Гордиев узел

Между японской научной фантастикой и научно-фантастической Японией

1. Век научной фантастики

XX век стал веком научной фантастики.

О. Б. Хардисон-младший[1] писал, что в начале XX века «произошел резкий взрыв общественного сознания, причем во многих областях и в мировом масштабе. В науке это выразилось в появлении теории относительности и квантовой механики, в области изобразительного искусства — в футуризме и кубизме, в архитектуре — в эстетике функционализма, разработанной в школе „Баухауз“[2], в литературе — в дадаизме и модернизме. Разнообразные школы и направления возникали буквально одно за другим». В этой связи закономерно появление футурологического фильма «Метрополис», снятого в 1926 году немецким кинорежиссером Фрицем Лангом, которого вдохновило посещение Нью-Йорка. Практически в то же время американец Хьюго Гернсбек начал издавать в виде «палп-фикшн»[3] первый в мире специализированный научно-фантастический журнал «Удивительные истории» («Amazing Stories»).

Таким образом, в первой половине XX века научную фантастику (НФ) понимали как предсказание будущего (Х. Гернсбек), а затем как «литературу логической экстраполяции» (Дж. Кэмпбелл). 50-е годы — «золотой век научной фантастики» — породили Артура Кларка, Айзека Азимова, Роберта Хайнлайна и других певцов космической фантастики.

Вторая половина века фантастики пришлась на пик «холодной войны» между СССР и США. Наступила пора переосмысления сути этого жанра. Майкл Муркок, Джеймс Грэм Баллард, Филипп Дик и Станислав Лем выдвинули идею о том, что научная фантастика представляет собой скорее философскую литературу и в центре ее внимания должен быть не макрокосм, а микрокосм — внутренний мир человека. Урсула Ле Гуин и Джеймс Типтри-младший[4] пошли еще дальше — и внесли новую, феминистскую струю, обратившись к «гендерной фантастике». В центре внимания оказались теперь различия внутреннего мира мужчины и женщины. В 80-е годы Уильям Гибсон и Брюс Стерлинг затеяли игры с киберпространством, создав субжанр под названием «киберпанк»[5].

По такому пути шло творческое «освоение» пионерами фантастики нового, неизведанного жанра — пока НФ не стала тем, чем она является сегодня.

В 90-х годах прошлого столетия «холодная война» завершилась, однако по всему миру прокатилась волна трагедий, связанных с религиозным фанатизмом и тоталитарными и религиозными сектами, и творческая фантазия устремилась от конструктивной утопии к ее антиподу и молчаливому спутнику — к дистопии[6]. Витавшая в воздухе напряженность материализовалась на пороге нового столетия, когда 11 сентября 2001 года в результате террористических актов рухнули башни-близнецы Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке и было повреждено здание Пентагона. Тут все мы, наконец, осознали, что живем в глобальном пространстве, где сталкиваются абсолютно различные системы ценностей. XX век, безусловно, был веком научной фантастики, но теперь, когда мы уже переступили порог нового, «постфантастического» столетия, мечты и фантазии о будущем, десятилетиями будоражившие умы человечества, воплотились в жизненную реальность.

2. Становление в Японии жанра научной фантастики

Итак, не вызывает сомнений факт, что развитие жанра научной фантастики в XX веке тесно связано с развитием цивилизации, по крайней мере, в Европе и Америке. Правда, в Японии этот жанр стартовал на целых полстолетия позже и не столь глубоко проник в общественное сознание.

Возможно, во всем мире японская НФ на рубеже нового века ассоциируется прежде всего с японскими комиксами манга и японскими мультипликационными фильмами (анимэ). В 60-е годы XX века по всей Америке большой популярностью пользовался сериал японского аниматора Осаму Тэдзука «Астробой» («Тэцуван Атому»), по которому до сих пор создаются римейки, а в 2002 году фильм режиссера Хаяо Миядзаки «Унесенные призраками» («Сэн то Тихиро-но камикакуси») был выдвинут на соискание «Гран-при» Американской академии киноискусства. Таким образом, основополагающим элементом, базой японской научной фантастики, сложившейся за последние полвека, не без основания можно считать массовое зрелищное искусство. Однако следует подчеркнуть, что визуальный ряд японской научной фантастики сформировался на основе опыта, накопленного западной научно-фантастической литературой, начиная с Эдгара По, Жюля Верна, Герберта Уэллса и кончая современными писателями. При этом заимствованный материал обретал на японской почве совершенно иную форму, что необходимо учитывать, изучая процесс развития жанра НФ в Японии. Бывший президент Ассоциации исследователей научной фантастики, профессор Кентского университета Дональд Хасслер отмечал, что англо-американской научной фантастике в целом присущ своеобразный налет эскепизма, ухода от действительности, который легко перерождается в авантюристический дух пионеров-первопроходцев, коренящийся в достижениях науки и техники, и лишь маленький, незаметный шажок отделяет эту систему ценностей от национализма и даже фашизма. Подобных примеров можно привести немало. Японская же научная фантастика, напротив, со времен пионеров жанра Кобо Абэ и Сакё Комацу имела в своей основе механизм, превращавший послевоенные пораженческие настроения в созидательную энергию. Я бы назвал это явление креативным мазохизмом. Его воздействие ощущается очень явственно. В результате японские писатели-фантасты хоть и воспринимали западное мировоззрение пионеров НФ и дух американизма, но остались верны идеалам демократии, помня боль нанесенной фашизмом травмы и горечь поражения в войне.

Разумеется, и в довоенной Японии были свои первопроходцы фантастики, начиная с Сюнро Осикавы (эпоха Мэйдзи), Эдогавы Рампо и Кюсаку Юмэно, творивших в эпохи Тайсё и Сёва[7], а также Дзюдзы Унно (эпоха Сёва). Тем не менее научная фантастика как самостоятельный жанр сформировалась в Японии в 60-е годы XX века, т.е. практически в то же самое время, когда на Западе произошел поворот от фантастики «внешнего космоса» к фантастике «внутреннего космоса», от чисто научной фантастики к фантастике умозрительной, спекулятивной.

Примечательно, что японская фантастика, едва утвердившись как жанр, с невероятной скоростью «переварила» все то, чего опережающий ее Запад достиг за полвека, и приготовила совершенно новое, самобытное «национальное блюдо». Не случайно, что произведение отца-основателя японской научной фантастики Сакё Комацу, опубликованное в 1963 году, называется очень «по-японски» — «Вкус риса и чая» («Отядзукэ-но адзи»)[8].

В каких условиях и на какой почве прорастали семена японской научной фантастики?

В Японии жанр научной фантастики взрастили специализированные журналы — как профессиональные (коммерческие), так и любительские. Именно на их страницах разворачивались теоретические баталии. Первый японский некоммерческий литературный журнал «Космическая пыль» («Утюдзин») во главе с Такуми Сибано увидел свет в 1957 году. А первым коммерческим научно-фантастическим ежемесячником стал «НФ-журнал» («SF-магазин»), который возглавил писатель и переводчик Масами Фукусима (1-й номер вышел в 1960 году). Они-то и заложили базу для дальнейшего развития японской фантастики. За ними последовали и другие издания — приверженный «Новой Волне»[9] ежеквартальный журнал «НВ-НФ» («NW-SF») во главе с писателем и критиком Коити Ямано (о нем восторженно отзывались Кобо Абэ и Юкио Мисима), затем коммерческие ежемесячники «Невероятное» («Кисо тэнгай») — в 1974 году и «Научно-фантастические приключения» («SF-адвентя») — в 1979 году. В 80-е годы на арену вышли ежеквартальный теоретический журнал «Научная фантастика» («SF-сюги») во главе с Ядзаки Тэцу (1981) и долгожданное ежеквартальное критическое обозрение «Научно-фантастические книги» («SF-но хон»), главный редактор Такао Сига (1982). На страницах многочисленных и разноплановых журналов писатели пробовали свои перья, заявляли о себе и формулировали теоретические положения жанра — критиковали западную научную фантастику, а также японских писателей-фантастов, слепо следовавших в фарватере западной литературы. Так развивалась японская научная фантастика.

3. Первые «три поколения».

60-е—80-е годы XX века

Говоря о творчестве наиболее значительных японских писателей-фантастов, целесообразно использовать наиболее плодотворную и популярную «теорию поколений».

Она заключается в следующем. Если начать отсчет с 60-х годов, то всех японских писателей-фантастов можно разделить по десятилетиям на несколько основных групп.

К «первому поколению» японской НФ относятся Синъити Хоси, Сакё Комацу, Ясутака Цуцуй, Таку Маюмура, Рю Мицусэ, Кадзумаса Хираи, Арицунэ Тоёта, Тадаси Кодзай, Такаси Исикава, Тадаси Хиросэ, Эйсукэ Исикава, Рё Хаммура, Ёсио Арамаки. Все они дебютировали в 60-е годы, и их произведения стали выдающимся явлением в жанре НФ. Создавать научно-фантастическую литературу для этих авторов было первоочередной задачей, можно сказать, делом долга и чести. Они писали о суровом космосе, лежащем за пределами Земли, а их «учебниками» были книги Карела Чапека, Ивана Ефремова, Станислава Лема, Айзека Азимова, Артура Кларка, Роберта Хайнлайна и др. Такаси Исикава образно сравнивал этот бурный для японской научной фантастики период с новостройкой НФ-лэнда в пригородном районе: Синъити Хоси и Тору Яно пролагали маршруты, Сакё Комацу, подобно мощному бульдозеру, расчищал строительную площадку, Рю Мицусэ производил с вертолета топографические съемки, Таку Маюмура подвозил на грузовом составе строительные материалы, Ясутака Цуцуй, посвистывая, носился по площадке на спортивной машине, а Масами Фукусима исполнял обязанности прораба, руководя и подводя итоги.

Каждый вкладывал в новый жанр литературы свои надежды и свое видение. Например, всемирно известный писатель Кобо Абэ, обожавший Кафку и Сартра, в эссе «О моде на научную фантастику» («SF-но рюко ни цуйтэ», 1962) предлагал рассматривать НФ как «литературу гипотез», в другом эссе «НФ — как все же ее называть?» («SF, коно надзукэга-таки моно», 1967) он пишет о неуловимой, ускользающей, «хамелеонской» сущности научной фантастики. Следом за ним в полемику включился Сакё Комацу, глубоко почитавший Кобо Абэ. Он опубликовал эссе «Уважаемый господин Иван Ефремов!» («Хайкэй Иван Эфуремофу сама!», 1963), в котором назвал научную фантастику «великой литературой будущего» и в довольно резкой форме подверг сомнению правомерность теории «социалистической научной фантастики», выдвинув весьма самобытную дефиницию «литературной науки» в противовес «научной литературе». В те же 60-е годы критик Такаси Исикава высказал надежду, что жанр научной фантастики нанесет удар по «скуке обыденности», а Такуми Сибано отметил, что именно НФ «осознала, что продукт человеческого мышления может отделяться от породившего его разума и жить своей жизнью». Масами Фукусима предлагал рассматривать НФ как удачную противоположность «современной фазе жанра „имаджинэйшн“[10]», Таку Маюмура разрабатывал теорию «инсайдерской литературы»[11], Коити Ямано под влиянием Балларда и других приверженцев «Новой Волны» всерьез рассматривал научную фантастику с позиций философского романа, как «опорную точку некой субъективно-логической системы». Как видно, уже в 60-е годы существовало множество на удивление разнообразных теорий и трактовок жанра научной фантастики.

В 70-е годы в японскую научную фантастику пришло «второе поколение» — Акира Хори, Синдзи Кадзио, Тиаки Кавамата, Дзюнъя Ёкота, Кодзи Танака, Масаки Ямада, Мусаси Камбэ, Боку Юмэмакура, Такэси Камэвада, Хироси Арамата, Макото Сиина, автор комиксов Го Нагаи и женщины-дебютантки Идзуми Судзуки, Юко Ямао. Следует выделить также еще одного автора комиксов — художницу Мото Хагио. Писать в научно-фантастическом ключе для них уже было естественным, обыденным делом. От первого поколения 60-х «новички» получили в наследство «твердую»[12] научную фантастику, однако в конце 60-х в англо-американской фантастике уже появились писатели «Новой Волны», которые начали отходить от «твердой» фантастики к фантастике «мягкой», то есть нащупывать пути к фантастике внутреннего мира человека. Новыми кумирами становятся Джэймс Грэм Баллард, Филипп Дик, Станислав Лем и другие. Вполне естественно, что основные постулаты НФ того периода причудливо переплетаются с самыми различными теориями и направлениями в искусстве — от сюрреализма до поп-арта.

Так, например, писатель и критик Тиаки Кавамата в теоретической работе «Как попасть в завтрашний день?» («Асита ва дотти да!») предложил новую трактовку НФ как возможность не только «автономного развития науки и техники», но и «автономного развития чувственного мира». Здесь благополучно соседствуют высоколобые литературно-теоретические построения и отсылки к творчеству Льюиса Кэрролла, Бориса Виана и Джеймса Грэма Балларда с примерами поп-икон рока и эстрады. После появления «Новой Волны» научная фантастика предстает уже как абсолютно новый стиль жизни, способный видоизменяться сам по себе. Японские фантасты 60-х упорно пытались предугадать будущее цивилизации. А одаренные писатели 70-х стали воспринимать научную фантастику всего лишь как одну из бесчисленных разновидностей параллельных «миров» культуры, которая тесно переплетается и взаимодействует со всеми остальными. В принципе принадлежавший к «первому поколению» Ясутака Цуцуй наиболее живо воспринял эту тенденцию, и его творчество впитало в себя элементы английской «Новой Волны», французского «нового романа»[13], американской «металитературы»[14]. В результате в своей работе «Особенности современной научной фантастики» («SF-но токусицу то ва», 1974) он разработал новую теорию научно-фантастической «гиперлитературы»[15], странным образом резонирующую с идеями «сверхлитературы»[16] американского писателя-авангардиста и критика Рэймонда Федермана. Эта теория, возможно, явилась самой плодотворной, самой важной для внутреннего развития японской научной фантастики 70-х годов. Что же касается взаимодействия японской НФ с внешним миром, то, бесспорно, двумя самыми значительными событиями явились роман Сакё Комацу «Гибель дракона» («Ниппон тимбоцу», 1973) — в Японии его тираж составил более 4 миллионов экземпляров, и докатившийся до Японии бум научно-фантастического кино, вызванный фильмом Джорджа Лукаса «Звездные войны» (1977). Именно это было ярчайшим событием эпохи так называемой «диффузии научной фантастики».

На рубеже 80-х, как уже говорилось выше, стали во множестве появляться специализированные научно-фантастические журналы. Наступил так называемый «золотой век японской фантастики», и все произведения этого жанра шли нарасхват.

Тогда и состоялся дебют «третьего поколения». К нему относятся Мотоко Араи, Каору Куримото, Адзуса Ноа, Тёхэй Камбаяси, Марико Охара, Кэйго Мисаки, Ко Хиура, Рё Мидзуми, Кацухито Морисита, Коею Тани, Хироюки Намба, Хироэ Суга. Из художников манга можно назвать Кацухиро Отомо и Мики Тори.

Эти писатели уже не выдумывают несуществующую реальность, не изобретают нарочитую стилизацию. Транснациональный капиталистический мир — сам по себе уже фантастика. Своего рода «игра в научную фантастику» становится повседневной практикой. Поэтому, чтобы достичь статуса профессионала среди таких «игроков» определенная часть авторов стремится подняться на новый уровень, овладеть принципиально новым языком. Объектом для них становится «метанаучная фантастика», т.е. «научно-фантастическая литература о научно-фантастической литературе».

В итоге Марико Охара вместе с другими японскими фантастами, органично впитав дух американцев Сэмюэла Дилэни, Джона Бэйли, Корвайнера Смита, совершенно неожиданно и практически синхронно с Уильямом Гибсоном начали культивировать «киберпанк».

В то же время, в конце 70-х — начале 80-х годов, в самый разгар бурного «золотого века» научной фантастики, автор жанра классического детектива и бывший публицист левого толка Киёси Касаи, находясь под влиянием идей марксизма и структурализма, подарил миру серьезную теорию научной фантастики, с методологической точки зрения имевшую немало общего с работами Дарко Сувина[17]. Теоретический труд этот назывался «Механическая мечта, или Сущность писателей-фантастов с моей точки зрения» («Кикайдзикакэ-но юмэ — ситэки SF саккарон»). В нем автор давал новую оценку творчеству Хайнлайна, критиковал Сакё Комацу и переосмыслил сущность и возможности японской НФ в эпоху ее так называемого «перерождения и демонтажа» и, можно сказать, укрепил теоретическую базу научно-фантастической литературы.

4. «Четвертое поколение» или появление JSF[18].

Поворот к новому веку

Со второй половины 80-х по 90-е годы XX века на сцену выходит «четвертое поколение» японских научных фантастов. Среди них не только те, кто, как их предшественники, дебютировали в научно-фантастических журналах: Хиротака Тоби, Норио Накаи, Ваку Оба, Горо Масаки, Юми Мацуо, Хироюки Мориока, Цукаса Тоно, Дзин Кусаками, но и новички — участники конкурса на «Гран-при японского рассказа в жанре фэнтэзи» — Кодзи Судзуки, Юсаку Китано, Аки Сато, Тэцуя Сато, Рику Онда, Фумио Такано, а также дебютанты конкурса на лучший японский «рассказ ужасов» — Хидэаки Сэна, Ясуми Кобаяси и начинавшие в жанре литературы для молодых и подхватившие знамя «твердой» фантастики Хосукэ Нодзири, Дзёдзи Хаяси. Сюда же следует отнести участника конкурса издательства «Сюэйся» на лучший роман в стиле фэнтэзи Хирофуми Танаку (его конек — фарс, или «слэпстик»[19]), а также Хироэ Сугу и Осаму Макино, который в первый раз опубликовался в 70-е годы и время от времени печатался вплоть до 90-х годов. Все эти авторы пришли из других жанров, нарушив границы научной фантастики. Впрочем, эта тенденция касается не только субжанров, но и так называемой «чистой литературы» основного потока. Так, Кэндзабуро Оэ, Харуки Мураками, Масахико Симада, Ёрико Сёно, Риэко Мацуура, Дзюги Хисама, Кёдзи Кобаяси, Масая Накахара тоже стали экспериментировать в смежных, пограничных с жанром НФ областях, главным образом, все с тех же 90-х годов. Такого рода размывание, распад литературных жанров можно назвать вслед за Брюсом Стерлингом «слипстримом»[20] или «поп-авангардом» (если следовать терминологии Ларри Маккэффри[21]). В середине 90-х были даже попытки создания детективной НФ — сплава классического детектива и научной фантастики например, «Происшествие в доме Гамо» («Гамотэй дзикэн», 1996) Миюки Миябэ, а также научно-фантастической анимации — «Новый Евангелион» («Синсэйки Ебангерион») Хидэаки Анно, имевшей грандиозный успех по всей Японии. Об этом также не следует забывать.

Таким образом, для японских писателей, появившихся в переходный период, на рубеже XXI века, создание образа Японии — высокоразвитой капиталистической страны — само по себе уже представлялось научной фантастикой. Закончился период, когда научной фантастикой была американская мечта. Теперь уже некоторые, подобно Гибсону, находят «научную фантастику» во всем, что связано с Японией, в самой знаковой системе — «Япония». Совершенно очевидно, что Япония как-то незаметно стала восприниматься как некая фантастическая страна из крутого научно-фантастического произведения — своего рода Страна Фантазия. Возникшая на почве фанатичного увлечения Западом японская «научная фантастика» и «научно-фантастическая Япония», родившаяся из ориентализма, замешанного на киберпанке, столкнулись лбами. Но я никоим образом не отношу это явление к разряду отрицательных. Именно из глубины причудливых трещин, похожих на узор черепашьего панциря, что образовались при этом столкновении, в воображаемой Японии появляются ростки нового века — некая странная сущность, так называемый «японоид»[22]. Как-то знаменитый культуролог Донна Харауэй сказала: «Все мы киберпанки». Ее мысль можно продолжить: «Все мы — японоиды». Возможно, существо под названием «японоид», осознав неповторимую индивидуальность японской научной фантастики, создаст новое явление — «постнаучную фантастику».

Кстати сказать, в последнее время все больше входят в моду названия типа «J-non» (японская поп-музыка), J-литература (японская литература), а также "J-коллекция" (так назвали новую литературную серию, учрежденную издательством «Хаякава сёбо» для поддержки творчества нового поколения). А следовательно, было бы целесообразно переименовать «четвертое поколение», активно творящее с конца XX века, в «поколение JSF». Поднявшись на новый уровень, японская научная фантастика будет идти в ногу с мировой фантастикой.

5. Канонические произведения. История японской фантастики в зеркале данной антологии

В этом сборнике мы постарались отразить историю развития японской научно-фантастической литературы, разбив ее на четыре больших периода. Здесь отобраны произведения самых значительных представителей каждого поколения японских фантастов.

Из патриархов японской научно-фантастической литературы представлены четверо достойнейших — Синъити Хоси, Ясутака Цуцуй, Сакё Комацу и Ёсио Арамаки. Читая произведения, включенные в сборник, с позиций сегодняшнего дня остро чувствуешь родство Синъити Хоси, мастера жанра «сёто-сёто» — очень короткой новеллы, и Сакё Комацу, гениального мастера крупномасштабных полотен. Взять, к примеру, сёто-сёто Хоси «Эй, выходи!» («Ой, дэтэ кой!», 1958). Рассказ повествует о том, как люди избавляются от ненужного хлама, скидывают его в загадочную бездонную яму. Теории «черных дыр», «временных туннелей», «суперструн» приобрели теперь широкую известность благодаря творчеству Карла Сагана, Уильяма Гибсона и Стивена Хокинга. Основываясь на этих теориях, американский писатель-фантаст Джон Крэймер написал в стиле «твердой» НФ свой шедевр «Twistor» (1989). Получается, что Синъити Хоси опередил его своим рассказом на целую четверть века!

Если Синъити Хоси, возможно, чисто интуитивно нащупал феномен «черной дыры», то в основе повести Сакё Комацу «Гордиев узел» («Горудиасу-но мусубимэ», 1967) бесспорно лежит современная теория «черных дыр». Перед читателем разворачивается некий иллюзорный мир, напоминающий ад «Божественной комедии» Данте (Комацу в студенческие годы специализировался по итальянской литературе), а некоторые оккультные мотивы рождают ассоциации с нашумевшим в 70-е годы фильмом «Экзорцист».

Уже эти два произведения говорят о том, насколько уверенно впитывала набиравшая силу в послевоенный период восстановления японская научная фантастика новые космологические теории. Что касается Цуцуй, то, примыкая к «Новой Волне», зародившейся на Западе в 60-е годы, он следует идее Балларда: самый грандиозный космос, достойный изучения, вовсе не внешний (т.е. собственно космос), а внутренний — мир человека. Люди попадают в тенета накрывшей мир гигантской медиасети, которая также являет собой некий воображаемый космос. Шедевр раннего Ясутаки Цуцуй «Вьетнамское турбюро» («Бетонаму канко кося», 1967) описывает мощь медиа-бизнеса, процветающего на фоне войны во Вьетнаме, а следовательно, и на фоне «холодной войны». Цуцуй оказался способным представить самые трагические события в почти фарсовом ключе. Этот рассказ, написанный в жанре черного юмора, сопоставим с произведениями Брайна Олдисса, Курта Воннегута и Стэнли Кубрика.

Ёсио Арамаки, слегка опоздавший к закладке основ японской научной фантастики, не только по возрасту, но и по принадлежности к японской «Новой Волне» близок Ясутаке Цуцуй. Наделенный разнообразными способностями, он был еще и галерейщиком, так что для него научная фантастика смыкалась с сюрреализмом в искусстве — с идеями Рене Магритта, Джорджо де Кирико и др. Ёсио Арамаки умел воплощать в словах сюрреалистический мир, выстраивая законченные архитектурные конструкции. Он создает на иллюзорном Марсе сюрреалистично-плотоядный мир в стиле Дали и предлагает свою интерпретацию шедевра испанского художника — «Мягкие часы» («Яваракай токэй», 1968—1972), развивая при этом тему анорексии. Вполне естественно, что этот рассказ вызвал большой интерес и неоднократно переиздавался на английском в Америке и Европе, где с 80-х начал бурно развиваться киберпанк, в различных научно-фантастических антологиях и журналах.

Из «второго поколения» представлены трое: Синдзи Кадзио — виртуоз научно-фантастической новеллы, Дзюнъя Ёкота — мастер жанра «хатя-хатя», или фантастического гиперфарса, и исследователь средневековой фантастики, а также писательница Юко Ямао, продолжающая традиции визионерской, мистической научной фантастики. Писатели «первого поколения», все без исключения, родились до Второй мировой войны, писатели же «второго поколения» — по большей части дети послевоенного периода, так называемое поколение «бэби-бума». Восприняв и продолжив традиции старшего поколения, заложившего фундамент научно-фантастической новостройки, они начали осваивать и новые области. Премия «Звездная туманность» («Сэйун»), присуждаемая читателями, — аналог американской премии «Хьюго», была учреждена в 1970 году, а в 1980 году — премия «Гран-при японской научной фантастики» («Ниппон SF тайсё»), присуждаемая Клубом писателей-фантастов (соответствует американской «Небьюла»). Первым ее обладателем стал представитель «второго поколения» Акира Хори, писавший в жанре «твердой» научной фантастики.

Успешно работает в жанре романтической «твердой» научной фантастики Синдзи Кадзио. Ему присущ тонкий лиризм, что роднит его с такими писателями, как Фредерик Браун, Рэй Брэдбери, Роберт Янг. Представленный в данном сборнике рассказ «Жемчужинка для Миа» («Миа э окуру синдзю», 1971) — маленький шедевр на тему «машины времени». В основе его лежит идея создания «капсулы времени» с заключенным в нее посланцем в Будущее. Это очень напоминает гениальный рассказ Йена Уотсона «Очень медленная машина времени».

Палитра Дзюнъя Ёкоты очень разнообразна, спектр его интересов охватывает многие жанры — от «твердой» научной фантастики до «героической фэнтэзи», «альтернативной истории»[23], а также «гиперфарса». В данном сборнике помещен рассказ, в котором проявился изысканный вкус автора, — «Необычайное происшествие с антикварной книгой» («Косе китан», 1990). На нем лежит своеобразная патина «рассказа ужасов» — весьма характерное явление для японской научной фантастики 90-х годов.

Во «втором поколении» взошла звезда женщин-фантастов, и среди них выделяется своим дарованием Юко Ямао. Включенный в данный сборник метафизический рассказ «Перспектива» («Энкинхо», 1977), в котором она тщательно конструирует свой вымышленный мир — крошечную Вселенную, очень напоминает «Вавилонскую библиотеку» Борхеса.

«Третье поколение» представляют три столпа — Адзуса Ноа, Тёхэй Камбаяси и Марико Охара. Все они прошли через своеобразные «ворота к успеху» — через конкурс новичков «Хаява SF контэсуто», проделавший довольно долгий «путь» со времен «первого поколения». Адзуса Ноа дебютировал в 1979 году и с тех пор написал серию романов, где главной «звездой» является герой по имени Лемон Троцкий с «Партией безумного чаепития»[24]. Мир произведений Ноа представляет собой яркий и экстравагантный сплав идей, сюжетов и стилей Карла Маркса, Льюиса Кэрролла, Шекспира и Оскара Уайльда. Вошедший в сборник рассказ «Сумеречная страна» («Тасогарэ-кё», первое издание — 1988), созданный по мотивам «Поместья Арнгейм» Эдгара По, является заглавным произведением амбициозного тематического цикла. В рассказе описывается город кошмаров Юмадзюнито, как бы сотканный из людских снов, который постоянно пытается атаковать жестокая реальность.

Тёхэй Камбаяси дебютировал одновременно с Адзусой Ноа (1979), что называется, в «одной команде». Представленная в сборнике повесть «Потанцуй с лисой» («Кицунэ то одорэ», 1979) со временем не утратила своей яркости и актуальности. Технологии, рожденные человеческим разумом, в один прекрасный момент выходят из-под контроля и начинают существовать сами по себе. Дело доходит до того, что из-под контроля выходят и начинают жить своей жизнью органы человеческого тела. Эта тема и сегодня присутствует в научной фантастике. Повесть Камбаяси невольно вызывает в памяти произведение американской писательницы-феминистки Уиллис Конни «Все мои дорогие дочери», где фигурирует инопланетное существо, чья анатомия несколько напоминает женский детородный орган. Если следовать идее психиатра Алана Хобсона, преподающего в Университете Хаббарда, способность человеческого мозга видеть сны не контролируется сознанием человека, а определяется самостоятельной деятельностью самого мозга, иными словами, мозг является сущностью, не принадлежащей человеку, и их сосуществование представляет собой не более чем симбиоз. Так что органы нашего тела, возможно, гораздо более автономны, чем мы полагаем.

Марико Охара, в отличие от Юко Ямао, принадлежащей к ряду писателей, творящих в русле визионерской НФ, явно тяготеет к «твердой» научной фантастике. Ее конек — киберпанк и «широкоэкранное барокко»[25]. Однако в данном сборнике представлен не образец ее «серьезных» произведений и не феминистский опус, а блестящий пример комической «фантастики динозавров» — «День независимости в Осаке» («Индэпэндэнсу дэй ин Осака», 1997). Жанр этот породил немало шедевров — начиная с «Затерянного мира» Артура Конана Дойла и кончая «Парком Юрского периода» Майкла Крайтона.

Этот рассказ Марико Охары было опубликован в серии антологий новых произведений «Дурацкая НФ» (SF бакабон) и завоевал читательские симпатии как яркий образец комической «фантастики динозавров». В основе сюжета лежит глупейшая, но чрезвычайно смешная и оригинальная история о том, как представительница человеческой расы торгуется с пришельцами-динозаврами за мясо рептилий — таких же пришельцев на Землю. Причем вся эта история пикантно приправлена культурно-историческими сведениями об Осаке.

И наконец, последнее, «четвертое поколение» — это поколение JSF, переходящее на новые рельсы XXI века. Оно решительно и смело разрушило границы многих жанров и подарило миру немало талантов, но бесспорными лидерами являются писательница Хироэ Суга и давно работающий на ниве научной фантастики Осаму Макино.

Хироэ Суга, еще в 1981 году, будучи юной школьницей, дебютировала на страницах коммерческого журнала, и, казалось бы, должна принадлежать к «третьему поколению», но бурная писательская активность Суги началась с конца 80-х годов, после выхода в свет отдельного сборника ее произведений. Суга в основном творит в русле «твердой» научной фантастики феминистского толка, что сближает ее с Марико Охарой, однако помимо этого направления в ее творчестве присутствует мощная струя культуры «отаку»[26]. Это увлечение воплотилось в рассказе «Конопатая кукла» («Собакасу-но фигюа», 1992). В нем описывается судьба куклы, созданной при помощи биотехнологий, — героини мультипликационного фильма, которую собираются растиражировать в коммерческих целях. Рассказ буквально берет за душу. Впоследствии «Конопатая кукла» была переведена на английский и опубликована в британском журнале «Interzone», а также включена в сборник научно-фантастических произведений года «Лучшее из НФ» («Best SF») под редакцией Дэвида Хартвела, из чего следует, что рассказ полюбился не только японским читателям.

Осаму Макино, под другим, правда, именем, дебютировал почти одновременно с Хироэ Сугой в конце 70-х годов. Опубликовав в серии «J-коллекция» («J корекусён») издательства для начинающих «Хаякава сёбо» роман «Королева марионеток» («Кугуцуко»), Макино получил «Гран-при японской научной фантастики». Его имя связывают с «четвертым поколением», или «поколением JSF». Макино отличается невероятным разнообразием «репертуара» и изменчивостью слога. Прежде он экспериментировал со многими стилями, однако громкого успеха добился в своем теперешнем амплуа — в эстетской «техноготике»[27] с преобладанием мотивов «нанотехнологической»[28] фантастики, в чем не уступает Ричарду Колдеру и Полу Макоули — ультрамодным авторам англо-американской фантастики.

В рассказе Осаму Макино «Повесть о бегстве» («Нигэюку моногатари-но ханаси», 2000), включенном в этот сборник, сконцентрирована идея будущей глобальной научной фантастики, звеном которой является JSF, а также все достижения японской научной фантастики почти за пятьдесят лет!

Такаюки тацуми,

профессор кафедры литературы

университета Кэйо,

специалист по американской

литературе.

Синъити Хоси.

Эй, выходи!

[29]

Тайфун пронесся, и небо снова стало пронзительно ясным.

Но буря наделала немало бед, в том числе и в деревушке, примостившейся рядом с большим городом. У горы, рядом с деревней, прежде стоял храм, но теперь оползень снес его в воду.

Наутро пришли взволнованные крестьяне:

— Сколько же времени простоял этот храм?

— Да с очень давних времен.

— Восстанавливать надо. Немедля.

— Как его, однако...

— Вот тут он стоял, да?

— Нет, кажется, чуть дальше.

Тут вдруг один из крестьян удивленно воскликнул:

— А это что за дыра?!

Крестьяне столпились у отверстия диаметром примерно в метр. Попытались разглядеть, что там внутри — безуспешно, чернота одна. Казалось, что пещера уходит к самому центру Земли.

Кто-то предположил:

— Не иначе, нора лисы-оборотня.

Один молодой парень наклонился к пещере и крикнул в нее:

— Эй! Выходи!

Тишина.

Тогда он подобрал лежавший поблизости камешек и хотел было кинуть в нору.

— Не бросай, только беду накличешь, — пытался урезонить его старый крестьянин, но — куда там! — молодость безрассудна, и парень все же бросил в дыру свой камень.

В ответ по-прежнему тишина.

Решили тогда мужики обнести забором вход в пещеру: понаделали кольев, воткнули в землю вокруг него, обмотали веревкой. И вернулись в деревню.

Но какое-то время все не могли успокоиться.

Одни говорили: «Что же нам с этой дырой теперь делать?»

Другие твердили: «Надо восстановить храм, что до сих пор стоял над пещерой!»

Но в тот день так ничего и не порешили.

Между тем слухи о таинственной пещере пошли гулять по окрестностям. И вот уже примчалась машина с журналистами. А вскоре появился и ученый. Он расхаживал возле пещеры и всем своим видом показывал: «Для науки не существует ничего непонятного». Собралась и куча досужих зевак. Замелькали люди с бегающими глазками — похоже, агенты по торговле недвижимостью. Понаехали полицейские — дежурить у входа в пещеру, чтоб никто ненароком не рухнул туда.

Один из журналистов прицепил к длинной веревке грузило и опустил в зияющую дыру. Веревка ползла, ползла вниз, а дна так и не достигла. Он попытался было вытащить ее обратно, но ничего не вышло. Несколько человек взялись тащить вместе, тянули-тянули, и в результате веревка зацепилась за край дыры и оборвалась.

Другой журналист с фотоаппаратом смотрел-смотрел, как они бьются, потом молча стал разматывать прочный канат, которым был обмотан.

Ученый позвонил в свой исследовательский центр и попросил привезти мощный мегафон: надеялся с его помощью «прощупать» дно. Меняли тембр и громкость звука — никакой реакции. Ученый головой покачал, но что делать? Все смотрят, так что пришлось продолжать это дурацкое дело. Приставили мегафон к самой кромке и, выведя звук на полную мощность, направили внутрь дыры. Рев был такой, что на ровной местности разнесся бы на десятки километров. Но пещера преспокойненько «проглотила» его.

Ничего не добился ученый, но виду не показал. Аппарат свой выключил и важно изрек:

— Вход в пещеру следует замуровать.

Так оно и впрямь куда проще: нет пещеры — нет проблемы.

Зеваки, решив, что уже больше ничего интересного не будет, стали расходиться.

Но тут, раздвинув толпу, пробрался вперед агент по торговле недвижимостью:

— Предоставьте это дело мне. Я заделаю дыру.

— Спасибо за предложение, — ответствовал староста деревни, — но отдать дыру мы никак не можем. Потому как мы должны построить здесь новый храм.

— Я вам сам отстрою новый храм, лучше прежнего. И Зал собраний в придачу.

Крестьяне, не слушая старосту, разом загалдели:

— Тогда лучше построить храм поближе к деревне!

— Да, давайте отдадим ему эту пещеру. Пусть берет ее!

На том и согласились. Староста возражать не стал.

Обещания агента оказались не пустыми словами. Поблизости от деревни он действительно выстроил храм, а при нем еще и Зал собраний, хоть и совсем скромный.

В новом храме провели церемонию осеннего праздника, а рядом с пещерой на двери избушки агент повесил табличку: «Компания по замуровыванию входа в пещеру».

После того он развил кипучую деятельность и поднял на ноги всех своих городских приятелей: есть, мол, отличная пещера, не менее пяти километров в глубину, вполне годится для захоронения ядерных отходов.

Официальные власти дали добро.

Атомные электростанции наперебой спешили заключить контракт, пока никто не перехватил выгодную сделку. Крестьяне же занервничали. Но им разъяснили, что несколько тысяч лет наружу ничего вредоносного не просочится, а они будут получать часть доходов. И убедили. Вскоре к превеликой радости местных жителей от города к деревне проложили прекрасную дорогу.

По дороге засновали огромные грузовики, доставлявшие свинцовые контейнеры. Над дырой в пещеру раскрывались крышки, и в бездонную яму ссыпались ядовитые отходы ядерных реакторов.

Министерство иностранных дел и Управление самообороны тоже не терялись — оттуда чиновники с рабочими привозили устаревшие секретные документы, чтобы выбросить их в зияющую дыру. Чиновники, руководя рабочими, обсуждали друг с другом, какие из казино престижней. А рабочие, старательно следуя их инструкциям, оживленно спорили о том, какая из лотерей беспроигрышная. Казалось, что у пещеры вовсе нет дна. Либо она в самом деле была очень глубока, либо дно ее постепенно уходило в глубь земли — все ниже и ниже. «Компания по замуровыванию» наращивала обороты.

В пещеру стали сбрасывать тушки инфицированных животных, над которыми экспериментировали университетские лаборатории, а также невостребованные трупы бродяг. Потом родилась новая идея — чтобы не загрязнять море и воздух, из города решили протянуть к пещере специальный трубопровод для утилизации бытовых и промышленных отходов. Начались проектные работы.

Пещера служила на благо горожанам. Можно было теперь смело расширять производство, не ломая голову над тем, куда девать отходы.

Использование пещеры становилось все более многоплановым. Венчаясь, девушки выбрасывали в пещеру свои старые дневники. Решив порвать с прошлым, люди бросали в дыру альбомы с фотографиями прежних возлюбленных. Не упустили свой шанс и по-лицейские — они уничтожали в пещере конфискованные поддельные деньги. Да и преступники почувствовали себя свободнее: теперь было где спрятать улики.

А бездонная дыра принимала в себя все подряд, поглощая всю мерзость и грязь, и казалось даже, что море, воздух и небо над городом стали чище, прозрачнее.

Одно за другим поднимались к небу новые высотные дома.

На верхнем этаже строившейся высотки устроился передохнуть рабочий. И вдруг услышал над головой крик: «Эй, выходи!» Он взглянул вверх, но ничего такого не увидел — только безграничное синее небо. «Показалось», — подумал он.

Рабочий уж и думать забыл об этом происшествии, когда сверху, с той же стороны, прилетел камешек, слегка задев руку.

Но рабочий, залюбовавшись красотой тянущихся к небу небоскребов, не обратил на него внимания...

Сакё Комацу.

Гордиев узел

[30]

— Раньше это было комнатой.

Пять метров в ширину, семь — в длину, высота четыре метра, потолок по углам поддерживали изготовленные по особому заказу опоры из напряженного бетона, армированного стержнями из специального сплава; стены, потолок, пол — все, за исключением внутренней отделки, покрыто было стальными плитами толщиной в 10 сантиметров, панелями из армированного бетона, а снаружи укреплена еще и толстым слоем железобетона с каркасом из легированной стали. Комната напоминала коробку, которую никакая сила была не в состоянии разрушить.

А теперь комната превратилась в шар диаметром меньше 25 сантиметров с небольшими вогнутостями и выпуклостями на поверхности. Этот тускло светящийся шар опутан тонкой, как кровеносные сосуды, проволокой — все, что осталось от угловой и двутавровой стали, из которой был изготовлен каркас комнаты. Хорошенько вглядевшись, можно различить следы железобетонной арматуры, истончившейся до толщины человеческого волоса.

Когда комната подверглась сжатию, она за несколько секунд сократилась в объеме почти в 100 раз. При этом все, что находилось в помещении, не только аппаратура, но и воздух, вода и все остальное — не покинули ее пределов. Спустя два часа после начала сжатия комната приобрела форму почти правильного шестигранника со стороной около 60 сантиметров, а через 24 часа превратилась в шар диаметром 50 сантиметров, после чего стала уменьшаться в размерах на 2-3 процента в сутки. Но при этом, как показали измерения, комната почти не потеряла своей первоначальной массы. По неизвестным причинам она была сжата так, что при массе около 50 тонн плотность ее превысила 690, что в 36 с лишним раз больше, чем у самого плотного вещества на нашей планете.

Шар, бывший когда-то комнатой, поместили в специальную камеру с особо точной аппаратурой для наблюдений, которые показали, что он ежедневно теряет в массе примерно 50 граммов, то есть одну миллионную ее часть. Поскольку не было отмечено каких-либо испарений с поверхности шара, наоборот, происходит поглощение газов из окружающей среды, то остается непонятным, куда исчезает его масса. Температура поверхности шара составляет 25 градусов по Цельсию, а потерь энергии от излучения или от иных причин не наблюдается.

Сокращение массы на одну миллионную часть в сутки при уменьшении диаметра за то же время на 5 миллиметров (или на 8-миллионную часть объема, т.е. в восемь раз меньшее) должно означать, что сжатие усиливается, а плотность шара соответственно возрастает. При этом, разумеется, давление внутри шара должно бы увеличиваться, а температура в такой же степени подниматься, но на самом деле температура поверхности шара сохраняет температуру камеры!

То, что происходит с шаром, выходит за пределы здравого смысла и законов современной физики. В настоящее время исследование его внутренней структуры физическими методами не дает результатов. Поверхность шара значительно тверже алмаза, поэтому определить твердость с использованием прибора Роквелла[31] оказалось невозможным. Действие электромагнитных колебаний свелось лишь к возникновению поверхностных волн, внутрь шара они не проникали. Попробовали с помощью газового лазера поднять температуру на поверхности шара, близкую к 20 миллионам градусов, но, кроме небольших царапин на поверхности, никаких изменений не было замечено. На ускорителе был создан пучок нейтрино высокой энергии, но даже эти частицы, легко пронизывающие земной шар, не смогли пройти через шарик, в который превратилась комната. Поскольку никакого рассеяния нейтрино не наблюдалось, остается лишь предположить, что они были полностью поглощены.

Как уже было сказано, испытания твердости методами Роквелла, Шора и другими показали, что поверхность шара тверже таких веществ, как алмаз и карборунд, — очевидно, в 10 раз и более.

Убедившись, что заглянуть внутрь этого шара никаким способом не удается, некоторые ученые даже предложили упрятать его внутрь водородной бомбы, но специалисты категорически отвергли это предложение.

С каждым мгновением шар уплотняется и сжимается. Его и без того небольшая масса куда-то исчезает, но плотность, очевидно, будет возрастать и дальше. Чем же все это кончится? Неужели высокое давление внутри шара спровоцирует термоядерную реакцию, за которой последует невероятной мощности взрыв? Или шар будет сжиматься, пока не станет точкой и не исчезнет в пространстве?

Этого никому не дано знать. Никто не может остановить этот процесс. Сей «гордиев узел» не смог бы разрубить даже великий Александр Македонский.

В прошлом, когда шар был комнатой, в ней обитали двое — мужчина и женщина...

Это выдержки из секретного досье А 6...5, хранящегося в архиве больницы «Афтердум».

1

Внешне больница скорее напоминала крепость. Ее окруженные высоким, пепельного цвета железобетонным забором корпуса с редкими окнами виднелись на вершине высоченной лысой горы, затерявшейся в глухом горном районе, на краю каменистой, красновато-коричневой пустыни. От прямого как стрела шоссе, пересекающего пустыню до самого горизонта, к подножию горного хребта отходила боковая дорога, которая вела к автоматической станции фуникулера, поднимающего пассажиров к зданиям на вершине горы.

Однако нынешний гость не воспользовался хайвейем, бегущим посреди пустыни: он прибыл на грузовом самолете, оставившем белый след в небе над иссохшим хребтом. Вернее, он медленно спустился с него на маленьком ионоплане, «выплюнутом» из хвостовой части самолета, поболтался в воздухе наподобие пляшущей на ветру шляпы и оказался в гелипорту, устроенном во внутреннем дворе больницы.

— Как удачно — успели к кофе! — слегка охрипшим голосом, почти шепотом, приветствовал его мужчина средних лет, единственный, кто встретил гостя на вертолетной площадке. — Я — Юин... А ваши вещи?

— Только это, — слегка приподнял чемодан вышедший из своего «транспортного средства» худощавый рослый мужчина лет тридцати. — У вас найдется механик, который смог бы отрегулировать мой аппарат? Пусть проверит. Хорошо бы и подзарядить его...

— Конечно, передам... — уже на ходу ответил доктор Юин. — Вы ведь не спешите...

— Думаете, мне придется тут задержаться надолго? — спросил вдогонку у невысокого роста врача только что спустившийся с неба человек.

— Как знать, может, и придется... — едва слышно пробурчал доктор Юин.

— Какое жуткое... вернее, унылое место... — пробормотал себе под нос прибывший. — Здесь словно конец света... или после Апокалипсиса...

— Не вы один так считаете... — сказал уже на пороге доктор. — Недаром здешние места именуют «Афтердумом» — «после Страшного суда».

— А почему больницу построили именно здесь?

— Так ведь парапсихология сама по себе наводит ужас на простых людей... — с горькой усмешкой ответил врач. — Особенно, когда дело касается парамедицины... Многие считают ее сатанинским занятием. Вы же это прекрасно знаете... Планировщики из нашей ассоциации видят особый смысл в выборе места. Вот и монастыри кармелитов, и храмы тайных буддийских сект возводились на вершинах гор, в уединенных местах, на краю света. А в древности на плоскогорьях Тибета, где дуют сильные ветры, ставили кресты и опутывали их нитями — считалось, что в ветрах обитают дьяволы, которые приносят людям беды и болезни. Получалось нечто вроде антенн, в сетях которых запутывалась нечистая сила, после чего эту «силу» выбрасывали в пропасть вместе с крестами. А потом, с распространением буддизма, на священных стягах и полотнищах стали изображать молитвенные иероглифы. Развеваясь на ветру, они были призваны изгонять дьяволов.

— А вот и ветер тут как тут, — проговорил приезжий, оглядываясь на больничные корпуса, их оконные стекла дребезжали от мощных порывов. — Мне повезло, хорошо, что буря не застала меня в небе.

— Вам повезло не только с ветром... Вы избежали еще одной опасности... — обернулся к нему врач, подойдя к столу регистрации. — Извините, что мы торопили вас с приездом, но нам и в голову не могло прийти, что вы спуститесь сюда с небес. Кабы знать, следовало бы заранее предупредить вас... Ведь к нам почти никто не прилетает по воздуху. Неужели пилот не знал этого?

— Теперь понятно, почему он ворчал всю дорогу. Мне еще никогда не приходилось спускаться на ионоплане с такой высоты: подумать только, восемь тысяч метров! Я умолял его опуститься пониже, но он и слушать не хотел. И скорость тоже не снижал... Что тут у вас вообще происходит? НЛО, что ли, летают?

— Совершенно верно, и очень часто! — ответил врач, словно речь шла о самых обыденных вещах. — Видите там, напротив, заостренную вершину? Из-за этой вершины они взлетают или идут на посадку. Иногда целыми звеньями парят на большой высоте. Уже после моего приезда сюда два самолета потерпели аварию — летчики только успели сообщить по радио, что обнаружили неопознанные летающие объекты и намерены войти с ними в контакт, после чего их самолеты развалились в небе. Вот и ваш летательный аппарат тоже, кажется, получил повреждение. Надо будет сказать, чтобы его хорошенько осмотрели.

Пока шел разговор, открылась дверь позади регистратуры и из нее вышла полная женщина лет пятидесяти в белом халате. Она извлекла из стола книгу записей в переплете из черной кожи и молча придвинула к приезжему. Пока тот расписывался, из задней двери по-явился, тоже в белом халате, гигант с наголо обритой головой и подхватил чемодан вновь прибывшего кончиками пальцев, словно то была бумажная сумка.

— Не отправиться ли нам прямо в кафе? В это время там завтракает главный врач, — предложил доктор Юин.

— Сначала я бы зашел к себе в номер переодеться. Неплохо бы и душ принять. Вы не возражаете?

— О'кей... Встретимся через двадцать минут. Кафе прямо под вашим номером. Как насчет пончиков?

— С удовольствием...

— Тогда закажу и вам порцию. Они у нас быстро исчезают... Увидимся...

Когда ровно через двадцать минут приезжий спустился в кафе ниже этажом, там было почти пусто, никакого движения не наблюдалось и на кухне, а два десятка столиков в зале были аккуратно убраны. Ничего не говорило о том, что здесь бывает много посетителей.

Правда, прямо у входа в зал приезжий увидел длинноволосого, с бородкой молодого человека. Он курил сигарету и лениво перелистывал потрепанную книжку комиксов, явно не зная, куда деваться от скуки.

Наконец, в самом дальнем углу зала мужчина заметил обрамленную пушистой сединой лысину доктора Юина. А напротив него, спиной ко входу, сидел человек — этакая глыба, с редкими, но аккуратно причесанными, соломенного цвета волосами.

Когда приезжий приблизился к столику, врач указал ему на стул рядом с собой.

— Познакомьтесь, — он кивнул на великана, — наш главный врач, профессор Кубичек... — А это наш новый друг, господин Кодзи Ито... Что будете пить — кофе?

— Да, пожалуйста, — ответил Ито, присаживаясь за столик. Запустив большой палец в густые усы, главврач озабоченно просматривал разложенные на столике документы, ему было явно не до обмена рукопожатиями.

— У вас впечатляющая биография... — тихо проговорил профессор Кубичек, оторвав наконец палец от своих усов. Низким сладковатым голосом он с удовлетворением отметил: — 70 процентов попадания — прекрасная оценка в бейсболе! Психодетектив наивысшего ранга!

— Мне лично слова «детектив», «сыщик» не нравятся, — возразил Ито. — Я предпочел бы, чтобы меня называли психопутешественником. Термин, мною придуманный...

— Путешественником, говорите... Что ж, вас можно понять, — проговорил себе под нос врач. — Впрочем... мне кажется, в вашем случае было бы уместней говорить о «психодетективе», что как бы наделяет некими специальными функциями врача-психоаналитика. Ведь психоанализ в определенном смысле имеет нечто общее с детективными расследованиями. В обоих случаях требуется исключительная способность к умозаключениям и, конечно, проницательность. Проникать в путаный лабиринт психики, распутывать сложные узлы, при этом постоянно сталкиваясь с попытками ввести тебя в заблуждение.

— А ведь в старину... — рассмеялся Ито, — сыщики тоже выглядели весьма импозантно. Взять того же Холмса, Ниро Вулфа, Пуаро. Безупречные джентльмены, интеллектуалы. Восседая в кресле и попыхивая дорогой сигарой, они самым непостижимым образом раскрывали сложнейшие преступления и в конце концов разоблачали злодея. Однако с появлением «хардбойлд» — крутых детективов — сыщиков как бы низвели с пьедестала — они бегают за преступниками с короткоствольным пистолетом, избитые, израненные, под постоянной угрозой гибели. Грязная работа... Да и наша работа стала грязной после того, как изобрели психорезонирующий преобразователь. Приходилось ли вам когда-нибудь спускаться с аквалангом в люк канализационного коллектора высотного здания, чтобы прочистить забившуюся трубу? Нет, конечно. Мне тоже не приходилось... Но это напоминает нашу работу... Грязная работа... Мы уподобились сантехникам. — Ито нахмурился. — Это, впрочем, не означает, что я боюсь грязной работы... Но иногда мне начинает казаться, что влезать в чужую душу само по себе грязное занятие...

— Это вы о деле профессора Петрова? — бросив на собеседника бесстрастный взгляд, проговорил главврач. — Вас, кажется, вызывали к нему после того, как, попав в автомобильную аварию, он длительное время лежал без сознания...

— И об этом вам известно?! — неожиданно для себя резким тоном спросил Ито. — Так значится в моем досье?

— Нет, нет... — отрицательно качнул головой главный врач. — Вообще-то вас рекомендовали секретные службы. Вас это не должно шокировать... Мы наводили справки повсюду, нам был нужен профессионал — самый способный и надежный. Поэтому в конце концов мы обратились к ним.

— Тогда у меня не было никаких намерений сотрудничать с секретными службами, — нахмурив брови, Ито сунул в рот сигарету. — Я немедленно вылетел туда с целью оказать помощь в нейрохирургическом лечении... По их словам, они пригласили меня для консультации — выяснить, возможно ли возродить, вернуть в первоначальное состояние мозг этого выдающегося ученого... Однако для них это было лишь предлогом... Вскоре некоторые обстоятельства показались мне весьма странными. Часть мозга была разрушена, множественное внутримозговое кровоизлияние. Пациенту полагался полный покой, а врачи намеревались установить ему психорезонирующий преобразователь. «Не слишком ли это опасно для такого больного?» — спросил я. «Оснований для беспокойства нет, — ответили мне, — мы готовы за это поручиться».

...При этом мне и самому хотелось разок заглянуть в сознание находящегося в подобном состоянии больного. Но я заметил, что вторжение осуществлялось только ночью, в отсутствие тамошних врачей, днем аппарат убирали. К тому же какой-то странный тип, явно не медик, постоянно доставал меня своими вопросами... В конечном счете агентам секретных служб так и не удалось позаимствовать у профессора его идеи...

— Я думаю, что с самого начала у них не было намерения непосредственно выкрасть что-нибудь из сознания ученого, — набивая трубку табаком, тихо проговорил главврач. — Спустя год после полного выздоровления профессор Петров эмигрировал... Вот так...

Ито ощутил, как по лицу его пробежала судорога. Так вот чем объяснялся их интерес к профессору!..

— Может быть, они пытались обнаружить в его сознании нечто такое, на первый взгляд незначительное, за что можно было бы ухватиться, проанализировав с иными намерениями, с иной точки зрения, получить совершенно неожиданные возможности, — проговорил главврач. Коротенькой спичкой он ловко зажег табак в трубке.

— Вы хотите сказать, что этим людям удалось найти по результатам моего поиска некую болевую точку, которая позволила приступить к вербовке профессора?.. Быть не может, им не за что было зацепиться...

— И тем не менее так, очевидно, и произошло... — пуская клубы дыма, монотонным голосом проговорил главврач. — Иначе с чего бы они стали так усердно рекомендовать вас?

— Теперь и душа человека стала напоминать вытоптанный цветник... — с горечью проговорил Ито. — Прошло уже двадцать лет с тех пор, как ВОЗ[32] опубликовала свои рекомендации запретить использование психиатрии в политических целях, а вмешательство политиков становится все более обыденным явлением. Разумеется, никто с ними активно не сотрудничает, не идет к ним в услужение, но помешать им пользоваться результатами наших исследований совершенно невозможно. И проделывают они это с необыкновенной ловкостью... Использовать или не использовать — это их дело, нас никто спрашивать не станет. И все же остается горькое чувство. Безнравственная политика — не она ли свидетельствует об умопомешательстве человечества?!

— Но, если я не ошибаюсь, вы сами занимались такими предметами, как «одержимость нечистой силой», «дьявольское наваждение»? — неожиданно вмешался в разговор доктор Юин.

— Да, конечно, и не раз... — подтвердил Ито.

— Приходилось иметь дело с трудными типами?

— К нам обращаются только в самых сложных случаях... — ответил Ито, допивая остывающий кофе и разламывая черствый пончик. — Но я стараюсь не перегибать палку. Ведь большей частью такая «одержимость» коренится в старых историко-культурных стереотипах мышления, связана с чувствами, сохраняющимися в коллективном подсознании некоего определенного сообщества. Поэтому симптомы такой «одержимости» почти без исключения проявляются публично, на глазах у людей, там, где эти стереотипы находят поддержку определенной части общества. Как правило, наши пациенты не могут обойтись без зрителей, им необходимы свидетели. Таким образом, чтобы полностью устранить симптомы болезни, вам необходимо преобразовать подсознание всего местного общества. А это невозможно. Поэтому приходится успокаивать, умиротворять вселившихся в людей «бесов», отвращать их от буйства и злых проказ, чтобы хотя бы уладить их отношения с окружающими. Короче говоря, обращать их в спокойных, тихих духов, стараться, чтобы люди этой среды могли полюбить их... А для этого в свою очередь нужно добиваться, чтобы здешнее общество перестало ощущать страх перед такого рода «одержимыми». Особенно важно найти в мифах и легендах местной культуры образы «милых духов-проказников», чтобы заменить ими «злых и буйных одержимых».

— Но... бывают и исключения, — опустил глаза доктор Юин. — В вашем личном деле есть упоминание о происшествии в Пуэрто-Пинасе...

— Да, случай отвратительный, — Ито помрачнел. — Поначалу мне показалось, что я смогу с ним легко справиться... Нечто похожее произошло ранее с одним парнем из племени маконда, обитающем на берегах озера Ньяса, что на юге Танзании, но там было полегче. Этот парень бегал по стенам и потолку комнаты на глазах у четырех ее обитателей, а потом в какие-то секунды исчез из виду, словно испарился... Но тогда мне еще удалось как-то разобраться. Ведь происходило это в одной из палат местной больницы, в обветшалом деревянном строении... Но был и другой инцидент — со старухой в Пуэрто-Пинасе... Это в Парагвае. Там действие разворачивалось в добротном, каменном, с оштукатуренными стенами помещении больницы. Вот уж где происходили воистину странные вещи: то невесть откуда в палату влетает огромный камень, весом в сотни килограммов, то на глазах у врачей, сиделок и на моих собственных маленькое тело старушки начинает вытягиваться, и глядишь — ее ноги уже торчат из койки... Вызывали патера — католического священника, но и он ничем не мог помочь. Старуха продолжала буйствовать — ногтями разодрала себе грудную клетку, вырвала сердце... залитое кровью, оно все еще билось в ее руках, пробежала с ним метров пятьдесят... и рухнула замертво.

— И что же — вы и тогда проводили «расследование»?

— Да, конечно — ведь меня вызвали именно за этим.

— И что было дальше?

— Что?.. Прежде всего, я... — тут Ито запнулся и прервал разговор. Лицо его побелело, горло перехватила судорога, словно «психодетектив» пытался что-то заглотнуть. — Вы уж извините... я предпочел бы сейчас не говорить об этом... — после небольшой паузы хриплым голосом произнес Ито. — Произошло нечто такое, что до сих пор остается для меня загадкой. Очень неприятное. Что это было — не знаю. Надо разобраться. Может, со временем... а пока я не в состоянии привести в порядок свои чувства... Для меня это был очень странный опыт... появилось ощущение, будто рушится фундамент моего мышления, будто я теряю уверенность во многих вещах.

— В нашем случае у вас будет предостаточно времени, чтобы во всем разобраться, — сказал главный врач, поднимаясь со своего стула. — Мы рассчитываем на ваш богатый опыт и необыкновенное упорство в достижении цели...

2

В пустынных коридорах напоминающей неприступную крепость больницы «Афтердум» царила глубокая тишина, кругом ни души. Лишь время от времени в длинном пепельно-сером коридоре, откуда-то издалека доносилось постукивание каблуков по покрытому линолеумом полу. Из-за того что стены были сложены из какого-то невероятно твердого, прочного и толстого материала, людские голоса, звуки и шумы поглощались, но изредка почему-то особенно четко были слышны в самых далеких закоулках. Разговоры шепотом: «Миссис Гертруда... как наш больной из восьмой палаты?..» — «Все распоряжения уже отданы, господин профессор! Смерть его вызвала большой шум, целых шесть часов это длилось... а теперь все утихли. Профессор Кеффер велел узнать — будет ли кремация?»

С верхних этажей в приоткрытую дверь время от времени доносились визгливые голоса медсестер: «Доктор Смит!.. Доктор Смит!.. Больной Штайн...»

Однако так бывало очень редко — и разговоры шепотом, и крики, и стук каблуков в коридоре, и режущий слух скрип колесиков при передвижении коек, и лязг падающей посуды и хирургических инструментов, и удаляющийся по коридору чей-то фальшивящий свист. Все эти шумы и звуки немедленно поглощались, растворялись в тишине этого громадного, подобного выдолбленной в скале пещере, здания. Большую же часть времени здесь царила глухая всепоглощающая тишина, от нее болели уши.

Послеполуденное время завершилось кратким согласованием каких-то действий, после чего главврач и доктор Юин куда-то ушли, сославшись на то, что их ждут другие дела.

— Пообедать вместе нам, к сожалению, не удастся, рекомендую вам столовую на первом этаже, можно заказать в номер.

Ито не стал затруднять себя поиском столовой и заказал себе обед по внутреннему телефону. Доставил его все тот же гигант с наголо обритой головой. Появился он внезапно, как и полагается привидению, заполнив дверной проем своей тушей, поставил на стол поднос с едой и удалился, показав жестами, что пустую посуду следует выставить перед дверьми. Пища оказалась неплохой, но есть в одиночку в номере без телевизора и радио было тоскливо. Не зная, куда деваться от скуки, Ито принялся за еду, лениво перелистывая принесенный с собой иллюстрированный журнал. Закончив трапезу, он достал из холодильника виски и лед и, листая все тот же журнал, стал медленно пить. При этом дверь оставил открытой. Пронзительный женский крик по другую сторону коридора заставил его вздрогнуть, но он быстро успокоился, поскольку крик сменился умоляющими всхлипываниями: «Не хочу, не надо!.. Прошу вас... отпустите!..» Потом донесся успокаивающий голос медсестры, и Ито решил не придавать особого значения происходящему.

Потягивая виски со льдом, он задремал — дала знать себя усталость после долгого путешествия... Но вскоре был разбужен нервическим, наводящим ужас хохотом, который слышался где-то совсем рядом, по ту сторону коридора, и проникал через открытую дверь. От неожиданности Ито вздрогнул, стакан с виски, с которым он заснул, выпал из руки и покатился по полу. Ито приподнялся в постели — ему показалось, что кто-то до последнего момента наблюдал за ним с порога. Смех, грубый, омерзительный, снова прокатился по коридору и начал затихать, удаляясь вправо, к повороту. Ито встал, подошел к двери и выглянул в коридор. Там было пусто.

Но если из комнаты Ито показалось, что смех удаляется вправо, то, выйдя в коридор, он понял, что источник его где-то слева, за углом. Удаляясь, смех походил скорее на издевательское хихиканье, но, затем, в конце коридора, перерос в раскатистый идиотский и стал постепенно затихать, растворившись в лабиринте больничного корпуса.

А ночью Ито разбудило землетрясение. Комната задрожала, заскрипела, закачалась в разные стороны, словно оказавшись на гребне волны. Толчки становились все сильнее и сильнее, комната перекосилась, приняв форму ромба, все в ней закрутилось, потолок выгнулся дугой. Вибрация странным образом сменилась вертикальными толчками. Казалось, какой-то великан забрался в подпол и колотит оттуда железным молотом. От сильнейших толчков кровать запрыгала, как норовистая кобыла, заплясал стол со всем, что лежало на нем — книгами, пепельницей и другими предметами.

Толчки внезапно прекратились, и сразу же над его головой, откуда-то с верхних этажей стало доноситься страшное рычание. Казалось, что ревут, воют и скулят напуганные землетрясением звери — львы или, может быть, гориллы величиной со слона... Потом что-то загремело, зазвенело, как будто там, наверху, тянули по полу тяжелые цепи. Где-то на самых верхних этажах, может быть, на чердаке, послышались тяжелые, гулкие шаги, они разносились по всему громадному зданию больницы.

— А у вас тут веселенькое местечко!.. — с мягкой иронией проговорил Ито, когда утром следующего дня он снова встретился в кафе с доктором Юином. — Ни дать ни взять дом с привидениями.

— Вам-то, наверно, привычно, — не поднимая головы, произнес доктор Юин. Он сосредоточенно макал круассан в чашку с остывающим кофе.

— Что я могу сказать... мне довелось побывать во многих психиатрических клиниках... Чувствуется, что здесь лежат непростые люди.

В стеклянной витрине автомата рядом со стойкой он приметил упаковку оладий с ветчиной, достал их и вместе с чашкой кофе отнес к столику, за которым сидел врач. К пакету с хорошо подогретыми бутербродами были приложены одноразовые нож, вилка и ложка.

— В результате я совсем не выспался... А тут еще это землетрясение... Ночью... У вас так часто бывает?

— Землетрясение? — на лице доктора Юина отразилось недоумение, будто он пытался о чем-то вспомнить. — Что-то было?

— А вы и не почувствовали? — слегка удивившись, Ито пристально посмотрел на собеседника. — У вас, очевидно, очень крепкий сон! А я с перепугу проснулся и так и не смог заснуть до самого рассвета.

Ито отхлебнул из чашки черного кофе, потом подсахарил его и наконец добавил доверху молока. Потягивая кофе, он краем глаза оглядел кафетерий. Как и накануне, зал был пуст, никого, кроме них с доктором Юином... Полвосьмого утра — неужели все уже позавтракали и отправились по своим рабочим местам?

— В коридорах вроде бы людно, а здесь всегда пусто... — пробурчал Ито, отправляя в рот оладьи, полив их перед тем кленовым сиропом — его он тоже обнаружил в упаковке. — Сколько же людей работает в вашей больнице?..

— Сколько?.. Человек двадцать-тридцать...

— И всего-то — при таких колоссальных размерах? — удивился Ито, отложив нож в сторону. — Сколько же тогда здесь больных?..

— А это не имеет никакого отношения к вашей работе... Не так ли? — послышалось откуда-то сзади, наискосок. Оглянувшись, Ито увидел незаметно подошедшего к ним Кубичека. Мощная фигура главврача с трубкой в зубах нависла над их столиком. — Думаю, рано или поздно вы сами убедитесь... больных у нас не так уж много... Честно говоря, я и сам точно не знаю, сколько их у нас ...

— Вам — главному врачу... это точно неизвестно? — изумленно переспросил Ито.

— Видите ли, эта больница полностью принадлежит Фонду и Ассоциации парапсихологии... — главный врач отвернулся, продолжая попыхивать трубкой. — Управлением, ведением дел — всем занимаются люди, присланные Фондом... Указания по работе мы получаем от Ассоциации парапсихологии, а на меня лично возложены исключительно исполнительные функции.

— Но я-то, по крайней мере, прибыл сюда по вашему распоряжению?.. — спросил Ито, запихивая в рот подогретый оладий с ветчиной. — Ведь на документах значилась ваша подпись.

— Совершенно верно... — утвердительно кивнул главный врач, подбивая трубку краешком пепельницы. — Ассоциация наводила повсюду справки и дала свои рекомендации, но я выбрал именно вас... А сейчас, извините, нельзя ли поторопиться с завтраком? В восемь приступаем к работе...

В коридоре по-прежнему было безлюдно. Иногда где-то вдали скользнет тень по стене, мелькнет подол белого халата — медсестры или кого-нибудь еще из персонала, но стоит приблизиться к тому месту, оглядеться по сторонам — никого.

...Трое шли по коридору. Они открывали и закрывали за собой двери, миновали углы и закоулки. Звуки их шагов глухо отдавались в глубине огромного холодного здания. Наконец они оказались перед массивными дверьми лифта, окрашенными в светло-синий цвет — как у привидений на японских гравюрах. Главврач уверенно нажал на кнопку подъема.

— Настоящий лабиринт... — рассмеялся Ито. — Удастся ли мне вообще выбраться отсюда...

Когда трое вошли в кабину, главный врач, не нажимая кнопки нужного этажа, принялся манипулировать пультом управления. Лифт пошел кверху, миновал последний — седьмой этаж и продолжил движение даже после того, как погасла лампочка R, означающая roof — «крыша».

Вскоре лифт остановился, двери открылись, и перед пассажирами предстал темный, промозглый проход, в котором горело лишь несколько лампочек. У Ито возникло ощущение, что они не поднялись наверх, а опустились в подземелье.

Но вот в конце коридора заработал мотор, растворились массивные стальные двери, и перед вошедшими предстало светлое, заставленное электронной аппаратурой помещение. Только теперь Ито заметил в нем нескольких мужчин — все-таки в этой больнице кто-то работает...

— Не хотите ли проверить преобразователь? — осведомился доктор Юин, обернувшись к шедшему позади Ито. — Технические данные мы гарантируем, но вам ведь все равно придется отрегулировать его под свои параметры.

— Регулировка много времени не займет. Обычно мне хватает двадцати-тридцати минут, — ответил Ито, рассматривая установленный в передней половине комнаты аппарат. — Меня больше интересует, где находится больной? Он здесь?

Движением подбородка главврач Кубичек указал направление: «Там!» Рядом с преобразователем были укреплены консоли с какими-то сложными измерительными приборами, а над ними висели настенные 25-дюймовые телеэкраны. Стоявший перед консолью мужчина с безучастным видом включил телевизор, и на экране появилось изображение лежащей в постели молодой женщины восточного типа.

Она была так молода, что ее скорее следовало бы назвать девочкой. У нее были длинные черные волосы. Красота ее потрясла Ито. В утонченных линиях мертвенно-бледного лица ее было нечто божественное — как у спящей красавицы из сказки. Девушка до самых плеч была укрыта грубым одеялом, а поверх него в четырех местах — от груди до лодыжек были наложены продолговатые металлические пластины, прочно приковывавшие ее к кровати.

— Как она прекрасна!.. — со вздохом сожаления воскликнул Ито. — Так вот она какая — мисс Франкенштейн! А к чему этот железный пояс?

— Теперь можно приступить! — проигнорировав вопрос Ито, обратился главврач к оператору, стоящему перед консолью. — Открывай!

На лицах тех, кто находился в комнате, сразу же появилось напряженное выражение. Ито даже показалось, что не просто напряженность, а еще какой-то испуг, тревога. Впрочем, это были эмоции и они никак не отразились на поведении работников. Монотонными голосами, с бесстрастным выражением лица, как маски в японском театре «Но», объявляли они показания многочисленных измерительных приборов. Человек перед консолью с важным видом включил машину. Где-то на полу тихо зажужжал мотор, послышался скрип шестерен. На стене позади преобразователя, в глубине помещения, замерцали красные и зеленые лампочки, часть сверкающей сталью стены стала постепенно подниматься кверху, после чего начала медленно открываться круглая дверь — три метра в диаметре и более метра толщиной — такие, говорят, закрывают в солидных банках помещение для сейфов.

«Впрочем, эта дверь скорее похожа на затвор крупнокалиберной пушки...» — подумал Ито, проходя через нее вслед за главврачом и доктором Юином. За входом находилось тесное, напоминающее коробку помещение глубиной примерно в три метра, покрытое изнутри каким-то металлом. Как только они вошли в эту «коробку», снова зашумела зубчатая передача и массивная дверь за ними плотно затворилась, после чего главврач нажал на выключатель и часть стены напротив стала открываться в другую сторону. Эта дверь имела форму прямоугольника, толщина ее, включая стальную обшивку и слой бетона, была чуть больше тридцати сантиметров.

Четырехугольное помещение внутри выглядело унылым, запущенным. Грязный пол, линолеум весь в пятнах, ни одного окошка, стены опутаны электропроводкой и воздуховодами, рядом с дверью — распределительный щит. Потолок и стены обиты тканью грязно- коричневого цвета.

— Какой запах... — прошептал Ито, оглядывая комнату. — Здесь что-то горело?

В холодном воздухе пахло гарью, будто здесь жгли серу, воняло мочой животных.

Главный врач снова не ответил и направился к кровати, стоявшей посреди комнаты. Держался он с какой-то необычной осторожностью.

— Наша пациентка... — жестом он пригласил Ито подойти поближе. — Мария К. 18 лет...

Став рядом с главным врачом, Ито заглянул в лицо девушке. Прелестное овальное личико, сероватая, но гладкая кожа, прямой тонкий носик, бледные, не утратившие девичьей прелести губки, выгнутые дугой тонкие брови, блестящие, падающие на плечи черные волосы... Красота, которую иначе как совершенной не назовешь. Сердце Ито готово было застучать от любовного чувства. Вот если б только не эта мертвенная, свинцовая бледность лица... Прикованная к постели четырьмя металлическими пластинами в сантиметр толщиной, девушка, казалось, даже не дышала.

— Ито-сан!.. — хриплым голосом обратился к нему доктор Юин, вставший по другую сторону постели. — Перед вами кровать для проведения «поиска». Но если вы сочтете процедуру опасной, то ничто не помешает проводить ее из соседнего помещения. Там установлена телеметрическая аппаратура... Правда, в этом случае могут возникнуть серьезные отклонения...

— Конечно, только здесь. Я никогда не провожу «поиск» с использованием дистанционного управления. И все-таки... что вы имели в виду под опасностью?

Протянув руку, доктор Юин дотронулся до рта спящей девушки и слегка приподнял ее верхнюю губу; обнажился ряд белоснежных ровных зубов. Но... по обеим сторонам двух передних зубов выступали длинные, до трех сантиметров, острые клыки...

— Пощупайте ее голову! Там, где темя... — тихонько предложил доктор Юин.

Ито боязливо просунул пальцы в густые черные волосы девушки и кончиками нащупал твердые, небольшого размера конусообразные выступы. Справа и слева... в двух местах, прорвав кожу, они росли прямо из черепа...

— Неужели рога? — нахмурился Ито.

Врач утвердительно кивнул:

— Третий начинает расти из темени.

— Восемь месяцев назад... — откашлявшись, начал рассказ главный врач Кубичек, — в горах за Сан-Бернардино она загрызла своего любовника, старше ее на четыре года. Тот был отъявленным негодяем: обольщал женщин из высшего общества, вымогал у них большие деньги... Она выросла в безупречной, благополучной семье, посещала престижный частный колледж, куда принимали исключительно девушек из хороших семей. Она только-только поступила туда...

— Я не ослышался — загрызла?! — переспросил Ито. — У нее уже тогда были клыки?

— В тот день, когда после полудня Мария выходила из дома, она была обыкновенной девчонкой... — пожал плечами главный врач. — Нанятые родителями частные детективы обнаружили ее у подножия скалы, и тут перед ними... По их рассказам, им предстала ужасная сцена — девушка сначала перегрызла горло этому парню, после чего, вырвав у него из груди сердце, принялась пожирать его...

Заложив руки за спину, Ито на полшага отступил от постели и стал вглядываться в лицо спящей мертвым сном девушки. Если бы она сомкнула губы, никто не мог бы подумать, что за ними скрываются четыре безобразных клыка — сверху и снизу. А стоило губы чуть-чуть подкрасить, и они выглядели бы прелестными лепестками... На уровне плеч девушки на полу валялась жесткая, как у диких животных, светло-коричневая шерсть. От подушки исходило особенно сильное зловоние — все тот же запах мочи, который ударил в нос посетителям, когда они входили в комнату.

— Опасаетесь, что она может наброситься на нас? — спросил Ито. — Но не слишком ли это — заковывать девочку в железо?

— Если бы только наброситься... — печально покачал головой доктор Юин. — Она поднимает эту кровать. Более того, она разбивает скалы и разбрасывает камни. Вот вы вчера говорили о землетрясении, не так ли? Так знайте же, здешние места сложены из очень древних пород и на протяжении многих веков здесь не было землетрясений!..

— Понятно... — Ито сложил руки на груди, погладил подбородок. — Так вот в чем дело... В таком случае вам следовало приглашать не меня, а заклинателя, изгоняющего злых духов, экзортиста...

— Все так думают. Поначалу мы сами так считали, — сказал главный врач Кубичек, обходя постель. — Ито-сан!.. Теперь настал момент внести полную ясность. Если вы сочтете, что это — не ваша пациентка и решите умыть руки, что ж, мы не станем вас удерживать. Вам будут оплачены путевые расходы в обе стороны, а также комиссионные за потерянное время, за поездку в столь отдаленные места, мы также распорядимся, чтобы вы могли попасть на завтрашний проходящий авиарейс. Прошу понять нас — мы умышленно утаили от вас некоторые важные детали. Вместо того чтобы с самого начала разъяснить вам суть дела и тут же получить отказ, мы позволили себе заполучить вас сюда, чтобы вы на месте могли осмотреть нашу пациентку. Здесь вы имеете возможность сделать окончательный выбор... Что же касается экзортизма, то мы уже трижды проделали эти процедуры. Мы приглашали католического священника, из Юго-Восточной Азии вызывали буддийского монаха, принадлежащего к тайной религиозной секте. Оба они погибли у нас. Наконец, из мусульманского мира к нам приезжал из Афганистана единственный оставшийся в живых специалист из секты исмаилистов, но тот сошел с ума и стал полным инвалидом. Его содержали в особой палате нашей больницы, но он бежал оттуда совершенно голым и бесследно исчез.

Доктор Юин с беспокойством следил за выражением лица Ито. А тот, со сложенными на груди руками, отошел от изголовья больной девушки.

— Коль скоро речь шла об «одержимости», так надо было говорить с самого начала... — сказал он после продолжительного раздумья. — Такой опыт у меня был. Мне действительно приходилось заниматься подобными случаями, но только в качестве исключения, это не моя специальность...

— Вы правы... — со вздохом сказал главврач, направляясь вместе с ним к выходу. — Итак, я позвоню в авиакомпанию и попрошу, чтобы завтра их самолет пролетел над нами. Если вы не возражаете, было бы хорошо, чтобы вы побывали в этой комнате ночью. Случается это с ней в разное время, но, если начнется, хотелось бы, чтобы вы разочек понаблюдали...

— Можете не звонить в авиакомпанию... — сказал Ито уже в дверях. — Лучше покажите мне, как настроен преобразователь... Теперь, когда ситуация разъяснилась, я хотел бы получить 50-процентную надбавку к моему гонорару. Это плата за риск. Если же...

— Если же... если в ходе поиска вы нападете на след и будет найдена важная для нас зацепка, то вам будет выплачено вознаграждение в размере десяти тысяч долларов, — беспечным тоном, как ни в чем не бывало, проговорил главный врач в маленькой комнате перед машинным залом: пока одна дверь закрывалась, другая должна была открыться. — Если же вы заявите о согласии продлить время исследования, то, разумеется, за этот период я выплачу вам 50-процентную надбавку... а уж если вам удастся добиться чего-то значительного, выйти на разгадку феномена, то вы получите сто тысяч долларов.

— Вы сказали — сто тысяч? — названная сумма явно поразила Ито. — Это серьезно?

— Все это можно зафиксировать в контракте...

— Эта девушка... Мария К., она что — из семьи миллионеров?

— Ошибаетесь, господин Ито... — уже на пороге машинного зала с загадочной улыбкой ответил главный врач и, словно ища одобрения у следовавшего за ним доктора Юина, продолжил: — Денежное вознаграждение выплачивает Ассоциация парапсихологии — вернее, Фонд Розенкрейца. Он финансирует исследовательскую работу ассоциации, включая, разумеется, и работу нашей больницы. Она составляет важную часть перспективного проекта, в который Фонд RK (Розенкрейца) на протяжении последних десяти с лишним лет успел вложить сотни миллионов долларов...

3

— Начинаем!.. — послышался в наушниках голос оператора. — Напоминаю еще раз — как только услышите звук такой высоты, приготовьтесь к отступлению, когда же он станет прерывистым, уходите немедленно. Сразу отступайте и пробуждайтесь!..

— Вас понял... — ответил Ито в микрофон, прикрепленный к шее. — Мне не впервой. Не беспокойтесь...

— Тогда приступаем. Дышите глубоко и начинайте отсчет. Давайте!..

Ито закрыл глаза и начал считать — раз!.. Из тесно прилегающего к наголо обритой голове специального шлемофона (парик предварительно был снят) начинают поступать слабые токи и колебания. Кожа на голове слегка подергивается судорогами, мышцы рук и ног чуть-чуть сводит...

Два!.. На голову «пациентки» Марии надет такой же шлем, соединенный со шлемофоном исследователя бесчисленными проводами. Он предлагал обрить ей голову, но доктор Юин отверг его предложение: «Бесполезно. Мы уже много раз пытались сделать это»...

...Трудности с вхождением в контакт с больной неудивительны, несколько настораживало другое — в то время как все физиологические показатели свидетельствовали, скорее, о коматозном состоянии, чем о глубоком сне, мозг излучал бета-волны, характерные для пробуждения. К тому же дельтовидные волны, характерные для глубокого сна, время от времени хаотически сменяются бета-волнами, а иногда происходит подскок пичковых волн, что является одним из признаков поражения мозга...

— Шесть, семь... Припадки, — сообщил ему доктор Юин, — происходят большей частью ночью, чаще с одиннадцати вечера до двух часов ночи. Хотя особой регулярности не наблюдается. Однако до сих пор разрыв менее чем в 12 часов отмечался только один раз. — Восемь... Так что пока можно не беспокоиться.

— В угрожающей ситуации, — сказал оператор, — между вашей постелью и постелью больной опустится перегородка из стального листа. Поскольку вслед за этим произойдет аварийное отключение связи, то сразу же после сигнала тревоги проявите волю к бегству. В противном случае вы испытаете необычайной силы шок...

«...Ничего страшного не случится... Десять... — успокаивал себя Ито. — К тому же это лишь начало, первый тест. Продолжительность сеанса всего полчаса, глубокого проникновения не будет, я лишь бегло ознакомлюсь с ее состоянием...»

И все же в нем зарождался страх.

«Милая, чистая девушка... всего лишь восемнадцати лет от роду... пусть ее предал, бросил этот подонок... но убить и съесть... перегрызть горло... вырвать из груди сердце, съесть его...»

Все это произошло в Сан-Бернардино, штат Калифорния, в городке в ста километрах восточнее Лос-Анджелеса. Преодолев протянувшийся на северо-восток хребет Сан-Бернардино, попадаешь в Колорадскую пустыню, а если двигаться на север, то через пустыню Мохаве оказываешься в Долине смерти.

«И там, у подножия скалистой горы... она, одержимая чем-то... Двенадцать... тринадцать...»

