Пелам Гренвилл Вудхаус

Укридж и Ко

Укриджский Собачий Колледж

— Малышок, — сказал Стэнли Фиверстоунхо Укридж, этот многотерпеливый человек, угощаясь моим табаком и рассеянно опуская кисет в свой карман. — Слушай меня, сын Велиала.

— Так что? — сказал я, возвращая кисет по принадлежности.

— Хочешь ли ты стать обладателем колоссального состояния?

— Хочу.

— Тогда напиши мою биографию. Вывали ее на бумагу, и мы поделим прибыль. Я проштудировал твою последнюю писанину, старый конь, и она никуда не годится. Твоя беда в том, что ты не погружаешься в колодцы человеческой натуры и все такое прочее. Просто сочиняешь какую-нибудь паршивенькую байку да и тискаешь ее. А вот если возьмешься за мою жизнь, так получишь то, о чем стоит писать. Денег не оберешься, мой мальчик, — права на издание в Англии, права на издание в Америке, театральные права, киноправа… Можешь мне поверить, по самому скромному подсчету мы должны получить по пятьдесят тысяч фунтов на нос.

— Неужто столько!

— Никак не меньше. И слушай, малышок, вот что я тебе скажу. Ты славный типус, и мы с тобой друзья уже много лет, а потому я уступлю тебе мою долю английских прав за сто фунтов на бочку.

— С чего ты взял, что у меня есть сто фунтов?

— В таком случае уступаю мои английские плюс американские права за пятьдесят.

— У тебя воротничок отстегнулся.

— Ну, а как насчет всей моей доли в этой чертовой штуке за двадцать пять?

— Спасибо, не для меня.

— Раз так, то я тебе вот что скажу, старый конь, — вдохновенно провозгласил Укридж, — просто одолжи мне полкроны на разживку.

Если главные события малоблагоуханной карьеры С. Ф. Укриджа должны быть представлены на рассмотрение публике — а не тактично замяты, как могли бы намекнуть некоторые, — то, пожалуй, для их описания подхожу именно я. Мы с Укриджем были друзьями со школьной скамьи. Вместе мы резвились на площадке для игр, и, когда его исключили, никто не сожалел об этом более меня. Такая прискорбная случайность — его исключение! Неуемный дух Укриджа, всегда плохо гармонировавший со школьными правилами, понудил его нарушить самое заветное из них и как-то вечером тайно отправиться на сельскую ярмарку испробовать свою сноровку в состязании по вышибанию кокосовых орехов. Предусмотрительность, с которой он наклеил себе багряные баки и фальшивый нос, оказалась полностью нейтрализованной тем обстоятельством, что по рассеянности он отправился туда в школьном форменном кепи. И на следующее утро покинул школу ко всеобщему сожалению.

После этого в нашей дружбе на несколько лет возникло зияние. Я в Кембридже пропитывался культурой, а Укридж, насколько мне удавалось понять из его редких писем и сообщений общих знакомых, летал по миру, как бекас. Кто-то повстречал его в Нью-Йорке — он как раз сошел с судна для перевозки скота. Кто-то другой видел его в Буэнос-Айресе. А еще кто-то с тоской поведал, как Укридж набросился на него в Монте-Карло и выдоил на пятерку. И лишь когда я обосновался в Лондоне, он вновь вернулся в мою жизнь. В один прекрасный день мы встретились на Пиккадилли и продолжили наши отношения с того, на чем они оборвались. Старые связи крепки, а тот факт, что он был примерно моего телосложения и потому мог носить мои рубашки и носки, очень и очень нас сблизил.

Затем Укридж вновь исчез, и только через месяц или около того я получил известия о нем.

Новость сообщил Джордж Таппер. В мой последний школьный год Джордж был первым учеником и в дальнейшем полностью оправдал надежды, которые подавал тогда. Он подвизался в министерстве иностранных дел, прекрасно себя зарекомендовал и был весьма уважаем. Он обладал большим мягким сердцем и горячо принимал к нему беды других людей. Часто Джордж по-отцовски плакался мне на прихотливый путь Укриджа по жизни, и теперь, когда он заговорил, его, казалось, преисполняла та высокая радость, с какой встречают исправившегося блудного сына.

— Ты слышал про Укриджа? — спросил Джордж Таппер. — Наконец-то он остепенился. Поселился у своей тетушки, владелицы одного из самых больших особняков на Уимблдон-Коммон. Очень богатая дама. Я в восторге. Наш старый друг теперь на верном пути.

Полагаю, он был по-своему прав, но мне это покорное пребывание в обществе богатой тетушки на Уимблдон-Коммон показалось почти непристойным и во всяком случае трагическим завершением многоцветной карьеры — той, что была уделом С. Ф. Укриджа. И когда неделю спустя я столкнулся с ним самим, у меня на сердце стало еще тяжелее.

Произошло это на Оксфорд-стрит в час, когда женщины приезжают из пригородов делать покупки, и Укридж стоял перед «Селфриджез» в окружении собак и рассыльных. Руки его были нагружены пакетами, лицо застыло в маске бессильного страдания, и одет он был до того безупречно, что я не сразу его узнал. Его фигура являла все, что носит Элегантный Мужчина, начиная от цилиндра и кончая лакированными штиблетами, и, как конфиденциально признался мне Укридж в первую же минуту, муки он испытывал адские. Штиблеты жали ноги, цилиндр натирал лоб, а воротничок истязал его сильнее штиблет и цилиндра, взятых вместе.

— Она заставляет меня все это носить, — сказал он угрюмо, дернул головой в сторону дверей магазина и испустил резкий вопль, так как при этом движении воротничок впился ему в шею.

— Тем не менее, — попенял я, пытаясь напомнить ему о более приятных вещах, — ты же чудесно проводишь время. Джордж Таппер упомянул, что твоя тетушка богата. Полагаю, ты купаешься в роскоши.

— Подножный корм и орошение такового неплохи, — признал Укридж, — но это утомительная жизнь, малышок. Утомительная жизнь, старый конь.

— Почему бы тебе как-нибудь не заглянуть ко мне?

— Мне запрещено выходить по вечерам.

— Так, может быть, я тебя навещу?

Из-под цилиндра сверкнул взгляд, преисполненный паники.

— И думать забудь, малышок, — потребовал Укридж. — И думать забудь. Ты отличный малый, мой лучший друг и все такое прочее, но дело в том, что мое положение в доме не очень прочно даже и сейчас, а одного взгляда на тебя будет достаточно, чтобы мой престиж превратился в фарш. Тетя Джулия сочтет тебя материалистом.

— Я не материалист.

— А выглядишь материалистом. Ходишь в фетровой шляпе и мягком воротничке. С твоего позволения, старый конь, на твоем месте я бы упрыгал отсюда до того, как она выйдет. До свидания, малышок.

— Ихавод, — скорбно прошептал я, шагая по Оксфорд-стрит. — Ихавод.[1]

Мне следовало быть более стойким в вере. Мне следовало лучше знать моего Укриджа. Мне следовало понять, что пригород Лондона способен дать укорот этому великому человеку не более, чем Эльба — Наполеону.

Как-то днем, входя в дом на Эбери-стрит, где я снимал спальню с гостиной на втором этаже, я столкнулся лицом к лицу с Баулсом, владельцем дома, который стоял у лестницы в позе чуткой настороженности.

— Добрый день, сэр, — сказал Баулс. — Вас ожидает джентльмен. Мне как раз послышалось, что он меня зовет.

— Кто он?

— Некий мистер Укридж, сэр. Он…

Сверху прогремел могучий голос:

— Баулс, старый конь!

Баулс, подобно всем другим владельцам меблированных комнат на юго-западе Лондона, был экс-дворецким, и его, подобно всем экс-дворецким, будто мантия, окутывало величавое достоинство, которое неизменно ввергало меня в трепет. Он был дороден, лыс и наделен выпученными светло-светло-зелеными глазами, которые словно бесстрастно меня исчислили и нашли очень легким, как сказано в Книге пророка Даниила. «Хм! — казалось говорили они. — Молод, чересчур молод. И совсем не то, к чему я привык в лучших домах». И, услышав, как такого сановника кличут — да еще на повышенных нотах — «старый конь», я испытал то же ощущение надвигающегося хаоса, какое охватило бы благочестивого младшего священника, если бы у него на глазах епископ получил фамильярный хлопок по спине. Поэтому шок, когда он откликнулся не просто кротко, но прямо-таки с некоторой дружественностью, оказался ошеломительным.

— Сэр? — проворковал Баулс.

— Принесите мне шесть косточек и штопор.

— Слушаю, сэр.

Баулс ретировался, а я взлетел вверх по лестнице и распахнул дверь.

— Вот те на! — сказал я ошалело.

В комнате бушевало море собачонок породы пекинес. Позднейшее исследование свело их число к шести, но в эту первую минуту казалось, что их тут сотни и сотни. Куда бы я ни смотрел, мой взгляд встречал выпученные глаза. Комната преобразилась в лес виляющих хвостов. Прислонившись к каминной полке, мирно покуривая, стоял Укридж.

— Привет, малышок, — сказал он и благодушно помахал рукой, словно предлагая мне чувствовать себя как дома. — Ты как раз вовремя. Через четверть часа я должен бежать, чтобы успеть на поезд. Молчать, дворняги! — взревел он, и шестеро пекинесов, которые усердно лаяли с момента моего появления, поперхнулись на полутявканье и онемели. Личность Укриджа оказывала прямо-таки сверхъестественное магнетическое воздействие на животное царство, начиная с экс-дворецких и кончая пекинесами. — Я отбываю в Шипс-Крей в Кенте. Снял там коттедж.

— Думаешь там поселиться?

— Да.

— Но как же твоя тетушка?

— А! Я расстался с ней. Жизнь сурова, жизнь серьезна, как сказал поэт Лонгфелло, и если я намерен разбогатеть, то должен действовать, а не сидеть взаперти по разным там Уимблдонам.

— Да, пожалуй.

— К тому же она сообщила мне, что ее тошнит от самого моего вида и больше она смотреть на меня не желает. Никогда.

Впрочем, едва войдя, я мог бы понять, что произошло какое-то землетрясение. Великолепное одеяние, превратившее Укриджа в пиршество для глаз при нашей предыдущей встрече, сменилось его доуимблдонским костюмом, который, говоря языком реклам, был неподражаемо индивидуален. Поверх серых брюк спортивного покроя, коричневого свитера и куртки для гольфа королевской мантией ниспадал пронзительно-желтый макинтош. Воротничок освободился от ига запонки и обнажил дюйма два голой шеи. Волосы были всклокочены, а властный нос венчало пенсне в стальной оправе, хитроумно подсоединенное к хлопающим ушам проволочками от бутылок с шипучкой. Все в его внешности свидетельствовало об исполненном гордости мятеже.

Материализовался Баулс с тарелкой косточек.

— Отлично. Ссыпьте их на пол.

— Слушаю, сэр.

— Мне нравится этот типус, — сказал Укридж, когда дверь закрылась. — У нас перед твоим приходом состоялся чертовски интересный разговор. Ты знаешь, что его двоюродный брат подвизается в мюзик-холлах?

— Свою душу он мне практически никогда не изливал.

— Он обещал попозже познакомить меня с ним. Человек осведомленный всегда может оказаться полезным. Видишь ли, малышок, у меня возник потрясающий план. — Он драматично взмахнул рукой, опрокинув гипсового Малютку Самуила За Молитвой. — Ладно-ладно, склеишь его клейстером или еще чем-нибудь, да и вообще, думается, ты легко без него обойдешься. Да-с, сэр, у меня возник великолепнейший план. Такая идея осеняет раз в тысячу лет.

— И какая?

— Я буду обучать собак.

— Обучать собак?

— Для выступлений в мюзик-холлах. Номера с собаками, знаешь ли. Собаки-артисты. Денег не оберешься. Начну я скромно, с этой шестерки. Обучу парочке-другой трюков, продам какому-нибудь профессионалу за княжескую сумму и куплю двенадцать новых. Обучу их и продам за княжескую сумму, а на эти деньги куплю еще двадцать четыре. Обучу их…

— Погоди минутку! — Голова у меня пошла кругом: мне привиделась Англия, вымощенная пекинесами, кувыркающимися по команде. — Откуда ты знаешь, что сумеешь их продать?

— О чем речь! Спрос огромен. Предложениям за ним не угнаться. По самой скромной оценке, за первый год я должен выручить от четырех до пяти тысяч. И это, разумеется, до того, как дело будет поставлено на широкую ногу.

— Ах, так!

— А когда я развернусь по-настоящему, найму десяток ассистентов и обзаведусь приличным питомником, деньги потекут рекой. Моя цель — что-то вроде Собачьего Колледжа в сельской местности. Внушительные здания на огромном участке. Регулярные часы занятий по строгой программе. Большой штат — каждый сотрудник имеет под своим началом столько-то псин, а я надзираю и руковожу. И вообще, едва дело наладится, как дальше все пойдет само собой и мне останется только посиживать сложа руки и получать по чекам. И вовсе не обязательно ограничиваться одной Англией. Спрос на собак-артистов универсален во всем цивилизованном мире. Америка нуждается в собаках-артистах, Австралия нуждается в собаках-артистах, Африке, я уверен, не помешает малая их толика. Моя цель, малышок, постепенно прибрать к рукам монополию в этой области. Я хочу, чтобы всякий, у кого возникнет потребность в собаке-артисте любого разлива, автоматически обращался бы ко мне. И вот что, малышок. Если ты хочешь вложить какой-никакой капитал, условия будут самыми выгодными.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь. Будь по-твоему. Только не забывай, был типчик, который вложил девятьсот долларов в автомобильное предприятие Форда, когда оно только еще создавалось, и получил кругленькие сорок миллионов. Послушай, эти часы не бегут? Черт, я опаздываю на поезд. Помоги мне привести в движение проклятых псин.

Пять минут спустя, сопровождаемый шестью пекинесами и прихватив с собой фунт моего табака, три пары моих носков и бутылку с остатками виски, Укридж отбыл в такси к вокзалу Чаринг-Кросс на пути к делу всей своей жизни.

Прошло примерно шесть недель, шесть тихих безукриджских недель, а затем в одно прекрасное утро я получил взволнованную телеграмму. Собственно говоря, не столько телеграмму, сколько агонизирующий вопль. Каждое слово пронизывала мука великого человека, который ведет тщетную борьбу с неизмеримо превосходящими силами. Такую телеграмму мог бы послать Иов после длительной беседы с Вилдадом Савхеянином.

«Приезжай немедленно, малышок. Вопрос жизни и смерти, старый конь.

Положение отчаянное. Не подведи меня!»

На меня она подействовала, как зов трубы: я успел на следующий же поезд.

Белый коттедж в Шипс-Крейе, видимо предназначенный в грядущем стать историческим местом и Меккой собаколюбивых пилигримов, оказался маленьким и ветхим строением вблизи от шоссе на Лондон и в некотором отдалении от деревни. Нашел я его без малейшего труда, так как Укридж, видимо, успел стать знаменитостью в тех местах, однако переступить его порог оказалось много сложнее. Я барабанил в дверь не менее минуты без малейших результатов, потом кричал и уже почти пришел к заключению, что Укриджа нет дома, когда дверь внезапно распахнулась, а поскольку я как раз наносил по ней заключительный удар, то и впорхнул в дом на манер солиста русского балета, отрабатывающего новое и сложное па.

— Извини, старый конь, — сказал Укридж. — Я не заставил бы тебя ждать, если бы знал, что это ты. Принял тебя за Гуча, бакалейщика, — поставлено товаров на общую сумму шесть фунтов, три шиллинга и пенни.

— Ах, так!

