Катрин Милле

Ревность

День страдания: «Окно, выходящее на участок, принадлежащий соседу, которое можно открыть, если оно снабжено фрамугой».

Ле Робер. Исторический словарь французского языка

Резюме

Если не верить в предопределение свыше, то нужно заметить, что обстоятельства любой встречи, которую мы по легковерию приписываем случаю, на самом деле являются следствием бесконечной череды решений, принимаемых нами на каждом перекрестке жизни, вот они-то тайно и направляют нас. Значит, сами мы не только не ищем, но и подсознательно не ждем этих встреч, даже самых важных. Каждый из нас действует, скорее, как художник или писатель, который строит свое произведение на многообразии выбора; отдельное слово или жест не обязательно определяют последующее слово или жест, напротив, они ставят автора перед новым выбором. Живописец, нанесший мазок красной краской, волен приглушить этот цвет, наложив на него фиолетовый мазок; он волен в своем выборе и может заставить красный цвет пульсировать, затенив его мазком зеленого. В итоге напрасно будет он пытаться приступать к процессу творчества, имея в голове какой-то законченный образ картины; многообразие заранее не продуманных, но впоследствии принятых им решений приведет его к совершенно иному результату. Таким образом, мы строим свою жизнь путем последовательных действий, которые осуществляем гораздо более осознанно, чем готовы это допустить — ведь открыто взять на себя такую ответственность было бы непосильной ношей, — но, тем не менее, это выводит нас на путь тех, с кем, сами того не ведая, мы уже так давно обречены встретиться.

Каким же образом Жак впервые возник в поле моего зрения? Я не смогу этого сказать. Впрочем, должна заявить, что сначала я прослушала его голос, искаженный эхом магнитофонной пленки (речь идет о записи…) и телефоном (по которому мне дали послушать эту запись), и он завладел моими чувствами. И напротив, память не сохранила образа, который ознаменовал бы его появление в моей жизни. Это удивительно, ведь я обладаю прекрасной зрительной памятью, но полностью лишена музыкального слуха. Возможно, именно потому, что ухо у меня плохо натренировано, я запомнила тот редкий случай, когда оно проявило восприимчивость; ведь мой взгляд так прикован к многочисленным деталям и так легко их фиксирует, иногда, как мне кажется, даже не различая их, что мне случается сравнивать себя с безумцами, теряющими рассудок из-за неспособности распознать, упорядочить и управлять визуальными сигналами, долетающими из внешнего мира. Поэтому первый образ, связанный с Жаком, это гештальт[1], это его присутствие как темная, плотная масса, неотделимая от более светлого, белого, скорее даже кремоватого пространства, лишенного глубины — это я отчетливо помню — из-за доски, прибитой к стене, которая служила одновременно и рабочей поверхностью и дверью, ведущей в офисы.

Нужно заметить, что в нашу задачу входило вычитать страницу каталога, где был напечатан текст Жака, и поправить от руки опечатки. Мы трудились несколько часов, сидя бок о бок в тесном помещении. Перед моим мысленным взором стоит эта страница, шрифт, имитирующий машинопись. Также вижу квартиру его друга, куда он потащил меня обедать после утомительной работы, кровать, выполнявшую функцию дивана, где и продолжился вечер; я до сих пор помню лица двух других гостей. Но что касается самого Жака, то мне запомнился даже не его облик, а осторожное движение, которым он погладил мое запястье тыльной стороной указательного пальца. Четкость этого воспоминания позволяет мне констатировать феномен, который я наблюдала в момент нарастания сексуального удовольствия: кажется, что мой взгляд скорее фиксирует окружающее, чем сам объект моего желания. На самом деле мы поступаем так рефлекторно, чтобы ввести в заблуждение других людей, и к удовольствию от соприкосновения примешивается радость, что нам удается скрыть свои чувства: вы напряженно глядите в глаза собеседнику справа, чтобы не показать, что под столом сосед слева поглаживает вас по бедру. А может быть, это происходит потому, что бурление чувств делает нас великодушными, и в этих обстоятельствах, пока моя кожа знакомилась с мужской рукой, дарящей такую нежность, которая мне до того времени была неведома и равной которой я уже не узнаю, мои глаза могли с любопытством рассматривать его друзей?

Образ возникает медленно на дне кюветы, в которой проявляются воспоминания. Я без труда воскрешаю в памяти положение наших тел в его постели на следующее утро, и, как это часто бывает в таких случаях, за вербальным проявлением внешней, светской стороны наших личностей следует ускоренное проявление сторон физиологических; я все еще способна оценить интенсивность света в комнате во время этой первой разминки, и только в более поздних воспоминаниях я вижу, как закрепляется его силуэт и вырисовываются черты лица.

Неслучайно в этих воспоминаниях, относящихся ко времени, когда наши отношения уже определились, стали постоянными, этот образ дается не крупным планом: например, это могли бы быть абрис его лица, выражение глаз или мимика губ, но нет, сначала это общий план: скажем, я вижу, как он ставит мотоцикл на тротуаре напротив, и неотрывно наблюдаю, как он переходит дорогу, отделяет свое тело от колеблющейся массы прохожих, приближается к террасе кафе, где его поджидает целая компания, и я в том числе. Мне кажется, именно в эту минуту я замечаю почти правильную, вытянутую прямоугольную форму его головы, которую подчеркивает короткая стрижка, и намечающуюся небольшую лысину. Эта же геометрия повторяется в квадрате его тела — плечи, талия, бедра кажутся почти равными по ширине, — это впечатление усиливает свободного покроя рубаха. Иначе говоря, для того чтобы его черты запечатлелись в моей памяти, мне потребовались время и некоторая отстраненность, в прямом смысле слова: так художник, работающий по старинке, отступает на несколько шагов, чтобы лучше оценить рисунок, соотношение деталей с общим планом и эффект контраста.

Но у меня не было лазера вместо глаз, который, рассекая туманную завесу окружающего мира, мгновенно отделил бы от него фигуру Жака Анрика. Напрасно сохранила я с детства привычку погружаться в мечты, мое воображение знало пределы, и я ни разу не впустила в свою жизнь порожденный им идеальный образ мужчины, который впоследствии спроецировала бы на кого-то реально существующего. Мне было двадцать восемь лет; я родилась в парижском пригороде в среде, предоставлявшей подростку не слишком много возможностей, и покинула ее в восемнадцать, имея в качестве багажа опыт, почерпнутый из книг. Поэтому мне требовалось расширить границы реального мира, и я пребывала в сильном возбуждении, открывая новые горизонты, подобно тому, как другие отправляются в путь с рюкзаком за плечами. Такие путешественники не сразу скинули свои рюкзаки. К тому же требовалось, чтобы мой глаз «фотографировал» группы людей до тех пор, пока не возникнет желание обвести кружочком одну из голов. Романтические формулы были не для меня — так остается и по сей день, и я не стану утверждать, что сразу узнала Жака из тысячи; нет, скорее мне потребовалось узнать тысячу, чтобы понять, что с ним речь шла об отношениях, скрепленных чувством такой природы и такого постоянства, которые не могли идти в сравнение ни с какими другими. Как зритель, который рассматривает картину, на первый взгляд кажущуюся обычной и недостаточно интригующей, но скрывающую анаморфоз[2], и пытается найти ту единственную точку, откуда благодаря оптическим законам из многих разрозненных частей возникнет целостный и завораживающий образ, так и я прежде всего пыталась найти свои жизненные ориентиры, чтобы, собрав разрозненные мужские черты и обстоятельства, никак по-особому не проявлявшиеся, соединить их и увидеть, как на моем пути возникнет тот, кто сильнее других сумеет поразить меня.

Жак, со своей стороны, сделал почти незаметное движение согнутым пальцем — то была почти неуловимая ласка. Не помню, сделала ли я какое-то ответное движение. После ужина я отправилась к нему домой. Следовало ли ему вести себя более откровенно, чтобы я почувствовала, что приглашена? Не уверена, но именно так я понимала ситуацию в то время. У меня не осталось ни малейшего воспоминания о том, как мы шли от дома друга, пригласившего нас к себе, до студии, в которой Жак тогда жил. Разве путников интересует половина пройденной дороги? На первых страницах моего собственного литературного проекта — воскрешения в памяти обстоятельств встречи с человеком, ставшим моим спутником жизни, — мне приходит на ум отправная точка этого путешествия в далекое прошлое. Яркое начало движения, цель которого в тот вечер — пойти вместе с Жаком, — и как далекий фон: проход через сад, о котором я сейчас расскажу.

Я была тогда подростком. Как я уже сказала, я любила читать, но очень плохо училась по математике, и меня заставляли брать частные уроки вдвоем с подругой, у которой были такие же проблемы. Оказалось, что наш молодой репетитор писал стихи и вместе с группой друзей даже издавал небольшой журнал. Когда закончился последний урок, мы попрощались на пороге особняка, где жила моя подруга. Я подозреваю, что моя память слегка растянула тот отрезок времени, который потребовался учителю, чтобы пройти по аллее до ворот сада, поскольку даже сегодня мне кажется, что именно тогда я создала первую крупную дилемму в своей жизни. Дилеммы замедляют ход времени. Это медленная пытка — найти в сознании и рассмотреть все противоречивые аргументы, возвращаться то к одним, то к другим, чтобы подкрепить их. Впервые я была готова открыться кому-то, кто поймет жизненную значимость того, что я тоже пишу; это признание росло во мне, оно должно было вырваться наружу, ведь, останься оно слишком долго внутри, я начала бы задыхаться и мне пришлось бы изо всех сил глотать ртом воздух. Я была наивна, твердо верила — ведь я об этом читала или, возможно, меня так учили, — что нашу судьбу решает случайная, но судьбоносная встреча со старшим, его пророческое слово; я подразумевала эдакие мифические рассказы, но позднее сложное и прекрасное сочинение Эрнста Криса и Отто Курца «Образ художника» укажет мне на риторические средства и повторяемость хода истории… В то же время меня удерживал юношеский стыд. Я выставлю себя посмешищем перед молодым человеком и моей подругой. Оба они наверняка будут считать, что я придумала этот стратегический ход как повод, чтобы продолжить с ним общаться; помимо того что он был силен в математике и писал стихи, он был еще очень хорош собой. Согласно расхожим мнениям, желание встречаться с ним должно было бы пересилить во мне любовь к литературе. Или же еще того хуже, меня могли бы принять за влюбленную гимназистку, которая считает высшим достижением выразить свои чувства в стихах. Разумеется, сама-то я знала, что стремление писать возникло у меня гораздо раньше, чем я с ним познакомилась, и то, что я писала, никак к нему не относилось, но во мне, видимо, уже подсознательно существовала эта своего рода трезвость ума (которая проявляется очень рано у тех, кто хочет писать, — возможно, она даже предваряет это желание — эти авторы изначально призваны стать свидетелями, в том числе свидетелями собственной жизни), моя трезвость ума и подсказывала мне, что такое подозрение также имело под собой почву. Я твердо решила, что должна отыскать в книгах, в произведениях искусства доступ к образу жизни, непохожему на тот, что предлагала мне моя семья, но зарождавшееся ясновидческое чутье уже говорило мне, что в какой-то момент сексуальная привлекательность учителя математики может незаметно стать этому препятствием. По крайней мере, я так это понимала в том возрасте, когда еще дорожат чистотой своих стремлений.

Но в этом возрасте будущее кажется мечтой, созданной чудесными возможностями нашего воображения, ведь жизнь еще не успела научить нас, что ее можно направить в нужное русло при не столь удачных, но часто более разнообразных стечениях обстоятельств. Я не могла представить себе, что мне когда-либо еще представится такой сверхъестественный шанс. Когда он взялся рукой за железную щеколду калитки, я окликнула его и подошла.

Все свершилось. Я спросила, смогу ли я снова увидеть его, чтобы дать что-то почитать. Он назначил мне свидание. Он казался внимательным и не выказал ни малейшего удивления. Я приняла это за проявление легкой скуки, как если бы он заранее догадывался о моей выходке и, несмотря на доброжелательное отношение, укорял меня в том, что своей нерешительностью я заставляю его терять время. Я повернулась к подруге, которая тоже не казалась удивленной и не задала ни одного вопроса. Таким образом, за очень короткий отрезок времени ценой интенсивной внутренней борьбы я сумела принять самое важное решение в своей жизни, а окружающие меня люди не выразили при этом никаких эмоций. Прошло ли это незамеченным? А может быть, поскольку всегда говорили, что я стараюсь привлечь к себе внимание, высказывая странные, нелепые мысли, или часто пытаюсь приукрасить события, меня уже тогда зачислили в категорию оригиналов, своего рода промежуточное звено между обычными людьми и творческой средой? Меня очень заинтриговало это отсутствие всякой реакции. Оно заставило меня задуматься о роли, которую я буду играть в обществе и которую пыталась для себя сформулировать, а также об отношении к этому остальных.

Возможно, тех, кто пишет книги, основанные на вымысле или на рефлексии, к сочинительству привлекает чистая любовь к книгам. Это не мой случай. У меня эта любовь никогда не была безоговорочной. Она смешивалась с желанием жить в другом мире, непохожем на тот мирок, в котором я росла; единственно возможное расширение этого мирка могло бы сравниться с обеденным столом, раздвигаемым перед приходом гостей после моего или моего брата первого причастия, а также по случаю Нового года или дней рождений, все это сопровождалось одними и теми же разговорами, приуроченными к событию. Не мне смеяться над этим клише: литература, уводящая от действительности. Улица Филипп-де-Мез в Буа-Коломб, где я родилась, а также провела детство и отрочество, имеет странные очертания крепости правильной формы, и расположена она среди пригорода с разбросанными по нему виллами. Эта короткая и узкая улица состоит из высоких и прочных, почти одинаковых кирпичных построек. К счастью, вторая квартира, куда мы потом переехали, была расположена на восьмом, последнем этаже, и я читала у окна, выходящего в открытое пространство двора. Бегство в другие страны и в другие эпохи возможно, если ты в состоянии перенять у героев, а иногда и у самих авторов, их способность к перемещению. Те сведения о литературной и творческой среде, которые я почерпнула на уровне своего восьмого этажа, содержались в журналах «Лектюр пур тус» и «Пари Матч», а одной из моделей для подражания, к которой я имела доступ, была моя современница Франсуаза Саган, молодая и знаменитая, похожая на своих персонажей, водившая спортивные машины и объяснявшая в одном из своих телеинтервью, которое мне как-то довелось посмотреть, что на светском рауте проще всего скрыть зевок, когда отхлебываешь виски или выпускаешь сигаретный дым.

Я так и не стала встречаться с поэтом, который в жизни был преподавателем математики, поскольку он был женат и имел маленькую дочь. Но я видела его несколько раз в кафе, и с неизменным и слегка рассеянным вниманием он положительно отзывался о моих сочинениях, которые я давала ему почитать, высказывая при этом мелкие советы и соображения. Как-то раз, когда он был занят или сделал вид, что занят, он прислал друга сообщить мне, что он не придет, и извиниться. Возможно, вторым моим жизненно важным решением было то, что я приняла приглашение этого друга, но на сей раз ничего не зная о его обстоятельствах. Друг этот не был ни красавцем, ни поэтом, зато оказался свободен. Из группы, объединившейся вокруг поэтического журнала, он один был совершенно далек от университетской или семейной зависимости, обладая при этом материальной самостоятельностью: это был предприимчивый юноша, а его функции в редакции ограничивались тем, что он относил экземпляры журнала в книжные магазины и забирал вырученные от продажи деньги. Когда речь зашла о том, чтобы объединить журнал и художественную галерею, это, разумеется, поручили Клоду, как наиболее приспособленному и пригодному для такой деятельности. Журнал, правда, перестал издаваться, зато галерея расширилась. Именно в этой галерее я провела несколько часов, редактируя каталог в обществе Жака. С Клодом я прожила четыре с половиной года.

Картотека образов, хранящихся в нашей памяти, организована в строгом, раз и навсегда заведенном порядке, что зачастую удивляет нас, а иногда вносит путаницу в выстроенный нами рассказ о собственной жизни. Силуэт Клода, каким он предстал предо мной в первый раз, выглядит в нем гораздо четче, чем силуэт Жака. Несколько напряженная, почти торжественная поза, и хотя он стоял против света, я разглядела выражение его лица, пока он представлялся: «Вы меня не знаете, я друг Патрика, который…» Он раздевал меня взглядом. Он видел меня на ярком, золотистом весеннем свету, проникавшем через высокое, во всю высоту лестничной клетки, окно. У Клода есть машина, и он может, если вдруг захочется, ехать всю ночь к морю. Именно в конце одной такой поездки я потеряла девственность. В течение первых лет, проведенных вместе, Клод часто ездил со мной на машине: на Биеннале в Венеции, Документу в Касселе, Проспект в Дюссельдорфе. Выставки проходили по всей Европе: в Берлине, Кельне, Риме, Турине, Неаполе, мы перемещались то в Антверпен на выставку в галерее Уайд Уайт Спэйс, то в Дюссельдорф в галерею Конрада Фишера. В 1972 году Клод открыл вторую галерею в Милане, куда я часто его сопровождала, поскольку сотрудничала в журнале «Флэш Арт», где редактором был один из моих приятелей-любовников, с которым я тесно общалась в то время. Мне нравилось жить на два города, точно так же, как мне нравилось переходить от одного мужчины к другому.

Третьим решением было долговременное обещание, хотя в тот момент оно могло показаться необдуманным или походить на брошенный сгоряча вызов. Невесомая ракушка, поднявшаяся на поверхность, когда неожиданно пошевелили до того неподвижный песок на дне, это было ни к чему не обязывающее словечко, из тех, которые произносишь не задумываясь, но только после того, как бывают преодолены внутренние запреты; это слово касается чего-то мелкого и незначительного, но в действительности определяет всю вашу дальнейшую жизнь. Я жила с Клодом, не торопясь сдавать экзамены на степень бакалавра. Моральная независимость, которая приходит вместе с первым сексуальным опытом, а также резкий переход к новому образу жизни, где, как оказалось, завтрашний день никогда не планируется заранее, сразу же, раз и навсегда избавили меня от дисциплины в семье и в учебе. Естественно, мою мать очень беспокоило, как же я буду зарабатывать себе на жизнь. Как-то, когда я забежала на улицу Филипп-де-Мез взять пластиковый контейнер фирмы Таппервер или, возможно, чистое белье, я с ходу, не раздумывая, ответила ей с уверенностью, зная, что такой ответ должен полностью удовлетворить ее, что буду писать для журналов статьи по искусству. Она сделала вид, будто поверила. Сама же я прекрасно понимала, что это занятие не сможет принести достаточно денег, но, тем не менее, абсолютно неожиданно для себя оказалась связана этим смелым обещанием. Впервые я публично призналась в своем желании писать не перед молодыми идеалистами, издающими журнал лирической поэзии, я даже пошла дальше в своей откровенности, придав своему желанию социальный статус: это станет моей профессией. Слова, предназначенные только для того, чтобы успокоить встревоженную мать и дать уйти дочери, которой не терпится вернуться к любовнику, материализовали желание — не менее сильное, чем желание, толкавшее ее к любовнику, правда, о последнем, пока еще непонятном и трудновыразимом, она сама еще не подозревала. За несколько лет до этого я выписала для самоуспокоения фразу Бальзака: «Ничто так не закаляет характер, как постоянная скрытность в кругу семьи». То, что я тогда скрывала, были именно эти тетрадки, куда я заносила цитаты, собственные стихи, наброски романов. Отныне писать означало не заниматься чем-то тайным, почти постыдным, а делать то, что признано всеми и даже считается вполне естественным, забавным или оригинальным. Когда меня спросят, чем я занимаюсь, я смогу ответить: «искусствоведением». Это вызовет удивление, и меня оставят в покое.

Когда открывалась галерея, Клод пошел в редакцию еженедельной газеты «Летр франсез», редактором которой был Арагон, чтобы представиться, и подружился с несколькими сотрудниками, в том числе с Жоржем Будаем, заведующим отделом «искусство». Именно ему я принесла свой самый первый репортаж о выставке. Главные редакторы благоволят к начинающим, им можно доверить несложную работу, которой не хотят заниматься другие журналисты, но при этом они не перестают охотиться за новыми темами. Вот каким образом я попала не только на страницы «Летр франсез», но и в другие появлявшиеся в то время журналы как специалист по концептуальному искусству, мне легко давались связанные с ним интеллектуальные умозрительные заключения. В течение нескольких лет Клод разделял мои интересы, и каталог, где я должна была вместе с Жаком исправить опечатки, был каталогом самой первой выставки концептуального искусства, представленной в Париже.

Разумеется, в тот день, когда я, столь драматично переборов свою нерешительность, осмелилась обратиться к сексапильному учителю-поэту, мне не хватило зрелости, чтобы понять — моя интуиция сформировалась. Пути самовыражения, избранные нашими чувствами или интеллектуальными и сексуальными страстями, могут соприкасаться или даже сливаться. Так бывает не всегда, но часто. Если в то время я могла бы перенести себя на несколько лет назад в прошлое, то, возможно, осознала бы тогда, что то, что я рисовала в своем воображении, уже было пропитано этой смесью.

Моя мать не водила машину, поэтому во время каникул она часто брала меня на автобусные экскурсии. В конце одной из них мы остановились в живописной деревушке: в угоду туристам, покупающим сомнительного вкуса керамику, такие деревушки превращают в разновидность театральных декораций, иллюстрирующих жизнь того или иного художника. Мы зашли в какое-то кафе. В глубине сводчатого зала сидела компания молодежи и слушала, как один из парней играет на гитаре; в группе была одна девушка. По своей неискушенности я решила, что вижу перед собой благословенную богему, живущую в этой деревне; они собираются провести весь вечер, а может быть и ночь, слушая музыку и распевая песни; их не ограничивают временны́е рамки, а вот я должна вернуться на свое место в автобусе. Пока я их разглядывала, мне вдруг пришла на ум мечта: а вдруг кто-то из них заметит меня и, уж не знаю как, по чему-то скрытому в моем лице угадает, что по своим устремлениям я близка им по духу, и пригласит меня присоединиться к их компании. Вот какими надеждами можно питаться, когда у твоей семьи нет ни связей в обществе, ни даже представления, как можно помочь ребенку осуществить его интеллектуальные или творческие амбиции, — им просто невдомек, что существуют другие виды деятельности, другой трен жизни и — что уж совсем невероятно — таким образом можно зарабатывать себе на хлеб; да и сам ты еще слишком тесно связан с этим кругом и не знаешь, что предпринять и как еще нескоро ты сумеешь сделать то, что отвечает твоим собственным стремлениям! Ты мечтаешь, ждешь волшебную встречу на перекрестке дорог. Что касается меня, то культура, в которой я черпала стимулирующие мое воображение образцы, была культурой романа. Я не могла представить себе иного исхода из моего пригорода, чем, например, провидческий взгляд какого-то незнакомца, встреченного на вокзале Сен-Лазар: именно он вытащит меня из толпы сомнамбул. Все это оставалось на уровне интуиции, но, несомненно, будучи женщиной, я ждала, что спасение придет от мужчины, который, конечно же, угадает мои чаяния и таланты (в этом я была уверена), но сначала он прочтет все это у меня на лице. Другие подробности будущего приключения еще не прорисовались.

Я не высказала вслух то, что подумала об этой компании, но возможно, мать заметила мой интерес к ним. Когда мы выходили из кафе, она отпустила замечание по поводу девицы, которая «спит со всеми без разбора». В детстве мне не раз приходилось слышать, как моя мать называла «шлюхой» какую-нибудь киноактрису или другую известную женщину, и всякий раз меня шокировала не столько вульгарность самого слова, сколько необоснованность, с какой она выражала свое личное мнение об этой женщине, а также та неприязнь, с которой оно было произнесено. В такие минуты мне бывало стыдно за мать, как будто она сама скомпрометировала себя какой-то неприличной выходкой.

В моих мечтах не нашлось места для наиболее правдоподобного сценария, который и развернулся в реальной жизни: мы двое, оба из одного пригорода, куда ходят поезда с вокзала Сен-Лазар, будем помогать другу во время долгого пути и вместе проходить воспитание чувств и получать образование. Ведь в действительности изначальному сюжету соответствовало совместное социальное раскрепощение — усилия, которые мы с Клодом прилагали, чтобы думать и работать за рамками условностей, — а также наша сексуальная свобода.

Мы часто трахались вдвоем, в группах, или каждый из нас — с другими партнерами. Когда эта механика была введена в действие, нас больше не сдерживали никакие законы. Я хочу добавить, что между нами никогда не существовало устного соглашения, да и само формирование пар не было обдуманным, мы никогда не планировали личные контакты, в подобной ситуации это было просто неосуществимо, даже если иногда мы ощущали, и довольно болезненно, что в какие-то определенные, выходящие из-под контроля моменты нам этого хотелось; мы не осмеливались называть такие отношения недозволенными, но это оказалось по меньшей мере невыносимо. Я не припоминаю, чтобы мы с Клодом торжественно признавались друг другу в любви до того, как я пришла в его квартирку, где стояло два стула, но еще не было стола, или чтобы мы долго обсуждали мою долю в оплате жилья. Таким же образом в последующие годы, когда наступил период пощечин и громких рыданий, после примирения мы никогда не обсуждали ни саму размолвку, ни порою сопутствующую ей необузданную горячность. Я даже не уверена, что нам на ум когда-либо приходило слово «ревность».

Некоторые недопустимые ситуации воспринимались каждым из нас по-своему. Например, Клод мог знать, что я отправляюсь в поездку и встречусь там с другом. Случалось, что я могла вернуться на день позже, чем собиралась. Значит, он должен был хоть немного страдать, но этого не было заметно. Возможно, он страдал еще до моего опоздания, и чтобы это чувство проявилось, нужен был только какой-то предлог — оправдание, а возможно, и нет. Неважно, что было тому причиной — мое бессознательное сопротивление нашей свободе или же ошибка, которую я, вероятно, допустила своим опозданием, но я в таком случае нарушала договор, границы которого так и не были установлены. Предполагалось, что свобода будет обязательным условием, но ни одно соглашение, ни сформулированное, ни негласное, не определяло ее пределы. Поэтому причины страдания, которое испытывал Клод, так и оставались неясными. Он мог его выразить, лишь доставляя мне физическую боль, холодно, почти обдуманно; я ни разу не видела выражения гнева на его лице. Он, скорее, сосредотачивался, нанося удары не целясь, но с точностью до миллиметра, прибегая к своего рода таблице соотношения боли моральной и телесной, которую хранил в глубине души. Но в других случаях эта же реакция могла быть вызвана совершенно иными обстоятельствами. Поскольку, на мой взгляд, было трудно определить, нарушила ли я запрет, с его стороны это было чистым произволом. В конце концов, эти сцены, когда мы обменивались словами или жестами, которые давали все больше прав каждому из нас, уже не имели никакого значения, словно мы внезапно прервали спектакль, подчинившись режиссеру, крикнувшему «стоп!»; они никоим образом не влияли на мое дальнейшее поведение.

Я же, по крайней мере дважды, наблюдала, как Клод испытывал очень сильное влечение к другой женщине. Вызванные этим потоки слез и обвинений с моей стороны никогда не были спровоцированы страхом, что нашим отношениям что-то угрожает. И снова его поведение оставалось для меня загадкой, особенно когда случалось, что его желание не может быть удовлетворено. Я была потрясена, что он обнаруживал свою слабость, ведь обычно он был так уверен в себе, его боль действовала на него парадоксально — он лишь больше внутренне замыкался. Я, словно недоверчивый зритель, присутствовала при колдовском ритуале: я не только не знала правил, но и само действие не было на меня рассчитано. Неважно, являлась ли я сама или кто-то другой объектом желания Клода, но я утратила способность объяснить его поведение и видела в его поступках лишь проявление чувства собственничества, одного из самых примитивных, заложенных в раннем детстве, но способного проявляться намного позднее и определять характер многих молодых людей. Впрочем, на этом же чувстве зиждилась и моя собственная психология. Ведь то, что я пыталась выразить своими нервными припадками и истериками, когда мое тело становилось уязвимым для эмоций, не нашедших вербального выхода, было не что иное, как фрустрация, подкрепленная нарциссизмом.

Каждый раз Клода привлекали исключительно красивые девушки. Впрочем, опьянение сексуальной свободой развило во мне ощущение неограниченных возможностей собственного тела. Я не сомневалась в том, что могу использовать все его возможности в любых ситуациях с таким количеством партнеров, какое мне встретится. Если бы мне дано было понять, что эта уверенность кроется не во мне самой, тогда, возможно, я сравнила бы свое состояние с джазовой импровизацией некоторых пианистов, таких как Сесиль Тейлор или Сан Ра, которые не довольствуются вибрацией струн своих инструментов, а извлекают звуки из деревянного корпуса, вовлекают в игру какие-то неожиданные предметы или даже публику… Тело могло так и не встретиться с преградами, с которыми сталкивались другие составляющие моей личности. Оно какое-то время компенсировало мою робость в социальных контактах и заполняло пробелы в еще довольно размытых интеллектуальных устремлениях. Так и не сформулировав это для себя, я, должно быть, верила во всемогущество плоти; впрочем, эта мегаломания затрагивала лишь мои представления о собственном теле. К этому примешивалась свобода перемещения в пространстве, куда редко попадали другие женщины, особенно мои ровесницы, и этим я получала еще больше привилегий, как ребенок, который оказывается в центре внимания. Иногда я вынуждена была признаться, что мое тело наталкивается на какую-то преграду, например, не обладая особой красотой, я могла догадаться, что мне предпочли другую (мне хватало ума это понять); но женщина, особенно совсем молоденькая, знает тысячу приемов, как не заметить очевидное в самообмане игры обольщения — и когда мне впервые стало очевидно, что я проиграла, я пришла в отчаяние. Я кусала простыни, в которые заматывалась, рыдая, а некоторые реплики Клода швыряли меня прямиком на ковер.

Оба мы были из породы неразговорчивых. И отсутствие опыта во многом объясняет нашу неспособность не только усмирить свою импульсивность, но и разгадать собственные чувства. Высвобождение тел и желаний шло по нарастающей, не встречая препятствий; малейшая неудача погружала нас в состояние оцепенения. Однако иная сила поддерживала нашу безмолвную решимость.

Переход был не слишком долгим, а препятствия легко преодолимыми, и из мелкобуржуазного мирка западного пригорода Парижа мы очутились в мире искусств Сен-Жермен-де-Прэ. Нам не потребовались ни годы учебы, ни экзамены, ни проверка на эрудицию, ни особые гарантии, а всего лишь некая склонность, Клоду — подкрепленная упорством склонность к предпринимательству, мне — к интеллектуальному труду, и такое же упорство. Вначале мы зарабатывали немного, но это не было преградой ни для нашей деятельности, ни для знакомства с людьми, с которыми нам хотелось общаться, даже если речь шла об известных личностях. Через несколько лет из комнаты прислуги на улице Бонапарта мы переехали в большую буржуазную квартиру в районе Бобур. Потом появилась квартира в Милане. Нельзя сказать, что мы разбогатели, но теперь над головой были высокие потолки, а звук шагов по мраморному полу раздавался эхом в вестибюле нашего дома. Мне уже не требовалось иной реальности, хотелось лишь присвоить себе знаки отличия, подмеченные в журналах или на экране. Девочка, которая грезила над книгой или мечтала у окна, не пропускала ни одного фильма из телесериала, поставленного по «Утраченным иллюзиям», и умела верить в свою звезду, став молодой женщиной, так легко перешагнула порог сцены, о которой мечтала, словно он был из папье-маше, а она всего лишь ждала за кулисами, когда придет ее очередь. Детство и отрочество длятся долго, в это время, словно в полусне, все, что рождается в мыслях, по-настоящему еще не влияет на жизнь, тому виной семейное окружение и школа; наши жесты становятся выразительными, стоит нам вырваться из этой зыбкой пелены; что же касается меня, мне только потребовалось разомкнуть веки. Таким образом, эта абсолютно независимая жизнь в социальной среде — в то время одной из самых притягательных и наименее конформистских — казалась нам не столько наградой, завоеванной ценой долгих усилий, сколько простым осуществлением желаний. Мне ничуть не мешали те мои убеждения, которые вплоть до подросткового возраста я считала религиозными.

Я обожала молитвенники с золотым обрезом, когда начинаешь их перелистывать, страницы слипаются, как запутавшиеся пряди волос, а большой палец оставляет чудную вмятинку на пухлом кожаном переплете. У молитвенника, который мне подарили на конфирмацию, страницы напоминали веер из-за вложенной в него кучи цветных картинок, собранных во время крестин и первых причастий, и с них Иисус прямо и доверительно обращался ко мне. Когда начал формироваться мой литературный вкус, эти книги заняли свое место среди других, а катехизис стал источником удивительных рассказов, из которых я запомнила только то, что если веруешь глубоко и сильно — правда, мне было трудно оценить искренность собственной веры, — то твои чаяния обязательно осуществятся… Поскольку я верила в Бога, то не сомневалась в том, что он уготовил мне особую миссию. Я, например, представляла себе, правда, не совсем отчетливо, что должна совершить некий акт умиротворения. Поскольку мои родители часто ссорились, я вменяла себе в задачу воскресить между ними любовь, а кроме того, безраздельно посвятить себя служению другим, дабы вывести их на путь милосердия и взаимопонимания; поэтому я воображала, что буду жить в абсолютно гармоничном мире. Но это устремление к святости было, видимо, лишь одним из способов подготовить себя к жизни героинь, тех, что населяли страницы моих мирских книг.

Затем присутствие Бога в моей жизни отошло в тень. Возможно, что в моем сознании уверенность в моей избранности Им подготовила и предвосхитила фантазию, о которой я говорила выше — взгляд незнакомца, способный выделить из толпы того или ту, чей скрытый талант спасет их от обыденности существования. Позднее, когда я подобным образом, не иначе как усилиями Святого Духа или по волшебству, вошла в свою женскую и профессиональную жизнь, а реальность не чинила препятствий моим мечтам, когда я увидела кажущийся мне гигантским разрыв между уготованным мне будущим, стань я, по желанию матери, учительницей истории и географии или литературы (а она сочла бы это огромным достижением по сравнению с собственным социальным статусом), и средой, где я не только соприкасалась с творческими людьми, но и могла исповедовать практикуемую там свободу мысли и нравов, — казалось, открывавшей мне безграничные перспективы, — как после всего этого мне было не поверить в свою судьбу?

Даже когда человек не верит или теряет веру в то, что должен склониться перед законами Бога, если он видит, что его жизнь подчиняется судьбе, начертанной на титульном листе всех книг его воображения, у него нет причин ставить под сомнение путь, на который он встал, или усомниться в Божьей воле. Какими бы ни были трудности и страдания, через которые мы прошли в те годы, мне никогда даже в голову не приходило, что нужно изменить свою жизнь. Разногласия с Клодом — так же как и волнения, связанные с оплатой типографских счетов основанного нами совместно журнала «Ар пресс», — преодолевались с упорством бегуна на длинную дистанцию, у которого напряжен каждый нерв, чтобы сохранить ритм и достичь финиша. Если я была именно с Клодом, когда стали осуществляться мои мечты, которые я лелеяла с тех пор, как приобрела способность мыслить, то я не могла взять в толк, почему же я должна расстаться с ним, раз эти мечты стали осуществляться в жизни и если я могла продолжать мечтать.

Грезы

С первых же совместных лет с Клодом я начала перелистывать страницы своей жизни. В свою активную взрослую жизнь я внесла испробованный метод, которым пользовалась в детстве, когда ждала чего-то; я взяла за обыкновение прерывать течение моих будней непременными очень подробными дневными грезами. Они так хорошо поддерживают мое душевное равновесие, что я, например, убеждена — моя неспособность научиться водить машину связана именно с подсознательным стремлением отвести этим снам-грезам то свободное время, которое уходит на поездки в общественном транспорте. Пассивное, безынициативное тело так же отступает на задний план, как и в момент сна, и, наблюдая размытые изображения самих себя, мы зачастую выбираем для своего тела гораздо более удобное положение, которое контролируется легче, чем во время ночных снов. Кто, например, пробуждаясь от приснившегося кошмара, не пытался задержать его, чтобы оставшееся от него гнетущее впечатление было перекрыто хэппи-эндом уже сознательного или полусознательного сновидения? Все, кто вместе со мной разделяют эту склонность, знают, как полезно из вагона надземного метро заглядывать в открытые окна, беззастенчиво являющие нам кадры интимной жизни, скользить взглядом по фасадам со скрытой изнанкой, проезжая на машине через провинциальный городок, прислушиваться к разговорам соседей по купе, притворяясь спящим. И хотя эти сцены мгновенны и столь же фрагментарны, как и суждения наших попутчиков, нам все равно приоткрывается крохотная частица нашего собственного естества и, подобно бесстыдным телекамерам (хотя мы и не верим, что ими манипулирует оператор), проникает в парижскую квартиру, в провинциальное жилище, в запутанные семейные отношения, обсуждаемые тут же, на соседней скамейке. Тот, кто видит сны, как бы расщепляет свою жизнь. Мир разворачивает перед его взором такое количество образов — как привлекательных, так и опасно странных, — что ему хочется отразить их все или сохранить на будущее, то есть углубить и обогатить. Случайно увиденная сцена заставляет его прожить несколько секунд в чужой квартире, в чужом жилище, хотя они могут абсолютно не соответствовать его вкусу; «Я разделяю жизнь этой семьи», — с удовольствием представляет он себе, с некоторой дрожью, если в спорах, которые там ведутся, звучат такие оценки, каких он всегда упорно избегал. Родители ребенка, видящего сны, в какой-то степени имеют основания опасаться, что он вырастет слабохарактерным, ведь принято говорить — «цельность характера», а тот, кто видит сны, любит перевоплощаться в разных людей, проживать разные жизни, многие из которых не более насыщенны и долговечны, чем комок пыли, подгоняемый порывом ветра к входной двери. И наоборот, неправильно полагать, что тот, кто видит сны, бежит от реальности, поскольку зачастую эти другие жизни вызывают в нем чувство сопереживания.

Само собой разумеется, что некоторые сны бывают эротическими, я погружалась в них еще до того, как узнала, в чем заключается половой акт, поскольку в то время считала, что половой акт — это когда целуются в губы и трогают грудь. Возможно, моя предрасположенность к снам и мастурбации как-то связаны между собой. С самого юного возраста, занимаясь мастурбацией, я обычно предавалась долгим и весьма изощренным фантасмагориям. Они периодически повторялись, иногда даже в течение нескольких лет, постепенно усложнялись и разветвлялись наподобие бесконечных романов с продолжением, сюжет которых пишется наудачу, в зависимости от того, что придет в голову авторам. Без этих фантазмов я не могла достичь оргазма. Однако не все эротические сны подчинены мастурбации.

