Андрей Саломатов

ТАНАТОС

1

Холод стоял собачий. Алтухов натянул старую кроличью шапку на самые уши, поднял воротник потрепанного пальто и по-стариковски сутулясь, побежал к автобусной остановке, до которой было минут пять ходу дворами, а затем метров триста – по расквашенной в любое время года, нежилой улице. Слева до самой остановки тянулся забор из ржавой рабицы, справа – автостоянки и металлические гаражи. У каждых ворот неизменно бродили прикормленные грязные дворняги – бесплатные сторожа. Отрабатывая свой хлеб, они для проформы тявкали на прохожих, но на всякий случай виляли хвостами. Злобные и слишком усердные здесь не уживались – переучивали булыжниками или прогоняли.

По дороге Алтухов прикинул, сколько попросить у Паши, проклял стужу и с тоской подумал о завтрашнем дне. На следующий день Паша должен был уехать из Москвы на месяц, а может и больше, в какой-то провинциальный городишко, то ли "рунино или "рушино – Алтухов не расслышал.

Три дня назад они сидели у него в мастерской. Паша упаковывал свои картины, а потом они выпили две бутылки водки, и, сильно окосев, Паша пообещал дать ему с аванса "на жизнь". Этот короткий разговор Алтухов мог воспроизвести до мельчайших деталей, но вот о чем они проболтали весь вечер, он не вспомнил бы даже на дыбе с испанским сапогом на ногах.

Паша был последним человеком из его друзей и знакомых, который частенько приглашал Алтухова к себе в мастерскую и не гнал, когда тот приезжал без всякого приглашения. Он был единственным, кто подкармливал Алтухова, давал ему иногда немного денег, не требовал их возвращения, а главное, не учил Алтухова жизни, не читал морали и никогда не интересовался: устроился Алтухов на работу или нет. Он и бродягой его звал как-то совсем необидно, как если бы имел в виду распространенную профессию или ученое звание. Держался с ним так, будто это был его прежний друг, за что в душе Алтухов испытывал к нему какую-то истерическую щенячью благодарность. Единственное, о чем Паша просил, это чтобы Алтухов не приезжал к нему домой. Но и тут он объяснил все без обиняков, сказал: "Сам понимаешь, Надька стервит".

Дожидаясь автобуса, Алтухов рассеянно смотрел по сторонам и машинально постукивал одним дырявым полуботинком о другой. Лицо у него при этом выражало предельную сосредоточенность, что, впрочем, было лишь одной из дежурных масок, поскольку мимика Алтухова никогда не определялась работой мысли и никак не иллюстрировала душевного настроя.

Задумавшись, Алтухов набрел взглядом на человека, который, не вынимая рук из карманов, спешил через дорогу к автобусной остановке. Алтухов даже не успел перефокусировать взгляд, когда случилось несчастье, поэтому удар он скорее услышал, чем увидел.

Все произошло за какую-то секунду: послышался визг тормозов, глухое "бум" и испуганные вскрики тех, кто все это наблюдал. И лишь сам пострадавший не успел издать ни звука. Обернувшись в последний момент, он как-то обреченно удивился и попытался b{pb`r| из карманов руки. После удара бедняга описал в воздухе дугу и шлепнулся на дорогу, но уже не живым хозяином собственного тела, а мертвой тушкой, неодушевленным изломанным предметом.

От неожиданности Алтухов вздрогнул. Только сейчас он заметил, что на остановке много людей, которые вдруг беспорядочно задвигались, закружились, словно шарманочные куклы приведенные в движение неким механизмом, скрытым под заснеженным тротуаром.

Первое, на что Алтухов обратил внимание, это одежда, которая, как казалось, умерла вместе с хозяином. Похоже было, что одушевлявший ее человек ушел в тот мир одетым, без сожаления оставив на дороге лишь безжизненные оболочки. Пальто вдруг потеряло свою метафизическую сущность и превратилось в утиль, куда более мертвый, чем половая тряпка в руках домашней хозяйки.

Со стороны же, Алтухову это напоминало запланированный побег, когда беглец оставляет вместо себя чучело, а оставшиеся с уважением на лицах разглядывают "куклу" и поеживаясь размышляют, как "там" и вообще существует ли это самое "там"?

"Любители набежали, – подумал Алтухов, разглядывая столпившихся зевак. – Сегодня весь вечер будут с серьезными лицами обсуждать:

"Ах!.. Ох!.. Прямо на дороге!.. Такой не старый еще!.." -Ой, Боже мой, Боже мой, – пробормотала рядом стоящая круглая старушка.

– А ведь совсем не старый еше, – с плохо скрытым сарказмом подсказал ей Алтухов, злясь на то, что день у него начался не с завтрака, как у всех нормальных людей, а с лицезрения трупа.

– Да, да, – охотно согласилась старушка. – Ой, Боже мой, Боже мой.

В подошедший автобус сели не все. Некоторые остались на противоположном тротуаре дожидаться конца этого печального действа, как-будто их присутствие было определено заранее. Эти люди производили впечатление зрителей, законно занявших свои места в партере. Алтухов с неприязнью взглянул на одного из любопытствующих. Толстый, пожилой мужчина с авоськой одну руку держал в кармане, как будто сжимал в ней надорванный входной билет с отштампованной датой и названием представления: "Смерть на дороге".

До Таганки Алтухов ехал долго. Автобус моментально выстуживался на каждой остановке, потом буксовал на подснежном льду и, натужно завывая, медленно катился дальше. такая езда раздражала всех: шофер норовил закрыть двери до того, как все войдут, и начинал орать в микрофон, когда кто-нибудь стопорил ногой одну из створок и пропускал замерзших людей в автобус.

Пассажиры стояли нахохлившись, вяло поругивали водителя и несмотря на разную одежду, пол и возраст, были похожи друг на друга, как пингвины.

Рассматривая на стекле роскошный ботанический узор, Алтухов вспомнил, как он любил в детстве играть с зеркалами. Последнее время эти воспоминания все чаще всплывали в памяти, мучая его невозможностью вернуться в мир, где все, от собственного появления на свет до устройства Вселенной представляло загадку.

Тогда, много лет назад, оставаясь в квартире один, Алтухов часто снимал в прихожей большое зеркало, пристраивал его напротив такого же в комнате и вставал между ними. То, что он там видел, завораживало и пугало его. Глядя в фальшивую бесконечность, он болезненно ощущал эту мнимую телесную множественность, которая g`qr`bkk` его ревновать окружающий мир к репродуцированным двойникам. И хотя вся эта бесчисленная рать существовала только на зеркальной плоскости, он верил, что они существуют, пусть даже по ту сторону невидимой стены, отделяющей "этот" мир от "того". Воображая, Алтухов пытался наделить ближайших из них разными чертами характера, и только много позже он сумел сформулировать для себя, что притягивало того десятилетнего мальчика к этой странной игре: он пытался разглядеть всех тех, кто жил в нем от самого Адама, пытался увидеть всего себя, начало и конец собственного "Я", скрытые за привычной оболочкой, которую он тогда так безотчетно любил, а сейчас так же безотчетно ненавидел.

Из динамика раздалось ворчливое: "Не забывайте оплачивать свой проезд", и Алтухов отвлекся от своих мыслей. Денег у него не было, но если бы и завалялась купюра-другая – брать билет он не собирался. Благодаря внешнему виду Алтухов давно уже не вызывал у контролеров ничего, кроме сочувственного омерзения. Он не платил бы и за комнату, если бы не Паша. Вначале тот обходился напоминаниями, пугал Алтухова выселением, но убедившись в бесполезности увещеваний, забрал у него книжку и стал сам ежемесячно вносить нужную сумму за комнату в коммуналке.

Наконец Алтухов вышел из автобуса и, стараясь не очень спешить, мелкими шажками засеменил по утрамбованному раскатанному снегу.

Он прошел мимо хозяйственного магазина испуганно шарахнулся от милиционера, упакованного в тулуп и валенки, и с неудовольствием отметил, что у стража порядка лицо довольное и румяное, как у сытого здорового младенца.

В последнее время Алтухов стал замечать, что именно отсюда, от дверей хозяйственного магазина, за ним начинает следить некий совершенно неразличимый в толпе, бесприметный тип. Алтухов несколько раз пытался запомнить его лицо или хотя бы контуры безликого филера, но внешность у этого человека была такова, что запоминать было абсолютно нечего – он понемногу походил на всех прохожих сразу.

На этот раз субъект образовался рядом с Алтуховым, когда тот проходил мимо газетного киоска. Алтухов заметил его и с раздражением подумал: "Опять этот гад. Что ему от меня нужно?" А незнакомец как будто не обратил никакого внимания на Алтухова.

Он рассматривал выставленные за стеклом журналы, всячески избегал смотреть по сторонам, в общем делал вид, что его интересует только печатная продукция. Сегодня назойливый соглядатай выглядел точно так же, как и вчера. Так же, как и вчера, он пугал Алтухова своей кричащей невыразительностью и, глядя на него, Алтухов подумал, что такую наружность можно получить, только наложив миллионы лиц одно на другое, и что если бы ему досталась такая физиономия, он давно бы исполосовал ее бритвой или наложил на себя руки.

Впрочем, мысль, о самоубийстве, давно уже посещала Алтухова по каждому поводу и даже без повода. Много лет прошло с тех пор, как он перестал считать, что жизнь мудра сама по себе, а потому не стоит ей мешать, даже если она тащит тебя не в ту сторону, в которую хотелось бы. Еще недавно он надеялся, что все у него уладится само собой, и перед ним снова образуется пусть даже иллюзорная, но цель, а жизнь приобретет новый смысл. Но усталость пришла раньше, а с ней и осознание того, что человеческое существование отвратительно своим однообразным чередованием дней и мелочными заботами. Ему надоело держаться за жизнь, и он находил удовольствие в том, что иногда на какое-то lcmnbemhe его накрывало ощущение вечности. В эти минуты Алтухов испытывал гордость за себя. Он гордился тем, что вынырнул наконец из омута собственных жалких потребностей. Что он отказался от такого примитивного удовлетворения тщеславия, как бесконечное стремление приобрести то, что есть у всех, или наоборот, чего нет у других. Правда, подобные "полеты" быстро заканчивались, и он снова возвращался к тому, что имел в реальности.

Недалеко от нужного ему дома Алтухов остановился, стрельнул сигарету у прохожего и у него же прикурил. Он украдкой осмотрел этого человека и нашел, что тот похож на его преследователя: то же незапоминающееся лицо, пальто серого цвета и потерявшая форму кроличья шапка.

"Он или не он?" – с тревогой подумал Алтухов, а прохожий кивнул ему на "спасибо" и быстро скрылся за углом дома.

В подъезде Алтухов постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вспомнил Пашины же наставления, что не стоит договариваться с ’айтом о встрече с Джекилом и наоборот. За бутылкой водки эта фраза прозвучала вполне безобидно и даже забавно, и только сейчас до Алтухова дошел зловещий смысл изречения друга.

"Обманул? – промелькнуло у него в голове. – Вышел в магазин и скоро должен вернуться? Да нет, спьяну пообещал, но передумал.

Затаился и не открывает".

Чувство голода, о котором до сих пор он старался не вспоминать, стало вдруг настолько сильным, что Алтухов застонал. -‘Тьфу, черт, – пробормотал он. – Сейчас появится.

Времени у Алтухова было сколько угодно, и он поднялся на второй этаж, встал у батареи лицом к окну и задумался. Глядя сквозь пыльное, в потеках стекло, он принялся перебирать все возможные варианты, куда делся его друг, но быстро исчерпал их: дом, магазин… родители…

– Парикмахерская, – усмехнулся Алтухов и подумал: "Что-то произошло".

Паша был не просто единственным человеком, который помогал Алтухову после того, как тот вернулся из тюрьмы. Он олицетворял ту самую поговорочную соломинку, и уже одним своим существованием поддерживал Алтухова на плаву. Он был как бы парашютом, благодаря которому падение Алтухова происходило постепенно, незаметно для него самого. А потому Пашин обман, предательство или даже честный отказ означали бы для Алтухова полное одиночество и скорый конец.

От этих мыслей Алтухова отвлекли скрип раскрывшейся двери и женские голоса. Внизу у входа в Пашин подвал кто-то громко проговорил:

– Подыши, а то прилипнет. – Затем щелкнул замок и другой голос пожаловался:

– Веревка короткая.

Алтухов посмотрел вниз. Там в полутьме мелькнула мощная спина в телогрейке, затем хлопнула дверь и все стихло. Эта возня у двери в Пашину мастерскую напугала Алтухова. Он бросил окурок на пол и быстро спустился вниз. Предчувствие не обмануло его – дверь оказалась опечатанной.

Вид двух пластилиновых кругляшей так напугал Алтухова, что он быстро выскочил на улицу и поспешил обратно к автобусной nqr`mnbje.

"Что это? – думал Алтухов на ходу. – Что случилось? Пашу забрали? Пашу не за что забирать. Более безобидного человека не найдешь во всей стране". – Алтухов резко остановился. Ему стало стыдно перед собой за то, что он так малодушно, ничего не выяснив, убежал. "Надо бы спросить у дворничихи, – подумал он, – это была дворничиха". Он быстро пошел назад, поравнялся с хозяйственным магазином, и тут взгляд его упал на человека в сером пальто и старой кроличьей шапке. Тот стоял к нему спиной и, казалось, затылком наблюдал за Алтуховым. "Опять этот гад!" – с отчаянием подумал Алтухов и, не сбавляя скорости, повернул на сто восемьдесят градусов. Увидев подошедший автобус, он бросился бегом к остановке и в последний момент успел проскочить в дверь.

"Боже мой, Паша, – думал Алтухов, – что ты такого сделал?

Печатал деньги? Насиловал в лифтах? Грабил кассы или квартиры?" – Алтухов даже застонал от досады, но тут же испугался своего стона. На него посмотрели несколько человек, и один из них был в форменной шапке с милицейской кокардой. "Молчи-молчи-молчимолчи, – запричитал про себя Алтухов. – Только этого мне сейчас не хватало". Он втянул голову в плечи и быстро просочился между толстыми тетками на заднюю площадку.

Уткнувшись лбом в мутное стекло автобуса, Алтухов стоял, затаив дыхание. Уже наступил ранний зимний вечер. Улицы были полны народу. На фасадах домов пульсировал разноцветный неон в изогнутых стеклянных трубках, но Алтухов ничего этого не замечал. Мысли его снова перескочили на Пашу, который всегда казался ему эталоном стабильности и благополучия.

На следующей остановке Алтухов выскочил из автобуса, пересек улицу и вошел в стеклянную пивную с похабно намалеванной вывеской "Сосиски". Здесь Алтухов осмотрелся и, к своему великому облегчению, увидел знакомого – ‘Фролова – запойного неудачника с придуманным журналистским прошлым. Алтухов подозревал, что это всего лишь несостоявшаяся мечта ‘Фролова, поэтому никогда не заводил об этом разговора, боясь ненароком разоблачить старого собутыльника.

– А я устроился на работу, – поздоровавшись, сразу сообщил ‘Фролов.

– Родственнички заставили? – спросил Алтухов, разглядывая небогатый натюрморт на грязном столе: пиво, расчлененный лещ и кусок черного хлеба.

– Сам, – чавкая, ответил ‘ролов.

– Сам, – усмехнулся Алтухов. – Знаешь, есть такой карточный фокус: я запоминаю последнюю карту и прячу колоду в карман, а затем достаю ее какой хочешь по счету. У тебя полное ощущение, что ты ее выбрал сам, но это абсолютно не так. Я подвел тебя к ней как бычка на веревочке. – Алтухов почувствовал, как от голода у него сводит желудок и отвел от еды взгляд. – Так же и в жизни. Вы до гробовой доски уверены, что выбираете…

– Кто это мы? – равнодушно спросил ‘ролов.

