Пелам Гренвилл Вудхаус

ЛЮБОВЬ НА ФОНЕ КУР

Глава I

ПИСЬМО С ПОСТСКРИПТУМОМ

— Вчера вечером, когда вы еще не вернулись, сэр, к вам заходил джентльмен, — сказала миссис Медли, моя квартирная хозяйка, убирая со стола последние остатки завтрака.

— Да? — сказал я на свой благодушный лад.

— Джентльмен, — произнесла миссис Медли задумчиво, — с очень мощным голосом.

— Карузо?

— Сэр?

— Я сказал: он не назвал свою фамилию?

— Да, сэр. Мистер Укридж.

— Моя пресвятая тетушка!

— Сэр!

— Нет, нет, я так.

— Благодарю вас, сэр, — сказала миссис Медли, покидая мое присутствие.

Укридж! Чтоб ему! Мы не виделись годы и годы, и, хотя, как правило, я всегда рад повидать друзей своей юности, когда те заглядывают поболтать, я не был уверен, что в данный момент выдержу большую дозу Укриджа. Крепкий субъект и в физическом и в моральном смысле слова, он отличался слишком уж большой прыгучестью на вкус человека, ведущего, вроде меня, уединенную интеллектуальную жизнь, и уж тем более теперь, когда я обдумывал замысел нового романа — работа, полная ловушек, требующая полнейшей тишины и безлюдья. А опыт научил меня, что стоило Укриджу оказаться где-нибудь поблизости, как возникал вихрь событий и о размышлениях можно было забыть. Укридж принадлежит к тому типу людей, которые приглашают вас в ресторан на обед, занимают у вас деньги, чтобы уплатить по счету, и завершают вечер, втянув вас в драку с извозчиком. Я, бывало, отправлялся с Укриджем на балы в Ковент-Гардене, и предрассветные сумерки заставали меня удирающим во все лопатки по Генриетта-стрит от разъяренных лоточников, торгующих фруктами.

Я задумался над тем, откуда он узнал мой адрес, но почти сразу же свет на эту тайну пролила миссис Медли, вернувшаяся с письмом в руке.

— Оно пришло с утренней почтой, сэр, но по ошибке было доставлено в дом номер двадцать.

— А! Благодарю вас.

— Благодарю ВАС, сэр, — сказала миссис Медли.

Я узнал почерк. Письмо с девонширским штампом было от моего друга-художника, некоего Ликфорда, который в то время странствовал с этюдником по западным графствам. Неделю назад я проводил его на вокзал Ватерлоо и теперь вспомнил, как, возвращаясь с вокзала, пожалел, что у меня недостает энергии упаковать саквояж и отправиться куда-нибудь в деревню. Ненавижу Лондон в июле!

Письмо было длинным, но меня особенно заинтересовал постскриптум:

«…кстати, в Йовиле я повстречался с нашим давним другом Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, ты только подумай! Живой и здоровый — ростом не меньше шести футов двух дюймов и на редкость солиден в обхвате. Я полагал, что он все еще за границей. Мне было известно только, что он уплыл в Буэнос-Айрес на судне для перевозки скота со взятой взаймы курительной трубкой в качестве багажа. Выяснилось, что он уже некоторое время, как вернулся в Англию. Встретился я с ним в буфете на вокзале в Йовиле. Я ждал поезда из Лондона, а он делал пересадку, направляясь в столицу. Открывая дверь, я услышал мощный голос, призывавший даму за стойкой „плеснуть в оловянную кружку“, а затем узрел С. Ф. У. собственной персоной в гнуснейшем сером костюме спортивного покроя (бьюсь об заклад, в том же самом, какой был на нем при нашем последнем свидании), в пенсне, как обычно присобаченном к ушам проволочками от шипучки, и с парой дюймов голой шеи между нижней кромкой воротничка и верхней границей пиджака — ну, ты помнишь, как у него ни одна запонка долго не удерживалась. И еще на нем был макинтош, хотя жара стояла несусветная.

Он приветствовал меня восторженными воплями. И слушать не хотел, чтобы угощал я. Настоял на том, чтобы играть роль хозяина. Когда мы допили, он порылся в карманах, с видом огорченным и удивленным, и отвел меня в сторонку. „Послушай, Лики, старый конь, — сказал он, — ты знаешь, я никогда не беру взаймы. Это против моих принципов. Но мне просто необходима парочка шиллингов. Не мог бы ты, дорогой мой, одолжить мне парочку шиллингов до четверга? И вот что (голосом, дрожащим от эмоций): я оставлю тебе его (вытаскивает омерзительный трехпенсовик с дыркой, который, наверное, подобрал на улице), пока не расплачусь с тобой. Мне он дороже не знаю чего, Лики, мой мальчик. Прощальный подарок дорогой, дорогой мне особы, когда мы расставались много лет назад… Так тяжко… И все же — нет, нет… Ты должен взять его. Лики, старина, пожмем друг другу руки, старый конь. Пожмем, мой мальчик“. Затем он, пошатываясь от наплыва чувств, побрел к стойке и расплатился из пяти шиллингов, суммы, которую назвал по размышлении. Он осведомился о тебе и сказал, что ты один из благороднейших людей в мире. Я дал ему твой адрес: увильнуть не удалось, но на твоем месте я бы исчез, пока есть время».

Совет показался мне очень здравым, достойным того, чтобы ему последовать. Мне ведь требовалось переменить обстановку. Лондон, возможно, вполне устраивал доктора Джонсона, лексикографа, но летом это не место для заурядных людей. Чтобы не обмануть ожиданий моих читателей (на что выразил любезную надежду критик еженедельника, рассматривая мое последнее произведение), мне требовался тихий приют в какой-нибудь сельской местности.

Я позвонил.

— Сэр? — сказала миссис Медли.

— Я уезжаю на время, — сказал я.

— Да, сэр.

— Не знаю куда. Я пришлю вам адрес для пересылки писем.

— Да, сэр.

— И если мистер Укридж снова зайдет…

Меня перебил громовый стук во входную дверь. Что-то словно подсказало мне, чья рука сжимает дверной молоток. Я услышал шаги миссис Медли, пересекающие переднюю. Щелкнул замок. Волна оглушительных звуков взметнулась вверх по лестнице.

— Мистер Гарнет дома? Где он? Проводите меня к старому коню. Где муж гнева? Предъявите сына Велиала!

Последовал грохочущий топот вверх по ступенькам, сотрясающий дом.

— Гарнет! Где ты, малышок? Гарнет!! ГАРНЕТ!!!

И среди меня возник Стэнли Фиверстоунхо.

Глава II

МИСТЕР И МИССИС С. Ф. УКРИДЖ

Я часто задумывался над тем, что «Кто есть кто», хотя и солидный и благонамеренный фолиант, игнорирует слишком большое число великих людей Англии. Он недостаточно всеобъемлющ. Я-то в нем значусь, угнездившись среди других «Г»:

«ГАРНЕТ Джереми, ед. с. покойного Генри Гарнета, священника Мидлфолда, Сейлоп; автор. Публикации: „Посторонний“, „Маневры Артура“. Хобби: крикет, футбол, плаванье, гольф. Клубы: „Артс“».

Но если вы попробуете найти среди «У» УКРИДЖА Стэнли Фиверстоунхо, подробности бурной карьеры которого действительно составили бы интересное чтение, то не обнаружите ни малейшего упоминания о нем. Более чем несправедливо, хотя Укридж, по-моему, переносит это упущение с достойной стойкостью. Чтобы натренироваться в достойной стойкости, в распоряжении этого хлебнувшего горя человека была вся жизнь.

Впрочем, он, казалось, пребывал в обычном своем жизнерадостном настроении, когда ворвался в комнату, придерживая пенсне, которое даже проволочки от шипучки редко удерживали в покое долее двух минут подряд.

— Дорогой мой старикан! — заорал он, прыгая ко мне и стискивая мою руку в пожатии, сильно смахивавшем на лошадиный укус. — Как ты поживаешь, старый лось? Ну, превосходно. Черт побери, это чудесно, а?

Он метнулся к двери и выглянул наружу.

— Иди же, Милли! Возьми ноги в руки. Тут старина Гарнет, и выглядит совсем таким, как всегда. Дьявольский красавец! Будешь рада, что пришла, когда увидишь его! Куда там зоопарку!

Из-за угла Укриджа появилась молодая женщина и мило улыбнулась.

— Гарнет, старый конь, — сказал Укридж с некоторой гордостью, — это ОНА! Украшение домашнего очага. Спутница и радостей, и печалей, и всего прочего. Собственно говоря, — он перешел на глубоко конфиденциальный тон, — моя жена.

Я неловко поклонился.

Образ женатого Укриджа как-то не сразу укладывался в голове.

— Выше хвост, старый конь, — подбодрил Укридж (у него была патологическая привычка награждать этим титулом всех и каждого. В дни его учительства — на одном вираже его яркой карьеры мы с ним были коллегами в штате некой частной школы — он использовал его в беседах с родителями новых учеников, и они, как правило, уходили с ощущением, что за этим кроется непринужденность Гения либо алкоголь, и уповали на лучшее. Он применял его к совершенно незнакомым людям на улицах, и был случай, когда слышали, как он отитуловал так епископа, заставив польщенного прелата онеметь). — Поражен, узнав, что я женат, а? Гарни, старина, — он понизил голос до шепота, еле слышного на той стороне улицы, — послушай моего совета и сам нырни в омут. Почувствуешь себя новым человеком. Покончи с холостячеством. Оно для идиотов. Для меня вы, холостяки, — вредные наросты на теле социальной системы. Без экивоков, старина, ты для меня просто бородавка. Иди и оженись, малышок, иди и оженись. Ах, черт! Забыл уплатить извозчику. Одолжи мне пару шиллингов, Гарни, старый друг.

Он выскочил за дверь и уже сбегал по лестнице, прежде чем эхо его заключительных слов перестало сотрясать стекла окна. Я был оставлен развлекать миссис Укридж.

До сих пор ее участие в разговоре ограничивалось милой улыбкой, видимо, она предпочитала выражать свои мысли именно так. Мало кому удается открыть рот в присутствии Укриджа. Она примостилась на краешке кресла, такая миниатюрная и тихая. Я поймал себя на том, что испытываю к ней жалостливое сочувствие. Будь я девушкой, то предпочел бы выйти замуж за вулкан. Одного глотка Укриджа, как однажды выразился наш бывший директор мрачно-задумчивым тоном, хватает надолго.

— Вы и Стэнли ведь давно знакомы, правда? — сказала бедная жертва, прерывая молчание.

— Да, о да. Несколько лет. Мы были учителями в одной школе.

Миссис Укридж наклонилась вперед. Ее округлившиеся глаза сияли.

— Правда? Ах, как мило! — восторженно сказала она.

Судя по выражению ее лица и тону ее голоса, она еще не столкнулась с отрицательными сторонами существования, неотъемлемыми от многотрудного положения миссис Стэнли Укридж.

— Он исключительно разносторонний человек, — сказал я.

— Я верю, что ему по силам все что угодно.

— Во всяком случае, прилагал он их к очень многому!

— Вы когда-нибудь разводили домашних птиц? — спросила миссис Укридж, словно бы меняя тему.

Нет, я домашних птиц никогда не разводил. Ее это как будто огорчило.

— Я надеялась, что у вас есть некоторый опыт. Стэнли, конечно, может преуспеть в чем угодно, но я считаю, что опыт всегда полезен, ведь верно?

— Да. Но…

— Я уже купила книгу за шиллинг под названием «Домашняя птица и все о ней» и последний номер «Г. О. К.».

— Г. О. К.?

— «Главное о курах». Ну, знаете, такая еженедельная газета. Но все это как-то не очень понятно. Видите ли, мы… А, вот и Стэнли! Он все объяснит.

— Ну-с, Гарни, старый конь, — сказал Укридж после еще одного энергичного восхождения по лестнице. — Давненько я тебя не видел. Все еще прыгаешь?

— Все еще, так сказать, прыгаю, — подтвердил я.

— На днях я читал твою последнюю книгу.

— Да? — сказал я польщенно. — Ну и как она тебе?

— Собственно говоря, малышок, я дальше третьей страницы не продвинулся, так как гнусный типчик в киоске сказал, что у него не бесплатная читальня. То да се, и не обошлось без некоторых неприятностей. Тем не менее она показалась мне очень умной и интересной вплоть до четвертой страницы. Но давай-ка сядем и потолкуем о деле. У меня есть к тебе деловое предложение, Гарни, старина. Да-с, одна идея на тысячу лет. Ну, а теперь помолчи и послушай меня минутку. Позволь мне вставить хотя бы одно словечко.

Он сел на стол и пододвинул стул в качестве опоры для ног. Затем снял пенсне, протер стекла, поправил за ушами проволочки от шипучки и, несколько раз хлопнув ладонью по бурому пятну на колене серых брюк, видимо в надежде избавиться от него, продолжил свою речь:

— Касательно домашней птицы.

Во мне пробудился интерес. Эта тема как будто имела обыкновение внедряться в разговоры супругов Укриджей.

— Я хочу, чтобы ты на минуту сосредоточил внимание только на мне. Я как раз говорил моей жене, когда мы шли сюда: «Только Гарнет! Умный черт, Гарнет. Так и кишит идеями». Я это сказал, Милли?

— Да, милый.

— Малышок, — внушительно произнес Укридж, — мы будем держать домашнюю птицу.

Он расположился на столе поудобнее и опрокинул чернильницу.

— Ничего, — сказал он, — впитается. Полезно для ткани. Или это касается табачного пепла на ковре? Ну, да не важно. Слушай меня! Когда я сказал, что мы будем держать домашнюю птицу, я не имел в виду чего-либо мизерного — два петуха, пара кур и мячик для гольфа в гнезде под несушкой. Мы займемся этим в большом масштабе. Мы заведем куриную ферму!

— Куриную ферму, — повторила миссис Укридж, устремив на супруга нежный и восхищенный взгляд.

— А! — сказал я, принимая на себя обязанности хора. — Куриную ферму.

— Я все продумал, малышок, дело чистое, как болотная тина. Никаких расходов, больше прибыли, быстрый оборот капитала. Куры, яйца и деньги притекают быстрее, чем успеваешь класть их в банк. Зимнее и летнее белье, подбитое шуршащими казначейскими билетами. Такая идея приходит раз в жизни. А теперь послушай меня минутку. Ты обзаводишься курицей…

— Одной курицей?

— Ну, пусть одной, удобства ради. Так мои расчеты будут нагляднее. Ну, хорошо. Курица Катрин, ты ею обзаводишься. Тебе пока ясно?

— Да. Ты обзаводишься курицей.

— Я же говорил тебе, что Гарнет все на лету схватывает, — одобрительно сообщил Укридж благоговейно внимающей ему жене. — Заметь, как он усваивает идеи? Будто полицейская ищейка. На чем бишь я остановился?

— Ты только что обзавелся курицей.

— Вот именно. Курицей. Пуляркой Присциллой. Ну, она откладывает по яйцу в каждый день недели. Ты продаешь эти яйца. Шесть штук за полкроны. Содержание курицы не стоит ничего. Доход — по меньшей мере пара шиллингов с каждой дюжины яиц. Ну, что скажешь?

— Скажу, что перепроверил бы цифры на случай ошибки.

— Ошибки! — возопил Укридж, молотя кулаками по столешнице, так что она застонала. — Ошибки? Откуда? Неужто ты не способен воспринять простейший расчет, вроде этого? Да, я забыл сказать, что первой курицей ты обзаводишься в кредит. Всякий будет рад предоставить тебе курицу в кредит. Ну, так ты сажаешь эту курицу, эту первую, исходную, полученную в кредит курицу, на яйца, чтобы она вывела цыплят. Теперь слушай внимательно. Предположим, у тебя имеется дюжина куриц. Очень хорошо. Когда каждая из этой дюжины высидит дюжину цыплят, ты отсылаешь исходных куриц тем ребятишкам, которые тебе их одолжили, прилагая благодарность за дружеский кредит; и вот тут-то ты и начинаешь собственное дело со ста сорока четырьмя бесплатными цыплятами, принадлежащими исключительно тебе. Немного погодя, когда цыплята подрастают и начинают нести яйца, тебе остается только откинуться на спинку кресла, сидеть-посиживать и обналичивать солидные чеки. Правильно, Милли?

— Да, милый.

— Мы уже все подготовили. Знаешь Комбе-Регис в Дорсетшире? На границе с Девонширом. Купание. Морской воздух. Великолепные пейзажи. Самое место для куриной фермы. Подруга Милли — девочка, с которой она училась в школе, — одолжила нам потрясный старый дом с обширными угодьями. Единственное, что нам остается, так только обзавестись курицами. Я уже заказал первую партию. Они встретят нас, когда мы приедем.

— Ну, — сказал я, — желаю тебе всяческой удачи. И обязательно пиши, как у тебя пойдет дело.

— Писать! — взревел Укридж. — Так ты же, дорогой мой старый конь, едешь с нами.

— Еду? — переспросил я ошарашенно.

— Конечно, едешь. Никаких отказов мы не примем. Верно, Милли?

— Никаких, милый.

— Разумеется, нет. Никаких отказов любого порядка. Сегодня упакуешь свой багаж, а завтра встретимся на вокзале Ватерлоо.

— Жутко любезно с вашей стороны…

— Ничуть, просто ничуточки. Все на чисто деловой ноге. Когда мы с Милли направлялись сюда, я как раз говорил ей, что ты-то нам и нужен. На куриной ферме человек с твоим фонтаном свежих идей просто незаменим. Абсолютно незаменим. Видишь ли, — продолжал Укридж, — я принадлежу к практичным ребятам. Сваренным вкрутую. Иду напролом, следуя своему нюху. А в такого рода делах в помощь практичному уму требуется рука мечтателя. Мы ждем от тебя дерзновений, малышок. Озарений и всего такого прочего. Разумеется, ты будешь получать свою долю прибыли. Само собой. Я настаиваю. Строго по-деловому между друзьями. Ну, исходя из того, что по самой скромной оценке прибыль за первый фискальный год составит… пять тысяч… Нет, лучше быть осторожнее… составит четыре с половиной тысячи… Ну, да мы обговорим все это на месте. Этим займется Милли. Она секретарь концерна. Пишет письма людям, наводя справки о курах. Как видишь, дело на мази. Сколько куриных писем ты написала на прошлой неделе, старушка?

— Десять, милый.

Укридж с торжеством обернулся ко мне:

— Слышал? Десять. Десять писем о курах. Верный путь к успеху. Напор и предприимчивость.

— На шесть не ответили, Стэнли, милый, а остальные ответили отказом.

— Не имеет значения, — сказал Укридж с величавым жестом. — Абсолютный пустяк. Суть в том, что письма были написаны. Из чего следует, что мы солидны и практичны. Ну, ты успеешь до завтра собрать свои вещи, Гарни, старый конь?

Странно, как человек достигает поворотного момента в своей жизни и даже не замечает этого. Откажись я от его приглашения, и не был бы… во всяком случае, одной редкостной возможности я бы лишился. Не всякому дано наблюдать, как Стэнли Фиверстоунхо Укридж управляет куриной фермой.

— Я подумывал отправиться куда-нибудь, где можно поиграть в гольф, — сказал я нерешительно.

— В таком случае Комбе-Регис самое для тебя место. Прямо-таки заповедник гольфа. Битком набит наилучшими игроками. Бросишь кирпич и обязательно угодишь в чемпиона-любителя. Прекрасное поле на вершине холма менее чем в полумиле от фермы. Захвати свои клюшки. Сможешь играть во второй половине дня. Серьезную работу будешь делать утром.

— Знаешь, — сказал я, — во всем, что касается домашней птицы, я ни бум-бум. Моих знаний хватает, чтобы протянуть руку за сухарным соусом, когда я вижу одну из них на тарелке перед собой, но и только.

— Превосходно! Тебя-то нам и надо. Ты будешь вкладывать в работу ум, не замутненный теориями. Тобой будет руководить только свет твоего интеллекта. А его у тебя хватает с запасом. Этот твой роман демонстрирует интеллект необычайной мощи, во всяком случае, до того места, где подлюга в киоске помешал мне читать дальше. Куровода-профессионала я не допустил бы на ферму, даже если бы он за это заплатил. Обратись он ко мне, я ему откажу. Естественный интеллект, вот что нам требуется. Итак, значит, я могу на тебя рассчитывать?

— Ну, хорошо, — сказал я медленно. — Очень любезно с вашей стороны пригласить меня.

— Из чисто деловых соображений, малышок, чистейше деловых. Итак, заметано. Поезд одиннадцать двенадцать с Ватерлоо. Смотри, не опоздай. Высматривай меня на перроне. Если я тебя увижу первым, то крикну.

Глава III

ВОКЗАЛ ВАТЕРЛОО, КОЕ-КАКИЕ ПОПУТЧИКИ И ДЕВУШКА С КАШТАНОВЫМИ ВОЛОСАМИ

Суровая строгость вокзала Ватерлоо без десяти минут одиннадцать, когда я прибыл туда ловить поезд на Комбе-Регис, заметно смягчилась благодаря некоторым проблескам солнца и деловитой суете на перронах. Носильщик забрал мой саквояж, сумку с клюшками для гольфа и назначил мне свидание На перроне номер шесть. Я купил билет и пролавировал к газетному киоску, где для повышения сбыта громким и проникновенным голосом осведомился, не располагают ли они экземпляром «Маневров Артура» Джереми Гарнета. Услышав, что они им не располагают, я укоризненно поцокал языком и порекомендовал заказать побольше экземпляров, так как спрос обещает быть огромным, а затем потратил пару шиллингов на журнал и кое-какие еженедельники. После чего, имея в запасе десять минут, отправился на поиски Укриджа.

Я обнаружил его на перроне номер шесть. Поезд одиннадцать двенадцать уже подали, и тут же я увидел, что мой носильщик прокладывает ко мне путь с саквояжем и сумкой, полной клюшек для гольфа.

— А вот и ты! — мощно провозгласил Укридж. — Молодец. Думал, ты обязательно опоздаешь.

Я обменялся рукопожатием с улыбающейся миссис Укридж.

— Я наметил купе и занял два угловых сиденья. Милли поедет в соседнем. Не любит в поездах табачного запаха. Надеюсь, в купе мы будем вдвоем. Сегодня здесь чертовски много народу. С другой стороны, чем больше в мире людей, тем больше яиц мы сможем продать. Я кишками чую, что все эти субчики — закоренелые яйцееды. Залезай, сынок. Я только провожу женушку в ее купе и сразу назад к тебе.

Я вошел в купе и остановился у двери лицом наружу в слабой надежде предотвратить вторжение попутчиков. Затем внезапно втянул голову внутрь и сел. В мою сторону направлялся пожилой джентльмен в сопровождении прелестной девушки. Нет, это был не тот тип попутчиков, которых я тщился отпугнуть. Девушку я заметил еще возле касс. Она ждала в стороне от очереди, пока пожилой джентльмен мужественно боролся за право приобрести билеты, вот почему у меня было достаточно времени, чтобы ее разглядеть. И я поспорил сам с собой, какой эпитет больше подходит к ее волосам — светло-каштановые или золотистые. В конце концов я решил в пользу каштановых. Мои глаза встретились с ее глазами всего один раз и только на миг. Они могли быть голубыми, они могли быть серыми. Уверенности у меня не было. Жизнь изобилует такими проблемами.

— Тут, мне кажется, достаточно свободно, милая Филлис, — сказал пожилой джентльмен, подходя к двери купе и заглядывая внутрь. — Ты действительно не против купе для курящих?

— Нет, папочка, нисколько.

— Ну, так я думаю… — сказал пожилой джентльмен, входя.

Его интонации указывали на ирландца. Нет, ничего похожего на диалект. Никаких типичных словечек. Однако общее впечатление создавалось ирландское.

— Отлично, — сказал он, садясь и вынимая портсигар.

Суета на платформе до этой минуты возрастала постепенно, но тут паровоз запыхтел, возникло ощущение, что поезд вот-вот тронется, и возбуждение толпы достигло предела. По перрону разносились пронзительные крики. Растерянные овцы поодиночке и повзводно метались взад и вперед, жаждущие заглядывали в двери в чаянии свободного места. Визгливые голоса приказывали неведомым «Томми» и «Эрни» не отходить от «тетеньки». В тот момент, когда вернулся Укридж, раздалось sauve qui peut[1] обезумевших железнодорожных толп — там и сям загремело наводящее ужас «Сюда! Сюда скорее!», и в следующую минуту купе заполнила лавина разгоряченных человеческих фигур.

В составе новоприбывших значились пожилая дама, откликавшаяся на «Тетеньку», очень дородная и облаченная в серое альпаковое платье, плотно прилегавшее к коже; затем отрок по имени Альберт, дитя, видимо, не слишком солнечного нрава; еще племянница лет двадцати, плотного сложения, словно бы относящаяся к жизни с глубокой апатией, а также парочка прихвостней и верных служителей. Укридж проскользнул в свой угол, ловко обойдя Альберта, было рванувшегося туда. Некоторое время Альберт взирал на него упорно и с упреком, затем опустился на сиденье рядом со мной и начал жевать что-то попахивающее анисом.

Тетенька тем временем распределяла свой солидный вес поровну между ногами ирландского джентльмена и ногами его дочери, высовываясь в окно и беседуя с приятельницей, дамой в соломенной шляпе и папильотках, окруженной тремя чумазыми шалунишками. Большая удача, сообщила она, что они успели на поезд. Согласиться с ней я никак не мог. Девушка с каштановыми волосами и глазами, которые не были ни голубыми, ни серыми, переносила тяжкое испытание, заметил я, с ангельской кротостью. Она даже улыбнулась. Случилось это, когда поезд вдруг тронулся, дернув состав, и Тетенька, отброшенная назад, села на пакет с пищей, который Альберт расположил на сиденье рядом с собой.

— Нескладуха! — заметил Альберт сдержанно.

— Альберт! Не смей так говорить с Тетенькой!

— А чего она плюхается на мой пакет? — осведомился Альберт колко.

Возник спор, что ни в малейшей мере не повлияло на жевательные способности Альберта. Аромат аниса становился все более и более дурманящим. Укридж раскурил сигару, и я понял, почему миссис Укридж предпочитала путешествовать в другом купе, ибо

И, празднуя успех, достал сигару он из тех,

Курить которые под силу лишь ему.

Я украдкой бросил взгляд через купе выяснить, как девушка переносит сочетание двух таких зол, и обнаружил, что она начала читать. Затем, когда она положила книгу, чтобы посмотреть в окно, я с дрожью, которая прокатилась вниз по моему позвоночнику, будто струйка теплой воды, увидел, что читала она «Маневры Артура». Я ахнул. Чтобы девушка выглядела такой прелестной и притом обладала редчайшим интеллектом, который помог ей выбрать для чтения меня… это выглядело почти сверхчеловеческим сочетанием двух высших степеней качества. И с еще большей истовостью я проклял в сердце своем этих назойливых наглецов, которые атаковали купе в последнюю секунду и навеки погубили мой шанс познакомиться со столь изумительной девушкой. Если бы не они, мы могли бы представиться друг другу в первые же полчаса. А чем мы оказались? Воспетыми поэтом Лонгфелло кораблями, что, встретясь в ночи, обменялись гудками! Она сойдет на каком-нибудь чертовом полустанке и исчезнет из моей жизни прежде, чем я успею сказать ей хоть слово.

Тетенька меж тем, потерпев полное фиаско в словесной стычке с Альбертом, который в словопрениях продемонстрировал мастерство будущего члена парламента от лейбористской партии, подкреплялась бутербродами с мясом. Племянница расправлялась с сосисками, запеченными в тесте. Атмосфера в купе слагалась из коктейлей разнообразных запахов, среди которых пальма первенства принадлежала сигаре Укриджа, теперь раскочегаренной вовсю.

Поезд мчался вперед, к морю. День стоял жаркий, и купе начала окутывать теплая истома. Укридж бросил окурок сигары и теперь сидел, откинувшись, открыв рот и закрыв глаза. Тетенька, все еще крепко держа обкусанный сегмент бутерброда с мясом, тяжело дышала и покачивалась с боку на бок. Альберт и племянница дремали. Челюсти Альберта систематически работали даже во сне.

— Что ты читаешь, девочка? — спросил ирландец.

— «Маневры Артура», папа. Джереми Гарнета.

Никогда бы не поверил, не услышь я собственными ушами, что мои имя и фамилия могут звучать так музыкально.

— Мне ее дала Молли М’Ичерн, когда я уезжала из аббатства. У нее целая полка книг для гостей на прощание. Книжек, которые она считает ерундовыми и не собирается хранить, понимаешь?

Этого оказалось более чем достаточно, чтобы я возненавидел мисс М’Ичерн.

— А что о ней думаешь ты?

— Мне она нравится, — ответила девушка твердо. Купе завертелось у меня перед глазами. — По-моему, она очень умная.

Что такого, если осел в книжном киоске Ватерлоо слыхом не слыхал про «Маневры Артура», а мои издатели всякий раз, когда я пытался спросить, как дела с распродажей, глядели на меня с отеческой жалостью и говорили, что роман пока еще «не идет нарасхват»? Кто угодно может накропать паршивое популярное чтиво на потребу читателям, не способным мыслить, но испечь то, что одобрит подобная девушка, может только человек с редким интеллектом, утонченностью, вкусом и всем прочим в том же духе.

— Хотела бы я знать, кто такой Джереми Гарнет, — продолжала она. — Никогда прежде о нем не слышала. Думается, он один из этих молодых стариков, вероятно с моноклем в глазу и очень собой довольный. И пожалуй, у него мало знакомых девушек. Если уж он считает Памелу типичной девушкой. А она просто тваррррь, — закончила Филлис с чувством.

Тяжкий удар для меня. Я всегда считал Памелу отлично обрисованной героиней и крайне привлекательной, эдакой милой кошечкой. Этот эпизод с ней и младшим священником в оранжерее… А когда она разговаривает с Артуром перед началом лисьей травли… Мне стало грустно, что Памела ей не понравилась. И почему-то Памела упала в моем мнении.

— Но мне нравится Артур.

Так-то лучше. Отличный типус, Артур — полный мой портрет. Если ей нравится Артур, так, значит… но что толку? Случая заговорить с ней мне не представится. Нас разделяет бездна Тетенек, Альбертов и бутербродов.

Поезд замедлил ход. Среди спящих появились симптомы пробуждения. Глаза Тетеньки открылись, обвели окрестности пустым взглядом, закрылись, снова открылись. Племянница проснулась и тотчас атаковала сосиску в тесте. Альберт и Укридж продолжали спать сном праведников.

Паровозный гудок — и поезд остановился. Выглянув, я обнаружил, что мы прибыли в Йовил. Начался исход из купе. Тетенька мгновенно преобразилась в сгусток электрической энергии, собрала пакеты, растолкала Альберта, убедительно парируя его выпады, и, наконец, возглавила выход на платформу. Ирландец и его дочь тоже встали и вышли. Я стоически провожал их взглядом. Слишком маловероятным было, что они продолжат путь.

— Где мы? — сонно вопросил Укридж. — Йовил? Теперь уже близко. Вот что, старый конь, я бы не отказался выпить.

С этими словами он закрыл глаза и погрузился в сон. И тут мой взгляд, уныло рыскавший по купе, обнаружил что-то в дальнем углу. «Маневры Артура». Девушка оставила их там.

Полагаю, последовавшее дает представление о тщеславии молодых авторов. Мне даже в голову не пришла вполне убедительная теория, что книга не забыта, а просто оставлена за ненадобностью. Нет, я думал только о том, что мое промедление обречет бедняжку на потерю, перед которой утрата сумочки или косметического набора покажется сущим пустяком.

Пять секунд спустя я оказался на платформе.

— Извините, — сказал я, — но, кажется…

— Ах, я очень вам благодарна, — сказала девушка.

Я вернулся в купе и от избытка чувств закурил трубку.

«Они синие, — сообщил я моей бессмертной душе. — Удивительно глубокой, нежной, небесной синевы, точно море в полдень».

Глава IV

ПРИБЫТИЕ

От Аксминстера до Комбе-Регис железная дорога пересекает местность, по привлекательности не уступающую никакой другой в стране, и поезд, будто отдавая должное этому факту, не развивал особой скорости. И когда мы прибыли к месту назначения, день уже клонился к вечеру.

Способы доставки багажа в Комбе-Регис близки к первобытным. Тяжелые вещи оставляются на платформе, и позднее возчик, если вспомнит про них, заглядывает на станцию и везет их вниз в долину, а затем вверх по склону в сторону, противоположную указанному на ярлыках адресу. Владелец идет пешком. Комбе-Регис — не место для хромцов и других увечных.

Укридж повел нас в направлении фермы, которая располагалась на той стороне долины с видом на лесок и поле за ним. Она была видна со станции, откуда — станция занимала вершину холма — вид открывался очень широкий.

На полпути вверх по противоположному склону мы свернули с дороги на зыбкий луг, чтобы срезать угол, объяснил Укридж. Мы пролезли сквозь живую изгородь, перебрались через ручей и еще один луг, а затем, вскарабкавшись по круче, увенчанной колючей проволокой, оказались в саду.

Укридж утер лоб и вернул пенсне на законную позицию, с которой этот оптический прибор сдвинула колючая проволока.

— Вот мы и на месте, — сказал он. — Зашли с тыла. Экономит время. Ты устала, Милли?

— Немножко, милый. Я бы выпила чаю.

— Прекрасная мысль, — согласился я.

— Все в полном порядке, — сказал Укридж. — В настоящий момент за всем присматривают крайне компетентный человек по фамилии Бийл и его супруга. Я отправил им письмо, извещая, что мы прибудем сегодня. И у них все будет тип-топ. Учись, Гарни, старый конь. Спокойная компетентность. Идеальная организованность.

К этому времени мы подошли к парадной двери. Укридж дернул проволоку колокольчика. Звон разнесся по дому, но шаги в ответ не послышались. Он дернул еще раз. Звон колокольчика в пустом доме ни с чем не спутаешь. Было ясно, что компетентный Бийл и его супруга находятся где-то еще.

— Что теперь? — спросил я.

Миссис Укридж поглядела на мужа с тихим доверием.

— Это, — сказал Укридж, прислоняясь к двери и воюя с запонкой воротничка под затылком, — напоминает мне о том, как в разгар дня в Аргентине двое других веселых молодцов и я три четверти часа пытались проникнуть в пустой дом, где вроде бы могли оказаться напитки, и мы как раз открыли дверь, когда сзади из-за дерева выскочил домовладелец с охотничьим ружьем. Объяснение с места в карьер как-то не напрашивалось. Собственно говоря, нам так и не пришлось исчерпывающе обсудить дело во всех его аспектах, как выразился бы ты, и вы просто не поверите, сколько времени уходит на то, чтобы выковырять дробины из человека. Кроме того, имелась еще и собака.

Он умолк, вспоминая счастливое прошлое, и тут история частично повторилась. Из-за двери донесся недовольный вой, сменившийся кратким гавканьем.

— Эгей! — сказал Укридж. — У Бийла есть собака. — Он раздраженно нахмурился. — Какое право, — продолжал он оскорбленным тоном, — имеет мерзкая дворняга, принадлежащая нанятому мной человеку, не пускать меня в мой собственный дом? Немножко множко. Я день и ночь надрываюсь, чтобы обеспечивать Бийла привычной ему роскошью, а когда пытаюсь войти в дом, его инфернальная псина меня облаивает. Провалиться мне, это уже слишком-слишком! — Несколько секунд он размышлял над несправедливостями судьбы. — Ну-ка подпустите меня поближе, и я урезоню этого зверя.

Он приблизил рот к замочной скважине, взревел сквозь нее: «Хороший песик!» — и тотчас дверь содрогнулась под ударом какого-то тяжелого тела. А дом огласило громкое гавканье.

— Идем к задней двери, — сказал Укридж, оставляя идею подписания мирного договора. — Залезем через кухонное окно.

Окно кухни оказалось плохо запертым. Укридж открыл его, и мы проникли внутрь. Собака, заслышав шум, промчалась по коридору и начала бросаться на дверь, царапая филенки. Укридж слушал с нарастающим негодованием.

— Милли, ты умеешь разжигать огонь. Мы с Гарнетом достанем чашки, блюдца и прочее. Когда этот негодяй Бийл явится, я ему руки-ноги поотрываю. Таким вот образом бросить нас на произвол судьбы! Обманщик до мозга костей. А еще назвался старым солдатом. Да если в его полку поддерживалась такого рода дисциплина, остается только благодарить Бога, что у нас все-таки есть еще и флот! Черт, я раскокал тарелку. Как там огонь, Милли? Я изрублю Бийла на мелкие кусочки. Что у тебя там, Гарни, старый конь? Чай? Превосходно. Где хлеб? Конец еще одной тарелке. А миссис Бийл где? Черт побери, эта баба напрашивается на убиение не меньше своего мерзавца-мужа. Кто когда слышал о кухарке, дезертирующей со своего поста в тот день, когда должны вернуться ее хозяева? Негодница! Послушайте, даю этой псине три минуты и, если она не перестанет царапать дверь, возьму скалку и выйду побеседовать с ней по душам. Немножко множко. Мой собственный дом, и что я обнаруживаю по прибытии? Чья-то гнусная псина выскребает дырки в двери и губит дорогую краску. А ну, прекрати, зверюга!