— Не дает мне вздохнуть из-за своих мерзких денег, — с горечью сказал Укридж, провожая меня в гостиную. — Это немножко множко. Провалиться мне, это немножко множко. Приезжаешь сюда, дабы заняться серьезным прибыльным делом и облагодетельствовать туземцев, открыв перед ними возможность вкушать от этого преуспеяния, и не успеваешь опомниться, как они изворачиваются и кусают руку, намеревающуюся их кормить. С первого же моего дня здесь эти кровопийцы ставят мне палки в колеса. Чуть-чуть доверия, чуть-чуть сочувствия, чуть-чуть старого доброго духа ты мне, я тебе — вот и все, о чем я просил. И что же? Они потребовали наличных наперед! Проедают мне плешь своими наличными наперед, нет, ты подумай: именно когда мне нужны все мои мыслительные способности, и вся моя энергия, и все умение сосредоточиваться, какими я только обладаю, для моей на редкость сложной и тонкой работы. Да, я не мог дать им наличных наперед. Попозже, если бы они только проявили разумную терпеливость, я, вне всяких сомнений, был бы в положении уплатить по их инфернальным счетам сторицей. Но время еще не дозрело. Я их урезонивал. Я говорил: «Вот я, занятой человек, не покладая рук обучаю шесть пекинесов для выступлений в мюзик-холлах, а вы являетесь, отвлекаете мое внимание и снижаете мою работоспособность, бормоча про наличные. Это ли дух сотрудничества? — сказал я. — Это ли тот дух, который завоевывает богатства? Подобное мелочное скряжничество не откроет дорогу к успеху. Никогда». Но нет, они остались слепы. И принялись без передышки являться сюда и выскакивать на меня из засады на проезжих дорогах, пока моя жизнь не превратилась в абсолютное проклятие. А теперь, как ты думаешь, что произошло?

— Что?

— Псины.

— Подхватили чумку?

— Нет. Гораздо хуже. Мой домохозяин забрал их как заложников своей инфернальной арендной платы! Слямзил материальный фонд. Связал активы. Сделал подножку предприятию на самой его заре. Ты когда-нибудь слышал о более вопиющей подлости? Я знаю, что дал согласие вносить чертову плату еженедельно и не вносил что-то около шести недель, но, спаси и помилуй, нельзя же ждать от человека, на руках у которого важнейшее предприятие, чтобы он отвлекался по мелочам, когда он занят самым тонким… Ну, я изложил все это старику Никерсону, но без всякого толка. И тогда телеграфировал тебе.

— А! — сказал я, и наступила краткая многозначительная пауза.

— Я подумал, — задумчиво произнес Укридж, — что ты порекомендуешь кого-нибудь, кого я мог бы подоить.

Говорил он равнодушно, почти небрежно, но в его обращенных на меня глазах был выразительный блеск, и я виновато отвел свои. Мои финансы в тот момент пребывали в своем обычном неустроенном состоянии — вернее, более, чем обычно, из-за промашки с фаворитом на ипподроме в Кемптон-Парке в предыдущее воскресенье; однако, мнилось мне, если только существует время протянуть дружескую руку, так оно настало именно сейчас.

Я напряженно размышлял. Случай требовал незамедлительного решения.

— Джордж Таппер! — вскричал я на гребне озарения.

— Джордж Таппер? — повторил Укридж, просияв. Его уныние исчезло, как туман в солнечных лучах. — Кто, как не он, черт побери! Просто поразительно, но я о нем и не вспомнил. Джордж Таппер, старый школьный товарищ с большим сердцем. Он сразу же отстегнет и не поморщится. У них, у типчиков из министерства иностранных дел, всегда припрятана в носке лишняя десятка-другая. Они выщипывают их из общественных фондов. Мчись назад в город, малышок, хватай Таппи, угости его и кусни на двадцать фунтов. Настал час для всех хороших людей прийти на помощь партии.

Я был убежден, что Джордж Таппер не обманет наших ожиданий, и он их не обманул. Он расстался с указанной суммой, не пискнув — и даже с энтузиазмом. Ничего приятнее для него и нарочно нельзя было придумать. Мальчиком Джордж поставлял сентиментальные стишки в школьный журнал, а теперь он принадлежит к тем людям, которые постоянно составляют списки жертвователей на то или иное дело, воздвигают мемориалы, организуют презентации. Он выслушал меня с вдумчивым официальным видом, с каким эти типчики по части иностранных дел взвешивают, не объявить ли войну Швейцарии, не направить ли суровую ноту Сан-Марино, и на второй минуте моей речи полез за чековой книжкой. Печальное положение Укриджа, казалось, глубоко его тронуло.

— Прискорбно, — сказал Джордж. — Значит, он дрессирует собак? Ну, раз он наконец занялся настоящим делом, будет крайне жаль, если его с самого начала обескуражат финансовые трудности. Нам следовало бы оказать ему какую-нибудь весомую помощь. В конце-то концов заем в двадцать фунтов не может решить проблему раз и навсегда.

— По-моему, ты большой оптимист, если расцениваешь это как заем.

— Укридж нуждается в капитале, вот в чем суть.

— Он тоже так считает, как и Гуч, бакалейщик.

— Капитал! — повторил Джордж категорично, словно урезонивал полномочного посла какой-нибудь Великой Державы. — Каждое новое предприятие для начала нуждается в капитале. — Он задумчиво сдвинул брови. — Как мы можем приобрести капитал для Укриджа?

— Ограбить банк.

Лицо Джорджа Таппера прояснилось.

— Нашел! — сказал он. — Сегодня же вечером я отправлюсь в Уимблдон и подниму этот вопрос перед его тетушкой.

— Ты, кажется, упускаешь из вида, что в настоящее время Укридж ей как будто по вкусу даже меньше скисшего молока.

— Возможно, имеет место временная размолвка, но если я изложу ей факты и внушу, что Укридж действительно старается заработать себе средства к жизни…

— Ну, попробуй, если считаешь нужным. Но вероятнее всего, она науськает на тебя попугая.

— Разумеется, тут нужна дипломатия. Пожалуй, будет лучше, если ты ничего не скажешь Укриджу о моем намерении. Не хочу пробуждать надежды, которые могут и не сбыться.

Сверкающая желтизна на перроне станции Шипс-Крейя оповестила меня, что Укридж явился встретить мой поезд. Солнце лило лучи с безоблачного неба, однако одного солнечного сияния было мало, чтобы вынудить Стэнли Фиверстоунхо Укриджа сбросить макинтош. Он выглядел как одушевленный ком горчицы.

Когда поезд подкатил к перрону, Укридж стоял в одиноком величии, но, покидая вагон, я увидел, что к нему присоединился человек со скорбным лицом, который, если судить по быстроте и настойчивости его манеры говорить и по выразительной жестикуляции, вентилировал тему, задевшую его за живое. Укридж выглядел разгоряченным и замученным, и, приближаясь, я услышал его голос, загремевший в ответ:

— Мой дорогой сэр, мой дорогой старый конь, будьте же благоразумны, попытайтесь развить широкий, глубокий и гибкий взгляд на вещи…

Он увидел меня и умолк — отнюдь не с огорчением, — ухватил меня за локоть и потащил по перрону. Человек со скорбным лицом не слишком уверенно последовал за нами.

— Привез, малышок? — осведомился Укридж возбужденным шепотом. — Привез?

— Да. Вот…

— Убери, убери! — простонал Укридж в неизбывной муке, едва я опустил руку в карман. — Ты знаешь, с кем я сейчас разговаривал? Это Гуч, бакалейщик.

— Поставлено товаров на общую сумму шесть фунтов, три шиллинга и пенни?

— В самую точку!

— Ну так чего же ты ждешь? Швырни ему кошелек, полный золота. Это его сразу усмирит.

— Мой милый старый конь, я не могу позволить себе транжирить наличность направо и налево, чтобы усмирять бакалейщиков. Эти деньги предназначены Никерсону, моему домохозяину.

— А! Послушай, по-моему, типчик шесть фунтов, три шиллинга и пенни следует за нами.

— В таком случае, малышок, припустим! Если этот человек узнает, что при нас имеются двадцать фунтов, я за наши жизни не дам и ломаного гроша. От него всего можно ждать.

Он быстро увел меня со станции на тенистую дорогу, которая вилась среди лугов, и все время пугливо поеживался, «как путник, что глухой тропой от страха нем бредет. Страшась через плечо взглянуть, главы не обернет. Исчадье ада, знает он, во след ему идет», о котором поведал поэт Кольридж. Собственно говоря, исчадье ада после нескольких шагов отказалось от преследования, что я не замедлил довести до сведения Укриджа, ибо такой день не слишком подходил для того, чтобы без особой надобности бить рекорды по спортивной ходьбе.

Он с облегчением остановился и утер обширный лоб носовым платком, в котором я узнал мою былую собственность.

— Слава Всевышнему, мы от него оторвались, — сказал он. — По-своему не такой уж плохой типус, насколько мне известно. Хороший муж и отец, как мне говорили, и поет в церковном хоре. Но ни малейшей прозорливости. Вот чего ему недостает, старый конь. Прозорливости. Он не в состоянии уяснить, что все компании-гиганты в свое время опирались на систему щедрого и любезного кредита. Не хочет понять, что кредит — это жизненная сила коммерции. Без кредита коммерция теряет эластичность. А какой толк от неэластичной коммерции?

— Не знаю.

— И никто не знает. Ну, теперь, когда он отвязался, можешь отдать мне эти деньги. Старик Таппи выкашлянул их охотно?

— С наслаждением.

— Я так и знал, — сказал глубоко растроганный Укридж. — Один из наилучших. Таппи мне всегда нравился. Человек, на которого можно положиться. В один прекрасный день, когда я обрету необходимый размах, он получит эту сумму назад десятерной сторицей. Я рад, что ты привез ее в мелких купюрах.

— Но почему?

— Я хочу рассыпать их веером на столе перед подлюгой Никерсоном.

— Он живет тут?

Мы приблизились к дому с красной крышей, укрытому от дороги деревьями. Укридж с силой забарабанил дверным молотком.

— Скажите мистеру Никерсону, — повелел он горничной, — что пришел мистер Укридж и хочет поговорить с ним.

В облике мужчины, который незамедлительно вошел в комнату, куда нас проводили, сквозило неуловимое, но заметное нечто, отличающее кредиторов по всему миру. Мистер Никерсон был человеком среднего роста, почти целиком огороженный бородой, сквозь чащобу которой он взирал на Укриджа оледенелыми глазами, извергающими волны вредоносного животного магнетизма. С первого взгляда становилось ясно, что он не питает к Укриджу особой любви. В общем и целом мистер Никерсон походил на одного из наименее приятных пророков Ветхого Завета, готовящегося к допросу плененного царя амалекитян.

— Ну-с? — сказал он, и мне еще ни разу не доводилось слышать, чтобы это словечко произносилось столь сурово.

— Я пришел по поводу платы за аренду.

— А! — сказал мистер Никерсон осмотрительно.

— Внести ее, — сказал Укридж.

— Внести ее! — вскричал мистер Никерсон недоверчиво.

— Вот! — сказал Укридж и неподражаемым жестом швырнул деньги на стол.

Теперь я понял, почему великий мыслитель одобрил мелкие купюры. Они придавали зрелищу особую внушительность. В открытое окно веял легкий ветерок и так музыкально зашелестел этим нагромождением богатства, что мрачная суровость мистера Никерсона, казалось, исчезла, будто след дыхания с лезвия бритвы. На миг его глаза остекленели, и он чуть пошатнулся, а затем, когда начал собирать деньги, обрел благолепие епископа, благословляющего паломников. Солнце воссияло на небосклоне для мистера Никерсона.

— Что же, благодарю вас, мистер Укридж, — сказал он. — Весьма вам благодарен. Надеюсь, никакой обиды?

— Не с моей стороны, старый конь, — отозвался Укридж благодушно. — Дело есть дело.

— Вот-вот.

— Ну, так, пожалуй, я теперь же заберу собак, — сказал Укридж, угощаясь сигарой из коробки, которую только теперь обнаружил на каминной полке, и самым дружеским образом опуская в карман еще две. — Чем быстрее они вернутся ко мне, тем лучше. Они и так уже лишились целого дня занятий.

— Ну, разумеется, мистер Укридж, разумеется. Они в сарайчике в саду у забора. Я незамедлительно приведу их к вам.

Он удалился через дверь, что-то вкрадчиво лепеча.

— Поразительно, как эти индивиды любят деньги, — вздохнул Укридж. — Такая пошлость. Глаза подлюги засверкали, положительно засверкали, малышок, пока он сгребал наличность. А неплохие сигарки, — добавил он, прикарманивая еще три. Снаружи послышались спотыкающиеся шаги, и в комнате вновь появился мистер Никерсон. Его, казалось, что-то угнетало. Обрамленные бородой глаза остекленели, губы, хотя разглядеть их в густых дебрях было не так-то просто, как будто горько искривились. Он обрел сходство с малым пророком, которого съездили по уху чучелом угря.

— Мистер Укридж!

— А?

— Со… собачки!

— Ну?

— Собачки!

— Что с ними?

— Они исчезли!

— Исчезли?

— Убежали!

— Убежали? Как, черт побери, могли они убежать?

— Оказывается, в задней стене сарайчика отвалилась одна досточка, и собачки, наверное, пролезли наружу. От них и следа не осталось.

Укридж в отчаянии воздел руки к небу. Он надулся, как аэростат. Пенсне закачалось на переносице, полы макинтоша угрожающе захлопали, а воротничок сорвался с запонки. Его кулак с грохотом опустился на стол:

— Провалиться мне!

— Я крайне сожалею…

— Провалиться мне! — вскричал Укридж. — Какое испытание! Какое тяжкое испытание! Я приезжаю сюда положить начало великому предприятию, которое со временем принесло бы оживление торговли и преуспеяние здешнему краю, и не успеваю я оглядеться и заняться предварительной подготовкой, как является этот вот субъект и лямзит моих собак. А теперь он сообщает мне с беззаботным смешком…

— Мистер Укридж, уверяю вас…

— Сообщает мне с беззаботным смешком, что они исчезли. Исчезли! Куда исчезли? Так ведь, черт дери, они могут рассредоточиться по всему графству! Да у меня нет никаких шансов снова их увидеть. Шесть дорогостоящих пекинесов, уже практически подготовленных для публичных выступлений, сулившие, вне всяких сомнений, колоссальнейшую прибыль…

Мистер Никерсон, виновато шаривший в кармане, теперь извлек из него мятый ком банкнот и трепетно протянул их Укриджу, который с омерзением от них отмахнулся.

— Этот джентльмен, — прогремел Укридж, указывая на меня размашистым жестом, — между прочим, адвокат. На редкость удачно, что он приехал навестить меня именно сегодня. Вы внимательно следили за происходившим?

Я ответил, что следил за происходившим очень внимательно.

— По вашему мнению, тут есть повод для иска?

Я сказал, что это более чем вероятно, и веское суждение знатока со всей очевидностью довершило усмирение мистера Никерсона. Чуть ли не со слезами он старался вручить Укриджу смятые банкноты.

— Что это? — надменно осведомился Укридж.

— Я подумал, мистер Укридж, что, если вас это устроит, вы могли бы согласиться взять назад ваши деньги и считать инцидент исчерпанным.

Укридж обернулся ко мне, высоко подняв брови.

— Ха! — вскричал он. — Ха и ха!

— Ха-ха! — эхом подхватил я.

— Он думает, что может исчерпать инцидент, вернув мне мои деньги! Ну не смешно ли?

— Более чем, — согласился я.

— Эти собаки стоят сотни фунтов, а он думает, что может отделаться от меня паршивой двадцаткой. Вы бы поверили подобному, если бы не слышали собственными ушами, старый конь?

— Никогда!

— Я скажу вам, что я сделаю, — объявил Укридж, немного подумав. — Я возьму эти деньги… — Мистер Никерсон поблагодарил его. — Ну, и несколько пустячных счетов от местных торговцев. Вы уплатите по ним…

— Всенепременно, мистер Укридж. Всенепременно.

— А после этого… ну, мне надо это обдумать. Если я решу вчинить иск, мой адвокат снесется с вами в положенный срок.

И мы расстались с несчастным, дрожавшим мелкой дрожью за ширмой своей бороды.