– Люди, – ответил Алтухов. Он сразу заметил, что ‘Фролов при деньгах. ‘Финансовое положение этого человека всегда легко прочитывалось на лице: пусто – собачье подобострастие, не хватает на бутылку – готовность объединить усилия, хватает – выражение независимости, а далее – все оттенки самодовольства и ничем не подкрепленного презрения к окружающим.

– Понятно. – ‘Фролов с преувеличенным удовольствием отхлебнул ohb`, крякнул и аккуратно поставил кружку на место. – Мания величия на почве алкоголизма. Ты же не президент и даже не Гоголь и не Пикассо…

– Дай глотнуть, в горле пересохло, – не выдержал Алтухов.

– Ты ведь даже не инопланетянин. На, глотни, – подвинул к нему кружку ‘Фролов. – Отрабатывать придется. Я устроился, знаешь куда?

Припав к кружке, Алтухов вскинул брови, что означало: "куда?" -Сюда, – рассмеялся ‘Фролов. – Кружкомоем. Ты думаешь, что сейчас пьешь?

– М?.. – не отрываясь от пива, промычал Алтухов.

– Сливаю…

– Брось ты, – испугался Алтухов.

Он поставил кружку на место, успев выпить больше половины.

– Что, брезгуешь? – веселился ‘Фролов. – Нами, людьми брезгуешь?

– Правильно сделал, что устроился, – вдруг успокоился Алтухов и снова взялся за кружку. – Пена, – кивнул он. – Пены бы не было.

– Догадливый, – принимаясь за леща, сказал ‘ролов. – Платят копейки, а мне много уже и не нужно. Здесь все есть.

– Ты Пашку, художника с Таганки, знаешь? – покончив с пивом, спросил Алтухов. – Опечатали мастерскую.

– Воровал, значит, – пытаясь разжевать голыми деснами кусок леща, сказал ‘Фролов. – По мне, пусть хоть всех их пересажают. Ты-то вон сел за какого-то пьяного придурка, а эти живут – дай Бог каждому. Такие не пропадают. А у тебя, вон, один шкаф остался, да и тот пустой. Или пропил уже?

– Нет, ты не знаешь Пашку, – как-то обреченно прошептал Алтухов.

– Между прочим, если бы не он, меня бы давно уже не было на этом свете.

– Вот-вот, – подхватил ‘ролов. – Теплее. Кажись, добрались до причины твоего горя.

Алтухов изумленно посмотрел на ‘ролова и убитым голосом проговорил:

– Да, пьянство делает человека циником.

– Да, да, – ответил ‘ролов. – А обжорство – лириком…

– Налей еще кружку, – упершись взглядом в мокрый, липкий стол, попросил Алтухов.

– Да-а? – глумливо протянул ‘ролов и, нагнувшись, попытался заглянуть в глаза Алтухову.

Его и без того обшарпанная физиономия показалась Алтухову настолько отвратительной, что он едва сдержался, чтобы не ударить по ней пустой кружкой.

– Отрабатывать придется. Пойдешь ко мне помощником, – усмехнулся ‘Фролов.

Слушая собутыльника, Алтухов вдруг почувствовал удушающую скуку.

Ему уже не хотелось ни пива, ни разговоров. Наоборот, он вдруг испугался того, что может сегодня напиться и тогда у него не будет времени обдумать, что делать дальше, отгоревать положенное, а на следующий день в одиночестве недопережитое наложится на похмелье, и это будет вдвойне мучительно.

Не ответив, Алтухов поспешно поблагодарил новоиспеченного jpsfjnln за пиво и компанию, тронулся было к выходу, и тут забеспокоился ‘Фролов.

– Да оставайся ты, – попросил он, поймав Алтухова за карман. – На пиво у меня есть.

– Ой, нет, нет, не могу, – отмахнулся Алтухов. – На душе чтото… противно. Не хочу.

– Водки или портвешка возьмем, – знающе искушал ‘ролов, но Алтухов вымученно улыбнулся и, не глядя на него, ответил:

– Не могу. Честное слово. – Затем он как-то воровато огляделся и добавил: – Ну что, ты не найдешь кому налить?

– Да кому здесь наливать? – брезгливо поморщился ‘Фролов. – У них один разговор: кто сколько выжрал вчера.

– Вот, вот, – усмехнулся Алтухов, – теплее.

– Сволочь ты, Сашка, – обиделся ‘ролов. – Иди, иди, в следующий раз ни глотка не получишь.

Махнув рукой, Алтухов пересек пивнушку и вышел на улицу. Здесь он выдохнул из себя прокуренный воздух, провентилировал легкие несколькими глубокими вдохами и пошел к автобусной остановке. В голове у него все время вертелось это обидное слово: "теплее", и он подумал: "Ни хрена не теплее. ’Холод собачий".

Алтухов снова вспомнил о Паше и даже зажмурился от ужаса. "Да не теплее, а горячо. Куда теперь? Домой? Сидеть в четырех стенах?

Ну, сегодня, допустим, посижу, а завтра что? Идти в кружкомои?

Ничего, – сам себе ответил Алтухов. – И завтра буду сидеть. И послезавтра. И послепослезавтра".

От этих мыслей внутри у Алтухова сделалось так же холодно, как и на улице. "Все, – лихорадочно размышлял он. – Странно.

Оказывается, от ЭТОГО меня удерживал только Паша. Вот уж не предполагал. Но ведь так? Так? Дома-то у меня нет. Я с таким же успехом мог бы ночевать на чердаке или в подвале. Дома-то мне совершенно нечего делать!" Алтухов все больше и больше впадал в панику. Впервые он так явственно почувствовал, что подошел к самому краю своего земного существования. Впереди, как он ни всматривался, не было видно ничего, кроме заколдованного маршрута: дом – пивная – дом. Жизнь с пугающей быстротой теряла последний смысл, и Алтухову вдруг открылось нечто такое, чего он никогда не испытывал и не ощущал:

Алтухов обнаружил себя не в городе, где он все это время обитал, и не на улице среди людей, в нескольких остановках от своего дома, а в совершенно незнакомом ему континиуме, холодном и непригодном для существования. В этом пространстве все было враждебным, чужим, и это чужое выталкивало его из себя, пугало нагромождением гигантских железо-бетонных конструкций, грозило раздавить, распылить, смешать с шевелящейся чужеродной массой, которая текла мимо в виде шапок и темных одинаковых лиц под ними.

Алтухов проскочил мимо своей остановки, шарахнулся от пьяного громилы и бросился вниз по почти безлюдному переулку. Здесь с ним произошла еще одна метаморфоза. Алтухов как будто обрел нечеловеческий слух, и на него тут же со всех сторон обрушилась уличная какофония. Шум, на который он совсем недавно не обращал внимания, вдруг распался на отдельные звуки, и Алтухову почудилось, будто он оказался в ночных джунглях, где за каждым кустом, за каждым деревом таится смертельная опасность.

С улицы сюда неслось рычание моторов и шуршание шин. С верхних }r`fei в переулок падала дребезжащая электромузыка, от которой у Алтухова во рту появился привкус железа. Где-то рядом хлопнула дверь, и раздался громкий девичий смех. Затем мимо Алтухова прошла компания молодых людей. С хохотом и матерщиной они свернули за угол, и тут из темноты перед Алтуховым образовался человек в сером пальто, кроличьей шапке и сигаретой в зубах.

– Спички есть? – сипло спросил незнакомец.

– Нет, – шарахнулся от него Алтухов. – Нет у меня ничего. – Он перебежал на другую сторону переулка, оглянулся, но незнакомец уже шагнул назад и тут же сделался невидимым в абсолютно черной тени дома.

"Боже мой! – думал Алтухов. – Что происходит? Когда же все это кончится? Что я здесь делаю?" – Он выскочил из переулка на улицу, чуть не сбил с ног женщину с двумя сумками и под ее возмущенные возгласы побежал через дорогу. И сразу же послышался визг тормозов, кто-то вскрикнул на тротуаре, а где-то впереди засвистел милицейский свисток. Алтухов увидел лишь, как слева от него волчком крутануло легковушку, и она свободно заскользила по вымороженному асфальту, пока не ударилась о стоящий грузовик.

Не задерживаясь, Алтухов врезался в поток пешеходов на противоположной стороне улицы, некоторое время он бежал вдоль домов и при первой возможности свернул в темный переулок.

Уже давно стихли и свистки, и шум автомобилей, а Алтухов все мчался дальше и дальше, боясь остановиться. Иногда он хватался за сердце, пытался глубоко вздохнуть, но прокуренные легкие хрипели и не принимали воздуха больше, чем обычно.

Алтухов бежал с раскрытым ртом, не сознавая, куда и зачем он торопится. Темные переулки сменялись один за другим, на его пути часто возникала знакомая фигура в сером пальто и старой кроличьей шапке. Этот самый преследователь оказывался то впереди, то сбоку, то почему-то обгонял свою жертву, и тогда Алтухов удивлялся: "Зачем он это делает? Зачем обгоняет? Почему не останавливает его? – И сам же отвечал: – Жертву обгоняют только для того, чтобы подставить ногу".

Алтухов давно уже исчерпал свои силы. Он еле-еле плелся, стараясь лишь удерживать равновесие, чтобы не упасть. У него сильно дрожали колени, саднило в груди, а мысли, перемешанные в этой странной гонке, проявляли себя лишь едва-едва в виде неясных образов. Они вспыхивали и гасли, рассеивались по ветру, пока, наконец, Алтухов не остановился и не сказал:

– Все. ’Хватит.

Он добрался до дверей восемнадцатиэтажной башни, ввалился в теплый, бесхозно пахнущий подъезд и, помогая себе руками, преодолел несколько ступенек, ведущих к лифту. -’Хватит, – повторил Алтухов, и это слово еще долго и многократно возникало у него в мозгу. Оно шипело, как масло на раскаленной сковороде, протяжно акало, вспыхивало в глазах световой газетой до тех пор, пока Алтухов не потряс головой.

Лифт уже нес его на самый верх многоэтажной громадины, и пока ехал, Алтухов успел немного отдышаться и собраться с мыслями.

Хватит, – думал он. – В конце концов моя жизнь принадлежит только мне. А я ее уже всю прожил. Зачем ждать, когда это произойдет само собой?" Алтухов вышел из лифта, поднялся еще на пролет и дернул на себя дверцу, ведущую на крышу. Дверца легко отворилась. "Вот и все, – unknde, подумал он. – Черт, как же это просто. В жизнь выскочить – раз плюнуть, а помереть еще проще. Что я здесь делал? Непонятно!" Он ступил наконец на заснеженную крышу дома и посмотрел на небо.

Эта черная бездонная пропасть подействовала на него ошеломляюще.

Алтухов смотрел на звезды, и они казались ему такими же затерянными и случайными, как и он сам. Их жалкие потуги заполонить собою пространство выглядели убого – точки оставались точками. И Алтухов вдруг с ужасом подумал, что видит лишь темное вокруг, но не сами звезды. Что не свет царит во Вселенной, а отсутствие его. Что это день приходит и уходит, а ночь – она всегда и везде. Что это мрак – единственная субстанция, страдающая от невозможности изгнать из себя все временное и малое, потому что изгонять некуда.

Это открытие потрясло Алтухова. Он как сомнамбула подошел к краю крыши, посмотрел вниз и увидел во много раз уменьшенный двор.

Пространство между домами напоминало скорее колодец, и на дне этого колодца Алтухов разглядел какой-то знак, рисунок, образованный изгибами сугробов и крышами автомашин. Это было похоже на иероглиф, и Алтухов, пытаясь понять его тайный смысл, подался вперед, наклонился над самой пропастью. Где-то на задворках его сознания мелькнула мысль о том, что он все это делает нарочно. Что он отвлекает себя от главного, пытается покончить с собой, заморочив себе голову несуществующим иероглифом. Что он обманом подвел себя к самому краю и если спохватится, то только когда будет поздно, в падении, когда возвращение станет невозможным.

Мысль эта привела Алтухова в чувство, и он дернулся назад, но поскользнулся и потерял равновесие над самой пустотой. Сердце его ухнуло вниз гораздо раньше, чем он сам. Алтухов задушенно вскрикнул, замахал руками и в этот момент почувствовал, как ктото с огромной силой рванул его назад на крышу.

Алтухов ударился о низкие перильца, перелетел через них и упал под ноги своему спасителю. "Жив!" – первое, о чем подумал он и даже содрогнулся от ужаса. Лежа на спине, Алтухов попытался разглядеть того, кто уберег его от смерти, но мешала ночная темень. Спаситель казался совершенно черным, и только по очертаниям Алтухов догадался, что это и есть тот самый человек в бесформенной кроличьей шапке.

Может, из-за того, что Алтухов лежал, преследователь показался ему невероятно огромным. Голова его упиралась в ультрамариновое небо, и низкий рокочущий голос как будто исходил оттуда же.

– Надо же осторожнее, – с дрожью в голосе проговорил незнакомец.

– Восемнадцатый этаж все-таки. – Он протянул Алтухову большую, как лопата, ладонь, и помог подняться.

– Засмотрелся, – стуча зубами, начал оправдываться Алтухов. – Скользко. Спасибо. Большое спасибо. – Руки и колени у него дрожали мелкой частой дрожью, но на душе сделалось легко и пусто, будто загнавшая его сюда тяжесть свалилась с него при падении. Алтухов еще раз подумал: "Жив! Я живой!" – и почувствовал, как пьянеет от этой мысли, как теплеет у него в груди, как возвращается к нему давно забытое ощущение праздника.

Не календарного, а того самого праздника, который возникает вдруг, от простого осознания, что ты существуешь.

А спаситель в это время начал подталкивать Алтухова к двери. Он делал это мягко, но настойчиво, и явно не собирался уходить с крыши, пока здесь оставался Алтухов.

Расстались они на улице у автобусной остановки. Спаситель предложил Алтухову сигарету, дал прикурить и ушел, сказав на прощание:

– Не ходи больше на крышу. С этим всегда успеется.

Через минуту Алтухов вспомнил, что забыл попрощаться и толком поблагодарить человека за спасение. Он хотел было кинуться за ним вдогонку, тем более, что фигура спасителя еще маячила в конце переулка, но что-то остановило его. Это "что-то" скоро выкристаллизовалось в его сознание в виде одной очень короткой, но емкой фразы: "Не хочу". Это "не хочу" вмещало в себя многое: нежелание догонять, боязнь показаться чересчур навязчивым, но главным было то, что спаситель знал, что делал Алтухов на крыше.

Восторг и радость по поводу своего второго рождения улетучились мгновенно. Алтухов быстро осознал, что появился на свет Божий во второй раз не в добрую минуту. Но на этот раз он вынырнул из небытия не беспамятным младенцем, а человеком с неудавшейся судьбой и неподъемным грузом воспоминаний, а потому ждет его не радость познания мира, а серое прозябание в этой огромной опостылевшей "одиночке" со странным названием – жизнь.

Алтухов осмотрелся и обнаружил вокруг себя все то, от чего он недавно бежал. Темень и невыносимый холод лежали между домами, и только бледно-оранжевый свет из окон придавал сугробам более теплый оттенок. На улице все так же было много прохожих. Их бледные лица в обрамлении темных шапок и воротников казались совершенно плоскими и неживыми. Лица проплывали мимо, словно блуждающие фарфоровые блюдца, тонкими ручейками растекались в разных направлениях и опять на улице собирались в реки.

Домой Алтухов вернулся, когда соседи уже покинули кухню, из которой еще не выветрились жирные запахи трех – по числу семей – ужинов. Против обыкновения, он, не таясь, громко прошел в свою комнату, включил свет и сел на диван.

2

Проснулся Алтухов, когда на улице было уже совсем светло. Он несколько раз поменял позу, но спать больше не хотелось. Как это часто бывало, перед самым пробуждением ему снилась тюрьма, где он пробыл три года за то, что на машине сбил человека. За эти несколько минут сна Алтухову пришлось снова пережить то, от чего он всеми силами пытался избавиться – невыносимое унижение и глубочайшую тоску по дому, который давно существовал только в его воображении.