Клыки? — да, ему известен лишь один... нет, два примера. В одном случае это была женщина. Кажется, 22 или 23-х лет, на юге Индии. Она пережила какое-то сильное потрясение, после которого у нее на верхней челюсти вдруг стали выпирать два зуба — клыки рядом с резцами. Удивительная вещь — эта сохраняющаяся в организме человека наследственная информация, способствующая росту клыков. Историческая память подавляет ее, так сказать, «проявление». И вдруг сдерживающие тормоза отказывают, ни с того ни с сего начинается ненормальный рост. Да, да — у молодых все растет стремительно. Вот и у той женщины за каких-то два-три дня оба зуба выросли на полтора сантиметра. И температура, понятно, подскочила.

Рога?.. Да, и такие случаи бывали. Об этом рассказывалось в старых преданиях... да и в наше время доводилось слышать такое... Внезапное разрастание рогового вещества на коже... и не только — также и на костях...

«Пятнадцать...»

...Он стоял в окутанном серым туманом пространстве. Небо немного просветлело, но дальняя перспектива оставалась неясной. Черная земля словно изогнулась дугой. Где-то вдали копошилось и извивалось нечто похожее на огромные щупальца, и оттуда к самым вершинам небосклона поднимались клубы густого черного тумана.

По земле с гулом пронесся ветер, рассыпая по ней мелкие почерневшие камешки...

— Ито!.. — окликает его главный врач. — Удалось проникнуть?.. Нам не слышен отсчет...

— Вошел... — ответил он.

— У нас пасмурно, какая-то дымка, ничего не видно!..

— И у меня также... — подтвердил Ито. — Туман... и облака... и еще... земля... Сильный ветер... и больше ничего... Там что-то шевелится. Пойду туда...

— Принято... Состояние без изменений. В мозговых волнах по-прежнему преобладает дельта... Будьте осторожны...

...Он начал свое движение к видневшейся прямо впереди черной копошащейся массе. По серо-пепельному небу с большой скоростью двигалось несколько черноватых вихревых потоков, туман немного рассеялся, но видимость в округе была по-прежнему плохой, над горизонтом повисла дымка. По мере того, как он продвигался вперед, черная земля приобретала темно-зеленую окраску. Он шагал, постоянно оглядываясь, но так и не заметил чьего-либо присутствия.

«Какой дикий, пустынный мир! — подумал Ито. И невольно вздрогнул от холода, принесенного бушующим ветром. — Неужели таков „духовный мир“ молодой, восемнадцатилетней, нежной как цветок, девушки?..»

По мере приближения черная масса, сгустившаяся на горизонте, превращалась в совершенно черный лес. Колыхаясь на ветру, верхушки деревьев подметали своими черными лапами серо-пепельное небо...

— Что у вас там?.. — спрашивает главврач Кубичек.

— Похоже на лес... Попробую войти.

— Это не опасно? Будьте осторожны!

— Ясно, постараюсь... С ней я еще не встретился...

...Подойдя к лесу, он заметил, что и стволы деревьев, и листья на них темно-зеленого цвета с пепельным оттенком, — ощущение скользкого и липкого...

По мере приближения Ито становился все более осторожным. Некогда, вторгаясь в сознание одного мужчины, он уже бродил по такому же темному лесу. Как только он вошел туда, все деревья, превратившись в зеленых змей, набросились на него. Только позднее он понял, что за всем этим скрывалось усиленно подавляемое стремление мужчины к инцесту с собственной бабушкой.

Однако в этом лесу ничего подобного не случилось. В нем царила тьма, а дальше в глубине стелился туман, лишь иногда сквозь верхушки деревьев проникали беловатые полоски света. Кругом полная тишина, ни дуновения. Под ногами сырость, словно он шагал по моховому покрову.

Впереди появился просвет, очевидно, близка опушка леса. Двинулся в том направлении, но снова очутился в кромешной тьме...

— Вам что-то видно? — спросил главный врач.

— Абсолютно ничего... Я все еще в лесу.

— Прошло десять минут, — предупредил оператор.

— Сейчас у вас только пробная попытка. Ставьте точку и возвращайтесь назад!..

— Так не пойдет. Я даже не увидел и тени ее «эго»...

— Вам не кажется это странным, Ито-сан? — вступил в разговор доктор Юин. — Какая-то подозрительная тишина.

— Я тоже так считаю... — ответил Ито. — Тут что-то не так... Настоящая пустыня... никаких признаков жизни... очень странно. Ничего похожего на внутренний мир молодой девушки. Словно мы имеем дело со старухой, ждущей своей смерти... Сообщите мне ее физиологические параметры!

— Без изменений, — ответил оператор. — Пульс, температура — все по-прежнему. В мозговых волнах исчез альфа-ритм, остроугольные волны погасли, остались одни дельтовидные... Глубокий сон...

«Это как раз и странно... — размышлял Ито. — Если она спит крепким сном, пора бы высвободиться и проявиться самым примитивным образам младенчества, воспоминаниям о животных — какая-нибудь помесь лягушки с зайцем, нечто неопределенной формы — нежное, беленькое, пушистое, пахнущее теплым материнским молоком... Чтобы колыхался живот или представилась детская игрушка с большими красными глазами, или крупное страшное лицо... Все эти образы появлялись бы хаотично, в беспорядке, чтобы потом исчезнуть...

А что происходит в душе Марии, погруженной в крепкий сон? Там зябкая тишина, темно и пусто, как у переставшей видеть сны столетней старухи».

— Прошло пятнадцать минут... — это оператор.

— Без перемен... Хотя постойте...

...Неожиданно лес закончился.

Ито насторожился, подготовившись к самому невероятному повороту событий. Что-то круглое, светящееся тусклым светом преграждало путь...

— Вам видно? — спросил он оператора. — Это пруд... Что-нибудь случилось?

— Незначительные колебания энергетического уровня в помещении. Сейчас проверяем. — Физиологические параметры без изменений...

...Перед Ито предстало небольшое озеро, окруженное деревьями. Он настороженно понаблюдал за водной поверхностью — гладкая как зеркало, ни рябинки. Вода мутная, дна не видно. Некоторое время выжидал, опасаясь, что со дна озера выскочит какое-то существо, которое тут же набросится на него, но все было спокойно.

Вдруг совсем рядом послышался тихий плач ребенка. Он обернулся и увидел маленькую девочку лет трех-четырех, в коротком оранжевом платьице с белым фартуком. Ребенок тихонько всхлипывал, закрыв глаза ручонками. Черные блестящие волосы, пухлые розовые щечки. И даже когда девочка отняла от лица руки и подняла на него круглые, полные слез глазенки, он все еще оставался настороже.

— Тебя ведь зовут Марией? — спросил он.

Девочка кивнула головой.

— Сколько тебе лет?

— Три... — ответила девочка, продолжая всхлипывать.

— Отчего ты плачешь?.. — Он старался говорить с ней поласковей, успокоить ее. — Как ты оказалась здесь?

— Побежала за котом Пайпером и разбила вазу... — ответила сквозь слезы трехлетняя Мария. — А Бетси ударила меня по попке и сказала, что оставит без полдника... Привела сюда и приказала стоять до ужина...

«Неужто западня?» — терялся он в догадках.

Однако во внутреннем мире ребенка не было ничего такого, что говорило бы о злых намерениях... Девочка лишь повторяла то, что сохранилось от воспоминаний детства: «Прости меня!.. Прости меня, Бетси!.. Мамочка, я больше не буду гоняться по гостиной за Пайпером!..» Несколько разочарованный — тут не за что ухватиться — Ито внимательно посмотрел на маленькую Марию.

Это просто воспоминание о детстве, о том времени, когда ей было всего лишь три годика. Милый ребенок из счастливой семьи, воспитанный в ласке и нежности, пусть изредка его и наказывали. И простодушие, и миловидность перешли к ней, конечно, от мамочки.

— Ладно, не плачь!.. — ласково утешил ее Ито. — Пошли вместе — попросим прощения у Бетси. — Он хотел присесть на корточки перед девочкой, но она вдруг бросила испуганный взгляд на озеро. — Не надо, Бетси! — закричала девочка. — Прости, Бетси! Не хочу на чердак! Не наказывайте меня!

Девочка стремглав понеслась к лесу, и тут же в голове Ито прозвучала тревога — на частоте 120 герц. Он рефлекторно хотел ринуться в лес вслед за ребенком, но оглянулся, ощутив на своем затылке чей-то пристальный взгляд.

Сначала он не мог понять, что бы это значило.

Он понял, откуда на него устремлен этот взгляд только тогда, когда тот пришел в движение. Весь лес на другом берегу озерца слегка приподнялся! Вернее, то, что представлялось лесом, было густыми, широкими — в один обхват — ресницами, и когда они слегка приподнялись, то под ними оказался белок глаза, распростершийся по всей линии горизонта, а оттуда в свою очередь выглядывал гигантский сверкающий зрачок. Глаз любопытствовал, как бы насмехаясь, рассматривал «психопутешественника»...

Звуки тревоги внезапно сменились прерывистым сигналом на частоте 1000 герц — к аварийному укрытию.

— Резкое повышение энергетического уровня! — заорал оператор.

— Можно не торопиться, время есть, буду спокойно выбираться. — Настороженно следя за огромным, во весь горизонт глазом, Ито постепенно перешел на глубокое дыхание... Начал отсчет — раз... два... три...

Лежа на кровати, он медленно открыл глаза. Даже когда счет перевалил за 16, продолжал глубоко дышать. Несколько раз моргнул. Все в порядке.

— О'кей, Ито!.. Поскорей выбирайтесь из комнаты! — на этот раз голос главврача Кубичека исходил из вмонтированного в стену динамика. — Потихоньку... и не волнуйтесь!..

«С какой стати мне волноваться?!» — недовольно подумал Ито, освобождаясь от шлемофона и вставая с постели. Но так было, пока он не перевел взгляд налево... Ито не сразу понял, что происходит. Мелькнула мысль, что и Мария пытается привстать в постели, оставаясь прикованной к ней. Она действительно лежала наискосок, но вовсе не потому, что решила встать — приподнялась сама постель! Чтобы заметить это, ему потребовался какой-то миг — одна-две секунды.

Массивная металлическая кровать, к которой была привязана Мария, по-прежнему двумя ножками упиралась в пол, но изголовье поднялось под углом примерно в 30 градусов и как бы повисло в воздухе. Ито снизу с недоумением рассматривал вздыбившуюся кровать. Ничто не удерживало ее в подобном положении — не было никаких веревок или тросов, свисающих с потолка. А тем временем изголовье сантиметр за сантиметром продолжало неуклонно подниматься. — Что ты там возишься, Ито! — раздраженно заорал главный врач. — Немедленно в аварийный люк! Переходи в шлюзовую камеру! Быстрее!

Ито, однако, не спеша выбираясь из постели, продолжал завороженно следить за тем, как меняется лицо Марии. Совсем недавно мертвенно-бледное, оно понемногу покрывалось румянцем. Но то был не цвет крови, оживающей под гладкой кожей, а скорее тусклая краснота густого грима. Спрыгнув с постели, Ито внимательно вгляделся в лицо Марии — на гладкой, иссиня-бледной коже появилось нечто похожее на слегка вьющуюся светло-коричневую щетину.

Потом от пола пошло какое-то шипение. Он невольно отскочил на шаг. Волосы на голове Марии выросли более чем на 2 метра и свисали с наклонившейся набок постели. Извиваясь, они рассыпались по всему полу. Затем опять послышался шум, и волосы выросли еще, образовав на полу новую волну.

Несмотря на крики главврача Кубичека, громко звучавшие в этой комнате без окон, Ито застыл на месте, словно заколдованный открывшимся перед ним жутким зрелищем: коричневая щетина на лице Марии выросла до сантиметра, и оно стало походить на морду дикого зверя.

Вдруг на этом коричневатом щетинистом лице приветливо приподнялись уголки почерневших губ и из-под них выглянули два острых клыка. Шлем на голове Марии слегка приподнялся и начал болтаться. Не было сомнений, что под шлемом растут три рога.

Волосатые веки чуть-чуть приоткрылись, и из-под них выглянули чьи-то сверкающие глаза.

У Ито возникла иллюзия того, что он до сих пор пребывает во внутреннем мире прежней Марии. Ведь насмешливый взгляд, устремленный на него из-под слегка приоткрытых век, был совершенно таким же, как взгляд того гигантского, занявшего всю линию горизонта глаза из-под представлявшихся ему лесом ресниц.

Неожиданно Мария повернулась к нему лицом и широко раскрыла свой ярко-красный рот. Из его глубины пахнуло отвратительным до одурения запахом, словно оттуда изрыгалась горящая сера. Не в силах выдержать это зловоние, Ито отвернулся. Мария широко открыла глаза, скривила заросшее шерстью лицо и, ухмыльнувшись, принялась угрожающе щелкать острыми клыками. Невольно отпрянув на два-три шага, Ито неожиданно ощутил сильный толчок в спину. Обернувшись, он увидел, что его кровать, с которой он только что встал, громыхает, выделывая невероятные кульбиты на полу.

Внезапно кровать Марии, до сих пор стоявшая наискосок на задних ножках, стала переворачиваться и поднялась в воздух. Свисающие с нее черные как смоль волосы, которые к тому времени достигли уже почти трех метров, непроницаемой завесой скрыли поле зрения. Откуда-то с потолка по комнате разнесся взрыв смеха — кто-то хохотал охрипшим голосом. Подняв глаза, Ито увидел, что кровать вместе с привязанной к ней Марией поднялась метра на четыре ввысь и прикрепилась к потолку всеми четырьмя ножками. Шлемофон упал с головы Марии, ее черные волосы рассыпались полукружьем наподобие светящегося нимба и прилипли к потолку. Ито остолбенело застыл на месте, а вокруг него, преграждая пути отхода, плясала и подскакивала еще одна кровать...

— Вытаскивайте его оттуда! — услышал он вопль главного врача. — Быстрее! Кто-нибудь помогите ему!

— Не ходите сюда! — заорал Ито. — Без вас выберусь!

...По комнате снова разнесся зловещий хохот. Мария лежала вниз головой на приставшей к потолку кровати, упираясь раскинутыми руками и ногами. Рядом с ней разрасталась тень от какого-то предмета. Сообразив, что на него надвигается внушительных размеров обломок красно-коричневой скалы, Ито в испуге отпрянул назад, к самой стенке.

В тот же момент из-под прикрытых одеялом широко раздвинутых ног Марии, как из брандспойта, хлынула тепловатая жидкость, ударив его в поднятую голову. Он инстинктивно закрыл лицо руками, но это не помогло — зловонная жидкость заливала подбородок, плечи, спину. Ито хотел было отскочить в сторону, но едва не был раздавлен глыбой, внезапно рухнувшей с потолка. Посыпались мелкие осколки. Взглянув наверх, Ито увидел там тени новых камней. Вслед за этим с потолка, словно немецкий бомбардировщик «штукер», спикировала кровать, с которой свисали растрепавшиеся черные волосы. Она пролетела прямо над ним, съежившимся от страха. Развевающиеся волосы хлестали его по лицу. Все та же воняющая звериной мочой горячая жидкость, на этот раз уже с близкого расстояния, залила ему лицо. Вокруг градом сыпались камни. Уклоняясь от них, Ито покатился по полу к двери, ведущей в шлюзовую камеру, — на ней красной краской был обозначен аварийный выход.

4

— Такими пустяками меня не запугать! — Ито яростно растирал банным полотенцем разгоряченное тело. — Я только начал... Требуется больше информации. Хочу знать, какой она была до своего «преображения». Нужны сведения о ее «любовнике», которого она убила... Потом мне надо знать, что говорят о ней подруги, учителя, дружки, сообщники этого парня, наконец...

— Постараемся сделать все возможное, — мрачно ответил главврач Кубичек. — Но что сейчас можно узнать? Полиция уже успела закрыть дело... Даже в психиатрической больнице в Пасадене, куда ее отправили поначалу, почти ничего не удалось выспросить. Ведь когда ее обнаружили, она уже была одержимой, правда, не в такой степени, как сейчас...

— А сколько примерно месяцев прошло с тех пор, как она влюбилась в этого смазливого прохвоста, а потом убила его?

— Около трех.

— Позвольте... — Из разложенных на столе перед главным врачом бумаг Ито взял в руки копию истории болезни и принялся изучать ее. — Я так и думал! Сидела на игле!

— Это не подтверждено. Не более чем предположение. Может быть, просто следы от уколов.

— Прозвище — Генри Лупо, подлинное имя — Хуан-Энрико Лопес. Это что, так звали соблазнителя, которого она сожрала? Постарайтесь хорошенько выяснить прошлое этого жиголо. Если ему удалось за такое короткое время довести до умопомрачения девушку из высшего общества, значит, он использовал какое-то быстродействующее средство, которое отравило ее разум. Что это было? Героин высокой степени чистоты?.. Что-нибудь легкое, наподобие ЛСД?.. Не думаю... Я слышал недавно, что в Мексике создан опаснейший наркотик — смесь героина с вытяжкой из галлюциногенных грибов. Между прочим, излюбленное средство индейцев-заклинателей. Сами гангстеры этот наркотик не употребляют, но используют его, чтобы вовлечь в свои сети женщин, молодежь из богатых семей. Проследите и эту линию!

— Попробую... — с мрачным лицом привстал доктор Юин. — У меня в полиции Лоса есть приятель... Знаю еще двух-трех частных детективов.

— Но... Бен... — нерешительно возразил главврач, подергивая усы. — Вы подумали, во что это обойдется?.. Им же придется платить...

— Это необходимо для моей работы. Выплатите по смете исследовательских расходов. Можете также вычесть из причитающегося мне вознаграждения за успешный результат.

Тряхнув седовласой головой, доктор Юин захлопнул за собой дверь.

— Интересно, как лечили до сих пор девушку? — недовольно пробурчал Ито, перелистывая историю болезни. — Показывали ее психоаналитику?

— Не тот случай. Аналитик не справился бы с такой пациенткой... — отвел глаза главный врач. — К тому же ни малейшей надежды на выздоровление. Честно говоря... меня все это мало интересует...

— Что вы сказали?! — Ито оставил в покое историю болезни. — Что вы имеете в виду? Какого же дьявола вы тогда привезли ее сюда?

— Лечение психических заболеваний — не моя специальность... — главврач пригладил усы. — Честно говоря... Кубичек — это моя фамилия по материнской линии. — Когда я жил в Ленинграде, я был Подкиным. Евгений К. Подкин. Профессия — ...

— Психофизик... — подхватил Ито, пристально вглядываясь в профиль врача. — Как это я не понял с самого начала. Для меня большая честь познакомиться с вами, профессор Подкин. Ученый, который три года назад исчез из Пражского НИИ парапсихологии. Никак не ожидал, что доведется встретиться с вами в таком месте...

— Специалисты считают положение Марии К. безнадежным... — тихо проговорил главный врач, безучастно поглядывая на висящую на стене копию «Искушения святого Антония» Грюневальда. — До приезда сюда ее дважды подвергали экзортизму — изгнанию бесов. Здесь мы тоже предприняли такую попытку — безуспешно, помните — я говорил вам? Лечить ее безнадежно...

— А я-то зачем вам понадобился? — Ито раздраженно кинул историю болезни на стол и сложил руки на груди. — Для чего вы меня вызвали?

...По ту сторону тумана снова появился все тот же «лес». Без колебаний, но со всеми предосторожностями Ито решительно вступил в него.

На этот раз никакого водоема. Но где-то в самой глубине мрачного леса в одном-единственном месте теплился луч света. Ито подошел поближе, и перед ним, посреди покрытой черным мхом сырой земли открылась полянка, расцвеченная золотом опавшей листвы. Ее освещали падающие с ясного неба лучи по-осеннему мягкого солнца. Они высветили парочку молодых людей, слившихся в страстном объятии.

— О, Генри... Люблю тебя, Генри! Любимый мой!

Блестящие черные волосы, извиваясь и дрожа, разметались по спине девушки. Мужчина высокого роста. Черные курчавые волосы, тщательно подстриженные усики, лицо с глубокими морщинами, дорогой костюм, стильный галстук, кольцо на руке, едва уловимый запах дорогих духов... Теплые губы и знающие свое дело пальцы самоуверенного мачо шарили по всем потаенным уголкам тела наивной, неискушенной девушки.

— Не надо, Генри! Отпусти меня! Мне пора домой... Ну хорошо, Генри... Я буду твоей... Только нежнее, ласково... Тихонечко...

Мягкие лучи осеннего солнца неожиданно сменились резким ядовито-красным светом, который тут же погас, наступила кромешная тьма. Потом, когда снова зажегся красный свет, на скомканной простыне вырисовалось до боли нежное обнаженное тело девушки. Над ее прелестной фигуркой нависал своим кряжистым, омерзительным телом голый мужчина...

Слабый жалобный крик... Лицо мачо превращается в замызганную морду гиены. С беспокойством оглядываясь вокруг себя, изрыгая белую пену, с хриплым рычанием гиена жадно терзала окровавленными губами и клыками нежное тело Марии.

Внезапно по лесу разнесся пронзительный, душераздирающий крик девочки.

— Перестаньте... Разве так можно... втроем!.. Генри!.. Прости меня... Не хочу! Помогите!.. Бетси!..

Ощущение невероятности происходящего заставило Ито круто развернуться и ринуться назад в лес. Урча и облизываясь, гиена рвала на кусочки соски, горло, живот девушки Марии. Зверь мотнул вымазанной кровью и нечистотами мордой и разразился все тем же мерзким хохотом. Похожий на собачий, лай гиены еще долго разносился по лесу.

А из глубины его, время от времени доносились плач и душераздирающие крики маленькой девочки. Ито рванулся в направлении, откуда доносились эти крики. Бежать далеко не пришлось — всего лишь в нескольких десятках метров лежала трехлетняя Мария. В оранжевом платьице с белоснежным фартучком поверх него... Но... платье было задрано до самого пупка, открывая тонкие, бледные ножки ребенка. По всему низу живота, от лобка до пупочка, залив его кровью, протянулась рваная рана. Трое здоровенных фавнов — обросших шерстью человекозверей по очереди насиловали ребенка своими похожими на сучковатые дубинки пенисами. Один — косматый бородач, другой, толстопузый, не вынимал сигару изо рта, третий фавн был с перебитым носом. Прерывисто дыша, девочка исходила криком:

— Отпусти меня!.. Генри... Не надо! Дай мне лекарство!.. Не хочу! Какие они противные! Мне страшно!.. Спасите меня, Бетси!.. Пайпер!.. Я же прошу... Дайте лекарство...

— По всей видимости, Лопес давал ей сильный наркотик... — хриплым голосом сказал доктор Юин, держа в руках только что полученный из Лос-Анджелеса письменный отчет. — Полиция в Лосе арестовала по подозрению в изнасиловании, нанесении травм и хранении наркотиков одного из дружков Лопеса, и тот в изоляторе, переживая ломку, сознался во всем. То, что он рассказал, было ужасно... Этот сексуальный маньяк — Лопес спаивал Марию, а потом под видом лечения колол наркотиками... Двух уколов оказалось достаточно, чтобы посадить ее на иглу... Видимо, внушение было настолько сильным, что Марии потребовалось много времени, прежде чем она догадалась, что ее колют наркотиками. Более того, не прошло и трех недель со времени ее знакомства с Лопесом, как тот навязал ей, одурманенной, одного за другим трех «клиентов». Молокососы, молодые мафиози из грязных кварталов большого города. Они знали о темных делишках Лопеса и держали его на крючке. Тот, что дал показания в полицейском участке Лоса, был одним из них... Между прочим, по его словам, третий участник банды — сифилитик, причем болезнь в запущенной форме... Гангстеры знали о Лопесе нечто такое, что давало им повод терроризировать его. Платой за это была Мария.

— Какая мерзость! — проговорил Ито, с трудом сдерживая тошноту. — А как было с деньгами?

— Мария сняла со своего личного счета несколько тысяч долларов... Но этим дело не ограничилось. У ее бабушки исчезли драгоценности на двадцать тысяч долларов. Весьма вероятно, что Мария вынесла их из дому и передала Лопесу. Человек, арестованный полицией Лос-Анджелеса, дал показания о том, что спустя примерно неделю после того, как каждый из тройки переспал с Марией, они совершили над ней групповое изнасилование... Лопес сказал ей, что в противном случае они его убьют. «Если любишь меня, то сделай так, как я прошу».

— Мария отважилась и на этот шаг — она пришла к сомнительному мотелю, но в последний момент ею овладел страх... Тогда Лопес вколол ей двойную порцию наркотика — две трети смертельной дозы. Она опьянела до беспомощности... Настолько, что этот негодяй потом еще жаловался в полиции — никакого удовольствия... будто трахаешь девчонку из детского сада...

— И тогда... — проговорил Ито, вытирая тыльной стороной руки выступивший на лбу липкий пот. — Потом... После этого и произошла трагедия в горах Сан-Бернардино?

— Нет, случилось еще кое-что... — словно моля о пощаде, отрицательно покачал головой доктор Юин. — Вечером, за день до этого трагического события, трое грабителей ворвались в дом, где жила Мария, забрали деньги и драгоценности... Собаку, говорят, усыпили... К счастью, мать Марии и ее бабушка куда-то уехали, но отца, остававшегося дома, бандиты жестоко избили и покалечили. Думали, что Марию увели с собой бандиты, но потом оказалось, как я рассказал... Ее нашли рядом с трупом Лопеса...

— Я понял! — остановил Юина Ито. — То, что вы сейчас сообщили, мне очень пригодится. Все-таки какая-то информация... лучше, чем приступать к поиску совершенно неподготовленным...

— Но эта стадия давно пройдена... — раздраженно возразил главный врач Кубичек, пуская из трубки колечки дыма. — После этих событий прошло много времени, «душевная рана» Марии давно уже вышла за рамки психотерапии. К тому же добавились новые факторы. Вы так не считаете? Мы прошли этот этап, так давайте же двигаться дальше!

— И тем не менее я намерен продолжить свои усилия, чтобы вернуть ее назад, вытащить ее! — решительно произнес Ито. — Я сделаю все, что возможно, и пойду до конца!

— Вернете ее в нормальное состояние... и что потом? Думаете, она сможет обрести счастье? — потухшим голосом произнес главный врач. — Ведь если она придет в норму... ей всю жизнь придется жить с этой страшной раной, изувечившей нежную девичью душу... Считаете, что ее рана излечима? Душа ее разодрана в клочья, превратилась в прах...

— И все же я попробую... — тоном, не допускающим возражений, заявил Ито. — Оторвать ее от того непонятного и бесформенного, что пристало к ней... Я верну ее в нормальное состояние. А душу... какую бы ужасную рану ей ни нанесли... можно излечить. Исцеление души — это таинство, сакраменто... Нам остается только надеяться на эту благодать, но я, тем не менее, попробую.

— Вот уж не ожидал услышать из твоих уст слова о Божьей благодати, — с иронией в голосе проговорил главный врач. — Никак не думал, что ты настолько религиозен...

— А как иначе определить это не поддающееся здравому смыслу явление, когда девушкой овладевает некая неведомая сила, доводя ее до одержимости?.. Что это, как не «причастие дьявола»? Значит, может случиться и таинство, несущее луч надежды...

...Страшное рычание разнеслось по лесу. Три фавна, насиловавших девочку, в испуге вытянули головы.

Сразу за лесом, сквозь ряды высоких деревьев стало видно, как зашевелилась, закрыв весь кругозор, мохнатая, бурая в полоску шкура неведомого зверя. Его огромные, сверкающие зеленые глаза пытливо заглядывали в лесную чащу. Тряслись торчавшие в обе стороны жесткие белые усы, толщиной с мужскую руку.

Гигантский зверь с мяуканьем разверз свою пасть. Показался розовый шершавый язык, обнажились острые белоснежные клыки.

Три фавна тут же попытались спастись бегством, превратившись в крыс величиной с человека, но из-за высоких деревьев к ним тут же протянулись полосатые передние лапы. Острыми когтями зверь захватил визжащих от страха крыс и потащил их прочь из леса. Мощными челюстями он давил одну крысу за другой. Самому Ито с трудом удалось увернуться от протянувшихся к нему острых крючковатых когтей. Промахнувшись, клыки вонзились в окровавленную девочку. Та в свою очередь покрылась желтым пушком, но лицо у нее осталось таким же, девичьим. Расправив перебитые крылышки, она превратилась в канарейку.

— Постой, Пайпер!.. — закричал Ито огромному, больше слона, коту. — Не вздумай съесть канарейку! Не видишь — это же Мария!..

— А ты кто? — осведомился кот-великан, уставившись на него зелеными глазами. Его крепкие челюсти с хрустом разгрызали тонкие косточки канарейки. Ито невольно отвел глаза, заметив свисающую из пасти тонкую ножку девочки, белый носок и красную туфельку. — Ты кто? Зачем сюда притащился? Здесь тебе нечего делать! Живо убирайся отсюда, не то и тебя загрызу! — завыл гигантский кот.

— Берегись! — резко прозвучал в ушах Ито голос главврача. — Это вовсе не память в ее подсознании! Это... совсем другое!

Морда дикого кота там, за деревьями, все больше разрасталась в размерах. Теперь все пространство перед глазами было занято его носом и пастью. Вдруг пасть животного с шумом разверзлась. Показались окровавленные губы, язык, а между зубами и клыками застряли желтые перышки и белые косточки. Из самой глубины темной пасти вдруг потянуло омерзительным зловонием. Там, во тьме, между похожей на китовые ребра верхней челюстью и словно усеянным иголками розовым языком, Ито неожиданно увидел белую тонкую фигурку. Задержав дыхание, чтобы не чувствовать отвратительного запаха, он не раздумывая бросился в мрачную темноту.

Позади послышался страшный лязг, и тут же вокруг воцарилась полная тьма. Острые шипы, словно стальные гвозди, впились в его голени и бедра. Что-то теплое и влажное набежало на него высокой волной, липкие челюсти были готовы растереть его в порошок.

Но когда Ито удалось все же ускользнуть, перед ним открылось унылое и темное поле. Бледный полумесяц тускло высвечивал простирающуюся в даль холмистую равнину. Посреди нее стояла облаченная в легкий шелк стройная девушка. Подойдя поближе, он разглядел, что платье на ней изодрано в клочья, испачкано, приобрело сероватый оттенок. Сквозь прозрачную ткань проглядывало прелестное обнаженное тело.

— Мария... — прошептал он. — Мария К.

— Помогите мне! — умоляющим голосом произнесла Мария, повернувшись к нему мокрым от слез бледным лицом. — Я... я любила Генри... Полюбила его... Он был... моей первой любовью... До него у меня никого не было... Он был такой ласковый, элегантный, образованный, очень красивый... А как он танцевал, какие игры придумывал! Очаровательный мужчина. ...Чудно играл на гитаре, пел под нее... а какой приятный голос! Рассказывал мне, что у его родителей большая ферма... где-то на юге. Как только увидела, влюбилась... с первого взгляда... Мне было стыдно, но я впервые испытала такое чувство... К тому же родители, учителя... они всегда говорили мне... «любовь, как это прекрасно, замечательно!». Я верила в это... с самых детских лет... простодушно... И так я впервые... отдалась Генри. Всем телом, всей душой. И вот что вышло...

— Мария... — заговорил он шепотом, подходя все ближе и ближе. — Не заглядывай в прошлое... Не думай о Генри... Смотри в будущее!.. Ты молода, красива... А здоровье — оно быстро вернется к тебе... Не оглядывайся назад — у тебя все еще есть будущее... Стоит тебе захотеть увидеть свет, и его лучи осветят все твое будущее... Свет нужен тебе для того, чтобы забыть о боли в ранах... От тебя требуется воля, желание поймать луч надежды...

— Я... я любила Генри... — закричала Мария, протягивая вперед руки. Из ее обнаженного тела капала кровь, она стекала с бедер к голени, оставляя красные потеки на прозрачном платье. — Я решила отдать ему все, что у меня есть, и я сделала это... Но Генри... О, Генри, почему ты так поступил со мной? Генри!.. Помогите мне!.. Освободите от этих мучительных воспоминаний! Почему, Генри?.. Отчего я убила Генри?.. Почему я тогда... это сделала? Я ведь не испугалась, когда он пригрозил бросить меня среди тех скалистых гор... Но когда Генри сказал мне, что уходит... к той женщине в Лас-Вегасе... что она нравится ему больше меня... Почему, почему... я смогла сделать это?.. Как в моих руках оказался тяжелый обломок скалы... как смогла я поднять его?.. О... О... почему я сделала это?.. Как мне тяжко... Помогите!.. Это не я!.. Не я совершила это!.. Хотя нет, я... Убила Генри... его кровь... его сердце... о-о, как страшно!.. Как тяжко... Пусть кто-нибудь... сотрет эту память! Кто-нибудь... спасите меня от этого!

Неожиданно по правой руке Ито пробежала острая боль. В четырех местах выше локтя, друг против друга, появились по две раны, причинявшие эту жуткую боль, кто-то кусал его руку. В ужасе он увидел, как нечто, размером с арбуз, с развевающейся косматой черной шерстью, сверкая горящими желтовато-зелеными глазами, впилось острыми клыками в его правое плечо. На какое-то мгновение ему показалось, что это большая черная кошка. В длинной, развевающейся на ветру черной шерсти он заметил маленькие заостренные ушки.

Странное существо, похожее то ли на дикую кошку, то ли на черную пантеру, с головой, но без туловища, вгрызается своими острыми клыками в кожу его руки. Другой зверь — тоже без туловища, кусает его за левую голень. Ито не успел оглядеться, как кругом закишело бесчисленными черными мордами. Поблескивая в темноте зелеными глазами, они разевали красные пасти и показывали острые клыки, готовые в любой момент впиться в него...

— Что с вами?! У вас пошла кровь! — послышался в наушниках встревоженный голос оператора. — На правой руке и левой ноге!.. Рвется одежда! Что случилось?

— Какая-то сволочь кусает меня, — дернув ногой, Ито сбросил с левой голени впившуюся в нее черную морду, а ту, что грызла его правое плечо, схватил за мохнатую шкуру и принялся рвать ее в клочья. — У вас что-то видно?

— Ничего не видно. Одни только следы от клыков... Возвращайтесь! Главный врач приказал вывести вас...

— Подожди!.. — заорал Ито. Ухватившись за морду черного зверя, он принялся размахивать ею и бить, отгонять скопившихся вокруг зверей. — Еще немного...

— Помогите!.. Спасите меня!.. — протягивая руки и корчась от боли, кричала Мария. Кровь текла, смешиваясь со слезами. — Уведите меня отсюда... Прошу вас!.. Мне так тяжело!..

— Мария!.. Иди сюда!.. — закричал он.

— Не получится... У меня нет сил... сама не смогу... Мне больно... Дайте мне руку...

Он подошел к Марии еще на шаг и осторожно протянул руку. Инстинкт и многолетний опыт подсказывали ему, что в таких случаях требуется особая предусмотрительность. Поэтому, когда позади Марии что-то взорвалось — в этот момент их пальцы должны были вот-вот скреститься — и в небо взметнулось пламя, у него оставалось еще время, чтобы отскочить назад. Закрывавшие спину длинные черные волосы Марии по одному превращались в раскаленные добела линии. Разойдясь веером в небе, горящие полоски устремились к нему. Брызнувшая из живота девушки кровь раскаленным потоком полилась в сторону Ито, обжигая ему грудь. Страшные крики корчившейся в муках Марии оглашали погрузившуюся в темень округу. Пламя брызгало фейерверком из грудей Марии, изо рта, из ушей. В довершение всего загорелись и глазные яблоки, образовав ярко-красные огненные шары. Тело Марии превратилось в пылающую куклу — отовсюду с грохотом извергалось пламя. Душераздирающий крик боли и отчаяния взметнулся в горящую высь и слился со зловещим хохотом, который слышался теперь уже сверху, с темного неба. Повисший там полумесяц раздвоился, и каждая половинка превратилась в глаза с узкими, тоньше нитки зрачками. Теперь пара глаз с любопытством разглядывала Ито сверху. Он, в свою очередь, напрягая зрение, начал вглядываться в это загадочное порождение мрачного неба. И в этот момент с горевшего лица Марии выскочили ярко-красные, словно раскаленные угольки, глазные яблоки и, оставляя за собой белый след огня, устремились к лицу Ито. Ему с трудом удалось защитить лицо, закрыв его руками, но на локтях остались следы от ожога...

5

— Должен предупредить вас — по природе я убежденный материалист, — отчеканивая каждое слово, произнес главный врач. — В Пражском университете я специализировался в теоретической физике. Докторскую степень по теории элементарных частиц получил... за новые разработки по теории поля. Но мой научный руководитель оказался большим оригиналом — его увлекали такие вещи, как паразитные частицы — частицы, движущиеся со сверхсветовой скоростью. Он пытался выяснить, возможно ли существование у так называемых бозонов, следующих статистике Бозе, таких же античастиц как фермичастицы... Задумывался он и о возможности существования антифотонов. Еще профессор искал в космических лучах униполярные частицы. Помогая ему, я увлекся, втянулся в этот необычный поиск. В конце концов меня командировали в Москву, где мне поручили исследования в области парапсихологии и Пи-Кэй — психокинетизма. Как раз именно потому, что я был прирожденным материалистом... занятия подобными вещами вызывали у меня особый интерес. Получилось так, что я не мог не заинтересоваться...

— Теперь я начинаю понимать... — заговорил Ито, пока ему бинтовали обожженный локоть и плечо со следами укусов. — Значит ли это, что вы спроектировали всю аппаратуру для измерения различных видов энергии?

— Именно так... — охотно согласился главный врач. — А теперь, Ито... ответьте на мой вопрос — что вы, психологи, понимаете под явлением «одержимости»?

— Считается, что это явление — продукт необычного состояния психики, истерии, например...

— Согласен, в большинстве случаев это именно так. А как же в нашем случае? Совершенно ясно, что в той запертой камере неожиданно в какой-то форме проявляется энергия, которая вращает и поднимает тяжелую кровать, из пустого пространства летят камни и целые глыбы, а потом вдруг все бесследно исчезает. И происходит это где? В герметически закрытом помещении, в котором показаниями измерительных приборов полностью исключен ввод извне каких-либо известных нам видов энергии... Внезапно, неизвестно откуда, одна за другой возникают мощные — в десятки киловатт силы, которые творят нечто невообразимое, не поддающееся здравому смыслу, чтобы потом исчезнуть, удалиться неизвестно куда, не оставив после себя никакого следа. Как же это объяснить?

— С давних пор бытует версия о том, что скрытая в подсознании неодолимая страсть служит причиной разного рода загадочных явлений... Особенно в тех случаях, когда речь идет о девушке в период пробуждающейся половой зрелости... — неуверенно ответил Ито, накладывая бинт на левое бедро.

— Ну, в этом смысле мне доводилось слышать всякого рода истории. На глазах у людей вдруг ни с того ни с сего вспыхивает огонь или вещи начинают носиться по комнате, падают полки, валится набок прочная мебель. Или внезапно из стен, где нет никаких водопроводных труб, начинает литься вода — десятками литров. Или вдруг невидимые клыки вгрызаются в человеческое тело, а из пустого пространства вываливаются и обрушиваются на людей огромные камни. По какой причине — не будем доискиваться. Вы говорите о подсознании молодой девушки? Вот мне довелось побывать в Сибири... и в Чечено-Ингушетии, и в Бурятии... Там, в совершенно безлюдной местности, с безветренного неба вдруг начинали падать каменные глыбы. Известны мне и случаи, когда на землю одно за другим валились совершенно здоровые высокие деревья. Местные жители даже показывали мне те места, где время от времени происходили подобные явления! Причем, позвольте заметить, там и речи не было о девушках в период полового созревания!.. О таком явлении, как полтергейст, передавалось из уст в уста еще с древних времен. Люди наблюдали его повсюду, оно запечатлено во всех хрониках, о нем сообщают изо всех уголков мира. Да и сейчас, в данный момент, где-нибудь в мире буйствует этот бешеный дух... Все это банальные истории. Но оставим это. Вполне возможно, что «одержимость» Марии тоже одна из разновидностей подобных явлений. Их можно толковать как угодно... Но вот ответьте мне — откуда берется эта энергия, каким образом она образуется?

Ито сунул в рот сигарету. Он не знал, что ответить.

— Все эти «суперпарафеномены», или сверхъестественные явления, — продолжил главный врач, — с трудом поддаются расшифровке: когда, где и каким образом они возникают, какова их длительность? Да и обрываются они совершенно неожиданно. И тем самым в корне отличаются от постоянных, регулярных явлений. Ведь последние всегда может наблюдать любой исследователь в любом месте, надо только делать это в определенном установленном режиме. То, что произошло с Марией, — редкий случай. Месяцы, что она лежит в нашей клинике, изо дня в день создаются аномальные ситуации. Причем все это отображается на экране установленной перед ее постелью точнейшей измерительной аппаратуры. Получилось так, что она сделалась медиумом, поставила свою «одержимость»... то есть свой «суперпарафеномен» на службу тонким научным наблюдениям. Подобно тому змею, запустив который, американский ученый Франклин познал электрическую природу молнии и создал громоотвод. Когда вместе с ней в физико-метрологической камере оказался «дух одержимости», туда явно проникли своего рода энергия и масса — они, разумеется, составляют единое понятие. Характер распределения энергии наводит на мысль о существовании позади Марии огромного и мощного «энергетического поля». Однако я никак не могу понять, откуда, каким путем и каким образом проникает в эту герметичную камеру столь мощный поток энергии, как он входит и выходит из нее?! Разумеется, у меня есть своя гипотеза. Я использовал модель космической структуры, разработанной одним ученым дедуктивным методом в развитие общей теории относительности Эйнштейна. Известен ли вам Джон Хойлер?

— Английский физик-математик? — кивнул головой Ито. — Автор модели «суперпространства»...

— Совершенно верно. Вы хорошо осведомлены. Если следовать его теории многомерного пористого пространства, то эта энергия через него поступает в нашу камеру и покидает ее — из другого космического пространства. Однако в нынешней ситуации у нас нет возможности для проверки и подтверждения этой гипотезы. Мы не знаем, когда это явление прекратится, оборвется совершенно неожиданным образом. Мы не можем сказать, возобновится ли оно еще раз и получим ли мы когда-нибудь снова возможность для его наблюдения в столь благоприятной ситуации. И вот я наметил два направления для наших исследований. Первое — определить маршруты прохождения энергии. То есть с помощью по возможности более многосторонних измерений обнаружить «дыры», через которые энергия поступает из суперпространства в другой космос... И второе направление — с твоей помощью сделать попытку каким-то образом вступить в контакт с источником так называемой «одержимости»...

— Я тоже подумывал об этом... — нервно сказал Ито, покусывая ногти. — Но что касается меня лично... я намерен встретиться с этим «духом одержимости», чтобы попытаться уговорить его оставить в покое Марию... чтобы Мария могла вернуться в наш мир...

— Какого дьявола!.. — лицо главного врача вспыхнуло от гнева. Злобно посмотрев на Ито, он с трудом сдерживался оттого,чтобы не наорать на психодетектива. Тяжело дыша, он продолжал: — Давай договоримся. Тебя нанял Фонд, тебе платит Ассоциация, а руковожу тобою я! И первое, чем ты должен заняться, это...

...В поле, освещенном полумесяцем, Марии не было видно. Но он уверенно, без всяких колебаний, шел напрямик по унылой холмистой равнине. Путь его пролегал мимо дышащих ядовитыми миазмами болотец с булькающей водой; впереди был все тот же черный мрачный лес, а в глубине его проглядывало такое же черное причудливое здание. В общем, он представлял, что ждет его там, что может случиться, но тем не менее, не испытывая никаких колебаний, шагал все вперед и вперед.

Остановился он перед залитым водой тряским болотом и огляделся вокруг. Ожидал «атаки» из глубины болота. Но ее почему-то не было. Водная поверхность испускала тусклый свинцовый свет, лишь кое-где пузырилась от поднимающихся со дна газов.

Через болото был перекинут огромный черный мост, возвышавшийся над ним дугой. Он был без опор, его отражение черной радугой лежало на водной поверхности болота. Какое-то время Ито внимательно разглядывал это странное сооружение, казалось, сделанное из одной тонкой стальной ленты, скрученной посредине наподобие листа Мёбиуса.

Интуиция подсказывала Ито, что там, за болотом, простирается уже не внутренний мир Марии, а совершенно иной мир, и ведет к нему мост, перед которым он остановился и стал осматриваться. Могло показаться, что там, за болотом, воцарилась черная зловещая тишина, но он явственно ощущал, что на самом деле в лесу и за странными башенками цитадели — повсюду затаилась беспредельная историческая злоба, копошилась всякая мерзость и грязь, все то, что пришло в тот мир вслед за обезумевшей от жестокой боли, обесчещенной невинной девушкой, и теперь оттуда внимательно наблюдает за ним. У Ито возникло такое чувство, что и сама Мария находится сейчас в том мире, по ту сторону моста, и стала его неотъемлемой частью. Время от времени, но очень редко, она пытается перейти по мосту обратно в его мир, но адская боль, жгущая ей спину, каждый раз заставляет ее возвращаться назад, на другую сторону болота...

— Думаю, что Марию К... излечить уже невозможно, — с печалью вынес свой вердикт доктор Юин. — Она уже... на восемьдесят процентов стала обитательницей той стороны. Лечить насильно, пытаться вернуть назад, означало бы убить ее...

...Он ступил одной ногой на мост, который зловеще изогнулся, закачался, а со дна болота вместе с пеной поднялся дружный, угрожающий и при этом издевательский хохот. Когда он прошел примерно две трети пути до верхушки моста, тряска усилилась настолько, что трудно было устоять на ногах. Он вынужден был стать на колени и ползти по настилу. По мере продвижения вперед доски моста медленно кренились в одну сторону, скручивались, их верхняя часть стала сближаться с нижней. Однако мост притянул к себе его тело так, что он, удерживаясь от падения, повис вниз головой. А потом... потом его тень, отраженная на поверхности воды, став субъектом его сознания, начала подниматься со дна болота, постепенно выползая на другой его берег...

— Думать, что сердечные раны поддаются излечению, что возможно распутать все сложно затянутые узлы в душе человека... не значит ли это предаваться гордыне? — раздраженно заговорил главный врач Кубичек, теребя усы. — Я не хочу говорить об ошибочности твоих убеждений, но, как это присуще молодости, они идеалистичны, исполнены оптимизма. Вот так-то, друг мой, Ито!... Когда состояние ран и запутанность душевных узлов превышает определенный уровень, их уже невозможно исцелить или до конца распутать... Подобно гордиеву узлу...

— Однако... если рану не тревожить, оставить в покое, то она зарастет тонкой кожицей, а вокруг нее образуются свежие, здоровые ткани. Считается, что особенно притупляются болевые ощущения на периферии раны. Словом, если старую рану не трогать... то организм может выжить за счет вновь образовавшихся дополнительных тканей, — возразил Ито. — Если душевный узел настолько крепок, что его невозможно распутать, то его следует запереть в тканях, и тогда он не будет виден с поверхности — нечто подобное происходит в раковине, которая обволакивает инородную частицу перламутром, порождая прекрасную, гладкую жемчужину...

— И тем не менее если дотронуться до нее, то под гладкой поверхностью оказывается все то же инородное тело! — в сердцах хлопнул по столу ладонью главный врач. — И тогда старая рана отдаст резкой болью. Она не вылечена полностью. И рана, и узел остались, они остались, не исчезли. Они не видны на гладкой поверхности, но продолжают существовать под нею. Никто не может поручиться, что когда-нибудь не произойдет нечто такое, отчего острая боль внезапно пронзит израненную душу, а инородное тело зашевелится...

...Едва он ступил ногой в черный лес, как его в кромешной тьме окружила атмосфера, в которой бесчинствовали, надвигаясь на него, всякие мерзкие чувства — злоба, проклятия, ревность, ненависть. По исходящему от них зловонию, от которого спирало дыхание, он понял, что входит в мир «исторической коллективной злобы». Собственно говоря, изначально такие чувства не были заложены в этой жизнерадостной, чистой девушке. Однако боль от произошедшей с нею трагедии привела ее в мир исторически сложившихся всеобщих эмоций, затащила в его трясину. Жадность, ненасытность зверя, вызываемая неутолимым голодом, зависти оттого, что ты не родился красивым и умным. Разочарование и крах надежд юноши, пытавшегося подражать другому, более талантливому и удачливому, унижение, вызванное страхом слабовольного человека, зависть и бессилие изнеженного мужчины, жгучая ревность, израненная душа, обманутые чрезмерные ожидания и бесконечные проклятия, любовная измена... Все эти эмоции и страсти с угрозами и проклятиями, осыпая руганью, наступали на него отовсюду из тьмы. Одни плевали в него, другие хлестали по щекам, хватали сзади за волосы, толкали в спину или же, наоборот, с укорами и жалобами цеплялись за ноги, пытаясь удержать, вернуть назад. Третьи же стреляли в лицо отравленными иголками, вызывая острую боль, мазали зловонными нечистотами.

Но ничто не могло помешать ему двигаться вперед. По роду деятельности такая работа была привычна ему. В глубинных слоях сознания пациентов, там, где он проводил свой «поиск», его могло встретить противодействие, поджидали всяческие ловушки и лабиринты, призванные скрыть от него «тайну».

На краю леса загустел туман, и в его пепельно-молочных клубах мелькали смутные тени бесчисленных странных существ. Их жалобы и крики затихали, когда они уходили вдаль и исчезали на дне пропасти, разверзшейся где-то в тумане. Некоторые из этих зыбких теней были сплошь испещрены рубцами от ударов бичом, а руки и ноги закованы в цепи. Были и тени воинов — всадников без головы, — и ехали они рядами на безголовых лошадях. Шагали в шеренгах скелеты — одни шли, понурив голову, другие несли свои черепа в руках. Скорбное шествие заключали вереницы женщин и детей, безруких и безногих, у некоторых из них влачились по земле вылезшие из живота внутренности. Это была бескрайняя дикая пустыня, которую, став частичками серо-пепельного тумана, неся с собой речную скорбь и проклятия, заполонили в печальном шествии призраки десятков, сотен миллионов людей, погибших с древних времен, за прошедшие тысячи лет — зверски убитых рабов, военнопленных, мирных людей.

От тумана запершило в горле, затруднилось дыхание, вот-вот могло наступить удушье... Когда, корчась в муках, Ито все же выбрался туда, где мгла начинала рассеиваться, он увидел, что там, за туманом, в дальней дали располагается еще один, еще более чужеродный, причудливой формы мир.

Даже Ито с его решительным характером заколебался — стоит ли вступать в этот опасный мир. Ведь все ценности и порядки в нем извращались и опрокидывались вверх дном. Безобразное называлось красивым, зло объявлялось добром, ложь — правдой, достоверное — сомнительным, близилась та точка, где даже время и пространство поменялись местами — и все становится с ног на голову. Казалось, безумие овладело тем миром, где творятся странные вещи, где даже сама возможность видеть или чувствовать вызывает страшную головную боль...

— Возвращайтесь!.. — донесся до него едва слышный голос оператора. — Начинайте отход примерно с этой точки. Температура, пульс падают.

— Постойте... — переводя дыхание, попросил Ито. — Я все же попробую произвести вторжение. Здесь тихо. Если почувствую опасность, буду уходить...

— Я снова хочу спросить тебя: ты действительно считаешь, что если в этом мире удастся развязать все узлы, то в нем образуется пустота, тишь да гладь? — осведомился главный врач Кубичек. — Ты и вправду думаешь, что если тьму осветить лучом, то она обратится в ничто, где нет ничего сущего? Ты убедил себя в том, что зло в конечном счете представляет собой всего лишь выражение души, которую невозможно умиротворить, пока в ней остаются «узлы удрученности», и полагаешь, что стоит только развязать эти узлы, как зло рассеется подобно туману?

— В основном да... — ответил Ито.

— В основном?.. — повторил за ним главный врач. — Тебе так хочется думать оттого, что ты буддист, не так ли?..

— Я не буддист...

— Тогда скажем, ты — азиат, человек Востока... и все, что из этого проистекает... На ваше, восточных азиатов, миропонимание сильно повлияло учение Сакьямуни о четырех благородных истинах: космос — мир — жизнь — человек. Это учение Будда проповедовал в VI веке до нашей эры, в его основе — индуистские воззрения на устройство мира. Но, в конце концов, это всего лишь один из взглядов на вещи. Существуют и другие — в религиях арийского происхождения, от зороастризма до манихейства, глубоко укоренилось дуалистическое учение о борьбе света и тьмы, зла и добра как изначальных и равноправных принципов бытия. Происходя из одного источника, имея общую сущность, каждое из этих начал настаивает на своем специфическом праве на существование. Они яростно борются друг с другом, стремясь одолеть противника, добиться окончательной победы над ним. С другой стороны, такие монотеистические религии как иудаизм, христианство, ислам, проповедуя предсказуемость и неминуемую победу «света», «добра», «единого бога», тем не менее испытывают на себе влияние этой дуалистической космологии...

— Наверное, это так... — согласился Ито. — Но... что из этого следует?

— Нирвана, которую проповедовал Будда... она может быть принята в качестве одной из эффективных моделей достижения конечной точки нашей Вселенной, не так ли? Когда во Вселенной все энтропии достигнут максимума, произойдет равномерное рассеяние всех «узлов» — они либо распутаются, либо погибнут... Возникнет состояние «тепловой смерти», предсказанное Больцманом. В любом случае все превратится в «пустоту», в ноль... Жизнь, добро и зло, радость и гнев, печаль и веселье — все это в конечном счете клубки и узлы человеческих страстей и переживаний... То, что люди не хотят видеть «пустоты», являющейся субстанцией, сущностью, а вместо этого верят в реальное существование «клубков и узлов», это порождает мучительный страх перед смертью, всевозможные заблуждения и страдания при жизни в этом мире... Однако все эти переживания не имеют сущности. Когда люди поймут, что именно «пустота» является единственной реальностью, они осознают, что возвращение в «пустоту» для тех, кто пришел из нее, не стоит страданий, и тогда они достигнут блаженства в нирване... Таков «взгляд на жизнь», проистекающий из их космологии. Это одна из моделей, объясняющих все, начиная от человека — общество, историю, жизнь, нашу планету, всю Вселенную... Хотя похоже на то, что современная наука ведет поиск в области космологии с тем, чтобы противопоставить антитезис нынешней «благополучной модели развития Вселенной»...

— Почему же?

— Вполне возможно, что конечное состояние мира не будет столь тихим и спокойным, как нирвана... — ответил Кубичек, нервно покусывая усы. — Может быть, Вселенная не остановится в состоянии тепловой смерти. Не исключено, что это всего лишь одна из возможностей. Может случиться и так, что в результате расширения Вселенной, беспредельного увеличения относительных расстояний между скоплениями галактик абсолютная температура нынешнего фонового излучения в космосе, составляющая 3 градуса по шкале Кельвина, будет беспредельно приближаться к абсолютному нулю, что в конечном счете приведет к замерзанию Вселенной... Возможны и другие варианты — расширение Вселенной будет постепенно замедляться и в конце концов остановится... или, наоборот, после остановки, в результате действующего среди космического вещества всемирного тяготения, начнется обратное движение, которое приведет к тому, что все галактики соберутся вместе и тогда вся Вселенная вернется к тому изначальному состоянию, в котором она находилась на ранней стадии развития с ее сверхвысокой температурой и сверхвысокой плотностью... Хотя нет, важнее то, что современная наука теоретически установила существование в космосе тьмы в качестве сущности. И вот в этой тьме материя — то есть энергия — образует «узлы», которые уже невозможно развязать. Если бы их удалось развязать, то и они, разумеется, превратились бы в «пустоту». Но на самом деле никакая сила не способна ослабить и развязать эти узлы... Это поистине «существенная тьма» — сколько ни освещай ее лучами, она только будет поглощать их, и, несмотря на присутствие массы, даже фотоны не будут отражаться, так и застряв в ней навечно.

— Вы имеете в виду черные дыры? — удивленно переспросил Ито. — Не слишком ли вы упрощаете? По вашей логике выходит, что излучение это «добро», а тяготение — «зло»...

— Я всего лишь сравнивал космологические модели, — словно оправдываясь, потер голову главный врач. — А вообще... в сущности... добро и зло основываются на космологических моделях...

— Я так понимаю, что вы высказываетесь не по существу проблемы, а лишь прибегаете к аллегориям в ее объяснении. Разве я не прав?

— Пусть я выражаюсь фигурально, но в любом случае с изменением космологической модели меняются и точки зрения на характер проблемы — неужели вам это непонятно? — буквально застонал Кубичек. — Вот, например, благодаря появлению общей теории относительности был преодолен кризис космологических воззрений Ньютона и Лейбница. Однако после того, как эта теория была успешно применена для объяснения общей картины Вселенной, снова заговорили о кризисе, о нерешенных проблемах. По мере того как на основе теории относительности и квантовой теории в космосе стали проводиться масштабные и точные наблюдения, возникла острая необходимость в пересмотре воззрений по таким проблемам, как «Модель происхождения Вселенной и конечной фазы ее существования», «Отклонения в строении Вселенной», «Сущность гравитации и массы». Высказывается даже предположение о том, что в результате новейшего дедуктивного рассмотрения картины Вселенной, построенной на общей теории относительности, возможно, будет сделан вывод об отказе от этой теории или даже заявлено о ее крахе. И что же расшатывает современную космогонию, сформировавшуюся на основе общей теории относительности? Черные дыры! Масса и энергия, сжимаясь и образуя чрезвычайно твердые узлы, сами "запирают" окружающее пространство. С помощью искривлений, создаваемых ими в этом пространстве, черные дыры «заглатывают» окружающие их космические тела. В момент «поглощения» возникает лишь небольшая гравитация и происходит незначительное излучение фотонов, поэтому сами черные дыры все больше разбухают. А из запертого пространства уже ничто не возвращается назад... Внутри же черных дыр все свойства, весь порядок космического пространства, в котором мы живем, которое мы видим, разлажены до основания, там царит первозданный хаос... Время и пространство меняются свойствами... Обладающие почти вечной стабильностью нуклоны распадаются. Во вращающихся вокруг своей оси черных дырах материя, пройдя через область перевертывания пространства и времени, проникает в совершенно иное пространство, отличное от нашего космоса... Мы не знаем, куда уходит материя, пройдя «особую точку Шварцшильда» в центральной части черной дыры... Быть может, масса в своем бесконечном падении к «центру», превращается в сгустки и остается там навеки... Или Вселенная найдет свою смерть в результате превращения всех стационарных звезд и галактик в черные дыры?.. Или же вся Вселенная станет одной черной дырой?.. Или же еще один вариант — когда в центре черной дыры космического масштаба плотность превысит некую пороговую величину и все окажется запертым в пространстве 10-35 сантиметров, тогда «голая» энергия в роли «космического зародыша» устроит взрыв и даст импульс к вторичному рождению новой Вселенной... На все это пока нет ответа. И тем не менее, если рассчитать общую массу Вселенной по ее кривизне, мы можем с определенностью говорить о существовании «невидимой массы» более чем в 50 раз превышающей «видимое вещество» неподвижных звезд и Галактики, межзвездной материи, фонового излучения и так далее... Во Вселенной в качестве сущности реально существует «тьма». В конечном счете велика возможность «торжества тьмы», когда она поглотит весь «свет», все лучи. Появится ли в центре этой «тьмы» новый «свет», произойдет ли новое «сотворение мира» — предсказать это в настоящее время никто не в состоянии...

— Вы имеете в виду предложенную Фредом Хойлом модель «суперпространства», которой он пытался объяснить пространственную структуру существующих во Вселенной бесчисленных черных дыр, включая «особую точку Шварцшильда» в их центре?

— Что ж, можно и так сказать... Такое пространство носит пористый характер, и, в зависимости от способа измерения, точки А и В оказываются отдаленными друг от друга, а в других случаях расстояние между ними равно нулю... И при всем этом точка А и точка В принадлежат к совершенно разным пространствам... Пройдя через «горло пространства Шварцшильда», масса, то есть энергия, мгновенно перемещается в «другое пространство»... Такова эта точка зрения...

— Это безумие! — неожиданно для самого себя вскрикнул Ито, поднимаясь со своего места. — Я понимаю, к чему вы ведете, профессор Подкин!.. Даже если вы выражаетесь фигурально, это все равно смахивает на бред сумасшедшего!.. Вы притягиваете за волосы явления совершенно разного порядка. Все равно что объявлять Марс кровавой, воинственной планетой только потому, что он светится красным цветом! Вы мыслите на уровне средневековых алхимиков и астрологов или модных в наше время знахарей и врачевателей с их лженаучными теориями... На каком основании запутанные клубки страстей, туго завязанные узлы страданий человеческих душ вы связываете с черными дырами, со сферами Шварцшильда, с моделью суперпространства Хойла?

— Не знаю... Может быть, потому... — главный врач замахал руками, словно прогоняя теснящиеся в его голове мысли. — Действительно, не понимаю... Взять хотя бы самый заурядный полтергейст. Он обязательно сопровождается массой и энергией. Где их источник? Откуда они появляются? Через какие «дыры» они появляются и уходят? А как объяснить, что происходит на самом деле в комнате Марии?..

— Неужели вы хотите сказать, что клубки и узлы страстей, завязавшиеся в подсознании девушки, могут быть ключом, открывающим тайны «дыр суперпространства»?! — все упорнее наседал Ито на своего оппонента. В голосе его прозвучали пронзительные нотки. — Неужели вы хотите сказать, что вся эта «бесовщина», эти странные и злые духи, вселяющиеся в людей, те, кого в народе именуют демонами и привидениями, — все они обитают в далеком-далеком «другом космическом пространстве» и через «дыры в суперпространстве» наносят визиты в ее комнату?

— Не знаю! Ничего не понимаю! — не уступая ему в крике, вопил Кубичек. — Потому и решил прибегнуть к твоей помощи, чтобы ты выяснил некоторые стороны в его поведении. Если у него, откуда бы он ни приходил, существуют воля и сознание... то я хотел бы, чтобы ты как-нибудь пообщался с ним... выяснил, каким образом он перемещается в суперпространстве.

— Дикое безумие — то, чем вы занимаетесь... — Ито в раздражении зашагал по комнате. — Это же сказки для детей, рассказы о привидениях. Ваши занятия не только абсурдны, но и безумны... В чем-то они зловредны... аморальны...

— То же самое говорилось и об исследованиях в области электричества, авиации, ядерного оружия... — неожиданно вмешался в разговор доктор Юин. — Как бы то ни было, именно в наши проекты Фонд вкладывает сотни миллионов долларов. Там рассчитывают, что оккультизм... может быть... вызовет к жизни новые силы, откроет новые перспективы...

...Только он решился вступить в «чужеродный мир» там, за туманом, как что-то изо всех сил стало сгибать и скручивать его тело, мучительная боль, казалось, вот-вот разорвет его на части. И все же он упорно шел вперед. Перед его взором открылась площадка, за-росшая сообществами невиданных растений. Под ногами и дальше расстилалось поле цветов, испускающих зловоние... Хорошенько вглядевшись, Ито заметил, что каждый напоминающий индийскую астру цветок формой и цветом похож на геморроидальный свищ, из лепестков сочится кровь и гной, вокруг тычинок и пестиков растут волосы, как на лобке, и даже прилипло нечто похожее на засохший кал. Время от времени некоторые цветки раскрываются и оттуда показываются катышки с кровью. И каждый раз от корней доносится стон, словно цветок испытывает боль. Вытолкнутые или, вернее сказать, выползшие наружу желтовато-коричневые «колбаски» подобно огромным дождевым червям ползли по цветнику, поднимались по стволам странных, лишенных листьев деревьев, жадно поедали растущие на них плоды, а потом заползали в дупла и другие пустоты. Каждый раз, когда деревья объедали, они поднимали крик. Обернувшись, он увидел, что деревья превратились в голых людей, посаженных вниз головой, а плоды оказались гроздьями фаллосов на кончиках пальцев бесчисленных ног, распростертых в воздухе. Сами же дыры, в которые вползали «колбаски», оказывались ртами или вагинами... Над загаженным цветочным полем порхали чудовищные бабочки: с одного бока — крыло летучей мыши, с другого — крыло сокола. У других бабочек туловища были покрыты кусками оцинкованного железа. Острыми клювами они поклевывали окровавленные лепестки, из которых начинала брызгать свежая кровь, вонзали в цветы свои туловища, торчащие наподобие эрегирующих пенисов. И каждый раз цветы, наводящие жуть своими хриплыми голосами, принимались жаловаться на нестерпимую боль, которую они при этом испытывали.

Наблюдая подобные сцены, Ито не переставал удивляться самому себе: отвратительные запахи, мерзостные зрелища не вызывали у него теперь отторжения, более того, он наблюдал за ними с доброжелательным интересом. Задний проход, экскременты, половые органы — что ни возьми, все это принадлежности человеческого организма. Зачем же видеть в этом грязь, относиться с презрением?

Несколько озадаченный резкой сменой своих ощущений, он, наконец, обнаружил, что изменился сам. Его туловище и ноги перевернулись задом наперед. Притом что руки и живот оказались сзади, ноги шли вперед. Более того, если до сих пор его удручал вид чего-то постоянно болтающегося перед глазами, то сейчас он понял, что это его яички и мужской член. Лицо оказалось в паху, пониже мошонки, а ягодицы — на грудной клетке. Однако, не видя в этом ничего особенного, он продолжал свой путь через загаженное цветочное поле. По краям поля разрослись растения в облике распутных женщин. Вытягивая свои длинные зеленые волосы, они затаскивали в свои путы диких животных, навевали им наркотические сны, чтобы потом растворить в своих объятиях. В округе явственно ощущалось господство «воли растений» — в реальности они служат пищей для животных, а здесь, в этом ином мире, хищники с помощью вырабатываемых ими же алкалоидов становились покорными растительными существами. В здешнем небе плавали бесчисленные предметы с ярко выраженной, особенно в их внешнем облике, агрессивностью, выработанной живыми существами в процессе эволюции. В воздухе носились страшные челюсти древневековых акул шириной до двух метров, разверзнутые пасти хищных динозавров — тиранозавров и аллозавров, а также челюсти барракуд, мурен, ядовитых змей, крокодилов, острозубых хищников — тигров, львов, леопардов, а сними и медведей с волками. Заметив что-нибудь съестное, челюсти тут же камнем падали вниз, набрасывались на жертву и разрывали ее на куски. Носилась в воздухе и всякая кусающая и жалящая мелочь — ядовитые иголки медуз, морских ежей, моллюсков-конусов, жала пчел и оводов. Заметив человека, они немилосердно набросились на него. От их уколов его ягодицы, разместившиеся теперь на груди, опухли и приобрели фиолетовый оттенок. Одна рука была искромсана челюстями акулы. Притаившаяся в траве огромная палочка ботулизма — длиной почти в метр — брызнула в него таким сильным токсином, что чуть не ослепила.

Перед Ито предстал целый сонм ведьм, охваченных пламенем. Да, это были миллионы «безвинных ведьм» — в Средневековье, с XIII по XVII век по всей Европе шла «охота на ведьм», которых инквизиция подвергала сожжению на костре. Здесь же они, превратившись в «подлинных ведьм», прислуживали в мире злых духов. А в глубине, за образованной ведьмами стеной огня, расположились его знакомцы. К каждому из них он испытывал расположение, каждого хотелось окликнуть: «О, Вильер! О, Астарот! О, Бегемот! О, Мефистофель!» Дружелюбно оглядывая каждого, он продолжал свое движение вперед. Встретились ему и пожирающий младенцев Молох с извергающей пламя коровьей мордой, индийский бог Дэва, свирепо скаливший клыки. Многорукая Кали — супруга бога Шивы, с черепами мертвецов за поясом, терзала людей, брошенных ей в жертву, а падший ангел рогатый Азазел влачил за собой вонючего козла. Попадались ему и бог филистимлян Дагон, и разрушитель Алар... И среди этих проклятых, приносящих беду существ находилась Мария. Совершенно голая... Глаза ее горели раскаленными угольками, на лбу выросла пара рогов, еще один, подлиннее и острее, протянулся до самой макушки, а из раскрытого рта торчала четверка острых клыков. Схватив мужчину, она окровавленными губами хлебала из его горла кровь, грызла еще продолжавшее биться сердце, вырванное из его груди.

Тем временем оказавшаяся поблизости пара дьяволов принялась насиловать девушку. Один, рогатый и длиннохвостый, по имени Вельфегор, дьявол похотливости и нечистоты, с отвратительным старческим лицом, поросшим неряшливыми бакенбардами, погрузил в нижнюю часть ее живота свой колючий фаллос, а другой дьявол — Вельзевул в образе жирной мохнатой мухи, величиной с гигантского медведя, всовывал свой длинный, поросший щетиной язык в ее ягодицы. Тут уже Ито не мог удержаться — рукой, которую не успела оторвать акула, он схватил искусанную Марией ногу парня и принялся немилосердно колошматить ею дьявольскую парочку — мерзкого сладострастного сатану и другого, похожего на разжиревшую муху злого духа. Оба дьявола завопили от боли и на его глазах слились в одного человека. Им оказался тучный и обрюзгший главный врач Кубичек.

— Остановись!.. — орал Кубичек. Он бегал по комнате в чем мать родила, пытаясь уклониться от его ударов. — Это ж я! Прекрати!

— Я так и думал... — произнес Ито, продолжая колотить главного врача. — Мне давно следовало догадаться. — Я же заметил, как ты, мерзкий тип, каждый раз вставал на рассвете и тайком поднимался на верхний этаж. Девочка получила такую глубокую душевную травму, а ты воспользовался ее беспомощным состоянием, чтобы удовлетворить похоть, свои низменные инстинкты, дать выход животной страсти! Для того-то ты и бесчестил и продолжал терзать ее.

— Нет, нет... вовсе не так! Прежде всего, она сама позвала меня. К тому же я действительно считаю... ей нельзя выздоравливать... будет хуже... Ее душа и тело являются единственным медиумом, который соединяет нас с этими мирами. Нельзя допустить, чтобы контакт с ними был прерван... Это стало моим подношением на алтарь дьяволов...

Не слушая оправданий, Ито наносил Кубичеку удар за ударом, пока тот не превратился в окровавленную тушу...

Мария с усмешкой наблюдала всю эту сцену. Однако когда дьявол, принявший облик Кубичека, судорожно дернулся и перестал шевелиться, Мария вытащила из трупа, который она поедала до последнего момента, длинную кишку и, размахивая ею как платочком, пустилась в страстный танец... Но Ито, игнорируя призывы девушки, повернулся в ту сторону, откуда она начала свою пляску. Там, в черной тьме, вырисовалась фигура прекрасного юноши в сияющем золотом ореоле. На плечах у него красовались крылья огромной летучей мыши, лицо поражало красотой, но глаза оставались холодными и злыми, замораживая души тех, кто осмеливался взглянуть на их обладателя.

— Люцифер!.. Так это ты, падший ангел!.. — воскликнул Ито. — Да, понимаю... Ведь тебя стережет Ахриман, он же Ангро-Майнью — воплощение зла... дух темного царства...

— Ты не ошибся... Я тоже оказался запертым в этой дыре... Я — луч света, а меня поймали, бросили сюда, в самую глубь преисподней, в самый центр тьмы, заточили в нем на века... — пожаловался Люцифер. — Я представитель того, кто бросил меня в темницу... Ахримана — Тьмы!

— Я должен переговорить с ним, Ахриманом, прямо, без посредников... — сказал Ито. — Пусть вернет ее... Марию! Освободит ее от своих заклятий!

— Что значит «вернуть»?! — возразил Ахриман-Тьма. — Это невозможно. Ты перешел через тот скрюченный мост, преодолел болото. Тем самым ты упустил свой последний шанс. В тот момент ты пересек эргодическую зону, где время остановилось навечно. Потом прошел по «полю туманов» — его еще называют «горизонтом событий». Тот, кто перешагнул его и вошел в зону радиуса Шварцшильда, уже не вернется в прошлый мир — любое сущее, даже свет...

— Но ведь ты, Ахриман-Тьма, управлял «суперпространством» и свободно посещал наш мир...

— Через «суперпространство» может проходить лишь незначительная доля энергии излучения, которая испускается массой, когда та падает в это пространство... И только... — насмешливо возразил Ахриман. — Ты превратился в вечного пленника этого, необыкновенного пространства. — Все порядки в нашем мире иные, чем в вашем космосе... Взгляни-ка на себя — у тебя сейчас такой вид, что по порядкам, принятым у вас, тебя сочли бы монстром...

— Вот как... Коль скоро я стал пленником этого странного мира и отсюда мне уже не выбраться, то... в таком случае... мне ничего не остается, как двигаться дальше, к его центру. Хотел бы я взглянуть на то, что делается по ту сторону «особой точки»... — С этими словами он схватил танцующую в бешеном ритме Марию и крепко сжал ее в объятиях. — Пойдем, Мария!.. Я люблю тебя! Правду говоря, вначале мысли у меня были заняты тем, как тебя вылечить, и ради этого я полюбил тебя... Но коль скоро твоя болезнь пока не поддается лечению, то решил пойти с тобой до конца этого мира, до самого его дна, разведать его. Вдвоем нам будет легче и спокойнее...

В его объятиях Мария от радости впилась зубами в его ягодицы.

— Постойте! — в один голос закричали пришедшие в замешательство Люцифер и Ахриман-Тьма. — Все равно когда-нибудь все будет затянуто в центр этой тьмы. Но... во всем должна быть очередность. В этом мире существует свой порядок вещей — нельзя по своему усмотрению идти в его глубь. Даже Люциферу...

— Интересно, как же в этом мире с «нарушенным порядком» функционирует «воля», которую обрели высшие живые существа? Что произойдет, если эта «воля» осмелится нарушить установленный порядок, пойти против него, проверить, как он действует?.. — с усмешкой проговорил Ито, удерживая Марию в своих объятиях. — Не поможет ли воображение? Вот был же замечательный математик-теоретик Минковский. Своей теорией пространства он внес огромный вклад в современную науку. И он же предложил совершенно невероятную интерпретацию четырехмерного пространства. Минковский считал, что в это пространство способно проникнуть только астральное тело — звездный газ, находящийся между душой и телом. Такие гениальные теоретики, как Ньютон и Лейбниц, тоже временами были подвержены мистическому мышлению. Высказанные Минковским идеи могут кому-то показаться просто дикой фантазией, а его умозаключения — никчемными по сравнению с его заслугами перед фундаментальной наукой. И тем не менее я хотел бы проверить, к каким результатам приводят эти, пусть «дикие», фантазии в том мире, в котором мы сейчас очутились... Я не Александр Македонский, но раз уж оказался перед гордиевым узлом, который настолько запутан, что его никому не удавалось распутать, то мне ничего не остается, как попытаться развязать его, пусть даже самым дерзким, самым грубым образом... Что ж, пошли, Мария!..

«Во время последнего „поиска“, спустя полчаса после его начала, связь с Ито полностью прервалась, на 42-й минуте пульс, температура тела, дыхание опустились до критического уровня. В связи с этим ему были посланы неоднократные предупреждения, которые остались без ответа. Главный врач Кубичек вошел в комнату, чтобы отключить Ито от аппаратуры и вывести его наружу, но Ито в тот же момент, словно одержимый, набросился на главного врача и нанес ему тяжелые раны деталями от преобразователя. Тогда в комнату вместе с оператором ворвался доктор Юин. Как только они вывели оттуда главного врача Кубичека, „комната Марии“ с грохотом стала рушиться внутрь, после чего началось ее стремительное сжатие в направлении одной внутренней точки.

В связи с тем, что тяжело раненный главный врач Кубичек вскоре скончался, а вслед за ним от тяжелых травм, полученных при разрушении комнаты, погибли доктор Юин и с ним два оператора, реализация данного проекта была полностью прекращена.

Что же касается бывшей „комнаты Марии“, которая, превратившись в „гордиев узел“, продолжает сжиматься, то, несмотря на усилия приглашенных нами многочисленных ученых, причины внезапного разрушения и сжатия, а также физическая структура внутренности комнаты и многое другое так и не были прояснены. В настоящее время комната хранится в подвале данной больницы „Афтердум“, однако, по расчетам одного ученого, в том случае, если этот „гордиев узел“ продолжит свое сжатие до размеров менее 5x10-11 сантиметров, то он превратится в микрочерную дыру».

Выдержки из секретного досье GN 603 больницы «Афтердум».

Ясутака Цуцуи.

Вьетнамское турбюро

[33]

Возьмем для примера моих приятелей — Сайтора Моричаровский и Тадаси де Тоётакэ ПинХэ. Они вот медовый месяц провели на Сатурне.

Маршруты свадебных путешествий также зависят от моды. В конце каждого года обозреватели такого рода путешествий объявляют наобум: в будущем году модно будет ездить туда-то. Ну и тащатся в это место все, кому не лень. Взмывают цены в гостиницах, калечатся в свалке люди, а другие, не менее интересные туристические маршруты остаются невостребованными. Но ведь все боятся, не дай бог, отстать от моды. И толпы туристов осаждают разрекламированные места.

Обычно, изрядно помятые в давке, порастеряв дорогие, купленные в рассрочку парики и контактные линзы, за которые предстоит расплачиваться еще трем поколениям, а если и вовсе не повезет, то с переломанными руками-ногами, бедолаги возвращаются домой на санитарно-транспортном корабле. И все равно снова и снова отправляются в такие вот путешествия.

Мода крутит людьми, как ей вздумается. Едут не наслаждаться медовым месяцем, а ради того лишь, чтобы похвастаться потом: вон, мол, где я был. Как-то один обозреватель путешествий, боясь отстать от им же придуманной моды, в шестнадцатый раз отправился на медовый месяц в забитое туристами место. В результате вывалился бедняга из аэромаршрутки на электротермическую дорогу и вспух, как зерно попкорна.

Но я не дурак, чтобы следовать такой моде. Я уже заранее, за два года, точно решил, куда поеду в свадебное путешествие. На Марс, на плантацию шелковых акаций Аки-маки. Она находится в каньоне «Кошачий лаз», известном своими чудесными пейзажами на закате, недалеко от города Дака, где есть всё, что нужно туристу. Недорогое, к тому же тихое и приятное местечко.

Женщина, которую я выбрал себе в невесты, оказалась разумной, так что спорить со мной не стала. Разве стал бы я жениться на той, что мужу будет перечить?

У себя на работе, в Центре супермаркетинговых исследований, я взял отпуск на пять недель, и мы с невестой отправились в космопорт на самом севере мегаполиса Токио. Свадьбу мы собирались сыграть на месте.

Вот уже тридцать лет свадьбы играют там же, где проводят медовый месяц. И расходов меньше, и родственники не докучают. В большинстве туристических мест есть Дворцы бракосочетаний, так что можете устроить свадьбу по любому обряду: синтоистскому, буддистскому или христианскому — как вашей душе угодно. Можно даже заказать синто-буддистскую или христианско-буддистскую церемонию. Ведь в последнее время религии стали практически неразличимы.

Яркий тому пример — Рождество. Когда наступает Рождество, буддистские монахи из секты Нитирэн[34] бьют в барабаны и поют псалмы, а синтоистские священники наряжаются Санта Клаусами. Если думаете, что это вранье, сходите на Рождество в храм Мэйдзи дзингу[35], что на севере мегаполиса Токио, и сами увидите. По обеим сторонам дороги, ведущей к храму, сверкают блестки и горят уставленные в ряд свечи. На главных храмовых воротах тории[36], увешанных золотой и серебряной тесьмой, которой обычно украшают елку на Рождество, мигает неоновая надпись: «Merry Xmas». На ящике для пожертвований стоит крест. На нем с петлей на шее — бодхисатва Каннон[37], на руках у нее младенец. А когда дергаешь за шнур в молельном зале хайдэн[38], звонит не колокольчик, а колокол, как у христиан, и устроено так, будто снег идет.

Так вот, мы с невестой поднялись на прозрачном лифте на двадцать второй этаж и вышли в вестибюль.

— Подожди здесь, — сказал я ей. — Я схожу в справочное бюро.

Она беспокойно огляделась вокруг и сказала:

— Возвращайся поскорее, — и пытливо так на меня посмотрела.

Некоторые в таких ситуациях ласково отвечают «Конечно, дорогая, я мигом» или что-нибудь в этом духе, растягивают рот в улыбке и целуют невесту. Только делать этого ни в коем случае нельзя. Тогда пиши пропала нормальная жизнь после свадьбы.

— Ты это... вот что, я, может, вернусь нескоро, — бросил я в ответ, напустив на себя сердитый вид, и вышел из вестибюля.

Войдя в справочное бюро, я достал купленный неделю назад в Космическом бюро путешествий туристический ваучер и показал его дежурному сотруднику. Тощий юнец выкатил трусоватые глаза, спрятанные за очками:

— Вы направляетесь в Даку?

— Точно.

— Но в этом году все едут на Сатурн, — промямлил он. — Почему вы выбрали именно Даку? Туда в этом году еще никто не ездил.

— Ну, это уж мое дело, куда мне ехать.

— Оно конечно, — сокрушенно согласился дежурный, вцепившись руками в конторку. — Но ничего хорошего из этого не выйдет. Я вам из лучших побуждений говорю. Он покосился на других посетителей.

Кроме меня в бюро оказался еще один мужчина, лет за тридцать, который в дальнем конце зала увлеченно обсуждал что-то с другим сотрудником.

— Лучше вам туда не ездить, — не унимался дежурный. — В этом году на туры в Даку нет даже тридцатипроцентной скидки для читателей еженедельника «Женское чтиво». И телевизионщики все на Сатурне, так что у вас не окажется ни малейшего шанса попасть ни в «Хронику путешествий», ни в «Медовые новости».

— Ну и славно, — ответил я. — Чем спокойнее, тем лучше.

— Там будет слишком спокойно. Вы рискуете заболеть аутизмом. А в больнице и врачей-то, наверное, нет. — Дежурный даже побелел весь, аж слюной брызгать начал. — И вообще, в Даку нет рейса. Потому что с Дакой нет регулярного сообщения. Чтобы вас туда доставить, придется отправлять пустой космолет.

— Естественно, придется, — я взял двумя пальцами ваучер и помахал им у дежурного перед носом. — Давай, посылай космический корабль. Я же билет купил. А не пошлешь, подам в суд на Космическое транспортное агентство за мошенничество.