Пока мы шли по тенистому проулку навстречу слепящему блеску шоссе, я размышлял о том, что Укридж в минуты катастрофы ведет себя со стойкостью, достойной всемерного восхищения. Его бесценная движимость, живая кровь его предприятия, рассеялась по всему Кенту, и, возможно, безвозвратно, а что взамен? Аннулирование просроченной арендной платы за несколько недель да уплата по счетам Гуча, бакалейщика, и ему подобных. Такая ситуация сокрушила бы дух заурядной личности, но Укридж словно бы даже не приуныл. Нет, судя по его виду, он скорее пребывал на эмпиреях. Глаза за пенсне сияли, и он насвистывал забористый мотивчик. А когда он запел, я почувствовал, что настал момент для возвращения его на землю.

— Что ты намерен делать? — спросил я.

— Кто? Ты про меня? — бодро сказал Укридж. — Ну, я возвращаюсь в Лондон ближайшим же поездом. Ты не против, если мы протопаем до следующей станции? Всего пять миль. Отбыть прямо из Шипс-Крейя, пожалуй, рискованно.

— Почему рискованно?

— Да из-за псин, а то чего же?

— Псин?

Укридж испустил ликующую фиоритуру.

— Угу. Забыл поставить тебя в известность. Они у меня.

— Что-о?

— Ну, да. Вчера поздно ночью я сходил и слямзил их из сараюшки. — Он испустил веселый смешок. — Проще простого. Ничего, кроме ясного трезвого ума. Я позаимствовал дохлую кошку, привязал к ней веревочку, когда хорошенько стемнело, смотался в сад старика Никерсона, изъял досточку из задней стенки сарая, всунул туда голову и чирикнул. Собачеи просочились наружу, и я помчался прочь с почтенным котом на буксире. Великолепная была пробежка. Гончаки сразу напали на след и ринулись вперед всей сворой со скоростью пятидесяти миль в час. Кот и я держали пятьдесят пять. Я каждую секунду ожидал, что старик Никерсон услышит и начнет палить направо и налево из своего ружьеца, но ничего не произошло. Я возглавил кросс по пересеченной местности, без единой заминки припарковал псин у себя в гостиной и на боковую. Порядком вымотался, можешь мне поверить! Я ведь уже не так молод, как прежде.

Я помолчал, весь во власти чувства, близкого к благоговению. У этого человека, бесспорно, был размах. В Укридже всегда крылось нечто, притупляющее нравственное чувство.

— Ну, — сказал я наконец, — в прозорливости тебе не откажешь!

— Что есть, то есть, — польщенно отозвался Укридж.

— А еще и в широком, глубоком и гибком взгляде на вещи.

— Как же, как же, малышок, в наши дни без него не обойтись. Краеугольный камень успешной деловой карьеры.

— Ну, и какой же следующий ход?

Мы уже приближались к Белому Коттеджу. Он стоял, плавясь в солнечных лучах, и во мне проснулась надежда, что внутри найдется что-то холодненькое для утоления жажды. Окно гостиной было открыто, и из него рвалось наружу тявканье пекинесов.

— О, я подыщу коттедж где-нибудь еще, — сказал Укридж, взирая на домик с некоторой сентиментальностью. — Затруднений это не составит. Масса коттеджей повсюду. И тогда я препояшусь для серьезной работы. Ты будешь поражен, насколько я уже продвинулся. Еще минутка, и увидишь, на что способны эти собачеи.

— Во всяком случае, лаять они умеют.

— Да. Их как будто что-то возбудило. Мне пришла в голову великолепная мысль. Когда мы встречались у тебя, я планировал специализироваться на собаках-артистах для мюзик-холлов — на, так сказать, профессиональных собачеях. Но я все хорошенько обдумал и не вижу причин, почему бы мне не заняться развитием и любительских талантов. Предположим, у тебя имеется псина — Фидо, любимец всей семьи, — и ты решаешь, что в доме станет еще уютнее, если он иногда будет проделывать какие-нибудь кунштюки. Ну, а ты занятой человек, у тебя нет времени его обучать. И потому ты просто вешаешь бирку ему на ошейник, отправляешь псину на месяц в Укриджский Собачий Колледж, и он возвращается к тебе, получив исчерпывающее образование. Ни забот, ни хлопот, цены умеренные. Провалиться мне, любительство даже доходнее профессионализма. Не вижу причин, почему бы собаковладельцам не начать посылать своих псов ко мне на, так сказать, традиционной основе, как они посылают своих сыновей в Итон и Винчестер. Ого-го-го! Эта мысль обрастает мясом. И вот что: почему бы не создать особый ошейник для всех собак, заканчивающих мой колледж? Что-нибудь оригинальное, которое все будут сразу узнавать. Усекаешь? Своего рода почетная эмблема. Типус с собачеей, имеющей привилегию носить укриджский ошейник, будет вправе смотреть сверху вниз на типчика с псиной без такового. И вскоре ни один человек, дорожащий своей репутацией, не решится показаться на людях с неукриджской собакой. И начнется обвал. Псины будут рушиться на меня из всех уголков страны. Работы столько, что одному мне не справиться. Придется открыть филиалы. Колоссальные возможности. Миллионы, мой мальчик, миллионы! — Он помолчал, держась за ручку входной двери. — Конечно, — продолжал он, — в данную минуту не следует закрывать глаза на тот факт, что я стеснен и связан по рукам и ногам отсутствием капитала и вынужден приступать к делу в самом малом масштабе. Из чего следует, малышок, что так или иначе мне необходимо раздобыть капитал.

Самый подходящий момент, чтобы сообщить благую весть.

— Я обещал ему, что промолчу, — сказал я, — чтобы не обмануть счастливых надежд, но, откровенно говоря, Джордж Таппер как раз сейчас прилагает все силы, чтобы найти для тебя исходный капитал. Вчера вечером, когда я расстался с ним, он как раз к этому приступил.

— Джордж Таппер! — Глаза Укриджа увлажнились скупою мужскою слезою. — Джордж Таппер! Соль земли! Добрый верный товарищ! Истинный друг! Человек, на которого можно положиться. Провалиться мне, будь на свете больше типчиков вроде старины Таппера, никто бы слыхом не слыхал про нынешний пессимизм и томление духа. А он представлял себе, где именно сумеет раздобыть для меня искомый капиталец?

— Да. Он отправился сообщить твоей тетушке о том, как ты занялся здесь обучением этих пекинесов и… В чем дело?

Ликующий облик Укриджа претерпел жутчайшие изменения. Глаза выпучились, нижняя челюсть отвисла. Добавьте несколько квадратных футов седой бороды, и он был бы точной копией светлой памяти мистера Никерсона.

— Моей тетушке? — промямлил он, повисая на дверной ручке.

— Да. Но что с тобой? Он полагал, что она, если он ей подробно все изложит, непременно растает и примчится на выручку.

Вздох стойкого бойца, лишившегося последних сил, исторгся из облеченной макинтошем груди Укриджа.

— Среди всех чертовых инфернальных липучих, лезущих не в свое дело, наипартачнейших тупоголовых ослов, — произнес он страдальчески, — Джордж Таппер самый отпетый.

— О чем ты?

— Этому типчику нужна смирительная рубашка, он угроза общественной безопасности.

— Но…

— Это псины моей тетки. Я их слямзил, когда она вышвырнула меня вон!

Пекинесы внутри коттеджа все еще трудолюбиво тявкали.

— Провалиться мне, — сказал Укридж. — Это немножко множко.

Полагаю, он сказал бы еще многое, но в этот миг из недр коттеджа с жуткой внезапностью донесся голос. Это был женский голос, ровный, металлический голос, который, подумалось мне, откровенно намекал на ледяные глаза, орлиный нос и волосы цвета орудийной стали.

— Стэнли!

Вот все, что произнес голос, но этого было достаточно. Мой взгляд скрестился с дико мечущимся взглядом Укриджа. Он, казалось, съежился в своем макинтоше наподобие улитки, застуканной врасплох за вкушением салата.

— Стэнли!

— Что, тетя Джулия? — осведомился Укридж дрожащим голосом.

— Иди сюда. Мне надо с тобой поговорить.

— Сейчас, тетя Джулия.

Я бочком ускользнул на шоссе. Тявканье пекинесов внутри коттеджа перешло в настоящую истерику. Я обнаружил, что двигаюсь быстрой рысцой, и тут же — хотя день был жарким — помчался во всю мочь. Конечно, я мог бы и остаться, если бы захотел, но почему-то я не захотел. Что-то, казалось, шепнуло мне, что я буду лишним при этой священной семейной встрече.

Не знаю, что именно создало у меня подобное впечатление, — но не исключаю, что прозорливость или же широкий, глубокий и гибкий взгляд на вещи.

Укриджский Синдикат Несчастных Случаев

— Минуточку, малышок, — сказал Укридж. И, стиснув мой локоть, он остановил меня возле небольшой толпы, которая собралась у церковных дверей.

Такие толпы на протяжении лондонского брачного сезона можно наблюдать в любое утро перед любой из церквей, уютно гнездящихся на тихих площадях между Гайд-парком и Кингз-роуд в Челси.

Она состояла из пяти женщин кухарочьего облика, четырех нянек, полудюжины мужчин непроизводительного класса, которые отвлеклись от своего обычного занятия — подпирания стены «Виноградной грозди», питейного заведения на углу, уличного торговца с тачкой овощей, разнообразных мальчишек, одиннадцати собак и двух-трех молодых людей целеустремленного вида с фотоаппаратами через плечо. С первого взгляда становилось ясно, что в церкви совершается бракосочетание, а судя по присутствию молодых людей с фотоаппаратами и вереницы дорогих авто, припаркованных у тротуара, так и великосветское бракосочетание. Одно было неясно (для меня), почему Укридж, неколебимейший холостяк, возжелал присоединиться к зрителям.

— В чем, — осведомился я, — заключается идея? Почему мы прервали нашу прогулку, чтобы поприсутствовать при погребении человека абсолютно нам не знакомого?

Укридж ответил не сразу. Он словно погрузился в размышления. Затем он испустил глухой скорбный смешок — жуткий звук, что-то вроде последнего хрипа издыхающего лося.

— Абсолютно незнакомого, расскажи своей прапрабабке! — отозвался он со свойственной ему безапелляционностью. — А ты знаешь, кого там сейчас запрягают?

— Так кого?

— Тедди Уикса.

— Тедди Уикса? Господи Боже! — вскричал я. — Да неужели?

И пяти лет как не бывало.

Свой великий план Укридж развил в итальянском ресторане Баролини на Бик-стрит. Баролини был любимым оазисом нашей небольшой компании убежденных борцов за место под солнцем в те дни, когда человеколюбивые содержатели ресторанов в Сохо имели обыкновение подавать обед из четырех блюд и кофе за полтора шиллинга. В тот вечер там, кроме Укриджа и меня, присутствовали Тедди Уикс, актер, как раз вернувшийся после шестинедельных гастролей с труппой третьего разряда, игравшей «Всего лишь продавщицу»; Виктор Бимиш, художник, создатель «Пианиста без забот», талантливого рисунка, который украшал рекламные страницы «Пиккадилли мэгэзин»; Бертрам Фокс, автор «Пепла покаяния» и других пропадающих втуне киносценариев, а еще Роберт Данхилл, который, будучи служащим Новоазиатского банка с окладом в восемьдесят фунтов годовых, вносил в нашу компанию практичный здравомыслящий коммерческий элемент. Как обычно, Тедди Уикс ухватил разговор за шиворот и в очередной раз рассказывал нам, как он блистал и как жестоко обходится с ним злокозненная судьба.

Описывать Тедди Уикса никакой надобности нет. Под другим более благозвучным именем он уже давно жутко намозолил глаза своей внешностью всем, кто листает иллюстрированные еженедельники. Тогда он был тошнотворно красивым молодым человеком с теми же покоряющими глазами, подвижным ртом и волнистыми как шифер волосами, которые столь пленяют публику в наши дни. И тем не менее на том этапе своей карьеры он транжирил себя в третьеразрядных бродячих труппах. Он объяснял это — как и Укридж был склонен объяснять свои неудачи — отсутствием исходного капитала.

— У меня есть все! — воинственно заявил он, подчеркивая свои утверждения стуком кофейной ложечки. — Наружность, талант, обаяние, чудесный сценический голос — ну, все. Мне не хватает только шанса. А он мне не представится потому, что мне нечего надеть. Директора театров все на один лад и никогда не заглядывают глубже внешности, никогда не дают себе труда узнать, не гений ли перед ними. Судят о нем только по одежде. Будь мне по карману заказать пару костюмов портному на Корк-стрит, а штиблеты — Мойкоффу, а не покупать их готовыми и подержанными у «Братьев Мозес», да если бы мне удалось обзавестись приличной шляпой, по-настоящему пристойными гетрами и золотым портсигаром, причем всем этим одновременно, я мог бы войти в кабинет директора любого лондонского театра и подписать контракт на вест-эндский спектакль хоть завтра же.

И вот тут-то к нам присоединился Фредди Лант. Фредди, как и Роберт Данхилл, был будущим финансовым магнатом и ревностным завсегдатаем Баролини. И мы вдруг спохватились, что давненько не видели его здесь. И осведомились о причине подобного пренебрежения.

— Я провалялся в постели, — ответил Фредди, — больше двух недель.

Такое признание навлекло на него суровое неодобрение Укриджа. Этот великий человек принципиально не вставал с постели ранее полудня, и был случай, когда небрежно брошенная спичка прожгла дырку в его единственных брюках и продержала его между простынями сорок восемь часов; однако лень столь величественного масштаба глубоко его шокировала.

— Лентяй и шалопай, — сказал он сурово. — Позволяешь золотым часам своей юности пропадать втуне, вместо того чтобы трудиться не покладая рук и приобретать репутацию.

Фредди заявил, что подобное обвинение глубоко несправедливо.

— Я стал жертвой несчастного случая, — объяснил он. — Упал с велосипеда и растянул лодыжку.

— Не повезло, — был наш общий вердикт.

— Ну, это как посмотреть, — сказал Фредди. — Отдохнуть совсем не помешало. Ну, и конечно пятерочка.

— Что еще за пятерочка?

— Я получил пяток фунтов от «Еженедельного велосипедиста» за то, что растянул лодыжку.

— Ты… что-о?! — вскричал Укридж, взволнованный до недр души (как и всегда) рассказом о шальных деньгах. — Сидишь вот тут и говоришь мне, что какая-то чертова газетенка уплатила тебе пять фунтов, потому что ты растянул лодыжку? Опомнись, старый конь. Такого не бывает.

— Но это правда.

— А ты можешь предъявить мне эту пятерку?

— Нет, потому что я ее предъявлю, а ты сразу заберешь ее взаймы.

На этот выпад ниже пояса Укридж ответил исполненным достоинства молчанием.

— И они уплатят пятерку всякому, кто растянет лодыжку? — спросил он, не отвлекаясь от главной темы.

— Да. Если он подписчик.

— Так я и знал, что без подвоха тут не обошлось, — мрачно сказал Укридж.

— Сейчас многие еженедельники пускают в ход этот приемчик, — продолжал Фредди. — Подписываешься на год и получаешь право на страховку при несчастном случае.

Мы живо заинтересовались. Это же было в те дни, когда ежедневные лондонские газеты еще не вступили в бешеную конкуренцию друг с другом в деле страхования и не начали предлагать княжеские подкупы гражданам страны, чтобы они безмерно разбогатели, сломав шею. Теперь газеты платят до двух тысяч фунтов за труп без подделки и пять фунтов в неделю за какой-нибудь ничтожный вывих позвоночника. Но в то время идея была совсем свежей и очень привлекательной.

— И сколько же этих грязных листков выплачивают такие страховки? — осведомился Укридж. Блеск в его глазах свидетельствовал, что великий мозг уже жужжит, как динамо-машина. — С десяток наберется?

— Думаю, что так. Конечно, не меньше десяти.

