаврентий о ней ничего не знает и, кажется, в этом не врет. Так, как она себя вела в их доме… даже стреляла… судя по всему, у нее был роман с Эдуардом Цыпиным. И ни он, ни его братья даже не подозревали, что она дочь той самой свидетельницы. Сама девчонка молчит, плачет целыми днями, а чаще орет, ругается, нас же и проклинает – зачем спасли. Мать с отцом с ней бьются и следователь наш Коля Жужин. Допросить меня тут пытался, мол, видел ли я, кто в меня стрелял. А я сказал, что не видел, как там уследишь, в горячке-то. Ты видела?

Катя посмотрела на Гущина. Какие перемены после пули в сердце…

– Как скажете, Федор Матвеевич. Кажется, нет.

– Не стоит губить девчонку… Шушу эту самую, и так горя достаточно. Она еще соплячка, вырастет, в разум войдет.

В это самое время (они и не знали) в одноместной палате больницы управделами Шуша Финдеева, находящаяся под подпиской о невыезде после проведения ей операции на кисти, сидела на постели, баюкая как ребенка свою изуродованную взрывом руку. И как новая Сарра, библейская вечная невеста, оплакивала своих женихов.

– Но вообще-то я подумала не о Шуше, Федор Матвеевич, – сказала Катя. – О другом. Во всей этой истории ведь и правда что-то остается недосказанным. Я бы хотела знать, когда они, братья, впервые встретились с ним.

– С кем?

Катя глянула на фото – чудовище, вросшее намертво в чужую плоть, слепое, лишенное глаз, с руками, похожими на скрюченные крылья, или с крыльями, так и не развившимися в человеческие руки.

Нет, нет, это только бедное дитя…

– С тем, о ком говорил Лаврентий Тихвинский, кого так боялась библейская Сарра, с тем, кого я видела на фреске в комнате Маши Шелест. Кого узнали они все, братья-близнецы, когда он явился к ним. Говорят, у него много имен.

Гущин закурил. Потом встал и включил кондиционер.

– По тому старому делу об убийстве мальчика Бори Галича в Измайлове, – произнес он после долгой паузы, – никто уже ничего не сможет доказать. Если только Лаврентий сам и по этому эпизоду захочет дать показания.

Тоже в одноместной медицинской палате, только похуже, победнее…

С конвоем, скучающим в больничном коридоре…

Лаврентий Тихвинский умирал.

Он вполне отдавал себе отчет, что это случится не завтра и не послезавтра, но скоро, как только серебряная линия, по которой он шел с самого детства как по канату вслед за братьями, угаснет.

Этот свет… он становился тусклее с каждым днем. А когда-то этот свет ослеплял, сиял. И это ощущение счастья, когда он много лет назад прыгнул в электричку, отходившую от платформы.

Серебряная линия, обещавшая надежду, встречу и невыразимое счастье, привела его в Измайлово. Однажды встретившись там, у футбольного поля, они, мальчишки, потом приезжали туда часто – тайком – и любили гулять.

Шли рука об руку – вдоль серебряной линии, узнавая друг о друге так много нового, проникаясь друг к другу чувствами, которых не могла дать ни одному из них приемная семья – отцы, сестры, брат, мать – тетя Кармен.

Серебряная линия, сияющая ярко, впервые стала гаснуть…

Нет, она померкла, погрузив их разом во мрак в тот осенний день, когда после футбольного матча Володька привел на поляну своего сводного брата Бориса. Они договорились накануне только проучить его – он начал, по словам Володьки, «ухлестывать» за девочкой, на которую Володька «запал аж с четвертого класса». Ревность душила его, и он все рассказал братьям, и, куря тайком сигареты под липой, братья решили Борьку Галича проучить.

У него была такая ошарашенная вытянутая физиономия, когда он увидел их всех втроем… Он пялился на их лица и никак не мог понять – что за пацаны перед ним. Клоны?

Володька первый ударил его в ухо с криком: «Это тебе за Ирку, урод!», и они бросились на него как волчата и повалили на землю, начали бить и пинать ногами.

Откуда взялся тот металлический штырь?! Где, в какой яме брат Эдька… Эдька Цыпин – братан-убийца – отыскал его?