В ответ пес продолжал свое занятие с неистощимой энергией.

Глаза Укриджа засверкали за стеклами пенсне.

— Дай-ка мне добрый большой кувшин, малышок, — сказал он со зловещим хладнокровием.

Он снял с полки самый большой из стоявших там кувшинов и широким шагом направился с ним в посудомойню, откуда донесся звук льющейся воды. Он вернулся, держа кувшин обеими руками, и его лицо было лицом полководца, спланировавшего решающий стратегический удар.

— Гарни, старый конь, — сказал он, — замри на дверной ручке и, когда я подам сигнал, распахни врата пошире. Увидишь, какой сюрприз ожидает псину.

Я прикрепился к дверной ручке, как было указано. Укридж подал сигнал. На миг перед нами предстало видение ополоумевшей собаки, дворняги чистейших кровей, обрамленное дверным проемом, — сплошные глаза и клыки; затем доступ в кухню оккупировала разливающаяся лужа, а негодующее гавканье где-то в отдалении свидетельствовало, что противник обдумывает случившееся в каком-то безопасном убежище.

— Получил свое, — удовлетворенно сказал Укридж. — Находчивость, Гарни, мой мальчик, находчивость. А кое-кто так и не помешал бы разрушению прекрасной двери.

— И поскупился бы на воду для собаки, — добавил я.

Тут миссис Укридж объявила, что чайник закипел. За чашкой чая Укридж преобразился в предпринимателя.

— Когда, собственно, прибудут эти куры? Им следовало быть тут уже сегодня. Немножко слишком множко. Вот я, полный энергии и нетерпения, жду возможности приступить к управлению наисовременнейшей куриной фермой, а куриц нет и в помине! Я не могу управлять куриной фермой без куриц. Если они не прибудут завтра, я проучу этих типчиков топором. Никакие послабления недопустимы. Пусть подсуетятся. После чая я покажу тебе сад, и мы выберем место для куриного выгула. Завтра придется засучить рукава. Усердный труд начнется сразу же после завтрака.

— Предположим, — сказал я, — птицы прибудут прежде, чем мы приготовимся к их приему?

— Ничего, подождут.

— Но нельзя долго держать птиц в ящиках для перевозки.

— С этим все на мази. Дом снабжен подвалом. Пусть себе бегают там, пока мы все для них не устроим. Всегда находится выход из положения, если его поискать. Организованность, мой мальчик. Вот девиз. Спокойная компетенция.

— Надеюсь, милый, ты позволишь курам высидеть цыпляток, — сказала миссис Укридж. — Мне так хочется ухаживать за цыплятками.

— Конечно. Само собой. Моя личная идея, — сказал Укридж, — заключается вот в чем. Эти люди пришлют нам пятьдесят тех или иных куриц. Иными словами… ну, скажем, сорок пять яиц в день. Пусть они… Чтоб мне провалиться! Опять эта псина! Где кувшин?

Однако на этот раз успешному применению проверенной стратагемы нежданно помешало постороннее вмешательство. Я уже повернул ручку и готовился распахнуть дверь, а Укридж, уподобившись некой современной и повидавшей виды копии «Дискобола», пригнулся рядом со мной, держа кувшин наготове, как вдруг со стороны окна донесся голос.

— Стоять! — произнес голос. — Не то я поукладываю вас на месте!

Я отпустил ручку. Укридж уронил кувшин. Миссис Укридж уронила чашку с чаем. В окне с двустволкой в руках виднелся низенький, коренастый, рыжеволосый мужчина. Стволы его ружья, положенные на подоконник, целились прямехонько в третью пуговицу моего жилета.

Укридж испустил рев, подобный реву изголодавшегося льва:

— Бийл! Подлый беспринципный тип! На кой дьявол тебе это ружье? Почему тебя не было на месте? Чем ты занимался? Почему ты так завопил? Посмотри, к чему ты меня принудил!

Он указал на пол. Старые-престарые теннисные туфли на его ногах к этому времени щедро впитали пролитую воду.

— Ох, мистер Укридж, сэр, так это вы? — хладнокровно сказал рыжий. — Я думал, вы взломщики.

Отрывистый лай по ту сторону кухонной двери и возобновившееся царапанье привлекли внимание мистера Бийла к его верному волкодаву.

— Это Боб, — сказал он.

— Не знаю, как вы там обзываете зверюгу, — сказал Укридж. — Войди в дом и привяжи его. Поосторожнее с ружьем! Когда ты покончишь с псом, я хочу коротенько побеседовать с тобой, малышок, если ты сможешь уделить мне время и других дел у тебя не намечается.

Мистер Бийл аккуратно прислонил ружье к стене, уронил на пол кухни парочку обмякших кроликов, а затем влез в окно. Завершив этот маневр, он отступил в сторону, а осажденный гарнизон выбрался наружу тем же путем.

— Ты найдешь меня в саду, — холодно сказал Укридж. — Мне требуется объяснить тебе пару пустячков.

Мистер Бийл добродушно ухмыльнулся. Он производил впечатление человека с ровным характером.

После жаркой кухни душистый воздух в саду овеял нас приятной прохладой. И сад был очень хороший. То есть был бы, если бы о нем заботились. Я словно увидел, как сижу в шезлонге на лужайке, покуриваю и гляжу сквозь деревья на порт внизу. Вот, почувствовал я, место, где обдумывать план моего романа будет легкой и приятной задачей. Я радовался, что приехал. В этот час под окнами моей городской квартиры как раз заиграла бы особенно гнусная шарманка.

— А вот и ты, Бийл, — сказал Укридж при виде Наемного Служителя. — Ну, так что же ты можешь сказать?

Служитель призадумался, потом сказал, что вечер отличный.

— Отличный вечер? — загремел Укридж. — Да при чем тут вечер, черт дери? Я хочу знать, почему вы с миссис Бийл отсутствовали, когда мы прибыли?

— Хозяйка пошла в Аксминстер, мистер Укридж, сэр.

— У нее не было никакого права уходить в Аксминстер. В ее обязанности не входит шляться в Аксминстер. Я плачу ей гигантские суммы не за то, чтобы она ходила в Аксминстер. Вы же знали, что я приезжаю сегодня вечером.

— Нет, сэр!

— Что-о?!

— Нет, сэр.

— Бийл, — сказал Укридж со сдержанным спокойствием сильного мужчины, вынужденного повторяться, — один из нас дурак.

— Да, сэр.

— Просеем это дельце до самого дна. Вы получили мое письмо?

— Нет, сэр.

— Мое письмо с извещением, что я приеду сегодня. Вы его не получили?

— Нет, сэр.

— Послушай, Бийл, это чушь. Я уверен, что письмо отправил. Я помню, как положил его в карман для этой цели. А теперь его там нет. Видишь? Вот и все содержимое моего… Чтоб мне!

Он уставился на конверт, который извлек из грудного кармана. На деревянном лице мистера Бийла заиграла мягкая улыбка. Он кашлянул.

— Бийл, — сказал Укридж, — ты… э… видимо, произошла ошибка.

— Да, сэр.

— Ты не так виноват, как я думал.

— Нет, сэр.

Наступило молчание.

— В любом случае, — сказал Укридж вдохновенно, — я пойду и истреблю эту адскую псину. Я научу его раздирать мою дверь в клочья! Где твое ружье, Бийл?

Однако здравый смысл взял верх, и все завершилось холодным, неприхотливым, но вкусным ужином, во время которого помилованный пес против всяких ожиданий продемонстрировал разнообразные ловкие и хитрые трюки.

Глава V

ЗАСУЧИВАНИЕ РУКАВОВ

На следующий день меня разбудили льющиеся в открытое окно солнечные лучи, как раз когда дальние куранты отбивали восемь. Чудесное утро, нежаркое, душистое. Окропленная росой трава лужайки поблескивала на солнце. В кустах дрозд, в полной мере осведомленный о ранних пташках и их привилегиях, заполнял время до появления пресловутого червячка переливчатыми трелями. В плюще стайка воробьев начинала свой день с хлопотливого копошения. На гравии перед домом возлежал дворняга Боб, лениво помаргивая.

Искрение моря за деревьями обратило мои мысли к возможности искупаться. Я быстро оделся и вышел. Боб поднялся мне навстречу, повиливая нелепо длинным хвостом. Томагавк явно был надежно закопан. Инцидент с кувшином воды прочно забыт.

Пятиминутная прогулка вниз по склону в сопровождении Боба привела меня к сонному городку. Я прошел по узкой улочке и свернул направо, шагая в направлении гибрида пирса и волнолома, который проглядывал сквозь легкую дымку.

Был прилив, и, оставив одежду под охраной Боба, который тотчас использовал ее как удобное ложе, я нырнул на глубину двенадцати футов прозрачной холодной воды. Вынырнув, я сравнил ее с утренней ванной в Лондоне и почувствовал, что поступил совершенно правильно, отправившись с Укриджем в это приятное местечко. Не то чтобы я верил в безоблачную безмятежность на протяжении всего моего визита. О разведении кур я не знал ничего, но не сомневался, что Укридж знает еще меньше. Конечно, предстоят тяжкие моменты до того, как ферма превратится в доходное коммерческое предприятие. Представив себе Укриджа под знойным солнцем, в поте лица управляющимся с буйной ордой домашних птиц, я рассмеялся и захлебнулся щедрым глотком соленой воды, повернул и поплыл назад к Бобу и моей одежде.

Вернувшись на кухню, я узрел, как Укридж в рубашке, но без воротничка разделывается с солидным куском окорока. Миссис Укридж, в халатике из грубого полотна выглядевшая еще более юной и похожей на маленькую девочку, улыбнулась мне над чайником для заварки.

— Приветик, старый конь, — взревел Укридж, — где ты пропадал? Купался? Надеюсь, это тебя подготовило к работе, так как нам пора засучивать рукава.

— Птицы прибыли, мистер Гарнет, — сказала миссис Укридж, чьи глаза совсем округлились, придав ей сходство с удивленным котенком. — И их так много! Они такой шум поднимают!

В подтверждение ее слов в окно ворвалось кудахтанье, по силе и разнообразию превосходившее все, что я когда-либо слышал. Напрашивалось предположение, что все курятники Англии разом опустели, а их население в полном составе оказалось во дворе укриджской фермы.

— Да, похоже, поставщики не скряжничали, — заметил я.

— Да, толика вроде бы немалая, а? — сказал Укридж самодовольно. — Но это-то нам и требуется. Нет смысла начинать в малом масштабе. Чем количество больше, тем доход выше.

— И какие породы преобладают? — осведомился я, выражая профессиональный интерес.

— Да всякие. Моя теория, малышок, такова: не важно, какие породы мы получили, потому что несутся они все; и если мы будем продавать яйца партиями, как мы и будем их продавать, а цыплята вылупятся разнокалиберными, то просто сошлемся на злополучную случайность. Уж поверь, люди даже и не думают, какой курица породы, если у нее имеются две ноги и клюв. Поставщики были адски дотошны. «Доркинги?» — хотели они узнать. «Валяйте, — говорю я. — Волоките своих доркингов». — «Но может, вам требуется партия минорок?» — «Отлично, — говорю я. — Спускайте с цепи минорок». А они все за свое — и вот так часами бы, если бы я их не одернул. «Послушайте, мой милый старый друг студенческих лет, — сказал я ласково, но твердо главному субчику (отличный такой старикан с манерами маркиза), — послушайте, — сказал я твердо, — жизнь коротка, а мы все уже не так молоды, как прежде. Давайте не будем тратить впустую золотые часы на загадки и отгадки. Мне нужны куры. Вы продаете кур. Так снабдите меня каждой породой понемножку. Смешайте их, малышок, — сказал я. — Смешайте их хорошенько». А он так и сделал, черт подери. Иди-ка во двор, посмотри на них. Бийл их уже вывернул из ящиков. Не меньше чем по штуке любой породы, какие только наизобретали.

— Куда ты думаешь их поместить?

— Ну туда, возле лошадиного загона, как мы и решили. Самое оно. Полно грязи, чтобы в ней рыться, а когда захотят, смогут выходить на луг и клевать червяков, или чем они там питаются. Наверное, нам придется сколотить для них сегодня утром какой-нибудь навес. Отправимся в город и распорядимся, чтобы нам прислали проволочную сетку и всякое такое прочее.

— Еще нам будут нужны курятнички. Надо будет и их наготовить.

— Конечно. И наготовим. Милли, я же говорил тебе, что старина Гарнет мыслит очень свежо? Про курятнички я совсем забыл. А их нельзя купить? В кредит, конечно?

— Дешевле самим изготовить. Приобретем побольше ящиков. Подойдут из-под сахара. Сколотить несколько курятничков много времени не потребует.

Укридж с энтузиазмом хлопнул кулаком по столу и опрокинул свою чашку.

— Гарнет, старый конь, ты чудо. Успеваешь подумать обо всем. Засучиваем рукава незамедлительно и приводим место в самый что ни на есть ажур. Какой инфернальный гвалт поднимают эти пернатые! Наверное, еще не чувствуют себя во дворе как дома. Погоди, пока они не увидят компактные первоклассные особнячки, которые мы для них соорудим. Покончил с завтраком? Так идем. Милли, и ты с нами.

Рыжий Бийл, опиравшийся в позе мыслителя на дворовую калитку и с большим интересом наблюдавший за пернатой оравой по ту ее сторону, был тотчас выведен из задумчивости и отряжен в город за проволокой и ящиками из-под сахара. Укридж занял его место у калитки и обозревал птиц с благодушием владельца.

— Ну, — заметил я, — они, безусловно, поймали тебя на слове в смысле разнообразия.

Старикан с манерами маркиза, казалось, приложил максимум стараний, чтобы прислать весьма представительную коллекцию куриных пород. Имелись голубые куры, черные, белые, серые, желтые, палевые, крупные, мелкие, доркинги, минорки, кохинхины, бантамы, виандотты. Да, зрелище было, бесспорно, внушительное.

Наемный Служитель вернулся на исходе утра, предшествуемый тележкой с требуемыми сеткой и ящиками. Укридж, чей энтузиазм не терпел проволочек, тут же взялся за изготовление курятничков, а я с помощью Бийла окружал проволочной сеткой место возле лошадиного загона, избранное для куриного выгула. Не обходилось без мелких неприятностей: рык смертной муки возвестил, что молоток Укриджа опустился не совсем на то, на что следовало, а затем мои брюки сцепились с проволокой, но в целом работа продвигалась удовлетворительно. К середине дня все было настолько на мази, что Укридж счел разумным сделать перерыв для принятия пищи.

— Вот так-то, — сказал он, сияя сквозь затуманенные стекла пенсне над краем бокала. — Именно так следует с ними управляться! В таком темпе мы приведем это место в полный порядок еще до отхода ко сну. Спокойная компетентность — вот где зарыта собака! Что скажешь об этих курятничках, Бийл?

Наемный Служитель обозрел курятнички каменным взглядом.

— Видывал и похуже, сэр. — Бийл продолжил свой осмотр. — Но редко, — добавил он. Страсть Бийла к правде-матке заслужила ему непопулярность в трех полках, одном за другим.

— Они очень даже недурны, — сказал я, — но я рад, что я не курица.

— И правильно, — сказал Укридж, — учитывая, как ты натянул сетку. Они у тебя все поломают в ней шеи.

Вопреки самоотверженным трудам к наступлению темноты обиталища для кур все еще остались незавершенными. Подробности вечерней работы сохранились в письме, которое я тогда же написал моему другу Ликфорду.

«…Ты когда-нибудь играл в игру, которая называется „салки“? Мы как раз кончили играть в нее с курами, поразвлекавшись так полтора часа. Мы все смертельно устали, за исключением Наемного Служителя, который словно бы сделан из резины. Он только что отправился прогуляться по пляжу. Видимо, хочет поразмять ноги. У меня же самого такое ощущение, будто я в жизни больше шагу не сделаю. Ты и понятия не имеешь, чего стоит собрать кур и благополучно уложить их спать. Поскольку постоянная обитель для них еще не готова, мы были вынуждены запрятать некоторых в кубические ящики из-под сахара, а остальных загнать в подвал. Мне только сейчас пришло в голову, что им, собственно, для ночлега требуются насесты. Осенила меня эта идея только сейчас, и упоминать о ней Укриджу я воздержусь, не то этот неукротимый труженик примется их изготовлять и привлечет меня. В конце-то концов, курица может одну ночь и потерпеть, а я, если мне придется хотя бы палец о палец ударить, рухну без чувств.

Я считал, что нам следовало взять на вооружение принцип „медленно, но верно“. А именно: брать каждую птицу поодиночке и относить в постель. Это заняло бы порядочно времени, но обошлось бы без накладок. Но ты понимаешь, что такой план не мог привлечь Стэнли Фиверстоунхо! Он предпочитает более стремительные, более лихие маневры наполеоновского размаха. Он сказал: „Открой дворовую калитку, и пусть подлянки выйдут на простор; затем отправляйся туда же и пошли их сомкнутым строем через заднюю дверь в подвал“. Идея была великолепная, но таила в себе одну роковую неувязку. Она не учитывала, что куры могут броситься врассыпную. Мы открыли калитку, и они все разом вырвались наружу, точно публика из театра по окончании спектакля. Тогда мы окружили их для великой облавы. Секунды три казалось, что нас ждет полный успех. И тут Боб, пес Наемного Служителя, всегда готовый поучаствовать в происходящем, заливаясь лаем, вылетел из дома в самую их гущу. Последовало паническое бегство, и только Богу известно, где некоторые из этих кур находятся теперь. Во всяком случае, одна — большая и желтая, — полагаю, в настоящую минуту уже достигла Лондона. Когда я видел ее в последний раз, она неслась в том направлении со скоростью, измеряемой узлами, а Боб мчался за ней, гавкая во всю глотку. Курица показала чемпионскую резвость, заметно увеличивая расстояние между ними. Вскоре Боб, пыхтя, вернулся, видимо отказавшись от погони. Мы тем временем гонялись по всему саду, приняв тактику, которую я предложил с самого начала, но только с той разницей, что мы не ухватывали их тихо, не напрягая сил, а прежде пробегали за каждой по нескольку миль. Через некоторое время мы выработали некоторую систему. Миссис Укридж стояла у двери, мы ловили кур и вносили их в дом. Затем, когда мы спускали их в подвал, она закрывала дверь. Кроме того, мы расставили сахарные ящики Укриджа в один ряд и, поймав птицу, сажали ее в ящик и загораживали открытую сторону доской. С помощью таких экстраординарных мер мы собрали две трети птиц. Остальные рассыпались по всей Англии. Некоторые, возможно, еще находятся в Дорсетшире, но биться об заклад не стану.

Как видишь, на современнейшей куриной ферме все строится на здравых, разумных укриджских принципах. А это только начало. С уверенностью жду дальнейших интереснейших событий. Я убежден, начни Укридж разводить белых мышей, он бы сумел и этому придать волнующую лихорадочность. Сейчас он лежит на диване, курит очередную адскую сигару, пьет виски с содовой и с некоторой горечью жалуется, что в Белфасте пил виски и получше. Из подвала до моего слуха доносится еле слышное квохтанье неисчислимых кур».

Глава VI

РАССКАЗ МИСТЕРА ГАРНЕТА О НЕЖДАННОМ ВОССОЕДИНЕНИИ

День был четверг, дата — двадцать второе июля. Мы занимались куроводством уже целую неделю, и все постепенно более или менее налаживалось. Курятнички были завершены. Быть шедеврами они не претендовали, и я видел, как куры стояли перед ними в глубокой задумчивости, будто вопрошая: «Что дальше?» Но они отвечали положениям Закона о куриных курятничках, и мы принудили кур поселяться в них.

Самой тяжкой работой оказалось натягивание проволочной сетки. Эта обязанность легла на меня и на Наемного Служителя, так как Укридж гордо предпочел рук об нее не пачкать. Пока мы с Бийлом трудились на солнце до изнурения, старший партнер фирмы посиживал в шезлонге в тени, отпуская не слишком жесткие критические замечания и советы, а время от времени осыпая бранью кредиторов, довольно-таки многочисленных. Мы не прожили на ферме и дня, как он принялся в огромных количествах заказывать и нужное, и ненужное, но все в кредит. Одни запасы он приобретал в деревне, другие — в окрестных городках. На Аксминстер он наложил разорительную дань. И даже делал вылазки до самого Дорчестера. Он умел быть убедительным, и торговцы, казалось, привечали его, как любимого сына. Со всех сторон на ферму потекли потоки покупок — бакалейные товары, виски, рояль, граммофон, картины. И еще сигары в великом изобилии. Он был не из тех, кто довольствуется малым в нашей земной юдоли.

Что до финансовой стороны этих сделок, его метод был простым и мастерским. Если торговец выражал желание получить небольшой чек в счет заказа, как открыто намекнули двое-трое пошляков, он вдохновенно взывал к его сердцу.

— Черт подери, сэр, — говорил он со слезами в голосе, кладя руку на плечо сквалыжника, — это немножко множко, когда джентльмен селится в ваших местах, а вы предъявляете ему счет прежде, чем он успевает покрыть первоначальные расходы на дом. — (Отличный заход, наводящий на мысль о тратах огромных сумм. Тот факт, что дом ему предоставили бесплатно, тщательно сохранялся от посторонних ушей.) Расслабив пошляка пафосом, он переходил на более суровый тон: — Еще немного подобного, и я закрою свой счет. Да, черт возьми, я еще никогда ничего подобного не слышал!

После чего пошляк приносил извинения и удалялся прощенным с новым большим заказом.

Благодаря таким методам государственного мужа Укридж, бесспорно, превратил ферму в очень уютное место обитания. Полагаю, мы все понимали, что в один прекрасный день за полученные товары придется уплатить, но мысль эта нас не тревожила.

— Уплатим ли? — взревел Укридж в тот единственный раз, когда я рискнул коснуться этой щекотливой темы. — Конечно, мы уплатим. А почему бы и нет? Мне не нравится такое слабодушие, старый конь. Деньги еще не хлынули, признаю, но мы не должны торопить время. Вскоре мы начнем поставлять сотни яиц в неделю. Сотни! Я связался со всеми флагманами торговли — с «Уитни», «Харродс» и прочими. Вот я, сказал я им, владелец большой куриной фермы со всеми современнейшими новшествами. Вам требуются яйца, старые, сказал я, кони, я их поставляю. Я обеспечу вас столькими-то сотнями яиц в неделю, сказал я, так сколько вы даете за них? Ну, признаю, их условия не вполне дотянули до моих ожиданий, но вначале нам не следует фыркать и на низкие цены. Когда мы наладим связи, — продолжал он, — мы сможем ставить собственные условия. Сам посуди, малышок. Видел ли ты когда-нибудь мужчину, женщину или ребенка, который не поглощал бы яйцо, или не приступал бы к поглощению яйца, или как раз не закончил бы поглощать яйцо? Скажу тебе одно: доброе старое яичко — вот основа основ ежедневной жизни. Останови на улице первого встречного и спроси, чего он предпочтет лишиться: своей яичницы или своей жены, и увидишь, что он скажет! У нас в руках золотое дно, Гарни, мой мальчик. Передай-ка виски!

Результатом явилось согласие вышеупомянутых торговых домов снабдить нас партиями товаров в счет получения призрачных яиц. Укридж был удовлетворен. Он питал особую веру в яйценоскость своих куриц, которая весьма им польстила бы, если бы они могли про нее узнать. Кроме того, вера эта могла бы стимулировать их усилия в указанном направлении, до сих пор довольно вялые.

Теперь настал, как я уже упомянул, четверг, двадцать второе июля — чудесное солнечное утро, из тех, какие Провидение иногда ниспосылает просто для того, чтобы честный курильщик мог после завтрака выкурить свою трубочку в идеальных условиях. Существуют процедуры выкуривания трубок, на которые человек в грядущие годы оглядывается с чувством грустного благоговения, — выкуривание трубочки в тихой безмятежности, когда тело и дух равно отдыхают. Выкуривая вот такие трубочки, мы грезим нашими грезами и творим наши шедевры.

Моя трубка вела себя именно как такая идеальная трубочка, и пока я вольготно разгуливал по лужайке, мой роман обретал безупречную форму. Всю прошлую неделю я оставлял в небрежении литературное творчество из-за докучливых кур. Я не принадлежу к тем субъектам, чьи интеллекты трудятся в любых условиях, какие ни подсунет жизнь. Но теперь я наверстывал упущенное время. С каждым сизым облачком, покидавшим мои губы и повисавшим надо мной в недвижном воздухе, в моем мозгу проносились поразительные ситуации и ливни искрометных диалогов. Еще ничем не нарушенные полчаса — и я завершу костяк романа, который поместит меня в группу избранников на литературном поприще, у которых нет крещеных имен. Еще полчаса — и потомству я буду известен как просто «Гарнет».

— Останови ее! Хватай ее, Гарнет, старый конь!

К этому времени я забрел в куриный загон. Я посмотрел. Ко мне со всей присущей ей стремительностью бежала щуплая курочка. Я тотчас ее узнал. Эту противную саркастичную на вид птицу, которую Укридж в силу якобы ее сходства в профиль с ближайшей родственницей его жены окрестил «Тетя Элизабет». Зловредная курица, вечная зачинщица любых беспорядков в куриных владениях, птица, которая ежедневно объедалась за наш счет и кусала кормящие ее руки, решительно отказываясь снести хотя бы одно яичко. За Тетей Элизабет мчался Боб, как обычно проделывая то, чего ему проделывать никак не следовало. Замашки Боба в том, что касалось наших кур, служили непрерывным источником неприятностей. С первой же минуты он словно бы рассматривал появление птиц исключительно как дань его охотничьим талантам. Он безоговорочно считал себя гончим псом и не сомневался, что мы весьма любезно снабдили его объектами для травли.

Следом за Бобом появился Укридж. Но с одного взгляда стало ясно, что в погоне он значительной роли не играл. Заданный темп уже превысил его возможности, и он назначил меня своим заместителем с полной свободой рук.

— За ней, Гарни, старый конь! Ценнейшая птица! Ее нельзя упустить.

Кроме периодов каталепсии литературного творчества, я в принципе человек действия. Я отправил роман на полку вплоть до востребования, и мы вылетели из загона в следующем порядке: впереди Тетя Элизабет, свеженькая, как новая краска, и показывающая приличную скорость. За ней Боб, пыхтя и явно сомневаясь в своей выносливости. И наконец я, исполненный решимости, хотя и предпочел бы быть помоложе лет на пять.

После первого луга Боб, этот дилетант и беспринципный пес, махнул на погоню хвостом и небрежной походкой отошел разрывать кроличью нору, с невыносимым нахальством давая понять, что с самого начала к ней и рысил. Я упрямо продолжал работать ногами, исполненный угрюмой решимости. Я успел перехватить взгляд Тети Элизабет, когда она пронеслась мимо меня, и его презрительность задела меня за живое. Эта птица меня презирала! Я не склонен к насилию и не вспыльчив, однако у меня есть чувство собственного достоинства. Я не допущу, чтобы куры делали меня предметом насмешек. Абстрактная жажда славы, властвовавшая надо мной пять минут назад, теперь сосредоточилась на задаче сцапать эту надменно-саркастичную курицу.

До сих пор мы двигались вниз по склону, но тут пересекли дорогу, и начался подъем. Я находился в том мучительном состоянии, которое возникает, когда теряешь первое дыхание, но еще не обретаешь второго. И я был разгорячен сверх меры.

Не знаю, то ли Тетя Элизабет тоже несколько утомилась, то ли дала о себе знать наглость ее извращенной и непотребной натуры, но она перешла на шаг и даже начала что-то поклевывать в траве. Ее поведение меня взбесило. Я почувствовал уничижительное ко мне отношение и поклялся, что эта птица усечет (пусть даже — что казалось вполне вероятным — я в процессе усечения лопну) всю серьезность положения, когда за тобой гонится Д. Гарнет, автор «Маневров Артура» и т. д., человек, о чьих произведениях такой тонкий судья, как сам Пиблс, сказал в «Адвертайзере»: «Подают надежду».

Расчетливое увеличение скорости — и до моей добычи осталось чуть больше ярда. Однако Тетя Элизабет под личиной рассеянности полностью владела ситуацией. Она с усмешливым квохтаньем ускользнула от меня и вновь быстро устремилась вверх по холму.

Я последовал за ней, но что-то мне шепнуло, что я спекся. Солнце палило вовсю, концентрируя лучи на моей спине в ущерб окружающему пейзажу. Оно, казалось, преследовало меня, как луч прожектора.

Мы выбрались на равнину. Тетя Элизабет вновь перешла на шаг — единственный аллюр, доступный теперь мне. Постепенно, но я все же нагонял ее. Перед нами возникла высокая живая изгородь, и в тот момент, когда я вновь готов был к решающему броску, Тетя Элизабет с очередным усмешливым квохтаньем нырнула в изгородь головой вперед и пролавировала насквозь таинственным способом, к которому прибегают куры, пролезая сквозь живые изгороди. Я стоял, пыхтя, и тут до меня донеслось ее еле слышное стародевическое хихиканье. Оно воздействовало на меня как звук боевой трубы. В следующий миг я тоже нырнул в изгородь. Я находился в середине ее, очень разгоряченный, истомленный и грязный, когда с той стороны раздался внезапный крик:

— Готовсь! Птица справа!

И в следующий момент я с почерневшим лицом и на подгибающихся коленях выбрался на усыпанную песком дорожку чьего-то сада. Словно сквозь закопченное стекло я различил три фигуры. Затем в глазах у меня прояснилось, и я узнал две из них.

Первой оказался пожилой ирландец, который ехал с нами в одном купе. Второй была его синеглазая дочь.

Третьим в этом небольшом обществе был мужчина, мне незнакомый.

Видимо, проявив чудеса ловкости, он изловил Тетю Элизабет и теперь крепко держал, не обращая внимания на ее протесты, профессиональной хваткой поперек крыльев.

Глава VII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ENTENTE CORDIALE[2]

Бывают минуты и минуты. Данная принадлежала к категории наиболее неприятных.

Даже мой изнуренный ум понимал, что от меня требуются объяснения. Крокетная площадка ирландца — его замок, и неизвестные не могут вторгаться на нее сквозь живые изгороди, не навлекая на себя нарекания.

К несчастью, я утратил дар речи. Я мог бы осушить бочку дождевой воды, улечься и уснуть или растопить льдину легким прикосновением пальца, но вот говорить я не мог. Молчание нарушил второй мужчина, чьи руки теперь удерживали Тетю Элизабет, с виду словно покорившуюся судьбе, но внутри кипящую бессильной злобой, догадывался я, хорошо изучивший ее надменный дух. И я видел, как она косится уголком глаза, примериваясь, не представится ли случай убедительно долбануть своим орлиным клювом.

— Входите, входите, — гостеприимно сказал мужчина. — Стучать необязательно.

Я стоял, хрипло глотая воздух. И прекрасно отдавал себе отчет, что выгляжу очень и очень странно. Перед тем как погрузиться в изгородь, шляпу я снял, и моя шевелюра обогатилась прутиками и другими инородными телами. Лицо у меня было влажное и чумазое. Нижняя челюсть отвисла. А ноги словно бы отказались от меня наотрез.

— Я должен изви… — начал я и докончил фразу судорожным побулькиванием.

Пожилой джентльмен смотрел на меня с выражением негодующего изумления, сказал бы я. Его дочь, как определила моя виноватая совесть, смотрела сквозь меня. Тетя Элизабет изливала саркастическое презрение. С теплотой на меня смотрел только второй мужчина. И даже с доброй улыбкой, будто я был старым другом, забежавшим на огонек.

— Дышите глубже, — посоветовал он.

Я задышал глубже, и мое самочувствие улучшилось.

— Я должен извиниться за это вторжение, — победоносно сказал я. «Непростительное» отлично округлило бы фразу, но я воздержался: было бы дерзкой бравадой без особой надобности пускать в ход шестисложные слова. Я еще глубоко подышал. — Дело в том, что я не… знал, что за изгородью находится чей-то сад. Если вы отдадите мне мою курицу…

Я умолк. Тетя Элизабет отвернулась, словно стараясь создать впечатление, будто у нее со мной нет ничего общего. Один знаток уверял меня, что куры не способны поднимать брови, поскольку бровей у них нет. Но я готов утверждать под присягой, что в этот момент Тетя Элизабет подняла свои очень высоко. Я пойду дальше: она презрительно фыркнула.

— Вот, пожалуйста, — сказал второй мужчина. — Хотя так тяжко сказать «Прощай!».

Он протянул мне курицу, и тут-то произошел сбой. Он прекрасно выполнил свою часть операции, разжав руки, а вот я, принимая ее, допустил промашку. Тетя Элизабет, будто угорь, выскользнула из моих пальцев, секунду постояла, откинув голову набок и насмешливо меня оглядывая, затем бросилась бежать и окопалась в кустах у дальнего края лужайки.

Бывают моменты, когда даже самый целеустремленный человек чувствует, что долее не в силах вести бои с судьбой, и ему ничего не остается, кроме достойной ретирады. Но для достойной ретирады необходимо одно непременное условие. Надо знать, где находится выход. Мне это было неведомо, а потому я продолжал стоять с таким глупым видом, какого мир не видывал с начала времен. Удалиться сквозь изгородь возможным не представлялось. Если бы я мог взять ее одним изящным прыжком, это было бы достойно. Но изгородь выглядела высокой, а я в ту минуту не был способен исполнить изящный прыжок даже через скамеечку для ног.

Положение спас второй мужчина. Он как будто обладал той магнетической властью над себе подобными, которая создает прирожденных вождей. Под его началом мы превратились в регулярную армию. Общая цель — погоня за неуловимой Тетей Элизабет — сплотила нас. Едва мы приступили к действию, как ирландец уже называл меня «мой мальчик», а второй мужчина, представившийся мистером Чейзом (лейтенант, как я узнал позднее, военно-морского флота его величества), выкрикивал распоряжения мне, называя меня по фамилии. Никогда еще я не принимал участия ни в одной церемонии, где бы все формальности были отброшены так сразу. Лед был не просто разбит, он был раздроблен на миллионы осколков.

— В кусты, Гарнет! Гоните ее оттуда! — крикнул мистер Чейз. — В моем направлении, если сумеете. На левый фланг, Филлис!

Даже в эту напряженнейшую минуту я все-таки не мог не заметить, что он назвал ее по имени. Что-то зловещее, и даже сверх. Мне не понравилось, что бравые молодые лейтенанты престижной службы называют «Филлис» девушку, чьи глаза неотступно грезились мне с той секунды, когда я увидел их впервые.

Тем не менее я заполз в кусты и ткнул Тетю Элизабет под девятое ребро, если у кур есть девятые ребра. Чем дольше я изучаю кур, тем больше обнаруживаю такого, без чего они прекрасно обходятся. Мой тычок нарушил ее высокомерную невозмутимость, и она выскочила из кустов прямо туда, где ждал снявший пиджак мистер Чейз, была тут же накрыта этой частью его костюма и схвачена.

— Эссенция стратегии, — одобрительно заметил мистер Чейз, — это внезапность. Отлично сработано!

Я поблагодарил его. Он скромно уклонился от моих благодарностей. Ведь он только последовал сигналу адмирала Нельсона в Трафальгарском бою и просто исполнил свой долг, как от него ожидала Англия. Затем он представил меня пожилому ирландцу, который оказался профессором Дублинского университета по фамилии Деррик. Профессор поставил меня в известность, что всегда проводит лето в Комбе-Регис.

— Я удивился, увидев вас в Комбе-Регис, — сказал я. — Когда вы сошли в Йовиле, я предполагал, что можно больше не рассчитывать увидеть вас снова.

По-моему, я много более среднестатистического мужчины одарен умением неудачно выражать свои мысли.

— То есть я этого опасался, — добавил я.

— А, да, конечно, — сказал профессор. — Мы ехали в одном купе. То-то мне казалось, что я вас уже видел. Я никогда не забываю лица.

— Будет только тактично забыть лицо Гарнета в его нынешнем виде, — заметил мистер Чейз. — Проходя сквозь изгородь, вы прихватили с собой некоторую часть пейзажа.

— Я как раз думал… — сказал я. — Нельзя ли мне… умыться?

— Конечно, мой мальчик, конечно, — сказал профессор. — Том, отведите-ка мистера Гарнета к себе в комнату, а потом мы перекусим. Вы не откажетесь, мистер Гарнет?

Я поблагодарил его, указал на возможные неудобства, которые причиню, но он и слушать ничего не захотел, и я отправился с моим другом-лейтенантом в дом. Тетю Элизабет, к ее величайшему негодованию, мы заточили в конюшне, отдали распоряжение, чтобы ей сервировали второй завтрак, и направили свои стопы в комнату мистера Чейза.