В глазах дежурного промелькнуло безумное выражение. Он выпрямился и визгливо засмеялся.

— Шутить изволите.

— А ну, дай-ка мне свой видеофон. Расскажу об этом случае в телепрограмме жалоб. Как твоя фамилия?

— П-п-п-постойте, — у парня аж дыхание перехватило. Он вцепился в меня трясущимися руками. — Позвольте, я все объясню. Чтобы отправить на Марс космолет, необходима подпись заместителя начальника отдела путешествий на Марс. Но беда в том, что он уехал в Африку охотиться на диких животных. Решил, что до конца года в отделе все равно не будет работы. Такой уж он беспечный человек. Так что ничего не поделаешь. Войдите в мое положение! — скулил он, вертя в руках бесскрепочный стэплер.

Я рассеянно взглянул на его бледную физиономию.

— Никак в Африке еще водятся дикие животные?

— Говорят, водятся, — он вежливо поклонился. — Этот чудак, замначальника, утверждает, что на нашей планете осталось полным-полно интересных мест. Но мне вовсе так не кажется. А вы что изволите думать на этот счет?

— Это от человека зависит, — ответил я, и, отобрав у дежурного стэплер, тоже начал вертеть его в руках. — Люди ленивые, слабые духом, не умеют искать сами, поэтому и довольствуются ширпотребом, тем, что им подсовывают СМИ. Но встречаются и такие, что не успокоятся, пока не найдут в самом обычном, заурядном нечто свое, только им доступное.

— Вот как? Мне это не очень понятно.

— Да уж...Кстати, а нельзя ли этого замначальника вызвать из Африки?

— Вызвать?.. — с сомнением повторил дежурный. — Вообще-то у него тяжелый характер...

«Этот парень, похоже, то и дело получает нагоняи от начальства», — подумал я.

Вертя в руках стэплер, я зазевался и ненароком пришпилил рукав своего пиджака к рукаву парня за конторкой.

— Ой, что вы делаете? — взвизгнул дежурный. — Это же высокочастотный термосшиватель! Теперь, чтобы нас расцепить, один рукав рвать придется.

— Вот влипли, — вздохнул я. — Ну-ка, снимай свой пиджак. Мой-то костюм цельнокроеный. Раздеться можно только догола. Включая трусы.

— Что же делать? — заскулил парень. — Ведь и у меня такой же.

Мы засуетились, пытаясь распустить шов. Современный мужской костюм — штука добротная — он рассчитан на то, чтобы носили его не один десяток лет. Материя такая крепкая, что без электроножниц не разрежешь.

Пытаясь подцепить шов ногтями, я спросил:

— А что, если отправиться к замначальника, чтобы он поставил печать? Где он там, в Африке?

— В Центральной, в городе Банги.

— А рейс туда есть?

— Рейс есть. Туда дважды в сутки летает мезосферолет. — Он посмотрел на часы. — Следующий вылет через десять минут.

— Ты давай, поезжай, — сказал я. — Поставишь печать и обратно. А я тебя здесь подожду.

— Если вы настаиваете, я, конечно, полечу, — заныл дежурный. — Вот только пиджак...

— Ах, да. — Я задумался. Ждать все равно придется, так какая разница, где время провести, что здесь сидеть, что в Африку слетать. — Ну, тогда я, пожалуй, с тобой.

— В таком случае нужно поторопиться.

Дежурный по видеофону попросил сослуживца подменить его. Мы вместе вышли из офиса и поднялись на тридцать третий этаж, на крышу космопорта.

Оттуда ввысь уходили более сотни вертикальных взлетных пеналов разного цвета — в зависимости от пункта назначения, — они будто пытались дотянуться до самого неба. На крышах соседних зданий тоже имелись взлетно-посадочные площадки — частного пользования.

В мезосферолете, направлявшемся в Центральную Африку, мы оказались единственными пассажирами.

— Сколько туда лететь? — спросил я парня из справочного бюро. Наши рукава по-прежнему оставались намертво сцепленными, так что, делать нечего, пришлось втиснуться в кресло рядом с ним.

— За сорок восемь минут должны бы долететь, — промямлил он в ответ.

Мезосферолет стартовал точно по расписанию.

Поднявшись на высоту 1500 километров, корабль взял курс на запад-юго-запад. Естественно, им управлял автопилот.

Мы пролетели над Кореей, известной своей обжигающей язык китайской капустой ким-чхи, а также вечерним праздником горного перевала Ариран. Оставили позади Китай, славящийся во всем мире супом «ласточкино гнездо», пирожками «хунвейбин», а также «макаронами с цзедуном». Пронеслись над Индией, с ее кокосами из штата Керала и индостриптизом. Промчались над знаменитой сувенирными деревянными верблюдами и горячими источниками Мохаммеда Аравией и точно по расписанию прибыли в Центральную Африку.

На холмистом плато, на высоте четыреста метров, стояла гостиница космопорта. Наш мезосферолет плавно скользнул в один из вертикальных посадочных пеналов на крыше.

— Замначальника остановился тут. Но, возможно, он сейчас как раз охотится на диких зверей, — сообщил дежурный.

Как и следовало ожидать, в гостинице заместителя начальника не оказалось. В бюро по обслуживанию номеров нам сказали, что он скоро вернется. К счастью, дверь его номера была не заперта, и мы ввалились туда.

Он ничем не отличался от любого номера гостиницы «Де Люкс» в мегаполисе Токио. Та же планировка, та же обстановка, как в тысяче других номеров. Работает кондиционер — прохладно. «Да, гостиницы везде на одно лицо, — подумал я. — Хоть на Марс поезжай, хоть на Сатурн, все едино. Так оно и будет, покуда не изменится вдруг мода на гостиничную архитектуру...»

За окном простирался лес офисных и гостиничных высоток.

О том, что мы попали в Африку, напоминали лишь деревянный абориген в виде куклы кокэси[39] да картина маслом, на которой изображен лев.

Мы ждали и ждали, но замначальника все не появлялся.

— С минуты на минуту обратный рейс, — дежурный сидел как на иголках.

Я позвонил в бюро обслуживания номеров.

— Нет ли у вас готовой мужской одежды?

— Нет, не имеется.

— И нижнего белья тоже нет?

— Есть только сувенир — в виде набедренной повязки охотника-аборигена.

— Ничего не поделаешь. Сойдет и повязка. Несите поскорей.

Я снял с себя всю одежду, отдал ее дежурному, и нацепил на голое тело принесенную коридорным набедренную повязку.

— Давай, отправляйся, — прикрикнул я на дежурного, который хихикал, глядя на мой наряд. — Я буду ждать замначальника здесь. А ты поезжай и что-нибудь придумай с этим рукавом.

Дежурный поклонился, и, прихватив мою одежду, вышел из номера.

А я остался один ждать возвращения зама.

Наконец дверь отворилась.

Но как только я повернулся, она тут же захлопнулась.

И почти сразу же прогремели выстрелы. Пули прошили дверь и засвистели в комнате. Я поскорее прижался к стене — похоже, меня приняли за натурального охотника-аборигена — и завопил:

— Я не абориген!

Стрельба смолкла. Дверь медленно приотворилась, и в проем осторожно заглянул бородатый здоровяк.

— Так ты не абориген?

— Я желтой расы! — гордо выкрикнул я, ударив себя кулаком в грудь.

— Ну, тогда извини. — Здоровяк опустил ружье и вошел в комнату. Похоже, это был заместитель начальника отдела собственной персоной.

— Ну как, видели диких животных? — поинтересовался я.

— А существуют ли они? — замначальника сердито швырнул ружье и повалился на кровать. И вдруг завопил как сумасшедший:

— Дикие звери?! Охота?! Черта с два! В джунглях натянут огромный экран. Сначала тебе долго крутят старый документальный фильм, а потом начинается «охота». Выпускают из клетки несколько обезьян, да еще заводные львы и слоны из фанеры ездят по рельсам. Вот и все. Если попадешь в кого-нибудь, дежурный абориген провоет «У-у-у» и вручит в подарок сигареты. Бред какой-то!

— Так я и думал, — кивнул я. — На Земле ведь совсем не осталось ничего интересного.

— Быть того не может! — заорал замначальника, вперившись безумным взглядом в потолок. — Быть того не может! Остались еще в мире интересные места. Точно остались! — он вскочил с кровати и уставился на меня. — Кстати, я тут недавно был во Вьетнаме. Вот где интересно! Ты небось никогда во Вьетнаме не бывал. Вот и говоришь, что ничего интересного не осталось. Так ведь?

— А что, там в самом деле интересно?

— Война там идет, — ответил он. — Не веришь — поезжай, сам посмотри. Послушай-ка, давай махнем прямо сейчас? Я еще разок за компанию съезжу. Точно, я сам тебя туда отвезу.

Он встал и начал собираться.

— Земляне в последнее время только и летают, что на Марс да на всякие другие планеты. Им невдомек, что у них под самым носом, на их собственной планете куча интересных мест. И пословица на этот счет имеется: «Под самым маяком темным-темно».

— Однако чем дальше от дома, тем больше интересного.

— А на этот счет даже стихи есть:

Далеко за горами

Темным-темно,

Не видно ни зги.

То есть, может, наткнешься в дальней дороге на что-нибудь эдакое, а может, и нет. Так что нас-то Земля должна интересовать. Точно. Вот почему я везу тебя во Вьетнам. Увидишь Вьетнам — убедишься в этом.

Мы с замом поднялись на крышу гостиницы и сели в мезосферолет, следовавший в Южный Вьетнам.

От Центральной Африки до Сайгона двадцать восемь минут.

Как только мы поднялись в воздух, я сразу включил новости. На маленьком экране перед креслом замелькали информационные сводки. В Нью-Йорке вышла из строя часть Центральной ЭВМ, в результате потеряли работу двадцать тысяч человек. В Центральной Европе изобличили во взяточничестве должностных лиц, которые имели отношение к концессиям на Нептуне. И еще несколько мелких сообщений, столь же безрадостных. Неудивительно — зрители ведь обожают мрачные новости. Время от времени, правда, кому-нибудь приходит в голову: а не попытаться ли для разнообразия сообщать хоть изредка что-нибудь жизнеутверждающее? Впрочем, кто же станет смотреть такое...

Все люди одинаковые. Жаждут скандальных сенсаций, чтобы украдкой поразвлечься, порадоваться чужой беде. Поэтому не мудрено, что сообщаемые вскользь хорошие новости не вызывают интереса.

Средства массовой информации и общественность, якобы объятые праведным гневом, возмущаются погрязшим в коррупции политиком или злодеяниями серийного убийцы, но ведь на это можно взглянуть и с другой стороны. Может, люди просто завидуют им, не будучи сами способными на столь ужасные поступки? Может, потому и поднимают гвалт, орут во все горло, требуя самого сурового наказания для преступников, а заодно и поливая грязью их семьи? А потом веселятся, глядя на дело рук своих. Такова психология толпы. Чем не суд Линча во времена освоения Запада?

Однако в последнее время даже самые мрачные новости перестали быть интересными. За сотни лет СМИ научились любую сенсацию подгонять под определенный стереотип, этакий шаблон выработали.

Сообщат, например, о какой-нибудь чудовищной семейной трагедии. И тут же перекраивают ее под душещипательную семейную мелодраму. Словом, под телесериал подгоняют. Каждому из реальных участников трагедии дают определенную роль в этом сериале и заставляют их играть по своему сценарию.

Поэтому и заголовки новостей стали однотипными:

«Семейная драма в жизни — трагичнее любого телесериала!»

«Момент истины! Частная жизнь политиков, знакомых всем по роману „Черный парламент“! Снимается электронный сериал для просмотра на компьютере».

«Это жизнь или сериал? Ставшая игрушкой в руках изменчивой судьбы домработница, родом с Марса, трепещет под тяжестью содеянного ею преступления» (Телекомпания Млечный Путь планирует создание сериала по мотивам этой драмы).

Вот такие дела.

После новостей показали довольно скучную трехмерную мультяшку.

Потом на экране появилась картинка. Я подумал, опять мультик, но оказалось — реклама косметической фирмы.

«Послушай, Белоснежка. У тебя в последнее время такая белая, гладкая кожа. Ты, верно, пользуешься какой-то особой косметикой?»

«А ты, Чернушка, все такая же черная. Чтобы кожа выглядела молодой и белоснежной, применяют молочко для тела. Но выбирать его следует в зависимости от типа кожи. Так почему ты почернела? Прямо на обгорелый труп негра похожа. Хи-хи-хи».

«Да вот, не заметила утечку радиации из трубы с атомным топливом для ванной. Вот и почернела вся».

«Такое бывает. Раз дело в этом...»

«Уже несколько сот лет, — подумал я, — Чернушка задает один и тот же вопрос одной и той же подруге, но в результате не стала ни капельки белее. Впрочем, и сами-то мы недалеко ушли от этой девицы, словно страдающей базедовой болезнью».

— Ну как? Не слышали о каком-нибудь интересном местечке?

Этот вопрос уже нескольким десяткам поколений заменяет приветствие. Но попробуй задай встречный вопрос: а что вас, собственно, интересует? Окажется, что собеседник, как правило, и сам не знает, что ему нужно. Оттого СМИ и выдумали свое «Туристическое обозрение». Однако же эти обозреватели заботятся исключительно о собственной популярности, поэтому рекламируют только то, что заведомо интересно абсолютно всем. Как-то начинающий обозреватель рассказал по телевизору об одном страшном районе в городских трущобах Венеры, где тебя на каждом шагу подстерегают проститутки, грабители и убийцы. После этого Женская туристическая ассоциация объявила ему бойкот и беднягу просто стерли в порошок. С тех пор обозреватели стали рекомендовать лишь те места, которые не могут вызвать недовольство женского пола. Хотя, с другой стороны, кто же во второй раз поедет в такой скучный тур? Потому и требуют — покажите нам что-нибудь поинтереснее. Да где ж их возьмешь, интересные маршруты для всех без исключения? И вот работники туристической индустрии бросились искусственно переделывать и перестраивать самые заурядные места, а потом всячески их рекламировать. В результате все стало одинаковым — куда ни поедешь. По этой причине вместо приветствия и произносят как заклинание: «Ну как? Не слышали о каком-нибудь интересном местечке?»

Замначальника тронул меня за плечо и показал на иллюминатор:

— Прилетели.

Внизу мелькали окраины Сайгона. Я увидел огромную высотку с взлетно-посадочными пеналами на крыше. Ага, это, должно быть, и есть космопорт.— Вон в том здании находится «Намтур» — сообщил замначальника.

— «Намтур»? А что это такое?

— Вьетнамское туристическое бюро. Сокращенно — «Намтур».

Корабль сел на крышу этой высотки, мы вышли и направились в офис «Намтура». Там нам сказали, что через пять минут в дельту реки Меконг отправляется бронированный экскурсионный автобус. Мы с замом бросились к лифту, спустились на первый этаж, и, выйдя на автостоянку, сели в автобус.

Кресла в нем были, как в старинных автобусах, на пятьдесят-шестьдесят пассажиров. Сверху его защищало полуцилиндрическое покрытие из прозрачного бронепластика повышенной прочности — так что ничего не случится, даже если в автобус угодит бомба. Рядом с каждым сиденьем был репродуктор, усиливающий звуки извне, и другие штуковины.

Пассажиров оказалось семеро. Пожилая белая супружеская пара — судя по всему, из провинции, двое одетых по последней ботанической моде стильных молодых парней, господин средних лет с шикарными усами, ну и мы с замом. При виде моего наряда, состоявшего из одной набедренной повязки, у всех округлились глаза.

В автобус вошли негр водитель и девушка гид, совершенная красотка.

— Господа, благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами экскурсионного автобуса Вьетнамского туристического бюро, — заворковала гид.

Мы проехали пригороды Сайгона, мимо скоростной магистрали для аэроавто.

— Итак, мы направляемся к месту великой битвы, от которой сотрясаются земля и небеса. Мы едем в дельту реки Меконг, где разыгрывается грандиозное шоу — прославленная на весь мир локальная Вьетнамская война. Позвольте представиться. Меня зовут Мэри Торагодзэн[40]. Я буду вашим гидом.

— Давай, сестренка, — двое парней от радости аж подпрыгнули на своих местах. — Ты круче всякой войны!

Такие вот изголодавшиеся по женскому полу молодчики были во все времена. Они едут не достопримечательности смотреть, а охотиться за хорошенькими девушками.

— Итак, кровавая бойня, которая вскоре предстанет вашим глазам, продолжается уже много столетий. Эта земля по праву гордится своей проникнутой духом старины войной — культурным наследием Вьетнама.

— Ас чего, собственно, началась война? — спросил господин средних лет, сделав серьезную мину.

— Ну...— Торагодзэн с сомнением склонила головку набок. — Теперь уже, наверное, не найти людей, которые помнили бы, с чего она началась.

— Конечно, она ведь так давно идет, — со вздохом протянул зам.

— Значит, противники просто так убивают друг друга, не зная, во имя чего? — скорбно покачал головой усатый. Лицо его приняло патетическое выражение. — Какой ужас! Это же настоящая трагедия!

— Да не все ли равно, главное, чтобы интересно было, — встрял в разговор один из парней. — Вы же сами сюда на экскурсию приехали.

— Безответственные, однако, вещи вы говорите, — вспылил усатый. — Я специально приехал сюда, чтобы поведать всему миру об этом печальном факте. А затем развернуть антивоенное движение.

— Надо же, оказывается, попадаются еще этакие реликты, — захихикали парни. — Вы опоздали — не то сейчас время. Это раньше можно было на антивоенном движении деньгу зашибить или прославиться. А сейчас, хоть книги об этом пиши, никто их покупать не станет.

— Да что ты несешь? Молокосос! — усатый в ярости вскочил с места.

— Господа, не ссорьтесь, пожалуйста, — торопливо защебетала Торагодзэн, указывая рукой на окно. — Пока я рассказывала, мы прибыли в дельту Меконга. Посмотрите, пожалуйста, направо. Видите лес? Там, должно быть, прячутся вьетконговцы...

— Ой, и правда воюют. Перестрелку ведут! — заорал один из парней, глядя налево, в сторону залитого черной жижей рисового поля.

— Там идут съемки фильма о войне, — поспешила объяснить Торагодзэн. — Просто платят противникам деньги и арендуют место боевых действий для съемок. Настоящая война по плану должна идти справа, так что смотрите, пожалуйста, туда.

— Лично мне эта девушка нравится больше войны, — второй парень сделал попытку облапать Торагодзэн.

— Пожалуйста, посмотрите туда. Посмотрите направо. Ой, так нельзя, — продолжала щебетать гид, пытаясь переключить внимание парней на происходящее за окном и одновременно увертываясь от их рук.

— Наш автобус выехал на рисовое поле. Он может передвигаться как по суше, так и по воде. По грязи он едет на гусеницах. Сейчас по полю в сторону леса движутся бойцы армии Южного Вьетнама.— Армия Южного Вьетнама, вперед! — закричал один из парней, схватив прикрепленный сбоку от кресла микрофон, звук которого усиливали небольшие репродукторы на стенках автобуса. Парню явно было все равно, кто победит.

В нескольких десятках метров от нас по рисовому полю параллельно автобусу двигалась группа чернокожих солдат. Повернув головы в нашу сторону, они помахали нам.— А почему в армии Южного Вьетнама все солдаты — негры? — удивился я.— Это американские негры, — объяснил зам. — Вьетнамцы-то все записались в армию Вьетконга.— Почему?— Ну, зрительские симпатии на стороне вьеткон- говцев, так что их лучше принимают. Поэтому все хо-тят попасть во Вьетконг. Белые солдаты из Америки тоже хотят заполучить роли во Вьетконге.— А зарплата у кого выше?— И доходы от туристов, и деньги от кинокомпа-нии за аренду делят поровну после каждого сражения. Так что зарплата, по идее, у всех одинаковая.— Господа, посмотрите в сторону леса, — объявила Торагодзэн. — На поле показались те, кого мы с не-терпением ожидали. Встречайте Вьетконг!

Из мангровых зарослей выскочили шесть вооруженных винтовками и автоматами вьетнамцев и залегли в грязь.

— Вьетконг не сдается! — заорал в микрофон парень, который еще недавно болел за армию Южного Вьетнама.

— А почему их называют «Вьетконг»? — обратился к Торагодзэн дед из деревни.

— Сегодня точное происхождение этого слова уже неизвестно...

— Ничего-то нам точно не известно, — передразнил ее один из парней.

— Однако, — поспешно добавила Торагодзэн, — эти люди через средства массовой информации прославили Вьетнам на весь мир. А туристический бизнес обеспечил сегодняшнее процветание Вьетнама. Эти люди и есть Вьетконг. Поэтому считается, что, скорее всего, название происходит от словосочетания «Конструкторы Вьетнама», иначе говоря, «Строители Вьетнама».

Посреди рисового поля бойцы Южного Вьетнама и вьетконговцы начали перестрелку. В автобусе из репродукторов послышались автоматные очереди. Гид удвоила громкость, так что в автобусе все казалось еще более реальным, чем снаружи.

— Круто! Круто! — веселились парни, вскочив со своих мест.

— Такая пальба стоит, а убитых нет, — поделился я своими наблюдениями с замом.

— У них, — ответил он, — из двадцати выстрелов восемнадцать холостые. Оружие и патроны старого образца, все на счету — их ведь так сложно производить. И делать их некому, и материалов для них не хватает. Один выстрел из винтовки, к примеру, обходится в ту же сумму, что взрыв водородной бомбы весом в мегатонну. Потому как мастеров по ядерному оружию хоть пруд пруди, а умельцев, способных изготовить пули нужного калибра, во всем мире — считанные единицы.

— А вот сейчас, как в старые добрые времена, идет небольшой бой на уровне взводов, — объяснила Торагодзэн, убавив звук в репродукторе. — Обратите внимание на армию Южного Вьетнама. Только что погиб один солдат. Помолимся же за упокоение его души!

— Что же такое происходит? — с жалостью покачал головой усатый.

Один из чернокожих солдат ничком упал посреди поля и не шевелился.

— Это же трагично! — заголосил усатый, вскочив с места. — У нас на глазах гибнут люди. Как можно безучастно наблюдать за этим ужасом? Как можно веселиться, глядя на такую жестокость?

— Они, между прочим, все добровольно сюда приехали, — возразил ему один из парней. — Это, между прочим, их профессия.

— Вот именно. Нравится им умирать — так пусть себе. Разве нет? — поддержал его второй.

— Закончится война — и все они лишатся работы.

— Недопустимо так относиться к собственной жизни — ни за какие блага, ни за какие деньги на свете! — усатый в возбуждении размахивал кулаками. — Это нужно немедленно прекратить. О чем только думает Федерация!

— Вообще-то, вьетнамская война по неофициальной информации — одна из мер федерального правительства по регулированию численности населения. Так что Федерация тоже довольна, — заметил замначальника, оглянувшись на усатого. — Поскольку средняя продолжительность жизни увеличилась, правительство уже не справляется с проблемой перенаселенности. Молодежь согласна умирать только здесь. Естественно, каждый год в парламенте поднимают вопрос о том, насколько легитимна эта война, однако парламентарии никак не могут прийти к определенному заключению. Впрочем, «не могут» — это не совсем точно, просто так заведено — не приходить ни к какому заключению.

Усатый скорчил недовольную мину и с ворчанием уселся на свое место.

Торагодзэн украдкой одарила замначальника очаровательной улыбкой и продолжила:

— Давайте еще немного приблизимся к Вьетконгу.

Наш автобус начал потихоньку двигаться по рисовому полю в сторону леса. Прямо под нашими окнами молодой вьетконговец во всю палил из автомата. Его боевой дух явно был на подъеме. Похоже, это был дебют, точнее, боевое крещение.

— Здорово воюет, — восхитился я.

— Дать, что ли, ему чаевые, — пробормотал замначальника.

— Чаевые?

— Это делается вот так.

Зам вытащил из кармана купюру, сложил ее в несколько раз, вложил в капсулу в вакуумной трубе, вмонтированной сбоку кресла, и закрыл отверстие крышкой. Капсула пробкой вылетела из автобуса и упала перед молодым вьетконговцем. Солдат, согласно старинному ритуалу, трижды разрезал ладонью, как мечом, воздух, благодаря богов за награду. Потом поднял с земли капсулу, поднес ее ко лбу, отвесил поклон в нашу сторону, а затем снова принялся палить из автомата. От его пули на землю грохнулся еще один чернокожий боец армии Южного Вьетнама.

— Потрясающее легкомыслие! — снова взорвался усатый.

— Какое нам, мать, вышло нынче везение, а! — обратился старик крестьянин к своей жене. — Мы-то и ведать не ведали, что на белом свете есть такие интересные вещи.

— Здесь ничего не происходит всерьез! — вскипел усатый.

— А почему эта война не обрела мировую известность? Ведь так интересно, — обратился я к заму.

— Раньше о ней наверняка знало больше людей. Я хочу сказать, в то время, когда она только началась, — пояснил замначальника. — Тогда, вероятно, это был не туристический бизнес, как сейчас, а, скорее, экономическая политика. Есть теория о том, что в те времена две сверхдержавы, разделившие мир между собой, поставляли оружие для этой войны, тем самым создавая и развивая промышленные структуры. Если полистать древнюю историю, то начинаешь понимать, что стабильность, а также развитие экономики той или иной эпохи всегда обеспечивались с помощью войн. Кроме того, война, по всей видимости, была еще и способом борьбы с безработицей. Это сейчас можно жить в свое удовольствие и без работы. Но раньше, думаю, люди не могли себе этого позволить, — зам кивнул в сторону парней, не оставлявших попыток заключить в объятия уже изрядно помятую Торагодзэн. — И таких вот парней раньше отправляли на войну. Так что, наверное, война служила еще и мерой борьбы с подростковой преступностью.

— Дочка! Скажи, пожалуйста, — обратился дед к гиду, — это представление круглый год идет, без выходных?

— Нет, выходные предусмотрены, — ответила Торагодзэн с улыбкой, и на щеках у нее появились ямочки. — Согласно древней традиции, на Рождество и Новый год у нас объявляют прекращение огня. Кроме того, поскольку среди солдат имеются буддисты, в Праздник цветов[41] у нас тоже перемирие.

— То есть так было и раньше? — спросил я.

Торагодзэн с гордостью выпятила свою пышную грудь:

— Да, это совершенно достоверный факт. В такие дни прекращение огня объявляли с начала войны.

— Вот видите, — один из парней победоносно посмотрел на усатого господина. — Эта война с самого начала была несерьезная.

— Но ведь Новый год и Рождество — самый разгар туристического сезона, — обратился я к Торагодзэн. — Не будет представления, не будет и туристов.

— Все действительно так. Над этой проблемой в «Намтуре» долго ломали голову, — кивнула Торагодзэн, мило сложив губы в улыбку. — В конце концов решили, что на Рождество воюющие стороны будут швырять друг в друга рождественскими тортами, а на Новый Год — рисовыми лепешками моти[42]. На Праздник цветов проводится состязание по обливанию друг друга цветочным чаем аматя.

— Что же это такое?! — усатый поднял глаза к небу и печально вздохнул.

— Господа! Обернитесь. К нам приближаются главные силы армии Южного Вьетнама — две элитные роты.

Беленькой ладошкой Торагодзэн указала назад, и все в автобусе обернулись.

— Ого! Вот они!

— Вот это да!

— Южный Вьетнам, вперед!

— Так держать!

В направлении к автобусу шлепали по грязи стрелковая и артиллерийская роты, состоявшие из юных негров. В руках у стрелков были винтовки М14 и М16 и пулеметы М60 — все старого образца. Артиллеристы волокли по грязи орудия М56 — 90-миллиметровые самоходные пушки, 81-миллиметровые минометы, 105-миллиметровые тяжелые минометы и 106-миллиметровые безоткатные орудия. В дополнение к 81-миллиметровым минометам имелись 40-миллиметровые гранатометы М79. По виду все орудия были древние — с дулами ярко-ржавого цвета.

Обе роты заняли позицию посреди рисового поля и открыли по лесу огонь из всех орудий. Настоящих снарядов было маловато, зато огня, дыма и шума — хоть отбавляй.

тыр-тыр

уить-уить-уить-уить уити-ти-ти-ти ттырр

трр-трр-тррр

тра-та тра-та-та тра-та тра-та тра-та-та

бу-ум бу-бум

тата тата тата тата тата тата та

тыр-тырр тыры-ры-ры-ры — тырр

швырк швырк-швырк швырк швырк швырк

— Круто! — парни в восторге хлопали в ладоши.

В крышу нашего автобуса угодил 81-миллиметровый снаряд. От сильного толчка мы с замом скатились с кресел. Старуха крестьянка что есть мочи вцепилась в своего деда, у того от неожиданности вылетели сразу и вставная челюсть, и искусственный глаз. Одного из парней отбросило к кабине водителя. Парень врезался головой в прозрачную поливиниловую перегородку, отделявшую кабину от пассажиров, отчего у него слетела фальшивая накладка из волос, и он заорал: «Мамочка!» Усатый в ужасе ухватился за талию Торагодзэн, роняя на ее форменную одежду слюни вперемешку с соплями.

— Господа! Пожалуйста, успокойтесь! Все будет нормально, — уговаривала Торагодзэн трясущихся, белых как смерть пассажиров, протягивая к ним руки и широко улыбаясь. — С нашим автобусом ничего не может случиться.

Из лесу выскочила новая партия солдат. На сей раз это были вьетконговцы — человек десять с лишним. Вслед за ними шествовали американский индеец, эскимос и айну[43], причём последний вел на поводке медведя.

— А это еще кто? — удивился я.

— У нас сегодня гастролеры, — пояснила Торагодзэн.

Битва становилась все жарче. Вокруг автобуса рвались снаряды, нас трясло все сильнее.

— Сегодня не скупятся на снаряды, — сказал замначальника. — Когда я в прошлый раз сюда приезжал, туристов было всего трое, так что бой устроили совсем небольшой.

— А когда будут делить деньги от туристов и от кинокомпании за аренду поля боя? — спросил я.

— Когда туристы уедут, тогда и поделят, — объяснил зам. — Говорят, вон в том лесу, в свободное от работы время, вьетконговцы и южные вьетнамцы играют в покер или в чет-нечет.

— А с погибшими что делают?

— Их семьям выплачивают компенсацию. Бывает, члены семьи тоже участвуют в представлении. Вон, кстати, как раз одна такая...

Я посмотрел в сторону, куда указывал замначальника. И точно. Из лесу выскочила старуха, вроде как мать убитого, и ринулась к валявшемуся в грязи вьетконговцу. Старуха бросилась на его недвижное тело и очень артистично заголосила.

— Лица зареванного не видно! — заорал в репродуктор один из парней.

Старуха поспешно повернула к нам лицо и завыла еще громче.

— Ой, да она же вьетнамка, — возмутился я. — А вьетконговец-то белый.

— Так это ж профессионалка, — объяснил зам. — Она уже десять лет только этим и промышляет.

— Получается, и вправду Вьетконг попривлекательнее будет, — сказал я. — Бедные негры! Неприбыльная им выпала работенка...

— В армии Южного Вьетнама всегда было много негров, — снова пояснил зам. — В провинции Северная Америка негров с давних времен подвергали ужасной дискриминации. И на войну их отправляли для того, чтобы сократить численность.

— Сколько у нее всяких функций было. У войны.

— Да, война — штука рациональная.

— Чего тут рационального? — рассвирепел до сих пор молчавший водитель негр. Услышав наш разговор, он поднялся с места и подошел к нам. — Чего рационального в том, чтобы убивать негров?

Тут до замначальника дошло, какой промах он совершил. Мы так увлеклись войной, что оба начисто забыли о цвете кожи нашего водителя.

— А ну, давай, повтори-ка еще раз. Мой прадед, между прочим, был Старый Черный Джо.

— Я совсем не хотел обидеть негров, — оправдывался зам перед сжимавшим ему горло водителем. — Помогите!

— Посмотрите! Мы же сейчас в дерево врежемся! — завизжала Торагодзэн.

Оставшийся без управления автобус въехал в чащу и покатился прямо на большое дерево. Парни поняли, какой им выдался шанс полапать гидшу, и, заорав: «Мамочка!» — с обеих сторон прилипли к Торагодзэн.

Хотя мы двигались со скоростью всего 30 километров в час, удар все равно оказался очень сильным. По мощности не уступавший бульдозеру, автобус с корнем вывернул дерево, а затем наехал на поваленный ствол; гусеницы некоторое время продолжали крутиться в воздухе, пока автобус не опрокинулся набок.

— Ой-ой-ой! — пронзительно завизжал усатый.

Всех пассажиров отбросило на одну сторону автобуса. Деревенская старуха впилась зубами в мой голый бок.

— Откройте двери! — заорал замначальника.

— Выходить нельзя! — крикнула ему в ответ Торагодзэн. Она очень мило смотрелась вверх ногами, причем парни от нее так и не отлепились. — Снаружи идет бой. Выходить опасно.

— Так ведь бензин течет! — заорал водитель, прижавшийся шоколадной щекой к небритому лицу зама. — Надо выходить, может произойти утечка радиации.

Тут двери открылись, и все мы выкатились наружу. Вокруг по-прежнему тарахтели автоматы и взрывались снаряды. Мы с замом пригнувшись перебежали к ближайшему большому дереву и залегли. Тут же в другое дерево неподалеку от нас попал минометный снаряд и разбросал вокруг обломки ветвей.

— А-а-а! — Продолжая вопить, усатый подполз к нам и попытался укрыться от пуль за нашими спинами.

В тени соседнего дерева все еще прилипшие к Торагодзэн парни дрожали так, что у них зуб на зуб не попадал. Похоже, страсть их начисто улетучилась и они изрядно перетрусили. Один, кажется, еще и обмочился — от формы Торагодзэн поднимался белый пар, и она возмущалась, что воняет. Чуть подальше дед со старухой вцепились мертвой хваткой в негра-водителя. Тот не мог пошевелиться и только яростно сучил ногами.

— Господа! Вы что, экскурсанты? — непонятно откуда к нам притерся вьетнамец с подленькими глазами и зашептал: — Не угодно ли девочек, господа? У меня хорошие девочки. Всего за пять гран сведу вас с шикарной вьетконговкой.

Я отказался; вьетнамец тут же перебежал под градом пуль к парням, и снова послышался его шепот:

— Как насчет девочек? Девочки нужны?

— Он что, сутенер? — спросил я.

— Это местная достопримечательность — сувьетнер, — объяснил зам.

— Кола! Кому кока-колы? Холодная кола! — к нам приблизился разносчик с холодильной камерой за плечами.

Я попросил одну колу. Он вытащил из ящика бутылку, протянул ее мне и потребовал один гран.

— Что так дорого? — поразился я.

В этот момент в холодильную камеру попала пуля, и от товара остались одни осколки.

— А вот почему, — со вздохом развел руками разносчик.

Я достал из-под набедренной повязки деньги и заплатил.

Пока я, лежа ничком на земле, пил колу, в соседние деревья опять полетели пули. Прятавшийся за мной усатый господин запричитал и вцепился в меня. «Попади сюда снаряд, я даже убежать не смогу», — подумал я. Высвободившись из объятий усатого и выскочив из-под дерева, я пустился наутек. За мной по пятам неслась автоматная очередь, с сухим треском взрывая землю. Некоторое время я продолжал бежать, пока не спрыгнул в какую-то яму — вроде окопа. Там оказалась одна-единственная вьетконговка. Высунув из укрытия голову, она палила по рисовому полю из винтовки М14.

— И ты давай стреляй. Вон там еще винтовки, — бросила она, окинув меня беглым взглядом.

У вьетконговки была огромная грудь — того и гляди пуговицы на гимнастерке не выдержат такого напора, необъятный зад, очень смуглая кожа и крепкий на вид таз. Два ряда желтых зубов — один передний отсутствовал. Я дал бы ей лет сорок шесть — сорок семь. Эта женщина околдовала меня с первого взгляда. Загипнотизировала. Давненько со мною такого не случалось.

— Сейчас, сию минуту, — заторопился я, схватил винтовку, прицелился и дал залп в сторону солдат Южного Вьетнама.

— Тебя как зовут? — обратился я к вьетконговке.

— Суни, — ответила она.

Похоже, из-за моего наряда она приняла меня за гастролера. «Все складывается как нельзя удачнее, — подумал я. — Только бы меня приняли во Вьетконг, а там, глядишь, и женюсь на ней. Какая она смелая! Большая и надежная, как мама. Такой не найдешь в мегаполисе Токио. Жениться на ней. Да еще прожить вот такую захватывающую жизнь и умереть здесь», — размечтался я.

Мы некоторое время продолжали стрелять. Вдруг в небе на северо-востоке показался намтуровский вертолет и начал снижаться прямо между Вьетконгом и армией Южного Вьетнама. В вертолете сидела моя невеста.

— Не одолжишь мне нижнюю юбку? — обратился я к Суни.

Я прицепил юбку к стволу винтовки и, изо всех сил размахивая ею, вылез из окопа. Стороны прекратили перестрелку.

Из севшего в грязь вертолета вылезла моя невеста, вырядившаяся в белоснежное свадебное платье, и засеменила по грязи к нам. Я поднял нижнюю юбку повыше над головой и направился ей навстречу.

— Я тебя, между прочим, повсюду искала. Хочу разорвать помолвку, — сказала она. — Приехала за твоим согласием.

— Откуда взяла платье? — спросил я.

— А это он мне купил, — она показала пальцем в сторону вертолета. Там в кабине пилота восседал дежурный из справочного бюро и смотрел в нашу сторону. — А еще он мне разрешил после свадьбы подписаться на женский электронный журнал. И на медовый месяц, он говорит, мы полетим не на Даку, а на Сатурн. А еще...

— Ладно, — перебил я. — Помолвка разорвана. А теперь давай, вали отсюда. Здесь война идет.

Она побежала обратно к вертолету, но по дороге обернулась и крикнула мне:

— Прощай! Жалко, конечно. Мне-то хотелось как следует насладиться «расставанием». Ты хороший, правда. Прощай. Прощай!

Вертолет начал подниматься в воздух, а я поспешил обратно в чащу.

Я хотел уже спрыгнуть обратно в окоп, но Суни меня остановила.

— Раз ты гастролер, займись-ка пушкой.

— Я вообще-то хотел в постоянный состав.

Суни подумала и кивнула.

— Ладно, потом поговорю насчет тебя в «Намтуре». Но все равно сегодня твое место у пушки.

Делать нечего, я побежал в сторону изъеденной временем пушки, которую как раз притащили из леса сегодняшние гастролеры.

— Дай мне пострелять! — крикнул я.

Индеец приветственно поднял руку и сказал:

— Хау! Я — ты — друг. Вместе стрелять.

— Как пить дать! — сказал я и занял место заряжающего.

— Заряжай! — скомандовал айну.

— Пли! — дал команду медведь.

И я дал залп.

Ёсио Арамаки.

Мягкие часы

[44]

...гляжу на звездное небо. Оно кажется мне удивительно маленьким.

Я ли стал больше — или уменьшилась Вселенная ? Или и то, и другое вместе?

Сальвадор Дали[45]. «Рогоносцы старого современного искусства»

1

Полуденное марсианское солнце слепило глаза. Под его палящими лучами, особенно жестокими здесь, на экваторе, проходил прием с изысканным названием «Убийство средь бела дня». Хозяином праздника был господин «Дали»[46], один из первых богачей планеты, чьи владения не уступали по размеру земному штату Техас.

Главный организатор действа, Гилберт, потребовал, чтобы гости, прибывавшие в «Сюрреалистический сад» — большой парк усадьбы, отведенный под праздник, — нарядились каталонцами. «Я» тоже не избежал общей участи.

Моя привычная земная одежда в мгновение ока исчезла в руках полуголых девиц-«далисток», встречавших гостей у входа. Их мордашки покрывал такой густой слой грима, что казалось, будто они нацепили на себя идиотские маски.

Взамен «Мне» всучили наряд из пластика на металлической подкладке, к которому для полного счастья были присобачены золотистые крылышки, и выпихнули в сверкающий сад.

«Я» решительно двинулся вперед, волоча за собой нелепое одеяние.

Хм-м, интересно, этот пруд посреди сада, он что, сверкает ртутью и амальгамой? А вон те зубцы гор вдали — не рукотворный ли это мираж, проекция трансформированного изображения маленькой прибрежной деревушки в испанской глухомани, родных местах Дали? Или, может быть, это не иллюзия, а искусственный пейзаж, выполненный по сверхточным законам трехмерной проекции и перспективы, более сюрреалистичным, чем у самого Дали...

Мужской голос оторвал «Меня» от размышлений. Торчащие вверх симметричные усы — фирменный знак поклонников художника. Судя по всему, он уже основательно набрался соком марсианских пейотов[47].

— Ну конечно же, полный сюр! Ваше превосходительство... Ой, нет, обознался. Вы ведь осел.

Уголки губ выдавали в нем склонность к болезненному обжорству. Он будто врос в красноватый марсианский песок, но тело раскачивалось на ветру.

— Осел? — переспросил «Я».

— Ах, извините, господин тигр.

Все ясно, старика сбивает с толку калейдоскоп видений. Паранойяльные галлюцинации, типичный случай. В моем карманном «Справочнике марсианских болезней» приводилось их краткое описание. «Предмет, не меняя своего внешнего вида, формы и размера, становится воплощением совершенно иной сущности. Искажения, разрушающие общий образ, в зрительном восприятии предмета полностью отсутствуют».

Находясь в здравом уме, «Я» и представить себе не мог, что за картинка преломляется в его безумном хрусталике, но полагаю, что выглядел он весьма комично.

— Я прибыл из TOKYO...

— А, так вот, значит, кто вы... Ну что ж, добро пожаловать. А я и есть тот самый знаменитый «Марсианский Дали», четвертый богач планеты. Как вам вечеринка? Виви должна вот-вот появиться.

— Прошу прощения, — улыбнулся «Я» милому ребячливому старику. — Давайте считать это профессиональной слабостью? Мне, право, неловко перед господином Гилбертом, он ведь такая знаменитость... — «Я» помахал своими крылышками прямо у старика перед носом. — Наверное, эти наряды не для меня. Нельзя ли попросить тех очаровательных барышень у входа вернуть мне мои вульгарные обноски?

— Разумеется. Как вам угодно. — Внимание «Марсианского Дали» переключилось на прелестную девушку весьма экстравагантного вида, очень вовремя оказавшуюся неподалеку.

— Кстати, — заторопился «Я». — А где сейчас господа из того списка, что был вложен в письмо?

— Если вы о женихах, то в баре небось, где же еще. Не терпится начать работу?

И «Дали», сверкая улыбкой, устремился к красавице. Она захихикала, прикрыв рот ладошкой: точь-в-точь Снуппи, собачка из детского мультфильма. Не вслушиваясь в ее щебету «Я» натянул привычную земную одежду и почувствовал, как начавший сдавать рассудок приходит в норму.

По справке авторитетного «Марсианского Уэллса» (а он в этих вопросах большой специалист), все три миллиона жителей планеты — то есть все население поголовно — страдают психическими расстройствами, если, конечно, подходить с земными мерками. Так что Марс — это своего рода планета-психушка или, как выражается «Уэллс», «неисчерпаемый источник материала» для психологов-землян. А уж в таких модных областях, как сравнительная социальная экология и экология социальных аномалий, марсианское общество — просто излюбленный пример.

Будь это не так, вряд ли бы «Я» по своей воле отправился на эту «иррациональную планету». Трудно даже сказать, когда она впервые появилась в моем сознании. Во всяком случае, мой Марс ничем не отличался от своего тезки, болтающегося за пределами земной орбиты: радиус его орбиты — 1,523691 астрономических единиц, эксцентриситет орбиты — 0,09338, синодический период обращения — 777,9 суток, радиус экватора — 3390 километров, число спутников — 2. Все соответствует информации астрономического отдела моего «Научного ежегодника», составленного обсерваторией в TOKYO.

Бар находился в маленьком здании в форме улитки. Вдоль изгибающихся спиралью стен располагались сиденья, с потолка свисало множество бурдюков с вином.

Около десятка гостей, обосновавшихся здесь, уже успели как следует приложиться к бутылке, и разговор шел на повышенных тонах.

Вид всей компании вызывал воспоминания, если выражаться в духе Дали, о «мякоти улиток, вымоченных в первоклассном шампанском».

«Я» устроился в уголке, невольно прислушиваясь к разговору. «Мне», чужаку, долетавшие фразы напоминали переполох в гусиной стае, в которую ненароком вклинилась свинья. Собравшиеся так и сыпали абстрактными терминами и понятиями. Но стоило одной фальшивой ноте вкрасться в общую гармонию — и немедленно вспыхнула ссора.

Зачинщиком выступил модный художник Пинкертон.

— Не бывать этому! Не бывать! Не бывать! — дребезжал его резкий голос. — Ненависть к механизмам у них в роду, это наследие великого Сальвадора. Так что завоевать Виви, у которой в жилах течет его кровь... Да уж, кто-кто, а вы ей не чета...

— А кто же, интересно? Уж не ты ли? — завопил его соперник.

— Разумеется. Девяносто два и четыре десятых процента против трех с половиной, погрешность в остатке. Все рассчитано строго по науке.

— Самовлюбленный псих, да у тебя просто мания величия, понял?

— Что там вякает эта обезьяна? Слышишь, ты, техническая обезьяна[48], наша помолвка — вопрос времени. В обществе только об этом и судачат. Разве могут быть сомнения, что Виви свяжет свою судьбу со знаменитым абстракционистом, реинкарнацией Сальвадора Дали, любимцем марсианской публики господином Пинкертоном?!

Пинкертон тщательно подкрутил симметричные усы, являвшиеся, похоже, предметом его особой гордости. Видимо, у него вошло в привычку поправлять их перед карманным зеркальцем всякий раз, как выпадет свободная минута: не дай Бог, хоть на миллиметр сдвинутся в сторону.

Его соперник, оскорбленный до глубины души, трясущейся рукой схватил со стола стакан и с силой сжал пальцы. Со звоном треснуло стекло, алая кровь запачкала скатерть.

— Вот она, совершенная красота! Решено, господа, ваш покорный слуга выставит эту скатерть на следующей выставке, — заявил Пинкертон с самым серьезным видом. — Только как быть с названием? Как вам такое: «Безумный осел-ревнивец оскорбляет ангела подковой на кончике хвоста»?

— Идиот, — мужчина в раздражении вскочил со стула.

Вряд ли разыгравшаяся сцена могла закончиться как-то иначе.

— Среди таких психов и самому недолго потерять рассудок. Не составите ли мне компанию? Вы производите впечатление единственного вменяемого человека в этом вертепе, — он подошел к моему столику.

— Да уж, утешим друг друга в общем несчастье. Для этих мест здравомыслие — редкий диагноз.

— Я не встречал вас раньше. Кто вы? — спросил мой собеседник. — Хотя готов поспорить: вы — врач-психиатр!

— Меня зовут N, специалист по вопросам психологии матримониальных отношений, — ответил «Я». — Впрочем, сюда я приехал немного подзаработать.

— Подзаработать?

— Да, у нас на Земле психологу не так просто найти подходящую работу. Я наконец-то устроился преподавателем в женском общеобразовательном университете, но на тамошнее жалованье долго не протянешь. Вот и приходится... До последнего времени держал дома подпольную консультацию по психоанализу, но потом отсутствие лицензии выплыло наружу... Вот я и нашел новый заработок. Попросту говоря, работаю брачным консультантом. Хотите взглянуть на мои бумаги?

— Нет, к чему же... Но все-таки по основной специальности вы — врач. Значит, ваш долг — упаковать всю честную компанию в смирительные рубашки и запереть в какой-нибудь собачьей конуре.

— Смеетесь? А как вас зовут? — спросил «Я».

— Ах, извините, забыл представиться. Ишервуд.

— Я знаю вас. Иногда натыкаюсь на ваши статьи в научном журнале, в «Марсе». Вы ведь занимаетесь исследованиями особых белков?

На Марсе профессор Ишервуд был известен как ведущий эксперт в области реологии, но при личной встрече производил впечатление человека, в котором причудливо сплелись научное дарование и общее марсианское безумие.

— Так вы к нам на экскурсию? — спросил он.

— О нет, мой приезд вряд ли можно считать увеселительной поездкой. Ко мне поступило предложение от дома «Дали».

— В связи с вашей второй специальностью?

— Именно так. — «Я» уставился ему прямо в глаза, рассчитывая загипнотизировать, но, как все люди с чрезмерно развитым «эго», профессор оказался не восприимчив к внушению.

— Ну что же, тогда я первый к вам на консультацию. Как удачно все складывается: на ловца и зверь бежит. Каков результат для нас с Виви?

— Знаете, профессор, если сидеть сложа руки, вряд ли готовая формула родится сама собой. Надо будет провести ряд тестов. Анализ результатов госпожи Виви я, разумеется, уже закончил.

— Вот как, значит, вы изволите ее знать?

Похоже, у него подскакивало давление от одного упоминания Виви. Стоило ему услышать ее имя из уст другого мужчины, как ревность полностью блокировала рассудок.

— Когда госпожа Виви проходила на Земле стажировку, я в частном порядке оказывал ей психологическую помощь.

— Как вы выразились, «в частном порядке»? — повысил голос профессор.

«Я» заторопился с оправданиями:

— Разумеется, я для нее не больше чем лечащий врач. У нее ведь боязнь механизмов, тяжелая фобия.

Профессор по-прежнему смотрел на «Меня» с подозрением.

— У нас на Земле не то, что на Марсе, — добавил «Я». — Механизмы проникли во все сферы жизни. Даже дома от них никуда не деться, а уж если выйти на улицу... Почти у всех, кто приезжает с Марса, начинаются нервные расстройства. Что уж тут говорить о госпоже Виви...

— Ну разумеется, — подхватил профессор. — Она ведь такая хрупкая натура. По большому счету эта затея — отправить ее на такую бесчеловечную планету была ошибкой.

«Я» перебил его грозивший затянуться монолог:

— Итак, вы желаете вступить в брак?

— Больше всего на свете, — воскликнул знаменитый ученый. — Готов преодолеть все преграды, чтобы соединиться с Виви.

— Однако на пути к вашему браку и вправду немало препятствий. Прежде всего, госпожа Виви годится вам в дочери. Что она сама об этом думает?

Профессор заметно погрустнел.

— Не знаю. Сердце моей Беатриче для меня загадка почище тайны Фобоса[49].

— Ну что же, выходит, прямого отказа вы тоже не получили.

— Ах, на устах моей возлюбленной играет лишь улыбка Моны Лизы.

Профессор театрально возвел очи горе, словно играл в шекспировской драме. Следовало бы посочувствовать его наивности, но слишком уж комично он смотрелся. Похоже, вообразил себя престарелым Данте.

«Меня» так и подмывало уточнить, какую Мону Лизу он имел в виду: кисти да Винчи или Сальвадора Дали, но «Я» сдержался, сочтя, что это будет бестактностью.

Между тем сеанс психоанализа шел своим чередом. Мы с профессором достигли полного взаимопонимания и вовсю продвигались по намеченному плану. Главная сложность психотестов в том, что, столкнувшись с сопротивлением пациента, врач бессильно топчется на месте. А знаменитый ученый обладал открытой, в чем-то детской психикой.

«Я» следовал привычному порядку — тест тематической апперцепции, усовершенствованный тест Роршарха, тест свободных ассоциаций, электроэнцефалограмма, цветовой тест Люшера, тест незаконченных предложений — а сам никак не мог решить, стоит ли открыть ему тайну Виви. Тайну, известную «Мне» одному.

На Земле Виви попала в ужасную аварию. То, что вопреки всем прогнозам она осталась жива, — заслуга земных врачей, целиком заменивших ее внутренние органы механической копией. Виви об этом не сообщили. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы представить, что могло случиться с хрупкой молоденькой девушкой, страдающей тяжкой фобией, узнай она, что внутри у нее тикают механические внутренности.

«Я» сам узнал об этом из истории болезни, когда Виви обратилась ко «Мне» с тяжелым неврозом. В то время она, изящная юная красавица, уже несколько раз пыталась покончить с собой. «Мне» не составило большого труда разобраться с причинами этих приступов. Искусственные внутренности пациентки, что же еще. Если рассудок можно обмануть, то попытки провести подсознание обречены на провал. Природная склонность к саморазрушению, усиленная приказом, идущим из глубин бессознательного, привела в действие «принцип нирваны»[50].

Возможно, мой долг врача состоял в том, чтобы открыть ей всю правду. Но «Я» не решился. Уж слишком хрупким было ее сердце — сосуд филигранной работы с тончайшими стенками.

«Я» до сих пор прекрасно помню то лето. Стояли первые жаркие дни, и платаны на городских аллеях были густо усыпаны молодой листвой. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви и заглядывали в окна моей крошечной, только что открывшейся клиники. Виви приходила каждый день после обеда, когда заканчивались занятия в художественной школе неподалеку.

«Я» был изумлен ее появлением. Внучка и наследница марсианского миллионера казалась экзотической бабочкой, внезапно залетевшей в мой кабинет. Ей было тогда восемнадцать, «Мне» — двадцать семь: молоденький врач, только что окончивший университетский курс и получивший диплом. Да и клиника моя была одно название — съемная каморка, ни медсестры, ни секретарши, лишь новенькая вывеска над входом.

— Зашла без всякой причины. Просто ваша клиника попалась мне на глаза. И от школы недалеко, — сказала Виви, авансом заплатив за лечение кругленькую сумму.

Сейчас «Я» думаю, что дай «Я» тогда волю своим чувствам, и «Мне» ничего не стоило бы влюбиться в свою пациентку. Но «Я» не строил иллюзий относительно своего положения и заставил себя подавить лишние эмоции: все-таки квалификация психолога чего-нибудь да стоит. А точнее, «Я» просто не был уверен, что смогу сделать ее счастливой. Знаю, звучит старомодно, но подобные сомнения гложут множество молодых людей, у которых за душой нет ни имени, ни денег, ни репутации. Так что «Я» по сей день не жалею о том, что мы с Виви и остались лишь врачом и пациенткой, именно поэтому с чистой совестью принял приглашение дома «Дали».

Психотесты профессора показали превосходные результаты. Но как «Я» и думал, перспектива брака Виви и Ишервуда упиралась в одну непреодолимую преграду: так и не вылеченная до конца фобия Виви никак не сочеталась с профессией жениха. Будь он бизнесменом или художником, тогда, конечно, другое дело... Едва «Я» закончил с тестами, профессор, на которого опять напала болтливость, принялся изливать «Мне» душу, не замечая моих колебаний.

— Только я люблю ее по-настоящему. У этого Пинкертона одни сокровища «Дали» на уме. Что ни говори, «Дали» владеет картинами своего великого предка, а это такая ценность. Говорят, за каждый дюйм его холстов можно выручить сто футов земли на Манхэттене. Только я не такой. Лишь после встречи с Виви я, старик, понял истинный смысл жизни. Она для меня — благоуханный цветок, распустившийся на красных равнинах Марса. Да, без нее у меня нет будущего.

— И все же у Пинкертона большое преимущество. Молод, хорош собой, уж он-то не позволит молодой жене заскучать.

— Ну вот, и вы туда же.

— Да нет, просто повторяю банальные истины.

Вот тут-то «Я» и увидел их впервые: мягкие часы.

Профессор Ишервуд, как ни в чем не бывало, положил их на край стола.

— Какие странные часы! — воскликнул «Я» в удивлении.

— А, вы об этом... да, вещица сделана из белков нового типа. Мое изобретение, — ответил профессор. — Механизм работает как надо, точно показывает время. На жаре они плавятся, как шоколад, а при обычной температуре — сами видите.

И точно, часы были мягкими. Повинуясь силе тяжести, они стекали-свешивались с края стола точно так же, как на той знаменитой картине Дали.

— Меня заботило только одно, смогут ли зубчики и шестеренки правильно двигаться в месте сгиба, — сказал профессор.

— Да уж! По законам механики это совершенно невозможно! — «Я» не смог сдержать восхищения.

— Весьма распространенная точка зрения. Видите ли, в моих новых белках изменены сами свойства материи. Искривление оси вращения, к примеру, никак не влияет на его траекторию. Сама материя становится универсальным шарниром.

— Замысловатая у вас получилась игрушка, — сказал «Я».

— Напрасно вы называете мое изобретение игрушкой, — запротестовал профессор. — Если применить его на практике, оно произведет революцию в земной индустрии. Возьмите хотя бы автомобильные моторы. Такой мотор можно будет раскатать в блин, вытянуть в струнку, да хоть узлом завязать: ему все нипочем. Будет работать как миленький, главное, не напутать с топологией.

— Вот как, — «Мне» оставалось лишь поддакивать профессору.

— На Земле сейчас все лучшие силы брошены в эту область. Назовем ее «физикой текучих материалов». Вы когда-нибудь задумывались о том, как люди умудряются попадать по мячу из самых разных позиций во время игры в футбол или, скажем, в бейсбол? Энергия свободно течет по телу, ее направление, мгновенно передаваясь нужным мышцам, сокращает их и порождает единственно верное движение. Для искусственных механизмов это пока мечты... Так что для автоматизации и робототехники мое открытие эпохально, э-по-халь-но!

— Совершенно верно, — вставил «Я». — В психоанализе тоже немало интересных исследований о контрасте твердой структуры механизмов и мягкости человеческого тела.

— А, вот как... — профессор пропустил мое высказывание мимо ушей. — Вы только подумайте, если накрыть химический завод шатром из такого материала, то можно будет во много раз снизить ущерб от аварии. Ведь мягкое вещество сможет поглотить энергию взрыва. А машины! Достаточно изготовить текучие модели, и столкновение на дороге перестанет быть трагедией. Или вот еще пример. Один конструктор подводных лодок присмотрелся к движениям дельфинов в воде и нанес слой текучих полимеров на поверхность корабля. Так ему удалось снизить сопротивление воды. Гигантская экономия энергии! А заодно и от турбулентности избавился. А как изменится само понятие точности, царящее в современном производстве! Ведь что такое точность? Всего лишь вопрос о том, насколько две детали подходят друг другу. Еще одно доказательство порочности нынешних механизмов, начисто лишенных эластичности. Представьте теперь, что обе детали сделаны из текучего вещества. Они просто растянутся или сожмутся на пару сантиметров — вот вам и идеальное соответствие. Нудные вычисления десятого знака после запятой навсегда останутся в прошлом.

Конца этим рассуждениям не предвиделось, так что «Мне» пришлось, выждав удобный момент, прервать профессора. Марсианский воздух не шел «Мне» на пользу, и «Я» хотел, побыстрее закончив дела, вернуться домой. Подорву здесь здоровье, и никакой гонорар не принесет «Мне» барышей.

Весь остаток дня и следующий день прошли в беседах и психосессиях с кандидатами из врученного «Мне» списка.

Цирюльник Боккаччо, киноактер Мартэн, чемпион в среднем весе Конрад... Никто из них не шел ни в какое сравнение с профессором. Правда, оставался еще один соперник, Пинкертон. Но у него, как и предсказывал профессор, обнаружилась мания величия. Хоть он и возомнил себя продолжателем Сальвадора Дали, но на деле его способности сводились к умению ловко пускать пыль в глаза.

Он из кожи вон лез, чтобы произвести на «Меня» благоприятное впечатление, но психотесты беспристрастны: результаты выдавали его с головой. В конце концов он не выдержал и показал себя во всей красе, разразившись отборной бранью.

«Я» подвел итоги. Виви, ранимая девушка с кучей чисто детских комплексов, нуждалась в мужчине, который смог бы заменить ей отца, именно в таком, как профессор Ишервуд. Однако — «Я» уже говорил об этом — у его кандидатуры был один фатальный изъян. В глазах Виви Ишервуд стал олицетворением мира ненавистных механизмов, и поэтому ученый и его наука просто слились для нее в одно целое.

«Я» заранее предвидел подобный исход и все же ощущал себя школьником, застрявшим на экзамене над трудной задачкой.

«Меня» мучили сомнения, удастся ли «Мне» выступить в роли Купидона и, соединив судьбы Виви и профессора, заработать положенный гонорар.

2

На второй день праздник закончился, и «Я» остался один в затихшей усадьбе.

В окрестностях роскошного родового гнезда «Дали» мелькало сходство с пейзажами Катадора в штате Европа.

Ближе к вечеру в отведенную «Мне» комнату вошел слуга.

— Господин приглашает вас разделить с ним вечернюю трапезу, — объявил он. — Вы сможете присоединиться к нему?

«Я» не возражал.

Сквозь таинственную бронзовую дверь в стене центрального вестибюля был виден длинный коридор, столь причудливо скособоченный, будто законы притяжения теряли силу в его стенах. Коридор этот никуда не вел и был предназначен лишь для любования.

В усадьбе вообще было множество фальшивых комнат, лестниц и переходов, которыми никто не пользовался, они расползлись по всему дому и полностью завладели им, тесня жилые помещения и сплетаясь в лабиринт, словно вырванный из чьего-то ночного кошмара.

А уж вид столовой вывел бы из себя любого здравомыслящего человека. Казалось, ее силком втиснули в бесполезную часть дома, при этом как-то умудрившись выкроить для нее побольше места.

— Добро пожаловать! Прошу, садитесь, — приветствовал «Меня» «Дали». Рядышком валялся его любимый костыль.

«Я» поклонился хозяину и осторожно занялся поисками подходящего стула. Режиссер Гилберт, числивший дизайн интерьеров среди прочих своих талантов, спрятал настоящие стулья между искусных подделок, не выдерживавших человеческого веса. Различить их можно было только на ощупь.

Виви было не узнать: настолько она похорошела с тех пор, как мы расстались. К тому же «Я» никогда не видел, чтобы у нее так горели глаза. Смешавшись под ее взглядом, «Я» утратил бдительность и повалил один из стульев. Текучее вещество, легко коснувшись пола, утратило форму, но потом, восстановив эластичность, вновь вернулось в прежние контуры.

Видимо, в этом и состоит суть проповедуемого Гилбертом искусства... «Я» подумал, что «Дали», вероятно, ценит этого «художника виртуальности» потому, что в нем сильна жажда унижения технократической циви-лизации, доставшаяся от предка. Что останется от ве-щи, если отнять у нее привычную функцию? Голый ске-лет, остов пустой видимости. «Я» попытался списать все на своеобразное чувство юмора хозяина дома, но от подобных шуток делалось как-то не по себе.

Ужин начался, как только «Я» сел за стол.

При смене блюд «Дали» демонстрировал удивительное обжорство, граничащее с одержимостью.

Виви, страдающая анорексией, была его полной противоположностью. Она так и не прикоснулась к еде, лишь поковыряла вилкой роскошные креветки.

— Крабы, омары, креветки — основа нашей семейной кухни еще со времен самого Сальвадора, — пояснил «Дали». Он разламывал панцири гигантских Креветок (интересно, они закупают их где-то на краю света или разводят неподалеку?) и набрасывался на нежную, пропитанную соком мякоть. За все время он ни разу не выпустил из рук ножа и вилки.

«Дали» старательно пережевывал пищу, его мощные челюсти гурмана без устали двигались вверх-вниз.

— Доктор, вы попросите за меня, ладно? — Голос Виви звучал так гладко, будто его смазали маслом. — А то дедушка меня совсем не слушает.

— Вечно она чего-нибудь хочет, просто беда, — сказал «Дали» и посмотрел на «Меня» со значением. — Ни в чем не могу ей отказать.

— Да нет же! Пусть доктор женится на мне и заберет меня в TOKYO.

Тут настала моя очередь прийти в замешательство.

Да, она безусловно «Мне» нравилась. Но для таких барышень влюбленность в собственного врача — обычное дело, ее не хватает надолго. Виви просто ищет союзника в той борьбе, которая происходит у нее в душе. Кого-то, кто, полюбив, протянет ей руку помощи, будет бережно защищать и опекать ее, кого-то, но не «Меня». Лучше всего на эту роль подходит профессор Ишервуд.

Виви закипала, все больше и больше теряя контроль над собой. У «Меня» зародились нехорошие предчувствия.

— Все, Виви, хватит, пора спать. Я, с вашего позволения, тоже отправлюсь в свою комнату, — «Дали» с трудом водрузил грузное тело на костыль. — Доктор, вы уж вразумите ее, пожалуйста.

— Нет, нет, нет, ни за что! — закричала Виви.

Дальнейшее было делом нескольких мгновений. Она вся будто одеревенела, потом схватила со стола нож и попыталась вонзить лезвие в мягкую, округлую грудь.

«Я» ожидал чего-то подобного, поэтому сумел опередить ее на доли секунды. Выбив нож из рук Виви, «Я» прокричал «Дали»:

— Дайте мне костыль!

Честно говоря, «Я» сам не ожидал такого эффекта: приступ моментально сошел на нет.

— А ну отдай! — прорычал «Дали». Его глаза сверкали нехорошим блеском. Он отобрал у внучки костыль, бросая на нас обоих исполненные ненависти взгляды.

«Я» знал, что еще Сальвадор Дали испытывал особую психологическую тягу к этому предмету. Существует легенда о том, что вид старых, обшарпанных костылей, забытых в кладовке на чердаке, так потряс его, что он до полусмерти избил свою спутницу. Костыли часто появляются и на картинах Дали. Это опора, на которой держится его текучий, расплывающийся мир, важный предмет в его символическом реквизите.

Дед и внучка некоторое время не двигались с места, пытаясь испепелить друг друга взглядами, словно охваченные ревностью любовники. Виви первой пришла в себя и выбежала из столовой, закрыв лицо руками.

Видимо, костыль имел символический смысл и для «Дали»: он был подпоркой, с трудом удерживавшей его рассудок от падения в бездну безумия. Но при случае мог вызвать приступ одержимости и гнева. Опасное приспособление.

История с костылем внезапно обнажила застарелую бессознательную неприязнь, поселившуюся в этой семье.

Ужин был окончен.

Как бы там ни было, следовало отыскать Виви. Допрошенный «Мной» слуга сообщил, что она только что уехала куда-то на машине. «Наверняка изволили в город отбыть, куда же еще. Вы попробуйте съездить в тот паб, где художники собираются».

«Я» сунул несколько монеток в подставленную ладонь и выбежал за ворота.

Колония художников во владениях семьи «Дали» разрасталась как снежный ком. И этот городок, ветвящийся вокруг одной-единственной главной улицы — а кроме него в округе и вовсе не было ничего примечательного, — стал пристанищем бездомной богемы.

В воздухе паба, насквозь пропитанном дымом и пьяной многоголосицей, табачная вонь смешивалась с запахом марихуаны.

В общей кутерьме выделялась группа людей, безмолвно застывших в растительной медитации, — дадаисты, последователи Джорджо де Кирико[51]. Какая-то парочка занималась любовью, прижавшись к столбу, их сплетенные тела были испещрены татуировками вьющихся лиан и змей. Обойдя их, «Я», наконец, добрался до издали облюбованного «Мною» столика, пустовавшего в углу.

В темном закутке вповалку лежали люди в нарядах одинакового синего цвета — монохромисты. На свету копошился клубок тел в алых одеждах — еще одна группа адептов того же течения.

Стремительно двигались по залу футуристы, превозносившие скорость как первейшую ценность в жизни. Они вели свои дискуссии на особом наречии, быстроязе, звучавшем абракадаброй для непривычного уха.

Особой наглостью отличалась компания приверженцев оп-арта. Среди них был человек, с ног до головы обмотанный грязными тряпками наподобие мумии. От него несло гниющей плотью, как от протухшей говядины.

— Не угостишь рюмочкой? — ко «Мне» подошла девушка из группы фовистов. — Ты сам-то из какого течения?

— Как видите, — через силу улыбнулся «Я», придвинув к ней бутылку рома.

— Да уж. Одежка у тебя — полное дерьмо. Ни капли фантазии. Одна практичность на уме, тоска зеленая. Эх ты! — Она принялась отчитывать меня без особого, впрочем, энтузиазма. А потом, воскликнув: «Ой, да вот же мой парень!» — вскочила со стула и двинулась навстречу пожилому мужчине — это, надо полагать, и был ее приятель.

«Я» облегченно вздохнул: ходят слухи, что фовисты в большинстве своем — волки-оборотни. Девушка беседовала со своим кавалером, в котором было что-то от устаревшей модели робота. Кубист, не иначе. Улучив паузу в разговоре, она подмигнула «Мне» и ух-мыльнулась, обнажив клыки. «Мне» сделалось как-то не по себе.

«Я» в который раз подумал, что по земным представлениям о здравом рассудке все эти ребята-художники распрощались с ним давным-давно. Атмосфера, царившая в пабе, больше всего напоминала палату психушки, где «Мне» довелось одно время работать.

— Ты один? Можно присесть? — на смену фовистке к моему столику подошла совсем молоденькая девушка.

— Ты кто?

— А мы встречались. Не помнишь — в усадьбе «Дали», в гардеробе?

— А, так это ты сидела у входа? Не знаешь случайно, где сейчас Виви, внучка хозяина?

— Небось умотала на машине со своими ухажерами.

— Знать бы куда... Очень надо ее найти.

— Брось, не пытайся даже. Фиг ты ее найдешь в такой огромной пустыне.

Да, она, пожалуй, права. Раз Виви не одна, ничего страшного с ней не случится. «Я» спросил у девушки, чем ее угостить.

Она заказала шампанское, «Я» попросил пива.

Марсианское пиво — порядочная дрянь, хмель и вода самого отвратительного качества, а по вкусу напоминает мышиную мочу. Но забирает оно крепко, так что «Я» прилично опьянел.

В один прекрасный момент «Я» обнаружил, что девушка сидит совсем близко, прижимаясь ко «Мне» массивным бедром.

Не скажу, что все марсианки распутницы, но по большей части темперамента им не занимать. Кармен, моя новая подружка, не была исключением. Что греха таить, внимание местных красоток льстит любому мужчине, оказавшемуся на чужбине... Похоже, Кармен тоже не отличалась здоровой психикой. Порядком опьянев, она призналась:

— Доктор, а ведь я клептоманка! Такая ужасная преступница, просто сгораю со стыда. Отшлепай-ка меня хорошенько, — и ударилась в слезы.

«Я» в смущении обвел глазами зал, но никто не обратил на нас внимания. Ну, конечно, на планете-психушке подобное поведение — милое дело. Только мужчина, сидевший за соседним столом, ухмыльнулся в нашу сторону:

— Давай наподдай ты ей как следует! Это уже не лечится. Ну что, Кармен, сперла что-нибудь стоящее?

— Не твое дело. Ты что, краденым теперь приторговываешь?

— Ах ты, сука!

Мужчина подскочил к Кармен и изо всех сил толкнул ее. Девушка полетела на пол вместе со стулом, а он уселся на нее верхом и принялся лупить по пышной заднице.

— Ты что, ты что! — кричала Кармен. Подол ее платья задрался, обнажив подпрыгивающие ляжки.

«Я» не выдержал и хотел вступиться, но кто-то схватил «Меня» за руку:

— Это ее хахаль, лучше не ввязывайся.

В этот момент на сумочке Кармен лопнула застежка, и все содержимое посыпалось на пол.

— Бестолочь! — сказал ее приятель. — Только дрянь всякую тыришь. Это еще что?

С его пальцев свисали, растягиваясь наподобие жевательной резинки, текучие часы профессора Ишервуда. — Вор! — Кармен выхватила свою добычу и неожиданно засунула себе в рот. А потом, пожевав, проглотила.

Вот так мои мечты провести жаркую ночку с аппетитной марсианской красоткой рухнули в тартарары. Однако все происшедшее натолкнуло «Меня» на одну мысль.

Добравшись до телефона, «Я» набрал номер профессора Ишервуда...

3

На следующее утро «Меня» мучило запоздалое раскаяние: надо же было выдуть столько этого марсианского пойла, не подумав о последствиях.

«Я» торопливо вышел на террасу и едва поспел к завтраку. «Дали», пребывавший в прекрасном расположении духа, уже приступил к еде.

— Угощайтесь!

«Я» заглянул в протянутую миску и обомлел.

На дне поблескивали те самые вещицы, что «Я» заказал профессору. Но ведь они предназначались Виви! Выходит, «Дали» заграбастал все себе.

Ничего не поделаешь, пришлось и «Мне» взять из миски карманные часы и отправить в рот. На вкус они напоминали сухое печенье.

— У меня в обычае плотно завтракать, — пояснил «Дали», принимая из рук слуги раскаленную сковородку, на которой тикали зажаренные будильники.

Часы расплавились и лужицей растеклись по дну, но время показывали исправно.

«Дали» прицелившись, воткнул в них вилку, словно проткнул чье-то горло, и принялся орудовать ножом. Его лицо расплылось в довольной гримасе.

— Доктор, какое объедение! Божественный вкус! Виви, может, попробуешь кусочек?

— Вот еще! — отмахнулась от него внучка.

— Зря вы отказываетесь, госпожа Виви. Профессор Ишервуд прислал их в подарок от чистого сердца. — «Я» тоже подключился к уговорам. — Действительно, очень вкусно.

— Не хочу, не буду! Ни за что! — закричала Виви.

«Я» оторопел: никак не ожидал нарваться на столь резкий отказ. От напряжения ее лицо сделалось мертвенно-бледным.

Затем — шаг за шагом — повторились все события вчерашнего вечера. В столовой Виви делалась просто сама не своя. Она снова попыталась вонзить в грудь вилку, «Я» опять остановил ее приступ и вышел за дверь. Все в точности, как в прошлый раз.

Мой замысел состоял в следующем: «Я» думал, что, накормив Виви мягкими часами, мы сумеем преодолеть ее психологическую неприязнь к механизмам. Но этот план полностью провалился, и все потому, что по легкомыслию «Я» не учел того, как далеко зашла ее анорексия.

На следующий день «Я» вернулся в TOKYO. Теперь в запасе оставался лишь один вариант. Нужно было как можно скорее запустить в производство искусственные органы из мягких материалов на новых белках, открытых профессором Ишервудом. Пока Виви еще держалась на питательных уколах, но никто не знал, как долго это продлится. Если болезнь будет прогрессировать и дальше, она может отказаться и от уколов и окончательно уморить себя голодом. Смерть от истощения за столом, ломящимся от яств. Такая участь ожидает грешников в голодном круге ада: стоит им прикоснуться к еде, и ее тотчас охватывает пламя.

К тому же комплект мягких внутренностей позволит «Мне» убить разом двух зайцев, рассудил «Я»: спасти Виви от мучительной смерти и выдать ее замуж за профессора. Иного выхода нет.

Переговоры прошли на удивление просто. Точнее сказать, лучшие японские компании чуть не передрались за право работать с изобретением профессора, а тот, конечно, не имел ничего против.

«Я» взял на себя обязанности по ведению патентных дел от имени Виви и Ишервуда и с жаром принялся за непривычную работу. Похоже, несмотря на все доводы рассудка, в глубине души «Я» по-прежнему любил Виви. Иначе откуда взялось во «Мне» такое рвение в коммерческих делах? Но если любить значит бороться за счастье своей избранницы, «Мне» не в чем было себя упрекнуть.

Через несколько дней переговоры благополучно завершились. В приложении к договору были записаны обязательства производителя: первым с конвейера сойдет комплект внутренних органов из нового материала, предназначенный для Виви. Оставалось только уговорить ее на повторную операцию.

В тот вечер «Я» выпивал в одиночку. Алкоголь слегка горчил, а в душе у «Меня» сладко ныла какая-то струнка. Ну вот и все. Теперь «Мне» останется только полюбоваться на Виви в подвенечном платье. Ее с профессором осыпят рисом и конфетти и отправят в свадебное путешествие. А «Я» буду смотреть им вслед.

4

Однако оказалось, что до конца моей марсианской эпопеи было еще далеко. На следующий день обстоятельства переменились самым решительным образом. «Мне» доставили срочную телеграмму от Виви:

«ДЕДУШКА ПОМЕШАЛСЯ ЗПТ МАРС ТАЕТ ТЧК»

Что у них там стряслось? «Я» снова отправился на Марс.

Смысл телеграммы мгновенно дошел до меня, как только «Я» оказался один в обезлюдевшем космопорту. С Марсом происходили странные метаморфозы. Из усадьбы «Дали» они метастазами расползались по марсианской пустыне.

«Я» разыскал брошенный кем-то джип, влез в него и, бормоча себе под нос: «Ну и дела!» — погнал машину к усадьбе. На Марсе нет дорог: джип несся через пустыню, поднимая тучи красного песка.

Море песка окружало «Меня» со всех сторон, покуда хватало глаз. Разбросанные по пустыне белые скалы преобразились, превратив пейзаж в репродукцию «Атавистических останков дождя» Дали: их контуры подтаяли, углы сгладились, а поверхности свернулись гигантскими коконами. Стволы сухих деревьев поддерживали норовившие рухнуть громады. Хотя нет, если приглядеться, то никакие это не деревья: белые плавящиеся скалы опирались на костыли. Время застыло, а может, и вовсе исчезло, оставив после себя зловещий вакуум. И в него по капле начал просачиваться безумный хронотоп Дали, словно морской прибой, накатывая, погребал под собой берег. Мой джип увяз в этой временной трясине и тоже начал размокать в ее ядовитых испарениях.

А точнее, моя машина постепенно становилась съедобной.

Не оставалось ни капли сомнений в том, кто виновник происходящих на Марсе катаклизмов. «Дали» собственной персоной, больше некому! «Ну давай, черт возьми, соображай!» — понукал «Я» себя, с трудом сдерживая дурноту, подступающую от ужаса перед наползающим сюрреалистическим пейзажем. Все ясно: мягкие часы, попав в ненасытную утробу «Дали», выпустили на свободу паранойяльные фантазии, спавшие в его подсознании.

«Я» постарался восстановить общий ход событий. Поглотив текучие часы, гипертрофированное обжорство старика обрело жизненную силу и расправилось с марсианским временем. Его могучий желудок переварил непрочное время этой планеты и отрыгнул его обратно. Да, все именно так. Пространство и время здесь такие хрупкие, что утроба «Дали» справилась с ними без труда.

Вид за окном джипа подтверждал мои страхи: пустыня вокруг — лишь отрыжка, исторгнутая из его чрева: таким писал свой иллюзорный мир Сальвадор Дали, о таком мире мечтал его потомок. «Дали» наверняка захочет еще раз пожрать — нет, он уже пожирает — этот ставший съедобным мир.

И вот тогда в самом сердце пустыни «Мне» довелось пережить настоящий УЖАС.

Виви ждала «Меня» за воротами усадьбы.

— Ага, вы все-таки приехали! — И она, подбежав, прижалась ко «Мне» всем телом. — Добрались без приключений?

— За мной гнались чудовища из фантазий Дали!

— А, эти...

Виви тоже знала о них. Стадо гигантских — их головы маячили высоко над землей — слонов с картины Дали «Искушение святого Антония». Эти привидения неслись на своих насекомьих ногах, тонких и длинных, как у пауков-водомерок, а впереди скакала белая лошадь. Они всем стадом гнались за моим джипом, легко скользя по поверхности.

— Ну что там происходит у вашего дедушки? — спросил «Я».

— Он у себя. Жрет без устали, словно оголодавший за зиму волк.

— А что именно?

— Все подряд, что под руку попадется. Столы, стулья, кровати, даже телефон — ему все годится. Все, что есть в доме, даже стены. Скоро от усадьбы ничего не останется.

— Ох, если бы только от усадьбы — пробормотал «Я». Да, все именно так, «Я» оказался прав.

Мы с Виви, обнявшись, вошли в дом, и тут «Меня» охватила паника. Дом стал живой плотью, он уставился на «Меня» всеми стенами, словно говоря: «Что же ты стоишь, сожри меня, ну давай, вцепись зубами».

Мутации внутри дома зашли еще дальше. Сальвадор Дали в свое время говорил, что в будущем здания станут «пушистыми и мягкими». Усадьба приближалась к его идеалу: пол, стены, потолок как будто ожили, в них заструилась кровь, зародились мириады волосяных луковиц и проросла свежая короткая шерстка.

«Дали», обосновавшись в самой глубине усадьбы, пожирал каминную доску. Он уставился на «Меня» безумным взглядом людоеда.

— О, ты, выходит, снова на Марсе? Погрызешь? — и протянул «Мне» недоеденную ножку стула.

— Благодарю, что-то не хочется, — ответил «Я». — Да, аппетит у вас отменный.

— Ну так ведь надо доесть дом как можно быстрее, иначе он просто стухнет. Сам видишь, какая жара.

— Да, действительно, очень жарко. — «Я» решил не спорить с параноиком, с интересом наблюдая за симптомами его болезни.

Старик развалился на полу и чавкал каминной доской. В этот момент он казался вождем племени каннибалов, опьяневшим от обилия жратвы, впавшим в экстаз самодержцем империи обжор. Впрочем, старик ест, конечно, не только для того, чтобы набить себе брюхо. Его мучает первоголод: бесконечная, ничем не утоляемая жажда насыщения, участь всего живого. Вечный голод. Ну ничего себе, как же ему удается лопать и лопать вот так, без перерыва. Выходит, мания «Дали» выбросила его желудок в другое измерение, разорвав путы реального времени и пространства. Иного объяснения «Я» не находил. Иначе ненасытная жадность давно разорвала бы его утробу в клочки. Увы, положение гораздо серьезнее, чем «Я» предполагал. Чудовищный аппетит старика будет безудержно расти и поглотит не только усадьбу, но и весь Марс, а за ним Солнечную систему, Млечный Путь, всю Вселенную...

Ночью «Мне» приснилось, как «Дали» обгладывает Марс. От планеты остался лишь бесформенный кусок наподобие яблочного огрызка.

Очнувшись от кошмарного видения, «Я» обнаружил, что каменные стены моей спальни тоже потихоньку подтаивают. О Господи, нет, они же собираются сожрать «Меня», вон на поверхности уже капельками выступила слюна.

Издав дикий вопль, «Я» пулей вылетел из комнаты, напролом ринулся через сад и, перемахнув через ограду, выскочил за пределы усадьбы.

Дом, преображенный бредом «Дали» в съедобную субстанцию, обрел повадки хищника. Хотя, если задуматься, вряд ли можно было ожидать чего-то иного.

«Жри или сожрут тебя» — таков закон этих плотоядных джунглей. Так что неудержимое обжорство «Дали» подстегивает страх: он спешит поскорее разделаться с домом, пока тот не поглотил его самого.