Главные действующие лица порнофильмов, прокручиваемых у меня в голове, уже были наделены моральными и физическими свойствами — сложными и стереотипными одновременно, и при этом весьма разнообразными. Внутри отдельных категорий соседствовали жадный хозяин бара или клуба, очень занятой деловой человек, компания молодых бездельников, иностранец, прибегающий к непристойному жаргону на непонятном мне языке, и т. д. Я включала в игру персонажей всех возрастов и разнообразных физических типов. Иногда, очень редко, они принимали обличье реальных мужчин из моего окружения или тех, с кем я случайно сталкивалась, но только не кинозвезд, от которых я млела в подростковом возрасте. Если и прослеживаются аналогии между обстоятельствами и событиями моей реальной жизни и сложными порождениями моего воображения, то воображение, как это ни удивительно, предвосхищало реальность или предсказывало ее, и напротив, ни мои спутники жизни, ни мои друзья, ни случайные связи никогда не проникали в эти сны. Один такой фантазм-мастурбация представлял собой инцест. Легко представить себе, что в этом случае табу бывает достаточно сильным, и я помню, что заменила фигуру отца другим телом-трансформером, совсем не похожим на него. Дошло до того, что я запрещала себе использовать облик случайно встреченных на улице незнакомцев. Разумеется, я не могла моделировать свои персонажи иначе, чем исходя из физических черт реально существующих людей, подмеченных то там, то тут, но эти ссылки либо не заслуживают внимания, либо почти незаметны, либо подсознательны. Отождествление с каким-то конкретным человеком не допускалось. Когда мне случалось испытать сильное и неприкрытое влечение к какому-то мужчине и когда это желание не могло так или иначе быть немедленно удовлетворено или было в принципе неосуществимо, я все-таки компенсировала разочарование фантазмами. Удивительный вывод: пространство моих снов столь герметично, столь закрыто для лиц, имеющих, на мой взгляд, черты сходства с реальными людьми, что, хотя я и могла без лишних колебаний, если представлялась наконец такая возможность, впустить того или иного человека в интимный круг моей реальной сексуальной жизни, все равно он по-прежнему оставался за пределами моих эротических фантазий. Я могу вообразить всевозможные сцены, где вижу себя в обществе этого человека: у нас свидание, я сочиняю наш диалог, но на этом интрига заканчивается, не дойдя до сладострастных слов или эротических жестов. Я не способна устранить препятствие или запрет, поставленные передо мной реальностью, и черпать удовольствие в их преодолении, совершаемом мысленно. Дабы пуститься во все тяжкие, я должна была приостановить свои сексуальные фантазии, и возможно, свирепый капитан, которому я в ту минуту передавала штурвал, не допустил бы, чтобы под воздействием минутной слабости среди членов его экипажа возникло бы знакомое ему лицо, напоминая о правилах, установленных на суше.

Многие встречи, состоявшиеся во время моей любовной и сексуальной жизни, вписываются в конкретные категории при перелистывании страниц реальности и сновидений. Может быть, это происходит именно потому, что напластования снов чередуются со слоями жизни, уплотняя ее, но не смешиваясь с нею, и сама жизнь в конце концов превращается в многослойную материю. Мне повезло, что в моей жизни почти сразу же появилась основная направляющая — моя работа, с одной стороны, главным образом, в журнале «Ар пресс», цели которого мне всегда были ясны, а с другой стороны — упрочнявшая ее совместная жизнь с Клодом, которой ничто не угрожало, поскольку в начале нашей профессиональной деятельности мы были солидарны, не ограничивая при этом сексуальную свободу друг друга. Также долгие годы, следуя этой направляющей, я параллельно проживала отрезки чужих жизней, многие из которых соответствовали длительным и серьезным отношениям. Я пишу «жизни», а не «приключения», потому что всем этим отношениям были присущи ритм, правила и специфические ритуалы. Благодаря им я, словно актриса, получила еще больше возможностей выходить на новую сцену, использовать разнообразные стили: я примыкала то к богемной, то к буржуазной компании или становилась просто любовницей, в зависимости от статуса, присвоенного мне тем, при ком я тогда состояла, от друзей, с которыми он меня знакомил, от ресторанов, куда он водил меня ужинать, от развлечений и работы, — всего того, ради чего мы встречались. Эти параллельные жизни, для которых второстепенные детали не имеют значения — так обычно бывает, когда партнеры проводят вместе лишь часть времени, например при легких адюльтерах, — увлекали меня подобно снам; они соединяли грезы и действительность: придавали устойчивость выдуманным образам, но не были шероховатыми, как грубая реальность. Благодаря им я посетила разные страны, проникала в различную среду, встречала известных людей или даже ночевала в различных домах, носила разные платья, развлекалась — вряд ли я смогла бы даже смутно увидеть это в своих снах. И неважно, что все эти привилегии не соответствовали образу моей постоянной жизни. Обычно я была достаточно равнодушна к социальным различиям, и если мне доводилось отведать овощей в роскошном отеле Мулен де Мужен, то это вовсе не значило, что я не буду с аппетитом есть кускус в первой же попавшейся забегаловке; или если я участвовала в групповом сексе в седьмом округе Парижа, это вовсе не значило, что я чувствовала себя посторонней на деревенском свадебном обеде в далекой Умбрии. Тот, кто видит сны, накапливает лишь нематериальные ценности и не придает большого значения тому, что объект его сна, материализовавшись по воле случая, снова возвращается в свое нематериальное состояние в форме воспоминания. По крайней мере, он не сомневается в обратимости этого процесса.

В течение шести лет совместной жизни с Клодом мне удавалось сохранять тесные отношения с Жаком, потом я бросила Клода и ушла сначала к подруге, приютившей меня, потом почти три года жила одна, и наконец переселилась к Жаку, с которым мы вместе и по сей день. Получалось так, что постоянные конфликты между мной и Клодом касались нашего видения будущего «Ар пресс», в результате дошло до того, что в один прекрасный день я решилась и забрала свою одежду из большого шкафа в спальне. Когда внезапно с проторенного пути мы сворачиваем на дорогу, скрытую в тумане, наверное, нашу решимость укрепляет то, что, как при анестезии, мы не чувствуем боли; когда теперь я снова вижу эту одежду, разбросанную на кровати, словно я собираюсь в путешествие, я никак не могу восстановить волновавшие меня в ту минуту эмоции.

Неужели великие романы XIX века, которые я читала в раннем детстве, смогли нивелировать влияние книг, питающих девочек надеждой встретить прекрасного принца, или любовных историй в романах с продолжением, напечатанных в журналах, которые покупала моя мать? Эти великие романы переносили меня в общество, где, как в старину или как у некоторых народов далекого прошлого, описанных этнологами, брак больше не ассоциировался с деньгами, и теперь мы напрасно делаем вид, будто удивлены этим, словно их ценности отличны от наших. Неужели моя природа так проста, даже, можно сказать, примитивна? Неужели мне по-прежнему кажется, что основные человеческие потребности — бегство от одиночества, умение наслаждаться, не испытывая при этом стыда или вины, а также умение жертвовать собственным удовольствием ради любви не к себе, а к другому — не связаны между собой? Я не надеялась, что смогу ощутить их сполна с одним партнером, я этого не искала и не мечтала об этом. Поскольку в тот период анархии не существовало секретов, нужно заметить, что время от времени близкие спрашивали меня, на каких условиях строятся мои отношения с партнерами, или выражали удивление, что оба партнера согласны на них, в частности Клод, с которым я тогда жила, или Жак, который вообще был холостяком. Ответа не существовало, потому что я не могла даже задаться этим вопросом. Если мои другие жизни и не были окружены тайной, то они, по крайней мере, были разделены. Я проходила сквозь виртуальные перегородки, которые сама же и воздвигла между этими жизнями, как Фантомас проходил сквозь стены домов, как герой из научной фантастики проходит сквозь время: если я проносила с собой частицы одного мира, о котором не могла рассказать в другом, то не предполагалось, чтобы те, с кем я общалась, знали про эти другие миры, откуда я приходила, и напоминали бы мне о них помимо моего желания. Я не понимала, как это происходит. В действительности, я сама по наивности старалась ничего не видеть. Вот почему эта вторая жизнь частично была жизнью во сне.

Я больше не старалась заглянуть за ограду других садов, где мои друзья-любовники наслаждались плодами своей любовной жизни. Я говорила о том, как в моих отношениях с Клодом возникла ревность. Она дождалась своего часа. Я прекрасно знала, что мои любовники встречаются с другими женщинами, имеют параллельные связи, а кто-то даже женат. С некоторыми из их женщин я поддерживала дружбу или по вседозволенности могла даже иметь с ними сексуальные отношения. Я никогда не испытывала никаких чувств ни к одной из них. Из всех моих связей только в отношениях с женщинами полностью отсутствовала привязанность и ощущение морального комфорта: я испытываю нечто похожее, когда иногда приходится вести разговор на абсолютно не интересующую меня тему. Мне кажется, я заранее отказала этим женщинам в праве на существование. Это не значит, что они лишены индивидуальности, но когда я пыталась их вспомнить, то возникали какие-то второстепенные персонажи, которые только проходили по сцене. Я воображала себе эту площадку, размещая актеров по своему усмотрению, и вопреки тому, что я прекрасно знала, женат мой друг или нет и насколько привязан к другой своей любовнице, наши с ним отношения, которые я представляла себе в несколько искаженном виде, тем не менее оказывались на авансцене. Поскольку ни одна из связей не была для меня главной, я, разумеется, не считала, что от нее зависит вся моя жизнь, а потому ни один из романов моего партнера не мог стать серьезным препятствием, из-за которого я осталась бы за кулисами. Если бы от меня потребовали объяснений всему этому, возможно, я не побоялась бы утверждать, что сохраняла свое привилегированное положение, считая его незыблемым, в какой-то мере за счет того, что везде успевала. Я могла бы аргументировать это и тем, что мне уделяли больше внимания, поскольку знали, что я в любой момент могу исчезнуть, что, возможно, в мыслях я уже далеко. С тех пор я поняла, что существует такая форма эгоцентризма, которая, как это ни парадоксально, зависит не от зацикленности на объекте страсти или на закреплении его образа в твоем сознании, а, скорее, наоборот — от возможности его исчезновения, его распыления.

Мне не приходилось иметь дело с мужчинами, которые были бы более скрытны, чем я сама, в отношении их сексуальной жизни. Только один из них составлял исключение. Жак. Он редко и осторожно допускал намеки на отношения с другими женщинами, и было понятно, что я не собираюсь задавать ему вопросы. Ореол таинственности, окутывавший эту сторону его жизни, по контрасту с моим окружением, занимавшимся этим почти что открыто, был еще более заметен, поскольку чувство, удерживавшее меня возле Жака, приняло особый характер и вызывало у меня иные реакции. С первых же лет нашего союза три или четыре раза я испытала ревность. Ревность эта была иной природы, чем та, что вызывала у меня приступы ярости к Клоду. И хотя это дело прошлого и память моя прекрасно разложила все по полочкам, я абсолютно убеждена, что я никогда не опасалась соперничества ни с более красивой, ни с более, чем я, изощренной в сексе. Я была оскорблена вторжением самозванки; та, которую я очень быстро низвела бы до положения тени, проявись ее существование постепенно в наших разговорах или столкнись я с ней где-то на вечеринке, своим внезапным появлением неожиданно выбила почву у меня из-под ног. Я тысячу раз попадала в подобную нелепую ситуацию, усугубленную тем, что, ответив на улыбку или поцелуй, посланный издали другом, я вдруг понимала, что они адресованы другой, стоящей у меня за спиной. Так немедленно начинаешь осознавать, что, во-первых, ты не единственная, с кем его соединяют дружеские узы, а во-вторых, что он просто не видит тебя и уже почти отошел в сторону.

Как-то рано утром я нахожусь одна в студии Жака, который, должно быть, ушел на работу. Я сижу за столом, яркий свет, льющийся из стеклянной двери, озаряет стол и меня с ног до головы, я пишу ему письмо, пребывая в состоянии бешеной ревности. Сегодня я уже забыла, откуда мне стало известно, что к Жаку в студию регулярно приходит другая женщина. Но я до сих пор помню, как я поступила, чтобы отвоевать отнятое пространство и водворить там свой образ женщины-победительницы. Незадолго до этого Жак обжег себе руки и несколько недель не мог ничего делать из-за повязок. Поэтому мы приспособились трахаться, когда он лежал на спине, а я двигалась на нем вверх-вниз. Мне нравилась эта поза, а также ощущения, когда шершавые бинты касались моих бедер. Письмо, в котором я сравнивала себя с Эйфелевой башней, раскорячившейся над его телом, закрепляло мои права на эту позицию. Самосознание может проявить в этот момент двойственность, когда, не обманываясь относительно некоторых черт характера или поведения, которые мы достаточно упорно демонстрируем, мы все же остаемся слепы по отношению к чувствам, которые пытаемся таким образом подавить. Я думаю, что довольно рано обрела проницательность, отдавая себе отчет в том, что если я придаю такое первостепенное значение сексуальной стороне жизни, то только потому, что пристрастилась к ней, как к болеутоляющим, — они не только снимают боль, но вызывают состояние эйфории; однако я не смогла бы локализовать источник боли. Раздвоение происходит автоматически и тщательно отработано, поскольку я привыкла разыгрывать перед собой небольшие спектакли: пока я писала письмо, я сама возбуждалась от своих совокупительных фраз и одновременно воспринимала себя как символ сексуальной революции. Я даже принялась философствовать; в почти непрерывном диалоге с фантомом, воплощающим часть моей личности и беспрестанно что-то от меня требующим, я объясняю, что другие жизненные ценности не имеют большого значения, если в этом ты готов следовать до конца за своими фантазмами. Взгляд, направленный на самое себя, обязательно предполагает отстранение. Впрочем, в такой момент отстранение не является отстранением критического сознания, которое, отступая назад, обращается против какой-то части самого себя, судит ее или, по крайней мере, иронизирует на ее счет; наоборот, это сознание проективное, отделяющее от себя нечто вроде клона, которого оно стремилось создать. Понятно ли будет, если я скажу, что принимала участие в изготовлении этого клона, то есть участвовала в процессе, противоположном его уничтожению, и даже если этот процесс носит несколько искусственный характер, я, тем не менее, не могла попасть под обаяние данного артефакта? Потребовалось, чтобы часть, отторгнутая от моего сознания, отождествилась с личностью победителя, с какой-нибудь Жанной д’Арк, движущейся к шпилю Реймсского собора, где вознесется (а почему бы и нет) наподобие Эйфелевой башни, поскольку другая часть, та, которую я не могла подробно рассмотреть и, более того, с которой смогла поговорить лишь много позже (ибо внутренний взгляд, как и обычный, фиксирует увиденное гораздо раньше, чем мы можем его сформулировать), натыкалась на мебель в крошечной квартире, где сочинялось это письмо и выстраивалось данное умозаключение. Внезапно потребовалось отвести место для троих, и даже больше: нужно было впустить сюда еще и незнакомца, того, кто прежде казался мне воплощением искренности, — Жака. Отвечая на мое письмо, он не стал прибегать к метафорам. Он спросил меня, не случалось ли мне задуматься над тем, как он справлялся с тысячей мелких бытовых дел, пока у него бездействовали руки, ведь я никогда не проводила у него больше нескольких часов.

После того как я разошлась с Клодом, я несколько недель жила у подруги в уютной мансарде — превосходная декорация к фильму Трюффо о двух эмансипированных героинях, регулярно получая все более настойчивые послания от Жака. Они приходили по одному или по два в день, иногда по почте, иногда их просто бросали в мой почтовый ящик. И хотя в силу профессии мне приходит много писем, я всегда открываю корреспонденцию — даже сегодня — с плохо скрытым нетерпением, с каким получаю самые что ни на есть скромные подарки, потому что это сюрприз, потому что слегка по-детски я допускаю, что незнакомые предметы или послания способны содержать в себе столько неожиданного, что абсолютно невозможно угадать это заранее, исходя из собственных упований или чаяний. Подарок может какое-то время сохранять скрытые в нем волшебные возможности, и я никогда сразу не отказываюсь от желания воспользоваться этой бесполезной безделушкой, как и от надежды принять присланное приглашение, хотя знаю, что у меня уже довольно плотное расписание, но все равно, пусть оба они будут возможностью слегка ускорить ритм моей жизни; и напротив, когда я читала письма Жака — его мгновенную и странную реакцию, выраженную письменно, на телефонный звонок или на наш вчерашний разговор за обедом, — мой ум, увы, тут же затуманивался.

Я их читала, не отрываясь. Я их совсем не перечитывала или перечитывала очень редко. И все же я сохранила их все до одного. Я читала их в смятении. Мой взгляд метался по странице, я барахталась среди слов, ставших непроницаемыми. Я бы вела себя так же, если бы на меня неожиданно напали в темноте, а я наугад, на ощупь, пытаясь ухватить руку, рукав, край одежды нападавшего, в результате осталась бы ни с чем. В тот период я надеялась, что отныне смогу наслаждаться еще большей свободой перемещения в моем сексуальном кочевничестве, не сомневаясь, что в результате буду проводить гораздо больше времени с Жаком. Он же, скорее, наблюдал, как я становлюсь стрелочником, готовящимся управлять разветвленной железнодорожной сетью, и объявил мне, что не согласен на сцепки. Его, например, злило мое предложение — вместе с одним из моих приятелей-художников арендовать большой чердак: он мог бы устроить свою мастерскую на одной половине, а мы с Жаком жили бы на другой. Жак называл извращением наивные рассуждения той, в чьем сознании фантазмы соседствовали с реальностью.

Я не отождествляла любовь с сексуальным удовольствием; я также не считала, что удовольствие — это что-то единое и неделимое. Поскольку я всегда имела несколько связей одновременно, мне никогда не приходило в голову измерять интенсивность удовольствия в общении с каждым из друзей, и если кто-то из них не любил делать то, что нравилось мне, я ни за что не стала бы от него этого требовать. Я прекрасно понимала, что удовольствие, которое испытываешь с одним мужчиной, не обязательно повторится с другим, который, как раз наоборот, может открыть для тебя нечто неизведанное. Я, например, совершенно уверена: тот, кто мог предложить более широкий, более богатый опыт, в действительности тормозил развитие моей чувственности. С этой точки зрения, у меня ушло больше времени на то, чтобы познать самое себя. Неизбежным следствием «перелистывания страниц своей жизни», как я это называла, была огранка моего либидо. В течение долгого времени из любезности, из желания понравиться, из любопытства и по другим причинам, которые не ограничивались погоней за удовольствием, я охотно откликалась на желания своих партнеров и наугад и наудачу удовлетворяла собственное. Переходя от тела к телу, из одной эротической вселенной в другую, я по-разному формировала свою сексуальную индивидуальность и развивала собственные реакции. Когда вкусы моего партнера в выборе позы, приема, специфической игры находили во мне отклик, я старалась довести все до апогея — но могла тут же это забыть при общении с другим. Такова способность, присущая многим женщинам, которые компенсируют свое природное отсутствие инициативы огромными, почти неограниченными возможностями собственного тела. Разница заключается в том, что я чаще, чем другие, меняла партнеров. И напротив, наподобие некоторых эротоманов, у которых подход к получению удовольствия оставляет примерно столько же места для импровизации, как монастырские правила, я, столь постоянная в совместной жизни, в дружбе, в работе, в интеллектуальных привязанностях, была весьма непостоянна в сексе.

Я не смогла бы точно определить момент, когда можно было бы с уверенностью утверждать, что мое тело отделилось от моего существа. Самое глубокое осознание этого произошло во время написания и публикации «Сексуальной жизни Катрин М.». Успех книги еще больше подчеркнул этот феномен. Любой писательский труд уничтожает объективность. А в данном случае предполагалось осветить максимальное количество эротических ситуаций и ощущений, через которые прошло мое тело. Книга вызвала бесчисленные отклики. Таким образом, тело Катрин М., описанное и прокомментированное, перестало принадлежать мне одной. Но еще до того, как я приступила к проекту книги и для этого стала выуживать в памяти сцены, которые там описаны, потребовалось, чтобы мой взгляд изнутри превратился в как бы взгляд извне. Как правило, этот предполагаемый взгляд извне является опосредованным; он проходит через восприятие другого человека, независимо от того, присутствует тот или нет. Психологическая цепь очень короткая, обычно неосознанная, но если я «смотрю» на саму себя, лежащую голой здесь, в этой комнате, я наверняка представляю себе то, что видит тот, кто смотрит на меня, или то, что он увидел бы, будь он рядом. В этом случае разве мысленно представленный мною образ моего тела и поза, которую я, возможно, пытаюсь придать ему в соответствии с этим образом, — не являются ли они в значительной степени отражением того, что создано воображением другого? Когда человека обвиняют в нарциссизме, чаще всего подтрунивают над его уверенностью, будто он наделен столь прекрасным телом, что его долг — лишь сохранять это тело в наилучшем виде и подчеркивать его красоту, не более того. Это примитивная мысль. Одинокий Нарцисс, устремляющий взгляд на собственное отражение, существует лишь в легенде. Самый распространенный вид нарциссизма, как мне кажется, опровергает мой, более скромный нарциссизм и охотно подчиняется законам реальности… По образцу большинства моих собратьев по эгоизму я знаю, что моя привлекательность — понятие непостоянное, и оценка моей внешности во многом зависит от точки зрения, с которой эта внешность рассматривается. Впрочем, точку зрения или точки зрения определяем не мы.

Пусть я рассматриваю свою физическую оболочку как своего рода компромисс между идеалом, который я неизбежно создала себе в детстве и особенно в юности, пришедшей ему на смену хрупкой марионеткой из моих взрослых снов и калейдоскопом, составленным из отражений в зеркале, чужих взглядов, фотографий; все это, наверное, способствовало тому, что в сексуальных отношениях я легко приспосабливалась к партнеру, но эта легкость только подчеркивает неоднородность образа. Эта, пусть и не выраженная словами, но тем не менее достаточно твердая уверенность в том, что мое тело свободно в перемещении и существует как бы отдельно от моего внутреннего я — о котором мы наверняка имеем неправильное представление, хотя и придерживаемся его, — именно эта уверенность, что тело хранит в себе нашу истинную сущность, порождала непостоянство, которое я проявляла в течение первых десятилетий своей сексуальной жизни. Точнее, я бы сказала, что ощущала в своем распоряжении два тела. В одном теле я обитала или, скорее, подобно моллюску, носила его за собой как раковину, так и не научившись правильно оценивать его местонахождение в пространстве (я не вожу машину, не плаваю, боюсь спускаться в темноте по лестнице, все время подворачиваю ноги), и при этом я должна была как можно полнее удовлетворить его требования и нужды, облегчить его муки и страдания. Его запах удивлял меня, а если, засыпая, я утыкалась головой в свою руку или же дотрагивалась до каких-то потаенных уголков, которых не касаешься бессознательно — внутренней стороны бедер, изгиба ягодиц, — то мне казалось, что они принадлежат кому-то другому. Это тело было какой-то довольно неудобной массой, которую я могла по достоинству оценить лишь с некоторого отдаления: отпечаток, оставленный на смятой простыне, опустевшее место, куда я возвращаюсь под каким-то предлогом — сожалея, что ушла, или боясь что-нибудь там забыть. Впрочем, я спрашиваю себя, не входит ли в этот реестр то мгновенье, когда после недолгого отсутствия к тебе возвращается сознание и ощущение пережитой полноты чувств, воплощенной в оргазме? Что же касается полной отстраненности, я не смогла бы ее констатировать со всей определенностью, только описала бы в общих чертах: например, когда мне случается вновь оказаться там, где я раньше долго жила и куда еще более долгое время не возвращалась. Воспоминание о моем отсутствующем теле проявляется в этом пространстве с такой реальностью, что подавляет другие ощущения, словно я уже слилась с эфиром и наконец обрела способность полностью оценить свое тело со стороны. Я невольный, но надежный хранитель этого тела-вместилища.

Другое тело — тело-контакт, благодаря которому я вступаю в более или менее тесные отношения с другими людьми, — передает мой образ, а уж потом каждый волен распоряжаться им по своему желанию. Тело-контакт уменьшает для меня тяжесть тела-вместилища. Насколько последнее обладает весом и может создавать для меня обязательства, настолько я с радостью передаю другим заботу о формировании моего тела-контакта, и меня мало волнует, узнаю я в нем «себя» или нет. Перед объективом фотографа я становлюсь покладистой моделью, столь же послушной, как в те времена, когда мать водила меня в парикмахерскую, подвергая тягостной процедуре распрямления волос, или заставляла носить неуклюжие платья, которые мастерила на своей швейной машине. Я среднего роста и нормального телосложения, с очень подвижным лицом, и мне приходилось слышать самые разнообразные оценки своей внешности — и лестные, и обидные: один год — угловатая, другой — чуть располневшая, мою физиономию называли то милой, то плутоватой, то грубой. Должна признаться, что этот виртуальный стриптиз может даже доставлять радость. Отрывая от меня лоскуток, меня тем самым частично освобождали от обязанностей по отношению к самой себе, что я весьма ценила, поскольку была отягощена своим сверх-я в моральной и публичной сферах. На самом деле, два счастья всегда идут рядом: счастье полностью сознавать, что для меня больше не существует границ и другие имеют право присваивать мою физическую оболочку, и, соответственно, счастье наблюдать, как эти другие с ней обращаются, ничего больше не требуя и не мешая мне снимать мое собственное внутреннее кино. Обитательница тела-вместилища, либеральный хранитель тела-контакта, сама я не отождествляла себя ни с тем, ни с другим.

Именно поэтому я никогда не думала, что соединение этого моего тела с другим или с другими телами предполагало обязательства с моей стороны. Неважно, была ли связь случайной или постоянной, так легко было распоряжаться этим посланцем плоти, в функции которого входило представить меня миру, и я знала, что мое тело такое же чуткое и раскрепощенное, каким должен быть хороший дипломат, и не понимала, какие это влекло за собой последствия. К тому же я оказалась неспособна понять веские доводы, которые приводил мне Жак. Он извинялся, что вынужден употреблять высокое слово «страсть», которое, как он говорил, нужно понимать в «почти евангелическом» смысле, что не было похоже на примирения «а ля Фейдо»[3], куда, как он упрекал меня, я пытаюсь его втянуть. Чтобы понять мое непостоянство в сексуальной сфере и способы, какими я отстаивала свое мастерство, он сравнивал меня в своих посланиях со средневековой дамой, посылавшей своих рыцарей сражаться за нее на турнирах. В этих посланиях он апеллировал к психоанализу; выражения «отказ от кастрации», «истерия», «извращение», длинные цитаты из Лакана[4] действовали на меня угнетающе. С одной стороны, я ставила в заслугу Жаку, что он знает об этом больше, чем я, но с другой стороны — подобная интерпретация казалась мне весьма далекой от того, что я прежде воспринимала как самое простое в жизни, ведь все остальное было таким сложным! Я чувствовала себя как актриса, которую попросили отречься от своего искусства под тем предлогом, что ее подозревают в преступлениях, совершенных Медеей и Лукрецией Борджиа.

Могла ли я когда-нибудь представить себе, что Жак сможет отказаться от встреч со мной, боялась ли я, что мне придется изменить свой образ жизни, чтобы сохранить нашу связь? По правде сказать, мне кажется, что я даже не задумывалась об этом и что в данных обстоятельствах моя двойственная природа сотворила чудо.

Я легко приспосабливалась к разного рода сексуальным приемам и всегда уважала индивидуальную мораль каждого партнера, которую тот исповедовал в этой области, будь он даже самый закоренелый распутник (что, впрочем, не означало, что я тоже начинала ее придерживаться); точно так же и с Жаком я усвоила правило, благодаря которому наши отношения вышли за рамки обычного сексуального общения — общения, пусть не физического, но, по крайней мере, словесного, — посредством рассказов, если таковые возможны, столь же наивных, сколь и извращенных, о наших похождениях, которыми я до этого жила и в которых он, во всяком случае в начале нашего знакомства, тоже иногда участвовал. Начиная с того момента, когда мы стали жить вместе, это правило должно было привести к изменению моего образа жизни. Я не помню, чтобы я принимала определенное решение на этот счет. Просто-напросто от меня, той, что взяла на себя обязательства по отношению к Жаку, как бы отделились какие-то части моего «я» и зажили самостоятельной жизнью, и впоследствии ни они сами, ни он даже не подумали давать друг другу взаимный отчет. Ничто не вынуждало их к откровениям. Сам Жак никогда не задавал мне вопросов, а я перестала импульсивно рассказывать ему о своих похождениях.

Мне кажется, что именно в это время родилась Катрин М. Та, кем я была рядом с Жаком, наблюдала за той или теми, кем я становилась в своих сексуальных эскападах, — наблюдала пристально и в то же время отстраненно, так что в конце концов многолетние неосознанные наблюдения превратились в материал для книги. Если попытаться восстановить тогдашнее состояние моего сознания, то мне не найти лучшего сравнения, чем со способностью воспринимать окружающее внимательно, но как бы с расстояния, — какая возникает, когда приходишь в себя после обморока. В это мгновенье предметы, находящиеся на уровне глаз, выглядят огромными и необычно приближенными, а голоса тех, кто рядом с тобой, громким эхом отдаются в голове; и именно с помощью этих знаков, которые кажутся увеличенными, удается определить нахождение собственного тела и понять, что оно занимает неподходящее место: либо на полу, куда ты упал, либо где-то еще, куда тебя занесло. Я, всегда наслаждавшаяся сексуальной свободой, словно речь шла о чем-то врожденном, теперь начала фиксировать собственные изображения в разнообразных ситуациях и встречах, и впервые в жизни они показались мне выразительными.

Таким образом, наша жизнь может складываться не так, как диктует нам традиция, — в виде полоски дороги, тянущейся к невидимому прошлому, в виде напластований, столь же твердых, как земная кора, и, подобно ей, состоящих из взаимопроникаемых слоев. И хотя теперь я умела контролировать свои порывы, но все равно поддерживала какие-то связи, которые иногда влекли за собой рискованные встречи, давно уже ставшие для меня сексуальной рутиной. Но поскольку я вела себя так с Клодом (но не с Жаком), мне постепенно стало казаться, что все это относится к слою отложений, столь удаленному от моей повседневной жизни и столь герметически закрытому по отношению к ней, что, отправляясь туда, я чувствовала себя почти что спелеологом. Так наше сознание подбрасывает нам парадоксы, позволяющие справиться с внутренними противоречиями: в то время как некоторые сны настолько сильно пропитывают нашу реальность, что внедряются в нее как данность, наш ум, напротив, заставляет нас переживать определенные моменты нашей сиюминутной жизни до такой степени вырванными из рамок повседневности, что можно подумать, будто они либо привиделись во сне, либо принадлежат прошлому, и это позволяет нам относиться к ним не серьезнее, чем к химерам или давним воспоминаниям.

Был у меня такой период, когда в канве моей жизни так тесно переплелись не только ее фрагменты, прожитые как сон, но и множество настоящих снов, что в результате возникла ткань со сложным набивным орнаментом, где выпуклость фантазий воскрешала столько же эмоций, сколько и реальных фактов. Речь идет о годах после ухода из жизни моего отца, а несколько месяцев спустя — и матери, чей уход был особенно драматичен, поскольку она сама осуществила свой выбор. Не находя тому объяснений, я заметила, что вскоре после этих горестных событий, особенного второго, у меня на долгое время вошло в привычку предаваться несвойственным для меня эротическим грезам. До того мои фантазмы служили лишь приложением к сеансам мастурбации, и я впускала туда партнеров, образы которых, как мозаика, были составлены из самых разных кусочков. Я грезила обрывками, прокручивая снова и снова короткие и, скорее, нейтральные сценки, как например диалоги или взгляды с обещанием близости, обмен репликами в стиле легкого флирта, — все те знаки, которые в жизни, несмотря на их незначительность, иногда вызывали во мне столь острое удовольствие, что оно вызывало спазм, но в тех условиях этого не хватало для завершения мастурбации. Может быть, эта несвойственная мне сдержанность была вызвана тем, что тогда я стала отыскивать типажи своих партнеров среди более или менее конкретных людей, входивших в мое окружение, и, по крайней мере, я могла случайно повстречаться с ними?

Я больше не испытывала потребности превращать эти сны в реальность. Я никогда не была донжуаном в юбке. А то, что мне удавалось свободно вести сексуальную жизнь, превратило меня в фаталистку; если связь должна была завязаться, то эта возможность всегда представлялась, и у меня не создавалось впечатления, что я влияю на ход событий; если же нет — волна желания должна была отхлынуть и устремиться в другом направлении. Поэтому в моих фантазмах в течение нескольких лет оживали двойники пяти или шести реально существующих людей; сложилось так, что в действительности только один из них сыграл свою роль в реальной жизни, но природа этой связи была такова, что на всем протяжении наших отношений они скорее развивались в моих мечтаниях, чем наяву. Человек этот был со странностями — любовник, умевший чередовать нежность с грубостью, внезапно без видимых причин вообще прекращал всякое общение, то есть запирал дверь и отключал телефон. Возможно, в силу этих необъяснимых перепадов его настроения я впервые отважилась на маневры по сближению, которые долго планировала в уме. Сегодня я вряд ли смогу определить, сколько времени у меня ушло на то, чтобы заполнить интервалы между свиданиями игрой фантазии, поскольку мне кажется, что количество часов, потраченных мною на разработку стратегий с целью прорыва обороны или подготовки подробного сценария нашей встречи, пугающе велико.

Я планировала день, заранее определяя плацдармы для своих грез: в транспорте, в приемной врача или какого-то начальника, где предполагалось долгое ожидание, точно так, как я бы готовилась к обычному свиданию. Сколько раз я засыпала и просыпалась, разрабатывая в уме эти планы и с радостью предвкушая их удачный исход? Наверное, это продолжалось годы, поскольку я иногда замечала, что мне удается жить этими виртуальными приключениями в течение многих недель, а иногда даже месяцев, когда объект из плоти и крови исчезал из поля зрения. Впрочем, сила желания велика, а ресурсы воображения неистощимы, потому четыре или пять месяцев подпитываемого таким образом ожидания были столь щедры на эмоции и насыщены ими, как если бы тот, кто занимал мой ум, на самом деле все это время жил рядом со мной. Вот почему тот, кто долго ждет, не отчаивается. Не поддаваясь безумию, не смешивая мечты с реальностью, он черпает в своей одержимости опору, которая образует устойчивые мостики, связывающие подлинные события нашей жизни; правда, зачастую именно этим событиям в силу их мимолетности или вызванного ими разочарования следовало оставаться лишь снами. Какое место занимают в нашей жизни два часа поспешных ласк по сравнению с целыми днями сотни раз повторяющегося предвкушения этих минут? Не правда ли, что именно недостаток реальных событий насыщает наши сны дополнительным содержанием? В таких условиях ход времени, иначе говоря, чередование событий, составляющих реально прожитую жизнь, не истощая ожидания и не скрывая под своими напластованиями вымышленные творения, напротив, способствует появлению все новых и новых снов; поэтому разбуженный мечтатель, так же как и погруженный в свои ночные сновидения спящий, теряет представление о времени. И именно вновь обретя ощущение времени, в один прекрасный день он возвращается с небес на землю. Нет такого события, которое способно потрясти его. Словно устроившийся у нас на животе котенок, упорно и настойчиво мурлычущий там от удовольствия, возможно, испугавшись шума, внезапно выгибает спину, потягивается и исчезает, как будто услышал неразличимый для нас зов, — так и наше желание неожиданно покидает свой объект. Ничто не предвещало нам расставания. Как-то я заметила, что уже довольно давно не видела этого человека и он не появлялся в моих снах. Только тогда возникло понятие времени. Я сказала себе примерно так: «Я полгода не думала о нем! И представить себе не могла, что такое возможно!».

Мечтатели огибают разные мысы на своих утлых суденышках, пока не налетит буря и не опрокинет их. В то время когда другие натыкаются на препятствия или пытаются найти обходной путь, эти без всяких блужданий отыскивают проход, который позволит им погрузиться в сон, — и за то время, пока длится этот сон, возможно, препятствие останется уже далеко позади. Поскольку им не нужно бороться, они не отступаются от своих снов, не отказываются от своих желаний и сохраняют детскую доверчивость фантазеров. Начиная с того момента, когда мне пришлось строить совместную жизнь с Жаком, я выбрала для себя общий стиль поведения — более спокойный, чем с Клодом. Наши темпераменты сочетались лучше, а образ жизни писателя, его интересы подходили мне больше, чем образ жизни торговца произведениями искусства. К этому можно добавить, что сексуальная вседозволенность безо всякой на то договоренности с нашей стороны стала, как я уже говорила, запретной темой; тем самым мы ограждали себя от риска приступов ревности, которые эпизодически случались, когда я была с Клодом. Наблюдатели отмечали крейсерскую скорость, которую я, казалось, сумела развить.

Я сама могла в этом убедиться, например, во время прогулки с одной общей приятельницей и Клодом, отношения с которым перешли в мирную фазу. Мы вошли в тот возраст, когда кажется, что жизнь становится более стабильной; это не означает, что она менее насыщена событиями или переживаниями, просто нам не терпится оценить свой недолгий опыт, и мы пускаемся в размышления и критический анализ. Мы были в Касселе на выставке «Документа» и собирались посетить Гемальдгалери, расположенную в замке, который возвышается над городом. Мы решили пройти туда через террасные сады и шли медленно — во-первых, было очень жарко, а во-вторых, мы разговаривали. Я сохранила в памяти этот приятный, но довольно малозначительный эпизод, хотя, по правде говоря, не помню, какую важную тему мы обсуждали, возможно, потому только, что приятельница сообщила мне, что испытывает своего рода восхищение (как она выразилась) перед моей мудростью. Возможно, что в присутствии Клода и в отсутствие Жака, который не участвовал в этом путешествии, я старалась вести себя как можно более невозмутимо. Однако и в этом случае, как и во многих других, мне требовалось, чтобы кто-то представил меня себе самой, предложил мне образ, с которым я могла бы себя соотнести. Несомненно, я никогда не была так счастлива, как с Жаком, но где находилась та персональная башня, откуда я могла созерцать это воплощенное счастье? Для того чтобы, пользуясь лишь доступными мне средствами, увидеть свой собственный образ (правда, когда пытаешься определить его точнее, а иногда и улучшить, по законам диалектики он превращается в пример для подражания), мне была необходима возможность к отступлению. А такой возможности у меня не было.

Моя жизнь разворачивалась в различных контекстах и разнообразных компаниях, и перемена ракурса могла показать меня в ином свете. К тому же, как я уже пыталась заметить, поскольку не делилась с Жаком перипетиями своей сексуальной жизни, то превратилась в этой области в более проницательного наблюдателя. Как бы то ни было, сексуальные связи, которые я поддерживала параллельно, создавали герметически закрытые миры, и мне бы показалось неуместным, чтобы кто-то, пользуясь одной из них, начал расспрашивать меня о другой, а особенно о моей жизни с Жаком. Возможно, в каких-то из этих историй было больше вымысла, чем в других, но, так легко попадаясь в ловушку каждой из них, я никогда не размышляла о том, что затевается, и о том, что затевала я сама за рамками этих историй. Точно так же я не могла предположить, что другие, в свою очередь, будут продолжать иные истории на стороне.