Вздохнув, Алтухов перевернулся на спину и принялся вспоминать вчерашний день. Воспоминания эти уже не пугали его. Nемный переулок, крыша, падение и безликий спаситель – все это сейчас казалось ему ерундой, и Алтухов подумал, что умирать ему больше незачем, потому что это давно уже произошло. Он думал о том, что очень устал, и что существование его похоже на фильм, который он тысячу раз видел. Что лучше бы он родился где-нибудь в теплом государстве, в южном полушарии, пусть даже нищим, потому что он и здесь нищий, и обречен на нищету и прозябание.

Затем Алтухову захотелось узнать, который час, но спросить было не у кого. Nогда он спустил ноги с дивана, встал и принялся ходить по комнате, не понимая, что его так раздражает в этом пустом, безмебельном пространстве, к которому он давно привык.

Постепенно странное раздражение переросло в беспокойство, которое все более и более охватывало Алтухова. Он не мог понять, wrn с ним происходит, но внутри у него, в темной бессознательной глубине клубился ледяной ужас.

Пытаясь отыскать причину, Алтухов сел, но тут же поднялся и подошел к окну. Глядя в окно, он, тем не менее, смотрел не на улицу, взгляд его упирался в стекло, остановившись на границе, где смыкались домашнее тепло и уличная стужа. Алтухов видел микроскопические пузырьки воздуха внутри зеленоватой прозрачной пластины, и где-то на задворках его сознания тенью промелькнул неясный образ хрупкой прозрачной преграды, отделяющей бытие от небытия.

А внизу, на белом заснеженном поле не было видно ни души, и только за стеной слышна была какая-то возня и оптимистичный радиобубнеж.

Неожиданно Алтухов понял, что его тянет на улицу. Он не мог больше находиться в этой комнате, которая настойчиво выталкивала его из себя, гнала прочь, из-за чего Алтухов ощущал необъяснимую потребность куда-то бежать.

В конце концов Алтухов сдался. Он быстро и суетливо надел пальто и шапку, хлопнул дверью и выскочил из квартиры.

Стужа стояла такая же, как и вчера, ветер трепал полы пальто, забирался под рубашку, но домашнее тепло еще не выветрилось, и холод лишь взбодрил Алтухова.

Через минуту он свернул за угол, прошел с десяток шагов, но неожиданно остановился и быстро зашагал в обратную сторону.

Какие-то странные шумы мешали Алтухову думать, в голове у него словно возились мыши, и иногда сквозь этот бессмысленный шорох прорывалось чужое бормотание. Алтухов чутко прислушивался к этим звукам, в недоумении смотрел вперед и пытался сообразить, что это и откуда.

Неожиданно Алтухов перебежал на другую сторону улицы, миновал перекресток и вошел в подъезд незнакомого дома. Там он бегом поднялся на второй этаж, подошел к двери и немного потоптался на грязном половичке. Он, как служебная собака, потерявшая след, беспокойно озирался, наклонял голову набок и даже принюхивался.

Наконец Алтухов спустился вниз и быстро пошел в сторону метро.

Добравшись до метро, Алтухов порядком запыхался. Он даже не остановился перед турникетами, поскольку у него все равно не было денег. Глядя прямо перед собой, Алтухов проскочил мимо контролера, а та удивленно посмотрела ему вслед, но не остановила. Она лишь вырвала из кармана блестящий металлический свисток, затем нервно засунула его обратно и резким голосом потребовала у гражданина с цветами и тортом еще раз показать проездной.

Рискуя в ненормальной спешке кубарем скатиться с лестницы, Алтухов бежал, не понимая, куда и зачем так торопится. Он ничего не понял и тогда, когда увидел незнакомую женщину в старомодном габардиновом пальто. Она стояла в конце платформы, закрыв лицо ладонями, а где-то уже совсем рядом по-звериному завывала электричка.

Алтухов все еще не понимал, какая сила принесла его сюда и что общего у него с этой женщиной, но в следующий момент он подбежал к ней – и вовремя. Он едва-едва успел выдернуть ее на платформу, и тут же мимо них с ревом и грохотом пронесся блестящий голубой бок первого вагона.

Пассажиры на платформе по-разному отреагировали на эту странную сцену. Кто-то ничего не заметил, кто-то видел, как женщина чуть me упала на рельсы, но ничего не понял, но были и такие, которые обо всем догадались. Они со страхом и удивлением смотрели на женщину, а Алтухов схватил ее за руку и потащил прочь.

Женщина совсем не сопротивлялась, но шла за Алтуховым вяло, спотыкаясь, будто пьяная. При этом она слегка постанывала и свободной рукой закрывала лицо. Неожиданно женщина вскрикнула, и тут с ней случилась настоящая истерика. Она складывалась пополам, вырывалась и выла, как по покойнику. А Алтухов покрепче ухватил ее за руку и потащил наверх.

– Идем, идем скорее, – торопил он ее, – ну не здесь же. Успеешь еще нареветься. – Свободной рукой он обхватил ее за талию и поволок словно куль. Встречные прохожие при виде этой пары расступались и провожали их взглядами.

Алтухов с большим трудом выволок женщину на улицу, усадил ее на подоконник под витрину и только тогда смог немного передохнуть.

Борьба отняла у него много сил: руки у Алтухова тряслись, как с перепою, а спина оказалась совершенно мокрой.

– Успокойся, успокойся, – машинально говорил Алтухов, а сам думал, что делать с этой несчастной: бросить здесь или отвести домой. Последнее казалось Алтухову чересчур утомительным и скучным, и все же он не ушел. Он нагнулся, заглянул женщине в лицо и предложил:

– Пойдем отсюда. Очень холодно. Какая тебе разница, где сидеть? Я знаю, здесь рядом выселенный дом. Там пока тепло. – Женщина отрицательно помотала головой, и это разозлило Алтухова. – Пойдем! Все. Сегодня больше ничего не будет. Раз осталась жива, значит так надо. – Он взял ее за руку и потянул на себя. Не сопротивляясь, женщина встала, Алтухов взял ее под руку, и они пошли словно за похоронной процессией: он – с торжественным сосредоточенным лицом, она – уткнувшись в носовой платок.

Выселенный дом был в пяти минутах ходьбы от метро. Они вошли в подъезд, Алтухов проверил двери первого этажа, затем второго – и одна из квартир оказалась открытой.

В квартире было тепло и пахло пылью. Повсюду валялись части растерзанной мебели, бумага и тряпье, сломанные игрушки и аптечные пузырьки, в общем – хозяйственный мусор. Обои свисали со стен огромными лоскутами, а под потолком тускло поблескивала ширпотребовская люстра под бронзу – общедоступная роскошь эпохи перезаселения Москвы. ’Хлама было так много, что Алтухов даже присвистнул.

– Ого, сколько накопили, – усмехнулся он. – Сколько же человек дома всякой дряни хранит. Всю жизнь складывает в ящики, а потом оказывается, что все это ненужно. Смотри, весь пол завален, а взять нечего.

Женщина прислонилась спиной к дверному косяку и в ответ лишь страдальчески посмотрела на него.

– Иди, садись, – предложил Алтухов и указал на диван, напоминавший забитое животное, с которого сняли шкуру. Пружины закрывал лишь толстый слой грязной ваты, но Алтухов стащил с себя пальто и бросил на диван. – Садись, не бойся.

– Я не боюсь, – тихо ответила женщина.

– Тогда садись, – повторил Алтухов и по-хозяйски прошелся по комнате. Затем он остановился у развороченного платяного шкафа, похлопал по нему ладонью и со сладострастием проговорил: – Мертвенький!

– Что? – переспросила женщина.

– Ничего, ничего, – ответил Алтухов, – я говорю, я тоже вчера, как и ты, хотел… Не получилось. Может, это и к лучшему.

– Что? – испуганно переспросила женщина.

– Садись, говорю, – ответил Алтухов.

Женщина подняла на него глаза, и он впервые сумел рассмотреть ее лицо. На вид ей было лет тридцать пять, хотя две вертикальные складки на переносице и припухшие глаза делали ее старше. Она не была красивой или хотя бы заметной и принадлежала к тому типу женщин, которые один раз в жизни выходят замуж и потом, что бы ни произошло, держатся за мужа, тянут лямку: работают где-нибудь в конторе, растят детей, потом нянчат внуков, и так до гробовой доски.

– Ну, сядь же ты, что мы с тобой, как на вокзале, – сказал Алтухов. – Насколько я понял, торопиться тебе некуда.

Женщина смотрела на Алтухова с каким-то беспокойным любопытством. Иногда она шмыгала носом и тут же принималась выжимать из него платком сопутствующую слезам влагу.

После очередной просьбы Алтухова она все же прошла к дивану и села рядом с пальто.

– А что вы "тоже вчера"? – вдруг спросила она.

– Да ничего, – ответил Алтухов беспечно, будто речь шла о прогулке. – Тоже, значит тоже. – Он демонически рассмеялся. – А вообще, это даже интересно. Анекдот: два смертничка встречаются в метро…

Женщина снова спрятала лицо в скомканный носовой платок, и Алтухов осекся.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Нина, – сквозь платок ответила женщина.

– А меня Александр Михайлович. Можно Александр. – Он помолчал и добавил: – Просто Александр Алтухов. Как хочешь, так и зови. Мне все равно. – Алтухов некоторое время стоял молча, а затем спросил: – Ну ты успокоилась?

– Да, спасибо, – быстро ответила Нина, – я уже давно успокоилась.

– Может, тогда расскажешь, что у тебя случилось? – попросил Алтухов.

– Зачем вам? – бесцветным голосом спросила Нина.

– Затем, – ответил Алтухов. – Я же теперь твой крестный.

– Нет… нет… – помотала головой Нина. – Плохо было, вот и все.

– Плохо-плохо-плохо, – забормотал Алтухов. Он подошел к окну и сел на грязный подоконник. – Ты атеистка? – спросил он. – В Бога веришь?

– Нет, – тихо ответила Нина. – Я комсомолкой была. – Она помолчала и затем добавила: – И пионеркой тоже.

– Вспомнила, – усмехнулся Алтухов. – И октябренком небось? – Он протяжно вздохнул, пнул ногой кукольное туловище без головы и сказал: – И я был. А вот последнее время что-то часто думаю о всяких нематериальных вещах.

– А вы верите? – спросила Нина.

– Даже не пытался, – ответил Алтухов.

– Значит, его нет?

Алтухов удивленно посмотрел на нее и, отвернувшись, тихо проговорил:

– Из моего ответа не вытекает, что его нет. Но если все же там кто-то есть, он не добр, он практичен… целесообразен. Так что, приходится надеяться только на себя. – Алтухов помолчал немного, а потом показал на потолок и спросил: – А ты как думаешь, что там?

– Где там? – не поняла Нина. – На третьем этаже, что ли?

– Ну что ты прикидываешься, – возмутился Алтухов. – Там, куда ты сегодня собиралась? В метро ты что делала?

– А-а… – наконец поняла Нина и ответила: – Я не знаю. Мне все равно.

Алтухов сверкнул глазами, но тут же успокоился и сказал:

– Жаль. Все равно, а смерти ищешь. Сидела бы тогда дома. – Нина промолчала, а Алтухов проговорил: – Атеист не должен искать смерти. Он должен цепляться за жизнь руками и ногами. Зубами…

А? Как ты думаешь?

– Да, да, – быстро согласилась Нина, и Алтухов заметил на ее лице настороженность.

– Да, да – это не ответ, – сказал он. – Ты-то, когда шла в метро, о чем думала? Мысли у тебя какие-нибудь были? Мысли были? – раздраженно повторил он. – Вспомни. Мне это очень важно.

– Были, – ответила Нина.

– Какие?

– Очень страшно было, – ответила Нина. – Меня даже тошнило от страха. – Она говорила будничным голосом, и Алтухова это злило.

– Страшно – это не то, – махнул он рукой. – Это состояние. Думала ты о чем? Ну, о чем? О жизни, о смерти или о том, как будешь выглядеть, когда тебя растащит по шпалам? Мысли, понимаешь?

– Понимаю, – испуганно ответила Нина. – Мне очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь остановил. Спас. И я… – Нина замялась. Она как будто заразилась горячностью Алтухова. Глаза ее заблестели, а правую ладонь она прижала к груди. – Я Богу молилась, чтобы он послал кого-нибудь спасти меня. Он послал…

– Послал, – повторил Алтухов. – Ты же в Бога не веришь. – Он вдруг сардонически расхохотался. – Молилась бы уж тогда комсомолу. – Нина обиженно насупилась, а Алтухов примирительно добавил: – Ладно. Это я так. Я давно ни с кем не разговаривал.

Нет, вчера говорил, но это не в счет. – Алтухов опять разволновался. В глазах у него появился безумный огонек, и он принялся ходить от стены к дивану, не обращая внимания на мусор, который хрустел под ногами словно битое стекло. – И все же, – сказал он. – Вспомни. Дома ты о чем думала, перед тем как решиться? Мне нужно главное. То, из-за чего ты пошла в метро.

– Это долго рассказывать, – устало проговорила Нина. – Что привело, что привело! Жизнь привела! Я давно уже думала об этом, но все страшно было.

– Страшно! Страшно всегда было, а пришла ты только сегодня, – не унимался Алтухов. – Нет, была какая-то одна, главная мысль.

Вспомни. Она, может, кажется тебе пустяковой. Главное часто кажется ерундой. Ее нужно найти, вычленить. Может быть, это одна фраза, может, слово – пароль, магическое слово, вроде "сезам, откройся". Ты про себя произносишь этот пароль, и Оно "открывается". Я сейчас помогу тебе вспомнить. Представь: ты qhdhx| дома на диване, вот как сейчас. Смотришь в стену. Так просто этот пароль в голову не приходит. Его должны тебе подсказать или внушить. Кто угодно, любой прохожий, сосед, диктор по телевизору. Ты сидишь готовая, слышишь это слово и идешь. С этой секунды ты уже смертница.

Нина как завороженная смотрела на Алтухова, слушала его и от усердия шевелила губами.

– Да, я вспомнила, – прошептала она, и на лице ее отразился ужас.

– Да, мне было плохо. Я шла по улице, думала… думала, кажется, о том, что скоро зима кончится и мне станет лучше. А потом я подумала о…

Алтухов жадно ловил каждое слово Нины, не сводил с нее глаз, словно боялся, что она собьется с ритма или не дотянет до самой верхней ноты, на которую он ее вытягивал.

– Ну, ну, – не давая ей остановиться, нетерпеливо проговорил он. -…я подумала о том, что зима кончится, но лучше мне все равно не будет. Мне сделалось очень обидно. Я чуть не заплакала и нечаянно толкнула какого-то мужчину. Он нагнулся за чем-то, я толкнула, и он чуть не упал. А потом он мне сказал: "Смотреть… надо", – Нина сделала паузу между этими двумя словами, а затем добавила: – Он матюгнулся.

– Как? – уже не из любопытства, а машинально, с неприязнью спросил Алтухов.

– Он сказал: "Смотреть, б…, надо", – ответила Нина и грустно усмехнулась. -‘ф-у… – выдохнул из себя Алтухов и с отчаянием на лице проговорил: – Да при чем здесь это? Ты ничего не поняла.

– Все я поняла, – тихо возразила Нина. – После этого мне захотелось пойти и броситься под поезд.

– Не путай меня, – раздраженно проговорил Алтухов. Он не желал расставаться со своей красивой теорией магического слова, а фраза, сказанная грубияном-мужиком, не годилась для оправдания этой теории.

Алтухов прошелся по комнате, а затем с плохо скрытым сарказмом в голосе сказал: -’Хотя почему? Б…, блуд, заблудиться, заблудшая! В этом что-то есть.

– Ну что, подошло? – с усмешкой спросила Нина.

– Слово есть слово, – внезапно потеряв к ней всякий интерес, рассеянно ответил Алтухов. – Слово лечит, оно же калечит.

Вначале было слово…

– А у тебя какое было? – не обращая внимания на его бормотание, спросила Нина.

– Что? – переспросил Алтухов. – У меня? У меня… Я не помню точно, но не это.