— Значит, типчик, который подпишется на них на все, а потом растянет лодыжку, получит пятьдесят фунтов? — заключил Укридж проницательно.

— И даже больше, если повреждение серьезнее, — заявил Фредди, эксперт в подобных вопросах.

Воротничок Укриджа спрыгнул с запонки, а его пенсне пьяно зашаталось. Он повернулся к нам.

— Сколько денег, типусы, вы способны собрать? — спросил он грозно.

— А зачем они тебе? — осведомился Роберт Данхилл с банкирской предусмотрительностью.

— Дорогой мой старый конь, неужели ты не видишь? Кошки-мышки, да ведь это же идея века. Провалиться мне, плана, сулящего подобные проценты, еще никто не разрабатывал. Соберем нужную сумму и подпишемся на каждую из этих чертовых газетенок.

— И что толку? — сказал Данхилл с холодным отсутствием энтузиазма.

Банковских клерков дрессируют подавлять эмоции, чтобы, став управляющими, они отказывали в кредитах, не моргнув и глазом.

— Крайне маловероятно, чтобы с кем-либо из нас произошел несчастный случай, а тогда деньги будут выброшены на ветер.

— Великий Боже, ослиная ты башка, — презрительно фыркнул Укридж, — не думаешь же ты, что я собираюсь пустить это на самотек? Слушайте! Суть плана такова: мы подписываемся на все эти газеты, потом тянем жребий, и типус, которому достанется роковая карта или там что-нибудь другое роковое, идет прогуляться, ломает ногу и заграбастывает добычу, мы делим ее на всех и начинаем купаться в роскоши. Это ведь обернется многими и многими сотнями фунтов.

Последовало долгое молчание. Нарушил его Данхилл, чей ум отличался скорее увесистостью, чем гибкостью.

— Ну, а если он не сумеет сломать ногу?

— Кошки-мышки! — возмущенно вскричал Укридж. — Как-никак мы живем в двадцатом веке, имеем в своем распоряжении все новейшие достижения и возможности цивилизации, чтобы ломать ноги на каждом шагу, а ты задаешь такой дурацкий вопрос! Конечно, он сумеет сломать ногу. Любой осел способен сломать ногу. Это немножко слишком множко! Мы все инфернально на мели — лично я, если Фредди не сможет уделить мне чуток этой пятерочки до субботы, не знаю, как до нее дотяну. Нам всем до чертиков нужны деньги, и тем не менее, когда я выдвигаю этот чудотворный план разжиться сотней-другой, ты, вместо того чтобы завилять хвостом перед моей молниеносной находчивостью, рассиживаешься здесь и выискиваешь возражения. Это не тот дух. Не тот дух, который ведет к победе.

— Если ты на такой мели, — возразил Данхилл, — как ты намерен внести свою долю?

Страдальческий почти ошеломленный взгляд появился в глазах Укриджа. Он смотрел на Данхилла сквозь свое лопоухое пенсне, как человек, решающий, верить ли своим ушам.

— Я? — вскричал он. — Я? Мне это нравится! Надо же! Да провалиться мне, если, черт побери, в мире есть какая-никакая справедливость, если есть хоть искра порядочности и доброжелательности в ваших чертовых сердцах, так вы, мнилось мне, могли бы взять меня в долю за выдвижение идеи! Немножко слишком множко. Я вношу свой мозг, а ты хочешь, чтобы я, кроме того, выкашлянул бы еще и наличность? Кошки-мышки, такого я не ожидал. Это меня ранит, черт побери! Да если бы кто-нибудь сказал мне, что старый друг…

— Ну ладно-ладно, — сказал Роберт Данхилл. — Ладно, ладно, ладно. Но одно я тебе скажу. Если ты вытянешь жребий ломать ногу, это будет самый счастливый день в моей жизни.

— А вот и не вытяну, — сказал Укридж. — Что-то шепчет мне, что не вытяну.

И не вытянул. Когда в торжественной тишине, нарушаемой только звуками дальнего переругивания официанта с поваром через переговорную трубу, мы завершили жеребьевку, перст судьбы указал на Тедди Уикса.

Полагаю, что даже в весенние деньки Юности, когда сломанные руки-ноги больше смахивают на пустяки, чем в зрелые годы, все-таки не такое уж блаженство гулять по улицам и стараться навлечь на себя несчастный случай. В подобных обстоятельствах мысль о том, что ты таким образом принесешь пользу своим друзьям, служит не слишком большим утешением. Тедди Уикса она, казалось, не утешала вовсе. То, что он не очень склонен жертвовать собой ради общественного блага, становилось все более очевидным — день проходил за днем и находил его по-прежнему целым и невредимым. Укридж, когда он зашел ко мне обсудить положение дел, был явно встревожен. Он рухнул в кресло у стола, за которым я приступал к моему скромному завтраку, и, выпив половину моего кофе, глубоко вздохнул.

— Провалиться мне, — простонал он, — как тут не утратить веру в людей? Я перенапрягаю свой мозг, изыскивая планы, чтобы обеспечить всех нас кое-какими деньжатами именно в тот момент, когда мы особенно в них нуждаемся, и, когда натыкаюсь на, возможно, простейшую и все-таки замечательнейшую идею нашего времени, этот типчик Уикс подводит меня, увиливая от своего прямого долга. Таково уж мое везение, что жребий вытянула подобная мокрица. А хуже всего, малышок, что, поставив на него, мы уже ничего изменить не можем. Собрать достаточную сумму, чтобы подписать на год кого-то еще, нам не в подъем. Остается Уикс и только Уикс.

— Думаю, нам следует дать ему время.

— Так он и говорит, — проворчал Укридж, угрюмо отправляя в рот жареный хлебец. — Он говорит, что не знает, как к этому приступить. Послушать его, так можно подумать, будто вляпывание в пустяковый несчастненький случай это такое сложное и тонкое дело, что оно требует годы и годы изучения, а потом — специальной подготовки. Тогда как шестилетний ребенок способен все устроить за пять минут одной левой. Этот типчик просто инфернально дотошен. Даешь дельные советы, и вместо того, чтобы принять их в разумном духе сотрудничества, он всякий раз отбрыкивается с помощью нелепых возражений. Он чертовски разборчив. Когда мы прогуливались вчера вечером, то повстречали парочку сцепившихся землекопов. Славные дюжие ребята! Любой мог бы уложить его в больницу на месяц. Я сказал, чтобы он вмешался и начал их расцеплять, а он отвечает: нет, это частный спор и его не касается, так что он не чувствует себя вправе вмешиваться. Педантизм, вот как я это называю. Так что, малышок, этот типчик — трость надломленная, как сказано в Библии. Трус. Мы допустили промашку, вообще разрешив ему участвовать в жеребьевке. Могли бы сообразить, что от такого типчика результатов не добьешься. Ни совести, ни esprit de corp.[2] Ни малейшего побуждения ударить пальцем о палец ради блага общества. А мармелада у тебя больше нет, малышок?

— Нет.

— Тогда я пошел, — сказал Укридж мрачно. — Полагаю, — добавил он, задержавшись у двери, — ты не можешь ссудить меня пятью шиллингами?

— И как ты только догадался!

— Тогда я тебе вот что скажу, — объявил Укридж, всегда справедливый и рассудительный. — Можешь вечером угостить меня обедом. — Казалось, на миг этот счастливый компромисс его ободрил, но тут же он снова помрачнел. — Стоит мне подумать, — сказал он, — о всех деньгах, которые томятся в этом жалком слабодушном зайце и тщетно ждут своего освобождения, и я готов заплакать, малышок, будто дитя. Этот типчик мне никогда не нравился. У него дурной глаз, и он завивает волосы. Никогда не доверяй типчикам, которые завивают волосы, старый конь.

Укридж был отнюдь не одинок в своем пессимизме. Через две недели, когда с Тедди Уиксом не приключилось ничего хуже легкого насморка, от которого он избавился за два-три дня, его расстроенные коллеги по Синдикату пришли к единодушному мнению, что положение становится отчаянным. Не было и намека хоть на малейшую прибыль с колоссального капитала, вложенного в него нами, а ведь надо было покупать еду, платить квартирным хозяйкам и приобретать разумный запас табака. При таких обстоятельствах чтение утренней газеты ввергало в неизбывную тоску.

Повсюду в обитаемом мире каждый день, как давал понять хорошо осведомленный листок, несчастные случаи приключались буквально со всеми ныне живущими его обитателями за исключением Тедди Уикса. Фермеры в Миннесоте запутывались в жнейках, крестьян в Индии препарировали крокодилы, железные балки ежечасно срывались с небоскребов на головы граждан во всех городах от Филадельфии до Сан-Франциско, а от пищевых отравлений не страдали только люди, которые падали с обрывов, разбивали авто об стены, проваливались в канализационные колодцы или полагались на недостоверные сведения о том, что пистолет не заряжен. Создавалось впечатление, что среди этих повальных бедствий только Тедди Уикс один-одинешенек расхаживает целый и невредимый и пышет здоровьем. Короче говоря, сложилось одно из тех мрачных, ироничных, серых, безнадежных положений, которые обожают описывать русские романисты, и совесть не позволила мне упрекнуть Укриджа за то, что он принял действенные меры для выхода из кризиса. Я сожалел только о том, что редкое невезение воспрепятствовало исполнению превосходнейшего плана.

Первое предупреждение, что он попытался ускорить события, я получил, когда мы с ним как-то вечером прогуливались по Кингз-роуд и он увлек меня на Маркхем-плейс, унылую заводь, где он одно время квартировал.

— Это еще зачем? — осведомился я, так как всегда недолюбливал указанное место.

— Тут живет Тедди Уикс, — сказал Укридж. — В моей прежней квартире.

Я не понял, в чем состояла магия этого факта. Каждый день я все более скорбел, что у меня хватило глупости вложить столь необходимые деньги в предприятие, подающее все признаки лопнувшего мыльного пузыря, а потому мои чувства к Тедди Уиксу полнились холодом и антипатией.

— Хочу узнать, как он и что.

— Узнать, как он и что? Но почему?

— Ну, дело в том, малышок, что, по-моему, его покусала собака.

— С чего ты взял?

— Не знаю, — произнес Укридж мечтательно. — Просто почему-то мне так кажется. Сам знаешь, как вдруг приходит в голову что-нибудь эдакое да и застревает там.

Даже предвкушение столь чудесного события было настолько упоительным, что я на некоторое время онемел. В каждом из десяти органов печати, в которые мы вложили свой капитал, собачьи укусы особенно рекомендовались в качестве первой необходимости для любого подписчика. Они занимали среднюю позицию в списке доходных несчастных случаев. Ниже сломанного ребра или перелома малой берцовой кости, но дороже вросшего ногтя. Я радостно упивался картиной, воспоследовавшей из слов Укриджа, как вдруг громкое восклицание вернуло меня с эмпиреев к реальной жизни. И моим глазам предстало омерзительнейшее зрелище. По улице к нам неторопливо приближалась знакомая-презнакомая фигура Тедди Уикса, и одного взгляда на его элегантный экстерьер было достаточно, чтобы нам стало ясно, что наши надежды воздвигались на песке. Нет, к этому человеку не приложил зубов даже тойтерьер.

— Привет, ребятки! — сказал Тедди Уикс.

— Привет, — тупо отозвались мы.

— Я тороплюсь, — сказал Тедди Уикс. — Бегу за врачом.

— За врачом?

— Ну, да. Бедный Виктор Бимиш. Его покусала собака.

Мы с Укриджем переглянулись. Казалось, Судьбе приспичило играть с нами. Что толку, что какая-то собака покусала Виктора Бимиша? Что толку, покусай Виктора Бимиша хоть сотня собак? Собакопокусанный Виктор Бимиш не имел ни малейшей рыночной стоимости.

— Вы ведь знаете свирепого пса моей квартирной хозяйки, — сказал Тедди Уикс, — который всегда выскакивает во дворищ и лает на людей, приближающихся к двери? (Я тут же вспомнил огромного беспородного кобеля с бешеными глазами и сверкающими клыками, которому очень не помешало бы подстричься. Однажды я повстречался с ним на улице, когда навещал Укриджа, и от горькой судьбы Виктора Бимиша меня избавило только присутствие Укриджа, близко с ним знакомого, не говоря уж о том, что все псы ему братья.)

— Каким-то образом, — продолжал Тедди Уикс, — сегодня вечером он забрался ко мне в спальню. И поджидал там, когда я вернулся. Со мной был Бимиш, и животное ухватило его за ногу, едва я открыл дверь.

— А почему оно не ухватило тебя? — скорбно осведомился Укридж.

— Я одного не понимаю, — сказал Тедди Уикс, — каким образом зверюга оказался у меня в комнате? Кто-то должен был запереть его там. Все это очень и очень таинственно.

— Почему он не ухватил тебя? — вторично осведомился Укридж.

— Ну, пока пес кусал Бимша, я сумел забраться на гардероб, — сказал Тедди Уикс. — А потом пришла моя хозяйка и увела его. Но я не могу болтать тут с вами. Я должен бежать за врачом.

Мы молча взирали ему вслед, когда он упорхнул дальше по улице. И заметили, с какой предусмотрительностью он остановился на углу и огляделся, прежде чем перейти улицу, и как осторожно попятился, пропуская несущийся мимо грузовик.

— Нет, ты слышал? — сказал Укридж сквозь зубы. — Он влез на гардероб!

— Да.

— И ты видел, как он увильнул от этого достойного грузовика?

— Да.

— Что-то надо делать, — твердо сказал Укридж. — Этому человеку необходимо напомнить о его обязательствах.

На следующий день Тедди Уикса посетила делегация.

От нашего имени выступал Укридж, и он перешел к делу с похвальной прямолинейностью.

— Так как же? — спросил Укридж.

— Что как же? — нервно парировал Тедди Уикс, избегая его укоризненных глаз.

— Когда же дело сдвинется с места?

— А! Ты про несчастные случаи?

— Да.

— Ну, я это обдумывал, — сказал Тедди Уикс.

Укридж плотнее запахнул свой макинтош, который носил и дома, и на улице, причем в любую погоду. В этом движении было что-то от римского сенатора, готового изобличить врага государства. Именно так должен был завернуться в свою тогу Цицерон, пока набирал дыхание, чтобы обрушиться на Клодия. Несколько секунд он поиграл с проволочкой от шипучки, которая удерживала его пенсне на положенном месте, и безуспешно попытался пристегнуть воротничок к запонке под затылком. Когда Укриджем овладевали сильные чувства, его воротничок обретал прыгучесть, с которой не могла совладать ни одна запонка.

— Да, тебе давно уже пора подумать об этом, — сурово прогремел он.

Мы одобрительно поерзали на своих стульях — все, кроме Виктора Бимиша, который не пожелал сесть и прислонился к каминной полке.

— Провалиться мне, тебе давно было пора заняться обдумыванием. Отдаешь ли ты себе отчет, что мы вложили в тебя колоссальную сумму на четко обозначенном условии, что можем положиться на тебя и получить немедленные результаты? Неужели мы должны прийти к выводу, будто ты такой слабак и так тонок в кишках, что помышляешь уклониться от долга чести? Мы были лучшего мнения о тебе, Уикс. Мы-то считали тебя предприимчивым, кристальнодушным стопроцентным высокопробным мужчиной с тяжелыми кулаками, готовым стоять за своих друзей до последнего.

— Да, но…

— Любой типчик, сколько-нибудь лояльный и понимающий, как важно это для остальных, уже давным-давно бросился бы искать способ для выполнения своего обязательства. Ты же нарочито упускаешь все подвертывающиеся тебе возможности. Только вчера я видел, как ты попятился, когда шаг вперед посодействовал бы грузовику наскочить на тебя.

— Ну, позволить грузовику наскочить на себя не так-то легко.