Спрятанный конверт

Один из первых текстов, написанных Сальвадором Дали для подкрепления его теории параноидально-критической деятельности, был опубликован в «Минотавре» под заглавием Неэвклидовская психология одной фотографии. Чтобы понять этот текст, нужно описать упомянутую фотографию: две гордых владелицы бутика и мужчина довольно бесцветной наружности позируют, стоя перед магазином; но взгляд самого Дали, который, соответственно, прослеживаем и мы, прикован не к главной «завораживающей» композиции, а к крохотной пустой катушке для ниток, которая почему-то валяется возле поребрика. «Этот, прежде всего, эксгибиционистский предмет, который, в силу своего „незаметного существования“, по своему характеру и по своей невидимой сути склонен к внезапному появлению сродни „параноидальным явлениям“, громко [взывает] к интерпретации».

Хотя, увы, я не могу предложить публике столь же восхитительное, как у Дали, искусство, я все же наделена неким даром наблюдательности, благодаря которому я тоже замечаю то, что ускользает от взора других. Прежде всего, этому способствовали дополнительные разъяснения, которые привносят в этот дар записки художника, но не только комментарии к картинам Дали побудили меня изучать его творчество. Я легко ориентируюсь в незнакомом городе, и не столько по карте, сколько внезапно фиксируя в памяти архитектурную деталь или витрину на углу улицы. Когда я раскрываю журнал, я непроизвольно отмечаю произведения искусства или какие-то второстепенные предметы на фотографиях, запечатлевших знаменитостей в интерьерах их домов; не прилагая усилий, я разбираю названия на корешках книг, стоящих на стеллаже, перед которым они позируют. В метро я не могу не обратить внимания на оторвавшийся подол у женщины, поднимающейся передо мной по эскалатору. Друга, у которого я останавливалась, очень забавляла моя способность информировать его, где находится та или иная вещь, потерявшаяся в его собственном доме; я не отличаюсь излишним любопытством, просто, когда я помогала хозяину расставлять посуду в буфете, мой взгляд задержался на этом безразличном для меня предмете в окружении других и тут же запечатлелся в моем мозгу. Отметьте, что эта острота визуального восприятия не зависит от желания того, кто ею наделен. Поэтому такой человек с полным основанием делает вывод, что он «случайно заметил» какой-то не заслуживающий внимания предмет или незначительную деталь. Дали очень точно назвал катушку «эксгибиционистской». Зритель сам не направил бы туда взгляда и не заметил бы ее, и именно это его «поразило», иными словами — вызвало состояние агрессии.

Я сразу же уточню. Разумеется, агрессия возникает только на подготовленной почве. Какие психологические черты произрастают из сверхнаблюдательности? Работая над Дали, я могу назвать две (более глубокое исследование, несомненно, позволило бы выявить больше взаимопересечений). Первая, самая очевидная, это сексуальная любознательность. Устремляясь к менее заметному, глаз обнаруживает то, что обычно бывает скрыто. Впрочем, мы живем в таком обществе, где наши гениталии, всё, что с ними связано, и их деятельность должны оставаться полностью скрытыми от посторонних глаз. Перевести неожиданно взгляд на ложечку, которую хозяин дома забыл где-то очень далеко от столовой, — значит, вторгнуться в его интимную жизнь, поскольку тогда мы понимаем, что проникли в мир его потаенных глубоких раздумий, в которые он был погружен в момент, когда совершил оплошность; точно так же оторванный подол впускает нас в хаос платяного шкафа, который его владелица постеснялась бы открыть при посторонних. Это может вызвать у нас чувство неловкости. В этих случаях ложечка или оторванный подол являются метафорами половых органов. Значит, такова была окончательная цель, вытесненная из сознания или забытая теми, кто отдается внутренним порывам.

Вторую черту я бы определила как безразличие к упорядоченью мироздания. Дали пользуется своей находкой как предлогом, чтобы развенчать эвклидову геометрию, которая не только определяет наше представление о мире через пирамидальную перспективу, но в результате навязывает нам себя в качестве способа восприятия и даже образа мысли. Чтобы воспринимать то, что происходит на полях и по углам, нужно обладать вольномыслием по отношению к иерархическим системам, которые отводят больше внимания тому, что творится в центре и на вершине, — тому, что эти системы именуют общественным, моральным или даже эстетическим порядком. Например, нужно научиться умерить свой интерес к фотографии, предложенной Дали, как изображению продавцов начала XX века; лучше заострить внимание на «мусоре», как это называет сам Дали, упавшем в сточный желоб, а не на группе из трех человек. Нужно также проигнорировать красоту контраста между освещенными участками и тенью на фотографии. Тот, кто перемещается по миру, влекомый свободным от предвзятости любопытством, наделен более восприимчивым взором, наглядно преподносящим нам реальность «на блюдечке». Он полностью отвергает различия между интересным и скучным, благородным и низким, красивым и уродливым. В его глазах мир сохраняет цельность, присущую ему до грехопадения. По большому счету, этот кто-то безнравственен.

* * *

Пространство, в котором мы с Жаком жили в Париже, было организовано вокруг большой комнаты, которая, как в сельском доме, выполняла множество функций. Именно туда сначала попадали гости; они оставляли там свои сумки и снимали пальто; там мы готовили; стеллаж с книгами занимал большую часть стены в глубине помещения. В центре стоял огромный овальный стол, и поскольку в этой комнате пересекались все пути, он был завален почтой, подборками газетных вырезок, каталогами и книгами, журналами, развернутыми газетами, и все это нужно было либо отодвинуть, либо разобрать перед едой. Именно среди этого вороха бумаг я несколько дней подряд замечала конверт, посланный, как я сразу поняла, из фотолаборатории, где проявляют снимки. Он лежал поверх других писем. Жак много фотографировал, но не сразу отдавал снимки в проявку. Это была игра, в один прекрасный день он появлялся с негативами, вынимал их из конверта и показывал виды, требовавшие от меня усилия мысли, чтобы соотнести их с соответствующими местами и обстоятельствами. Несколько раз я хотела предложить Жаку открыть этот конверт, который валялся на столе, но каждый раз меня что-то отвлекало.

Сейчас может показаться, что Жак был настолько простодушным и так доверял мне, что сам попросил меня пойти в его кабинет и взять там уже не помню что. На письменном столе я увидела перенесенный туда конверт. Рядом находился блокнот. Я почти уверена, что конверт был вскрыт и лежал поверх фотографий, частично прикрывая их; и наоборот, уже не помню, был ли открыт блокнот, позже я убеждала Жака, что открыт, но теперь в нашем общении ложь и правда перемежались так резко и неожиданно, что память моя иногда просто не способна восстановить истину. На негативах оказалась запечатлена молодая обнаженная женщина, которая фотографировала собственное изображение в зеркале; она сидела на полу, широко расставив ноги, а живот был как у беременной. На последнем негативе из этой серии между ногами у нее лежал ребенок. Я узнала в женщине знакомую Жака, с которой несколько раз сталкивалась. Неважно, был ли блокнот открыт или закрыт, он не привлек бы моего внимания, будь эти фотографии иного рода. На последней исписанной странице Жак говорил о путешествии в провинцию, которое собирался совершить, и выражал сожаление, что Бландин — вовсе не та женщина, которую я только что увидела на фотографиях, — не сможет поехать с ним. «Как эта девушка хороша собой!» — восклицал он, прежде чем описать, как он ее хочет.

Мне очень редко казалось, что между Жаком и другой женщиной вспыхивала сексуальная искра; либо это должно было как-то проявиться в моем присутствии, либо какой-то незначительный факт или третье лицо должны были дать мне подсказку. Но обычно вызванные этим волнение или беспокойство длились недолго. Жак занимал в моей жизни такое прочное место и наши отношения были настолько ровными, что для волнений и беспокойства просто не оставалось места. И не могу вспомнить, чтобы я испытывала тревогу, разглядывая снимки обнаженной женщины в зеркале и читая слова, выражающие досаду и желание. Подсознательно я подавила в себе мысль: «Вот подтверждение возникших у меня подозрений». Я сдерживала нарастание этого особенно острого рода страдания, поскольку понимала, что основания для него существуют уже давно, а я просто старалась не замечать их. Закон гласит, что интенсивность страдания пропорциональна периоду ослепления. Мне кажется, я могу сказать, что эти фотографии и строки в блокноте не вызывали у меня никаких чувств: ступор — вот лучшая защита, которую может привести в действие психика, если какое-то событие угрожает спровоцировать слишком сильную боль.

В моей памяти всплыл некий обобщенный образ, который не могли изменить никакие ссоры: спокойный и уравновешенный Жак — полная противоположность моей истеричности. Вероятно, этот образ частично был создан письмами, которые он мне писал перед тем, как мы съехались, предостерегая от последствий моей сексуальной вседозволенности. Но этот источник был глубоко и прочно забыт; уже много лет я не думала об этих письмах и наверняка не смогла бы в тот момент сопоставить характер Жака в том виде, как он предстал мне в этих письмах, с несочетавшимися с ним фотографиями и дневником. В то время, когда произошли события, о которых я рассказываю, мы так безмятежно прожили вместе уже много лет, что у меня никогда не возникало необходимости ретушировать придуманный мною образ Жака, существовавший в моем сознании. Я также никогда не оказывалась в положении, когда была вынуждена искать в его поведении и словах нечто подозрительное.

Я вернулась в гостиную, не испытывая никаких чувств, лишь некое предвкушение. Что же касается предвкушения, могу только сказать, что в последующие дни оно вызывало с моей стороны целый ворох вопросов, сопровождавшихся слезами и отравивших наши отношения на долгие месяцы и даже годы. Впрочем, я так и не сумела правильно сформулировать их, поскольку мне бы хотелось, чтобы он ответил на них еще до того, как я раскрою рот или даже взгляну на него.

Я упомянула о фотографиях, но не рассказала о блокноте. В качестве объяснения Жак сообщил мне, что он по-отечески опекает одну девушку. Она же хотела предъявить ему доказательства своей беременности. Он посчитал ее поступок странным, так как никогда не проявлял интереса к мироощущению беременной женщины, и в это я легко поверила. Я сама на полном серьезе предложила ему некое удобоваримое объяснение. Поскольку незадолго до этого он опубликовал свой роман с репродукцией картины Курбэ Происхождение мира[5] на обложке, возможно, она тоже захотела поиграть перед зеркалом в Происхождение мира. Я гладила ладонью поверхность стола, за которым мы сидели, и размышляла.

Чтобы снять напряжение, мы пошли ужинать в Музыкальное кафе. Мне нравится это место, напоминающее штифт, вбитый между авеню Жана Жореса с его стандартными зданиями, но слишком широкого и торжественного по ночам, когда утихает движение, и зеленой массой парка Вилет, с разбросанными вдалеке и скрытыми от глаз отдельными постройками, редкими полосками света, всплесками музыки, приносимыми оттуда дуновеньями ветра. Я еще больше полюбила это место после того вечера, когда на роскошно-сером, чуть искусственном, фоне я могла наблюдать распад личности той мечтательной или лукавой, неразумной или наивной девушки, которая, несмотря ни на что, была счастливой спутницей Жака Априка. Это не значит, что этот ресторан навевает на меня ностальгические воспоминания о той, какой я была до этого вечера. Вовсе нет. Скорее, и что, наверное, покажется удивительным, в глубине души я радуюсь, когда память воскрешает мои ощущения от этой потери. С некоторым самолюбованием я снова представляю себе, как мои конечности отделяются от тела, перестав повиноваться приказам мозга (такая опасность угрожала мне, когда, направляясь в туалет, я должна была толкнуть слишком тяжелую для меня дверь), что-то похожее могло случиться и во время нашего разговора, когда мое сознание как-то необратимо расслаивалось. Тщательное отделение моего «я» от себя самой было похоже на сдирание пластыря — осторожно, медленно, всухую, позволяя каждому сантиметру кожи сначала ощутить острую, но мгновенную боль, а потом ее резкое ослабление, и в конце концов испытать что-то похожее на удовольствие. Когда я возвращаюсь сюда, я всегда переживаю ощущение той же боли, которую испытала здесь много лет назад, но также я осознала, что затухание боли удерживает ее на высшей точке, когда она легче всего переносится.

Я не в состоянии воссоздать в памяти ни тот ужин, ни наш разговор. Я наверняка пыталась вновь старательно собрать воедино мозаику нашей совместной жизни, но в моем сознании четко запечатлелось лишь грустное событие, которое только что потрясло ее до основания. Кроме того, что я рассказала о распаде собственной личности, я очень ясно запомнила неловкое движение Жака, когда он опрокинул бокал вина и облил меня, и его приглашение пойти с ним на следующий день на показ моды — демонстрацию нижнего белья, где Бландин выступала в качестве манекенщицы. Я так и не призналась, что прочитала последнюю страницу дневника.

Жак отправился в путешествие в провинцию, и тогда я начала просматривать все его дневники. Я могла прочесть их тысячу раз до этого, когда открывала ящики его письменного стола в поисках карандаша или листка бумаги. Я знала, что это его записи, но они никогда не вызывали моего любопытства. Самые свежие были сделаны на страницах филофаксов[6] в черных обложках, а более старые, некоторые из них относящиеся к периоду до нашей совместной жизни, были разрозненными и написанными на разной бумаге, возможно, выбранной по толщине или плотности, а некоторые листки — из ностальгических воспоминаний о школьных тетрадках. Один лист был странной формы, длинный, как в старых бухгалтерских книгах. Почерк — одинаково мелкий, сжатый, занимал всю страницу, без полей. Какое-то время Жак вел электронный дневник. Для меня это оказалось проще: обнаженная перед зеркалом обозначалась там только инициалом Л.; достаточно было нажать «найти», и появлялись все ссылки на его посещения мастерской художника, когда девушка — его ассистентка — бывала там одна. В целом дневник этот велся достаточно конспективно, содержал мало развернутых предложений, но тем не менее мне удалось выудить весьма конкретную информацию, например, что ему нравилось трахаться с Л. на старых одеялах, в спешке разбросанных по полу мастерской. Разумеется, я не читала все от начала до конца. Я разработала способ беглого чтения, выискивая в тексте женские имена.

Также в ячейках стеллажа, где вперемешку были свалены письма, мой глаз научился различать конверты, надписанные женской рукой. Я освоила технику перемещения этих писем пачками, чтобы потом их легче было вернуть на место, почти не нарушая первоначального беспорядка. Я осторожно вынимала часть писем и застывала. Я концентрировала внимание и включала взгляд. Я медленно изучала почерк в углу писем, торчащих из стопки. Только когда мне казалось, что я увидела что-то многообещающее или что-то подозрительное, я клала пачку на пол и вытаскивала из нее конверт, письмо или открытку, прикинув перед тем на глаз, на сколько сантиметров, скорее даже миллиметров они выступают наружу и под каким углом, чтобы потом аккуратно положить их на место. Это были нелепые предосторожности. Жак был слишком погружен в общение с людьми и миром в целом, что, как я видела, входило в его повседневную задачу; устремив свой взор на предметы, которыми он манипулировал, но в то же время отвлекаясь от них, поскольку мысленно перечитывал страницу только что закрытой книги или созерцал невидимого собеседника, с которым продолжал разговор, он был столь же невнимателен к местонахождению вещей, насколько я была наблюдательна в двойном смысле — и как созерцатель, и как участница. Я могла бы вести свои расследования безо всяких предосторожностей, он все равно бы ничего не заметил. Даже если бы я что-то опрокинула или засунула куда-то важный документ, он разозлился бы только на самого себя, обвинив себя в неуклюжести или рассеянности. А значит, мои старания не оставить и следа своей деятельности, мое чрезмерное стремление к совершенству в искусстве шпионажа требовали иного объяснения.

Прежде всего, эмоциональное состояние, в котором я находилась, предполагало особую замедленность движений. Сердце билось так сильно, что мне иногда казалось, что оно с оглушительным звоном вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Прежде чем сделать какой-то жест, я выжидала, чтобы во мне утих этот сумасшедший метроном. Или, как часто бывает, я старалась глубоко дышать, воображая себе, что мои легкие — воздушная подушка, которая не даст сердцу вырваться наружу. Эмоции особенно овладевали мною, когда я пробегала глазами страницы тетради или пачки писем; затем в моем сознании возникала конкретная задача: я должна была извлечь свою добычу. Хотя материала всегда бывало немного, а читала я второпях, но, во всяком случае, во время чтения я достаточно концентрировалась, чтобы не думать о реакции моих внутренних органов. Я слишком была занята толкованием лаконичных записей, которые расшифровывала! Найти имя по инициалу, наделить его лицом, представить себе обстоятельства и точное место встречи на основании числа. Самое важное, объяснить два или три эпитета, которые Жак использовал в диалоге, обмениваясь словами и жестами с личностью, которую я более или менее определенно для себя обозначила. Вот каким образом в первые три дня после того, как завалявшийся конверт явил свое содержимое, я превратилась в мятущегося созидателя собственной судьбы, в автора, который записывает обрывочные мысли, прежде чем завяжется интрига, куда он окажется втянут, в лишенного человеческих чувств мелкого грызуна, который запасается отравленной пищей. Я собрала целый набор ситуаций с аксессуарами и эпизодическими персонажами, что предоставило моему фантасмагорическому воображению широкое поле деятельности по созданию образов, число и безжалостность которых я не могла себе раньше представить.

И чаще всего я проделывала это, ползая по полу. На четвереньках, задерживая дыхание, сидя или полулежа, чтобы рассмотреть напластования писем на дне коробки на нижней полке стеллажа, выудить оттуда нужное и изучить. И хотя я находила блокноты в верхних ящиках, все-таки предпочитала перелистывать их в этом положении. Я старалась не садиться в кресло Жака и чаще всего избегала прикосновений к мебели или предметам, хотя было маловероятно, что для снятия отпечатков пальцев вызовут полицию. Я сворачивалась калачиком в этом тесном пространстве под скошенным потолком мансарды. И пока я наблюдала, как женщины, о существовании которых я даже не подозревала, будто актрисы на репетиции, готовые появиться в пространстве сцены, распределяли между собой места в жизни Жака, сама я отступала за кулисы. Может быть, их виртуальное присутствие оставляло меня за бортом или, может быть, я следовала рефлексам животных, которые прячутся, стараясь избежать прикосновения незнакомой руки? Я методично уничтожала следы собственной близости с ними, пусть даже она была надуманной: например, я брала в руки почтовую бумагу, которую держали они, или погружалась во взгляд, который Жак задерживал на их телах. Я завершала процесс отступления на задний план, сосредоточиваясь на этой постыдной деятельности, которая в принципе просто не должна иметь место ни для всех остальных людей, ни для нашего забывчивого сознания.

Я призналась ему, хоть и не во всем. Жак позвонил мне и, разумеется, по телефону было легче сказать, что я открывала его дневник. Полагаю, он почувствовал, до какой степени я потрясена, потому что, вместо того чтобы возмутиться и оскорбиться моим любопытством, он стал говорить, осторожно подбирая слова. Именно звук его голоса оказался для меня в тот момент лучшей поддержкой. Но оказалось, что я, должно быть, перерыла еще не все его архивы, поскольку, когда он пообещал, что по возвращении объяснит мне, почему у него были истории с пятью или шестью женщинами, мое смятение лишь возросло. Мой список оказался короче.

Сараево. Клуж. Тимисоара

До того, как Жак вернулся из своей поездки по провинции, я сама должна была уехать на какое-то время за границу. Я ехала читать лекции сперва в Сараево, а затем собиралась совершить турне по Румынии. Я покинула Париж, мысленно перечитывая отрывки из дневника Жака, переосмысляя их на основе доводов, приведенных им по телефону, анализируя одни и те же обрывки диалогов, в надежде предвосхитить обещанные им объяснения, но, не придя ни к чему, внезапно прервав ход своих мыслей из-за недостатка воображения, я словно застыла перед провалом в памяти. Когда начинаешь сомневаться в человеке, ставшем центром твоих интересов, то поневоле испытываешь страдание; ведь всем известно, что оно питается нашими фантазиями, ими мы заполняем лакуны собственной жизни, но и наоборот — страдание подпитывается несбывшимися надеждами, парализующими наш разум, в них мы погружаемся, даже если они попросту безумны. Мы страдаем от своего воображения, а иногда еще больше — от его отсутствия. Скоро я в тысячный раз пройду через одно и то же испытание: после мною же и спровоцированного объяснения по поводу тайных сторон жизни Жака, когда он будет все отрицать, а я предпочту поверить ему или просто откажусь от своих слишком рискованных предположений, у меня не останется вообще никаких объяснений, и я окажусь в тупике. Именно в эти минуты, а не когда постфактум я буду анализировать свои нелепые толкования событий, у меня возникнет ощущение, что я «теряю рассудок».

Так, в описании Жаком его поездки в Афины мне показалось, что в очень юной девушке, чья неловкость во время орального секса была трогательной и возбуждающей одновременно, я узнала дочь приятеля, живущего этажом ниже. Когда я произнесла ее имя, он так искренне стал все отрицать и так неподдельно веселиться, что желание поверить ему взяло верх, поскольку, честно говоря, когда ведешь такое неприятное расследование, то всегда готов, отчасти из трусости, отчасти от бессилия, отказаться от так называемой правды, добиться которой ты так стремился. Но при этом я была еще больше подавлена, чем если бы он подтвердил мои подозрения. Поскольку он не мог вспомнить ни девушку, ни сам эпизод, я оказалась в нелепом положении: мне пришлось описывать ему сцену, о которой я недавно прочла в его дневнике и которая в моем сознании приобрела такую четкость, что я могла бы добавить к своему рассказу детали убранства гостиничного номера, где могло происходить их свидание. Но эта сцена, хотя и пережитая им, не оставила ни малейшего следа в его памяти. Меня больше бы устроило, если бы в этой операции по восстановлению прошлого, куда я оказалась втянута, Жак время от времени сменял бы меня, позволяя просто слушать его. Конечно же, мне было бы еще тяжелее, если бы я не только читала, но и слышала, как голосом, полным эмоций, он перечисляет места, обстоятельства, действующих лиц. Правда, в этом случае я, по крайней мере, имела бы дело с препятствиями, которые, обретя название, потеряли бы свою ауру, а так слабая память Жака или же его скрытность долго продержали бы меня в подвешенном состоянии над пустотой. Эта пустота ослепляла меня. У меня часто кружится голова, и недостаток доводов, провалы в памяти и то, что именуется помутнением рассудка, пугают меня не меньше, чем разверзшаяся под ногами пропасть. Когда мы испытываем головокружение, то цепляемся за перила; если же нас бесит чье-то молчание или непостижимость жизни, мы воздвигаем экран, куда проецируем истории, заполняющие эти лакуны. Но случается, что экран остается темным. Чем больше я терпела поражений, пытаясь разбудить память Жака, тем больше приходилось прибегать к игре воображения, которому явно не хватало пищи.

* * *

Когда я ступила на бетонный аэродром в Сараево, то словно попала в кадр, столь часто транслировавшийся по телевизору в прошлые годы, я сразу узнала ангары, возле которых стояли самолеты, откуда выносили ящики с гуманитарной помощью и выходили люди, приехавшие с миссией доброй воли. Вся моя тоска и зацикленность на своих переживаниях, возникшие несколько дней назад, немедленно растворились, улетучились и пылью осели на увиденных впервые в жизни свежих отметинах войны: с правой стороны дороги, ведущей в центр города, находились развалины здания редакции ежедневной газеты «Освобождение», слева — в облаке раскрошенного бетона и сорняков — дома, где жилыми были только один или два этажа, их легко отличить по четкой линии занавешенных окон, протянувшихся вдоль фасада, все остальные окна, выше или ниже — со следами копоти и выбитыми стеклами.

Разве не существует в мире психолога-фантазера, который позаимствовал бы в физике закон о сообщающихся сосудах и изучил бы принцип, согласно которому наше отчаяние выплескивает свои черные воды наружу, лишая нас возможности понимать, что происходит, тогда как в другой раз удушающие выделения проникают в нас извне, вызывая растущее раздражение? Мои воспоминания о пребывании в Сараево — приятные и волнующие одновременно. В городе, освобождавшемся от кошмара, мои личные переживания оказались отодвинуты на задний план.

По примеру некоторых мифических поселений, существующих в Турции и Греции и до сих пор сохранивших свои первоначальные размеры, этот город в тисках гор поразил меня своими пропорциями, напоминающими театральные декорации. Но поскольку все городские постройки выполнены в привычном нам масштабе, мы тут же знакомимся с его героизмом и славой; создается ощущение, что мы перенеслись на страницы исторического романа, куда примешиваются напластования эпизодов из нашей собственной истории. Гораздо позже, вернувшись в Париж, я поняла, что эмоции, которые я испытала, оказавшись на месте убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, возможно, коренились в свойственной мне способности к сопереживанию, которая проявилась, когда ребенком меня впервые повели в театр Могадор на спектакль Королевские фиалки[7]. У меня все тогда перемешалось в голове, я не могла как следует разобраться, что относится к спектаклю, а что нет. Сначала я была разочарована, поскольку решила, что украшающие фойе портреты актеров, сделанные в фотостудии Аркур, непременно должны ожить, и мать посмеялась, поняв мое заблуждение. Постановка была рассчитана на то, чтобы ошеломить зрителя, — по сцене ходили живые лошади, но мне не объяснили, как такое узкое пространство могло вместить таких огромных животных. Потом я испугалась, когда взорвалась петарда, имитирующая взрыв бомбы, брошенной под колеса кареты Наполеона III. Конечно, время было другое, да и другое оружие, но замкнутость помещения, архитектурный стиль, драматичность ранения — когда принц ехал в карете, на него было совершено покушение, — все это как-то бессознательно связалось с тем детским потрясением.

И вот теперь я слушала этих людей, которые перенесли столько испытаний и могли рассказать о них, хотя в течение многих лет сами были не в состоянии преодолеть физических границ, и повествование о том, как они жили, вынужденные прятаться во время осады, на какое-то время прервало мою психологическую изоляцию, куда я начала погружаться до приезда сюда. Иногда я даже испытывала приятное чувство, будто парю в воздухе, поскольку зал, где я читала лекции, был расположен под куполом бывшей церкви, ставшей штабом Института «Открытое общество» Сороса. Стоял конец зимы, было солнечно, и свет проникал через отверстия, расположенные по окружности зала; беспокойство охватывало меня лишь по утрам в гостинице, когда в ярком свете, пробивающемся сквозь прозрачную оранжевую занавеску, я звонила Жаку. Солнечные лучи будили меня очень рано и слепили глаза. Занавеска спасала положение. Наши разговоры были дружескими и длились от силы пять-десять минут. Но Жак давал мне понять, что нам не следует каждый раз говорить так долго.

Постепенно мое путешествие стало напоминать историю Ионы, нашедшего приют в чреве кита. После разрушенного, но гостеприимного Сараево, лежащего в котловине, я отправилась в Вену, откуда должна была лететь в Бухарест. В то время я часто бывала в Вене, центр которой, ограниченный бульварным кольцом Ринг, также не превышал стандартные городские пропорции. Там я по-настоящему ощущала себя в Европе, поскольку аэропорт являлся как бы точкой пересечения центральной и Балканской Европы, а зал вылетов в Загреб, Будапешт, Бухарест, Софию, Варшаву и Минск, через который я часто проходила, построен в форме ротонды. В Вене я остановилась на одну ночь у друзей — мужа и жены, которые отдали в мое распоряжение комнатку, возможно, детскую. Натянув на голову простыню и одеяло, я шепотом говорила по телефону с Жаком, гораздо дольше обычного. Я просила, чтобы он приласкал меня, он отвечал, что гладит мою попку и просил поднять повыше ноги, тогда ему будет удобнее целовать мою дырочку. А его самого обслужить? Да, если Катрин немного пососет, будет неплохо. Я тоже трогала себя, засовывала внутрь средний палец, там было влажно…

Во время мастурбации только фантазмы могут заставить меня испытать оргазм, поэтому я должна выстроить их с такой скрупулезностью, что практически не могу кончить в присутствии свидетеля, даже простого слушателя: любые его слова, даже одно его дыхание мешают мне сосредоточиться. Иногда я ощущаю, что во мне борются противоречивые чувства: стараясь довести до конца стимулирующее меня повествование, которое требует от меня много времени, я очень боюсь наскучить партнеру, и в то же время я его ненавижу — ведь он мешает мне получить собственное наслаждение. Тогда я предпочитаю отступить. Я полностью уверена, что не испытала удовольствия во время этого нашего диалога, когда моя рука не только отвечала на импульсы киноленты, прокручиваемой у меня в голове, но и частично была отдана в распоряжение Жака. Я испытала наслаждение, когда повесила трубку. Но не помню, какие для этого понадобились стимуляторы.

В Бухаресте хозяева в последнюю минуту предупредили меня, что я не полечу в Клуж на самолете, как это было предусмотрено, а поеду ночным поездом. На расписание самолетов нельзя было полагаться, и, учитывая мою насыщенную программу, устроители не хотели рисковать, опасаясь, что я опоздаю. У меня не осталось времени на расспросы, шофер отвез меня на вокзал и сунул в руку билет. Я нашла свой поезд, купе, в котором ехала еще одна женщина — полная блондинка с приятным, мягким и довольно молодым лицом. Она говорила по-французски: как она сказала своим тихим голосом, она его преподает. Она слегка наклоняла голову, так обычно делают, когда робко о чем-то просят. И предпочла улечься на верхней полке.

Передышка, какой стали для меня пребывание в Сараево и остановка в Вене, внезапно закончилась. Перспектива провести ночь в малокомфортабельном поезде не прельщала меня. Я почувствовала, что устала от путешествия. Вагон жутко трясся, жара в купе была удушающей. Я пала духом, не могла уснуть в темной и влажной клетке, и под скрип полки над моей головой не переставая мастурбировала, пока длилась темная ночь. Едва мышцы, натруженные моей рукой, слегка расслаблялись после спазма, желание начать все сначала, казалось, снова широко и повелительно раскрывало отверстие между ногами. Пальцы мои погружались в смесь пота и вагинальной смазки, поэтому, когда я раздвигала слипшиеся ляжки, раздавался сухой щелчок, напоминающий звук вантуза, и как в детстве, когда я возбуждалась, лежа в кровати рядом с матерью, я испытывала тот же страх, что соседка по купе услышит этот звук и догадается, чем я занимаюсь. Не помню, увидела ли я, как утренний свет пробивается сквозь занавеску, закрывавшую окно: в конце концов меня сморил сон.

Именно в этом отслужившем свой век поезде в эту безумную ночь я, онанистка с богатым воображением, эксперт по созданию широкого спектра эротических снов, была вытеснена со сцены персонажами со знакомыми лицами и именами, которые оккупировали театр, где прежде я царила либо одна, либо в компании неизвестных сообщников. Несмотря на всю свою изобретательность, после этой ночи я была вынуждена подчиниться более жестким правилам, чем те, которым следуют авторы классической литературы, теперь, наверное, я имела меньше возможностей обойти их. Долгое время мне удавалось достичь наслаждения в одиночку лишь представив себе удручающее зрелище — член Жака, проникающий в одну из его подружек. В своих фантазиях я перестала быть в центре любовных утех, оставаясь лишь зрителем. Если я даже участвовала в них, то только для того, чтобы сразу же отойти в сторону. И теперь я могла стимулировать в себе эту глубокую волну исключительно в тот момент, когда получала мысленный приказ — заставить Жака принять нужную позу или изобразить на лице выражение крайнего наслаждения.

Сколько времени продолжался этот навязанный мне сценарий? Два-три года, а может быть, и больше. В течение этого долгого периода моя вселенная сексуальных желаний была отдана на откуп захватчикам. Теперь во всех подобных ситуациях Жак и его суккубы[8], отныне неразрывно с ним связанные, подменяли мою собственную персону. Архетипы, которыми я до тех пор населяла свои фантазии-мастурбации, теперь были неспособны вызвать у меня возбуждение, и истории, которые я — в разных вариациях — придумывала в течение многих лет, а некоторые с самого детства, были полностью забыты ради новых, надиктованных короткими отрывками, извлеченными из дневников Жака. Иначе говоря, набор возможностей оскудел.

Я из принципа эксплуатировала только несколько площадок, расположенных в наших домах в Париже и на юге. Когда текст дневника и письма не могли придать точности кадру, я переносила туда воскрешенные в памяти места. Если прежде почти всегда материалом для декораций мне служили далекие воспоминания, дома и сады, где я могла бывать сама или запомнившиеся из фильмов, хорошо знакомые мне, пусть и публичные, места — хотя они представляют собой не слишком подходящий фон для малопристойных занятий, то теперь территория моих фантазий ограничивалась лишь квадратными метрами нашего жилья. До сего времени табу, наложенное на далеких от моих сновидений персонажей, с которыми я сталкивалась в повседневной жизни, распространялось и на мое домашнее пространство; мои фантазии теряли свою силу на пороге дома. Это табу, как и другое, было снято, и отныне все ограничивалось пятью или шестью местами действия: коридор при входе в парижский дом, стойка-прилавок при входе в кухню-столовую, диван в гостиной, еще один диван в доме на юге, оба гаража — парижский и дачный. Позднее я добавила сюда квартиру одного нашего близкого друга, живущего в провинции, когда узнала, что Жак приезжал туда вместе с одной из девиц. Сцены, которые я режиссировала в спальнях, были более насыщенными и более развернутыми, чем другие, все зависело от того, насколько травмирована я была, узнав про данный эпизод.

Каждому месту соответствовала точная сексуальная поза: на диване в Париже он трахался по-собачьи при свете дня перед окном, в другой раз девушка лежала на спине — светлое пятно на фоне серо-зеленой ткани. Ее тело было зажато между его ляжками, а его член — между ее грудей. Последний образ был навеян не чтением интимных заметок Жака, а двумя-тремя фразами, брошенными по телефону, когда я обрушила на него кучу вопросов. Эти фразы и дали толчок моему воображению, поскольку в любовных играх для моего тела не существовало невыполнимых приемов, иначе говоря, мне просто в голову не могло прийти, что он хотел получить наслаждение именно в такой форме. В других фантазмах он трахался стоя, девушка просто задирала юбку, прислонившись к кухонному прилавку или в гараже, там она, выставив вперед ногу, опиралась на подножку джипа-внедорожника. В коридоре они торопливо совокуплялись прямо на бетонном полу. Я всегда наблюдала эти сцены как бы находясь позади Жака, то есть, если немного отступить, мне были видны его спина и ягодицы, я наблюдала, как двигается его таз, как руки сжимают бедра или груди. Женское тело просматривалось менее отчетливо, оно было частично от меня скрыто, и потому его контуры оставались нечеткими. Сцена на парижском диване была единственной, в которой я тоже принимала участие, по крайней мере в начале. Расстановка сил была классической: в то время как она, лежа на животе на диване, изо всех сил вдавливалась туда грудью, выпячивая задницу, я сидела над ней на корточках, чтобы мои половые органы находились на уровне ее рта. Это мое вторжение в их отношения было мимолетным проявлением желания взять реванш, поскольку я видела свою роль в том, чтобы руководить всем этим действом и подсказывать двум другим главным исполнителям их мизансцены, но этот фантазм длился недолго. В действительности, я никогда не руководила этими кувырканиями.

Мое участие было гораздо уместнее, когда я присутствовала в этих сценах невидимкой — глядя и слушая там, где мне довольно жестко указывали на мою ненужность. Вот, например: я случайно возвращаюсь домой и на лестнице, ведущей в гостиную, слышу мужской и женский голоса и стоны; разумеется, они слишком заняты делом, чтобы заметить мое появление, и мне остается только наблюдать за ними из-за двери. Я входила в тот самый момент, когда Жак достигал оргазма. Иногда легкое дополнение к развитию сюжета помогало ему кончить через секунду после того, как оба они замечали мое присутствие, обернувшись назад, и последний толчок чреслами в какой-то степени выводил его из ступора, вызванного моим взглядом. Однако лучше всего было прятаться в его кабинете, находящемся на антресоли над гостиной, а еще лучше — на чердаке с низким потолком, куда можно было попасть из кабинета. Оттуда мне было их лучше слышно, чем видно, но в своих фантазмах на материале предпринятых мною незаконных раскопок я восстанавливала расположение их тел и позы.

В сцене, когда Жак мастурбировал в ложбинке между грудями, внезапно возник телефон. Я представляла себе, как Жак берет трубку, чтобы ответить на мой звонок, и, не прекращая движений членом, обсуждает со мной всякие мелочи, благодаря которым прочные пары поддерживают тесную связь во время короткой разлуки. Мое отстранение было полным: я не присутствовала физически, ситуация была скрыта от меня ничего не значащими словами Жака — он играл со мной, — и поскольку сама я никогда не видела, чтобы он таким образом получал наслаждение, мне казалось, что, подобно злодею из сказок, он внезапно раскрыл передо мной свое незнакомое доселе лицо. На радость или на беду, но двуличность, которую я теперь ему приписывала, выворачивала наизнанку присущие ему, на мой взгляд, моральные ценности.

Не могу не вспомнить водевильный характер подобных полотен под названием «хард»[9], которые выглядят совсем иначе, стоит мне начать их описывать. Такой результат вряд ли отпугнул бы меня, даже если бы я поняла это в тот момент, поскольку прекрасно осознавала, что мои сеансы мастурбации бывают наиболее результативными, когда копируют самые стереотипные ситуации, а если получается, то и самые низкопробные. Отличие же от водевиля состояло в том, что ни один скандал не мог положить конец умолчанию и скрытности. Фантазия прерывалась эпизодом, когда Жак кончал, провоцируя тем самым мой собственный оргазм; образ был таким четким, что я мысленно видела рельеф его напряженных мышц и искаженное гримасой лицо. Когда мне случалось продолжить фантазировать, если удовольствие было неполным или я позволяла себе мысленно сбиться с пути прежде, чем вернуться к своей истории, или потому, что когда наслаждение ослабевало, моя мысль, как обычно, вновь облекалась в паталогическую форму, ставшую для нее привычной, то я видела, как молча выхожу из дома, оставив Жака и его партнершу лишенными дара речи, как долго иду наугад, не разбирая дороги, пока не кончается Париж. Я бреду по открытой сельской местности и потом падаю без сил. В другом варианте, не слишком стыкующемся с предыдущим эпизодом, — я выхожу в пальто или плаще, надетом на голое тело, даже босиком, не замечая ни холода, ни рытвин на дороге. Такая развязка оберегала и защищала меня. Вуайеристы получают наслаждение в одиночестве, а мастурбаторы — те же вуайеристы, которые в рискованных ситуациях, предлагаемых жизнью, предпочитают удовлетворять свои порывы в комфорте воображаемых зрелищ. Но как одни, так и другие могут предаваться своему излюбленному занятию лишь прячась на какое-то время от чужих глаз. А если их секреты выходят наружу, то их предают анафеме, вынуждая тем самым к еще большей скрытности. Даже если существуют обстоятельства, когда их склонность находит выход — например во время группового секса, — то все равно клеймо парии, которое они все еще несут в силу давних предрассудков, в конечном счете только усиливает их наслаждение. И когда я воображала себя бредущей без цели, практически изгнанной из собственного дома, разве я не достигала апогея наслаждения в одиночестве, хотя при этом моя рука не возбуждала половые органы?