5

Нельзя было терять ни минуты. Дождавшись утра, «Я» отправился к профессору Ишервуду.

— Вот, значит, как, понятно, понятно... — профессор выслушал мой рассказ со всей серьезностью. — Итак, субъективная паранойя «Дали» просочилась в объективный мир и воплотилась в его реальности. И теперь его безумием заражено все, вплоть до неодушевленных предметов.

— Именно так, — согласился «Я». — Поэтому спальня и попыталась сожрать меня.

— Вы, вероятно, знаете, что в шесть лет Сальвадор Дали хотел стать поваром, затем — Наполеоном. Впоследствии эти детские желания немало повлияли на его живопись. Так вот, они просто не могли не передаться его марсианскому потомку. А значит, можно предположить, что жестокая властность Наполеона и фантазии кулинара перемешались в подсознании «Дали», слились в единое целое. И то, что происходит с нашей бедной планетой, — лишь проекция этой гремучей смеси во внешний мир.

— Пожалуй, что так, — сказал «Я», не переставая удивляться мастерству профессора по части теорий. — Иными словами, в его мире царит кулинарная деспотия.

— Как вы сказали, кулинарная деспотия? Хм-м, — профессор пару раз кивнул. — Но сейчас «Дали», переделывающий Марс согласно своим фантазиям и желаниям, пребывает именно в поварской ипостаси. Все, что попадется ему под руку, годится в готовку, все идет в пищу.

— Однако в этом мире действует закон джунглей: либо ты, либо тебя. По пути к вам я проезжал через окрестные города и деревни. Везде одно и то же: люди пожирают все подряд, набивают себе брюхо, как одержимые. Ведь иначе они могут оказаться в пасти у своего собственного обеда. У них не осталось времени ни на работу, ни на живопись, ни на обычные разговоры.

— Да, плохо дело, — вздохнул профессор. — Видите ли, здесь, на Марсе, объективность реальности — независимость вещи в себе — весьма спорный вопрос. Уж слишком она подвержена влиянию субъективного сознания. У нас постоянно происходят подобные истории.

— А что, есть и другие примеры?

— Да, один торговец льдом, у которого жара уничтожила весь товар, пришел в такое неистовство, что всё вокруг в радиусе десяти метров упрятал под ледовым панцирем.

— И что дальше?

— А ничего, выглянуло солнышко и растопило замерзший городок. Но с «Дали» такой фокус, увы, не пройдет, слишком уж сильна его паранойя. Или вот еще, — продолжал профессор. — Родители наказали ребенка за то, что он плохо ел за столом, а тот в отместку наложил на еду заклятие. И все продукты в городе обратились в камни.

— Похоже на колдовство, — заметил «Я».

— Да, у нас на Марсе слишком ломкие пространство и время, как раз то, что нужно для магии и чародейства.

На улице по-прежнему стояла жара, и воздух потихоньку пропитался ароматами еды: попахивало чем-то сладким, откуда-то несло жареным мясом. Вокруг бушевал такой водоворот запахов, словно мы прогуливались по улице, застроенной всевозможными ресторанами, кондитерскими и лавочками со спиртным. — Невыносимо, — заметил «Я», закрывая окно.

— Эх, неужели ничего нельзя поделать? — грустно сказал Ишервуд.

И тут «Меня» озарило:

— Профессор, есть одно действенное средство. Вы сами его подсказали мне историей про мальчика-малоежку. Нам надо обратиться за помощью к Виви.

— К Виви? — профессор взглянул на «Меня» с подозрением.

— Да, именно к ней. Направим ее анорексию против обжорства деда. В подсознании Виви достаточно потенциальной энергии, чтобы побороть его.

Эта идея пришла ко «Мне» не случайно.

С точки зрения психологии анорексия напрямую связана с экзистенциальными свойствами пространства. В моей практике была пациентка с таким диагнозом. Стоило кому-то переступить невидимую границу ее личного пространства, как ею немедленно овладевал приступ болезненного стыда. Она была дочерью хозяина ресторанчика на окраине и иногда помогала отцу, принимая заказы. Среди клиентов попадались вульгарные типы, не упускавшие случая шлепнуть или ущипнуть симпатичную официантку. Так что работа вскоре стала ей невмоготу. Постепенно болезнь прогрессировала, захватывая все новые территории. Теперь стыд охватывал ее и от чужого взгляда, а приступ могли спровоцировать не только люди, но и предметы, прежде всего кухонная утварь. Ее пример показывает, что анорексия рождается из страха перед вторжением в личное пространство: сама мысль о том, что еда нарушит границы тела, попадет внутрь, может навести на больного ужас.

— Разумеется, с Виви все во много раз запутанней и серьезней, — сказал «Я». — У нее в подсознании копится страх и ненависть к деду с его болезненным чревоугодием, унаследованные от матери еще в младенчестве. Но в то же время «Дали» заменил ей рано ушедшего отца. Так что вдобавок он — главный герой ее Эдиповых переживаний. И вот еще что. Похоже, мать Виви была его любовницей.

— Да, знаю, — ответил профессор. — У нас на Марсе это обычное дело, так что удивляться не приходится.

I— Да уж, — продолжал «Я». — Стоит ли сомневаться в том, что в детстве Виви ненавидела деда, опасаясь, что тот отнимет у нее мать. На уровне подсознания, естественно. Но ненависть к «Дали» и отвращение к его постоянному обжорству год за годом накапливались в подкорке.

— Выходит, анорексия Виви — это реакция на болезнь деда?

— Именно так, — ответил «Я» с уверенностью. — Больные анорексией часто жалуются, что не в силах правильно определить расстояние. Предметы представляются им более далекими, чем на самом деле. Вот вам и еще одно доказательство того, что это нервное расстройство теснейшим образом связано с чувством пространства. Причины могут быть самыми разными, но течение болезни происходит по одной и той же схеме: от пространственной самоизоляции к отказу от приема пищи. Ведь люди от рождения одинокие существа. Под нашей кожей таится замкнутая вселенная, внутренний мир. Только взрослея, мы учимся взаимодействовать с окружающим миром, вселенной вне нас. Узнаем, как она устроена, встречаем других людей. И при овладении навыками коммуникации важную роль играет пространство, в котором проходит прием пищи. Проще говоря, мы учимся общению за едой, у семейного очага. Привязанность и доверие, возникающие за общим столом, открывают окно из внутреннего мира во внешний, связывают обе вселенные воедино. Интересно, а как обстояли дела с домашним уютом в семействе «Дали», пока росла Виви?

— Вряд ли атмосфера в этом доме отличалась особой теплотой, — заметил профессор.

— Вот и я так думаю. — У «Меня» перед глазами промелькнула сцена с костылем: сколько взаимной ненависти было в их споре! — Когда Виви поехала учиться на Землю, скрытые тенденции, заложенные еще в детстве, проявились и привели к неврозу из-за операции по пересадке искусственных органов. Внутренний отказ от окружающего мира принял форму фобии, боязни механических аппаратов. И ее анорексия — просто еще одно проявление этого отторжения.

— Что вы имеете в виду?

— Все желания Виви, направленные вовне, подавлялись властным, жестоким дедом и холодной атмосферой, царившей в семье. В ответ Виви сама начала отвергать окружающий мир. По правде говоря, ее фобия — одна из форм неприятия земной цивилизации, не более того. Она, естественно, и не догадывается обо всей этой истории с пересадкой органов. Но подсознание-то не обманешь. Механизмы стали для нее символом безразличия внешнего мира. И в то же время она носит в себе частицу этой бездушной вселенной. Это противоречие сводит ее сума. Внутренний голос запрещает ей принимать пищу, ведь это тоже чужое, инородное тело. Да и не только пищу: точно так же она отвергает мужчин, посмевших приблизиться к ней, объявив себя ее женихами.

— Как ей должно быть трудно, а все же для нас двоих она сделала исключение.

— Ну, в общем, да, — замялся «Я». — Каждый из нас для нее что-то вроде потенциальной фигуры отца, которого у нее толком и не было. Ее подсознание, так и не выросшее из младенчества, с одной стороны, отвергает его, а с другой — тоскует по образу отца-защитника, рыцаря, которой спасет ее от ужасов внешнего мира.

— Да-да, — закивал профессор. — Но давайте вернемся к начальной задаче. Что именно нам предстоит сделать?

— Мы расскажем Виви всю правду о механизмах, работающих у нее внутри. Это известие должно ввергнуть ее в панику и на мгновение сдернуть завесу, разделяющую сознание и подсознание. Освобожденная энергия бессознательного, взорвавшись, выплеснется наружу. И это будет энергия полного, всеобъемлющего отрицания. Думаю, ее неприятие не ограничится чем-то одним, а будет направлено в самую сущность окружающего мира, и, прежде всего, нового съедобного мира, мутировавшего под натиском фантазий «Дали». И тогда... — «Я» заметил, что профессор начинает понемногу воодушевляться моими идеями. — Тогда его мир рухнет. Вырвавшаяся на свободу энергия, не сдерживаемая сознанием, фонтаном брызнет наружу и вернет растекшийся мир в его прежнее несъедобное состояние. В крайнем случае, если напряжение будет слишком сильным, мир отступит, а то и вовсе исчезнет из окружающего ее пространства.

— Это слишком опасно! — воскликнул профессор.

— Боитесь исчезновения мира?

— Господи, какая мне разница, что станет с миром, — закричал престарелый герой-любовник. — Мне страшно за Виви!

— В таком случае, вам не о чем беспокоиться, — уверил «Я» его. — Как только Марс вернется в свое нормальное состояние, мы немедленно отправим Виви на Землю и проведем необходимую операцию. Механизмы в ее теле заменят искусственными органами из ваших мягких материалов.

— И этого будет достаточно?

— Да, разумеется. Помните, я говорил вам о своей давней пациентке. Так вот, после того, как ей удалили миндалины и вырезали аппендикс, ее анорексия немедленно прошла сама собой.

— Отчего, интересно?

— Операция стала как бы слуховым окошком между двумя мирами, извне разомкнула оболочку ее личного пространства и излечила психологическую травму.

— Вот как, значит, операция на теле может помочь больному рассудку. Так что же мы медлим? К делу, к делу! — поторопил «Меня» внезапно приободрившийся профессор.

6

Окружавшие нас предметы готовы были вот-вот разлиться, вытечь из привычных контуров, но пространство странным образом расчистилось и сохраняло полную безучастность. Мы с профессором, пошатываясь, добрели до усадьбы «Дали». Чем ближе мы подходили, тем заметнее становились метаморфозы, даже землю под ногами обратившие в съедобную субстанцию. Наконец мы вступили в дом, полностью превратившийся в пищу. Казалось, что в белых стенах поселились термиты, безжалостно прогрызающие ходы в их плоти.

Мы не встретили «Дали», похоже, он забрался в какой-нибудь укромный угол. В воздухе раздавались лишь хруст и чавканье, перемежающиеся отрыжкой, словно в доме поселилось привидение.

Выкликая Виви, мы вышли к пруду во внутреннем дворике, окруженном галереей. Теперь в его берегах бурлила густая ароматная похлебка.

Профессор ткнул «Меня» в бок:

— Глядите скорее, вон там.

В пруду барахталось несколько девушек: небось решили полакомиться супчиком и сами оказались в его хищной утробе.

— Местные крестьянки. Мародерством решили заняться, не иначе, — сказал профессор.

— Да уж, — ответил «Я», заметив среди тел, наполовину переварившихся в этом плотоядном бульоне, Кармен, свою недавнюю знакомицу из паба. Ее тело размякло под действием пищеварительных соков и выглядело так аппетитно, что, честно говоря, у «Меня» потекли слюнки. — Что же мы стоим, может, им еще можно помочь, — «Я» подбежал к кромке пруда, увлекая за собой профессора.

Нам удалось вытащить только Кармен. Остальных девушек утянуло на самую середину и спасти их не было ни малейшей возможности. Обнаженное тело утопленницы, распростертое на траве, бесстыдно открывало нашему взгляду свои пышные прелести. Зрелая чувственность ее фигуры контрастировала с хрупким изяществом Виви.

Профессор, склонившись, осматривал ее.

— Кости, похоже, целы, — сообщил он.

— Если только наша операция увенчается успехом, ее можно будет спасти. Главное, что не пострадал скелет, то, что Дали в своих рассуждениях о натурщицах называл «остовом объективной материи»[52]. Однако стоит поспешить, иначе сознание «Дали» может растопить и нашу реальность.

— М-м-м, — Ишервуд, вздрогнув, с трудом очнулся от созерцания все еще влажного тела Кармен: роскошные горы грудей, изгибы бедер, черные заросли внизу живота. Он выглядел как одержимый, в уголках губ застыла слюна.

— Если замешкаемся — рискуем сами заразиться каннибализмом, — проговорил профессор.

По галерее, увешанной картинами Дали, мы добрались до комнаты Виви. Она была у себя. Здесь был последний островок прохладной рациональности, обещавшей нам спасение в обезумевшем доме.

— Госпожа Виви, — объявил профессор, — у нас к вам серьезный разговор.

Мы по очереди принялись излагать ей наш план. Виви напряженно слушала, не спуская с нас проницательного взгляда. На все наши уговоры она лишь кивнула:

— Хорошо.

— Вы должны будете во всем следовать нашим указаниям, — с этими словами профессор достал из кармана обломок мебели, подобранный где-то по пути и протянул его Виви. — Вы должны съесть это. Прямо здесь и сейчас.

— Съесть? У вас на глазах?

— Именно так. Понимаю, насколько это мучительно, но все же прошу вас преодолеть себя. К тому же мы вам не чужие, разве не мы ваши самые преданные друзья? — подбодрил ее «Я».

— И все же... — Виви никак не могла решиться.

— Пожалуйста, вы должны запихнуть этот кусок в себя во что бы то ни стало.

«Я» всунул обломок в ладонь Виви. Мелко дрожа от напряжения, она боязливо прикоснулась к нему губами.

— Нет, не могу.

— Прошу вас, будьте мужественной.

— Нет, мне слишком стыдно. Легче умереть.

— Ну, соберитесь же, — взмолился «Я».

— Хорошо, только пусть господин Ишервуд выйдет за дверь, — сказала Виви.

На лице профессора промелькнуло легкое удивление, но тем не менее он безропотно вышел в коридор. Мы с Виви остались одни.

— Ну, давайте же!

Виви побледнела. Трясущимися руками она поднесла обломок ко рту. Дотронулась до него губами. Жгучий стыд заставил ее покраснеть.

— Нет, так не пойдет. Глотайте как следует.

Ее зрачки затуманились. Повинуясь моему приказу, она отчаянно боролась с запретом внутреннего голоса.

— Нет, не могу. Не могу.

— Ну что же, попробуем еще разок. — «Я» подавил в себе всякое чувство жалости и снова вложил ей в руку отброшенный обломок.

— Хорошо, я съем это. Только ради вас.

На глаза у нее навернулись слезы. Она зажмурилась. И — дернув шеей — проглотила.

Вот оно!!

Дождавшись нужного момента, «Я» почти закричал:

— Вашим телом управляют механизмы! Их вживили на Земле после той аварии.

Не успел «Я» закончить, как страшная сила отшвырнула «Меня» к стене. Это мощная энергия ее подсознания отторгала весь окружающий мир, в том числе и «Меня».

Ну а потом...

Так мы спасли Марс, который вот-вот должен был снова исчезнуть в желудке «Дали».

Виви в сопровождении профессора полетела на Землю и сделала повторную операцию. Нашими молитвами операция увенчалась успехом, и Виви избавилась от невроза, разъедавшего ее одинокую душу.

После этого «Мне» по идее следовало стать свидетелем на их с профессором свадьбе. Но вышло иначе.

Ишервуд воспылал страстью к пышным прелестям Кармен, девушки, которую мы спасли из гущи пруда-людоеда. А может быть, он просто догадался об истинном положении дел, когда Виви выставила его из комнаты. Так или иначе, никто особенно не сокрушался по поводу его непостоянства.

Профессор стал совершеннейшим тореадором, иными словами, из Данте перевоплотился в Хосе.

Ну а Виви, разумеется, осталась со «Мной». Богатства мы так и не нажили, но она, кажется, счастлива. Вот родится наш первенец, и пора будет снова отправляться на Марс — познакомить его с прадедушкой.

Дзюнъя Ёкота.

Необычайное происшествие с антикварной книгой

[53]

— Неужели и до такого дело доходит?!

Я даже записывать перестал и уставился на Нитани.

— Ну да. А что оставалось? Иначе эту книгу достать невозможно. — Нитани даже пожал плечами — само собой, мол, это в порядке вещей. Остальные восприняли его слова как нечто само собой разумеющееся.

Я восхищенно кивнул. Прав наш Главный! Этот кружок, именующий себя «Обществом маниакальных библиоманов», выделяется даже среди самых отъявленных фанатов редкостных книг. Его члены и сами это признавали.

Вообще-то я человек совершенно иного круга и весьма далек от подобного рода занятий, но и мне доводилось порой пускаться в довольно рискованные авантюры, чтобы раздобыть позарез нужный материал для журналистского расследования. Однако до такого бесчинства, о котором только что поведал Нитани, я все же никогда не доходил.

— И вас не обвинили в уголовном преступлении? — решил уточнить я.

Вообще-то статейка, похоже, выходила занятная, но все дело в том, как подать материал, иначе проблем потом не оберешься.

Нитани расхохотался.

— Разумеется, нет. Кому же охота штраф платить или в каталажку угодить — даже за очень нужную книгу?

— Все это весьма любопытно. Я просто поражен. Признаться, когда наш редактор послал меня к вам, чтобы сделать статью для журнала, у меня просто руки опустились. Эту рубрику мы ведем на двоих еще с одним парнем. Так вот, ему досталось «Общество любительниц горячих источников», в котором состоят студенточки женских вузов. Меня даже завидки взяли... Но у вас я такое узнал! И теперь не жалею о том, что мне дали именно это задание.

Это не было лестью, я говорил от души.

— Неужели? А может, и впрямь куда соблазнительней понежиться на источниках с молоденькими девицами? У нас тут одни неопрятные старикашки, да и дом — хибара хибарой. Ваш приятель, поди, сейчас лакомится деликатесами в гостинице, а нам, кроме кофе, и предложить нечего... — Хозяин дома, Мидзусва — он был вроде старосты кружка — подлил в мою чашку горячего кофе.

Я склонил голову в знак благодарности.

— Вы, верно, даже не подозревали, что в нашем мирке бурлят такие тайные страсти? — с легкой насмешкой спросил Итиура, самый старший среди собравшихся.

— Признаться, нет. То, что монеты и марки чем старинней, тем ценнее — это понятно. А вот книги... Я всегда полагал, что антикварная книга — это непременно старинная, очень старая книга. Но, похоже, я ошибался.

— Прелесть коллекционирования редких книг в отличие от марок и всего прочего заключается в том, что ценность книги определяет для себя сам коллекционер. Стоимость марки неизменна и от владельца не зависит, а вот стоимость редкой книги — дело другого рода. Для того, кому она интересна, это сокровище, а для того, кто равнодушен к данной области знаний, — вещь бесполезная, даже если он и любитель редких изданий. А потому цены на редкие книги меняются в отличие от цен на марки, — пояснил Итиура, прихлебывая кофе.

— Для человека далекого от коллекционирования книг, кажется диким — тратить такие деньжищи на замызганные книжонки. Обывателю не понять, какой восторг испытывает коллекционер, заполучив вожделенную книгу. Ради этой минуты люди идут на поистине отчаянные поступки — вроде того, о чем только что поведал Нитани-сан[54]. И это еще цветочки, — добавил Мидзусава.

— И что, вы знаете много таких историй? — встрепенулся я.

— Достаточно, — кивнул Итиура.

Я даже подался вперед:

— А вы не расскажете хотя бы одну?

— Ну что ж... Извольте. Есть такой коллекционер — Хатта-сан. Он самый молодой у нас в кружке. Сегодня он не пришел... Так вот однажды, чтобы заполучить желанную книгу, он проделал нечто невероятное! Детектив, да и только!

— Может, вы слышали... В наше время редкую книгу можно добыть тремя способами, — уточнил Ёда, отличавшийся щеголеватостью. — Способ первый: бегать по букинистическим магазинам, пока не свалишься с ног. Способ второй: приобретать книги на выставках-продажах, которые проводятся в антикварных салонах и магазинах. И наконец, способ третий — отправлять письменные заявки. Ведь все букинистические магазины Японии рассылают свои каталоги с последними поступлениями. Что же до письменных заявок, тут тоже есть два варианта. Некоторые книготорговцы продают книгу тому претенденту, чья заявка поступила раньше — в порядке поступления заказов. Другие сначала собирают все присланные открытки, а затем уж проводят розыгрыш.

— Ну, и?.. — не утерпел я.

— Так вот... однажды — года три назад Хатта-кун[55] получил с Хоккайдо каталог, в котором обнаружил книгу, которую долго и безуспешно искал. К счастью, книготорговец не имел торгового помещения, так что принимал заказы только по почте. Выяснив это, Хатта-кун отправил открытку с заказом, а сам, не медля ни минуты, сел в самолет и вылетел на Хоккайдо. Прибыв на место, он снял номер в гостинице, неподалеку от дома книготорговца...

— Номер в гостинице? А зачем? — удивился я. — Ведь он же отправился на Хоккайдо, чтобы уломать книготорговца уступить эту книгу лично ему. Разве не так?

Итиура усмехнулся.

— Нет, это было бы слишком банально. Так поступил бы человек без воображения. Нет, Хатта-кун не таков. Зарегистрировавшись в гостинице, он сразу отправился проследить, в котором часу доставляют почту книготорговцу. И со следующего дня стал тайком подкарауливать и регулярно изымать из почтового ящика все прочие открытки с заявками на нужную ему книгу. Разумеется, он рвал их и выбрасывал. Все это Хатта-кун проделывал ежедневно в течение всей недели — вплоть до истечения срока подачи заявок.

— А, понял! В итоге до букиниста дошла только одна заявка — от Хатты-сан. И он заполучил свою книгу без всякого розыгрыша!

— Именно так. Уж на что мы ко всему привычны, и то рты пораскрывали от изумления, узнав об этом. Конечно, Хатте-кун повезло, что этот торговец продавал книги только по каталогам, так что другие открытки с заказами можно было запросто выкрасть. Но все равно его действия граничили с настоящей уголовщиной! — рассмеялся Ёда.

— Наверное, книга была очень ценная и дорогая, раз он отважился на такое? — поинтересовался я.

— Да что вы! От силы пять тысяч иен стоила. Хатта-кун говорил, что авиабилет и номер в гостинице обошлись ему в неизмеримо большую сумму — где-то около ста тысяч. Но уж больно ему хотелось заполучить книгу. Так что, видите, дело отнюдь не в цене. — Итиура кивнул и обменялся взглядом с Нитани и Ёдой.

— Потрясающее упорство! Здорово, что книга попала в нужные руки. А можно опубликовать эту историю в нашем журнале?

— Думаю, можно, — кивнул Мидзусава. — Если, конечно, изменить имя героя и вместо Хоккайдо перенести место действия, скажем, на Кюсю или Сикоку.

— Так и сделаю! — обрадовался я, делая пометки в блокноте. — Ну, а из своего опыта можете рассказать что-нибудь этакое?

— Ну, вообще... Хотя это не совсем по теме, — не то что история с Хаттой... О подобных проделках, что квалифицируются как преступные деяния, можно рассказывать бесконечно. — Ёда щелкнул зажигалкой и закурил сигарету.

— Расскажите, умоляю! Если вы не хотите, чтобы это попало на страницы журнала, обещаю хранить вашу тайну. Клянусь! — Я изобразил на лице торжественно-серьезную мину.

Я уже говорил, что, получив от Главного это задание, просто в отчаяние пришел, но теперь, после рассказанных закулисных историй, настроение мое резко переменилось. Меня охватил настоящий охотничий азарт. Неважно, если даже не выйдет статьи, все это само по себе невероятно занятно!

Ёда задумчиво склонил голову.

— Послушай, Ёда-кун! А почему бы не рассказать о том дельце? — подначил Ёду Итиура.

— О каком еще дельце? — Ёда изобразил удивление.

— Ну, истории с Гото.

— Ах, вот вы о чем... Вообще-то это не для чужих ушей.

— Да полноте, не бойтесь говорить при господине журналисте. Вы что, забыли, что он... — многозначительно начал Нитани, но оборвал себя на полуслове.

— Ну... Впрочем, да. — Ёда поскреб затылок.

Похоже, «дельце» было весьма щекотливым. Правда, я так и не понял, на что намекал Нитани, имея в виду «господина журналиста» но решил пропустить это мимо ушей. Очень уж хотелось послушать рассказ Ёды.

— Ёда-сан, расскажите, прошу вас! — поддержал я Нитани.

— Ну, хорошо. Так и быть. Только сначала еще по чашечке кофе, — уступил Ёда. При этих словах Мидзусава поднялся с дивана.

— Да хватит с нас кофе. От него только живот вспучит. Лучше виски!

— Но ведь господин журналист на задании, — засомневался Ёда.

— Ничего-ничего, не обращайте на меня внимания, — сказал я.

— Вы, наверное, мастер выпить? — спросил Мидзусава, доставая из серванта бутылку виски.

Я покачал головой:

— Да нет. Я на выпивку слаб. От одной рюмки голова кругом идет, так что какая уж после работа!

Это было действительно так. Двух кружек пива мне хватало, чтобы впасть в полубесчувственное состояние.

— Ну, тогда чашечку оолонга? — предложил Мидзусава. — Чай у меня отменный. Настоящий, выращенный в Китае.

— С удовольствием, — благодарно кивнул я.

Мидзусава смешал всем остальным виски с водой и снова уселся на диван. А Ёда тем временем начал неспешный рассказ.

— Это случилось лет десять назад. Тогда нашего Общества и в помине не было. Но я был знаком с одним человеком, который, как и мы, сходил с ума по редким книгам. Звали его Гото. Познакомились мы на книжной распродаже и, поскольку нас интересовала схожая тема, мы в итоге очень сблизились. — Ёда поднес к губам стакан с виски.

— А вот и чай. Правда, вкус весьма специфический, но оолонг первосортный.

Мидзусава поставил передо мной чай со льдом.

Я взял в руки чашку и слегка отхлебнул. Мидзусава был прав: чай действительно первоклассный, хотя с каким-то особым привкусом. Я еще пару раз отхлебнул и поставил чашку на столик.

— И вот однажды... мы узнали, что на выставке-продаже в одном универмаге будет весьма редкая книга, которую мы с Гото оба искали больше десяти лет. Но предварительные заявки не принимались, так что розыгрыша не предвиделось. Книгу получит тот, кто придет за ней первым. Мы с Гото просто обезумели. Дружба дружбой, но когда речь идет о редкой книге... каждый думает о себе.

Я понимающе кивнул.

— Поэтому я решил занять очередь с ночи, перед открытием выставки. Но это не принесло мне покоя. Ведь любой коллекционер в погоне за нужной книгой поступит точно так же. А значит, и Гото явится в магазин примерно в то же время. А потому, изрядно помучившись, я выяснил окольными путями у работников универмага, где именно в торговом зале будет лежать та самая книга. Теперь у меня было преимущество. Можно не бродить по залу в поисках книги, а сразу бежать в нужное место.

Я снова поддакнул. Мне доводилось бывать на подобных распродажах. В огромном зале горами навалена всевозможная литература, так что откопать там одну-единственную нужную книжонку и в самом деле весьма затруднительно.

— В ночь перед открытием выставки я пришел к универмагу. Но у входа уже дежурил Гото! Меня просто затрясло! Ведь если что-то пойдет не так, я запросто могу упустить книгу. И тут я придумал вот что. Скажу Гото, будто знаю, где лежит книга. А место укажу иное. Раз нам нужна одна и та же книга, скажу я ему, давай сыграем по правилам. Я поделюсь с тобой по дружбе, где она может быть, а уж кому достанется книга, решит случай. Гото ужасно обрадовался. И вот наступило утро. После открытия выставки мы оба ринулись в зал. Ясное дело, книга досталась мне. Но... — тут Ёда запнулся.

Мне не терпелось узнать, чем завершилась эта история, но я не стал торопить Ёду и снова отхлебнул чаю.

— Тут ко мне подошел Гото, которого я направил по ложному следу. Разумеется, он не нашел того, что искал. Увидев в моих руках книгу, Гото оторопел. «Ты! Ты, сукин...» — вскричал он, но вдруг рухнул как подкошенный. Это были его последние слова. — Ёда покачал головой.

— Так он умер?

— Увы. Знаете, меня потрясла его кончина. Конечно, физически я не убивал его, но именно я был повинен в его смерти. Произошло, можно сказать, косвенное убийство.

Ёда, тяжело вздохнув, потянулся к стакану с виски.

— От расстройства Ёда-сан хотел было оставить коллекционирование, но потом передумал. И до сих пор развлекается тем, что морочит голову людям, — добавил Нитани.

Мне даже сделалось неудобно перед Ёдой.

— Морочит голову?.. Сильно сказано. Вы, наверное, шутить изволите... — обратился я к Нитани, пытаясь сгладить неловкость. Впрочем, совершенно напрасно, сам Ёда и не думал отпираться:

— Да прав, прав Нитани-сан. Я и сейчас занимаюсь тем же — признаюсь, я морочу людей и делаю пакости ради счастья обладания книгами. И ладно бы это касалось только коллег-коллекционеров! Но ведь порой моими жертвами становятся совершенно сторонние люди. Воистину, собирание редких книг — это карма...

Ёда даже сгорбился. Неловкое молчание нарушил Мидзусава:

— Ну что, хватит вам материала на статью?

Я кивнул.

— Конечно. Разумеется, тема оказалась не слишком веселой, но такие истории прекрасно передают вашу неистовую одержимость. В этом есть даже что-то зловещее... Для неискушенного читателя, не знакомого с нравами вашего мира, это будет просто открытие.

— Ну что же, прекрасно. Итиура-сан, теперь ваша очередь! — поддел приятеля Мидзусава. — Расскажите нашему гостю что-нибудь занимательное.

— Я? Мне и рассказать-то нечего, — запротестовал Итиура.— Да полноте, не скромничайте. А история с вдовицей?..

Нитани рассмеялся.

— Что за история? — жадно спросил я. — Наверное, что-то захватывающее?

— Вы, полагаю, думаете, речь идет о клубничке? Увы, я вас разочарую. Ничего подобного. Хотите послушать?

— Да, непременно, — настаивал я.

— Ну, хорошо. История незатейливая. Правда, речь в ней пойдет не о редкой книге... Несколько лет назад скончался один очень известный писатель. Вы его, разумеется, знаете. До меня дошли слухи о том, что у жены покойного осталась рукопись неопубликованного романа. И я решил заполучить ее. Заказал я себе фальшивую визитную карточку якобы редактора одного крупного издательства, заявился к вдове. Забрал у нее рукопись под предлогом того, что издательство собирается опубликовать роман. А потом, разумеется, скрылся. Мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Я понимал, что вдова при всем желании не сможет вернуть рукопись. Ведь она не знает ни адреса, ни даже моего настоящего имени. Это уже не просто граничило с преступлением, а было реальным преступлением! Самая очевидная кража — другого названия не подберешь. Ха-ха-ха!

«Совсем не смешно», — подумал я. Но Итиура просто зашелся от смеха. Наверное, хмель ударил ему в голову.

— Но об этом вы в статье не пишите! — посоветовал Мидзусава.

— Разумеется, нет. Как я могу написать такое? Раз мне известно о воровстве, то меня могут запросто обвинить в соучастии. Впрочем, что это я сболтнул... да какое же это воровство?..

Тут захохотал Мидзусава:

— Да полно вам, конечно же господин Итиура — самый настоящий вор! Украл, украл рукопись! — веселился он.

Я просто диву давался. Ну и бесстыдство! Да ведь это явное преступление!

— Да, я — вор! Ради книг я пойду на все — на воровство, на разбой, на убийство! Что такое — убить человека? Сущий пустяк! Не вижу в этом ничего особенного! — просто взревел Итиура в ответ на замечание Мидзусавы. Похоже, виски оказалось не очень качественным.

— Тише-тише, успокойтесь, Итиура-сан! — попытался урезонить буяна Нитани.

— Ах, ты не согласен?! Ну-ка, а что ты, собственно, можешь мне возразить?! — буйствовал Итиура. Лицо у него стало багровым. Его совсем развезло, хотя выпил он не так уж много.

Я повернулся к Мидзусаве.

— Кстати, Мидзусава-сан! Когда я позвонил вам, чтобы договориться о встрече, вы обмолвились, что вот-вот вам в руки попадет одна весьма редкая книга. И что же, вам удалось ее заполучить? — Хотя Итиура утихомирился и даже начал клевать носом, я счел за благо сменить тему. Атмосфера была слишком накалена, чтобы продолжать беседу о воровстве.

— Да, удалось. Хотите взглянуть? Вообще-то мы неохотно показываем свои приобретения посторонним. Дилетанты не способны по достоинству оценить книги и зачастую небрежно обращаются с ними. Но вы — особый случай. Подождите минуточку.

Мидзусава поднялся с дивана и взял книгу со столика, стоявшего рядом с сервантом.

— Вот она.

Книга была совсем новенькая, чистенькая. Не скажешь, что антикварное издание. На кремовой обложке алели иероглифы. Называлась «Тьма», автор — Сюнсэцу Ёкояма. Издание было в европейском переплете, с неразрезанными страницами.

— Какая красивая!

— Пожалуй. Издание тысяча девятьсот тридцатого года, но еще не разрезанное. Так что книгу никто не читал, — пояснил Мидзусава, любовно поглаживая обложку.

— Я никогда не слышал про такого автора. Он — известный писатель?

— Хороший вопрос. Это сборник стихов, а автор — очень известный писатель. Его каждый школьник знает. Но здесь стоит его псевдоним. Дело в том, что это весьма специфические стихи. Сейчас такое называют порнографией. До сих пор считалось, что в мире не существует ни одного экземпляра данной книги. И никогда не существовало. Такая вот редкость.

Лицо у Мидзусавы покраснело, речь сделалась возбужденной. Было видно, что он на седьмом небе от счастья.

— Как это — не существует ни одного экземпляра?

— Полиция конфисковала весь тираж, что называется, на корню. И в свет не вышло ни одной книги. Так, по крайней мере, полагали до сегодняшнего дня.

— А откуда же взялась эта?

— А вот откуда. Какой-то работник переплетной мастерской утаил несброшюрованные листы сборника и одну из уже отпечатанных обложек. Потом сам переплел книгу. Я, помнится, слышал что-то в этом роде, только не знал, верить ли. Но в прошлом месяце тот человек умер, а его родственники, даже не подозревая об истинной ценности книги, снесли ее в букинистическую лавку. Так я узнал, что сборник действительно существует! — Мидзусава просто не мог скрыть ликования.

Я взглянул на книгу в его руках.

— То есть это что-то вроде инкунабулы, и другой такой в мире нет?

— Именно! — подтвердил Нитани.

— Существование этой книги да еще в таком переплете и в неразрезанном виде — просто чудо. Невероятно! — Ёда даже невольно вздохнул.

— Значит, выигрыш пал на вас? — поинтересовался я у Мидзусавы.

— Нет. Магазин, который приобрел эту книгу, известил всех коллекционеров, интересующихся подобного рода изданиями. И устроил аукцион. Пришло человек двадцать.

— Так вы ее купили?

Мидзусава кивнул.

— Простите меня, но сколько же вы заплатили? — не удержался я. Меня так и подмывало задать этот вопрос.

— Ровно пятьдесят миллионов иен, — невозмутимо ответствовал Мидзусава.

— Пятьдесят миллионов иен! — поразился я. В изумлении я машинально взял чашку и залпом допил остаток чая. — Возможно, какая-нибудь картина или антикварная вещь стоят дороже, но все же... Что ни говори, раритет. — От услышанного у меня вдруг защемило сердце.

— Дилетантам, возможно, цена покажется непомерной, но ведь это — единственный в мире экземпляр!

— Я понимаю, что мой вопрос неприличен, но... Как вам удалось расплатиться? — снова не удержался я.

Конечно, бестактно было спрашивать о таких вещах, но ведь Мидзусава — мелкий служащий в фирме средней руки. Да и квартирка у него более чем скромная, никогда не скажешь, что хозяин — состоятельный человек.

Мидзусава расхохотался:

— Сразу видно журналиста! Такие вопросы... Видите ли, книгу-то я на торгах получил, а вот расплатиться и не надеялся. Вы же понимаете, я отнюдь не богач. Живу на одно жалованье. Даже если собрать все, что у меня есть, не наберется и одной десятой части нужной суммы. И какой банк даст кредит в пятьдесят миллионов под книгу? У них и гроша ломаного не вырвешь. Можно, конечно, взять заем под зарплату, но все равно такую сумму никто не даст. А книгу на аукционе я заполучил при условии, что внесу сразу всю сумму наличными, но, поскольку меня давно знают в этом магазине, удалось договориться о недельной отсрочке, — сказал Мидзусава.

— Так вам все же удалось собрать деньги за это время? — не унимался я, ощущая в груди странное трепыхание.

Поскольку книга была у Мидзусавы в руках, получалось, что он все-таки раздобыл деньги.

— Ну-у, в итоге... Вообще-то возможности достать деньги не было решительно никакой. Я просто отчаялся. Даже подумывал, не отказаться ли от своей мечты, но тут мне под руку попалась одна старинная книжка, которую я приобрел лет двадцать назад. В ней я и вычитал, как найти выход из подобного совершенно безнадежного положения, — очень серьезно сказал Мидзусава.

— Неужели есть такая книга?

— Да, есть. — Мидзусава кивнул.

— Что же это за книга такая? — заинтересовался я. — Может, и мне когда-нибудь понадобится крупная сумма... Или это секрет?

— Нет. Для вас — не секрет. Раз уж вам столько известно, будет жаль, если вы не услышите конца этой истории. — Мидзусава улыбнулся краешком рта. Странное трепыхание у меня в груди все усиливалось. Перед глазами стоял туман. От духоты, наверное, решил я и потер глаза.

— Книга называется «Общий курс демонологии». Там говорится, что неразрешимую задачу можно решить только одним способом — с помощью дьявола. Ну и, разумеется, описаны способы, как именно вызвать нечистого.

— Мидзусава-сан все сделал в точности так, как было написано в книге. Он совершил магический ритуал, и дьявол предстал пред его очи. Услышав, что Мидзусаве-сан позарез нужны пятьдесят миллионов иен, дьявол пообещал помочь ему. Но в обмен на человеческую душу, — добавил Нитани.

— Вот оно что... — меня охватило глубокое разочарование. Я даже не нашел что сказать. До сих пор разговор был о вполне серьезных вещах, но коль скоро речь пошла о нечистой силе и тому подобном...

Мне все же хотелось как-то отреагировать, но сердце стучало все неистовей, и у меня буквально не было сил пошевелить языком. Я молча смотрел в лицо Мидзусавы.

— Услышав это, я просто обезумел от радости. Но ведь продать дьяволу душу означало расстаться с жизнью. А меня отнюдь не радовала подобная перспектива, ни за какие деньги. Я лихорадочно соображал, что же делать. Наконец я спросил у дьявола, устроит ли его чужая душа. Тот ухмыльнулся и сказал, что устроит, — если только это будет человеческая душа. При этом я должен выполнить это условие в течение недели. На том мы и порешили. После чего я получил от дьявола нужную сумму, — закончил свой рассказ Мидзусава.

— Так вы решили расплатиться с дьяволом, убив кого-нибудь?.. — спросил я. Губы мои совсем онемели.

— Именно. Когда вы позвонили, чтобы договориться о встрече, мы тут как раз совещались, чью душу отдать дьяволу взамен моей. Так что ваш визит пришелся весьма кстати. Яд, что мы подмешали вам в чай, не распознает ни один эксперт, так что ваша смерть будет выглядеть абсолютно естественной. Скоро ваше сердце, которое сейчас так неистово бьется, остановится, — проговорил Мидзусава.

— Что... что вы хотите этим сказать?.. — Язык у меня заплетался.

— Поздно говорить. Лучше попрощайтесь с жизнью. Мне вас, пожалуй, даже жаль, но я пошел на это ради книги. Прощайте, я не забуду вас до конца моих дней. Ведь это благодаря вам я получил такое сокровище... И буду хранить его, как зеницу ока. Благодарю, от всего сердца!.. — взяв книгу, Мидзусава радостно показал ее мне.

— Воистину, страсть к редким книгам — это карма, — убежденно изрек Нитани.

Все поплыло у меня перед глазами, и я лишился чувств...

Синдзи Кадзио.

Жемчужинка для Миа

[56]

Пожалуй, более недели прошло с того дня, как отправили капсулу времени. Конечно, поначалу она была в диковинку и не было отбоя от желающих повидать ее.

Сумерки. Я как раз совершал обход, когда мне в глаза бросилась девица лет двадцати, неподвижно стоявшая перед машиной времени. Я почему-то почувствовал странное беспокойство. Перед закрытием зала экскурсантов уже не было, и она в одиночестве стояла перед машиной, пристально всматриваясь в нее. При этом на милом личике выражалось сильное волнение. Точнее говоря, она смотрела не на саму машину, а на сидевшего в ней человека.

На мгновение ее взгляд упал на табличку, объяснявшую идею проекта, но тут же снова перенесся на молодого человека в машине. Девушка попеременно смотрела то на табличку, то на юношу и, как мне показалось, с трудом пыталась унять дрожь. Ее явно обуревали то ли сожаление, то ли раскаяние.

Я не то чтобы прочел ее чувства — я интуитивно ощутил их.

Внезапно губы ее скривились, она закрыла лицо. Прижав к глазам кончики пальцев, и, не в силах больше сдерживать себя, выбежала из зала.

Так я впервые встретился с ней.

В то время я курировал осуществление проекта «Капсула времени».

Я служил в управлении по науке и технике, откуда меня перевели в зал, где разместили машину; среди моих коллег по управлению поползли слухи о моей «ссылке», что, однако, меня совершенно не беспокоило. За повышение жалованья я особо не боролся, а что на новом месте придется жить без коллег, так это даже лучше.

Кое-какие профессиональные знания у меня, конечно, были, но желания углублять их я тоже не испытывал. Так что новая работа казалась мне самой подходящей.

Но я несколько отвлекся от своего повествования. Вернемся, однако, к теме.

Суть проекта заключалась, говоря коротко, в следующем: это была «живая капсула времени». В машину помещают человека с введенной в его подсознание информацией о нашей эпохе, после чего капсулу отправляют в Будущее. Причем такого рода информацию не способны передать ни тексты, ни разнообразные магнитные записи. Иначе говоря, посланец в Будущее является как бы рассказчиком, повествователем, то есть представляет собой одушевленный элемент капсулы времени. Оттого и отбор посланца в Будущее проводился со всем возможным тщанием.

Отправка в Будущее погруженного в анабиоз человека многими считалась негуманной акцией и вызывала протест; а вот новая Теория сжатия времени, позволявшая сжать 85 тысяч минут в одну, признавалась вполне гуманной, что и способствовало реализации идеи «Капсулы времени» в ее настоящем виде.

Аппарат собирались послать в Будущее. Собственно говоря, никуда больше он и не мог «лететь». При этом предполагалось, что не только время внутри капсулы будет сжато в 85 тысяч раз, но и процессы метаболизма у посланца также будут замедленными в со-ответствующих пропорциях.

Словом, один день за пределами капсулы будет равен одной секунде внутри нее.

Так что, пожалуй, правы были специалисты, разрабатывавшие проект: они полагали, что это лишь начальный, пробный вариант будущей машины времени.

Когда входишь в зал, взгляд сразу падает на установленную в правом углу капсулу, по виду напоминающую прозрачного жука-носорога. Высота «капсулы-жука» — 5 метров; там, где у насекомого находятся глаза, на капсуле, подобно усикам, топорщатся две антенны; пятью короткими толстыми темными «ногами» капсула упирается в мраморный пол. Из верхней части «хвоста» тянутся сотни трубочек, проводов — толстых, тонких, самых разнообразных; они вмонтированы в особую стену и соединены с находящейся по другую ее сторону системой контрольно-измерительных приборов.

В верхней половине капсулы за прозрачным пластиком виден юноша лет двадцати трех, избранный быть посланцем в Будущее. Густые брови, четко очерченные губы, ясные глаза — в общем, весьма приятен на вид. У меня, слегка губошлепого, даже возник некий комплекс неполноценности.

Юноша восседает в кресле, сделанном под его фигуру; учтен и фактор эффективного зрительского обзора — воистину роскошный «королевский трон». А поскольку человек абсолютно неподвижен, на ум невольно приходит ассоциация с «живой скульптурой», На мраморном полу лежит его тень. Все вместе являет собой величественное зрелище...

Лично я к этому парню не питал особого интереса. В конце концов, могли выбрать не его, а любого другого. Для меня он был лишь одним из многочисленных, ничем не выдающихся претендентов, в общем, один из многих.

Однако же после встречи с той девушкой во время обхода, я даже почувствовал некоторый интерес К юноше. «Кто он ей?» — подумал я.

Этот юноша так же, как и я, изучал промышленную электронику, окончив университет S., остался там стажером. Его хобби была классическая музыка, и он часто мурлыкал под нос фугу ре минор Иоганна Себастьяна Баха. В позапрошлом году скончался его отец, и он остался один на этом свете. Все это излагалось с прикрепленной к капсуле табличке; видимо, из достаточно скучного резюме были выбраны наиболее яркие факты.

Между тем выбежавшая из зала в полном смятении чувств девушка запала мне в душу.

...Я еще долго стоял, растерянно моргая. Невероятно. Не может быть! Но это действительно снова была она — та самая девушка...

Прошло уже лет пять со времени «запуска» капсулы будущего. И вот я снова увидел ее. Она стояла, тоскливо вглядываясь в капсулу.

Со временем наш проект утратил сенсационность, разговоры вокруг него поутихли. Газеты и ТВ упоминали о капсуле лишь в начале Нового года, по традиции. И тогда люди вдруг вспоминали и удивлялись: «А что, тот эксперимент с капсулой времени все еще продолжается?» Но потом, в череде других новогодних шоу, ярких, волнующих, драматичных, о капсуле как-то сразу забывали. Она стала мгновением прошлого, напоминающим о течении времени.

Естественно, и в управлении по науке и технике проекту стали уделять меньше внимания. В частности, в целях экономии решили, что в зале вполне достаточно и одного инспектора — меня.

К тому времени на экскурсию в зал заходили лишь гулявшие неподалеку парочки да иногда родители приводили детей. Но теперь посетители бывали здесь не каждый день.

О странной девушке я почти не вспоминал.

И вот, как-то... В тот день с утра посетителей не было. Я сидел в маленькой кабинке рядом с капсулой и читал утренние газеты. Собственно, не читал, а просматривал. Эти свободные часы были самыми бестолковым, но приятным времяпрепровождением.

Вдруг я услышал шаги. Подняв голову, я увидел, что около капсулы стоит та самая девушка.

Солнце уже встало, но еще не налилось яркой краской. Его лучи, проникавшие с террасы, четко обрисовывали фигуру девушки. Помнится, она была в синем платье и в туфлях на толстой подошве, с круглыми носами.

Увидев выражение ее лица, я сразу вспомнил пятилетней давности встречу с ней. Потому что все было так же, как тогда. Девушка стояла перед капсулой, не шелохнувшись, с каким-то отрешенным выражением лица. Ее точеные черты выражали лишь горечь, печаль.

Прикрываясь газетой, я краем глаза взглянул на нее. Стройная фигура и поразительно красивые ноги вызвали во мне какой-то священный трепет.

Как быть? Завести с ней разговор?

Может, спросить: «Вы, кажется, уже бывали здесь?» Я колебался, не зная, как начать разговор. И так и не решился. Руки почему-то дрожали. Перелистывая газеты, я украдкой наблюдал за ней, стоявшей долго и неподвижно, вперив взгляд в капсулу.

Да, в тот момент мною овладело странное томление. Но четко осознал я это только на следующий день, когда она снова пришла. В той же одежде, что и накануне, в той же позе, с тем же выражением лица стояла она на том же месте.

Я не мог ни сидеть, ни стоять из-за охватившего меня непонятного беспокойства.

Все же мне удалось взять себя в руки; как бы ненароком я подошел к ней с намерением завязать разговор. Но получалось как-то неловко.

— До... доброе утро... — сутулясь, промямлил я, подавив тяжелый вздох.

Она слегка удивилась, но, в общем, кажется, поняла меня. «Надо сказать что-то еще, — лихорадочно подумал я. — Тогда ей придется поддержать разговор».

— Ммм... Мы уже встречались. Хотя вряд ли вы запомнили меня, что, впрочем, неудивительно. Впервые я видел вас, когда проект «Капсулы времени» только запустили. Вчера вы тоже весь день смотрели на... то есть, я хотел сказать, на капсулу. Вас так интересует наша капсула времени? Хотя, что странного? Всякое бывает. Некоторые, к примеру, обожают древнего силача Бэнкэя[57] или D51, а из автомобилей предпочитают только «фольксвагены», готовы глазеть на них дни напролет. По-разному бывает...

Я нес какой-то бессвязный, бессмысленный вздор. Она, улыбалась, слушая меня. Причем без всякой насмешки, которая частенько сопровождала меня по жизни.

— У вас хорошая память... — Вот то немногое, что она проговорила в ответ — медленно и очень тихо.

Я не мог не заметить, что ее улыбка омрачена какой-то тенью. Захотелось поднять ей настроение, и я предложил попить вместе чаю. Недалеко от капсулы был у меня собственный обеденный столик.

— Вы долго уже стоите, ноги, верно, устали. Может, присядем, чаю попьем? Впрочем, что я, у меня только кофе, да и то растворимый...

Я спешно принялся кипятить воду, расставил на столе чашки. И тут она нараспев произнесла:

— Я прихожу сюда вовсе не на капсулу смотреть. Разве дело в капсуле?

Я поднял голову, и мой взгляд натолкнулся на пустые, ничего не выражающие глаза юноши в кабине.

— Он ваш друг? Семьи у него, как я слышал, нет...

Я сам понимал двусмысленность своего вопроса.

В ответ она, обращаясь то ли ко мне, то ли к кому-то еще, прошептала:

— Меня... Аки бросил меня.

Стараясь скрыть свою заинтересованность, я все же спросил:

— Вы, значит, с ним, то есть с Аки, были...

— Извините, я так резко выразилась, но... но... иначе ведь не скажешь...

Эта фраза точно адресовалась мне. Мне захотелось как-нибудь незаметно сменить тему, и тут, как раз в подходящий момент, вскипела вода.

— Ну вот, кофе готов. Вы ведь выпьете со мной чашечку? — Я нарочно придал фразе утвердительную интонацию, потому что ужасно боялся, что она мне откажет.

Она кивнула, бросила взгляд на Аки, потом медленно опустилась в кресло.

— Пожалуйста, пейте, не стесняйтесь.

Пристально взглянув на меня, она заговорила с таким жаром, с таким напором, словно прорвало плотину:

— Аки... Забыл меня Аки... Он всегда улыбался, когда мы встречались. Глаза у него не были такими равнодушными, как сейчас. Аки... Он мечтал отправиться в будущее на машине времени... в капсуле... Потому все меньше думал обо мне, стал забывать. Я тоже хочу забыть тебя, Аки...

Ясно было, что сейчас разом вырвалось наружу то, что долго копилось в ее душе.

Разрыдавшись, она опустила голову на стол. Что-то белое и сверкающее скатилось с ее длинных пальцев. То была жемчужинка.

С каким-то неловким чувством я допил кофе. Не представляя себе, что делать, я уставился на укатившуюся под капсулу жемчужину.

До сих пор в мои обязанности входило: осмотр контрольно-измерительных приборов, наблюдение за поведением Аки и работа с посетителями. С того дня чаепития с девушкой вошли в плавный ритм моего распорядка.

Она стала приходить в зал с капсулой времени каждый день. Звали ее Миа.

— Так и зовите — просто Миа, — попросила она.

Приходила Миа всегда рано утром. Когда, проверив приборы, я возвращался в зал, она уже сидела на стуле напротив капсулы, напряженно всматриваясь в нее.

Потом я читал утренние газеты, а в дни, когда совсем не было посетителей, мы болтали о том о сем, о своем прошлом.

Одежду она всегда носила неброскую: белая блузка, синее платье; этот стиль подчеркивал ее душевную чистоту.

Бывало, даже если я ни о чем ее не спрашивал, она сама ненавязчиво затевала разговор.

С Аки, рассказывала Миа, она познакомилась на лекциях по французской литературе. Он был, видимо, не очень силен в ней и перед экзаменом попросил у Миа конспекты. Это и положило начало встречам. Я высказал предположение, что конспекты были только предлогом; в ответ она лишь печально улыбнулась.

Потом они с Аки несколько раз встречались вне университета, и в беседах все более узнавали друг друга. Так и подружились. Проводить вместе выходные дни стало для них делом обычным.

Вот что еще говорила она, вспоминая те времена:

— Потом мы встречались уже не только по воскресеньям, но просто, когда выдавалось свободное время. Разговоры наши не были серьезными, мы несли смешной вздор и много хохотали. Но меня не покидало смутное беспокойство. Без Аки мне становилось страшно. Возникало чувство тревоги, от которого я не могла избавиться.

Однажды, пока я сидела на лекции, Аки ждал меня в коридоре. Выхожу из аудитории и вижу: он стоит, облокотившись на подоконник, явно чем-то удрученный. Оказалось, простудился, температура поднялась до 39, но это я поняла только у него дома. Он сказал мне тогда: «Мне стало скучно, и я решил подождать тебя».

По выходным мы гуляли у пруда возле дома, где он снимал комнату. Даже рыбачили иногда. Чтобы купить удочку, он десять дней экономил на еде. Потом с этой удочкой мы отправились на рыбалку, но так ни одной рыбешки и не выловили.

А как-то в дождливый день мы, надев пальто с большими карманами, отправились в библиотеку и утащили оттуда журналы, где печатался наш любимый писатель.

Самое интересное было, когда, гуляя по улице, мы дурачились — делали вид, что ругаемся по-французски, а на самом деле выкрикивали всякие придуманные слова. Порой он вставлял английские словечки, а то и вовсе переходил на свой диалект; я громко хохотала. Аки начинал, как глухонемой, «разговаривать» руками, а я по-французски что-то спрашивала у него. Когда прохожие в изумлении останавливались, мы оба громко восклицали: «Сэ ля ви!» — и убегали...

Смешно, не правда ли? Но никто из нас так и не смог произнести фразу: «Люблю тебя». Странно, мы оба всячески старались подчеркнуть, что наши отношения — дружеские, не более того. Поэтому и развлекались так по-дурацки. Но я уверена: Аки знал, что я люблю его. Да и я чувствовала, что он тоже влюблен в меня...

— Выходит, он так и не признался в любви? — уточнил я.

После небольшой паузы она ответила:

— Признался. Мы даже помолвлены.

— Хм, странно. Почему же он в таком случае решился на «полет» в капсуле времени? Ведь он пребывал на вершине счастья. Вы же не думаете, что для него страсть к научным исследованиям оказалась сильнее любви? Конечно, нет, ведь такое утверждение — лицемерие. Я не прав? Были какие-то другие мотивы. Окажись я на его месте, ни за что бы...

И тут я запнулся. Миа хранила молчание. Глаза ее увлажнились, и мне стало ясно, что продолжать разговор нельзя. Снова повисло молчание.

— Не понимаю. Не понимаю, что за причины... Взгляните-ка на это.

Заговорив наконец, Миа протянула мне жемчужинку — ту самую, что я видел пару дней назад. Миллиметров пять в диаметре. Поразительно: почти прозрачная жемчужина сверкала всеми семью цветами радуги.

— Она была при вас и несколько дней назад, не так ли?

— Да, та самая. Подарок Аки. К помолвке он хотел подарить мне кольцо и спрашивал, какой камень соответствует моему знаку Зодиака, чтобы вставить в колечко именно этот камень. Я родилась в декабре, и мой камень — гранат. Но я сказала, что не очень люблю гранат, так что вообще лучше не надо гранатов, да и вообще ничего не надо дарить. Он ведь, хоть и не бедствовал, но не очень-то был обеспечен. В конце концов он подарил мне хранившуюся у него с детства жемчужинку. «Это — знак моей любви к тебе. Вот только... глянь, тут царапина. Но к свадьбе подарю тебе жемчужное кольцо, безо всяких изъянов. Просто жемчуг — без всяких бриллиантов. Ему нужна золотая оправа... Кстати, знаешь, что означает слово „жемчуг“? „Чистота, незапятнанность“. А может, у меня неладно со вкусом?..»

Я была рада и поблагодарила его, хотя, откровенно говоря, к жемчугу довольно равнодушна. Но ведь эта жемчужина была подарена при особых обстоятельствах... Я с ней никогда не расстаюсь. И если бы сейчас меня спросили, какие драгоценности я люблю, без колебаний назвала бы жемчуг.

На какое-то время грустная задумчивость покинула ее.

— Эта жемчужина в самом деле прекрасна, — сказал я совершенно искренне.

— Да, прекрасна. — Миа осторожно положила ее на стол. — Как вы думаете, Аки видит ее?

Эти слова снова привели меня в замешательство. Я вдруг почувствовал нечто вроде ревности к человеку, находившемуся в капсуле времени.

— Н-не уверен. Дело в том, что наши 24 часа, то есть наши сутки внутри капсулы — не более чем секунда. А значит, те несколько дней, что вы приходите сюда — для него всего лишь несколько секунд, думаю, они промелькнули, как кинокадр. Поэтому, чтоб сберечь зрение посланца в Будущее, за террасой высажено много вечнозеленых деревьев. Видите, сколько их там?

Она посмотрела вдаль на деревья, а потом тихо проговорила:

— Это очень грустно... Аки словно кино смотрит, а мы вроде бы комедию разыгрываем. Нехорошо, правда?.. А голоса? Голоса он слышит?

— Он их воспринимает как ультразвук. Потому что плотность волн высокая. Нет, звуков он совсем не слышит, потому что капсула специально сконструирована так, чтобы в нее не проникали звуки. Это было бы слишком опасно для него.

Я попытался было объяснить ей, почему именно, но она огорченно перебила меня:

— Вот как...

Стало ясно, что продолжать не стоит. Разговор снова не клеился.

Неожиданно для самого себя я пробормотал: «Жем-чуг...». Миа, кокетливо посмеиваясь, взяла со стола жемчужину и снова принялась разглядывать ее.

— А могу ли я утверждать, что действительно любила Аки? Может, сама и оставила его...

Пишу, и даже представить себе не могу, что прошло с тех пор несколько десятков лет. Ощущение такое, будто описываемые события происходили два-три года назад. А в самом деле, как давно это было?

На щеках Аки появилась легкая щетина — как бывает к вечеру, когда побреешься с утра. Да, много времени прошло. У меня ухудшился слух, и я все чаще ощущаю свой возраст. Что же касается Миа, то ее, пожалуй, состарило не столько время, сколько душевное страдание. Кожа огрубела; кажется, проведи по ней рукой — почувствуешь шероховатость. Только глаза, как прежде, сияют блеском. Печальным.

— Наверное, Аки совсем забыл меня. Мозги его забиты только теорией, связанной с капсулой времени, да тем, что вложили в его голову перед «полетом». «Ну, началось», — подумал я и снова углубился в газеты, сделав вид, что ничего не слышал.

— Ты говорил, что исследовательская страсть, якобы обуревавшая Аки, — не более чем лицемерие. Я тоже так считаю. Неужели он в самом деле решил оставаться в этой капсуле до появления настоящей машины времени?

Я по-прежнему хранил молчание.

Какое-то время Миа сидела молча, задумавшись. А потом сказала:

— Нет, настоящую машину времени не изобретут... Если б ее изобрели, он обязательно вернулся бы в наше время. Сейчас, сюда, где существую я. Конечно, если в самом деле любил меня. А ведь до сих пор не вернулся. Выходит, и не любил меня. Верно? Если он и вправду не любил меня, то... Ах, как я была бы несчастна! Скажи, а можно как-нибудь точно узнать, любил ли меня Аки?

— Сложный вопрос...

Я с трудом нашел, что сказать, потому что меня самого обуревали сложные чувства. Поэтому я еще раз повторил: «Да... Сложный вопрос», и снова сделал вид, что углубился в раздумья.

Миа сидела за столом, подперев щеку рукой, а потом по привычке выпрямилась и достала жемчужину.

— Эта жемчужина — все, что оставил мне Аки. Мое единственное желание — понять его душу. Но я знаю, все, что я ни сделаю, непостижимо для Аки. От этого мне очень грустно.

— Увы, с ним невозможно вступить в контакт. Очень жаль... То, что я скажу сейчас — всего лишь шальная мысль. Раз уж Аки не дает тебе покоя, может, стоило бы построить еще одну капсулу и отправить в ней тебя?

— Я раньше тоже думала об этом. Но, во-первых, мне казалось, что он скоро «вернется» в настоящей машине времени из Будущего, а к тому же, когда эта мысль пришла мне в голову, я была уже старше его.

— Тут уж ничего не поделаешь...

— Иногда вспоминаются строки его любимого Аполлинера:

Ночь приближается, пробил час.

Я остался, а день угас[58].

Это кажется, строки из «Моста Мирабо».

Особо не вслушиваясь в слова Миа, я кивнул в знак согласия, а сам снова принялся перелистывать газеты.

— Может, он забыл меня... Фактор физического времени, замедление процессов метаболизма... Но если психика, мировосприятие остались прежними, то выходит, что он меня все же забыл!

Было ясно, что она постарела. Раз физическое тело Аки живет в замедленном темпе, значит, и мысли его меняются столь же медленно! Не понимать таких элементарных вещей! Естественно, если физиологические процессы в человеческом организме замедляются, то и мыслительный процесс тоже, поскольку мозг — часть организма. Поглупела Миа, туго стала соображать. «Ай, ерунда все это», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Миа стала жуткой болтушкой и трещала без умолку.

— Это было где-то на севере Европы... Между торосами обнаружили труп мальчика. Никто ничего не знал о пропавшем когда-то ребенке, просто не за что было зацепиться. И тут нашелся старик. Увидев тело, он бросился на землю в рыданиях. «Братец! Братец мой!» — вопил он. Старик был совсем маленьким мальчиком, когда пропал его старший брат. Оказалось, тот провалился в расщелину во льдах, тело замерзло и сохранилось. И вот, спустя десятилетия братья встретились. Правда, напоминает нашу ситуацию?

В голосе Миа ощущалась ирония. Я тоже был настроен весьма иронично. Насвистывая песню Сэнди Дэни «WHO KNOWS WHERE THE TIME GOES?»[59], я поглядывал на Аки. Взгляд его, как всегда, был отрешенным.

Когда я гляжу на него, я всегда думаю: «Да... Время бежит, и все в этом мире меняется. Взять, к примеру, этот зал. В нем переменилось все, не изменился только сам Аки. Даже металл на корпусе капсулы утратил былой блеск. Его можно вернуть, натерев воском, но заняться этим некому. Интересно, кто, кроме меня, ещё помнит об этом проекте?

Правда, нельзя сказать, что сюда абсолютно никто не приходит. Однако интересуются теперь больше Миа. Один телевизионный продюсер вызвал во мне жуткую антипатию. Мне очень не хотелось, чтобы до Миа дошло его откровенное пренебрежение к Аки. Как-то, поглядывая на Аки, этот подонок сказал:

— Он чем-то сродни рекламному щиту. Откуда на него ни посмотри, все равно кажется, будто он пялится именно на тебя.

Потом продюсер медленно перевел на Миа ехидный взгляд:

— О! Это ты? Та самая...

Та самая?!.. Да как он смеет? Видимо, этот шут гороховый от кого-то прослышал про Миа. Он с притворным восхищением развел руками:

— Да-да-да! Вы нынче известный человек! Весьма! Весьма!..

При этом он явно не сомневался, что шутка ему удалась.

Затем, медленно скрестив руки на груди, он изобразил раздумье и вдруг изрек:

— Нет, не получится Изобразительный ряд зрителям не понравится. Будь Миа собакой или кошкой, то получился бы современный вариант «верного Хатико»[60], трогательный римэйк в жанре документального кино... Н-да, и все же я, пожалуй, включу это в план, а там посмотрим...

Миа молчала. Будто не слышала.

— Будь она моложе, можно было бы поставить о ней мюзикл на телевидении. — Продюсер гадко подмигнул мне, пробурчав что-то вроде «А эта мумия в капсуле злобно таращится на нас!» — и чуть не бегом покинул зал.

Зачем он вообще приходил? Я ужасно разозлился. Не столько на продюсера, сколько на Аки, который довел Миа до такого состояния.

Однажды совсем уже дряхлая Миа сказала, будто предчувствуя что-то:

— Когда я умру... жемчужину оставлю тебе. Распоряжайся ею, как сочтешь нужным. Чувствую, она мне больше не понадобится.

Я удивленно посмотрел на Миа, а она между тем с легким изяществом подала ее мне:

— Хочу попросить тебя... все, что у меня есть, передай какой-нибудь благотворительной организации. Понимаю, это лишние хлопоты. Ты уж прости.

Я кивнул.

Неужто человек действительно предчувствует свою смерть? Не могу поверить в это, но она и вправду готовилась к ней подобно ласточке из сказки Оскара Уайльда «Счастливый принц».

Миа пришла на третий день после этого разговора, но все время молчала. Только раз разомкнула губы:

— Помнит ли меня еще Аки?

Я смолчал. Сделал вид, что туговат на ухо. Потому что знал: скажи я что-нибудь в ответ, ее потом не унять.

Миа долго сидела не шевелясь.

— Аки, наверное, и не понимал, что я часто бывала тут. На что вообще ушла моя жизнь?.. И еще... И еще я должна принести тебе свои извинения. Прости меня, пожалуйста. Я доставила тебе столько хлопот...

Ее слова поразили меня. Оттого, что она произнесла это, сидя около Аки, у меня запылало лицо, хотя за долгую жизнь мне немало пришлось пережить.

Солнце уходило все дальше на запад. Я тихо окликнул ее.

— Миа!

Она спала. Так, во всяком случае, мне показалось.

— Миа! — снова позвал я ее.

Она шевельнулась, а потом ее обмякшее тело с глухим стуком рухнуло на мраморный пол.

Она была мертва. Так и ушла в небытие, прожив жизнь, в которой ей не на кого было опереться.

Глухой стук при падении Миа странным образом врезался мне в память.

О жемчужине, о том, как распорядиться ею, я и не думал.

Историю жизни Миа — в пределах того, что мне было известно — я намеревался изложить максимально объективно. Но порой мне кажется, что повествование получилось слишком коротким, многое осталось невысказанным, а порой — что я слишком многословен. И все же, прежде чем закончить, я непременно должен рассказать об одном эпизоде, происшедшем уже после смерти Миа.

Особых изменений в моей жизни не происходило; смерть Миа не явилась для меня невосполнимой потерей, дни проходили один за другим — как прежде.

Тем не менее время от времени в голове внезапно начинали роиться воспоминания о нашей первой встрече, о многом другом.

Да... Молод я был... Мой взгляд невольно переносился на Аки. Наверняка вся жизнь Миа пронеслась перед его глазами буквально за несколько часов. Понимала ли это Миа? Вряд ли. Да и какое это имеет значение? Она была возлюбленной Аки, чего я-то переживаю?

— Папа! — прозвучало у самого моего уха.

Н-да... Вот и реакция у меня стала заторможенная.

— Давно не виделись, папа!

Кто бы это мог быть?

— А-а! — удивленно проговорил я, когда, наконец, сообразил, что меня пришли навестить сын с женой и внучкой.

— Ну, как ты? Здоров? Слушай, отец, может, бросишь уже работать? Уходи на покой, пришла пора нам о тебе позаботиться. По-моему, ты давно отработал свое. Кстати, отец, мы ведь, кажется, сообщали телепочтой, что приезжаем сегодня.

Они, похоже, действительно решили избавить меня от житейских хлопот. Сын (он у меня инженер) смуглыми руками обнимает внучку и улыбается.

— Мики, ты ведь впервые видишь дедушку. А ну, поздоровайся как следует! — ласково заметила мать.

Внучка, молча улыбаясь, мило склонила головку.

— Да, папа, я тоже думаю, что вам пора уйти на отдых, — говорит невестка.

Хорошая жена, для моего сына даже слишком хороша. Всегда улыбчива. Думаю, они прекрасно ладят друг с другом.

— Спасибо, рад слышать это, благодарю за внимание. Но что касается ухода с работы...

Мне и в голову не приходила мысль когда-нибудь покинуть это место у капсулы времени. Мне хотелось тихо умереть перед ней, как Миа.

— Пусти меня, на руках неудобно. — Внучка спрыгнула на пол и с любопытством, круглыми глазами, оглядела зал.

Сын, улыбаясь, сказал:

— На мать похожа, правда, папа?

Я кивнул. Внучке было интересно абсолютно все. Этакий сгусток любопытства. Она ни минуты не могла устоять на месте.

— Ты, Мики, тут впервые, и тебе все кажется необычным, да? — спросил я ее.

Сын, вероятно, решил, что девочка мешает мне работать.

— Ну что ж, пойдем-ка, Мики. Оставь ее здесь — глядишь, накуролесит...

— Да вы не торопитесь, ведь только что пришли.

Сын объяснил, что им пора — дела ждут.

— Идем, Мики, — позвал он девочку.

Но ей совсем не хотелось уходить:

— Не-а, хочу еще немного поиграть здесь. Столько всего интересного!

Сын взглянул на меня, виновато улыбаясь: «Прости, ничего не поделаешь...»

— Пусть еще побудет тут, заберете на обратном пути, — сказал я.

— Спасибо, отец, — поблагодарили сын с невесткой и удалились.

Как только мы оказались одни, Мики совсем перестала стесняться:

— Деда, а это что?

Объектом ее интереса стала конечно же капсула.

Не успел я, подбирая простые слова, вкратце объяснить ей, что это такое, как ее внимание переключилось на другой предмет.

— А эта красивая штучка? Дедушка, скажи, что это? — Она успела уже взобраться на стол. — Ну, дед, что это?

То была жемчужинка, так и остававшаяся на столе после кончины Миа.

«Хм, оказывается, так и лежит тут... Что мне с ней делать?»

— А-а, это называется «жемчуг». Красивая штука правда?

В подробности я вдаваться не стал. Положил жемчужинку ей в ладошку, чем, кажется, очень ее обрадовал. Несколько раз напевно произнеся «жем-чуг, жем-чуг», Мики принялась рассматривать его.

«Эх, кабы я мог по крайней мере дать знать Аки, что Миа всю жизнь не переставала думать о нем... Она так настрадалась!.. И как печально, что судьба ничем не наградила ее за эти страдания...» — так думал я и кивал головой в подтверждение своих мыслей.

«Вообще-то жемчужина принадлежала Аки; вероятно, я должен хранить ее до момента, когда он покинет капсулу времени. Постой-постой... Я же все время держал ее тут и, может быть, Аки хоть несколько секунд видел ее».

Но все же уверенности в этом не было. Ах, если бы Аки мог хоть как-то дать понять, что видел жемчужину, ну хоть какой-нибудь знак... «...И все-таки, любил ли Аки Миа? Если нет, то зачем она вообще жила на этом свете? Ох, как все это грустно!.. Беспредельно печально...»

И в этот момент я принял решение подарить жемчужинку Мики.

— Мики, если жемчужина так уж тебе нравится, дарю. Только попроси отца, чтоб заказал золотую оправу, и тогда у тебя будет замечательное колечко.

До чего ж обрадовалась Мики подарку!

— Спасибо! Я так рада! Никогда, никогда не расстанусь с жемчужинкой. Буду очень, очень беречь ее. Ни за что не потеряю. В самом деле, дедушка. Не сдержу слова — можешь сделать со мной что хочешь!

Я улыбнулся. Пожалуй, Миа согласилась бы с таким моим решением.

Старикам свойственно вспоминать свое прошлое, вот и меня, как только я выпустил из рук жемчужину, переполнили воспоминания о разговорах с Миа.

«Если бы сейчас меня спросили, какие драгоценности я люблю, без колебаний назвала бы жемчуг...»

«Я прихожу сюда вовсе не на капсулу смотреть. Разве дело в капсуле?..»

«На что вообще ушла моя жизнь? Прости, пожалуйста, меня. Я доставила тебе столько хлопот...»

Должна просить прощения.

Должна просить прощения.

Должна просить прощения.

Должна просить прощения.

Должна просить прощения.

Должна просить прощения.

Стук тела, падающего на пол...

— Жемчужинка... Жемчужинка!..

Голос Мики, наконец, вернул меня в реальность. Указывая на жемчужину в ладони внучки, я тихо спросил:

— Ну что там с твоей жемчужинкой?

— Да нет, дед! — замотала головой внучка. — Вон там тоже жемчужина! Я правду говорю. Точно такая же!

Мики показывала пальчиком на капсулу времени.

— Я ведь только что объяснил тебе: это капсула времени...

— Да, я поняла. Но там внутри жемчужинка! Ну сам посмотри. Дедушка! Ну посмотри же!

Мы подошли к капсуле, и Мики радостно воскликнула:

— Ну! Вон она!

В самом деле, там была жемчужина. Прозрачная жемчужина, ярко сверкавшая на солнце. Сантиметрах в десяти над ступнями Аки плыла в воздухе жемчужинка. И видно было, что она медленно-медленно опускайся вниз.

— Дедушка, ведь правда это жемчужина? — продолжала допытываться девочка.

«Значит, он все-таки видел Миа. Нет, он всегда ее любил... Вот что он хочет сказать».

В груди у меня будто оборвалось что-то, я мог лишь тихонько покачать головой.

— Я же говорила: жемчужина там! Ну, дедушка, разглядел?

С трудом, хриплым голосом я ответил:

— Да, там жемчужина. Жемчужинка для твоей бабушки.

«Сколько лет будет Мики, когда посланец выйдет из капсулы? Надо полагать, пара десятков лет пройдет. Конечно же меня в живых уже не будет. То будет время Мики и ее сверстников. Но не в этом дело. Я понял главное: Аки действительно любил Миа.

— Какая красивая! Да, дедушка?

В лице внучки будто бы на мгновение появлялись и исчезали черты Миа.

Блистая всеми цветами радуги, жемчужина, падая, казалось, оставляла после себя другие жемчужинки.

Лицо Аки искривилось, он пытался широко раскрыть рот.

Первая жемчужина достигла края капсулы и вместе с другими, парившими выше, образовала диадему.

То была жемчужина, которую Аки взял с собой в капсулу. Жемчужинка для Миа!

— Красотища какая! — воскликнула внучка.

Да... И я так думаю.

Юко Ямао.

Перспектива

[61]

Здесь приводятся фрагменты неоконченной повести. Она состоит из нескольких коротких глав и не имеет четкой композиции. Некоторые предполагавшиеся главы пропущены. Завершенная повесть должна назваться «Перспектива» — так сказал мне как-то человек, являющийся ее Автором.

Впрочем, я мало что знаю об этом человеке. Раз в неделю я встречалась и говорила с ним, но продолжалось это всего-навсего около месяца, да и темы наших бесед всегда ограничивались повестью, которую он тогда писал (мне от начала и до конца отводилась только роль слушательницы). Я не знаю ни его настоящего имени, ни адреса, не знаю, был ли он профессиональным писателем. Словом, этот человек существовал для меня только как Автор повести, и никак иначе.

Возможно, такое утверждение покажется банальностью, но эта рукопись как бы и есть его лицо.

«Колбасная Вселенная» (так назвали этот мир его обитатели) существует внутри цилиндрической башни, у которой нет ни дна, ни макушки. Внутри башня полая, на ее стенах расположено бесчисленное количество кольцеобразных галерей, которые повторяются через определенные промежутки по всей высоте башни. Все галереи имеют совершенно одинаковое устройство, так что, сколько ни изучай башню, сверху вниз или снизу вверх, не найдешь между ними ни малейшего различия.

И галереи, и внутренняя стена башни (т.е. Вселенной) сложены из стертого временем темно-серого камня. В каждой из галерей живет около ста человек, которые всю свою жизнь проводят в этой каменной Вселенной. Галереи сообщаются между собой веревочными лестницами, переброшенными через перила, но лестницы, — их долгие годы никто не чинил — местами прогнили, так что обитатели разных галерей практически не поддерживают связей друг с другом.

В Колбасной Вселенной зрением человека управляет магия перспективы.

По утрам, просыпаясь на каменном полу, обитатели Вселенной видят сквозь перила на противоположной, отделенной от них пропастью стороне галереи, как там копошатся другие только что пробудившиеся ото сна люди. В тусклом утреннем свете поднимаются густые облака пыли, за ними в самой глубине оседают остатки ночи.

Обитатели один за другим выползают к перилам. В необъятном по сравнению с тесными галереями пространстве пропасти волнами набегает гул человеческой возни, вздымается жар от спрессованной людской массы. Если, перегнувшись через перила, окинуть бездну взглядом сверху донизу, глазам откроется головокружительная панорама, созданная волей необузданной в своем тщеславии каменной громады, и ее точное зеркальное отражение. Насколько хватает глаз, тянутся нескончаемые ряды каменных уступов, перила на них облепили суетящиеся точно муравьи люди. Вселенная до бесконечности простирается вверх и вниз. Магия перспективы вновь и вновь воспроизводит картины, подобные отражениям в зеркалах, висящих друг против друга, уменьшая их по мере удаления от смотрящего. Зачарованные этой магией, люди перелезают через перила, и каждое утро обитатели галерей в изумлении наблюдают, как в пропасть без счета летят человеческие тела.

А затем в центре верхнего отражения в противостоящих зеркалах возникает крошечная светящаяся точка. Распространяя вокруг себя жутковатое свечение лучистый шар становится все больше и больше, и вскоре здешние обитатели видят его во всей огромности, зрительно ощущая его непомерную тяжесть. Это светило, раз в день пересекающее пропасть сверху вниз, люди назвали Солнцем.

Солнце, в поперечнике — около половины диаметра пропасти, медлительно, презрев закон тяготения, проплывает перед впившимися в него глазами обитателей галереи и продолжает неспешно опускаться. Светило плывет от галереи к галерее, пылая жаром и излучая пронизывающее веки сияние, а люди пытаются как можно дольше не отводить от него взгляда. Но по мере того, как исполинское светило приближается, повергнутые в трепет люди пятятся от перил и мечутся по галерее в поисках укрытия. По смятению исполненных ужаса людей и топоту ног по каменному полу больные, лежащие в глубине галереи, определяют, на какой высоте находится в этот момент Солнце.

Когда дневное светило, завершив на сегодня свой путь, исчезает на дне перспективы, во Вселенной наступает ночь. И тогда появляется Луна.

По величине равная Солнцу, Луна наполняет галереи водянистым, трепещущим светом. Если Солнце несет ужас, то Луна олицетворяет собой безумие. Детям, не достигшим 13 лет, запрещено смотреть на Луну, и, прежде чем ночное светило отправляется в путь по той же орбите, что и Солнце, их гонят к каменным постелям.

Но лунный свет струящимся ручейком незаметно проникает и в детские сны. Ночь, когда Вселенной правит Луна, — время плотских утех и похоронных обрядов. В наполненной бледным сиянием галерее тихо возится множество теней; неподалеку от них старухи, проворно шевеля высохшими заскорузлыми пальцами, накладывают румяна на лица мертвецов. Когда над окружающими галерею колоннами показывается Луна, людские тени тотчас расползаются и рассеиваются вдоль стен. На дрожащие тени наступают старики, их шаги отдаляются от погружающихся в сон детей, и вот уже контуры мертвых тел, сброшенных вслед за опускающейся в пропасть Луной, очерчиваются в воздухе, а вопли женщин, оплакивающих мертвецов, долгим эхом разносятся по бездне. В детских снах Луна опускается в глубь вод и тела мертвецов рассеиваются по водной глади, будоража тихий поток. Устремляясь за уплывающим от них дрожащим светом, дети погружаются в воды вслед за Луной. И все падают и падают вниз, пролетая мимо бесчисленного множества копошащихся нагих фигур.

Наутро, когда всплывшие из глубины сновидений дуги открывают глаза, Луна уже исчезла далеко в магии перспективы. А когда начинают просыпаться взрослые, Солнце, на половину суток раньше опустившееся на дно Вселенной, появляется с противоположной стороны на самом ее верху, что рождает у людей кое-какие догадки относительно устройства Колбасной Вселенной. Впрочем, на разговоры об этом существует негласный запрет.

А потом наступает ночь, и Луна снова появляется в вышине. И только сброшенные в пропасть тела мертвецов никогда не повторяют своего падения.

Все галереи опираются на колонны в виде статуй. На каждой галерее их ровно пятьдесят, за статуей женщины следует мужчина, за ним снова женщина и так далее. Колонны соединяются каменными перилами — по пояс человеку, — украшенными плоской резьбой в виде цветочных гирлянд. Статуи обращены спиной к галерее, их огромные лики смотрят точно в середину образованного ими круга.

Статуи выглядят странно: каждая составлена из двух симметричных частей. Верхняя — изображение человека по пояс, нижняя — то же самое изображение, только вниз головой. Как если бы к талии нарисованного на картине человека под прямым углом приставили зеркало.

Возможно, чтобы еще больше подчеркнуть симметрию, к потолку тоже приделаны перила, точно такие же, как снизу, только перевернутые. Камни на полу и на потолке выложены абсолютно одинаково. Так что эта искусственная «Вселенная, заключенная в противостоящих зеркалах» точь-в-точь повторяет устройство зеркального мира.

Если бы однажды утром люди проснулись в мире, который перевернулся вверх тормашками, как песочные часы, они бы, наверное, даже не заметили этого. По-прежнему, всматриваясь то ввысь, то вниз, в бездну, перегнувшись через перила, они наблюдали бы все ту же картину — в глубины противостоящих зеркал уходят, становясь все меньше и меньше, абсолютно симметричные миры.

И когда на дне зеркальной Вселенной покажется Солнце и начнет свой подъем внутри башни, множась и наводняя своим светом бесконечные галереи, то в это же самое время оно будет медленно опускаться в бескрайнюю вышину. А сброшенные в бездну тела умерших, летящие вниз по траектории движения ночного и дневного светил, будут одновременно взлетать по прямой вверх к беспредельному дну.

У Колбасной Вселенной есть и другие названия: «Зазеркальная Вселенная», «Вселенная магической перспективы», «Вселенная, где взлет равен падению» и так далее.