Лаврентий вспомнил, как в пылу драки что-то хрустнуло, словно ветка сломалась. Борька вскрикнул и уткнулся лицом в палые листья. Тело его сразу обмякло, стало вялым. Они отпрянули от него, а Эдька размахнулся и ударил его снова железякой по голове.

Они не разбежались в страхе, нет… Они же клялись стоять друг за друга, и это тоже было их тайной.

Казалось, это сделали не они. Не они его убили там, в парке. А кто-то другой.

Где трое, там и четвертый…

За вашими плечами – смотрит, расправляет свои черные кривые крылья.

Шепчет на ухо, предлагая «выдумать историю о нападении», помогает перетащить мертвое тело в другое место, подальше, подальше…

А потом брат Володька стоит и терпит, а они лупят его, чтобы «остались синяки».

А затем он опускается на землю на сухие листья рядом с Борькой, закрывает глаза и начинает медленно считать до ста. А они что есть мочи мчатся через лес к автобусной остановке, торопясь скрыться.

Досчитав до ста, брат Володька истошно кричит, призывая весь Измайловский парк на помощь.

Потом… да, уже потом, когда все кануло – ужас, шок, ликующее чувство, что их не поймали, что они так и остались безнаказанными и всегда останутся безнаказанными, что бы ни случилось, если будут хранить свою тайну, – серебряная линия снова возникла из мрака.

Но если раньше она сияла ярко и гордо, суля счастье, то теперь лишь тускло тлела, маня и соблазняя, притягивая как магнит, тая в себе угрозу.

Эй вы, там! Всем надеть костюмы радиационной защиты!

Все на борьбу с мутантами! Они – среди вас.

Глава 59

Пироги с капустой

Неделя пролетела, настала пятница. Ангельский какой-то пейзажик возник словно по волшебству, точно из ниоткуда. Как будто невидимый художник… художница… та, о которой столько говорили после ее смерти в Новом Иордане, вернулась, зачерпнула акварельных красок на кисть и начала рисовать.

Как ни в чем не бывало.

И возник на новой фреске серенький жемчужный день, подмосковные дали в дымке, безмятежность и нега, разлитые в воздухе.

С утра в Новоиорданском ОВД шло «расширенное совещание» с участием начальства из главка и прокуратуры. Катя в задних рядах актового зала мирно скучала, дожидаясь перерыва на обед.

Полковник Гущин блестел глянцем лысины в первом ряду, он только что сделал доклад.

В Новый Иордан они ехали из главка вместе, и Катя по дороге, втайне ужасно радуясь, что вот он наконец-то пересилил себя, сподобился и едет, едет туда, куда столько времени отказывался ехать, сказала:

– Федор Матвеевич, а мне понравилось, что у меня в этом деле оказался толковый напарник. Ведь до этого у меня никогда напарника не водилось, скорее уж я всегда играла эту роль при ком-то. И без него мы, конечно же, не справились бы, он нам так помог. Вот было бы здорово, если бы Федя… ваш сын, и в дальнейшем оставался нашим напарником.

Гущин глянул на шофера оперативного джипа – слышал ли тот. Естественно!

– Молодость моя аукнулась. Не подумай, что я там какой-то распутный, но… – Гущин вздохнул, умолк, снова вздохнул. – Только-только женился я, а тут она… Ох и женщина! Огонь. В ОВД работала, на картотеке сидела. Как вспомню, что у нас с ней было… Но разводиться я не хотел, не мог, жену ведь любил очень, жалел. И ее… ее тоже, Федькину мать, так любил.

– У Федора призвание к оперативной работе.

– Он аттестацию не прошел. И не пройдет. Без башни он, сама ж видела там, в Березовой роще.

– Да черт с ней, с полицией, – деловито сказала Катя. – Подумаешь, свет клином сошелся. У вас же такие связи, устройте его в агентство, пусть работает частным детективом.

На совещании объявили перерыв. Серенький жемчужный день в подмосковных новоиорданских далях распогодился, блистая робким, умытым солнцем.

На детской площадке на новенькой карусели перед блочной пятиэтажкой сидели Катя и Федор Басов.