— Так, значит, вы уже встречались с профессором? — спросил он, гостеприимно предоставив в мое распоряжение один из своих костюмов — по счастью, мы были примерно одного роста и комплекции.

— Не совсем, — сказал я. — Просто мы из Лондона ехали в одном купе.

— Милейший старикан, если гладить его по шерстке. Но… говорю вам это для вашей пользы и руководства, ведь человеку в незнакомом море требуется лоция, он очень способен взбелениться и дать залп изо всех орудий. А уж тогда — держись, и население в радиусе нескольких миль забирается на деревья. На вашем месте я не стал бы за столом упоминать сэра Эдварда Карсона.

Я обещал устоять перед этим искушением.

— Собственно говоря, лучше вообще Ирландии не касайтесь. Так будет безопаснее всего. А в остальном — любые темы по вашему выбору. Непринужденные соображения о биметаллизме будут встречены с серьезным вниманием. Изложение теории Как Поступить С Холодной Бараниной будет вполне уместно. Но только не Ирландия. Спустимся в столовую?

За столом мы узнали друг друга поближе.

— Вы охотитесь на кур для развлечения? — спросил Том Чейз, смешивая салат (он принадлежал к тем людям, которые в чем угодно словно бы чуть-чуть превосходят всех прочих). — Или по предписанию вашего врача? Если не ошибаюсь, многие доктора настоятельно это рекомендуют.

— Ни то и ни другое, — сказал я, — и, уж во всяком случае, не для развлечения. Дело в том, что меня сюда заманил один мой друг, который обзавелся куриной фермой…

Меня перебили. Они все трое рассмеялись. Том Чейз залил скатерть уксусом, на добрых два дюйма промахнувшись по салатнице.

— Неужели, — сказал он, — вы действительно происходите с этой поразительной куриной фермы? Так вы же тот, о знакомстве с кем мы молились все последние дни. В городе только о вас и говорят, если, конечно, считать Комбе-Регис городом. Обсуждают на все лады. Ваши методы новы и оригинальны, ведь верно?

— Вполне возможно. Укридж ничего о домашней птице не знает. Я знаю и того меньше. Он видит в этом преимущество. Он говорит, что в наших методах нет места предвзятости.

— Укридж! — сказал профессор. — Эту фамилию упоминал старик Доулиш. Я никогда не забываю фамилий. Он тот джентльмен, который читает лекции о содержании домашней птицы? И вы тоже?

Я поспешил отвергнуть такое предположение. Собственно, я никогда не одобрял инфернальные беседы об искусстве куроводства, которыми Укридж завел обыкновение потчевать всех, кто заглядывал к нам на ферму. Не отрицаю, было очень приятно наблюдать, как управляющий нашей фермой в розовой рубашке без воротничка и очень грязных брюках спортивного покроя наставляет более или менее развитых туземцев, однако у меня мало-помалу возникло ощущение, что таким способом мы разоблачаем наше невежество перед людьми, которые общались с домашней птицей еще в колыбели.

— Его лекции очень популярны, — сказала Филлис Деррик, весело фыркнув.

— Ему они доставляют большое удовольствие.

— Послушайте, Гарнет, — сказал Том Чейз. — Надеюсь, подобные вопросы не покажутся вам слишком фамильярными, но вы понятия не имеете, какое неукротимое участие мы все — с приличного расстояния — принимаем в вашей ферме. Всю неделю мы только о ней и разговариваем. Мне она снилась три ночи подряд. А мистер Укридж занимается фермой в коммерческих целях или как эксцентричный миллионер?

— Пока он еще не миллионер, но, полагаю, намерен вскоре стать миллионером с помощью кур. Однако вы не должны думать, будто порядки на ферме хоть в какой-то степени зависят от меня. Я всего лишь подручный. Мозговая сторона дела находится в ведении Укриджа. Сказать правду, я приехал сюда ради гольфа.

— Гольфа? — благосклонно сказал профессор Деррик тоном энтузиаста, приветствующего собрата. — Я рад, что вы играете в гольф. Нам обязательно надо будет сыграть партию-другую.

— Как только позволят мои профессиональные обязанности, — благодарно ответил я.

По окончании трапезы был крокет, игра, в которой я совсем не блистаю. Филлис Деррик и я играли против профессора с Томом Чейзом. Чейз гонял шары лишь чуть более ловко, чем я; профессор ценой сосредоточенных усилий и осторожности играл в целом неплохо, а Филлис играла мастерски.

— Я тут читала одну книгу, — сказала она, пока профессор примеривался к шару в другом конце площадки, — автора с такой же фамилией, как ваша, мистер Гарнет. Он вам не родственник?

— Мое имя Джереми, мисс Деррик.

— О, значит, ее написали вы? — Она чуть порозовела. — Так вы должны были… Нет, не важно…

— Боюсь, что да, но совершенно невольно.

— Вы знали, что я хотела сказать?

— Догадался. Вы собирались сказать, что я должен был услышать, как вы отозвались о книге в поезде. Я тогда подумал, что вы были очень снисходительны.

— Мне не понравилась ваша героиня.

— Да. А что такое «тварррь», мисс Деррик?

— Памела в вашей книге тварррь, — невнятно объяснила она.

Вскоре игра каким-то образом подошла к концу. Тонкости крокета для меня непостижимы. Но Филлис проделывала с шарами что-то поразительное и блистательное. Затем мы вернулись в дом выпить чаю. Когда я распрощался, солнце уже заходило. Я нес в руке корзинку с надежно упакованной Тетей Элизабет. Воздух был упоительно прохладен и исполнен того странного покоя, который ласково приходит на смену жаркому летнему дню. Вдали, будто в ином мире, позвякивал овечий колокольчик, сгущая тишину. В бледно-голубом небе одиноко блестела яркая звездочка.

Я заговорил с этой звездочкой:

— Она, бесспорно, была со мной очень мила. Очень.

Звездочка промолчала.

— С другой стороны, насколько я понимаю, она, получив прекрасное воспитание, была бы равно любезна с любым другим, с которым встретилась бы в отцовском доме. К тому же этот военно-морской типчик смущает мою душу. Я опасаюсь худшего.

Звездочка подмигнула.

— Он называет ее «Филлис», — сообщил я.

— Квох-квох-квох! — усмехнулась в корзинке Тетя Элизабет с тем мерзким язвительным сарказмом, который отвращает от нее всех здравомыслящих людей.

Глава VIII

УКРИДЖ ДАЕТ ДРУЖЕСКИЙ ОБЕД

— Сегодня мы ждем Эдвина, — сказала миссис Укридж.

— И Дерриков, — сказал Укридж, с обычной энергией отпиливая ломти хлеба. — Не забудь про Дерриков, Милли.

— Да, милый. Миссис Бийл приготовит прекрасный обед. Мы его вчера обсудили.

— Кто такой Эдвин? — осведомился я.

Мы кончали завтракать во второе утро после моего визита к Деррикам. Тогда, вернувшись, я поведал о своих приключениях штату фермы, подчеркивая достоинства наших соседей и их интерес к нашей деятельности, а потому на следующий день Наемный Служитель был отправлен к ним с приглашением от миссис Укридж посетить ферму и остаться пообедать.

— Эдвин? — сказал Укридж. — А! Мерзкий кот.

— Ах, Стэнли, — сказала миссис Укридж жалобно. — Вот уж нет. Он просто прелесть, мистер Гарнет. Персидский чистопородный красавец. Он брал призы.

— Он все время чего-нибудь да брал. Вот почему он не приехал с нами.

— Огромный страшный МЕРЗКИЙ пес укусил его, мистер Гарнет. — Глаза миссис Укридж округлились и засияли. — И бедному Эдвину пришлось лечь в кошачью больницу.

— И я надеюсь, — сказал Укридж, — что это пошло ему на пользу. Упер у пса обед. Под самым его носом, Гарнет, что ты на это скажешь? Естественно, собака запротестовала.

— Я так боюсь, что он испугается Боба. Он же, наверное, стал очень робким, а Боб такой буйный. Ведь правда, мистер Гарнет?

— Ничего, — сказал Укридж. — Боб его не тронет, если только он не примерится слямзить его обед. В таком случае нам придется заказать из Эдвина коврик.

— Стэнли Эдвин не нравится, — грустно констатировала миссис Укридж.

Эдвин прибыл на исходе утра и был заперт на кухне. Мне он показался красивым котом, но нервозным.

Деррики прибыли спустя два часа. Мистер Чейз их не сопровождал.

— Ему пришлось уехать в Лондон, — объяснил профессор, — не то он был бы в восторге. Мальчик очень огорчился. Ему так хотелось осмотреть ферму.

— Ну, так ждем его в следующий раз, — сказал Укридж. — Мы всегда приветствуем осмотры. Послушайте, — внезапно перебил он сам себя (мы приближались к куриному выгулу), — вы когда-нибудь бывали в Бристоле?

— Никогда, сэр, — ответил профессор.

— Дело в том, что я там несколько лет назад знавал одного точно такого же недотепистого пузанчика. Редкий весельчак! Он…

— Вот куриный выгул, профессор, — вмешался я, а мой лоб словно бы защипало, и это ощущение поползло вниз по позвоночнику. Я заметил, что походка профессора слегка одеревенела, а цвет лица у него усугубился. Непринужденная манера Укриджа изъясняться нередко действует на людей, с ним не знакомых, как удар электрического тока.

— Обратите внимание на искусность — ха-ха! — с какой натянута проволочная сетка, — лихорадочно продолжал я. — Потребовало немалых усилий. Да уж! Жаркая была работка. Прекрасные образчики куриных пород, не правда ли? Хотя и в некотором переизбытке. Ха! Ха! Впрочем, вина лежит на поставщике. Теперь мы получаем яйца в избытке. Куры вначале не желали нестись. Невозможно было их принудить.

Я продолжал говорить что подвертывалось на язык, пока не заметил, что багровость сошла с лица профессора, а его спина прямизной уже не напоминала кочергу. На данный момент положение было спасено, но невозможно было предвидеть, какие еще эксцессы позволит себе Укридж. Пока мы шли через выгул, я сумел отвести его в сторону и воззвать к его тактичности.

— Бога ради, остерегись, — зашептал я. — Ты понятия не имеешь, до чего он обидчив.

— Но я ведь вообще ничего не говорил, — ответил он изумленно.

— Черт подери, ты знаешь, что никому не понравится, чтобы его в лицо обзывали недотепистым пузанчиком.

— Как! Мой дорогой старик, да кто обращает внимание на подобные пустяки? Чопорности и официальности между нами места нет. Куда более радушно позволить себе расслабиться в тесном дружеском кругу.

Тут мы присоединились к остальным, и мной овладело свинцовое предчувствие надвигающихся бедствий. Я знал, каким становится Укридж, когда расслабляется в тесном дружеском кругу. Многие многолетние дружбы не выдерживали этого испытания.

Однако некоторое время все шло отлично. В своей роли лектора он не переходил на личности, а Филлис и ее отец держались безупречно. Они выслушивали самые залихватские его теории, и ни единый мускул не вздрагивал возле их ртов.

— А! — говорил профессор. — Неужели? Очень-очень интересно.

Всего лишь раз, когда Укридж начал описывать особенно оригинальное приспособление для повышения усердности своих кур, легонькая судорога на миг нарушила выражение благоговейной почтительности на лице Филлис.

— И вы правда не имеете никакого предыдущего опыта в куроводстве? — спросила она.

— Ни малейшего, — ответил Укридж, сияя на нее сквозь пенсне. — Ни на атом. Но я, знаете ли, способен браться за что угодно. Все получается как-то само собой.

— Понимаю, — сказала Филлис.

И все шло вот так гладко, пока я не заметил приближающуюся квадратную фигуру Наемного Служителя. Почему-то — не могу объяснить почему — у меня возникло ощущение, что он пришел сообщить дурные вести. Возможно, выражение тихого удовольствия на его физиономии показалось мне зловещим.

— Прошу прощения, мистер Укридж, сэр.

Укридж как раз достиг апогея крайне красноречивого экскурса в область куриных чувств, на которые придерживался собственных взглядов, столь же оригинальных, как и хитроумных. И был раздражен, что его перебили.

— Ну, Бийл, — сказал он, — в чем дело?

— Так кот, сэр, которого привезли нынче.

— Ах, Бийл, — взволнованно вскричала миссис Укридж, — что случилось?

— Надо было потолковать с моей хозяйкой…

— Но что случилось? Ах, Бийл, только не говорите, что Эдвин пострадал! Где он? Мой бедняжечка Эдвин!

— Надо было потолковать с моей хозяйкой…

— Если Боб его укусил, надеюсь, нос у него расцарапан, — сказала миссис Укридж мстительно.

— Надо было потолковать с моей хозяйкой, — невозмутимо повторил свой зачин Наемный Служитель, — ну, я и зашел на кухню десять минут назад. Этот кот лизал свой живот.

Повествовательный стиль Бийла привел мне на память некую книжечку, которую я читал в нежном детстве. Жаль, заголовок я напрочь забыл. Отлично написанная книжечка.

— Ну, Бийл, ну? — настаивала миссис Укридж. — Ах, да продолжайте же!

— «Привет, киса, — говорю я ему, — как живете можете, сэр?» — «Ты поосторожней, — говорит моя хозяйка. — Он такой робкий, ты не поверишь, — говорит она. — Можно сказать, только сейчас освоился», — говорит она. «Будь спок, — говорю я ей, — мы с ним друг друга понимаем. Мы с ним, — говорю я, — старые приятели. Он мой милый старый друг капрал Бэнкс». Она на это ухмыляется, мэм: в добрые старые дни много мы с ней смеялись из-за капрала Бэнкса. Он был, так сказать, нашей с ней шуткой.

— Ах, ну… пожалуйста… Бийл! Что случилось с Эдвином?

Наемный Служитель продолжал ровным невозмутимым голосом:

— Вот, значит, мы с ней толкуем, а тут забегает Боб, который тишком следовал за мной. Чуть кот увидел, как он нюхает туда-сюда, такое поднялось шипение да ругань, каких вы в жизни не слыхивали; и, провалиться мне, — продолжал мистер Бийл благодушно, — провалиться мне, старый котище как прыгнет и в одну секунду удрал в трубу, где теперь и пребывает и внимания не обращает на мою хозяйку, как она ни старается сманить его вниз.

Сенсация, как пишут в газетных заметках.

— Но он же там изжарится! — вскричала Филлис, широко раскрыв глаза.

— Да не изжарится. И наш обед тоже. Миссис Бийл всегда после завтрака гасит огонь в очаге. А вот как она сумеет разжечь его, пока этот…

Наступила пауза в три секунды: было заметно, что оратор старается овладеть собой.

— …этот кот, — благополучно договорил он, — сидит в трубе? Так что придется нам пообедать всухомятку, раз этот котяра не вылезает из трубы.

Лицо профессора вытянулось. Сидя за его столом, я подметил в нем явное пристрастие к гастрономическим радостям. Обеды всухомятку его явно не прельщали.

Всем скопом мы отправились на кухню. Миссис Бийл стояла перед пустой решеткой, посылая в трубу соблазнительные кошачьи звуки.

— Что такое, миссис Бийл? — сказал Укридж.

— Он не хочет спуститься, сэр, думает, Боб где-то поблизости. А как я могу приготовить обед на пять персон, пока он сидит в трубе, ума не приложу.

— Ткните его рукоятью метлы, — распорядился Укридж.

— Ах, не делайте больно бедняжке Эдвину, — сказала миссис Укридж.

— Я пробовала, сэр, да разве до него дотянешься? А он только еще выше залез. Чему быть, — философски добавила миссис Бийл, — того не миновать. Может, он сам спустится к ночи. Когда есть захочет.

— Ну, так мы сделаем вот что, — объявил Укридж с веселым благодушием, которое казалось (во всяком случае, мне) несколько неуместным, — устроим настоящий обед-пикник, а? Соберем все, что ни есть в кладовой, и съедим.

— Настоящий обед-пикник, — мрачно повторил профессор, и я без труда прочитал его мысли: раскаяние, что он вообще принял приглашение, и робкая надежда, что еще не поздно вывернуться.

— Это будет чудесно, — сказала Филлис.

— Э… мне кажется, дорогой сэр, — сказал ее отец, — нам никак не стоит причинять миссис Укридж и вам новые затруднения. И, если вы мне разрешите, я бы…

Укридж впал в паточное радушие. Он и слышать не хотел о том, чтобы отпустить своих гостей на голодный желудок. Он что-нибудь да состряпает, заверил он их. Окорок почти не почат, бесспорно, так. Он воззвал ко мне за подтверждением наличия банки сардин, половины холодной курицы и обильных запасов хлеба и сыра.

— В конце-то концов, — объявил он от имени всего общества с великодушной щедростью истинного энтузиаста, — что еще нам нужно в такую погоду? Прекрасный легкий холодный обед куда полезнее для нас, чем всякие горячие блюда.

Мы снова прошествовали в сад, но все словно бы пошло как-то не так. Разговор не поддерживался — то есть если исключить Укриджа, который продолжал непринужденно рассуждать на первые попавшиеся темы, не замечая того, что настроение остального общества отнюдь не солнечное и что один из его гостей все больше исполняется раздражением. Пока Укридж распространялся, я исподтишка следил за профессором, и в моей памяти замаячило зловещее предупреждение мистера Чейза о залпе из всех орудий. Что, если Укридж наступит на какую-нибудь его любимую мозоль — а этого можно было ожидать в любую секунду? Последует ужасающий взрыв. У него же, так сказать, прямо изо рта вырвали обещанный обед, подменив его меню из сардин и хлеба с сыром, что явно привело его в состояние, когда люди набрасываются на самых своих любимых и близких, раздирая их в клочья.

При виде стола, когда мы проследовали назад в столовую, меня пробрал озноб. Трапеза для очень юных или очень голодных. Бескомпромиссная холодность и очень относительная съедобность предлагаемых яств не могли не ужаснуть человека, знающего, что его желудок следует холить и нежить. Внушительный сыр взирал на нас прямо-таки с бахвальством, другого слова я не нахожу. Эдакое наглое, дерзкое nemo me impune lacessit,[3] и я заметил, что при взгляде на него профессор слегка содрогнулся. Сардины — ничего масленнее и неаппетитнее мне видеть не доводилось — покоились в своей родной банке позади ковриги хлеба. Окорок в третьей фазе убывания и курица, сильно пострадавшая за время своего предыдущего посещения стола. И наконец, черная бутылка виски, угрюмо стоящая возле прибора Укриджа. А профессор выглядел человеком, который пьет кларет урожая такого-то года, и ничего кроме.

Кое-как мы продержались во время еды, старательно втирая себе очки, будто все это очень весело и забавно, но без особого успеха. К тому времени, когда мы кончили, профессор погрузился в каменное молчание. На протяжении трапезы Укридж был ужасен. Профессор принуждал себя быть любезным. Он пытался поддерживать застольную беседу. Он рассказывал занимательные истории. И когда он раскочегаривался (его истории только выиграли бы, излагай он их энергичнее и более сжато), Укридж неизменно перебивал его каким-нибудь собственным анекдотом. Кроме того, он оспаривал почти любое мнение, высказываемое профессором. Правда, при этом он держался так по-дружески, с таким явным отсутствием намерений обидеть или задеть, что любой другой человек — или тот же самый человек, но угощаемый приличным обедом — мог бы отнестись к нему снисходительно. Но профессор, оставленный без хорошего обеда, накалился до того градуса, когда требуется отвести душу. Каждую секунду я ожидал, что вот-вот разразится буря.

И она разразилась после обеда.

Мы прогуливались по саду, и тут некий демон толкнул Укриджа, едва профессор упомянул про Дублин, пуститься в рассуждения по ирландскому вопросу. Да-да, я ждал чего-то такого, но у меня оборвалось сердце, когда это действительно произошло.

В ирландском вопросе Укридж был, вероятно, осведомлен менее любого другого представителя мужского пола в стране, но он загремел, высказывая какое-то категорическое мнение, прежде чем я успел отвести его в сторону и предупредить шепотом. А когда мне это удалось, видимо, мой шепот оказался громче, чем я думал, так как профессор меня расслышал, и мои слова сыграли роль спички, брошенной в пороховой погреб.

— Ах, так он болезненно относится к ирландскому вопросу? — загремел профессор. — Перестань, так? А с какой стати? С какой стати, сэр? Я один из самых уравновешенных людей, происходящих из Дублина, позвольте вам сказать.

— Папа…

— И позвольте сказать вам, мистер Укридж, что ваши мнения я считаю гнусными. Да, гнусными, сэр. И вы не имеете ни малейшего представления об этом предмете, сэр.

Каждое произносимое вами слово выдает ваше глубочайшее невежество. Я не желаю вас больше видеть и разговаривать с вами. Запомните это, сэр. Наше знакомство началось сегодня и сегодня же закончится. Всего вам доброго, сэр. Идем, Филлис, моя дорогая. Всего доброго, миссис Укридж.

Глава IX

DIES IRAE[4]

Хотел бы я знать, почему истории о воздаянии, угодившем не по адресу, кажутся нам смешными, а не вызывают горячего сочувствия. Я и сам много раз смеялся над ними. В книге, которую я читал незадолго до нашего холодного званого обеда, торговка, рассердившись на кондуктора омнибуса, запустила в него престарелым апельсином. Однако метательный снаряд угодил не в него, а в абсолютно безвинного зрителя. Снаряд, сообщил автор, «вдарил молодому фараончику прямо в глазное яблоко». Читая про это, я весело усмехался, но теперь, когда Рок подстроил совершенно такую же ситуацию со мной в роли молодого фараончика, забавная сторона случившегося меня в восторг не привела.

В прискорбном взрыве профессора и его уходе был повинен Укридж, и по всем законам справедливости страдать полагалось ему. Однако ущерб претерпел только я. Укриджу было абсолютно все равно. Его устраивал любой вариант. Пока профессор держался дружески, он готов был хоть час напролет беседовать с ним на любые темы, приятные и неприятные. Когда же профессор, наоборот, не пожелал иметь с нами ничего общего, это его не смутило. Пусть себе уходит — скатертью дорога. Укридж был вполне самодостаточным субъектом.

Однако для меня вопрос стоял крайне серьезно. Более чем серьезно. Если свои обязанности историка я выполнял на достаточном уровне, читатель к этому моменту уже не может оставаться в заблуждении относительно моих чувств.

Не как другие я любил.

Моя любовь присловьем стала,

О ней весь город говорил,

Тот, где она красой блистала.

Впрочем, сама любовь, к счастью, не была совсем уж такой, однако, безусловно, подлинной и раздирающей душу. Кто-нибудь, кто любит жонглировать цифрами, быть может, напишет страничку-другую увлекательной статистики, иллюстрирующей рост любви. В некоторых случаях рост этот, кажется, протекает медленно. Ну, а у меня… могу сказать только, что сказочный бобовый стебель, за одну ночь доросший до неба, в сравнении с моим чувством попросту улитка мира растений. Бесспорно, видели мы друг друга не так уж часто, если встречались, то ненадолго, а разговоры наши ограничивались общепринятыми темами. Роковую роль играли промежутки между встречами. Разлука (не претендую на авторство этой мысли) раздувает пожар сердца. И вот теперь, спасибо сверхъестественному идиотизму Укриджа, между нами воздвиглась стена. Бог свидетель, плести сети для поимки девичьих сердец — задача сама по себе достаточно трудная и без добавочных препятствий. Обойти военно-морского прохиндея и при равных условиях было бы маневром на пределе моих возможностей. И вот — ужасная необходимость вернуть расположение профессора, прежде чем позволить себе хотя бы мечтать о Филлис. Укридж же и не думал проливать бальзам на мои раны.

— В конце-то концов, — сказал он, когда я сдержанно, но без обиняков высказал ему мое мнение о его бестактности, — какое это имеет значение? На старике Деррике свет клином не сошелся. Если он не хочет нас знать, малышок, нам остается только стиснуть зубы и впредь как-нибудь обходиться без него. Ведь, вообще говоря, можно быть абсолютно счастливым и без знакомства со стариком Дерриком. По всему миру в эту самую минуту миллионы людей распевают, как жаворонки, от чистой радости бытия, понятия не имея, что он водится где-то тут. И если уж на то пошло, старый конь, у нас нет времени на обзаведение друзьями и светскую жизнь любимцев общества. Слишком много забот на ферме. Дело в первую и единственную очередь — вот девиз, мой мальчик. Мы должны быть собранными, целеустремленными людьми дела, не то не успеем оглянуться, как сядем в калошу.

Я заметил, Гарни, старый конь, — продолжал он, не переводя дыхания, — что последнее время ты не накидываешься на работу, как мог бы. Засучи рукава, малышок. Мы переживаем критический момент. От нашего трудолюбия зависит успех всего начинания. Эй, посмотри на чертовых петухов! Они только и знают, что драться. Запусти-ка в них камушком, старый конь. Да что это с тобой? Ты совсем скис. Увяз в своем романе или что? Послушай моего совета, дай мозгам передышку. Ручной труд прочищает мозги, как ничто другое. Все доктора так говорят. Курятнички надо покрасить не позже чем сегодня или завтра. Впрочем, я думаю, со стариной Дерриком все было бы в порядке, если бы держаться твердо…

— …и не обзывать его недотепистым пузанчиком, и не опровергать все его мнения, и не обрывать все его истории на середине, рассыпая собственные перлы, — перебил я судорожно.

— Мой милый старый конь, он ведь не возражал против недотепистого пузанчика. У тебя это просто пунктик. В том, чтобы быть недотепистым пузанчиком, нет ничего унизительного. Многие из благороднейших людей, каких я только знавал, были недотепистыми пузанчиками. Просто у старика Деррика слегка разыгралась печень. Чуть только я увидел, как он уписывает сыр, я сказал себе: «Этому типчику без сильных колик не обойтись». Послушай, малышок, запусти в петухов еще парочку камешков. Они друг друга изничтожат.

Я питал робкую надежду, хотя и не очень верил в подобную возможность, что за ночь профессор перестанет чувствовать себя оскорбленным и на следующий день снова станет приветливым и любезным. Но видимо, он не принадлежал к людям, склонным прощать и забывать. Во всяком случае, когда на следующее утро мы повстречались с ним на пляже, он бескомпромиссно меня в упор не заметил.

На этот раз кроме Филлис с ним была еще одна девушка — ее сестра, предположил я из-за большого сходства между ними. У нее были такие же пышные золотисто-каштановые волосы. И все же в сравнении с Филлис она показалась мне почти дурнушкой.

Всегда тягостно, когда тебя в упор не замечают, даже если ты это заслужил. Ну, словно ощутить под ногой пустоту вместо ожидаемой ступеньки. В данном случае боль до некоторой степени — не очень значительной — смягчил тот факт, что Филлис на меня посмотрела. Ее голова сохранила неподвижность, и я не мог безоговорочно поклясться, что ее глаза скосились в мою сторону, и все-таки она, бесспорно, на меня посмотрела. Уже хоть что-то. Она словно бы сказала, что дочерний долг обязывает ее следовать примеру отца, но что это не следует расценивать как симптом личной неприязни.

Во всяком случае, таким было мое истолкование.

Два дня спустя я столкнулся в деревне с мистером Чейзом.

— Привет. Так вы вернулись! — сказал я.

— Вы раскрыли мою тайну, — признался он. — Предпочтете сигарету или кокосовый орех?

Наступила пауза.

— Кое-какие неприятности за время моего отсутствия, как я слышал, — сказал он.

Я кивнул:

— Человек, у которого я живу, Укридж, сделал то, против чего вы меня предостерегали. Коснулся ирландского вопроса.

— Гомруль?

— Затронул и его среди прочего.

— И профессор взорвался?

— Похлеще бомбы.

— Совершенно в его духе. И теперь вы разошлись, как в море корабли. Жаль-жаль.

С последним я от души согласился. Мне приятно сказать, что я сурово подавил желание воззвать к нему, чтобы он употребил свое влияние на мистера Деррика, если таковое наличествует, и помирил бы нас. Но я понимал, что должен соблюдать правила игры. Попросить соперника о помощи в борьбе во имя цели, достижению которой он, вероятно, готов всячески мешать? Нет, это удар ниже пояса.

— Вообще-то мне не положено разговаривать с вами, — сказал мистер Чейз. — Вы ведь под арестом.

— Он все еще?.. — Я умолк, подыскивая подходящее слово.

— И даже очень! Постараюсь сделать что смогу.

— Крайне любезно с вашей стороны.

— Но время еще не созрело. Пока он, можно сказать, только-только начинает спускать пары.

— Понимаю. Спасибо. Всего хорошего.

— Пока-пока.

И мистер Чейз широким шагом отправился в сторону волнолома.

Дни тянулись еле-еле. Филлис и ее сестры я больше не видел. А с профессором раза два столкнулся на поле для гольфа. В такие дни сердечных мук может показаться, что гольф — не панацея для влюбленного в разлуке с любимой. С другой стороны, если человека постигла неудача в любви, отсюда еще не следует, что неудача будет постигать его и на поле для гольфа. Поначалу моя игра оставляла желать лучшего, но, пройдя две-три лунки, я обрел свою обычную форму, а она очень и очень недурна.

При наших случайных встречах между лунками профессор держался точно так же, как тогда на пляже. Лишь скрупулезная имитация Абсолютного Незнакомства указывала, что он замечает мое присутствие.

Раза два после обеда, пока Укридж смаковал очередную из своих особых сигар, а миссис Укридж нянчила Эдвина (теперь вновь пребывавшего в человеческом обществе и здравом уме), я закуривал трубку и бродил по лугам в прохладе летнего вечера, пока не оказывался перед живой изгородью, скрывавшей угодья Деррика. Не той изгородью, сквозь которую я посетил их в первый раз, но другой — пониже и поближе к дому. Стоя там в тени развесистого дерева, я созерцал освещенные окна гостиной. Обычно изнутри доносилась музыка, ибо окна были открыты по причине теплого вечера, и мне удавалось усугублять свою печаль, внимая пению Филлис. Это усиливало ощущение изгнания из рая.

Никогда не забуду эти тайные визиты. Глубокая вечерняя тишина, иногда нарушаемая шелестом трав или живой изгороди, аромат по ту ее сторону, далекий рокот моря.

Такие ночи белой тишины

Творит Господь, чтоб ты смотрел и слушал.

Обычно, когда я покидал свой тайный пост и отправлялся домой, с изумлением обнаруживая, что ноги меня не слушаются, а одежда намокла от росы, уже наступал следующий день.

Глава X

Я ОБРЕТАЮ ПРИСПЕШНИКА

Хотелось бы знать, в какой мере на творчество писателей воздействуют события их личной жизни. Если она безоблачна, отмечены ли оптимизмом творения, создаваемые тогда? А если все идет наперекосяк, срывают ли они свой пессимизм на преданных читателях? Если бы, например, мистер У. Джейкобс мучился зубными болями, искрились бы его рассказы таким юмором? Но как бы то ни было, тяжкий период, который переживал я, сокрушающе сказывался на моем рождающемся детище. Я намеревался создать легкую, веселую вещицу, с вкраплением там и сям одной-двух страничек, предназначенных чуточку осерьезить читателей, доказать им, какой душещипательности могу я достичь при желании. Но в целом — солнечный свет и беззаботный смех. Однако теперь в замысел начали вторгаться внушительные пласты мрака. Лейтмотивом становились безысходность и отчаяние. Это ни в какие ворота не лезло. Я почувствовал, что обязан приложить все усилия и стряхнуть с себя депрессию. Еще острее я ощущал необходимость замирить профессора. Денно и нощно я пришпоривал свой мозг, изыскивая наиболее обнадеживающий способ.

Одновременно я усердно трудился на поприще кур, а когда уход за птицами не требовал моего непосредственного участия, гонял мячики на поле для гольфа и плавал по соседству с портом.

Дела же на нашей сверхсовременной ферме шли ни шатко ни валко. Мелкие происшествия омрачали гармонию жизни на курином выгуле. Однажды курица — не Тетя Элизабет, должен я с прискорбием сказать, — упала в ведро с дегтем и выбралась из него в невообразимом виде. Укридж сунул запасные теннисные туфли в инкубатор просушиться и навеки положил конец будущему полдюжины яиц, которые расположились там первыми. Цыплята имели обыкновение забегать в чужие курятнички, обитатели которых беспощадно их клевали. Эдвин сразил парочку виандоттов, и только слезы миссис Укридж спасли его от эшафота.

Всем этим катастрофам вопреки Укридж ни на йоту не утратил брызжущего оптимизма.

— В конце-то концов, — изрек он, — птицей больше, птицей меньше, какая, в сущности, разница? Да, я знаю, что расшумелся, когда зверюга-кот подзакусил этой парочкой, но дело в принципе. Я не намерен платить огромные суммы за куриц, чтобы кот, который никогда мне не нравился, подзакусывал вволю, когда пожелает. Однако их у нас осталось еще в избытке, а яйца откладываются усерднее, хотя тут нам предстоит выбрать еще немало слабины. Утром я получил письмо от «Уитли» с вопросом, когда им будет отправлена первая партия. Знаете, эти типчики совершают большую ошибку, дыша человеку в затылок. Это ему досаждает. Когда мы наберем темпы, Гарни, мой мальчик, я порву с «Уитли». Вычеркну их из моего списка и отправлю ящики предназначавшихся им яиц их коммерческим конкурентам. Немножко слишком множко. Работаешь тут не покладая рук, дирижируешь всем, а эти людишки имеют наглость беспокоить меня своими дурацкими претензиями. Идем-ка в дом, малышок, выпьем и обговорим, что к чему.

А на следующее утро я услышал, как он зовет меня голосом, в котором различались беспокойные нотки. Я прогуливался после завтрака по загону, как у меня было в привычке, грезил о Филлис и пытался привести мой роман в форму. Я только что отработал эпизод для начала книги, мутный более обычного, когда Укридж позвал меня из куриного выгула.

— Гарни, бегом сюда. Я хочу, чтобы ты увидел нечто.

— Что там еще? — спросил я.

— Чего не знаю, того не знаю. Посмотри на этих куриных, они вот уже полчаса так.

Я проинспектировал указанных кур. Бесспорно, что-то с ними было не то. Они зевали — и так широко, будто мы наводили на них зеленую скуку. Стояли поодиночке и группами, разевая и закрывая клювы. Жутковатое зрелище.

— Так что с ними происходит?

— А куры могут впадать в депрессию? — спросил я. — Если да, так они в нее и впали. В жизни не видел таких изнывающих от апатии кур.

— Ах! Да поглядите на эту палевую бедняжку возле курятничка, — сочувственно сказала миссис Укридж. — Ей, по-моему, дурно. Видите, она легла. Что с ней может быть такое?

— Вот что, — сказал Укридж. — Надо спросить Бийла. Одно время он жил у своей тетки, которая держит кур. Он сразу все поймет. Би-ийл!

Нет ответа.

— Би-ийл!

Коренастая фигура без пиджака возникла из кустов с сапогом в руке. Мы, видимо, помешали ему дочистить сапог.

— Бийл, вы знаете о домашней птице все. Что происходит с этими куриными?

Наемный Служитель оглядел кур, изнывающих от сплина. Его лицо сохранило деревянное выражение.

— Ну? — сказал Укридж.

— Загвоздка тут в том, — сказал Наемный Служитель, — что все эти птицы взяли да и подцепили хрип.

Я никогда о такой болезни не слышал, но, несомненно, ничего хорошего ее название не сулило.

— И от этого они зевают? — спросила миссис Укридж.

— Да, мэм.

— Бедняжечки!

— Да, мэм.

— И они все перезаразились?

— Да, мэм.

— Так что нам делать? — спросил Укридж.

— Ну, моя тетка, сэр, когда ее куры подцепляли хрип, она им давала нюхательный табак. Дает им нюхательный табак, — повторил он смакующе. — Каждое утро.

— Нюхательный табак! — сказала миссис Укридж.

— Да, мэм. Дает им нюхательный табак, пока у них глаза не запузырятся.

Миссис Укридж слабо пискнула, представив себе эту словесную картину вживе.

— И табак их вылечивал? — осведомился Укридж.

— Нет, сэр, — успокоил его знаток куриных болезней.

— А идите вы, Бийл, чистить свои проклятущие сапоги! — сказал Укридж. — От вас никакого толку. Погодите минуту. Кто может что-нибудь знать про этот ваш инфернальный хрип? Кто-нибудь из субчиков-фермеров, надо полагать. Бийл, отправляйтесь к ближайшему фермеру, приветствуйте его от меня и узнайте от него, что он делает, когда его птицы подцепляют хрип.

— Да, сэр.

— Нет, Укридж, лучше сходить мне, — сказал я. — Хочу поразмять ноги.