Потребовалась бессонная ночь в поезде Бухарест-Клуж, чтобы большинство кусочков мозаики из мини-рассказов, тысячу раз повторенных после этого, встало на свои места. Жаль, что мы не можем входить в свои воспоминания, как в музей; ведь искусство примитивизма — совершенство формы и экспрессии одновременно, — что приравнивает его к искусству последующих веков, долгое время ошибочно интерпретированное как плод опыта, приобретенного новыми поколениями, может вызвать у нас такое же восхищение, какое мы способны испытать уже в раннем детстве перед образами, созданными нашей психикой. То, что относится к человечеству в целом, относится и к отдельному человеку. Если бы мы умели легче, чем мы обычно это делаем, вызывать в памяти детские кошмары и фантомы, населявшие наши ранние страхи, разве это не стало бы утешением, справедливой компенсацией, возможно, поводом для гордости, когда мы обнаружили бы, что они так четко структурированы? Разве навязчивые идеи, которые преследуют нас во взрослой жизни, не стали бы менее давящими, если бы мы могли любоваться совершенством первичных конструкций, повторением которых они являются, и радоваться, что именно мы можем считать себя их ранними, но столь преуспевшими создателями! Какое нарциссическое удовольствие в награду за наши физические муки! Возвращаюсь к Сальвадору Дали: чтобы последовать его примеру, не обязательно страдать такой же острой формой паранойи и, вместо того, чтобы мысленно переживать опасности, испытанные другими, лучше уж не перебирать в уме свои детские страхи, а доказывать, что, даже преувеличенные, они могут быть замечательно логичными и четко сформулированными. Фантазмы, о которых я только что упомянула, если и варьировались в течение последующих лет, то лишь в каких-то деталях, более того, они прекрасно наложились на гораздо более старые схемы. Я не обманывалась на этот счет. Например, одно из моих периодически повторяющихся воспоминаний восходит ко времени, когда я только-только достигла половой зрелости. Это было в воскресенье в кругу семьи, и поскольку мои родители не ладили между собой и никуда вместе не ходили, я была в обществе отца, брата, тетки и кузенов по отцовской линии. После пикника в парке Сен-Клу мы стали играть в шары. Нас было много, мы были возбуждены игрой и случайно пропустили мою очередь, но никто, кроме меня, разумеется, этого не заметил, а я промолчала. Я никогда не забуду обиду, которую испытала из-за того, что меня исключили из игры, обделили вниманием, потому что не переставала растравлять ее в душе снова и снова. В тот день я в конце концов напомнила о своем присутствии, но, увы, высказанные утешения были не лучше, чем спазмы, сжимавшие мне горло за минуту до этого.

Мне уже было знакомо это состояние непреднамеренного онанизма, когда я страдала от циститов (или гонореи). Если сильно постараться, можно раздражение превратить в возбуждение. Но когда последнее достигнет высшей точки, нужно повторять все снова, поскольку в противном случае раздражение становится еще болезненнее. К этому нужно добавить, что удовольствие, получаемое таким способом, редко доходит до полной кульминации, и когда оно стихает, то остается еще большая пустота, словно открывшаяся рана, разрывающая тело пополам. Может быть, именно это ощущение заставило меня прибегать к определенному движению руки? Мне было мало возбуждать клитор, я сжимала и терла одну о другую половые губы, словно пыталась соединить края раны. Когда речь идет о цистите, постоянное желание мочиться, вызванное воспалением, как бы продлевает удовольствие, может даже показаться, что мочеиспускание позволит получить удовольствие сполна. В поезде мне пришлось шесть или семь раз ходить в уборную. К счастью, наше купе находилось в конце вагона, и туалет был рядом. Если моя попутчица все же просыпалась, хотя я старалась очень осторожно открывать дверь, она, наверное, думала, что я больна.

Я вышла из поезда в Клуже совершенно разбитой, возможно из-за бессонницы; подавленное настроение так и не прошло за время моего двухдневного пребывания. Нужно сказать, что сначала город показался мне каким-то нереальным. Когда я ехала в машине директора французского культурного центра, который встречал меня на вокзале, я заметила, что местами мы двигались не по асфальту, а по утрамбованной земле; мы обгоняли запряженные лошадьми повозки, которыми управляли коренастые кучера в каракулевых шапках. Я спрашивала себя, как я умудрилась попасть в такое место, чтобы читать лекции о современном искусстве, на самом что ни на есть cutting edge[10]. Директор пригласил меня к себе домой позавтракать с его детьми, которых он поторапливал собираться в школу. Наконец он отвез меня в предоставленную мне квартиру далеко от центра, в невысоком типовом здании, хотя в социалистическом лагере они почему-то выглядят еще более безликими, чем у нас. С соседних балконов доносилось кукареканье петухов. Я решила не принимать ванну, потому что из крана текла ржавая вода.

Исторический центр города оказался очень красивым, смесь готики и барокко, в белом цвете. Я выступала в Школе искусств и дизайна в большом зале с деревянными балками. Свободных мест не было, и меня слушали без переводчика. Мы разговорились с одной из преподавательниц. Поскольку я собиралась ехать на машине в Тимисоару, она решила сопровождать меня, ей очень хотелось продолжить беседу. Вернуться она должна была на той же машине, которую шофер пригонит назад в Клуж. Я сидела на переднем сиденье, разглядывая пейзажи, которые могли бы послужить иллюстрациями к сказкам — узкая дорога, петляющая между рядами деревьев по обеим сторонам, напоминала дорогу, ведущую в замок Спящей красавицы, а вдали — гряда зубчатых гор: именно по таким горам, наверное, шагал Кот в сапогах; я погрузилась в свои грезы, прокручивая в голове все новые сцены из романа о двуликом Жаке. Я не отказывалась от беседы со своей спутницей, ее сдержанное и спокойное присутствие не мешало мне разрабатывать эпизоды, в которых было меньше секса, но больше чувств, чем в тех, что я видела в поезде. Это новое развитие интриги не было отражением письменных свидетельств, которые попали мне в руки, я с начала и до конца придумывала их сама, они выглядели столь же невинно, как, скажем, поцелуи или нежные бессознательные прикосновения, какими обменивались, придя на свидание, Жак и его приятельница; по сути, они напоминали наше собственное поведение, мое и Жака, когда мы оставались вдвоем. Впрочем, к этим сценам, где мое место в любовном дуэте занимала незнакомая женщина, я добавляла новые, похожие одна на другую и предвосхищающие нашу с ним сердечную встречу после моего возвращения из поездки. И это рукоделие было созвучно духу смирения, пронизывающего рассуждения моей спутницы, которая бесстрастно рассказывала мне о своих исследованиях в области современного витража и о возросших вдвое ценах на бензин, из-за чего она не может пользоваться машиной, а значит — путешествовать, чтобы расширять свои познания. Я обещала ей прислать материалы по ее теме. В моих словах сквозила профессиональная сверхсознательность, тогда как по всему телу разливалась особо сладостная боль, вызванная фантазмами, когда непонятно, сжимаются ли внутренние органы или, наоборот, расслабляются. В нагретой кабине меня вдруг охватило блаженство, о котором упоминается в Житии святых — вознаграждение тем, кто преклоняется пред волей господней. Во время той поездки еще свежи были в памяти события 1989 года. Поездка в Тимисоару напоминала о восстании, его подавлении, а кроме того, воссоздавала мрачный эпизод, который диаметрально изменил ход восстания; все это напоминало поиски источника коричневатой воды, вытекающей из крана в Клуже, чтобы показать человечеству конца XX века, что невозможно найти чистую воду, чтобы отмыть Историю — даже само название города означало «мольба». Я встретила там молодую коллегу, с которой было связано одно волнующее воспоминание: не так давно я познакомилась с ней на коллоквиуме в Будапеште, и во время выступления в прениях на нее так яростно напала одна из организаторов, что девушка разрыдалась прямо перед аудиторией. Только двое — молодой искусствовед из Германии и я — утешали ее в перерыве, поскольку смутно угадывали в этом инциденте неожиданные гримасы Истории, касающиеся давних отношений между венграми и румынами. Она стала моим гидом на этом последнем этапе пути — меланхоличная блондинка: прозрачный силуэт, как на картинах прерафаэлитов, словно озаряющий огромную, темную, но комфортабельную квартиру в Югендстиле[11] на площади Виктории. Я наконец решилась поснимать маленьким фотоаппаратом, который привезла с собой. Мне не терпелось по возвращении возобновить разговоры с Жаком, но также показать ему фотографии, сделанные во время моей поездки.

Если бы я могла чуть больше отвлечься от своих навязчивых мыслей, заводящих меня в дебри самоанализа, я бы стала сопереживать своим друзьям в Сараево и своим румынским коллегам: это было связано с встречей, произошедшей двумя месяцами раньше, далеко отсюда, в Буэнос-Айресе (если занимаешься искусствоведением, то часто приходится колесить по свету). По пути в самолете я залпом прочла только что опубликованный роман Жака. Я не столько проницательна, сколько наблюдательна — как доказывает это повествование, — но в любом случае умею вживаться в образы, когда читаю литературные произведения или рассматриваю произведения искусства, даже если их авторы не близкие мне люди. Эта способность, вероятно, связана с профессией критика, которая стала моей второй натурой, а возможно, с тем, что сам выбор этой профессии продиктован приобретенной еще в детстве привычкой жить внутренней жизнью в созерцательном мире. Я так в этом преуспела, что когда оказываюсь перед предметами, требующими оценки, делаю это, если так можно выразиться, как сторонний наблюдатель. Все мои чаяния, мои цели в основном относятся к сфере внутреннего мира, и когда я возвращаюсь назад, в объективную реальность, то становлюсь относительно беспристрастной — для этого мне приходится занимать место той, которая была вынуждена выйти из игры, чтобы оставаться беспристрастным критиком. Я всегда читала книги Жака, отрешившись от наших с ним отношений, и мне было относительно несложно найти какие-то недостатки или подметить какие-то приемы, определявшие, на мой взгляд, его авторскую манеру. На сей раз я пребывала в полном восхищении: из всех его романов этот был самый оптимистичный и вместе с тем самый серьезный. Самый красивый, так мне казалось. Я также заметила, не придав этому значения, что исчезла героиня К., присутствующая во всех остальных книгах.

Прилетев, я тут же влюбилась в это место и познакомилась с дамой — хранительницей музея в Афинах, также приглашенной на коллоквиум. Не знаю, была ли она старше меня, но так мне показалось из-за ее солидного вида, строгих костюмов и волос, стянутых в узел на затылке. Она рассказала мне, что недавно овдовела, что они с мужем любили друг друга, но он умер вскоре после того, как они поженились. Почему меня так растрогала ее боль, которую не могло скрыть ее полное самообладание, обычно свойственное именно зрелым женщинам, рассуждающим о жизни тоном школьной учительницы; и почему рядом с ней во мне словно открылся какой-то клапан, через который, казалось, утекала моя собственная жизнь с Жаком? Она расспрашивала меня о моей жизни и говорила, что завидует мне, но постепенно, хотя я даже не пыталась оценить, повезло мне или нет, не старалась вникнуть в ее внутренний мир, я вдруг стала воспринимать ее какой-то бесконечно далекой, почти что нереальной. Когда я воскрешаю в памяти афинский коллоквиум, на ум мне прежде всего приходит это впечатление. Я вижу себя во время приема на террасе, откуда открывается вид на Рио де ля Плата. В других обстоятельствах я бы восхищалась ощущением грандиозности мира, но не теперь. Пока остальные гости напрягали зрение, чтобы разглядеть на другом берегу залива Уругвай, я держалась в стороне, лишь обратив внимание, что панораме недостает живописности. В последний день случайная приятельница подарила мне диски Титы Мерелло[12], Ады Фэлкон[13], Азучены Маизани[14] — сплошь душераздирающие танго.

Когда мы разделяем чужое горе, случается, что, сами того не ведая, защищаемся от угрожающего нам самим несчастья; сострадание может служить отвлечением. Но когда страдание настигает нас самих, помимо утешения можно ощущать и необъяснимое ликование от осознания схожести человеческих испытаний. Когда я соприкасалась с людьми, погруженными в печаль или только что вышедшими из этого состояния, мои собственные невзгоды казались не столь значительными, но не исчезали совсем; так бывает, когда разводишь водой крепкий кофе, хотя утверждают, что тогда он воздействует сильнее. Погружение в чужие беды не означало, что боль, которую я воспринимала как собственную, отступала, наоборот, она подспудно усиливалась. Может быть, меня околдовала эта глубокая и вечная любовь, испытанная в зрелости, о которой напомнила женщина, встреченная в Буэнос-Айресе? О такой любви я, наверное, мечтала, несмотря на то, что во мне зашевелился червячок страха, вызванный исчезновением персонажа К. Разумеется, трагедии, пережитые моими друзьями из бывшей Югославии и Румынии, трудности, с которыми они сталкивались ежедневно, помогли мне понять относительность моей боли, но и то и другое выражалось словами, которые могли бы быть моими, чтобы описать совсем другое событие, и неважно, что эти слова уже были произнесены, я могла бы наполнить их собственными чувствами и придать масштаб тому, что произошло со мной. Что же касается остракизма, жертвой которого стала в Будапеште юная румынка, о чем я вспомнила, когда встретила ее в Тимисоаре, то он был вызван совсем иными причинами, чем те, которые заставляли меня, погружаясь в фантазмы, считать, что Жак готов от меня отстраниться. Отличительной чертой этой девушки могла бы стать эта ее грусть в сочетании с готовностью к борьбе, совсем как в театре или в кино, когда мы хотим, чтобы персонажи, вовлеченные в интригу, не имеющую к нам никакого отношения, чувствовали и вели себя так, как сами мы в жизни ни за что не посмеем. Если говорить более отвлеченно, разве мы не наблюдаем постоянно за себе подобными, разве мы не интерпретируем их действия, как автор, плетущий канву своего повествования, распространяет собственные чувства на всех персонажей и заставляет их разделять его собственные тревоги, иначе говоря, улаживать его собственные внутренние конфликты?

Существует даже извращенная форма этого фагоцитоза[15], заключающаяся в желании присвоить себе заимствованную у других манеру выражения чувств, которую обычно не принято копировать, ее можно легко назвать вульгарной и, возможно, она вызовет презрительное отношение. Прошло много времени после этих путешествий, и как-то раз я села в такси и неожиданно для себя вступила в откровенный разговор с шофером, хотя обычно в таких случаях ограничиваюсь банальностями. Он был немного рассеян и в оправдание объяснил, что только что расстался с подружкой. Я ответила, что сама недавно обнаружила, что мой муж мне изменяет. Слово — «муж», которое я использую только в официальных случаях, и слово «изменяет», использованное применительно к себе самой, в этот первый и единственный раз, как и ответы на вопросы чужого мужчины и внимание, которое он ко мне проявил, наполнили меня радостью со знаком минус: я скатилась к шаблонам.

Удовольствия ощущаются острее, боль — глубже, когда они задевают самые чувствительные струны, когда они воскрешают неисчислимое множество радостных и печальных воспоминаний, сбывшихся или разбитых надежд. Очень неловко констатировать, что эти сложные и противоречивые эмоции частично затрагивают внутренности нашего живота и не только его, что механизм их действия аналогичен самым примитивным реакциям, например, физическому страху перед опасностью. Можно было бы сказать, что наш кишечник следует самой что ни на есть примитивной системе программного обеспечения, которая не в состоянии распознать новых мудреных программ, посылаемых нашим мозгом, и воспринимает их как совокупность элементарных сигналов. У некоторых людей переживания неожиданно вызывают соматические изменения, например, внезапную потерю волос или необъяснимую аллергию. Но чаще всего большинство из нас испытывает лишь висцеральную реакцию, которая не различает ощущения страха, радости или горя. Долгое время я не могла прочесть лекцию без того, чтобы за несколько минут до ее начала от страха не сбегать в туалет. И ужасная трагедия, например смерть близкого и любимого человека, едва я о ней узнавала, могла так же воздействовать на мои внутренние органы. Нужно ли стыдиться своего тела, которое, не обращая внимания на выстроенную мыслящим существом иерархию эмоций, с полным безразличием разрушает ее? Нужно ли, наоборот, радоваться, что, не признавая моральных, сентиментальных и даже интеллектуальных ценностей, которые мы в конечном итоге навязываем своим эмоциям, наше тело призывает нас к мудрости, иначе говоря, к познанию истинного значения нашей природы, которая, разрушаясь, унесет за собой все эти ценности? Открытие, потрясшее меня накануне поездки, повлекло за собой сильное душевное смятение, затронувшее мои внутренности. И это общее смятение лишило меня статуса взрослого и заставило частично вернуться к состоянию неразделимости с миром, присущему первым месяцам жизни. Короче говоря, похоже, что я ходила в уборную и забывала спускать за собой воду.

Случайно мы с Жаком вернулись из поездок почти одновременно, с интервалом в несколько минут, и я застала его распаковывающим чемодан. Вот как разворачивается эта сцена: я открываю дверь и в глубине темного коридора вижу его обращенное ко мне лицо, освещенное светом, идущим из комнаты. В его глазах глубокая нежность, а в губах — ожидание. Я молчу; рыдаю, прижавшись к его плечу, чего раньше со мной никогда не случалось; он целует меня, много раз повторяя: «моя дорогая», что тоже произносил прежде крайне редко. Потом он немного выжидает, и когда я перестаю плакать, спрашивает, не болела ли я перед отъездом. Нет, не болела. Тогда он объясняет, на что был похож наш унитаз. Он говорит это тихо, ласково, уверенно, а я с удивлением гляжу на него.

Исчезнувшая К

В кабинет Жака ведет металлическая винтовая лестница. Долгие месяцы эта спираль словно притягивала меня, я постоянно боролась, но, увы, почти всегда проигрывала в борьбе с этим искушением. Достаточно было, чтобы я осталась дома одна или чтобы лестница попала в поле моего зрения. Поскольку она расположена напротив двери в ванную, естественно, я проходила мимо нее по нескольку раз в день. Я могла сделать усилие и пройти не взглянув на нее, но часто, оказавшись на пороге ванной, я разворачивалась и шла прямо к ней. Преодолев колебания, я быстро поднималась, желая поскорее завершить начатое. Я действовала не как автомат, а скорее как подчиненный, старательно исполняющий порученное ему задание. Мое новое «я» быстро одерживало победу над совестью, и наконец, приняв решение, другое «я» принималось за дело, не анализируя решение. И как было сказано, Пандора отправлялась не шарить по углам, а проводить тщательное расследование.

Я колебалась не из-за угрызений совести. Разумеется, вне зоны притяжения лестницы всякий раз с неиссякаемой уверенностью я давала себе слово больше не потакать своим порывам: моя бестактность ужасала меня саму; если бы Жак узнал, он был бы вправе сказать, что оскорблен моим вторжением в его интимную жизнь. Но эти мысли исходили от моего сверх-я, которое я подчинила себе, это было кредо, к которому я прибегала, прекрасно понимая в глубине души, что оно неверно. К тому же, я была достаточно проницательна, чтобы в свете моего собственного сексуального опыта представить себе поведение Жака, в этом месте моя совесть произносила программную речь («по какому праву ты упрекаешь Жака в том, что позволяешь себе самой?»), адресованную моему стереотипному «я» (изменнице и одновременно жертве измены). Этот стереотип фабрикуется в сознании наподобие того, как морализаторы сами придумывают грешников, которым затем и преподносят урок. Я ни разу еще так не запутывалась в схемах, которые наша культура навязывает нам в качестве естественных законов (речь идет о том, что мы выносим — зачастую в сильно упрощенном виде — из чтения романов или из самых низкопробных сплетен, являющихся формой вырождения литературы). Я делала это сознательно, как в примере с шофером такси. Бывало, что подобные фабулы коварно прокрадывались прямо в мое сознание. В действительности, я никогда не испытывала ни малейшего желания упрекнуть Жака за его сексуальное поведение. Если я испытывала горечь, то совсем по другим причинам, о которых расскажу позже. Я даже не опасалась, что Жак может сердиться на меня из-за моей вынужденной бестактности. Я вела себя абсолютно раскованно: не существовало таких высших принципов, на основании которых меня можно было бы осудить или запретить мне действовать.

Таким образом, я боялась не чувства вины, а только тех особых мук, которые могут причинить мне результаты расследования.

И тем не менее! Расследование результатов не принесло, а я не испытывала от этого никакого облегчения. Я не воспользовалась этим, чтобы успокоить себя. Оставшись ни с чем, я хотела лишь одного: начать свои поиски сначала.

В случае, когда ожидание оправдывалось, стоило мне найти нужное письмо, возникнуть новому женскому имени, как за этим следовала чудовищная физическая реакция: мое тело словно окатывала ледяная и обжигающая волна. Все те, кто прошел через такое же испытание — поиск доказательств, которые боишься найти, — знают, что когда заполняются все пробелы в ответах на неотвязно преследующие тебя вопросы, в организме мгновенно прекращается приток крови. Эти доказательства возникают не в результате поиска, они уже давно неосознанно, но основательно занимают наш ум, и когда они наконец появляются, то нас ошеломляет переход от фантазмов к реальности. Испытывая ужас и перед реальностью, и перед собственной проницательностью, мы гоним их от себя. Мы страдаем оттого, что должны признать предательство, страдаем от запредельных возможностей нашей интуиции. Разве в этом даре — угадывать невозможное — не кроется что-то сверхъестественное, разве неспособность помешать этому не усугубляет боль? В эти минуты я явно испытывала раздвоение личности. Поскольку я не могла признать, что уже давно постигла истину, которая морально уничтожает меня, я превращалась в зрителя. И прежде чем включался разум, мне казалось, что из меня вытекает вся кровь, и мой желудок, по моим ощущениям, тоже стремился опорожниться. Если у меня дрожали руки и ноги, то потому, что в них нарушалось кровообращение. Если я трогала свою руку или пальцы, мне казалось, что я трогаю то, что мне не принадлежит. Лучше было вырваться из оболочки этого тела, которое удерживало меня в невыносимой действительности. Несколько раз это ощущение было таким острым, что у меня подгибались колени. Если первые фотографии, найденные на письменном столе Жака, и первое чтение страницы его дневника вызвали лишь короткую и сдержанную реакцию, то впоследствии простая проверка моих логических домыслов, основанных на этом открытии, несколько раз чуть не закончилась обмороком.

Материал был богатый. Палеограф раскапывал рукописи, погружаясь в их расшифровку до тех пор, пока над ней не смыкалась непроходимая куща значков. Первые собранные обрывки позволяли домыслить истории, будоражащие воображение и требовавшие продолжения. Я удостоверилась в хорошо известном мне факте: тайные связи благоприятствуют романтическим отношениям. Завеса секретности высвобождает фантазию, и любовники компенсируют недостаток проведенного вместе времени тем, что пытаются разнообразить ситуации, чтобы подтвердить прочность своих отношений. Итак: письма одной из девушек и его дневник создали сюжетную канву рассказа о первом свидании. Хотя они были едва знакомы, она дала ему прочитать рукопись написанного ею эротического рассказа. Затем, не называя своего имени, назначила ему свидание у себя дома. Когда он пришел, дверь была открыта, а расположение квартиры было ему знакомо по рассказу. Когда он добрался до спальни, она уже ждала его, полураздетая и готовая ко всему, тоже как в рассказе. Мне оставалось вышить узор по уже приготовленной канве.

Другие подсказки оставляли более широкий простор для полета моей фантазии. Намеки на какие-то банальные бытовые происшествия выводили на путь более продолжительной истории. Поскольку область моих расследований раздвинулась, я нашла в записной книжке Жака номер телефона родителей Л. Это означало, что его отношения с этой девушкой стали достаточно серьезными, он был представлен ее семье и, возможно, его принимали там как зятя.

Когда я искала запись о свидании с ней в его еженедельнике, я параллельно пыталась обнаружить, что же я делала сама в тот же день и в то же время. Я воссоздавала это свидание на фоне собственного времяпрепровождения, если помнила его. Если Жак отсутствовал или мне казалось, что его не было в тот момент, когда я была чем-то занята, это означало, что он вел, как говорится, двойную жизнь; представляя себя такой, какой я была в ту минуту — ничего не подозревающей и доверчивой, я почти физически ощущала свою непричастность к его другой жизни.

Я видела, как работают археологи. С помощью веревок они разделяют участок на квадраты со стороной меньше метра, и каждый из них скребет свой квадрат ложкой. Они не пропустят и осколка керамики величиной с ноготь. Таким методом работала и я в пространстве, обитаемом Жаком. Не слишком аккуратный, он разбрасывал по дому бумажки с какими-то каракулями, почти всегда скомканные. Меня это обычно раздражало.

Я боялась их выбросить, думая, что там записан номер телефона или информация, которую он позже будет искать. Я взяла за привычку разглаживать и читать их.

Поскольку коробка была набита письмами, из которых мало что следовало, я стала изучать содержимое ящиков стола. Именно там он держал сваленные вперемешку фотографии. Были имена, с которыми соотносились лица: я несколько раз видела их и могла сопоставить, но теперь к ним прибавлялись неизвестные мне лица и тела. Я изучала негативы, разложив их на белой бумаге. Иногда прибегала к помощи лупы. Целая серия обнаженных тел без лиц так и осталась неатрибутированной мною, поскольку у меня не было ни единого шанса опознать женщину в таком виде, что вполне понятно, однако меня интересовало, что именно побудило Жака скрывать личность модели. Это было несвойственно его характеру. Хотя я уже начала признавать, что часть его жизни оставалась скрыта от меня, я не думала, что она была скрыта ото всех. На самом деле он не вел двойную жизнь — доказательством тому была легкость, с которой я обнаруживала улики, небрежность, с которой он разбрасывал их, удовлетворяя мое любопытство; просто у него была своя отдельная жизнь, и наша общая жизнь протекала за ее пределами.

От меня не ускользнуло, что мое инквизиторское усердие переходило в маниакальность. Симптомами были частое повторение одних и тех же действий, потребность в более острой боли. Скоро мне стало мало случайно найденных записочек, я начала шарить по карманам. Я совершила две или три мелких кражи: листок из блокнота, на котором женским почерком были записаны слова, насколько я понимаю, перевод на польский имени Жака и, если память мне не изменяет, нескольких слов эротического содержания; фотография опознанной мной голой девушки, хотя, как мне показалось, сделана она была достаточно давно. Я не собиралась хранить их, чтобы позднее предъявить Жаку и загнать его в ловушку. Они присоединились к содержимому моих ящиков. Время от времени я доставала их оттуда, чтобы убедиться, что больше ничего не выжать ни из этого короткого списка, ни из фотографии женщины, с готовностью обнажившейся в неизвестном мне гостиничном номере. Единственной их функцией было погрузить меня в боль, которая полностью овладевала мной. Это погружение в боль по-прежнему оставалось самым сильным средством, в котором я бессознательно нуждалась, чтобы освободить свой рассудок от мучительных предположений, чтобы прекратить дискуссии, надоедая Жаку своими фантазиями, иначе говоря, забыть все изощренные планы мести. Имея на руках веские доказательства, я могла бы сделать передышку. Грустная, но абсолютная уверенность избавляла меня от бесконечно прокручивания в уме подозрений.

Логика дознавателя требует установить связь между случайными, никак не связанными фактами. Следуя этому принципу, я стала заниматься буквальной интерпретацией произведений Жака. Я снова перечитала их, но теперь даже самые схематичные зарисовки женских образов и описания эротических сцен я наделяла материальностью и настроениями, почерпнутыми в письмах и дневниках. Я истолковывала сцены, происходившие в знакомом мне антураже (сад дома Майоля в Баньюльсе, сад Карузель в Париже), как достоверные отражения реальности. Впрочем, возможно, что это тщательное внимание к предмету соответствует моей собственной манере описания произведений в искусствоведческих статьях, а вовсе не методу Жака, в котором нет ничего от автора-документалиста. Что касается этой точности относительно других женских персонажей, К. теперь казалась мне только каким-то абстрактным символом или пустой раковиной.

Во время повторного, не совсем адекватного, прочтения выборочных текстов мое внимание привлекали отрывки, в которых, как мне казалось, я узнавала пейзажи тех мест, где мы обычно гуляли, или где он меня фотографировал, или где мы занимались любовью, или, например, где рассказывалось о присущих только мне поступках. Я заимствовала тактику лентяя, способного пробежать глазами всю книгу, инстинктивно выделяя лишь те отрывки, которые пригодятся ему для диссертации. Но и эти ориентиры скоро стали от меня ускользать. Создавалось ощущение, что книги Жака напечатаны на промокашке, впитывавшей и искажавшей знаки, которые, как мне казалось, я узнавала. Когда какой-то женский образ, но точно не я, вырисовывался в принадлежавшем мне пространстве, когда какая-то деталь не соответствовала моему собственному воспоминанию об этом месте или о предметах, мне казалось, что эта волокнистая материя высасывает мою жизнь, и она растворяется в ней. То же происходило и с воссозданием человеческого тела. Я подгоняла собственное тело под описание чьей-то спины. Но для бедер оно уже не годилось. Тогда мой образ расплывался по странице, уступая место другой женщине.

По примеру большинства читателей романов, написанных от первого лица, я всегда читала книги Жака, перенося черты писателя на рассказчика, даже если описываемые события значительно отличались от тех, которые, как я думала, автор пережил сам. Однако я ни разу не задала себе вопроса, отражают ли эти романы хоть какую-то, скрытую или явную, реальность? Впрочем, я не задавала себе никаких вопросов такого толка, полностью переняв почти профессиональный подход по отношению к работе Жака. Я не принадлежу к критикам-советчикам, кто, выступая на равных с художниками, вмешивается в творческий процесс, раздавая рекомендации относительно произведения, а иногда даже образа жизни. Я лишь позволяла себе оценивать результат; нравился он мне или нет, я считаю, что интеллектуальные или экзистенциальные мотивы, побуждающие художника или писателя к творчеству, являются сугубо личными и не подлежат чужому влиянию. Возможно, я сохранила эту дистанцию и по отношению к Жаку, поскольку сам он не пускался в откровенность по поводу своей работы и мотивов творчества и не давал мне читать рукописи своих романов. Еще один факт мог сыграть свою роль. Когда мы были только шапочно знакомы, а он временно вел колонку в искусствоведческом журнале, мы однажды оказались вовлечены в публичный интеллектуальный спор, в котором оказались по разные стороны баррикад. Отсюда возникла твердая уверенность: несмотря на то общее, что нас объединяет в жизни, несмотря на частый обмен мнениями, каждый из нас независим в своей профессиональной области. Причем до такой степени, что я даже не задавала себе вопросов о персонаже, обозначенном буквой К. Разумеется, я была очень рада, когда снова нашла его. Эти буквы с зазубринками, рассеянные по книгам, казалось, дружески подмигивали мне, прорываясь сквозь гущу слов. Но я не пыталась понять, хотел ли Жак таким способом сказать что-то обо мне или выражал потребность сказать что-то, предназначавшееся именно мне. Только один раз я была обескуражена, когда по прихоти сюжета К. оказалась вовлечена в эротические приключения в Японии, и японский коллега, с которым я работала, улыбаясь, указал мне на это. Как правило, когда Жак намекал на какое-то известное ему событие, то есть на историю, о которой я ему рассказывала, от нее в книге оставались лишь комические эпизоды: у меня в памяти обычно задерживалось только то, что удивляло или забавляло меня. Например, я помню, как я трахалась на капоте автомобиля, и много лет спустя была потрясена, что, оказывается, сама рассказала ему об этом, но совершенно забыла (возможно, сознательно?), что я это делала. Но я никогда бы не стала его расспрашивать, чтобы уяснить для себя, почему он выбрал тот или иной факт. Для этого требовалось, чтобы К. перестала прятать голову в песок.

Побуждение

Мне никогда не нравились ни самая красивая мозаика, ни самые изысканные маркетри[16]. Даже когда они придают перспективу пространству, как сложнейшие маркетри в studiolo Палаццо Дукале в Урбино[17], где те же самые обработанные поверхности словно зажимают посетителя среди архитектуры, имитирующей пилястры и каминные доски, и одновременно заставляют его поверить в существование ниш и шкафов, набитых книгами и странными предметами, где его взгляду хотелось бы задержаться, а потом через окна вырваться наружу — к равнине; я не могу оставить без внимания тот факт, что эти маркетри состоят из огромного количества мелких, плотно пригнанных друг к другу кусочков. Между ними нет свободного пространства; я лишь с трудом различаю вводящие в заблуждение зазоры в стене, и изображение кажется мне застывшим, таким же герметичным, как самый обычный плиточный пол.

Призраки, порожденные тем, что я обнаружила в карманах и ящиках Жака, не были предназначены для того, чтобы сопровождать мои занятия мастурбацией, они оккупировали все свободное пространство моих мыслей и исключили возможность отклонения от курса, случайность, надежду — все то, что вносит элемент игры в повседневную жизнь. Я привыкла быть зажатой в этих тисках, как во сне, так и наяву; на улице малейшее сходство случайной прохожей с одной из женщин, которых посещал Жак, или какой-то предмет в витрине магазина — книга, которую они обсуждали, драгоценность (такую или похожую, как мне казалось, учитывая ее внешность, она могла бы носить) немедленно влекли за собой возвращение к неотвязным фантазиям. И предугадывая минуты бездействия в течение дня, я ждала только одного — возможности снова в них погрузиться. Поездки из дома на работу очень кстати предоставляли мне довольно длинные отрезки свободного времени, которые вскоре были колонизированы призраками. Я забросила обычное чтение. Меня больше не интересовали усталые завсегдатаи метро, с которыми прежде мне нравилось разделять состояние отстраненности. Я испытывала теперь ту же неловкость, что и при мастурбации: присутствие посторонних меня стесняло. Меня раздражало, если незнакомый человек, сидящий рядом со мной, пытался привлечь мое внимание — чихал или начинал громко говорить. Он прерывал ход моих мыслей, заставляя меня возвращаться назад и разматывать их заново. Некоторое время назад я уже прекратила все сексуальные отношения со странным любовником, о котором упоминала, и моя навязчивая идея полностью вытеснила фантазии, которыми я развлекала себя между нашими редкими свиданиями. С той только разницей, что теперь я перестала быть героиней этих размытых фантазий, всю жизнь сопровождавших меня; я даже не была зрителем, призванным подмечать и учитывать малейшие детали; я стала незаметным статистом, не имеющим никакого отношения к главной роли. Я больше не грезила о своей сексуальной жизни, я жила жизнью Жака. Я всегда носила в сумке легкий транквилизатор. Когда тиски боли становились невыносимыми, я украдкой клала таблетку на язык, и это снимало состояние угнетенности. Во мне появилось что-то от алкоголика, который абсолютно искренне уверяет, что выпивает всего один стаканчик за обедом, хотя старательно припрятал заначки спиртного в укромных уголках — за грудой белья в шкафу или в буфете за ненужной посудой. Как могла я надеяться на выздоровление, если та же самая одержимость, которая питала мое безудержное воображение, одновременно открывала передо мной единственно возможную перспективу — обширную равнину, невспаханную целину жизни Жака?

Я располагала достаточным количеством информации, чтобы представить себе не только эпизоды эротического характера, но и поведение Жака в различных ситуациях: поездки, о которых я знала, но не предполагала, что они имеют и скрытую цель — провести несколько дней в обществе женщины; обеды, вечеринки, куда он водил одну из них — к близким друзьям или же к людям, с которыми я совсем не была знакома и даже не подозревала, что он с ними в контакте; вокруг него словно была развернута разветвленная сеть, сотканная из поступков и взаимоотношений, куда мне физически не было доступа, отзвуки его жестов, слов и привычных действий — банальных и загадочных одновременно — разлетались во все стороны, и я, не задумываясь, могла бы воссоздать их. Два или три раза Жак, в отличие от меня не обладавший скрупулезностью мемуариста, пытался напомнить мне, ничуть не сомневаясь, что мы были там вместе, о том, что происходило на вечеринке, где я не присутствовала. Хорошенько поразмыслив, я могла бы найти утешение в том, что мой образ вытеснил из его памяти чей-то чужой. Но тут же возникал новый вариант. Огромная емкость, олицетворяющая нашу совместную жизнь с Жаком, начинала медленно сжиматься, допущенный им промах приоткрывал новый крохотный клапан, и через него улетучивался воздух, которым мы дышали. Могу сказать, что я физически ощущала, как клапан, расположенный где-то в моем теле, вновь закрывается, выпустив наружу еще один пузырек воздуха.

Отныне я жила в клетке, я видела, как Жак уходит и возвращается, изредка исчезая за горизонтом, а я не могу догнать его и проникнуть в его личное пространство. Если он, отвечая на чей-то телефонный звонок, тут же отходил в сторону, правда, не забывая из предосторожности сразу же уточнить: «А, привет! Мы с Катрин как раз сейчас…», или вешал трубку, чертыхаясь, что опять не туда попали, теперь я не только не сомневалась, что его добивается одна из подружек, но по двум-трем словам, уловленным настороженным слухом, я тут же могла соотнести эту женщину с конкретной, почти физически присутствующей, личностью. Это внезапно возникшее видение почти всегда напоминало один и тот же словесный портрет, смесь различных типажей, извлеченных из смутных воспоминаний о женщине, которую я либо встречала, либо видела на фотографии, либо читала описание ее тела в дневнике Жака: очень молодая, полноватая, с каштановыми волосами… У меня перехватывало дыхание, будто я рылась в его письменном столе, ненадолго возникала тахикардия.