Неожиданно Нина резко поднялась с дивана, запахнула пальто и сказала:

– Ты ненормальный! – А потом голос ее сорвался на крик: – Ты же сумасшедший! Больной! А я-то дура, отвечаю тебе. Ладно, спас и спасибо. Я пойду.

– Куда? – нисколько не обидевшись и как будто даже не обратив внимание на оскорбление, спросил Алтухов.

– Домой, куда же еще, – грубо ответила она.

– Ты живешь на улице Строителей? – спросил Алтухов. – Второй этаж, грязный вязаный половичок, квартира… семнадцать. Да?

– Да, – вначале удивилась Нина. Но потом она криво усмехнулась и сказала: – Только не говори, что угадал.

– Ничего я не угадывал, – ответил Алтухов. – Перед тем, как пойти в метро, я заходил к тебе. – Он обхватил голову руками и забормотал: – Эх, черт, если бы ухватиться за кончик этой ниточки. А ведь не ухватишься. Я бы весь клубок размотал. Есть же он где-то этот кончик!

– Я пошла домой, – сказала Нина и направилась к двери.

А Алтухов вдруг забеспокоился, засуетился и затем попросил:

– Не уходи… Или… Я с тобой. Возьми меня с собой. Пригласи в гости. Мне некуда идти.

– Бомж, что ли? – спросила Нина.

– Нет, не бомж, – ответил Алтухов. – У меня есть комната в коммуналке. Я в смысле, что мне одному некуда идти. Скучно, – сказал он, но тут же спохватился: – Нет, не скучно. Не могу объяснить. Предчувствие какое-то нехорошее.

Нина смотрела на Алтухова и морщилась, словно от зубной боли.

Этот человек не производил на нее впечатления жалкого бродяги, хотя и выглядел форменным оборванцем. И было в его облике что-то странное, не поддающееся описанию и определению. Его манера бормотать и вскидывать руки, то, как он быстро и непредсказуемо загорался, вселяло в нее подозрение, что Алтухов не совсем здоров, а может и совсем нездоров. В этом смысле опыта у нее не было никакого. А Алтухов смотрел на нее нормальными глазами, и лицо у него было сейчас без всяких признаков сумасшествия и не испитое – обыкновенное мужское лицо.

Нина колебалась недолго.

– Пойдем, – наконец сказала она и, не дожидаясь его, вышла из квартиры.

Обратный путь показался Алтухову куда более длинным. Нина всю дорогу молчала. Молчал и Алтухов, потому что говорить о важных для него вещах на ходу не считал возможным, а болтать просто так, для поддержания разговора, давно отвык, а вернее, невзлюбил еще тогда, когда он встречался с друзьями или знакомыми и вынужден был выслушивать всякие ничего не значащие новости. В какой-то момент он перестал получать удовольствие от общения со своими благополучными знакомыми, и начал считать, что на Земле не существует человека, который мог бы рассказать ему что-то интересное или полезное. Алтухов понял, что знает все, о чем думают и чем живут люди. Нюансы его не интересовали. Главным для него было то, что он уловил амплитуду колебаний человеческих интересов, и как ребенок, удовлетворивший свое любопытство ватной внутренностью куклы, перестал ею интересоваться. Все, что ему было нужно, Алтухов черпал из того небольшого и сумбурного мира, который он создал в себе. Здесь он мог позволить себе все, что угодно. Он был властелином собственной жизни, и одного лишь его слова, одной случайной мысли было достаточно, чтобы разрушить любую жизненную комбинацию, а затем моментально построить новую. По сравнению с неповоротливым внешним миром, с его непобедимой фатальностью, мир придуманный казался ему куда более реальным. Там в одно мгновение могла реализоваться любая, даже самая безумная фантазия. Тогда как внешний мир вот уже lmncn лет представлял собой застывшую картину. "Мир без вариантов" – так он окрестил его – не давал Алтухову ни малейшей надежды на какие-либо изменения.

Перед дверью квартиры Нина долго копалась в карманах в поисках ключа, а Алтухову показалось, будто она прислушивается к тому, что происходит за дверью. Наконец Нина отыскала ключ и открыла дверь. Она молча втолкнула гостя в теплую душную прихожую, так же молча и быстро подошла к двери своей комнаты, и в этот момент из кухни выплыла женщина с кастрюлей, лицо которой Алтухову не удалось разглядеть из-за темноты.

Еще ничего не произошло, но Алтухов почувствовал, как его спутница напряглась. "Коммунальные дела", – подумал он. В это время Нина открыла наконец комнату и вошла туда первой. Соседка также проследовала в свое жилище, но дверь за собой прикрыла неплотно, оставив щель шириной в два пальца.

Уже почти оказавшись в комнате, Алтухов услышал довольно приятный голос соседки.

– У этой шлюхи опять новый мужик, – сообщила она кому-то.

Алтухов захлопнул дверь и, испытывая некоторую неловкость, посмотрел на Нину. Она стояла наполовину стянув с себя пальто, с остекленевшими глазами и застывшим лицом. Алтухов хотел было сказать ей что-нибудь в утешение, мол, у меня дома такая же картина, ерунда, но Нина вдруг с такой мольбой в голосе, с таким отчаянием, даже не попросила, а потребовала:

– Не верь!.. Это она специально для тебя.

– Да мне, в общем-то, все равно, – единственное, что смог сразу придумать Алтухов. – У меня дома то же самое. Я давно привык. И ты плюнь.

– Нет, – Нина опустила голову. – Если тебе все равно, значит ты поверил, – дрожащим голосом сказала она.

– Ну с чего ты взяла? – начал оправдываться Алтухов. – Я же знаю, что такое коммуналка. Сам живу в такой же. В коммуналке ничему верить нельзя. ’очешь, я выйду и скажу ей что-нибудь такое… – Алтухов закатил глаза, – что у нее…

– Нет, не надо, – перебила его Нина.

– Я, кстати, запросто могу ее убить, – неожиданно сказал Алтухов.

– Терять мне нечего…

– Перестань, – резко оборвала его Нина.

– А вобще-то, пусть живет, – продолжал Алтухов. – Она свое и так имеет. Вот мы сейчас будем с тобой спокойненько чай пить… я надеюсь, – пояснил Алтухов, – а она там радуется. А радость от подлости, это та же бесноватость. Лучше уж плакать, чем так радоваться – полезнее. Так что, иди, ставь чайник.

Слова Алтухова подействовали на Нину благотворно – она даже повеселела. Алтухов угадал, попал в самую точку, и Нина была ему благодарна за это простое разъяснение.

Нина заставила Алтухова раздеться, выдала почти новые тапочки, взяла чайник, который стоял на столе, и решительно вышла из комнаты.

Комната Нины была обычной и вполне уютной. Такие жилища создаются годами, неимоверными усилиями, и все же видно было, что деньги на этот уют выкраивались из очень маленькой зарплаты.

Пока Нина ставила чайник, Алтухов осмотрел комнату, а когда она bnxk`, он сказал:

– Почему-то все у нас живут одинаково. Я за всю жизнь не меньше двух сотен квартир видел. У всех одно и то же.

Алтухов посмотрел на Нину и пожалел о сказанном – она обиделась.

Комната для Нины была алтарем, на который она положила все свое умение и старание. Много лет она отдавала своему жилищу все, что могла. Она создавала свой дом с неторопливостью и упорством природы, как слабая вода тысячелетиями обтачивает гальку, или как бестелесный ветер выгрызает из горных монолитов свои фантастические дворцы.

– По тебе не скажешь, что ты живешь лучше, – ответила Нина.

– А я и не говорю, что лучше, – обрадовался Алтухов. – У меня вообще из мебели только диван и шкаф. Даже стульев нет. Друзья по пьянке поломали.

– Алкоголик, значит? – спросила Нина, и в голосе ее Алтухов уловил и давнюю обиду, и отвращение.

– Да, – безо всякой бравады ответил Алтухов. – Как-то так получилось. Жил, жил, а потом запил.

– Да вы все живете, живете, а потом запиваете, – сказала Нина. – Все-то вам не так, все чего-то не хватает.

– Я извиняюсь, – ответил Алтухов, – но можно подумать, что вам всего хватает. Ты-то ведь тоже в метро пришла не на поезде покататься.

Нина посмотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами, затем отвернулась и вышла из комнаты.

"На кой леший я это сказал", – подумал Алтухов. Его сейчас волновало даже не то, что Нине невыносимо больно вспоминать о своей неудачной попытке самоубийства. Он боялся, что его выгонят на улицу, боялся снова остаться один на один с самим собой. И хотя он давно понял, что Нина – простая баба, и как собеседник равна фонарному столбу, она интересовала его, притягивала тем, что так же, как и он побывала ТАМ, за чертой, и так же по воле случая вернулась назад.

О многом Алтухов собирался спросить у Нины. Он ощущал сейчас непреодолимую потребность говорить, говорить, говорить. Его словно прорвало. Слова сами просились наружу, и Алтухов едва дождался возвращения Нины.

– Ты замужем была? – спросил он, когда Нина вернулась в комнату с чайником в руке.

– Была, – медленно ответила она и принялась собирать на стол.

– Разошлись? – спросил Алтухов.

– Разошлись, – сказала Нина. Алтухов хотел было спросить, почему, но Нина ответила сама. – Он о жизни любил порассуждать, а жизнито никакой и не было. Одни его рассуждения по пьянке.

– Да, да, – покачал головой Алтухов, – рассуждения о жизни и жизнь – разные вещи.

– Садись чай пить, – сказала Нина, – водки у меня нет.

– Ну нет и не надо, – ответил Алтухов и сел за стол. – Я, в общемто, водку и не люблю и не любил никогда. Как-то так случалось – тоска заела. Живем мы как-то все скучно. Я понимаю, жизнь – штука бессмысленная, но мы уж очень скучно живем. Дни какие-то все одинаковые. – Алтухов принял от Нины чашку с чаем и бросил туда сахар. – Вот я прожил больше сорока лет, а вспомнить могу nr силы десять дней. Даже не дней, скорее, минут, мгновений.

Остальное – серые будни. Наверное, это неправильно. Живем от даты и до даты. От получки до аванса. От встречи до встречи. А между ними – мусор житейский. Проживаем его как можем. Я вот всю жизнь мечтал поездить по миру, а был только один раз в Одессе и два раза в Пензе. Представляешь?

– Представляю, – усмехнулась Нина. – Мне бы твои заботы.

– А, – махнул рукой Алтухов, – с моими заботами тебя давно бы уже не было на этом свете. Ты, извини, но вот ты, много видела в этой жизни?

– Отстань, – сказала Нина, – болтаешь и болтай, а меня не трогай.

– Вот-вот, – сказал Алтухов. – Будешь помирать и вспомнить нечего будет.

– Тебя вспомню, – ответила Нина, и Алтухов расхохотался:

– Меня! Меня уже нет, голубушка. Я помер. – Алтухов давно позабыл о чае. В глазах у него снова появился безумный огонек, и он скороговоркой зашептал, будто самому себе: – Интересно, почему человек так цепляется за жизнь? Медом здесь, что ли, намазано? В тюрьме, на дыбе… где угодно.

– Ждут люди, может, получше станет, – ответила Нина.

– Как же, станет, – с тоской ответил Алтухов. – Бунин когда-то написал в своем дневнике: "Как же человек несчастен". Но живут же. Знают, что лучше не станет, а все равно… Инстинкт самосохранения. – Алтухов посмотрел на Нину и внезапно оживился.

– Ну, если только в этом дело, инстинкт-то и перешагнуть можно.

Понимаешь? Тебя и меня удерживает здесь только инстинкт самосохранения. Все. Природа это в нас положила и никакой мистики. А у нас с тобой он уже сла-абенький.

– Кто? – накладывая в розетки варенье, не поняла Нина.

– Инстинкт, – тихо проговорил Алтухов. – Слушай, а давай вместе.

Все равно тебе уже не жить. Смерть-то – она как наркотик.

Попробовал – еще хочется. Это только в начале страшно, а потом с радостью и трепетом. Вон у тебя глаза-то какие пустые. Их уже ничем не наполнишь. Ты ведь тоже мертвая.

– Перестань! – закричала Нина и так ударила чашкой по блюдцу, что почти весь чай выплеснулся на скатерть. – Нет, ты совсем больной. Ты только послушай, что говоришь, что ты несешь…

– Ну, несу, – совершенно спокойно ответил Алтухов. – Может и больной, а зачем ты на больного кричишь? Я же не кричу на тебя, хотя ты и здоровая.

Эти слова привели Нину в такое изумление, что она обхватила голову руками и забормотала:

– Боже мой, Боже мой! Послал мне Господь спасителя. Неужели на Земле нормальных людей не осталось?

– А какая тебе разница, кто тебя спас? – тихо спросил Алтухов. – Я, собственно, могу и уйти. – Алтухов встал и отошел от стола, но потом вернулся и быстро выпил свой чай. – Спасибо за чай, – поблагодарил он, но не тронулся с места. Алтухов переминался с ноги на ногу, смотрел на Нину и чего-то ждал.

– Оставайся, – наконец сказала Нина. – Прости меня ради Бога.

Именно после этих слов Алтухов решительно заявил, что уходит. Он даже надел пальто и принялся обуваться.

– Да оставайся же, – повторила Нина.

Затем она подошла к Алтухову, сняла с него пальто и заставила разуться.

Раздеваясь, Алтухов говорил:

– Ну, зачем это? Я, в общем-то и не собирался пользоваться твоим положением. – Он говорил, а Нина повесила пальто, силой подтащила его к дивану и усадила.

– Сиди, – сказала она, удерживая Алтухова за плечи. – Ты и не пользуешься ни чем. Сиди, я прошу тебя.

Алтухов сопротивлялся, но вяло. И чем дальше, тем слабее. У него отлегло от сердца. Одевшись, он уже представил себе, как выходит на улицу и идет к себе домой. От этой мысли ему сделалось тошно, но сейчас все встало на свои места, и Алтухов даже повеселел. А Нина, наоборот, вдруг опять расплакалась, прижала его голову к своему животу и тонким голосом запричитала:

– Спасибо. Спасибо, что спас. Это я так… это я дура… сумасшедшая. Боже мой… я же смерть пережила… Больше не хочу… Спасибо тебе. Я жить хочу. Пусть одна. Пусть как угодно, только жить. Ой, какая смерть страшная. Я же видела ее, видела.

Алтухов притих и слушал ее причитания, а Нина села рядом с ним, уткнулась ему лицом в плечо и зашептала:

– Знаешь, я теперь не смогу в метро ездить. Как вспомню… страшно подходить к краю платформы. Я сейчас представила, как меня… Мне кажется, если я буду стоять на платформе, кто-нибудь обязательно толкнет, и я упаду на рельсы. Я прямо вижу это.

– Ну-ну-ну, – принялся успокаивать ее Алтухов. – Что ты ерунду болтаешь? Кто тебя толкнет?

– Не уходи от меня, – пискнула Нина. – Давай жить вместе. Не хочешь – не работай. Будем жить на мою зарплату.

Алтухов не сразу и сообразил, о чем речь, а когда до него дошел смысл, он удивленно сказал:

– Ты думаешь, что ты говоришь? Я буду сидеть в этой конуре целыми днями и ждать когда ты принесешь поесть?

– Сиди, сиди, – откликнулась Нина.

– Я же не животное: не кошка, не собака и даже не попугайчик, – ответил Алтухов, и после некоторой паузы добавил: – А работать я больше не могу. Противно. Скучно.

Нина подняла зареванное лицо, обняла Алтухова и снова заплакала.

– Бедненький, – шептала она. – Я тебя вылечу. Вылечу. Ты же спас меня, теперь я тебя спасу.

– Это не лечится, – ответил Алтухов. Ему уже давно надоело слушать причитания этой малознакомой женщины. Более того, она начала его раздражать, и все же он как мог сдерживал себя.- Я понимаю, вдвоем, конечно, легче, – сказал Алтухов, – но это не спасает от одиночества. Да и не знаешь ты меня совсем. Я могу кем угодно оказаться.