Я свистнул Бобу, который изучал кротовую кучку в конце выгона, и направился в направлении деревушки Верхний Лайм, чтобы проконсультироваться с фермером Ли. Вскоре после нашего приезда он продал нам несколько птиц, а потому мог сочувственно отнестись к их занедужившим подружкам.

Дорога в Верхний Лайм ведет через луга с высокими травами и часто натыкается на пешеходные мостики через ручей, который петляет по лугам, как извивающаяся змея.

И у первого же мостика я повстречался с Филлис.

Увидел я ее внезапно. Дальний конец мостика был скрыт от моих глаз. Я слышал, что кто-то идет по траве, но, только взойдя на мостик, понял, чьи это были шаги. К мостику мы подошли одновременно. Она была одна. Она несла альбом для набросков. Все благовоспитанные девушки делают наброски в альбомах.

Ширина мостика была рассчитана на одну персону, и я отступил, давая ей пройти.

Право узнавать или нет принадлежит женщине, и я ничего не сказал. Только приподнял шляпу вежливо-безразличным жестом.

«Вы повернетесь ко мне спиной?» — спросил я безмолвно. И она ответила на мой беззвучный вопрос так, как я надеялся.

— Мистер Гарнет, — начала она, сойдя с мостика. Последовала пауза. — Прежде мне не представлялось случая сказать вам, как я сожалею о происшедшем.

— Огромное спасибо, — сказал я, осознав в процессе, насколько беспомощен наш родной язык. В критический миг, когда я отдал бы свой месячный доход, лишь бы сказать что-то острое, афористичное и одновременно почтительное и чарующее, мне удалось выговорить только заезженное безликое клише, будто в ответ на приглашение какого-нибудь зануды перекусить с ним в его клубе.

— Вы, конечно, понимаете, что мои друзья должны быть друзьями моего отца.

— Да, — сказал я мрачно, — полагаю, это так.

— А потому вы не должны считать меня грубиянкой, если я… если я…

— Повернетесь ко мне спиной, — докончил я с мужской неотесанностью.

— …как будто бы вас не заметила, — докончила она с женской деликатностью. — Если рядом мой отец. Вы поймете?

— Я пойму.

— Видите ли, вы под арестом, как говорит Том. — Она улыбнулась.

Том!!!

— Вижу, — сказал я.

— Всего хорошего.

— Всего хорошего.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида, а затем продолжил свой путь, чтобы получить нужные сведения от мистера Ли.

У нас с ним завязалась долгая и крайне интересная беседа о болезнях, которым подвержены куры. Он был многословен и любил приводить примеры, ссылаясь на собственный опыт. Он прогулялся со мной по своей ферме, демонстрируя мне то доркингов с интригующим прошлым, то кохинхинов, которых вылечил от болезней, обычно смертельных, опираясь, насколько я понял, на целительные принципы Мэри Эдди, небезызвестной основательницы секты «Христианская наука».

В конце концов я все-таки ушел с указанием смазать горло больным птицам терпентином (задача неописуемой трудности, которую я намеревался предоставить исключительно Укриджу и Наемному Служителю), а также с легкой головной болью. Посещение волнолома, подумал я, пойдет мне на пользу. Утром я не ходил купаться, и мне требовалось подышать морским воздухом.

Был прилив, и с трех сторон волнолом окружала высокая вода.

В лодочке неподалеку профессор Деррик словно бы занимался рыбной ловлей. Я уже раза два наблюдал его за этим занятием. Общество профессора разделял только гигант лодочник по имени Гарри Хок, возможно, потомок джентльмена того же имени, упомянутого в известной балладе, когда в компании Билла Брюера и старого дядюшки Тома, а также всех прочих он отправился на Уиддикомбскую ярмарку и вместе с ними поспособствовал горькой судьбе серой кобылы Тома Пирса.

Я сел на скамью в конце волнолома и предался наблюдению за профессором. Это было поучительное зрелище, наглядный урок тем, кто утверждает, будто оптимизм в роду человеческом вымер полностью. Я так и не увидел, чтобы он поймал хотя бы одну рыбешку. И на мой взгляд, он вообще не принадлежал к тем, у кого есть хоть малейший шанс поймать ту или иную рыбешку. Тем не менее он продолжал удить.

Мало что дарит такое отдохновение, как зрелище кого-то другого, трудящегося под палящим солнцем. Пока я сидел там, затягиваясь своей трубкой без малейших помех с ее стороны — результат проведенной утром инспекции с помощью соломинки, — мои мысли лениво блуждали между важными и пустяковыми темами. Я думал о любви и куроводстве. Я размышлял над бессмертием души и над прискорбной быстротой, с какой испепелились две унции табака. Но всякий раз они вновь и вновь возвращались к профессору. Сидел я спиной к пляжу, а потому ничего, кроме его лодки, не видел. А в ее распоряжении был весь океан.

Я сосредоточился на профессоре. Мечтательно взвешивал, не изнывает ли он от жары. Пытался представить себе его детство и отрочество. Воображал его будущее, прикидывал, какие удовольствия извлекает он из жизни.

Но только когда я услышал, как он призвал Хока быть поосторожнее, так как резкое движение этого гребца расшатало лодку, я начал сплетать вокруг него романтические истории, в которых нашлось место и мне.

Однако, раз начав, я быстро продвинулся. Мне вообразилась внезапно перевернувшаяся лодка. Профессор барахтается в волнах. Я (героически): «Держитесь! Я плыву к вам!» Несколько стремительных гребков. Спасен! Следствие: присмиревший профессор, щедро роняя соленые капли морской воды и слез благодарности, умоляет меня стать его зятем. Обычная ситуация в беллетристике. И просто стыд, что в реальной жизни такое не случается. В пылу моей юности я как-то раз за один месяц разместил семь рассказов в семи еженедельных газетах, расходящихся по пенни за экземпляр, и во всех в основе сюжета лежала именно такая ситуация. Разнились только детали. В «Нет, он не трус» Винсент Деверн вынес графскую дочку из горящей виллы, тогда как в «Герое Хильды» Том Слингсби, наоборот, спас раздражительного папашу. И, как ни странно, от смерти в пучине морской. Иными словами, я — очень средний бумагомаратель — семь раз за один месяц свершил то, что Силы Вселенной не сумели свершить хотя бы разочек и в более скромном масштабе.

Было точно без трех минут двенадцать — я как раз взглянул на свои часы, — когда в мой мозг ворвалась потрясающая идея. Без четырех минут двенадцать я бессильно ворчал на Провидение. Без двух минут двенадцать я решительно остановился на достойном настоящего мужчины и независимом плане действий.

Вкратце он сводился к следующему. Провидение оказалось не на высоте, а посему я прекращаю связь с ним и открываю соперничающее агентство на собственный страх и риск. В конце-то концов, если вы ищете безупречности, сделайте все сами.

Иными словами, если несчастный случай с героическим спасением не намерен случиться сам, так я лично его устрою. Хок показался мне человеком, который окажет любую дружескую услугу за несколько шиллингов.

Теперь мне предстояло выдержать бой с совестью. Привожу краткий отчет, который затем появился в «Бюллетене записи грехов».

Матч из трех раундов: Совесть (Небес. Канц.) против Д. Гарнета (независ.).

Первый раунд. Совесть выходит на ринг с улыбкой и уверенностью. Начинает с спокойного утверждения, что для человека в возрасте профессора промокать опасно для здоровья. Гарнет тяжело парирует, указывая на жаркую погоду и тот факт, что профессор с удовольствием ежедневно купается.

Обмен быстрыми ударами. Совесть поутрачивает уверенность и, видимо, боится войти в клинч с таким противником. Гонг, участники остались целы и невредимы.

Второй раунд. Совесть, весьма освеженная полуминутным отдыхом, предпринимает ложный выпад и чуть было не наносит решающий удар: «Что бы сказала Филлис, если бы узнала?» Однако Гарнет ловко увертывается: «Но она же не узнает, — и полновесно использует преимущество для удара в челюсть: — Кроме того, это послужит всеобщему благу». Раунд завершился вихревым обменом общими принципами. Гарнет работал отлично. Совесть дважды в нокдауне, и ее спас только гонг.

Третий раунд (и последний). Совесть выходит, явно ослабев, а Гарнет по-прежнему полон сил, и сразу становится ясно, что раунд долго не продлится. Так и оказалось. В начале второй минуты Гарнет ответил свингом «в любви и на войне все средства хороши», послав Совесть в нокаут. Победитель покинул ринг без единого синяка.

Я поднялся со скамьи очень освеженный.

В тот же день я проинтервьюировал мистера Хока в зале кабачка «Сети и макрели».

— Хок, — сказал я ему зловеще над кружкой эля самого заговорщицкого вида, — когда вы в следующий раз повезете профессора Деррика на рыбную ловлю, я хочу… — тут я покосился по сторонам, проверяя, не подслушивают ли нас, — чтобы вы его перевернули.

Его изумленное лицо медленно возникло над кружкой эля, будто восходящая луна.

— За что бы я его так? — охнул он.

— Надеюсь, за пять шиллингов, — сказал я. — Но готов поднять цену до десяти.

Он забулькал.

Я сбисировал его кружку эля.

Он продолжал булькать.

Я принялся его убеждать.

Говорил я великолепно. Я был красноречив, но в то же время лаконичен. Мой выбор слов не оставлял желать ничего лучшего. Я отливал свои идеи в сочные фразы, которые понял бы и младенец.

По истечении получаса он осмыслил критические моменты плана. А к тому же вбил себе в голову, что переворачивание профессора входит в какой-то розыгрыш. Он дал мне понять, что именно такого рода юмор присущ лондонским джентльменам. Боюсь, на каком-то этапе своей карьеры он жил на одном из тех водных курортов, где скапливается разношерстная публика. И видимо, составил невысокое мнение о лондонцах.

Я не стал выводить его из заблуждения. Истинную причину я открыть ему не мог, а эта годилась не хуже любой другой.

В последний миг он сообразил, что в процессе этого происшествия тоже промокнет, и поднял цену до соверена.

Корыстолюбец! Больно видеть, с какой быстротой дух старинного простодушия вымирает в наших сельских местностях! Двадцать лет назад любой рыбак был бы в восторге выполнить такую пустячную работу за кусок жевательного табака.

Глава XI

ОТВАЖНЫЙ СПАСИТЕЛЬ

Последующие несколько дней мне оставалось только скорбеть, что Гарри Хок держится со мной столь елейно-заговорщицки и таинственно. Мне казалось, что ему совершенно незачем многозначительно ухмыляться, когда он случайно встречал меня на улице. Его лукавое подмигивание, когда мы столкнулись на волноломе, отдавало дурным вкусом. Все было уговорено (десять шиллингов на бочку и десять по завершении), и совсем не требовалось прибегать к эффектам широких плащей и потайных фонарей. Я был решительно против того, чтобы меня третировали, будто злодея в душераздирающей мелодраме. Я оставался всего лишь обычным благонамеренным человеком, которого обстоятельства принудили исполнять за Провидение его прямые обязанности. Манера мистера Хока держаться словно бы во всеуслышание заявляла: «Мы с вами два беспардонных негодяя, но будьте спокойны, я-то не выдам вашу преступную тайну». Кульминация наступила как-то рано утром, когда я шел по улице к пляжу. Я проходил мимо темного подъезда, и тут из него выколыхнулся мистер Хок, будто привидение, а не человек самого плотного сложения в радиусе десяти миль.

— Ш-ш-ш! — прошептал он.

— Послушайте, Хок, — сказал я гневно, ибо от неожиданности больно прикусил язык, — прекратите наконец. Я не желаю быть жертвой подобных преследований. Так в чем дело?

— Мистер Деррик будет утром ловить рыбу.

— Слава Тебе, Господи! — сказал я. — Значит, сегодня утром вы это осуществите без дальнейших проволочек. Еще одного такого дня я не вынесу.

Я повернул на волнолом и сел на скамью вне себя от волнения. Вскоре предстояло свершиться необычайным деяниям. У меня чуть-чуть разыгрались нервы. Ни в коем случае нельзя было ничего напутать. Вдруг по какой-нибудь случайности я профессора утоплю! Или, предположим, он ограничится формальным изъявлением благодарности и не пожелает забыть и простить? Подобные мысли были непереносимы.

Я встал и начал нервно расхаживать взад-вперед.

Вскоре со стороны порта появилась лодка мистера Хока с бесценным грузом на борту. От волнения у меня пересохло во рту.

Очень медленно мистер Хок обогнул волнолом и опустил весла примерно в двенадцати ярдах от того места, где на своем посту я бдел. Очевидно, именно тут должна была развернуться сцена доблестного спасения.

Мои глаза вперялись в широкую спину мистера Хока. Подобное напряжение мне доводилось испытывать только перед подачей в крикете. Лодка застыла на воде почти в полной неподвижности. Никогда я еще не видел моря зеркальнее. Лишь легкая рябь набегала на срез волнолома.

Мнилось, будто этот полнейший штиль воцарился навсегда. Мистер Хок хранил монументальную неподвижность. И вдруг все пришло в бешеное движение. Я услышал, как мистер Хок испустил хриплый вопль, и увидел, как он подпрыгнул и тяжело плюхнулся назад. Профессор полуобернулся, и я успел разглядеть его негодующее лицо, уже заметно порозовевшее от прилива чувств. И вновь сцена изменилась в манере кинонаплыва. Я увидел, как мистер Хок снова подпрыгнул, и в следующий миг из воды уже торчало днище лодки, а я устремлялся головой вниз к морскому дну, сразу ощутив неописуемую холодную липкость, всегда сопутствующую промоканию одежды насквозь.

Я вынырнул возле перевернувшейся лодки и первым увидел отфыркивающееся лицо мистера Хока. Его я проигнорировал и поплыл туда, где над водой маячила голова профессора.

— Не кипятитесь, — сказал я. Глупый совет в объятиях прохладной стихии. Плыл он энергично, но неумело. Видимо, он принадлежал к тем людям, которые в воде способны сами о себе позаботиться, только облеченные в купальные костюмы. А в одежде, предназначенной для суши, ему, чтобы добарахтаться до берега, потребовалась бы неделя — если бы он его вообще достиг, что представлялось маловероятным.

Мне известно все, что необходимо знать о спасении утопающих. В школе мы в большой широкой ванне отрабатывали положенные приемы на чучеле. Я атаковал профессора с тыла и крепко ухватил его за плечи. Затем поплыл на спине в направлении суши и доставил его на берег к ногам восхищенной толпы с большим éclat.[5] В процессе я прикинул, не обмакнуть ли его с головой раза два — просто чтобы внушить ему, что его спасают, но отверг такой маневр, слишком и без надобности реалистический. По-моему, он и так сделал несколько внушительных глотков соленой воды.

Толпа ахала в восхищении.

— Браво, молодой человек, — сказал кто-то.

Я порозовел. Это была Слава.

— Прыгнул, это уж точно, и спас этого джентльмена!

— Старикан утоп, что ли?

— Уж этот мне дуралей Гарри Хок!

Я проникся жалостью к мистеру Хоку. Общественное мнение было настроено против него. То, что сказал о нем профессор, когда обрел дыхание, я повторить не могу — и не потому, что забыл, но потому, что всему есть предел и переступать через него не положено. Достаточно сказать, что относительно мистера Хока он всецело разделял мнение зрителя, назвавшего того «дуралеем». Должен признать, что мой товарищ по заговору поступил весьма разумно, оставшись в стороне от происходящего. Он сидел в лодке, которую вернул в исходное положение, и задумчиво вычерпывал воду старой консервной банкой. На язвительные эпиграммы с берега он внимания не обращал.

Профессор выпрямился и протянул руку. Я крепко ее сжал.

— Мистер Гарнет, — сказал он, ну точь-в-точь будто был отцом героини в «Герое Хильды», — недавно мы расстались в гневе. Позвольте мне поблагодарить вас за благородное мужество и надеяться, что прошлое будет забыто.

Я выдал блистательный ответ, продолжая сжимать его руку. Толпа сочувственно зашумела. Я сказал:

— Профессор, вина была моя. Покажите, что вы меня простили, — пойдите со мной на ферму и переоденьтесь во что-нибудь сухое.

— Превосходная мысль, мой мальчик, я действительно немножко промок.

— Немножко, — согласился я.

Мы энергично зашагали вверх по склону к ферме.

Укридж встретил нас у калитки.

Диагноз он поставил молниеносно.

— А вы насквозь промокли, — заметил он.

Я не стал отрицать.

— Лодка профессора Деррика, к несчастью, перевернулась, — объяснил я.

— А мистер Гарнет героически нырнул в море совсем одетый и спас мне жизнь, — перебил профессор. — Герой, сэр. На сто… апчхи!

— Вы простужаетесь, старый конь, — сказал Укридж, само дружелюбие и участливость. Воспоминания о их с профессором неприятной стычке забылись, как прошлогодний снег. — Так не годится. Идите наверх, подберите что-нибудь из гардероба Гарнета. Мои собственные шмотки будут вам не впору. А? Идемте, идемте, я принесу вам горячей воды. Миссис Бийл… МИССИС БИЙЛ! Нам требуется ведро горячей воды. Немедленно. А? Да, немедленно. А? Ну хорошо, как только вы ее согреете. Ну-ка, Гарни, мой мальчик, выкладывай одежку. Что скажете вот об этом, профессор? Миленькая серая штучка из тонкой шерсти. Вот рубашка. Сбрасывайте мокрую одежку, и миссис Бийл ее высушит. И ни слова ни о чем, пока вы не переоденетесь. Носки! Подать сюда носки! Предъявить носки! Ну, вот. Пиджак? Примерьте этот блейзер. В самый раз — в самый раз.

Он хлопотал вокруг, пока профессор не переоделся, а затем увел его вниз и угостил сигарой.

— Ну, так в чем дело? Что случилось?

Профессор объяснил. В своих объяснениях он был беспощаден к злополучному мистеру Хоку.

— Я удил, мистер Укридж, сидя спиной к нему, и вдруг лодка закачалась из стороны в сторону с такой силой, что я чуть не потерял равновесие, но тут лодка перевернулась. Это человек — идиот, сэр. Что, собственно, произошло, я не видел, так как сидел к нему спиной, о чем уже упомянул.

— Так Гарнет, конечно, видел. Что случилось, старый конь?

— Все произошло так внезапно! — сказал я. — Мне показалось, что у него начались судороги. Наверное, причина в них. Он имеет репутацию трезвенника и надежнейшего человека.

— Вот таким никогда не доверяй! — сказал Укридж. — На поверку они оказываются самыми вредными. Совершенно очевидно, что он был в стельку пьян и опрокинул лодку, когда решил пуститься в пляс.

— Великое проклятие алкоголь, — сказал профессор. — Да-да, мистер Укридж, не откажусь. Благодарю вас. Благодарю вас. Так достаточно, а содовой поменьше, с вашего позволения. А-а-а! На вкус приятнее соленой воды, мистер Гарнет. Э? Э? Ха… Ха!

Он был в прекраснейшем расположении духа, и я прилагал невероятные усилия, чтобы он и дальше в нем пребывал. Мой план завершился таким триумфом, что его коварная подоплека ничуть меня не тревожила. Согласно моим наблюдениям, так оно обычно и бывает в подобных случаях. Раскаяние пробуждается, если преступление сорвется.

— Как-нибудь на днях нам следует сыграть партию в гольф, мистер Гарнет, — сказал профессор. — Я несколько раз видел вас на поле, играли вы прекрасно. Последнее время я испробовал деревянную короткую клюшку. Просто поразительно, насколько увеличивается меткость.

Гольф удивительно сближает. Мы прогуливались по ферме, обсуждая тонкости игры, и каждое мгновение все больше укрепляло entente cordiale.

— Нет, мы обязательно должны сыграть партию, — сказал профессор. — Интересно установить соотношение наших сил. За время, что я здесь, моя игра значительно улучшилась. Значительно.

— Единственный успех, каким я могу похвастать с тех пор, как начал играть, — сказал я, — это ничья с Энгусом М’Леркином на поле в Сент-Андрусе.

— С тем самым М’Леркином? — спросил профессор уважительно.

— Да, но, наверное, день для него выпал неудачный. Разыгралась подагра или еще что-нибудь такое. И так хорошо я, бесспорно, с тех пор не играл.

— Тем не менее… — сказал профессор. — Нет, мы обязательно должны сыграть партию-другую.

С Укриджем, пребывавшим в состоянии наименьшей своей бестактности, он теперь был на дружеской ноге.

Этому весьма способствовала горячая поддержка, с какой Укридж встречал его обличения по адресу грешного Хока. Человек, которому требуется излить обиду, исполняется симпатией к тем, кто выслушивает его терпеливо и сочувственно. А Укридж был теперь само сочувствие.

— Этот лодочник — беспринципный негодяй, — сказал он, — и ему следует руки-ноги поотрывать. Послушайте моего совета и больше не садитесь в его лодку. Покажите ему, что вы не из тех, с кем можно позволять себе лишнее. Человеческая жизнь в опасности, когда вокруг рыскают такие вот Хоки.

— Вы абсолютно правы, сэр. Этому субъекту нет оправданий. Больше я нанимать его не стану.

Внимая этому дуэту поношений по адресу того, кого я соблазнил свернуть с пути добродетели, я чувствовал себя более чем виноватым. Но профессор не желал и слушать ни о каких смягчающих обстоятельствах. Мои попытки найти ему оправдания встречали самый холодный прием. Профессор все больше разгорячался, и я тотчас бросил моего собрата-заговорщика на произвол судьбы. В конце-то концов добавка к оговоренному вознаграждению (как-нибудь на днях) вполне компенсирует ему убытки, которые ему мог причинить отказ профессора от его дальнейших услуг. Впрочем, положение мистера Гарри Хока было достаточно надежным: я же позабочусь, чтобы он не пострадал.

Исполнившись этим филантропическим чувством, я вновь завел с профессором разговор о достоинствах тех или иных клюшек, прицельных ударах и лунках, таящих те или иные коварства. И за стол села веселая и дружная компания, — к счастью, миссис Бийл не ударила в грязь лицом — наша трапеза состояла из жареной курицы с гарниром и десерта. Последнее время курятина все чаще фигурировала в нашем меню.

Мы проводили профессора в его высушенном костюме, и я вернулся укладывать наших птиц спать в таком счастливом настроении, какого давно не испытывал. Работая, я насвистывал последние новинки регтайма.

— Оригинальный старый пузанчик, — задумчиво сказал Укридж, наливая себе еще виски с содовой. — Бог мой, я бы с наслаждением полюбовался на него в воде. И почему такие прелести всегда случаются там, где меня нет?

Глава XII

КОЕ-КАКИЕ ЭМОЦИИ И ЖЕЛТЫЙ ЛЮПИН

Слава, настигшая меня вследствие этого отважного спасения, причиняла определенные неловкости. Я стал меченым. Если я шел по деревне, из окон высовывались головы и взгляды провожали меня, пока я не скрывался из вида. Если я сидел на скамейке, позади меня возникало людское полукольцо, застывшее в немом восхищении. Я был Человеком Дня.

— Нуждайся мы в рекламе для нашей фермы, — сказал Укридж в один из таких моментов, — лучше тебя, Гарни, мой мальчик, мы ничего не нашли бы. На прошлой неделе ты обеспечил нам три конкретные яичные заказа. И, говорю тебе, соль в том, что мы нуждаемся в любых заказах, приносящих наличные. Положение фермы критическое. Сундуки опустошены почти вчистую. И скажу тебе еще одно. Я устал питаться только курятиной и яйцами. Милли тоже, хотя вслух она этого не говорит.

— И я тоже, — сказал я, — но у меня нет желания подражать гордой сдержанности твоей жены. Я больше не желаю даже видеть курятину. А что до яиц, то мы ими скоро захлебнемся.

Предыдущая неделя была отмечена однообразием нашего провианта. На завтрак мы получали холодную курицу и яйца, днем — вареную курицу и яйца, жареную курицу и яйца вечером. Трапезы превратились в тягостное испытание, а миссис Бийл горько жаловалась, что мы не даем ей развернуться. Она была кухаркой, которая украсила бы дом любого олдермена, и стряпала чудесные обеды для гурманов, и вот в этой забытой Богом глуши единственная доступная ей перемена блюд сводится к вареным и жареным курицам, к вареным яйцам и яичницам. Мистер Уистлер, если бы его принудили писать только вывески для пивных, предположительно, испытывал бы именно такое парализующее раздражение. Что до ее супруга, то Наемный Служитель воспринимал жизнь с обычной спокойной невозмутимостью и словно видел в происходящем самый развеселый фарс в своей жизни. По-моему, Укриджа он считал чокнутым симпатягой и готов был сносить некоторые неудобства ради привилегии наблюдать его в действии. Еда протестов у него не вызывала: когда человек долгое время подкреплял силы армейской солониной, что ему монотонность ежедневной курятины и яиц!

— Никуда не денешься, — сказал Укридж. — Здешние торговцы, совершенно очевидно, все до единого мелочные подозрительные пошляки. Требуют денег, хоть ты тресни!

Он привел несколько выразительных примеров. Викерс, мясник, первым нанес удар, намекнув, что ему хотелось бы увидеть цвет денег мистера Укриджа, а уж потом отпускать ему новые отборные части туш. Доулиш, бакалейщик, высказался в том же филистерском духе два дня спустя; и с тех пор ряды этих исповедников пассивного сопротивления непрерывно пополнялись все новыми и новыми неофитами.

Торговцы Комбе-Регис страдают дефицитом Чистой Веры, а не только гордой нормандской крови.

— А что, если ты им уплатишь некоторую сумму в счет долга? — порекомендовал я. — Они снова откроют тебе кредит.

— Мой дорогой старик, — внушительно сказал Укридж, — нам необходим каждый наличный пенни. Ферма прямо-таки пожирает деньги. Инфернальный хрип обошелся нам уж не знаю в какую сумму.

Бесспорно, эта коварная эпидемия оказалась очень дорогостоящей. Мы смазывали горлышки кур наилучшим терпентином — во всяком случае, Укридж с Бийлом смазывали, однако вопреки их усердию десятки птиц сдохли, и мы были вынуждены потратить заметно больше, чем хотелось бы, на пополнение птичьего поголовья. Битва, имевшая место в первый день после принятия новых членов, произвела на меня неизгладимое впечатление. Последствия ее все еще давали о себе знать, и некоторые из новопринятых имели крайне понурый вид.

— Нет, — сказал Укридж, подводя итоги, — этим людишкам придется подождать. Мы не в состоянии помочь им в их неприятностях. И, Господи Боже ты мой, можно подумать, будто они уже давно ждут своих денег. Мы ведь прожили тут чуть больше месяца. Ничего возмутительнее мне слышать не доводилось. Честное слово, я склонен пойти и поговорить напрямую кое с кем из них. Я поселяюсь тут и стимулирую их торговые обороты, обеспечиваю им большие заказы, а они допекают меня своими счетами, хотя знают, что я с головой ушел в заботы о курах. Мы как раз достигли критической точки. И при данном положении вещей было бы безумием уделять внимание чему-то еще. Эти подлюги получат свои деньги в надлежащее время.

Особенность подобного рода ситуаций заключается в том, что взгляды должника и кредитора на то, какое время — надлежащее, сильно расходятся.

Боюсь, я тогда был склонен манкировать моими обязанностями, хотя ферма требовала неусыпных забот. У меня завелась привычка незаметно покидать ее пределы и либо забредать на поле для гольфа, где я обычно встречал профессора, а то и Филлис, либо отправляться в далекие одинокие прогулки. Для моего настроения особенно подходила прогулка над обрывами, откуда открывались прекраснейшие виды. Я шел лесом, пока не оказывался на поляне на самом краю обрыва, где садился и курил около часа. Если меня в будущем ждет «сердце курильщика», или эмфизема легких, или табачная амблиопия, или чем там еще угрожают врачи нераскаявшимся курильщикам, я буду знать, что пожинаю посеянное мною в то лето на той поляне, откуда открывался дивный вид на море. Влюбленный нуждается в больших количествах табака. Размышляющий над романом нуждается в больших количествах табака. А я страдал в тисках обоих недугов. И каким-то образом установил, что лучше всего мне думается именно в этом месте, а не где-нибудь еще. В пределах владений профессора я не бывал с того раза, когда вступил в них сквозь живую изгородь. Но после моей беседы с Укриджем на финансовые темы я отправился туда по завершении туалета — процесса, занявшего столько времени, что его результаты могли бы выглядеть и получше. Целых четыре дня я не видел Филлис даже издали. Трижды я побывал на поле для гольфа, дважды встречался с профессором, но в обоих случаях ее с ним не было. У меня недостало мужества осведомиться о ней. Меня преследовала нелепая мысль, что мой голос или что-то в моей манере поведения обличат меня. Я чувствовал, что, справляясь о ней, переложу холодного безразличия и все откроется.

Профессора дома не оказалось, как и мистера Чейза. Как и мисс Норы Деррик, барышни, которую я видел на пляже с профессором. Мисс Филлис, сказала горничная, гуляет в саду.

Я направился в сад. Филлис сидела под деревом у теннисного корта и читала. При моем приближении она подняла голову.

Я сказал, что погода отличная. После чего в разговоре наступила пауза. Меня томило жуткое опасение, что я ей надоедаю. Быть может, мое появление оторвало ее от самого интересного места в книге. Конечно же, думал я, она видит во мне досадную помеху и сейчас, вероятно, мысленно репетирует выговор, который ждет горничную, не сообразившую сказать, что ее тоже нет дома.

— Я… э… зашел в надежде увидеть профессора Деррика, — сказал я.

— Вы найдете его на поле для гольфа, — ответила она. Мне показалось, что сказала она это с легкой грустью.

— О! Это… это не имеет значения, — сказал я. — Ничего важного.

Что правда, то правда. Появись профессор в эту минуту среди нас, мне вряд ли удалось бы придумать повод для моего горячего желания увидеться с ним.

— Как поживают куры, мистер Гарнет? — спросила Филлис.

Положение было спасено. В отношении разговоров я напоминаю заводную игрушку: меня надо завести. О делах на ферме я мог рассказывать непринужденно и красноречиво. И коротенько поведал ей о наших успехах со времени ее визита на ферму. О хрипе я рассказывал с юмором, был язвительно остроумен по адресу Наемного Служителя и Эдвина.

— Так, значит, этот кот все-таки вылез из трубы? — сказала Филлис.

Мы засмеялись, и — говорю за себя — мне стало гораздо легче на душе.

— Вылез на следующий день, — сказал я, — и с аппетитом перекусил одной из наших лучших кур. А потом прикончил еще одну и еле-еле сам избежал смерти от рук Укриджа.

— Так мистеру Укриджу он не нравится?

— Если и имеет место противоположное чувство, то он скрывает его очень тщательно. Эдвин — любимец миссис Укридж. Единственная причина их раздоров. Эдвин, бесспорно, лишний на куриной ферме. Боба он бояться перестал и теперь разбойничает вволю. Приходится глаз с него не спускать.

— А какие успехи с инкубатором? Мне всегда хотелось иметь инкубатор, но мы не держим птиц.

— Инкубатор оставляет желать лучшего, — сказал я. — Им занимается Укридж и, мне кажется, подходит к нему неверно. Не поручусь за точность цифр, но Укридж рассуждает примерно следующим образом. Если согласно инструкции поддерживать температуру около сорока одного градуса (по-моему, он назвал именно эту цифру), то яйца проклевываются примерно через неделю. По его мнению, с тем же успехом температуру можно поддерживать на уровне двадцати одного градуса и получать цыплят через две недели. Я убежден, что в его рассуждениях есть какая-то промашка, потому что цыплят мы пока еще не видели. Но Укридж утверждает, что его теория математически верна, и он от нее не отступает.

— Вы совершенно уверены, что управляете куриной фермой именно так, как следует?

— Очень сомневаюсь. Я в этих делах несмышленый ребенок. До того как мы приехали сюда, курицу в диком состоянии я видел не более двух раз. И никак не предполагал, что стану активным помощником на настоящей куриной ферме. Все началось почти как в басне мистера Джорджа Эйда про Автора. Некий Автор, то есть я, сидел за письменным столом и прикидывал, какое бы старье конвертировать в пищу для завтрака, и тут вошел его друг, сел на стол и сказал, чтобы он продолжал, а на него не обращал внимания.

— И мистер Укридж поступил именно так?

— Почти. В одно чудесное утро он зашел ко мне, как раз когда я чувствовал, что неимоверно устал от Лондона, безумно переутомлен и нуждаюсь в отдыхе вдали от столичной суеты. И предложил мне поехать с ним в Комбе-Регис помогать ему разводить кур. И я об этом не жалею.

— Очаровательное местечко, не правда ли?

— Ничего очаровательнее никогда не видел. Как прелестен ваш сад!

— Так не прогуляться ли нам по нему? Вы ведь видели только его часть.

Когда она встала, мой взгляд упал на книгу, которую она положила на траву лицом вниз. Все тот же многострадальный экземпляр «Маневров Артура»! Меня пронизал трепет восторга. Такое упорство должно было что-нибудь да означать. Она проследила мой взгляд.

— Вы списали Памелу с кого-то? — внезапно спросила она.

И я обрадовался, что ни с кого ее не списывал. Чертова Памела, некогда моя гордость, по какой-то причине не пользовалась расположением единственного критика, чье мнение мне было дорого, а потому скатилась со своего пьедестала.

Мы кружили по садовым дорожкам, и она сообщила мне свое мнение о романе. В целом оно было одобрительным. Аромат желтых люпинов теперь для меня навеки ассоциируется с тонкой и глубокой критикой.

— Конечно, я не знаю, как пишутся романы, — сказала она.

— Да? — Мой тон подразумевал (во всяком случае, так мне хотелось верить), что она превосходно разбирается в написании романов, а если и нет, это не имеет ни малейшего значения.

— Но мне кажется, ваши героини вам не очень удаются. Я только что достала «Постороннего» (мой другой роман. Издатели Барнстейб и Кэрби, 6 шиллингов. Сатирический. Обличение высшего света, о котором я знаю даже меньше, чем о куроводстве. Разодран в клочья «Таймсом» и «Спектейтором». Хороший отзыв в «Лондон мейл» и «Уиннинг пост») и, — продолжала Филлис, — леди Мод точь-в-точь такая же, как Памела в «Маневрах Артура». Вот я и подумала, что вы списали их обеих с какой-то вашей знакомой.

— Нет, — сказал я. — Нет. Чистый плод воображения.

— Я так рада! — сказала Филлис.

Тут ни у нее, ни у меня не нашлось что сказать. Мои колени задрожали. Я понял, что настал миг испытать мою судьбу, как упомянул маркиз Монтроз в известных стихах, и испугался, не окажется ли этот миг преждевременным. Дирижировать подобными вещами так, как удобно нам, невозможно. Я знал, что время еще не приспело, но магическое благоухание желтых люпинов взяло верх над благоразумием.

— Мисс Деррик, — сказал я сипло.

Филлис рассматривала розу, которую держала в руке, с более пристальным вниманием, чем роза того заслуживала. В люпинах жужжали пчелы.

— Мисс Деррик, — сказал я и снова умолк.

— Э-эй, ребятки, — произнес бодрый голос, — чай на столе. Привет, Гарнет, как поживаете? Медаль Общества спасения на водах уже прибыла?

Я стремительно обернулся. В конце дорожки стоял мистер Том Чейз. Единственное слово, которое адекватно выразило бы положение вещей, ударилось изнутри о мои передние зубы. Я болезненно улыбнулся.

— А, Том, — сказала Филлис.

И мне почудилось, что в ее голосе прозвучала нотка досады.

— Я купался, — сообщил мистер Чейз à propos des bottes.[6]

— О! — ответил я, а затем добавил: «Чтоб тебе утопнуть!»

Но добавил я это безмолвно самому себе.

Глава XIII

ЧАЙ И ТЕННИС

— Повстречал на волноломе бывшего лодочника профессора, — сказал мистер Чейз, разделывая шоколадный торт.

— Неуклюжий олух, — сказала Филлис. — Никогда не прощу ему, что он чуть не утопил папу.

Мое сердце облилось кровью от жалости к мистеру Гарри Хоку, новоявленному мученику нынешних времен.

— Когда я его увидел, — сказал Том Чейз, — он, казалось, вознамерился утопить и свои печали.

— Я поняла, что он пьет, — беспощадно сказала Филлис, — едва его увидела.

— Ты могла бы предостеречь профессора, — заметил мистер Чейз.

— Он бы не перевернул лодку, будь он трезв.

— Как знать! Он мог сделать это нарочно.

— Том, какой вздор!

— Не слишком ли вы к нему жестоки? — сказал я.

— Всего лишь предположение, — весело продолжал мистер Чейз. — Последнее время я читаю детективные романы, и мне кажется, что мистер Хок прямо-таки скроен быть чьим-то приспешником. Вполне возможно, что его подкупил какой-нибудь тайный враг профессора.

Сердце у меня перестало биться. Он знает, и все это — окольный способ дать мне понять, что он знает? Вот какая мысль промелькнула у меня в голове.