Кроме того, люди тайком называют ее — «Вселенная-кишка». Набитая потрохами труба, рот которой сросся с анусом. Наипростейшего строения лабиринт, из которого нет выхода.

В Колбасной Вселенной владения человека ограничиваются нескончаемой чередой галерей. Но пространство пропасти принадлежит только светилам. Вторгнуться в их владения значит умереть.

Обычно бездной правят лишь Солнце и Луна, однако время от времени в ней появляется Небесное Племя, восседающее на Облаке. Подобно светилам, Облако спускается с вышины, но в появлении его нет ни малейшей закономерности — по собственной прихоти оно, бывает, показывается несколько раз на дню, а потом исчезает на долгие месяцы.

Облако извещает о своем появлении отдаленными раскатами грома. Одновременно с громыханием в Воздухе нарастает электрический заряд, и тогда люди обычно ищут укрытия в глубине галереи. Такое случается нечасто, но иногда Небесному Племени вздумается метнуть в людей молнию.

Белоснежное дородное Облако, подобно Солнцу и Луне, медленно спускается вниз. Но в отличие от светил оно может менять скорость по своему усмотрению, а то и застывать в воздухе или набирать высоту. Но при этом двигаться Облако может только по вертикальной оси — вверх-вниз. По мере того, как Облако погружается все ниже и ниже, воздух синеет от непрерывно сверкающих молний, а рев Небесного Племени и раскаты грома вновь и вновь эхом отдаются в пропасти. И вот перед съежившимися в глубине галереи людьми появляется старик, по пояс погруженный в непроницаемую густоту Облака.

Старик — с длинной бородой, в развевающихся белых одеждах воздевает кверху мускулистые руки и, потрясая над головой раскаленной добела молнией, что-то громко кричит. Голос старика подобно молнии пронзает воздух и величественным эхом отдается в пропасти, однако люди не понимают в этих воплях ни единого слова. Жилы на лбу старика наливаются кровью; продолжая реветь, он внезапно роняет молнию. В гневе старик скашивает оба зрачка к переносице и начинает брызгать слюной. Тогда из Облака вылетает совершенно нагой жирный младенец и, торопливо взмахивая крыльями, пускается вдогонку за падающей вниз молнией. Поймав молнию, красный от усилий младенец возвращается к Облаку, часто-часто при этом хлопая крыльями, — верно, слишком малы они для его упитанного тела.

Никто не знает точного числа Небесного Племени, возглавляемого косоглазым стариком. Кроме нескольких младенцев, которых называют Ангелами, из гущи Облака постоянно что-то высовывается — то полная женская рука, то грязная мальчишечья стопа, но их обладателей целиком никто никогда не видит. Старика с молнией называют «Бог», однако значение этого слова никому не известно.

Когда Облако опускается ниже уровня их галереи, люди покидают укрытие и, высунувшись в пропасть, наблюдают за разворачивающимся под ними спектаклем. Клубясь, Облако все время меняет форму, то медленно набухая, то сморщиваясь. При этом, видимо, меняется плотность разных его частей, потому как Бог и Ангелы время от времени проваливаются в его рыхлую плоть, а потом, выбиваясь из сил, карабкаются, стараясь выползти на более твердую поверхность.

Бывает, что Облако, разогнавшись, догоняет спускающиеся по своему обычному пути Солнце или Луну, и в пропасти возникает затор. Тогда Облако внезапно замирает в воздухе и дает обратный ход. Сверкая молниями изо всех щелей и унося с собой вспыльчивого Бога, продолжающего грозно реветь, Облако в мгновение ока взмывает вверх и вскоре, по магии перспективы, исчезает из вида обитателей галереи.

Иногда из пропасти доносится слабое эхо какого-то далекого шума — значит, Богу взбрело в голову пустить молнию в одну из галерей. В таких случаях в глубине зеркального отражения вздувается небольшой Светящийся шар и слышатся далекие вопли летящих в пропасть людей.

Внутренняя стена галереи, а точнее, внутренняя стена Вселенной, вся расписана фресками. За долгие годы краска до того облупилась, что большинство росписей стало для людей непонятно. Особенно стерлись фрески, изображающие оргии богов и богинь, — к этому приложили руку многие поколения обитателей галерей. Краска на этих фресках совсем облезла, остались лишь маленькие фрагменты — скрюченные пальцы чьих-то ног или губы, изогнутые в загадочной, архаической улыбке.

В каждой галерее есть фреска, к которой издавна запрещено прикасаться. Согласно старинному преданию, на ней изображены Микрокосмос и его Создатель. Однако устройство Микрокосмоса остается для людей непостижимым. Ведь Вселенная находится внутри цилиндра, а значит, изображенная на фреске Вселенная-диск существовать никак не может.

В центре Микрокосмоса — окруженный водами материк, изрезанные края которого напоминают зубья пилы. Этот мир похож на карликовый сад, разбитый в ящике с песком, — в нем есть и горы, и равнины, и леса, и реки, на них поместили парами животных и людей. Из волн окаймляющего материк океана высовывают свои морды диковинные чудища морские. Землю синей лентой опоясывает Небо. Над водами парят птицы, над птицами плывут облака, а над облаками — звезды в форме разрезанных плодов карамболы. На одной половине неба — светлый день, на ней изображено Солнце с ликом мужчины, а на другой — темная ночь, на ней — Луна с ликом женщины. Круглая Вселенная и небо, в свою очередь, окружены водоворотом хаоса.

Творец восседает наверху Микрокосмоса. Его исполинская фигура, изображенная по пояс, излучает сияние. Белобородый Творец, облаченный в развевающиеся белые одежды, простер свои длани над Микрокосмосом и сверху заглядывает в созданный им самим мир.

Хотя устройство круглой Вселенной недоступно обитателям галерей, фигура Творца, похоже, живет в их «памяти вида». Это он, Творец, создал из камня искусственный мир Колбасной Вселенной, это ему подчиняются движущиеся по установленным законам небесные тела и заводные куклы, называемые Небесным Племенем. Как ребенок, с любопытством разглядывающий муравейник, Творец из другого измерения обозревает Колбасную Вселенную.

Люди грезят о том, чтобы хоть мельком взглянуть на Творца. Мечтают, как в один прекрасный день где-то в пропасти вдруг распахнется невидимое окно. И через него на обитателей Вселенной уставятся два налитые кровью ока.

Глаза людей, которые осмелятся взглянуть в это Лицо, тут же пронзят огненные стрелы, и несчастных постигнет мгновенная смерть. Так гласит древнее Пророчество.

Выше приведено чуть меньше половины рукописи.

Однажды Автор рассказал мне, что замысел «Перспективы» родился в его голове в ту минуту, когда он увидел в одном альбоме по искусству фотографию потолочной фрески. Мне впоследствии тоже попал в руки этот альбом. Речь идет о росписи потолка во Дворце Те в Мантуе, построенном Джулио Романо. Эта круглая фреска использует перспективу, называемую обманкой. Она создает иллюзию, будто из потолка круглого зала уходит вверх полая, цилиндрической формы башня.

Если встать в середину зала и задрать голову вверх, глазам предстанут на клубящихся облаках боги, которые грозно ревут и потрясают молниями. Изнутри окружающую облака башню опоясывают галереи. Перегнувшись через перила, люди на галереях наблюдают за битвой богов под ними. Кверху башня сужается, но, странное дело, точка схода лучей перспективы скрыта от глаз чем-то вроде волнистого занавеса — стоящему внизу кажется, будто смотришь под юбку со множеством складок, которая не пускает взгляд выше. Я думаю, Автор прав, в самом деле эта потолочная фреска стала отправной точкой для «Перспективы».

Конечно, с первых же наших встреч с Автором я обратила внимание на то, что устройство Колбасной Вселенной, если оставить в стороне мелочи, обнаруживает почти полное сходство с «Вавилонской библиотекой» Борхеса. Почему я не сказала ему об этом? Да просто не представилось повода. К тому же, несмотря на поверхностное сходство, по сути, как мне кажется, это два совершенно различных творения. Мне и в голову не приходило сравнивать их, да и вряд ли в данном случае стоило упоминать имя Борхеса. Вопрос был в другом — правомерно ли считать моего собеседника Автором?

У меня даже не появилось желания узнать, было это сходство намеренным или случайным. Я молчаливо следила за созданием повести. Во время наших встреч оставалась сторонним наблюдателем.

В конце концов, это была всего лишь чужая повесть, не более того. Но почему же все-таки у меня не возникло ни капельки любопытства? Возможно, просто не было тогда ни времени, ни желания думать об этом.

Ниже следует продолжение рукописи.

Каждый двадцать восьмой день в Колбасной Вселенной можно наблюдать Затмение. И Луны и Солнца одновременно.

Нет, не жалкое представление, когда одно светило оказывается в тени другого. Солнце и Луна сталкиваются на своем пути и сливаются воедино.

В ночь Затмения, когда в вышине появляется Луна, обитатели галерей собираются у перил. Задрав головы вверх, люди видят вдали очертания Луны, которая медленно спускается все ниже и ниже, распространяя во мраке слабое мерцание. А опустив взоры вниз, к наполненному мраком дну цилиндра, они наблюдают, как из точки схода зеркальных отражений неспешно поднимается только что зашедшее Солнце.

Обитателям галереи непонятно, каким образом в такое неурочное время Солнце, не успев зайти, поворачивает назад и отправляется в обратный путь. Невдомек им также, почему, несмотря на появление Солнца, в мире по-прежнему царит ночь. В ночь Затмения Солнце похоже на зажженный во тьме факел, на пышущий жаром круглый кратер вулкана на ночном дне. Но как бы ярко ни пылала солнечная корона, ее свет не разгонит ночную темь.

И вот два светила медленно сходятся в определенной точке пропасти. На глазах у темнолицых в их свете людей, гроздьями облепивших перила, Солнце и Луна приближаются друг к другу, словно притягиваются невидимым магнитом, при этом сохраняя одну и ту же скорость, и соприкасаются... Несколько мгновений люди не могут понять, что произошло. Через три или четыре секунды Затмение заканчивается, и вот уже два светила как ни в чем не бывало продолжают свой путь. Солнце — вверх, Луна — вниз.

В течение нескольких секунд, пока длится Затмение, совершенно одинаковые по диаметру светила сливаются, на один миг становятся едины, а затем проходят друг друга насквозь и продолжают свой путь в противоположные стороны. Все это происходит в считанные секунды, и сколько бы люди ни наблюдали это явление, постичь его они не в силах. «О, этот миг единения Луны и Солнца! — думают люди. — О, это мгновение абсолютного блаженства, когда лунный и солнечный свет сливаются воедино и ярким пламенем вспыхивают во тьме!»

Обитатели галерей грезят о том, чтобы этот миг эйфории длился бесконечно. Но в их глазах картина Затмения оборачивается негативом. Пламя, вырывающееся из-за огромного черного шара, скрывает человеческую толпу и каменные статуи, и только черное сияние навечно запечатлевается в памяти обитателей галерей.

В эту ночь люди так и не ложатся спать. Прислонившись к перилам, они бодрствуют всю ночь, картина Затмения продолжает стоять у них перед глазами. Когда же Солнце и Луна исчезают в противоположных концах перспективы, все замечают, что в вышине стало светлым-светло. Затем, как обычно, Солнце начинает свой утренний путь, а когда вечером оно исчезает на дне пропасти и в мире воцаряется мрак, в бездну нисходит Луна.

Таким образом, пока вновь не наступит двадцать восьмой день, в ночь на который происходит Затмение, ничто не нарушает ежедневного хода светил.

Галерею, на уровне которой происходит столкновение Солнца и Луны во время Затмения, называют Срединной. Ее можно считать центром Колбасной Вселенной. Из этого следует, что место, где в ночь Затмения Солнце поворачивает назад, есть Днище дна, а место, с которого оно пускается в обратный путь на следующее утро — Вершина вершин. Но вот что странно, нет во всей Вселенной человека, кто бы хоть раз видел, как Солнце достигает места, где оно поворачивает назад. Все как один обитатели галерей говорят, что, исчезнув в дали перспективы, Солнце вновь появляется из глубин, куда не достает взор.

Обитатели Вселенной знали, что если измерить скорость движения Солнца, а потом подсчитать время с момента, когда в день Затмения Солнце проходит мимо Срединной галереи, до момента, когда оно возвращается к ней ночью, то можно вычислить расстояние от Срединной галереи до точки, где Солнце разворачивается. Однако же люди, живущие неподалеку от того места, где по расчетам происходит поворот Солнца, утверждают, что никогда не видели, как Солнце пускается в обратный путь.

И сколько не отдаляйся от места Затмения в поисках свидетелей, везде люди твердят одно и то же.

Если предположить, что Колбасная Вселенная имеет конец, то это, скорее всего, зеркало, — так говорят старожилы. На самом верху и в самом низу стоящей торчком Вселенной горизонтально установлены два обращенных друг к другу зеркала. В то же время эти зеркала как бы склеены обратными сторонами. Выходит, на бесконечном расстоянии друг от друга расположены лицевая и обратная стороны одного-единственного зеркала.

Получается, что люди, живущие поблизости от Днища дна, видят дно пропасти, закрытое гигантским круглым зеркалом. В этом зеркале перевернуто отражается нескончаемая череда галерей, поэтому кажется, что Вселенная продолжается и за зеркалом.

Когда вечером заходящее Солнце опускается к зеркалу, люди одновременно видят, как с зеркального дна поднимается отражение Солнца. Какое из этих солнц настоящее, а какое — отражение, людям неведомо. Два солнца постепенно сближаются и, наконец, сталкиваются на поверхности зеркала. А потом люди видят, как Солнце, погружаясь в зеркало, постепенно теряется из виду. В это же время обитатели галерей вблизи Вершины вершин видят, как с поверхности зеркала у них над головами начинают струиться мириады лучей. Зеркало сверкает, как драгоценный камень, отражающий свет тысячами своих граней, и вот из него показывается нижняя часть Солнца. Из зеркала чудесным образом появляется источник его сияния — огромный светящийся шар.

Когда-нибудь зеркала разобьются, предсказывают старожилы тоном прорицателей, — от одного удара огромной невидимой длани оба зеркала разлетятся вдребезги и за ними откроется черная бездна.

Тогда раздастся страшный треск, и в тот же миг во Вселенной возникнет несметное множество трещин. В мгновение ока трещины побегут по галереям, по статуям, по фрескам, по телам людей, и тут же всё превратится в зеркальные осколки и разлетится на мелкие кусочки. Раздастся звон, как если бы искусно выстроенный из миллионов стекол замок разом обрушился наземь, и мир полетит в черную пустоту. Падая вниз дождем сверкающих осколков, люди, наконец, поймут, что и Вселенная, и они сами были всего лишь зеркальными отражениями.

Но, конечно, ни один человек никогда не видел воочию двух зеркал и не может подтвердить их существование.

Попытки установить конец Вселенной неоднократно предпринимались с давних времен. Самый простой способ — отправиться в путь по веревочным лестницам и карабкаться по ним вверх или вниз до тех пор, покуда не упрешься в этот самый конец. Два-три раза в год обитатели галерей предпринимали такие экспедиции, но неизменно пропадали без вести и никогда не возвращались назад. Тогда люди задумались, нельзя ли использовать для этой цели светила. Ведь если забраться на Солнце или Луну, можно вместе с ними добраться до конца Вселенной и на следующий день вернуться на свою галерею.

Солнце не подходило для такого путешествия из-за своего жара, а Облако — из-за грозного Бога с молниями. Оставалась Луна. И вот нашелся человек, решивший осуществить этот дерзкий замысел.

Прежде всего нужно было придумать, как попасть на Луну. Ведь расстояние от перил до лунной орбиты не преодолеешь в один прыжок. И вот мужчина срезал волосы с голов умерших женщин и начал плести из них веревку. Обитатели галереи уселись вокруг него и молча наблюдали за этой работой. Взгляды мужчин были полны страха и зависти, а глаза женщин, сидевших на корточках за их спинами, были пусты. Наконец крепкая веревка, длиною в диаметр башни, была готова.

В назначенную ночь перед взорами пятитысячной толпы с пятидесяти слишком соседних галерей, до которых дошли слухи о его предприятии, мужчина с веревкой в руках ожидал появления Луны. Вот пропасть наполнилась водянистым светом и из глубин зеркала, все увеличиваясь в размерах, начала спускаться Луна. Мужчина крепко обвязал один конец веревки вокруг основания статуи женщины, а к другому концу привязал обломок каменной плиты размером с кулак. От стоящих кругом статуй легли на пол длинные тени, и когда эти причудливые темные силуэты заползли на каменную стену в глубине галереи, Луна достигла перил, перед которыми ее ожидал мужчина. Вот верх Луны оказался на уровне перил, и мужчина бросил камень. Описав в воздухе дугу, камень упал на противоположную сторону галереи, и веревка из черных волос натянулась над бездной. Тогда мужчина проворно перелез через перила и, повиснув на веревке и перебирая руками, двинулся к середине пропасти.

Когда мужчина добрался до центра противостоящих зеркал, Луна была уже на четыре головы ниже веревки. Повиснув над пропастью, мужчина посмотрел вниз на удаляющуюся от него Луну, потом — в страшную бездну под ним. И — отпустил руки.

Тысячи глаз следили за этим захватывающим трюком и вместе с мужчиной пережили миг безрассудного соединения человека и светила. Оказавшись на Луне, мужчина покатился по ее круглой поверхности вниз, но успел зацепиться ногтями и с большим трудом удержался на месте. Ему удалось заползти на вершину, там он встал на колени, а потом выпрямился в полный рост.

То, что произошло дальше, люди впоследствии объяснили так: владения человека ограничены галереями, ему непозволительно вторгаться в пространство пропасти, где обретаются светила.

Мужчина стоял на ногах всего несколько секунд. Внезапно лицо его исказилось мукой, члены онемели, как если бы по ним пробежал электрический ток, и он повалился набок.

Душераздирающий вопль сотряс пропасть. Неестественно изогнувшись и не переставая страшно кричать, мужчина корчился на поверхности Луны. Все видели, что причиной мук было соприкосновение с Луной, но мужчина не мог броситься в бездну и тем самым положить конец пытке. Тело его намертво впаялось в лунную поверхность.

Невозможно было смотреть на эти страдания — так они были ужасны, однако люди не могли отвести глаз, будто на них лежало заклятие. Из носа и рта мужчины текла кровь, тело его выгнулось дугой и сотрясалось в судорогах. А Луна, как ни в чем не бывало, неспешно продолжала свой путь, унося с собою пленника. И вот уже под взглядами тысяч глаз она превратилась в крошечную, едва различимую в перспективе точку, а в ушах людей все еще продолжали звучать нечеловеческие вопли.

А когда на следующий вечер Луна вновь спустилась с вышины, мужчины на ее поверхности не было.

Среди людей распространились толки о том, что где-то на девяностотысячном уровне вверх от Срединной галереи живет старец — якобы единственный живой свидетель создания Колбасной Вселенной.

Слухи эти имели множество вариантов. Некоторые утверждали, будто старец помнит всю историю Колбасной Вселенной, владеет разгадкой тайны ее устройства и всеведущ во всем, что касается этого мира. Мудростью старец уступает одному лишь Творцу Вселенной, обретающемуся вне ее пределов. Другие говорили, будто старцу совсем неведомо чувство Времени, он даже не знает, сколько ему лет, и живет воспоминаниями того единственного дня, когда была сотворена Вселенная. Но тогда выходило, что мудрость старца ограничивается знанием того, что произошло в день Творения, а устройство Вселенной ему неведомо. Как бы то ни было, рассуждали люди, отыскав этого старца, можно получить ключ к разгадке многих тайн Колбасной Вселенной.

Обитатели Срединной галереи, называвшие себя Избранным народом, больше других жаждали проверить достоверность этих слухов. И вот однажды двадцать мужчин, выбранных из сотни жителей галереи, отправились в путь на девяностотысячный уровень.

За день они преодолевали сто уровней. Отправлялись в путь утром, а вечером прибывали на галерею ста уровнями выше и оставались там до утра следующего дня. Через несколько дней после начала путешествия, когда Срединная галерея растворилась i глубинах перспективы, они уже не могли наблюдать Затмение. Теперь пейзаж вокруг совсем не менялся, и путники стали постепенно забывать, какое они прошли расстояние и сколько времени кануло с тех пор, как они покинули свой дом. Правда, один из них нес на поясе каменную плитку и зарубками отмечал на ней пройденные галереи. Но и зарубки эти порой теряли для путников всякое значение и представлялись им бессмысленными царапинами.

Днем восхождение прерывалось, лишь когда путь им преграждало Солнце или Облако. Карабкаясь по свисающей между галереями веревочной лестнице, можно оказаться в опасной близости от раскаленного светила, поэтому, встретив его на своем пути, мужчины укрывались на ближайшей галерее и вместе с ее обитателями наблюдали снижение огромного пылающего шара. Таким же образом прятались они и от молний безумного Бога на Облаке. Ночные путешествия также таили в себе опасность. Когда лишающий людей рассудка свет Луны начинает наполнять собой ночь, пронзительный плач женщин эхом разносится по пропасти, и мертвые тела роем летят в бездну, прочерчивая в воздухе длинный след. Если эта картина застанет путника на веревочной лестнице, ему трудно противостоять искушению броситься в пропасть вслед за мертвецами. Проходили День за днем, и все суровее становились лица странников, печать отшельничества легла на них.

Когда число зарубок на каменной плитке достигло Сорока пяти тысяч, а значит, была пройдена ровно половина пути, от отряда из двадцати человек оставалось лишь семеро. Шестеро упали с оборвавшихся веревочных лестниц, двоих поразили молнии Бога, трое сбежали, еще двое бросились в пропасть. Однако оставшиеся члены экспедиции по пути получали от жителей разных Галерей все новые и новые свидетельства того, что старец, владеющий ключом к разгадке тайн Вселенной, действительно существует. На пятидесятитысячной галерее старожил сообщил путникам, что старец тот живет сорока тысячью галереями выше. На шестидесятитысячной галерее другой старожил поведал им, что, по слухам, старец обитает за тридцать тысяч галерей от них. И вот настал девятисотый день путешествия, — от цели их отделяло всего несколько уровней.

К тому времени отряд покинули еще четыре человека, и оставалось путников всего трое. Когда они достигли восемьдесят девять тысяч девятьсот девяносто девятой галереи, день близился к концу и из глубины зеркала уже показалась Луна. Мужчины порешили закончить путешествие той же ночью. Обессилевшими за девятисотдневное путешествие руками они ухватились за последнюю веревочную лестницу и начали карабкаться вверх. И тогда под ногами мужчины, поднимавшегося первым, обрушились прогнившие ступеньки. Тела его спутников сгинули в глубинах перспективы, крики их долгим эхом прокатились по пропасти. Равнодушным взглядом проводил последний из путников своих товарищей и тут же, задрав голову вверх, продолжил карабкаться по уцелевшим ступенькам.

Когда мужчина перелез через перила галереи, из толпы, собравшейся на встречу со странником, вышел старейшина и спросил его, зачем он явился. Сделав на каменной плитке последнюю зарубку, мужчина молча подал ее старику. Тот спросил, каково число отметин, и, догадавшись об их назначении, изумился. Тут толпа зашумела и несколько человек обратились к страннику с вопросом, правда ли существует на свете старец, о коем говорят предания. Мужчина спросил у старейшины, что они имеют в виду, и тот, вновь изумившись, рассказал ему местную легенду. Предание гласило, что внизу, в девяноста тысячах галерей отсюда живет старец, присутствовавший при сотворении Вселенной.

Не успел старейшина договорить, как чужестранец на глазах у всех разбил плитку с зарубками и бросился к перилам. За ним кинулись было, но тело мужчины уже летело в глубины перспективы.

Долго еще гадали на соседних галереях о смысле его странного поступка, но до Срединного уровня слухи об этом не дошли.

Раз в году во всех галереях Колбасной Вселенной проводится Посвящение в таинства.

Вечером этого дня детей, которым исполнилось тринадцать лет, не гонят, как обычно, спать, а собирают перед старейшинами. Старцы в пожелтевших от времени длинных одеждах рассказывают детям все, что сами знают об устройстве Вселенной. О законах, управляющих движением небесных тел, об изображенном на фресках Создателе, о различных гипотезах, касающихся конца Вселенной, а также о том, чем закончились попытки найти им доказательства.

Блистая красноречием, старцы ведут повествование, а сами грезят о дне, когда они смогут поведать детям об истинных таинствах. История попыток узнать правду о тайнах Вселенной есть череда неудач, так что ни один старейшина до сих пор не удостоился провести истинное Посвящение в таинства. Все рукотворные нелепости, коими полна Вселенная, старцы могут объяснить лишь капризами ее Творца.

В тот год, накануне ночи очередного Посвящения в таинства, по галереям пошли гулять толки о появлении странного человека. Этот мужчина, по слухам, карабкается с самого дна перспективы, от галереи к галерее, проповедуя людям истину об устройстве Вселенной, и скоро уже достигнет Срединного уровня. Услыхавшие об этом обитатели Срединной галереи разделились в своих мнениях по этому поводу на два лагеря. Одни говорили, что мужчина разгадал тайны Творца и что ему суждено стать повелителем Колбасной Вселенной, другие же называли его обыкновенным самозванцем, одержимым манией величия. Первые дошли в своих домыслах даже до того, что человек этот и есть сам Создатель, в то время как последние утверждали прямо противоположное. В конце концов решили отложить разрешение спора до появления самого мужчины на Срединной галерее. Прекратив пересуды, люди молча ожидали прибытия загадочного чужестранца.

И вот, в день Посвящения в таинства мужчина прибыл на галерею, находившуюся непосредственно под Срединной. Когда стало известно, что к вечеру он, наконец, появится на Срединной галерее, старейшина решил отменить церемонию Посвящения и встретить незнакомца. К этому моменту слухи о нем обросли уже изрядным количеством подробностей, и, хотя никто не знал, насколько они правдивы, все чувствовали, что пришелец — не простой смертный. Говорили, что он явился из мира вне Колбасной Вселенной, из «открытого мира», не запечатанного в стенах каменного цилиндра.

В тот вечер, когда в бездне показалась Луна, пропасть наполнил людской гам, горячий воздух волнами накатывал на галереи. Когда приливы жара стали почти непрерывными и напряжение достигло своего пика, с галереи снизу послышался возбужденный гул, веревочная лестница закачалась. И тут на Срединную галерею ступил тот самый чужестранец.

Это был мужчина средних лет, в правой руке он держал длинный посох, а левой прижимал к себе бронзовый глобус. Из толпы выступил старейшина и спросил мужчину о цели его посещения. Чужеземец посмотрел на него глубоко посаженными глазами из-под спутанных косм и заговорил утробным голосом:

— Вы, черви, гнездящиеся в кишках! Вы, живущие на дне колодца слепые змеи-альбиносы! Я послан к вам, чтобы открыть глазам вашим наружный мир.

Вот что рассказал чужестранец внимавшей ему толпе. Он был ученый из города на востоке. Однажды он наткнулся в обнаруженной в подземном хранилище старинной книге на запись о Башне и отправился в путешествие, чтобы узнать, правда ли существует такое место. Тысячу дней шел он в сторону границы, пока на тысяча первый день не оказался в покрытой застывшей лавой дикой местности близ давно заброшенной бухты. На окутанном вулканическими испарениями морском берегу стояла одинокая Башня, основанием уходившая глубоко в недра земли, а вершиной поднимавшаяся в звездное небо. В ту ночь мужчина уснул у Основания Башни — ведь у нее не было ни окон, ни дверей — и увидел сон. Во сне он познал все о Колбасной Вселенной. А открыв глаза, обнаружил, что лежит в одной из галерей глубоко в ее недрах.

— Если вам нужны доказательства, разрушьте стены! — так говорил мужчина. По его расчетам, диаметр Башни в точности совпадал с диаметром галерей. Если Пробить стену, разобрать каменную кладку и пробить глиняный панцирь, то откроется окно в наружный мир. За ним настоящие Солнце и Луна движутся по бескрайним небесам. За ним расстилается истинный мир.

Возбужденная речами мужчины толпа зашевелилась. Каждый схватил в руки обломок каменной плиты и начал колотить им по стене. Не обращая внимания на увещевания нескольких стариков, люди в мгновение ока разобрали каменную кладку, и вокруг выросли горы обломков. За стеной оказался новый слой камня, за ним — еще один. Скоро в стене образовалось множество тоннелей, но, сколько ни долбили люди камень, за разобранным слоем неизменно оказывался новый.

По подсчетам пришельца, толщина стен башни не должна была превышать длину руки, однако глубина тоннеля была уже больше человеческого роста. Один за другим обитатели галереи бросили долбить стену и столпились вокруг чужестранца. Потерявший дар речи мужчина начал медленно пятиться назад, пока не уперся спиной в перила.

— Но все-таки наружный мир существует! — вскричал он и поднял над головой бронзовый глобус. — Не рукотворный, настоящий мир! А творец вашей искусственной вселенной такой же безумец, как ваш созданный по его образу и подобию «Бог»!

Но тут раздался оглушительный треск, и в тот же миг на глазах у обитателей галереи глобус раскалился докрасна. Члены мужчины, сжимавшего растекающийся багровой лавой глобус, окаменели, тело его забилось в судорожных конвульсиях, из него тонкой струйкой потянулся черный дым. Как Облако оказалось за спиной у мужчины, никто не заметил. Мертвое тело чужестранца, на лице которого застыло потрясенно-испуганное выражение, головой вниз полетело в пропасть, и вскоре его поглотила бездна. А Бог все выкрикивал, еще пронзительнее, чем обычно, бессмысленные слова. Весь вечер Облако с Богом, брызжущим слюной, носилось вверх-вниз по Вселенной, и удары грома эхом отдавались в галереях, приводя в ужас их обитателей.

В тот вечер Бог метал молнии в галереи больше обычного, а историю этой ночи Посвящения в таинства люди еще долго передавали из уст в уста.

На этом рукопись обрывается.

Причиной остановки работы над повестью стало, несомненно, упоминание мною в разговоре «Вавилонской библиотеки». В тот день Автор увлеченно рассказывал о вариантах концовок, придуманных им для Колбасной Вселенной, а я слушала его из-за плотной завесы сигаретного дыма. Название рассказа Борхеса вырвалось у меня совершенно случайно, и в тот же миг голос его замолк.

Во время наших предыдущих встреч мне казалось, что нет особого смысла ни упоминать это произведение, ни замалчивать его существование. Теперь же название это вырвалось у меня невольно. И в тот же миг материализовалось в некую возникшую между нами непроницаемую стену.

Секунду он, казалось, не мог понять, о чем это я. Несколько раздраженно я пояснила, что имела в виду. Но объяснять что-либо было бесполезно. В тот миг, когда оброненная мною фраза осязаемой тяжестью повисла между нами, его существование как Автора, да и вообще его существование, дало непоправимую трещину. Все время, пока я продолжала болтать, мой взгляд был направлен внутрь меня самой. Существование Автора стало настолько призрачным, что даже память о нем истаяла на глазах. И я уже не могла вспомнить ни облика, ни голоса Его, ни где я познакомилась с Ним, ни как получилось, что мы стали беседовать о Его повести. И вообще существовал ли Он на самом деле.

Когда я очнулась, Его уже не было рядом. Он полностью испарился из моего мира. И тут я, наконец, обратила внимание на себя. Как удивительно спокойно восприняла я Его исчезновение, — как будто бы заранее знала, что произойдет.

И в тот же миг, будто у меня из ушей вынули затычки, в них ворвался шум мира вокруг. Я находилась в самой обыкновенной забегаловке на углу улицы. Вой кондиционера и голоса посетителей оглушили меня. Среди всего этого в одиночестве сидела я сама, и на столе передо мной лежала рукопись. Тогда-то я и увидела впервые эту пачку листов.

Пожалуй, теперь, когда во мне уже больше не было его, следовало бы сказать, что автор этой повести — я сама.

Может быть, это излишне, но я решила поместить здесь окончание «Перспективы». Эту последнюю главу я услышала из уст Автора, в последнюю нашу встречу.

Однажды, в ночь Затмения, когда Луна и Солнце во мраке движутся навстречу друг другу, с вышины начинает спускаться головой вперед огромная Змея. Толщина ее равна диаметру светил, зрачки ее слепы. Туловище Змеи опускается все ниже и ниже, но хвоста ее не видно. В тот миг, когда Солнце и Луна сходятся на уровне Срединной галереи, Змея проглатывает слившиеся воедино светила. И тут же Вселенную охватывает полумрак, и лишь мох на стене галерей светится во тьме. Заглатывая все глубже Солнце и Луну, Змея спускается дальше в глубь пропасти, и вот уже голова ее исчезла на дне, но хвоста все еще не видно.

Проходят ночь и день, и вот наконец в вышине показался змеиный хвост. Но тут люди видят, как из глубины зеркала за хвостом гонится змеиная голова. На уровне Срединной галереи голова наконец догоняет хвост, разевает пасть и проглатывает его.

С тех пор обитатели галерей различают время только по спускающемуся по бездне змеиному туловищу. Раз в день перед людьми появляется голова, пожирающая собственное тело с хвоста, и тут же исчезает. И теперь люди размышляют только об одном — наступит ли конец Вселенной, когда Змея полностью сожрет собственное тело, или нет.

Все это рассказал мне Он.

Тёхэй Камбаяси.

Потанцуй с лисой

[62]

Восхитительная кухня, отменное вино да еще и отличная музыка — от всего этого Юя Канта просто захмелел. Плюс к тому перед ним за столом настоящая красавица! Юя смотрел исключительно на нее, напрочь позабыв о тех двоих, что сидели рядом с ним на этом роскошном ужине.

На столе подрагивали язычки свечей, и в их отблесках ее глаза вспыхивали волшебным светом. Красные губы словно впитали в себя цвет самого вина. Заполнявшая зал приятная мелодия подействовала на Юю подбадривающе, разлившийся по всему телу алкоголь вернул юность. Время от времени красавица с легкой улыбкой поднимала на него взгляд, и тогда сердце его принималось учащенно колотиться. Впрочем, сам Юя не воспринимал это состояние как некий дурман. Чуть позже, когда сны развеялись и вновь вернулась грубая реальность, Рэйко из ревности наговорила ему массу неприятного, всадив при этом изрядную долю колкостей — у тебя, мол, в голове только эта девчонка! — но его это ничуть не задело. Он вовсе не строил коварных замыслов таким способом заставить жену ревновать. Просто хотелось по полной программе насладиться потрясающей атмосферой — вино, музыка, красавица...

Именно поэтому, когда девица, незаметно вытянув под столом свою ножку, коснулась его ноги, он не сразу расценил это как сигнал. Она посмотрела на него, перевела взгляд на Рэйко, снова на него — и чуть усмехнулась. Откровенность этой усмешки его озадачила. В глазах молоденькой девушки явственно читалось: э-э, а супруги-то ты побаиваешься! У Юи с лица малость сползло хмельное выражение и он отодвинул ногу.

«Не сиди здесь мой начальник, он же ее папаша, а также собственная жена, можно было бы и ответить на заигрывание», — подумал он.

Проницательно уловив его мысль, девчонка (ее звали Миса) завела шутливый разговор.

— А вы суровый, однако!

— Что? Кто здесь суровый?

Это ее отец, господин Китами — начальник отдела. Истинное значение сказанного поняли, разумеется, только Миса да Юя.

«Вот чертовка!» — Юя схватился за салфетку и опустил глаза.

Старший метрдотель подошел узнать, довольны ли клиенты. Миса заказала себе на десерт фруктовый бисквит и вопросительно уставилась на Юю: а тебе?

— Кофе. Черный кофе.

Метрдотель остановил молоденького официанта, распорядился принять заказ у всех четверых, а потом кивнул в сторону музыкантов, четко выделявшихся на фоне легкой подсветки — не будет ли пожеланий?

— Может, что-нибудь из Боккерини? — Миса обратилась за поддержкой к Юе.

Рэйко встряла в разговор:

— Разумеется. Мой муж любитель барокко.

— Я слышала, вы увлекаетесь игрой на скрипке?

— Увлекаюсь?.. Пожалуй, да, совсем чуточку. Мой муж хороший слушатель.

Рэйко играла в симфоническом оркестре, имевшем собственную концертную сцену в «Аркадия-холле», и ей, при ее мастерстве, ничего не стоило собрать на свое сольное выступление полный зал. Миса не могла этого не знать.

— Ой, если честно, я все эти барокки плохо знаю. Ну просто совсем ничего.

— А как насчет жуков?

— Жуков?..

— «Битлз»

— Битлз — это не жуки. Пишется по-другому, — сказал Юя.

Рэйко молча пожала оголенными плечами, выступающими из выреза вечернего платья.

— О, вот это классно! Закажем жуков. Мадам они тоже, видно, нравятся.

Рэйко хотела было что-то сказать, но Юя наступил ей на ногу и кивнул.

— Они сыграют? — обратился он к метрдотелю.

— Да. Что предпочтете?

— Хм, да вот эту, «Долгий извилистый путь». Годится?

Миса просияла:

— Я ее тоже обожаю!

Сладко зазвучал смычок. Приторно-сладким выглядело пирожное, которое отправляла в свой ротик Миса.

— Хотите кусочек? — спросила она.

Рэйко скривилась — невоспитанная девчонка! — но ничего не сказала. Юя отказался. Не из-за любимой жены, просто желудок уже не принимал. «А тебе-то каково!»— посочувствовал он девичьему желудку, наблюдая, как исчезает пирожное в ее очаровательном ротике.

— А от сладкого толстеют, милая девушка.

— Вам не нравятся толстые женщины?

— Вы не толстая.

Рэйко перестала трудиться над желе и подняла голову.

— Ваша супруга тоже не из толстых.

— Но я и не худышка.

— Знаете, милая девушка, для меня привлекательность человека не зависит от его живого веса, просто работа свои ограничения накладывает.

— Во-во, точно, суровый он! — вдруг припомнил недавний разговор шеф Китами и закурил сигару. — Суровый глава охранников склада в нашем отделе хранения, мой верный глаз. А теперь вот в отделе стратегических наблюдений со всей серьезностью трудиться будет. Верно, Канта-кун? Это же главное звено во всем департаменте распределения. Жизни людские как-никак! Особенно для нас, обитателей зоны А.

— Я безгранично признателен вам за расположение, шеф.

— Хи-хи! Звучит неубедительно!

— Ну это вы, милая девушка, напрасно так...

— Нет, серьезно, Канта-кун. Отдел стратегических наблюдений — это же совсем другой уровень, чем отдел хранения. Все равно как зона А и зона В. В зоне А придурков нет. Болванов, способных шанс упустить.

— Ужин был замечательный! — Миса обворожительно улыбнулась. — А вечер такой долгий. Господин Канта, не поехать ли нам куда-нибудь потанцевать? Я знаю хороший клуб.

— Мой муж прекрасно вальсирует. — Рэйко больше не собиралась скрывать своего раздражения. — Могу одолжить.

— Вот спасибо!

— Прошу простить мою дочь. Она росла без матери, я ее разбаловал.

— Может, потанцуем фокстрот? — не унималась Миса.

— Простите, нет... — Обидно было бы завершить такой вечер на подобной ноте. Ее подведенные глаза, разукрашенные тенями и блестками, ее завораживающие зрачки, в которых дрожали огоньки свечей, притягивали Юю, как пассы гипнотизера, словно насмехаясь над разумом, над здравым смыслом, над реальностью. Юя сделал усилие и отвел взгляд:

— К тому же я сегодня с женой...

Сказал — и окончательно растерялся от случайно выскочивших слов. Пытаясь исправить оплошность, добавил:

— Как-нибудь в другой раз... Буду рад составить компанию... Если будет возможность...

Что ни скажи, все глупо. Ощущая себя последним кретином, Юя пробормотал, что фокстрот не танцует, умолк и разом проглотил остывший кофе.

Оркестр играл Моцарта. В мелодию негромко вплетались разговоры за столиками. Юя испытывал жгучую горечь. Миса беззвучно смеялась. Рука Китами вмяла сигару в кофейную чашку. Обращаться к жене у Юи никакого желания не было. Он сделал знак официанту, попросил принести воды, достал из кармана похожую на портсигар серебряную коробочку, открыл. Лекарство. Капсула SFX 5U. Stomach fixative, фиксатор желудка. «То самое, что делает человека человеком», — подумалось ему. У них в подземных складах корпорации штабелями громоздились упаковки этого препарата, и до вчерашнего дня охранять их было его работой. Тоскливые времена, ежедневное хождение на службу в отдел хранения... Как бы колдовские чары Мисы не загнали его опять в это мрачное подземелье, испугался он. И проглотил 5U, словно волшебное снадобье от колдовства.

Рэйко, разумеется, тоже выпила лекарство. После еды 5U принимали все, эта процедура совершалась с той же регулярностью, что и прием пищи. Рэйко убрала коробочку с капсулами в сумку, встала и протянула Китами руку.

— Спасибо за великолепный вечер.

Юя тоже поднялся, но подобающие случаю прощальные фразы не шли на ум. И он просто, без всяких слов, потряс протянутую начальственную длань, молясь в душе, чтобы тепло его рук засвидетельствовало всю его преданность шефу. А потом взглянул на Мису.

Она не смотрела на него. Она судорожно шарила в сумочке, пытаясь что-то отыскать. У Юи мелькнула догадка. Миса вывалила из сумки на стол все содержимое и в отчаянии закричала:

— Нету, ну нету же!.. Забыла!!! Нет, я не могла... Обронила... Но когда же?!

Словно в помешательстве, она отшвырнула в сторону стул и, схватив подсвечник, бросилась искать под столом. «И без свечей света хватает», — подумал Юя, но тоже присел рядом, и тут случайно зацепил взглядом жену. С бесстрастным видом смотрела она на две копошащиеся на полу фигуры.

— Нет там, милочка, вашего лекарства. Так что, пожалуй, вам сегодня уже не потанцевать.

Миса, казалось, не слышала ее.

— Папа!.. Как, ты свое уже выпил?.. Скорее домой! А то мой желудок... Ой нет, нет!.. Уже не успею!..

— Миса, Миса! — Китами был так же бледен, как и дочь. — Обойдется!

— Ну успокойтесь, милая девушка, разок-другой можно и пропустить.

— А мне нельзя!

Шеф обнял истерично кричащую дочку и спросил у подлетевшего в тревоге метрдотеля, нет ли в запасе 5U. Вопрос был бессмысленный, метрдотель только потряс головой. Капсулы распределялись строго персонально, и во избежание неприятностей практически никто не носил с собой запасных. К тому же передавать кому-то свой препарат было наказуемо. По иронии случая, контролировал все сам шеф.

— Машину к ресторану, быстро!

Музыка смолкла. Всеобщее внимание сосредоточилось на источнике переполоха. В толпе посетителей раздался истерический женский вопль. Шеф, обняв дочь, замер. Юя машинально отступил на шаг и впился глазами в происходящее.

Платье цвета красного вина засветилось на животе голубоватым. Девушка беззвучно застыла, широко распахнув глаза. Свечение нарастало. И вот светящийся шар величиной с волейбольный мяч выкатился из живота Мисы и отделился от ее тела.

Ресторан тревожно загудел. Рэйко зажала рот рукой, но глаз не отвела. Серебристо-голубоватый шар упал на пол. И запрыгал — ну прямо как мячик.

— Мой желудок! — Миса отбросила от себя руки отца. — Подожди!

Ее желудок — научно выражаясь, пищеварительный орган — словно дикое животное, вырвавшееся из пут, покатился кубарем, подскочил, замер, как бы нащупывая в воздухе свою траекторию, а потом ринулся вперед по направлению к стене, украшенной вышитыми пейзажами. Миса бросилась вдогонку, пытаясь поймать его, но опоздала. Шар проник сквозь стену и исчез.

Миса рухнула у стены. Шеф велел метрдотелю вызвать «скорую», но никто не пошевелился.

— Быстро, это приказ. Не то лишу препарата.

Юя подбежал к девушке. Из-за шока от потери желудка Миса была без сознания. Желудок лишил свою хозяйку праздничного ужина, фруктового бисквита, всех прочих удовольствий и стал полностью самостоятельным существом.

Машину в гараж они поставили уже далеко за полночь.

Юя взял на себя все необходимые формальности, связанные с несчастной.

Китами, совершенно убитый, мог лишь цепляться за обезумевшую Мису. Теперь это был просто беспомощный отец, позабывший о своем ранге, положении в обществе и вообще обо всем на свете. Юя получил на руки заключение врача «скорой» и страховую карточку Мисы, они вместе с Рэйко еще раз съездили в ресторан, а потом на машине отправились в санаторий, где размещали потерявших желудок. Рэйко ничего не говорила по поводу того, что они ввязались в эту канитель. Юе даже показалось, что все это доставило ей удовольствие. Приемное отделение санатория работало круглосуточно. Юя не был официальным доверенным лицом и толком ничего не знал о девушке, потому мало что мог вписать в многостраничный бланк приема. Все же комнату он ей обеспечил. Теперь в карточке Мисы исчезло свидетельство о наличии желудка, дающее право получать препарат, и она стала одним из обитателей санатория, отрезанного от обычного мира.

Войдя в комнату, Юя скинул пиджак и рухнул на софу. Рэйко подобрала пиджак с ковра, пристроила на спинку дивана рядом со своей шалью.

— Хочется шерри.

— Нельзя. — Рэйко погладила его по щеке.

— Я сегодня жутко измотался. Надо хлебнуть на ночь и прямиком в царство покоя. Без всяких попутчиков. Фенобарбитальчиком бы уколоться...

Рэйко шмыгнула носом, отошла к бару и достала шерри, а себе смешала коктейль с джином.

— От сладкого толстеют, — засмеялась она, протягивая мужу стакан. — А говорят, шерри по запаху похож на синильную кислоту, слышал?

— Наплевать. — Юя отставил стакан. — На что ты сердишься?

— Я? Сержусь? С чего бы? — Потянула коктейль. — «Потанцуем фокстрот? Может, что-нибудь из Боккерини? Вам не нравятся толстые женщины? Хотите пирожное? А вы суровый, однако!..» — Она перестала кривляться. — Просто слушать было противно!

— Так она еще совсем девчонка! Ветреность юности...

— А ты сам?

— Я? Она дочка шефа. Я обязан был подыгрывать.

— Ну, не только. Твои глаза... «Ах, я сегодня с женой, как-нибудь в другой раз...»

— Прекрати. Ей уже не танцевать.

— Это разные вещи.

Юя прикрыл глаза, влил в себя шерри. Перед ним возникло красивое лицо Мисы. Прекрасная, роскошная роза, но уже осыпалась. Больше ей не благоухать, «Рэйко ревнует меня к осыпавшейся розе из прошлого — как нелогично», — подумалось ему. Почувствовав, что жена встала, он приподнял веки и проследил за ней взглядом. Рэйко открыла футляр скрипки, лежавший на каминной плите, достала смычок. Подкрутила внизу винт, натянула смычок, проканифолила.

— «Ах-ах, вы увлекаетесь скрипкой?»

Настроила, взглянула на Юю, провела смычком по струне ля. Жестко. Струна резко задрожала, канифоль пудрой посыпалась на пол.

— Что изволите заказать? Бах, ми-мажор, ты это любишь. Особенно, часть третью.

Второй концерт для скрипки. Следя за волшебными движениями ее пальцев, он почувствовал: слишком торопливо.

— Слишком? Как обычно, allegro assai — довольно быстро.

— Такое впечатление, что ты все время наращиваешь темп. Словно за тобой гонятся.

— Мажу?

— Да нет. Технически безупречно. Но, по-моему, сам Бах не играл свои вещи так быстро. Не то чтобы не мог, — Юя осушил стакан, — просто в те времена можно было не волноваться за желудок. Жили себе беззаботно...

— Да и во времена жуков тоже. А девчонка-то, — Припомнила Рэйко и прыснула. — Как она гналась за желудком! Кстати, у битлов есть вещь, очень на нее похожая — «Хэлтер-скэлтер», да? «...Приди, приди, приди, ответь, — нужен я тебе или нет...»

Рэйко громко расхохоталась. Юя ощутил холодок на спине и поднялся.

— Завтра то же может произойти с нами. Брось смеяться.

— Пока есть 5U, все в порядке.

— У тебя были с собой лишние?

— Нет.

Рэйко поставила смычок вертикально, и кисть ее мелко-мелко задрожала. Крепко зажатый смычок не отклонился от вертикали, даже верхний кончик не раскачивался. Юя смотрел с привычным восхищением. Когда он сам шутки ради пытался проделывать такую штуку, смычок у него безнадежно болтался туда-сюда, как тяжелый металлический прут в слабых детских ручонках.

— А что? — Рэйко убрала смычок в футляр и обернулась. — Если были, а я не дала?

— Наверное, человек искусства не может так поступить.

— Были бы у тебя... ты бы дал?

— Пойду спать. Синильная кислота начала действовать.

— Ты ведь человек искусства?

— Я хороший слушатель.

Рэйко села на софу, прикурила. Потом подняла стакан и отсалютовала им поднимающемуся по лестнице мужу:

— Вечер был чудесный!

— Дай-ка мне капсулы, — попросил Юя.

Зажав губами сигарету, она пошарила у него в пиджаке, достала серебряную коробочку, бросила ему. Юя исхитрился поймать ее в последний момент.

— Э-эй...

— Ну?

— А скажи-ка, хороша я? По сравнению с ней?

— Хочешь приготовить отравленное яблоко? Я не волшебное зеркальце. Да проследи хорошенько — свет, огонь... — добавил он, вспомнив вдруг сетования приходящей горничной. — И не стряхивай пепел на ковер.

— Хорошо-хорошо, хозяин.

В спальне Юя извлек из-под кровати домашний сейф, вынул из него кейс, переложил в коробочку три капсулы на завтра, положил на тумбочку и нырнул в постель. Он закрыл глаза, но уснуть не мог. Обычное дело. Путь ко сну бессмысленно долог, а остальное время сожрут беспокойные сновидения. Такие ночи продолжались уже давно. Сюжеты ночных кошмаров были всегда разные и зависели от конкретных обстоятельств. Когда-то — экзамены на принадлежность к разряду А, после поступления на службу — борьба за место, карьера, любовные связи, подружки, а вот теперь — Рэйко с ее подозрениями. В самое, казалось бы, спокойное время и в самом спокойном месте все это поднимало голос, забивало голову. А за всеми вполне конкретными делами неизменно подсознательно таилась тревога за желудок.

Я не знаю, что такое спокойный сон, подумал Юя. Мощные снотворные, к примеру, фенобарбитал, напротив, вызывают лишь ощущение измотанности. Абстинентный синдром, да и только!

Ни о чем не думать и спать, скомандовал он сам себе. О чем тревожиться? 5U — достаточно, с Рэйко — как всегда... Юя свернулся калачиком. Эта поза напоминала ему зародыша в чреве матери.

...Ты принял 5U? Мам, она слишком здоровая. Ну что за несносный ребенок! Без желудка останется и не заметит!.. Э-эй, a 5U? Рэйко, ну сказал же, принял, я ведь не мальчишка!..

Легкий запах мыла сквозь полудрему. Рэйко пристроилась рядом, а он и не заметил. Наверняка постаралась лечь тихонько,чтобы не растревожить его сон, вот только слабый запах... У меня слишком острое обоняние. Или это нервы?.. Юя беспокойно заворочался.

— Спишь?

— Собираюсь, — проворчал он, не поворачиваясь.

— Слушай, а что с ней будет?

— С кем? С принцессой Снежинкой? Увы, принцесса съела отравленное яблоко и ударилась в разврат. А потом забыла выпить противозачаточное и родила зараз семерых... А ведьма на радостях принялась играть на скрипке... И вальсировать.

— Кстати, о противозачаточном, у девицы оно было. «Овулин-21», заметил?

— Хо-хо! Семерых ей не родить.

— Может, она перепутала 5U с овулином? Но все равно странно. Всего раз не приняла... Не понимаю.

— От шока, наверное. Страх психологически сработал.

— А я вот что думаю, — Рэйко тронула мужа за плечо. — Может, она принимала больше, чем три в день? Привыкла к повышенной дозе, вот и не обошлось. И нервы, и желудок...

— Отравленное яблоко достаточно откусить один раз.

— В общем, да, но за желудок-то все равно тревожно. Неудивительно, что ей захотелось принимать больше.

— Удивительно... Удивительно... (Реальность уже путалась со сном)... Потер светильник, а оттуда джин... Эй, притащи-ка яблоко! Нет-нет, сказал тощий джин, я — Китами, шеф отдела.

— Она дочка шефа, а начальник может и втихую 5U...

— Что? — Юя схватил ее за руку. — Что ты сейчас сказала?

— Ну мог же он при его-то должности препаратом для себя воспользоваться.

— Поосторожнее, госпожа Канта! Да услышь он такие разговоры, мигом бы нас аж в зону D закатали. Ну ладно, пусть хотя бы и в В. А там ведь, если кто желудок теряет, ему не обеспечивают полный уход, как нашей Снежинке, — сразу прямиком в зону D вышвыривают!

В этом заключалась принципиальная разница между зоной А и зоной В. Правда, в чем состоит отличие между обитателями этих зон, Юя понимал плохо. В зоне А проживали государственные чиновники, лица, занимающиеся препаратом, горстка обслуги и творческие личности; чтобы попасть сюда, необходимо выдержать экзамен. Кто именно наиболее одарен, решает государство — структура с этим названием была для Юи чем-то расплывчатым, абстрактным, не имеющим конкретного облика. Впрочем, и разбираться незачем, думал он. Сам-то он человек-А, это уж факт конкретный.

— Ясно, — вздохнула Рэйко, выскальзывая из его рук.

Юя задумался о тех, кто вместе с Мисой находится в санатории. Интересно, сколько там народа? Какую пользу принесла Миса обществу, чтобы после потери желудка ей полностью обеспечивалось существование? Правда, ходят слухи, что даже сосланные в зону D продолжают жить... А вот то, что зоны С вообще нет и сразу после В идет D — это, наверное, потому, что там в прямом смысле слова det-end, тупик. А может, D — от слова damnation, проклятие небес?

— Мне послезавтра покупать 5U. А тебе?

— Я хочу заснуть.

— Говорят, в зоне В 5U есть на черном рынке. Интересно, это правда? Откуда бы?..

— Овечка — раз, овечка — два, барбитал — три, фенобарбитал — четыре, урасил — пять, 5U — ...

— Послушай...

Юя смирился. Рэйко не умолкала, сон не шел.

— Существуют разные способы. Можно изготовлять подделки, можно продавать свои дозы — или целиком как есть, или разбавлять да по капсулам расфасовывать. Такие ходы отслеживать — это и есть моя новая работа.

Корпорация распределения SFX 5U была частной, но по управлению полугосударственной: сбыт препарата не передавался полностью свободному рынку, а осуществлялся по государственным планам в соответствии с распоряжениями государства. Необычность такой экономической структуры объясняли тем, что сырье для 5U и производственные возможности ограничены и при чисто рыночном механизме препарат мог бы оказаться недоступен всему населению: нерегулируемое потребление вызвало бы дефицит, а вслед за тем резкий скачок цен. Так, во всяком случае, утверждал представитель государства, шеф Китами. Разумеется, кое-кто этому не верил. Глупо называть фирму частной, говорили такие, если дело совершенно очевидно должно быть государственным! Просто государство использует этот недорогой, но жизненно необходимый препарат как орудие тотального управления, а прикрывается байками для детишек, чистейшими сказочками, тогда как само производство ненамного сложнее обычного... — так утверждали те, кто относился к разряду В. Их рассуждения можно было бы и продолжить: благополучие владельца фирмы обеспечивается государством, а это несправедливо — однако в таком случае недоброжелательность и зависть к людям из разряда А была бы слишком явной.

— Но если, как ты говоришь, некоторые продают свои капсулы, то как же сами-то обходятся?

— Опасность, видимо, намеренно преувеличена. Норма распределения — три капсулы в день, но разочек можно и пропустить, вот и набирается...

Автоматы по продаже 5U относились к сети аптек и, как обычные табачные, размещались повсюду, даже у супермаркетов. Препарат отпускался по карточкам, которые вставлялись в автомат так же, как при покупке сигарет и прочей мелочи. Разница заключалась в том, что в компьютере при этом фиксировалось по предыдущим записям, сколько капсул должно оставаться у владельца, и если их оказывалось больше двух, автомат не срабатывал. Если капсул не оказывалось совсем, можно было получить четырехдневную норму, двенадцать штук, но при наличии хотя бы одной автомат выдавал девять — на три дня.

— ...Ну вот, а одну можно за хорошие деньги продать тому, кому на день нужно четыре. Все по закону спроса и предложения. Как говорится, мир населен пессимистами и оптимистами. Одни перестраховываются и стараются обойтись двумя, другие на все плюют и употребляют четыре. Слушай, а ты-то сама?..

— В нашей зоне таких нет. Не считая той девчонки.

— Давай спать.

— Но почему именно желудок? — пробормотала Рэйко себе под нос. — Может, из-за той войны? Из-за облучения?

— Говорят, в создании Корпорации 5U поучаствовали спецы от генной инженерии.

— Ты иногда говоришь, как человек-В.

Юя внимательно рассматривал темный потолок.

— Это потому, что я, в отличие от тебя, не из того семейства, которое много поколений принадлежит к разряду А. Спи, спи...

— А говорят, до войны населения было больше пяти миллиардов. Поверить трудно!

— Теперь займемся историей? Мне уже пора душ из шерри принимать!

— Ну, прости, пожалуйста. Я жуткая надоеда? Сердишься на меня за сегодняшнее?

— Не буду, если закроешь свой ротик.

— Любишь меня?

— Люблю. И бедной, и толстой, и тощей.

— И без желудка?

— И без желудка.

Рэйко с удовлетворением потянулась, пробормотала «я тебя люблю» и притихла. Вскоре послышалось ее ровное дыхание. С Юи же сон слетел окончательно. Он вылез из постели за шерри, убедился, что утро уже близится, и снова лег. Лег и отдался смутным тревожным фантазиям. «Сегодня уже не уснуть», — подумал он, свертываясь калачиком.

...Аромат мыла, благоухание юной девушки, смеется Рэйко. Она поднимает руку, дует на ладонь — и рождается множество мыльных пузырьков. Переливаясь густо-бордовым, они не уплывают в небо, а исчезают в темном полу, поглощенные мрачной бездной. Рэйко внезапно сжимает руку в кулак. Мыльные пузырьки мгновенно исчезают, белая жидкость сочится между пальцев и капает на пол. Прощайте, детки мои... Там мой ребенок, говорит Юя. Ребенок не нужен, говорит Рэйко и разжимает руку. Маленький голубой мячик. Прыг, прыг, п р ы г... Подскакивая, несется прочь. Прощай, детка моя, машет Юя вслед мячику, а тот все меньше и меньше. Прощайте, любители детских сказок!..

Нет ли сна поприятнее, кричит Юя во тьму, обращаясь к черной тени, еще более черной, чем окружающий мрак.

— Для сна после шерри это самое-самое, отвечает Мефисто. — Откуда ты? — Я? Из пентаграммы. — Врешь! Я знаю твое имя... SFX 5U... Давай-ка сон получше! — У нас всякие сны имеются! После пива, после виски, после джина, абсента... — Мне бы после вина. — Белого или красного? — Бордового. — Хо-хо! Какой марки? — «Миса». И предупреждаю сразу, я ничего такого не думал, это Рэйко сама разговор завела. — Во сне оправдания не принимаются!

...Венера, родившаяся из моря вина, в платье винного цвета. Повальсируем, милая девушка? — Я предпочитаю фокстрот. — Может, без платья, ведь на Венере при рождении его не было? — Ах, от него без противозачаточного не избавиться... Ой, нету, неужели обронила? Венера принялась шарить под столиком. Волей-неволей Юе пришлось взять подсвечник.

Эй, Мефисто, прекрати! — Ну прости, прости... Невидимый Мефисто хохочет. Словно кошка орет. — Это же все шерри, давай что-нибудь новенькое... Запах дикого шиповника.

Ах, нашла! Это шиповник, ой нет, лиана мататаби. Ну да не все ли равно... Роскошная грудь... Не любишь толстых женщин?.. Рэйко?! Суровый, да? — это голос Мисы... Смотреть противно было! Рэйко поглаживает свои груди...

Мефисто! Это же Рэйко! Ты еще не решился, кривит губы Мефисто. Он похож на Китами... Ну что, одолеешь меня, спрашивает тень. Что скрывать, я никакой не Мефисто... Серебристо-голубоватый шар... Стой, стой, мой желудок! Миса несется вдогонку. Нет, это мой! Как знать, хохочет над головой Мефисто... Серебристо-белый мир... Луна в небе... Мой желудок — Луна?.. Да, за сегодняшний сон мне бы должны заплатить.

Он лежал. Он видел свое лежащее тело. Его двойник поднялся и принялся судорожно ловить Луну, но впустую. Луна хохотала. Юя потерял силы и рухнул. 5U, 5U, спаси меня!.. Огромная капсула... «Мам, она слишком здоровая!» Юя ощутил боль в голове. Из головы двойника вылетел серебристо-белый шар. Это... мой мозг!!! Я освободился от собственного тела! Идиот, сказала ему Луна, не понял, что ли, это не мозг, это душа, ты умер. Луна спустилась на землю, заглотнула его душу и еще громче захохотала...

Сгинь, сгинь, колдовской мир!

Эй, глупый странник! — это Мефисто-тень. — Пока ты странствуешь, тебе от меня не сбежать. Ты хоть соображаешь, что говоришь? Мне — сгинь! До чего же ты глуп, странник, взгляни на мир здраво, пока утренний свет еще не превратил его в призрак и не окутал твое id покровами сознания. Ты же знаешь, 5U не изгоняет тревогу. Потому ты и назвал меня SFX 5U. Признай, что ты это знаешь. Признай — и твое странствие тут же закончится.

Значит, я умру. И взамен получу покой. Юя помчался к тени. Его руки, его ноги становились все тоньше и тоньше, растворяясь во мраке. Я люблю жуков, смеется Миса. Это смех Рэйко.

Что-то мягкое, влажное. Грудь Рэйко. Юя проснулся оттого, что трудно дышать. За плотными шторами угадывалось утро. Он погладил живот, убедился, что желудок на месте. Ежеутренний ритуал. Чтоб окончательно избавиться от сновидений. «Поганый сон», — пробормотал Юя. Ощущение только одно — мерзость. Сон-гротеск, как и всегда.

— Насладился? — спросила Рэйко.

— Что, разбудил-таки?

— Ты ночью впился мне в грудь, очень сильно, прямо следы остались... Так кого же ты видел во сне?

«Миса там тоже была», — вспомнил Юя. «Мерзкий сон», — повторил он. Часы еще позволяли поваляться, но он заставил себя сесть. Спать не хотелось. Утренние видения бывали еще более причудливыми и ощущались, как полная реальность.

— Надеюсь, не мамочкину грудь ты сосал?

— Кто его знает. Если да, то ты вышла замуж за мужчину с комплексом матери. — Юя вылез из постели.

— Это лучше, чем ловелас, или нет? Я люблю тебя.

— ...ну еще же так рано...

Юя распахнул дверь и обернулся:

— Слушай, а Мива-то уже в доме!

Снизу негромко доносился шум вентиляции.

— Ну и что! Она же не заходит в спальню.

— Что мне сегодня изобразить на лице?

— Ты о чем?

— Перед шефом, я имею ввиду. Надо бы подумать, как теперь держаться.

— Может, что-нибудь вроде «скорблю о вашей утрате»?

Юя резко выдохнул и вышел из комнаты.

Он принял душ и привел себя в порядок. Воспользовавшись тем, что Рэйко молча стоит к нему спиной, спустился по лестнице вниз.

В белоснежном фартуке с оборкой, надетом поверх темно-голубого платья, горничная убирала в комнате следы вчерашней суматохи.

— Ах, это вы, хозяин! — сказала она своим низким спокойным голосом и поставила на стол чисто протертую хрустальную пепельницу. — Рано поднялись сегодня. Доброе утро.

В ее словах был укол, скрывать свои мысли она не умела. А тон хорош, без всякого суетливого подобострастия.

— Доброе.

Он поправил свой галстук.

— Не темноват ли, хозяин?

Юя рассказал о Мисе.

— Очень печально, — отозвалась Мива, — но ведь вашей вины в том нет. Поздравляю с повышением.

— Хочешь сказать, теперь повышайте оплату? — Юя пристально посмотрел в узкий разрез ее глаз. Моя ровесница, а такое ощущение, что она старше. Не из-за этого ли холодного взгляда? — Так за этим к Рэйко.

Мива отвела глаза.

— Вы последнее время стали походить на хозяйку.

— Не хотел тебя обидеть.

Юя вслед за ней вошел в столовую, сел за стол.

— Сейчас все подам.

— Я не буду завтракать. Голова побаливает.

— Ага, значит, не нравится, как я готовлю?!

От нервозного тона Юя чуть не уронил газету. Мива рассмеялась:

— Похоже получилось? На хозяйку?

И тут же приняла серьезный вид.

— Прошу простить меня. Ну, так я наливаю.

Горячий кофе был великолепен.

— Какие у Рэйко на сегодня планы? — Он поднял глаза.

— У хозяйки после двенадцати встреча по поводу записи. Можно к вам присоединиться с кофе?

— Разумеется.

— Благодарю вас. До полудня будет масса хлопот.

— Рэйко строга?

— Нет, напротив. Но из-за этого-то как раз и устаешь. Сама занимается уборкой! С таким видом, словно ее вынуждают... Не могу же я при этом смотреть телевизор!

— Рэйко просто о тебе не думает. Ни хорошо, ни плохо. Она от самых своих корней человек-А.

Мива сидела, наклонив чашку, с совершенно равнодушным видом, и у Юи возникло острое желание поддразнить ее.

— Ты ведь женщина?

— Что? — Она поставила чашку и чуть усмехнулась. — Естественно, я с рождения женщина. А что, ваша супруга до замужества была среднего рода? Женщина — она всегда женщина.

— Хороший ответ. А почему ты не выходишь замуж?

— Я не так очаровательна, как ваша жена.

— Еще чашку кофе.

Мива даже не шевельнулась, чтобы взять кофейник. Юе пришлось подняться и налить самому.

— Ты умная женщина. И если мужчины не проявляют к тебе интереса, то это не потому, что ты некрасива, а потому, что тебе дураки попадаются. С твоей проницательностью, как мне кажется, нетрудно сыграть красавицу. Ну да он-то наверняка понимает, что ты достаточно талантлива, чтоб порой прикинуться дурочкой.

С чашкой в руке Юя направился в гостиную и постучал по клавишам пианино: ла, ла-ла, ла-ла-ла...

— Так что не прибедняйся.

— Он? Это кто же?

— Думаешь, не знаю?

Юя протянул ей пустую чашку. Мива машинально взяла ее и принялась вертеть в руках.

— Это Тосикагэ? Якэмунэ Тосикагэ, мой близкий друг и до вчерашнего дня коллега? Тот, кто называет себя великим пианистом, так?

Мива потупилась.

— Он... что-то говорил обо мне?

— Нет. Но это и так ясно. На той вечеринке, полгода назад, он влюбился в тебя с ходу. Ты и прежде, правда, попадалась ему на глаза, но он тебя не замечал. Что ж, парень порядочный. Манерами плейбой, но не бабник. Так почему вы не вместе? Вы же любите друг друга.

— Не знаю. Мне он очень нравится.

— Ручаюсь — он надежный, хороший парень.

— Еще пару недель назад он обнимал меня, говорил, что любит, и я была с ним счастлива. А в последнее время изменился... Сказал, что не может жениться. И не встречается со мной.

— Почему? Неужели из-за дочки начальничка нашего?

— Он мне рассказывал о ней. Говорил, что она ему нравилась, но все кончилось без взаимности.

— Зануда он. Мисе с ним просто скучно. Так она его бросила? Да-а, горькое лекарство. Она девица с горчинкой. Но все-таки, почему вы... Он-то ведь твою красоту понимает.

— О чем это вы, кто там кого любит? — Наверху лестницы стояла Рэйко в ночном халате и смотрела на них. — На ком не может жениться, на Миве?

Юя поспешно проглотил 5U и отправился на службу. У Мивы сегодня тяжкий день, думал он, и на душе у него немного скребли кошки — ведь он сам разбередил ей душу. Грехи надо искупать, решил Юя. Он встретится с Тосикагэ и разузнает для нее всю правду. Тосикагэ как раз можно будет отловить сейчас, после ночного дежурства.

Час пик в деловом квартале еще не наступил. В скоплении огромных зданий, сверкавших в утренних лучах, одно вздымалось значительно выше прочих, прямо к самому солнцу, горделиво выделяясь своей внушительностью. Именно в этом здании и работал Юя. Точнее, в его подземном этаже. Он показал из машины пропуск охране, заехал на стоянку и пробежал взглядом огромное строение снизу доверху. С сегодняшнего дня он будет подниматься туда, наверх. Как же он мечтал об этом дне!

Лифт опустил его в подземелье. В отделе хранения Тосикагэ не было. Кто-то из сотрудников сказал, что он на складе, и Юя спустился по лестнице еще ниже. Там находился просторный зал, солидных размеров дверь вела отсюда в сейфовое хранилище. У двери за стеклом сидела охрана. Тосикагэ, крепкий бородатый парень, узнал приятеля и приветственно поднял руку.

— Ну что, последний обход? — спросил он. — Пройдемся вместе? Для тебя-то это — «прощай навеки».

Юя кивнул. Они прошли за массивную дверь, захлопнули ее и оказались в пронзительной тишине. Среди этого безмолвия покоились капсулы 5U. Высокие потолки, абсолютный порядок. Изготовленный на заводах препарат без малейшего прикосновения человеческих рук прибывал по подземному ходу. Уходил он отсюда так же. Весь процесс транспортировки осуществлялся компьютерной системой хранилища. Небольшой промежуток времени между поступлением на склад и отправкой в отдел распределения крошки-капсулы отдыхали.

Поскольку безумных наглецов, рассчитывавших прорваться сюда, сроду не бывало, работа отдела хранения фактически сводилась к тому, чтобы проконтролировать, совпадает ли количество отправленных с завода капсул с тем, что поступило на склад, и обеспечить качественную уборку помещения.

— Помню, как я пришел сюда в первый раз. — Юя шагал по проходу среди громоздившихся по обе стороны запасов 5U, словно по горной лощине, и вдруг к горлу его подступило волнение. — Ощущение тогда было такое, будто я зеленый банковский служащий, попавший в хранилище банка.

— Что привело тебя сюда сегодня? Ритуал? Многолетняя привычка — дело нешуточное, да? Ноги, наверное, сами понесли?

— А с тобой-то что происходит последнее время? Да и похудел малость. Обычно ты мне напоминал Бэнкэя[63].

— Он разве был бородатый? Кстати, как там твоя жена, в порядке? Что-то никак и выбраться к вам не получается. Так почему ты здесь? Действительно по привычке?

— Угадал наполовину. Подсознательно оттягиваю встречу с шефом.

Они присели посреди хранилища. Штабеля упаковок надвигались на них со всех сторон. У Юи возникло ощущение, что крошки-капсулы навострили уши и тайком подслушивают их разговор.

— У дочки шефа вчера сбежал желудок.

— У Мисы?

— Ну да. А Рэйко смеялась. Она убеждена, что Миса на меня глаз положила.

— Вот тут твоя супруга права. Судя по всему, Миса к тебе неравнодушна. Я-то думал, она девчонка-вертихвостка, а оказалось не так.

— Эксперимент завершен?

— Ожог сердца третьей степени. Миса...

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мое назначение в отдел стратегических исследований — это ее хлопоты?

— Шеф дочке потакает...

— Считаешь, я не могу на тебя обозлиться?

— Кто злится за правду, тот дурак. А ты не дурак. Так что не обозлишься.

— Никакой логики у этих баб. И ты считаешь, что из-за этого-то и получил от ворот поворот? Ну, философ!

— Я не философ, у меня нет дуры жены. И тебе тоже стать философом не грозит, у тебя жена славная. Как ее успехи? — Он изобразил скрипку. — Мастерство не иссякло?

Юя отвел глаза, пробежал взглядом по упаковкам.

— Да что-то никакого подъема последнее время. Помнишь ту вещь, ты еще ей на пианино аккомпанировал, с полгода назад. Моцарт, соната для скрипки и фортепьяно.

— Соль-мажор, К-397.

— Ну да, — Юя бросил острый взгляд на приятеля. Тот, прикрыв глаза, шевелил пальцами. — У вас здорово получалось. А последнее время Рэйко играет эту вещь в таком темпе, словно за ней гонятся. Будто в этом и есть вся суть исполнения.

— Полулогарифм! — Тосикагэ звучно хлопнул себя по коленям. — Полулогарифмический график! Горизонтальная ось — время, вертикальная — прогресс. У Адамса вышла великолепная кривая!

— Знаю, — Юя обозначил ладонью горизонталь, потом его рука резко пошла вверх. — Закон ускорения прогресса.

— Музыкальные произведения в старые времена звучали неторопливо, медленно. А потом темп исполнения нарастал. Какой-то критик этим занимался. Впрочем, даже необязательно этого критика читать, достаточно записи послушать. Даже у одного и того же дирижера чем позже запись, тем темп быстрее. Но так до войны было. А в наше время это ускорение потеряно. Твоя Рэйко — явление исключительное.

— Хочешь сказать, прогресс остановился?

— По милости 5U. Все из-за них, — Тосикагэ, раскинув руки, указал на упаковки. — Я, правда, не думаю, что темпы прогресса так уж напрямую соотносятся с темпом исполнения музыкальных произведений, критерий здесь, наверное, — потребление энергии. Но подумай сам, появился ли после войны хоть кто-нибудь, достойный называться гением, — хоть один? В науке, технике, искусстве? Может, в политике или какой другой сфере? Ответ: нет! Что создали композиторы? Да ничего, кроме аранжировок классики. А писали? Эротика и гротеск. В живописи? Мазня! Ни в одной области не появилось ничего такого, что можно было бы назвать творением.

— А ты сам-то что сделал? — осадил его Юя. — У тебя что, есть право критиковать?

— Критиковать? Да я рыдаю! Я проклинаю того, кто создал этот 5U! Тот парень, что изобрел препарат, когда у людей сбегали желудки, он ведь его тогда не пил! А потом начал принимать, и в конечном счете сам же что-то и потерял. Зато желудок себе обеспечил. Я так думаю, что 5U не был принципиальным решением. Он просто удерживал желудок, давал отсрочку докопаться до истиной причины явления. А что теперь?

— Что бы там ни было, ты благодаря 5U — человек-А. Так что не говори о нем дурно. — Юя встал. — Я пришел сюда с утра не для того, чтоб вести опасные беседы.

— Догадываюсь. Ну давай, садись, разговор не закончен. Слушай, Юя, мои нападки на 5U — это ведь не эмоции. Я понял, у него вредный побочный эффект. SFX 5U ведет к гибели человеческого духа. Он несет хроническую тревожность, лишает творческого начала, ввергает в страх. Все думают, что это страх потерять желудок, а на самом деле это разрушительное воздействие 5U. Тревогу в человеке вызывает сам препарат, а не желудок!

— Философ превращается в психотерапевта?

— Ты ведь видишь кошмарные сны?

Юя кивнул. И рухнул на стул.

— Ты обращался к врачам, приятель?

— А! — Юя мотнул головой. — Твердят одно и то же, мол, как у всех, так и у вас. Лекаришки!

— А вот я таких снов не вижу.

— Что?! — Юя резко вскинул голову. — А почему? Какое-то качественное лекарство? Да неужели...

— Именно «неужели». — Тосикагэ потер себе живот. — Нету, и все.

«Прощай, обитатель небесных высот!» — под это напутствие друга Юя покинул хранилище и отправился в кабинет, на двери которого теперь значилось его имя. Вид из окна радовал глаз. За толпой высотных зданий расстилается зелень жилых кварталов, серебрится лента реки, а на том берегу серым пятном тускнеет зона В. Еще дальше — горная гряда. Стена, разделяющая мир цивилизации и бескрайний мир первобытной природы — зону D.

Юя полюбовался окрестностями, погладил большой стол, пробежался пальцами по клавиатуре компьютера. Увидь его в эту минуту посторонний — непременно решил бы, что тот наслаждается своим новым статусом, который Тосикагэ то ли в насмешку, то ли одобрительно назвал «обитатель небесных высот».

Эта прощальная фраза не вызвала у Юи никакой реакции. Он не ощутил в ней ничего — ни оскорбления, ни теплоты, ни зависти. Юя и не собирался доискиваться, что именно вкладывал в нее Тосикагэ. От всего услышанного его собственная душа словно погрузилась в небытие, и прощальные слова друга были брошены как бы мертвецу, тому, кто уже навсегда лишился дара речи.

Близкий друг потерял желудок. Удар суровый.

Тосикагэ рассказал ему, что после службы двенадцать часов лежит под капельницей. Пятьдесят кубиков раствора в час — виноградный сахар, витамины, соли молочной кислоты, натрий, калий, хлор и прочие элементы продлевали ему жизнь. К тому же, чтоб предотвратить почечную недостаточность, необходимо дополнительно вводить жидкость в рабочее время. С интервалом в час он вводит себе сто кубиков — прямо в хранилище, туда никто не заходит. Вероятность на кого-то напороться невелика, но когда-нибудь все равно заметят, сказал Тосикагэ, а в санаторий меня не возьмут. И доверился Юе, что нарушил закон.

Все началось с того, что год назад ему отказала Миса, и тогда он решил извлечь из происшедшего пользу для себя. Он знал, что девушка принимает ежедневно по шесть капсул и ей уже хочется больше. И вот, Тосикагэ стал передавать для нее по одной капсуле в день из собственной нормы, а взамен поймал шефа на крючок.

Юя пощупал карман. Тосикагэ передал ему этот документ — держи, мне-то пропуск на небеса уже не нужен! Две странички из компьютера свидетельствовали о двойной бухгалтерии: шеф Китами тайком получал для дочери дополнительную дозу препарата.

На паре капсул в день желудок не удержать, усмехнулся Тосикагэ. Он лишился его две недели назад и с тех пор начал передавать для Мисы свою норму целиком. Девять в день! Представляешь, какие должны быть ночные кошмары, небось раза в три круче! — при этом он выразительно взглянул на Юю, но мысль об опасности 5U развивать не стал. Только обронил в своей обычной манере что-то насчет противоречивости и двойственности лекарства.

Разговор шел дальше. Вот что мне сейчас требуется, так это свеженький желудок, продолжал Тосикагэ. Не знаю уж, как там в зоне D обходятся, может, ловят первый попавшийся желудок и себе в живот пристраивают да наедаются поскорей, пока тот не удрал... Тосикагэ изголодался по свежим источникам белка, но отнюдь не собирался сломя голову бросаться на поиски утраченного органа, чтобы его не взяли как преступника. Лишенный честолюбивых устремлений, он продолжал прикидываться человеком-А и причиной тому, если начистоту, была Мива, Мива Мотоко. ...Я люблю ее, не хочу с ней расставаться, ума не приложу, что теперь делать... При этом лицо его сияло такой улыбкой, что Юю бросило в дрожь. Вот ведь — влюбишься, и никакая еда в горло не полезет, сохну и сохну, шутливо закончил Тосикагэ свое откровенное признание.

Попасть в такой переплет — потерять желудок! — и при всем том оставаться столь жизнерадостным! Улыбающийся Тосикагэ представлялся Юе совершенно непонятной, неразрешимой, просто ошеломительной загадкой. Прощай, обитатель небесных высот... Возможно, он сказал это сам себе? Тосикагэ открылся, прекрасно сознавая опасность такого шага, так что, скорее всего, он уже принял решение, как действовать дальше. Впрочем, действия сами по себе ясны — ему следует покинуть зону А. А вот как именно — выбор есть. Рассказать Миве? Уйти молча? Может, даже забрать ее с собой? Тосикагэ на это способен, не силком, конечно, а уговорами... Следовало бы предупредить ее, но как рассказать ей об этом?

Сумятицу мыслей прервал голос новенькой секретарши: вызывает шеф. Молча кивнув, Юя глянул на свое отражение в полированной поверхности стола, поправил галстук и вышел из кабинета.

— Разумеется, тебе нет необходимости бывать в зоне В. — Китами, откинувшись на спинку стула, изучал вид из окна. — Твое дело прорабатывать поступающие оттуда доклады наших отделений, все анализировать, разрабатывать действия. Ты — голова, мозг.

— Понятно, шеф.

Юя стоял перед большим столом.

— Но и глянуть, как там на месте работают, тоже нелишне.

— Понятно, шеф.

— Голова и руки-ноги должны действовать в согласии.

— Понятно, шеф.

— А потому, вот что, Канта, — шеф развернулся от окна, раскурил сигару. — Отправляйся-ка на недельку с инспекцией, как там эти руки-ноги действуют.

— Слушаюсь, шеф. То есть я еду в зону В?

— Примерно на неделю. Зона В, северный район, четвертый квартал. Директор нашего отделения там — Кисибэ Тосиюки, он будет тебя сопровождать.

Шеф выдохнул дым, избегая взгляда собеседника. Было ясно: он сознательно уходит от разговора о дочери. Тема не поднимается, для меня это, пожалуй, не к добру, оценил свое положение Юя.

Если его назначение произошло благодаря Мисе — правда, признавать этого не хочется, — то теперь, когда она вместе с желудком утратила и всякое право голоса, получается, что сам он лишился ангела-хранителя. К тому же шефу теперь не надо подставляться — безоглядное исполнение желаний сумасбродной дочки явно не пошло ей на пользу. Да уж, танцевать ей больше не придется... Впрочем, долой горькие мысли.

Нехорошие подозрения вызывала неопределенность срока: примерно с неделю. Неясно, что произойдет за этот период и на что рассчитывает шеф. Впрочем, даже если он надеется, что Юя совершит какую-нибудь непоправимую ошибку, ничего не остается, кроме как ответить «да, шеф».

— Да, шеф.

Глазами они так и не встретились.

Вернувшись к себе, Юя велел секретарше подготовить информацию о северном районе зоны В. Характеристика укладывалась в два слова: гнилое место. Особенно это касалось четвертого квартала, который смело можно было назвать притоном спекулянтов. Именно оттуда больше всего высылали в зону D за преступления или за потерю желудка. При одном взгляде на дисплей Юя погрузился в уныние.