Клетка становилась все более и более тесной. Однажды к нам домой пришла Бландин, чтобы снять несколько сцен для своего фильма. Ей требовалось присутствие Жака и декорации, для которых подходил наш дом. Я закрылась в крохотной комнатке, служившей мне тогда кабинетом, и работала. Неожиданно туда заглянул Жак и попросил меня выйти к ним, чтобы по ходу развития сюжета подать несколько реплик. Его поступок показался мне неслыханно жестоким. Я была в состоянии открыть Бландин дверь, поздороваться, но не могла зайти туда, где она находилась вместе с Жаком, как будто он все еще жил в своей маленькой студии, где уже очень давно мы впервые открылись друг другу, но втроем чувствовали бы себя крайне стесненно. Опасность заключалась в том, что я с трудом сохраняла присутствие духа в пространстве, где разыгрывались мои кошмары. Разумеется, я могла не опасаться двусмысленного поведения — ни с его, ни с ее стороны, — которое поставило бы меня в неловкое положение, уже потом я сказала себе, что, возможно, рисковала соотнести свои вымыслы с реально существующими людьми, и это меня пугало. Как знать, не сама ли я толкнула их на тахту, чтобы они наконец занялись сексом, как я тысячи раз рисовала это в своем воображении, а потом удалилась, по сути изгнанная ими, как предвосхищал один из моих сценариев. В конце концов я привыкла к подобным ситуациям, поскольку в прошлом сама была искушенной в такого рода делах, мне знакома роль начинающей сутенерши, которая подводит женщину к мужчине в более или менее импровизированных групповых оргиях. Дважды или трижды я вовлекала Жака в свои игры, провоцируя любовный треугольник с участием моей подруги; речь идет о редких случаях, когда я не смогла довести до конца свою роль и становилась агрессивной. Получается, что я спровоцировала эту сцену сама и, вместо того, чтобы, как в мелодраме, наслаждаться собственным отлучением, я примешала фантазмы к этим ничтожным воспоминаниям, и они обернулись провалом? Более вероятно, что вообще ничего не произошло бы, и в таком случае я была бы вынуждена отказаться от своих фантазмов и подчиниться парадоксальной реальности лже-двойников: Жак и Бландин приспособились бы к моему присутствию, а сама я лицемерно вела бы себя так, словно ни о чем не подозреваю. Разве не бывает, что, просыпаясь от страшного сна, мы медлим, прежде чем открыть глаза, не потому что боимся, что сон продолжится, а наоборот, потому что боимся выйти из него, ведь в глубине души нам не хочется вылезать из кокона приглушенного страдания, мы предпочитаем сохранять это состояние в своем подсознании как можно дольше, поскольку где-то совсем глубоко понимаем, что оно неизбежно? Все это, конечно, не было для меня очевидно, когда я вместо ответа скорчила Жаку недовольную мину, вызвавшую у него раздражение. Я осталась наедине со своим компьютером.

Жак и его теория фантомов взяли верх, почти не оставив мне возможности свободно распоряжаться собственным телом. Я, например, теперь не могла пользоваться своим мотоциклетным шлемом, обнаружив внутри волосы, которые, судя по длине, не могли быть моими. Начиная с этого момента, я наблюдала у себя автоматизм движений; скажем, я открываю гараж после возвращения с прогулки — вот я поворачиваю ключ, распахиваю первую створку двери, вытаскиваю утопленный в земле штырь, блокирующий вторую створку, вытаскиваю, встав на цыпочки, верхний штырь, наконец, отворяю эту створку, чтобы мог пройти мотоцикл, — при этом я сливаюсь с силуэтом другой женщины, поскольку уверена, что во время своего пребывания в нашем доме она должна была освоить те же движения. Еще сегодня часто бывает так, что я выполняю набор этих действий прилежно, как будущий актер, который старается копировать жесты, показанные ему учителем, или даже встает у того за спиной, чтобы, как тень, тотчас же воспроизвести увиденное. Это распространялось и на ванную, ставшую чужой территорией. Уже давно Жак просил меня досуха вытирать бортик ванны после душа, чтобы не намокла стена. Каждый раз я машинально, но тщательно выполняла это задание, когда как-то утром неожиданно спросила себя — а давал ли он аналогичные инструкции другим временным пользовательницам нашей ванной и подчинялись ли они? Начиная с этого момента, ежедневно, завершая свой туалет, я повторяла этот жест, который дублировал жест, проделанный до меня другой женщиной. В результате я несколько минут пребывала в прострации. Завороженная этим зрелищем, я не могла заставить себя двигаться, а иногда, поскольку приходилось выждать какое-то время, на глаза у меня наворачивались слезы. Слезы так же регулярно появлялись при виде собственного отражения в зеркальце на ножке, которым я пользовалась, когда красилась и снимала косметику. Из-за охватывавшего меня смятения мне с трудом удавалось смотреться в него, не отрываясь; я одновременно испытывала ностальгическую вину (так бывает, когда на глаза попадается портрет ушедшего человека, которого мы очень любим, но лишь изредка бросаем украдкой взгляд на его изображение, боясь признаться себе, что знакомые черты почти стерлись из памяти), и меня угнетал стыд: теперь этот взгляд оказался перенаправлен на меня саму и фиксировал безумные глаза той, кого я считала жалкой истеричкой. Ведь способность посмотреть на себя непредвзято никогда, даже в самые страшные минуты, полностью не покидала меня. Мои глаза встречались с глазами, лишенными всякого выражения из-за того, что я одновременно испытывала противоречивые чувства отвращения и жалости к самой себе, и мне кажется, что даже не различала очертаний собственного лица.

Небольшие истории, которые я придумывала, рычаги моего одинокого удовольствия, явились первым неоспоримым доказательством порабощенности моего воображения. Как ни странно, я пыталась сражаться на этой территории мгновенно получаемого удовольствия, чтобы вернуть себе свободу в мире фантазмов. Часто я принималась энергично ласкать себя, вспомнив былое, но ничего не получалось, даже самые обкатанные истории не могли больше вызвать у меня возбуждения, и, злясь от осознания своей дурацкой зависимости, я вспоминала ту или иную сцену, разыгранную Жаком с одной из его девиц. Я старалась понять, с какого же момента я попала в такое полное подчинение, затрагивающее самое сокровенное в моих фантазиях. Если бы я могла, то вытянула бы в одну сплошную линию зарубки на стенах моей воображаемой камеры; сначала я вела бы счет на месяцы, потом на годы, не зная, смогу ли я когда-нибудь вернуться к своему собственному половому акту.

Я не проявляла свой, увы, бесполезный дар ясновидения в других постепенно отвоеванных у меня сферах моей символической вселенной. В этой вселенной деревня д’Илье-Конбре, которую Жак хорошо знал, потому что провел неподалеку свое детство, была местом пересечения символов и эмоций. Мы неоднократно туда ездили, первый раз в обществе его родителей, потом в компании близких друзей; при содействии одного из них мы получили фотографию, запечатлевшую наши силуэты и предназначенную для обложки книги Жака. Мы позировали на крыльце маленькой гостиницы со странным названием (как мы могли его тогда не заметить?) «Отель де л’Имаж»[18]. Добавлю, что в наше первое лето, проведенное вместе, я читала «В поисках утраченного времени» и полюбила Пруста. Воды реки, протекающей через нашу жизнь, омывающей наши воспоминания, образующей их напластования, смешивают во мне впечатления от чтения воспоминаний, рассказанных от лица ребенка, моего собственного романа, написанного на основе историй Жака о его детстве, а также нашей совместной жизни, вехи которой вписывались туда, скромные по материалу, но насыщенные эмоциями. Впрочем, Жак не только совершил эту экскурсию в компании Л., они к тому же воспользовались случаем и сняли номер в небольшой гостинице «Мельница Монжувена». Разве сама я мысленно не рисовала подобную эскападу для нас двоих? Узнав, что кто-то сыграл мою роль до меня, я удивилась, поскольку ждала подходящего момента, чтобы предложить ему то же самое. И сразу сценка в очаровательной деревенской гостинице, навеянная страницей дневника, где я прочла эту новость, превратилась в комический штамп анекдота про адюльтер. Этот штамп преследовал меня, как реминисценция знаменитого пассажа, где подруга мадмуазель Вентей, прижавшись к ней, провоцирует ее на извращенные игры, угрожая плюнуть на портрет ее покойного отца, Пруст поместил эту сцену в доме последнего, которого называет Монжувен. С первого же прочтения этого эпизода такое поведение настолько захватило и так глубоко потрясло меня, что я даже перечитала его, не будучи уверенной, правильно ли я поняла, и стараясь удостовериться, не было ли с моей стороны слишком субъективного толкования. В этом, одном из самых диких моих фантазмов, я всего лишь воссоздавала почти вживую сцену, которую низводила до вульгарного утрированного полового акта: я прилепляла Жака к заднице молодой женщины, стоящей на четвереньках на кровати, при свете дня, в комнате, окна которой открыты и выходят в парк, и довольствовалась тем, что в то время, как он яростно двигал ее таз вперед-назад, будто имел дело с тугим выдвижным ящиком комода, я навязывала ему реплику, «что ни одна женщина не доставляла ему такого наслаждения». Это было для меня страшно унизительно, и на этом спектакль заканчивался. Я дозировала причиняемое себе страдание подобно садомазохистам — чтобы не испортить себе удовольствие, они не переходят предела, который способно выдержать человеческое тело. Плевок на мою собственную фотографию, возможно, был бы настолько невыносимым, что мне пришлось бы прервать эти фантазии. Вероятно, я могла бы разрешить себе мазохистское удовольствие только при условии, что оно будет выглядеть почти бурлескно, как это произошло с добродетельной, по мнению Пруста, мадмуазель Вентей, которая позволяла себе радости, только когда делала вид, что ей этого совсем не хочется.

Были и другие, более волнующие образы, которые накладывались один на другой. Много лет назад мы ехали на мотоцикле по горной дороге и увидели внизу пару (наверняка туристов), купавшуюся нагишом в реке, и пока это зрелище не скрылось из виду, мы веселились и с восхищением комментировали тело женщины — крупной и атлетически сложенной. Почти античный характер этой сцены был так прекрасен, что она прочно запечатлелась в моей памяти, хотя ничего не было с ней связано — мы больше туда не возвращались и впоследствии ни в какой связи не вспоминали с Жаком эту сцену. Однако мне показалось, что я нашла очень похожую сцену в его дневнике — описание легкого приключения, героями которого были он сам и некая Дани. Он перенес действие точно в то же место, на дороге в Серабону. Стояла жара, он остановил мотоцикл, они спустились к реке и искупались голые в «ледяной воде». Или я сама добавила это к прочитанному? Мне кажется, что все закончилось буколическим коитусом. У меня нет объяснения непонятному переносу эпизода, подсмотренного мною и Жаком в качестве зрителей, в пространство жизни, прожитое им одним, без меня. Возможно, зрелище купающейся пары настолько запомнилось ему и вызвало у него зависть, что впоследствии ему захотелось воспроизвести его. А может быть, я сама придумала псевдо-воспоминание на основе рассказа Жака? Или он сам все это придумал, перемешав воспоминания и желание? Таким образом, факты, перенесенные моим мозгом в зону воспоминаний, превращались в предвосхищение фактов из ускользнувшей от меня оборотной стороны жизни Жака. В другое время можно было бы заключить, что у меня открылся волшебный дар, как у дровосека из сказки: стоило тому загадать желание, как к его носу прирастала кровяная колбаса; стоило мне сформировать в уме какие-то образы, столь же невинные, как воспоминание о той летней прогулке, как они тут же материализовывались в поведении Жака, увеличивая хандру, и без того заполонившую мое существо.

Это напоминало десяток молитв, чтобы отгонять дьявола: я словно перебирала четки самых что ни на есть обыденных воспоминаний, и, с регулярными интервалами, стечение каких-то обстоятельств повседневной жизни и какого-то невинного эпизода из другой жизни Жака открывали передо мной ужасающую перспективу, в которую я погружалась, как мистик — в экстаз. Скажем, мы говорили о том, что нужно встретить на вокзале нашу приятельницу. Я тут же представляла себе, как он идет встречать другую женщину, берет у нее чемодан, целует в уголок губ. Бинокль был настроен особым образом; если во время фантазмов-мастурбаций я в основном была сосредоточена на положении тела Жака и на его лице, то здесь я видела только его лицо, приближающееся к фосфену[19].

Он предлагал мне пойти прогуляться; я паниковала, как будто, пойди я одна, я встретила бы их вдвоем на своем пути и не знала бы, как поступить — убежать, спрятаться или пройти мимо. Это повторялось так часто, что в результате какое-то время я проводила бок о бок с мужчиной, который в большой степени являлся плодом моего воображения и, несмотря ни на что, незнакомцем, буквально завораживающим меня. Мой внутренний взгляд был прикован к нему. Это был сон наяву, но как в настоящем сне, когда нас притягивает какой-то предмет, до которого мы не можем дотянуться, увязая в чем-то липком, так и в своем сне наяву я была не в состоянии добраться до Жака, и это только подстрекало мое любопытство и усиливало мою тоску.

Другая жизнь Жака, которую я видела в своих грезах, была раем, где он, казалось, ничтоже сумняшеся, беззаботно получает удовольствие, не испытывая ни чувства вины, ни горечи, не заботясь ни о сентиментальных, ни о моральных оправданиях, просто забыв о моем существовании. Его поступки были эгоистичны, а их логика для меня, полного профана, оставалась абсолютно непонятной. Мне не за что было уцепиться. Но даже если он что-то скрывал, врал, обманывал, рассказ не давал тому никаких психологических объяснений (например, Жак хотел наказать меня или отомстить за какую-то совершенную мной ошибку), все это указывало на идеально разработанную механику. Мой страх был сравним лишь с чувством, которое я испытывала ребенком, когда мне рассказывали о заповедях, данных людям древними богами безо всякого объяснения. Я превратила Жака в миф.

Я извлекла на свет божий письма, полученные в начале наших отношений и в спешке тогда же прочитанные; на этот раз я подчеркивала красным отдельные фразы. Как можно было привязать к себе того, чья любовь отвергала «семейную логику» и делала «невозможным путь мелких подлостей и компромиссов»? Того, кто сумел организовать свое время так, чтобы я оставалась в неведении, что он втайне от меня заполняет его разными событиями? Что для того, чтобы делить это время с другими женщинами, он превратил наше жилище в место, которое отныне, как мне казалось, гораздо больше принадлежало ему, чем мне? Чтобы я не знала о том, что памятные нам обоим прогулки, которые мы не раз совершали, теперь могли напоминать ему об удовольствиях, в которых я не принимала никакого участия, но которые его нечеткая память путала с удовольствиями, полученными нами вдвоем? Какой предлог мог найти для себя тот, кто написал: «Ложь бывает вызвана лишь сексуальными причинами. Этика не имеет отношения к сексу. Мы не лжем, ничего не скрываем, истинно порочный человек всегда откроет правду, и это может закончиться катастрофой», когда он должен был отлучиться и скрыть от меня истинную причину? В одиночку я никак не могла связать одного Жака с другим. Я признавала, что прекрасно понимаю содержание писем, отложенных на потом, в тот момент, когда они попали мне в руки, они продолжали сообщать сверхъестественную правду, к которой я никогда не буду готова. Но мое доверие к Жаку оставалось слишком глубоким, чтобы я могла заподозрить его в цинизме в период написания этих писем, а позднее — в непоследовательности или предательстве. Таким образом, я пребывала в нелепом, но искреннем ожидании, что в логику доводов, которые он мне тогда приводил, окажется вписанным рассказ о его связях с женщинами. Я провоцировала бесконечные объяснения, которые происходили, когда мы сидели напротив друг друга за обедом, лежали бок о бок ночью, беседовали по телефону, если Жак находился на юге, а я в Париже; все могло начинаться с писем, которые мы посылали друг другу, а заканчиваться разговорами, длившимися часами. Случалось, что мы обменивались репликами, не повышая голоса, но чаще всего, поскольку мне нужно было полностью завладеть его вниманием, я действовала как разладившийся компас. Сначала я качала головой вправо-влево и размахивала руками, потом включалось тело, а затем опустошающие рыдания. Мы называли это «кризис».

Кризисы проходили по единой схеме. Либо я раскапывала новую подробность мифической жизни Жака, либо, как я уже говорила, незначительное событие напоминало мне какой-либо эпизод или чей-то облик. И то и другое воздействовало как галлюцинация. Начиналась внутренняя работа, мысли путались. Внезапно перед внутренним взором возникала фотография, прерывая ход логических рассуждений, и внимание переключалось на призрачную женщину с волосами, небрежно перехваченными косынкой, опирающуюся на балюстраду у моря. Гонишь от себя этот образ, перечитываешь фразу, угрожающе замершую на экране компьютера, и вдруг, в надежде определить место действия, переносишься к балюстраде, напоминающей «балюстрады под старину»: такие строят в слегка претенциозных новомодных особняках. Тогда говоришь себе, что вернешься к фотографии позже, чтобы прояснить все детали. Но передышки, конечно же, не получается: широкая элегантная накидка, в которую кутается женщина, порождает это наваждение — раскаленное железо пытки, эта накидка не дает оторваться от черно-белого снимка. В те периоды времени, когда активно работает не столько воображение, сколько то, что мы ошибочно именуем отвлекающими моментами, моя единственная интеллектуальная деятельность то прерывалась, то скачками продвигалась вперед, не затронутая воздействием этих симулякров.

Хотя я прекрасно понимала, что расследование мифической жизни Жака можно вести только самостоятельно, — я ни за что не стала бы задавать вопросы подозреваемому, поскольку, чтобы сопоставить вещественные доказательства, которые Жак из деликатности не посмеет мне предъявить, мне было необходимо это тайное одиночество, заполненное работой мысли; но, как это ни странно, я тоже не собиралась предъявлять ему эти доказательства, поскольку не хотела ставить его в неловкое положение или выдвигать ему какие-то обвинения. После первых же инцидентов я совершенно бессознательно держала свои находки в тайне, надеясь, что он заметит мои стигматы; я ждала, что он возьмет на себя инициативу и будет врачевать мои раны, я надеялась получить доказательства возвышенной любви, полагая, что Жак на расстоянии сумеет почувствовать то, что чувствую я. Мое негласное условие предполагало, что его ответ будет иметь для меня цену лишь в том случае, если он опередит мой вопрос. Долгое время я мысленно сочиняла новый сценарий взамен оскорбительного, где Жак утешит меня, тем самым показав, что видит меня, иначе говоря, все мои безыскусные страдания, насквозь, — ведь, действительно, и по сей день я жила, не питая никаких подозрений, совершенно не подготовленная, а это значит, что защитные механизмы иммунной системы не успели вступить в действие; Жак интуитивно и тотчас же мог угадать, почему. Параллельно с фантазмами, в которых он демонстрировал полное ко мне презрение, иначе говоря, показывал, что ни чуточки не принимает меня в расчет, у меня появились и другие сценарии, которые, напротив, подчеркивали его удивительное мягкосердечие и сострадание, достойное святого. Помогая врачевать мои раны, Жак тем самым соединил бы обе свои ипостаси. Иными словами, ждать мне пришлось бы очень долго.

Счастливы те, кто беден воображением! Счастливы те, кто не ищет скрытый смысл знаков в Талмуде или Массоре[20], кто действует, не задумываясь о последствиях и не придумывая наперед ответы для любого случая, кто не переосмысливает свое прошлое, не верит в приметы, кто никогда не ведет внутренние диалоги со своим оппонентом… Впрочем, сколько раз Жак упрекал меня за то, что я не радуюсь сегодняшнему дню? Я могла бы ответить ему, что наши с ним непрерывные разговоры наполняли радостью настоящее, поскольку в глубине души я вела их постоянно; потом я застигала его врасплох, когда он забывал суть предыдущего спора, в то время как я молча искала аргументы и наконец находила правильный ответ на одно из его замечаний. Я репетировала фразы, как будто должна была произносить их перед публикой, составляла их заранее, придирчиво подбирая слова, иногда даже проверяя их значение в словаре. В целом это был напрасный труд, поскольку Жак не мог проследить ход моих мыслей и давал понять, что я говорю загадками. Тогда я начинала импровизировать и, выбирая в словесной перепалке неподходящие слова, снова увязала в зыбучих песках взаимонепонимания.

Сколько стратегических хитростей я придумала, не говоря ему при этом ни слова, чтобы он уяснил, что эта фотография (наверное, он сам бы очень удивился, найдя ее на дне ящика, где никогда не шарил) попалась мне на глаза и что я требую всего лишь некоторые дополнительные сведения о женщине, запечатленной на снимке: примерную дату и место, где было сделано фото, а также продолжительность их связи — мне нужны только голые факты. Если мне казалось, что я узнала место, все средства были хороши, чтобы намекнуть на это, как будто Жак ухватится за такую возможность и расскажет о девушке, которую привел с собой. Или же я задавала ему вопрос по существу, например, кто ему больше нравится — девушки с длинными или короткими, как у меня, волосами? (Если бы он опрометчиво ответил, что, конечно, он больше всего возбуждается, когда гладит по голове женщину по имени Франсуаза, с которой, кстати, прогуливался по так хорошо знакомой мне дороге, — разве тогда я не испытала бы ту же острую боль, которой завершались все мои фантазмы, все попытки получить подтверждение своей ненужности?) Мне казалось, что я могу угадать, когда была сделана фотография. Уловка могла быть еще хитрее; я воскрешала в памяти трудности, с которыми должна была столкнуться в тот момент, срочную потребность в моральной поддержке, и по глупости ожидала, что Жак, ощущая свою вину, признается мне, почему он не заметил моего смятения. Разумеется, этого так и не произошло, и, полностью отказавшись от своего первого побуждения, чувствуя себя психологически опустошенной очной ставкой с девушкой, изображенной на фотографии, я неожиданно для себя произнесла: «Я нашла у тебя в ящике фотографию».

Одно из преимуществ фантазирования — то, что мы пользуемся абсолютной безнаказанностью, независимо от совершенных нами жестоких или непристойных поступков. Я была настолько погружена в тяжкую атмосферу, сопутствующую моей полной одержимости, что не сразу заметила, насколько Жак оскорблен посягательством на его личные бумаги и моим рискованным толкованием его книг. В конце концов, все это походило на своего рода вторжение в его подсознание. Потребовалось, чтобы в одном из новых писем, посланных мне, он упомянул об «ущербе, вызванном моим вторжением в самое для него дорогое (наряду с нашей совместной жизнью) — в его творчество и сопутствующие игры бессознательного». Он должен был прямо мне сказать, насколько он «опустошен и убит», чтобы я начала осознавать, что происходит. До этого момента я не сомневалась, что тот, кто видит меня насквозь, не станет все объяснять и прощать. В течение нескольких дней моя навязчивая мысль заставляла меня прятаться, мешая мне принять приглашение (от людей, к которым Жак ходил в компании одной из своих таинственных спутниц) и пользоваться какими-то вещами (к которым она прикасалась); я жила, как больная, чьи заторможенные движения ограничены пределами кровати; скованная, зажатая в рамках табу, которые были бы совершенно непонятны тому, кто наблюдал за мной и с опаской подмечал приближение нового кризиса. В общем, когда наконец я обрела способность ясно выражать то, что думаю: из последних сил произносила предложение, как если бы предпринимала страшное усилие, глядя куда-то в пустоту, потому что в ту минуту превращалась в подвешенную безымянную частицу, — Жак реагировал мгновенно. Он ни разу не ответил ни на мой вопрос, ни на мое ожидание. Он ссылался на мои собственные провинности, напоминал, что я постоянно участвовала в каких-то оргиях и, самое главное, что долгое время мое желание было направлено не на него и уводило меня в сторону. Надо заметить, что если я без конца подсчитывала и анализировала его отношения с женщинами, то и он составил список моих любовников. Прочитав его дневники, я узнала, что он подозревал нескольких знакомых, но, увы, избранная мною манера поведения, казавшаяся мне единственно правильной, лишала меня возможности поговорить с ним в открытую. Наверное, справедливости ради, нам следовало быть взаимно откровенными, а мне — взяв на себя инициативу, начать разговор, попросив его пойти мне навстречу. Но, как я уже объяснила, я ждала, чтобы он сначала «угадал» незаданные мною вопросы и сразу же на них ответил, а иногда, вовсе не из врожденной честности, а чтобы каким-то окольным путем вызвать его на откровенность, я решалась рассказать ему, чаще всего просто подтверждая его подозрения, что спала с тем-то и тем-то. Идя на уступки, я пыталась чуть глубже проникнуть в его собственную вселенную.

* * *

Подведение отрицательного баланса — «то, что ты от меня скрыла, то, что ты не понял, то, что я не могла тебе сказать, то, что мы потеряли…» — эту партию без конца разыгрывают ссорящиеся пары. Они тогда не отдают себе отчет в том, что разделительная полоса, проведенная в их бухгалтерской книге приходов-расходов, — это одновременно и соединительная линия. Независимо от результата конфликта: проиграют они или выиграют, те минуты, те действия, когда партнеры считают, что они разделены, на самом деле представляют собой особые зоны, пусть и плохо очерченные, но отмеченные зигзагом соединительного шва. Это напоминает прием обмена местами в бульварном театре. Когда один персонаж входит со стороны сада, тот, кого он ищет, сразу же выходит через двор, они разделены перегородкой, за которую может проникнуть голос или взгляд, и это порождает недоразумения. Время от времени из прошлого доходили свидетельства скрытой от меня жизни Жака. Я уже говорила: раньше они не привлекали моего внимания, и только теперь у меня раскрылись глаза. Среди них оказался и сделанный украдкой жест, адресованный Жаком одной из его приятельниц. Пьеса Жака была поставлена в провинциальном театре, заказали автобус, чтобы многочисленные друзья могли поехать на премьеру спектакля. Мы очень веселились по дороге туда и когда возвращались в Париж поздней ночью. Мы прибыли к месту назначения, и в неярком свете фонарей на площади Наций я увидела, как Жак ласково проводит тыльной стороной указательного пальца по щеке задремавшей девушки, стараясь разбудить ее. Я вспомнила, что он точно так же гладил меня в нашу самую первую встречу. Весь путь я просидела в автобусе рядом с Ф., одним из моих приятелей-любовников, с которым мы непрерывно поддразнивали друг друга, ведя вполне дружеский диспут в области эстетики. Назавтра в своем дневнике после краткого отчета о поездке Жак написал: «Подозрения по поводу Катрин. Роман с Ф.?» Сама я ничего не записывала, я сделала наблюдение, мгновенно интерпретировала его и тут же загнала вглубь памяти, придавая этому не больше значения, чем если бы заднее стекло автобуса было киноэкраном. Но теперь я восстановила эту сцену, и в узком пространстве автобуса с низким потолком, вынуждающим пассажиров при перемещении нежно и заботливо склоняться над сидящими, наши жесты и слова — мои и Жака — а также обращенные к нам в ответ жесты и слова собеседников обретали смысл, перекрещивались, задевали нас четверых, словно крылья летучих мышей. Бульварная пьеса переросла в странную партию — незавершенный квадрат, где жесты и слова, дополненные взглядами, выражали подспудные желания и чувства.

Мы не выбираем любовниц и любовников для тех, кого мы любим, как не выбираем родственников себе или им. И это подобие сексуального родства, к которому вынуждают некоторые признания, иногда проживается нами как невольная сделка с совестью или даже отказ от собственных принципов, опошление своего участия в физической близости. Я была еще слишком молода, когда доверила случаю выбор многих сексуальных партнеров, и в результате поняла, что не следует быть слишком щепетильной в этой области; разумеется, этот вид близости потряс меня гораздо меньше, чем Жака. Он же, напротив, оказался перед целым набором не лучших представителей рода человеческого, общество которых не всегда было для него лестным. Я видела, как уныние сменяется у него брезгливостью, а затем и искренним возмущением, если я подтверждала, что я спала с кем-то, кого он считал полным придурком, или с кем-то другим, от кого он не мог ожидать ничего, кроме неприятностей, или еще с каким-то из его друзей, кому, как он опасался, недостает моральных принципов. Я отчетливо помню положение наших тел и выражение его лица, когда я называла некоторые имена, понизив голос почти с вопросительной интонацией: «Знаешь, о чем я говорю? Ты помнишь Унтеля?»; так обычно случается, когда задаешь наводящий вопрос, чтобы убедиться, что собеседник понимает, о чем идет речь. Однажды мы разговаривали, стоя на небольшой лестничной площадке перед спальней, он — на нижней ступеньке следующего марша, я — на пороге, и уже входя в комнату, я перехватила его взгляд, полный всех этих смешанных чувств. Напоминало ли это ситуацию, когда я собиралась окончательно съехать из квартиры, где жила с Клодом? У меня сохранилось лишь воспоминание о раскрытом чемодане, лежащем на кровати, — мое зрительное восприятие было обострено, поскольку образ, на котором оно сконцентрировалось, отторгал все другие образы и мысли; они были бы невыносимы: например, я гнала от себя эротические эпизоды, которые могли возникнуть в воображении по ассоциации с произнесенным именем, словно Жак мог увидеть их в виде непристойной реплики, нарисованной в кружочке над моей головой, как рисуют комиксы. Было ли для меня также необходимо, чтобы разговор с Жаком прочно и подробно запечатлелся в моей памяти, чтобы со временем я бы смогла его проанализировать?

Всякий раз, когда в ответ на мои настойчивые расспросы о его поведении Жак приводил мне примеры из моего собственного, его доводы поражали меня, словно он внезапно спутал меня с кем-то другим; мне требовалось мобилизовать всю свою логику, чтобы не расценить их несправедливыми. Разве ему было невдомек, что я распоряжалась своим телом бездумно, а иногда даже небрежно? Я походила на матроса, отвечающего на зов океана, в чьем примитивном сознании недавние заходы в порт сливаются в нерасторжимое целое с воспоминаниями и снами и в конце концов образуют ту же неопределенную категорию. Моя жизнь была так хорошо разделена перегородками, а все сексуальные связи — длительные или случайные — были так надежно спрятаны среди моих фантазий, что в итоге, как это ни парадоксально, к реальности меня возвращали не плотские ощущения, а игра воображения, увлекавшая мое тело в погоню за приключениями. Если бы меня спросили, я бы ответила, что единственной связью с реальностью была та, которой я связала себя с Жаком. Это разделение жизни подкреплялось впечатлением, что никакие превратности судьбы не коснутся ни моей профессиональной, ни нашей совместной жизни, я и представить себе не могла, что мы можем расстаться, и это было единственной реальностью, которая принималась в расчет.

Итак, он вынудил меня признать, что ухудшению наших отношений наверняка способствовал уклад моей сексуальной жизни, и даже не с физиологической точки зрения, как это могло показаться. И не столько из-за бесконечных походов на сторону я стала проявлять меньше интереса к Жаку, виной тому, скорее, было постепенное и полное изменение моего поведения. Мне на ум вновь пришла короткая фраза, произнесенная давно, когда мы еще сравнительно недолго прожили вместе и ехали на прогулку с друзьями — одной супружеской парой. Мы очень непринужденно говорили, не помню уже о чем, возможно, вспоминали какие-то сексуальные приключения, и я внезапно воскликнула: «Жак выбрал меня, потому что думал, что я задвинута на сексуальной почве, но глубоко ошибся!». Это прозвучало как шутка, и наши друзья, которые, вероятно, были осведомлены о моем образе жизни, казалось, не приняли мои слова всерьез, но если бы я над ними задумалась, то спросила бы себя, что могло подтолкнуть меня к такому заявлению, в которое сама я ни секунды не верила. Хотя я и не была «сексуально озабоченной» в полном смысле этого слова, но никогда не упускала возможности пойти на любовную авантюру, то есть была активнее других в этой сфере. Однако я не только произнесла эту фразу, а еще и помнила о ней, несмотря на ее шутливый характер. А может быть, я уже отчетливо понимала тогда, что в моем либидо происходят какие-то изменения? Я уже говорила, как лавировала, избегая указаний Жака, которые он адресовал мне в своих давних письмах, как я пыталась оправдывать свою вину, несомненно, из-за того, что мне приходилось что-то утаивать, приписывая свои эскапады своему старому «я», сохранившемуся со времен нашего досовместного существования. Если я различала в себе «прошлую» Катрин, то это означало, что существует «настоящая», которая начинает воспринимать собственную философию несколько отрешенно, пусть это и звучит слегка высокопарно — как философию либертенов[21]. У меня больше не было основания защищать ее, как в том старом экзальтированном письме Жаку, которое я написала, когда была одна дома и вдруг обнаружила, что туда периодически приводят другую женщину. Меня гораздо больше занимала моя работа, мне требовалось признание своих достижений, которое в значительной степени удовлетворяло бы мой нарциссизм; а поскольку я чувствовала себя действительно свободной, то, вероятно, меньше нуждалась в роли проповедницы распутства. И расстояние, на которое я медленно отступала, не только отдаляло меня от авантюр: оно изменило чувственную сферу моей жизни. В своем старом письме Жак цитировал Лакана — «сексуальных отношений не существует» — и обвинил меня в том, что я в это «верю». Если бы, когда Жак послал мне это письмо, я даже действительно в это верила, то в период кризиса, о котором я сейчас рассказываю, от этой веры наверняка уже ничего бы не осталось.

Как описать ситуацию, которая складывалась в течение пятнадцати лет? Ты теряешь из виду друга — сначала все собираешься позвонить ему, а потом про него забываешь. Появляется новый, ты проводишь с ним ночи, взмокшая от наслаждения, и вот как-то после ужина, когда, несмотря ни на что, в вас обоих вспыхнуло желание, ты уезжаешь от него на такси, небрежно поцеловав на прощание. Ты не пыталась прижаться к его губам, а он к твоим. В следующую ночь ты вырываешься из объятий четырехголовой (а может быть, и более того) гидры, которая колышется и стонет на огромной кровати, и слышишь, как, впервые в жизни, ты отвечаешь тому, кто нежно пытается удержать тебя, что ты немного устала. Я никогда не обижалась, не рвала отношений, не принимала решений, которые могли бы изменить мою сексуальную жизнь, и тем более не торопилась прояснить для себя какие-то незначительные факты, если могла найти в них повторение моего прежнего поведения, но, в другой раз, я могла, невзирая на усталость, продолжать трахаться. Но тогда я напоминала плохого актера, который не может вжиться в роль из-за того, что бесконечно репетирует одну и ту же сцену.

Моя связь с Жаком установилась в контексте определенного сексуального режима, которого я придерживалась в момент нашей встречи, но затем претерпевшего изменения, и теперь мне казалось возможным, что развитие наших отношений могло бы произойти при молчаливом отказе от этого режима. Во всяком случае, мне не хотелось вспоминать, что наши отношения были с ним как-то связаны. Интересно, имела ли моя маниакальность, из-за которой мне часто приходилось устраняться из жизни Жака, ретроспективное действие и распространялась ли она на наши прежние отношения? В то время как я многократно прокручивала в голове фантазмы, неутомимо заставляя его участвовать в непристойных сценах с другими женщинами, я была уже не в состоянии вспомнить те моменты, которые мы проводили с ним наедине. А может быть, меня терзали угрызения совести, которые возникли уже давно, когда он в своих письмах критиковал мое поведение, и побудили меня не «компрометировать» наши с ним отношения таким поведением? Освободилась бы я от скрытого чувства вины, если бы начала идеализировать наш союз, не подпуская Жака к сексуальному общению, как к чему-то слишком банальному? А может быть, в результате наших дискуссий, когда Жак подвергал мою личность всестороннему анализу, я так конкретно идентифицировала себя с тем образом, который, как мне казалось, он составил обо мне — фанатке случайных и многочисленных половых связей, что была уже не в состоянии представить себе, что наши стабильные отношения способны доставлять радость? Во время бесконечных споров нам приходилось во всех малейших подробностях воскрешать наше прошлое, но при этом у меня из памяти, обычно впитывавшей все, как губка, к моему огромному изумлению, полностью выпали минуты сексуального блаженства, испытанные с Жаком. Он старался сохранить их; я же была в полном смятении, что они бесследно стерлись.

Я получила несколько открыток, на обороте которых он описывал отдельные сцены, пытаясь пробудить во мне воспоминания. Как, например, в какой-то клетушке я отсасывала ему, сидя на корточках («твои голые ляжки торчали из-под задравшейся юбки»), а затем резко одернула ее и пошла встречать посетителя, которого он не мог видеть, поскольку «не отрывал взгляда от твоей задницы, которая покачивалась под легкой материей». В другой раз он долго описывал наши неоднократно повторявшиеся ночные экзерсисы, когда, по его утверждению, он отымел меня «во все места», а я подстегивала его криками, вульгарными словечками, пришпоривала, ударяя по ляжкам и ягодицам, и к наступлению трудового и достаточно насыщенного дня мы оказывались совершенно вымотаны. Читая эти строчки, я испытала сильные эмоции, а главное — облегчение, что почувствовала, наконец, проявление его любви — ведь я так долго и упорно считала, что Жак безразличен ко мне, отвергает меня, и это ощущение облегчения было сродни сексуальному возбуждению: та же волна разливалась по телу, раскрепощая его от солнечного сплетения до влагалища. Рассказы Жака не надоедали мне. Они так живо действовали на меня, словно мы наяву и заново переживали эти сцены, но проживали их, как в первый раз.

Когда мы надолго расставались, приходили открытки. Мы компенсировали географическую отдаленность телефонными разговорами, я так сильно прижимала трубку к уху, что оно потом горело. Ужасные это были диалоги! По телефону невозможно заменить слишком грубое слово просто взглядом или удержаться от ядовитой реплики под встречным взглядом; поэтому любые выпады получаются более резкими, хотя то, что собеседник невидим, облегчает, как и на исповеди, самые трудные признания. Высказав все аргументы, мы чувствовали полное опустошение; однажды у меня слегка закружилась голова, и я даже выронила трубку. В последующие дни я занялась сочинением нового сюжета, в который до конца не верила, но зато благодаря ему я отвлекалась от страданий, получая облегчение как от плацебо: поскольку наш конфликт был неразрешим, я пришла к заключению, что мы должны расстаться по моей инициативе: я куда-нибудь перееду. И это сразу повлекло за собой массу проблем: я не смогу обойтись без своей библиотеки, а как разместить столько книг в маленькой квартире, и у кого останется кот?.. Наконец, через несколько часов или несколько дней, кто-то из нас первым звонил по телефону, чтобы невозмутимо осведомиться о чем-то незначительном. Мы осмеливались робко произнести несколько слов извинения, и поскольку невозможно было молча обняться, стараясь помириться, Жак придумал фокус с открытками, которые приходили сразу по четыре-пять штук. Эти нежно-порнографические послания возвращали телу былую силу, заставляли забыть о виртуальных диалогах. Я искала открытки среди почты, с восторгом читала и перечитывала их.