— Профессор, возможно, член Лиги анархистов или еще там чего-нибудь. И это — кара ему за отказ убить того или иного любителя гольфа.

— Выпей еще чашку чая, Том, и перестань говорить глупости.

Мистер Чейз протянул ей свою чашку.

— На мысль, что лодка перевернулась не сама по себе, меня навело следующее: я видел все, что произошло, с Уэрского обрыва. А на Мальте я десятки раз наблюдал, как лодки переворачивались именно таким образом.

— Почему они сами переворачивают свои лодки, и именно на Мальте? — осведомилась Филлис.

— Слушай внимательно, моя дорогая, и ты получишь много больше сведений о нравах военного флота, который охраняет твои побережья, чем имела раньше. Когда на Мальте матросов отпускают на берег, капитан томится желанием увидеть их снова на борту в установленный час. После этого часа любой мальтийский полицейский, который доставит их на борт, получает соверен наличными. Однако доставку он должен организовать сам на собственный страх и риск. В результате можно наблюдать, как к кораблю направляются лодки, груженные матросами, которые припозднились; и когда расстояние до него заметно сократится, задержанный морской волк вскакивает на ноги, переворачивает лодку и плывет к спущенному трапу. Полицейский (если он не утонул, как иногда случается) старается его догнать, и тот, кто первым доберется до цели, становится победителем. Если полицейский, он получает свой соверен. Если матрос, то считается, будто он вернулся самостоятельно, и опоздавший отделывается сравнительно легко. Еще одну чашечку, будь так добра, Филлис.

— Но что из всего этого следует? — спросил я пересохшим языком.

— Мистер Хок вывалил профессора в море именно так, как вываливают мальтийских полицейских. Способ запатентован. К тому же, осмотрительно наведя справки, я узнал, что Хок когда-то служил на военном корабле со стоянкой у Мальты. Кому теперь может понадобиться Шерлок Холмс?

— Неужели вы и правда полагаете?.. — сказал я, чувствуя себя преступником на скамье подсудимых и в тисках неопровержимых улик.

— Я полагаю, что друг Хок предался воспоминаниям о радостях своей далекой юности, так сказать.

— Его следует отдать под суд! — сказала Филлис, пылая негодованием.

Увы, бедный Хок!

— Никто не может считать себя в безопасности, если такой человек сдает лодку внаймы!

О, злополучный Хок!

— Но с какой стати, Чейз, он сыграл бы подобную шутку с профессором Дерриком?

— Из чистой жизнерадостности скорее всего. Или же, как я сказал, он мог быть чьим-то сообщником.

Жар пробрал меня до костей.

— Непременно скажу папе, — заявила Филлис самым своим решительным голосом, — и погляжу, как он к этому отнесется. Неудивительно, что негодяй запил после подобного.

— Мне… мне кажется, вы ошибаетесь, — сказал я.

— Я никогда не ошибаюсь, — ответил мистер Чейз. — Меня прозвали Всеправый Арчибальд, потому что я непогрешим. Предлагаю не спускать зорких глаз с шутника Хока.

Он взял еще кусок шоколадного торта.

— Неужели тебе все мало, Том? — осведомилась Филлис. — Я уверена, мистеру Гарнету надоело сидеть тут и разговаривать о пустяках, — добавила она.

Я парировал вежливым отрицанием. Мистер Чейз с набитым ртом объяснил, что отнюдь не кончил. Шоколадный торт, как выяснилось, был мечтой его жизни. В море он проводил бессонные ночи, грезя о нем.

— Вы, кажется, не осознаете, что я только что вернулся из плаванья на торпедном катере. И волнение почти все время оставалось таким, что операции в камбузе были полностью приостановлены и мы существовали на ветчине и сардинках… без хлеба!

— Какой ужас!

— С другой стороны, — философски добавил мистер Чейз, — это большого значения не имело, поскольку нас почти все время выворачивало.

— Том, не говори гадостей.

— Я ведь только оправдывался. Надеюсь, мистер Хок сумеет оправдаться не хуже, когда настанет его черед. Моя цель, дорогая Филлис, продемонстрировать тебе в серии импрессионистических картин то, что мне приходится переносить, когда меня тут нет. Тогда, быть может, ты не станешь так свирепо рвать меня в клочья из-за какого-то пятиминутного опоздания к завтраку.

— Пятиминутного! Три четверти часа, и все оледенело.

— Что может быть лучше в такую погоду? Ты рабыня условностей, Филлис. Ты думаешь, что завтраку положено быть горячим, и потому всегда ешь его горячим. А я предпочитаю есть мой холодным. И моя мудрость — истинная. Передай кухарке мои комплименты, Филлис, и скажи ей — осторожно, я не хочу, чтобы радостная весть совсем ее ошеломила, — что я ел этот торт с наслаждением. Скажи, что я буду счастлив соприкасаться с ней и впредь. Как насчет тенниса, Гарнет?

— Как жаль, что Норы нет, — сказала Филлис. — Мы могли бы сыграть двое надвое.

— Но она на манер цветка, воспетого Греем, расточает в эту минуту свое благоухание на пустыню Йовила. Куда лучше, если ты сядешь и будешь смотреть, как играем мы. Теннис в подобную погоду — не занятие для нежно взлелеянных девиц. Я буду объяснять сильные моменты моей игры по ходу действия. Обрати особое внимание на Левый Смэш Тилдена. Стопроцентно неотразим.

Мы отправились на корт. Я играл против солнца. При желании я мог бы подчеркнуть этот факт и отнести мой последовавший разгром на его счет, указав в подкрепление полного моего оправдания, что играл я на незнакомом корте чужой ракеткой, а мысли мои были заняты совсем другим — во-первых, l’affaire[7] Хока, а во-вторых и главным образом, мрачными размышлениями о том, что отношения между Филлис и моим противником казались слишком уж дружескими. За чаем их поведение было почти поведением помолвленных. Они понимали друг друга с полуслова и даже без. Однако я не желаю прятаться за оправданиями. Признаю безоговорочно, что мистер Чейз был мне не по зубам. Мне всегда почему-то казалось, что лейтенанты Королевского флота на теннисных кортах не блещут. Я встречался с ними на кортах многих загородных домов, но они никогда не поднимались выше среднего. Играли они усердно, ровно и словно бы вздыхали с облегчением, когда можно было покинуть корт. Мистер Чейз был лейтенант иного рода. Его подачи были извержением молний. Отбитые им мячи вели себя словно кузнечики. Первый гейм он выиграл ровнехонько с шести подач. Подавал он. Один-единственный раз я точно принял его мяч на ракетку, и ощущение было такое, будто я остановил пулю. Отбил этот мяч я в сетку. Последний посланный им в этом гейме мяч ударился в деревянный край моей ракетки, высоко взмыл над проволочной сеткой задней ограды и исчез в цветущих кустах.

— Гейм, — сказал мистер Чейз. — Поищем его потом.

Я чувствовал себя жалким червем, а не мужчиной. Филлис, подумал я, выведет заключение о моем характере из этого фиаско. Человек, рассудит она, который так жалок и беспомощен в теннисе, просто не может быть надежен в какой бы то ни было сфере жизни. Она инстинктивно сравнит меня с моим соперником и противопоставит его лихость и блеск моей некомпетентности. Каким-то образом этот свирепый разгром начал дурно сказываться на моей личности. Мое самоуважение стремительно убывало. Еще немного такой выволочки, и я буду стерт в порошок, сведен к желе в человеческом облике. Теперь подача перешла ко мне. В теннисе мой козырь именно подача. Удары у меня не слишком точные, но очень энергичные, и иногда я посылаю мяч так, что отбить его невозможно. Один-два таких удара, и даже при паре аутов мне удастся сохранить хотя бы долю самоуважения.

Начал я с пары аутов. Взгляд на Филлис, такую спокойную и невозмутимую в шезлонге под деревом, выбил меня из колеи. Еще один аут. И еще один.

— Ну, послушайте, Гарнет, — жалобно взмолился мистер Чейз, — избавьте же меня от этого жуткого ожидания. Я превращаюсь в клубок трепещущих нервных узлов.

Не выношу шутливости в минуты душевного напряжения.

Я сурово нахмурился, ничего не ответил и послал мяч в аут. В пятый раз. Наступил критический момент. Любой ценой я должен был следующим ударом послать мяч через сетку.

И я взял себя в руки, подавил беззаботную бесшабашность, которой дышали мои предыдущие удары. Мяч описал неторопливую дугу и приземлился в положенном месте. Ну во всяком случае, сказал я себе, аута мне избежать удалось.

Не могу с точностью сказать, что произошло затем. Я увидел, как мой противник леопардом прыгнул вперед, и увидел стремительное движение его ракетки. В следующую секунду проволочная сетка судорожно затряслась, и мяч уже быстро катился по земле в обратном направлении.

— Ноль — сорок, — сказал Чейз. — Филлис!

— Да?

— Это был Левый Смэш Тилдена.

— Я так и подумала, — сказала Филлис.

В третьем гейме я сумел заработать пятнадцать очков. По чистой случайности мне удалось отбить одну из его ураганных подач, и — вероятно растерявшись от неожиданности — он мяч пропустил.

В четвертом и пятом гейме я вообще от очков воздержался. Филлис теперь покинула шезлонг и срезала цветы с клумбы за кортом.

Мы начали шестой гейм. И тут по какой-то причине я заиграл по-настоящему хорошо. Если не сказать блестяще. Я подавал, и теперь мои мячи предпочитали перелетать через сетку, а не пытались пробиться сквозь нее. Счет с пятнадцати поднялся до сорока — пятнадцати. Надежда забурлила в моей крови. Если я сумею продолжать в таком же духе, то могу и выиграть.

Смэш Тильдена сократил мое преимущество до пятнадцати. Смэш Джонсона довел счет до «ровно». Затем я подал мяч так блестяще, что он не сумел его отбить. Больше. Еще Тильден. Меньше. Еще Джонсон. Меньше. Это был момент, величественный в своей грозности. В делах людей прилив есть и отлив, как верно заметил Брут Кассию. С приливом достигаем мы успеха… Я послал мяч. В сетку. Вторая подача — великолепно. Он отбил ее в дальний угол. Сверхчеловеческим усилием я успел туда. Мы сравнялись. Я играл как мастер. И тут — вззззы!

Смэш Тильдена сразил меня окончательно.

— Гейм и… — выразительно сказал мистер Чейз, подбрасывая ракетку и ловя ее за ручку. — Отличная игра — последний гейм.

Я оглянулся узнать, как к этому отнеслась Филлис.

В последний момент я все-таки показал ей, из какого материала скроен.

А ее и след простыл.

— Выглядываете мисс Деррик? — сказал Чейз, перепрыгивая через сетку и присоединяясь ко мне. — Она ушла в дом.

— Когда она ушла?

— В конце пятого гейма, — сказал Чейз и продолжал: — Полагаю, пошла переодеться к обеду. Дело к вечеру. Пожалуй, и я пойду, если не возражаете. Профессор начинает ерзать, если ему из-за меня приходится томиться в ожидании своего хлеба насущного. Черт возьми, мои часы врут! А на ваших сколько? Вот и на моих то же. Мне надо бежать, вы меня извините. Ну, так доброй ночи. Увидимся завтра, я надеюсь.

Я медленно шел через луга. Та же самая звезда, которой я доверился в прошлый раз, мерцала на своем посту. Выглядела она беззаботно и весело. Она-то никогда не проигрывала шесть геймов подряд на глазах своей мечты. Ее-то никогда не обходили по всем статям лейтенанты флота его величества. Чего же ей и не быть веселой?

Глава XIV

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

— Если, — сказал Укридж, — дела и дальше будут идти так, как сейчас, любезный мой, нам придется туго. Наше предприятие требует перчика. Мы словно бы топчемся на месте. Не знаю почему, но мы топчемся на месте. Разумеется, нам нужно время. Если бы эти подлые торгаши на минутку оставили нас в покое, мы могли бы все наладить. Но нас непрерывно тревожат, допекают и суют нам палки в колеса. Так ведь, Милли?

— Да, милый.

— Ты слишком мало посвящаешь меня в финансовую сторону дела, — с упреком сказал я. — Почему ты не держишь меня полностью в курсе? Я понятия не имел, что наши дела настолько плохи. Куры выглядят вполне-вполне, и Эдвин уже неделю ни к одной не притронулся.

— Эдвин вполне способен понять, что вел себя плохо, мистер Гарнет, — сказала миссис Укридж. — Он так сожалел, что убил этих двух, мистер Гарнет.

— Да, — сказал Укридж. — Об этом я позаботился.

— Насколько известно мне, — продолжал я, — мы набираем силы. Куры на завтрак, на обед и на ужин, пожалуй, несколько приедаются, но посмотрите, как дело кипит. На прошлой неделе мы продали целую кучу яиц.

— Но недостаточно, Гарни, старина. Мы не дали о себе знать. Набатный колокол нашего имени не оглашает Англию. Мы продаем дюжину яиц там, где нам следовало бы сбывать их сотнями, отправляя их фургонами в Лондон, создавая транспортные заторы. «Харродс», «Уитни» и все прочие начинают вставать на задние лапы и подавать голос. Вот чем они занимаются последнее время и становятся дьявольски настырными. Видишь ли, малышок, отрицать нельзя, мы действительно набрали у них чертовски много всякой всячины в кредит, и они согласились получать уплату яйцами. До сих пор они удовлетворялись письмами с извинениями, которые посылает Милли. Думается, в мире не найдется женщины, способной написать письмо с извинениями лучше ее светлости, но если ты смотришь на вещи широко и способен взглянуть в лицо фактам, то не можешь не увидеть, что письмо с самыми сочными извинениями — это все-таки не яйцо. То есть я хочу сказать, взгляни на ситуацию с их точки зрения. Харрод или Уитни входит утром в свой магазин, потирая руки в предвкушении. «Ну-с, — говорит он, — сколько сегодня яиц из Комбе-Регис?» А подчиненные не ведут его в угол, где громоздятся ящики, битком набитые яйцами, но предъявляют письмо, сообщающее ему на четырех страницах, что ящики эти прибудут в недалеком будущем. Я никогда не управлял магазином, но, думается, такое письмо должно озадачить типуса у кормила. Но, как бы то ни было, этим пошлякам словно бы надоедает ждать.

— Последнее письмо от «Харродс» было очень трогательным, — сказала миссис Укридж.

Передо мной предстало видение Лондона на яичной мели. Я словно увидел перед собой обездоленные домашние очаги, увидел жизни, сокрушенные экономическим спадом, и миллионеров, сражающихся на аукционе за последние редчайшие экземпляры, которые Укриджу все-таки удалось отправить в Брамптон и Бейсуотер.

Укридж, принудивший себя пять минут смотреть на вещи широко, теперь начал соскальзывать назад к собственной личной точке зрения и вновь превратился в оскорбленную жертву. Его мимолетное сочувствие мистеру Харроду и мистеру Уитни исчезло бесследно.

— Все сводится к тому, — сказал он ворчливо, — что они инфернально тупоголовы. Я сделал все возможное, чтобы пойти им навстречу. Позиция более мужественная и благородная, чем моя, вообще невообразима. В моем предпредпоследнем письме я сообщил им, что намерен отправлять яйца в рассрочку по системе, рекомендованной «Таймс», а они назвали это дурной шуткой. Они заявили, что присылка тринадцати яиц в уплату за товары, поставленные на сумму в двадцать пять фунтов один шиллинг и восемь с половиной пенсов, — это сущий вздор. Вздор! Нет, ты только подумай! Вот в каком духе они встречают мои предложения. То есть Харрод. Я никогда лично с Харродом не встречался, а хотел бы — просто чтобы спросить, действительно ли таково его представление об укреплении дружеских деловых отношений. Он не хуже всякого другого знает, что отсутствие кредита лишает торговлю эластичности. Элементарнейшее правило! Держу пари, он бы скукожился, если бы разные типусы отказывали ему в кредите, когда он затевал свой магазин. По-твоему, Харрод, когда приступал к делу, платил наличными за все до последнего пенни? Да никогда. Хватал людей за пуговицы и просил их подождать по-хорошему до среды на той неделе. Вздор! Да эти тринадцать яиц исчерпывали все, что у нас осталось, после того как миссис Бийл забрала те, которые ей требовались для кухни. Собственно говоря, если кто и виноват, так миссис Бийл. Эта женщина в буквальном смысле слова ест яйца.

— Привычка, присущая не ей одной, — заметил я.

— Ну, я имел в виду, что она в них прямо купается.

— Она объяснила, что ей столько требуется для пудинга, милый, — сказала Милли. — Вчера мы с ней как раз говорили об этом. Ну, и конечно, мы часто едим омлеты.

— Готовить омлеты, не разбивая яиц, она не может, — высказался я.

— Она не может их разбивать, не разоряя нас, черт дери, — заключил Укридж. — Еще один омлет, максимум — два нас доконают. Никакое самое огромное состояние такого транжирства не выдержит. Больше никаких омлетов, Милли. Мы должны экономить. Миллионы людей прекрасно обходятся без омлетов. Наверное, найдутся семьи, которые, если внезапно поставить перед ними омлет, все повскакивают со стульев и завопят от восторга во главе с отцом. Прекрати омлеты, старушка, отныне и далее.

— Да, милый. Но…

— Что «но»?

— Ну, я не думаю, что это так уж понравится миссис Бийл. Она жаловалась, что не готовит ничего, кроме кур. Она говорит, что омлет — единственное, на чем она может себя показать. Она говорит, что омлеты открывают всякие возможности.

— То есть, — сказал я, — ты сознательно намерен изъять из жизни этой превосходной дамы последний оставшийся ей элемент поэзии. Не делай этого. Оставь миссис Бийл ее омлеты, и будем уповать на рост поголовья яиц.

— Еще одно, — сказал Укридж. — Дело не только в недостаче яиц. Это было бы не важно, если бы мы систематически пополняли ряды новых цыплят. Я признаю, что куры делают все, что в их силах. Я снимаю шляпу перед курами. Такого трудолюбия и усердия поискать. Энергия и целеустремленность в переизбытке. Но нас все время подводит проклятый инкубатор. Подлец не желает работать. Не понимаю, что с ним такое. Короче говоря, он принципиально воздерживается от инкубации.

— Может, причина в твоей идее понизить температуру? Помнишь, ты мне что-то такое втолковывал? Подробности я забыл.

— Мой дорогой малышок, — сказал он вдохновенно, — в моих цифрах ошибки нет. Математически точно. А что толку от математики, если не использовать ее для таких улучшений? Нет, что-то не так с самим аппаратом, и, возможно, я предъявлю претензии к тем, от кого я его получил. Старушка, откуда у нас инкубатор?

— По-моему, мы заказали его в «Харродс»… Да-да, там. Он прибыл в первой партии заказов.

— В таком случае, — сказал Укридж и ударил кулаком по столу, — они у нас в руках. Господь предал «Харродс» в наши руки. Напиши ответ на их письмо сегодня же вечером, Милли. Задай им жару.

— Да, милый.

— Укажи им, что мы давным-давно выслали бы им их треклятые яйца, если бы их паршивый, грошовый инкубатор работал хоть сколько-нибудь исправно. — Он перевел дух. — Или следует подпустить сарказма, Гарни, старый конь? Нет, лучше изложить так, чтобы они поняли. Укажи, что, по моему мнению, фабрикант инкубаторов должен гореть в аду, если он уже там не горит, и что они мошенники, раз всучили мне такой хлам под видом инкубатора.

— Церемония вскрытия утренней почты в «Харродс» завтра, несомненно, обернется волнующим и знаменательным событием, — сказал я.

Блистательный контрудар как будто повысил настроение Укриджа. Его пессимизм испарился. Он вообще предпочитал долго не рассматривать те или иные незадачи. И теперь с надеждой заговорил о будущем. Он спланировал хитроумные новации. Нашим курам предстояло размножаться с такой быстротой и постоянством, что в самые короткие сроки Дорсетшир будет полностью вымощен ими. И они будут нести яйца все более внушительной величины, пока не побьют все рекорды и не заслужат трех строчек в колонке «Дейли мейл», посвященной «Интересным достижениям». Короче говоря, каждой курице предстояло соединить в себе достоинства кролика и страуса.

— Бесспорно, приближаются хорошие времена, — сказал я. — Да настанут они побыстрее! Ну, а что пока с местными торговцами?

Укридж снова впал в мрачность.

— Самые вредные из всей компании. С лондонцами проще. Они только пишут, а от одного-двух писем еще никто не умирал. Но когда доходит до того, что мясники, и булочники, и бакалейщики, и рыбники, и зеленщики, и всякие прочие являются в твой дом и приставляют тебе нож к горлу в твоем собственном саду — это немножко множко, а?

— Значит, эти субъекты, с которыми ты вчера разговаривал, когда я вернулся, были кредиторами? А я думал, это фермеры собрались послушать твои взгляды на куроводство.

— Это которые? Коротышка с черными баками и высокий худой бородач? Так это были Доулиш, бакалейщик, и Кертис, рыбник. Остальные разошлись раньше, чем ты вернулся.

Быть может, кого-то удивляет, почему еще до этого кризиса я не предоставил мой банковский счет в распоряжение старшего партнера на благо фермы. Дело в том, что мой банковский счет был в тот момент очень небольшим. На протяжении этого повествования мне еще не пришлось коснуться моего финансового положения, но здесь могу упомянуть, что оно имело свои неудобства. Многообещающие возможности и скудная наличность. Мои родители были бедны. Но у меня имелся богатый дядюшка. Богатые дядюшки заведомо бесчувственны к нуждам племянников. И мой не составлял исключения. У него были свои взгляды на жизнь. Он горячо веровал в институт брака, на что — поскольку у него было три жены (не одновременно) — он имел все основания. Кроме того, он считал, что чем меньше денег у молодого холостяка, тем лучше. В результате он изъявил намерение назначить мне щедрое содержание со дня моего вступления в брак, но не раньше. До этого счастливого дня мне предстояло самому себя содержать. И должен признать, что — для дядюшки — идея эта была на редкость здравой. А еще, к большой моей чести, как мне кажется, в доказательство чистоты и бескорыстности моей натуры я воздержался от того, чтобы сразу же предложить себя в приз брачной лотереи или тут же выбежать на улицу, чтобы предложить руку и сердце первой встречной благовоспитанной незнакомке. Но моим пером я зарабатывал вполне достаточно, чтобы содержать себя. А при самых скромных средствах в холостяцком существовании есть своя прелесть. Во всяком случае, так я думал до последнего времени.

Мой вклад в куриную ферму Укриджа был невелик. Я внес скромные пять фунтов на предварительные расходы и еще пять после эпидемии хрипа. Но позволить себе большее значило бы переступить границу благоразумия. Когда доход благоразумного человека зависит от капризов редакторов и издателей, он кое-что припрятывает под подушку на случай, если спрос на его товар упадет. Мне не хотелось оказаться перед необходимостью второпях выбирать между браком и ночлежкой.

Истощив тему финансов, а вернее, почувствовав, что она истощает меня, я забрал сумку с клюшками и неторопливо поднялся вверх по склону к полю для гольфа, чтобы сыграть матч с любителем из деревни. Несколько дней назад я принял участие в соревновании за приз, который (цитирую печатное объявление) был предоставлен для развития этой игры ее местным энтузиастом, и пока продвигался успешно. Уже прошел два круга и намеревался побить своего нынешнего соперника, достигнув, таким образом, полуфинала. Если исключить какое-нибудь роковое невезение, по моим расчетам, я должен был выйти в финал и победить. Насколько я мог судить, наблюдая игру моих возможных соперников, профессор был лучшим из них, а с ним, я был уверен, никаких трудностей для меня возникнуть не могло. Однако в гольфе ему невероятно везло, хотя сам он в этом не признавался. А кроме того, он оказывал на своих противников прямо-таки мистическое воздействие. Я не раз наблюдал, как его случайные удачи буквально их парализовали.

С моим нынешним противником я разделался легко и просто. Расстались мы с некоторой холодностью. Он обезглавил свою деревянную клюшку, когда нанес удар не по мячу, а по Дорсетширу, и еще не до конца распутал клубок эмоций, вызванных этим эпизодом.

В помещении клуба я встретил профессора, который являл приятный контраст с моим недавним противником. Профессор только что одержал победу и, таким образом, оказался в полуфинале. Он был приветлив, но исполнен торжества.

Я поздравил его и покинул клуб.

Снаружи ждала Филлис. Она часто сопровождала отца на поле.

— Добрый день, — сказал я. — Вы сопровождали профессора?

— Да. Мы, видимо, опережали вас. Папа выиграл свой матч.

— Да, он мне рассказал. Я был очень рад услышать это.

— А вы победили, мистер Гарнет?

— Да. Без особых усилий. Моему противнику систематически не везло. Лунки словно бы увертывались от его мяча.

— Так что вы с папой оба полуфиналисты. Надеюсь, вы будете играть очень скверно.

— Благодарю вас, — сказал я.

— Да, звучит не совсем вежливо, не так ли? Но папа решил в этом году победить во что бы то ни стало. Вы знаете, два прошлые года он выходил в финал.

— Неужели?

— И оба раза проигрывал одному и тому же человеку.

— Кому бы это? Мистер Деррик играет заметно лучше всех членов клуба, каких я видел на поле.

— Его сейчас тут нет. Некий полковник Джервис. На этот раз он в Комбе-Регис не приехал. Вот почему папа и надеется.

— По логике вещей, — сказал я, — он должен победить.

— Да. Но, видите ли, вы ведь в прошлом году здесь не играли, мистер Гарнет.

— О, профессор может оставить меня далеко за флагом, — сказал я.

— Во сколько ударов вы уложились сегодня?

— Это был матч, ограниченный первой дюжиной лунок, но мой средний показатель что-то чуть больше восьмидесяти.

— Лучший результат папы — девяносто, но ему так и не удалось его повторить. Как видите, мистер Гарнет, в этом году произойдет еще одна трагедия.

— Я начинаю чувствовать себя прямо-таки зверем. Но куда более вероятно, что я потерплю разгром, если мне все-таки придется играть в финале против вашего отца. Выпадают дни, когда я играю в гольф так же скверно, как в теннис. Вы просто меня не узнаете.

Она задумчиво улыбнулась:

— Том в теннисе силен до неприличия. Его подачи просто ужасны.

— При первом знакомстве сразу ввергают в дрожь.

— Но в гольф вы играете лучше, чем в теннис, мистер Гарнет. Я бы хотела, чтобы это было не так.

— Коварное пожелание, мисс Деррик, — сказал я. — Нечестно взывать к моим лучшим чувствам.

— А я даже не знала, что у любителей гольфа они сохраняются, когда дело касается гольфа. И у вас правда бывают неудачные дни?

— Да почти всегда. Выпадают дни, когда я бью, будто молотком по гвоздю.

— Неужели?

— И когда в стог не могу попасть, не то что в лунку.

— Ну, так я буду надеяться, что с папой в финале вы встретитесь именно в такой день.

— И я надеюсь, — сказал я.

— Вы тоже надеетесь?

— Да.

— Но разве вы не хотите выиграть приз?

— Я предпочту доставить удовольствие вам.

— Право, так великодушно, мистер Гарнет, — ответила она со смехом. — Вот не думала, что подобная рыцарственность еще существует. Я полагала, что игрок в гольф пожертвует чем угодно, лишь бы выиграть.

— Очень многим.

— И растопчет чувства всех и каждого.

— Нет, не всех, — сказал я.

И тут к нам присоединился профессор.

Глава XV

ВМЕШАТЕЛЬСТВО НЕМЕЗИДЫ

Есть люди, не верящие в предчувствия. Они приписывают странное ощущение, что вот-вот случится что-нибудь неприятное, таким пошлым причинам, как печень, или простуда, или погода. Я же считаю, что тут кроется нечто более существенное, чем может показаться стороннему наблюдателю.

Три дня спустя после моей встречи с профессором в клубе я проснулся в крайне угнетенном состоянии духа. Каким-то образом я знал наперед, что наступивший день ничего хорошего мне не сулит. Не исключено, что дело было в печени или в простуде, но только не в погоде. Утро было безупречное — самое великолепное за великолепнейшее лето. Над долиной и дальше над морем висела легкая дымка, предсказывавшая жаркий полдень, когда солнце серьезно приступит к исполнению своих ежедневных обязанностей. Пташки распевали на деревьях и завтракали в траве, а Эдвин, восседая на цветочной клумбе, оглядывал их взглядом гурмана. Порой, когда воробышек припрыгивал в направлении его клумбы, он делал внезапный бросок, и птичка упархивала в противоположный конец газона. Я ни разу не видел, чтобы Эдвин поймал воробья. По-моему, они считали его свихнувшимся чудаком и ублажали, приближаясь на расстояние прыжка в желании его поразвлечь. Бравые воробьи-петушки выкомаривали перед своими избранными воробьихами-курочками и зарабатывали дешевую репутацию лихой отваги, подбираясь на столько-то ярдов к логову Эдвина, а затем упархивая. Боб возлежал на своем излюбленном участке гравия.

Я захватил его с собой на волнолом, чтобы он полюбовался, как я купаюсь.

— Что со мной сегодня, Роберт, старина? — спросил я его, вытираясь.

Он лениво заморгал, но ни единого предположения не высказал.

— И не напускай на себя скучающий вид, — продолжал я, — потому что я буду говорить о себе, как бы у тебя от этого скулы ни сводило. Вот я, в полной форме, как боксер перед решающим матчем, пребываю на открытом воздухе уж не знаю сколько времени, ем простую здоровую пищу, купание каждое утро — морское купание, учти, — а результаты? Чувствую себя хуже некуда.

Боб зевнул и слегка взвизгнул.

— Да, — сказал я, — мне известно, что я влюблен. Однако я был точно так же влюблен неделю назад, а вот чувствовал себя тогда вполне нормально. Но разве она не ангел, Боб? А? Разве не ангел? И разве ты не взбодрялся, когда она тебя гладила? Да, конечно же! Кто бы устоял? Но как насчет Тома Чейза? Ты не думаешь, что он опасен? Называет ее по имени, знаешь ли, и в целом ведет себя так, будто имеет право ею командовать. И к тому же он видится с ней каждый день, тогда как я должен полагаться на случайные встречи. А тогда чувствую себя таким болваном, что не нахожу других тем для разговора, кроме гольфа и погоды. А он, возможно, поет с ней дуэты после обеда! Мы-то знаем, к чему приводят дуэты после обеда.

Тут Боб, который уже некоторое время подыскивал благовидный предлог, чтобы сбежать, притворился, будто увидел нечто животрепещущее в другом конце волнолома, и затрусил туда, разобраться, что к чему, оставив меня завершать свой туалет в одиночестве.

«Конечно, — сказал я себе, — причиной может быть голод. И после завтрака я приду в норму. Но пока у меня вот-вот начнется приступ черной меланхолии. Мне так скверно!»

Я свистнул Бобу и пошел домой. На пляже довольно близко я увидел профессора и дружески помахал ему полотенцем. Он не помахал в ответ.

Разумеется, он мог меня и не увидеть, но почему-то его поведение показалось мне зловещим. Я не находил причины для такой его холодности. Накануне утром мы встретились на поле для гольфа, и он был само дружелюбие. Называл меня своим дорогим мальчиком, в клубе угостил джином и имбирным напитком и вообще вел себя так, будто он был Давид, а я Ионафан. Однако в унылом настроении мы склонны делать слонов из мух, и я продолжил свой путь озадаченным и глубоко встревоженным, пребывая в твердом убеждении, что ко мне подчеркнуто повернулись спиной. Меня это ранило. Чем я заслужил такие пакости со стороны Провидения? Было бы немножко множко, как выражается Укридж, если после стольких хлопот профессор нашел новую причину на меня обидеться. Может быть, Укридж снова его раздражил? Я предпочел бы, чтобы он не ассоциировал меня с Укриджем в столь полной мере. Я же никак Укриджа не контролирую. Затем я сообразил, что они навряд ли могли повстречаться в короткие часы, которые прошли после моего расставания с профессором в клубе и до той минуты, когда я увидел его на пляже. Укридж редко покидал пределы фермы. Когда он не занимался заботами о курах, то лежал на спине в траве выгона, давая отдых своему массивному мозгу.

Я пришел к заключению, что профессор все-таки меня не видел.

— Я идиот, Боб, — сообщил я, когда мы свернули в ворота фермы, — и поддался игре воображения.

Боб одобрительно вильнул хвостом.

Когда я вошел, завтрак был уже подан: холодная курица на серванте, курица с пряностями на столе, три вареных яйца и блюдо с омлетом. В смысле количества миссис Бийл никогда нас не подводила.

Укридж сортировал письма.

— От тети Элизабет, — сказала миссис Укридж, взглянув на конверт.

До сих пор я слышал лишь беглые упоминания об этой родственнице и создал ее воображаемый портрет частично по намекам, оброненным Укриджем, но в основном исходя из того, что он нарек самую вредную из наших кур в ее честь. Мне рисовалась суровая дама с леденящим взглядом.

— Хотел бы, чтобы она вложила чек, — сказал Укридж. — С нее не убыло бы. Ты понятия не имеешь, Гарни, старина, до чего отвратительно и непристойно богата эта женщина. Живет в Кенсингтоне на доход, которого ей более чем хватило бы на Парк-Лейн. Но в смысле, чтобы подоить, показала себя более чем малой величиной. Последовательно отказывается отстегнуть самую малость.

— Думаю, милый, тетя Элизабет не отказала бы, знай она, как мы нуждаемся в помощи. Но мне не хочется ее просить. Она такая любопытная и говорит такие ужасные вещи.

— Этого у нее не отнимешь, — мрачно изрек Укридж тоном человека, испытавшего что-то на опыте. — Два тебе, Гарни. Остальные мне. Числом десять, и все только счета.

Он разложил конверты веером на столе и взял один наугад.

— «Уитни», — сообщил он. — Начинают артачиться. Получили мое от седьмого данного месяца и не поняли. Такая уж странность у этих типусов: вечная неспособность понимать самое очевидное. Немножко множко! Излагаешь все так, что и младенцу понятно, а они только выпучивают глаза и гадают, что бы это такое значило. Желают получить что-нибудь в счет. Провалиться мне, я полностью разочаровался в «Уитни». Я относился к ним с симпатией, считал, что они головой выше «Харродса». Я был уже почти готов дать «Харродс» от ворот поворот и направлять все мои поставки только им одним. Но теперь — нет! Черт дери! Я разочарован «Уитни». Они словно бы думают, будто я шучу. Ну как я могу вернуть им их инфернальные деньги, если этих денег больше нет? И письмецо из Дорчестера. Смит, типчик, от которого мы получили граммофон, желал бы узнать, когда я рассчитаюсь за шестнадцать пластинок. Корыстолюбивая скотина!

Я хотел заняться собственными письмами, но Укридж гипнотизировал меня, как удав кролика.

— Куроводы, ну, ты понимаешь, торговцы птицей, хотят, чтобы я уплатил за первую партию куриц. Учитывая, что они все сдохли от хрипа и что я намеревался отослать их назад, как только получу от них горстку цыплят, я бы назвал это наглостью. То есть я хочу сказать, бизнес — это бизнес. Вот чего эти ребята словно бы не способны понять. Мне не по карману платить гигантские суммы за птиц, которые дохнут быстрее, чем я успеваю их получать.

— Я больше слова не скажу с тетей Элизабет! — внезапно воскликнула миссис Укридж.

Она уронила письмо, которое читала, и негодующе смотрела прямо перед собой. На ее щеках появились красные пятна — по одному на каждой.

— В чем дело, старушка? — нежно осведомился Укридж, отрываясь от кучи счетов и мгновенно забыв о своих неприятностях. — Взбодрись! Тетя Элизабет снова действует тебе на нервы? И что она пишет на этот раз?

Миссис Укридж с рыданием выбежала из комнаты. Укридж тигром прыгнул к письму.

— Если эта ведьма не прекратит писать свои инфернальные письма и расстраивать Милли, я задушу ее голыми руками невзирая на возраст и пол. — Он перелистывал письмо, пока не добрался до рокового абзаца. — Провалиться мне! Ты только послушай, Гарни, старый конь. «Ты ничего не сообщаешь мне об успехах вашей куриной фермы, и признаюсь, я нахожу твое молчание зловещим. Ты знаешь мое мнение о твоем муже. Он абсолютно беспомощен во всем, что требует хоть капли здравого смысла и деловых способностей». — Укридж в изумлении уставился на меня. — Мне это нравится! Честное слово, это превосходит все! Я бы поверил почти всему об этой проклятущей бабе, но тем не менее признавал за ней некоторую толику ума. Ты сам знаешь, что я особенно силен в вопросах, требующих здравого смысла и деловых способностей.

— Само собой, старик, — ответил я покорно. — Эта женщина простофиля.

— Именно так она обозвала меня через две строчки. Неудивительно, что Милли расстроилась. И почему эти кошки драные не могут оставить людей в покое?

— О, женщина, женщина! — подсказал я услужливо.