— Срочное совещание директоров подразделений, — сообщила по внутренней связи секретарша.

— Слышу, — ответил в динамик Юя.

Отдел стратегических наблюдений делился на подразделения по участкам: зона А, квартал 4; зона В, квартал 16 и т.д. Подразделения возглавлялись директорами, и эти двадцать человек были мозгом отдела. Иерархии среди них не предусматривалось, но по составу присутствующих Юе стало ясно, что это лишь формально: на собрании, где должны были его представлять, директоров зоны А не было. Зона В, квартал 4/1— его место среди них последнее, и то, что здесь, как на испытательном полигоне, будет решаться, восходить ему наверх или лететь вниз, он понял из дружелюбных реплик, которые обычно не услышишь на официальных совещаниях.

— Гиблое место, эта зона В.

— Да уж, эта шайка там такое творит...

— Твоему предшественнику тоже тяжко приходилось.

— Тут необходима жесткость. Чтобы их держать в руках, о сочувствии забыть надо.

— Людишки-В...

— Они там 5U растаскивают...

— Давай-давай, директор. Мы же люди-А!

Юя кивнул.

— Разумеется. Мы же люди-А.

Распахнулись — захлопнулись. Распахнулись — захлопнулись.

Ворота с обеих сторон длинного моста, пропускные пункты. Выйти легко, войти трудно. Большая река в верхнем течении разделялась здесь на три рукава, два из них охраняли треугольник зоны А.

Сидя за рулем, Юя гнал машину в зону В, радуясь тому, что, заскочив домой, чтобы собраться в командировку, он не застал там Рэйко. Она бы непременно подняла крик: зачем тебе в зону В, ты же человек-А, ты не должен выезжать из нашей зоны!.. Словно на мужа обрушились некие социальные санкции и ее это тоже позорит... Юя не был уверен, что сумел бы убедить жену в необходимости этой поездки, успокоить ее, разъяснить причины. Рэйко при ее мнительности начала бы выпытывать у него, не сделал ли он в первый же день чего-то такого, что не понравилось начальству, или заподозрила бы здесь какой-то черный замысел. Опровергнуть все это Юе было бы трудно.

Вот кого жаль, так это Миву.

Пришлось все передать жене через нее, а Рэйко конечно же взъерепенится от куцей информации и сорвет зло на Миве. «А как?..» — спросила его Мива, «Что?» — «Нет-нет, ничего, хозяин...»

Времени не было, соврал он, я не смог с ним встретиться... Мива пристально посмотрела ему в глаза, и он отвел взгляд.

«Ну почему я должен о них хлопотать? — пробормотал Юя, останавливаясь перед светофором на перекрестке большого торгового квартала в южном районе зоны В. — Да может, я и сам в опасности!»

Сзади засигналила машина. Зеленый. «Проезжай вперед» — и так ясно! Стоять нельзя, в прошлое не вернуться. Самого себя любить надо... особенно свой желудок. Зануда, гудит и гудит. Вот отберу у тебя 5U! Резкий старт. Запах жженой резины.

Четвертый квартал северного района зоны В — преуспевающий, густонаселенный, застроенный без всякой планировки; в нем имелся жилой массив, состоящий из небольших типовых зданий (стандарт 1М-22), и квартал развлечений, где дух непристойности царил даже среди бела дня. Отсюда ближе всего до дороги на перевал, за которым начинается зона D, и приличные горожане здесь не появляются. Родившийся в зоне В, Юя сам оказался в этих местах впервые.

Отделение Корпорации распределения SFX 5U размещалось на окраине четвертого квартала, поодаль от центра. Красивое здание четких строгих линий — словно сказочная принцесса перед лицом банды разбойников. Но вопреки внешней хрупкости сооружения оно служило хранилищем 5U и функционально в нем для этого все было предусмотрено. В том, что касается препарата, здешние сотрудники обладали большей властью, нежели полиция. Это были люди-В, но наиболее близкие к людям-А. Сами они считали себя выше обычных обитателей здешней зоны. По меркам четвертого квартала это, на поверхностный взгляд, были «люди-С», то есть в прямом смысле не А и не D, а этакий промежуточный слой. При всем том они конечно же относились к разряду В.

— Вы бы предупредили, — сказал директор отделения, — мы бы послали встретить вас у контрольных ворот. Добро пожаловать, я — Кисибэ.

В его голосе Юя против ожидания не ощутил ни подсознательной враждебности, ни подхалимства человека-В к человеку-А. «С годами понимаешь, что в жизни твои предположения не всегда оправдываются», — думал он, глядя на благопристойный седой затылок идущего впереди Кисибэ.

— Сейчас у вас в кабинете расскажу о своих планах на завтра. — У Юи не было ни малейшего представления, когда от Китами придет приказ возвращаться, поэтому дальнейшие планы он не строил. — А сегодня уже поздно, нужно подумать о жилье.

— Мы приготовили вам помещение в офисе, на самом верху. В городских гостиницах и мотелях опасно.— Странно, что гостиничный бизнес при этом процветает.

— Сутенеры с мальчиками, красотки-мошенницы, разного рода шулеры... Уводят у постояльцев деньги, кредитки, 5U — те и становятся подельщиками, тем же заниматься начинают. Там никому нельзя доверять. Да еще и кошек тьма-тьмущая. Впрочем, в зоне В уже нет привычки держать дома четвероногих. Людей, верно, бесит, что кошкам-собакам можно за желудок не бояться.

— Кошки не виноваты, — Юя припомнил, как ребенком рвался проверить, есть ли у кошки желудок. — Они 5U не крадут.

— Вы совершенно правы, — кивнул Кисибэ. Абсолютно бесстрастно.

На следующий день Юя приступил к инспектированию работы отделения. Ознакомился в кабинете информации с изготовлением рекламных роликов, посетил участок доставки препарата из зоны А, выслушал, каким образом обеспечивается полная гарантия его сохранности, просмотрел в отделе надзора черный список преступников... К вечеру он бесконечно устал от собственных «ну да», «надо же» и прочего мычания. «Хорошо работаете», — сказал он Кисибэ. К завершению осмотра произносить уже было совсем нечего, и тогда он похвалил чистые туалеты. «Я передам уборщикам», — сказал Кисибэ совершенно серьезно. Все это было ужасно глупо. От мысли, чем же заниматься завтра, на душе помрачнело.

Вечером он с тяжелым сердцем взялся за телефон.

— Ой, это ты! Что у тебя происходит?

— Я тебя люблю, — опередил расспросы Юя.

Как он и ожидал, сразу началось: ну как, почему, когда вернешься, приезжай скорей, ты же человек-А...

— Понимаю, но в жизни есть ситуации, когда понимай не понимай, ничего не изменишь. Ясно? А если и неясно, все равно сама знаешь: тут уж ничего не поделаешь.

— Не рассуждай, как Якэмунэ.

Юя беспокоился о Миве. Но задавать вопрос раздумал.

— Э-эй, а ты... любишь меня?

— Люблю.

...Милая ты моя кисонька.

В докладе для Китами Юя не собирался расписывать свое восхищение здешним состоянием санитарной службы и всем прочим. Он решил на следующий день заняться инспекцией за стенами офиса.

Директор по-прежнему следовал за ним тенью.

По годам называть Кисибэ стариком было еще рановато, но выглядел он так, что закрадывалось подозрение, не скрывает ли он свой возраст.

Вечером в округе царила грязная атмосфера неоновых огней и криминальных разборок. Жестокая жизнь квартала была бесконечно чужда человеку преклонного возраста, и морщины, прорезывающие лицо Кисибэ, обозначились еще глубже.

— Взгляните, — сказал он устало. — Вон, видите, сидит типчик с неприятным взглядом.

Юя развернулся от стойки, всмотрелся сквозь табачную пелену в глубь просторного помещения бара, куда указал Кисибэ. Звуки пианино, вопли динамиков, женский щебет, мужская брань, выкрики картежников над столами...

— Э-э, да здесь у вас не северный район, а просто дикий запад... Ага, вижу — вон тот, в карты режется. В черном списке был.

— Ну да, шулер. — Кисибэ глотнул свое горячее молоко. — А взять его не можем.

— Почему? — Юя пригубил брэнди.

— Через столик от него сидит мой человек, и шулеры это знают. Вот и не высовываются. Никаких промахов, никаких улик. Пока за руку не схватим, эти типы могут выпивать спокойно.

— Чушь какая-то! А если забрать да потрясти хорошенько?

— Мы не полиция, силовых мер применять не можем. А полиция — она в эти дела не встревает. Потому как если встрянет, то в четвертом квартале больше половины народа в каталажку засунуть придется.

— Да тут вся округа на каталажку тянет.

— Во-во. Так что полиция шевелиться начнет, только если заявление от пострадавшего поступит. Да и то будут считать, что раз у него 5U сперли, значит, он сам кретин. Здесь каждый должен защищать себя — свое тело, свой желудок. Игра в своем роде: выиграешь — тебе первоклассная выпивка и лучшие женщины, проиграешь — потеряешь деньги, 5U, желудок.

— Отвратительный мирок.

— Даже очень. — Кисибэ обхватил ладонями чашку. — Даже очень, господин директор. И ведь не только этот.

— Хэ? В каком смысле?

Юя ждал ответа, но Кисибэ молчал. Они допили — один брэнди, другой молоко и, не сговариваясь, вышли из бара.

Ярко освещенное, оживленное место. Но тут и там по обе стороны главной улицы зияли черные проходы, в которых и свет, и звуки исчезали, словно в вытяжной трубе. Они вели в потайной мир. Узкие и тесные, для несведущих они были почти незаметны. Даже не проходы — провалы.

Из одной такой дыры прямо на Юю выскочила женщина. Появилась она совершенно неожиданно, словно чья-то рука вышвырнула из черного пролома кусок темно-красной материи. Кисибэ молниеносно оторвал от Юи вцепившуюся в него женщину, впечатал ее в жесткую землю. Почти одновременно из того же пролома выскочил худощавый парень. Она в опасности, моментально сообразил Юя и преградил тому путь. Парень остановился, резко вздохнул, развернув плечи, и злобно глянул на Юю, но тут же, по-звериному рыкнув, скрылся в темноте.

Кисибэ грубо схватил женщину за запястья, поставил на ноги. Обуви на ней не было. Хрупкая, волосы длинные, одета прилично, а лицом не так молода, как могло бы показаться с первого взгляда.

— Отпусти, слышь! Чего я сделала?!

— Господин директор, — Кисибэ поднял вверх ее руку с маленькой шкатулкой. — У вас не украли 5U?

Юя отрицательно покачал головой:

— Я оставил свою в комнате. Отпустите ее.

— Это мое! А вот тот, — она ткнула в зияющий проход, — чуть ее не спер! Скотина, чтоб он сдох! А вам спасибо, спасли. Вы ведь не из здешних, точно?

— Где твои туфли?

— В гостинице. Еле-еле спаслась. Этот парень — ему не я была нужна.

— 5U?

— Не-е... — она скрестила руки и вся передернулась. — Желудок мой ему нужен был!

— Говори, как его зовут, — вцепился в нее Кисибэ. — Кто он, откуда?

— Так вы... легавые по 5U? Нет, не знаю, честно, в первый раз видела, желудком клянусь!

— Катись отсюда. Убирайся к себе!

— Прощай, Золушка! — помахал ей Юя.

Босая женщина мелкими шажками помчалась прочь, раздувая подол темно-красного платья.

Юя и Кисибэ покинули крикливый злачный квартал и направились к маленькому ресторанчику, около которого оставили свою машину. Там было тихо и темно, в слабом свете уличных фонарей таились коробки типовых застроек. У широкой магистрали стоял ослепительно сияющий магазин. Ни единой машины не пронеслось по дороге. Ее южный конец уходил в зону А — там пропускные ворота, к северу — тупик. Зона D.

У веселого симпатичного ресторанчика кроме их машины была припаркована еще и патрульная. В свободную минутку ребята заскакивают сюда перекусить. Похоже, здесь собираются те, кто потверже.

— Ну, по глоточку, и домой, — предложил Юя. Вымотанный вконец Кисибэ кивнул.

— Ничего, что мы так запросто ее отпустили, Золушку ту? — Столик, за которым они сидели, был очень чистеньким. — Ее фото в черном списке.

— Ну и память у вас! Что будете пить?

— Кофе. Черный кофе.

— Эта, конечно, из тех мошенниц, что за 5U охотятся... Хозяин, апельсиновый сок!

— Она что-то насчет желудка несла.

— И не врала. Знала бы, сказала. Парню тому 5U уже ни к чему, стало быть, он ей враг. Есть здесь такие, хотя их очень мало.

— То есть, которые без желудка? И потому за ним охотятся?

Кисибэ подтвердил и взглядом указал на телевизор в углу. На экране как раз шел рекламный ролик о препарате. По красивой аллее скакал голубоватый шар, а хорошо одетые люди — добропорядочные горожане, — изумленно выкатив глаза, провожали его взглядом. «Не забывай о 5U!» — гласили титры.

— Съемки, конечно, комбинированные. Настоящие желудки здесь не бродят. Прямиком в зону D отправляются. — Кисибэ принял из рук пожилого хозяина стакан с соком. — Так что парню тому тоже туда бы надо.

— Понятно, что ему этого не хочется... Стало быть, он рассчитывает отнять у кого-нибудь 5U, дождаться, когда выскочит желудок и пристроить его себе? Вот уж не по-человечески.

Кофе горчил.

— А это уже не обычный человек, — пробормотал Кисибэ.

— Хотите сказать, не человек?

— Да нет, господин директор. Не человек — но в том смысле, что это уже новый вид человеческой расы. Так же, как бродячий желудок уже не желудок, а новое биологическое существо.

— Чушь!

— В зоне D это яснее ясного. Мне приходилось бывать там. Рекламные ролики снимал. — Сок кончился. Кисибэ промокнул губы платком и продолжил. — Славные места, спокойная жизнь. Впрочем, опасности там тоже встречаются.

— Есть такой ролик, из жесткой фантастики — в зоне D человека волк сжирает.

— Вот это-то как раз реальный факт. При мне там на человека дикая собака напала, я ее из ружья пристрелил, чтоб его спасти. Так потом ко мне один большой начальник прицепился, шишка важная — по какому праву я, мол, себе лишнее позволил! За это меня из зоны А и погнали. В рекламных-то роликах актеров снимают. Там, наверху, никто не намерен обнародовать факты, которые систему дискредитируют. Потому мне того парня и стало жалко. Так и хотелось подсказать: отправляйся-ка ты в зону D.

— Да не верю я! Если уж там так здорово, вы-то сами чего ради здесь сидите?

— В зоне D человек и желудок прекрасно ладят. Желудок сам себе пищу находит, а потом человек его каким-то образом подзывает, на время себе в живот прилаживает, и тот с ним энергией делится. Там человек вообще может не охотиться. Вот только те края не для меня.

— Почему? — Юя поставил чашку.

Кисибэ слабо усмехнулся:

— Рак желудка. А смертельно больной желудок из организма не уходит. Я 5U вообще не принимаю. Мне бы от желудка избавиться! Вот насмешка-то какая.

Добрую минуту Юя всматривался в бледное лицо Кисибэ. На весь зал громыхал звуковыми эффектами осточертевший сериал. Снаружи остановилась патрульная машина, вошли двое полицейских. Те, что были в ресторанчике, дружески обменялись с ними приветствиями и отправились по своим делам.

— Но как же так — рак... Ведь с тех пор как нашли профилактическое средство и ввели обязательные прививки, он...

— Родители отказались: они еще до моего рождения из-за вакцинации первенца потеряли.

— Так может, желудки начали покидать тело из-за антиканцерогенов?

— Разные объяснения есть. Что угодно могло спровоцировать. Но по сути, я думаю, человечество стало таким, каким должно было стать. Рано или поздно, к добру или ко злу. Эволюция и все такое... Вы, наверное, знаете про «молчащие гены»?

— Это которые «гены отчуждения»? Будто бы в них заложена информация, делающая желудок автономным существом. Выходит, они-то...

— Да в любом случае — какая бы ни была первопричина, важно другое: как человек отреагирует на конкретное изменение. Наша же система, если откровенно, — просто идиотическая. Да вы оглянитесь, на улицу посмотрите! 5U — это же символика кретинизма!.. Хм, прошу прощения, господин директор, это меня болезнь психологически ломает. Как вы полагаете, о чем я думаю перед сном? Проснусь утром — значит, живой, не проснусь — стало быть, конец. С тем и засыпаю. Впрочем, я не надеюсь, что мне удастся так мирно умереть.

Юя со вздохом откинулся на спинку стула. С тех пор как у Мисы сбежал желудок, вокруг него происходят разного рода события, откровенно демонстрирующие всю нелепость существующей действительности. Он незаметно погладил живот.

— Что ж, в этом мире нам многое неизвестно.

— Неважно, знаешь ты реальное положение вещей или нет, — голос Кисибэ звучал отчужденно, — завтра все равно наступит. «И все-таки Земля вертится».

— Ну, пошли, — Юя оставил свой кофе и поднялся.

Отчет, написанный на верхнем этаже офиса, в комнате, лаконичностью обстановки напоминающей номер бизнес-отеля, местами содержал такие положения, что при чтении его даже у самого Юи возникала мысль: а не является ли автор обитателем зоны В, враждебно настроенным к властям? Между тем человек этот — из зоны А, и по ту сторону пропускных ворот его ждут чистый воздух и пышная зелень, гарантированное существование, благопристойные соседи и любимая жена. Юя вспомнил обо всем этом на другой день, просматривая свой отчет, походивший на вопль от кошмарного сновидения. Внезапно и Кисибэ, и все вокруг стали ему чужды. Кисибэ как-то мимоходом посвятил его в местные слухи о приехавшем новом начальнике, и по здешним оценкам выходило, что человек он очень даже понимающий. Но это еще не значит, что ко мне относятся с доверием, думал Юя, не иначе как они заключили, что я размазня и приспособленец, юнец зеленый из зоны А, которым вертеть легко. Он обозлился. Распорядился, чтоб вместо Кисибэ его сопровождал кто-нибудь другой, однако новый сопровождающий, совсем молодой парень, держался весьма приятельски, и Юя, заметив это, просто рассвирепел.

Отчет он разорвал. В течение трех дней, до тех пор, пока не пришло распоряжение возвращаться, он больше никуда не выходил и с головой погрузился в работу: писал и снова рвал, убирал из текста острые моменты, делая документ удобоваримым для своего шефа.

На шестой день сразу после полудня Юя миновал оба пропускных пункта, оставив позади зону В. Он не забыл слова Кисибэ — неважно, знаешь ты реальное положение вещей или нет, — но лично для него существовало только одно, во что следовало свято верить: он — человек зоны А.

— Это я, господин начальник.

— А-а, что ж, поездка пошла тебе на пользу! Завтра отдыхай хорошенько.

— Слушаюсь, господин начальник.

В кабинете за время его отсутствия скопилась уйма бумаг. Он велел секретарше разобрать их по степени важности, а сам занялся наиболее срочным: просмотрел списки жителей северного района, лишавшихся препарата, и заверил их своей подписью. После чего распорядился соединить его по телефону с нижним миром, с подземным отделом хранения. Особой необходимости в том не было, просто хотелось услышать голос Якэмунэ. За окном надвигались сумерки.

— ...Да что вы говорите?!

— Да-да, — ответил его бывший непосредственный начальник. — Якэмунэ ушел от нас. Вчера.

— Его ушли?

— Ну что вы! Он бросил нам напоследок — с каким местом прощаюсь! — и ушел. Вроде как ноты его раскупили — ноты, в смысле музыку. Будто бы он сонату для фортепьяно написал, да что-то не верится. Как-то не слышно ничего про композитора Якэмунэ...

Купить сонату могла не обязательно музыкальная фирма, это могло быть и частное лицо, например, Мива Мотоко.

— Так он теперь дома?

— К сожалению, я не в курсе, — голос чрезвычайно вежлив.

Разъединившись, Юя переключился на внешнюю связь и принялся дозваниваться Тосикагэ домой. Прослушав гудков двадцать, положил трубку. Раз его не разоблачили и не выгнали, значит, он где-то в зоне А. Исчезнуть, ничего не сказав, — вообще-то, так близкие друзья не поступают. Но избавиться от зародившегося в душе беспокойства не получалось. Может, Мива в курсе? Он позвонил домой.

— Это Мива?

— У вас к ней дело?

— О, как романтично! Что это с тобой? Голос какой-то низкий, я подумал — Мива. Рэйко, ты что, нездорова?

— Ты где?

— Если со скоростью звука — в тридцати секундах от тебя. Ну, давай: «С благополучным возвращением в зону А!»

— Приезжай быстро!

— Так я уже приехал.

— Прошу тебя, прошу, ты...

— Что-то случилось?

— Ты любишь меня?

— Люблю.

— Тогда лети домой быстрее звука...

Могу ли я забыть тебя — когда-нибудь иль где-нибудь!.. Легонько обнимая вышедшую навстречу Рэйко, Юя прикинул, что скорость звука он превысил раз в сорок.

— Ты плохо выглядишь. Температуры вроде нет... В чем дело, что происходит?

Немного придя в себя, он огляделся вокруг и заметил, что интерьер комнаты полностью обновлен. Цвет потолка, лампы и светильники, мебель, ковер... Скинув пиджак, Юя уселся на новую софу. Очень непривычно.

— Как-то не ощущаешь себя дома. Вот уж не замечал за тобой дизайнерских наклонностей.

— Это тут ни при чем.

— Что Мива?

— А почему ты так беспокоишься о прислуге?

— Просто... Но в конце концов, что случилось? Что произошло? И почему ты нервничаешь?

Рэйко, не отвечая, взяла его пиджак и выдернула из внутреннего кармана серебристую коробочку с 5U. Некоторое время она внимательно ее разглядывала, потом вдруг открыла. Пиджак тряпкой упал к ее ногам.

— Рэйко?!!

Серебристая коробочка выпала из ее рук. Капсулы рассыпались по полу.

— Да ты что! — Юя сорвался с кушетки и бросился подбирать лекарство. — Что ты вытворяешь!!! Болеть хочешь — дело твое, меня-то зачем впутывать!

Он собрал в коробочку шесть капсул. Заметил у ног Рэйко еще одну и потянулся за ней. Но Рэйко была проворнее. Пригнувшийся к полу Юя увидел перед глазами ее пальцы с коротко остриженными ногтями — рука моментально сжала капсулу. Они встретились глазами. Гнев улетучился мгновенно. Крепко сжав губы, Рэйко плакала.

— Что ж это творится! Я ведь чуть не украла твой 5U... Словно какой-нибудь презренный человек-В!

Последняя капсула благополучно заняла свое место в коробочке. Щелчок крышки — и словно по сигналу Рэйко разрыдалась в голос.

Сгорел, сгорел 5U, препарат SFX 5U улетел с дымом!.. Вот что разобрал он во всхлипываниях Рэйко, пока баюкал ее, держа в объятиях, как ребенка. Я самый-самый главный 5U на свете, тебе меня не проглотить, бормотал про себя Юя, переиначивая слова из какой-то детской книжки. Кстати, а что это за сказка? Какое-то старинное предание, не японское.

— Сигарета была незатушена. Вчера днем, одиннадцать капсул принесла. Только на минуточку на второй этаж поднялась... Мива как раз из магазина пришла. Дом-то цел, а капсулы, капсулы мои...

Рэйко перестала всхлипывать. Юя легко читал ее мысли: ну вот, все и обошлось, муж что-нибудь сделает, как-никак директор подразделения, в Корпорации распределения 5U служит... Расплакалась, потому что напряжение отпустило, ну точно ребенок... Вот только ситуация не так проста, как тебе, милая, кажется.

Вчера днем и вечером, а потом сегодня утром и днем ее выручила препаратом Мива. Три штуки — это еще не край. Но четыре... Миве придется одну добывать нелегально.

Автомат срабатывает, если компьютерная система учета определяет, что на руках у покупателя меньше трех капсул. Заключение делается на основании предыдущих записей, сколько в наличии реально — значения не имеет. Даже если три штуки утрачены в силу каких-то особых обстоятельств. То есть человек не может купить новую дозу, пока не использует отведенное ему количество. Правда, иногда возникало неудобство, с утра первым делом приходилось отправляться за препаратом, но все же приобрести его при этой системе можно. Короче, три капсулы — это резерв.

Юя занялся подсчетами. Из своего резерва одну — Миве, две — Рэйко. Она сможет выкупить свои после-завтра утром, значит, как ни крути, на завтра не хватает двух — дневной и вечерней. Что делать?

Как ни ломай голову, это уже опасно. 5U отпускает бесстрастный невозмутимый компьютер, к нему не подлижешься, его не запугаешь. Плохо, что Рэйко неверно себя повела. Огонь был незначительный, и она не сообщила в пожарное управление, а потому нет официального документа, удостоверяющего, что препарат сгорел; следовательно, она не может подать прошение об экстренном выделении дозы. Сказалась, верно, ее детская натура: понадеялась на мужа да на отдел распределения, а если точнее — переоценила отношение к нему Китами.

Упрекать ее — мол, с огнем следовало быть поаккуратнее и лекарство нечего на столе бросать, надо сразу убирать на место — не имело смысла. Юя сжал Рэйко в объятиях и глубоко вздохнул.

— Ну, давай-ка, пока прими капсулу и спать.

Рэйко покорно кивнула.

— Любишь меня?

— Люблю.

— И без желудка?

Обычная ее фраза, всерьез она не верила, что желудок у нее может сбежать, и этот вопрос — не более чем проверка на преданность. Он ответил со всей убежденностью:

— Люблю. Все в порядке, не удерет твой желудок.

Проглотив капсулу и снотворное, Рэйко легла в постель. Подействовал, скорее всего, 5U — возбуждение прошло. Дождавшись, пока она уснет, Юя вышел из спальни.

Он никак не мог взять в толк, где же Мива? Рэйко ничего о ней не сказала. Когда не застаешь человека в привычное время в привычном месте, становится тревожно, однако, если поразмыслить хорошенько, почему же его так задевает отсутствие прислуги? Юя сообразил: он ищет Тосикагэ. У Тосикагэ нет желудка — значит, ему не нужен 5U. Следовательно, его доза решит все проблемы! — выстроилось у него в голове, и он мысленно издал крик радости.

Юя слетел по ступенькам вниз и тут вдруг увидел Миву. Фартука на ней не было.

— Хозяин...

Он жестом остановил ее и схватился за телефон.

— ...у нас госпожа...

— Я в курсе. — Долгие гудки в трубке. Черт, ну никогда не бывает, чтобы, когда кто-то тебе позарез нужен, твой спаситель оказался на месте! Он положил трубку и обратился к Миве: не знает ли она что-нибудь о Тосикагэ?

— Я его тоже разыскиваю. Даже домой к нему ездила. И нигде его нет. — Мива всплеснула руками. — Словно сбежал от меня, и никаких следов... Но как замечательно, что вы вернулись! Я так растерялась... Неровен час, с хозяйкой бы что случилось! Это я виновата, простите.

— Твоей вины тут нет. Извини, поволноваться заставили. Может, выпьешь?

— Спасибо. Будете ужинать?

Отбивную, возникло у него в голове. Зажаренную дочерна отбивную из 5U.

— Аппетита нет.

Мива надела фартук и исчезла.

Одному в комнате было не по себе. С бутылкой виски в руке Юя направился за ней в кухню, где тут же получил задание открыть консервы с моллюсками. Мива порезала зелень, швырнула в кастрюльку, потомила в сакэ. Потом приняла от Юи банку, добавила в кастрюлю ее содержимое, попробовала, подлила мирин[64], сыпанула соли и приглушила огонь.

— Белое вино охлаждено.

— Я виски буду. А ты — что хочешь.

— Ну и я, как вы. Мне двойной. Осуждаете?

— Можешь хоть четыре двойных проглотить, ничуть не удивлюсь. Представляю, что ты сейчас должна чувствовать.

Сели в столовой, выпили в полном молчании. Мива принялась вздыхать, Юя ворчал. В мыслях у обоих было одно — Тосикагэ. Юя по пути в туалет еще раз попробовал ему дозвониться, но опять не услышал ничего, кроме гудков.

— Не иначе как от какой-нибудь красотки оторваться не может, — лицо Мивы порозовело. — Ну так это ж не повод службу бросать и от меня сбегать, правда, хозяин? Знаете, плесните-ка мне еще.

— Смотри, до дома не доберешься.

— А то вам небезразлично? Пустили бы здесь пожить! Вечерами совсем тоскливо стало. Чего ради каждый день туда-сюда мотаться... Я вам этого 5U законным образом годовую дозу отдам. И себя отдам, и вообще все! — Она сдернула с указательного пальца левой руки кольцо и швырнула его на пол. — Обманщик! — Ткнулась головой в сложенные на столе руки, зарыдала. Протянула стакан: — Еще!

— Тосикагэ не обманщик.

Мива подняла голову:

— Почему?

— Выпить-то он любитель. Да не может. — Эх, не надо бы говорить! Но было уже поздно. — У него желудка нет.

Мива выпрямилась, почему-то привстала и снова тяжело плюхнулась на стул. Она была совершенно пьяна, и Юя повел ее в гостевую. Там он для начала положил ее на пол, откинул покрывало, после чего, скорбя о собственной пояснице, поднял ее на руки, пристроил на кровати, прикрыл одеялом, пожелал спокойной ночи и ушел, затворив за собой дверь.

Снова сидя в столовой за бутылкой, Юя мучился мыслью: а вдруг Тосикагэ уже нет в зоне А? Ведь до того, как Мива отключилась, он звонил ему еще, но впустую.

Он выпил 5U. Потом сходил в гостевую, кое-как впихнул капсулу в бесчувственную Миву и свалился без сил на софу в общей комнате.

Юя проснулся рано утром от головной боли и кошмаров.

— Завтрак готов, — услышал он, продолжая валяться. Чуть приоткрыв глаза, он увидел Миву, которая убирала в свою большую сумку сложенный фартук. — Сегодня ведь выходной. Извините за вчерашнее.

— Ерунда.

Юя вспомнил, что вчера выдал тайну приятеля, и попытался по ее виду угадать, помнит ли она об этом, но ее лицо было таким же бесстрастным, как обычно, разве что глаза немного покраснели. Он молча проводил ее взглядом, и вдруг у него возникло ощущение, что в этот дом она уже не вернется.

Юя потряс головой, как бы желая избавиться от этой мысли, поднялся, на кухне отжал в стакан томатного сока лимон и залпом осушил его.

Рэйко выглядела посвежевшей. Юя с бесстрастным видом протянул ей упаковку 5U.

Найти Тосикагэ не удалось, пришлось обращаться к шефу. Тот отреагировал именно так, как Юя и предполагал:

— Документы есть?

Были б, не пришел. Но вместо такого ответа он выложил свой козырь: те материалы, которые передал ему приятель.

— Нужно одиннадцать порций.

— Сразу это невозможно, — Китами смотрел на бумагу, которую развернул перед ним Юя. — По три в день, получаешь четыре дня подряд, годится?

Позарез на сегодня нужно две, на утро и вечер, остальные девять уже вперед — ему, Рэйко, Миве. Юя молча кивнул.

— Я могу рассчитывать, что на четвертый день получу эти документы?

— Хоть прямо сейчас, шеф... Простите меня, я никак не хотел идти на такое.

— Жалкая сделка, господин директор! Да ладно, держи.

Рассказывать Рэйко об этой сцене Юя не стал.

— Спасибо, ты... А в Китами я не ошиблась. Он человек с пониманием.

— Ага.

— Такой доброжелательный...

— Угу.

— И воспитанный.

— Это точно.

— Вот дочурка его, правда...

— Рэйко...

— Ну-у-у?

— Я люблю тебя.

Она рассмеялась. Он подхватил ее на руки, отнес в спальню. И они занялись любовью.

Юя ничуть не сожалел, что ради Рэйко выложил свой козырь.

В руках шефа бумаги утратят свою силу, и можно было предвидеть, что начальство постарается отыграться, но Юя прикинул, что, если не допускать на работе явных промахов, шеф, возможно, его не достанет. Ну а если даже придется расстаться с директорским местом, что ж, все равно Рэйко важнее, а каково ему самому в таком случае будет — вообще-то, пожалуй, жалко! — это уже другой разговор.

Два листочка бумаги, свидетельствовавшие, что ради своей дочери завотделом Китами совершил противоправные действия, Юя собирался отдать шефу, когда все будет завершено. Но шеф не поверил ему — в этом Юя убедился на следующий день, во время второго этапа «жалкой сделки». Западня была искусная. Можно назвать это подлостью, но ход был ловкий. Юя убедился, что со своим козырем он просчитался. Шеф нанес ему встречный удар.

— Жаль, что ты такими делами занимаешься...

Голос Китами заставил Юю замереть на полпути к двери. В нагрудном кармане у него лежали бумаги и только что полученные капсулы.

— Шеф, мы же договорились.

Опять затевать разговор на эту тему не хотелось.

— О чем?

— Как о чем?

— Очень, очень жаль, Канта. А я-то считал тебя серьезным человеком. Зачем же ты препарат таскаешь?

— Что-о?

— В полицию я не сообщу. Утечка информации нанесет ущерб репутации фирмы. И увольнять я тебя не стану. Но зоне А такие не нужны. Чтоб сегодня же тебя здесь не было. Откажешься — угодишь в зону D.

— Но почему?! — Юя впился глазами в спокойно сидящего за столом шефа. — Как вы можете!..

— Твои преступные действия подтвердят коллеги.

Дверь за спиной распахнулась. По бокам встали двое парней: ну, пошли!

Полицейская служба 5U.

Его запихнули в убогую комнатенку без окон. Красноватый рассеянный свет делал ее мрачной и к тому же лишенной теней. Следственное помещение, где сама атмосфера лишает душевного равновесия и нагнетает тревогу, — для Юи такое было впервые. В лифте он не взглянул на табло и теперь даже не представлял, на каком этаже находится. Он и не знал о существовании в офисе такого места для психологических пыток.

Двое сотрудников извлекли на стол содержимое его карманов. Кошелек, записная книжка, коробочка для 5U и среди всякой мелочи — те самые бумаги и три капсулы. Один молча завернул капсулы в свой носовой платок и вышел. Другой забрал себе бумаги, прочно уселся за стол и, поскольку Юя, так еще и не осознав всей серьезности ситуации, продолжал стоять столбом, приказал ему сесть.

— Ты уже не директор. Ты преступник. А этот документ — лучшее тому свидетельство.

— Глупости, — Юя неторопливо опустился на стул. — Если эти бумаги для меня так опасны, чего ради я бы таскал их с собой?

— Наговорить можно все что угодно. Давай-давай, оправдывайся. К примеру, скажи еще, что это из компьютера господина Китами.

Юя знал этого типа, как облупленного. Приятель шефа, такой на все способен. Прирожденный охотник за ведьмами.

— Выпустите меня отсюда. У вас нет права на суд. Вызывайте полицию!

— Хочется прямиком в зону D загреметь? Уж если не ценишь доброту шефа, стало быть, ты — полный кретин.

— Он сам в зону D отправится! Слышишь, я человек-А, таких из зоны А не изгоняют. Не о чем больше говорить!

Быть изгнанным из зоны А означает потерять Рэйко. Ломаться нельзя ни в коем случае. Сейчас отступишь — всему конец.

— Полагаешь выиграть с помощью полиции?

— О шефе есть кому рассказать. Есть Миса.

— Чтобы дочь давала показания против отца? К тому же это вообще невозможно. Она... Она умерла.

— Что-о?!

— Самовольно покинула санаторий. Ну и сколько теперь протянет? Небось уже где-нибудь валяется. Самоубийство, скорее всего.

— Мне надо поговорить с шефом.

— Хорошо, — легко согласился тот. — Как только подпишешь эти показания.

— Ни за что.

— Вот как? — На столе зазвенел телефон. Мужчина взял трубку: — Да... вот как?.. конечно...

Юя поднялся.

— Я иду к шефу.

— Стой-стой, тут для тебя кое-что весьма интересное!

— Я эти бредовые показания не подпишу. Ни за что.

— А теперь думай хорошенько. Те капсулы, что у тебя были, — они липовые. То есть, строго говоря, не совсем липовые, но таких сейчас уже не производят. У них эффективность в три раза меньше, как до корректировки. Так что те, которые ты умыкнул, в наше время человеку уже не годятся. Что, не верится? Оно понятно, корректировка состава 5U — дело строжайшей секретности. Желудок-то все больше наглеет, малыми дозами его уже не удержать. Не знаю, кому ты капсулы сплавил, но вряд ли у этого человека желудок на месте удержится. Жаль, право...

— Рэйко...Телефон! Дай мне позвонить!..

— Подпись на признании.

— Грязная свинья! Скотина! Хозяйский прихвостень! Он с самого начала решил все так подстроить! («Отправишься в зону В... расстанешься с Рэйко...») Выпусти меня отсюда!!!

— П о д п и с ь. — Голос жесткий. — Отношения между мужем и женой нас не касаются, но можно разыграть представление: преданная жена следует за любимым мужем. Пожалуйста, отправляйтесь в зону В вместе.

— Собираетесь надавить на нее? Не смейте, не троньте Рэйко!.. Но мне же надо срочно сообщить, ведь если ей не дать 5U... — Он был взвинчен до предела, закончить фразу не хватало слов.

Он проиграл. Содрогаясь от нетерпения, махнул свою подпись, схватил трубку.

— Да?

— Мива, срочно скажи Рэйко, пусть немедленно примет препарат. Желудок в опасности! — И разъединился.

В помещении никого не было. Тип, которого он жаждал растоптать, испарился вместе с бумагами. В голове осталась только его фраза: «Обсуди-ка хорошенько с женой будущее». Стиснув зубы, Юя выскочил из комнаты и бросился домой.

На въезде в гараж стояла незнакомая машина. Юя припарковался за ней, вышел, напрямую через газон направился к крыльцу и остановился. Дверь распахнулась прежде, чем он протянул к ней руку.

Перед ним стояла женщина, которую он и не помышлял увидеть. Волосы небрежно перехвачены сзади, темные очки, ярко-оранжевый свитер и джинсы.

— С возвращением! Мы уж поджидаем, — вот-вот приедет.

— Но... почему?.. Миса?!

— Гадкая девчонка! — из-за ее спины выглянула физиономия Тосикагэ. — Давай, заходи, несчастный мой приятель Канта!

— Хозяин! Вас отправляют в зону D?

Это уже Мива.

— С чего ты взяла?

— Это я отцу сказала, — вмешалась Миса. — Пока Юю в зону D не отправят, в санаторий не вернусь.

Хотя, по правде говоря, мне и возвращаться-то не хочется.

— Прекрати с ним фамильярничать!

— Хорошо, буду почтительна.

— Да кончай ты!

На глазах у обеих женщин Юя устроился на софе. Рэйко не было. Он вспомнил, что в послеобеденное время она обычно готовится к концерту.

— Итак, значит, в зону В? — Тосикагэ уселся к пианино. — Чтоб тебя в зону D отправить, надо официально заявить о криминале, а шефу это невыгодно. Так что? В зону В или вместе с нами?

Внезапно, к изумлению, Юи из-под стола появился серебристо-голубоватый шар.

— Это чей? — он пощупал свой живот. — Чей желудок?

— Мой.

— Мива?

Светящийся шар приблизился к пианино, словно поняв подзывающий жест Тосикагэ, и спрятался у него в животе.

— Похоже, ему нравится соната для фортепьяно!

— Позавчера Якэмунэ сам пришел в санаторий навестить меня.

— Мы-то его искали-искали, да так и не нашли, — слушая музыку, рассказывала Мива, — а он, оказывается, решил забрать из санатория госпожу Мису.

— Я оказалась призовой лошадкой!

— Эх, ну до чего мне теперь здорово! — воскликнул Тосикагэ. — А все потому, что ко мне пришел желудок и напоил меня шерри!

Он доиграл мелодию. Шар тут же появился снова и щенком пристроился у его ног. Юя привстал.

— Нужно, чтобы Рэйко...

— Подожди, — остановил его Тосикагэ. — Как раз перед самым твоим сообщением был звонок из Аркадия-Холла. Торопиться уже незачем. У нее в санатории сейчас дневной сон.

Мгновенно лишившись сил, Юя рухнул на софу.

— Так значит... За что же?! Это все вы, вы виноваты!..

— Если рассуждать, так виноват 5U. Сознания у него нет. А вот воля есть. И самое трудное — вырваться из-под власти этой воли. Законы, нормы поведения, политическая пропаганда — все это ее проявления. У них даже нет физической субстанции, как у 5U. Они существуют в виде письменности, электроволн, абстракций... Вот такая воля и правит человеческим сознанием, заставляет человека считать, что она-то и есть его собственная, его воля.

— Я готов слушать твои дерьмовые разглагольствования сколько угодно, если мне скажут, что у Рэйко не сбежал желудок, что это ложь.

— Ты никогда не слышал такую историю? Давным-давно один крестьянин внезапно умер прямо за работой. Вскрытие показало, что у него отсутствует мозг. Ученые сломали себе головы — как же он жил-то без мозгов? А ведь ничего странного, если рассуждать следующим образом. Жить без мозга он и вправду не мог, он именно потому и умер, что его утратил. Возможно, кто-то похитил его, не нанеся никаких внешних повреждений...

— ...Или мозг убежал сам.

— Ну да. Но в то время ученые о таком и помыслить не могли. Желудки тогда не сбегали, так что сделать такое открытие им было не под силу. Они свято верили, что человеческое тело принадлежит человеку. Так же, как и сейчас. Люди считают свой желудок частью себя. В этом трагедия. Потому что утратить часть себя — это несчастье. Однако нет ничего иррационального в том, чтобы изначально считать желудок отдельным, не зависимым от человека биологическим существом. К счастью, те, кто это понял, могут без всяких препятствий убраться отсюда. Для желающих уйти пропускные ворота распахнуты настежь.

— Таких, наверное, очень немного. Быть высланным в презренную зону D — это же большое несчастье.

— Ну тогда я не настаиваю. — Тосикагэ закрыл крышку пианино, взял Миву за руки и поднял. — Знаешь, Юя, хорошо бы нам все-таки там встретиться.

— Хозяин!..

— Ты просто очаровательна! Прощайте. Хотел бы преподнести вам букет, но моя карточка здесь уже недействительна.

— Счастливо!

Юя кивнул. Пара ушла, держась за руки. Голубовато-серебристый шар проник сквозь стену и последовал за ними.

В коридорах санатория царила темнота. В комнату, где были опущены жалюзи, тоже не проникал яркий солнечный свет, создающий атмосферу здоровья. Рэйко лежала в этой мрачной полутьме с капельницей на левой руке.

Юя подошел ближе. Она не спала. В черных зрачках Юя увидел свое отражение.

Юя рассказал о случившемся. Рэйко выслушала его молча, уставившись в потолок.

— ...Значит, жить мы с тобой можем только в зоне D.

— Но у тебя-то желудок есть.

— Я не хочу тебя терять. — Юя коснулся ее волос, погладил. — Ты же не больна, поднимайся, мы уедем вместе.

— Не дотрагивайся до меня.

— Ты будешь жить здесь?

— Я человек-А!

— У тебя ослабеют ноги, и ты скоро не сможешь ходить. И все равно?..

— Не заблуждайся на мой счет. Я не человек-В. Ты можешь уйти, ты по своей сути человек-В и был им всегда.

— Рэйко!

— Уходи, уходи! Или верни мой желудок!

Юя попытался обнять ее, но встретил такой отпор, что отступился.

— Выходит, я тебе уже не нужен?

Влетела медсестра, она услышала шум. Заслонила собой больную — она человек-А! — и уставилась на мужчину — он сброшен вниз, в зону В!

— Да! — Рэйко прикрыла глаза свободной правой рукой. — Лучше умереть, чем отправиться в зону D. Я не такая, как ты. Я человек-А!

Юя не стал больше убеждать ее. Открыл дверь и напоследок сказал:— Будь осторожна с огнем, Рэйко.

Ответа не последовало.

Коридор походил на тоннель. Выйдя на улицу, Юя зажмурился от солнца.

— И что теперь? — в лучах яркого света смеялась Миса. — С автоматом врываемся в корпорацию?

— Тосикагэ сказал бы: у 5U нет сознания, а у человека нет воли. Чего добьешься с автоматом? — Юя зашагал прочь от окруженного деревьями санатория. — Когда-то мне хотелось написать детскую сказку...

— Что ж не написал?

— Слушателей не было. Рэйко не расставалась с противозачаточными. Употребляла «София-бета».

— Потанцуем фокстрот? — Миса взяла Юю за руку. — Без «Овулина-21».

— К настоящему моменту я натанцевался досыта. — Юя мягко высвободил руку. — Но не исключено, что в ближайшем будущем фокстрот мне удастся лучше, чем вальс. Никому не известно, что будет завтра.

Что ж, подумал он про себя, ясно лишь одно: проснешься завтра — значит, живой. Даже если проснешься не на мягкой постели, а в мокрой от холодной росы траве где-нибудь на склоне горы... Внизу серое море, в светлеющем небе танцуют чайки, а с ними заигрывают стаи бесчисленных серебристо-голубых шариков, похожих на светлячков...

— Я люблю тебя, — пробормотал Юя. — И без желудка.

— Что? — Миса остановилась рядом. — Ты что-то сказал?

— Да так, подумалось просто, — он внимательно посмотрел в лицо молоденькой девушки, лишенное всякой косметики, потом опустил взгляд. — Просто подумал: возможно, твой желудок сейчас где-то лопает чайку.

Он достал коробочку с 5U и что есть силы зашвырнул ее далеко-далеко.

Адзуса Ноа.

Сумеречная страна (el dormido[65])

Люди не видят снов.

Это их видят во сне.

Все мы кому-то снимся.

C.G.J

[66]

1+i

С незапамятных времен в городе поселились недобрые предания.

Предания, которые строго-настрого запрещалось поминать вслух. Казалось, годы предадут их забвению, но они лишь затаились до времени на самом дне. И однажды в ночи тысячи гигантских черных цветов разом распахнули лепестки во мраке людских сердец.

Будто дурная молва поползла по городу, вторгаясь в людские сны.

По городу вдоль стен замка Морского дракона, по дну Моря мнимых чисел. Не прошло и нескольких дней, как весть о болезни пронеслась по улицам и площадям. У лекарей толпились страждущие, сетуя на бессонницу, в храме нарасхват шли амулеты, оберегающие от злых чар, но ни целебные снадобья, ни заклятия не одолели недуг.

Недуг тот был ночным кошмаром.

На сумрачном берегу сновидения издалека раздавался чей-то голос. Так начиналась болезнь. Словно эхо, звучал смутный призыв. Обернешься, а за спиной — никого. Только ночное море сна омывает сумрачный берег. Но с каждым днем голос звучал все ближе, все громче раздавался его зов. И вот во мгле проступали чьи-то неуловимые контуры. А может, и не было никого, может, это лишь морок, наваждение. Но кто-то все же скрывался в темноте. И все ближе и ближе подступала неясная фигура.

А наутро каждый знал, что ночные страхи потревожили не только его сон. Они, словно чума, ползли по городу, заражая людские сердца.

1

Вернувшись в Город грез после короткой вылазки в «действительность», Шаолин не нашла прежних друзей. Всех разметало, кого куда.

Разорился салон в районе Полонез, где раньше гуляли поэты и опальные аристократы. Опустело кафе «Руссо», где, бывало, они с друзьями пили до утра. Закрылся даже отель «Большая медведица», где вся компания вместе с Его Величеством Налином и Арнгеймом закатывала свои грандиозные кутежи. От здания уже начинало веять запустением.

В кабачке «Острая закуска» торчал только Жорж Шатобриан, одиноко примостившийся у стойки бара с запоздалым обедом.

Внезапно Шаолин охватил приступ острой ностальгии, но будучи не из тех, кто позволяет себе раскисать, она приняла невозмутимый вид, будто не прошло и трех дней со времени их последней встречи, и как ни в чем не бывало тоже уселась у стойки, собираясь завести какой-нибудь занятный разговор...

1x0

Умирающий Аргус распахнул предпоследний глаз.

2

...окликнула его:

— Салют, Жорж.

Он обернулся и расплылся в улыбке:

— Салют, Шаолин. Давненько тебя здесь не было! Как жива-здорова?

— Что за чушь! Я все время здесь, ни на минуту не отлучалась. О, привет, хозяин! Славно мы повеселились вчера вечерком. А ты, между прочим, забыл сари в «Большой медведице». Забери как-нибудь у нашего вокалиста.

— Виноват. Что тебе принести? — спросил хозяин заведения.

— Травяной чай, — ответила Шаолин. — Что случилось, Жорж? Ты сам на себя не похож. Что за хандра?

Жорж попытался изобразить на своем наивном, совсем еще мальчишеском лице подобие улыбки...

2x0

Обессиленный, Аргус прикрыл глаза. Мир...

3

...не вышло.

Шаолин представился стремительно погружающийся в сумерки город. Солнце вдруг скрылось в облаках, и в ту же минуту дохнуло холодом и сыростью.

Бледность стерла с лица Жоржа все эмоции, только огромные черные глазищи влажно заблестели:

— Гейм, ну, в общем, он уехал...

Прошел месяц с тех пор, как Арнгейм, сбивчиво объяснив свой отъезд поисками какого-то абсолютного плака, сел в поезд на Восточном вокзале и отбыл из города в неизвестном направлении.

Жорж, Арнгейм, Шаолин и, наконец, Его Величество Налин. Все они когда-то заигрались в любовь, и это напоминало бесконечную езду на карусели. Вот так и катались по кругу, пытаясь дотянуться друг до друга, да только напрасно: победителей здесь не было.

Первым вышел из игры государь Налин. Его Величество не оставляла так и несбывшаяся мечта о возвращении в изгнавшую его державу, а тут еще Шаолин со своей любовью. И вот Налин исчез, отправившись к Морю мнимых чисел.

Шаолин так и не смогла выкинуть его из головы и со всей страстью нырнула в разврат и веселье, снискав себе славу ночной принцессы Города грез. Не легче было и влюбленному в нее Арнгейму: чем ярче пылали его чувства, тем больше отдалялась от него Шаолин.

В конце концов и он уехал из города неизвестно куда. По Арнгейму сох Жорж. Круг замкнулся, Жорж остался в одиночестве. Тоскливый город...

Город грез. Сумеречная страна. Город, где сливаются все ночные кошмары.

Мальчишка, младше нее, всегда с открытой улыбкой, ни тени забот на лице. Шаолин привыкла видеть его таким. Но, взглянув на него теперь, она растерялась, безошибочно угадав, что его обуревают те же мрачные чувства, что и ее самое.

И у нее невольно вырвались слова утешения...

3x0

Собравшись с силами, Аргус открыл последний глаз.

4

— Да это просто один из его вечных «побегов». Вернется он, никуда не денется.

— Ну да... А как, кстати, твоя группа?

Шаолин играла на клавишах в рок-группе «Садистка Лика-тян». Жорж припоминал, что последняя песня, слышанная им около полугода назад, называлась, кажется, «Зачем замочили куклу Барби?».

— Так себе. Вокалист, полный придурок, все делает через пень-колоду. А сам не вылезает из того заведения во втором квартале, просаживает там все денежки. Козел.

— В «Отступнике»? — вмешался хозяин.

— Именно. Поверишь? У самого жена и дети, а ему все до лампочки.

— Небось, втюрился в Джулиана.

— Ну да, Джулиан же там супер-звезда. Знаешь, какое имечко он себе подобрал?! Юли-анус.

— Ха-ха!

Вдруг Жорж прямо посреди разговора зевнул:

— Ой, извини. Я стал какой-то сонный.

— И ты? Ничего себе. Со мной то же самое творится. Сплю-сплю, но совершенно не высыпаюсь. Кажется, могла бы проспать целую вечность, — пожаловалась Шаолин.

— Да, именно. И знаешь, что странно — никаких снов.

— Ого, и у тебя? Я тоже ничего не вижу во сне.

— Похоже, это новое здешнее поветрие. В последнее время все клиенты жалуются на что-то подобное, — заметил хозяин.

Шаолин и Жорж взглянули друг на друга, приготовившись синхронно зевнуть.

— Кстати, о поветриях, — Жорж ловко сменил тему. — Слышала о новом увлечении в лицее? Странное у них хобби — ностальгия по прошлому.

— Да какое у них может быть прошлое? — пожала плечами Шаолин.

— В этом и суть.

— То есть?

— Далекое прошлое их не интересует, — сказал Жорж, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Им хватает для воспоминаний совсем недавних событий. Ну, знаешь, как в двадцать лет начинаются все эти слезы-сопли по поводу телепередач и попсы четырех-пятилетней давности. Мол, ах, это была наша юность. Вот так и с лицеистами, совершенно то же самое. Принимаются ностальгировать по событиям, случившимся пару дней назад, а если дело совсем плохо, то и несколькими минутами раньше.

— Так развлекаются?

— Да нет, у них все довольно серьезно. Ты как-нибудь сама послушай. Даже жутковато.

— Последние времена настали, — с чувством сказал хозяин.

— И оттого повальная ностальгия? Может, и так...

«Наверно, скоро и вправду конец света», — мелькнуло в голове у Жоржа.

Вот и хранитель города, стоокий Аргус, взглядом удерживающий его ирреальную цельностность, не вылезает из болезней. Поэтому в городе все потихоньку начинает идти наперекосяк. Это просачивается «действительность», разъедая хрупкую ткань сна.

И острее всего ее зловещую тень чувствуют дети. Так смертельный пепел атомного взрыва поражает прежде всего растущие организмы.

«Может, скоро и вправду конец света».

Допив травяной чай, Шаолин подняла глаза на плакат, висевший на стене.

«Исследовательский центр БХВ — Объявлены вакансии. Подробности при собеседовании» — гласила надпись.

— Постой, там же раньше работал Арнгейм.

Жорж, обернувшись, кивнул.

— Почему же раньше, он и сейчас там работает. Вот только людей у них не хватает. Знаешь, я тоже подумываю туда устроиться.

— И не вздумай! — Шаолин бросила на него предостерегающий взгляд из-под стриженой под Клеопатру челки. — Там постоянные аварии, мне Гейм рассказывал. Говорят, тревоги четвертой степени там — обычное дело. Все, конечно, без огласки, шито-крыто. Жорж, у тебя ведь одна жизнь, не десять.

— Да я понимаю. Но очень уж хочется поработать в том месте, где бывал Гейм.

В его глазах было столько горечи, что Шаолин не нашлась, что ответить.

5

Попрощавшись с Жоржем, который направился на вершину холма, в исследовательский центр, Шаолин побрела по городу.

Она имела некоторое представление о работе центра: новейшие исследования по биологическому и химическому оружию. Была какая-то ирония в том, что в этом городе людских снов, бегущем от «действительности», разместило свои капиталы военное предприятие — живое воплощение этой самой действительности.

«С такой внешностью ему самое место в каком-нибудь гей-баре вроде „Отступника“», — бормотала она про себя никому не нужные советы. Конечно, ей было известно, что истинная профессия этого мальчика никак не вязалась с его ангельским обликом — Жорж был наемным убийцей.

Когда-то он пересек границу, отделяющую город иллюзий от реального мира, в погоне за очередной жертвой — Его Величеством Налином, бежавшим сюда из своей страны. Однако жертва улизнула невредимой, а он так и остался здесь, в кругу прежних друзей.

Остался, потому что воспылал тайной страстью к Арнгейму.

«И что он только нашел в нем, в этом маменькином сынке?»

Хотя Арнгейм не мог жить без Шаолин, в конце концов он решил бежать из города. Так он пытался вылечить саднящую рану неразделенной любви: очевидная холодность Шаолин не оставляла ему ни малейших надежд.

«Выходит, это я во всем виновата».

Вернувшись домой, Шаолин обнаружила приглашение от мадам Розе.

5+i

Морской дракон, правящий в Море мнимых чисел, молодой государь Налин занемог.

Город на темном морском дне окутался синеватой дымкой печали, верноподданные погрузились в уныние. В народе любили прекрасного и мудрого государя-чужестранца.

И вот сквозь жемчужные ворота дворца потянулись сотни лекарей всех мастей и сословий, они наводнили запретный императорский сад, принесли с собой бесчисленные снадобья, прикасались к яшмовому телу[67], да только напрасно.

Государевы посланцы спускались и в морские глубины, искали прорицателей, способных прогнать хворь, но никакие молитвы и заклинания не смогли победить недуг, проникший в самую душу молодого государя.

Страшные сны, повергающие в трепет его подданных, заставляющие их дрожать в ночи, нашли путь и во дворец, проникли в августейшее сердце.

Ночь за ночью один и тот же кошмар вползал в сны государя, разъедал нежную душу, подтачивал тело. А ведь император всегда отличался отменным здоровьем.

Так и тянулись дни, погруженные в сон: полуденные часы навевали страх, заброшены были государственные дела. Синеватые дни, окутанные тревогой и страхом, белые ночи в боязни уснуть... Но даже они не смогли лишить государя мудрости, не принудили его искать забвения в вине и разврате.

А может, именно благоразумие молодого императора и было причиной его жестоких страданий.

Тяжелые дни настали и для девы Дежа Вю, ставшей хозяйкой дворца в прошлые Нептуналии. С болью в сердце смотрела она на страдания возлюбленного супруга.

И этой ночью стражи, верхом на морских коньках прибывшие до утра охранять императорскую виллу Хайдора, затерянную в зарослях алых кораллов, вновь услышали детские вскрики государя, напуганного кошмаром, и голос Ее Величества, пробудившейся от легкой дремы и утешающей мужа. И вновь сердца их погрузились в печаль.

6

За дверью стенного шкафа обнаружилась парочка мальчиков-лицеистов, спавших в обнимку неподвижно, как убитые. Сначала Шаолин почудилось, что они умерли и только кажутся спящими. Она старательно изобразила удивление, словно пытаясь развлечь отсутствующую публику. (Сегодня Шаолин была в развеселом расположении духа.)

Обнаженные тела были перемазаны кровью: запачкали друг друга во время любовных игр. У обоих на левом боку поблескивали свежезапекшиеся раны.

Шаолин, совершенно равнодушная к юным мальчикам и дохлякам, у которых и мускулов-то не наросло, не могла оторвать от них глаз. Была в них некая запретная красота, словно сошедшая со страниц Юкио Мисимы. Шаолин тихонько прикрыла дверцу.

Она и раньше слышала о жутковатой моде, охватившей младшие классы лицея. Между мальчиками заключались страшные кровавые клятвы: ножами они вспарывали друг другу грудь и вкладывали в раны браслеты с полудрагоценными камнями, таблички с именем и всякую мелочь.

Кровь застучала у нее в висках.

Сопляки затеяли эротические игры и изображают двойное самоубийство, и где?! В ее собственном стенном шкафу! Стыд и позор тебе, ночная принцесса... Не стоило надолго оставлять пустую квартиру. Да ладно, ерунда.

Сгусток чужой страсти огромным кровавым рубином оцарапал ее, острыми краями раздразнил ее чувственность.

Шаолин содрала с себя одежду и натянула тунику, кожей ощущая прикосновение шелка. Туго затянула алый пояс, приторочила усыпанный драгоценными камнями короткий меч.

Еще раз взглянула на послание мадам Розе.

На белоснежном листе сиротливо виднелась одна-единственная строчка.

Словно в поэтической антологии.

Изысканный почерк, замысловатая подпись.

Мадам Франсуаза Вэн Розе. Волшебница, живущая посреди леса Санбор к северу от города во дворце, где прислуживают юные фавны. Женщина, сохранившая вечную красоту. И что ей от меня понадобилось, этой Цирцее?

«Забавно. В любом случае я уже разошлась, и без небольшого дебоша мне теперь не успокоиться. Что ж, я готова, мадам Розе, куда прикажешь. Жди же меня!»

Шаолин стремительно выскочила за дверь, чувствуя необычное воодушевление.

7

Мимо промчалась компания на черных «харлеях»: обритые до синевы головы, серые восточные балахоны.

Новая городская достопримечательность — байкерская группа «Будды из ада».

Жорж Шатобриан пожал плечами и шагнул на улицу, где еще вился синеватый дымок, оставленный последним «харлеем».

Дорогу ему преградил полицейский.

Жорж автоматически встал в защитную позицию. Страж порядка скользнул пальцами по поясу, из приоткрытой кобуры торчала рукоятка пистолета.

— Полиция надзора? И по какому, интересно, поводу?

— Зимняя полиция. Гражданин Шатобриан, вам повестка. От избранного комитета Хранителя.

— Здесь какая-то ошибка. Я служу по цивильной части. Освобожден от повинности Аргусу.

— Да нет, я просто...

Неуловимым движением рука полицейского легла на кобуру. Жорж отскочил мягко, как большая кошка.

Обманным движением он левой рукой ударил противника в лицо, а когда тот непроизвольно поднял руку, правой нанес удар ему прямо в незащищенное солнечное сплетение. На мгновение полицейский согнулся пополам, и в этот момент Жорж ударом ноги раскроил ему череп. Все было кончено почти мгновенно: несчастный страж порядка, плоть от плоти сновидений Города, и вскрикнуть не успел.

Жорж действовал автоматически. Результат тренировок. Так их учили в антитеррористическом центре: сначала действовать, потом размышлять. Скорость! Только быстрота реакции сможет защитить от врага.

Жорж даже не запыхался. Огляделся по сторонам: на улице никого не было.

Только на тротуаре труп полицейского в синей униформе таял, растекался, как тонкий ледок.

«Что это, „Времена года“ вздумали воевать со мной?»

Нет, не может такого быть. В Юмэджинито, городе общих снов, компьютерная сеть «Времена года» существует для того, чтобы заботиться о покое и благоденствии граждан. Разве он, Жорж, не гражданин этого города?

«И все же...»

Действительно, почему это в Городе действует «Зимняя полиция»?

Жорж покачал головой и зашагал своей дорогой к научному центру: молодой, красивый, невероятно самоуверенный.

Идя по пустынным улицам, Жорж напевал себе под нос известную песенку:

«Думал: лето, а тут осень уже, а за нею и злодейка-зима...»

8

Что-то было не так, она заметила это вскоре после того, как вступила в Памятный лес.

Здесь было сумрачно даже в полдень.

Она пробиралась между деревьями по чахлому подлеску, стараясь не оступиться на подстилке из прелых листьев. Буйно разросшиеся кроны отбрасывали густую тень, не пропуская ни капли солнечного света.

Потому-то она и не сразу заметила, что происходит.

Шаолин замерла, пытаясь понять, что за странное видение надвигается на нее. Стояла, изо всех сил вглядываясь в зеленую мглу.

Вот оно!

Радуга!!!

По дну растительного океана, скрытого завесой тьмы, бежала радуга.

Стоило глазам привыкнуть к темноте, и Шаолин увидела, что весь лес, словно живой Гимн первобытной природе, все его деревья, листья, травы переливаются радужным семицветьем.

«Что же это?..»

Что за чудо природы, скрытое от чужих глаз? В глубине заповедного леса, куда не ведут людские следы, тихо разливалось великолепное небывалое сияние. Радуга была повсюду.

Чуть повернешь голову, и цвета начинают играть, слегка меняя оттенок. Здесь, под покровом тени буйно разросшихся крон, таился сверкающий радужный мир.

Узловатые стволы деревьев, толстые ветви, теряющиеся в вышине пышные кроны — все вокруг преобразилось, окрасившись радугой, как на картине.

И не только деревья. Даже с трудом пробивающаяся хилая травка, никогда не видавшая солнечного света, даже земля, устланная прелыми листьями, все сияло в темных лучах этой странной радуги.

«Как же это?..»

Шаолин остолбенела, пораженная, не в силах оторвать глаз от разливавшегося по лесу нездешнего зрелища.

8+i

Черная густая влага заливает лодыжки. Воздух, окрашенный тьмой, щерится тысячью клыков. Тело попеременно пронзают то лед, то пламень, словно ты преступник с заживо содранной кожей.

Море.

Ночное море перед началом мрачного, исполинского, не виданного прежде отлива.

На сумрачном дне едва различим силуэт застывшей магмы. Будто спина спящего дракона, миллион лет смотрящего свои окаменевшие сны.

Плоть в огне. Такая боль, словно кожу выжигает напалм, словно кости разъедает кислота.

Жгучая боль. Это ли кара для того, от кого боги отвернули свой лик? Мука. Огненные судороги плоти. Опаляющий жар дыхания. Извержение магмы в трахее. За что? И тут...

Она снова здесь.

Эта женщина.

Вновь возникла.

Из сумрачных глубин. Она вновь являет себя, женщина цвета ночи. О Левиафан! Убереги раба твоего от зла!

Воздух, таящий в себе мириады опасностей, пронзает предчувствие бури. Начинается мрачный, исполинский, не виданный еще отлив.

Схлынула черная густая влага, напоследок лизнув лодыжки. Волны вымывают песок из-под босых ступней. Земля будто уходит из-под ног. Страшно.

Вдруг небо озаряет молния, чья-то гигантская тень отражается на низком брюхе ночных облаков.

Тень женщины.

Где-то в этом сумрачном море. Ее тень совсем близко.

Резкая боль, пронзающая внутренности, огонь, сжигающий их воспаленную оболочку, безошибочно предрекают ее приход.

Эта женщина.

Мука.

Боль.

И в эту ночь стражи, верхом на морских коньках прибывшие до утра охранять императорскую виллу Хайдора в зарослях алых кораллов, вновь услышали крики государя.

9

Разве одна ночь может состарить дом на тысячу лет?

Замок мадам Розе превратился в развалины.

Скрипнула позеленевшая калитка, Шаолин вступила в запущенный сад. Здесь буйно разрослись травы, а дом, казалось, рассыпался под тяжестью лет. Конек свалился с крыши, бывшие некогда белыми стены изъедены дождем со снегом и сплошь покрыты красноватыми пятнами высохшего плюща.

Сорняки заполонили цветочные клумбы в саду, который некогда возделывали с таким тщанием. Не тронутые ножницами садовника, деревья разрослись вкривь и вкось.

Только выбралась на свет из леса, переливающегося темной радугой, наконец-то дошла до места, и на тебе! В отчаянии Шаолин побрела по саду, сшибая высокие, по пояс стебли. Разом пахнуло запахом молодой травы, чем-то напоминающим аромат мальчишеской кожи.

Толкнув дубовую дверь, едва державшуюся на петлях, Шаолин вошла в замок. Ее встретили темнота и мертвая тишина запустения.

Совсем сгнила изящная мебель в стиле рококо, вылинявшие ковры и шпалеры изъедены молью. Ни следа прежней роскоши: спертый воздух, запах пыли.

Где-то зазвонили церковные колокола.

Шаолин машинально — давало себя знать воспитание — закрыла глаза и принялась шептать молитву. Чтобы забыть только что пережитый ужас, сойдет и пустая скорлупка давно отринутой веры: все лучше чем ничего.

Склонив голову, она безмолвно молилась, пока не стих последний отзвук колокольного звона. И тут...

Открыв глаза, Шаолин очутилась в сверкающих роскошью покоях.

Замок Розе вернул свое былое великолепие. Перед Шаолин стояла мадам Розе, вышедшая ей навстречу в сопровождении слуг. Она грациозно протянула девушке руку.

9+i

В глубинах Моря мнимых чисел возвышается гора Ге, Потухший Вулкан. На ее плоском плато построена государева столица, а в ней — дворец Морского дракона.

Во дворце — Зал тайных советов.

Хмуро, мрачно было сегодня в зале. Совет собрался, разумеется, для того, чтобы обсудить августейший недуг, но даже глава придворных лекарей, лучший врачеватель во всей Посейдонии, и тот не смог доискаться до причин хвори, томящей душу молодого государя.

Диковинная болезнь бушевала в столице: ночные страхи заражали одно за другим людские сердца и вот добрались до Его Величества, каждую ночь вторгаются в его сны.

Столичных министров не покидало уныние: печалила их участь государя, заботили грядущие невзгоды. На ком же, как не на Тайном совете, лежит вина за новые испытания, обрушившиеся на страну. Ведь уберечь императора и сохранить порядок в его владениях — прямой долг Совета.

Однако какие приказы, какие распоряжения уместны в таком деле? Снадобья, что лечат болезни тела, бессильны против душевных недугов. По всей стране лекари сбились с ног, но так и не принесли государю исцеления от снов, смущающих его ночной покой.

— Сходных историй о кошмарных сновидениях не отыскать, пожалуй, ни в древних записях, ни в императорских хрониках.

— Отчего же. Народное собрание чудес и несчастий «Сутра синего моря» повествует о странной болезни, кошмаре, свирепствовавшем на улице Вязов. Возможно, она и сходна с нынешней, но подробностей, увы, никаких...

— Воистину загадочная болезнь. Я справлялся у знаменитых магов и кудесников. Они поведали, будто издревле существует заклятие, позволяющее проникнуть в чужие сны и, страхом разрушив душу, погубить жертву. Но такие чары не способны передаваться другим. Удивительно.

— В удаленных монастырях бывает, когда несколько монахов предаются вместе аскезе, их посещают общие видения или на них нападает одна и та же хворь. Но ведь о страхах, не оставляющих императора, известно лишь ближайшим придворным. Однако, судя по последним донесениям, столицу терзают те же самые сновидения. Ох, неспроста все это!

— На сумрачном берегу издалека раздается, словно эхо, призрачный голос, и наконец проступают неясные очертания самого призрака. И с каждой ночью фигура неотвратимо надвигается. Все ближе и ближе. Вы об этом?

— Ох, господин министр, воздержитесь от подобных речей. Посейдонии угрожает великая опасность. Более грозная, чем августейшая болезнь или беспорядки в столице. Поверьте мне, в городе действует чье-то колдовство. Быть может, это «Перевернутое приветствие Небес»[68], заклятие, о котором говорится в древних книгах. Так или иначе, прежде всего необходимо избавить город от злых чар, колдовством одолеть колдовство.

— Ну что ж, в храмах по-прежнему возносят молитвы, дабы благодать снизошла не только на императорский дворец, но и на всю столицу. На каждое окно, на каждую дверь наложены заклятия. С наступлением темноты на всех углах поют луки[69] воинов-монахов. Остальное не в нашей власти.

— Стыдитесь, министры Совета! Откуда эти малодушные речи? Болезнь государя — беда всей державы. Неужели недостало нам мужества открыто взглянуть в лицо врагу, раз и навсегда спасти страну от напастей?! — воскликнул Первый министр.

Замерли сановники от таких слов, каменная тишина повисла в зале Совета.

10

— Добро пожаловать, Шаолин!

— Здравствуйте, мадам, давненько мы не виделись. Вы простите меня, но сегодня я, увы, не задержусь. Вы не знаете, что такое творится нынче вокруг?

Все в замке было исполнено невыразимого изящества, сверкала хрустальная посуда. Мадам Розе в непринужденной позе расположилась за столиком в большой гостиной. Она лишь улыбнулась в ответ на юную дерзость Шаолин, на ее лице не было видно ни капли недовольства.

— Я должна извиниться перед тобой, Шаолин. Знаю, как непросто ко мне добраться, как долог путь через лес. Спасибо, что все-таки навестила меня.

— Дорога — это так, ерунда, но в лесу и вправду страшно. Мадам, что же это было? Словно я очутилась на рисунке Айо[70]. Мне привиделось? Или какой-то свихнувшийся художник и впрямь разукрасил весь лес? Что случилось?

— Ничего, Шаолин, пока ничего. Если нам и суждены испытания, то они еще только ожидают своего часа. Ты видела радугу в лесу? Это лишь одно из предзнаменований. Радуга — порождение дракона.

— Того самого радужного дракона?

Мадам Розе кивнула.

— Да. Когда же это было? Мы тогда только познакомились. В лесу жили два дракона. И вы убили одного из них.

Радуга была творением этой драконьей пары. Его звали Рад, ее — Уга. Пламя, вырывавшееся из их пастей, смешивалось в воздухе, выгибалось дугой, вставало над лесом радужной аркой.

Несколько лет назад, а может, только вчера — в Юмэджинито не знали времени — вся компания вместе с Шаолин отправилась к Морю мнимых чисел. Их дорога вела через лес. Шли налегке, прихватив с собой только мечи. Тогда-то Жорж и убил одного из радужных драконов, мешавшего им на пути.

Огненное дыхание второго дракона, не найдя опоры, столбом поднялось к небу. Когда шторм утих, Шаолин с товарищами заметили с берега, омываемого волнами Моря мнимых чисел, удивительную вертикальную радугу на ясном небе. Полюбовавшись диковинным зрелищем, они двинулись в обратный путь.

— Так значит, это и была...

— Уга. Вы убили ее супруга. Хороша была лесная радуга, а, Шаолин? Это ее дыхание. Велико горе женщины, потерявшей мужа. Жестоки ее страдания. Ведь драконье дыхание смертоносно, и теперь она сама отравлена собственным ядом. Этот яд мучает ее, жжет изнутри. Потому она и извивается, бьется в судорогах, пытаясь выблевать из себя смертоносную радугу.

Шаолин представила себе эту картину. От ужаса слова застряли у нее в горле. Где-то там, в темноте, словно символ мощи великой матери-природы, мечется Уга, отравленная собственным ядом, зовет пропавшего супруга. Смертной мукой рвется ее дыхание, окрашивая все живое радужным семицветьем.

Шаолин приняла из рук хозяйки стакан с каким-то неведомым травяным чаем и, лишь отпив этой освежающей жидкости, немного пришла в себя.

— Мадам Розе, я все поняла про лесную радугу, поняла, что это знамение. И что же оно нам предвещает?

Хозяйка дворца сверкнула глазами. Шаолин ощутила какой-то внутренний трепет.

За сверкающими хрустальными окнами сгустились сумерки, комната неожиданно погрузилась во мрак.

В полной тишине мадам Розе поднялась, метнув в сторону Шаолин пылающий взгляд, от которого та окаменела.

— Ты знаешь, кто я, а, Шаолин?

— Мадам Франсуаза Вэн Розе. Вечная красавица, затворницей живущая в лесу, — холодно ответила Шаолин. Она тоже встала, не позволяя себе поддаваться панике. Мадам Розе кивнула.

— Да, это одно из моих имен. Но есть и другие. Иногда я зовусь Розой Селяви. А иногда — Стоглавой Девой, воплощением раздора.

— В-в-вы и есть Стоглавая Дева?

Мир стремительно менялся вокруг растерявшейся Шаолин, переворачивался с ног на голову, растворялся в подступившей темноте. Исчезла изысканная мебель рококо и сверкающая хрусталем посуда.

И на самом дне в слабых лучах света они остались один на один: Шаолин и Стоглавая Дева, принявшая облик божества Вишну — олицетворение страшных разрушений и смут.

И тут Шаолин неожиданно — будто спикировала хищная птица — сразила таинственная дрема. И в этот миг...

...ей открылась вся истина, снизошло великое прозрение. Так значит...

— 1x0

Обессиленный, Аргус прикрыл последний глаз.

0+i

— Здравствуйте, господин Первый министр, и вы, господа министры.

— Приветствуем вас, Ваше Величество. Нижайше просим нас простить, что осмелились потревожить вас по такому затруднительному делу в то время, как занемог император.

— Довольно, господин Первый министр. Его Величеству не станет легче от моего присутствия, а государственные дела не терпят отлагательств. Говорите!

— Спешу доложить Вашему Величеству, что невзгоды последнего времени, жестокая болезнь, томящая яшмовое тело вашего драгоценного супруга и разъедающая всю страну, — несомненно дело рук жителей Города грез, наших заклятых врагов. Это все их козни. И потому нам следует как можно быстрее поднять под знамена всю армию Моря мнимых чисел, вторгнуться в Город грез и покончить с врагом. Таково единодушное решение Совета.

Из-под полусмеженных век императрицы Дежа Вю, тихо слушавшей доклад, внезапно сверкнул огонь. Она взглянула на министра:

— Здесь нет ошибки?

— Нет, все верно. Каково будет решение императрицы?

— Ну, что же, будь по-вашему. Повелеваю всей армии собраться в поход, не мешкая ни минуты. С этого дня Море мнимых чисел прерывает всякие отношения с Юмэджинито, Городом грез и объявляет ему войну. Ступайте же!

0

Очертания мадам Розе расплылись.

Вокруг расстилалось лишь море тусклого света, со дна которого звучал ее голос, голос Стоглавой Девы:

— Ты поняла, Шаолин? Во сне ты спешила к Налиму, в Море мнимых чисел. Шла к нему, сбивалась с пути и снова шла. Столько раз ты проникала в чужие сны и вот, наконец завладела и его ночными грезами.

И вот результат. Императрица Дежа Вю приняла твое вторжение в сны ее супруга за атаку Города грез. Так что сегодня Море мнимых чисел объявило войну твоему городу. Ничего уже не исправить. Ни Налину, ни его жене, ни тебе. Грядет война.

Стоя в сероватой пустоте, Шаолин чувствовала себя на удивление спокойно. Она холодно спросила:

— Мадам Роза Селяви, зачем вы рассказали мне все это?

Ее собеседница еле слышно говорила откуда-то издалека, куда Шаолин было уже не дотянуться. В ее голосе слышалась улыбка:

— Послушай, Шаолин. Твой город — город людских снов. Подобно тому, как сон каждого человека возникает на границе подсознания и уснувшего сознания, Юмэджинито построен там, где встречаются общее бессознательное и реальность.

Это прекрасная иллюзия, и я люблю ее. Но битвы мне все же милее, не будь я Стоглавой Девой. Шаолин, отправляйся на войну. Устрой там настоящую заваруху, порадуй меня.

Нет, не так, Шаолин. Тебе придется идти на эту войну. Ведь она началась по твоей вине, к тому же в ней и заключена твоя судьба. Охранный компьютер Города должен призвать под знамена войска всех четырех «Времен года». И ты станешь во главе этой армии.

В Город грез, иллюзорный город, вечно соперничающий с реальностью, начала проникать, непрерывно просачиваться «действительность».

Да, и еще одно: когда-то в Море мнимых чисел, где во всем действует закон контрапункта, Морской дракон основал свою державу. Царство снов, перевернутая реальность. Ей на роду было написано стать заклятым врагом Города грез.

«Шаолин, отправляйся на войну!»

Шаолин почувствовала, как от приливающего к коже жара под шелком туники начинают пламенеть соски.

«Что ж, если так...»

Шаолин резко раскрыла глаза. Перед ней при свете дня расстилалось поле битвы. Войска всех «Времен года» вышли на бой, пять тысяч солдат под ее началом. Во вражеском лагере стояла армия Моря мнимых чисел, морские войска государя Налина.

Высоко подняв в руке меч, Шаолин издала боевой клич и кинулась вниз по крутому склону. Внезапное торжество дрожью отозвалось в ее теле.

— В атаку!

Мир, дернувшись, накренился над пропастью небытия.

Марико Охара.

День независимости в Осаке

(Пусть нет любви, зато капитализм налицо)

[71]

В старину город Осака именовался Нанива; нынешнее его название появилось только в эпоху Муромати[72], а начиная с эпохи Мэйдзи[73] иероглиф «сака» стал записываться немного иначе, чем прежде.

История этого города восходит ко временам государя Нинтоку[74], когда в Нанива был построен дворец Такацу-но мия. Сообщение об этом государе мы находим в «Кодзики»[75] — «Записях о деяниях древности».

Однажды, повествует сия книга, Оосадзаки-но микото[76] (16-й по счету японский император Нинтоку) увидел, что над домами жителей не поднимается дым от очагов с готовящейся в них пищей, и на три года освободил подданных от всяких податей и повинностей. Даже когда крыша дворца стала протекать, воду просто собирали ушатами. Спустя какое-то время народ разбогател, и по всей стране над домами стал подниматься дым от очагов. Так гласит старинное предание.

Деяния этого выдающегося правителя воспеты в следующих строках гимна города Осаки:

Со времен далеких Такацу-но мия,

век от века множа славу и почет,

цветет и богатеет город Осака,

и над очагами вьется ввысь дымок...

Бурное развитие Осаки началось во времена Тоётоми Хидэёси[77], когда город получил статус призамкового. Сюда стекались товары со всей страны, и отсюда они направлялись в другие земли.

В эпоху Эдо[78] город переживал невиданный расцвет. Именно тогда возникла поговорка: «Купец — все равно, что бог». Крупные торговцы сосредоточили в своих руках богатства, способные повергнуть в зависть даже князей.

Во времена позднего Средневековья в Осаке процветала не только торговля, но и культура. Из среды его жителей выдвинулась целая плеяда знаменитых писателей, драматургов, деятелей «национальной науки»[79] — к их числу принадлежат Ихара Сайкаку, Тикамацу Мондзаэмон, Уэда Акинари[80]. Состоятельные купцы не жалели средств на поддержку науки и литературы, а зачастую и сами пополняли ряды городской интеллигенции.

В квартале Дотомбори[81] со всех люков разом неожиданно слетели крышки, и вместе с вырвавшимся наружу белым шипящим паром на прохожих пахнуло зловонием. А в следующее мгновение, словно из кипящего котла преисподней, оттуда донеслось:

— Инэ-э-э!

«Инэ» — типично осакское словечко, означающее «вон отсюда». Впрочем, такой перевод звучит, пожалуй, слишком литературно. На самом деле оно из бранного лексикона и вполне под стать таким выражениям, как «не торчи перед глазами», «пропади пропадом», «пошел к чертям собачьим». Короче говоря, по смыслу оно аналогично пожеланию: «Чтоб ты сдох!»

Мики Бодзё, упакованная в розовый костюмчик от Шанель, почувствовала, что ее и без того короткая юбка от струи пара задралась еще выше.

Издав возмущенный вопль, она прикрыла зад сумочкой из стеганой лайки (разумеется, тоже фирмы Шанель).

Тем временем из ближайшего к ней люка высунулась костлявая, как у мумии, рука, и чьи-то пальцы, каждый сантиметров в пятнадцать длиной, вцепились в ее отороченный кружевами фирменный пояс для чулок (продукция компании «Болеро»).

— Ты что делаешь, идиот?!

В тот же миг металлическая цепь с продернутым сквозь нее черным кожаным шнурком (непременная деталь, заменяющая ремешок в сумках фирмы Шанель) со свистом рассекла воздух и обрушилась на руку негодяя.