– Не можешь, – лепетала Нина, – так, как ты не притворяются. Я тоже пожила на свете, знаю.

– Глупости, – раздраженно проговорил Алтухов. – Зачем тебе это?

Тебе мало своих хлопот?

– Я очень устала одна, – прошептала Нина, а Алтухов усмехнулся и сказал:

– Вот, вот, теплее. И я очень устал. Потому и не хочу ничего.

M`bepmne, есть два вида усталости: женская и мужская. Вы – женщины – существа романтические, заняты только мыслями о себе, да жалостью ко всему, что более вас несчастно. Вам легче. А вообще, я не понимаю, – вдруг взорвался Алтухов, – как можно хотеть жить с человеком, который и жить-то не желает? Что мы будем с тобой делать? Петь друг другу заупокойную? Ерунда. Если тебе так хочется – мне тебя жалко. Честное слово. Жалко потому, что ты еще живая. Ты как висельник, только что слетевший с табуретки: шея уже сломана, а сердце еще бьется. Понимаю – больно. Но так надо же немного потерпеть, а ты на весу пытаешься выскочить из петли. – Алтухов посмотрел на Нину и увидел на ее лице выражение и ужаса, и недоумения. – Прошу прощения за такую мрачную образность, – спокойнее сказал он. – Если хочешь, я могу и попроще…

– Не надо, – сказала Нина. – Уходи. – Она опять достала платок и уткнулась в него лицом. – Это истерика. Сейчас пройдет. Да уже прошло. Иди. Иди.

Не ожидавший такого поворота, Алтухов смешался, но потом быстро надел пальто, обулся и покинул квартиру.

3

Следующий день начался для Алтухова задолго до рассвета. Он лежал на диване в пальто и ботинках, смотрел в потолок и думал о еде. Он не мог не думать об этом, потому что не ел уже больше двух суток, но и тот последний его ужин в основном состоял из пива.

Алтухов вспомнил о Нине и пожалел о своем поспешном уходе.

Вернее, о том, что не успел как следует подкрепиться. На столе у Нины были хлеб, масло и варенье. Отнесись он к этому посерьезнее, ему не пришлось бы сейчас мучиться голодом.

"Неудобная штука – тело, – думал Алтухов, – всю жизнь кормишь его, пашешь на него как проклятый – гадость какая". Он встал и бесцельно походил по комнате.

Мгла на улице сменилась синевой, но свет луны все так же играл на невидимых гранях микроскопических кристаллов воды. ’олодные огоньки мерцали на подоконнике, а Алтухов как завороженный смотрел на эту игру и думал о том, что красота, наверное, никогда не спасет мир человека, потому что красота мертва, а человек – живой. И как бы люди не пытались заставить ее служить себе, как бы ни наделяли ее признаками живого, мрамор всегда останется мрамором, краски – красками, а холодный свет – холодным светом. Что художник вырезает из мрамора человеческую фигуру не для того, чтобы увековечить живое в камне, не из любви к живому. Это тоска по красоте, желание обратить живое в мертвое или тоска по вечности. "Да, – думал Алтухов, – может быть, когданибудь красота и спасет мир, но это будет очень нескоро, потому что человечество живуче".

– Да и черт с ним, с человечеством, – вслух выругался Алтухов. Он окинул взглядом свое опостылевшее жилище, опустил глаза и испытал жесточайший приступ клаустрофобии. Затем Алтухов застегнул пальто на все пуговицы и тихонько вышел из квартиры.

На улице было много народу: двери подъездов постоянно хлопали и в одном направлении – к метро – тянулась длинная вереница окуклившихся людей.

Алтухов поднял воротник и засунул руки поглубже в карманы.

Морозный воздух освежил его, и Алтухов с еще большей силой onwsbqrbnb`k голод. Он прошел мимо нескольких светящихся ларьков к магазину и, не заходя в него, остановился в освещенном квадрате у самой витрины. В магазине было еще совсем мало покупателей. Продавцы стояли сонные и ленивые, и Алтухов вдруг почувствовал ненависть к этим сытым выспавшимся женщинам. За деньги они продавали то, что человеку нужно было для жизни, а у него не было ни гроша. Тело его мучительно ныло, требуя еды, и Алтухов едва заставил себя отвернуться от витрины. При этом у него свело нижнюю челюсть, а под языком зафонтанировала слюна.

– Чтоб тебя, – выругался Алтухов, сплюнул и посмотрел на плевок.

Прямо под ним, у самых носков ботинок лежала небольшая бумажка знакомого размера и цвета. Несколько секунд Алтухов напряженно всматривался в этот голубой прямоугольник, пока наконец не признал в ней банкноту.

– Деньги! – засуетился он. – Милые вы мои! Кто ж это вас сюда положил? И для чего? Уж не для меня ли? Могли бы тогда и в почтовый ящик опустить! – Бормоча, Алтухов нагнулся и попытался поднять купюру, но она каким-то образом умудрилась вмерзнуть в лед. – ’Хотя в ящик-то я давно не заглядывал, – продолжал бормотать Алтухов. – Все правильно. Прямо у магазина, все правильно. – Он положил замерзшие ладони на деньги и стал ждать, когда тонкий слой льда растает. – Ну вот я и богатый, – сладострастно проговорил Алтухов. – Как все-таки хорошо быть покупателем.

Мимо шли люди, но Алтухов не обращал на них никакого внимания.

Он священнодействовал, колдовал над находкой и между выдохами бормотал:

– Правильно. Все правильно. Все по закону. Даже мертвого не стоит доводить до крайности.

Завтракал Алтухов долго, с затяжными передышками. Он словно боялся, что ему теперь нескоро представится возможность поесть и потому впихивал в себя дешевую колбасу с хлебом до тех пор, пока не почувствовал пищу у самого горла. После этого Алтухов выпил несколько глотков молока и отвалился на диван. "Ну вот и все, – подумал он, – ерунда какая-то: поел и совсем другие мысли в голове". Внутри у Алтухова урчало и булькало, словно в котле.

Веки отяжелели, и впервые за несколько дней он почувствовал, что ничего больше его не волнует, что жизнь, независимо от его капризов и настроений, крепко держит его в своих объятиях. По этому поводу Алтухов хотел было поспорить с самим собой, но сытость оказалась сильнее. Алтухов отрыгнул, почувствовал облегчение и безмятежно задремал.

Проснулся Алтухов после полудня, совершенно разбитый и с горячей испариной на лице. Он долго лежал, не шевелясь, пытаясь отделить картины сна от недавних реальных событий.

Окончательно разбудил его громкий стук в дверь. Алтухов сел на диване, протер пальцами глаза и нахлобучил на голову шапку.

После этого он поднялся и открыл дверь.

В комнату уверенно вошел участковый – огромного роста майор с клеенчатой папкой под мышкой, и при виде своего мучителя Алтухов невольно вздрогнул.

Участковый брезгливо потянул носом и грубо спросил:

– Ты хотя бы иногда проветриваешь свой хлев?

– Может, вначале поздороваетесь? – исподлобья глядя на него, проговорил Алтухов.

– А зачем я буду желать тебе здоровья? – с недоброй улыбкой qopnqhk участковый. – Я желаю тебе одного, Алтухов. Я желаю заслать тебя, куда Макар телят не гонял. И я это сделаю. Даю тебе честное слово. – Говоря это, участковый крутил головой в поисках места, куда можно было бы сесть и разложить свою папку.

– Опять у соседки крупу воровал, – сказал он, и тут же в дверном проеме образовалась благообразная старушка с седым пучечком на затылке.

– На прошлой неделе. На столе забыла. Кашу варила и забыла, – не глядя на Алтухова, жаловалась соседка. – А утром хватилась – половины банки нет. Ну сколько ж это можно-то? В прошлом месяце тоже. А у меня пенсия…

– Я сейчас, – вдруг сказал Алтухов, обращаясь к участковому. – Сейчас я табуретку принесу из кухни.

Он пошел прямо на старушку, та испуганно отступила в глубь прихожей, пропуская его на кухню, но Алтухов кинулся к входной двери и выскочил из квартиры.

В несколько секунд Алтухов скатился с третьего этажа, быстро завернул за дом и побежал к автобусной остановке. "Сволочь, – на бегу думал он. – Начальник! ’Хозяин!" Вся одежда, которой располагал Алтухов, была на нем. Он не оставил в квартире ни вещей, ни денег. Единственное, чем ему пришлось пожертвовать, так это четырьмя опостылевшими стенами.

Больше в эту комнату Алтухов не собирался возвращаться.

Относительно своего будущего у него не было никаких планов. Не было их давно, так что эта последняя жертва не представляла для него какой-то особой ценности. Жизнь казалась Алтухову законченной, и его совсем не интересовало, где и в каком углу ему предстоит провести последние несколько дней или часов.

Главным для Алтухова было сейчас то, что он ушел от унизительного разговора с представителем власти. Ему больше нечего было бояться. Он наконец получил полную свободу, вернув государству последнее, что у него было – жилье.

В магазине Алтухов взял на все деньги две бутылки самого дешевого портвейна и батон хлеба. Он распихал все это по карманам и поспешил в тот самый выселенный дом, куда приводил Нину. По дороге он подумал, что зря не купил телефонный жетон, вспомнил о нескольких монетках, которые у него остались и вслух проговорил:

– Ну и черт с ним.

В квартире нашлось все, что было нужно Алтухову: и диван, и старая эмалированная кружка, и даже столовый нож, видимо, брошенный хозяевами из-за устарелости дизайна.

Алтухов выложил хлеб на подоконник, открыл бутылку и выпил полкружки портвейна. Затем он побродил по квартире, разгребая ногами мусор, и, заметив среди бумаг дырокол, опустился на корточки, внимательно осмотрел находку, несколько раз нажал на рычаг и положил на место.

– Работает, – равнодушно констатировал Алтухов.

Трезвый он чувствовал родство с этими брошенными, уже негодными вещами, отождествлял себя с ними, ощущал себя таким же никому не нужным, выработанным предметом. Пьяному же, они виделись ему совсем в другом свете. Алтухов называл это "эффектом Золушки", когда мусор переставал быть мусором и каждый предмет обретал свое, до сих пор прятанное лицо. Все существующие в мире предметы как бы переставали делиться на полезные и бесполезные, на старые и новые. Алтухову словно открывалась их внутренняя qsymnqr|, и тогда пустой пузырек из-под таблеток обретал такую же ценность, как и редкая китайская ваза. А точнее, ваза ниспровергалась им до уровня пузырька, и, встретившись где-то посередине, они уравновешивались, словно голые люди в бане, становились равными.

Алтухов вернулся к дивану, налил еще и уже через несколько секунд внутри почувствовал приятное тепло, которое постепенно разливалось по всему телу. Ему нравилось это состоянии. Когда у него случались деньги, нравилось медленно напиваться в одиночестве и в полной тишине наблюдать, как сворачивается и исчезает в самом себе реальный мир. Как он теплеет и постепенно уменьшается в размерах. И тогда Алтухов начинал ощущать его мягкую мутную оболочку плечами и спиной. Затем, после энного стакана в уютном коконе гас свет, и Алтухов проваливался в небытие до утра. Правда, на утро Алтухов в который раз обнаруживал, что теплый кокон растворился, и со всех сторон его опять обступил холодный реальный мир. Алтухов вновь начинал чувствовать себя голым и больным, и он машинально тянулся к пустой бутылке, как замерзший во сне тянется за одеялом, чтобы натянуть его на себя, укрыться с головой и снова уснуть.

Алтухов не успел донести кружку до рта, когда услышал, как тихонько открылась, а потом так же тихо закрылась дверь в квартиру. Алтухов замер, боясь выдать себя скрипом пружин, осторожно поставил на пол кружку и стал медленно подниматься с дивана. При этом лицо у него было такое, будто он только что ограбил квартиру и убил хозяев.

Из коридора до него донеслись осторожные шаги. Непрошеный гость как будто подкрадывался к двери, и Алтухов так же тихо, выбирая места, куда можно поставить ногу, прошел за разбитый шкаф и прижался спиной к стене.

Судя по всему, гость уже добрался до двери в комнату. Затем надолго наступила тишина, и после утомительной паузы вошедший похлопал по шкафу рукой и голосом Нины сказал:

– Мертвенький. -‘Тьфу, это ты, Нина? – громко спросил Алтухов, и она испуганно откликнулась:

– Я. А это ты?

– Я, я… – ответил Алтухов и вышел из-за шкафа на середину комнаты. – Вот так встреча. Что это тебя сюда принесло?

– А ты что, здесь и живешь? – удивленно спросила Нина. – Ты же говорил, что у тебя есть комната. Это и есть твой дом?

– Да, – с напускной важностью ответил Алтухов. – У меня таких квартир по две на каждом этаже. Располагайся, коль пришла.

Гостем будешь. Сегодня у меня даже есть чем угостить.

– Значит, ты здесь и живешь, – с горечью повторила Нина.

– Здесь, здесь, – ответил Алтухов. – Участковый меня достал. Вот сегодня переселился. Давай отпразднуем новоселье. Гостей вроде больше не предвидится. Во всяком случае, я на это надеюсь. Так что, можно начинать. – Алтухов плеснул в кружку портвейна и протянул ее Нине. – Давай выпьем за этот мертвый дом. Здесь, наверное, и привидения водятся. Ты веришь в привидения?

Нина не ответила и села на диван.

– В общем, за мое последнее пристанище. Дай Бог нашим управителям закончить свое существование в подобном интерьере. – Алтухов nabek взглядом комнату. – Больше я им ничего не должен. Я свободен! – Явно красуясь, он сунул кружку с портвейном Нине в руку. – Свободен, понимаешь?

Нина кивнула головой и печально улыбнулась.

– Понимаю, – сказала она и пригубила вино.

– Да ты пей, пей и садись, – возбужденно сказал Алтухов. – Оказывается, для того, чтобы стать свободным, нужно только умереть. Не больше, не меньше.

Неожиданно они услышали шаги, а затем и невнятный разговор на лестничной площадке. Громко шаркая ногами, кто-то поднимался по ступенькам на второй этаж.

– Что-то сегодня здесь много народу, – поморщившись, проговорил Алтухов, но увидев, как Нина испугалась, добавил: – Да ты не бойся. Наверное, мужики, бутылку распить. ’Холодно на улице.

Шаги приближались. Затем кто-то вошел в квартиру, громко выругался, и дверь в комнату отворилась. За ней стояли два человека: один – длинный и сутулый, с разбитой, грязной физиономией, другой – маленький, с рыжей свалявшейся бородой.

Оба одеты были примерно одинаково, в "антикварные" драповые пальто со следами бесчисленных ночевок на вокзальном полу и в таких же вот квартирах. ’арактерные скрюченные позы этих бродяг говорили о том, что внутри у них не осталось ни одного здорового органа, и каждое движение требует от них немалых усилий и причиняет боль. Видно было, что оба уже давно дошли до ручки, и от смерти их отделяет каких-нибудь два десятка бутылок водки или одна неудачная попытка пьяными добраться до ночлега.

Увидев Алтухова с Ниной, бродяги растерялись, захлопнули дверь, и на некоторое время в доме снова стало тихо. Понятно было, что они молча стоят в прихожей, чего-то выжидают или решают, как поступить. Молчали и Алтухов с Ниной. Наконец дверь снова отворилась, и длинный простуженным, клокочущим голосом проговорил:

– Слышь, мужик, это наше место.

– Тебе что, квартир мало? – беззлобно, но с заметным вызовом спросил Алтухов. – Поднимитесь выше.

– Там нет дивана, – сказал длинный.

– Пойди купи, – ответил Алтухов, всем своим видом показывая, что уступать он не собирается.

Дверь снова закрылась, но бродяги остались стоять за ней, и Нина едва слышно прошелестела:

– Они не уйдут. Пойдем отсюда.

– Нет, мы первые, – так же шепотом ответил Алтухов.

– Но нам же есть куда, а они бездомные.