— Всегда вмешиваются…

— Гнусно!

— Наносят удары исподтишка!

— Жуть!

— Я этого не потерплю!

— Я бы не потерпел!

— Послушай! На следующей странице она обзывает меня олухом!

— Тебе пора принять меры.

— А в следующей строчке упоминает обо мне как о последнем финтифляе. Что такое финтифляй, Гарни, старый конь?

Я обдумал вопрос.

— В общем смысле, по-моему, это тот, кто финтифляет.

— По-моему, это подсудно.

— Не удивлюсь.

Укридж кинулся к двери:

— Милли!

Он хлопнул дверью, и я услышал, как он взлетел по лестнице.

Я взял свои письма. Одно было от Ликфорда с корнуоллской маркой. Я пробежал его и отложил в сторону для более внимательного прочтения.

Почерк на втором конверте был мне не знаком. Я взглянул на подпись. «Патрик Деррик». Странно! О чем профессор захотел поставить меня в известность?

В следующую секунду сердце словно выпрыгнуло у меня из груди.

«Сэр!» — начиналось письмо.

Приятное, бодрящее начало!

Затем последовал, так сказать, удар грома. Ни обиняков для затравки, ни достойной вереницы общепринятых фраз, подводящих к сути. У меня возникло ощущение, что не напиши он его, ему пришлось бы прибегнуть к каким-нибудь сокрушающим физическим упражнениям, лишь бы спустить пары.

«Будьте так добры считать наше знакомство несуществующим. У меня нет желания соприкасаться с субъектом, подобным вам. Если мы случайно встретимся, не откажите в любезности держаться со мной как с абсолютно незнакомым человеком, как и я буду держаться с вами. И если мне будет дозволено дать вам совет, я порекомендовал бы вам в будущем, когда вам захочется дать волю своему чувству юмора, не быть чрезмерно практичным и не подкупать лодочников, чтобы они сбрасывали в воду ваших („друзей“ жирно зачеркнуто, заменено на „знакомых“), Если вам требуются дальнейшие пояснения по этому вопросу, прилагаемое письмо может оказаться вам полезным».

После чего он остался искренне моим Патриком Дерриком.

Прилагаемое письмо от некой Джейн Маспретт было бойким и интересным.

«Дорогой сэр, мой Гарри, мистер Хок, значит, говорит, как лодку и вас он опрокидывал не потому, как он на веслах не тверд, тут уж надежней в Комбе-Регис не сыскать, но как один джентльмен, из которых держат куриц на холме, который маленький, мистер Гарни его звать, говорит ему, Хок, дам вам соверен перевернуть мистера Деррика в вашей лодке, и мой Гарри, больно доверчивый, и взял, и сделал, но теперь извиняется и жалеет, и говорит, что больше так шутковать не будет ни для кого, ни за какую банкнотину.

Ваша покорная Джейн Маспретт».

О женщина, женщина!

За всем — она! История полна трагедий, вызванных представительницами смертоносного пола. Кому Марк Антоний обязан потерей мира? Женщине. Кто так жестокосердно заманил Самсона в ловушку? Опять-таки женщина. И вот теперь я, Джерри Гарнет, безобидный автор второстепенных романов, оказался в этой древней мясорубке.

Я проклял Джейн Маспретт. Какие шансы есть у меня теперь с Филлис? Могу ли я надеяться снова завоевать расположение профессора? И я вторично проклял Джейн Маспретт.

Мои мысли обратились к мистеру Гарри Хоку. Злодей! Подлый негодяй! Какое право он имел предать меня?.. Ну, с ним-то я могу рассчитаться. Мужчину, наложившего руку на женщину иначе чем с нежностью, общество справедливо подвергнет остракизму, и поэтому женщина Маспретт, как бы виновна она ни была, могла меня не опасаться. Но мужчина Хок? Тут подобные соображения не стояли на моем пути. Я поговорю с мужчиной Хоком. Я устрою ему самые жаркие десять минут за всю его жизнь. Я наговорю ему таких вещей, при воспоминании о которых он будет с воплями просыпаться на своем ложе в глухие часы ночи. Восстану я, мужчиной буду и сражу его не в чистый миг молитвы, а в грубом прегрешенье, когда его грехи цветут, как май; в кощунстве, за игрой, за чем-нибудь, в чем нет добра, залога спасения души. Принц Гамлет дурного не посоветует.

Демон!

Моя жизнь — погублена. Мое будущее — серо и пусто. Мое сердце — разбито вдребезги. А причина? Причина — злодей Хок.

Филлис повстречает меня в деревне, на волноломе, на поле для гольфа и пройдет мимо, будто я — человек-невидимка. А причина? Причина — ползучий Хок. Червяк Хок, презренный и непотребный Хок.

Я нахлобучил шляпу и выбежал из дома по направлению к деревне.

Глава XVI

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

Я рыскал там полчаса в поисках ползучего и непотребного. Осматривая все места, где он имел обыкновение рыскать, я наконец наткнулся на него возле церкви: перегнувшись через парапет набережной, он задумчиво взирал на воду внизу.

Я встал перед ним.

— Ну, — сказал я, — хорош!

Он тупо посмотрел на меня. Даже в этот ранний час он, заметил я с огорчением, видимо, уже не раз взирал на дно кружки. Глаза у него остекленели, и держался он с вызывающей торжественностью.

— Хорош? — отозвался он.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Здание.

Было ясно, что он собирается с мыслями путем процесса, известного ему одному. В данный момент мои слова им не воспринимались. Он пытался опознать меня. Да, он, конечно, где-то меня видел, но не мог взять в толк, где именно и кто я такой.

— Я желаю знать, — сказал я, — что понудило тебя свалять такого дурака и проговориться о нашем договоре.

Я говорил спокойно. Я не собирался тратить лучшие цветы моего красноречия на того, кто был неспособен их оценить. Вот когда он осознает свое положение, я и задам ему перцу.

Он продолжал смотреть на меня. Внезапно проблеск разума озарил его физиономию.

— Мистер Гарни, — сказал он.

— Наконец-то!

— Из ку-курьей фермы, — продолжал он с торжествующим видом прокурора, который срезал адвоката во время перекрестного допроса.

— Да, — сказал я.

— На вершине холма, — поставил он последнюю точку и протянул мне могучую руку. — Ну, как вы? — осведомился он с дружеской ухмылкой.

— Я хочу знать, — сказал я размеренно, — что вы можете сказать в свое оправдание после того, как сделали наше дельце с профессором достоянием гласности?

Он помолчал в раздумье.

— Дорогой сэр, — сказал он затем, будто диктуя письмо, — дорогой сэр, я обязан вам объя… обля…

Он взмахнул рукой, словно говоря: «Дело тяжкое, но я его исполню».

— Объяснем, — договорил он.

— Вот именно, — сказал я мрачно. — И мне хотелось бы его услышать.

— Дорогой сэр, послушайте меня.

— Ну, хорошо, давайте.

— Вы пришли ко мне. Вы сказали: «Хок, Хок, старый друг, послушай меня. Ты вывернешь этого старого дурака в воду, — сказали вы, — и будь я проклят, если не выложу тебе фунтовую бумажку». Вот что вы мне сказали. Разве это не то, что вы сказали мне?

Я не отрицал.

— «Ладненько», — сказал я вам. «Хорошо», — сказал я. И я вывернул старичка в воду, и я получил фунтовую бумажку.

— Да уж, об этом вы позаботились. Все это совершенно верно, но к делу не относится. Я хочу знать — в третий раз повторяю, — что принудило вас вытащить шило из мешка? Почему вы не могли о нем помолчать?

Он помахал рукой.

— Дорогой сэр, — ответил он. — А вот потому. Послушайте меня. — И он поведал мне трагическую историю. Я слушал, и гнев мой угасал. В конце-то концов он оказался не так уж и виноват. Я почувствовал, что на его месте поступил бы точно так же. Это была вина Рока и только Рока.

Выяснилось, что происшествие тяжело сказалось на нем. До этого момента я не рассматривал перевернувшуюся лодку с его точки зрения. Если спасение утопающего сделало меня героем, последствия для него были абсолютно обратными. Он перевернул свою лодку и утопил бы своего пассажира, утверждало общественное мнение, если бы юный герой из Лондона (то есть я) не нырнул бы в море и, рискуя жизнью, не доплыл бы с профессором до берега. И он стал объектом всеобщего презрения как горе-лодочник. Он стал посмешищем. Местные записные остряки отпускали тяжеловесные шутки, когда он проходил мимо. Они предлагали ему сказочные суммы, только бы он взял к себе в лодку их злейших врагов прокатиться с ним. Они спрашивали, когда он думает поступить в школу, чтобы научиться грести. Короче говоря, они вели себя так, как вели и ведут себя записные остряки и сейчас, и во все времена. Однако мистер Хок все это стерпел бы бодро и терпеливо отчасти ради меня или, во всяком случае, ради хрустящей фунтовой банкноты, которую я ему вручил. Но в проблему включился новый фактор и трагически ее осложнил, а именно мисс Джейн Маспретт.

— Она сказала мне, — объяснил мистер Хок трагически, — «Гарри Хок, — сказала она, — дурень ты, и я не пойду за того, кого нельзя одного в лодку посадить, да еще шуточки, которые сочиняет об нем Том Ли!» Ну, Тому Ли я врезал, — пояснил мистер Хок в скобках. — «Ну, вот, — говорит она мне, — иди-ка ты отсюдова. Я видеть тебя больше не хочу».

Такое бессердечие мисс Джейн Маспретт привело к естественному результату и понудило его признаться, чтобы выгородить себя, и в тот же вечер она написала профессору.

Я простил мистера Хока. Думаю, он был слишком нетрезв, чтобы понять это, так как нисколько не растрогался.

— Это Рок, Хок, — сказал я. — Просто Рок. Есть божество, что наши завершают намерения, обтесывая их, как мы хотим (молодец Гамлет!), и нет смысла ворчать.

— Угу, — сказал мистер Хок после некоторой паузы, пока он пережевывал эту сентенцию, — точно, как она мне и сказала. «Хок, — сказала она, вот прямо так, — дурень ты»…

— Ладно-ладно, — ответил я. — Понимаю, и, как я уже указал, это просто Рок. Всего хорошего. — И я расстался с ним.

На обратном пути я повстречал профессора и Филлис. Они прошли мимо, даже не взглянув на меня.

Я побрел дальше, снедаемый лихорадочной жалостью к себе. Я впал в одно из тех настроений, когда жизнь внезапно становится источником раздражения, а будущее простирается впереди серой пустыней. Меня томило желание почти незаметно исчезнуть из этого мира, даже если бы для этого потребовался удар пинтовой кружкой по затылку в каком-нибудь популярном погребке.

В тисках подобных эмоций неотложно требуется найти какое-нибудь отвлекающее развлечение. Блистательный пример мистера Гарри Хока меня не соблазнил. Запить — нет, это банально. Мне требовался физический труд. Весь день буду, как землекоп, трудиться в курином окружении, разнимать их, когда они затеют драку, собирать яйца, когда они их снесут, гоняться за ними по окрестностям, когда они сбегут, и даже, возникни такая нужда, смазывать им горлышки терпентином для излечения хрипа. Потом, после обеда, когда лампы будут зажжены, миссис Укридж сядет шить и нянчить Эдвина, а Укридж примется курить сигары и подстрекать граммофон к очередному убийству «Бормочущего Моисея», я прокрадусь к себе в комнату, возьму стопку бумаги и буду писать… и писать… и ПИСАТЬ. И продолжать писать, пока у меня не онемеют пальцы и глаза не откажутся выполнять свой долг. Человек должен пройти сквозь огонь, прежде чем ему будет дано написать шедевр. В страданье познаем мы то, чему мы в песне учим, как справедливо заметил Перси Биш Шелли. Что теряем на качелях, возместим на каруселях, как заметил кто-то еще. Джерри Гарнет, человек, мог впасть в депрессию, превратиться в безнадежную никчемность, и безвозвратно железо войдет в его душу, но Джерри Гарнет, Автор, выдаст на-гора роман такой мрачности, что самые крепкие критики возрыдают, а читатели толпой ринутся за экземплярами, превращая в щепу двери библиотек и книжных магазинов. И в один прекрасный день я почувствую, что эта мука на самом деле была истинным благословением — отлично замаскированным.

Но я крайне в этом сомневался.

Теперь никто из нас на ферме особой бодрости не ощущал. Даже дух Укриджа поувял под градом счетов, сыпавшихся на него с каждой почтой. Казалось, торговцы вокруг сплотились в союз и действовали согласованно. Или тут были замешаны мысленные волны. Небольшие счета появлялись не разведчиками-одиночками, а ротами. Модное желание увидеть цвет его денег ширилось с каждым днем. Каждое утро за завтраком он сообщал нам свежие бюллетени о состоянии духа каждого нашего кредитора и волновал сенсационными сообщениями, что «Уитни» становятся все более настырными, а «Харродс» нервничают или что подшипники Доулиша, бакалейщика, перегреваются. Мы жили в непреходящей атмосфере тревоги. Курятина и ничего, кроме курятины, на завтрак, обед и ужин, курятина и ничего, кроме курятины, между трапезами измотала наши нервы. Туман поражения окутал ферму. Мы были проигравшей стороной и понимали это. Почти два месяца мы взбирались по кручам, и усталость давала о себе знать. Укридж стал непостижно молчаливым. Миссис Укридж, хотя она, я уверен, не слишком разбиралась в происходящем, была встревожена, поскольку встревожен был Укридж. Миссис Бийл уже давно превратилась в кислую пессимистку, ибо ей не представлялось возможности предаваться своему искусству. Ну, а я — я еще никогда с тех пор не переживал такой гнетущей недели. Мне было даже отказано в противоядии усердного труда. На ферме просто нечего было делать. Куры, казалось, были совершенно счастливы и хотели только, чтобы их оставляли в покое и кормили в положенные часы. И каждый день одна из них — а то и больше — исчезала на кухне. Миссис Бийл подавала усопшую хитро замаскированной, и мы пытались внушить себе, будто едим нечто совсем другое.

Лишь однажды в нашем меню сверкнул луч разнообразия. Некий редактор прислал мне чек за подборку стихов. Мы кассировали чек и в общем составе обошли город, платя наличными. Мы купили баранью ногу, и язык, и сардины, и ананасный компот, и мясные консервы, и много еще всяких благородных деликатесов и закатили настоящий пир. Миссис Бийл с лицом, впервые за эти тяжкие дни озаренным улыбкой, внесла баранью ногу и сняла крышку с гордостью истинной художницы.

— Благодарение Богу, — сказал Укридж, начиная разрезать жаркое.

Впервые я услышал из его уст благодарственную молитву, но если когда-либо трапеза заслуживала такого отступления от застарелой привычки, то, бесспорно, именно эта трапеза.

Затем мы вернулись к обычной диете.

Лишенный физических нагрузок, если исключить гольф и плавание — далеко не полноценная замена в сравнении с работой на курином выгуле в страдную пору, — я попытался компенсировать это работой над романом.

А он упорно отказывался материализоваться.

Единственным, кто хоть немного в нем продвинулся, был мой злодей.

Я срисовал его с профессора и сделал шантажистом. У него имелись и другие светские недостатки, но шантаж был его профессией. Уж тут он показывал себя во всем блеске.

И вот, когда в очередной раз я с пером в руке просидел у себя в комнате весь чудесный летний день, ничего не добившись, кроме легкой головной боли, я вспомнил о райском уголке на Уэйрском обрыве, почти повисшем над морем в окружении зеленого леса. Я уже некоторое время не посещал его главным образом под влиянием абсолютно неверной идеи, будто я наработаю больше, сидя в жестком кресле с прямой спинкой за столом, а не возлежа на мягкой мураве, овеваемый морским ветром.

Но теперь желание вновь посетить эту полянку выгнало меня из комнаты. Внизу в гостиной граммофон наяривал «Мистера Блэкмана». Снаружи солнце как раз подумывало, не начать ли ему закатываться. Уэйрский обрыв был для меня наилучшей панацеей. Что по этому поводу говорит Киплинг?

Ты скоро заметишь, что солнце и ветер,

И джинн, волшебник проворный,

Убрали твой горб, Верблюжачий Горб,

Этот Горб мохнатый и черный.

Еще он рекомендует поработать мотыгой и лопатой, но мне это не требовалось. Солнце и ветер — вот в чем я нуждался.

Я выбрал верхнюю дорогу. В определенном настроении я предпочитал ее тропе над обрывами. Шел я быстро. Это успокаивало нервы.

Чтобы добраться до моей любимой полянки, мне требовалось свернуть через луга налево и направиться вниз по склону к морю. На узкой тропинке я прибавил шагу.

На полянку я выбежал рысью и остановился, тяжело дыша. И в ту же секунду, такая безмятежная и красивая в своем белом платье, с другой стороны на полянку вышла Филлис. Филлис… и без профессора!

Глава XVII

ДОВОЛЬНО ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ

На ней была панама, она несла этюдник и раскладной табурет.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Добрый вечер, — сказала она.

Любопытно, насколько по-разному звучат одни и те же слова, когда их произносят разные люди. «Добрый вечер», произнесенный мной, мог бы произнести человек с особо нечистой совестью, захваченный на месте совершения чего-то особо гнусного. Ее же голос был голосом раненого ангела.

— Чудесный вечер, — продолжал я торопливо.

— Очень.

— Закат!

— Да.

— Э…

Она подняла пару синих глаз, лишенных малейшего выражения, исключая легкий намек на удивление, и секунду смотрела на меня как на нечто в паре тысяч миль отсюда, а затем опустила их, оставив у меня смутное ощущение какого-то недочета в моем облике.

С полнейшим хладнокровием она подошла к краю обрыва, разложила табурет и села. И она, и я хранили молчание. Я наблюдал, как она наполнила кружечку водой из бутылочки, открыла коробку с красками, выбрала кисточку и раскрыла этюдник.

Она начала рисовать.

По всем законам хорошего тона мне следовало бы уже раньше с достоинством удалиться. Совершенно очевидно, я не причислялся к незаменимым украшениям этой части Уэйрского обрыва. И будь я Безупречным Джентльменом, то находился бы теперь в четверти мили оттуда.

Но есть предел тому, что по силам человеку. И я остался там.

Заходящее солнце расстелило на море золотой ковер. Волосы Филлис отливали тем же золотом. Маленькие волны лениво накатывались на пляж внизу. Если не считать песенки дрозда, исполняющего вдалеке свой репертуар на сон грядущий, вокруг царила тишина.

А она сидела над обрывом, обмакивала кисточку, и рисовала, и снова обмакивала. И ни единого слова мне, стоящему терпеливо и смиренно позади нее.

— Мисс Деррик, — сказал я.

Она повернула голову:

— Да?

— Почему вы со мной не разговариваете? — спросил я.

— Я вас не понимаю.

— Почему вы со мной не разговариваете?

— Я думаю, вы знаете, мистер Гарнет.

— Из-за этого несчастного случая с лодкой?

— Случая!

— Эпизода, — поправился я.

Она продолжала молча рисовать. С того места, где я стоял, мне был виден ее профиль. Подбородок вздернут. Выражение полно решимости.

— Так из-за него?

— Нам обязательно это обсуждать?

— Нет, если вы не хотите.

Я помолчал.

— Но, — добавил я затем, — мне хотелось бы получить возможность оправдаться… Все последние дни закаты просто великолепные. Полагаю, такая погода сохранится еще месяц.

— Никогда не подумала бы, что подобное возможно.

— Но барометр стоит на «ясно».

— Я не имела в виду погоду.

— Глупо с моей стороны коснуться такой заезженной темы.

— Вы сказали, что могли бы оправдаться.

— Я сказал, что хотел бы получить такую возможность.

— Вы ее получили.

— Вы так добры. Благодарю вас.

— Есть причина для благодарности?

— Сколько угодно причин.

— Продолжайте, мистер Гарнет. Я могу слушать, пока рисую. Но пожалуйста, сядьте. Я не люблю, когда со мной говорят сверху вниз.

Я сел на траву перед ней, ощущая, что перемена позы в какой-то мере подрезала мне крылья. Трудно растрогать, сидя на земле. Инстинктивно я не дал воли красноречию. Стоя, я мог бы говорить трогательно, умолять. Сидя, я был вынужден ограничиться фактами.

— Вы, конечно, помните тот вечер, когда с профессором Дерриком обедали у нас? Слово «обедать» я употребляю в широком смысле.

На миг мне почудилось, что она вот-вот улыбнется. Она, как и я, вспомнила Эдвина. Но это был лишь миг. Затем ее лицо стало холодным, а подбородок вновь вздернулся под решительным углом.

— Да, — сказала она.

— Вы помните злополучное завершение пиршества?

— Ну и?

— Если вы помните все ясно, то должны помнить, что вина была не моя, а Укриджа.

— Ну и?

— Досадило профессору Деррику его поведение. Но в результате мне предстояло лишиться чудеснейшей дружбы, какая когда-либо выпадала на мою долю…

На мгновение я умолк. Она чуть ниже склонилась к альбому, но промолчала.

— …и только из-за бестактности призового идиота.

— Мистер Укридж мне нравится.

— Мне он тоже нравится. Но не могу отрицать, что иногда он бывает последним идиотом.

— Ну и?

— Естественно, мне хотелось все загладить. И я подумал, что лучшим способом было бы оказать услугу вашему отцу. И когда я поглядел, как он удит, видимо, тут меня и осенила мысль о перевернувшейся лодке. Я горячо надеялся, что она перевернется сама собой. Но подобные происшествия случаются, только когда они никому не нужны. Вот я и решил устроить что-нибудь эдакое.

— И не подумали, каким потрясением это будет для моего отца.

— Нет, подумал. И принимал очень близко к сердцу.

— Но тем не менее не остановились в своем намерении утопить его.

— С чрезвычайной неохотой.

Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. В ее глазах я не увидел и намека на прощение.

— Вы вели себя отвратительно, — сказала она.

— Я повел рискованную игру и проиграл. А теперь терплю последствия. Если бы мне улыбнулась удача, все было бы прекрасно. Но удача мне не улыбнулась, и я не собираюсь сетовать из-за этого. Но я благодарен, что вы разрешили мне объяснить. Мне не хотелось, чтобы вы и дальше думали, будто я позволяю себе такие шутки с друзьями смеха ради. Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать. Вы были очень добры, что выслушали меня. Прощайте, мисс Деррик.

Я поднялся с земли.

— Вы уходите?

— А что еще мне остается?

— Пожалуйста, сядьте.

— Но вам хочется побыть одной…

— Сядьте, пожалуйста!

Повернутую ко мне щеку окрасил румянец, а подбородок вздернулся еще выше.

Я сел.

На западе небо обрело цвет помятой вишни. Солнце скрылось за горизонтом, море выглядело холодным и свинцовым. Дрозд давным-давно улетел.

— Я рада, что вы рассказали мне об этом, мистер Гарнет.

Она обмакнула кисточку в кружечку.

— Потому что мне не нравится дурно думать о… о людях.

Она наклонилась к рисунку.

— Хотя я по-прежнему думаю, что вы поступили очень плохо. И, боюсь, папа никогда не простит вам ваш поступок.

Ее папа! Как будто он имел хоть какое-то значение.

— Но вы, вы простите? — сказал я пылко.

— Я думаю, что вы не так виноваты, как мне казалось раньше.

— И только?

— Вы не можете избежать всех последствий. Вы совершили большую глупость.

— Я не устоял перед соблазном.

Небо стало тускло-серым. Смеркалось. Трава, на которой я сидел, намокла от росы.

Я встал.

— Не слишком ли темно для этюдов? — сказал я. — Вы уверены, что не простудитесь? Тут очень сыро.

— Пожалуй. И уже поздно.

Она закрыла коробку с красками и вылила воду из кружечки на траву.

— Могу я помочь вам нести ваши вещи? — сказал я.

Мне кажется, она заколебалась, но лишь на секунду.

Я завладел складным табуретом, и мы отправились в обратный путь.

Мы оба молчали, поддавшись чарам тихого летнего вечера.

— И в воздухе торжественная тишь, — сказала она негромко. — Я люблю этот обрыв, мистер Гарнет. Самое умиротворяющее место в мире.

— Я в этом убедился сегодня вечером.

Она быстро взглянула на меня.

— Вы не очень хорошо выглядите, — сказала она. — Вы уверены, что не переутомляетесь?

— Нет, дело не в том.

Почему-то мы остановились, словно по взаимному согласию, и повернулись лицом друг к другу. В ее глазах было выражение, какого раньше я никогда в них не видел. Сумерки повисли между нами и остальным миром, точно занавес. Мы были вместе — одни в нашем собственном мире.

— А в том, что вы сердились на меня.

Она засмеялась высоким неестественным смехом.

— Я полюбил вас с той минуты, как увидел, — сказал я упрямо.

Глава XVIII

УКРИДЖ ДАЕТ МНЕ СОВЕТ

Много часов спустя — во всяком случае, так мне чудилось — мы оказались у развилки, где наши пути расходились. Мы остановились, и у меня возникло ощущение, будто я внезапно и жестоко сброшен в скучный, полный будничных забот мир с какой-то дальней и несравненно более приятной планеты. Думаю, Филлис испытала похожее чувство, потому что мы внезапно стали чрезвычайно практичными и деловитыми.

— Но твой отец, — сказал я.

— В том-то и трудность.

— Он не даст нам своего благословения.

— Боюсь, никогда.

— Ты не могла бы уговорить его?

— Если бы речь шла о чем-то другом, то да. Но относительно этого — нет. Видишь ли, даже если бы ничего не произошло, ему было бы тяжело потерять меня именно сейчас. Из-за Норы.

— Норы?

— Моей сестры. В октябре ее свадьба. Не знаю, будем ли мы счастливы, как они.

— Счастливы! Да в сравнении с нами они будут слезы проливать! Хотя я и не знаю, кто он.

— Да Том же. Или ты хочешь сказать, что правда не знал?

— Том! Том Чейз?

— Ну да.

Я охнул.

— Будь я… не тем помянут, — сказал я. — Как подумаю, какие муки я терпел из-за этого негодяя, и понапрасну, просто не знаю, что сказать.

— Тебе не нравится Том?

— Очень нравится. С самого начала. Но я жутко ревновал к нему.

— Не может быть! Глупыш.

— Бесспорно. Он все время крутился возле тебя и называл «Филлис», и вообще вел себя так, будто вы с ним были героиней и героем музыкальной комедии. Так что мне было думать? Один раз я слышал, как вы распевали дуэты после обеда. И пришел к самому ужасному выводу.

— Когда это было? Что ты там делал?

— Вскоре после того, как Укридж подействовал на нервы твоему отцу и положил конец нашему знакомству в самом начале. Я каждый вечер приходил к изгороди напротив окна вашей гостиной и томился там час-другой.

— Бедный мальчик!

— Надеясь услышать твое пение. А когда ты пела, он тут же присоединялся, и я разражался проклятиями. Вероятно, вы обнаружите, что на дереве, к которому я прислонялся, вся кора обуглена.

— Бедный старичок! Но ведь теперь это все позади, правда?

— А когда я хотел щегольнуть перед тобой на корте, ты ушла, чуть только я вошел в форму.

— Прошу прощения, но я же не могла угадать? Я думала, это твоя обычная манера игры.

— Знаю. Я так и знал. У меня волосы чуть не побелели. Я просто не мог себе представить, чтобы девушка обратила внимание на такого мазилу.

— Людей любят не за то, что они отличаются в теннисе.

— Но на ЧТО обращает внимание девушка, чтобы полюбить? — без обиняков спросил я и умолк на пороге великого открытия.

— Ну-у, не знаю, — ответила она более чем неудовлетворительно.

И я не сумел вытянуть из нее ничего конкретнее.

— Но о папе, — сказала она. — Что же нам все-таки делать?

— Он меня не приемлет.

— Он в полном бешенстве.

— Дуй же, дуй, зимний ветер! Все равно добрее ты…

— Он никогда тебя не простит.

— …неблагодарности людской. Шекспир, как всегда, прав. Я спас ему жизнь. Рискуя собственной. Нет, я даже вправе предъявить ему иск! Кто когда слышал, чтобы человек, чья жизнь была спасена, не пришел бы в восторг, когда спаситель делает предложение его дочери? Твой отец под корень рубит источник скромных гонораров автора романтических рассказов. Этого нельзя допустить.

— Джерри!

Я вздрогнул.

— Еще! — сказал я.

— Что такое?

— Еще раз скажи это. Ну пожалуйста. Сейчас же.

— Ну хорошо. Джерри!

— Ты в первый раз назвала меня по имени! Конечно, ты и понятия не имеешь, как прекрасно оно звучит, когда его произносишь ты. В нем есть что-то поэтически прямо-таки священное.

— Джерри, прошу тебя!

— Еще, еще!

— Но будь же разумен. Неужели ты не понимаешь, насколько это серьезно? Мы должны думать о том, как уломать папу.

— Хорошо, — сказал я. — Займемся этой проблемой. Извини, что мне не хватает серьезности. Но я так счастлив, что ничего не могу с собой поделать. Ты дала мне согласие, и больше я ни о чем думать не в состоянии.

— Все-таки попробуй.

— Я возьму себя в руки… А теперь повтори еще раз.

— Мы не можем пожениться без его согласия.

— А почему? — сказал я, не испытывая особого почтения к капризам профессора. — Убегать в Шотландию для заключения брака по тамошнему древнему обычаю теперь не принято. Но есть же бюро гражданской регистрации.

— Никакого бюро, — сказала она решительно. — И кроме того…

— Что?

— Бедный папа этого не вынесет. Мы всегда были такими друзьями! Если я выйду замуж против его желания, он… ах, но ты же понимаешь! Навсегда захлопнет передо мной дверь и не будет мне писать. И будет страдать из-за этого. Без меня он умрет от тоски.

— Не он один, — сказал я.

— Видишь ли, Нора всегда была немножко другой. Она столько времени проводила, гостя у родных и друзей, что она и папа просто не понимают друг друга с такой полнотой, как он и я. Она постарается поддержать его, но она не знает папу, как знаю я. И кроме того, она останется с ним так недолго — всего лишь до своей свадьбы.

— Послушай, — сказал я, — это же нелепо. Ты говоришь, что твой отец откажется тебя видеть и так далее, если ты выйдешь за меня. Но это же чепуха. Я все-таки не какой-то социальный изгой. И мы были прекрасными друзьями, пока мерзавец Хок меня не выдал.

— Знаю. Но в некоторых отношениях он бывает крайне упрямым. Видишь ли, он считает, что был поставлен в смешное положение, и ему понадобится очень много времени, чтобы простить тебе это.

Я признал, что ее опасения справедливы. Можно простить любую нанесенную вам обиду, но только если она не уязвляет ваше тщеславие. Далее, даже при самом подлинном спасении, когда спасенный обдумывает произошедшее хладнокровно, он не может не почувствовать некоторой досады на своего спасителя. Бессознательно он воспринимает его, как антрепренер воспринимает ведущего актера своего театра: тот обязан ему средствами к существованию, но вызывает у него зависть из-за огней рампы, центрального положения на сцене, рукоплесканий. К тому же никому не нравится чувствовать себя перед кем-то в вечном неоплатном долгу. И если человек обнаружит, что переносил эти смешанные чувства напрасно, как случилось с профессором, его гневу не будет предела.

Приняв все это во внимание, я осознал, что мягких убеждений окажется недостаточно, чтобы профессор дал свое благословение с той сердечной теплотой, какую нам хочется видеть в наших потенциальных тестях.

— А ты не думаешь, что время — Великий Целитель и все такое прочее? И он не почувствует большее расположение ко мне, скажем, через месяц?

— Конечно, все может быть, — сказала Филлис, но в голосе у нее слышалось сомнение.

— Насколько я его знаю, мне он кажется человеком настроений. И возможно, в ближайшее время я сделаю что-то такое, что совершенно изменит его точку зрения на меня. Будем надеяться на лучшее.

— О том, чтобы сказать папе…

— По-твоему, это обязательно? — сказал я.

— Да, обязательно. Мне невыносимо даже подумать, что я буду скрывать от него подобное. По-моему, я никогда ничего от него не скрывала. То есть ничего плохого.

— Так, значит, ты причисляешь подобное к самым черным своим грехам?

— Я взглянула на все это с папиной точки зрения. Он жутко рассердится. Просто не знаю, как к нему приступить.

— Боже праведный! — вскричал я. — Не думаешь же ты, что я тебе разрешу сделать это одной? Сам поджимаю хвост в сторонке, пока ты с ним объясняешься? Как бы не так! Я иду с тобой, и мы сообщим плохую весть вместе.

— Нет, не сегодня. Он, возможно, устал и раздражен. Лучше подождать до завтра. Можешь поговорить с ним утром.

— Но где?

— Он, конечно, пойдет на пляж искупаться перед завтраком.

— Отлично. Я буду там.

— Укридж, — сказал я, когда вернулся на ферму, — мне нужен твой совет.

Мои слова подействовали на него как зов боевой трубы. Наверное, когда у человека есть привычка раздавать непрошеные советы направо и налево, добровольная просьба получить совет действует на него бодряще, как удар электрическим током.

— Выкладывай, малышок! — ответил он сердечно. — Я весь внимание. Идем в сад, там и расскажешь, что тебе требуется.

Это меня вполне устроило. Доверительные разговоры всегда удобнее вести в темноте, к тому же я не хотел, чтобы нас отвлекло вторжение Наемного Служителя или миссис Бийл, как внутри дома могло произойти в любой момент. Мы прошли на выгон. Укридж закурил сигару.

— Укридж, — сказал я, — я помолвлен.

— Что-о?! — Тяжелая лапища просвистела сквозь мрак и впечаталась мне между лопаток. — Черт подери, старичок, желаю тебе всяческого счастья, провалиться мне, от всей души! Для тебя ничего лучше и быть не может. Холостяки — это прыщи. Я и понятия не имел о счастье, пока не женился. Когда свадьба?

— Вот тут мне и нужен твой совет. Со свадьбой возникли, как ты выразился бы, некоторые трудности. Дело обстоит так. Помолвлен я с Филлис Деррик.

— Деррик? Деррик?

— Но ты не мог же ее забыть! Черт возьми, какие бельма на глазах у некоторых людей! Да если бы я увидел ее даже один-единственный раз, все равно помнил бы о ней до конца жизни.

— А, да, вспомнил. Довольно хорошенькая девочка с голубыми глазами.

Я ошеломленно уставился на него. Без особой пользы, так как в темноте он моего лица не видел, однако мне стало легче. «Довольно хорошенькая девочка»! Подумать только!

— Да-да, конечно, — продолжал Укридж. — Она как-то обедала здесь. Ну, с этим недотепистым пузанчиком.

— Как ты тогда соизволил обозвать его прямо в глаза, черт бы тебя подрал! По твоей милости эта каша и заварилась.

— Каша? Какая каша?

— Так ее отец…

— Черт, теперь припоминаю. Из-за всех последних забот и тревог память у меня немножко захромала. Ну конечно же! Ее отец упал в море, а ты его выудил. Черт, ну очень похоже на журнальные рассказики, которые приходится читать.

— И также очень похоже на рассказики, которые я пописывал. Но у них у всех было одно общее, чего эта история лишена. Они неизменно завершались тем, что отец соединял руки героя и героини, благословляя их. К несчастью, в данном случае это вряд ли произойдет.

— Старик не дает согласия?

— Боюсь, что нет. Я еще его не спрашивал, но шансы очень невелики.

— Но почему? Чем ты ему не угодил? Ты замечательный типчик, дыхалка и все четыре копыта у тебя лучше некуда, и ведь ты как-то упомянул, что должен получить неплохие деньги, когда женишься?

— Да, должен. Тут все в порядке.

В голосе Укриджа зазвучало недоумение.

— Ничего не понимаю, старый конь, — сказал он. — Я бы подумал, что старикан сразу примет тебя в свои объятия. Черт подери, ни о чем подобном я в жизни не слышал. Ты спас ему жизнь! Ты выудил его из воды!

— Сначала опрокинув в нее. В том-то и беда.

— Ты его опрокинул в воду?

— Через посредника.

И я объяснил. Укридж, должен с сожалением сказать, захохотал так, что его должны были услышать в самых отдаленных деревушках Девоншира.

— Ах ты, дьявол! — взревел он. — Провалиться мне, старый конь, по твоему виду никак не скажешь, что ты способен на подобное.

— Я не виноват, что выгляжу респектабельно.

— Ну и что же ты намерен предпринять?

— Вот тут мне и нужен твой совет. С твоей находчивостью, что ты сделал бы на моем месте?

Укридж внушительно похлопал меня по плечу.

— Малышок, — сказал он, — только одно может вызволить тебя из этой лужи.

— А именно?