Они делали меня восхитительно посторонней для самой себя. Я забыла про приключения, о которых напоминали мне эти послания, и теперь они позволяли мне легче проникнуть в тот рай, где обитал Жак и куда, как я полагала, мне нет доступа. В некоторых конкретных обстоятельствах я, как умела, находила это ощущение собственной чуждости, которое неизбежно сопровождается ощущением свободы — свободы быть другой, свободы на мгновенье вырваться из когтей страдания. Говоря о наших расставаниях — это были встречи после разлуки. В течение десяти дней или двух недель мое одиночество было насыщено фантазиями — и мучительными, и утешительными. Когда Жак приезжал встречать меня в аэропорту Перпиньяна или, наоборот, возвращался в Париж, то в самые первые минуты нашего воссоединения я пользовалась этим переходом из одного состояния в другое — когда мы уже не разлучены, но еще не успели привыкнуть друг к другу, — так мне хотелось пусть ненадолго, но продлить ощущение полной погруженности в мир фантазий. Я могла заново пережить столь чудесные ситуации, как те, о которых шла речь на обороте открыток. Тогда исчезали угрызения совести: они могли возникнуть сразу после ссоры, преодолевалась неловкость, почти робость: я могла привнести их в наши сексуальные отношения. Когда я отправлялась в путешествия, я специально никогда не надевала трусов и, как только усаживалась рядом с ним в джип, выставляла колено, чтобы он нежно положил руку мне на бедро. Я требовала продолжения ласки, пока он не обнаруживал поджидавший его сюрприз — мой лобок. Как только мы выезжали на шоссе, я стягивала с себя одежду; когда мне удавалось вытащить его член из тугой оболочки джинсов, это вызывало у меня эйфорию и повергало в состояние полной расслабленности. Скорость, из-за которой кажется, что автомобиль отбрасывает от себя неподвижные предметы на обочине, создает вокруг тела особое пространство, узкую зону, где не действуют никакие законы, где нагота естественна, как у животных, и не вызывает стеснения.

Или же я без предупреждения приходила встречать Жака на Лионский вокзал, в плаще, надетом на голое тело. Шагая рядом с ним по перрону или сидя возле него в метро, я забавлялась тем, что он пребывал в полном неведении, что до объекта его желания достаточно протянуть руку: так веселятся, когда заставляют ребенка искать припрятанный от него подарок, подбадривая словами «Горячо, горячо!»; я вела себя тогда особенно нежно. Я ликовала — в толчее метро всего один миллиметр ткани отделял Жака от моего голого тела, можно было одним жестом убрать эту преграду, что я и делала, расслабив пояс прямо перед входной дверью нашего дома. Случалось, что мы трахались прямо на пороге.

* * *

В наших спорах Жак всегда ставил во главу угла сексуальные отношения, независимо от моего поведения вообще и с ним — в частности, и это в какой-то степени объясняло его собственную позицию — ведь если, в конечном итоге, я проявляла «безразличие» или «скуку», то он неизменно хотел меня. Но несмотря на то, что мои фантазии с его участием в главной роли, как кинокамера, снимающая порнофильмы, были сфокусированы на сексуальных актах, мои претензии к нему никогда не касались непосредственно этой сферы. Как это ни парадоксально, я могла представить себе, чтобы он уверял какую-то незнакомку, что ни одна женщина на свете еще не доставляла ему такого удовольствия, я могла довести эту сцену до того момента, когда все ее тело сотрясается от оргазма, но я никогда не смогла бы бросить ему упрек: «Ты хотел другую женщину сильнее, чем меня» или еще того хуже: «Я ненавижу тебя за то, что ты занимался любовью с другими». Это вовсе не означало, что я образумилась и признала, что он имеет равное со мной право на свободу, просто я не сомневалась в свидетельствах его любви ко мне или в его привязанности ко мне как к женщине. Не теряя надежды, я снова и снова принималась расспрашивать его, в расчете на его бесконечное терпение, неизменную заботливость — проявление его любви. Мои первые вопросы, как я уже говорила, касались лишь общих сведений — дата, место или условия встречи, по крайней мере, я так это преподносила. Сама не понимая, зачем я это делаю, я пыталась заменить каждую деталь в моих воображаемых реконструкциях подлинной, какую мог вспомнить Жак; я хотела взглянуть на гипотетический подлинник картины, которую рисовала прежде с закрытыми глазами. Однако, поскольку Жак редко отвечал на мои вопросы или уточнял какие-то конкретные детали, этот подлинник не мог заменить вымышленной картины, он только позволял выделить отдельные штрихи, отчего она становилась еще более мучительной. Мне хотелось бы добраться до всех его еженедельников за многие годы, до его расписания час за часом, получить записи обо всех его свиданиях. Я пыталась выбраться из этой лужи с пиявками, я хотела жить рядом с мужчиной с незапятнанной совестью и в его беззаботном мире.

После долгих колебаний я решилась задать первый вопрос, сформулировав его как можно лаконичнее и проще: «Ты ходил на ужин к супругам X вместе с Л.?». Не успела я закончить фразу, как Жак мгновенно вскипел (теперь он будет так реагировать каждый раз). Он больше не может выносить мою «болезненную ревность», «мазохистское переливание из пустого в порожнее». Проявив осмотрительность, я осторожно намекнула ему, что моя любознательность носит абсолютно безобидный характер: если он подтвердит этот факт, я больше не буду об этом думать. Но Жак уже не слушал меня, он тоже страдал и страдает и теперь требует, чтобы я пощадила его. Я проиграла. Тот, кто это произнес, не мог распахнуть передо мной райские врата; мне в свою очередь оставалось лишь попытаться разжалобить его примерно такими доводами: то, что он окружил себя молоденькими девушками, оскорбляет мое тело, тело зрелой женщины; он уделяет им отеческое внимание, которого я лишена; наши друзья, сговорившись, скрывают от меня его связи, и я выгляжу посмешищем в их глазах.

Во время наших первых разговоров после того, как я получила доступ к его дневнику, я с удивлением поймала себя на том, что капризно заявляю о своем желании прибегнуть к пластической хирургии: ведь отныне мне придется соперничать с двадцатилетними девушками. Прежде такая мысль не приходила мне в голову (впрочем, она вообще не должна была бы возникнуть). Пока я делала это неожиданное заявление, я почувствовала, что я не только веду себя, но даже внешне почти напоминаю чистой воды несколько старомодную буржуазную дамочку, таких — очень ухоженных и знающих, как себя вести, когда изменяет муж, — изображали в романах-фотографиях, которые я просматривала подростком. Я настолько вошла в эту роль, что, в сущности, могла бы теперь, как содержанка, попросить денег, предвкушая, какое получу удовлетворение, если надену элегантную шубу. Говоря это, я сидела, выпрямившись на стуле, но создавалось впечатление, будто я развалилась на нем нога за ногу, лихо упершись рукой в бедро и подперев ладонью подбородок. Гораздо раньше, после того как в моей жизни произошла трагедия, меня также выручил один речевой стереотип. Когда моя мать наложила на себя руки, а все остальные близкие родственники — жившая с нами бабушка с материнской стороны, мой отец и мой брат тоже ушли из жизни еще раньше, — я столкнулась с ужасом от этого самоубийства в полном одиночестве, без поддержки тех, кто мог бы разделить мое горе. Долгие годы я была убеждена в том, что эта трагедия лишила меня твердой веры, сопутствующей нам с детства, — веры в свое будущее, при этом я не смогла бы назвать конкретные цели, от которых мне пришлось бы отказаться, и испытывала бессилие; та, в кого превратилась маленькая полная амбиций девочка, погруженная в книги, оказалась в полной растерянности. Я пыталась рассказать об этом Жаку, и в один прекрасный день не нашла ничего лучше, чем произнести такую фразу: «Смерть матери сломила меня».

«Терпеть не могу штампы!» — резко ответил он мне, правда, из самых лучших побуждений, в надежде, что я отвлекусь от этой трагедии. Я почувствовала себя еще более обескураженной и вдобавок униженной, поскольку меня поймали на месте преступления: я произнесла шаблонную фразу. Но в последующие дни я, в конце концов, пришла к решению, что не стану отрекаться от слова «сломила», даже если обычно его употребляют не к месту, излишне мелодраматично, и поэтому, вопреки первоначальному смыслу, оно звучит напыщенно. Не случайно же штамп именуют штампом. Когда мы к нему прибегаем, это вовсе не означает, что в данный момент нам не хватает ясности ума, мыслительных способностей или же культуры, позволяющей пользоваться более изощренным и соответствующим случаю словарем: просто нам нужно к кому-то примкнуть. В растерянности перед лицом горя, как и в эйфории огромного счастья, мы не способны оставаться в одиночестве: так бывает, когда мы переживаем какие-то исключительные эмоции и стараемся с кем-то разделить их и тем самым умерить, иначе говоря, ослабить их накал. Конечно, я выражалась так, как принято выражаться на телевизионных исповедальных шоу, но я бы сама, не колеблясь, пошла бы на сцену, лишь бы убедиться, что на самом деле совсем нетрудно и даже естественно публично объявить, что твоя мать в депрессии выбросилась из окна, и тогда страдания растворятся в гуле ничего не значащих реплик. Когда я выдвинула идею о возможной подтяжке лица, я проецировала на себя расхожую роль женщины, которая верит, что все проблемы решаются с помощью внешности, и, погрузившись в эти безыскусные мысли, почувствовала, что прихожу в себя после страшных потрясений. К этому нужно добавить, что я постепенно разрабатывала фантастические сценарии сексуальной жизни Жака, следуя, как уже говорила, определенным стереотипам; и теперь, когда я сама выбирала для себя шаблоны поведения, я как бы воплощала их в реальность. Иначе говоря, стереотипы и реальность смешивались в континууме жизни. Возраст обманутой женщины, как и влечение зрелого мужчины к молоденьким девушкам, а также принятые в обществе шутки над мужьями-рогоносцами — эти постоянные величины сентиментальных и сексуальных вымыслов — служили для меня определенными ориентирами, незначительность которых в расчет не принималась, они создавали для меня иллюзию реальной жизни, состоящей из коротких продолжений моих фантазмов. Эпизод с желающей омолодиться дамой, чьи реплики я могла бы воссоздать в подлинном диалоге с Жаком, был логическим продолжением другого эпизода — я, например, заставала его в нашем доме в компании юной подружки, что в данном случае оказывалось лишь плодом моего больного воображения. И без того понятно, что все эти доводы не могли дать Жаку ключа к разгадке тайны: в чем же кроется причина моего отчаяния; оно настолько пугало его, что он даже начинал испытывать жалость к самому себе.

Случалось, что наши споры затягивались до глубокой ночи; мы лежали бок о бок в постели, как фигуры на надгробьях, устремив глаза в темноту, правда, не столь глубокую, как в их случае, но так же близко друг от друга, как и они, и в то же время разделенные ложбинкой в складках простыни. И пока соль от высохших слез дубила мне щеки, а слова слипались в черный комок, забивший рот, я уже не ждала от него ни единого слова, а только какого-нибудь жеста. Я говорила ему: «Ну хотя бы пошевелись».

Мне хотелось сочувствия, такого, которое я испытываю, например, при взгляде на стариков, слишком слабых физически, чтобы видеть мир за пределами своей квартиры, при взгляде на детей, от которых прячут потайные ключи к мирозданию, при взгляде на животных, которые ищут дорогу, прижавшись мордой к земле, — они неспособны понять суть гнетущего их страдания. В нем растворяется все их существо, и их остановившиеся взгляды, обращенные на всезнающих и ответственных за них мужчин и женщин, свидетельствуют о том, что они сжились со своим несчастьем. Я искренне полагаю, что и мне самой свойственна подобная доверчивость, когда я страдаю, но могу найти только те объяснения, которые можно выразить словами, не погружаясь в бездны личных эмоций. Возможно, меня легче было бы понять, если бы, не прибегая к клише и не искажая незначительных событий повседневной жизни в угоду своим фантазмам, я просто начала бы их пересказывать. Мне это вообще не приходило в голову, поскольку никогда, как мне кажется, мое подсознание не рискнуло бы доверить Жаку секрет моих мастурбационных галлюцинаций, которые по сути представляли собой лишь мое видение его развлечений с другими женщинами. Невозможно было требовать от него повышенного внимания, как я пыталась в те минуты, и одновременно пересказывать роман, в котором из-за его безразличия и пренебрежительного ко мне отношения я оказывалась исключена из его сексуальной жизни. Я ждала проявления этих чувств точно так же, как пристрастилась к этой невыносимой, мучительной пытке. У меня в горле застрял черный комок — словно застывающая лава, а из всех органов чувств у меня осталась одна кожа, и я надеялась, что Жак приласкает ее, погладив указательным пальцем.

Случалось, что, ни слова не говоря, он овладевал неподвижной марионеткой, лежащей рядом с ним, приподнимал ее, устраивался между бедрами и задирал ей ноги. Я не сопротивлялась и молчала, предоставляя в его распоряжение свои конечности и плоть, и тоска, которая только что обуревала меня, внезапно перерастала в захлестывающую меня волну наслаждения. Потом мы наконец засыпали.

Но кризис не всегда заканчивался таким образом, и часто случалось, что между нами внезапно возникала тишина иного рода, остающаяся и по сей день для меня непостижимой. Я никогда не могла понять, почему Жак все чаще и чаще неожиданно прекращает свои объяснения и замолкает; я не понимала, чем он руководствуется в ту минуту. Он поворачивался на бок, я спрашивала, не сердится ли он, он отвечал, что нет, — и всё, мне больше не удавалось ничего от него добиться, я могла пытаться вернуться к разговору назавтра или через день, держать его за руку, звать по имени, словно он от меня удаляется, или же наоборот, стараться внушить ему ласковым тоном, что кризис прошел, или просить, чтобы он произнес хоть слово, но он уклонялся и, не подавая виду, что я обидела его своими упреками, уверял, что нужно подождать и тогда все пройдет. И действительно, два, три, четыре дня спустя, совершенно неожиданно для меня, он вдруг обращался ко мне с каким-то пустяком, и на этот раз в его тоне и голосе уже не чувствовалось напряжения. Загадочная личность, оккупировавшая мое воображение, привлекала меня в той же степени, в какой приводило в замешательство загадочное поведение человека из реальности. Во время этих периодов молчания у Жака было выражение лица как у случайно встреченного прохожего — невозмутимого, погруженного в свои мысли, и если тот по невнимательности задевает другого прохожего, то вежливо извиняется с отрешенным взглядом. Самое ужасное заключалось в том, что когда Жак действительно проявлял ко мне безразличие, которое я старалась отыскать в своих фантазмах, то это вызывало во мне панику. Я была не в состоянии предугадать и дождаться того момента, когда он опять обратится ко мне — или, скорее, я просто не выходила из этого ожидания, погрузившись в него на веки вечные.

Дни шли, и я очень гордилась собой, если восемь или десять дней подряд наши отношения были пусть и слегка напряженными, но без эксцессов; я не поддавалась искушению манившей меня лестничной спирали, которая вела к нему в кабинет, а если все-таки не выдерживала, то потом не требовала от него никаких объяснений: все равно рано или поздно я их получала. Именно в это время меня стали интересовать признания мужчин, совершивших насилие, главным образом, рецидивистов; кого-то из них я видела по телевизору, о других читала в газетах — они описывали тот же знакомый мне механизм действия, какой срабатывал во мне по отношению к лестнице в кабинет. Почти все они утверждали, что не были ослеплены безумием, не позволяющим оценить последствия собственных действий, а, напротив, на них снисходила ясность ума, мощное озарение, осветившее трагедию, действующим лицом которой они являлись. Можно подумать, что эта ясность сознания имеет ту же властную силу, что и юпитеры, направленные на актера, когда он выходит на подмостки. Ум, неспособный сдержать внезапное торжество зла, только наводит на него сверкающий глянец, мы можем уловить, как в нас просыпается это побуждение, прекрасно понимая его разрушительные последствия; мы можем мобилизовать все свои моральные ресурсы, все свои логические способности, надеясь подавить его, но ничто не в состоянии остановить нас, помешать действию, которое мы все-таки совершим. И только тогда опускается тьма, пелена раскаяния и вины затуманивает сознание, ибо назначение этого побуждения, в конечном итоге, — не просто заблокировать какую-то часть разума, а полностью лишить нас его; нам сохраняют рассудок лишь для того, чтобы затем его уничтожить. Сначала я долго подыскивала слова, потом решала, что лучше вообще ничего не говорить, подкрепляя свое решение бесчисленными аргументами, например, что Жак может замкнуться в молчании и причинить мне больше страданий, чем терзающие меня сейчас сомнения, а потом, под действием внезапной амнезии, разрушающей все эти рассуждения, я вдруг словно со стороны слышала, как задаю роковой вопрос; я действительно сама творила судьбу, которую уготовила себе в своих же фантазиях: если Жак выбросит меня из своей жизни, это будет конец.

Только позднее я заметила связь, существующую между мастурбацией, вуайеризмом и наслаждением от совершенного над тобой насилия или изгнания. Мастурбатор становится наблюдателем собственных фантазмов, и неважно, воплощены ли они в картинках и порнографической литературе или в его воображении на основе сцен, которые он сам пережил или экстраполировал из реальности; иначе говоря, он главным образом удовлетворяет потребности своего взгляда. В некоторых случаях он напрямую получает удовольствие от происходящего в реальной жизни; тогда мастурбатор превращается в вуайериста. Или же вуайерист, где-нибудь затаившись, наблюдает исподтишка: он вынужден контролировать свои движения и дыхание, чтобы его присутствие не было обнаружено или чтобы не мешать тем, кто совокупляется на его глазах, даже если они предупреждены о его присутствии. В любом случае он мысленно отстраняется от этой сцены, даже если сам заказал ее, на манер Дали, который устраивал вечеринки, где, как он выражался, только вербально руководил действиями присутствующих, а сам дотрагивался лишь до собственного члена; только позже он стал утверждать, что ему «никто не нужен». Привычка держаться в стороне, прятаться возникла не сегодня; мастурбирующий ребенок вынужден делать это тайком под страхом двойной угрозы, что его накажут или пристыдят. Для того, кто не захочет отказаться от удовольствия наблюдать совокупление в своих фантазиях или подглядывать за другими, частое пребывание под кроватью, в уборной, в платяном шкафу или за дверью, то есть согнувшись в три погибели перед угольным ушком замочной скважины, словно он собирается пролезть через нее, может превратиться в привычку; а в силу закона, который соединяет условия получения удовольствия с самим удовольствием, эта привычка может стать склонностью. Мастурбатор полюбит уединение, более того, он сохранит ставшее ему сладостным ощущение, что его принуждают, то есть выгоняют, отлучают от общего для всех пространства. Сальвадор Дали, «великий мастурбатор» (возвращаясь к названию одной из его знаменитых картин) и великий параноик (наподобие великого мечтателя, каким был Жан-Жак Руссо), разработал любопытную теорию, учитывающую это состояние: он предположил, что материя приняла форму, подвергнувшись принуждению со стороны пространства, что вызвало вздутие и переполнение. Он сам, должно быть, считал, что именно так и «сформирован», когда рассказал об уникальном ощущении, которое испытал в метро: ему показалось, что он был «переварен там желудком», но в тот момент, когда был «исторгнут», «выплюнут», почувствовал, что на него снизошло «откровение» творческого возрождения. (Тема рождения и возможности заново пережить исторжение из чрева матери, повторно появиться на свет часто встречается в творчестве художника.) Разве не знаменательно, что двойственное чувство, которое я испытала, играя в парке Сен-Клу с членами семьи, но в отсутствие матери, когда пропустили мою очередь, случайно забыв про меня, словно я вдруг стала невидимой, в моей памяти осталось связанным с ощущениями, возникающими в предменструальный период? В течение большой части жизни перед приходом менструации мне, как и многим другим женщинам, казалось, что близкие больше не любят меня; это огорчало почти до слез, но приносило и некое приятное удовлетворение. И мне хочется думать, что свойственное мне упорство в работе, являющееся чертой моего характера, моя способность долго концентрироваться на главном (с перерывами на мастурбацию), когда вокруг суетятся или веселятся, как раз и связаны со стремлением получить аналогичное удовольствие. Работа, включая свободно выбранную, — это средство, с помощью которого общество оказывает давление на человека; но когда работа его захватывает, то одновременно становится лазейкой, через которую он ускользает. Можно найти сходство между тем, как психика подчиняется принуждению, чтобы потом с наслаждением обрести свободу, так же как член или клитор — сдавливающей и возбуждающей их руке мастурбатора или мастурбаторши, чтобы потом высвободиться в оргазме.

Узкий проход с низким потолком, через который попадаешь в наш дом, большую часть времени остается в темноте, это своего рода шлюз, где пространство неожиданно сужается, соединяя оставшуюся позади анфиладу дворов и просторное помещение, поражающее своими размерами. Ширина этого коридора чуть больше метра, ровно столько, сколько мне требуется, чтобы одним рывком броситься на противоположную стену. Я ударялась о нее не только головой или ладонями, мои плечи и торс также касались ее. Движение это было сильным, хотя и не быстрым, скорее, точно направленным и четким. Жак замедлял его, схватив меня за талию.

Вспоминая подобные вспышки, я могу оценить, как бесценны кусочки образов, уцелевшие на дне нашей памяти после чтения или просмотра картин, фотографий, различных спектаклей; в конце концов, они соединяют воедино наш и только наш эмоциональный багаж. При необходимости мы черпаем из него модели поведения, которые примеряем к обстоятельствам собственной жизни, и нашу манеру на них реагировать, они образуют цоколь, на который можно водрузить терзающие нас вопросы. Скажем, если наша индивидуальность сделала нас чувствительными к тому или иному произведению, к какой-то детали этого произведения, то в свою очередь это произведение и эта деталь с помощью точной диалектики подскажут нам определенный жест или поступок. И точно так же, как художник, установив свой мольберт на природе, никогда не пишет, во всем следуя натуре, а воспринимает ее сквозь фильтр своего отношения к другим художникам, так и то, что мы именуем собственной «природой», наши самые спонтанные проявления любви, ненависти, радости или отчаяния, несут на себе печать прочитанных нами книг и наших эстетических предпочтений. Долгие годы я интересовалась живописью Джексона Поллока[22], мое внимание привлек один момент: разворачивая свой холст на земле, он намеренно стремился почувствовать сопротивление твердой поверхности по контрасту с мягкостью холста, натянутого на подрамник. Посмотрев фильм Ханса Намута о Поллоке, я была поражена тем, как художник, осуществляя дрипинг[23], перемещается буквально по узенькой кромке, аккуратно ступая по полу, словно отбивая ритм. А на картинах Барнетта Ньюмена[24] я всегда замечала застежку-молнию, похожую на тонкую струйку крови, растекшуюся на огромных герметических поверхностях. Эта странная тема — столкновение тела с твердой или замкнутой поверхностью, должно быть, весьма занимала меня (еще задолго до самоубийства матери, если верить ссылке на мои работы о Поллоке и Ньюмене), я вернулась к ней позже, когда писала об Иве Кляйне[25] и, конечно же, о его Антропометриях[26], а потом еще раз через много лет после эпизода, о котором я упомянула, на сей раз — применительно к Дали. На основе этих примеров я сделала вывод, что живописец, чей взгляд намертво, до головокружения прикован к непрерывному течению краски или к ее расплывшимся островкам, к бездонной небесной лазури, к цепочке галлюцинаций, присущей приверженцам параноидально-критического метода, непременно испытывает потребность сохранить на полотне очертания тела. Так в картинах Кляйна стремление к бескрайней монохромной синеве и овладение пустотой сосуществуют одновременно со столкновением тел с непреодолимой поверхностью. Я неожиданно находила в записях Дали всевозможные намеки на контакт с такого рода поверхностью, как, например, когда он говорит в «Тайной жизни Сальвадора Дали», что спал на таком твердом матрасе, «словно тот был набит сухарями», причем это можно было «поставить ему в заслугу» — ведь матрас напомнил Дали, что у него есть тело.

Совсем не обязательно, чтобы подобный эмоциональный багаж действительно помогал нам анализировать бессмысленное, а иногда и чудовищное поведение, на которое мы способны сами или которое наблюдаем у других, но он помогает нам смириться с таким поведением (и не сойти при этом с ума), соотнося его с моделями, принадлежащими более высоким и зачастую более абстрактным сферам; он же служит своего рода объяснением, если страдание не оставляет нам времени на раздумья. Если искусство способно раздвинуть границы нашего существования, что также составляет одно из его предназначений, то для того, чтобы независимо от своего качества или сложности предложить каждому из нас — в соответствии с нашей культурой — мотивы, которые позволили бы нам ориентироваться в повседневной жизни и в потоке впечатлений.

«Ты окончательно сошла с ума» — говорил мне Жак, разумеется, не вкладывая в эти слова прямой смысл, а скорее, как говорят «он сошел с ума» о человеке, ведущем себя несдержанно, экстравагантно или рискованно, — и только потому, что сам он дико злился, наблюдая такое мое состояние. Но и на самом деле требовалось, чтобы часть моих умственных способностей как бы существовала помимо меня, чтобы физическая боль от удара о стену действительно послужила толчком к освобождению от боли моральной. Позднее, когда ко мне возвращалось мучительное и унизительное воспоминание об этой сцене, я могла противопоставить ей образ Поллока за работой или женщин-натурщиц Кляйна, когда они безразлично, а то и с большим усердием стараются прижаться всем телом к огромному листу бумаги, прикрепленному на стене. И хотя ни один из этих примеров не дал мне ключа к разгадке моего собственного поведения, он наметил некую парадигму, с которой оно соотносилось, и этого было достаточно, чтобы я смирилась с этой сценой и не стала заталкивать ее в самую глубь свалки отторгнутых воспоминаний. Это был тот минимум рационального мышления, который мы способны продемонстрировать; так исследователь, найдя какой-то незнакомый предмет, прячет его в ящик или на основе простой формальной аналогии относит к какой-то определенной категории, откладывая на потом проверку правильности такой классификации.

Какие мимолетные изображения нашего тела сопровождают нас в череде наших дней? Какие обрывочные образы приходят нам на ум, когда, например, мы кого-то встречаем: видим ли мы свою руку в приветственном рукопожатии или чисто умозрительно представляем себе собственное лицо, отданное на рассмотрение собеседнику? Если вглядеться, то каким же предстанет перед нами грубое соединение этих двух изображений: существующая вне туловища голова монстра, к подбородку которой прикреплена протянутая рука? А если мы занимаемся любовью? Представив себя со спины, в моей излюбленной позиции, я вижу только свой зад, который возбуждает даже меня, словно я по ошибке смотрю на себя глазами Жака. Если я лежу на спине, тогда, как я заметила, все поле внутреннего зрения занимает мое влагалище: тускло освещенная разверзнутая пропасть. Я не вижу своего лица, сведенного судорогой наслаждения, — его, наверное, видит Жак, — но мне случается представить его себе, когда я в одиночестве предаюсь мастурбации. По правде говоря, мы долго не задерживаемся на этих видениях, ведь пока наше тело здорово, а дух безмятежен, интуиция в этом отношении проявляет удивительную пластичность. Но что происходит с той же интуицией, когда эмоции замедляют или помутняют ход мыслей, которые мы хотим выразить, и получают в свое распоряжение лишь язык тела? Однажды, помню, я была в таком состоянии, что не могла внятно произнести ни слова и даже не надеялась, что меня поймут, при этом видела свое тело не целиком, а лишь какие-то отдельные его части. На смену легкому, неуловимому ощущению, будто заполняешь свое тело до краев, пришло чисто рефлекторное сопротивление двум противодействующим одинаково мощным силам. Возникала лава непроизносимых в своей ненужности слов, язык немел до самых голосовых связок, тело деревенело, и все, что находилось за пределами моего существа — стены комнаты, потолок, повернутая ко мне спина Жака, — соединялось в единую враждебную массу. Можно ли обитать в теле, лишенном как внутреннего, так и внешнего пространства? Если кризис случался во время одной из наших дискуссий в постели, одна нога, и всегда только правая, начинала дрожать, как натянутая струна. Как я уже говорила, возможно, я и раньше пыталась позвать того, кого одновременно считала и своим судьей, и своим спасителем.

Я повторяла: «Жак! Жак!» или же «Прошу тебя… прошу тебя». Когда кризисы участились (я пыталась сосчитать: примерно раз или два в месяц?), я научилась предчувствовать их приближение, но подавить их не могла, как и воздержаться от вопроса, провоцирующего ссору. Одни только руки сохраняли подвижность: я вращала запястьями, а пальцы неритмично сжимались и разжимались, словно я объяснялась на языке глухонемых — замедленном и прерывистом; наверное, это должно было распутать затянувшиеся в узел слова. Наконец ладонь непроизвольно начинала колотить по матрасу, подобно тому, как прижатый к рингу кечист условным жестом показывает, что сдается противнику. Или же на фоне потолка я видела свои руки с растопыренными пальцами. Я пыталась подавить паническое ощущение, будто сейчас задохнусь: я могу приписать его лишь впечатлениям, почерпнутым из книг; этот кошмар — быть похороненной заживо — преследует меня еще с детства, когда я читала Эдгара По. Затем я стискивала кулаки, и Жак не мог их разжать.

Я распрямлялась, откинувшись назад, и начинала молотить ими по голове, лицу, груди. Как и в тот момент, когда я бросалась на стену, физическая боль, становясь очень острой и локализованной, могла поглотить меня целиком и снять другую боль, ту, что вцепившись в человека, полностью уничтожает его. Этот механизм чем-то напоминает механизм кинезитерапии, суть которой мне однажды объяснил один массажист: он рекомендовал мне при мышечном спазме изо всех сил нажимать на самые болезненные точки, потому что существует своего рода сверхболевой порог, и когда боль достигает максимальной амплитуды, мозг начинает защищаться и отказывается фиксировать ее, и тогда наступает короткая передышка.

В этом месте рассказа я не могу предложить набор других образов, образов-ориентиров, подсмотренных или «вычитанных в книгах», которые помогли бы мне заново пережить и описать те моменты пароксизма. Здесь нужно было бы позвать Жака, чтобы он продолжил рассказ, но в этом случае рассказ не шел бы, как ведется с самого начала, из глубин моего тела. Самое отчетливое мое впечатление — это ощущение огромной пробуждавшейся во мне силы, когда Жак пытается сдержать меня, хватая за руки, за плечи; возникало удивительное ощущение, что я сильнее его физически и полна неукротимой ярости. Я прикидывала, в состоянии ли я оказать ему сопротивление или отбиться, понимала, что еще одно небольшое дополнительное усилие, на которое я способна, и Жак будет сброшен на пол. Когда во мне вспыхивала эта сила, которую я не могла обуздать, я иногда думала — как было бы просто смести, разрушить окружающее пространство, которое давило на меня всего несколько секунд назад. Именно это ощущение, а вовсе не жест Жака, выполнявший роль отпирающего клапана, отрезвляло меня и приводило в чувство. В конце концов, я не сумасшедшая, к тому же начал проявляться еще один, третий вид зависимости, вытеснивший остальные, — жизненный опыт, который я приобрела в этой ситуации; разумеется, я не могла осознать причин, по которым погружалась в такое состояние, и от этого страдала, я также не понимала реакций Жака; нет, пожалуй, во мне говорил более прозаический здравый смысл, направленный на то, чтобы не покалечить Жака и не сломать мебель. Разум сначала проявляется не в рассуждениях, а в том, что является их оборотной стороной — в автоматизме, когда человек, переживающий сильное горе, потерю близкого, серьезную болезнь, врачует свою боль или тоску не в ходе метафизических рассуждений, а перемещая свое тело среди окружающих его предметов, методично обдумывая, куда бы переставить каждый из них, — он, например, начинает заниматься уборкой или заново учится насыщать свое тело, как если бы он повторно должен был пройти по пути овладения собственным сознанием, начиная с самых примитивных действий, направленных на выживание.

Мне знакомо наслаждение от рыданий; в какой-то период моей жизни они накатывали на меня, как продолжение оргазма, и когда стихали последние конвульсии, спазмы в груди словно открывали клапан, через который извергалось наружу оцепенение тела. То были не слезы ярости: то были слезы прощения, слезы отчаяния, слезы, дозволенные ребенку, который отказывается принимать условия игры взрослых; он свободен от всякой ответственности, как раб или животное, и ему остается лишь разрыдаться. Иногда облегчение приносили фантазии, в которых смутно просматривалась картина самоубийства. Не думаю, что я когда-нибудь всерьез примеряла его на себя или имела к нему психологическую склонность, но мысли о нем позволяли мне отстраниться от тела, одержимого моральным страданием. Это были едва намеченные образы, словно увиденные через матовое стекло, без узнаваемых деталей; иногда, чтобы освободиться от этого лже-видения, я делала бессознательный жест — прикладывала два пальца к виску или засовывала их в рот.

Именно во время моих кризисов я стала отдавать себе отчет в том, насколько ожидание удовлетворения связано с ощущениями в полости рта. Я уже знала, что когда я долго о чем-то размышляю или чем-то занята, то непроизвольно подношу ко рту указательный, а иногда и большой палец правой руки; и вот однажды в метро, погрузившись в свои мысли, я повторила этот жест на глазах у всех, и какой-то человек подошел ко мне и начал меня за это укорять: «Ну-ну! Так делать некрасиво, в вашем-то возрасте!». Помимо этого, я очень любила делать минет. Иногда в том промежуточном состоянии, когда уже не понимаешь, опустошен ты или переполнен до краев и способен ли двигаться, я успокаивалась, прижавшись к Жаку, припав губами к его руке и имитируя легкое посасывание. В эту минуту включалась внутренняя камера, которой Бог наградил меня на прощание, и вновь начинался неутомимый труд стороннего наблюдателя. Я не могла не заметить, как нелепо выглядит это свернувшееся калачиком слишком крупное тело с пышными формами, так по-детски ведущее себя, но Жак не возражал, и в любом случае, это продолжалось не слишком долго, поскольку я очень скоро останавливалась, почмокав губами по лужице слюны, скопившейся на коже.

Синяя комната

Самые страшные кризисы происходили в доме на юге. Там я была не так занята светской жизнью, как в Париже, поэтому могла полностью погрузиться в непристойные картины с Жаком в главной роли и расцветить подробностями его авантюры. У нас обоих было больше времени на долгие разговоры. Сам дом словно обострял мою паранойю. В принципе, он гораздо четче вписывался в наше личное пространство; к тому же я чувствовала, что зря он не простаивает. Жак бывал здесь чаще, чем я; он приезжал сюда с разными девицами. Несмотря на то, что мы вместе выбирали и расставляли здесь мебель и другие предметы убранства, я стала вести себя как гостья, которая старается держаться незаметно и меньше перемещаться по дому, чтобы не нарушать заведенный другими порядок. Я напоминала непонятно оттуда взявшийся объемный силуэт.

Но в то утро все было спокойно. Жак по обыкновению вышел за газетами. Мне понадобился конверт. Я нашла его в куче всякого хлама на полке возле письменного стола. Он был нужного мне размера, и, открыв его, я увидела, что внутри лежит какой-то листок. Разумеется, я не должна была его доставать, Жак впоследствии не раз укорял меня за это, но я приобрела известный автоматизм движений. Я заинтересовалась, поскольку почти подсознательно узнала страничку из дневника. Первая строка гласила: «Я вырываю эту страницу из дневника, потому что знаю, что Катрин его читает. Это не должно попасть ей в руки».

И вот я читаю о его пребывании в Прадье — доме нашего друга Бернара в Авероне. Он взял с собой Бландин, а та прихватила с собой подругу. Его забавляет, как они — двое немолодых мужчин — возбуждаются рядом с девушками. Фотографируют их, когда те раздеваются по их команде. Бландин спит с ним в одной постели, но отказывается от близости. Она все-таки позволяет долго ласкать себя и засыпает, прижавшись к нему. Есть замечание, что она никогда не была слишком сексуальной, и второе — о форме ее грудей или, возможно, о шелковистости кожи. Через несколько дней подруга должна была возвращаться в Париж, и они поехали провожать ее на вокзал. Судя по дате наверху страницы, это происходило несколько недель назад.

Меня начало так трясти, что я с трудом удерживала ручку, которой тут же и написала Жаку. Когда ум бредит, взгляд задерживается на окружающих вещах, не видя и не узнавая их, внутренний взгляд принимает у него эстафету, тогда и наши конечности тоже отказываются служить. Как будто, чтобы управлять телом, нужно уметь направлять свои мысли. Я не была многословна в своей записке. Только сообщила, что нашла эту страничку, а что касается остального, должно быть, нацарапала те же слова, которыми обычно пыталась предотвратить кризис: «Жак… Прошу тебя… Так страдать невозможно… Помоги мне…» Поскольку ноги не держали, я легла в кровать.

Я продолжала дрожать всем телом до тех пор, пока не раздался телефонный звонок и комиссар полиции не попросил меня «прийти как можно скорее», поскольку с моей матерью произошел «несчастный случай», и затем, уступив моим настойчивым расспросам, голос под конец сообщил мне, что она скончаласъ. Я испугалась, но если мое сознание было частично нейтрализовано — ворвавшаяся в него смерть внезапно переносит нас в другую жизнь, о которой мы ничего не знаем, — то способность восприятия оставалась обостренной и резко сфокусированной: прежде всего мне удалось пойти в туалет, и там я взглянула на свое лицо в зеркале над раковиной. Я должна была громко сказать единственному обладателю отражения: «моя мать умерла» и услышать эхо своего голоса. Я посмотрела, какое действие это окажет на смотревшее на меня лицо: испуганные обезумевшие глаза, заострившиеся, уродующие лицо черты, дрожь подбородка — я и в самом деле чувствовала, как под кожей, вызывая ощущение щекотки, подергиваются мышцы. Гипнотическое воздействие, которое оказал на меня этот образ в течение нескольких минут, четко запечатлевшись в моих воспоминаниях, сработало как обезболивающее. Я пока еще не страдала. Я размышляла, по-прежнему не отрываясь от пугающего меня отражения. Жак был в колледже, где вел занятия, я вызову Мириам, у нее есть машина, она сможет отвезти меня, и до полудня мы будем на месте. Я то и дело повторяла: «Она приняла таблетки». Отражение в зеркале исчезло, и я представила себе мать, какой видела ее совсем недавно, сидящую на краешке кровати, мертвенно бледную, с растрепанными волосами, забавно торчащими над головой из-за долгого лежания на подушке, в тонкой ночной рубашке, задравшейся на бедрах. Она подносит ко рту таблетки, жадно запивая их водой. Когда я сегодня думаю о ее смерти, передо мной возникает один из этих двух образов, второй — тот, который я действительно видела, — оставшееся открытым окно, из которого она выбросилась, а рядом стоит табуретка в лучах неяркого света, идущего от окна.

Я оставила записку Жаку на кухонном столе, а рядом, как доказательство, положила страницу из дневника. Не помню, о чем я думала, когда легла, вытянувшись на кровати и глядя в пустоту. Больше не оставалось места ни для толкований, ни для домыслов, только ничем не заполненное ожидание возвращения Жака. Я видела, как он открывает дверь спальни, но видела это словно издалека. Комната была большой, но расстояние от меня, лежащей на кровати, до двери было непомерно большим, как на экспрессионистском рисунке, где расположенная очень высоко точка схода подчеркивает перспективу. Я услышала, как он повторяет: «Что же я наделал? Ну что я наделал?». Он держал страницу в руке. Подошел ко мне. Лицо его было нечетко прорисованным, как во сне. На самом деле я наблюдала за сценой непонятно откуда, как оно и бывает во сне: с одной стороны ты видишь все, а с другой — не можешь произнести ни слова. Но я его слышала. Он говорил, что я не должна была так поступать, он это хорошо знал, «впрочем, послушай…»; я поняла, что он рвет страницу. Конечно же, ему пришлось присесть на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной и взять меня за руки, но я была слишком далека от него и не почувствовала прикосновения. Я даже не ощущала собственного присутствия. Как будто он в полном одиночестве разыгрывал эту сцену перед лужей кислоты, которая постепенно должна была растворить в себе реальность. Я только спрашивала: «Жак придет?.. Кто-нибудь придет?..»