– Нет, – твердо повторил Алтухов. – Это что, гостиница, что ли?

Здесь кто первый пришел, тот и хозяин.

Алтухов забрал у Нины кружку, поднес к губам, но выпить не успел.

– Слышь, мужик, – снова появился в дверях длинный. – Уе… отсюда по-хорошему. На четвертом этаже свободно.

– Ну-у… – протянул Алтухов и поставил кружку на пол. – Нехорошо. Здесь же дама…

– Там есть на чем сидеть, – таким же булькающим голосом сказал p{feanpnd{i. – Ящики есть.

– Нет, ребята, мы не уйдем, – покачал головой Алтухов и взялся за диванный подлокотник. Тяжелый полированный брус легко поддался, вышел из пазов, и Алтухов постучал дубинкой по ладони.

Они стояли так не более минуты, будто примериваясь друг к другу и оценивая свои силы. Алтухов знал, что бродяги не нападут – слишком слабы, – зато Нина страшно перепугалась. Она сидела, готовая вскочить в любую секунду, и широко раскрытыми глазами смотрела на длинного.

– Ну так что, вы проходите или как? – наконец спросил Алтухов.

Не ответив, бродяги хлопнули дверью.

Алтухов с Ниной слышали, как они покинули квартиру, но потом с лестничной площадки еще долго доносился какой-то шорох и тихий бубнеж.

– Они сейчас приведут подмогу, – сказала Нина. Она подняла с пола кружку и, громко глотая, торопливо выпила все вино.

– Не приведут, – успокоил ее Алтухов. – Вот это и есть настоящие бомжи. Венцы творения, так сказать, во всей своей красе. Не бойся, они трусы. Я же сидел, знаю, кто чего стоит.

– Ты сидел? – изумилась Нина.

– Да. А что, не похоже? – хохотнул Алтухов и пропел: – Сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ невинных загубил…

– А за что тебя? – осторожно спросила Нина.

– Не хочу рассказывать. Надоело. – Он взглянул на Нину, налил себе вина, залпом выпил и добавил: – Не бойся, я никого не убивал, не насиловал, не грабил. Так, по глупости.

– А их тебе не жалко? – вдруг спросила Нина и как-то нетрезво мотнула головой в сторону двери.

– Нет, – ответил Алтухов. – Мне давно никого не жалко. Мне даже себя не жалко. Каждый живет в доме, который построил сам. И одиночество, поверь мне, не самое плохое наказание. Одиноко – иди в церковь. Там, по крайней мере, любовь – это Бог. А здесь – половой акт или мелодрама.

– Да, да, да… – закивала Нина.

– У меня бабка была верующей. Я ее и запомнил-то только из-за рождественских подарков. Официально тогда не справляли, нельзя было, а так, потихоньку, словно гадость какую делали, праздновали. Я помню, мне лет пять было. Шкаф у нас стоял – огромный, до потолка. Вот из этого шкафа бабка и доставала подарки. Я почему-то запомнил только запах. Рядом со шкафом пахло яблоками и печеньем. Я подходил к нему и нюхал, как звереныш. Волшебный был запах. Вот тогда мне было жалко всех… даже пауков.

– А может, тебе… лечь полечиться? – тихо спросила Нина. – Гипнозом лечат… выпивающих.

Алтухов удивленно посмотрел на нее, убедился в том, что Нина сказала это серьезно, и как-то сразу обмяк.

– Дура ты, – вдруг устало проговорил он. Нина покраснела и опустила голову, а Алтухов спохватился, подсел к ней, торопливо открыл вторую бутылку и налил в кружку вина. – Извини, я не хотел. Так, вырвалось. Давай выпьем. – Он попытался всунуть ей в руку кружку, но Нина сжала пальцы в кулак. – Ну не обижайся, – виновато попросил Алтухов. – Одичал я совсем. Ну, выпей. Ты unpnxhi человек, я это сразу понял, потому и говорю тебе все это. ‘-фу… ты черт, – выругался Алтухов. Он залпом выпил кружку вина и затряс головой.

Нина встала и запахнула пальто, но Алтухов успел схватить ее за рукав.

– Куда ты? Куда ты пойдешь? Домой? – Он потянул ее за рукав и усадил рядом с собой. – Здесь нас двое, там ты будешь одна.

Неужели не понятно?

Алтухов чувствовал, что сильно опьянел, и вместе с этим изменилось его отношение к Нине. С нее как будто слетела серая невзрачная обертка, и Алтухов увидел, что Нина имеет очень даже привлекательное лицо, и трагическое выражение нисколько не портит его. Он вдруг увидел, что у нее густые пышные волосы, коегде тронутые сединой и красиво вылепленные руки. Затем он вспомнил бывшую жену, болезненно поморщился и тряхнул головой, как бы избавляясь от неприятных воспоминаний. А Нина сама себе налила полную кружку вина и, поколебавшись, выпила все до дна.

– Ну вот и умница, – Алтухов погладил ее по волосам, а Нина ткнулась лицом в его плечо и затихла. – Умница девочка, – ласково приговаривал Алтухов. – Умница. Сейчас тебе станет лучше. Вино для того и существует, чтобы обезболивать. – Он услышал, как Нина всхлипнула, и укоризненно сказал: – Ну вот и рассопливилась.

– Все-таки ты сумасшедший, – тихо пролепетала Нина. – Жалко.

– Ты это уже говорила, – ответил Алтухов. – Я не сумасшедший, я умер. Просто умер.

– Жаль, – повторила Нина и двумя пальцами вытерла нос. – Пойдем ко мне. "ы, наверное, есть хочешь?

– Я? – искренне удивился Алтухов. Он задумался, пытаясь сообразить, хочет ли есть, и затем с усмешкой ответил: – Нет, спасибо. Я лучше здесь. У тебя разуваться надо. Туда не присядь, того не делай. Я отвык от такой жизни. А здесь я дома.

– Это не дом, – вздохнула Нина.

– Дом, – уверенно ответил Алтухов. – Дом везде, откуда не гонят и где не приказывают. Мы просто позабыли, что такое дом, а может и не знали никогда. Так что, это мой последний дом. Следующий будет – фьють… – Алтухов махнул рукой. – Далеко.

Некоторое время они оба молчали. Затем Нина подняла воротник и, не глядя на него, прошептала:

– Я вот одного не пойму, если ты сама по себе живешь, нормально живешь: не врешь, не воруешь… не притворяешься, то тебя прогоняют… не замечают… ну, в общем, никому ты не нужна.

– Отторжение клетки от организма, – покачал головой Алтухов. – Конечно, если ты не соблюдаешь правил игры, не знаешь их или не хочешь им следовать – взашей. Все справедливо. А ты соблюдай.

Чай, не в джунглях живешь.

– Не надо, не смейся, – заплетающимся языком проговорила Нина. – Я вот тоже, всегда сама по себе жила. Потом поняла, что так нельзя, а уже все. Поздно. Не могу. Нет, я не говорю, что все плохие, а я хорошая. Я знаю, я злая. Я и с сестрой из-за этого рассорилась, и мужа прогнала. А больше никого у меня и нет.

Знакомых вроде бы много, а поговорить не с кем.

– Известная ситуация, – сказала Алтухов. – Многим это открытие стоило жизни. "Велика Москва, а позвонить некому". Самое qlexmne, что каждый человек открывает это по-новому. Для себя, разумеется. И это при том, что человечеству никак не меньше миллиона лет. В общем-то, все это странно, конечно. Ты удивляешься – одна! – Алтухов усмехнулся. – Да, одна, а чего бы ты хотела? Человек приходит один и уходит один.

– Ты все правильно говоришь, правильно, – забормотала Нина.

Алтухов посмотрел ей в лицо и понял, что она сильно опьянела. В ее блестящих глазах отражались два изрядно посиневших окошка, а лицо разгладилось и сделалось печально-улыбчивым.

– Может, и правильно, а, может, и нет, – разочарованно ответил Алтухов. Он налил себе в кружку вина и медленно выпил. – Ты еще будешь?

– Буду, – охотно согласилась Нина.

Она смотрела на Алтухова, сияя то ли от радости, а может, от восхищения, пьяного восхищения преобразившимся миром. И Алтухов сразу понял, что разговор закончен. Ему больше не хотелось ничего говорить – исчез слушатель. Нина больше не понимала его.

Сейчас она заранее была согласна со всем, что он скажет, даже если это будет откровенная глупость.

Налив Нине вина, Алтухов подождал, когда она выпьет, забрал у нее кружку и поставил на пол.

– Давай спать, темнеет. – Он подошел к двери и запер ее, просунув в дверную ручку оторванный диванный подлокотник.

– Давай, – бессмысленно улыбаясь, согласилась Нина.

– Я привык с краю, – сказал Алтухов.

– А мне все равно, – ответила Нина и, как была в пальто и сапогах, переползла к стене.

Алтухов лег на спину, позволил Нине положить голову себе на плечо и закрыл глаза. Нина затихла. Она лежала рядом с напряженной застывшей улыбкой, боясь нарушить этот интимный акт совместного почивания каким-нибудь легкомысленным словом или движением.

Алтухову не спалось. Иногда он слышал, а вернее, чувствовал, как Нина украдкой вздыхает. "Зря я ее не отпустил, – подумал он. – Зачем она здесь? Обыкновенная баба. Замуж хочет. Представляю себе, парочка: она и я". Алтухов вообразил, как бы они с Ниной жили в ее ухоженной убогой комнатенке, и ему сделалось противно и невыносимо скучно. Он громко вздохнул и пробормотал:

– Боже мой.

– Ты что? – тут же откликнулась Нина.

– Не спишь? – спросил Алтухов. – Я думаю, зачем мы с тобой встретились, кому это нужно?

– Не знаю, – ответила Нина и, помолчав, добавила: – Мне нужно.

– Может быть, – медленно проговорил Алтухов. – А мне это зачем?

Рыбак рыбака видит издалека? Глупо все это. Приходится напрягаться, как-то реагировать друг на друга. Тебе это не надоело?

– Нет, я не напрягаюсь, мне нетрудно, – ответила Нина. – Наоборот, мне так легче.

– Тогда ты счастливый человек, – усмехнулся Алтухов.

– Я счастливая? – хихикнула Нина. – Нет, счастье – это когда все уже есть и ничего больше не хочется.

– Не говори ерунды, – громко сказал Алтухов. – Когда ничего не хочется – это конец. Мне вот ничего не хочется. По-твоему, я счастливый?

– Нут, у тебя же ничего нет, – ответила Нина.

– А что ты подразумеваешь под "все есть"? – язвительно спросил Алтухов. – Семья, конечно?

– Семья, – согласилась Нина, – хороший дом, хорошая работа.

Насчет "ничего не хочется" – это я, конечно, неправильно. Это я так, не подумала. ’очется и очень сильно хочется. Жить хочется.

– Вот-вот, – сказал Алтухов, – непонятно только, что здесь такого нереального. Комната у тебя есть, кто тебе не дает завести семью? От кого вообще это зависит? Тебе же не небоскреб нужен и не принц. Ты ведь даже со мной согласна жить. Тебе и нужно-то всего ничего. – Алтухов даже сел на диване от возмущения. – Боже мой, человеку нужен мужик нормальный да крыша над головой. И изза этого он прыгает под поезд.

– А тебе что нужно? – тихо спросила Нина.

– Мне? Ничего, – ответил Алтухов.

– Нет, что тебе нужно, чтобы ты снова захотел жить? – пояснила Нина.

– Ох-хо-хо! – рассмеялся Алтухов. Он помолчал немного, а потом ответил: – Не знаю. Ничего в голову не лезет. Может, потому что выбирать не из чего. – Алтухов на ощупь нашел бутылку и кружку, налил себе и выпил. – Мне кажется, мы ничего не знаем об этой жизни. Она ведь совсем не такая, какой мы ее себе представляем.

Мир не такой. Мы его себе придумали. Я вот, убей не пойму, зачем мы здесь с тобой лежим на грязном диване в темноте и говорим.

Зачем? Темнота, диван, грязь – это все внешнее. А ведь есть же что-то еще. То, что мы с тобой оба как бы несчастные – это глупость, тоже внешнее, это ничего не объясняет. Есть какая-то сила, которой мы слепо подчиняемся. Слепо – вот что плохо. А я знать хочу, что это за сила. "ы вот зачем сюда пришла сегодня?

Ты, чистюля, пришла в этот хлев, зачем? Можешь ты мне это объяснить?

– Не знаю, – прошептала Нина. – Мне было скучно дома.

– Скучно?! – почти закричал Алтухов. – Когда бывает скучно, идут в кино, в театр, в зоопарк. А ты-то пришла в нежилую квартиру.

На мусор посмотреть?

– А ты знаешь, зачем я пришла? – серьезно спросила Нина.

Алтухов чуть было снова не назвал ее дурой, но вовремя сдержался и лишь застонал.

– Ладно, хватит болтать, – успокоившись, сказал он. – Спи.

Нина затихла, и вскоре Алтухов услышал ее мерное дыхание.

Алтухов уснул не сразу. Ему вспомнилась еще одна игра с зазеркальным миром. Когда-то в детстве, оставаясь в квартире один, он брал в руки зеркало, так, чтобы в нем отражался потолок, и медленно бродил с ним по квартире. На пути у него часто возникали ложные преграды. В комнатах – отразившиеся в зеркале люстры, в прихожей и коридорах – антресоли, а при переходах из комнаты в комнату или кухню – высоченные притолоки.

Алтухов прекрасно помнил, как страшно ему было перелезать через них, как подойдя к краю антресоли, он вдруг обнаруживал "под собой" глубокий провал и останавливался, боясь упасть в этот несуществующий колодец. Эта игра ужасно нравилась ему – страшно h одновременно безопасно. Его забавлял этот обман – видимые в зеркале преграды воспринимались им как настоящие, и однажды, гуляя в парковом овраге, он впервые подумал: а не есть ли преграды и ямы земные всего лишь отражением преград и ям небесных?

Лежа с закрытыми глазами, Алтухов подумал, что жизнь так и не дала ему ответа на этот вопрос. Квартиры, в которой он вырос, давно уже не было, как не существовало и тех зеркал. А сам он потерял всякий интерес к каким бы то ни было играм – детским или взрослым. "В этом я, наверное, похож на человечество, – засыпая, размышлял Алтухов. – Оно сейчас примерно в моем возрасте, так же, как и я, со временем сопьется и умрет небритым от цирроза печени или покончит с собой, что, конечно, вероятнее всего".

4

Проснулся Алтухов глубокой ночью от жажды и головной боли. С улицы не доносилось ни звука, рядом тихо посапывала Нина, и даже через пальто локтем он ощущал тепло ее тела.

Где-то недалеко от дивана изредка поскрипывали половицы. Это было похоже на крадущиеся шаги, и Алтухов долго прислушивался к этим звукам. Он еще надеялся уснуть, но сон как назло не шел, и бессмысленное лежание начинало раздражать его.

Промаявшись так с полчаса, Алтухов встал с дивана и подошел к окну. Белесая зимняя улица была совершенно безлюдной, и он почувствовал какой-то мистический страх перед этой пустынностью.

Там, за окном происходило нечто странное, невидимое глазу. ’Холодная фиолетовая улица жила своей медленной и непонятной для человека жизнью. При абсолютном безветрии воздух казался застывшим и кристально прозрачным, и все же Алтухов ощущал какоето движение пространства. На мгновение ему показалось, что Земля лишилась своей воздушной оболочки, и космос объял ее со всех сторон. Он даже увидел струящийся сверху эфир и почувствовал движение Земли в этом загадочном нематериальном бульоне.

"Кто бы мне сказал несколько лет назад, что я буду вот так сходить с ума в заброшенной квартире", – подумал Алтухов. Он вспомнил, как однажды шел мимо грязного допотопного заводика и под некрашеным уродливым забором, в полукольце случайных прохожих увидел лежащего в луже человека. Тот был уже мертв, но даже мертвый он был преисполнен достоинства и самодержавной чопорности. Кем был этот человек, как попал сюда – никто из "зрителей" не знал, но Алтухову тогда подумалось, что несчастный вряд ли предполагал умереть под забором в жирной вонючей луже. И может быть, даже в своей жизни он не раз называл бродяг или пьяниц – подзаборниками, пророчествовал, обещая им смерть именно ту, которую нашел сам.