— Дерзость, мой мальчик, дерзость. Бесшабашность. Нахрап. Возьми для примера меня. Я ведь тебе никогда не рассказывал, как женился, верно? Да, я так и думал. Ну, дело обстояло следующим образом. Возможно, тебе будет полезно выслушать всю историю, потому что, заметь, и мне заручиться благословением было не так-то просто. Тебе известна тетя Элизабет, тетка Милли, бабища, которая написала то письмо? Ну, так, когда я скажу тебе, что она — ближайшая родственница Милли и что это у нее я должен был вырвать согласие, ты поймешь, какие трудности мне предстояло преодолеть.

— Давай выкладывай, — сказал я.

— Ну, впервые я увидел Милли в вагоне первого класса подземки. У меня, кстати, был билет в вагон третьего класса. Ну, в любом случае вагон был полон, так что я встал и уступил ей свое место, и пока висел над ней на ремне, черт дери, влюбился в нее, не теряя ни секунды. Ты и вообразить не можешь, малышок, какой сногсшибательной она выглядела в чем-то вроде голубого платья с добавкой алого и в шляпке с этими, как их бишь там. Ну, мы вышли в Южном Кенсингтоне. К этому времени я хватал воздух ртом, как рыба, и понял, что дело серьезно. Думать о женщинах у меня никогда не было времени, но мне стало ясно, что этот случай упустить нельзя. Я влюбился, старый конь. Накатывается на тебя внезапно, будто приливная волна…

— Знаю! Знаю! Черт возьми, тут ничего нового ты мне сказать не можешь.

— Ну, я пошел за ней следом. Она вошла в дом на Турлоу-сквер. Я стоял снаружи, ждал и размышлял. Мне надо было во что бы то ни стало проникнуть в эту лачужку и познакомиться с ней, пусть меня вышвырнут вон на мостовую. И я позвонил в звонок. «Леди Лихенхолл дома?» — спросил я. Усекаешь дьявольскую хитрость вопроса, а? То, что я осведомился о титулованной бабе, должно было им внушить, что я принадлежу к бонтону.

— А как ты был одет? — спросил я, не удержавшись.

— О, это был один из моих сюртучных дней. Я ездил повидать типуса касательно уроков его сыну, а по неизреченной милости Провидения в одном пансионе со мной жил типус примерно моего сложения, и у него имелся сюртук, и он одолжил его мне. Ну, не совсем одолжил, но я знал, где он хранит сюртук, а самого его дома в тот момент не оказалось. Внешность у меня была безупречной. Просто молодой герцог, можешь мне поверить, малышок, с ног до головы и до последней пуговицы. «Леди Лихенхолл дома?» — спросил я. «Нет, — ответила горничная, — тут такие не живут. Это дом леди Лейкехит». Как видишь, мне с самого начала повезло, потому что фамилии оказались немного похожими. Ну, я каким-то образом сумел добиться, чтобы горничная проводила меня наверх. И уж тут, можешь не сомневаться, я заговорил, как никогда в жизни. Развивал тему, что мне дали неверный адрес и я ошибся домом. Затем ушел, а через пару дней явился с визитом. Мало-помалу окончательно проник туда. Постоянно являлся с визитами. Шпионил за ними, встречался с ними в каждом театре, который они посещали, и раскланивался, и наконец женился на Милли, прежде чем ее тетка усекла, что происходит, кто я такой, чем занимаюсь и вообще.

— И в чем мораль?

— Да в том, чтобы ворваться подобно урагану! Сбей их с толку! Не давай секунды, чтобы передохнуть, задуматься. Да если бы я оставил тете Элизабет, тетке Милли, время на размышления, где бы мы сейчас были? Бьюсь об заклад, во всяком случае, не в Комбе-Регис все вместе. Ты выслушал то письмо и знаешь, какого она обо мне мнения теперь, по зрелом размышлении. Если бы я медлил, играл в робкое обожание, она пришла бы к этому выводу, прежде чем я женился на Милли, а не после. Даю тебе мое честнейшее слово, малышок, было время примерно на середине нашего знакомства — после того как она перестала меня путать с человеком, который приходил заводить часы, — когда эта женщина ела из моих рук! Дважды — в двух разных случаях — она сама спрашивала моего совета о рационе ее карликового шпица! Так что сам видишь! Сбивай их с толку, малышок! Сбивай их с толку!

— Укридж, — сказал я, — ты вдохновил меня. Ты способен вдохновить и гусеницу. Я пойду к профессору — как, впрочем, и собирался, — но теперь пойду нахраписто. Я вырву у него отцовское благословение, даже если придется пустить в ход лом.

— Именно так и надо, старый конь. А не ходить вокруг да около. Скажи ему, что тебе требуется, и не отступай ни на йоту. Если не увидите того, что вам требуется, на витрине, спросите. Где ты думаешь взять его за грудки?

— Филлис сказала мне, что он всегда ходит купаться перед завтраком. Пойду завтра и перехвачу его.

— Лучше не придумаешь. Черт возьми! Я скажу тебе, что я сделаю, малыш. Сделал бы я это далеко не для всякого, но на тебя я смотрю как на любимейшего сына. Я пойду с тобой и помогу растопить лед.

— Что-о?!

— Не втирай себе очки, старый конь, — отечески посоветовал Укридж. — Перед тобой стоит нелегкая задача, и тебе, когда ты приступишь к делу, в первую очередь понадобится мудрый, благожелательный, практичный человек у твоего плеча, чтобы подбодрить тебя, если твои нервы сдадут, и вообще стоять у твоего угла и следить, чтобы бой велся честно.

— Но это очень личное дело…

— Не важно! Воспользуйся моей наводкой и держи меня при себе. Я могу вслух высказать то, о чем ты по скромности не решишься упомянуть. Я могу постоять за тебя, малышок. Могу во всех подробностях перечислить, чего лишится старикан, если даст тебе от ворот поворот. Значит, заметано. Примерно в восемь завтра утром, а? Я там буду, мой мальчик. Мне совсем не вредно поплавать.

Глава XIX

ИСПРАШИВАНИЕ У ПАПЫ

Задним числом я понимаю, что допустил пару ляпов в кампании вторичного завоевания благорасположения профессора Деррика. В первую очередь я крайне неудачно выбрал время и место. В тот момент мне это в голову не пришло. Очень легко, прикинул я, пройти надменно и глядя сквозь кого-то, когда такая встреча происходит на суше; но если указанный человек, будучи, следует напомнить, не слишком хорошим пловцом, встречается с кем-то в воде, не располагая никакими дополнительными ресурсами, тут уж мимо не пройдешь и сквозь не посмотришь. Мне мнилось, что в воде мне удастся расположить профессора к себе с большей легкостью, чем вне ее.

Мой второй ляп, ставший очевидным почти немедленно, заключался в том, что я прихватил с собой Укриджа. Не то чтобы я так уж хотел его прихватывать. Вернее сказать, он пристал ко мне, как репей, и избавиться от него мне не удалось. Когда на следующее утро он без четверти восемь встретил меня перед домом, облаченный в потрепанный макинтош, который распахнулся и явил миру лиловый купальный костюм, признаюсь, у меня оборвалось сердце. К несчастью, все мои попытки уговорить его не сопровождать меня он счел простительной нервозностью или, как сформулировал он сам, — тем, что я сдрейфил.

— Взбодрись, малышок! — ободряюще взревел он. — Я это предвидел. Что-то словно нашептывало мне, что чуть дело дойдет до дела, нервы у тебя сдадут. Тебе дьявольски повезло, старый конь, что с тобой рядом такой человек, как я. Будь ты один, ты бы и словечка из себя не выдавил в свою пользу. Ты бы только разевал рот и тявкал. Но я с тобой, малышок. Я с тобой. Если твой фонтан красноречия иссякнет, положись на меня, и все будет тип-топ.

И вот мы добрались до волнолома и разглядели седую голову профессора, подпрыгивающую на лоне вод, нырнули и быстро поплыли к ней.

Лицо профессора было повернуто в другую сторону от нас, когда мы приблизились к нему. Он мирно покачивался на спине, и было ясно, что он нас не заметил. И когда в тылу у него самым обезоруживающим своим тоном я пожелал ему доброго утра, он не стал выбирать нырка поизящней, а просто рухнул на дно, как чугунная чушка.

Я учтиво дождался, чтобы он вынырнул, а тогда повторил свое приветствие. Он с гневным фырканьем изверг остатки воды изо рта и протер глаза тыльной стороной ладони. Не скрою, я встретил его взгляд с некоторой опаской. И мне ничуть не стало легче от того, что на заднем плане Укридж тактично плескался, как крупный тюлень. Пока Укридж еще не сказал ни слова. Прыгая с волнолома, он ударился об воду животом и, видимо, еще не обрел дыхание. Выглядел он как человек, который намерен освоиться с окружающей обстановкой, прежде чем подать голос.

— Вода восхитительно теплая, — сказал я.

— А, так это вы! — сказал профессор, и я не стал внушать себе, будто сказал он это сердечно.

Укридж на заднем плане громово фыркнул. Профессор стремительно обернулся, будто ожидая увидеть какое-нибудь морское диво, но последовавшее яростное бульканье ясно дало понять, что и к Укриджу он относится крайне неодобрительно. Как, впрочем, и я. Я предпочел бы, чтобы Укриджа тут не было. Укридж в воде не производит впечатления величавого достоинства. Я ощутил в нем угрозу моему делу.

— Сегодня вы плаваете замечательно, — упрямо продолжал я, полагая, что унция лести стоит фунта риторики. — Если, — добавил я, — вы позволите мне высказать мое мнение.

— Не позволю! — рявкнул он. — Я… — Тут небольшая волна, обнаружив, что его рот открыт, влилась туда. — Я, — продолжал он с жаром, — как указал в своем письме, не желаю иметь с вами ничего общего. Ваше поведение нельзя назвать иначе как возмутительным, и прошу вас оставить меня в покое.

— Но позвольте мне…

— Не позволю, сэр. Я ничего вам не позволю. Вам мало сделать меня посмешищем, притчей во языцех этого городишки? Вы допекаете меня, когда я намеревался приятно искупаться.

— Ну, малышок, малышок! — вмешался Укридж, хлопая его по плечу широкой ладонью. — Такие жестокие слова! Будьте разумны, думайте, прежде чем открывать рот. Вы не представляете себе…

— Идите к черту! — сказал профессор. — Я не желаю иметь ничего общего с вами обоими. Я бы хотел, чтобы вы прекратили эти преследования. Преследования, сэр!

Его фразы, которые на бумаге выглядят так, будто непрерывно следовали одна за другой, в действительности перемежались паузами пыхтения и отфыркиваний, пока он принимал и извергал преемниц волны, которую заглотил в начале нашей уютной беседы. Не каждому пловцу присущ талант вести дискуссии в воде. По-видимому, профессор это понял, поскольку, словно желая положить конец нашему обмену мнениями, повернулся и, как мог быстрее, поплыл к берегу. К сожалению, первый же гребок привел его в прямое столкновение с Укриджем, а тот, не ожидавший тарана, судорожно в него вцепился и вновь увлек на глубину. Секунду спустя они вынырнули, но отношения между ними были безнадежно испорчены.

— Вы пытаетесь утопить меня, сэр? — рявкнул профессор.

— Мой милый старый конь, — уязвленно сказал Укридж, — это немножко множко. Вам следовало смотреть на дорогу, а не по сторонам.

— Вы вцепились в меня!

— Вы захватили меня врасплох, малышок. Поборите иллюзию, будто вы играете в водное поло.

— Профессор, — сказал я, присоединяясь к обществу, — одну секундочку.

— Убирайтесь, сэр! Мне не о чем с вами говорить.

— Но ему есть о чем поговорить с вами, — вмешался Укридж. — Пора, старый конь! — подбодрил он меня. — Выкладывай!

И я без проволочек отбарабанил текст моего воззвания:

— Я люблю вашу дочь Филлис, мистер Деррик. Она любит меня. Собственно говоря, мы помолвлены.

— Дьявольски убедительно изложено, малышок, — одобрил Укридж.

Профессор канул в воду, будто его свела судорога. Несколько затруднительно вести дебаты с человеком, если он в любую минуту может без предупреждения оказаться под водой. Несколько затыкает фонтан вашего красноречия.

— Не отступай, старый конь, — сказал Укридж. — По-моему, твоя берет.

Я не отступил.

— Мистер Деррик, — сказал я, едва его голова возникла из пучины, — вы, естественно, удивлены.

— И с полным правом, — сказал Укридж. — Мы вам это в вину не ставим, — добавил он великодушно.

— Ты… ты… ты…

Обильные дозы морской воды не только не охладили профессора, а, наоборот, словно бы разгорячили его. — Наглый негодяй!

Мой ответ был более достоин джентльмена, более вежливым и вообще в совсем ином тоне.

Я сказал со всей обаятельностью, на какую был способен:

— Не можем ли мы забыть прошлое?

Из вырвавшихся у него восклицаний я понял, что нет, не можем. Я продолжал. Как ни жаль, обстоятельства требовали от меня лаконичности, и я не мог развернуться, как мне хотелось бы: время поджимало. Продолжая глотать воду в таком темпе, профессор неизбежно утратил бы плавучесть.

— Я полюбил вашу дочь, — зачастил я, — едва ее увидел…

— А он замечательный типус, — вмешался Укридж. — Лучше не найти. Я его много лет знаю. Он вам понравится.

— Вчера вечером я узнал, что она платит мне взаимностью. Но без вашего согласия она отказывается выйти за меня. Протяните руки прямо от плеч и наберите побольше воздуха в легкие — тогда не уйдете под воду. Сегодня утром я приплыл испросить вашего согласия.

— Дайте его, — порекомендовал Укридж. — От добра добра не ищут. Надежнейший типчик. А денег так куры не клюют. То есть не будут клевать, когда он женится.

— Я знаю, последнее время отношения между нами несколько натянулись. Бога ради, не пытайтесь говорить, не то утонете. Вина, — сказал я благородно, — всецело моя.

— Отлично сказано, — вставил Укридж.

— Но я уверен, когда вы меня выслушаете, я получу ваше прощение. Я же предупреждал!

Он снова возник в нескольких футах слева. Я подплыл к нему и продолжил:

— Когда вы так внезапно покинули нас в завершение нашего дружеского обеда…

— Загляните как-нибудь еще, — радушно пригласил Укридж. — Вот будете проходить мимо…

— …вы поставили меня в безвыходное положение. Я был безумно влюблен в вашу дочь, а до тех пор, пока вы сохраняли те чувства, с какими покинули нас, у меня не было надежды найти случай открыть ей мое сердце.

— Открыть сердце — просто замечательно, — сказал Укридж ободряюще. — Изящно.

— Вы понимаете, в какой ловушке я оказался, не правда ли? Я часами ломал голову, ища способа добиться примирения. Вы просто не поверите, с каким напряжением я ее ломал.

— Стал худым, как щепка, — пояснил Укридж.

— И вот однажды утром я с волнолома увидел, как вы удите, и меня вдруг озарило…

— Ну, вы знаете, как это бывает, — пояснил Укридж.

— …вдруг озарило, что проще всего подстроить небольшое опрокидывание лодки. Я твердо знал, что непременно вас спасу.

Тут я перевел дух, и он воспользовался случаем, чтобы проклясть меня, кратенько, скашивая глаза на ближайшую волну.

— Если бы не неисповедимые пути Провидения с его манией ставить все с ног на голову, все сложилось бы прекрасно. Собственно говоря, так оно и сложилось, пока вы не узнали подоплеки.

— Вот так всегда, — сказал Укридж скорбно. — Так всегда!

— Мерзкий молокосос!

Он умудрился проскользнуть мимо меня и поплыл к берегу.

— Взгляните же на это дельце по-философски, старый конь, — убеждал Укридж, взбивая пену сбоку от профессора. — Тот факт, что спасение было намечено заранее, ни малейшего значения не имеет. Раз в тот момент вы этого не знали, следовательно, в определенном смысле оно было самым что ни на есть подлинным. Вас реально спасли от гибели в бездне вод и все такое прочее.

Вот уж не думал, что Укридж способен на такие экскурсы в метафизику. Истинность его построений мне представилась неопровержимой. Я просто вообразить не мог, что кто-то способен не согласиться с ним. Я, бесспорно, извлек профессора из воды, а тот факт, что предварительно он очутился в ней по моему почину, к сути дела никакого отношения не имел. Либо человек — самоотверженный спаситель, либо он не самоотверженный спаситель. Третьего не дано. Да, я спас ему жизнь — если бы не я, он, безусловно, утонул бы, и у меня было безусловное право на его благодарность. Только так, и точка.

Вот что мы с Укриджем пытались втолковать ему, плывя рядом с ним. Однако или соленая вода притупила обычно острый ум профессора, или наша убедительность прихрамывала, но факт остается фактом: на берег он выбрался при прежнем мнении.

— Значит, я могу считать, — сказал я, — что ваши возражения сняты и я получил ваше согласие?

Он гневно топнул ногой, и ему в пятку вонзился острый камешек. С коротким воплем он ухватил пострадавшую ступню обеими руками, а на другой ноге запрыгал по пляжу. И, прыгая, изрек свой приговор. Вероятно, единственный случай в мировой истории, когда отец принял такую позу, отказывая искателю руки своей дочери.

— Нет, не можете! — вскричал он. — Ни в коем случае не можете. Мои возражения стали еще абсолютнее. Вы задерживаете меня в воде, хотя я посинел, сэр, посинел от холода, вынужденный выслушивать нелепейший и наглейший вздор.

Бессовестная передержка! Ведь если бы он с самого начала слушал внимательно, не перебивая и не уподобляясь субмарине, мы бы уложились в половину времени.

Я так и сказал.

— Не смейте разговаривать со мной, сэр, — сказал он, допрыгав до палаточки, в которой переодевался. — Я не намерен вас слушать. Я не желаю иметь с вами ничего общего. Я считаю вас наглецом, сэр.

— Уверяю вас, все произошло непреднамеренно.

— Кшс! — сказал он.

Я впервые услышал из человеческих уст это примечательное междометие. И тут он скрылся в палатке.

— Малышок, — сказал Укридж с мрачной торжественностью, — знаешь, что я думаю?

— Ну?

— Ты его не убедил, старый конь.

Глава XX

ГОЛЬФ ПО-НАУЧНОМУ

Люди постоянно пишут в газеты — или, возможно, какой-то одинокий энтузиаст посылает эти письма под разными псевдонимами — о спорте и о чрезмерном увлечении таковым современного молодого человека. Помню письмо, в котором «Компетентный» утверждал, что, трать Молодой Человек меньше времени на гольф, а больше на военную подготовку, ему это было бы куда полезней. Я намерен поподробнее описать мою встречу с профессором на поле для гольфа и решительно опровергнуть эту нелепую идею. На Британских островах каждый младенец должен уметь хотя бы разок промазать по лунке. Возьмите, к примеру, мой случай. Предположим, я отдал бы военной подготовке часы, которые потратил на овладение клюшками. Я мог бы маршировать перед профессором хоть целую неделю, ни на йоту не смягчив его сердце. Я мог бы брать винтовку на плечо, и приставлять винтовку к ноге, и вскидывать винтовку, и вообще вести себя так, как рекомендует «Компетентный», и каков был бы результат? Безразличие с его стороны или — если я переусердствовал бы — раздражение. Тогда как, посвятив разумную часть моей юности освоению тонкостей гольфа, я сумел…

Произошло это так.

На следующее утро после моей морской беседы с профессором я стоял рядом с Укриджем на курином выгуле и разглядывал курицу, которая позировала перед нами в явном чаянии осмотра, когда к нам направился человек с конвертом в руке. Укридж, которому теперь чудился под каждой шляпой кредитор, а в каждом конверте непременно маленький счетец, тихо и безмолвно испарился, предоставив мне принять объяснения с врагом на себя.

— Мистер Гарнет? — осведомился враг.

Но я его уже узнал. Садовник мистера Деррика.

Я вскрыл конверт. Нет, отцовского благословения в нем не оказалось. Написано письмо было в третьем лице. Профессор Деррик испрашивал разрешения осведомить мистера Гарнета, что, нанеся поражение мистеру Солу Поттеру, он вышел в финал турнира гольф-клуба Комбе-Регис и, насколько он понял, его противником является теперь мистер Гарнет. Если мистеру Гарнету удобно встретиться в финале сегодня днем, профессор Деррик будет весьма обязан ему и просит явиться в клуб к половине третьего. Если же час и день ему не подходят, не будет ли он так любезен предложить другие? Податель сего подождет ответа.

И податель подождал. Ждал он добрые полчаса, так как я не сумел сдвинуть его с места (не желая употребить насилия против человека в годах), не утолив прежде его жажды. Он поглотил заметно больше пива из нашей уже в значительной степени осушенной бочки, чем мы могли себе позволить, а затем затрусил прочь с запиской, изысканно написанной в третьем лице, в которой мистер Гарнет после многочисленных поздравлений и благодарностей испрашивал разрешения осведомить профессора Деррика, что он явится в клуб к назначенному часу.

«И, — добавил я (про себя, а не в записке), — я так его разделаю, что он лоб себе разобьет своей любимой клюшкой».

Ибо я не испытывал к профессору ни малейшего расположения. И ощущал злокозненную радость при мысли, что отберу у него приз. Я знал, что он всем сердцем надеялся стать в этом году победителем турнира. Два года быть претендентом на первое место — это так разжигает желание занять его. И горечь поражения увеличится вдвое, когда он проиграет случайному участнику, после того как отсутствие его постоянного соперника, полковника, пробудило в нем надежду. И я знал, что это вполне в моих силах. Даже при невезении — а мне в гольфе не везет редко — я мог быть уверен, что сокрушу его.

— И я это сделаю, — сообщил я Бобу, который как раз подбежал ко мне.

Боб давно уже стал моим наперсником. Он слушает сочувственно и никогда не перебивает. И никогда не изливает собственных обид. Если я кого терпеть не могу, так это тех, кто пытается изливать свои обиды, когда я намерен излить свои.

— Боб, — сказал я, пропуская его хвост между пальцами, — выслушай меня, старый друг моих университетских лет, ибо я вынашиваю черный замысел. И не убегай. Ты ведь знаешь, что вовсе не хочешь сбегать поглазеть на эту курицу. Слушай меня. Если я буду днем в форме, а я всеми костьми чувствую, что буду, я понянчу профессора, я поиграю с ним. Ты знаешь особенности турнирных партий в гольф, Роберт? Очки начисляются по лункам, а не по ударам. Лунок восемнадцать. Ладно-ладно, откуда мне было знать, что ты и без меня это знал? Ну, если ты так хорошо разбираешься в гольфе, то сполна оценишь мой черный замысел. Я буду вываживать профессора, Боб. Я позволю ему вести в счете, а затем догоню его. И обгоню, и позволю ему догнать меня. Буду идти с ним ноздря в ноздрю до самого конца. А когда его волосы побелеют от напряжения, и он сильно поубавит в весе, и глаза у него выпучатся, и он вознесет молитву — если он возносит молитвы — богам Гольфа, чтобы они ниспослали ему победу, я побью его на одну лунку. Я проучу его, Роберт. Он вкусит моего отчаяния и узнает на опыте, как дерзают удрученные. И когда все будет кончено, когда он вырвет свои волосы до последнего волоска и переломает все свои клюшки, я пойду на волнолом и утоплюсь. Потому что, видишь ли, если я не смогу жениться на Филлис, мне незачем жить.

Боб завилял хвостом.

— Нет, я серьезно, — сказал я, переворачивая его на спину и трепля по груди, пока он не запыхтел. — Ты не улавливаешь смысла, я знаю. Но ведь ты обделен возвышенными чувствами. Ты преотличный пес, Боб, но и отъявленный материалист. Кости, и сырные корочки, и картошка, пропитанная мясным соусом, составляют твое счастье. Ты не знаешь, что значит быть влюбленным. Ну-ка, перевернись на другой бок, не то тебя кондрашка хватит.

На протяжении этого повествования я ставил своей целью ничего не смягчать и не излагать что-либо превратно. Я строго держусь фактов. Поэтому я не затушевываю черноты моего замысла лишить профессора душевного покоя. Я не всегда чист духом и благороден. Да, я герой этой истории, но и у меня случаются срывы.

Никакого милосердия профессору! В оправдание моей черной интриги я не могу сослаться на неосведомленность о переживаниях истинного игрока в гольф. Нет, я знал, что для того, кто, подобно профессору, вкладывает в игру всю душу, нет муки горшей, чем оказаться побежденным в важном турнире на последней лунке. Я знал, что, выиграв с наименьшим разрывом, надолго лишу его аппетита и освежающего ночного сна. Он будет лихорадочно приподнимать голову с горячей подушки и испускать стоны: если бы у десятой лунки он взял железную клюшку вместо деревянной, все прошло бы отлично; если бы он внимательнее прицелился у седьмой, жизнь не превратилась бы в унылую пустыню; если бы он с начала и до конца аккуратнее действовал тяжелой клюшкой, ему было бы ради чего жить. Все это я знал.

Но ничто меня не трогало. Я был непоколебим. Профессор ждал меня в клубе и приветствовал холодным и величественным наклонением головы.

— Прекрасный день для гольфа, — заметил я моим самым непринужденным веселым тоном.

Он безмолвно наклонил голову.

«Превосходно, — подумал я. — Подожди немножечко».

— Надеюсь, мисс Деррик в добром здравии, — добавил я вслух.

Это его задело. Он вздрогнул. Вид у него стал вдвое неприступнее прежнего.

— Мисс Деррик совершенно здорова, благодарю вас, сэр.

— А вы? Надеюсь, никаких дурных последствий после вчерашнего купания?

— Мистер Гарнет, я здесь, чтобы играть в гольф, а не разговаривать, — сказал он.

И мы начали. Я сделал удар от первой лунки. Великолепный удар. Я бы не сказал так, если бы там присутствовал кто-то другой, чтобы сказать это за меня. Скромность не позволила бы. Но поскольку никого другого там не было, мне остается только повторить свое утверждение. Это был один из самых блистательных моих ударов за всю мою жизнь. Мяч пронесся по воздуху, с запасом перелетел яму с песком и выкатился на позицию. Я с самого начала предчувствовал, что буду в форме. Мой противник уже проиграл, разве что и он превзошел бы самого себя. Я буду забавляться с ним, как кошка с мышью. Великолепие моего удара не могло не подействовать на профессора. Я заметил в нем некоторую неуверенность. Он прицеливался к мячу слишком своеобразно и слишком долго — ни за кем я прежде такого не наблюдал. Он водил клюшкой над мячиком, словно фокусник. Потом ударил и задел дерн.

Мячик прокатился шага на два.

Он молча посмотрел на него. Потом посмотрел на меня, тоже молча.

Я созерцал море.

Когда я оглянулся, он сменил клюшку. На этот раз он угодил в песок. Затем повторил этот маневр еще раз. И еще.

— Не повезло, — сочувственно пробормотал я после третьего повторения и был бы сражен железной клюшкой, если бы судьба не уготовила мне иной жребий. Истинный фанатик гольфа в тяжелые минуты легко утрачивает контроль над собой, и обратившиеся на меня глаза профессора вспыхнули красным огнем.

— Я подберу мой мячик, — проворчал он.

Мы безмолвно направились ко второй лунке. Он взял ее с четырех ударов, что было совсем неплохо. Я справился с ней за три удара, что было — к несчастью для него — еще лучше.

Я выиграл третью лунку.

Я выиграл четвертую лунку.

Я выиграл пятую лунку.

Уголком глаза я покосился на моего противника. Он страдал. На лбу у него выступили капли пота.

С каждой лункой его игра становилась отчаяннее в арифметической прогрессии. Будь он плугом, то вряд ли сумел бы напереворачивать больше пластов дерна. При одной мысли о том, что он будет вытворять через полчаса, если будет терять форму с такой скоростью, душа уходила в пятки.

Меня охватило чувство тихого удовлетворения. Мне не было его жаль. Вся злоба, присущая моей натуре, всплыла на поверхность. Когда он вчистую промазал по мячу у пятой лунки, его взгляд встретился с моим, и мы полминуты простояли неподвижно, глядя друг на друга. Улыбнись я тогда, он без колебаний набросился бы на меня. Существует категория игроков в гольф, которые в безмерной муке из-за полосы промахов почти полностью утрачивают в себе все человеческое.

Шестая лунка требовала от игроков искусных маневров из-за зловредной канавы, которую необходимо было преодолеть ярдов за пятьдесят до нее. Канава заслуживала скрижали с надписью, которую Данте прочел на вратах Ада: «Оставь надежду, всяк сюда вступивший».

И профессор вступил. Самым своим чистым и красивым ударом с начала игры бедняга послал мячик прямо в ее разверстую пасть. И тут безумье овладело им. Милосердное местное правило, введенное добросердечными людьми, которые сами побывали в этой канаве, разрешало игроку в подобном случае взять мячик и бросить его через плечо, пропуская удар. И однажды, гласит легенда, игрок без гандикапа презрел эту поблажку, не желая оплачивать ее положенной ценой, но ударил так умело, что не только выбрался на свободу, но и положил мячик прямо в лунку. Теперь оптимисты иногда пытались повторить этот подвиг, однако до сих пор безуспешно.

Профессор решил рискнуть и потерпел сокрушительное фиаско. Именно такое зрелище однажды понудило не искушенного в гольфе зрителя сказать, что, по его мнению, хоккей на траве — глупейшая игра.

Профессор прошипел сквозь зубы что-то невнятное и подобрал мяч.

Я выиграл седьмую лунку.

Я выиграл восьмую лунку.

Девятую мы разыграли вничью, ибо в черных недрах моей души я состряпал дьявольски коварный план. Я намеревался позволить ему — ценой крайних моих усилий — выиграть подряд восемь лунок.

А затем, когда надежда вновь запылает в его сердце жарким пламенем, я выиграю последнюю лунку, и он сойдет с ума.

Я тщательно следил за ним, пока мы продвигались дальше. На его лице эмоции сменяли одна другую. Когда он выиграл десятую лунку, то лишь с трудом не упомянул черта. А когда выиграл одиннадцатую, на его лице появилось что-то вроде мрачной радости. Только у тринадцатой лунки я разглядел пробуждение надежды. Но дальше она продолжала расти и расти.

Когда серией коротких ударов он взял семнадцатую лунку, им овладела разговорчивость. Непрерывность успехов породила в нем жажду обрести собеседника. Ему хотелось, так сказать, захлопать крыльями и закукарекать. Я наблюдал борьбу Достоинства с Разговорчивостью и слегка его подстегнул.

— Вы как будто обрели свою полную форму, — сказал я.

Победа осталась за Разговорчивостью. Достоинство оскорбленно ретировалось. Слова забили из профессора фонтаном. Когда он прекрасным ударом отправил мячик от восемнадцатой лунки, то, казалось, все забыл. Абсолютно все.

— Мой милый мальчик… — начал он и тут же умолк в некотором замешательстве.

Вновь над нами нависла туча молчания, пока мы продолжали продвигаться вперед. После его шестого удара наступил мой черед.

С большим тщанием я подогнал мячик к самому краю лунки.

Я подошел к нему и остановился. Я посмотрел на профессора. Он посмотрел на меня.

— Продолжайте, — сказал он хрипло.

Внезапно меня захлестнула волна сострадания. Какое право я имею подвергать его такой пытке?

— Профессор, — сказал я.

— Продолжайте, — повторил он.

— Удар требуется как будто простенький, — сказал я, не спуская глаз с его лица, — но я могу и промахнуться.

Он вздрогнул.

— И тогда вы выиграете турнир.

Он утер лоб мокрым смятым носовым платком.

— Что было бы крайне приятно после того, как подряд два года вы чуть было не становились победителем.

— Продолжайте, — сказал он в третий раз. Но прозвучало это не так решительно.

— Внезапно нахлынувшая радость, — сказал я, — конечно же, заставит меня промахнуться.

Мы посмотрели друг на друга. Его глаза лихорадочно блестели — верный симптом гольф-лихорадки.

— Если бы, — сказал я медленно, занося клюшку, — вы дали бы согласие на мой брак с Филлис…

Он перевел взгляд с меня на мячик, с мячика на меня и снова на мячик. Мячик был совсем близко от лунки.

— Почему бы и нет? — сказал я.

Он поднял глаза и расхохотался.

— Ну, дьяволенок, — сказал он, хлопая себя по бедру, — ну, дьяволенок, все-таки ты меня побил!

Я взмахнул клюшкой, и мячик проскочил мимо лунки.

— Наоборот, — сказал я, — это вы меня побили!

Я расстался с профессором в клубе и помчался на ферму. Мне не терпелось излить свой восторг в дружеские уши. Отличный малый Укридж! Всегда интересуется тем, что ты хочешь ему сказать, всегда рад выслушать тебя до конца.

— Укридж! — возопил я.

Ответа не последовало.

Я распахнул дверь столовой. Никого.

Я прошел в гостиную. Она была пуста. Поиски в саду и у него в спальне оказались безрезультатными.

— Значит, пошел прогуляться, — сказал я вслух и позвонил.

Возник Наемный Служитель, как всегда невозмутимый и хладнокровный.

— Сэр?

— Где Укридж, Бийл?

— Мистер Укридж, сэр, — сказал Наемный Служитель небрежно, — уехал.

— Уехал?

— Да, сэр. Мистер Укридж и миссис Укридж уехали вместе на трехчасовом поезде.

Глава XXI

ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

— Бийл, — сказал я, — вы пьяны?

— Если бы, сэр! — сказал Наемный Служитель.

— Так что вы такое несете? Уехали? Куда они уехали?

— Не знаю, сэр. Надо полагать, в Лондон.

— В Лондон? Зачем?

— Не знаю, сэр.

— Когда они уехали? Нет-нет, вы уже сказали. А они не объяснили, почему уезжают?

— Нет, сэр.

— А вы не спросили? Когда увидели, что они пакуются и отправляются на станцию, неужели вы ничего не сделали?

— Нет, сэр.

— Но почему же?

— А я их не видел, сэр. Усек, что они уехали, сэр, только когда они уже взяли и уехали. Шел мимо «Сети и макрели», ну, и повстречал одного из береговой охраны. «А, — говорит он, — переезжаете, значит?» — «Кто переезжает?» — это я ему. «Ну, — говорит он мне, — я видел, как твой мистер Укридж со своей хозяйкой сели на трехчасовой поезд в Аксминстер. Вот и подумал, значит, что вы все переезжаете». — «Хо! — говорю я. — Хо!» — с удивлением, значит, и иду к себе. А когда вернулся, спрашиваю мою хозяйку, видела она, как они паковали ящики. Нет, говорит она, никаких ящиков она не видела, чтоб они паковали. И, разрази меня гром, мистер Гарнет, сэр, ничего они не паковали.

— Как! Ничего не упаковали?

— Нет, сэр.

Мы переглянулись.

— Бийл! — сказал я.

— Сэр?

— Вы знаете, что я думаю.

— Да, сэр.

— Они сбежали.

— Это самое я моей хозяйке и сказал. Меня так сразу и осенило, образно выражаясь.

— Ужасно, — сказал я.

— Да, сэр.

Его лицо никаких чувств не отразило, но он принадлежал к тем людям, чьи лица всегда хранят только одно какое-то выражение. Так уж у них в армии заведено.

— Тут надо поразмыслить, Бийл.

— Да, сэр.

— Попросите миссис Бийл сварганить мне обед, и тогда я поразмыслю.

— Да, сэр.

Я оказался в неприятном положении. Дезертирство Укриджа поставило меня во главе фермы. Я мог положить конец предприятию и вернуться в Лондон, если захочу. Так мне, во всяком случае, представлялось, однако я никак не мог покинуть Комбе-Регис. Для довершения победы, которую я одержал на поле для гольфа, мне настоятельно требовалось продолжать, как я начал. Положение полководца, который завоевал вражескую страну, но вынужден умасливать побежденный народ, прежде чем его труды могут считаться завершенными. Я поймал профессора врасплох. И теперь моей целью стало не дать ему пожалеть о том, что он позволил поймать себя врасплох. А потому мне следовало держаться своего поста на ферме с упорством пиявки в расцвете ее сил. Впереди ждали трудности, тут сомневаться не приходилось. Едва новость о том, что Укриджа в наличии нет, станет достоянием гласности, сразу начнется потоп. Кредиторы покончат с пассивной тактикой и приступят к действиям. Конечно, оставался шанс, что агрессивные вылазки будут совершать только враги у наших ворот, торговцы Комбе-Регис. Но куда вероятнее, что новости распространятся шире и на поле брани поспешат торговцы Дорчестера и Аксминстера.

После обеда я призвал Бийла на военный совет. Время для веселых шуточек миновало. Я сказал:

— Бийл, мы вляпались.

— Сэр?

— Такой отъезд мистера Укриджа оставил меня в крайне неприятном положении. Мне хотелось бы обсудить его с вами. Полагаю, вы знаете, что мы… что мистер Укридж задолжал значительные суммы местным торговцам?

— Да, сэр.

— Ну, когда они обнаружат, что он… э…

— Смылся, сэр, — услужливо подсказал Наемный Служитель.

— Уехал в Лондон, — поправил я. — Когда они обнаружат, что он уехал в Лондон, они, весьма вероятно, примутся нас допекать.