— Вздор! Для этого нужна чуточка решимости, и все. Дай волю воображению, наконец. Постарайся вообразить, что ребенок упал с тротуара — маленький златокудрый ребенок, — сказал Укридж, растроганный до глубины души. — И чертовски огромное такси или там еще что-нибудь уже совсем близко. Мать дитяти беспомощно стоит на тротуаре, заломив руки в агонии. «Черт дери! — кричит она, — неужто никто не хочет спасти мое сокровище?» — «Да, клянусь дьяволом, — кричишь ты, — я хочу!» И ты прыгаешь на мостовую, и все завершается в один момент. Не понимаю, почему ты кочевряжишься.

— Да, но… — сказал Тедди Уикс.

— Более того, мне говорили, что боли никакой. Тупой удар, и все.

— Кто тебе это говорил?

— Не помню. Кто-то там.

— Можешь передать ему от меня, что он осел, — с раздражением сказал Тедди Уикс.

— Ну ладно. Если ты против того, чтобы тебя переехал грузовик, найдется множество других способов. Но, провалиться мне, предлагать их бесполезно. Ты словно бы совсем лишен предприимчивости. Вчера, после того как я ценой огромных усилий поместил в твою комнату собаку — собаку, которая все сама за тебя могла сделать, — тебе было достаточно просто стоять на месте. И что происходит? Ты сигаешь на…

Его перебил Виктор Бимиш голосом хриплым от наплыва чувств:

— Значит, это ты подсунул туда чертова пса?

— А? — сказал Укридж. — Ну да. Но мы можем побеседовать об этом по душам позднее, — торопливо продолжал он. — Вопрос в данный момент заключается в том, каким образом нам убедить этого бесхребетного червяка получить для нас страховку. Черт меня побери, ты мог бы сообразить…

— Я могу только сказать… — горячо начал Виктор Бимиш.

— Да-да, — сказал Укридж, — как-нибудь в другой раз. А сейчас нельзя отвлекаться, малышок. Я говорил о том, — возобновил он свою речь, — что, по моему представлению, ты будешь пыхтеть от нетерпения выполнить свои обязательства ради себя же самого. Ты же все время ноешь, что тебе не во что одеться, чтобы заинтересовать театральных директоров. Подумай обо всем, что ты сможешь накупить на свою долю, едва соберешься с духом и доведешь дело до конца. Подумай о костюмах, штиблетах, шляпах, гетрах. Ты все время бубнишь про свою чертову карьеру, про то, что тебе требуются только элегантные шмотки, чтобы зацапать главную роль в вест-эндском спектакле. Так вот он — твой шанс заполучить их.

Его красноречие не пропало втуне. В глазах Тедди Уикса появился жаждущий взгляд — такой взгляд, какой мог появиться в глазах Моисея на вершине Фасги, откуда ему открылся вид на Землю обетованную. Он тяжело вздохнул. Было видно, что мысленно он идет по Корк-стрит, сопоставляя достоинства знаменитых портных.

— Вот что я предлагаю, — внезапно сказал он. — Бесполезно просить меня пойти на это в здравом уме и твердой памяти. Я на такое просто не способен. Нервы сдают. Но если, ребятки, вы угостите меня вечером обедом с шампанским — много-много шампанского! — то, думается, оно меня достаточно взбодрит.

Тягостное молчание воцарилось в комнате. Шампанское! Слово это прозвучало, как похоронный звон.

— Как мы сможем позволить себе шампанское? — сказал Виктор Бимиш.

— Либо так, либо никак, — сказал Тедди Уикс. — Решать вам.

— Джентльмены, — сказал Укридж, — совершенно очевидно, что предприятие нуждается в дополнительном капитале. Так как насчет него, старые кони? Давайте сплотимся в откровенном деловом карты на стол духе и поглядим, что можно сделать. Я могу заручиться десятью шиллингами.

— Что! — вскричало все собравшееся общество в изумлении. — Это как же?

— Заложу банджо.

— Но у тебя нет банджо!

— Бесспорно, но у Джорджа Таппера есть, и я знаю, где он его хранит.

После такого бодрящего начала взносы потекли рекой. Я пожертвовал портсигар, Бертрам Фокс решил, что его хозяйка потерпит с платой за квартиру еще месяц, у Роберта Данхилла имелся в Кенсингтоне дядюшка, который, мнилось ему, при правильном подходе может расщедриться на фунт, а Виктор Бимиш сказал, что, если заказчик «Пианиста Без Забот» проявит себя последним скупердяем и откажется авансировать пять шиллингов в счет будущих рисунков, значит, он горько в нем ошибается. Короче говоря, за несколько минут молниеносный сбор средств принес внушительную общую сумму в два фунта шесть шиллингов, и мы спросили Тедди Уикса, сможет ли он адекватно подбодриться в пределах этой суммы.

— Попытаюсь, — сказал Тедди Уикс.

И вот, памятуя, что эта превосходная харчевня подает шампанское по восемь шиллингов квартовая бутылка, мы договорились встретиться в семь у Баролини.

Если рассматривать обед для подбадривания Тедди Уикса как светское мероприятие, то он решительно не удался. Мне кажется, он стал для нас испытанием почти с самого начала. И причиной было не столько то обстоятельство, что Тедди упивался восьмишиллинговым шампанским Баролини, мы же из-за ограниченности наличных были вынуждены довольствоваться самыми плебейскими напитками. Нет, приятность мероприятия портило воздействие, которое это пойло оказало на Тедди. Что было составной частью шампанского, которое поставлялось Баролини и предлагалось почтенной публике, то есть тем, кто был настолько бесшабашен, что пил его за восемь шиллингов бутылка, остается тайной между его творцом и Творцом этого творца. Но, как бы то ни было, трех бокалов оказалось достаточно, чтобы преобразить Тедди Уикса из кроткого и почти елейного молодого человека в воинственного задиралу.

Он перессорился со всеми нами. За супом он громил мнения Виктора Бимиша касательно искусства; за рыбой он высмеял точку зрения Бертрама Фокса на будущность кино, а к тому времени, когда были поданы куриные ножки с салатом из одуванчиков (или, как утверждали некоторые, — с салатом из шпагата, мнения тут разошлись), адское пойло довело его до того, что он начал пенять Укриджу за растранжириваемую попусту жизнь и уговаривать голосом, слышным на той стороне улицы, немедленно приступить к поискам работы, чтобы обрести достаточно самоуважения, дабы впредь он мог смотреть на себя в зеркало без содроганий. Впрочем, добавил Тедди Уикс с оскорбительностью, которую мы все сочли неуместной, тут никакое самоуважение ничего не изменит.

Высказавшись так, он властно потребовал еще одну кварту за восемь шиллингов.

Мы скорбно переглядывались. Какой благой ни была цель, ради которой нам приходилось сносить все это, факт оставался фактом — сносить это было очень нелегко. Но меркантильные соображения вынуждали нас молчать. Мы понимали, что этот вечер принадлежит Тедди Уиксу и что его следует ублажать. Виктор Бимиш кротко сказал, что Тедди прояснил многие моменты, которые давно ставили его в тупик. Бертрам Фокс согласился, что предсказания Тедди относительно будущего крупных планов имеют за собой. И даже Укридж, чья гордая душа была прожжена до самого основания личностями, которые позволил себе вышеуказанный Тедди Уикс, обещал принять его проповедь к сердцу и последовать ей в ближайший же удобный момент.

— Не то поберегись! — воинственно сказал Тедди, откусывая кончик одной из лучших сигар, предлагаемых Баролини. — И еще одно: чтоб я больше не слышал, что ты приходишь и лямзишь чужие носки.

— Хорошо, малыш, — смиренно сказал Укридж.

— Если на свете есть тип, которого я презираю, — сказал Тедди, вперяя налитые кровью глаза в преступника, — так это носколямзер… лямзеноскер… то есть… ну, вы знаете, о чем я.

Мы поспешили заверить его, что знаем, о чем он, и он погрузился в летаргический ступор, из которого вышел через три четверти часа и возвестил, что не знает, о чем мы себе думаем, а он уходит. Мы сказали, что мы тоже уходим, уплатили по счету и ушли.

Негодование Тедди Уикса, когда он обнаружил, что мы сгрудились вокруг него на тротуаре перед рестораном, было жарким, и он выразил его со всей силой. Среди всего прочего он сказал — что было заведомой ложью, — будто у него есть репутация в Сохо, которую он должен оберегать.

— Все в ажуре, Тедди, старый конь, — обезоруживающе сказал Укридж. — Мы просто подумали, что тебе будет приятно находиться в кругу друзей, когда ты его осуществишь.

— Осуществлю? Что осуществлю?

— Так несчастный же случай.

Тедди Уикс испепелил его взглядом. Затем в его настроении, видимо, произошла разительная перемена, и он разразился добродушным хохотом.

— Надо же вообразить такую глупость! — весело вскричал он. — Никакого несчастного случая со мной не произойдет. Вы же не могли всерьез поверить, будто я действительно собирался подвергнуть себя несчастному случаю, а? Я просто пошутил. — Затем после новой разительной перемены настроения он словно бы стал жертвой неизбывной печали. Нежно погладил плечо Укриджа, и по его щеке прокатилась слеза. — Просто пошутил, — повторил он. — Вы же не обидитесь на шутку, правда? — сказал он умоляюще. — Вы же любите мои шутки, верно? Только шутка и ничего больше. Про несчастный случай я и не думал вовсе. Просто решил накрыть вас на обед. — Веселая сторона случившегося тут же развеяла его печаль. — Смешнее я в жизни ничего не слышал, — объяснил он благодушно. — Не несчастный случай, а обед. Обеденный случай, случай обеда, — добавил он, доводя до нашего сведения свою мысль. — Ну, спокойной ночи всем-всем, — сказал он бодро и, ступив с тротуара на банановую кожуру, был тут же отброшен на десять шагов проезжавшим мимо грузовиком.

— Два ребра и рука, — сказал врач пять минут спустя, дирижируя уборкой тела с мостовой. — Поосторожней с носилками!

Прошло две недели прежде, чем власти придержащие больницы Чаринг-Кросс сообщили нам, что пациент в состоянии принимать посетителей. Пущенная по кругу шляпа обеспечила цену корзиночки с фруктами, и акционеры поручили Укриджу и мне доставить ее с приветом и соболезнованиями от них всех.

— Привет! — сказали мы вполголоса, как и положено у одра страдания, когда нас наконец допустили к нему.

— Прошу садиться, джентльмены, — ответствовал страдалец.

Должен сознаться, что даже в этот первый миг я ощутил легкое удивление. Не в привычке Тедди Уикса было называть нас джентльменами. Укридж, однако, ничего странного не заметил.

— Ну-ну-ну, — сказал он ободряюще. — И как мы себя чувствуем, малышок? Мы принесли тебе кое-какие фруктики.

— Мое выздоровление продвигается превосходно, — ответил Тедди Уикс все в той же неестественной велеречивой манере, из-за которой его первая реплика привела меня в недоумение. — И мне следует сказать, что, по моему мнению, у Англии есть все основания гордиться чуткостью и предприимчивостью ее замечательных органов печати. Превосходный материал для чтения, изобретательность разнообразных конкурсов, а главное — дух прогресса, плодом которого явился план страхования. Он вообще выше всяких похвал. Вы это записали? — осведомился он.

Укридж и я посмотрели друг на друга. Нам сказали, что Тедди практически обрел нормальную ясность мысли, но это смахивало на горячечный бред.

— А что нам следовало записать, старый конь? — мягко спросил Укридж.

Тедди Уикс словно бы изумился:

— Разве вы не репортеры?

— То есть как — репортеры?

— Я думал, вас прислал один из тех еженедельников, которые выплачивают мне страховку, и вам поручено взять у меня интервью.

Укридж и я обменялись еще одним взглядом. На этот раз встревоженным. Полагаю, что черное предчувствие уже начало простирать над нами свою тень.

— Ты же меня помнишь, Тедди, старый конь? — обеспокоенно осведомился Укридж.

Тедди Уикс сдвинул брови, страдальчески сосредоточиваясь.

— Ну да, конечно! — сказал он наконец. — Вы же Укридж, ведь верно?

— Вот-вот, Укридж.

— Ну, конечно, Укридж!

— Да. Укридж. Странно, что ты меня забыл!

— Да, — сказал Тедди Уикс. — Следствие шока, который меня поразил, когда эта махина меня сбила. Полагаю, меня стукнуло по голове. В результате моя память закапризничала. Здешние врачи страшно заинтересовались. Говорят, что случай просто уникальный. Некоторые вещи я помню отлично, а касательно других моя память не сохранила ровнехонько ничего.

— Но, послушай, старый конь, — произнес Укридж дрожащим голосом, — про страховку же ты не забыл?

— Нет-нет, это я помню.

Укридж облегченно перевел дух.

— Я подписан на ряд еженедельных газет, — продолжал Тедди Уикс. — И теперь они выплачивают мне страховые деньги.

— Да-да, старый конь, — вскричал Укридж, — но я имел в виду, помнишь ли ты про Синдикат?

Тедди Уикс поднял брови:

— Синдикат? Какой Синдикат?

— Ну, когда мы собрались вместе, и собрали деньги для подписки на эти еженедельники, и бросили жребий, кто из нас пойдет и нарвется на несчастный случай, а потом соберет денежки. И жребий выпал тебе, разве ты не помнишь?

Крайнее изумление — к тому же возмущенное изумление — отразилось на лице Тедди Уикса. Он выглядел донельзя шокированным.

— Безусловно, ничего подобного я решительно не помню, — сказал он негодующе. — Не могу себе представить, чтобы я дал согласие принять участие в том, что, по вашим же собственным словам, представляет собой преступный сговор с целью получения денег под ложным предлогом от ряда еженедельных газет.

— Но, малышок…

— Однако, — сказал Тедди Уикс, — если эта история содержит крупицу истины, без сомнения, у вас имеется документальное тому подтверждение.

Укридж посмотрел на меня. Я посмотрел на Укриджа. Наступило долгое молчание.

— Концы рубим, старый конь? — сказал Укридж скорбно. — Оставаться тут смысла нет.

— Да, — ответил я с такой же печалью. — Пошли.

— Рад был повидать вас, — сказал Тедди Уикс, — и спасибо за фрукты.

Когда я в следующий раз увидел этого типа, он выходил из театральной конторы в Хеймаркете. На нем была новехонькая фетровая шляпа, жемчужно-серая, гетры ей в тон и новый голубой костюм из тонкой шерсти элегантнейшего покроя с еле заметной красной искрой. Вид у него был торжествующий, и, когда я проходил мимо, он извлек из кармана золотой портсигар.

Вскоре после этого, если вы помните, Тедди Уикс имел шумный успех в роли молодого героя-любовника на сцене «Аполлона» и начал свою головокружительную карьеру кумира публики.

Внутри церкви орган разразился знакомыми звуками «Свадебного марша». Причетник распахнул двери. Пять кухарок перестали обмениваться воспоминаниями о других бракосочетаниях куда шикарнее, к каковым им удалось приобщиться. Фотографы подняли свои фотоаппараты. Уличный торговец продвинул свою тачку с овощами на шаг вперед. Растрепанный и небритый субъект рядом со мной неодобрительно буркнул:

— Трутни праздные!

Из церкви появилось воплощение красоты, держа под руку еще одно воплощение, но не совсем красоты.

Нельзя отрицать, что Тедди Уикс выглядел чрезвычайно эффектно. Он стал даже красивей, чем прежде. Его великолепно завитые волосы сияли под солнцем, большие глаза лучились, гибкой фигуре, облаченной в безупречные фрак и брюки, позавидовал бы сам Аполлон. Однако новобрачная чем-то наводила на мысль, что Тедди женился на деньгах. Они остановились в дверях, и фотографы засуетились.

— У тебя найдется шиллинг, малышок? — тихим ровным голосом сказал Укридж.

— Зачем тебе понадобился шиллинг?

— Старый конь, — сказал Укридж сквозь зубы, — крайне и жизненно важно, чтобы у меня был шиллинг здесь и сейчас.

Я протянул искомую монету. Укридж повернулся к растрепанному субъекту, и я заметил, что он держит в руке внушительный помидор, сочной и перезрелой наружности.