"Господи, – подумал Алтухов, – да ведь не подл человек, а слеп, как крот, несчастен и чист, как инфузория, перед самим собой".

Нина пошевелилась на диване, и Алтухов снова вспомнил о ее существовании.

– Ну ладно, хватит, – прошептал Алтухов. Он подошел к двери, вытащил диванный подлокотник и вышел из комнаты. В прихожей Алтухов споткнулся о какую-то рухлядь, наделал шуму, а когда выскочил из квартиры, то на лестничной клетке у самой двери поскользнулся на чем-то мягком и едва удержался на ногах. По запаху Алтухов догадался, что скорее всего бродяги таким образом пытались хоть как-то отомстить ему.

– Сволочи! – с отвращением проговорил Алтухов, но не стал очищать anrhmnj и поспешил вниз. – Какого черта я, как бродяга, отсиживаюсь на этой помойке? – на ходу бормотал он. – Если жить, так уж жить, а не валяться на грязном диване. А если я сдох, то надо поставить точку.

Он выбежал из подъезда и направился к своему дому. "Ну, не будет же он все это время там сидеть, – думал Алтухов. – Самое худшее, что могло произойти, это опечатали комнату. Как у Паши. Ничего, еще раз опечатают".

Нина догнала его на дороге. Шум в прихожей разбудил ее, но она не сразу поняла, что случилось, и лишь когда внизу хлопнула дверь подъезда, испугалась и бросилась вслед за Алтуховым.

– Саша! Саша! – выбежав на улицу, закричала она. – Постой!

Алтухов шел не оборачиваясь, так быстро, на сколько ему позволяли силы. Когда же Нина догнала его и схватила за рукав, он отдернул руку, посмотрел на нее и грубо процедил:

– Отстань.

– Ты куда? – задыхаясь от бега, спросила она.

– Домой, – так же грубо ответил Алтухов.

– А я?

– Твое дело.

Некоторое время Нина молча бежала за Алтуховым, со сна и похмелья не понимая, что произошло. Наконец она торопливо и както униженно даже не сказала, а выкрикнула: -’Хочешь, пойдем ко мне?

– Нет, – ответил Алтухов.

– Почему?

– Не хочу и все.

– Ну пожалуйста, – забегая вперед, проговорила Нина.

– Я же сказал, отстань! – рявкнул Алтухов и, словно загораживаясь от нее, поднял воротник пальто.

– Я больше не смогу одна, – словно это впервые пришло ей в голову, удивленно проговорила Нина. Она вдруг схватила Алтухова под руку и даже попыталась идти с ним в ногу, но шаг у Алтухова был длиннее, а потому Нина все время сбивалась и как-то подетски подпрыгивала. – Что случилось? Я тебя чем-то обидела? Ты хотел со мной переспать, да?

– Отстань от меня. Что ты привязалась? – сказал Алтухов с такой неприязнью в голосе, что Нина от испуга споткнулась и повисла у него на руке.

Алтухов остановился, вынул руку из кармана и попытался стряхнуть свою спутницу, но Нина не отпускала его.

– Я снова брошусь под поезд, – тихо сказала она и заплакала. -’Хоть под два сразу. – Алтухову наконец удалось избавиться от ее цепкой хватки, и он продолжил свой путь. Ему было сейчас противно все: и похмельное горение внутри, и ледяная стужа, и жалобные причитания Нины. Он торопился к себе, чтобы остаться наедине с собой, но Нина не отставала от него, и Алтухов боялся, что не выдержит, не сумеет до конца остаться твердым и пожалеет ее.

– Ты говорил "вместе", – поспешая за ним, сквозь слезы проговорила Нина. – Я согласна. Саша, я согласна. Давай вместе.

Алтухов остановился, мученическим взглядом обвел половину неба, затем посмотрел на нее и спокойно ответил:

– Ты идиотка. Я же шутил. Смерть – такая интимная штука… С кем попало… Прощай.

После этих слов Алтухов быстро пошел дальше, оставив Нину стоять там, где она стояла.

В квартире Алтухова ждал сюрприз. Он решил пробраться к себе, не зажигая света в прихожей. Дверь в комнату легко раскрылась, но у порога Алтухов пнул ногой что-то легкое, и это "что-то" влетело в комнату. Алтухов сразу догадался, что это почта. Раньше соседи складывали ее на кухонном столе, но последний год он почти не появлялся на кухне, а потому редкие письма и повестки в милицию соседка просовывала в дверную щель. То, что Алтухов пнул, по весу и звуку напоминало толстый пакет.

Алтухов прикрыл за собой дверь, включил свет и действительно обнаружил на середине комнаты коричневый крафтовый пакет, аккуратно заклеенный, но без почтовых марок, штемпелей и обратного адреса. Алтухов поднял его, повертел в руках и сел на диван. Он бросил взгляд на ящик, который заменял ему стол, и увидел записку. На тетрадном листе крупным девичьим почерком было написано: "Тов. Алтухов. По заявлению соседей мы заводим на вас уголовное дело. Если вы сами не явитесь в милицию, мы займемся вами серьезно. Считая то, что у вас уже имеется одна судимость, советую вам явиться завтра к 9.00. Иначе вы будете доставлены в принудительном порядке. учстковыйинспектор, майор…" и далее неразборчиво.

"Серьезно – это как? – подумал Алтухов и усмехнулся. – Значит, до сих пор они со мной чикались… нянчились. А завтра возьмутся за меня всерьез. Говно! С глазу на глаз тыкал, а в записке – "вы". Как же, улика". Алтухов взял записку, скомкал ее и швырнул под диван. После этого он повертел в руках пакет, надорвал его и вытряхнул содержимое себе на колени. Из пакета вывалилась лишь мятая, заляпанная чем-то жирным квартирная книжка. Сердце у Алтухова екнуло. Он раскрыл книжку – на первой странице стояла его фамилия.

– Паша, – прошептал Алтухов. Он еще раз потряс конверт, надеясь найти там хоть какое-то объяснение – письмо или записку. Затем пролистал книжку. В самом конце ее Алтухов обнаружил две купюры по сто рублей. Кроме того, Паша уплатил за квартиру за полгода вперед, но ни письма, ни записки в книжке не было. Для верности Алтухов еще раз проверил ее, швырнул на диван и тяжело поднялся.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Пакет кто-то принес. Может быть, сам Паша. Но почему нет записки? – Алтухов засунул книжку во внутренний карман пальто, застегнулся на все пуговицы, но вовремя опомнился. – Черт, рано еще! – с досадой проговорил он.

– Да, собственно, и куда я? В любом случае в мастерской его нет.

Надо звонить домой. – Алтухов снова сел на диван, но тут же встал. Его бесила невозможность узнать все сразу, прямо сейчас.

– Черт те что, – выругался он, – обязательно нужна какая-то тайна. Заплатить за квартиру нашел время, а две строчки написать поленился. И времени сейчас, наверное, часов пять, а то и четыре. – Алтухов взял деньги, посмотрел на них, будто видел впервые, отшвырнул от себя и зло проговорил: – На кой черт они мне нужны? Боже мой, сейчас бы заснуть, а утром проснуться и… утром все выяснится. Все выяснится… – повторил Алтухов с сомнением, – но ничего не изменится.

Он подобрал с пола деньги, сунул в карман и повалился на диван.

"Ничего не выяснится, – подумал он. – Все только запутается еще больше. Ни письма, ни записки – это и есть письмо".

Алтухов закрыл глаза, но тут же открыл их и с беспокойством проговорил:

– Может, он хотел от меня откупиться? Дурак, я бы и так ушел. Он специально устроил этот спектакль с печатью на двери. Увидел меня издалека и… Боже! Паши больше нет. В любом случае, спектакль это или что-то еще. Его нет.

Алтухов еще долго разговаривал сам с собой, затем отвернулся к стенке и задремал. Спал Алтухов плохо, часто просыпался, скрипел во сне зубами и стонал. Ему снилась какая-то дрянь: то Нина с Пашей, держась за руки, прыгали под поезд метро. Затем ему приснилось, будто он сидит в поезде дальнего следования и ест чужую курицу, а в это время в купе входит хозяин курицы – участковый инспектор.

Алтухов ворочался и кряхтел до тех пор, пока не увидел, что на улице рассвело. Щурясь, он посмотрел на окно, тяжело сел и протер глаза. Сон не принес ему облегчения. Бледно-серый рассвет вызвал у Алтухова лишь приступ жестокой тоски.

Впервые за последние несколько дней Алтухов вспомнил, что давно не умывался и не брился. Он провел рукой по лицу – оно было скользким, а щеки и подбородок заросли недельной щетиной.

Алтухов плюнул на пол и с отвращением растер плевок грязным ботинком.

– Животное, – сказал он и сам себе ответил:

– Да, животное. Успокойся, скоро все кончится.

– Ты говоришь об этом уже много дней! – истерично возразил он себе. – Ты все время болтаешь о том, что скоро подохнешь, но подыхать и не собираешься. Может, хватит тогда болтать?! Умойся, побрейся и иди устраивайся кочегаром в котельную. А хочешь – к Нине под бочок.

Голос у Алтухова становился все более резким. В какое-то мгновение он почувствовал, что теряет над собой контроль. Злость и отчаяние душили его, захлестывали сознание, и как Алтухов ни сопротивлялся, как ни старался успокоиться, внутри у него все вибрировало и болело. Он больше не мог находиться в этой комнате, не мог сидеть сложа руки, дожидаясь, когда все разрешится само собой.

– Я ненавижу тебя! – сказал Алтухов. – Сорок лет ты спал, жрал и что-то говорил только для того, чтобы спать, жрать и что-то говорить. Можешь ты, наконец, совершить хотя бы один поступок?

Один-единственный?! – Он вскочил с дивана, помотался по комнате, заглядывая в углы. Затем раскрыл шкаф и тут же захлопнул дверцу, потому что шкаф давно был пуст. – Ну не на портках же своих давиться! – воскликнул он. – Нет, вначале к Паше! – Здесь он остановился посреди комнаты и спросил:

– Зачем к Паше?

– Надо, – тут же ответил Алтухов. – Надо!

Алтухову так захотелось с кем-нибудь попрощаться, кому-нибудь сообщить, что, мол, все, он уходит насовсем. Что через какое-то время его просто не станет, и их, оставшихся здесь, будет меньше на одного человека. Ему хотелось кому-нибудь рассказать, что он здесь жил, может и зря жил, но это не его вина, но его беда. Что ему страшно хотелось любить людей и что он старался их любить, а если у него это получалось плохо, то он просит прощения – так уж qkswhknq|.

От подобных мыслей у Алтухова навернулись на глаза слезы. Ему стало жалко себя и всей своей бестолково прожитой жизни. Он жалел, что у него нет под рукой письменного стола, нет бумаги и ручки; что он не может попрощаться со всеми как хотелось бы, обдумав и записав свое последнее прощание.

Алтухов шмыгнул носом, высморкался в кулак и вытер руку о пальто.

– Рассопливился, – сказал он. – Жалко себя стало… сволочь.

Алтухов зашел в ванную, заперся изнутри и умылся. Заметив на полочке бритву соседа, он заодно и побрился, а затем побрызгался одеколоном и даже помассировал щеки. Мысленно поблагодарив владельца бритвы и пожелав ему поскорее подохнуть, Алтухов вышел из квартиры, застегивая на ходу пальто.

На улице было ветрено и промозгло. Тонкие, в два пальца толщиной, деревца, посаженные вдоль дороги, торчали из грязных сугробов и были похожи скорее на сухие вешки для заблудившихся среди одинаковых грязно-серых домов.

До Пашиной мастерской он доехал на перекладных, поменяв при этом три автобуса. Как всегда, у хозяйственного магазина он увидел незнакомца в сером пальто и старой кроличьей шапке. Тот курил на остановке и, пренебрегая конспирацией, рассматривал Алтухова.

"Опять он, – подумал Алтухов. – А может, и не он? Черт его знает, никак не запомню, как он выглядит. Не человек, а собирательный образ. Может, подойти и спросить… А пошел он к дьяволу!" – Вызывающе глядя прямо в глаза преследователю, он проскочил мимо и углубился в переулок.

Двери мастерской оказались опечатанными, и это потрясло Алтухова до такой степени, будто ему зачитали смертный приговор.

Некоторое время он стоял без движений и смотрел на два пластилиновых кругляша. Затем Алтухов, не торопясь, достал из кармана квартирную книжку и принялся рвать ее на мелкие кусочки.

Мимо него к выходу прошмыгнула женщина, и Алтухов успел поймать ее испуганный, недоумевающий взгляд.

– Вы не знаете, почему опечатано? – крикнул он ей вдогонку и кивнул на дверь Пашиной мастерской.

Женщина уже открыла дверь, но остановилась и ответила:

– Понятия не имею.

Первое, что Алтухов почувствовал после того, как женщина ушла, это резкий запах мочи в подъезде. Мысль о том, что Пашу он больше не увидит, появилась и исчезла, но вместо досады, удивления или чувства жалости к себе, он ощутил нарастающее раздражение. Алтухов увидел темный, загаженный подъезд: стены вдоль ступенек сплошь были в засохших плевках, а наверху – исписаны и исцарапаны в несколько слоев. Потолок из-за черных пятен копоти в некоторых местах напоминал шкуру леопарда, а пол был усеян окурками и обрывками его квартирной книжки.

Чтобы не видеть всего этого, Алтухов прислонился к стене, закрыл глаза и на какое-то время позабыл, где находится. Привычный мир, окружавший его, разломился, распался на множество частей, и он почувствовал, как с него, будто шелуха, слетает все человеческое: и наследственное, и благоприобретенное, и общевидовое. Алтухов приподнял руку, с удивлением посмотрел на нее, но не понял, что это такое. Странное состояние длилось какие-то секунды, а когда Алтухов пришел в себя, его охватил sf`q.

До самой темноты Алтухов болтался по городу. Ветер пронизывал его до костей, мокрые ноги замерзли так, что он едва чувствовал их. Давал знать о себе и голод – Алтухов ослаб и сделался ко всему безразличен. Он бесцельно брел от одной улицы к другой, иногда заходил в магазин погреться, и если это был гастроном или булочная, Алтухов быстро выходил оттуда – запахи съестного вызывали у него приступы тошноты.

За все это время он ни разу не вспомнил о двухстах рублях, которые прислал ему Паша. Обо всем, что касалось его друга, Алтухов упорно старался не думать.

Ближе к вечеру у Алтухова появилась цель: он решил навестить свою бывшую семью, попрощаться с женой и дочерью, не объясняя, что он задумал.

Алтухову не повезло – он попал как раз в час "пик" и долго мучился вначале в переполненном вагоне метро, а затем в таком же битком набитом автобусе. Когда Алтухов наконец доехал до нужной остановки, он едва держался на ногах.

Дом он нашел быстро, хотя и был здесь всего один раз, сразу после размена. Ноги сами привели его по вытоптанной в снегу тропинке к нужному подъезду. Правда, Алтухов не помнил ни этажа, ни номера квартиры, а потому позвонил наугад.

Дверь ему открыл моложавый атлет в синем спортивном костюме и с безопасной бритвой в руке. Алтухов не знал, кто это, и скорее машинально сказал:

– Извините. Ошибся.

Здоровяк брезгливо окинул его взглядом с ног до головы и ответил:

– Да уж вижу, что ошибся.

После этого Алтухов совсем упал духом, и если бы вместо лифта в подъезде был лестничный пролет, он не задумываясь кинулся бы головой вниз.

Спустившись на первый этаж, Алтухов выглянул на улицу, но не нашел в себе силы снова выйти на мороз и вернулся к батарее. Он прижался к ней спиной, затем сел на корточки и обхватил голову руками. Каждый раз, когда открывалась входная дверь, он приподнимал голову, затем опускал, и так до тех пор, пока в подъезд не вошла его бывшая жена.