— Да, сэр.

— Думается, завтра они все будут здесь. Новости такого рода разлетаются с быстротой молнии. Суть в том, что делать нам?

Никакого образа действий он не предложил и продолжал небрежно стоять по стойке «смирно».

Я продолжал:

— Определим точнее нашу ситуацию. Сам я хочу обязательно жить здесь и дальше, по меньшей мере еще полмесяца. Разумеется, моя позиция проста. Я гость мистера Укриджа и буду продолжать делать то, чем занимался до этого дня. Он пригласил меня сюда присматривать за курами, а потому я буду продолжать присматривать за ними. Осложнения возникают, когда мы перейдем к вам и миссис Бийл. Полагаю, вы не захотите после этого оставаться здесь?

Наемный Служитель почесал подбородок и поглядел в окно. Луна уже взошла, и в ее смутном свете сад выглядел прохладным и таинственным.

— Местечко это красивое, мистер Гарнет, сэр, — сказал он.

— Что есть, то есть, — сказал я, — но как насчет остального? Вопрос об оплате вашего труда. Есть задолженность?

— Да, сэр. За месяц.

— И миссис Бийл, полагаю, в таком же положении?

— Да, сэр. За месяц.

— Хм-м… Ну, Бийл, по-моему, вы ничего не потеряете, если останетесь.

— Уж во всяком случае, меньше получать не буду, сэр, — согласился он.

— Вот именно. И, как вы говорите, местечко это красивое. Так что с тем же успехом вы можете остаться и помогать мне на курином выгуле. Как по-вашему?

— Слушаюсь, сэр.

— И миссис Бийл тоже согласится?

— Да, сэр.

— Превосходно. Вы герой, Бийл. Я вас не забуду. Через неделю я получу чек из журнала за рассказ. И тогда рассмотрю вопрос о задержанной заработной плате. Пожалуйста, скажите миссис Бийл, что я весьма ей обязан.

— Да, сэр.

Уладив это щекотливое дельце, я закурил трубку и вышел с Бобом в сад. На ходу я осыпал Укриджа проклятьями. Какая гнусность вот так меня бросить! Даже не будь я его другом, это было бы мерзко. А тот факт, что мы знакомы столько лет, делал его поступок вдвое хуже. Он мог хотя бы предупредить меня, предоставить мне возможность покинуть тонущий корабль вместе с ним.

Однако, одернул я себя, чему я, собственно, удивляюсь? Вся его жизнь с минуты нашего знакомства была расцвечена маленькими эксцентричностями того типа, который циничный свет обычно клеймит как не вполне кристально чистые. Правда, пустячки, но и они могли бы меня насторожить. Мы все умны задним числом. Когда ветер стихает, мы обнаруживаем множество соломинок, которые могли бы показать нам, в какую сторону он дул.

Как-то раз в дни нашего учительства, вспомнилось мне, когда гинеи, хотя и поступали регулярно, все-таки были редкостью, ему потребовалось подновить свой гардероб. Если память мне не изменяет, он полагал, что может занять доходный пост репетитора и нуждается только в хорошем костюме, чтобы закрепить его за собой. Он взял четыре фунта своего жалованья авансом — у него вообще была такая привычка, и в конце семестра от его жалованья не оставалось ничего — все успевало исчезнуть в пучине авансов. На эти четыре фунта он намеревался купить два костюма, шляпу, новые штиблеты и воротнички. Когда же он приступил к покупкам, то немедля обнаружил, что с присущим ему оптимизмом сильно преувеличил покупательную способность четырех фунтов. В тот момент, вспомнил я, способ, с помощью которого он вышел из положения, показался мне забавным. Он купил шляпу за три шиллинга шесть пенсов, а костюмы и штиблеты приобрел в рассрочку, уплатив мизерные суммы в залог будущих поступлений. Затем один костюм он заложил, чтобы покрыть первые несколько взносов, и в завершение удалился, чтобы более не возвращаться. Адрес, который он указал — с вымышленной фамилией, — был адресом пустующего дома, и когда портной явился туда в сопровождении служителей закона, то обнаружил лишь рассерженного сторожа и кучу конвертов, надписанных им самим и содержащих его счета на различных стадиях эволюции.

И еще. Неподалеку от школы был магазин велосипедов и фотографических принадлежностей. Он зашел туда в один прекрасный день, и его рыскающие глаза остановились на тандеме (велосипеде для двоих). Ему не был нужен велосипед для двоих, но это никак на него не повлияло. Он заказал его предварительно. Кроме того он заказал увеличитель, «Кодак» и «волшебный фонарь». Заказ был занесен в книгу, и покупки должны были быть доставлены, когда он примет относительно них окончательное решение. Неделю спустя хозяин магазина прислал с нарочным вопрос, нет ли еще каких-нибудь подробностей, которые мистер Укридж пожелал бы узнать, чтобы принять окончательное решение. Мистер Укридж отправил ответ, что он еще размышляет, но пока не будет ли владелец магазина столь любезен и не пришлет ли ему выставленного в витрине заводного человечка, который марширует, если его завести. Получив человечка и не уплатив за него, Укридж решил, что был достаточно щедр с владельцем магазина велосипедов и фотографических товаров и все счеты между ними в ажуре. Несколько дней спустя владелец встретился с ним и начал жалобно протестовать. Укридж не отказал ему в объяснении. «Любезнейший, — сказал он, — знаете, по моему мнению, нам больше незачем обсуждать это дело. Собственно говоря, оно завершилось для вас превосходно. Послушайте, что вы предпочли бы? Чтобы вам не уплатили за заводного человечка, который, кстати, сломался, и вы можете забрать его, или за тандем (велосипед для двоих), увеличитель, „Кодак“ и „волшебный фонарь“?» Его построения оказались слишком тонкими для невежественного ума, и владелец магазина ретировался в недоумении и без денег, а Укридж сохранил заводную игрушку.

Глава XXII

БУРЯ РАЗРАЖАЕТСЯ

К моему удивлению, следующее утро прошло без всяких неожиданностей. Наш дверной молоток не возвестил о появлении хотя бы одного кредитора. Нашу траву не истоптали подбитые гвоздями сапоги. После полудня я пришел к выводу, что ожидаемая Беда уже не даст о себе знать — по крайней мере до следующего утра, и подумал, что смогу спокойно покинуть ферму и отправиться изъявить свое почтение профессору. Когда я пришел, профессора в доме не оказалось в отличие от Филлис, так что уже наступал вечер, когда я отправился назад на ферму.

Когда я приблизился к воротам, в уши мне ударил нестройный хор голосов.

Я остановился. И услышал, как что-то говорит Бийл. Затем раздался сочный бас Викерса, мясника. Снова Бийл. Затем Доулиш, бакалейщик. Снова хор.

Буря разразилась. В мое отсутствие.

Я покраснел от стыда за себя. Я был оставлен командующим и покинул форт, когда был там необходим. Что должен думать обо мне Наемный Служитель? Скорее всего он поместил меня, как и Укриджа, в непотребные ряды Тех, Кто Смывается.

К счастью, я возвращался от профессора и был в самом впечатляющем костюме из всего моего гардероба. Случайный наблюдатель вполне мог бы принять меня за воплощение богатства и респектабельности. Я остановился на секунду, чтобы охладиться; я ведь шагал очень быстро, как у меня в привычке, когда жизнь мне улыбается. Затем открыл калитку и вошел, по мере сил стараясь выглядеть елико возможно кредитоспособным.

Мне открылось крайне оживленное зрелище. Посреди газона стоял лояльный Бийл, чуть более пунцовый, чем мне доводилось видеть его прежде, и вел переговоры с дюжим и возбужденным молодым человеком без пиджака. Вокруг этой пары сгруппировались десятки мужчин — молодых, пожилых и старых. Все они говорили во всю мощь своих легких. Слов я не различал, но заметил, что левая скула Бийла обрела фиолетовый оттенок, а выражение лица было суровым и упрямым. Он тоже был без пиджака.

Мое появление сенсации не вызвало. Видимо, никто не расслышал стук калитки и никто меня вообще не заметил. Все глаза были устремлены на молодого человека и Бийла. Я остался у калитки, тоже уставившись на них.

Видимо, неприятности уже начались. Приглядевшись внимательнее, я увидел, что на траве несколько в стороне сидит второй молодой человек, с головой ушедший в грязный носовой платок, которым он бережно эту голову обтирал. Время от времени молодой человек без пиджака указывал на него негодующим мановением руки и говорил при этом, не переводя дыхания. Чтобы разобраться, что было к чему, не требовалось сверхъестественной наблюдательности. Бийл скорее всего повздорил прежде с молодым человеком, сидящим на траве, и сразил его. И теперь друг последнего выступал вместо него.

«А вот это, — сказал я себе, — очень даже интересно. Здесь, на этой нашей куриной ферме, в нашем распоряжении есть только три способа разделываться с кредиторами, и Бийл, совершенно очевидно, показал себя верным сторонником способа с применением насилия. Укридж — Апостол Ускользаний. Я же испытаю Умасливание. Интересно будет установить, кто из нас преуспеет больше».

Ну, а пока, дабы не помешать эксперименту Бийла, подрезав ему крылья, я не дал знать о моем присутствии и остался стоять у калитки просто как заинтригованный зритель.

Тем временем в ситуации наметился прогресс. Жесты молодого человека стали еще более энергичными. Упрямое выражение на лице Бийла усугубилось. Замечания публики обрели новую остроту и сочность.

— За что ты ему вдарил?

Этот вопрос через каждые тридцать секунд задавал в одних и тех же словах и одним и тем же тоном тихого торжества щуплый человечек в костюме цвета нюхательного табака с фиолетовым галстуком. Никто ему не отвечал и как будто бы даже не слушал, но он всякий раз явно думал, что одержал верх и загнал противника в угол.

Раздавались и другие голоса:

— Дай ему, Чарли! Валяй! Врежь ему!

— Мы обратимся к закону.

— Валяй, Чарли!

Раскрасневшись от поддержки многоголовой, Чарли перешел от угроз к действиям. Его правый кулак внезапно описал крутую дугу. Но Бийл был начеку. Он резко наклонился, и в следующий миг Чарли уже сидел на траве рядом со своим поверженным другом. Вокруг ринга воцарилось безмолвие, лишь человечек с фиолетовым галстуком повторял свою магическую формулу в гордом одиночестве.

Я выступил вперед. Мне представлялось, что наступил момент для Умасливания. Чарли старался подняться с травы, видимо в чаянии второго раунда, и Бийл вновь встал в позицию. Еще пять минут, и про Умасливание придется забыть.

— Что тут происходит? — сказал я.

Пожалуй, тут следует упомянуть, что я не намерен потчевать читателя местным диалектом. Раз уж он терпел мою повесть до сих пор, я вижу в нем друга и чувствую, что он достоин снисхождения. Возможно, я недостаточно подчеркивал этот факт на предыдущих страницах, тем не менее заявляю, что у меня есть совесть. И ни единая местная словесная загогулина читателям не угрожает.

Мой выход на сцену произвел требуемое впечатление. Возбужденная толпа оставила Бийла и окружила меня. Чарли, наконец вставший на ноги, обнаружил, что свергнут с трона Человека Момента, и стоял, моргая на заходящее солнце, открывая и закрывая рот. Загремел смешанный хор голосов.

— Пожалуйста, не говорите все сразу, — сказал я. — Ничего невозможно разобрать. Может быть, вот вы скажете мне, что вам угодно?

Я избрал толстого коротышку в сером костюме. Такой ширины бакенбарды на человеческом лице никому еще видеть не приходилось.

— Дело обстоит так, сэр. Мы все хотим знать, в каком положении находимся.

— Это я могу вам объяснить, — сказал я. — В вертикальном положении на нашем газоне, и я был бы премного обязан, если бы вы перестали рыхлить его каблуками.

Полагаю, это не было Умасливанием в строгом и наилучшем смысле слова, но сказать что-то подобное было необходимо. Долг каждого ответственного гражданина — постараться осадить человека с бакенбардами.

— Вы меня не поняли, сэр, — продолжал тот в возбуждении. — Я выразился иносказательно. Мы все хотим знать, что обеспечивает нам надежность в нашем положении.

— Ваши каблуки, — ответил я мягко, — как я уже указал раньше.

— Сэр, я Брасс из Аксминстера. У меня счет к мистеру Укриджу на десять фунтов восемь шиллингов и четыре пенса. Я хочу знать…

Тут мощно вступил хор:

— Вы меня знаете, мистер Гарнет. Эпплби из Хай… (Голос тонет в общем реве.)

— …и восемь пенсов.

— Мне мистер Ук…

— …расплатиться…

— Я представляю Боджера…

Но тут произошло нечто неожиданное: Чарли, который долго сверлил Бийла взглядом исподлобья, ринулся на него, размахивая кулаками, и был снова сбит с ног. Настроение толпы вновь изменилось. Умасливание поджало хвост. Насилие — вот чего жаждала публика. Бийл в стремительной последовательности выдержал три боя. Я чувствовал себя беспомощным. Инстинкт подталкивал меня броситься в сечу, однако благоразумие твердило, что подобный выбор действий окажется роковым.

Наконец, в минуту затишья, я сумел ухватить Наемного Служителя за локоть, когда он отходил от распростертого тела своей последней жертвы.

— Хватит, Бийл, — зашептал я горячо, — прекратите! Нам никогда не поладить с этими людьми, если вы будете их и дальше сшибать с ног. Идите в дом и оставайтесь там, а я поговорю с ними.

— Мистер Гарнет, сэр, — сказал он, а боевой огонь в его глазах угасал, — тяжело это. Тяжелее не бывает. Не было у меня везения, ну, чтоб назвать везением, как я получил отставку. И я же их ни одного в полную силу не стукнул, не так чтобы очень. А первый из них-то сподличал, стукнул меня, когда я не смотрел. Так пусть не говорят, будто я начал.

— Все в порядке, Бийл, — сказал я миротворчески. — Я знаю, вина не ваша, и я знаю, как вам тяжело остановиться, но я хотел бы, чтобы вы ушли в дом. Я должен поговорить с этими людьми, а пока вы тут, они не успокоятся. Так давайте!

— Слушаю, сэр. Но это тяжко. Можно я еще разочек врежу этому Чарли, а, мистер Гарнет? — сказал он тоскливо.

— Нет, нет. Идите же, идите.

— А если они за вас примутся, сэр, и попробуют своротить вам физию?

— Не примутся, не примутся. А попробуют, я позову вас.

Он неохотно ушел в дом, и я вновь обратился к моей аудитории.

— Если вы будете так любезны и минуту помолчите… — начал я.

— Я Эпплби, мистер Гарнет, на Хай-стрит. Мистер Укридж…

— Восемнадцать фунтов, четырнадцать шиллингов…

— Будьте добры, взгляните…

Я отчаянно замахал руками над головой.

— Стоп! Стоп! Стоп! — завопил я.

Гул голосов не смолк, однако постепенно начал стихать. В просветах между деревьями я увидел море и пожалел, что сейчас не на волноломе, там, где царит мир. У меня заболела голова, и я ощутил слабость от голода.

— Джентльмены! — вскричал я, когда гул почти замер.

Стукнула калитка. Я повернул голову: в сад входил высокий тощий молодой человек в сюртуке и цилиндре. Впервые я узрел этот костюм в сельской глуши.

Он подошел ко мне.

— Мистер Укридж, сэр? — спросил он.

— Моя фамилия Гарнет. Мистер Укридж временно отсутствует.

— Я от «Уитли», мистер Гарнет. Наш мистер Бленкинсоп несколько раз писал мистеру Укриджу, обращая его внимание на тот факт, что его счет достигнул внушительной цифры, но не получил удовлетворительного ответа и выразил пожелание, чтобы я побывал у него. Крайне сожалею, что его нет дома.

— Не больше, чем я, — был мой прочувствованный ответ.

— Вы ждете его в скором времени?

— Нет, — сказал я. — Не жду.

Он оценивающе поглядел на выжидательно притихшую орду кредиторов.

— Кое-какие кредиторы мистера Укриджа, — объяснил я, предупреждая его вопрос. — Я как раз собирался поговорить с ними. Не присядете ли? Трава абсолютно сухая. Мои пояснения касаются также и вас.

Догадка озарила его глаза, и из них выглянул тот человек, каким его создала природа.

— Черт побери! Задал лататы? — воскликнул он.

— Насколько мне известно, да, — сказал я.

Он присвистнул.

Я снова обернулся к местным талантам.

— Джентльмены! — гаркнул я.

— Внимание, внимание, — сказал какой-то идиот.

— Джентльмены, я намерен быть с вами абсолютно откровенным. Мы должны решить, как именно обстоят дела между нами. (Голос: «Где Укридж?») Мистер Укридж был неожиданно отозван в Лондон (горький смех) вчера днем. Я полагаю, что он вернется с минуты на минуту.

Это пророчество было встречено насмешливыми воплями. Я продолжал:

— Я не понимаю цель вашего появления здесь. У меня для вас ничего нет. Я не мог бы уплатить по вашим счетам, даже если бы хотел.

До меня начало доходить, что я теряю популярность.

— Я здесь просто как гость мистера Укриджа, — гнул я свое. В конце-то концов, с какой стати мне было щадить его? — Я не имею никакого отношения к его финансовым делам. И абсолютно отказываюсь признать, что в каком-либо отношении я перед вами в каком-либо долгу. Мне жаль вас. Я выражаю вам мое сочувствие. Но это все, что я могу вам предложить: сочувствие и добрый совет.

Ропот недовольства. Я начинаю вызывать неприязнь. А я намеревался быть таким умасливающим, намеревался потчевать этих бедолаг словами ободрения, равносильными оливковому маслу, проливаемому на раны. Ибо я сочувствовал им искренне. Я считал, что Укридж обошелся с ними возмутительно. Но меня снедало раздражение. Голова трещала невыносимо.

— Следовательно, я должен сказать нашему мистеру Бленкинсопу, — осведомился сюртук с цилиндром, — что ни сейчас, ни после деньги уплачены не будут?

— Когда вы в следующий раз выкурите безмятежную сигару с вашим мистером Бленкинсопом, — ответил я учтиво, — и заметите, что беседа угасает, я на вашем месте, пожалуй, сказал бы что-нибудь эдакое.

— Мы, разумеется, немедленно поручим нашим юристам тут же вчинить иск вашему мистеру Укриджу.

— Не называйте его моим мистером Укриджем. И вчиняйте что хотите.

— И это ваше последнее слово?

— От души надеюсь. Но опасаюсь, что нет.

— Где наши деньги? — требовательно осведомился голос из толпы.

Тут меня осенило.

— Бийл! — крикнул я.

Наемный Служитель мгновенно выскочил из дома. Полагаю, он думал, что мне требуется помощь, чтобы спастись от моих друзей, и сбавил шаг, увидев, что на меня пока еще никто не набросился.

— Сэр? — сказал он.

— Вроде бы у нас где-то завалялся ящик виски, Бийл?

Тон я взял верный. Мои слушатели умолкли в приятном предвкушении.

— Да, сэр. Единственный.

— Тащите его сюда и откройте.

Лицо Бийла страдальчески исказилось.

— Для них-то, сэр? — произнес он сипло.

— Да. И поторопитесь.

Он поколебался, затем молча вернулся в дом. Когда он появился с ящиком, его приветствовал радостный вопль. Я проследовал в дом на поиски стаканов и воды.

Снова выйдя из дверей, я понял, насколько легкомысленно было оставлять Бийла наедине с нашими визитерами хотя бы на минуту. Между ним и типусом, до этого момента мне неизвестным, бой уже был в полном разгаре. Осюртученный молодой человек глядел на них, бледнея от ужаса, но остальные выкрикивали советы и слова одобрения, причем, к моему изумлению, выкрики эти адресовались одному Бийлу. Каким образом, поразился я, сумел он утихомирить чернь?

Изумляться мне пришлось недолго. Когда я подбежал к ним настолько быстро, насколько позволяли обременявшие меня стаканы и стопки, Бийл нокаутировал таинственного незнакомца чистым ударом профессионального боксера, и толпа хором объяснила, что повержен официант из «Сети и макрели». За виски, как и за все прочее, уплачено не было, и официант, прибывший как раз к моменту вскрытия ящика, доблестно попытался воспрепятствовать бесплатному разлитию божественного напитка между согражданами. Затем он очнулся, а стаканы уже весело ходили по рукам, так что он философски смирился с положением вещей и принялся наполнять свою стопку в очередь с прочими.

Все теперь были в прекрасном настроении. Веселья не разделяли лишь двое: Бийл, чье сердце явно обливалось кровью из-за такой профанации доброго шотландского виски, и осюртученный молодой человек, все еще сохранявший нездоровую бледность.

Глядя на пирующих, я как раз поздравил себя со столь мастерской стратегией, когда демон Чарли — полагаю, поражение все еще свербило его душонку — выдвинул предложение. С его точки зрения, очень своевременное и хитроумное предложение.

Упившись виски и злобой, он призвал общество подвергнуть ферму потоку и разграблению.

— Цвета наших денежек нам не видать, — со смаком сказал он, — но забрать свое мы можем.

Полный крах. Битва завершилась. Самый искусный полководец должен иногда посмотреть в лицо поражению. И теперь я посмотрел ему прямо в лицо и махнул рукой. Я сделал для фермы все, что мог, и был теперь бессилен.

Я закурил трубку и неторопливо ушел на выгон.

Разразился хаос. И в доме, и снаружи они словно сорвались с узды. Даже Бийл сдался. Он уложил Чарли чистым нокаутом в цветочную клумбу и исчез в направлении кухни.

Смеркалось. Из дома доносились отзвуки алкогольного веселья: мародеры очищали комнаты от их содержимого. Из курятничка послышалось сонное квохтанье. Такой нежный, переливчатый, умиротворяющий звук.

Затем из дома появились захватчики с добычей, кто с картиной, кто с вазой, кто с граммофоном трубой вниз. Они распевали на разные лады и в разных тональностях.

Тут я услышал, как кто-то — снова Чарли, помстилось мне, — предложил набег на куриный выгул.

С того момента как куры водворились в наших владениях, они пережили немало тревог, но все былые беды выглядели как мир и спокойствие в сравнении с тем, что началось теперь. Даже во второй наш вечер, когда мы пробежали неисчислимые мили, гонясь за ними, такого смятения на выгуле не воцарялось. Внезапно разбуженные, грубо извлеченные из глубин живительного сна, они прыснули во все стороны. Их преследователи, захлебываясь хриплым хохотом и спотыкаясь, бросались вдогонку. Они натыкались друг на друга. Поднятый ими шум превратил летний вечер в жуткий кошмар.

— Какое безобразие, не правда ли, сэр? Безобразие! — раздался голос у моего уха.

Рядом со мной стоял молодой человек от «Уитни». Он не лучился счастьем. Лоб у него был увлажнен. Кто-то, видимо, наступил ему на цилиндр, а сюртук был испачкан перегноем.

Я повернулся, чтобы ответить ему, когда из сумрака со стороны дома донесся внезапный рык. Страстный призыв ко всему миру в целом объяснить рыкающему, что, собственно, происходит.

Из всех известных мне людей таким голосом обладал лишь один человек.

Я неторопливо направился туда.

— Добрый вечер, Укридж, — сказал я.

Глава XXIII

ПОСЛЕ БУРИ

Приветственный вопль заглушил шум, поднятый мародерами.

— Это ты, Гарни, старый конь? Что происходит? В чем дело? Все тут посходили с ума? Кто эти инфернальные негодяи в курином выгуле?

— Я провел небольшое собрание с твоими кредиторами, — сказал я. — А теперь они перешли к развлечениям.

— Но с какой стати ты им это разрешил?

— Что такое один против многих?

— Ну, провалиться мне, — простонал Укридж, когда, забыв сардоническую невозмутимость, мимо нас промчалась зловещая курица, которую мы называли Тетя Элизабет, преследуемая преступником в пышных бакенбардах, — это немножко множко! Мне нельзя отлучиться на день…

— Вот именно! Тут ты абсолютно прав! Нельзя отлучиться на день, не предупредив…

— Не предупредив? О чем ты? Гарни, старина, прочухайся. Ты перевозбужден. Ты хочешь сказать, что не получил моей записки?

— Какой записки?

— Той, которую я оставил на столе в гостиной.

— Там не было никакой записки.

— Что-о?!

Мне вспомнился эпизод первого дня нашего прибытия на ферму.

— Посмотри в карманах, — посоветовал я.

— Черт дери, вот же она! — сказал он в изумлении.

— Конечно. Где еще, по-твоему, она могла быть? Она содержит что-то важное?

— Она все объясняла.

— В таком случае, — сказал я, — остается только пожалеть, что ты не дал мне ее прочесть. Подобную записку, безусловно, стоит прочесть.

— Она предупреждала, чтобы ты держал хвост пистолетом и не тревожился из-за нашего отъезда…

— Так мило побеспокоиться, чтобы я не тревожился! Ты заботливый типус, Укридж.

— …потому что мы вернемся незамедлительно.

— И что погнало вас в город?

— Так мы же поехали нагреть тетю Элизабет, тетку Милли.

— О! — сказал я, и свет озарил тьму моего непонимания.

— Ты помнишь тетю Элизабет? Старушенцию, которая написала то письмо?

— Помню. Она назвала тебя олухом.

— И финтифляем.

— Да. Помню. Я еще подумал, что она очень проницательная и здравомыслящая старая дама, владеющая даром точных характеристик. И ты отправился нагреть ее?

— Ну да. Нам были необходимы дополнительные деньги. И я, естественно, подумал о ней. Тетя Элизабет не то чтобы большая моя поклонница…

— Господь да благословит ее!

— …но очень привязана к Милли и сделает для нее что угодно, если ей предварительно позволить высказать несколько истин для домашнего употребления. Мы с Милли поделили работу. Она просила, а я осведомлялся о ревматизме. Милли упомянула сумму, которая нас выручит, я погладил собаченцию. Мерзавка! Подкралась ко мне, пока я не смотрел, и тяпнула меня за лодыжку.

— Хвала Небесам!

— Под конец Милли получила деньги, а я — истины для домашнего употребления.

— Она назвала тебя олухом…

— Дважды, а финтифляем трижды.

— Ваша тетя Элизабет совсем меня заворожила. Она явно принадлежит именно к тем женщинам, какие мне нравятся. Ну, так ты получил деньги?

— Более чем! И скажу тебе еще одно, старый конь. К концу нашего визита мне выпал козырной туз. Она к тому времени дошла до ссылок на поговорки. «Ах, моя дорогая, — говорит она Милли. — С браком поторопишься, на досуге раскаешься». Милли, маленькая воительница, ответила, как отрезала. «Боюсь, тетя Элизабет, ко мне эта пословица не относится, — говорит она, — потому что я не раскаялась!» Ну, что скажешь, малышок?

— Да, конечно, досуга у нее последнее время было маловато, — согласился я.

Челюсть Укриджа слегка отвалилась. Но он быстро оправился.

— Болван! Она вовсе не это подразумевала. Милли — ангел.

— Бесспорно, — согласился я от души. — И слишком хороша для тебя, старый прохиндей. Постоянно храни в памяти этот факт, и мы еще сделаем из тебя стоящего человека.

Тут к нам присоединилась миссис Укридж. Она обследовала дом, знакомясь с нанесенным ущербом.

— Ах, мистер Гарнет, неужели вы не могли их остановить?

Я почувствовал себя последней свиньей. Все ли я сделал для того, чтобы укротить разбушевавшуюся стихию?

— Страшно сожалею, миссис Укридж, — сказал я виновато. — Но не думаю, что мог бы сделать больше того, что сделал. Бийл провел семь боев, а я произнес речь на газоне, но все без толку. Как только они допили виски…

Укридж испустил вопль, которому позавидовал бы любой грешник в аду:

— Они же не добрались и до виски!

— Мне кажется, эти жуткие люди поднимают слишком большой шум, — сказала миссис Укридж.

Укридж хранил мрачное молчание. По-моему, из всех свалившихся на него катастроф утрата виски поразила его особенно больно. Сокрушительный удар в челюсть.

— Не пора ли собрать их и объяснить положение дел? — намекнул я. — По-моему, там никто не заметил, что ты вернулся.

— Еще заметят! — свирепо сказал Укридж, выходя из транса. — Очень скоро! Где Бийл? Бийл!

Наемный Служитель примчал бегом на звук незабываемого голоса.

— Ох ты! Мистер Укридж, сэр!

Впервые в моем присутствии Бийл дал волю истинному чувству. Ему, полагаю, возвращение Укриджа представилось событием столь же сенсационным и нежданным, как явление обитателя склепа. Он не привык к тому, чтобы раз смывшиеся возвращались в места своего прошлого обитания.

— Бийл, обойдите ферму и скажите этим подлецам, что я вернулся и хотел бы сказать им пару слов на газоне. И если застукаете кого-нибудь за хищением курицы, нокаутируйте его.

— Я уже парочку-другую уложил, — сказал Бийл с легким намеком на тщеславие. — Этот Чарли…

— Бийл, — сказал Укридж растроганно, — вы превосходный типус. Один из лучших. Я выплачу вам задержанное жалованье даже прежде, чем лягу спать.

— Эти ребята, сэр, — сказал Бийл, выразив свою благодарность, — они уже разогнали чуть не всех птиц, сэр. Гоняются за ними битых полчаса.

Укридж застонал:

— Подлецы! Демоны!

Бийл удалился выполнять приказ.

— Милли, старушенция, — сказал Укридж, поправляя проволочки от шипучки за ушами и поддерживая серые брюки спортивного покроя, которые проявляли склонность к сползанию, — лучше скройся в доме. Я намерен поговорить с этими типчиками по душам и в увлечении могу прибегнуть к паре-другой выражений, которые тебе не понравятся. Твое присутствие здесь будет меня стеснять.

Миссис Укридж скрылась в доме, а на газоне возник авангард кредиторов. Кое-кто из них выглядел раскрасневшимся и растрепанным. У меня возникло подозрение, что Бийл их хорошенько протрезвил. Чарли, заметил я, щеголял фонарем под глазом.

Они собрались на газоне под лучами луны, и Укридж в кепке, нахлобученной на самые глаза, в макинтоше, ниспадающем с его плеч на манер римской тоги, сурово обозрел их и начал свою речь:

— Вы… вы… вы… вы мерзавцы! Подлюги! Черви ползучие! Сорняки!

Мне всегда приятно вспоминать Стэнли Фиверстоунхо Укриджа таким, каким я лицезрел его в те минуты. На протяжении нашей многолетней дружбы выпадали времена, когда его поведение мне не вполне импонировало. Порой мне доводилось обнаруживать в нем недостатки. Но на этот раз он показал, чего стоит. Он властвовал над своими слушателями. Еще задолго до завершения его речи я возрадовался, что он озаботился своевременно отослать миссис Укридж в дом, а Бийл упивался его выражениями, и в глазах Наемного Служителя было выражение, какого я прежде в них не замечал, — почтительности, почти благоговения, выражение, с каким верные последователи смотрят на Учителя.

Укридж изливал презрение на своих слушателей, и те трепетали. Он метал обличения, и они поникали все ниже. Поток его речи расцвечивали неведомые проклятья, заимствованные у неведомых матросов на судах, перевозивших скот, или почерпнутые на причалах Сан-Франциско и Буэнос-Айреса. Немножко множко, сказал он в частности, провалиться ему, немножко множко, когда джентльмен — причем джентльмен, который так оживил солидными заказами местную коммерцию и все такое прочее, — не может отлучиться в Лондон на пять минут по делам без того, чтобы его частная резиденция не была перевернута вверх дном шайкой прилагательных со скотовозов с сан-францисскими существительными, которые вели себя так, будто это (по-буэнос-айресски обозначенное) место принадлежит им. Он намеревался облагодетельствовать их. Он собирался и далее осыпать их заказами, обеспечивая процветание их коммерции. Но после того, что сейчас произошло! Да ни в таком-то и таком-то случае! Как только взойдет солнце и начнется новый день, их жалкие счета будут оплачены до последнего пенса и всяким дальнейшим отношениям с ними будет положен конец. А затем, весьма вероятно, он предъявит им иски за вторжение в частные владения и ущерб, причиненный частной собственности, и если они не окончат свои инфернальные дни в какой-нибудь чертовой тюрьме, то пусть благодарят судьбу за редкую удачу, а если они не уберутся в два — без малого — счета, он посмотрит, на что способен дробовик Бийла. (Тут Бийл с приятным предвкушением на лице удалился за указанным оружием.) Его от них тошнит. Они прыщи. Твари, которых можно назвать людьми, только неумеренно польстив им. Он бы назвал их вонючками скунсами, но только не видит, чем провинились скунсы, чтобы заслужить подобное сравнение. А теперь — пусть убираются — и поживее!

В это мгновение из дома вышел Бийл с дробовиком, и собрание разошлось без вынесения обычного вотума благодарности.

Этот вечер на ферме был очень тихим. Укридж сидел, будто Марий на развалинах Карфагена, и хранил упрямое молчание. В конце концов он свистнул Бобу и ушел прогуляться.

Полчаса спустя и я тоже не сумел долее терпеть унылые следы окружающего разгрома. Мои блуждающие стопы привели меня к морю. Подходя, я заметил в лунном свете одинокую фигуру, безмолвно взирающую на лоно вод. Возле фигуры ошивалась собака.

Тяжелые минуты оптимистических натур священны, и в этот момент я так же не посмел бы прервать раздумья Укриджа, как не рискнул бы, будь я генералом Великой армии, завести легкий разговор с Наполеоном во время отступления из Москвы. И я уже пятился елико мог тише, когда под моей ногой заскрипели камешки. Укридж обернулся:

— Приветик, Гарни.

— Приветик, старик, — прошептал я тоном посетителя у смертного одра.

Он направился ко мне, Боб зарысил следом за ним, и я в изумлении увидел, что лицо Укриджа безмятежно, даже весело. Чем изумляться, мне следовало бы лучше знать моего Укриджа. Хорошего человека не сломить, и уже Стэнли Фиверстоунхо Укридж вновь стал самим собой. За стеклами пенсне его глаза бодро блестели.

— Гарни, старый конь, я поразмыслил, малышок! Меня осенила идея. Идея, осеняющая раз в жизни. Симпомпончик, провалиться мне. Я заведу утиную ферму!

— Утиную ферму?

— Утиную ферму, малышок! Без капли воды. Видишь ли, согласно моей теории, утки, плавая туда-сюда, тощают из-за усиленных физических упражнений, и, следовательно, если их содержать исключительно на суше, они разжиреют за половину времени — причем без всяких хлопот и расходов. Понимаешь? А? Полнейший тип-топ, старый конь! Я уже все продумал. — Он ласково взял меня под руку. — Слушай! Скажем, доход за первый год по самой умеренной оценке составит…

Примечания

1

Спасайся кто может (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Сердечное согласие (фр.). Антанта — название союза Франции, Англии и России в Первую мировую войну.

3

Никто безнаказанно меня не побеспокоит (лат.).

4

День гнева (лат.). День Страшного Суда.

5

Блеск (фр.).

6

Здесь: ни с того ни с сего (фр.).

7

Дело (фр.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
ЛЮБОВЬ НА ФОНЕ КУР

Глава I ПИСЬМО С ПОСТСКРИПТУМОМ

Глава II МИСТЕР И МИССИС С. Ф. УКРИДЖ

Глава III ВОКЗАЛ ВАТЕРЛОО, КОЕ-КАКИЕ ПОПУТЧИКИ И ДЕВУШКА С КАШТАНОВЫМИ ВОЛОСАМИ

Глава IV ПРИБЫТИЕ

Глава V ЗАСУЧИВАНИЕ РУКАВОВ

Глава VI РАССКАЗ МИСТЕРА ГАРНЕТА О НЕЖДАННОМ ВОССОЕДИНЕНИИ

Глава VII ЗАКЛЮЧЕНИЕ ENTENTE CORDIALE

Глава VIII УКРИДЖ ДАЕТ ДРУЖЕСКИЙ ОБЕД

Глава IX DIES IRAE

Глава X Я ОБРЕТАЮ ПРИСПЕШНИКА

Глава XI ОТВАЖНЫЙ СПАСИТЕЛЬ

Глава XII КОЕ-КАКИЕ ЭМОЦИИ И ЖЕЛТЫЙ ЛЮПИН

Глава XIII ЧАЙ И ТЕННИС

Глава XIV ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Глава XV ВМЕШАТЕЛЬСТВО НЕМЕЗИДЫ

Глава XVI СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

Глава XVII ДОВОЛЬНО ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ

Глава XVIII УКРИДЖ ДАЕТ МНЕ СОВЕТ

Глава XIX ИСПРАШИВАНИЕ У ПАПЫ

Глава XX ГОЛЬФ ПО-НАУЧНОМУ

Глава XXI ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

Глава XXII БУРЯ РАЗРАЖАЕТСЯ

Глава XXIII ПОСЛЕ БУРИ

Примечания