Для Мики-тян, хостессы из клуба «Саломея», расположенного в районе Минами, самом отпадном во всем городе, умение давать по рукам зарвавшимся клиентам было основой основ профессии, навыком, который полагалось освоить, прежде чем тебе откроется, что дважды два — четыре. Поскольку с малых лет она добиралась до школы на городском автобусе, где распоясавшиеся «белые воротнички» или просто пьяные граждане норовили цапнуть ее за задницу или залезть под юбку, у нее было достаточно возможностей обучиться этой премудрости задолго до того, как она постигла таблицу умножения.

Возмущение — лучший способ защиты.

Попытки взывать к совести, учить хорошим манерам, препираться, как правило, оказываются малоэффективными.

Подобные случаи следует расценивать как оскорбление и реагировать соответствующим образом, а именно, выпустить на волю из-под напластований затвердевшей жизненной магмы клокочущее внутри чувство — лучшего способа призвать к порядку и образумить осатаневшую братию не существует.

Всякие там резоны и увещевания действуют разве что на интеллигентов.

В остальных случаях больше подходит экспрессия. Если в душе ты негодуешь, но при этом морщишь губки в печальной улыбке, тебя не поймут. Надо недвусмысленно продемонстрировать нахалу, что ты в бешенстве, иначе до него не дойдет. Он решит, что так и надо, и обнаглеет еще больше.

Исходя из того, что твой обидчик — тоже «человек», ты невольно ставишь его на одну доску с собой, наивно полагая, что с ним можно договориться. А что, если перед тобой вовсе не «человек»? Такое ведь тоже может случиться, не правда ли?

Существо в виде огромной, свинцового цвета трехпалой руки, точно побитая собака, шмыгнуло в отверстие люка и стало оттуда наблюдать за происходящим.

Перед ним простиралась совершенно незнакомая ему осакская улица, наполненная миазмами и бранчливыми возгласами. Яркие неоновые вывески отражались в мутных водах реки и бросали отблески на стены высотных зданий.

Завидев соскочившую с люка крышку, в которой отражалось заходящее солнце, какая-то подгулявшая компания начала приплясывать и громко голосить: «Летающая тарелка! Глядите, НЛО!»

Кукла «куидаорэ»[82], одетая во что-то красно-синее и полосатое, наподобие американского флага, крутила головой и била в барабан, двигая бровями и то открывая, то закрывая рот.

Страж порядка с выпирающим брюшком увлеченно беседовал в полицейской будке с подопечным алкашом. Похоже, предметом дискуссии служила ширинка, которую последний никак не соглашался застегнуть.

На краю тротуара валялся брошенный кем-то пластиковый мешок с мусором, содержимое которого вываливалось наружу. Согнутая, точно кочерга, старушенция в желтой вискозной шали подошла к мешку, заглянула внутрь и принялась деловито сортировать отбросы, руководствуясь одной лишь ей понятной логикой.

Под электрическим столбом можно было разглядеть блевотину и собачье дерьмо, — пока что только это, но ближе к утру картина наверняка дополнится человеческими испражнениями.

Мики была типичной уроженкой Осаки, а значит, принадлежала к той породе людей, в коих любопытство пересиливает страх. К тому же она была человеком решительным и беспощадным.

Подойдя к отверстию люка, она выставила вперед носок туфельки на шпильке (опять-таки фирмы Шанель) и изо всех сил наступила на торчавший оттуда палец (который с таким же успехом мог оказаться и обыкновенным куском дерьма).

У пришельца, горящего честолюбивым стремлением завоевать земной шар, помутилось в глазах. Перед тем как окончательно впасть в отключку, он увидел зловещую ухмылку на лице врага — представительницы подлежащего истреблению человеческого рода — и тянущуюся к нему руку с длинными розовыми ногтями.

Подкатив на такси к многоэтажному жилому дому, расположенному в квартале X. района А. и напоминающему островок благоденствия в окружающем море неблагополучия, Мики поднялась в свою квартиру, заперла входную дверь на ключ и извлекла из сумочки взятое в плен существо.

О том, что она не выйдет на работу, Мики уже сообщила, связавшись с клубом по мобильному телефону.

Менеджер по фамилии Фурухаси отреагировал на ее сообщение не слишком любезно, но Мики с ее сверх всякой меры развитым любопытством (а точнее говоря, чутьем) было уже не до работы.

Пришелец лежал на кухонной доске. «Как ни крути, это, судя по всему, живое существо. Похоже на то...» — пробормотала она себе под нос и дотронулась до него кончиками ноготков, покрытых диоровским лаком № 766.

Существо выглядело примерно как чудище из «Семейки Адамсов» и походило на кисть человеческой руки. Только пальцев на этой кисти было всего три, притом каждый, как уже упоминалось, длиной сантиметров в пятнадцать. Противной формы, совсем как печенье каринто[83]. Противного цвета, совсем как рептилия.

Хорошенько приглядевшись, в складке кожи между пальцами можно было обнаружить некий орган чувств, похожий на глаза, тоже весьма противные на вид. А под средним пальцем, если его приподнять, располагалось отверстие, напоминающее рот.

— Ф-фу! Что это?! Какая гадость!! — завизжала Мики и принялась размахивать кухонным ножом на манер Синдбада.

Чтобы понять ее состояние, предлагаю читателю представить себе следующие картинки:

вы обнаружили у себя на лбу налитый гноем

прыщ, готовый вот-вот лопнуть;

у вас зажила болячка, корка уже наполовину

отвалилась, и кожа под ней свербит;

никого вокруг нет, и вы видите торчащий в стене

выключатель, назначение которого вам неизвестно.

Похоже, в определенных ситуациях даже представителям человеческого рода свойственно действовать на уровне инстинктов.

В этот миг от нависшей над пришельцем смертельной угрозы к нему вернулось сознание, и он, по-крабьи согнув три свои пальца (или, может быть, ноги), неуклюже закопошился на кухонной доске, а потом столь же неуклюже пустился наутек. Но в гостиной, и без того тесной, было не повернуться от набросанной повсюду одежды, обуви, косметики, нижнего белья, сумок и т.п. После таких скачек с препятствиями пришелец влетел в стену, заработав себе сотрясение мозга, грянулся на пол и забился в судорогах.

— Ой, какая гадость!! Ну до чего же мерзкая тварь!!

Превозмогая отвращение и подступившую к горлу тошноту, Мики схватила пришельца и связала его фирменным шанелевским платком. Теперь уже похожий не на простого, а на шанхайского краба, к тому же вареного, он опрокинулся навзничь.

— Помнится, некоторое время назад ты не был таким тихоней, а вопил на всю улицу. Ну же, давай, скажи что-нибудь.

Пришелец открыл рот, зашевелил губами и произнес:

— Эй, полегче на поворотах! А то ведь я у-у какой страшный. При одном взгляде на меня у иных мужиков женилка скукоживается и начинает трястись подбородок!

— Что за вульгарные выражения!..

«При чем тут я? — подумал робкий от природы пришелец. — Виноват тот тип, в которого я вселился, впервые попав на эту землю. Он-то и обучил меня этим выражениям. Так что все претензии к нему».

Вслух же он сказал:

— Говорят тебе, полегче на поворотах! Не думай, что подобное обхождение с таким грозным противником, как я, сойдет тебе с рук.

— Да что ты мне можешь сделать в таком виде? И вообще — кто ты такой? Все долдонишь: я, дескать, страшный, грозный, — но на оборотня ты не похож. Может, у тебя имеются какие-то сверхспособности?

Корчась от боли, пришелец внимательно изучил состав связывающей его ткани, после чего неожиданно принялся исторгать изо рта шелковые нити, которые сами собой стали сплетаться в воздухе, пока из них не соткался шелковый лоскут с набивным рисунком в виде золотой цепи.

Ошеломленная Мики схватила лоскут и поднесла его к глазам. Ошибки быть не могло: она держала в руках платок фирмы Шанель. Такой же точно расцветки, как тот, которым она связала пришельца. Что бы это могло значить? Мики протерла глаза. Уж не размножаются ли эти платки способом почкования? Похоже на то. Впрочем, нет, говоря по справедливости, на свет явилась абсолютно новая, с иголочки, вещь.

— Послушай, вот это да! — Мики тщательно осмотрела платок сперва с лица, потом с изнанки: шелковая ткань отливала глянцевым блеском и радовала глаз первозданной свежестью красок.

— Ну, теперь-то ты поняла, на что я способен?

Будучи истинной уроженкой Осаки, Мики мгновенно сообразила: на этом можно заработать.

Вопрос для нее заключался не в том, каким образом было сотворено это чудо, а в том, какую выгоду из него можно извлечь. Более того, для нее не имело принципиального значения, кто (какая мировая субстанция) будет осуществлять ее грандиозное начинание, — главное, чтобы оно приносило деньги. Одним словом, склонностью к философскому, научному мышлению Мики не обладала, но зато весьма преуспела в искусстве жить на свете. Встреча с инопланетянином сулила невиданный экономический успех. Так подсказывало ей чутье.

— Физически ты внушаешь мне глубокое отвращение, — заявила она пришельцу. — Тем не менее я не прочь с тобой дружить. Что ты на это скажешь?

— Значит, ты все же оценила мои способности, — отреагировал тот. — Между прочим, вы, люди, мне тоже не больно-то нравитесь. Физически вы совсем никуда. Глядя на любого из вас, так и хочется послать вас куда подальше. Когда я впервые попал на вашу планету и увидел, как вы толпами передвигаетесь по земле, мне просто дурно стало. С трудом поборов тошноту, я захватил одного из представителей вашего племени и выучил ваш язык. Ох, при одном воспоминании об этом меня начинает мутить... — Пришелец затрясся от отвращения.

«Уж кто бы говорил!» — подумала про себя Мики, но, вспомнив об открывшейся перед ней перспективе, любезно поинтересовалась:

— Откуда же ты к нам пожаловал? Никак с Юпитера?

— Тебе когда-нибудь приходилось слышать о теории многомерности пространства? На эту тему написано множество научно-фантастических книг.

Мики энергично замотала головой. Последним произведением, которое она прочла, был рассказ из школьного учебника про то, как поезд проехал туннель и там была снежная страна[84]...

Пришелец поднял вверх указательный палец, давая собеседнице понять, что она — полная бестолочь.

— Удивительная штука время, — произнес он. — Если бы сегодня мы с тобой не встретились, судьбы мира могли сложиться совершенно иначе. Верно?

Мики кивнула в знак согласия. Конечно! Сейчас она, скорее всего, была бы на работе и как всегда развлекала своих клиентов.

— Согласно теории многомерности пространства любое явление заключает в себе целый пучок возможностей, и поэтому в одном и том же времени и пространстве может существовать множество вселенных. На планете по имени Земля вы, люди, продвинувшись вперед по сравнению с прочими живыми существами, создали собственную цивилизацию, а мы, обитая на этом же прекрасном голубом шарике, но в нашей вселенной, строим другую, свою цивилизацию.

Мики нахмурила брови.

— Что же, выходит, вы тоже земляне?

— Да, только в масштабах нашей вселенной.

— А от кого вы произошли? Уж не от крабов ли?

Вопрос Мики явно рассердил пришельца.

— В отличие от вас, потомков обезьяны, — отчеканил он, — мы ведем свою славную родословную от ракообразных!

— Значит, и впрямь от крабов.

Пришелец в исступлении засучил своими руко-ногами.

— А почему вы явились в нашу вселенную?

— ...Проблема перенаселения.

— Ясно. На своем земном шаре вам стало тесно, и вы решили перебраться в другое место, а чтобы тамошние жители вам не мешали, их надо истребить, не так ли?

— Совершенно верно.

— Эт-то меня не устраивает! — Мики схватила чесалку для спины с прилаженным к рукоятке резиновым шариком и принялась колотить им пришельца по животу.

— Больно! — взвыл тот. — Ты что, совсем рехнулась? Прекрати немедленно, кошка драная!

— Ну ладно. Как-никак ты малый не без способностей. Ну-ка, покажи еще что-нибудь этакое. Подкинь еще какую-нибудь фенечку.

Не успела она это произнести, как в воздухе мелькнул брелок для ключа и с дешевым звоном упал на ковер. На никелевой пластинке было выгравировано: «Кумамото — огненный край».

Мики подняла глаза.

— Разве о такой лабуде я тебя просила? Я имела в виду какую-нибудь фирмý — Шанель, Версаче или там Валентино!

Покопавшись в памяти, пришелец вспомнил, какой была на ощупь кожаная сумка, в которой его сюда привезли, и произвел на свет в точности такую же.

Вылупив глаза, Мики подобрала с пола еще тепленький элитный продукт. Это была не подделка, а подлинная вещь. Вне всякого сомнения!

— Послушай, каким образом она здесь появилась?

— Я всего лишь сгреб пыль и мусор, которых полно в этой комнате, и подверг их переработке. Вам при вашей культурной отсталости трудно представить себе такое, а между тем у каждого обитателя нашей вселенной есть переносной прибор для утилизации всевозможных отходов.

Беспорядка в комнате как будто и впрямь поубавилось.

— С помощью этого приборчика, — продолжал пришелец, — мы научились даже скалы и комья земли превращать в пищу. Правда, благодаря этому эпохальному изобретению население нашей планеты чрезмерно разрослось и теперь нам не хватает жизненного пространства.

Мики представила себе планету, по которой ползают несметные полчища подобных тварей, и почувствовала приступ тошноты.

— Поэтому-то вы и задумали уничтожить нас и переселиться на нашу планету? Ишь, губу раскатали.

— Ничего не поделаешь. Как это у вас говорится?.. Борьба не на живот, а на смерть. Пан или пропал.

Мики окинула восхищенным взглядом новенькую сумочку от Шанель.

— У меня есть идея, — сказала она. — Хочешь заключить со мной сделку?

— Сделку?

— Повторяю, ты мне не симпатичен. Но у тебя есть интересный приборчик. Если ты согласишься с помощью этого утилизатора или как там его называют превращать мусор и грязь в нужные мне вещи, я готова в обмен на это принять у себя на поселение твоих соплеменников, только строго по весу... Ну как?

— Кажется, идея неплохая.

С того самого дня в квартире Мики Бодзё стало и вовсе не протиснуться из-за наводнивших ее фирменных вещей и крабов.

Приспособив к делу своих приятелей, чьей профессией было занимать посетительниц ночных дамских клубов, она отыскала каналы сбыта, создала фирму под названием «Мики» и вскоре заработала кучу денег. Ведь первоначальных вложений капитала от нее не потребовалось. Достаточно было вручить пришельцу какую-нибудь вещь и велеть изготовить ее копию, как этих вещей появлялось сколько угодно.

Комиссионные магазины, торгующие фирменными товарами, служат неотъемлемой частью клубного бизнеса. Девушкам из клубов по роду их занятий требуется хорошо выглядеть и стильно одеваться, а для того, чтобы обзаводиться шмотками, способными произвести впечатление на разборчивых клиентов, нужна прорва денег. К тому же появляться перед гостями каждый день в одном и том же прикиде не принято.

Фирменные вещи, которые без устали варганил пришелец, поступали в магазины и пользовались повышенным спросом; они отнюдь не считались подделками, ведь их невозможно было отличить от настоящих. Различие при полном сходстве — это уже не различие. А коли никаких различий не наблюдается, значит, вещь подлинная. Если такие вот подлинные, причем совершенно новые товары элитных фирм пустить по комиссионной цене, они, разумеется, не станут залеживаться на полках. Пойдут нарасхват!

Дела у Мики шли более чем успешно, и это внушало подозрение ее коллегам по бизнесу, импортерам и официальным дистрибьютерам; конкуренты без конца натравливали на нее инспекторов, однако те, как ни бились, не могли нащупать каналы, по которым она делала закупки. Само собой, им и в голову не могло прийти, что все эти предметы роскоши являются на свет из мусора благодаря крабу, так что тайна Мики оставалась нераскрытой.

Между тем пришелец каким-то образом умудрился превратить стенной шкаф в комнате Мики в зону перехода из одного измерения в другое, и оттуда непрерывной чередой вываливались все новые его соплеменники. Под покровом ночи Мики потихоньку отпирала дверь парадного входа и выпускала крабов на улицу.

Мусора в городе было хоть отбавляй.

Пришельцы с удовольствием превращали его в пищу и жировали.

Город неуклонно хорошел прямо на глазах у изумленных жителей. Из наставленных повсюду мусорных контейнеров пропадало все, вплоть до брошенных велосипедов и сухих листьев, хотя не заметно было, чтобы их кто-нибудь убирал. Специальные обследования показали, что даже с речного дна стали исчезать вредные илистые отложения. Мало того, в прозрачных водах реки Ёдогава теперь косяками носились рыбки невиданной окраски. Понятное дело, они служили кормом для крабов-пришельцев.

В газете «Санкэй симбун» появилось эссе известного писателя Сакё Комацу.

«В последнее время, — отмечалось в нем, — Осака чарует взор не меньше, чем Париж. Да и с точки зрения географической между двумя этими городами существует определенное сходство. Ёдогава и ее приток Оокава напоминают Сену, Цутэнкаку[85] — вылитая Эйфелева башня, а остров Наканосима как две капли воды похож на Сите. Когда-то в Осаке границы между городскими районами именовались „линиями“. Отсюда впоследствии возникли нынешние названия улиц: линия Синсайбаси, линия Эбисубаси. Разве это не созвучно таким парижским названиям, как улица Сен-Жермен или проспект Елисейские поля?..»

Город Осака сверкал и преображался. Зато жителям все чаще попадались на глаза какие-то невиданные существа. Прошло полгода.

Состояние Мики исчислялось уже тремястами миллионами иен, но она по-прежнему коротала дни в окружении любимых фирменных вещей и красавчиков, своих подчиненных, а время от времени еще и баловалась наркотиками.

Однажды вечером, когда она дремала в своей спальне, из соседней комнаты, в которой находился стенной шкаф, послышался какой-то грохот. Это был совсем не тот привычный звук, с которым плюхались на пол явившиеся из другого измерения крабы-пришельцы.

Когда Мики впервые увидела его, она решила, что у нее начались глюки.

Хватая расслабленными передними конечностями крабов-пришельцев, он с хрустом пожирал их вместе с панцирем.

Тело у незваного гостя было полосатое, модной раскраски «под зебру», но без всякой шерсти. Передвигался он на двух ногах и занимал вертикальное положение в пространстве. К тому же у него был хвост, похожий на бревно. Из пасти с острыми, как кинжалы, зубами вытекала зеленоватая жижа, напоминающая крабовое «мисо»[86].

Роста он был огромного, доставал головой до потолка.

Хозяйка и гость встретились глазами.

Как представительница человеческого рода, Мики, издала громкий вопль.

Похожее на динозавра чудище ответило ей грозным ревом.

Чувство, возникшее при этом у обоих, было бы трудно назвать любовью с первого взгляда, скорее, речь могла идти о непреодолимом, до дрожи, отвращении.

Однако в отличие от аналогичной ситуации с крабом-пришельцем, на сей раз Мики явно проигрывала противнику в физической силе.

Вспомнив, как однажды ей пришлось заменять танцовщицу в клубе, Мики закружилась по комнате.

Между прочим, известно ли вам, откуда произошла улыбка?

Согласно одной из наиболее вероятных гипотез, она возникла из особого выражения, которое появляется на физиономии у млекопитающих в минуту опасности: приготовившись дать отпор противнику, они резко растягивают рот в стороны и скалят зубы. С течением времени, утверждают сторонники данной гипотезы, эта гримаса, первоначально выражавшая ужас и готовность к обороне, стала означать нечто совершенно иное — покорность, миролюбие, наконец, дружеское расположение.

Почему бы не предположить, что и танец произошел от телодвижений, некогда выражавших ужас и готовность к обороне при встрече с представителем чуждого племени?

Нефритовые глаза динозавра следовали за танцовщицей, затем он стал качать головой в такт ее движениям. При этом грубая кожа на его шее то собиралась в складки, то расправлялась. «Совсем как у наших клиентов, — подумала Мики. — Ну прямо один к одному. Ох уж эти облезлые типы среднего возраста! Не будь у них тугих кошельков, и глядеть бы на них не стала!»

— Откуда вы к нам пожаловали? — осведомилась Мики.

Когда динозавр заговорил, от звуков его голоса задрожали оконные стекла.

— Ты слыхала о теории многомерности вселенной? Наверняка не слыхала. Где уж вам, обезьяньему семени, иметь понятие о таких высоких материях.

— Ну вот, еще один пришелец с этим ужасным осакским выговором...

— Попрошу не путать нас с крабами. Мы — носители высшего разума. Наши предки — могущественные динозавры, которые на протяжении миллионов лет обитали и на вашей планете.

— О-ой, так вы к тому же еще и кладезь китайской премудрости...

Мики не смогла бы объяснить, что в точности означает это выражение, но она не раз слышала его из уст менеджера: именно так он за глаза именовал клиентов, кичащихся своей образованностью.

Пусть у нее и не было глубоких познаний по части классификации живых организмов, этот биологический тип она изучила досконально. Субчики, для которых первейшим критерием самооценки служит принадлежность к престижной компании или диплом элитарного учебного заведения. Из всех завсегдатаев клуба эти — самые отвратные. Чтоб вас черти съели!!!

— Ты что-то сказала?

— Нет, нет, ничего. Гм... Вы любите крабов?

— Еще бы! Я и пришел сюда, потому что учуял их запах.

— Выходит, вы голодны?

— Не то слово, прямо живот подводит. Даже могучие представители великой цивилизации бессильны перед лицом царя-голода.

«Трудно поверить, чтобы у представителя великой цивилизации подводило живот от голода», — подумала Мики. Вслух же она сказала:

— Значит, в вашей вселенной тоже существует проблема перенаселения?

Динозавр прищурился, и на морде его появилось жуткое выражение, как у охотника при виде добычи. У Мики от страха душа в пятки ушла.

— Ничего подобного. У нас не существует проблемы перенаселения. И знаешь, почему? Избыточную часть населения мы выбраковываем и превращаем в замороженное мясо.

«В замороженное мясо? То есть, проще говоря, они убивают своих же соплеменников. Что ж, с них станется — с этих расистов. Да, этак действительно можно одним махом решить проблему перенаселения. Рациональный подход, ничего не скажешь. Впрочем, если на то пошло, в человеческой истории тоже встречаются примеры такого рода. И все же звучит жутковато. Прямо оторопь берет...»

— Тогда почему же вы голодаете? — спросила Мики.

— Потому что, нося гордое имя проводников цивилизации, мы не можем употреблять в пищу мясо себе подобных.

«Убивать можно, а есть нельзя, — подумала Мики. — Видимо, это их последнее достижение в сфере морали и культуры».

И тут ее, как истинную уроженку Осаки, осенило.

— Послушайте, — сказала она динозавру, — у меня возникла блестящая идея! Я предлагаю вам сделку.

— Сделку?

— Да. В последнее время этих троглодитов развелось столько, что я не знаю, куда от них деваться.

— Это ты про них? — уточнил динозавр, вонзив когти нижней конечности в кусок недоеденной крабьей ноги (или все-таки пальца?).

— Именно. Знай себе, сыплются из другого измерения. Вон, всю квартиру заполонили.

— Да, крабы — отменное лакомство.

— В обмен на замороженное мясо ваших соплеменников я готова уступить вам этих крабов, но только строго по весу. Что вы на это скажете?

Динозавр сверкнул своими нефритовыми глазами.

— И впрямь отличная идея.

Со следующего же дня Мики приступила к торговле деликатесным мясом замороженных динозавров, и богатство ее многократно умножилось.

Мясо это напоминало курятину, но было куда более изысканным на вкус. Суп из него привел в восторг самого Рокусабуро Додзё[87], а Хироюки Сакаи[88], изготовив жаркое из динозавра, назвал это блюдо пищей богов.

Короче говоря, пущенный кем-то слух о том, что мясо динозавров является диетическим продуктом и при этом обладает отменными вкусовыми качествами, оказался истинной правдой.

Каждую ночь полчища динозавров выходили на улицы Осаки и пожирали крабов-пришельцев.

Однажды, увидев их в красно-сине-зелено-желтом мигании неоновых реклам, какой-то допившийся до чертиков служащий решил, что это — выплясывающие нагишом девицы, и попытался схватить одного из них за хвост.

К счастью, от острых клыков зверюги пострадал лишь его портфель, каковой и был разодран в клочья.

В другом районе города сотрудник магазина «Лоусон», вынося на рассвете мусор, обнаружил на тротуаре горы пустых крабьих панцирей. А чуть поодаль, словно опровергая привычные законы перспективы, лежали огромные кучи дерьма.

Издали их можно было принять за покрывшиеся плесенью гигантские кусты акебии.

И вонь от них шла совершенно нестерпимая.

Чтобы их убрать, пришлось вызвать двухтонный грузовик.

К тому времени Мики, разбогатевшая настолько, что имеющимися у нее десятитысячными купюрами можно было бы выложить дорогу на Луну и обратно, превратилась в законченную наркоманку.

Она подсела на дурь еще в ту пору, когда на нее только начал проливаться золотой дождь, но после истории с одним из подчиненных, которому она верила, как самой себе, и который тем не менее сбежал от нее с огромной суммой денег, Мики окончательно канула в бездну наркотического ада.

Нет ничего более скучного, чем игра с заранее известным победителем.

На первый взгляд кажется, что деньги сближают людей, но, приглядевшись получше, понимаешь: ан нет, на самом деле они создают непроходимую пропасть между ними.

Деньги — все равно что клей, который, хотя и позволяет двум предметам тотчас прилипнуть друг к другу, все же образует прослойку между ними, из-за которой они не могут стать единым целым.

Только баснословно разбогатев, Мики осознала справедливость этой истины. Ей, всю жизнь помышлявшей лишь о деньгах, вдруг со всей наглядностью открылось: любовь обошла ее стороной.

Однажды вечером некий охваченный служебным рвением полицейский, что само по себе для Осаки большая редкость, патрулируя улицу, задержал непонятное трехногое существо, похожее на краба. И существо это заговорило с ним на чистейшем осакском диалекте:

— Ох, и влопались же мы в историю!

Полицейский внимательно выслушал краба, — тут ему, как видно, пригодился многолетний опыт общения со всякого рода забулдыгами.

Служака добросовестно записал показания задержанного и доложил о происшествии вышестоящему начальнику. Что же до самого краба, то он был взят под стражу и помещен в украшающий полицейскую будку аквариум с черепахой.

На следующий день, когда начальник стал знакомиться с протоколом допроса и дошел до того места, где фигурировало имя некой Мики Бодзё, двадцати двух лет от роду, от его дремотного состояния не осталось и следа.

Внезапно разбогатевший человек неизбежно дает пищу слухам. Ну а если к тому же происхождение его богатства окутано тайной, на почве зависти рождаются всякие фантастические, а то и просто злобные измышления.

И Мики не была в этом смысле исключением. Молва уверяла, будто ее фирмой уже вплотную занялись налоговые органы.

Поговаривали также, что она — отпетая наркоманка и со дня на день будет схвачена полицией.

Вечером полицейский начальник по обыкновению отправился в бар и рассказал там о крабе-пришельце. Выслушав его рассказ, один из посетителей принялся бить себя в грудь и клясться, что на днях тоже видел трехногого краба. Мужчины обменялись визитными карточками. Собутыльником полицейского оказался депутат муниципального собрания.

В тот же вечер при поддержке городских властей полиция, объединив усилия с налоговым управлением, начала негласную проверку фирмы «Мики».

В работе означенной фирмы выявилось множество нарушений, слухи о том, что ее глава — злостная наркоманка, полностью подтвердились, да и все руководящие сотрудники, как выяснилось, отнюдь не походили на законопослушных граждан.

Мики Бодзё была арестована, а созданная ею компания — ликвидирована.

Квартира Мики, ставшая источником несметных богатств, перешла в муниципальную собственность.

Жители Осаки — народ общительный, им, как говорится, на роток не накинешь платок. В особенности когда речь идет о деньгах. Тут уж слухи распространяются с быстротой, превышающей скорость света.

Весь город бурлил пересудами. Кто только не участвовал в этом занятии! И представители местных деловых кругов во главе с осакской Торгово-промышленной палатой. И деятели культуры, в чьем сердце Осака занимает совершенно особое место. И водители такси. И лоточницы, торгующие такояки[89]. И члены клуба поклонников звезд эстрады, «открытых» агентством «Ёсимото когё». И активисты многочисленных обществ содействия развитию производства лапши «кицунэ-удон»[90]. И фанаты бейсбольной команды «Хансин тайгерс».

Тема разговоров была одна. Ее с пеной у рта обсуждали сотрудники фирм, подливая друг другу сакэ и закусывая его рыбой фугу[91], панкующие девицы, деля между собой лепешку окономияки[92] толщиной в три сантиметра, влюбленные парочки, спев под караоке «Осакский блюз», мастеровые, отправляя в рот очередную порцию суси «баттэра»[93], домохозяйки, переворачивая такояки в специально предназначенной для этого жаровне.

Всех волновал вопрос: каковы наиболее эффективные пути к богатству?

И вот, в год 20..-й по европейскому летосчислению префектура Осака отделилась от Японии и стала независимым государством.

Ёкояма по прозвищу «Нокк»[94], все еще находившийся на посту губернатора, заявил об этом на весь мир, зачитав Декларацию независимости Осаки, лихо отплясывая при этом. Событие сие осталось в анналах истории.

На обложке паспортов, выдаваемых гражданам нового государства, была изображена выполненная по эскизу Джимми Ониси[95] панорама города Осаки, стилизованная под парижский пейзаж. По этому случаю между Парижем и Осакой были установлены отношения городов-побратимов.

Сделавшись центром официальной торговли деликатесным мясом замороженных динозавров, а также теневого бизнеса по производству копий всего и вся, Осака сосредоточила в своей казне колоссальные средства. Полученные деньги тратились отнюдь не на наркотики, а вкладывались в развитие культуры и искусства (тоже, в общем-то, своего рода наркотик). И на землю эту сошло процветание, как некогда, во времена Эдо. Впрочем, нет, такого благоденствия и процветания здесь еще не видывали!

Хироэ Суга.

Конопатая кукла

[96]

— Ого, какая твердая! Полимер, а на ощупь прямо обычная, как пластмасса. Но шарниров тут нет, как же она будет двигаться? — бормотал Ямасита, вертя в руках фигурку принцессы Корин. — Так, все детальки цельнолитые... Ничего не скажешь, работа — высший класс, и придраться-то не к чему. Угу, и перевернутый конус на месте, все тютелька в тютельку. По талии разбирается пополам, верх отдельно, низ — отдельно. Значит, можно самому менять позы. Да уж, наборчик — просто мечта фаната!

— А вот с позами как раз ничего не выйдет, — отозвался толстенький Кондо, разглядывая детали крыльев дракона. — Для этих, как их, пористых трансформируемых полимеров ни клея, ни шпаклевки в магазинах пока не достать. И вообще, зачем какие-то позы? Только лишняя возня с распорками. Они же сами будут двигаться.

— Точно. Посмотри-ка! А с глазами они схалтурили. От руки, что ли, их рисовать? Могли бы хоть пленку вложить или наклейки...

Для Ясуко Мияты весь этот разговор казался абсолютной тарабарщиной, в которой она не понимала ни слова. Вид мальчишек, увлеченно рассматривавших фигурки, тоже не располагал к расспросам.

Кондо поднял глаза и посмотрел на Ямаситу сквозь стекла очков в серебристой оправе.

— Ты что делаешь?! Хватаешь фигурки, а у самого все руки в жире от чипсов?! Ну что у тебя в голове?

— В самом деле... Как же это я? — театрально запричитал Ямасита. — Точно, все маслом заляпал. Ладно, что уж теперь. Моя вина, значит, мне и заниматься Корин-тян.

— Так ты все нарочно подстроил?.. — Кондо с сожалением смотрел, как Корин уплывает из его рук.

Вчера в комнатку Кондо, куда лучи солнца проникали лишь к вечеру, почтальон доставил посылку с комплектами деталей для четырех сборных игрушек. В графе «Отправитель» стояло: «Конкурс персонажей саги „Дагрия“. Корпорация „Хиситомо“». Получателем значился любительский литературный журнал «От Толкиена до диорам», возглавляемый Кондо. Сбоку мелким шрифтом были приписаны фамилии Ямаситы и Мияты.

Пухленькими пальцами Кондо педантично раскладывал по порядку детали комплекта «Дракон». В разобранном виде дракон скорее походил на рассохшийся от времени трупик ящерицы.

— Понятно. Значит, с Корин мне ничего не светит. Ну что ж, с меня хватит и дракона. Повожусь с крыльями, тоже неплохо. Да еще вот это местечко на брюхе... Будет у меня, как живой! А что мы решим с принцем Гару и с этой, как ее, конопатой девчонкой из деревни?

Ямасита с ухмылкой посмотрел на Ясуко, не выпуская из рук длинные ноги принцессы.

— Тут, полагаю, нас выручит специалист по дизайну — сэнсэй Ясуко Мията.

— Нет уж, постойте! — Ясуко в панике замахала руками. При этом она умудрилась задеть кучу мультипликационных журналов, наваленных в углу захламленной комнаты. Гора разноцветных обложек обрушилась пестрой лавиной. Порвешь страницу — неприятностей не оберешься. Слыша за спиной недовольное сопение Кондо, Ясуко осторожно сложила журналы в аккуратную стопку. Тонкие книжечки оказались на удивление тяжелыми.

— Я ведь только рисовать умею — буквы там или картинки, а конструкторы и в руки не брала.

— Слово «конструктор», сэнсэй, здесь неуместно. Надо говорить «комплект деталей» или «сборная модель».

Ясуко растерянно уставилась на Ямаситу.

— Да? А я и не знала.

— Чего ты трясешься, все будет в порядке, — утешил ее Кондо. Приподняв на лоб очки, он придирчиво крутил в своих пальцах-сардельках драконьи крылья, проверяя, нет ли на них дефектов. — Знаешь, мы и сами впервые держим в руках трансформполимеры. Хоть и говорят, будто на деле они, все равно что обычная пластмасса... К тому же к ним приложена подробная инструкция, целая брошюра, плюс специальный клей и краски. Так что все у тебя получится. Да, вот еще что. Ямасита, видишь журнальчик с буквами HJEX на обложке? Передай-ка его Ясуко, там как раз статья о сборке пластмассовых моделей.

Журнал был, по-видимому, спецвыпуском, посвященным сборным моделям. На обложке красовался робот из какого-то мультфильма. Он был смутно знаком Ясуко, но она так и не смогла вспомнить, как его зовут.

— С тебя хватит конопатой крестьяночки. Принцем Гару я тоже займусь сам. Раз по сценарию он и дракон — один и тот же персонаж, лучше раскрасить их в одной гамме — в темно-серых и темно-зеленых тонах. Как раз по твоим эскизам.

— Так ведь я... — попробовала возразить Ясуко.

Но Кондо уже разложил перед собой детали фигурок — справа расчлененный труп дракона, слева тело принца Гару — и погрузился в созерцание.

Ямасита по-хозяйски рылся в сборном шкафчике, шурша какими-то бумажками. Наконец он выудил оттуда пачку наждачной бумаги, водрузил на нее комплект деталей «Деревенской девчонки» и со странной ухмылкой вручил все это Ясуко. На его женственном лице застыло выражение человека, полностью отключившегося от реальности.

Конкурс на создание образов персонажей для саги «Дагрия» был совместным проектом научно-исследовательского центра корпорации «Хиситомо», специализирующейся на электронном оборудовании, фирмы «Синсюкагаку», производящей материалы для сборных моделей кукол, и крупной киностудии «Дакс». Всем, кто подал заявку на участие, выслали сценарий. «Дакс» обязалась снять кукольный мультфильм по эскизам победителя конкурса, а «Синсюкагаку» и «Хиситомо» — выпустить в продажу комплекты сборных игрушек нового типа.

Неизвестно, был ли причиной ажиотаж, вызванный черно-белой рекламкой, один раз промелькнувшей на страницах специального журнала, но работа Ясуко с компанией получила первый приз. В конкурсе участвовали все трое... Однако Кондо, крупный специалист по всяким механизмам и монстрам, не слишком преуспел в изображении людей, а Ямасите нельзя было доверить даже обычный текст, если дело требовало аккуратности. Что уж тут говорить об эскизах! Так что, предоставив Кондо разбираться с деталями драконьей анатомии, Ясуко взяла на себя главных героев: принца Гару, принцессу Корин и деревенскую девочку Аду.

Вернувшись в университетское общежитие, Ясуко достала комплект «Ада», слегка щелкнула по крохотному, с рисовое зернышко носику.

— Ох, Ада, неужели ты попадешь на прилавки? Просто поверить не могу!

Копна падающих на лоб волос, глазищи в пол-лица, как у героинь девчачьих комиксов, непропорционально большая голова и даже складки на юбке-клеш — все было сделано в точности по ее наброскам.

Ада была ее любимицей. Если в принцессе Корин Ясуко воплотила идеал недосягаемой красоты, то простушка Ада была ее собственной, чуточку приукрашенной копией. Так что эту фигурку ей хотелось собрать с особым тщанием. Но вот получится ли? Ясуко замерла в нерешительности.

В проспекте конкурса и в предисловии к инструкции было написано, что все куклы будут двигаться самостоятельно. Так что при съемках мультфильма не понадобится традиционная покадровая съемка. Камера просто зафиксирует движения кукол. Как же это, интересно, получится? Ясуко просто умирала от любопытства, но основная часть инструкции была запечатана. Судя по всему, страниц в ней немного, но брошюрка при этом подозрительно пухлая. Похоже, в нее что-то вложено. Увы, надпись на первой странице запрещала забегать вперед. Все строго по порядку, иначе ничего не получится.

Ясуко разложила детальки будущей Ады на кровати и открыла окно. Со второго этажа была видна только блочная ограда, утыканная по верху острыми осколками стекла, чтобы отпугнуть воров, да узкая дорожка, ведущая к черному ходу. Ясуко любила сидеть у окна, подперев щеку рукой, и смотреть на этот неприглядный пейзаж, особенно когда нужно было хорошенько подумать. Свежий ветер приятно обдувал лицо, теребил полосатые занавески.

Однако на этот раз вечерняя прохлада не избавила ее от неуверенности. И даже навеяла грустные воспоминания. Еще совсем недавно, когда она была влюблена... вот так же часами просиживала у окна. В сотый раз перебирала обиды, кипела ревностью к сопернице. А потом, подобно девицам, сочиняющим романтическую дребедень для любительского альманаха, погружалась в сладкие грезы. Ясуко и сама понимала несбыточность этих мечтаний, но ей все время мерещилось, что чары сгустившейся тьмы привели возлюбленного под ее окна. Она могла сидеть так бесконечно, уставившись в ночное небо.

Ясуко невесело усмехнулась, с трудом возвращаясь к реальности. Все уже в прошлом, но стоит подпереть голову рукой, и снова мысли одолевают ее. Наверное, это и есть память тела... Вот и Ада ждала своего принца, сидя у окна.

Ясуко отогнала от себя ненужные воспоминания, засучила рукава и принялась за работу, поминутно сверяясь с инструкциями.

Занятие это оказалось вовсе не простым. Ясуко всегда думала, что сборка моделей — пара пустяков. Вставил детальку в гнездо, надавил посильнее — щелк! — и готово. Но на деле выходило иначе.

Фигурку надо было отшлифовать шкуркой, протереть специальной жидкостью, остро пахнущей разбавителем, и снова отполировать. На каждом следующем листе наждачной бумаги зерно было все мельче и мельче. Из-под шкурки уже летела какая-то пыль, клубилась в воздухе, точно дым, густым слоем оседала на учебниках китайского, проникала в легкие. К тому же нестерпимо резало глаза. Дойдя до листа под номером 2000, Ясуко хотела было бросить все и отложила пачку оставшейся наждачной бумаги.

Как вдруг...

В широко распахнутых глазах Ады Ясуко почудилось выражение жалобного упрека. Может быть, это тепло ее ладоней и трение шкурки согрели все еще бесцветную фигурку...

В голове всплыли строчки из сценария: «Я хочу стать красивой! Не хуже принцессы Корин!»

Ясуко потянулась за следующим листом наждака.

— Да, Ада, я поняла.

Из всех персонажей саги «Дагрия» Ада была самой несчастной. Однажды она подобрала на околице селения раненого дракона. Соседи не пожелали жить рядом с таким страшилищем и прогнали Аду прочь из родных мест. И пришлось ей уйти из деревни, взяв дракона с собой. Дракон этот понимал человеческую речь и на самом деле был заколдованным юношей по имени Гару. В странствиях он не раз спасал Аду от чудовищ и оборотней, она в свою очередь заботилась о драконе и так привязалась к доброму и смелому спутнику, что решила остаться с ним до конца дней, даже если злые чары никогда не рассеются.

Но у Гару уже была возлюбленная, принцесса Корин. Именно из-за нее его когда-то превратили в дракона. Гару хотел вызволить принцессу из плена, но попал в руки злого волшебника, который наложил на него заклятие. И все же он был по-прежнему полон решимости вновь отправиться в заколдованный замок-лабиринт на помощь возлюбленной, как только вернет себе человеческий облик. Ведь Корин держали в тесной башне, куда дракону нипочем не пробраться.

Ада понимала, что Гару не отступится от своего решения, но по-прежнему делала все возможное, чтобы он снова стал человеком. Она хотела помочь ему во что бы то ни стало, даже если сама потеряет любимого. А наивный Гару все время просил у нее совета, как завоевать сердце Корин, и показывал портрет красавицы-принцессы. Это приносило Аде немало страданий, но отважная девушка не падала духом.

Наконец, после долгих злоключений Аде удалось вернуть Гару человеческое обличье. Она даже пробралась в заколдованный замок, проявив чудеса храбрости. Но разве теперь для принца, получившего Корин, существовала какая-то деревенщина!

Корин была доброй волшебницей, и на свободе к ней вернулась способность творить чудеса. В благодарность она пообещала выполнить любое желание Ады.

— Когда-то я полюбила замечательного дракона, — сказала Ада, заставив себя улыбнуться. — И хочу, чтобы моим мужем стал человек, у которого такое же прекрасное сердце.

Корин произнесла заклинание, не подозревая, что речь идет о принце.

Только тогда Гару догадался об истинных чувствах своей помощницы. Но он не успел и слова сказать. Ада остановила его мягкой улыбкой:

— Корин видела только красивого юношу. И полюбила его. Но я разглядела прекрасную душу в безобразном драконе. Куда ей до меня. — И вышла, гордо подняв голову...

Ямасита считал эту сцену особенно удачной.

— В начале саги Ада — беспечная девчонка. А потом взрослеет, превращается в юную женщину. И конечно, тут же ступает на путь истинный, все как полагается в подобных историях. Даже как-то не по себе, — говорил он.

Но Ясуко придерживалась иного мнения. Ей было так жалко Аду, что она лила слезы над сценарием, а дойдя до конца, швырнула книжкой об стену и принялась яростно топтать ее ногами. Слишком уж история этой девочки напоминала ее собственную.

— Ох, все пальцы стерла, даже линий на них не видно.

Подушечки пальцев и впрямь были совершенно гладкими. А она-то думала, что фигурка скользит в ладонях из-за налипшей пыли. Она отряхнула Аду, и сразу стал виден матовый блеск отполированной поверхности — шедевр, да и только!

Следующий этап — сборка деталей. Теперь можно наконец разрезать заклеенные страницы.

На стол выпали три черные штуковины, похожие на маленьких тараканчиков, два пакетика, в которых что-то шуршало и перекатывалось, и тонкая мембрана, не больше сантиметра в диаметре. «Тараканчики», судя по форме и символам на черных спинках, были деталями электронной схемы. Они отличались от привычных микросхем-«сороконожек», часто мелькавших на телеэкране, только тем, что вместо привычных золотистых «ножек» в них были вмонтированы какие-то серебряные кружочки.

К этим предметам прилагалось отдельное описание на четырех страницах. Ясуко вчитывалась в текст, недоумевая все больше и больше.

Мультиоперационный ULSI? Это еще что такое? Так, а вот... Семена NNP и концентрированный питательный порошок? Час от часу не легче.

Сопроводительный текст гласил, что ULSI, или Ultra Large Scale Integration, — это Супер Большая Интегральная Схема — одна из самых совершенных интегральных схем. Похоже, корпорация «Хиситомо» первой выпустила эту новинку. Судя по многословному описанию принципа действия операционной системы, ее создателей так и распирало от гордости.

Корпорация «Хиситомо» разработала модель, в которой действует многозначный электрический сигнал. Он может принимать до 4 разных значений. Помимо стандартных ноля и единицы были введены два дополнительных значения, соответствующие двойке и тройке. Это позволяет разместить двойной объем информации в единицу памяти «кват» (поскольку вышеописанная система не двоична, а четверична, мы отказались от устаревшего термина «бит») и обеспечивает оптимальное решение задач повышенной сложности за минимальный промежуток времени.

Иными словами, эти черные детальки были чем-то вроде головного мозга. В комплект входило три штуки, так что владелец куклы мог сам решать, как она будет себя вести. В зависимости от этого выбора Ада могла стать беззаботной деревенской простушкой, случайно увидевшей дракона в начале истории. Или верной помощницей Гару в середине сценария. Или решительной и гордой девушкой, прошедшей через все трудности и не уступающей своим создателям в знании перипетий саги.

— Значит, можно и характер выбирать на свое усмотрение! Вот как. К тому же это — говорящая кукла!

Тонкая мембрана походила на веер обитателя Лилипутии и согласно инструкции «выполняла функции речевого аппарата». Ясуко сунула палец в отверстие в Адином животе и защелкнула мембранку в горле куклы. Потом закрепила в животе выбранную микросхему. Обращение со всеми этими чудесами научной мысли было подозрительно простым. Это начинало беспокоить Ясуко.

В пакетике с надписью «NNP seeds» оказались зерна какого-то растения, которые играли роль нервной системы куклы. На вид они ничем не отличались от кунжутных семечек, было их там с пол чайной ложки. Ясуко засыпала содержимое пакетика внутрь, как было сказано в руководстве, и скрепила нижнюю и верхнюю половинки туловища специальным клеем. Теперь настал черед рук и ног. Стоило взять куклу в руки, как в животе у нее начинало что-то, погромыхивая, перекатываться. Это тоже не прибавляло Ясуко уверенности.

Выровняв место склейки с помощью жидкой замазки, Ясуко снова принялась полировать Аду наждачной бумагой. Когда с этим было покончено, она едва держалась на ногах от усталости.

— Положить куклу в воду на десять часов? Ой, а с ней ничего не случится? Все-таки электронная игрушка...

Ясуко налила воды в кухонный тазик и высыпала туда порошок из второго пакетика, ужасно похожий на желудочное лекарство. Ада с прикрепленными руками-ногами наконец-то стала походить на человечка, и казалось, что на дне тазика лежит маленькая утопленница. Контуры блузки были нанесены прямо на тело куклы, но юбка прилагалась в виде отдельной детали, так что создавалось впечатление, будто Ада побывала в руках жестокого маньяка, которой бросил ее, полураздетую, в воду.

Между тем шел уже третий час ночи. Ясуко быстро умылась и залезла в постель, не расставаясь с инструкцией по сборке. Еще нужно посмотреть, что там написано об этих — как они там назывались — семенах.

Neural Network Plants (Нейросетевые растения). NNP — растения принципиально нового типа. Способны передавать информацию, содержащуюся в электрическом сигнале. Развиваются исключительно в особом питательном растворе. Чувствительны к электричеству с момента прорастания. Развитие начинается в питательном растворе, проникающем сквозь поры в полимерах. Затем микронити грибницы прорастают в направлении объекта, несущего электрический заряд (в данном случае металлические клеммы ULSI) и образуют искусственную нервную систему, в соответствии с принципом действия ULSI. Далее волокна проникают сквозь поры полимеров во все части тела и обеспечивают подвижность Вашей модели.

Ясуко вдруг представила себе, будто какая-то тварь вроде червя-паразита, извиваясь, внедряется в плоть Ады. Бррр!

Как только в сеть, образованную NNP, поступает сигнал (например, в локоть и т.д.), происходит сокращение трансформируемых полимеров и модель производит движения, неотличимые от человеческих. Кроме того, благодаря особым сенсорным клеткам, расположенным на поверхности, кукла обладает зрением, слухом, обонянием и осязанием. ULSI. NNP. Голосовая мембрана. Пористые трансформируемые полимеры. Это уникальное сочетание позволит Вашей модели сопровождать оживленную беседу естественными движениями и жестикуляцией. Для модели «Ада» срок погружения в питательный раствор — 10 часов. Однако до завершения развития искусственной нервной системы и начала самостоятельного движения проходит около суток. Наносите краску, пока модель неподвижна.

— Не слишком ли много чести для какой-то игрушки? Да поняла я, поняла. Сначала внутри прорастает плесень, а потом оживает и дергает куклу, как за веревочки!

Ясуко разжала пальцы. Инструкция упала на пол.

На следующий день после работы с крошечными детальками перед глазами стоял тяжелый туман. Ясуко с трудом доползла до университета к третьей паре. Китайская литература была обязательным предметом, к тому же Ясуко нравились лекции по китайской поэзии. Она даже подумывала о том, чтобы целиком посвятить следующий выпуск своего альманаха китайской фэнтэзи.

Минут за пятнадцать до звонка с лекции дверь аудитории тихонько приоткрылась. Ясуко вся похолодела, как будто ей за шиворот вылили ведро холодной воды.

В аудиторию вошли двое студентов старшего курса, из тех, что приходят на занятия только для галочки.

Долговязый Тосио Дои, низко согнувшись, пробирался к свободному месту. Следом, уцепившись за его рукав, кралась Цуда Масами. Заметив Ясуко, она одарила ее очаровательной улыбкой и приветливо помахала рукой. В ответ Ясуко изобразила на лице дружелюбие, но на душе у нее стало скверно.

Наконец парочка уселась: длинные блестящие локоны касались широкого мужского плеча.

Ясуко показалась, что она слышит голос Ады: «Я все понимаю. Ты будешь счастлив только с принцессой Корин. Я понимаю это, потому и помогла тебе».

Нельзя сказать, что она ни о чем не догадывалась. Конечно, Ясуко подозревала, что Дои кружит вокруг нее неспроста — в расчете поближе сойтись с ее подружкой Цудой.

В прошлом году Цуда повредила ногу, катаясь на горных лыжах, и не смогла сдать зачет по физкультуре. Так они оказались в одной группе по аэробике. Ясуко с удивлением узнала, что эта красавица-старшекурсница увлекается теми же комиксами, что и она. С тех пор они частенько вместе ходили по магазинам.

Тогда же Цуда и познакомила ее с Дои, который помогал ей в организации вечера.

— Ты уж извини, что притащила этого зануду. Но я почувствовала, что еще пару минут с ним наедине — и мне крышка. А ты любишь общаться с такими «ботаниками»... Выручи, пожалуйста, пока не закончится вся эта кутерьма!

И Цуда изобразила на лице свою фирменную улыбку фотомодели. Она знала себе цену и была уверена, что ее ослепительная улыбка будет достойной наградой за любую услугу. Разве сможет кто-то сердиться на такую красотку?

Дои, спортсмен-легкоатлет, и вправду был образцом «серьезного молодого человека» и девчонок не жаловал. Только Ясуко, временами листавшая и комиксы для мальчишек, смогла найти с ним общий язык. Сколько раз в кафе, служившем местом их встреч, звучал его заразительный смех. Как-то незаметно он стал для Ясуко воплощением идеального героя.

— А Дои-то совсем не такой, каким кажется на первый взгляд... — задумчиво протянула как-то Цуда, позволяя ветру играть своими легкими волосами.

В этот момент в голове у Ясуко промелькнули сцены, которым она старалась не придавать значения: вот Дои расточает комплименты красоте Цуды, вот вздыхает, едва расставшись с ней, вот якобы невзначай, заметно смущаясь, расспрашивает Ясуко о вкусах подруги. Все это яркой вспышкой взорвалось в голове Ясуко. Страшная тяжесть навалилась на нее.

Ясуко повела себя как истинная подруга. Сообразив, что происходит, она стала потихоньку подталкивать их друг к другу, пока Дои не добился своего.

«Это я разглядела, какой прекрасной души человек Дои. Куда ей до меня, этой Цуде!» — думала Ясуко. Только это и оставалось ей в утешение.

— Вот недотепа! — Ясуко достала из пачки бумажную салфетку и вытерла кляксу. Да, раскрашивать объемную модель — это тебе не на гладкой бумаге рисовать. Больше всего она намучилась с юбкой, прилагавшейся в виде отдельной детали. Мелкие узоры на подоле то и дело норовили пойти вкривь и вкось, но Ясуко твердо решила сделать из Ады красавицу. Она справилась с причудливой игрой светотени в волосах и выписала все завязочки и шнурочки на ее блузке. Когда юбка была, наконец, готова, Ясуко взялась за туловище. Кожа Ады, впитав в себя влагу, стала мягче на ощупь. Ясуко припомнила детские игры в куклы, и у нее само-собой вырвалось:

— Ну как у нас дела? Мордашка уже высохла?

Увы, краситель для пористых полимеров сох слишком долго. Благодаря этому краска ложилась ровно, но накладывать ее в несколько слоев было ужасно утомительно.

Ясуко потянулась и принялась за глаза. Это было самым сложным, но ведь Ада, в конце концов, ее собственное творение. Ясуко закрасила радужку карим, а поверх положила коричневые штрихи, будто Ада смотрит из-под длинных пушистых ресниц, затеняющих глаза.

— А что, совсем недурно.

Ясуко и самой понравилось то, что вышло. Оставалось только добавить веснушки.

И тут... Ясуко, задумавшись, совершила непростительную оплошность. Вроде бы как следует прополоскала кисточку, но в волосках все равно остались следы коричневой краски и веснушки получились неожиданно темными, почти бурыми. Но это еще полбеды. Конец кисточки предательски расщепился, и вместо маленьких аккуратных точек на щеках Ады появились жуткие кляксы, будто поросенок наследил.

Ясуко так и застыла с кистью в руке. Надо же, чтобы такое безобразие вышло именно на лице. Салфеткой тереть бесполезно — только размажешь. Ясуко решила дать пятнам подсохнуть, а потом срезать все бритвой.

— Извини, Ада. Завтра все исправлю, обещаю.

Ясуко приладила на место юбку. Сборка первой в ее жизни модели почти что закончилась.

На следующий день Ясуко вернулась в общежитие только в одиннадцатом часу.

Соседка, хорошенькая девушка с модной стрижкой, болтала по телефону с очередным поклонником. Под звуки телефонного флирта Ясуко открыла дверь своей комнаты и оказалась в темноте.

Включив свет, она замерла на пороге, как вкопанная.

На столе творилось нечто невообразимое. Разлитая краска образовала озерцо телесного цвета. Обложки учебников были заляпаны разноцветными кляксами, рядом валялась перевернутая подставка для кисточек.

Воры! Грабители! Срочно звонить в полицию! Нет, сначала надо, пожалуй, обратиться к администратору...

Вдруг Ясуко услышала едва различимый шорох, донесшийся откуда-то из-за учебников.

— Что это? Кто там?

За словарем шевелилось какое-то крохотное существо.

— А ты кто? — Из-за «Оксфордского англо-японского словаря» выглянула испуганная куколка, с головы до ног перемазанная краской. Малюсенькие губки шевелились, звенел тоненький голосок.

— Ада!

— Откуда ты меня знаешь?

Вот это да, подумала Ясуко. Ада высунулась из-за учебника, обеими ручонками вцепившись в край обложки, и уставилась на Ясуко. Перепуганная мордашка, напряженная поза, подгибающиеся от страха коленки... Просто маленький человечек! Может, это и есть величайшее открытие нашего века?.. Отныне в кукольных мультиках будут сниматься вот такие маленькие актеры.

— Где я? В стране великанов? — переспросила Ада дрожащим голосом.

У Ясуко засосало под ложечкой. ULSI, управляющая сознанием Ады, работала на все сто. Кукла вела себя так, словно только что выбралась из волшебного мира саги. Комната была для нее чужой непонятной вселенной, а сама Ясуко — великаном, зажигающим светила во тьме. Вот здорово!

— Ну... ты, в общем, не волнуйся. Я — добрая великанша.

Ясуко развела руки и стала потихоньку приближаться к Аде, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. Ада испуганно отступила назад. Как плавно она движется!

— Я тебя скле... то есть я хотела сказать, вылечила, Ада из деревни Теглиа!

Услышав свое имя и название родной деревни, Ада слегка приободрилась. Она медленно вышла из укрытия, склонив набок головку, будто не до конца была уверена в происходящем. Пышная челка мягко пружинила в такт шагам, словно резиновая. Волокна NNP передавали сигналы, управляя мимикой лица. Пористые трансформполимеры сокращались, создавая гримаску неловкости и смущения.

— Извините меня, пожалуйста... Я все забыла — помню только, что в лесу на нас напало чудовище... Ой, как же я могла забыть! Гару! Ты случайно не видела поблизости огромного дракона?

— Не волнуйся. За ним присматривает другой великан.

Ада затопала по столу, оставляя за собой цепочку влажных следов.

— Где он? Отведи меня к нему!

Что-то в ее словах заставило Ясуко прикусить язык. Слишком уж серьезно это сказано. Ничего кукольного, настоящий маленький человек. К тому же страдающий от несчастной любви — точно так же, как и она сама. Зря она затеяла этот разговор, поддалась любопытству...

— Не так быстро. Сначала надо договориться с тем великаном. Но с Гару все в порядке. Честное слово. Может быть, даже великан вернул ему человеческий облик.

— Гару снова стал человеком? Вот как?

Ада потупила взгляд. Эта новость явно не вызвала бурной радости. Перед тем как на них напали чудовища, Гару рассказал ей о своей любви к принцессе Корин. И о том, что, избавившись от злых чар и обретя человеческий облик, он вновь отправится в заколдованный замок. Тут и конец счастливым Адиным денечкам.

Ясуко поспешила сменить тему.

— Ну, это еще неизвестно. Лучше скажи, как ты умудрилась так вымазаться? Такую красивую юбку тебе заказала, и все насмарку.

Ада прижала к груди еще не высохшие липкие ручонки, бормоча извинения.

— Понимаешь, я проснулась в незнакомом месте. Смотрю — стоят какие-то стеклянные бочонки с разноцветными жидкостями. Подошла к одному, взглянула на свое отражение... Ужас! Веснушки потемнели и расползлись по всему лицу этакими пятнами. Разве я могу показаться Гару в таком виде?!

Обнаружив «бочонок» с краской телесного цвета, Ада решила замазать веснушки. Но когда попыталась открыть крышку, флакон опрокинулся на стол.

— Я хочу быть похожей на принцессу Корин из замка Кэй. Она, наверное, и понятия не имеет, что такое веснушки. Я видела ее портрет, она такая красавица. Мне, конечно, такой никогда не стать, но дай уж, думаю, хоть от веснушек избавлюсь. Все-таки чуть лучше будет... Прости меня, ладно?

Ада стояла, опустив голову. Ясуко сочувствовала ей от всего сердца. Стать похожей на ту красавицу... Разве сама Ясуко не мечтала о том же?

— Иди сюда, Ада. Пора тебе умыться.

Ясуко наскоро протерла стол и взялась за Аду. Салфетки, смоченной в растворителе, оказалось достаточно, чтобы отдраить пятна краски, покрывавшие весь правый бок куклы.

— Сейчас я сниму с тебя юбку. Будет больно — скажи.

Но куклы не чувствуют боли. От прикосновений лезвия Аде было только щекотно. Ясуко успокоилась и стала выравнивать поверхность шкуркой. Ада вытянулась в струнку, из-за всех сил стараясь не засмеяться. Она была невероятно трогательной. Ада сидела, напряженно глядя на Ясуко, накладывавшую новый слой краски на ее вытянутые ножки.

— А ты добрая великанша. Ясуко мягко улыбнулась.

— Меня вообще-то зовут Ясуко.

— Я-су-ко, угу.

— Эй, так дело не пойдет. Прекрати-ка дрыгать ногами. Сиди смирно. Вот так, а теперь подними лицо. Выведем твои веснушки.

— Что, правда?!

— Ну, не будешь сидеть как следует — ничего не выйдет.

Ада подняла подбородок, словно подставляла лицо для поцелуя.

Когда липкая грязь была наконец побеждена, Ада уставилась на свои ладошки и смущенно улыбнулась Ясуко. Узоры на юбке еще не просохли, так что Ясуко выдала ей носовой платок, и Ада, обернув вокруг талии цветастую ткань, весело закружилась на месте.

Деревенская девочка была в полном восторге от страны великанов. Она тыкала пальцем во все, что попадалась ей на глаза и засыпала Ясуко градом вопросов. Приходилось следить за ответами, чтобы неосторожным словом не разрушить хрупкую реальность саги.

Ада словно бы разбудила в ней материнские чувства: казалось, на всем свете нет никого милей и трогательней.

«Если нам немного повезет... Если Гару забудет свою принцессу ради этой конопатой девочки... Может, тогда и моя ревность к Цуде понемногу утихнет...»

С помощью «волшебной шкатулки для бесед по воздуху» Ясуко позвонила Ямасито и договорилась о встрече на завтра. Пора было произвести разведку в стане противника.

Кондо был занят, так что увидеть Гару не удалось. Зато творение Ямаситы не могло не радовать. Ясуко приободрилась: вот это удача — то есть тьфу — неудача!

Похоже, Ямасита напутал последовательность — краска легла неровно, кожа Корин погрубела, стала шероховатой. Элегантное платье с пышной драпировкой погибло под толстым слоем неразбавленной синей краски, которая вдобавок и кожу заляпала. А уж глаза были раскрашены настолько небрежно, что Ясуко с трудом узнала созданный ею образ. Брови кривые, а рисуя ресницы, Ямасита отделался тремя жирненькими полосочками — и так сойдет.

При виде Ясуко Корин спряталась за спину Ямасито, дрожа от страха. Все-таки настоящая принцесса, в этом ей не откажешь. Но при такой внешности даже изысканные манеры не спасали положения.

— Я тоже выбрал характер из середины сценария. Теперь она каждый день ноет, где же, мол, ее рыцарь, почему не едет ее спасать. Достала. Еще и плакать повадилась. Слез-то у нее, конечно, нет. Так, скулит потихоньку.

Ямасита развлекался тем, что кончиком кисточки ставил Корин подножки и смотрел, как она плюхается на стол. Кондо, по-видимому, все еще возится с драконом, потому и не смог прийти. Модель дракона была намного крупнее остальных, и питательный раствор впитывался куда медленнее, так что Кондо только вчера удалось приступить к покраске.

— Но принц-то у него уже готов, так что давай пока сведем вместе всех троих.

— Ладно.

С такой соперницей Аде бояться нечего. Она будет счастлива.

Вечером Ясуко вернулась домой, как на крыльях.

В комнате по-прежнему горел ночник, оставленный перед ее уходом. Ада бубнила что-то себе под нос.

— Привет, Ясуко. Какая ты сегодня веселая.

— Да это же мой учебник! Ты что, китайские стихи читаешь?!

— Так мне же нечем было заняться. Открыла наугад — а тут такая красота.— А-а-а...

Согласно установкам программы, Ада была толковой девушкой, даром что никогда не училась в школе.

— Давай-ка лучше приведем тебя в порядок. Завтра ты сможешь встретиться с Гару.

— Правда?!

Ада вскочила как ужаленная.

— И это еще не все. С Гару в человеческом облике.

— Ах, вот как, — маленькие ладошки взметнулись к груди. — Выходит, он уже спас принцессу Корин? Они ведь уже вместе, так?

— Не бойся. Видела я сегодня эту принцессу, уродина, каких поискать. Ты в тысячу раз лучше. Стоит Гару увидеть вас рядом, и он сам все поймет. У Корин не останется никаких шансов.

Ясуко легонько погладила Аду по голове.

— Если бы...

— Да поверь ты в себя, наконец! Ладно, пора нам заняться маникюром.

Ада послушно положила обе руки на вытянутый палец Ясуко. Глядя, как добрая великанша тонкой кисточкой накладывает розовый лак на ее ноготки, Ада несколько раз порывалась что-то сказать, но слова так и не выплеснулись наружу.

— Мне даже не пришлось укреплять крылья, обошелся без латунной проволки. И шкура у него — что надо. Добавил светотени сухой кисточкой — получилось просто супер. Вообще-то я хотел еще и перламутром подкрасить, вот только не знал, подойдет ли мой обычный, так что решил лучше не рисковать.

Ясуко вошла в комнату Кондо как раз в тот момент, когда они увлеченно переговаривались с Ямасито. Журнал о сборке моделей сделал свое дело — Ясуко уже достаточно освоила их тарабарское наречие, чтобы сообразить, о чем речь.

Дождавшись, пока Ясуко протиснется в узкую щель между стопками книг, Ямасита поторопил их:

— Ну все, пора. Давайте начнем с Кондо.

Бормоча извинения по поводу недоделанной модели дракона, Кондо открыл фирменную коробку. Оттуда проворно выскочил принц.

— Ого, вот это класс...

— А вы как думали? — Кондо так и сиял. Кожа Гару отливала бронзовым загаром, придававшим ему мужественный вид. Принц немного не дотягивал до того писаного красавца, каким его изобразила Ясуко, но все было сделано с присущей Кондо основательностью. Чуть неряшливая раскраска искупалась игрой светотени, создававшей иллюзию трехмерности. Ясуко поймала себя на мысли, что принц напоминает ей Дои. Впрочем, что же тут удивительного, ведь это она рисовала эскизы...

В накинутом на плечи грубом плаще принц выглядел настоящим воякой. Бесстрашно глядя на троих великанов, он обнажил меч.

— Ого, у него и меч из ножен вытаскивается, ничего себе! Как ты это сделал?

— Что, нравится? У оловянного солдатика одолжил.

Ясуко бережно достала «Деревенскую девчонку» из тростниковой корзинки.

— Ну вот и Ада... Все, уже можно, извини, что засунула тебя сюда.

У мальчишек вырвался дружный вздох восхищения. Но Гару и бровью не повел. Немного озадаченно он разглядывал красавицу Аду.

— Ада, если не ошибаюсь? — произнес хорошо поставленный голос Канэо Сиродзавы, актера, озвучивавшего персонаж. Гару вложил меч в ножны и неторопливо подошел к девушке.

— Гару... Ваше Высочество, — голосок Ады едва заметно подрагивал.

Для трех собравшихся великанов герой, молодцевато вышагивающий между соломинками истертых татами, представлял собой весьма комичное зрелище. Но Аде должно было казаться, будто он ступает по равнине среди стеблей золотой травы. Она во все глаза смотрела на юношу, а потом застыла в глубоком поклоне, пытаясь скрыть обуревавшие ее чувства.

— Ваше Высочество, позвольте поздравить вас с избавлением от злых чар.

Все шло в точности по сценарию. Гару-дракон был для Ады самым родным существом. Но сердце прекрасного принца принадлежало, увы, не ей. Так что прежняя беззаботная болтушка теперь изо всех сил старалась ни на йоту не отойти от этикета. Так она напоминала себе, что принц ей неровня.

— Спасибо, — приветливо улыбнулся Гару. — Все благодаря тебе.

По программе принц должен был помнить о том, что своим спасением он обязан Аде. Но самой Аде об этом пока что не было известно! Она робко вложила свою ладошку в протянутую руку принца.

— Как ты похорошела. Я даже не сразу узнал тебя.

Ада смущенно втянула голову в плечи. Зато Ясуко не могла сдержать довольной улыбки. Так и сидела — рот до ушей — наблюдая за разыгравшейся внизу сценой. Ну что, Гару, хороша моя Ада? Уж куда красивее твоей разлюбезной Корин, а какое доброе у нее сердце! Ну давай же, не медли. Скажи, что Ада тебе милее.

Но в этот момент Ямасита пробормотал «Поехали!» и вытащил бумажный пакет с эмблемой какого-то музыкального магазина. Он бесцеремонно вытряхнул оттуда принцессу и поставил на татами. От пронзительного тона платья зарябило в глазах.

Гару кинулся к ней:

— Госпожа Корин!

Рука Ады, оставшись без поддержки, сиротливо повисла в воздухе. Деревенская девочка смотрела на них, не мигая, как будто эти карие, с тушевкой глаза и вправду могли видеть.

Принц подбежал к Корин и принялся целовать подол ее платья, расточать клятвы и признания; сжав ей руки, он что-то нашептывал ей на ухо, обнимал...

— Знаешь, Кондо, оставлю-ка я ее, пожалуй, у тебя, — сказал покрасневший Ямасита.

— Ада, как же так... — протянула Ясуко.

Маленькая ладошка уцепилась за подол ее юбки.

— Ясуко, пойдем отсюда.

Один глаз больше другого, ресницы застыли каплями, брови в ниточку: красотой Корин не блистала.

— Видишь, выходит, не во внешности дело. Гару любит принцессу. Он влюблен в нее уже целую вечность. Да будь она хоть последней жабой, все равно для Гару нет никого милее. Ведь я тоже полюбила его в драконьем обличье. Все ясно, — бормотала Ада, усевшись на край стола.

Ясуко места себе не находила от стыда. Идиотка! Ведь это ей взбрело в голову рискнуть. Решила создать свою копию, но чуть получше, покрасивее, в надежде, что Аду минует ее неудача. Думала, если Аде повезет, то, может, и ей самой будет не так горько. Если Аде повезет! Что же она, выходит, считала ее бесчувственной куклой?!

Сама же все прекрасно понимала. Гару не видит никого, кроме Корин. Дои не замечает никого, кроме Цуды. Как бы Ясуко ни прихорашивалась, Цудой ей все равно не стать. Как бы она ни старалась, из Ады не сделать Корин.

Все понимать и взвалить такое бремя на Аду! Самой-то небось слабо: Дои знать не знает, что кто-то дожидается его у окна, ему и дела до этого нет. Так зачем же надо было себя успокаивать такой ценой, мол, сегодня все будет в порядке, пусть не мне, так хоть Аде повезет?! А вышло в точности, как у нее, пустые фантазии...

— Ох, лучше бы я не устраивала сегодня эту встречу.

— Да что ты, — Ада беззаботно махнула рукой. — Не волнуйся за меня. Поверь, я себя люблю не меньше, чем Гару. Корин заполучила идеального принца, без единого изъяна. Но в этом-то и есть ее слабость. Для меня Гару останется Гару в любом обличье, ведь его доброта и храбрость никуда не исчезнут. Я горжусь этим, и поэтому не чувствую себя проигравшей.

— Ада...

Ясуко кончиками пальцев взяла куклу за руку. Какие маленькие у нее ладошки — целиком умещаются на подушечке пальца. Мягкие, чуть влажноватые, но такие холодные, что сердце сжимается.

— Давай поживем вместе. Мне надо тебе кое-что рассказать. Но это потом, когда мы обе немного придем в себя.

— Про любовь?

— Да. Знаешь, наши истории в чем-то похожи.

— Ой, Ясуко, расскажи обязательно. И еще...

— Что?

— Ты не могла бы снова нарисовать мне веснушки? А то мне без них как-то не по себе. Словно это и не я вовсе. Только чур не кляксы, а маленькие аккуратные конопушки!

Этой ночью Ада спала в изголовье великанской кровати. И хотя из-под маленького полотенчика, заменявшего ей одеяло, не доносилось ни звука, Ясуко уснула успокоенной.

Вечером следующего дня раздался звонок от Кондо.

— Ну как, закончил уже свое чудище?

— Ну да, копошится понемногу... А толку-то?

— Да в чем дело, случилось что-то?

Кондо выдержал странную паузу. В трубке слышался какой-то невнятный шум, доносились голоса официанток, принимавших заказ. Выходит, он звонил из кафе.

— Срочно приходи в нашу кофейню. Я уже и Ямаситу вызвал.

— Что случилось-то? — переспросила Ясуко.

Кондо вздохнул и ответил вопросом на вопрос:

— Ты когда собрала Аду?

— Подожди секунду... Да, точно, восьмого числа.

— Шесть дней назад? Значит, ей осталось от силы четыре дня. Эти их нейросетевые растения высыхают за десять дней.

Ясуко резко обернулась. Ее конопатая воспитанница стояла, отвернувшись, и увлеченно зубрила китайские стихи. Маленькая Ада самоотверженно боролась со страницами великанского учебника. «Э-эх, опа!» — подбадривала она себя.

— Ка к же это?

Ни о чем не подозревающая Ада прижала очередную страницу, будто раскатывала тонкое тесто, и весело улыбнулась Ясуко.

Кондо не стал тянуть с объяснениями: ему неожиданно позвонил сотрудник «Хиситомо» и объявил, что производство моделей прекращено «из этических соображений». Оказывается, «Хиситомо» решилась на авантюру с выпуском моделей, рассчитанных на десять дней жизни, понадеявшись, что за это время переменчивые фанаты успеют охладеть к своим любимцам. Но когда «умерли» первые фигурки, сделанные на пробу, не по себе стало даже менеджерам, давшим ход всему проекту. Что уж тут говорить о фанатах, которые умудряются привязаться даже к неподвижным моделям. Им-то каково будет?!

— Да уж, нам не позавидуешь, — Ямасита сидел со скорбным выражением лица. Ясуко комкала в руке фирменную желтую салфетку.

— А что они с ними сделают? Отберут у нас — и дальше что? Перед смертью разберут на детали? Нет уж, если они задумали какую-нибудь гадость, я им Аду ни за что не отдам.

— Да нет же, — заверил ее Кондо, но глаза у него были потухшие, словно у снулой рыбы. — Сказал, что, мол, понимает наши чувства, ощущает свою моральную ответственность и примет надлежащие меры. Вроде бы у них уже есть экспериментальный препарат, продлевающий жизнь готовых моделей. Так что, если повезет, они еще поживут. Сенсоры, правда, будут работать все хуже и хуже, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ну, конечно, — возразил Ямасито. — Если даже все у них получится — ладно, предположим — все равно Корин-тян и прочим уготована роль подопытных кроликов. Да уж, извините меня, скверно все вышло... Эй, не смей реветь! — прикрикнул он, взглянув на Ясуко.

Кондо начинал тихо закипать:

— А еще он сказал, что если все получится, они снова подумают о серийном запуске. Так что, дескать, оставьте нам право на патент. Вот ведь сволочи: вечно у них одно на уме, отсюда все несчастья.

— Но ведь Ада все равно умрет когда-нибудь? Ведь умрет же?!

Ямасита одним глотком втянул в себя остатки остывшего кофе:

— Знаешь, не хочу сейчас травить тебе душу, но ты сама-то что, вечно жить собралась? Нас в жизни тоже ожидают разные передряги, а потом и смерть, хотя с их участью, конечно, не сравнить. Просто мы еще молоды, здоровы, вот и не думаем об этом. А на самом деле что мы, что они — та же бодяга.

— Прекрати!

— Я думаю, все-таки лучше вернуть их «Хиситомо», — торопливо выпалил Кондо, пытаясь предотвратить надвигающуюся ссору. — Чем смотреть, как они умирают у нас на глазах, лучше уж понадеяться на новое лекарство. Так у нас хоть надежда останется: может, они еще живы, может, сидят где-нибудь, болтают друг с другом. Ямасита, я и твою Корин верну, не возражаешь?

— Да, чего уж там! Давай возвращай.

Ясуко больше не сдерживала слез. Ее Ада! Та самая Ада, которая разделила ее судьбу, спала у нее в изголовье... А она-то надеялась, что теперь они всегда будут поддерживать и утешать друг друга.

Ясуко решительно вытерла слезы салфеткой и твердо посмотрела на Кондо.

— Кондо-кун, у меня к тебе просьба. И к «Хиситомо» тоже.

— Ада...

— Что, Ясуко?

— Ты ведь недавно читала эти стихи?

— Покажи-ка. «Хуашань дзи»? Да, я люблю их. «Погрузилась в думы о милом, и в колыхании штор на миг привиделся мне его силуэт...» Но знаешь, ее возлюбленный тоже наверняка мечтает о другой. У него и в мыслях нет, что кто-то дожидается его у окна. Все- таки несладкая это штука — несчастная любовь. В любом мире.

— Я тоже люблю эти стихи.

— Ну так ведь у нас все всегда одинаково.

— Но не сегодня.

— Что?!

— Сегодня Гару придет за тобой, вот через это окно... На самом деле придет.

— Да нет же. Постой, зачем ты рассказываешь мне сказки. Разве он не с принцессой?!

— Я не о принце Гару, с которым ты недавно встречалась. Я про дракона говорю, того, кого полюбила ты, того, кто любил только тебя. Теперь вы всегда будете вместе, это решено.

— Врешь!

— Нет, честно.

— Честно-честно? Терпеть не могу, когда поверишь во что-то, а потом обманываешься.

— Тут обмана не будет. Правда, здорово, Ада?

— Никуда я не пойду!

— Это еще почему?!

— А ты как же? За тобой же никто не придет, ведь так? Что же ты, останешься одна? Нет уж. Выходит, я бросаю подругу...

— Послушай, Ада. Я хочу, чтобы ты была счастлива. А со мной все будет в порядке. В моем мире тоже есть своя Корин, и я не собираюсь ей уступать. Я никогда не прощу себе, если ты останешься здесь из-за меня. Так что...

— Ясуко-о-о...

— Эй, не делай такое лицо. Красавицам это не идет.

— Ясуко, что-то странное со мной происходит. Хочу заплакать, а слез нет.

— Знаешь, Ада, ты просто не умеешь плакать в нашем мире. Тут уж я бессильна. Может, тебя сможет вылечить другой великан. Гару отнесет тебя к нему. Сначала к человеку с круглыми стекляшками на глазах, а потом... Я и сама не знаю к кому. Но ты не волнуйся. Я договорилась обо всем, так что никто не разлучит тебя с Гару. А когда выздровеешь, возвращайтесь вместе.

— Вернусь, Ясуко, я обязательно вернусь к тебе.

— Давай выключим свет. Любимых лучше ждать в темноте, тебе не кажется?

В окно падал белый свет уличного фонаря.

На заднем дворе Кондо запустил дракона, и теперь он парил в воздухе, широко расправив мягкие крылья. Это был величественный дракон, крылья и чешуя переливались в свете фонаря. Гару спикировал на темный подоконник.

— Гару! — Ада подскочила так, что закружились узоры на юбке. Сколько труда Ясуко вложила в них когда-то!

— Ну, слава богу!

«Хотя бы к тебе пришел возлюбленный», — добавила про себя Ясуко.

Усевшись на спину дракона, конопатая девчонка не отрываясь смотрела, как великанша машет ей вслед. Ясуко изо всех сил заставляла себя улыбаться.

— Ясуко, — сборная кукла казалась неожиданно повзрослевшей. — Ты только правда не дай ей победить себя, ладно? Не бодрись напоказ, а по-честному, хорошо?

Дракон улетел в темноту, туда, где его ждал Кондо.

Пораженная услышанным, Ясуко стояла, не в силах пошевелиться.

Через пару месяцев в колонке новостей мультипликационного журнала появилось сообщение продюсеров киностудии о том, что «Дакс» отошла от первоначального замысла и выпустит сагу «Дагрия» в виде обычного мультфильма.

— Ничего у них не вышло, так я и знал, — проворчал Ямасита.

А Кондо пытался изображать знатока:

— Просто «Дакс» небольшая компания, вот и хочет, не рискуя понапрасну, побыстрее окупить вложения. А с Гару и прочими все должно быть в порядке.

Ясуко решила, что лучше будет поверить Кондо.

Цепочка крохотных следов на письменном столе потихоньку таяла.

Теперь Ясуко каждый вечер садилась перед сном у открытого окна.

Ада... Конопатая девчонка, в которую я вложила столько любви и труда. Маленькое зеркало, отражающее мои самые сокровенные мысли и желания. Она знает, что я жду ее у окна — не то что те, кого я ждала до нее. Она знает, каково это — ждать, так что постарается вернуться.

Это ожидание — не пустая погоня за собственными фантазиями, как бывало раньше.

Рассеянно улыбаясь, Ясуко наблюдала, как ветер треплет разметавшиеся занавески...

Осаму Макино.

Повесть о бегстве

[97]

1

Человек по имени Курата пожаловал в особняк после обеда; в воздухе стояла духота, черные тучи сплошь заволокли небо, и казалось, что уже наступили сумерки. Хозяин особняка был знаменитым коллекционером лингвокукол. Его коллекция в жанре мистери и ужасов считалась одной из лучших в мире.

В этот день коллекционер пробудился от кошмара весь в липком поту. Ему приснился сон, страшный, как его любимые романы мистери. Раздраженно стянув с себя приставшую в телу пижаму, собиратель лингвокукол выполз из спальни и направился в ванную. Принимая душ, он не нащупал на обычном месте мыла. Полез за новым куском, но, оказалось, мыло кончилось. Коллекционер вспомнил, что была еще коробка, которую он недавно получил в подарок. Пока искал ее, начался приступ чиханья, который никак не проходил. Похоже, он подхватил простуду. Озноб пробрал его. Коллекционер поскорее вышел из ванной, оделся и приступил к приготовлению завтрака. Но тут обнаружил, что кончился кофе. Пришлось довольствоваться молоком с хлебом. Микроволновая печь с грилем сломалась, так что не удалось даже поджарить тосты. Намазав масло на сырой ломтик, он уронил его на пол. Маслом вниз.

Тут у него совсем опустились руки.

В отчаяние коллекционер впал не столько из-за мелких неудач, преследовавших его с самого утра, сколько из-за известий о принятии нового закона касательно романов ужасов и порнографии.

Он узнал об этом прошлым вечером. Из программы новостей.

О том, что главной причиной роста тяжких преступлений являются романы ужасов и порно, заговорили еще несколько месяцев назад. Обычное дело, посмеивался коллекционер, да и не он один. Всего за пару дней до этого по телефону они с друзьями иронизировали по поводу вздорного, лишенного всякой логики мышления безмозглых обывателей. И не могли взять в толк, что творится у «этих идиотов» в головах, не понимая при этом, что миром правят те самые «идиоты». И вдруг в одночасье объявили вне закона лингвокукол в жанре ужасов и порно, как оказывающих пагубное влияние на молодежь. Причем критерии того, что именно подпадает под новый закон, были весьма расплывчатыми.

И вот к коллекционеру, которого мутило от съеденной на обед пиццы, отчего он окончательно впал в уныние, пришел человек по имени Курата.

Болезненно худощавый Курата произнес, поглаживая живот под пиджаком.

— Все подлежит конфискации.

— Все? Вся моя коллекция?

— Вы небось пиццу кушали?