– Саша, – увидев его, сказала она. – Ты к нам?

– А к кому же еще? – хрипло ответил Алтухов и поднялся на ноги.

– Ну тогда пойдем, – пригласила Ольга и, не дожидаясь его, пошла к лифту.

– А твой муж?.. – начал Алтухов, но Ольга перебила его:

– Я теперь одна. Вернее, мы одни. Света сегодня поздно придет, у нее занятия.

Алтухов расположился в комнате за столом, под пластмассовой люстрой с тремя мощными лампами. Он не разулся и не снял пальто, и пока Ольга раздевалась, а потом на кухне перекладывала продукты из авоськи в холодильник, он сидел один и безучастно смотрел прямо перед собой.

– Ты хочешь есть? ’очешь кефира с хлебом? – появившись, спросила Ольга.

– Да, – ответил Алтухов.

Ольга принесла чашку, выложила на стол хлеб и кефир и села напротив.

– Вид у тебя не очень… опустился, – осторожно сказала она.

– Ерунда, – ответил Алтухов, – приподнимусь еще. Какие мои годы?

Ольга покачала головой и сама налила Алтухову кефир.

– А я хотела на днях к тебе съездить. Решила подать на алименты.

Раньше вроде обходились, а сейчас не хватает…

Алтухов засмеялся каким-то зловещим смехом, а Ольга испуганно закончила: -…Лида растет… Сапоги новые нужны.

– Ну что ж, подавай, – бодро ответил Алтухов. – Можешь прямо сейчас мне и подать. – Двумя руками он похлопал себя по карманам и тут вспомнил о Пашиных деньгах. Алтухов залез в брючный карман, достал оттуда две сотенные и одну из них припечатал к столу. – По-честному, пополам. Больше пока нет, ты уж извини.

– Ты давно не работаешь? – не обращая внимания на деньги, спросила Ольга.

– Давно, – с удовольствием ответил Алтухов. – Не помню сколько.

Не считал. – Он залпом выпил кефир и спросил: – Можно, я выпью всю бутылку? Я не ел день… а может, два…

– Пей, пей, конечно, – ответила Ольга.

– Я, собственно, проститься пришел, – сказал Алтухов. – Уезжаю.

– Куда? – спросила Ольга.

– На заработки, – ответил Алтухов и по-волчьи ухмыльнулся: – Предложили хорошую работу – под Питером дачи строить.

– И на долго? – спросила Ольга.

– На всю оставшуюся жизнь. Так что, больше не увидимся. Я ведь тоже времени зря не терял. Понял наконец что если уж работаешь, то не бесплатно. Если башка моя никому не нужна, может, руки пригодятся.

– Если бы ты раньше так… – начала Ольга и осеклась.

Алтухов смотрел на нее с какой-то безумной полуулыбкой, грязными руками с траурной каймой под ногтями он нервно щипал скатерть, и весь его облик немытого, спившегося бродяги начисто отрицал все, что он говорил.

– Ты когда едешь? – спросила Ольга.

– Сегодня. Вечером, – ответил Алтухов. – Я еще неделю назад должен был уехать. Задержался из-за Паши. Неделю назад он попал под машину. Вот пришлось…

– Паша погиб неделю назад? – переспросила Ольга.

– Да, везучий был мужик, а вот на тебе…

– Что ты врешь? – перебила его Ольга. – Паша с Надей позавчера уехали в Америку. Насовсем. Они мне звонили.

– В Америку?! – Алтухов даже привстал со стула. – И ничего не сказал мне… не говорил.

– А что он тебе должен был сказать? – усмехнулась Ольга.

– Слова, – ответил Алтухов и поднялся.

Это известие настолько ошеломило его, что он заторопился на улицу, где наедине с собой смог бы обдумать и попытаться найти nazqmemhe Пашиному обману. Алтухов сразу вспомнил, как во время последней встречи тот упаковывал картины и врал что-то о предстоящей командировке в "рунино-"рушино. "А может, и не врал, – подумал Алтухов. – Если эта выставка – в Америке".

– Ты уже уходишь? – забеспокоилась Ольга.

– Да, мне пора. Поезд через два часа.

Ольга замялась, посмотрела Алтухову в лицо и наконец решилась:

– Покажи билет.

Алтухов похлопал себя по груди и нашелся:

– Он не у меня. Я же не один еду. Я вам напишу оттуда.

– Ты врешь, – сказала Ольга. – Ты никуда не едешь. Посмотри на себя в зеркало. Тебя же и на вокзал не пустят, не то что в поезд.

– Ну, голубушка, – рассмеялся Алтухов. – Ты давно была на вокзале? Там только такие, как я, и обитают.

– Вот именно, обитают, – сказала Ольга. – Скажи правду. Только правду: ты сильно пьешь? – Она покачала головой и добавила: – Ты правда уезжаешь?

– Ну что ты, как маленькая: правда, кривда, – ответил Алтухов. – Еду. Вещи в камере хранения. Даже код помню: А-23456.

– Послушай, Саша, – волнуясь, проговорила Ольга. – Если ты все это сочинил, чтобы… то лучше останься у нас. Вымоешься, отоспишься, а там посмотрим.

– О-о-о! – рассмеялся Алтухов. – Не вводи в соблазн. Билет пропадет, жалко.

– Не кривляйся, я серьезно, – перебила его Ольга.

– Серьезно? Нет, спасибо. Мне уже сегодня… нет, вчера… не помню, предлагали то же самое. – Алтухов развел руками. – Все, Ольгуня, поздно. Да ты еще красивая молодая женщина. Что ты себе мужика не найдешь? Вон у тебя сосед какой под боком – орел, я бы даже сказал – мамонт. А у меня уже душа не лежит к семейной жизни. Кстати, знаешь, у меня душа появилась. Раньше я как-то без нее обходился, а сейчас вот обзавелся. Имею шанс попасть в рай или хотя бы в чистилище, так что я нынче идеалистом стал. И времени у меня нет, а то ведь завтра опять может не стать ее.

Какой-нибудь подонок убедит меня, что человек – это кусок мыслящего… иногда мыслящего говна и не более того. А я этого не переживу.

– Что ты мелешь? – испуганно глядя на него, спросила Ольга.

– Я не мелю, – ответил Алтухов. – Я объясняю тебе ситуацию. – Он запахнул пальто и направился к двери. – Прости и прощай, дорогая Ольга. Поцелуй за меня дочку. Это, пожалуй, единственное, что я сделал бы с удовольствием сам, но… нет времени. Поезд, он, знаешь, ждать не будет. Там внутри пассажиры сидят, и все такие скандальные.

Выражение глаз Ольги изменилось. Взгляд сделался холодным, а лицо спокойным.

– Ты совсем заврался, – сказала она. – От тебя воняет за версту, как от помойки.

– Заврался? – рассеянно переспросил Алтухов. – Я вру не больше, чем все остальные. А вообще-то, человек совсем не то, что он говорит, и даже не то, что делает. Ты, к сожалению, этого так и me поняла.

– То, Саша, то, – закивала головой Ольга. – Тебе самому не страшно за свое будущее?

– Давненько я этого не слышал! – расхохотался Алтухов. – Не страшно! Ибо никто не знает, во что нас преобразует грядущее…

– Да, порассуждать о жизни ты умеешь, – сказала Ольга. – А вот жить… И грядущее твое, достаточно посмотреть на тебя…

– Ну с тобой-то все ясно, ты-то все знаешь, – перебил ее Алтухов.

– Поэтому и живешь одна.

Ольга молча смотрела на Алтухова, а он махнул ей рукой, прикрыл за собой дверь комнаты и покинул квартиру.

После посещения жены на душе у Алтухова полегчало. Он не мог себе объяснить, почему это произошло, да и не пытался. Он ехал в автобусе и уже спокойно, без истерики размышлял о том, что Паша знал о своем отъезде как минимум за полгода и все это время молчал. "Значит, он меня уже тогда похоронил, – подумал Алтухов.

– А действительно, что он мог написать мне? Держись, старик?

Когда-нибудь увидимся? Приезжай ко мне в Америку?" Алтухов вспомнил тот случай, после которого Пашина жена потребовала, чтобы он больше у них не появлялся. Это произошло в то время, когда они с Ольгой разменивали квартиру. Алтухов поселился у Паши с Надей, но домой возвращался только поздно вечером, чтобы не надоедать хозяевам. Целыми днями он болтался по Москве, изредка заходил по объявлению в какую-нибудь контору и, получив очередной отказ, с облегчением уходил. Алтухов делал это лишь для очистки совести, поскольку устраиваться на работу в таком состоянии не имел душевных сил. А через три месяца, перед самым разменом, Пашина жена устроила им обоим скандал.

Собственно, разговор был о том, что Алтухов "хорошо устроился" – сидит у них на шее и даже не пытается как-то изменить положение.

Похоже было, что она давно готовилась к своему "выступлению" и наговорила Алтухову много неприятных, но в принципе верных вещей. Во время монолога жены Паша молчал, а Алтухов послушал ее минут десять, а затем сказал, что она безмозглая дура и только из-за Паши он не позволяет себе выложить все, что о ней думает.

Но все же сказано было достаточно, и Алтухову пришлось уйти.

Где-то с неделю он жил у двоюродной сестры, а затем появилась комната в коммуналке.

Ссора эта никак не повлияла на их с Пашей отношения, но встречались они с тех пор только в мастерской и чем дальше, тем чаще, до позавчерашнего дня.

Автобус остановился у метро, и Алтухов вышел из него. "Все, – подумал он. – Сегодня. Сегодня ночью. Не бойся, не испугаюсь. Да мне, собственно, и ничего другого не остается – все концы обрублены, возвращаться некуда и ни к чему. Давай, давай, – подбадривал он себя. – Из жизни надо уходить, как с плохого кино, со словами: "Ерунда, зря только потратил время". Все уже видано-перевидано, нет таких слов, которые не были бы сказаны, нет таких мыслей, которые я не передумал бы. Осталось только сказать последние слова: я ухожу".

На Ленинградском вокзале Алтухов взял билет до ближайшей станции. До поезда оставалось около трех часов, и все это время он провел, расхаживая по залу. Один раз у него проверили документы. Алтухов очень нервничал, и, вероятно поэтому, милиционер долго, внимательно изучал паспорт. Он вернул его только после того, как Алтухов предъявил билет на поезд.

Время тянулось ужасно медленно. В эти последние часы и минуты жизни он вдруг почувствовал, что наконец освободился от навязчивого страха перед безликим преследователем в сером пальто и бесформенной кроличьей шапке. Алтухова больше не интересовало, кто он и зачем каждый раз так неожиданно появляется, и Алтухов спокойно бродил вдоль сплошного ряда ярких витрин, удивляясь обилию разноцветных безделушек, словно из Москвы в Петербург ездили одни дети. Несколько раз он выходил погулять на улицу, но из-за холода каждый раз быстро возвращался назад. Он остался на вокзале и тогда, когда диспетчер объявила посадку на поезд. Ему не хотелось сидеть в тесном купе под неприязненными взглядами попутчиков. В том, что на него будут смотреть и смотреть с подозрением, Алтухов не сомневался, а потому решил оттянуть момент вселения и знакомства.

В вагон Алтухов вошел за несколько секунд до отправки поезда. Он выглянул из-за плеча проводницы в раскрытую дверь и мысленно попрощался с Москвой и с тем, что у него было связано с этим городом, – со всей своей жизнью. Этот кусок холодной, заснеженной платформы сейчас олицетворял для него весь его путь, и Алтухову сделалось не по себе, когда дверной проем вдруг загородила коренастая фигура. Поезд уже тронулся, и в этот момент в вагон заскочил опоздавший пассажир с большим портфелем.

Он был в сером пальто и старой кроличьей шапке. -‘Тьфу-у, успел, – выдохнул пассажир и, сбивая с ботинок снег, прошел в вагон.

Проводница закрыла дверь и удалилась к себе, а Алтухов, пораженный появлением преследователя, остался стоять в тамбуре.

Сердце у него заныло от нехорошего предчувствия. Вся та торжественность, на которую он настраивался весь вечер, исчезла, а на смену ей пришло непонятное беспокойство – он снова ощутил себя на поводке. Это был тот самый поводок, который не давал ему покоя всю жизнь и своей длиной определял круг его интересов и степень свободы.

"Обману, – с отчаянием подумал Алтухов. – Все равно обману".

В свое купе Алтухов вошел, когда попутчики давно уже распихали вещи по углам и полкам и переоделись. Они собирались ужинать, и появление столь нереспектабельного соседа привело этих людей в некоторое замешательство.

Алтухов поздоровался и, не раздеваясь, сел с краю у самой двери.

На некоторое время в купе воцарилась тишина. Затем, смущаясь, Алтухов показал попутчикам билет и пояснил:

– Мое место тридцать второе, верхнее.

Он чувствовал себя здесь лишним. Попутчики – семья из трех человек – сели ужинать, а Алтухов, помаявшись, встал и вышел из купе. "Как мне все это надоело", – подумал он.

В тамбуре Алтухов прислонился к стене и простоял так не менее часа. Из вагона в вагон постоянно ходили люди, и Алтухов, провожая их взглядом, гадал: тот это человек или нет. Определить было почти невозможно, потому что лица он так и не запомнил, пассажиры разделись и стали похожи один на другого.

"Теперь он, наверное, в синем спортивном костюме", – подумал Алтухов.

Время было позднее. Пассажиры наконец угомонились, а вскоре в купе погасили свет. Алтухов несколько раз заглядывал в вагон, ожидая, что вот сейчас в проходе появится его преследователь, но незнакомец как будто не торопился, и он решил, что пора deiqrbnb`r|. Это страшное решение отозвалось в его душе таким отчаянием и ужасом, что он закрыл лицо руками и очень быстро забормотал:

– Все-все-все! Пора! Успокойся! Это просто. Главное ты уже сделал. Осталась ерунда.

Алтухов взялся за холодную алюминиевую ручку, повернул замок и резко дернул дверь на себя. Лязгающий грохот идущего поезда оглушил Алтухова. Поток ледяного воздуха ударил ему в лицо, и вместе с ним в тамбур несло колючую, как металлические опилки, снежную крупу. Она хлестала по лицу и рукам так неистово, будто пыталась загнать его назад в теплое чрево вагона.

" Алтухова перехватило дыхание, он еще раз дернул на себя дверь, раскрыл ее пошире, и в этот момент из вагона вышел человек в синем спортивном трико. Он достал из кармана мятую пачку сигарет и закурил. Незнакомец стоял в противоположном конце тамбура и смотрел в темноту, до тех пор, пока Алтухов не закрыл дверь и не обратился к нему со словами:

– Ты кто?

– Я? – обернувшись, удивленно спросил пассажир. – Никто. Просто человек.

– Ты мне все время мешаешь, просто человек, – зло проговорил Алтухов. – Это ты затащил меня обратно на крышу?

– На какую крышу? – не понял незнакомец.

– На обычную! Не прикидывайся! – закричал Алтухов.

– Никуда я тебя не затаскивал. Я тебя в первый раз вижу, – испуганно ответил пассажир.

– В первый раз, – рассмеялся Алтухов. – Стоит мне собраться с силами, как появляется такой вот "просто человек…"!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Он еще раз затянулся, бросил окурок на пол, растер носком ботинка и ушел в вагон.

Оставшись один, Алтухов снова повернулся лицом к двери. За окном было совершенно темно, а на душе – пусто. Собственно, окно представляло собой сейчас черное зеркало, в котором он вдруг увидел бледное, уставшее лицо человека в сером пальто и бесформенной кроличьей шапке. От неожиданности Алтухов вздрогнул, затем всмотрелся в свое отражение и закрыл глаза. В темноте, которая вслед за этим наступила, бегущей строкой высветились буквы: "Не прислоняться… не прислоняться… не прислоняться…"

Content

Андрей Саломатов
ТАНАТОС

1

2

3

4