— Не хотите ли заработать шиллинг? — спросил Укридж.

— Хочу ли! — ответил растрепанный субъект.

Укридж перешел на хриплый шепот.

Фотографы завершили свои приготовления. Тедди Уикс откинул голову с тем благородным величием, которое завоевало ему столько женских сердец, и выставил напоказ свои прославленные зубы. Кухарки вполголоса отпускали нелестные замечания по адресу новобрачной.

— Прошу приготовиться, — сказал один из фотографов.

Над головами толпы, пущенный твердой рукой, просвистел большой сочный помидор. Он разорвался, как шрапнель, между выразительными глазами Тедди Уикса, затянув их багряной пеленой. Он окропил воротнички Тедди Уикса, он закапал фрак Тедди Уикса. А растрепанный субъект резко повернулся и зарысил по улице прочь.

Укридж сжал мой локоть. Его глаза были полны высокого удовлетворения.

— Рубим концы? — сказал Укридж.

Рука об руку мы неторопливо удалились, согреваемые приятным июньским солнцем.

Дебют Боевого Билсона

Я обнаружил, что с течением времени мне бывает все труднее припоминать точные обстоятельства своего первого знакомства с тем или иным человеком, поскольку в общем и целом я не претендую на обладание моментальной памятью, каковую легко приобрести, внеся плату за курсы по переписке, щедро рекламируемые в журналах. Тем не менее я могу заявить без малейших сомнений и колебаний, что индивид, впоследствии известный как Боевой Билсон, вошел в мою жизнь в половине четвертого в субботу десятого сентября два дня спустя после моего двадцать седьмого дня рождения. Ибо после первого моего взгляда на него дальнейшее фотографически запечатлелось на скрижалях моей памяти и хранится там, хотя вчерашний день с них уже стерся. Наша встреча не только была исполнена насыщенного драматизма, но и таила в себе что-то от последней соломинки, заключительной пращи или стрелы судьбы разящей, на которые сетовал принц Гамлет. Встреча эта словно бы завинчивала крышку на скорбях жизни.

Более недели все у меня шло наперекосяк. Я покинул Лондон более чем на неделю, повинуясь чувству долга, дабы погостить за городом у неблизких мне по духу родственников, а дождь все лил, и лил, и лил. Перед завтраком — семейные молитвы, и безик после обеда. На обратном пути в Лондон мой вагон изобиловал младенцами, поезд упрямо останавливался на каждой станции, а у меня не было никаких съестных припасов, кроме пакета с булочками. И когда наконец я вошел в свою квартиру на Эбери-стрит и поспешил в тихий уют гостиной, первое, что я увидел, открыв дверь, был могучий рыжий верзила, возлежащий на диване.

Когда я вошел, он не шевельнулся, так как спал, и точнее всего я выражу впечатление от его внушительного физического склада, сказав, что у меня не возникло ни малейшего желания его разбудить. Диван был небольшой, и он свисал с него во всех направлениях. Сломанный нос, а также челюсть подвизающегося на Диком Западе киногероя в момент, когда она выражает неколебимую решимость. Одна рука подсунута под затылок, другая свисает до пола, будто успевший окаменеть заблудший окорок. Я не знал, что он делает в моей гостиной, но, и страстно желая узнать это, предпочел не искать объяснений из первых рук. Что-то в нем словно предупреждало, что он принадлежит к тем людям, которые просыпаются с левой ноги. Я тихонечко прокрался вон и бесшумно спустился с лестницы, чтобы навести справки у Баулса, моего домохозяина.

— Сэр? — сказал Баулс сочным голосом экс-дворецкого, возникая из глубин в сопровождении густого запаха копченой трески.

— В моей комнате кто-то есть, — прошептал я.

— Так это, надо быть, мистер Укридж, сэр.

— И вовсе не надо, — ответил я с раздражением. У меня редко хватает духа возражать Баулсу, но это его утверждение было настолько далеко от истины, что промолчать я никак не мог. — Он огромный и рыжий.

— Друг мистера Укриджа, сэр. Он вчера присоединился здесь к мистеру Укриджу.

— То есть как это вчера присоединился здесь к мистеру Укриджу?

— Мистер Укридж занял ваши комнаты в ваше отсутствие, сэр, начиная с вечера после вашего отбытия. Я полагал, что с вашего одобрения. Он, если мне не изменяет память, сказал, что «все будет тип-топ».

По какой-то причине, которую я так и не сумел разгадать, с первой же встречи Баулс начал относиться к Укриджу как снисходительный отец к любимому отпрыску. И теперь он словно приносил мне поздравление с тем, что у меня есть друг, всегда готовый сплотиться вокруг и пробраться в мои комнаты, стоит мне уехать.

— Еще что-нибудь, сэр? — осведомился Баулс, тоскливо поглядев через плечо. Видимо, разлука с копченой треской его угнетала.

— Нет, — сказал я. — Э… нет. А когда вы ждете мистера Укриджа?

— Мистер Укридж поставил меня в известность, что он вернется к обеду, сэр. Если в его планах не произошло никаких перемен, то сейчас он на matinée[3] в мюзик-холле «Гейти».

Когда я добрался до «Гейти», зрители как раз начали расходиться. Я подождал на улице и вскоре был вознагражден зрелищем желтого макинтоша, проталкивающегося сквозь толпу.

— Приветик, малышок! — благодушно сказал Стэнли Фиверстоунхо Укридж. — Когда ты вернулся? Послушай, запомни-ка этот мотивчик, чтобы напомнить мне завтра, когда я наверняка его забуду. Значит, так. — Он встал как вкопанный в бушующем потоке пешеходов, закрыл глаза, вздернул подбородок и громким удручающим тенором разразился подобием тирольских йодлей. — Тамти-тамту-тамти, тум-тум-тум-тум, — закончил он. — А теперь, старый конь, можешь перевести меня через улицу в «Угольную яму» для краткого выпивона. Ну, и как ты провел время?

— Не важно, как я провел время. Кто этот тип, которого ты забыл у меня в гостиной?

— Рыжий типус?

— Великий Боже! Ведь даже ты не напихал их туда больше одного?

Укридж посмотрел на меня с легким огорчением.

— Мне не нравится этот тон, — сказал он, увлекая меня по ступенькам в «Угольную яму». — Провалиться мне, этот тон меня ранит, старый конь. Вот уж не думал, что ты станешь возражать, если твой лучший друг приклонит свою голову на твою подушку.

— Против твоей головы я не возражаю. То есть возражаю, но, полагаю, с ней мне придется примириться. Но когда ты начинаешь пускать жильцов…

— Закажи два светлых портвейна, малышок, — сказал Укридж, — и я все объясню. Я так и думал, что ты поинтересуешься. Дело вот в чем, — продолжал он, когда два светлых портвейна были поданы. — Этот типус обеспечит меня неиссякаемым богатством.

— Да, но не может ли он заняться этим не в моей гостиной?

— Ты меня знаешь, старый конь, — сказал Укридж, величаво прихлебывая. — Прозорливость, чутье, дальновидность. Мозг не знает передышек. Всегда творит идеи — бинг! — как озарение. Недавно я сидел в пивной в Челси и ел бутерброд с сыром. Тут входит типчик, заваленный драгоценностями. Заваленный, даю слово. Перстни на пальцах, а от булавки в галстуке хоть прикуривай сигару. Я навел справки и узнал, что он менеджер Тода Бингема.

— Что еще за Тод Бингем?

— Мой милый старый конь, ты не мог не слышать про Тода Бингема. Новый чемпион в среднем весе. Выиграл титул у Элфа Палмера пару недель назад. А этот типус, осыпанный богатством, его менеджер. Думается, он получает пятьдесят процентов от всего, что добывает Тод, а ты знаешь, какие призовые деньги платят чемпионам. Кроме того, выступления в мюзик-холлах, кино и так далее. Не вижу, почему мне по самым скромным подсчетам не загребать тысячи. Идея меня осенила через две секунды после того, как я узнал, кто он такой. И это было прямо-таки предопределением, ведь как раз в то утро мне стало известно, что как раз прибыл «Гиацинт».

Мне показалось, что он бредит. В моем скорбном измученном состоянии его манера изъясняться загадками меня раздражала.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я. — Что еще за «Гиацинт» и куда он прибыл?

— Возьми себя в руки, старый конь, — сказал Укридж с долготерпением человека, имеющего дело с малолетним дебилом. — Ты ведь не забыл «Гиацинт», грузовой пароходец, на котором я плавал года два назад. Я же тебе часто рассказывал про «Гиацинт». Так он вошел в Лондонский порт накануне того вечера, когда я увидел этого богатея, и я собирался днем побывать на нем, поболтать с ребятками. Типчик, которого ты нашел у себя дома, это один из кочегаров. Более приличную птичку трудно встретить. Не разговорчив, но сердце золотое. И когда мне сказали, кто этот обвешанный драгоценностями индивид, меня будто молнией ударило. Мне только надо убедить этого самого Билсона махать кулаками всерьез, стать его менеджером, и богатство мне обеспечено. Ведь это Билсон изобрел кулачные бои.

— Оно и видно.

— Чудесный типус! Он тебе понравится.

— Само собой. Чуть я его увидел, как сразу понял: он мне понравится.

— Нет, ты пойми, он никогда не затевает ссор. Чтобы он показал себя с наилучшей стороны, требуются уж не знаю какие провокации, но стоит ему начать — ух ты! Я видел, как в Марселе он очистил бар самым обворожительным образом. Бар, учти, до краев полный матросни и пожарных, и каждый способен свалить быка одним ударом. Их там было шестеро, и они молотили Билсона со всем усердием и задором, на какие были способны, но он просто предоставлял им отлетать в сторону, а сам продолжал заниматься своим делом. Это готовый чемпион, малышок, ни больше и ни меньше. Его и топором не прошибить, а стоит ему ударить кого-нибудь, как все местные гробовщики уже сцепляются из-за покойника. И просто поразительная удача: он ищет работу на берегу. Оказывается, полюбил официанточку в «Короне». В Кеннингтоне. Не ту, — во избежание недоразумений пояснил Укридж, — которая косит, а другую, Флосси. Девушку с желтыми волосами.

— С официантками «Короны» в Кеннингтоне я не знаком, — сказал я.

— Милые девочки, — отечески пояснил Укридж. — Так что все вышло тип-топ, понимаешь? Наши интересы совпали. Милый старый Билсон не то чтобы очень умен, но я за час или около того сумел втолковать ему все, что требовалось, и мы подписали контракт. Я получаю пятьдесят процентов от всего в вознаграждение за менеджирование, организацию боев и общего присмотра за ним.

— А общий присмотр за ним включает укладывание его бай-бай на моем диване и баюкание, пока он не заснет?

— Ты просто зациклился, малышок, а это не тот дух. Можно подумать, мы осквернили твою чертову гостиную.

— Но ты же не станешь отрицать, что с появлением этого твоего будущего чемпиона в квартире стало тесновато.

— Да не тревожься ты из-за этого, мой милый старичок, — успокоил меня Укридж. — Завтра мы отбываем в «Белого оленя» в Барнсе, чтобы начать тренировки. Я ангажировал Билсона на предварительный бой в «Стране Чудес» ровно через две недели, начиная с этого вечера.

— Да неужели? — сказал я, потрясенный такой предприимчивостью. — Как тебе это удалось?

— Да просто отвез его туда и показал устроителям. Они прямо-таки в него вцепились. Видишь ли, внешность старичка сама за себя говорит. Слава Богу, все это произошло, когда у меня завелось несколько фунтов. Мне необыкновенно повезло: я повстречал Джорджа Таппера в ту самую минуту, когда он узнал, что его намечают в помощники министра или в кого-то там еще, детали я не запомнил, но это что-то, на что намечают типчиков из министерства иностранных дел, когда они показывают класс, и Таппи расстался с десяткой, даже не пискнув. Был какой-то оглушенный. Теперь мне кажется, что я укусил бы его и на двадцатку, если бы сообразил вовремя. Тем не менее, — сказал Укридж с делавшей ему честь мужественной покорностью судьбе, — теперь уже дела не поправишь, а с десяткой я продержусь. Меня пока тревожит только вопрос, как Билсона обозвать.

— Такого человека я бы поостерегся обзывать.

— Я про то, под каким именем ему выступать?

— А почему не под собственным?

— Его родители, черт бы их побрал, — мрачно сказал Укридж, — окрестили его Уилберфорсом. Нет, ты скажи, ты способен представить себе зрителей в «Стране Чудес», когда им представят Уилберфорса Билсона?

— Уилли Билсон, — предложил я. — Вполне звучит.

Укридж, сдвинув брови, солидно взвесил мое предложение, как подобает менеджеру.

— Чересчур фривольно, — наконец вынес он вердикт. — Для легковеса вполне подошло бы, но… нет, мне не нравится. Я прикидывал что-нибудь вроде Ураганный Хикс или Скалокрушитель Риггс.

— И не думай, — перебил я, — или ты погубишь его карьеру в самом начале. Назови мне хоть одного настоящего чемпиона с такой забористой кличкой. Боб Фицсиммонс, Джек Джонсон, Джеймс Д. Корбетт, Джеймс Д. Джеффрис…

— Джеймс Д. Билсон!

— Не пойдет.

— А ты не думаешь, — почти робко осведомился Укридж, — что подойдет Дикий Кот Кикс?

— Ни один боксер с таким прилагательным перед своей фамилией еще ни разу не выступал, кроме как в предварительных трех раундах.

— Ну, а Боевой Билсон?

Я похлопал его по плечу.

— Остановись на этом, — сказал я. — Решено. Боевой Билсон — вот его имя.

— Малышок, — сказал Укридж приглушенным голосом, потянулся через стол и схватил меня за руку. — Это гениально. Абсолютно гениально. Закажи еще парочку портвейнов, старичок.

Я заказал, и мы хорошенько выпили за здоровье Боевого.

Официально я был представлен моему крестнику, когда мы вернулись на Эбери-стрит, и — как ни велико было мое уважение к нему прежде — я еще больше оценил его потенциальные возможности снискать триумфы в избранной им профессии. К этому времени он уже проснулся и внушительно прохаживался по гостиной. Стоя, он выглядел даже сокрушительнее, чем лежа. К тому же во время нашей утренней встречи его веки смежал сон. Но теперь его глаза были открыты — зеленого цвета и с особым металлическим блеском, — и, когда мы обменивались рукопожатием, казалось, он оглядывает меня, выбирая, куда бы вернее ударить. То, что, наверное, было задумано как чарующая улыбка, мне показалось сардонической усмешкой, свирепо изогнувшей его губы. В общем и целом я еще никогда не встречал человека, настолько предназначенного судьбой одним взглядом превращать самого воинственного дебошира в убежденного пацифиста. А когда я припомнил рассказ Укриджа о небольшом инциденте в Марселе и сообразил, что у жалкой горстки, у какой-то полудюжины закаленных матросов достало дерзости вступить с этим субъектом в рукопашный бой, я испытал прилив патриотической гордости. Я почувствовал, что моряки Британского торгового флота — это самое то. Сердца из дуба.

Обед, последовавший за нашим знакомством, показал Билсона не столько блистательным застольным собеседником, сколько способным едоком. Длина рук позволяла ему хватать соль, перец, картофель и прочее без просьбы передать их ему. Ну, об остальных темах у него, казалось, не было особого мнения, которое он счел бы нужным высказать. Сильный молчаливый мужчина.

Однако в его характере имелась и более мягкая сторона, открывшаяся мне, когда, выкурив одну из моих сигар и поговорив о том о сем, Укридж отправился по очередному своему таинственному делу — одному из тех, которые призывали его в любое время суток, и оставил меня наедине с гостем. После какого-то получаса тишины, нарушаемой только убаюкивающим побулькиванием его трубки, грядущий чемпион уставил на меня грозные глаза и заговорил:

— Вы когда-нибудь влюблялись, мистер?