Возможно, он плакал, но я в этом не совсем уверена. Наверное, я попала в сдвиг во времени. Жак говорил и вел себя именно так, как я об этом мечтала, всякий раз надеясь, что после очередного объяснения он меня наконец поймет. Он не задавал мне вопросов и не злился. Он выражал сочувствие, был нежен, склонялся надо мной, как отец над больным ребенком. У кого в глубине души не осталось ностальгии по тому времени в детстве, когда ты болеешь и лежишь, зарывшись во влажные простыни, а до тебя долетают взволнованные слова, звучащие приглушенно из-за температуры и из-за того, что окружающие говорят, понизив голос? Но сцена, которую я так долго ждала, как будто бы происходила не со мной. Я не выходила из состояния затянувшегося ожидания, которое отрезало меня от остального мира. Пленница, грезившая о свободе, беспрестанно представлявшая в мечтах свое будущее, не верила в существование тюремщика, который после произнесения страшного приговора распахнет перед ней дверь, и инстинктивно забивалась в глубь камеры.

Во втором акте этой трагедии — не могу сказать, было ли это в тот же день или на следующий, — я по-прежнему находилась в спальне, но теперь уже стояла перед Жаком.

Я обнимаю его, и мне кажется, что я гораздо выше его ростом. Я с нежностью говорю, что мы позаботимся о малютке Бландин, что ей нужна наша поддержка, что мы будем хорошо о ней заботиться. Я чувствую себя лучше. Я больше не замкнута в себе и говорю связно. Уже без ожесточения я требую, чтобы Жак пришел мне на помощь, проявив чувства, в которых он мне не отказывает. Теперь я прижимаю к себе его голову, ласкаю. Он же повторяет тихим, глуховатым голосом: «Перестань… перестань…»

Разве у человека, падающего в пропасть и ценой невероятных усилий зацепившегося за ветку, есть доля секунды, чтобы, непонятно почему, испытать облегчение, когда, отказавшись от борьбы и разжав руки, он летит в пустоту? Я перестала за что-то цепляться, и планирующий полет, пусть даже очень короткий, все-таки дал мне передышку. Впоследствии мне в жизни еще не раз доводилось отказываться от вмешательства в ход событий; правда, никогда я не рисковала оказаться в таком же ужасном положении, как в первый раз. Постоянно что-то происходило: Жак или кто-то другой намекал на какой-то факт, и словно вспышка озаряла самые скрытые уголки его жизни. Боясь пытки полной осведомленности, я старалась оставаться в неведении. Например, Жак повел меня на какой-то фильм. Я поспешила поделиться новостью с подругой, а та перебила меня: «А! Так я тоже ходила недавно в кино с Жаком!». И сообщает название фильма, так и не успевшее слететь с моих губ. Удар никогда не бывал сильным, это скорее напоминало временную потерю равновесия, когда каблук подворачивается на последней ступеньке лестницы, но ты балансируешь и все-таки ступаешь на площадку. Я спасалась от адских мук, пыталась понять, почему Жак пошел со мной смотреть тот же фильм во второй раз, если накануне или за день до этого он уже видел его с одной из наших приятельниц? Я говорила себе что-то бессмысленное, первые утешительные слова, пришедшие на ум; иногда они соответствовали ситуации, иногда нет: «Там было много народа…» или же «Все будет в порядке…» Я повторяла их машинально. Наш разговор, который мог бы слишком больно задеть меня, прерывался на полуслове. Я превращалась в бесправную статистку, слова мои не имели веса, я присутствовала, но меня не существовало.

Вскоре после этого эпизода я прочла в Мемуарах Симоны де Бовуар «Историю Луиз Перрон», и эта история разъяснила мне некие странные явления психики. Я не стану сравнивать свой случай со случаем этой женщины, который Бовуар определила как «трагедию»! В желании уйти от действительности Луиз Перрон, тридцатилетняя девственница, которую соблазнили и бросили, развила в себе настолько серьезный психоз, что попала в больницу. Но она обладала умом и, как говорит Бовуар, могла назвать свое поведение «комедией», уверяя, что больше не будет «разыгрывать из себя мартышку», но в тот самый момент, когда ей требовалось принять какое-то конкретное решение, чтобы выйти из этого положения, она с хохотом заявляла, «что это тоже [была] комедия!». Она призналась Симоне де Бовуар, что испытала «нечто вроде раздвоения личности», добавив, что «было ужасно и жестоко увидеть себя со стороны». Значит, существуют такие психические состояния, когда человек имеет, как минимум, две ипостаси, причем каждая из них обладает собственным сознанием, позволяющим судить вторую, но при этом от них не отделяется третье сознание, в какой-то мере промежуточное и более высокоразвитое, чтобы решить, какая из этих ипостасей лучше или не столь отвратительна, как другая.

Чаще всего я реагировала на реальную угрозу тем, что переводила разговор на какую-то близкую мне тему. Как, например, в тот раз, когда мы вдвоем довольно мирно ужинали в нашем любимом ресторане в Венеции перед закрытием, когда почти все посетители уже разошлись. В конце ужина мне показалось, что, говоря обо мне и упомянув, по памяти, как я была тогда одета, Жак имел в виду совсем другую женщину. На глаза навернулись слезы, и, чтобы не разрыдаться перед наблюдавшей за нами официанткой, а главным образом чтобы предотвратить зреющую в Жаке вспышку гнева, я произнесла несколько дежурных слов. Тональность изменилась за долю секунды. Вместо готовой в любую секунду разыграться семейной сцены завязался самый обычный разговор. Инстинктивно я как бы нажала на пульт управления, и словно по волшебству очень высокий голос, как, например, закадровый голос в рекламе, заглушил плаксивую героиню из старой мелодрамы. Даже моя манера говорить указывала на произошедшую во мне резкую перемену. Я прислушалась к себе: я говорила подчеркнуто громко, громче, чем обычно, мой голос резонировал в голове. Тем не менее еще несколько мгновений я повторяла ни к чему не обязывающие слова, сосредоточив на них все внимание, и такая передышка отодвигала угрозу кризиса. Правда, мне не всегда удавалось пресечь его полностью, а только ослабить. Жак не комментировал. Он тоже ждал, пока это пройдет.

И наоборот, в тот раз, когда нужно было понять, почему Жак дважды смотрел один и тот же фильм, я вовсе не подозревала, что у него были особые отношения с этой подругой. Не потому, что это предположение казалось неправдоподобным — подруга не была ни уродливой, ни неприятной. Но я слишком хорошо ее знала, она была достаточно близка со мной и, как мне казалось, лишена той ауры, благодаря которой могла бы попасть в тайный мир, где обитал Жак. Но, однако, я не могла себе представить, чтобы Жак, ни с того ни с сего, стал бы приглашать ее в кино в мое отсутствие, или что фильм так ему понравился, что он хотел, чтобы я тоже его посмотрела, и, опасаясь моей подозрительности, скрыл от меня, что уже видел его. Он не предполагал, что его скрытность выведет меня на след гораздо более серьезной, почти непостижимой тайны, чем связь с моей подругой, — и, к тому же, гораздо более увлекательной!

* * *

Мы часто гостили в Прадье. Дом напоминает детский рисунок: дверь с крылечком в центре фасада, с каждой стороны по два абсолютно симметричных окна, ряд окон выше этажом, покатый скат крыши. Мне нравилось там жить. Каждый занимался своим делом: Бернар рисовал у себя в мастерской, отделенной от дома просторной лужайкой, углублявшейся к центру наподобие небольшого котлована; его жена Мартина, которая по работе большую часть времени проводила в Париже, сновала по дому, наводя порядок; Жак читал, летом — в саду, зимой — возле большого камина на кухне; я работала в комнате, именуемой «фиолетовой», которую нам обычно отводили, сидя за столом, покрытым индийской шалью. Перо моей ручки цеплялось за ткань, если я не подкладывала под рукопись несколько листов плотной бумаги.

Комната была расположена над кухней. К вечеру, когда Бернар, а за ним и Мартина присоединялись к Жаку, их разговоры, громкие переливы голоса Бернара, более ровный и тихий голос Жака, надтреснутый голос Мартины и общие взрывы смеха отчетливо доносились до меня через перекрытия. Когда они слушали новости, то их голоса сливались со звуками, доносившимися из телевизора. Затем начинали греметь кастрюли в кухне. Это был такой же волшебный мир, как тот, что открылся Принцессе, когда у нее под ногами разверзлась земля и она увидела кухню, где суетились люди и по приказу Рикке-с-хохолком шла подготовка к свадьбе. Меня звали к столу. Мы договорились, что я не участвую в приготовлении еды. Я была на положении школьницы, которую не отвлекают, когда она занимается. Впрочем, эти звуки не мешали мне сосредоточиться. Наоборот, благодаря им я чувствовала себя очень уютно, мое добровольно-принудительное профессиональное затворничество также доставляло мне радость. Однажды я заболела и должна была несколько дней пролежать в постели. Мой слух улавливал отголоски веселой и насыщенной жизни, проходившей этажом ниже, и, испытывая ту же тихую радость, я наслаждалась своим неучастием в ней. Мне было так хорошо в четырех темных стенах фиолетовой комнаты, и одновременно я была так поглощена своей работой, своим одиночеством и время от времени доносившимся шумом, производимым любимыми людьми, что продолжала мысленно оставаться в этой комнате, испытывая ностальгию из-за того, что должна поместить в нее Жака и Бландин, спящих здесь вместе.

Рядом с фиолетовой комнатой находилась другая, побольше и посветлее, — «синяя комната». Странно, но мы почему-то почти никогда там не жили. Когда я наконец переварила эпизод с вырванной страницей, несколько обрывочных фраз, которыми Жак подводил итог своим ночам с Бландин, стали основой для видения, к которому я все чаще прибегала теперь при мастурбации. Все происходило именно в синей комнате. Я представляла, как они лежат здесь в кровати, изголовье которой размещается в алькове. Так что, отказываясь впустить Бландин в фиолетовую комнату, я, тем не менее, отводила ей место в кровати в синей комнате! Всякая жизнь в сообществе, начиная с группы, насчитывающей лишь двух участников, имеет неприятную тенденцию наделять каждого из них строго определенным местом: каждый садится на один и тот же стул за обедом, ложится на одну и ту же сторону кровати и дома, и в гостинице. В действительности, я никогда не ныряю в незнакомую постель, если внутренне не откажусь от этих неосознанных и редко нарушаемых привычек. В стенах, с границами которых мы уже смирились, они, помимо всего прочего, вынуждают нас идти по собственным следам, точно попадать ягодицами в отпечатки своих же ягодиц на простыне, каждый раз располагать свое тело на том же самом месте по отношению к другим телам. Нам кажется, будто мы перемещаемся в пространстве, тогда как большую часть времени мы лишь проскальзываем в невидимые тоннели, которые наше тело, подобно слепому термиту, прорыло там. И хотя меня раздражает этот ребяческий детерминизм, но сила его такова, что даже в своих фантазмах я не могла помешать себе укладывать Жака в кровать на его привычное место, а Бландин, соответственно, на мое. Более того, Бландин часто принимала свойственную мне позу: лежа на левом боку, напоминая очертаниями ружейный затвор. Жак прижимался к ее спине и ягодицам — это моя излюбленная поза, а он охотно подчинялся моим требованиям.

Вопреки ожидаемому антуражу для подобных сцен, комната ярко освещена ослепительным льющимся с потолка светом, что полностью совпадает с ее подлинным освещением, которое мне никогда не нравилось. Нет сомнения, я хотела доставить удовольствие своему внутреннему зрению. Если Бландин и заняла мое место, то ее места я не занимала и оставалась лишь наблюдателем. Мой сценарий был не менее сдержан, чем сама Бландин. Она очень долго позволяла ласкать себя, разрешала Жаку слегка раздвигать ее ляжки, подносить головку члена к своему влагалищу, но не давала ему проникнуть туда. При этом она не сопротивлялась и иногда украдкой с нежностью отвечала на его ласки. По одной версии, она даже соглашалась стоять голой посреди комнаты, принимая различные вызывающие позы, прежде чем лечь к нему в постель. Жак дрочил; я очень отчетливо видела, как нарастает его возбуждение. Он кончал в одиночестве, зажав в руке член, сильно согнувшись и сотрясаясь всем телом. Я иногда воображала, что Бландин проходит через белую комнату Бернара и продолжает там свою игру. Не помню уже, присоединялся ли к ним Жак или же держался в стороне, чтобы прочувствовать фрустрацию. Среди этих мастурбаций-фантазмов, к которым я прибегала до того, как между ними наступил разлад, я до сих пор хорошо помню одну сцену: я цепляюсь руками за какую-то деревянную стойку, находясь в группе мужчин, преимущественно таких же голых, как и я, куда затесалось несколько женщин, они неразличимы, хотя их присутствие очевидно (благодаря способности нашего рассудка создавать существа, которые даже в конкретной обстановке продолжают оставаться лишь абстрактными понятиями, дуновеньем ветерка). Эти люди совокупляются у меня на глазах, задевают меня, когда проходят мимо, а мне приходится долго ждать и требовать, чтобы на меня обратили внимание: расставлять ноги, крутить тазом, выпячивать лобок, насколько позволяют мышцы, и чувствовать, как от возбуждения у меня пробегают мурашки по коже, пока наконец кто-то не снимает меня с перекладины и не входит в меня. В эту минуту я не могу сдержать спазм наслаждения.

В дверном проеме

Когда-то давно я ходила на сеансы психоанализа. И хотя я всегда считала, что они подействовали на меня благотворно, и окружающие подтверждают это, уверяя, что я теперь меньше погружена в себя и не так агрессивна, а одна подруга даже в шутку говорит, что психоаналитики должны не брать с меня денег (или вообще приплачивать!) за то, что я создаю им такую рекламу, тем не менее, многие элементы этого процесса остаются для меня довольно неясными. Я почти не помню ни мотивов, побудивших меня прибегнуть к психоанализу, ни причин, заставивших через четыре года от него отказаться, и уж совсем забыла, о чем шла речь во время сеансов, за исключением каких-то забавных историй, которые бывшие пациенты пересказывают друг другу: подобными байками обмениваются выпускники колледжа, освобождаясь тем самым от школьного подчинения учителям.

Мои родители были еще живы, и, возможно, из-за моих отношений с ними, а особенно с матерью, которая время от времени впадала в депрессию, я все еще испытывала трудности детского и подросткового возраста, хотя сегодня склоняюсь к мысли, что, возможно, несколько преувеличила эти трудности, чтобы оправдать себя и в собственных глазах, и перед другими: я сбежала из дома, потом вернулась, потом окончательно ушла оттуда. Конечно же, я жила в атмосфере бесконечных ссор, происходивших между родителями, прерываемых криками и пощечинами: между моей матерью и бабушкой или между мною и моим братом; я очень рано стала догадываться, что отлучки отца и постоянное присутствие в доме друга моей матери свидетельствовали о том, что не всё в нашей семье благополучно; но к этим горьким воспоминаниям примешивались и приятные (мать, которую я считала привлекательной, учит меня кокетничать, заговорщицкие отношения с отцом, жизнь которого казалась мне особенно интересной, поскольку остальные члены семьи были от нее отлучены, каникулы в Кибероне, в доме, стоящем в самой глубине вытянутого в длину сада с примыкавшей к нему огромной спортивной площадкой, через стену которой мы с легкостью перемахивали). Но при этом сам дом был таким крошечным, что мог ассоциироваться с матерчатыми или картонными домиками, в которых играют и прячутся дети… Главное, я смело преодолевала эти превратности судьбы, что придавало мне некую исключительность, которой я гордилась: я приобретала «жизненный опыт», дававший мне фору в сочинительстве. Это длилось до тех пор, пока несколько лет спустя, как это бывает у очень молодых людей, к тому же обладающих зачаточными знаниями психоанализа, я не почувствовала потребность утвердить свою индивидуальность, облечь ее в форму романа и, тем самым, драматизировать первый период своей жизни. Я вела бесконечные разговоры с другом-сверстником, сыном легкомысленной мамаши и неизвестного папаши. Мы придумали друг другу прозвище — Дэвид Копперфилд[27]. Для смеха, конечно, но мы сами немного в это верили.

Я ходила на психоанализ в последние годы нашей совместной жизни с Клодом, когда, испытывая полное смятение чувств, вызванное сексуальной невоздержанностью, мы все больше и больше ссорились, и я с горечью думала, что наши отношения очень напоминают отношения между моими родителями. Наша связь с Жаком крепла, а в жизни с Клодом явно наметился разлад. К тому же его усугубляли разногласия относительно направления журнала «Ар пресс». После того как мы покинули уютные улицы Буа-Коломб, я неизменно поддерживала Клода во всех его начинаниях, но когда в момент финансовых трудностей следовало принять решение относительно будущего журнала — нашего общего детища, я с ним не согласилась. Клод давил на меня, а я действовала пусть и не напролом, как он, но не менее решительно и пережила эту ситуацию как внутренний конфликт.

Когда меня спрашивали, я отвечала, что решила пойти к психоаналитику после трагической смерти моего единственного брата, который был на три года младше меня. Этот вполне определенный ответ спасал меня от необходимости вдаваться в подробности. Должно быть, тот несчастный случай действительно сильно повлиял на меня, но не потому, что я нуждалась в помощи, чтобы справиться с горем, а напротив, потому что оно разбудило во мне жизненные силы. Я очень страдала от этой утраты, я эгоистически сожалела, что, став взрослой, не смогу разделить с братом воспоминания детства. Но прошли первые недели, когда тот, кто остался жив, испытывает неизбежное чувство вины перед тем, кто безвременно и несправедливо ушел; я сознательно заставляла себя проделать соответствующий случаю скорбный выбор, спрашивая себя: могла бы я, например, пожертвовать рукой или зрением, только чтобы брат остался жив? И лишь тогда я осознала, что меня переполняет чувство ответственности и огромная, рвущаяся наружу энергия. Я была женщиной, но унаследовала отцовскую фамилию — единственное, что связывало меня с семейным болотом. Меня переполняли проекты для «Ар пресс». Я прекрасно понимала, что невротические припадки будут серьезным препятствием, и обратилась именно к Жаку, чтобы он нашел для меня психоаналитика.

Три раза в неделю я доезжала до станции метро Сен-Мишель, пешком проходила половину бульвара, потом улицу Суффло, в конце которой находился кабинет доктора С. М. Меня всегда сопровождал груз неотвязных мыслей, которые сегодня я вряд ли смогла бы воспроизвести. Копание в запутанных семейных отношениях? Поведение матери, которое я воспринимала как череду нападок? Мучительный выбор между Клодом и Жаком? И все же, должно быть, сеансы высвобождали мой ум, ведь когда я возвращалась по бульвару, где расположено много недорогих магазинов одежды, я всегда шла, повернув голову в сторону витрин, чтобы ничего не пропустить, и до сих пор помню сделанные тогда скромные покупки, переполнявшие меня такой радостью! Одна из редких тем, обсуждаемых во время моего лежания на диване в кабинете врача, неожиданно всплывает при чтении романа Вирджинии Вулф «Орландо». Возможно, это также связано с тем, что психоаналитик попросил меня принести ему эту книгу, а потом долго держал ее у себя, но через некоторое время, когда я хотела забрать ее, заявил, что потерял; это усилило чувство беспокойства, которое я испытывала при чтении. Больше я за эту книгу не бралась, поскольку не стала покупать ее вторично. Меня задел за живое герой Орландо, который в ходе повествования меняет свой пол; может быть потому, что я потеряла своего двойника в мужском обличье?

Но не детские горести — серьезные и не очень, и не трудности совместной жизни мешали мне примириться с окружающим миром, а только амбиции, затаившиеся в глубине моего существа, — этот крепкий стержень, который помогал мне держаться в детстве и служил опорой для моих фантазий. И может быть, решив, что я их уже осуществила, я уничтожила этот стержень? Двенадцатилетняя наивная комформистка была уверена, не решаясь произнести это вслух, что хочет писать поэмы и романы. В восемнадцать я просто хотела писать. К двадцати двум годам я уже в течение двух лет публиковала статьи в журналах по искусству. Очень быстро я заняла место, вызывавшее уважение в профессиональных кругах, что соответствовало моим чаяниям. В двадцать четыре я основала собственный журнал. И тем не менее, по мере того как я погружалась в работу, мои амбиции тонули в зыбучих песках подсознания и оставались там, забытые и неудовлетворенные, а я никак не могла понять причин этой неудовлетворенности. Все, что я получила, настолько соответствовало изменчивой логике моих фантазий, что, продолжая с легкостью давать себе обещания, я так и не поняла, что одних желаний недостаточно, иногда нужно брать на себя их осуществление, самому вершить свою судьбу. С тех пор как родители и учителя перестали диктовать мне, что делать и как себя вести, я доверилась воле случая, полагаясь на встречи, и хваталась за любые новые возможности, которые возникали сами собой. Очевидно, что при создании журнала Клод проявил больше упорства, чем я. Однако, как только я стала отвечать за издание, я уже не пасовала ни перед какими трудностями.

Короче говоря, у меня была тяга к работе, сила воли, но еще не было или уже не было цели. Я глубоко уверена, что желание писать должно быть внутренней потребностью, и что глагол «писа́ть», как и «дышать», изначально воспринимается как непереходный глагол. Всякий раз, когда это действие касалось искусствоведческих статей и эссе, я могла верить, что удовлетворяю эту потребность; но, сама того не сознавая, я ожидала — в соответствии с мифом — добрую фею или нечаянную встречу с мэтром или человеком, умудренным опытом (см. Крис и Кюрц!), что заставило бы меня писать как-то иначе или о чем-то другом, и такое ожидание рождало во мне некую пустоту, откуда порой исходила смутная тревога.

* * *

Я подумывала о возобновлении сеансов психоанализа; я говорила об этом с Жаком, сидя за тем же столом, за которым я сообщила ему, что мне на глаза попалась фотография голой беременной девушки, но на сей раз я опиралась на стол локтями и смотрела ему в глаза. Прошло больше года, кризисы настолько опустошили нас обоих, что мы превратились в затворников. Не думаю, чтобы Жак с кем-то откровенничал на эту тему, разве что с Бернаром, хотя виделись они редко, что же касается меня, то только во время кризисов я сожалела о том, что рядом нет кого-то третьего, посредника, которого я могла бы попросить истолковать то, чего не могла объяснить сама. Когда спадало возбуждение, мне случалось механически повторять: нужно, чтобы «кто-то пришел», но этим кем-то, по всей видимости, был Жак всепонимающий и Жак милосердный, которого я так безнадежно ждала. Я не знала, к кому другому мне можно было бы обратиться. Наверное, окружающие замечали, что со мной творится что-то неладное; один мой друг обратил внимание, что я сильно огорчена, сосед слышал, как я плачу, а спутникам по прогулке почудилось, что я говорю какие-то странные вещи. Иногда мне казалось, что я чувствую их молчаливую реакцию, и тогда я спохватывалась, не столько боясь выдать себя, сколько не желая вдаваться в объяснения. После одного или двух случаев, происшедших со мной в молодости, я поняла, что больше всего на свете ненавижу откровения — и те, которые собеседники готовы мне доверить, и те, в которые могу пуститься сама, — и это и есть, на мой взгляд, самое постыдное, а вовсе не публикация какой-то интимной информации — в письменном виде или в виде фотографий. Откровения должны быть взаимными — тот, кто говорит, рассчитывает на внимание, советы, сочувствие со стороны слушателя, который не может не осознавать своей ответственности, — тогда как между тем или той, кто открывает себя, и публикой существует дистанция, и пусть она проходит на уровне сцены, где раздевается стриптизерша, но ведь даже она ожидает от безымянных зрителей всего лишь общепринятой реакции, выраженной аплодисментами.

Я думала о психоанализе несколько отстраненно, словно ничего о нем не знала, и покорно следовала требованиям здравого смысла, я приняла решение с такой поспешностью, с какой обычно спешат высказаться, поскольку слова подкрепляют решение, и тогда ты чувствуешь свою ответственность. Остро стояла проблема денег. В «Ар пресс» я получала гроши. Мы условились, что Жак даст мне в долг, а я постепенно верну его, когда появятся дополнительные заработки — предисловия к каталогам, лекции, или же я постараюсь на чем-то сэкономить. На следующее утро, придя на работу, я попросила секретаршу, неглупую и жизнерадостную девушку, которую очень любила, найти мне координаты доктора М. Она тут же разыскала его. Я сама удивлялась своему хорошему настроению и той легкости, с какой пускалась в это предприятие, прекрасно понимая, что оно будет долгим и нелегким. Я позвонила. Что мне нравится в психоаналитиках — так это то, что с ними можно связаться напрямую — без секретаря, который безапелляционным тоном назначит вам прием через два месяца; они же держат трубку у самого рта, их мягкий голос вас обволакивает, вы сразу же чувствуете их присутствие. Однако перед тем как снять трубку, я несколько раз повторила заготовленную фразу: «Меня зовут Катрин Милле, много лет назад я была вашей пациенткой и хотела бы снова к вам прийти».

С тех пор, как я перестала бывать на улице Суффло, мне пришлось пережить уход отца, а потом, несколько месяцев спустя, страшный уход матери. Долгое время моя жизнь был сопряжена с неусыпным надзором, которого требовало ее психическое состояние, с ее ежедневными звонками на рассвете, будившими меня, с моими посещениями — дома или в больнице, с разговорами с ее лечащими врачами, чьи мнения были столь же противоречивы, как и ее поведение; напрасно старалась я вытащить на берег неподъемное тело утопленника, мне это оказалось не по силам. Она притягивала меня к себе для поцелуя и тут же начинала орать, потому что, нагнувшись, я задевала капельницу и причиняла ей боль. В то же самое время решалась судьба журнала, что тоже меня очень тревожило. Однако мысль повторить сеансы психоанализа не приходила мне в голову, даже когда мне доводилось лишь констатировать: «Смерть матери сломала мне жизнь». Я кратко изложила все это доктору М. и в завершение сказала, что это предел и что я, сторонница свободного секса, вновь обращаюсь к нему из-за истории, достойной водевиля. Он ответил, оторвав руки от подлокотника кресла. Наша последняя встреча произошла почти двадцать лет назад. В начале сеанса он сказал, что я «не изменилась». В ту минуту я восприняла это как вежливый комплимент, вернувший меня в то душевное состояние, в каком я вела речь о пластической хирургии или болтала с шофером такси: заверение, что я вполне нормальна. Кажется, я помню, что сидела выпрямившись, словно мы встретились на светском рауте. Но потом, едва выйдя за порог кабинета, я сказала себе, что наверняка он имел в виду, что за все это время я так и не научилась справляться с собственными внутренними конфликтами. И пошло-поехало.

Когда я мысленно переношусь в залитый мягким светом новый кабинет доктора М., то вспоминаю эту вторую серию сеансов, дававших, несмотря на их непродолжительность, простор для знакомого мне душевного покоя, поскольку они ассоциировались для меня с длинными ожиданиями в приемной — передышкой от утомительной жизни — или с прогулкой, пусть и второпях, в квартале, где я раньше жила и от которого остались приятные воспоминания: именно там, расставшись с Клодом, я почувствовала вкус свободы. Этот мягкий свет пронизывал меня, всякий раз восхищая. Позднее врач перебрался на улицу Марэ, в старинный особняк, и кабинет с приемной занимал полуэтаж-антресоль узкого здания, стоящего перпендикулярно к основному. В трех стенах были окна, и оттуда лился ровный свет, приглушенный низким потолком. К счастью, диван был обращен к самой освещенной стороне: широкому двору, замкнутому светлыми стенами, поскольку особняк наверняка совсем недавно отремонтировали. Я вновь ощутила уютную атмосферу квартирки, где жила много лет назад на той же улице в нескольких домах отсюда, первого жилья, которое снимала одна, и окна там тоже были с трех сторон. Часто, покидая кабинет, я пребывала в хорошем настроении, даже если мне случалось испытывать волнение, и тогда с любопытством и высокомерием отличницы я смотрела на тех, кто уходил с серьезными лицами, понурившись, со слезами на глазах. Я думала, что произнесла что-то достойное размышлений, и что с этого места я начну медитации на следующем сеансе, но почти тут же должна была признать очевидность того, что отвлекшие меня мысли и вызванные ими слова не могут существовать за пределами породившей их обволакивающей среды и что веселая суета улицы Архивов, по которой я шла к метро, уже развеяла их.

Какие-то отдельные рассуждения даже остались у меня в памяти. Однажды я сказала, что завидую Жаку за его способность погружаться целиком, разумеется, погружаться в наслаждение, — но, говоря это, имела ли я в виду свои фантазии, которые в момент моего оргазма всегда заканчивались появлением Жака? Доктор М. просил меня вернуться к этому наблюдению. Мне нетрудно было признать, что сама я совсем не умела погружаться целиком даже в воду, поскольку так и не научилась плавать и испытывала ужас перед разверзающейся подо мной бездной, когда я пыталась лежать на воде. Что же касается погружения в удовольствие, теперь оно происходило иначе. Я больше не участвовала в этих ночных авантюрах, во время которых, вопреки своей воле, становясь совершенно безынициативной, я сливалась с огромной безымянной человеческой массой. Мои отношения со странным любовником, который играл со мной, как ребенок с катушкой в игре Форт-Да[28], наконец полностью завершились. Впервые в жизни я оказалась наедине с Жаком как с единственным сексуальным партнером; кризисы не мешали сексу, и наши отношения даже стали более регулярными.

Действительно ли мы оставались с ним наедине? Разве здесь не присутствовала еще одна пара глаз — глаза Наблюдательницы, завладевшей мною в детстве и непрерывно делящей надвое мое сознание, той, что подменяла всевидящее око Божье и сочиняла сценарий моей жизни? События развивались таким образом: Наблюдательница, которая при случае превращалась в Фантазерку, распахивала передо мной двери в мир Жака, где я занимала свое место среди других его любовниц. Она вводила меня туда как новую гостью, не обремененную ни прошлым, ни историей и, следовательно, готовую остаться там навсегда. Новая обстановка, например гостиничный номер, где мы останавливались впервые, очередное свидание в непривычном месте — все это, разумеется, создавало ощущение полной перемены обстановки. Но Наблюдательница была наделена особой силой и могла заставить меня испытать это же ощущение и в знакомых стенах. У нас в спальне всегда висело большое зеркало в золотой раме. Мне раньше не требовалось стоять перед ним, как сейчас, повернувшись в профиль, чтобы с наивным восхищением наблюдать, как, следуя законам механики, пенис Жака с легкостью ныряет и выныривает из выпуклого отражения моих ягодиц, и наслаждение наступало, когда взгляд, успевший зафиксировать основание члена, точно поражающего цель, совпадал с ощущением от его прикосновения. В другой раз Наблюдательница превращалась в администратора гостиницы и смотрела на нас дружески — заговорщицки, как сегодня принято в обществе, предоставляя приют влюбленной парочке, или могла стать услужливым проводником спального вагона, стелющим для нас постели.

В другой раз Наблюдательница вообще исчезала, уступив место фотоаппарату Лейка или Сони. Наши сексуальные отношения проходили через периоды охлаждения, которые были как нельзя кстати, если учесть, что в остальное время мы не могли расслабиться и были напряжены, вот почему у нас вошло в привычку превращать в игру фотосеансы, так или иначе предварявшие акт. Меня, например, такие игры подпитывали и давали импульс моему «внутреннему кино». Жак всегда предпочитал фотографировать меня обнаженной или полуобнаженной в несоответствующей этому обстановке: на свалке машин, в церкви, на фоне исторических памятников, чуть в стороне от экскурсионной группы… Он пристрастился выбирать самые неподходящие места, и если во время приготовлений мне случалось продрогнуть или порвать платье, открывающее выпадающую оттуда грудь, или быть застигнутой врасплох прохожим или охранником, я забывала про все эти страхи, когда на меня был направлен объектив. Излучение, исходившее из гигантского монокля, скрывающего глаз Жака, заменяло мне одежду, когда я оставалась голой, и я с легкостью перемещалась в поле оптического прицела; я чувствовала себя защищенной. Когда давалась команда двигаться к нему, я старалась попасть в этот луч, и пока Жак наводил объектив, я видела лишь черный туннель, который затянет меня внутрь, как духа, исчезающего в волшебном фонаре.

Во время моих сексуальных эскапад мне как-то довелось иметь дело с незнакомым мужчиной, который запрещал мне закрывать глаза, пока он вколачивал в меня свой член. «Смотри на меня, — властно, почти строго говорил он, — смотри мне прямо в глаза». Я подчинялась, как умела, и если я не забыла про этот эпизод, то только потому, что получила тогда необычайно острое наслаждение. Визуальный контакт при физическом соитии пробуждал в нас нечто вроде сверхсознания, что, как ни странно, устанавливало некую дистанцию, усиливавшую наслаждение. Поскольку в момент непрерывного возбуждения половых органов черты лица часто становятся застывшими, я видела у него такое выражение лица, остановившийся на мне взгляд, я отражалась в его глазах в самом неприглядном виде: это вовсе не означало, что я начинала строго судить себя или то, чем мы занимались. Но как все те, кто, напротив, исключает понятие морали из своих сексуальных отношений, я бессознательно обращалась к ней, чтобы получить удовольствие от нарушения запретов: я воспринимала себя как попрошайку, настойчиво вымогающую мгновенное наслаждение. Однако я не слишком хорошо усвоила уловки, к которым прибегает наслаждение, поскольку поворот в наших с Жаком отношениях не дал мне возможности их обнаружить, и моему прозрению во многом способствовали фотоаппараты и цифровые камеры. Когда наши сеансы эксгибиционизма-вуайеризма завершались соитием, у Жака вошло в привычку смотреть попеременно то на мое, то на свое тело, то на наши половые органы, то в видоискатель фотоаппарата, находившийся у него в руках — но там, соответственно, изображение выходило крупным планом, — и если я не могла видеть картинку сама, то даже мысль о ней действовала на меня как сильнейший афродизиак[29]. Этот вариант оказался настолько беспроигрышным, что мы старались специально воссоздать такие условия, если их почему-либо не было. Мы ласкали друг друга, а потом я внезапно отходила на два-три метра. Повернувшись к нему спиной и сильно наклонившись вперед, я расставляла ягодицы, чтобы было видно отверстие ануса и заросли лобковых волос, как новый образ, который вырастает у тебя на глазах, когда переворачиваешь страницу детской книжки с объемными разворотами. Я спрашивала, хорошо ли ему видно; мы, не сговариваясь, определяли дистанцию и на несколько мгновений она становилась столь же непреодолимой, как расстояние между сценой или экраном; пригнувшись, я лишь старалась совпасть с контуром изображения, которое ему предлагала. Если совпадение происходило, то я в этих образах растворялась. Одна ли я так устроена? Бывают ли для человеческих существ другие удовольствия, помимо непристойных? Даже когда тела находятся в самом тесном контакте, разве не существует обходного пути — проекции фантазма — пусть зрелище будет открываться только мысленному взору?

Итак, мне не удалось последовать совету доктора М. Я завидовала Жаку, что он может просто так, без задних мыслей наслаждаться в сексуальном раю. Я говорила себе, что я в этом смысле самообольщаюсь. С самого первого раза, давным-давно, когда я поняла, что я не единственная женщина, которая приходит к Жаку в его холостяцкую квартирку, я пыталась защититься от ревности, похваляясь тем, что, как я написала в оставленном ему письме, — я самая продвинутая из всех; я продолжала жить с мыслью, что сексуальность — это сфера, в которой я добилась совершенства, и когда в жизни я сталкивалась с неудачами или препятствиями, у меня была своя территория, где меня ничто не сковывало, и я пользовалась ею, чтобы обрести покой, уверенность в себе, забвение и способность расслабиться. Но, чувствуя себя свободной, разве я не стала при этом неразборчивой, и, отдаваясь на волю случайных встреч, разве я не слишком доверялась этому самому случаю в поисках наслаждений? Разве не следовало мне вести себя не столь беспечно и не растрачивать себя, стремясь определить собственный путь к наслаждению? Я придерживалась рассуждений, достойных учебника сексологии, и приписывала Жаку умение испытывать сексуальное блаженство, которого сама не могла достичь. Во время одного из сеансов я изложила это доктору М., заявив, что Жак «перенял мои приемы».

Я была не слишком одарена способностью анализировать сны, которые запоминала с огромным трудом. Когда я их записывала и перечитывала на следующий день, они казались мне непонятными и приносили одно разочарование. Но зато я очень тонко чувствовала их атмосферу; даже когда она была гнетущей или страшной, я предпочитала не продлевать сон в попытке истолковать его, а зависнуть там, как облако над буколическим пейзажем. И все-таки однажды я пришла на сеанс с намерением рассказать свой сон. Сегодня большая его часть канула в небытие, но вот что я запомнила. Я нахожусь у психоаналитика. Вопреки обыкновению, он не открыл дверь, приглашая меня в кабинет, поскольку дверь уже приоткрыта. Дверь между приемной и кабинетом находится где-то в центре стены, в сужающемся пространстве, наподобие коридора, поэтому, когда во сне я проходила через эту дверь, я видела доктора с некоторого расстояния; он стоял посреди комнаты. Рядом с ним была женщина. Вот и всё. У меня возникли сомнения по поводу ее личности: уже не помню, была ли это незнакомая женщина или я сама, или какой-то собирательный образ, как это часто бывает во сне. Сцена не была сексуальной, впрочем, в памяти не осталось каких-то особых жестов или слов, но сохранилось ощущение сердечного расположения и волнующей двусмысленности.