— Что? Я?.. Ах, да...

— Лицо у вас больно кислое. Я вот тоже пиццы поел. Ужасная изжога.

Курата неприлично громко рыгнул.

— Так вы изволите говорить, что вся моя коллекция подлежит конфискации? — повторил собиратель лингвокукол свой вопрос, стараясь казаться спокойным.

Курата мученически скривил лицо и кивнул.

— По какому праву?

— Вы телевизор смотрите?

— Да, но...

— Я же показал вам визитку.

Курата начал объяснять ему, как маленькому.

— Мое имя Курата. Я инспектор из отдела нравственности при департаменте по профилактике преступности Токийского полицейского управления. Ну и, значит, решили... — скорчив болезненную мину, Курата погладил живот. — Вы уж извините. Изжога совсем замучила. Значит, постановили, мерзких лингвокукол, которые явно оказывают пагубное влияние на молодежь, уничтожить. Вот для этого и был учрежден наш отдел.

— Но это же моя частная собственность. Нельзя ее...

— Так ведь они противозаконные.

На лице Кураты появилась деланная, будто нарисованная, улыбка. Словно маску напялил на свою унылую зеленую физиономию.

— Так что любые ваши доводы бесполезны. Обращайтесь в суд, если хотите. Но имейте в виду, хорошо, если решение вынесут через десять или двадцать лет. А могут вообще отклонить иск.

— Но почему? Идиотизм какой-то!

Наблюдая за раскричавшимся коллекционером, как за картинкой в телевизоре, Курата продолжал:

— Так вот, в любом случае я пришел просто поставить вас в известность.

— Не позволю! Такого произвола я не потерплю.

— Что бы вы ни говорили, мои подчиненные уже отправились на склад.

Курата посмотрел на часы.

— Уже, наверное, закончили. Все ваши лингвокуклы конфискованы. Что ж, позвольте на этом откланяться.

Курата вежливо поклонился и вышел.

Коллекционер почувствовал себя бессильным. Как только за Куратой захлопнулась дверь, он осел на пол. Его лингвокуклы. На них он тратил все свои сбережения, во всем себе отказывая. И вот он потерял их — всех до одной.

До него постепенно начал доходить смысл происшедшего. Горе словно разъедало его тело.

И тут он почувствовал чью-то руку на своем плече.

Он медленно обернулся.

— Что с вами, хозяин?

Голос принадлежал робкому на вид юноше.

Коллекционер издал глубокий вздох.

Вообще-то это был не юноша. И даже не человек. Коллекционер получил его в довесок в антикварной лавке, где на днях приобрел партию лингвокукол. Остальные, более ценные экземпляры он убрал на склад, а эту решил использовать по назначению — прочесть, привел домой и позабыл о ней.

Коллекционер вяло засмеялся.

— Ах, это ты. Как тебя там...

— «Кровавый берег».

— Малыш Кровавый. А антологию издательства «Аркам Хаус», которая приехала вместе с тобой, увели. Всех.

— И куда их увели?

— Наверное, на пункт утилизации текстопласта, куда же еще. Там их отправят в мусоросжигатель. А потом будут примешивать в сырье для нового текстопласта.

— В мусоросжигатель... Значит, их сожгут?

— Да. И останется от них один дым да немного пепла. Мою... всю мою коллекцию...

Коллекционер обхватил голову руками и беззвучно зарыдал.

— Хозяин... — начал было Кровавый, но тот криком заставил его замолчать.

Кровавый испуганно попятился.

Некоторое время стояла тишина.

— Извини, — произнес наконец коллекционер и повернулся к юноше. Достав бумажный платок, он громко высморкался. Затем поднялся с пола, направился в угол комнаты и взял с полки лежавший там кошелек. Не глядя вытащил из него несколько банкнот и протянул их Кровавому.

— А теперь уходи.

— Как это?

— Я не могу тебя здесь оставить.

— Но я же...

— Иначе придется сдать тебя тому типу, что приходил. Так что уходи отсюда. А потом беги от них. Заставь их по крайней мере как следует погоняться за тобой.

— Куда же мне бежать?

— А это уж ты сам думай. Так или иначе, уходи, чтобы я тебя больше не видел... Прошу тебя, оставь меня одного.

Он снова сгорбился, объятый отчаянием.

— Да, хозяин.

Отвесив глубокий поклон, Кровавый вышел из комнаты.

Коллекционер тяжело вздохнул и снова зарыдал.

2

Все началось с открытия нового химического элемента — фантазия (лат. Fantasium), который вызывает у людей определенного рода галлюцинации. Они отличаются от обычных видений тем, что облученный фантазием объект вызывает у всех находящихся поблизости людей одинаковые галлюцинации, и по этой причине их нельзя отличить от реальности. Но как только действие фантазия заканчивается, наваждение проходит. Тем не менее если, скажем, в галлюцинации кто-то был растерзан чудовищем, то к жизни этот человек уже никогда не вернется. Однако физические свидетельства существования чудовища исчезнут вместе с наваждением. Таким образом, с научной точки зрения чудовища вовсе не существовало. Получается, что галлюцинация остается галлюцинацией и не имеет с реальностью ничего общего.

Чтобы контролировать применение и действие фантазия, его стали использовать по большей части в крупных развлекательных комплексах. Галлюцинации превратились в новый вид информации на носителях. Лингвокуклы стали одним из таких носителей, созданных с помощью фантазия.

При облучении фантазием информация в виде текста трансформируется в мелкий порошок. Но это не означает, что носитель текста переходит в порошкообразное состояние. В порошок превращается лишь текст. При нагревании этот порошок образует субстанцию, способную принимать любую форму подобно пластику. Эта субстанция получила название «текстопласт».

Если текстопласт побрызгать значениеобразующим растворителем (эту ярко-голубую жидкость обычно называют «голубым декодером»), он испускает тонкий аромат и снова превращается в текст. Восстановленный текст начинает непосредственно воздействовать на находящихся поблизости людей, посылая в их мозг информацию.

Ученые знали, что если слепить из текстопласта человеческую фигуру, то она каким-то образом начнет двигаться. Логического объяснения этому не было. Ведь сам текстопласт является продуктом галлюцинации. В результате получились книги в человеческом обличье. Их назвали лингвокуклами. Куклы эти — галлюцинации в облике людей, как бы живые истории.

То была эпоха, когда книги, которые столетиями были главными носителями информации, почти вышли из употребления. Во всяком случае, развлекательная функция чтения сошла на нет. Осталось только небольшое количество изданий в роскошных переплетах, сохранявшихся как предмет коллекционирования. Но постепенно и они были вытеснены лингвокуклами.

Однажды подвергнувшись текстуализации, лингвокукла уже не может вернуть свой прежний облик. Будучи прочитанной до конца, она перестает существовать. Поэтому любимым лингвокуклам дается пароль, охраняющий их от случайной текстуализации. Пока не произнесешь пароль, такие куклы не могут превратиться в текст, сколько ни брызгай их голубым декодером.

Благодаря этим своим свойствам лингвокуклы стали очень популярны среди спекулянтов и коллекционеров.

Если нужно было просто получить информацию, на то имелись электронные носители. Для коллекционирования предназначались лингвокуклы. Книги же сохранились только на полках музеев.

«Кровавый берег» был куклой из серии ужасов, рассчитанной на молоденьких читательниц. Эту серию, составленную из миловидных «юношей», похоже, распродали по дешевке большим тиражом.

Так что лингвокукла такого рода вряд ли представляла интерес для коллекционеров.

Дверь за его спиной захлопнулась.

Оглянувшись, как будто проверяя, правда ли его гонят отсюда, Кровавый побрел куда глаза глядят.

Он пересек небольшой сад и вышел за ворота. Дальше Кровавый не мог заставить себя сделать ни шагу. Он понятия не имел, куда идти.

Кровавый посмотрел на небо.

По нему медленно ползли черные тучи. Вот-вот начнется дождь.

К коллекционеру Кровавого привезли в кузове грузовика. Он был упакован в картонную коробку и плотно укутан в поролон, так что ничего не видел по дороге и не знал даже, где сейчас находится.

Время было послеполуденное. Вокруг простирался жилой квартал. Бросив на Кровавого подозрительный взгляд, мимо прошла молодая домохозяйка с ребенком. Кровавый смущенно опустил глаза. У него было доброе, красивое лицо. Другого и быть не могло, ведь он сделан как раз с расчетом на таких вот юных читательниц.

На первый взгляд лингвокуклу не отличишь от человека. Но если подойти поближе и рассмотреть ее кожу, сразу заметишь нечто странное. Дело в том, что кожа кукол лишена пор. И волосков на ней — ни одного. Совершенно гладкая искусственная кожа была дана лингвокуклам специально, чтобы можно было отличать их от людей.

Тыльной стороной ладони Кровавый вытер со лба несуществующий пот.

Лингвокуклы не потеют. Однако они чувствуют влажность и жару. И реагируют на эти ощущения.

В воздухе стояла духота.

Не то чтобы Кровавому это было физически неприятно. Просто он чувствовал тревогу. С самого рождения он ни разу не выходил на улицу один. И вообще, в одиночестве он остался впервые.

Кровавый побрел дальше, направившись в сторону, противоположную той, куда удалились женщина с ребенком. Вдоль улицы тянулись похожие друг на друга, как две капли воды, типовые домики на одну семью. Кровавый шел прямо, разглядывая надпись белой краской «Школьная зона» на асфальте у себя под ногами.

Послышались громкие голоса.

Перед Кровавым был парк.

Около огороженной заборчиком песочницы на земле сидел молодой парень. Его окружали несколько мужчин и женщин.

— Нечего тебе тут околачиваться, — сказал пожилой мужчина.

— Сюда, между прочим, дети ходят играть. Этот парк считается безопасным, — заявила женщина с маленьким ребенком на руках.

Парень только широко улыбался.

Наверное, это-то их и разозлило окончательно. Окружавшие его люди зашумели.

— Надо вызвать полицию!

— Господин Хориути уже пошел.

— Сейчас приедут.

— Надо посторожить, как бы не сбежал.

— Это же «Кишки злого духа».

— И кто выпустил такое чудовище на волю?!

«Кишки злого духа» был из той же серии, что и Кровавый.

Вдруг пожилой мужчина бросил взгляд в сторону Кровавого.

Тот поспешно опустил глаза и поскорее покинул парк.

3

Спальный район остался позади, и теперь по обеим сторонам улицы тянулись магазинчики и рестораны. Кровавый забрел сюда без какой-либо конкретной цели. Просто шел и шел.

Парило, но дождь все не начинался.

Духота липла к коже.

Сгущались сумерки. Тучи, с самого утра затянувшие небо, видно, решили так до самого заката и не пропустить на землю ни единого солнечного луча. В рестораны постепенно набивались посетители. Улицы заполонили прохожие. У всех были хмурые, измученные лица. Раздражение кружило в воздухе клубами пыли.

Подталкиваемый со всех сторон, Кровавый шел вперед, увлекаемый людским потоком.

Вдалеке послышались крики и визг.

— Дорогу! Дорогу!

Толпа разделилась на две части. Не успев опомниться, Кровавый оказался в переднем ряду. В его сторону бежали несколько женщин. За ними по пятам следовали мужчины в пиджаках.

Бежавшая последней молодая девушка упала. Ее толкнул мужчина сзади. Выбросив руки вперед, она ничком повалилась на асфальт. За это время остальные женщины успели скрыться в толпе.

Нога в кожаном ботинке опустилась на спину девушки. Нагнувшись, преследователь схватил ее за волосы и резко дернул вверх. Очень близко Кровавый увидел детское личико. Совсем еще девчушка.

Вокруг сразу собрались зеваки. «Вызовите полицию!», «Да остановите же его кто-нибудь!» — раздались обеспокоенные голоса.

— Простите за причиненное вам беспокойство, — громко сказал один из преследователей. Рукой он поглаживал живот. — Мы из полиции.

Мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака черное удостоверение и, подняв его над головой, продемонстрировал окружающим.

Это был Курата.

— Перед вами не человек. Это лингвокукла.

Он спрятал удостоверение обратно и вытащил, на этот раз из кармана брюк, небольшой распылитель. В прозрачном флаконе покачивалась жидкость ядовитого, приторно-голубого цвета. Курата направил распылитель на затылок девчушки и небрежно попшикал.

Девочка чуть слышно вскрикнула.

Ее голову окутал голубой туман.

Раздалось шипение, как если бы на раскаленные камни лили воду. И тут же из затылка девочки стал подниматься пар телесного цвета. Стоявший совсем рядом Кровавый почувствовал аромат с легким привкусом гари. Он не знал, что лингвокуклы испускают запах роз при текстуализации.

Появился обрывок текста.

Текстуализировавшийся фрагмент начал действовать на столпившихся зевак, при этом не только понуждая находящихся рядом людей читать текст, но и одновременно стимулируя ощущения, пробуждая все пять чувств. Впрочем, ощущения бывают разные, в зависимости от способностей субъекта к восприятию и пониманию прочитанного, а также от его эмоционального состояния и настроения. Это подобно тому, как в нас пробуждаются вдруг и принимают отчетливую форму старые воспоминания.

Восстановленный текст постепенно проникал в мозг стоявших вокруг людей.

н просунул палец в увлажнившуюся щель. Нет, нет,

не надо, — твердила она, но тело говорило обратное.

Из раскрывшегося цветка сочился сладкий некта

— Эротика. Чистой воды эротика. — объявил, скривив рот, Курата.

— Да, куда уж эротичнее! Ну и куколка, — захихикал кто-то.

— Название? — обратился Курата к девчушке, и та, залившись румянцем, ответила:

— «Горячие сестрички, или Влажная потайная комната».

Кто-то засмеялся. Этот смех, поначалу призванный скрыть смущение, скоро перешел в беззастенчивое хихиканье и распространился в толпе зевак.

Подождав, пока веселье утихнет, Курата произнес:

— Если заметите нелегальных лингвокукол, просьба сразу сообщать в полицию.

Потянув девчушку за волосы, Курата заставил ее подняться.

На лице девочки зияла дыра, как будто кусок плоти вычерпнули огромной ложкой.

«Как это ужасно!» — подумал Кровавый и уже собирался произнести эти слова вслух, как вдруг...

— Сюда! — услышал он шепот у себя за спиной, и тут же кто-то схватил его за шиворот и втащил в глубь толпы.

Опешив, Кровавый обернулся и увидел девушку, заговорщицки приложившую к блестящим розовым губам указательный палец. Девушка была одета в такой же флуоресцентно-розовый, как ее губы, неприлично вызывающий костюм. Она схватила Кровавого за руку и, не обращая ни малейшего внимания на недоумение, написанное на его лице, вывела из толпы. Незнакомка продолжала идти быстрым шагом, крепко держа его за руку. Не пытаясь сопротивляться, Кровавый семенил рядом.

Девушка шла не останавливаясь, выбирая наименее оживленные улицы.

Когда они свернули в очередной темный закоулок, Кровавого охватила тревога и он решился спросить:

— Простите, а куда мы идем?

— Ты ведь лингвокукла, да?

— А-а что... так заметно?

— Да любому понятно. Если будешь ошиваться в людных местах, сразу попадешь в лапы к сыщикам из отдела нравственности.

— Извините.

— Да что извиняться-то. Как твое имя?

— Имя? А, вы имеете в виду название. Я называюсь «Кровавый берег».

— Ну, а звать-то тебя как?

— Хозяин называл меня Кровавым.

— Хозяин...— девушка досадливо прищелкнула языком.

— Ну да ладно. Ты, наверное, ужастик. А я Криптограмма. Называюсь «Учительница-садистка». Как ни шифруй, а все равно понятно, что порно, — улыбнулась Криптограмма.

У нее была открытая детская улыбка. Кровавый тоже улыбнулся в ответ.

— Сюда.

Криптограмма потянула его за руку, и они свернули в ворота.

За воротами был узкий как щель проход. Пригнувшись, они продвигались вперед.

К стене была приделана ржавая железная лестница.

Криптограмма взялась за лестницу руками и начала быстро карабкаться вверх. Кровавый последовал за ней. Он задрал голову, и его взгляд невольно очутился под короткой юбкой Криптограммы. Переведя глаза на мокрую бетонную стену прямо перед собой, Кровавый с сосредоточенным видом продолжал подниматься.

Они оказались перед небольшим окном, проделанным в стене. Это было даже не окно, а обыкновенная дыра, изнутри закрытая фанерой.

Криптограмма постучала. Фанера ответила жалобным скрипом.

— Это я, Криптограмма.

Не успела она договорить, как фанера отодвинулась.

Криптограмма исчезла в дыре. Кровавый влез следом за ней.

Внутри пахло плесенью. К затхлости примешивался едва ощутимый аромат роз.

Они оказались в темной комнате.

— Пришел новый товарищ, — объявил детский голос.

Глаза Кровавого постепенно привыкали к темноте. В холодной сырой комнате было несколько мужчин и женщин.

Стало светлее. Это зажгли свечу на столе. Язычок пламени колыхался, как водоросли на морском дне.

— Его зовут Кровавый, — объяснила Криптограмма. — Название — «Кровавый берег».

— А, ужастик, значит, — сказал мальчик лет десяти с небольшим. Это он объявил о появлении нового товарища.

— Меня зовут Шум. От слова «шумы» то есть звуковые эффекты. Я в картинках, — мальчик протянул Кровавому руку. На руке было всего два пальца. Большой и указательный.

— А остальные пальцы... — стал объяснять Шум, заметив, что Кровавый не может оторвать взгляда от его руки, — мизинец был гудок отправляющегося поезда, безымянный — рык льва, средний — сирена «скорой помощи». Указательный — автоматная очередь. Но до него читавший меня мальчик не дошел — надоел я ему.

Кровавый пожал протянутую руку.

— Кровавый. Приятно познакомиться.

— А это — Любимый,— Криптограмма указала на стоявшего в углу лысого мужчину. Тот широко улыбнулся и слегка поклонился Кровавому.

— Очень приятно, — сказал Кровавый.

В ответ Любимый радостно спросил:

— Хочешь почитать?

Голосу него был необыкновенно пронзительный.

— Почитать? — удивился Кровавый.

— Я тебе себя почитаю.

— Да что у тебя осталось читать-то? — пробурчал сидевший на полу коротышка. Не обращая внимания на его слова, Любимый выщипнул несколько волосков из брови. Бережно держа волоски на кончике пальца, он присел на корточки и аккуратно положил их на пол.

— В меня не попади, — надул губы коротышка.

— Да знаю я, — отмахнулся от него Любимый и достал распылитель с голубым декодером.

Пшик — и волоски превратились в текст.

Сегодня ясный день. Новый текс

— Вот, вот!

Любимый как будто ждал от него какой-то реакции, но Кровавый не знал, что сказать.

— Эти слова показывают, как отец любит меня, — объяснил ему Любимый, растянув рот в безудержно счастливой улыбке.

— С чего это ты взял? — снова подал голос коротышка, но Любимый опять проигнорировал его слова.

— Мой отец — знаменитый изобретатель. Он сделал потрясающее открытие, касающееся текстопласта. Чтобы поделиться им со всеми, он записывал свои эксперименты в дневник в виде лингвокуклы. Я и есть этот дневник. Любовь отца ко мне...

— Прекрати! — коротышка поднялся с места. — Послушай, ты. Тот мужчина, что создал тебя, тебе не отец. У лингвокукол не бывает родителей.

— Да ладно тебе, БК, — лицо Любимого по-прежнему светилось улыбкой. — Раз он меня создал, значит, я имею право называть его отцом. Как бы тебя, Бодливый Комар, ни ненавидел твой создатель, это еще не значит...

— Они нас делают себе на потеху. Нет тут никакой любви и быть не может!

— Ну, бывает и так. Твой создатель, к примеру... Разве что ненормальный мог додуматься до такого — сделать лингвокуклу из вздохов. Какая уж тут любовь! Только вот, будь так добр, не ставь его на одну доску с моим отцом.

— Да как ты смеешь?!

БК бросился на Любимого с кулаками. Он был едва по пояс рослому своему сопернику. Выглядело это так, будто ребенок дерется со взрослым.

— Прекратите! — воскликнула Криптограмма.

БК и Любимый замерли друг у друга в объятиях и повернулись в ее сторону. Смотрелись они комично, как две обнявшиеся обезьянки — ребенок и мама.

— В любом случае мы — брак. И сюда сбежали от уничтожения. Между нами нет различий. Лингвокуклы не хорошие и не плохие. Так зачем из-за такой ерунды ссориться?

Скорчив недовольную мину, БК отцепился от Любимого. По всему было видно, что он успокоился и дуется только для виду.

— Познакомься. Эти девушки, как и я, — порнография. — Криптограмма указала на старый диван у стены. На нем сидели три молодые женщины.

— Это их ты видел сегодня на улице. Одну, правда, схватили.

Все трое поклонились Кровавому.

— Гладко все прошло, правда? — радостно сказал Шум.

— Если действовать сообща, нам все по плечу.

— Правильно, — Криптограмма погладила Шума по голове.

— Вы здесь прячетесь, да? — спросил Кровавый.

— Мы не прячемся, — надул губы БК. — Мы здесь просто временно скрываемся.

— А что это значит?

БК подошел поближе к Кровавому.

— Мы собираемся в обетованную землю, — объяснил коротышка, выпятив грудь.

— Это правда, — подтвердил Шум и с гордостью добавил: — Здесь у нас временное прибежище до отправления в обетованную землю.

— Вот здесь... — Криптограмма потянула Кровавого в глубь комнаты. Там на стене висела карта. На севере было нарисовано красное пятно.

— Вот здесь находится библиотека.

— Библиотека? А что это такое? — спросил Кровавый.

— Современные ужасы совсем необразованные, — фыркнул БК.

— Извините, — повесил голову Кровавый.

— БК!

Под сердитым взглядом Криптограммы задира отвел глаза.

— Библиотека — это такое место, где держат книги. Там раньше хранили множество разных книг. Ты ведь знаешь, что такое книга?

— Знаю. Я даже видел их. У хозяина было несколько штук.

— Так вот. Мы, лингвокуклы, заменили собой книги. Говорят, здесь неподалеку есть библиотека для лингвокукол. Раньше она принадлежала основателю одного крупного промышленного концерна. Этот человек хотел собрать все существующие в мире лингвокуклы. Его волю до сих пор уважают. Так что там держат даже нелегалов. Значит, и для нас там тоже должно быть приготовлено место.

— Здорово!

Кровавый представил себе место, где собраны все-все лингвокуклы. О таком можно только мечтать.

— А это... — Кровавый хотел спросить, существует ли библиотека на самом деле.

Но тут с грохотом упал прикрывавший дыру в стене лист фанеры.

Все произошло внезапно.

В воздух поднялись клубы пыли, как после взрыва.

Дыра в стене, через которую влезали Кровавый с Криптограммой, открылась. За завесой пыли маячили фигуры людей, собиравшихся проникнуть в комнату.

Все начали двигаться одновременно, как будто это было отрепетировано заранее.

БК сразу задул свечу. Снова воцарился мрак. Оттого что здесь только что горела свеча, темнота, казалась еще гуще.

Любимый поднял девушек с дивана и отодвинул его. В стене позади открылся проем.

В темноте кто-то рыгнул. Звук был отвратительный — как будто кого-то выворачивало наизнанку. Кровавый понял, что это Курата, и задрожал.

— Не двигаться! — послышался голос Кураты.

Криптограмма схватила Кровавого за руку и ринулась к проему в стене.

Кровавый увидел, как Курата поднял руку, словно куда-то показывая.

Нечто похожее на указательный палец повернулось в сторону девушек.

В то же мгновение БК, заметивший это, прыгнул к Курате и вцепился ему в руку.

Раздался выстрел.

Девушки завизжали.

Еще один выстрел.

— А-ах! — послышался долгий вздох.

Продолжая цепляться за руку Кураты, БК сполз на пол. Его тело медленно таяло. От него поднимался телесного цвета дым.

Тяжелые вздохи, вздохи, выражавшие отчаяние, лень и другие эмоции, наполняли собой комнату.

Дешевые лингвокуклы делают из текстопласта низкого качества, так что они легко текстуализируются. С БК это произошло в результате шока от выстрелов.

— Довольно! — крикнул полицейским Шум.

И в ту же секунду началась страшная пальба.

Тра-ра-ра. Тра-ра-ра. Тара-ра...

Полицейские залегли на пол.

— Скорее! — Любимый затолкал девушек в отверстие в стене.

Кровавый почувствовал густое благоухание роз.

— Значит, пальцы Шума... — начал было Кровавый, но Криптограмма потянула его за руку в проем.

— Но как же, как же...— все повторял Кровавый, следуя за ней.

За стеной была еще одна комната.

Видимо, этот дом собирались сносить. Комната была забита столами и стульями, покрытыми густым слоем пыли. Среди всего этого хлама неожиданно сверкал белизной сломанный унитаз.

— Шум, сюда! — послышался за стеной голос Любимого.

— Да они дураков из нас делают!

Это был Курата.

Значит, он понял, что звуки пальбы издавал Шум.

Послышалось еще несколько выстрелов.

Затем завыла сирена «скорой помощи», раздался гудок на железнодорожном переезде, послышался шум на строительной площадке, потом — сирена во время тумана. А затем в голове Кровавого появился такой текст:

считается необходимым для восстановления текстопласта, но в этом-то как раз и заключается особенность и одновременно важность моего открытия. Я горжусь данной лингвокуклой, хранящей всю эту информацию, но в то же

Внезапно текст оборвался. Кровавый побежал, увлекаемый за руку Криптограммой. Они бежали не останавливаясь. А за спиной у них слышались крики полицейских.

4

Не выдержав собственной тяжести, черная туча, дрожа, разразилась дождем. Вернее, настоящим ливнем. Кровавый и Криптограмма шли по бетонированному покатому берегу реки. Разлившийся от дождя мутный поток то и дело накатывался им на ноги.

Они спешили вниз по реке. Там должна быть нужная им станция.

— Черт возьми! — в который раз пробормотала Криптограмма. Длинные волосы облепили ее маленькое личико, бледные щеки стали совсем белыми.

— А может... а может нам лучше вернуться на шоссе?

— Здесь самая короткая дорога. Сколько раз можно повторять?

— Извините. У меня память совсем никудышная.

— Да извиняться-то зачем? Чуть что — сразу извиняется.

— Извините.

У Кровавого дрожал голос. Не то чтобы ему действительно было холодно. Просто восприятие у лингвокукол напрямую сопровождается механической реакцией. Так что дрожь просто свидетельствовала, что вокруг холодно.

— А-а...а остальные, они тоже успели убежать?

— Конечно, успели, — не допускающим сомнения тоном ответила Криптограмма.

Ее голос настолько был преисполнен уверенности, что Кровавый сразу поверил.

— Ты бы лучше... — Криптограмма обернулась к Кровавому, — ты бы лучше о нас с тобой беспокоился. Как нам без приключений добраться до библиотеки.

На мокром лице Криптограммы, по которому нещадно барабанили струи воды, появилась улыбка. Кровавый попытался улыбнуться в ответ.

Вдруг рот Криптограммы округлился удивленной буквой О. Ее широко раскрытые глаза смотрели назад, мимо лица Кровавого. Там по реке плыло дерево. Дерево было не очень большое, однако его ветви скреблись о бетонированный берег.

Криптограмма оттолкнула Кровавого подальше от края, но в тот же миг их сбило с ног. Приземлившийся на зад Кровавый каким-то образом удержался на покатом берегу. Ноу Криптограммы не оставалось ни малейшего шанса. Она всем телом подалась вперед и плюхнулась в воду. И ее сразу же поглотил бурный поток.

На поверхности бушевавшей, как стая разъяренных драконов, реки показалась белая рука Криптограммы. Блеснула в свете луны.

Кровавый бежал вслед за уносимой рекой Криптограммой. Он бежал не останавливаясь, выкрикивая ее имя. В бурлящем мутном потоке иногда показывалось тело Криптограммы. Она не утонет. Ведь лингвокуклам не нужно дышать. Но если она ударится о камни или дерево, может начаться текстуализация. Превратившееся в текст тело уже никогда не вернет прежнего облика.

Это и страшило Кровавого.

Никогда больше он не увидит ее лица. Никогда не услышит ее голоса. Вообще никогда больше ее не увидит. Она навсегда исчезнет из этого мира. Эти мысли наполнили Кровавого ужасом. Он испугался как ребенок, впервые столкнувшийся с понятием смерти. Девушку нужно спасти. Во что бы то ни стало.

Сквозь шум лившегося стеной дождя и грозный рев реки до Кровавого донеслись слова:

красивыми пальчиками дотронувшись до ставшего твердым

Текстопласт начал превращаться в текст. Значит, она ранена.

Кровавый продолжал бежать под больно бьющими по телу струями, выкрикивая имя Криптограммы.

В его мозг проник еще один обрывок текста.

голодным языком глубоко в рот

Значит, ее опять ранило. И опять:

не выдержав насильно проникающего внутрь нее куска плоти

тпустите! Пожалуйста, пустите меня! Умоляю вас

ай! а-ай!

И тут голову Кровавого пулей пронзил большой фрагмент текста. Описание насилия над девушкой продолжалось.

А вдруг она растаяла?

Целиком превратилась в текст и исчезла?

Кровавый вызвал в памяти полную уверенности улыбку Криптограммы и отогнал от себя эти черные мысли. Нет, она не может исчезнуть.

Приободрившись, он побежал еще быстрее. И тут неожиданно совсем близко от него на поверхности реки по пояс всплыло тело Криптограммы.

Не раздумывая, Кровавый бросился в воду.

Схватив Криптограмму за руку, он отчаянно потащил ее к себе и, загребая другой рукой, пытался удержаться на поверхности. Затем погрузился в воду, а вынырнув, увидел свисавшую к воде ветку дерева на берегу.

Времени на раздумья не было.

Изо всех сил барабаня ногами по воде, он потянулся к ветке.

Рука достала до ветки.

Вцепилась в нее что было сил.

Ветка натянулась струной и удержала их.

Сопротивляясь бешеному течению, Кровавый кое-как держался на плаву. Уже одно это требовало неимоверных усилий. Но несмотря на мощь стремившегося унести их потока, он потихоньку подтягивался к берегу, другой рукой прижимая к себе Криптограмму.

Наконец с Криптограммой на руках он выбрался на берег. Не успев возблагодарить судьбу за свое счастливое спасение, Кровавый позвал Криптограмму по имени. У нее полностью исчезла часть лица от носа до лба, как будто ее выковыряли ножом, и только дым поднимался с шипением, дым цвета человеческой кожи. Должно быть, сделана она из совсем дешевого текстопласта.

Криптограмма открыла маленький, бледный — вся помада смылась — рот и проговорила:

— Значит, я спасена?

Кровавый с облегчением вздохнул:

— Да, отсюда до станции — рукой подать.

Криптограмма улыбнулась своей по-прежнему лучезарной улыбкой.

5

— Уже почти пришли, — сказал Кровавый. Криптограмма едва плелась, опираясь на Кровавого. Не потому, что испытывала усталость. Просто всякий раз теряя часть текстопласта, лингвокуклы лишаются и части функций человеческого тела.

Так что Криптограмма еле держалась на ногах.

— Послушай, — она крепко обхватила Кровавого за талию. — У тебя есть половые органы?

— Что? У меня? Да, есть, — от неожиданности Кровавый несколько опешил.

— А они на что-нибудь годятся?

— М-м-м. Испражняться я не могу. Я же кукла.

— Да нет, другое я имела в виду. Ты сексом можешь заниматься?

— Наверное, нет.

— А жаль.

— Почему жаль?

— Да вот хотела тебя отблагодарить, если доберемся до библиотеки.

— Отблагодарить?

— Ну, сексом.

— А как сексом можно отблагодарить?

— Гм, не знаю даже. В любом случае, я ничего другого не умею.

— А ты можешь это делать? Ну, этот самый, секс.

— Естественно, могу. Конечно, это противозаконно. Я же вообще противозаконная кукла.

— А на что это похоже, секс?

— Не знаю. Я же ничего не чувствую. Я ведь кукла.

— Ах да.

— Но когда партнеру приятно, и мне приятно. Мне нравится радовать других.

— И мне тоже.

— Ну, решено. Если доберемся до места, обязательно займемся сексом.

— Да, но я...

— Что, ты не хочешь, потому что у меня теперь такое лицо?

— Да нет, что ты! Не в этом дело. Просто, как я уже говорил...

— Можно просто обниматься и целоваться. Это-то ты можешь.

— И что, это и есть секс?

— Не знаю, неважно. Только мне кажется, что в любом случае нам будет приятно. А тебе?

— Мне... мне тоже так кажется.

— Ну и хорошо. Хорошо, что у меня губы остались.

Вдруг Кровавый замер как вкопанный. Он прижал Криптограмму к себе и увлек ее в тень фонаря.

— Что такое?

Из станции вышли три девушки — те самые, что сидели на диване в комнате.

У всех троих руки сзади были закованы в наручники. Их вели на веревке, протянутой через наручники, мужчины в пиджаках. Позади всех шагал Курата. Он как всегда с унылым выражением на лице поглаживал живот.

— Ну же, что там случилось?

— ...Это полицейские. Те, что тогда приходили.

— Что они делают?

— Ну... Кажется, собираются куда-то идти.

У Кровавого язык не повернулся сказать, что их товарищей схватили.

— Переждем здесь.

Прижавшись к фонарному столбу, они прильнули друг к другу, как пара влюбленных.

Полицейские свернули на дорогу, ведущую к шоссе. Наверное, они сядут в припаркованную там тюремную машину. Так, по крайней мере, подумал Кровавый.

Когда процессия исчезла из виду, они, еще немного повременив, вышли из тени фонаря и направились к станции.

Там они достали монетки, специально припасенные для этого случая Криптограммой, и купили билеты.

Их никто не остановил, и они прошли мимо станционного служащего через турникет. На платформе, правда, поймали на себе несколько косых взглядов, но все-таки без приключений сели в нужный поезд.

Они уселись на лавку по направлению движения, и поезд тронулся.

Криптограмма положила голову Кровавому на плечо. За окном плыл ночной город.

Кровавый открыл окно.

Подул освежающий влажный ветерок. Хотя Кровавый не мог физически ощущать эту приятную прохладу, он все же немного повеселел.

Все шло, как было задумано.

Поезд миновал три станции и проехал два туннеля.

Они сидели молча.

В воздухе витал легкий аромат роз.

Это Криптограмма продолжала понемногу текстуализироваться. В голову Кровавого проникали бессмысленные обрывки слов.

разврати... за ней... овывал... наслажде... плоть... потому...

Шарф, которым Криптограмма обмотала лицо, развязался. Попытаться завязать его заново не хватало духа. Кровавый боялся не того, что их заметят, а того, что он увидит, насколько она уже текстуализировалась.

Как остановить это, он не знал.

Кровавый нежно привлек к себе голову Криптограммы.

Услышав приближающиеся шаги, он решил, что это кондуктор.

Порывшись в карманах, он достал билеты и протянул их одетому в пиджак мужчине. Тот отвратительно громко рыгнул.

— Да, сумасшедший сегодня выдался денек... — вздохнул Курата. — Поступило, значит, заявление от станционного служащего: мол, в поезд сели лингвокуклы. Вот, говорят, мы и решили сообщить вам, а то вдруг это нелегалы. Ну, вот я и поспешил скорее на этот поезд. На прошлой станции сел. Вы ведь лингвокуклы. Вы разве не знаете, что лингвокуклам запрещено пользоваться общественным транспортом без сопровождения хозяина? И в самом деле, уж не нелегалы ли вы?

Курата извлек из кармана распылитель.

Кровавый и сам не подозревал, что может быть способен на такое. В следующую секунду, издав громкий вопль, он бросился на Курату. Вместе они рухнули на сиденье напротив.

Навалившись на Курату и вдавив его плечи в лавку, Кровавый закричал что есть мочи:

— Беги!

Но, обернувшись, он увидел, что Криптограмма даже с места не тронулась.

— Я вам поваляю дурака! — с угрозой в голосе произнес Курата.

Кровавый ощутил отвратительный запаху него изо рта. Он рефлекторно сморщил нос. В этот момент Курата ударил его кулаком в челюсть.

Боли он не почувствовал.

Ощутил только дурманящий аромат роз.

енные щупальца извивались, источая гнойную зеленую слизь. На кончиках щупальцев блестели фосфоресцирующим светом склизкие зрачки. Искривленная пасть раскры

Тестуализировавшийся фрагмент был описанием какого-то несусветного чудовища. Галлюцинация весьма дурного вкуса. Похоже, Курата на какое-то мгновение решил, что все это происходит здесь, рядом. Пораженный, он застыл на месте, как вкопанный.

У Кровавого было совсем немного времени. Он отпрянул от Кураты и, подхватив Криптограмму на руки, бросился в следующий вагон.

Вагоны были короткие. Успокоившись, что далеко беглецам все равно не уйти, Курата не спеша следовал за ними.

Вскоре они оказались загнанными в первый вагон.

Дальше бежать было некуда.

В конце вагона показался Курата, который, как обычно, со скуксившимся лицом поглаживал живот.

Рядом со свободным сиденьем было открыто окно.

— Что случилось? — спросила Криптограмма.

— Земля обетованная. Мы все-таки добрались до нее.

С Криптограммой на руках Кровавый подошел к этому сиденью и высунул голову в окно. За окном проплывала черная ночь. Казалось, что там, в темноте, было все, к чему они так стремились.

— Пора!

Кровавый крепко прижал Криптограмму к себе и бросился из окна во тьму.

Свист ветра в ушах. Потом — гулкий удар.

Кровавый потерял сознание. Очнувшись, он тотчас окликнул Криптограмму.

Она по-прежнему лежала в его объятиях.

— Награда, — произнесла она.

У нее больше не было лица. Остался один рот.

— Какая награда? — переспросил Кровавый.

— Давай займемся сексом.

В воздухе стоял дурманящий аромат роз.

Ну же, обними меня. Скорее! Здесь. Прямо сейчас!

— Ну же, обними меня, пожалуйста.

Кровавый крепко сжал Криптограмму в объятиях.

Как приятно! Мне так хорошо с тобой! И там тоже. Ласкай меня там.

— Ласкай! Ласкай меня!

Кровавый сквозь одежду ощупывал ее груди. Так младенец просит грудь у матери.

— Просунь туда палец... Ну же, прошу тебя. Своей рукой Криптограмма направила руку Кровавого в пространство между ног. Но там ничего не было. Ниже пояса у нее вообще ничего не было.

Ой, классно! Как хорошо! Как мне хорошо с тобой!

— Тебе хорошо? — спросила Криптограмма.

— Да, — ответил Кровавый. — Не знаю отчего, но я так счастлив.

— Я рада.

На ее губах заиграла спокойная улыбка. Вдруг земля под ними с гулом задрожала. И тут Кровавый понял, где они находятся. Рев поезда стремительно приближался. Кровавый приподнял голову, и в глаза ему ударил слепящий свет фар.

Машинист, похоже, их даже не заметил. Через мгновение их тела завертелись под колесами. Все вокруг, как кровью, забрызгало обрывками текстов.

емного и мы доберемся до берега. Мы спасены. Эта страшная ночь закончилась.

, прошу тебя. Прижмись ко мне покрепче. Вот так бы всегда

ошло утреннее солнце. Мы поднялись и стряхнули с себя песок. В одно мгновение

обнял ее... как сумасшедшая от переполнявшего ее наслаждения

Посмотри! Вон там

пытался достичь

Кошмар закончился. Мы

ведя ее к вершине наслаждения

обнялись

Я люб лю тебя. Я тебя т оже

Краткие сведения об авторах

Синъити Хоси

Родился в 1925 г. в Токио. В 1948 г. закончил агрономический факультет Токийского императорского университета. Поступил в аспирантуру, однако не окончил ее. Отец — ученый-химик, основатель фармацевтической фирмы. Синъити, унаследовавшему президентское кресло отца, не удалось возродить дело, и фирма обанкротилась.

В 1951 г. Хоси опубликовал в коммерческом журнале «Драгоценность» («Хосэки») рассказ «Секстра» («Секисутора»), который сразу привлек внимание читателей. Следующие за ним — «Бокко-тян» и «Эй, выходи!» («Ой, дэтэ кой!») тоже были встречены весьма благосклонно, и Синъити Хоси решил сменить профессию, став литератором. Он получил прозвище «Бог сёто-сёто» и опубликовал более тысячи произведений, породив многочисленных последователей (в первую очередь необходимо упомянуть писательницу Мотоко Араи). Кто знает, не потерпи бизнесмен Синъити Хоси крах, возможно, не родилась бы в Японии научная фантастика. Единомышленник Хоси, также принадлежавший к «первому поколению» японских фантастов, Кадзумаса Хираи написал прекрасный рассказ под названием «Внутренний космос Синъити Хоси» («Хоси Синъити-но найтэкиутю»). В 1968 г. Синъити Хоси получает Приз Клуба японских писателей детективного жанра за произведение «Безумный банк» («Мосо гинко»), а в 1998 г. специальный приз в рамках конкурса «Гран-при японской научной фантастики».

В 1963 г. создается Клуб японских писателей-фантастов, и Хоси становится его первым президентом (1976—1977).

Сакё Комацу

Родился в 1931 г. в Осаке. Настоящее имя — Минору Комацу. В 1954 г. закончил филологический факультет Университета Киото по специальности «итальянская литература», избрав темой дипломной работы творчество Луиджи Пиранделло. В то же время Минору зачитывался произведениями Кобо Абэ и Киётэру Ханады, известного своими теоретическими трудами в области авангардистского искусства. В настоящее время Сакё Комацу по праву считается самым выдающимся мастером японской научной фантастики.

Знакомство с творчеством художника-аниматора Осаму Тэдзуки подтолкнуло Комацу к созданию манга, и с 1951 г. он начинает публиковать комиксы под псевдонимом Минору Мори. По окончании университета пробует себя в самых различных сферах — от управления заводом до репортерской работы в экономической газете «Атом» и работы на радио (сочинение комических диалогов). В 1962 г. дебютирует рассказом «Бегство предсказателя» («Экисэнторики») в «НФ-журнале», в 1963-м его произведения «Вкус риса и чая» («Отядзукэ-но адзи») и «Мир Земле» («Ти ни ва хэйва о») выдвигаются на приз Наоки.

В 1964 г. выходят первые романы Комацу: «Японское племя апачей» («Нихон апатидзоку»), ставший бестселлером, и «День воскресения» («Фуккацу-но хи»), впоследствии экранизированный. В 1966 г. Комацу публикует книгу «Конец бесконечного потока» («Хатэсинаки нагарэ-но хатэ ни»), которая и поныне считается одной из вершин жанра научной фантастики.

В 1973 г. огромным тиражом (свыше 4 млн. экземпляров) выходит роман «Гибель дракона» («Ниппон тимбоцу»), положивший начало жанру «симуляционного романа»[98], и Комацу получает Приз Клуба японских писателей детективного жанра. В дальнейшем сюжет книги лег в основу фильма, по его мотивам создаются комиксы. Вошедший в данную антологию «Гордиев узел» («Горудиасу-но мусубимэ», 1978) удостоен премии «Звездная туманность» («Сэйун») в номинации «Лучший рассказ». В 1985 г. за роман «Гибель столицы» («Сюто сёсицу») Комацу получает «Гран-при японской научной фантастики». С 1980 по 1983 г. Комацу исполняет обязанности третьего президента Клуба японских научных фантастов. Именно он вместе с Ясутакой Цуцуй, который станет четвертым президентом Клуба, в 1980 г. учредили «Гран-при японской научной фантастики».

Ясутака Цуцуй

Родился в 1934 г. в Осаке в семье эколога. Закончил филологический факультет Университета Досися, отделение эстетики и искусствознания. После окончания университета открыл студию дизайна.

В 1960 г. начал издавать семейный научно-фантастический журнал «NULL», где опубликовал свой первый рассказ «Помогите!» («О-тасукэ»), который затем был напечатан в коммерческом журнале «Драгоценность» («Хосэки»). В 1965 г. под влиянием идей американского социолога Даниэла Бурстина Цуцуй написал повесть о войне Осаки с Токио — «Война на тракте Токайдо» («Токайдо сэнсо»). В том же году вышел первый его роман «48 миллиардов безумных идей» («Ёндзюхати оку-но мосо»), описывающий вымышленные события. Перу Цуцуй принадлежат многочисленные псевдоисторические произведения в жанре научной фантастики. Вначале он тяготел к фарсовой, комедийной фантастике с примесью черного юмора, но в 70-е годы примкнул к авангарду мировой литературы и начал писать в жанре «сверхлитературы». Включенный в данную антологию рассказ «Вьетнамское турбюро» («Бетонаму канкокося», 1967), а также рассказ «Африканская бомба» («Афурика-но бакудан», 1968) и цикл произведений, объединенных общей героиней, «Портреты восьми семейств» («Кадзоку хаккэй», 1972) выдвигались на премию Наоки. В дальнейшем Цуцуй награждался различными литературными премиями: имени Идзуми Кёка за «Придуманных людей» («Кёдзинтати», 1981), имени Дзюнъитиро Танидзаки за «Развилку Юмэ-но кидзака» («Юмэ-но кидзака бункитэн», 1987), имени Ясунари Кавабата за «Падение в лощину Ёппа» («Ёппа дани э но кока», 1989), а в 1992 г. за произведение «Утренний Гаспар» («Аса-но Гаспару») был удостоен «Гран-при японской научной фантастики». В 1993 г. Цуцуй заявил, что прекращает писать в знак протеста против введенной издательствами цензуры на дискриминационные выражения в литературных произведениях, однако в 1996 г. пришел к примирению с издателями и снова взялся за перо. В 2000 г. за произведение «Мой дедушка» ему присуждается литературная премия газеты «Ёмиури». В 1997 г. французское правительство присвоило Цуцуй звание офицера Ордена изящных искусств и словесности, а японское правительство в 2002 г. наградило его Медалью пурпурной ленты.

Ёсио Арамаки

Родился в 1933 г. в городе Отару (Хоккайдо). Настоящее имя — Ёсимаса Арамаки. Закончил отделение психологии филологического факультета Университета Васэда. Затем, чтобы продолжить семейное дело — строительный бизнес, поступил на архитектурное отделение технологического факультета Университета Хоккай гакуэн и получил диплом архитектора. До сих пор Арамаки руководит строительной фирмой на Хоккайдо и, кроме того, держит выставочную галерею, которая расположена в часовой башне города Саппоро.

Впервые как писатель-фантаст Арамаки выступил на страницах любительского литературного журнала «Космическая пыль» («Утюдзин»), а также в собственном литературном журнале «CORE», после чего в 1970 г. опубликовал в коммерческом «НФ-журнале» критическую статью «Теория литературного мастерства. Моя трактовка Хайнлайна» («Дзюцу» но сёсэцурон — ватаси-но Хайнрайнрон"), в которой сформулировал положения научной фантастики с позиций кантианской философии, а также повесть «Великий полдень» («Ооинару сёго»), где представил оригинальный взгляд на научную фантастику в свете метафизического учения Фридриха Ницше «о вечном возвращении равного», или «О безусловном и бесконечно повторяющемся круговороте всех вещей», благодаря чему прослыл «великим новатором». Широкую известность получили ожесточенные дебаты, которые Ёсио Арамаки вел с писателем Коити Ямано, приверженцем «Новой Волны», и Такуми Сибано — поборником «твердой» научной фантастики.

Характерным произведением раннего Ёсио Арамаки можно считать рассказ «Блеск букв на белой стене в лучах заходящего солнца» («Сирокабэ-но модзи ва юхи ни хаэру»), ставший заглавным произведением его первого сборника. Именно за него Арамаки получил премию «Звездная туманность» в номинации «Лучший рассказ». Перу Ёсио Арамаки принадлежит немало шедевров в жанре сюрреалистической научной фантастики, в которых автор продемонстрировал блестящие познания в эстетике и архитектуре. В них ощущается явное влияние «Новой Волны». Включенный в данную антологию рассказ «Мягкие часы» («Яваракай токэй», 1970) получил высокую оценку за отражение в нем реальных успехов в области «мягких технологий». Позже он был опубликован в английском переводе в научно-фантастическом журнале «Interzone» (1989) и стал настоящей сенсацией. Впоследствии Арамаки обрел известность на ниве «героического романа», а также в жанре фантастических военных хроник.

Дзюнъя Ёкота

Родился в 1945 г. в префектуре Сага. Закончил юридический факультет Университета Хосэй. Известен как автор научно- фантастических произведений, а также как исследователь средневековой фантастической литературы и японской культуры Нового времени[99]. В годы учебы в университете активно публиковался в любительских журналах «Космическая пыль» («Утюдзин») и «Космическое течение» («Угюки-рю»), а позже стал издавать собственный литературный журнал в рамках «серьезной литературы». Дебют Дзюнъя Ёкоты состоялся в 1971 г., когда «НФ-журнал» опубликовал его рассказ «Люди! Доживем до завтра!» («Томо е, асита о...» — в жанре «серьезной» военной фантастики, что совпало по времени с дебютом Синдзи Кадзио. После этого Ёкота стал разрабатывать совершенно новое, комическое направление в научной фантастике — «хатя-хатя», или «слэпстик», примером которого может служить «Крушение! Удивительное происшествие с машиной времени» («Дассэн! Тайму масин китан», 1978). Но затем Ёкота выпускает одно за другим произведения совсем иного жанра — жанра альтернативной истории: «Легенда о звездном свете» («Хосикагэ-но дэнсэцу») и «Призрачный павильон времени» («Токи-но гэнъэйкан», 1989). Их главный герой — автор научных романов, писатель Рюгаку Удзава, живет в эпоху Мэйдзи, которая, однако, не имеет ничего общего с действительной эпохой Мэйдзи. Оба произведения можно отнести к «паропанку»[100] японского образца. А вот герой фантастического авантюрного романа «Небывалое путешествие» («Гэнкико», 1990) — реальная личность эпохи Мэйдзи, путешественник и исследователь Харукити Накамура, который познает мир, колеся на велосипеде без гроша в кармане, и судьба заносит его в неведомые, фантастические края. Дзюнъя Ёкота достиг немалых успехов и в изучении средневековой фантастики, оставив потомкам гигантский труд «Классическая японская НФ» («Нихон SF котэн котэн», 1981). В 1988 г. он получил «Гран-при японской научной фантастики» за написанный в соавторстве с Синго Айдзу роман «Славный малый Сюнро Осикава» («Кайдандзи Осикава Сюнро»). В 1997 г. выходит его сборник «Охота за старинными книгами» («Косёгари»), в который вошел и представленный в данной антологии рассказ «Необычайное происшествие с антикварной книгой» («Косё китан»). В этом сборнике особенно ярко проявилось обаяние творческой манеры Дзюнъя Ёкоты: писатель-фантаст органично сочетается с исследователем классической средневековой литературы. В 1991 г. Ёкота исполнял обязанности 10-го председателя Клуба японских фантастов. В настоящее время он является консультантом Общества по изучению классической фантастики.

Синдзи Кадзио

Родился в 1947 г. в городе Кумамото префектуры Кумамото. Закончил экономический факультет Университета Фукуока. В настоящее время является президентом нефтяной компании «Кадзио-Кайдзируси». Началом писательской карьеры Кадзио стала романтическая повесть «Жемчужинка для Миа» («Миа э окуру синдзю»), вошедшая в данную антологию. Впервые повесть была напечатана в любительском журнале «Космическая пыль», а в 1971 г. в «НФ-журнале». Унаследовав после смерти отца семейное дело, он активно занялся бизнесом, но, наладив работу предприятия, снова вернулся к творчеству. В 1977 г. Кадзио опубликовал полный юмора рассказ о контакте с пришельцами — «Земля вкуса натурального йогурта» («Тикю ва пурэйн ёгуруто»), отличающийся изысканностью темы «языка вкусовых ощущений». За этот рассказ автор получил премию «Звездная туманность» в номинации «Лучший рассказ». В 1979 г. под тем же заглавием он выпустил свой первый сборник. Еще двумя премиями «Звездная туманность» он награжден за рассказы «Видения динозавра Лаврентиса» («Кёрю Раурентису-но гэнси», 1992) и «Сон наяву в горном селенье» («Асибики дэй дориму», 2001).

С середины 80-х Кадзио начал писать романы. В 1990 г. он выпустил феминистскую «космическую оперу» «Истребление саламандр» («Сараманда сэммэцу») — о судьбе обычной женщины, которая в космической войне потеряла семью и слегка повредилась рассудком, но потом стала воином и начала мстить. За это произведение Синдзи Кадзио получил «Гран-при японской научной фантастики». Повесть «Возрождение из мертвых» («Ёмигаэри», 2000), описывающая феномен воскрешения, вызвала большой интерес и была признана шедевром развлекательной научно-фантастической литературы. В 2002 г. повесть экранизировал режиссер Акихико Сиота — фильм имел огромный успех.

Юко Ямао

Родилась в 1955 г. в городе Окаяма. Закончила отделение японского языка и японской литературы филологического факультета Университета Досися. Еще в 1973 г., сдавая экзамены в университет, представила на конкурс свою повесть «Бал-маскарад» («Камэн бутокай»), которая в 1975 г. была опубликована в специальном номере «НФ-журнала», посвященном творчеству женщин. В то время мощный бум научной фантастики только назревал. После дебюта Юко Ямао начала печатать во множестве свои рассказы и повести. Лучшие произведения того периода — «Город, в котором живут мечты» («Юмэ-но суму мати», 1976), давший впоследствии название ее первому авторскому сборнику (1979), и вошедший в данную антологию рассказ «Перспектива» («Энкинхо», 1977). С 1979 г. Ямао всецело посвящает себя писательской карьере. В 1980 г. публикует свой первый и пока единственный роман «Повествование о маске» («Камэн моногатари»). Пишет она также литературу для юношества, выпускает сборники стихов. В 1982 г. Юко, выйдя замуж, выбывает из первых рядов японских писателей, став «живой легендой». Однако в 1999 г. благодаря усилиям Адзусы Ноа происходит переоценка творчества Юко Ямао, и в 2000 г. Общество по изданию японской национальной литературы выпускает собрание сочинений Юко Ямао.

Тёхэй Камбаяси

Родился в 1953 г. в городе Ниигата. Настоящее имя — Киёси Такаянаги. В 1971 г. закончил Высшее специальное училище в г. Нагаока. В 1979 г. представил на литературный конкурс замечательную повесть «Потанцуй с лисой», которая прошла отбор жюри. После этого опубликовал в «НФ-журнале» целую серию великолепных рассказов в жанре «твердой» фантастики — своеобразную смесь метафизики с точными науками. Первый роман «Мир душе твоей» («Аната-но тамаси ни ясураги арэ», 1983) принес Камбаяси громкую славу и завоевал сердца многочисленных поклонников его таланта. Естественно, что Камбаяси стал одним из обладателей наибольшего количества премий «Сэйун», которую знатоки научной фантастики раз в год присуждают своему любимцу: в 1983 г. за рассказ «Мастер слов» («Котобадзукаиси»), в 1984 г. за роман «Враг — пираты. Пиратское издание» («Тэки ва кайдзоку. Кайдзокубан») и за рассказ «Суперфеникс» («Супа фэниккусу»), в 1985 г. за роман «Фея войны — Юкикадзэ» («Сэнто есэй. Юкикадзэ»), в 1988 г. за роман «Враг — пираты. Враг класса А» («Тэки ва кайдзоку. А-кю-но тэки») и, наконец, в 2000 г. за продолжение «Феи войны» — «Good luck. Духи войны. Юкикадзэ» («Туддо ракку. Сэнто есэй. Юкикадзэ»).

Творческую манеру Камбаяси, которая формировалась на протяжении почти 25 лет, характеризуют страсть к препарированию правды и лжи, стремление следовать традициям юмористической «космической оперы» (например, серия «Враг — пираты»), а также желание досконально разобраться в том, что такое совершенная машина. Последнее породило череду ярких произведений в жанре «твердой» научной фантастики, где перед читателем разворачивается вымышленный мир в стиле Станислава Лема (серия «Юкикадзэ»).

В 2000 г. Камбаяси стал одиннадцатым президентом Клуба японских писателей-фантастов.

Адзуса Ноа

Родился в 1954 г. в городе Фукуока. Настоящее имя — Хироси Саваи. Закончил отделение иностранных языков филологического факультета Университета Сэйнан гакуин по специальности французский язык. Отец — известный автор детективов Эйтаро Исидзава. В начале своей писательской деятельности Адзуса Ноа испытал влияние француза Бориса Виана и автора комиксов для девочек японки Мото Хагио.

В то же время Адзуса Ноа находился под сильным воздействием промарксистских идей писателя Киёси Касаи. Таким образом, в творчестве Адзусы Ноа соединились некая помпезная цветистость стиля и революционная идеология. Из-под его пера вышло немало ярких произведений — например, «Ангел зла» («Кётэнси», 1986), где история Гамлета подана в научно-фантастическом ключе. В книге «Запах Вавилона» («Бабэру-но каори», 1991) тэнноизм[101] рассматривается как система стойкого духовного иммунитета японской нации. В рассказе «Сумеречная страна» («Тасогарэ-кё», 1994), вошедшем в данную антологию, представлен иллюзорный мир, где переплетаются ложь и правда, а в рассказе «Маленький принц Саломэй» («Сёнэн Саромэ», 1999) автор воплощает самые смелые идеи «теории полов». Адзуса Ноа — автор известных критических работ по современной японской научно-фантастической литературе. В одной из них — «Литературный научно-фантастический опыт в японском стиле» («Джапанэсуку SF сирон», 1993) — Ноа рассматривает своеобразие японской фантастики, исходя из своего восприятия тэнноизма как духовной основы нации, а в «Детективе для прекрасных дев» («Ханасаку отомэтати-но „мистери“», 1995), размышляя на тему истории культуры, делает вывод, что стремительное развитие «комикетто»[102], а также литературное творчество Мото Хагио, Каору Куримото, Сикико Ямааи тесно связали научную фантастику и «яои»[103].

Марико Охара

Родилась в 1959 г. в Осаке. Закончила педагогическое отделение филологического факультета женского Университета Сэйсин, специализировалась в области психологии. В 1980 г., будучи студенткой университета, представила на конкурс повесть «Кошка, которая гуляла сама по себе» («Хитори дэ аруйтэ итта нэко»), отобранную жюри. Позже Охара опубликовала ряд произведений, которые идеально отвечали требованиям тогдашней моды в научной фантастике разных жанров: «Психогинки»[104] («Мэнтару фимэру», 1985) — «киберпанк», «Вампир Эфэмэра» («Кюкэцуки Эфэмэра», 1993) — «техноготика», а также весьма претенциозной опус «Устаревшие штаты» («Арукайкку сутэйтсу», 1997) — «широкоэкранное барокко».

Марико Охара — обладательница премий «Звездная туманность» за рассказ «Водная планета» («Акуа пуранэтто», 1990)и за роман «Гибридное дитя» («Хайбриддо тяйрудо», 1991). В романе рассказывается о новейшем оружии в форме некой, не подверженной смерти и старению, сущности, способной самопроизвольно трансформироваться в совершенно разные ипостаси — в плоть и в механизм. В этом произведении выражены дух и суть «твердой» научной фантастики, которую Охара подает в кибер-феминистском ключе.

В 1994 г. Охара получила «Гран-при японской научной фантастики» за цикл рассказов «Боги, разыгравшие войну» («Сэнсо о эндзита камигамитати»). В 1998 г. она опубликовала представленный в данной антологии рассказ «День независимости в Осаке. Пусть нет любви, зато капитализм налицо» («Индэпэндэнсу дэй ин Осака. Аи ва накутомо сихонсюги») и была награждена еще одной премией «Звездная туманность».

В 1997 г. Охара вступила в яростную полемику с критиками научной фантастики, которую прозвали «дискуссией о научно-фантастическом хламе». Разумеется, Охара встала на защиту японской научной фантастики. В 1999—2000 гг. Марико Охара исполняла обязанности 10-го президента Клуба японских фантастов.

Хироэ Суга

Родилась в 1963 г. в Токио. Закончила префектуральную высшую школу Кацура. Имеет диплом профессиональной исполнительницы традиционного японского танца (ее сценическое имя — Вакаяги Кикура) и диплом преподавателя музыки (электроорган). Пишет музыку для телепрограмм и компьютерных игр. В 1980 г. Суга, еще ученица школы высшей ступени, опубликовала в Киотоском любительском журнале «Звездное скопление» («Сэйун») рассказ «Голубой полет» («Бру фурайто»), написанный в жанре «твердой» научной фантастики. В следующем году этот рассказ вышел в ежемесячнике «Драгоценность», что и стало литературным дебютом Хироэ Суги. В нем рассказывается о женщине, рожденной «из пробирки», когда эта методика получила положительную оценку в связи со стремительным освоением космического пространства. Героиня испытывает «расщепление личности», сталкиваясь с виртуальной матерью, чей образ материализовался по воле покойной. Рассказ отличается необычайным совершенством слога, и невозможно поверить, что его автор — восемнадцатилетняя школьница. «Голубой полет» получил восторженную оценку читателей и критиков. После этого успеха Хироэ Суга надолго ушла в тень, и только в 1989 г. выпустила свою первую книгу «Сьерра мерцающего леса» («Юраги-но мори-но сиэра»). Вошедший в данную антологию рассказ «Конопатая кукла» («Собакасу-но фигюа») был включен в первый сборник рассказов Суги «Клетка дождя» («Амэ-но ори», 1993), и автор получила премию «Звездная туманность» за лучший рассказ года.

Хироэ Суга, испытав сильное влияние старших по возрасту Юко Ямао и Марико Охары, в своем творчестве также отражает своеобразие «культуры отаку» (манга и анимэ). В 1999 г. за рассказ «Мальчик из Мэлсуса. История „спирального“ города» («Мэрусасу-но сенэн. „Расэн-но мати“ но моногатари») она во второй раз награждена премией «Звездная туманность» в номинации «Лучший рассказ». В 2001 г. за цикл рассказов «Вечный лес. Планета-музей» («Эйэн-но мори. Хакубуцукан вакусэй») Суга была удостоена премии Клуба японских писателей детективного жанра в номинации «Роман/цикл рассказов», а также премии «Звездная туманность» за лучший роман.

Осаму Макино

Родился в 1958 г. в Осаке. Закончил художественный факультет Осакского университета искусств. Еще в колледже начал писать для любительского журнала, который курировал сам Ясутака Цуцуй, и публиковался во время учебы в университете. В 1985 г. Макино участвовал в Первом конкурсе новичков в области фэнтэзи, представив прекрасный рассказ «Умерший город» («Мэсарэси мати»). В 1992 г. получил 1-й Гран-при «Хай! Нобэру» («Hi! Нобэру») за рассказ о сумеречном мире — «Холм, где покоится король» («Оо-но нэмуру ока»). Однако активная творческая деятельность Макино началась, пожалуй, с романа в жанре «киберпанк» — «MOUSE», о жизни детской банды уродцев, обитающих в развалинах, причем в не столь отдаленном будущем. Если считать, что жанр научной фантастики начал развиваться в Японии с повести Сакё Комацу «Японское племя апачей», где действие происходит после войны в Осаке, то Осаму Макино придал осакской буйной фантазии новый ракурс, свойственный пост-нанотехнологическому видению окружающего мира. В 2000 г. Макино награжден «Гран-при японской научной фантастики» за повесть «Королева марионеток» («Кугуцуко»). Предшествовавший ей рассказ «Повесть о бегстве» выделяется даже в блестящей антологии «2001», выпущенной Клубом японских писателей-фантастов. Именно он включен в данную антологию. Вот его сюжет: после открытия фантастического элемента «фантазиума» были изобретены лингвакуклы, дарящие людям порочные удовольствия. Однако после запрета на порнографию лингвакуклам приходит конец... Как знать, не уготована ли подобная участь и жанру научной фантастики?..

Примечания

1

Хардисон-младший О.Б. — американский литературовед и культуролог.

2

Школа «Баухауз» — высшая школа строительства и художественного конструирования, основанная в 1919 г. в Германии.

3

«Палп-фикшн» — буквально «литература на дешевой бумаге», термин для обозначения литературы «низких» жанров, «чтива». Фильм Квентина Тарантино «Pulp Fiction» в российском прокате шел под названием «Криминальное чтиво».

4

Джеймс Типтри-младший — псевдоним американской писательницы Алисы Шелдон (1915—1987). С 1952 по 1955 г. — ответственная сотрудница ЦРУ, которое Шелдон самовольно покинула, взяв вымышленную фамилию. Сделала блестящую карьеру в научной фантастике. Тайна псевдонима открылась только после самоубийства Шелдон и ее мужа, совершенного супругами по сговору.

5

Гибсон Уильям и Стерлинг Брюс — лидеры и идеологи движения «киберпанк», одного из субжанров современной научной фантастики, «родоначальником» которого стал культовый роман Уильяма Гибсона «Невромант» (1984). «Киберпанк» был задуман как своего рода внутрижанровая революция, но не прожил в научной фантастике и двух десятилетий и распался на множество течений — в том числе и внелитературных. Сегодня под киберпанком в литературе каждый понимает свое.

6

Дистопия — направление в научно-фантастической литературе, авторы которого рисуют мир (не обязательно будущего) худшим, чем нынешний. Часто вместо «дистопии» используют, не совсем корректно, термин «антиутопия».

7

Эпоха Мэйдзи — 1867—1912 гг., эпоха Тайсё — 1912—1929 гг., эпоха Сёва — 1925—1989 гг.

8

Имеется в виду национальное японское блюдо «отядзукэ» — вареный рис, политый чаем. Такое блюдо можно проглотить в один присест.

9

«Новая Волна» — движение, возникшее в британской научной фантастике в начале 1960-х годов и позже перекочевавшее в фантастику американскую, западноевропейскую и пр. «Новая Волна» переориентировала писателей-фантастов с «космических далей» на потемки человеческой души, а также значительно обогатила изобразительную палитру научной фантастики.

10

«Имаджинэйшн» (буквально: «воображение») — видимо, автор имеет в виду прежнее определение фантастической литературы — «литературы воображения»; в самостоятельный жанр научная фантастика выделилась на рубеже XIX—XX вв.

11

«Инсайдерская литература» рассматривает героя литературного произведения, прежде всего, как человека социума в противовес «аутсайдерской» литературе, родившейся в Англии в 50-е годы (движение «сердитые молодые люди»).

12

«Твердая» научная фантастика — условное обозначение того направления современной НФ литературы, которое отражает в большей мере проблематику естественных наук в отличие от «мягкой», связанной с гуманитарными науками (в первую очередь, история, психология, социология).

13

«Новый роман» («антироман») — разновидность французской модернистской прозы 1950—1960-х гг. (Ален Роб Грийе, Натали Саррот, Мишель Бютор и др., провозгласившие «смерть традиционной повествовательной прозы» и переход к литературе без фабулы и без героя).

14

«Металитература» — направление современной литературы, главным и единственным объектом которой является сама литература.

15

«Гиперлитература» — термин, принадлежащий японскому писателю-фантасту Ясутаке Цуцуй. Он ввел его в обиход примерно в то же время, когда возникло понятие «сверхлитература». По сути дела «гиперлитература» представляет собой литературную гиперболу в масштабе целого произведения и позволяет автору эффективно разоблачать ложь и пороки общества, скрытые под маской ханжеской благопристойности.

16

«Сверхлитература» — термин, впервые выдвинутый американским писателем-авангардистом и критиком Рэймондом Федерманом (1975). Он, в частности, писал, что, когда литература становится придатком, дополнением к культуре, она более не может называть себя «литературой». В эпоху, когда сама реальность превосходит вымысел, право на существование, по его мнению, обретает только «сверхлитература», которая способна воскресить веру человека в силу своего воображения.

17

Сувин Дарко — известный югославский литературовед-структуралист, специалист по научной фантастике. Последние десятилетия живет в Канаде.

18

JSF (Japanese Science Fiction) — японская научная фантастика.

19

Речь идет о фарсовой, «черно-юмористической» фантастике в духе Курта Воннегута, чей программный роман «Slapstick» был переведен на русский язык под названием «Балаганчик».

20

«Слипстрим» (англ. «воздушный поток») — термин, изобретенный Брюсом Стерлингом по аналогии с мейнстрим (основной поток художественной литературы) для обозначения произведений, содержащих научно-фантастические элементы, но тем не менее не относящихся к жанру научной фантастики.

21

Маккэффри Ларри —американский литературовед, один из ведущих специалистов в области научной фантастики («киберпанк» и др.).

22

«Японоид» — термин, предложенный автором данной статьи. Он полагает, что после II Мировой войны в результате насильственного слияния японской и американской культур японцы утратили свою национальную сущность, превратившись в «химерических, кибергоподобных и иллюзорных гибридов». Термин носит транснациональный характер.

23

«Альтернативная история» — субжанр научной фантастики, авторы которого реконструируют воображаемую «параллельную» историю по принципу «что было бы, если?..».

24

Непереводимая игра слов. По-японски название «Партия безумного чаепития» звучит как «Кёсато», что созвучно с «Кёсанто» — Коммунистическая партия.

25

«Широкоэкранное барокко» — термин, впервые примененный известным английским писателем-фантастом и критиком Брайаном Олдиссом для характеристики творчества его американского коллеги Альфреда Бестера, отличающегося богатой орнаментацией и колоритными деталями.

26

Слово «отаку» в современном японском языке означает «фанатик», «энтузиаст». Часто употребляется в смысле «некто, кто фанатично любит анимэ, манга, компьютерные игры и пр.».

27

«Техноготика» — разновидность современной поп-музыки, своего рода жанровый гибрид, соединяющий в себе жестко рациональный, «механистичный» стиль «техно» и романтическую недосказанность литературной «готики». В том же смысле применим к литературному творчеству.

28

«Нанотехнология» — буквально: технология, оперирующая с бесконечно малыми объектами, размеры которых сравнимы с размерами атомов.

29

Ōi detekoi! by Shin'ichi Hoshi

Copyright © 1961 by Kayo ко Hoshi, © В. Скальник, перевод на русский язык, 2004

30

Gorudiasu no musubime by Sakyo Komatsu

Copyright © 1976 by Sakyo Komatsu, © Л. Левин, перевод на русский язык, 2004

31

Твердость по Роквеллу определяют с помощью алмазной пирамидки. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. перев.)

32

ВОЗ — Всемирная Организация Здравоохранения.

33

Betonamu kankō kōsha by Yasutaka Tsutsui

Copyright © 1967 by Yasutaka Tsutsui, © Л. Розовская, перевод на русский язык, 2004

34

Секта Нитирэн — одна из наиболее значимых школ японского буддизма, основанная в XIII веке монахом по имени Нитирэн.

35

Мэйдзи дзингу — главный синтоистский храм в Токио.

36

Тории — непременный атрибут любого синтоистского храма — ворота с двумя поперечными перекладинами.

37

Каннон — богиня милосердия, одно из наиболее популярных божеств японского буддизма. С приходом христианства в Японию Богоматерь стали отождествлять именно с Каннон.

38

Хайдэн — зал для молитвы, где стоит алтарь, перед которым установлен продолговатый ящик с решетчатым верхом, куда бросают пожертвования. Молящиеся дергают за шнур, к которому прикреплен колокольчик, бросают в ящик деньги и три раза хлопают в ладоши, призывая божество данного храма.

39

Кокэси — традиционная деревянная кукла, японский аналог матрешки.

40

Торагодзэн — имя известной гетеры, впоследствии ушедшей в монастырь.

41

В Праздник цветов — Ханамацури — отмечают день рождения Будды. Прихожане храма поливают статуи Будды цветочным чаем аматя.

42

Моти — тягучие рисовые лепешки, традиционное новогоднее блюдо в Японии.

43

Айну — коренная народность японских островов.

44

Yawarakai tokei by Yoshio Aramaki

Copyright © 1971 by Yoshio Aramaki, © Ю. Колоскова, перевод на русский язык, 2004

45

Пожалуй, сейчас не найдется человека, которому неизвестно имя Сальвадора Дали, художника-сюрреалиста. Главной особенностью его Творчества является изобретенный им паранойяльно-критический метод. Дали намеревался, используя паранойяльные галлюцинации, активно способствовать падению мира реальности. По его словам, нашему страшному врагу в лице технической революции мы можем противопоставить лишь разрушительную силу и непрерывность наших снов. (Прим. авт.)

46

Необходимо различать «Дали» и Дали. Это совершенно разные персонажи. (Прим. авт.)

47

Пейоты — вид мексиканских кактусов. Считается, что содержащиеся в них вещества — алкалоид и мескалин вызывают галлюцинации, сходные с действием ЛСД. В пустынях «Моего» Марса тоже произрастают кактусы схожего вида. (Прим. авт.)

48

Создатели развлекательных механизмов в эпоху маньеризма. В отличие от настоящих специалистов не обладали особенной преданностью делу прогресса и идеям технократического общества. (Прим. авт.)

49

Фобос — первый спутник Марса. «Я» придерживается теории, согласно которой Фобос был искусственным спутником, запущенным первоначальными обитателями Марса. (Прим. авт.)

50

Нирвана — термин, используемый в психоанализе, обозначает влечение человека к смерти.

51

Джорджо де Кирико — итальянский художник, один из основателей метафизической школы живописи.

52

Дали говорил, что его модели не более чем заливное из свиных ножек. Он считал скелет воплощением объективности, а мясо — символом безумия. Дали отмечал, что в заливном кости находятся внутри желе, в то время как гигантские креветки и прочие ракообразные «носят костяк снаружи и берегут под ним нежную мякоть», противопоставляя безумию объективность. В любом случае, для того чтобы понять творчество Дали, необходимо овладеть его паранойяльно-критическим методом, при помощи которого созданы «Мягкие часы» и другие знаменитые произведения художника. (Прим. авт.)

53

Kosho kitan by Jun'ya Yokota

Copyright © 1997 by Jun'ya Yokota, © Г. Дуткина, перевод на русский язык, 2004

54

Сан — суффикс вежливости в японском языке.

55

Кун — суффикс вежливости в японском языке. Носит несколько более фамильярный оттенок, чем «сан».

56

Mia e okuru shinju by Shinji Kajio

Copyright © 1971 by Shinji Kajio, © В. Скальник, перевод на русский язык, 2004

57

Бэнкэй — буддийский монах (XII в.), широко известный по героическим сказаниям своим могучим телосложением и неукротимым нравом.

58

Перевод М. П. Кудинова.

59

«Кто знает, куда уходит время?» (англ.)

60

Хатико — кличка известной в Японии собаки, преданной своему хозяину. Каждое утро пес, провожая его на работу, бежал за ним до поезда, а вечером у поезда же встречал. И даже после смерти хозяина Хатико многие годы по вечерам прибегал к поезду с надеждой встретить его. В центре Токио установлен памятник верной собаке. О ней был снят художественный фильм.

61

Enkinhō by Yuko Yamao

Copyright © 1977 by Yuko Yamao, © Л. Розовская, перевод на русский язык

62

Kitsune to odore by Chōhei Kanbayashi

Copyright © 1979 by Chōhei Kanbayashi, © Т. Розанова, перевод на русский язык, 2004

63

Бэнкэй — буддийский монах (XII в.), широко известный по героическим сказаниям своим могучим телосложением и неукротимым нравом.

64

Мирин — сладкое сакэ, используемое в кулинарии.

65

Спящий (исп.).

66

Tasogare-kyō by Azusa Noa

Copyright © 1994 by Azusa Noa, © Ю. Колоскова, перевод на русский язык, 2000

67

Так в классической японской литературе традиционно называли императора.

68

Магический обряд, при котором хлопок руками, приветствующий богов, производится в направлении, противоположенном обычному.

69

Считалось, что звук свистящей тетивы отгоняет злых духов.

70

Айо — японский художник. Радуга — один из главных мотивов его полотен.

71

Independensu dei (Independence day) in Ōsaka by Mariko Ōhara

Copyright © 1997 by Mariko Ōhara, © Т.Редько-Добровольская, перевод на русский язык, 2004

72

Эпоха Муромати — 1392—1573 гг.

73

Эпоха Мэйдзи — 1867—1912 гг.

74

Нинтоку — согласно официальной хронологии, правил с 313 по 399 г.

75

«Кодзики» — древнейший памятник японской письменной литературы, летописно-мифологический свод, составленный в 712 г.

76

Принц Оосадзаки — имя, данное при рождении будущему императору Нинтоку.

77

Тоётоми Хидэёси (1536—1598) — могущественный феодал и полководец, объединитель Японии.

78

Эпоха Эдо — XVII — первая половина XIX в. Именуется так по названию тогдашней столицы Японии (с 1869 г. — Токио).

79

Идейное течение, зародившееся в XVII в. В противоположность так называемой «китайской учености», преследовало цель возрождения «исконно японских» духовных ценностей на основа литературных памятников старины.

80

Ихара Сайкаку (1642—1693) — великий японский романист. Тикамацу Мондзаэмон (1653—1725) — драматург, стяжавший славу «японского Шекспира». Уэда Акинари (1734—1809) — крупнейший прозаик, приверженец школы «национальной науки».

81

Квартал Дотомбори расположен в торгово-увеселительном районе Минами в южной части Осаки.

82

Кукла «куидаорэ» — одна из достопримечательностей квартала Дотомбори и своеобразный символ Осаки. «Куидаорэ» по смыслу близко к понятию «чревоугодие». Согласно японской пословице, житель Киото, если у него заведутся деньги, истратит их на дорогое кимоно, токиец — на развлечения, а житель Осаки большую часть проест и пропьет, а остальное отнесет в банк.

83

Каринто — сухое печенье из пшеничной муки, изжаренное в масле и посыпанное сахаром. Напоминает наш «хворост».

84

Имеется в виду начальный эпизод романа Ясунари Кавабаты (1899—1972) «Снежная страна».

85

Цутэнкаку (букв. «Башня,уходящая в небо») — сооружение, возведенное в Осаке в 1912 г. в подражание парижской Эйфелевой башне. Во время Второй мировой войны было разрушено. Отстроено заново в 1956 г. Представляет собой стальную башню высотой 103 м.

86

Мисо — здесь: паста из внутренностей крабов.

87

Додзё Рокусабуро (Митиба) — знаменитый повар, ценимый знатоками японской кухни. Прославился на всю страну как создатель оригинальных рецептов супов быстрого приготовления.

88

Хироюки Сакаи — известный кулинар и ресторатор, специализирующийся на блюдах французской кухни.

89

Такояки — колобки из теста, смешанного с кусочками осьминога (по-японски — «тако»), зеленого лука и имбиря. Пекутся на особом противне с круглыми ячейками.

90

Кицунэ-удон (букв, «лисья лапша») — популярное блюдо: лапша в рыбном бульоне, приправленная соевым соусом и посыпанная кусочками обжаренного соевого творога, который, согласно народным легендам, служит любимым лакомством лисиц.

91

Фугу — экзотическая рыба, содержащая смертельный яд. Ее приготовление требует особого искусства.

92

Окономияки — японская пицца. Поливается сверху острым соусом.

93

Баттэра — одна из местных разновидностей суси, получившая свое название от португальского слова, означающего «шлюпка». Поверх плоского продолговатого катышка вареного риса кладется ломтик сдобренной солью и уксусом макрели.

94

Ёкояма — губернатор префектуры Осака с 1995 по 1999 г. Получил прозвище «Нокк» (англ. knock — удар, наскок) благодаря экстравагантной манере поведения.

95

Ониси Джимми (род. в 1964 г.) — популярный художник и дизайнер.

96

Sobakasu no figyua by Hiroe Suga

Copyright © 1993 by Hiroe Suga, © Ю. Колоскова, перевод на русский язык, 2004

97

Nigeyuku monogatari no hanashi by Osamu Makino

Copyright © 2000 by Osamu Makino, © Л.Розовская, перевод на русский язык, 2004

98

«Симуляционный роман» — роман, повествующий о воображаемых событиях, как о реальных фактах реальной действительности. (Другое название — жанр «альтернативной истории».)

99

Новое время (Киндай) — исторический этап, начавшийся с 1986 года (период капиталистической Японии).

100

«Паропанк» — один из субжанров научной фантастики (по аналогии с «киберпанком»), к нему относятся произведения, историческим фоном для которых служит XIX век (Век Пара), преимущественно викторианская Англия (героями «паропанковых» романов могут быть как реальные люди, так и литературные персонажи).

101

Тэнноизм — здесь: культ монархической власти в Японии, основанной на обожествлении императора. Основой тэнноизма является государственный синтоизм, фактически заменивший множество богов одним «живым богом» — императором. Теоретическим обоснованием тэнноизма стал комплекс представлений «кокутай» (в вольном переводе — «национальная сущность», дословно — «тело государства»). Понятие «кокутай» подразумевает божественное происхождение японского народа и его государства, непрерывность в веках императорской династии, национальную самобытность японцев, воплощающуюся в таких чертах, как высокая нравственность, верноподданность и сыновняя почтительность.

102

«Комикетто» (сокр. от «Comic Market») — рынок любительских журналов, посвященных манга и анимэ (комиксов и анимации в японском стиле).

103

«Яои» —жанр манга и коротких рассказов для женщин, где в романтическом ключе повествуется о сексуальных отношениях, прежде всего между мужчинами. Жанр зародился в Японии и быстро распространился по всему миру.

104

В сб: «Она» (Новая японская проза). М.: Иностранка, 2001. Перевод Е. Маевского.

Content

Гордиев узел

Между японской научной фантастикой и научно-фантастической Японией

1. Век научной фантастики

2. Становление в Японии жанра научной фантастики

3. Первые «три поколения». 60-е—80-е годы XX века

4. «Четвертое поколение» или появление JSF. Поворот к новому веку

5. Канонические произведения. История японской фантастики в зеркале данной антологии

Синъити Хоси. Эй, выходи!

Сакё Комацу. Гордиев узел

Ясутака Цуцуи. Вьетнамское турбюро

Ёсио Арамаки. Мягкие часы

Дзюнъя Ёкота. Необычайное происшествие с антикварной книгой

Синдзи Кадзио. Жемчужинка для Миа

Юко Ямао. Перспектива

Тёхэй Камбаяси. Потанцуй с лисой

Адзуса Ноа. Сумеречная страна (el dormido)

Марико Охара. День независимости в Осаке (Пусть нет любви, зато капитализм налицо)

Хироэ Суга. Конопатая кукла

Осаму Макино. Повесть о бегстве

Краткие сведения об авторах

Примечания