Я был заинтригован и польщен. Что-то в моей внешности, сказал я себе, какое-то туманное нечто, свидетельствующее о моей чувствительности и чуткости, тронуло этого человека, и он собирается излить свою душу в доверительной исповеди. Я ответил, что да, я влюблялся, и много раз. А затем добавил, что любовь — это благороднейшее из чувств и никто не должен его стесняться. Я говорил долго и пылко.

— Р-ры! — сказал Боевой Билсон.

Затем, видимо спохватившись, что непозволительно разоткровенничался с относительно малознакомым человеком, он вновь погрузился в молчание и хранил его, пока не настало время сна, а тогда он сказал «спокойной ночи, мистер» и исчез. Я был разочарован. При всей насыщенности нашего разговора я надеялся услышать что-то, что можно было бы претворить в человеческий документ под заголовком «Душа Зверя из Бездны», а затем продать в какой-нибудь журнал за наличные, в которых всегда ощущается настоятельная нужда.

На следующее утро Укридж и его протеже отбыли в Барнс, а поскольку этот речной курорт находится в стороне от моих привычных путей, то я больше не видел Боевого до судьбоносного вечера в «Стране Чудес». Время от времени Укридж заглядывал ко мне для присвоения сигар и носков и в этих случаях с неколебимой уверенностью повествовал о перспективах своего подопечного. Вначале, насколько я понял, возникли некоторые трения из-за глубокого убеждения этого последнего в том, что трубочный табак представляет собой неотъемлемую и важнейшую часть тренировок. Но к концу недели мудрые доводы взяли верх, и он согласился перестать курить до своего дебюта. По убеждению Укриджа, эта уступка превратила простую уверенность в абсолютный верняк, и он пребывал в самом солнечном настроении, когда занял у меня деньги, чтобы оплатить наш проезд до станции метро, на которой выходят паломники, желающие посетить ист-эндскую Мекку любителей бокса — «Страну Чудес».

Боевой опередил нас, и мы нашли его в раздевалке уже сногсшибательно полуобнаженного. Я полагал, что никакой человек не может выглядеть крупнее мистера Билсона в верхней одежде, однако в трусах и боксерских туфлях он казался собственным старшим братом. Мышцы, напоминающие швартовы океанского лайнера, змеились по его рукам и вздувались на плечах. В сравнении с ним отнюдь не маломощный атлет, с которым мы столкнулись в дверях, выглядел карликом.

— Тот самый парень, — объявил мистер Билсон, мотнув рыжей головой в сторону двери.

Из этих слов мы поняли, что в дверях встретились с его противником, и поддерживавший нас дух уверенности обрел новую силу. Там, где шесть отборнейших моряков торгового флота потерпели поражение, не этому фитюльке было надеяться на успех.

— Я с ним поговорил, — сказал Боевой Билсон.

Эту внезапную словоохотливость я объяснил некоторым нервничанием, естественным в подобные минуты.

— У него полно неприятностей, у парня этого, — сказал Боевой.

Ответ напрашивался сам собой: теперь число их заметно увеличится. Но прежде чем кто-то из нас успел его произнести, хриплый голос возвестил, что Косой и Щеголь завершили свой трехраундный поединок и сцена ждет появления нашего кандидата. Мы поспешили занять свои места. Необходимость навестить нашего бойца в его раздевалке лишила нас удовольствия увидеть поединок Косого и Щеголя, но, насколько я понял, он отличался живостью и очень развлек зрителей, поскольку они как будто пребывали в прекрасном настроении. Все те, кто не был занят поглощением копченых угрей, весело болтали или пересвистывались в два пальца с друзьями по ту сторону зала. Когда мистер Билсон поднялся на ринг во всем великолепии рыжих волос и играющих мышц, гул голосов перешел в рев. Было ясно, что «Страна Чудес» одобрила нашего Боевого с первого же взгляда.

Зрители, на которых зиждется «Страна Чудес», искушены во всех тонкостях. Искусная работа ногами снискивает их похвалы, а умелый нырок головой встречается аплодисментами знатоков. Но выше всего они ценят удары. И один взгляд на Боевого Билсона, казалось, сказал им, что перед ними воплощенный Удар. Они приветствовали начало поединка восторженным воем и устроились поудобнее на сиденьях, готовясь насладиться благородным зрелищем того, как двое их ближних усердно и больно молотят друг друга.

Вой замер.

Я с тревогой посмотрел на Укриджа. И это — герой Марселя? Человек, который очищает бары, на которого не надышатся гробовщики? Застенчивость — вот наиболее подходящее слово для поведения нашего Боевого в первом раунде. Он нежно поглаживал своего противника. Обнимал его, как брата. Безобидно бродил по рингу.

— Что с ним такое? — спросил я.

— Он всегда начинает не спеша, — сказал Укридж, но не сумел скрыть тревоги и нервно теребил пуговицы своего макинтоша. Рефери предупредил Боевого Билсона, он говорил с ним, как горько разочарованный отец. В более дешевых и плебейских частях зала граждане высвистывали «Товарищей». Повсюду воцарилось уныние. От упоенного энтузиазма не осталось и следа, удар гонга, возвещающий конец раунда, был заглушен выкриками жгучего презрения. Мистер Билсон брел в свой угол под излияниями антипатии со всех сторон.

Начало второго раунда ознаменовалось заметным взбодрением происходящего на ринге. Наш Боевой все еще пребывал в тисках странной апатии, но его противник преобразился. В первом раунде он, казалось, немного нервничал и действовал с опаской. То есть вел себя так, словно считал, что расшевелить мистера Билсона было бы неразумно. Но теперь отвращение к прямым действиям покинуло его. Излучая веселую беспечность, он направился к центру ринга, а оказавшись там, вытянул длинную левую руку и чувствительным ударом поразил нос мистера Билсона. Дважды он поразил его, и дважды мистер Билсон заморгал, как человек, получивший дурные вести из дома. Парень, у которого было полно неприятностей, отклонился вбок и точно врезал правым кулаком в ухо мистера Билсона.

Все было забыто и прощено. Еще секунду назад зрители были воинствующими антибилсоновцами. А теперь они столь же единодушно стали «про». Ибо эти удары, хотя, казалось, никак не подействовали на него физически, словно пробудили все лучшее в мистере Билсоне, будто кто-то открыл кран. Они исполнили мистера Билсона той жаждой биться, которая столь прискорбно отсутствовала в первом раунде. Секунду по получении затрещины по уху мистер Билсон постоял на своих плоских ступнях неподвижно, видимо, в глубоком размышлении. Затем с видом человека, внезапно вспомнившего про неотложную встречу, он ринулся вперед. Будто одушевленная мельница он обрушился на парня с неприятностями. Он бил его здесь, доставал его там. Он учинил над ним бойню. Он дубасил его так, как только способен человек, чьи возможности ограничены боксерскими перчатками, и вскоре жертва неприятностей уже привалилась к канатам. Его голова безмятежно свисала, и весь его вид был видом человека, который предпочел бы оставить это дело без последствий. Боевому оставалось только нанести заключительный удар, и сотня вскочивших на ноги энтузиастов наперебой указывали ему самое желательное место для этого.

Но вновь нашим представителем овладела странная застенчивость. Каждый второй человек в здании, казалось, назубок знал, что следует сделать дальше, и нервно, но доходчиво излагал процедуру, однако мистер Билсон был словно бы охвачен тяжкими сомнениями. Он неуверенно посмотрел на своего противника и вопросительно — на рефери. Рефери, явно человек совершенно не чуткий, сочувствия не проявил. Сделай Это, Не Откладывая — вот каким мнился его девиз. Он был деловой человек и хотел, чтобы его клиенты получили за свои деньги все, что им полагалось. Он настаивал, чтобы мистер Билсон поставил убедительную точку. В конце концов мистер Билсон приблизился к своему противнику и отвел правую руку для удара. А отведя, он еще раз посмотрел на рефери через плечо.

Роковая ошибка! Парень, у которого до этого было полно неприятностей, возможно, и находился в аховом положении, но, подобно многим представителям своей профессии, он, вопреки своим недавним злоключениям, сохранил неприкосновенный запас энергии. И пока мистер Билсон поворачивал голову, он почти уперся в пол правой перчаткой, а затем с последним усилием привел ее по величественной дуге в соприкосновение с челюстью мистера Билсона. И пока непостоянный зал, быстро сменив предмет поклонения, принялся его подбадривать, он погрузил левую перчатку в живот мистера Билсона там, где элегантно одетый субъект застегивает третью пуговицу жилета.

Из всего, что выпадает на долю человека, удар в указанную область наименее приятен. Боевой Билсон поник, как увядший цветок, и медленно опустился на пол, где и распростерся. Он мирно лежал на спине, раскинув руки, будто плывя по тихой воде. Его дневной труд был завершен.

Скорбный вопль на миг заглушил голоса любителей этого спорта, увлеченно объяснявших соседям, как именно все произошло. Это был вопль Укриджа, оплакивающего своего покойника.

В ту же ночь в половине двенадцатого, когда я готовился удалиться ко сну, в мою комнату вошла поникшая фигура. Я безмолвно смешал сочувственное виски с содовой, и некоторое время не звучало ни единого слова.

— Как там бедняга? — осведомился я наконец.

— В порядке, — апатично ответил Укридж. — Ел рыбу с чипсами, когда я расстался с ним в закусочной.

— Такое невезение, что его подрезали у самого финиша.

— Невезение! — загремел Укридж, вырываясь из летаргии с энергией, свидетельствующей о душевных муках. — Какое еще невезение? Чертово упрямство и ничего больше. Провалиться мне, это немножко множко. Я вкладываю в этого типчика огромные суммы, я две недели содержу его в роскоши, ничего не прося взамен, кроме как выйти на ринг и уложить кого-нибудь, что он мог бы сделать за две минуты, если бы захотел, а он меня подводит только потому лишь, что второй типчик рассказал ему, как всю ночь просидел у постели жены, которая обожгла руку вареньем на кондитерской фабрике. Инфернальное рассиропливание!

— Делает ему честь, — сказал я.

— Ха!

— Я согласен с Теннисоном! — не отступал я. — Да, добрые сердца корон дороже.

— А кому, черт дери, нужно, чтобы у боксеров были добрые сердца? Какой толк от того, что этот Билсон способен свалить одним ударом слона, если он страдает чертовой сентиментальностью? Кто когда слышал о сентиментальном боксере? Совсем не тот дух. Никак не способствующий успеху.

— Бесспорно, это помеха, — признал я.

— Какая у меня гарантия, — вопросил Укридж, — что он, после того как я ценой неимоверных усилий и расходов устрою ему еще один матч, не отойдет в сторонку и не утрет слез сочувствия, потому что услышал про вросший ноготь, от которого страдает супруга его оппонента?

— Но ты же можешь устраивать ему матчи исключительно с холостяками.

— Да, и первый же холостяк, с которым он встретится, отведет его в угол и поведает, что его тетка подцепила коклюш, и обалдуй тяжко вздохнет и подставит подбородок, чтобы ему врезали. Никакой типус не имеет права на рыжие волосы, если не намерен их оправдывать. А ведь я, — тоскливо вздохнул Укридж, — видел, как этот типус (дело было в неаполитанском дансинге) схватился одновременно с по крайней мере одиннадцатью итальянцами. Правда, прежде кто-то из них всадил ему в ногу нож дюйма на три. Требуется что-то такое, чтобы в нем пробудилось честолюбие.

— Не представляю, как ты сумеешь подстроить, чтобы его пыряли ножом перед каждым матчем.

— Верно, — скорбно согласился Укридж.

— Так как ты намерен позаботиться о его будущем? У тебя же есть план?

— Ничего определенного. Когда я в последний раз видел мою тетку, она подыскивала компаньонку вести ее корреспонденцию и ухаживать за канарейкой. Возможно, я постараюсь устроить ему это место.

И с жутким невеселым смехом Стэнли Фиверстоунхо Укридж занял пять шиллингов и удалился в ночь.

Следующие несколько дней я Укриджа не видел, но получил известия о нем от нашего общего друга, Джорджа Таппера, на которого наткнулся, когда он в великолепнейшем настроении пританцовывал по Уайтхоллу.

— Послушай, — сказал Джордж Таппер без предисловия в каком-то ошеломленном восторге, — а меня сделали помощником министра.

Я пожал ему руку. И похлопал бы по спине, но высокопоставленных особ министерства иностранных дел не хлопают по спинам на Уайтхолле посреди бела дня, даже если вы и учились с ними в школе.

— Поздравляю, — сказал я. — Нет никого, кого я предпочел бы увидеть помощничающим при министре. Но слухи об этом уже доходили до меня через Укриджа.

— А, да! Помнится, я сказал ему, что это носится в воздухе. Милый старина Укридж! Я только что повстречал его, сообщил ему новость, и он был в восторге.

— На сколько он тебя укусил?

— А? О, всего на пять фунтов. До субботы. К тому времени он должен получить большие деньги.

— А когда-нибудь было время, когда бы Укридж не должен был получить большие деньги?

— Я хочу, чтобы вы с Укриджем пообедали со мной, чтобы отпраздновать. Среда тебе подойдет?

— Более чем.

— Ну, так в семь тридцать, «Риджент-Гриль». Передашь Укриджу?

— Не знаю, куда он подевался. Я его уже неделю не видел. Он тебе не говорил, где его искать?

— Где-то в Барнсе. Как же это заведение называется?

— «Белый олень»?

— Вот-вот.

— А как он выглядел? — спросил я. — Бодро?

— И очень. А что?

— Когда я в последний раз его видел, он думал на все махнуть рукой. Он претерпел кое-какие неудачи.

Перекусив, я немедленно отбыл в «Белый олень». Тот факт, что Укридж все еще пребывал под кровом этого постоялого двора и вновь обрел свой солнечный взгляд на жизнь, словно бы указывал на другой факт: предположительно тучи, окутавшие будущее мистера Билсона, рассеялись, и его полотенце еще не повисло на канатах ринга. Что дело обстояло именно так, я узнал сразу же по прибытии. Осведомившись о моем старом друге, я был направлен в один из верхних номеров, из которого, как я обнаружил, приближаясь к нему, доносилась своеобразная дробь глухих ударов. Открыв дверь, я обнаружил, что производил эту дробь мистер Билсон. Облаченный в спортивные брюки и свитер, он усердно молотил по большому кожаному предмету, свисавшему с деревянного настила. Его менеджер сидел в углу на ящике из-под мыла и взирал на него ласковым собственническим взглядом.

— Привет, старый конь, — сказал Укридж, вставая, когда я вошел. — Рад тебя видеть.

Молотьба мистера Билсона, которую мое появление не оборвало, затрудняла разговор, и мы удалились в тихую гавань бара внизу, где я сообщил Укриджу о приглашении помощника министра.

— Я буду там, — сказал Укридж. — В одном на милого старого Билсона можно положиться безоговорочно: даже если спустить с него глаза, тренироваться он не перестанет. И конечно, он понимает, насколько это важно. Его карьера будет обеспечена.

— Значит, твоя тетка взвешивает, не нанять ли его?

— Моя тетка? О чем ты говоришь? Соберись с мыслями, малышок.

— Ты же ушел от меня с намерением устроить его к твоей тетке надзирать за ее канарейкой.

— Ну, я был тогда немного расстроен. Это все позади. Я серьезно потолковал с беднягой, и теперь он твердо намерен не подкачать. И даже обязан, раз ему представился великолепный шанс, вроде этого.

— Вроде какого?

— Нам представился замечательный случай, малышок, до чертиков замечательный.

— Надеюсь, ты удостоверился, что противник — холостяк? А кто он?

— Тод Бингем.

— Тод Бингем? — Я пошарил в памяти. — Да неужели чемпион в среднем весе?

— Он самый.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты уже организовал матч с чемпионом?

— Не совсем матч. Дело обстоит так. Тод Бингем совершает обход ист-эндских мюзик-холлов, предлагая двести фунтов всякому, кто продержится против него четыре раунда. Ну, для рекламы. Милый старый Билсон спустит себя с цепи на него в «Шордич эмпайр» в следующую субботу.