После этого сна я вспомнила сцену, на этот раз из жизни, относившуюся к моему отрочеству. Долгие годы у моей матери был друг, проводивший у нас много времени в отсутствие отца — иногда по нескольку дней. Мы с братом так с ним сблизились, что называли его папашей. И хотя нас никто не предупреждал, мы никогда не упоминали о нем в присутствии отца, и это доказывает: еще до того, как мы могли понять суть их отношений с матерью, мы догадывались, что они греховны и запретны, а потому их нужно скрывать. Но уже в том возрасте, когда секс стал более понятным, я случайно застала папашу и мою мать, обнимавшихся украдкой в дверях квартиры. Я шла по коридору, ведущему в комнаты, и увидела их в другом его конце в дверном проеме. Мать стояла спиной ко мне, но когда я закрываю глаза, чтобы представить себе эту сцену, передо мной возникает ее размягченное лицо и тот особый взгляд, который появляется от чувства спокойной уверенности и сознания, что ты любим. Я была потрясена, но уже не могу сказать, чем именно: сомневаюсь, что я подумала о предательстве по отношению к отцу, как можно было бы истолковать этот поцелуй, поскольку давно было условлено, что у каждого из них «своя отдельная жизнь». Я слышала разговоры, да и сама знала, что у отца есть эта жизнь, то есть любовницы; мне скорее кажется, что я просто почувствовала страх перед открытием сексуальности, какой возникает при половом созревании — отражение крайней целомудренности, желания защититься, пока подросток сам еще не оказался в зависимости от открывшихся ему сексуальных ощущений и испытывает особые чувства, обнаружив, что родители, несмотря на их пресловутую мудрость и авторитет, тоже им подвержены. Если бы вместо того, чтобы излагать все это в книге, я решила бы показать этот сюжет в театре, то одни и те же декорации подошли бы сразу для двух сцен — сцены сна и сцены воспоминаний. Все это остается в нашей психике наряду с образами, позволяющими различать лица, предметы, пейзажи и подсознательно выстраивать аналогии с другими, похожими на них, но более абстрактными структурами: пространствами, которые мы «узнаем» вне зависимости от внешнего оформления, будь то обои в квартире родителей или светло-кремовые стены в кабинете психоаналитика. Иначе говоря, если мы ежедневно приспосабливаем пространство к нашим нуждам, управляем им, подчиняя собственной воле, то это потому, что все мы — немного Журдены[30] от архитектуры, но существуют и не поддающиеся нам участки пространства, они живут внутри нас и как бы замыкают нас изнутри. Я была приговорена к пространству узкого коридора, откуда невольно наблюдала за этой парой — в обрамлении двери.

М. посоветовал мне прочесть роман Маргерит Дюрас «Пробуждение Лол В. Штайн».

Он впервые порекомендовал мне книгу! Я всегда собиралась прочесть Дюрас, может быть потому, что ее книги так же загадочны, как сны, они требуют от читателя погружения в глубины собственной личности в поисках недостающих кусочков головоломки, а еще и потому, что я предпочитаю, чтобы литература воздействовала на меня не слишком явно и активно. Жак прокомментировал «Пробуждение Лол В. Штайн» таким образом: это роман, который всегда вызывал «большой интерес у психоаналитиков». Я погрузилась в него; на этот раз, как говорится, магия подействовала.

Разумеется, мы не ожидаем, чтобы разные виды искусства доставляли нам одинаковое удовлетворение; сама же я именно благодаря чтению наслаждаюсь открытием пейзажей и исследованием различных миров, а посредством произведений изобразительного искусства скорее постигаю образы. Естественно, что всем нам хочется отождествлять себя со скульптурами или картинами, нашими застывшими, но вечными альтер эго, тогда как, напротив, книги — недолговечные и наделенные внутренней мобильностью, вызволяют нас из собственной оболочки, заставляя путешествовать. Пейзажи Пуссена великолепны, но меня в них трогает, прежде всего, расположение тел и свежесть лиц; я никогда особенно не любила Каспара Давида Фридриха[31]; если мне очень нравится американская абстрактная живопись крупного формата, то только потому, что она по-своему обращается к телу. Я бы мечтала иметь внешность и одеяние как у юношей с портретов маньеристов, но кем я могла бы представить себя, читая «Моби Дика»? Ахавом? Рассказчиком? Ни тем ни другим! Я отправляюсь в море, не слишком заботясь о них. А может быть, только чистосердечный рассказчик Пруста способен взволновать нас? Верно ведь, что Сван вызывает скорее интерес, чем симпатию? Тогда по мере того, как роман постепенно раскрывает свою топографию, мы погружаемся в него, как в лабиринт. Даже неприязнь, которую я испытываю к хватающим за душу персонажам Бернаноса, скорее, вызвана пропитывающей их приземляющей и затхлой атмосферой, чем их повадками святых или грешников.

Кроме того, мы «входим» в книгу, которая является трехмерным предметом, для того чтобы, едва начинав перелистывать страницы, найти в ней четвертое измерение — время. Какое удовольствие — держать в левой руке ее большую часть, гуще насыщенную информацией, потому что в ней сконцентрированы все напечатанные буквы, а также погруженное в темноту уже пройденное пространство, являющее собой прошлое, к которому возвращаешься. Мне всегда не терпится еще раз физически прочувствовать плотность сбывшегося времени, времени рассказа, к которому добавляется время, отданное его чтению и являющееся частью времени моей жизни: тем, что отведено на вбирание в себя мира романа, который иногда искажает то, что меня окружает, и скоро заставит меня сожалеть о поспешном завершении чтения, поскольку будет безумно больно расставаться с этим миром. Я никогда не читаю без перерыва одну книгу за другой: я оставляю несколько дней на вживание в новое место, подобно тому как, выйдя из кино, какое-то время идешь молча; я совершаю переход границы, и это требует соблюдения карантина.

Я сразу увидела улицы города, куда возвращается Лол В. Штайн, чтобы бродить там, подстраивая свои шаги к шагам какой-то парочки: я соотнесла их с местом жительства автора, изображенным на обложке книги карманного формата, которую я купила, — деревянный настил на пляже в Трувиле. Эти улицы будят воспоминания о приморских городах, пустующих в межсезонье, я лично обязательно представляю их себе на Атлантическом побережье, но в Бретани, в Кибероне. Образы, которые я черпаю в своей памяти, остались от каникул, проведенных там в детстве. Поскольку родители снимали жилье на три месяца, эти каникулы были длинными, и, начиная с середины сентября, по дороге на пляж мы проходили через широкие, уже почти опустевшие улицы с огромными виллами; к обеим их сторонам примыкали сады, стены которых были увенчаны каменными решетками. Конечно же, я мечтала о жизни, которая в один прекрасный день позволит мне войти в эти виллы.

Я проживала сцены, где Лол В. Штайн прячется в поле ржи и выслеживает пару, которую видела в окне гостиницы: с моей стороны это был чистый плагиат. Почти наверняка моделью тому послужила известная картина Эндрю Уайета[32] «Мир Кристины» — молодая женщина лежит в траве, издали наблюдая за домом на возвышении — правда, я никогда особенно не ценила творчество этого художника. Наше подсознание не всегда считается с нашими вкусами. Но пейзаж следовало дополнить деревьями, поскольку гостиница, где встречалась парочка, называлась «Лесная», а также перенести действие на ночное время, но такие детали заимствовались из источников побанальнее. Мне кажется, что у меня произошло наложение рекламных изображений роскошных отелей среди высоченных деревьев на иллюстрации к детским сказкам, где в лесной чаще светятся ослепительные огни замка.

В моем сознании все перемешалось, и эти две декорации обрели лапидарность, свойственную стилю Маргерит Дюрас. А оценив усилия, предпринятые писательницей, чтобы точно разместить своих персонажей в пространстве: не только одних по отношению к другим, но и внутри этих декораций — по отношению к таким деталям, как, например, дверь в комнату, стеклянная дверь на террасу, бар, украшенный зеленью, парковка машин — я пришла к заключению, что эти произвольно размещенные среди архитектурных набросков и макетов фигуры хотя и выглядят застывшими, но на самом деле подвижны; я очень люблю такой вид изображения, он как бы фиксирует пространство между фигурами и скрепляет их между собой в этом пространстве. Их незавершенные жесты создают впечатление, будто само пространство замерло в их руках; между ними существует некая взаимная соотнесенность. Или соотнесенность с миром, как у доверчивого и незащищенного ребенка, неспособного ни отстраниться от направленного на него удара, ни оторвать глаз от завораживающего его зрелища; он сохраняет неведение новорожденного по отношению к своему короткому прошлому, еще не зная, что его тело наделено самостоятельностью; и забывчивость героини Маргерит Дюрас, ее немногословность и пассивность — как знаки подобного соотнесения. В мире, где все принудительно, единственный выход — стать таким же твердым, как то, что хочет нас раздавить, — попросту говоря, окаменеть.

Два других главных героя романа комментируют прогулки Лол В. Штайн в одиночестве. Они предполагают, что, гуляя, она «повторяет прошлое», неустанно вспоминает бал, где увидела, как ее любимый уходит с другой, и из-за этого впала в прострацию. «Развратница, — говорит Татьяна». Я сделаю акцент на слове «развратница». Позднее мужчина, зная, что Лол наблюдает за ними, когда они встречаются с Татьяной в гостинице, подталкивает любовницу к окну. «Возможно, она попадает в прямоугольник поля зрения Лол». И дальше: «Она видела нас, то одного, то другого в проеме окна, в этом зеркале без отражения, перед которым должна была испытать восхитительное ощущение собственной отстраненности». Обе фразы отмечены мною на полях. Позднее оба они расспрашивают Лол: какие желания она испытала, когда увидела, как ее жених уходит с бала вместе с другой женщиной? Она дважды отвечает: «Увидеть их». Подчеркнуто.

Я читала эту книгу на террасе нашего дома на юге в тот период, когда была скорее спокойна, и простой совет прочесть ее внушал мне доверие, поскольку я получила его во время ни к чему не обязывающего разговора; и неожиданно эта рекомендация поставила меня на один уровень с психоаналитиком, на какое-то время подняла меня из моей привычной позы — лежащей на кушетке на уровне его коленей. Как это ни странно, но выделенные мною отрывки, которые я только что процитировала, не пробудили во мне какого-то особого озарения. Как могло получиться, что они вызвали во мне подобный отклик, но не навели на мысль, что в них содержится разгадка, и если хорошо поразмыслить, она могла бы помочь мне пусть не полностью избавиться от страданий, но, по крайней мере, приглушить их? Конечно же, мои переживания не имели ничего общего с меланхолией, в какую была погружена Лол В. Штайн, и, к тому же, меня никогда без предупреждения (или предупредив) не бросал мужчина. Даже когда я отвратительно вела себя, Жак никогда не угрожал мне разрывом. В конце концов, если мне вдруг и пришло бы в голову следить за ним, когда он шел на свидание с одной из подружек, это было бы очередным фантазмом: когда не было обострений, мне доставало ясности ума, даже не облекая свои мысли в слова, в полном масштабе оценить риск подобного поведения: Жак точно не стерпел бы такого. Я никогда не совершала подобных поступков. Я не говорю, что меня, например, никогда не посещала мысль о мести. Меня неотступно преследовало желание собрать все фотографии одной из его девиц и затолкать их в ее почтовый ящик; и хотя мне хотелось освободиться от этих отражений, как от терзающих меня демонов, мне достаточно было лишь мысленно вернуть изображения оригиналу. Доказательства, найденные в ящиках стола Жака, были единственными частицами реальности, к которым я прикасалась, к тому же, как я говорила, только кончиками пальцев.

У меня не было никакого желания застать его врасплох: если другие мужчины, с которыми я была связана, могли у меня на глазах заниматься любовью с другими женщинами, и при этом я не испытывала особой ревности, разве что иногда слегка щемило сердце, то увидеть Жака реально вовлеченным в этот акт было табу, преодолеть которое мне было бы очень нелегко. Я убедилась в этом, когда представился случай, впрочем, мною же и спровоцированный в самом начале нашей связи, и, вопреки всяким ожиданиям, в том числе и моим собственным, я реагировала весьма агрессивно. Речь уже шла о проявлении ревности, к ней примешивалась и интуиция: соответствующее положение, которое я отныне отвела нам — по отношению друг к другу, — мешало мне взять инициативу в свои руки, и я не думаю, чтобы он, по крайней мере по отношению ко мне, сделал бы то же самое. Впрочем, если бы я, со своей стороны, могла вести вольготную жизнь и афишировать сексуальную свободу как «свой прием», то в его присутствии это все равно было бы невозможно из-за символической власти, которую я отводила ему в нашем союзе. Именно он определял, каким будет характер наших сексуальных контактов, он был лидером, когда мы оставались вдвоем.

Я вряд ли говорила о своем чтении с Жаком и даже не уверена, что касалась этой темы в присутствии того, кто рекомендовал мне эту книгу. История Лол В. Штайн очень четко предстала предо мной, но сначала я этим никак не воспользовалась, а оставила про запас. На самом деле совершенно сознательно я ее интерпретировала гораздо позже, когда писала книгу о Сальвадоре Дали, в том месте, где речь зашла о вуайеризме и чувстве отторжения. Когда случается преодолевать какое-то испытание, которое рождает сильную усталость, например тяжелое путешествие, требующее физической выносливости, разве иногда не хочется помедлить, не спешить, чтобы тотчас же прочувствовать радость от того, что вы достигли цели? Разве не лучше подождать, или уже из последних сил, прежде чем лечь в постель, убрать комнату, или напрячься, чтобы, преодолев еще несколько метров, насладиться более обширной панорамой? И разве все это не делается для того, чтобы в последний раз испытать мазохистское наслаждение от тянущей боли в усталых мышцах и, продлив его, почувствовать долгожданное облегчение? Вот так и я не стала немедленно разминать онемевшие суставы. Когда я читала труды психоаналитиков, я всегда восхищалась той легкостью, с какой они «закрывают» описываемые случаи: пациент, страдающий неврозом, довольно долго излагает свои детские воспоминания и сны; впрочем, они возвращаются к нему с удивительной ясностью, которой я завидовала; тут же всплывают какие-то оговорки, детали сновидений, и вот уже первопричина его мании или ингибиции или фобии появляется как чертик из коробочки его подсознания. Эврика! Какой-то важный признак позволил ему мгновенно воссоздать ход событий заговора, направленного пациентом против самого себя. Я не могла похвастаться таким ярким финалом, мне просто становилось лучше, и кризисы случались реже. Настал такой момент, когда я сказала себе, что незачем ходить к психоаналитику, чтобы рассказывать ему о неприятностях у себя на работе.

Доктор М. переехал, и вместо того чтобы выкладывать мои воспоминания и ощущения, как фрукты, дозревающие в полумраке, и наблюдать, как они наливаются мягкими южными красками, я просто разговаривала с ним в кабинете на антресоли, куда свет проникал из круглого слухового окошка, выходившего в очень темную приемную. Попасть в нее можно было только через дверь, которая раньше вела в комнатку консьержки, там не было другого источника освещения, кроме окна, правда, достаточно широкого, но выходившего во двор. Часть этой узкой приемной оказывалась прямо под антресолью, иначе говоря, в глубине сцены, и это еще больше усиливало ощущение подавленности. Я приходила сюда без надежды на то, что мрачные мысли разлетятся на мелкие кусочки, скорее опасаясь, что начну томиться в этих сумерках. Я начала писать «Сексуальную жизнь Катрин М.». Когда я получила издательский договор, то воспользовалась случаем и радостно сообщила об этом доктору во время сеанса, которые еще проходили в залитом светом кабинете. Теперь наши беседы все больше и больше сводились к обсуждению вопроса, должна ли я отказаться от психоанализа… Каждый раз доктор провожал меня до двери и говорил «до следующего четверга» или «до следующей недели». И вот однажды я отрицательно покачала головой, ответив ему отказом, ссылаясь на то, что теперь у меня нет времени, «нужно писать книгу». Я поспешно спустилась по узкой лесенке, соединяющей кабинет с приемной. Можно даже сказать, убежала.

На пляже

Я была всего лишь начинающим искусствоведом, когда одно издательство заказало мне историю современного искусства. Это случилось в конце семидесятых годов, и современное изобразительное искусство не имело еще такого количества почитателей, как сегодня. Гонорар предполагался крошечный, но то, что мне поручили такой серьезный проект, свидетельствовало об огромном доверии ко мне. Поскольку я была самоучкой, то в целях самообразования методично обходила тогда все музеи. Я незамедлительно принялась за работу: футуризм, экспрессионизм, конструктивизм, дадаизм, Баухаус[33] и Де Стиль[34]… Я прочитывала все, что удавалось раздобыть, выписывала в тетради сотни цитат, которые мне могли пригодиться, и изучала инкунабулы, которые по сути были лишь каталогами, где в лучшем случае на дешевой бумаге печатались черно-белые репродукции. Воспользовавшись летним отпуском, который мы проводили во Флоренции, я написала, наверное, две или три главы. Я писала в удушающей жаре за крохотным столиком, стоящим под деревьями в глубине парка, окружавшего виллу в Порта Романа, где мы снимали часть первого этажа. Но материальные трудности, которые испытывал журнал «Ар пресс», а также неуверенность в его будущем слишком отвлекали меня, и, вернувшись домой, я не смогла продолжать регулярную работу над книгой. Я недостаточно серьезно отнеслась к делу, которое в любом случае требовало от автора большей зрелости. Редактор, доверивший мне проект, ушел из издательства, и больше ко мне никто не обращался. Во мне засела мысль, что если я когда-нибудь смогу опубликовать такую книгу, это будет потрясающим достижением. В тот раз мне не удалось осуществить свои честолюбивые планы, но желание это сделать осталось. Я придерживалась тогда телеологической[35] концепции искусства, которую разделяли многие из моих друзей-художников и коллег; поведать хотя бы часть этой концепции значило бы оправдать произведения современного искусства, которые я защищала, а чтобы доказательство стало бесспорным, ему следовало быть полным. К этому нужно добавить концепцию книги, связанную с моей заботой об эффективности труда. В отличие от моей повседневной деятельности, зависящей от случайностей, книга являла собой предмет редкий и необходимый; достаточно было написать всего одну монографию, которая стала бы шедевром в старинном понимании этого слова, с той только разницей, что нужно было не просто изложить практические результаты, а довести их до логического конца, где сконцентрировались бы опыт и приобретенные знания. Моя недописанная книга позволила мне реальнее оценить свои способности и устремления. Ожидание было недолгим. Через пять или шесть лет другой издатель попросил меня набросать панораму современного французского искусства. Проект был более обоснованным. Я воспользовалась им, чтобы сделать то, что соответствовало моему идеалу. Я постаралась писать как можно более исчерпывающе, и предоставила в редакцию толстую рукопись.

Я поняла, что моя концепция книги весьма напоминает мое понимание любви! Хоть я и была невоздержанной, но непостоянством не отличалась. Я смотрела на тех, кто коллекционирует любовные истории, как на инопланетян, язык и нравы которых мне чужды. Я сохраняю неизменный и обескураживающий скептицизм по отношению к романтическим натурам, подверженным любви с первого взгляда. У меня совсем иной опыт! Потребовалось много лет, сотни тысяч ласк, тысячи дискуссий и некоторое количество совместно пережитых испытаний, чтобы без лишних разглагольствований я смогла назвать любовью то, что испытываю к Жаку. Потребовалось еще немного времени, чтобы я сказала ему об этом. Мы только что въехали в наш новый дом. Вечером я о чем-то размышляла, не включая света. Какое-то время мы молчали, как бы отсекая прошедший день, а потом я решилась, и, как обычно, пожелав ему доброй ночи, я несколько раз повторила: «Я тебя люблю».

Хотя казалось, что я навеки обречена писать только обзорные статьи, позднее мне удалось выпустить в учебной серии книгу, охватывающую все сферы современного зарубежного искусства, для чего потребовалось ввести этот проект в достаточно жесткие рамки. А потом, когда книга была готова, я впервые в своей профессиональной жизни оказалась вовлечена в серьезное предприятие — ни больше, ни меньше. Я была свободна, и меня осенила идея написать «Сексуальную жизнь Катрин М.».

Эта мысль относится к тем легковесным идеям, что время от времени отвлекают нас от мучительной или скучной обыденности. Мы откладываем какое-то дело на потом, на какое-то гипотетическое будущее, предполагая, что вернемся либо со щитом, либо на щите; но что это за дело, так и остается неясным. Мы никогда не даем себе труда углубиться в детали. Оно может оставаться одной из многих несбыточных надежд, которые время от времени дают о себе знать, при этом сопровождают нас постоянно до тех пор, пока не приходит срок подводить итоги; оно поддерживает в нас веру в другую жизнь. Однако об этой книге я стала задумываться всерьез: написать автобиографию, сведя ее к рассказу о моей сексуальной жизни. (По правде говоря, «всерьез» — это довольно сильно сказано, я рассматривала это предприятие со слишком близкого расстояния и не могла отличить его от своих фантазмов — ни в целом, ни в частностях.)

И вот я пишу новую автобиографическую книгу, замысел которой пришел мне в голову почти сразу же после опубликования первой, это будет естественное ее продолжение, которое получилось непреднамеренно. Я прекрасно сознаю, что предприняла кое-какие меры: использовала выражения «мне кажется», «по-моему, я помню, что…» и условное наклонение. Маниакальная честность заставляет меня делать такие оговорки, когда мне изменяют память или способность к анализу, или признаться, что в ходе рассказа, который мне хотелось бы насытить мельчайшими подробностями, я вынуждена ограничиться предположениями. Но часть автобиографического материла составляют забытые детали, и я не пытаюсь этого скрыть. Скульптуры Пикассо состоят как из пустот, так и из объемов, почему бы мемуарам частично не демонстрировать провалы в памяти? Так, я убеждена, что впервые мысль о книге «Сексуальная жизнь Катрин М.» посетила меня до того кризиса в наших отношениях с Жаком, о котором рассказано на этих страницах, но сказать точно, когда именно — не могу. Я также не могу сказать, когда я впервые призналась себе в этом решении. Чтобы подстегнуть собственные воспоминания, мне случалось расспрашивать окружающих, но когда я обращалась к Жаку, выяснялось, что он помнит не больше моего. Одно несомненно — мысль об этой книге созрела во время кризиса.

Она возникла снова в разговоре с другом, который впоследствии и издал эту книгу. Он рассказал нам, что проявляет особый интерес к романам или рассказам, написанными женщинами, которые открыто говорят о проблемах секса. Жак меня очень подбадривал: «Ты должна написать эту книгу…» Я слышу свой ответ: «Конечно, конечно… все, что я написала до этого, в общем-то имело успех…» Я рассуждала об этой книге так, словно речь шла об очередной монографии по искусству, и хотя пока не догадывалась ни о чем буду там писать, ни как к этому приступить, уже чувствовала себя довольно уверенно. Я не испытывала той радости, которая возникает, если представляется возможность совершить давно задуманное или когда сбывается старая мечта. Вдобавок ко всему, несуразность этой идеи вызывала смех. Зато я не испытывала никакого страха. У меня было такое же чувство, как в двадцать лет, когда мне казалось само собой разумеющимся, что художники примут меня в свой круг только потому, что я мечтаю об этом. Если я отвечала Жаку уклончиво, то вовсе не потому, что колебалась в своем решении: просто мне не хотелось казаться излишне самоуверенной.

Меня заботило одно: то, что раньше назвали бы «стилем», а сегодня скорее — «манерой письма». Поскольку большая часть моего культурного багажа заимствована из авангарда, откуда берут начало все интересующие меня современные произведения искусства, я считала, что литература, если только она не выполняет ни дидактической, ни публицистической функции, непременно должна выражаться в новой форме. Подобно восхищавшим меня живописцам, которые всё придумали заново, начиная с незагрунтованного куска холста, я полагала, что должна найти совершенно оригинальный способ организации слов. Я до сих пор храню в картонных коробках поэмы, написанные каллиграфическим почерком на бумаге фирмы Кансон, которые в пятнадцать или шестнадцать лет я дала почитать учителю математики. Он вернул мне их с пометками, как будто исправлял сочинение. Он критиковал изобретенное мною необычное расположение текста, когда фраза обрывалась на середине и переходила на новую строчку или напротив, шла одной сплошной строкой. «Постоянная проблема с композицией!» — писал он на полях. И все-таки несколько раз он меня похвалил. Я отдала ему на суд незаконченный рассказ о женщине, которая бродит по незнакомому пустынному городу. Она попадает в темный и таинственный дом, где «толстая женщина в черном жестко накрахмаленном платье» берет ее за руку и подводит к группе людей. Мой ментор написал: «Оч. хор.» рядом с такой фразой: «В пивной мужчины, одетые, по-преимуществу, в бежевое и светло-серое, так неожиданно резко кидали на столы в барочном стиле пожелтевшие и запылившиеся карты, что это свидетельствовало только об их полном безразличии». Он даже подчеркнул «в бежевое и светло-серое». На восприятие моего первого читателя воздействовали шаблоны классицизма, прибегнув к которым я вообразила себе, что мои персонажи были одеты: из чего я заключила, что больше всего ему понравились образы, извлеченные из тайников памяти, и сама форма письма — скорее классическая. Лучше описательные фразы, чем неожиданные цезуры! Позже я показала Клоду эти и другие поэмы, которые продолжала писать. Он сказал, что это красиво, но бессодержательно. Я никогда не показывала их Жаку, поскольку он был писателем, а мне было бы неловко за свои незрелые сочинения.

Я не колеблясь подписала договор на «Сексуальную жизнь», но поскольку в силу занятости не могла приступить к работе немедленно, то провела несколько недель в замешательстве, чувствуя себя такой же растерянной, как и тридцать пять лет назад. Я склонна была полагать, что мой сюжет требует особой формы выражения: так повар, имеющий в распоряжении необычные ингредиенты, должен придумывать новые рецепты. Но каким образом и с чего я должна была начинать?

Решение пришло как-то в весенний полдень, в пространстве, ограниченном небом и песком. Мы пошли прогуляться по пляжу, частично защищенному скалой, где обычно прятались от сильного ветра. В тот день там было безлюдно, и поскольку жара еще не наступила, воздух казался прозрачнее, чем летом. Я полностью открываю душу в разговорах во время прогулок, меня раскрепощают открытые пространства. Наши идеи в чем-то подобны платяным шкафам: их нужно периодически проветривать, в прямом смысле слова. Я созерцаю панораму, или не отрываю глаз от горизонта, или, попросту говоря, смотрю себе под ноги на опасных горных тропинках. Я не вижу своего собеседника, а только чувствую его присутствие, причем тем более остро, что в моем восприятии он не вписывается в пейзаж. Я ускользаю от взора, способного судить меня, и лишь ощущаю ободряющую близость. В тот момент мы остановились передохнуть. Я села на песок и, не переставая говорить, оставляла на нем отпечатки своих ладоней. За спиной у меня находилась скала, на вершину которой я уже много лет не хотела подниматься. Ведущая в гору тропинка и поросшая деревьями площадка наверху, где находился прожектор, тоже входили в маршрут прогулки. Но я больше не хотела следовать ему, после того как прочитала в дневниках Жака, что он совершал туда эротические вылазки с одной из своих девиц, и это меня оскорбило — местность там открытая, а потому, когда мы гуляли вместе, то отказывались от подобных эскапад. Какова же должна быть сила желания, если она толкнула Жака на большее безрассудство, чем то, что он проявлял со мной? Если мы вдвоем вернемся в это место, где кружится голова и будоражат чувства, то воспоминания, которые нахлынут на него, не будут для нас общими, и наверняка мне придется спасаться бегством.

Но теперь я больше об этом не думала, ведь ничто так не отвлекает и от грустного, и от веселого, как какие-то организационные проблемы. Они могут превратиться в навязчивую идею и в этом случае перекрывают все другие мысли, даже самые страшные. Я слушала Жака, который расхаживал передо мной взад и вперед. Когда я поднимала на него глаза, то не могла в полусвете четко рассмотреть его лица, но жесты его, напротив, были очень выразительны. Он говорил, что я не должна понапрасну тревожиться, что должна взяться за книгу со свойственной мне собранностью и ясностью ума: так, как бралась за предыдущие. Это меня слегка ободрило. Когда наши тени растворились в полосе света, вдруг во мне что-то произошло: я поверила в слова Жака, предложенное им решение уже созрело во мне: мое прошлое переплавится в книгу, а его совет относительно этой книги переносил меня в другую жизнь.

Вскоре я начала аккуратно делать заметки, следуя определенной системе. На первой странице я составила список всех имен известных мне мужчин, из тех, с кем я вступала в физический контакт; их я помнила. Затем, поскольку я весьма чувствительна к пространственным ощущениям, именно они быстро и естественно определили тематическую композицию книги. Я рассортировала свои воспоминания в соответствии с этими темами, не придерживаясь особой последовательности. Переворошив содержимое своей памяти, я принялась за изложение.

Самая тяжелая часть кризиса миновала, но я знала, что возможны рецидивы. Интересно отметить, что мои переживания не влияли на ход работы. Спор накануне мог закончиться ссорой, я могла прорыдать полночи, но наутро так же спокойно приступить к работе, чтобы описать сцену в клубе, где мы менялись партнерами, или какие-нибудь эротические ритуалы, которые мы совершали с Жаком. Я настолько погрузилась в процесс письма, что меня не трогали никакие бытовые неурядицы. Возможно, они уже относились к прошлому, а воскрешаемые мной воспоминания, как это ни парадоксально, принадлежали настоящему. Почти полностью отредактировав книгу, я констатировала интересный факт. До начала работы я порой думала, что смогу вставить какие-нибудь едкие замечания, разумеется, не в адрес Жака, а по поводу его женщин: внесу только мне известные подробности личной жизни или опишу этих девиц внешне — но так, чтобы задеть или унизить их, если они узнают самих себя. Так вот, развитие сюжета не позволило мне включить в текст такого рода детали.

Мое внимание было сконцентрировано на одной-единственной главной героине повествования, написанного в прошедшем времени несовершенного вида — времени отдаления и завершения. Я обнаружила, что по мере того, как начинаешь меньше мечтать о будущем, поскольку его остается все меньше, сами мечты, которые становятся не столь разнообразными и насыщенными, как прежде, сменяются воспоминаниями. Я не отказалась от прогулок по бескрайним просторам своих фантазий, но теперь реже выбираю тропинки в будущее. Я измеряю годы не столько морщинами на лице и замедленностью движений, сколько ослаблением и оскудением способности предаваться мечтам. К счастью, со временем сбываются некоторые ожидания, дорогие нам с детских лет. И во мне не загораются новые надежды. Мне понятна меланхолия Руссо: «Мое воображение уже не отличается живостью и не воспламеняется, как прежде, от созерцания предмета, способного вызвать воодушевление; я больше не в силах упиваться безумием сновидений, сегодня они несут в себе, скорее, смутные воспоминания, нежели новые образы».

Объект мечтаний — это не рациональный план, который можно осуществить полностью или последовательно за короткий или более долгий срок. Время мечтаний — это вымышленное время, оно не детерминировано, и наша психика способна определить его как «отдаленное» еще до того, как телесная немощь обозначит пространство, куда мы перемещаемся; пространство, в котором наше воображение, угасая, уже не может представить нам те зыбкие горизонты, которые служили невозделанными землями этого пространства.

Наше дистанцирование от событий прошлой жизни изменяет их масштаб, вдруг возвращаются эпизоды, оставшиеся незамеченными в тот момент, когда они происходили; логика, следуя которой они выстраивались, в ту пору была от нас скрыта, объемность, привнесенная временем, к которому они принадлежали, сегодня уже воспринимается как часть истории; человеческая странность в конечном итоге заставляет нас принимать за других тех, кем мы были в прошлом — и все это способствует превращению нашего прошлого в сон. Говорят, что будущее сжимается, когда перестаешь считать, что оно будет всегда, и тогда приподнимается мутная завеса эмоций и ощущений, являя прежде затененные участки прошлого, и кажется, будто они открываются перед нами. Мы становимся читателями романа, автором которого сами когда-то стали, но не осознаем этого до тех пор, пока не приступим к последней главе. Такой автор-виртуоз может дать нам ключ, который позволит соединить воедино знаки, рассеянные по всему повествованию, благодаря чему бессмысленное обретает смысл. Таким образом, наслаждаясь чтением книги, в которую вложен скрытый смысл, мы можем задержать приход грусти, тревоги, сожалений или ностальгии, присущих последней главе.

В молодости я часто мечтала о будущем, но моя вера в жизнь была так сильна, что я никогда не старалась подменить реальность утопией. Гордыня побуждала меня полагаться на судьбу. Я всегда интересовалась этическими проблемами и с недоверием относилась к тем, кто выстраивает свою жизнь как роман, который сперва «сочиняют» в голове, а потом «рассказывают самому себе». Зато теперь я убеждена, что каждый, кто не боится посмотреть назад, поймет, что его прошлое — действительно роман, и даже если в нем есть печальные эпизоды, понять это — уже счастье.

Сцена, когда моя мать целуется с любовником на пороге семейного дома, вызвала комментарий доктора М.: «Вас спасло то, что вы увидели свою мать в объятиях чужого мужчины». Более тонкие, чем я, читатели, искушенные в механизмах подсознания, возможно, смогут если не прояснить эту фразу, то, во всяком случае, высказать какие-то догадки. Я же, в очередной раз, не знала, какой смысл из нее извлечь, вероятно, слишком много признаков, которые могли бы мне помочь, скрыты от моего сознания. Но, возможно, с меня хватило и знания о том, что я «спасена», пусть даже я не вполне понимала, от чего я спаслась и каким образом увиденное способствовало моему спасению. Я не могла правильно интерпретировать это замечание, поэтому приняла его скорее как благоприятный знак, без энтузиазма и даже без большого доверия. Сцена с участием матери открывала новый абзац книги, но в центре практически каждого ее эпизода находилась я сама. Теперь меня уже реже преследовал образ Жака в компании других женщин.

Но я не могу без волнения слышать, когда при мне произносят имя одной из них: тогда я беру инициативу в свои руки, чтобы убедиться, что я неприкосновенна, или, скорее, чтобы проверить, защищена ли я полностью. Время от времени мне еще случается расправить брошенный Жаком смятый листок, но делаю я это теперь чисто рефлекторно.

Примечания

1

Гештальт (от нем. gestalt — форма, структура) — основное понятие гештальтпсихологии, выступающее в качестве единицы анализа сознания и психики, которое обозначает целостные, несводимые к сумме своих частей, образования сознания (кажущееся движение, восприятие мелодии). — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Анаморфоз — преднамеренно искаженное изображение, которое, рассматриваемое с определенной точки, принимает правильный вид.

3

Фейдо Эрнест (Feydeau Ernest, 1821–1873) — французский писатель. Анализ любовной страсти во всех ее проявлениях — основная тема Фейдо, для него характерны преувеличения и экзальтированность в описании характеров и страстей, любовь к риторике, к «высокому» стилю.

4

Жак-Мари-Эмиль Лакан (Jacques-Marie-Emile Lacan) (1901–1981) — французский психоаналитик и философ, один из основателей Парижской школы фрейдизма.

5

На картине Гюстава Курбэ «Происхождение мира»
(1866) очень натуралистично изображены половые органы полуобнаженной женщины, которая лежит на кровати, раздвинув ноги.

6

Филофакс — название еженедельника по имени английской компании, выпускающей разнообразные дневники и записные книжки в кожаном переплете.

7

«Королевские фиалки» — оперетта Винсена Скотто
(1848).

8

Суккуб (от лат. succuba, наложница) — в средневековых легендах демоница, посещающая ночью молодых мужчин и вызывающая у них сладострастные сны.

9

Имеется в виду hard porno — «черная порнуха».

10

Cutting edge (англ.) — на самом переднем крае.

11

«Югендстиль» (Jugendstil), принятое в искусствознании и применяемое обычно к немецкому искусству наименование стиля Модерн. Произошло от названия мюнхенского журнала Jugend (1896), пропагандировавшего этот стиль.

12

Тита Мерелло (Tita Merello) — 1904–2002 — знаменитая аргентинская актриса, певица и исполнительница танго.

13

Ада Фалкон (Ada Falcon) — 1905–2002 — знаменитая
аргентинская актриса, певица и исполнительница танго
1920–30 гг.

14

Азучена Маизани (Azucena Maizani) — 1902–1970 — знаменитая аргентинская актриса, певица и исполнительница танго.

15

Фагоцитоз — (от фаго — пожирать и цитос — клетка) — процесс, при котором специальные клетки крови и тканей организма (фагоциты) захватывают и переваривают возбудителей инфекционных болезней и отмершие клетки.

16

Маркетри — художественный набор из различных по цвету деревянных пластинок с наклеиванием на основу — многослойную фанеру или украшаемое изделие.

17

Герцогский дворец (Palace Ducale) был построен в 1460-х гг., в настоящее время музей живописи XIV–XVII вв.

18

Hôtel de l’Image — буквально «гостиница Образа».

19

Фосфен — зрительное ощущение, возникающее у человека без воздействия света на глаз. Представляет собой светящиеся точки, фигуры, появляющиеся самостоятельно в темноте.

20

Массора (евр. — предание) — собрание кратких замечаний и толкований древних ученых из книг Ветхого Завета.

21

Либертены — представители свободомыслия (либертинажа), идеологического течения XVII века во Франции.

22

Пол Джексон Поллок (Jackson Pollock, 1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века.

23

Дрипинг — прием в живописи, разбрызгивание красок на холст.

24

Барнетт Ньюмен (Barnett Newman, 1905–1970) — американский художник, видный представитель абстрактного экспрессионизма.

25

Ив Кляйн (Ives Klein, 1928–1962) — французский художник-новатор, одна из наиболее значительных фигур послевоенного европейского искусства. Кляйн представляет в искусстве новую тенденцию, согласно которой личность художника важнее его произведений.

26

Антропометрия — термин, введенный Кляйном и
обозначающий его картины, где кистью служили тела
натурщиц, покрытые краской.

27

«Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» — роман Чарльза Диккенса (1850). Дэвид Копперфилд, родившийся наполовину сиротой, после долгих злоключений становится известным писателем.

28

Форт-Да — игра, описанная в книге Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), когда ребенок отбрасывает в сторону все мелкие предметы, произнося при этом слова «прочь» (Fort) и «тут» (Da).

29

Афродизиак — аттрактант, вещество, усиливающее сексуальное влечение.

30

Журден (фр. Jourdain) — герой комедии Мольера «Мещанин во дворянстве», отличавшийся крайним невежеством.

31

Каспар Давид Фридрих (Caspar David Friedrich) 1774–1840 — один из крупнейших представителей романтического направления немецкой живописи.

32

Эндрю Уайет (Wyeth, Andrew) (1917–2009) — американский художник, представитель магического реализма.

33

Баухаус (Bauhaus) — направление в архитектуре, возникшее в рамках Высшей школы строительства и художественного конструирования, учебного заведения, существовавшего в Германии с 1919 по 1933 г.

34

Де Стиль, или неопластицизм — обозначение направления абстрактного искусства, которое существовало в 1917–1928 гг. в Голландии и объединяло художников,
группировавшихся вокруг журнала De Stijl («Стиль»).

35

Телеология (греч. цель, и учение, слово) — религиозно-философское учение о наличии в мире объективных внечеловеческих целей и целесообразности.

Content

Катрин Милле
Ревность

Резюме

Грезы

Спрятанный конверт

Сараево. Клуж. Тимисоара

Исчезнувшая К

Побуждение

Синяя комната

В дверном проеме

На пляже

Примечания