Басов шуршал, разворачивал на коленях фольгу, из которой вкусно пахло пирогами. Полковник Гущин только что скрылся в подъезде.

Вот, наверное, как раз в этот самый момент он поднимается по лестнице, подходит к той самой двери, звонит.

– Когда ты догадалась, что он мой отец? – спросил Басов.

– Не сразу. Хотя нет, почти сразу, – ответила Катя.

– Я что, так похож на него?

– И нет. И да.

– Держи, горячий еще, этот с рисом, а эти вот с капустой, – Басов протянул ей пирог.

Катя болтала ногой, сидя на детской карусели, жевала пирог. Прислушивалась чутко. Вот такие пироги… вот такие пироги с котятами, золотца моя…

– Вроде тихо, – сказал Басов, заметив, что она смотрит на открытое окно в его квартире. – Он как-то раз к нам с матерью приезжал. Я тогда еще в школе учился. Сначала тоже ничего. Целовались. А потом такая война грянула. Мне самому под горячую руку от матери порой достается. Лупить она всегда мастерица была – еще в школе, чуть что – подзатыльник. А уж папаню… после стольких-то лет его подполья.

Катя с тайным восторгом, как в театре на задернутый перед началом спектакля занавес, смотрела на кружевные занавески в окне, каждую секунду ожидая, что дворик огласится грохотом бьющейся посуды и страстными криками: «Ах ты, лысая сволочь! Наконец-то явился!»

Но кружевная занавеска, окно, тополя, карусель хранили лукавую тишину. Вокруг становилось все больше света, все меньше теней. И если это и был конец одной истории, значит, наступала очередь истории новой.

Примечания

1

ИВС – изолятор временного содержания.

Content

Татьяна Степанова
Демоны без ангелов

Глава 1 Триумф любви 25 апреля 1986 года. Припять

Глава 2 Признание Наши дни

Глава 3 Поручение

Глава 4 Недобитый герой

Глава 5 Ребенок больной, ребенок здоровый

Глава 6 Кого съели в лесу?

Глава 7 Бал

Глава 8 Женихи Сарры

Глава 9 Vip-зал

Глава 10 Гнилой пруд и Ордынский лес

Глава 11 Письмо № 7 Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

Глава 12 Свидетели

Глава 13 По ту сторону тени

Глава 14 Immortel

Глава 15 Из непроизнесенной проповеди отца Лаврентия

Глава 16 Брачные узы

Глава 17 Серебряная линия

Глава 18 Неопознанные жертвы

Глава 19 Письмо № 10

Глава 20 Жители нового Иордана

Глава 21 Полетаем в небесах?

Глава 22 Наброски к проповеди о вреде алкоголизма

Глава 23 Дело техники

Глава 24 Когда Шуша чуть не умерла

Глава 25 Установление личности

Глава 26 «Кто ты?»

Глава 27 То, чего никто не ожидал

Глава 28 Письмо № 13 Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

Глава 29 Перегруппировка

Глава 30 Кораблик

Глава 31 Спроси у врага

Глава 32 Шуша хочет сделать приятное

Глава 33 Оберег от темных сил

Глава 34 В библиотеке

Глава 35 Из проповеди отца Лаврентия, произнесенной в часовне святого Власия на городском кладбище во время панихиды по усопшему (Архив, июль)

Глава 36 После сплетен

Глава 37 Пошло и неприлично

Глава 38 «Не звони никуда!»

Глава 39 Анна Филаретовна

Глава 40 Близнец

Глава 41 Блеф

Глава 42 Смытые краски

Глава 43 Черная «волга»

Глава 44 Телефонный номер

Глава 45 Зарницы

Глава 46 Шуша-шопоголик

Глава 47 Картотека

Глава 48 Ужас

Глава 49 Перст судьбы

Глава 50 Зазеркалье

Глава 51 Глажка белья

Глава 52 Полковник Кармен

Глава 53 Радиоактивная пыль

Глава 54 В ритме Skype под свист пуль

Глава 55 Порой лучше молчать

Глава 56 В рамках уголовного дела

Глава 57 Фотографии

Глава 58 Посмертный образ

Глава 59 Пироги с капустой

Примечания