— Ты думаешь, он выстоит четыре раунда?

— Выстоит четыре раунда! — вскричал Укридж. — Да он выстоит четыре раунда против типчика, вооруженного пулеметом и парочкой мотыг. Считай, что эти деньги уже у нас в кармане. А когда мы сварганим это дельце, во всей Англии не найдется боксерского заведения, где за нас ни ухватились бы двумя руками и ногами. Тебе, старый конь, я под секретом сообщу, что через год я, думается, буду загребать сотни в неделю. Нагребу сначала тут, знаешь ли, а потом сигану в Америку и заработаю сказочное состояние. Черт меня дери, да я не буду знать, куда девать деньги.

— А не потратить ли их на носки? У меня их почти не осталось.

— Эх, малышок, малышок, — сказал Укридж с упреком, — так ли уж необходимо вносить диссонирующую ноту? Разве сейчас время швырять твои мерзкие носки в лицо старому другу? Более широкий дух, вот что я хотел бы видеть.

В среду я по приглашению Джорджа Таппера прибыл в «Риджент-Гриль», но с опозданием на десять минут, и зрелище Джорджа, стоящего с непокрытой головой у входа со стороны Пиккадилли, пробудило во мне виноватое раскаяние. Джордж — лучший типус в мире, но атмосфера министерства иностранных дел усилила присущую ему с нежных лет тенденцию к педантичной точности, и он расстраивался, если его дела не следовали строгому расписанию. Мысль о том, что моя непунктуальность может омрачить этот великий вечер, заставила меня броситься к нему, рассыпаясь в извинениях.

— А вот и ты, — сказал Джордж Таппер. — Послушай, это выходит за все рамки…

— Жутко сожалею. Мои часы…

— Укридж! — вскричал Джордж, и я понял, что расстроил его не я.

— Неужели он не придет? — спросил я в изумлении. Мысль о том, что Укридж увернулся от бесплатного ужина, принадлежала к тем, которые сотрясают устои мира.

— Уже пришел. И привел с собой девицу.

— Девицу!

— В розовом. С желтыми волосами, — простонал Джордж Таппер. — Что мне делать?

Я поразмыслил над его вопросом.

— Даже для Укриджа это чересчур, — сказал я. — Но видимо, тебе придется угостить ее обедом.

— Но там же полно людей, которых я знаю, а эта девица такая… такая эффектная.

Я глубоко ему сочувствовал, но никакого выхода не находил.

— Как по-твоему, могу я сказать, что внезапно заболел?

— Это больно ранит чувства Укриджа.

— Я бы с наслаждением ранил чувства Укриджа, черт бы его побрал, — горячо сказал Джордж Таппер.

— И это будет жуткий пинок девице, какой бы она ни была.

Джордж Таппер горько вздохнул. Истинный рыцарь, он расправил плечи, будто готовясь к ужасному испытанию.

— Ну, полагаю, сделать ничего нельзя, — сказал он. — Идем. Я оставил их пить коктейли в баре.

Джордж не преувеличил, когда назвал укриджскую добавку к празднеству эффектной. «Сногсшибательная» тоже подошло бы. Пока она шла впереди нас по длинному залу под руку с Джорджем Таппером (Джордж, казалось, очень ей понравился), у меня было достаточно времени изучить ее, начиная от лакированных туфель до массы золотистых волос под шляпой со страусовыми перьями. У нее был громкий четкий голос, и она сообщала Джорджу Тапперу интимные подробности о внутреннем недуге, недавно поразившем ее тетю. Будь Джордж их семейным врачом, она не могла бы быть откровеннее, и я видел, как тусклый багрянец разливается по его скульптурным ушам.

Быть может, и Укридж заметил этот багрянец, потому что в нем на миг пробудилась совесть.

— Вроде бы, малышок, — шепнул он мне, — старый Таппи немножечко зол, что я захватил с собой Флосси. Если у тебя появится такая возможность, поставь его в известность, что причина тому — военная необходимость.

— Кто она такая?

— Я же тебе про нее рассказывал. Флосси, официантка в «Короне» в Кеннингтоне. Fiancée[4] Билсона.

Я посмотрел на него с изумлением:

— Ты хочешь сказать мне, что играешь со смертью, флиртуя с девушкой Боевого Билсона?

— Да ничего подобного, мой дорогой старичок. — Укридж был шокирован. — Дело в том, что мне надо попросить ее об особом одолжении, довольно-таки странном, и заговорить об этом с места в карьер — бесполезно. Предварительно требуется некоторая толика шампанского, а мои финансы на шампанское не потянут. После обеда я пригласил ее в «Альгамбру». Попозже вечерком я загляну к тебе и обо всем расскажу.

Затем мы приступили к обеду. Это был не самый приятный обед в моей практике. Будущая миссис Билсон мило болтала на всем его протяжении, а Укридж помогал ей поддерживать разговор. Однако сокрушенное лицо Джорджа Таппера лишило бы огонька любой банкет. Время от времени он брал себя в руки и пытался войти в роль гостеприимного хозяина, но по большей части хранил мрачное гробовое молчание, и, когда Укридж и его дама встали, чтобы уйти, это было истинным облегчением.

— Ну… — начал Джордж Таппер придушенным голосом, когда они направились по проходу к двери.

Я закурил сигару и откинулся, покорно готовясь слушать.

Укридж явился ко мне в полночь, сквозь стекла пенсне его глаза изливали странный свет. Он был радостно возбужден.

— Все в порядке, — сказал он.

— Рад, что ты так думаешь.

— Ты объяснил Таппи?

— Не было никакой возможности. Он говорил без передышки.

— Про меня?

— Да. Он высказал все, что я когда-либо о тебе думал, но несравненно красноречивей, чем сумел бы я.

Лицо Укриджа на мгновение омрачилось, но веселая бодрость тут же вернулась к нему.

— Ну, что поделать. Через день-два он поостынет. Но это было необходимо, малышок. Вопрос жизни и смерти. И теперь все в ажуре. Вот прочти.

Я взял письмо, которое он мне протянул. Листок, покрытый каракулями.

— Что это?

— Читай-читай, малышок. По-моему, это то, что требуется.

Я прочел:

— «Уилберфорс,

Я беру перо в руку сообщить тебе, что никогда не стану твоей. Без сомнения ты будешь удивлен услышать, что я люблю другого, лучшего человека, так что этого не может быть никогда. Он любит меня, и он человек получше тебя.

Надеюсь, письмооно застанет тебя в полном здрави, в каком покидает меня сейчас.

Искренне твоя, Флоренс Бернс».

— Я сказал ей, чтобы она написала позабористее, — объяснил Укридж.

— Ну, забористее некуда, — ответил я, возвращая письмо. — Мне жаль. Хотя я провел в ее обществе мало времени, она показалась мне хорошей девушкой… для Билсона. А ты, случайно, не знаешь адреса другого человека? Было бы добрым поступком послать ему открытку с рекомендацией покинуть Англию на год-другой.

— На этой неделе его можно будет найти в «Шордич-эмпайр».

— Как?

— Другой — это Тод Бингем.

— Тод Бингем! — Драматичность ситуации меня растрогала. — Ты хочешь сказать, что Тод Бингем влюблен в девушку Билсона?

— Нет. Он ее даже не видел.

Укридж сел на скрипучий диван и хлопнул меня по колену с внезапной и неприятной силой.

— Малышок, — сказал Укридж. — Открою тебе все. Вчера днем я застал старого Билсона за чтением «Дейли спортсмен». Вообще-то он не большой любитель чтения, а потому меня заинтересовало, что его так увлекло. И знаешь, что это было, старый конь?

— Не знаю.

— Да статья про Тода Бингема. Сентиментальщина, какую они теперь печатают про боксеров, расписывая, какой он прекрасный типус в частной жизни да как он всегда посылает телеграмму старушке мамочке после каждого боя и отдает ей половину приза. Черт побери! Нет на них цензуры! Этим прохиндеям все равно, что печатать! Да наверняка у Тода Бингема никакой старой мамочки и в заводе нет, а если и есть, так он ей и шиллинга не уделит. А на глазах этого болвана Билсона — слезы, и он сует мне эту статью. Соленые слезы, малышок! «Хороший парень!» — говорит. Нет, ты подумай! То есть я хочу сказать, это немножко множко, когда человек, ради которого ты сыплешь деньгами и лелеешь, как сестричку в колыбели, вдруг начинает жалеть чемпиона за три дня до того, как будет с ним драться. Заметь: чемпиона! Хватит и того, что он рассиропился из-за типчика в «Стране Чудес», но, когда дело доходит до сочувствия к Тоду Бингему, нужно принимать меры. Ну, ты меня знаешь — мозг, как циркулярная пила. Я сообразил, что есть единственный способ нейтрализовать эту злокачественную чушь: так озлить Билсона на Тода Бингема, чтобы он забыл про старушку мамочку. И тут я подумал, а почему бы не уговорить Флосси сделать вид, будто Бингем отбил ее у него, вот я и пригласил ее на обед с Таппи. Мастерский ход, малышок. Ничто так не расслабляет девушку деликатного воспитания, как хороший обед, и нельзя отрицать, что старый Таппи отлично угостил нас. Она согласилась, едва я ей все объяснил, села и написала это письмишко, даже глазом не моргнув. Я думаю, она думает, что это преотличный розыгрыш. Она ведь очень разбитная девушка.

— Видимо.

— Бедного старого Билсона, полагаю, это на время расстроит, но зато заставит как следует развернуться в субботу вечером, а в воскресенье утром его ждет безоблачное счастье, когда она объяснит, что пошутила, и он вспомнит про сотенку фунтов Тода Бингема в его брючном кармане.

— Мне казалось, ты говорил, что Бингем предлагает двести фунтов.

— Сотня мне, — мечтательно произнес Укридж.

— Есть только одно «но»: в письме ведь другой не назван. Как Билсон узнает, что это Тод Бингем?

— Черт подери, малышок, напряги свои умственные способности. Билсон же, когда получит письмо, не станет рассиживаться и позевывать. Он сразу помчится в Кеннингтон и спросит у Флосси.

— И тут она ему все выложит.

— Нет, не выложит. Я сунул ей парочку фунтов за обещание, что она сохранит тайну. И кстати, старичок, это мне напомнило, что я остался на мели, так если бы ты мог…

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Но, малышок…

— И Господь с тобой, — добавил я твердо.

«Шордич эмпайр» славится большим залом, но, когда я в субботу вечером добрался туда, он был набит битком по самые двери. Полагаю, и при обычных обстоятельствах зрителей там по субботам собирается достаточно, но на этот раз такая приманка, как личное выступление Тода Бингема, обеспечила сверханшлаг. В обмен на мой шиллинг я получил привилегию занять позицию у дальней стены, откуда мне было мало что видно.

Однако взгляд на сцену между на мгновение раздвинувшимися головами и общее беспокойное нетерпение зрителей подсказали мне, что ничего сколько-нибудь интересного я не упускаю. Программа «Шордич эмпайр» на этой неделе, по сути, сводилась к одному номеру. Зрители, казалось, стиснув зубы, терпели предварительные выступления как неизбежные препятствия между ними и гвоздем программы. Они пришли посмотреть Тода Бингема и не были снисходительны к злополучным клоунам, велосипедистам, жонглерам, акробатам и исполнителям баллад, которых навязывали им в первой половине вечера. И радостные вопли, раздавшиеся, когда занавес опустился на драматической сценке, вырвались из самой глубины сердец, так как следующим номером было выступление звезды.

Дородный мужчина во фраке с красным носовым платком в грудном кармашке, исполненный посольского достоинства, вышел из-за кулис.

— Леди и джентльмены!

— У-ух! — вскричали зрители.

— Леди и джентльмены!

Одинокий голос: Ура старине Тоду! (Заткнись!)

— Леди и джентльмены, — сказал посол в третий раз. И с опаской оглядел зал. — С великим сожалением должен объявить о глубочайшем разочаровании для нас всех. К несчастью, Тод Бингем сегодня не сможет выступить перед вами.

Вой, подобный вою волков, лишившихся добычи, или заполнивших амфитеатр римских граждан после сообщения, что запас львов иссяк, приветствовал эти слова. Мы уставились друг на друга в жесточайшем недоумении. Как могло произойти подобное? Не превосходит ли это всякое вероятие?

— Чего это с ним? — хрипло вопрошала галерка.

— Угу, чего это с ним? — эхом отзывались из партера мы, публика почище.

Посол бочком скользнул к запасному выходу. До него как будто дошло, что он тут не всеобщий любимец.

— Да несчастный случай, — объявил он, и с каждым его словом все больше давало о себе знать сочное ист-эндское произношение. — По дороге сюда он, к сожалению, столкнулся с грузовиком, получил многочисленные травмы и ушибы, а потому не может выступить перед вами сегодня. С вашего позволения, его заменит профессор Дивайн, который исполнит свои неподражаемые подражания голосам разнообразных птиц и всех нам знакомых животных. Леди и джентльмены, — заключил посол, грациозно покидая эстраду, — благодарю вас всех и каждого по отдельности.

Занавес взвился, и на сцену выпорхнул франтоватый индивид с нафиксатуаренными усами.

— Леди и джентльмены, я начну с подражания известному певуну, дрозду обыкновенному, возможно, более известному многим из вас как свистелка. И касательно моего исполнения хочу указать, что у меня во рту не имеется ничего постороннего. Эффекта я достигаю…

Тут я удалился, и две трети зрителей сделали то же самое. Позади нас, замирая за закрытыми дверями, раздалась жалобная трель дрозда обыкновенного, тщетно соперничая с мощными голосами взыскательных зрителей, не привыкших скупиться на критику.

На улице кучка шордической золотой молодежи благоговейно внимала возбужденному оратору в мятой шляпе и брюках, сшитых на человека повыше и пошире. Волнующий рассказ о каких-то событиях совсем их заворожил. Отдельные слова и фразы прорывались сквозь уличный шум.

— … вот так. А потом дает ему раза вот эдак. И тут они как сцепятся…

— Проходите, проходите, — перебил официальный голос. — Проходите, не задерживайтесь.

Толпа поредела и разложилась на составные элементы. Я оказался рядом с владельцем мятой шляпы. Хотя мы не были представлены друг другу, он, казалось, счел меня достойным выслушать его повествование. И немедленно завербовал меня в качестве ядра новой толпы слушателей.

— Значит, он подходит, ну, парень этот, а Тод как раз входит в дверь для артистов…

— Тод? — изумился я.

— Тод Бингем. Ну, он подходит, когда он как раз входит в дверь для артистов, и, значит, говорит: «Эй!» А Тод говорит: «Чего?», а этот парень говорит: «А ну, давай поднимай!», а Тод говорит: «Чего?», а этот парень говорит: «Руки подними!», а Тод говорит: «Чего? Я?» — вроде так с удивлением. И тут они давай драться.

— Но ведь Тода Бингема сбил грузовик?

Человек в мятой шляпе оглядел меня с тем презрением и вызовом, с какими истинно верующие одаривают еретиков.

— Грузовик! Да никакой грузовик его не сбивал. С чего вам взбрендило, что его сбил грузовик? И с чего ему лезть под грузовик и сбиваться? Его уложил тот рыжий, как я вам и толкую.

На меня снизошло великое озарение.

— Рыжий?

— Угу.

— Верзила?

— Угу.

— И он уложил Тода Бингема?

— В лоск уложил. Пришлось ему домой на такси ехать, Тоду то есть. Чудно! Раз парень может драться, как этот парень может драться, так чего ему ума не хватило на сцене подраться и деньги за это получить? Вот чего я думаю.

По ту сторону улицы лил свои холодные лучи прожектор. И в его слепящий свет вступил человек, задрапированный в желтый макинтош. Свет блестел на его пенсне и придавал жуткую зеленоватую бледность лицу. Это был Укридж, отступающий из Москвы.

— Другие, — сказал я, — тоже так думают.

И я поспешил перейти улицу, чтобы предложить свои слабые утешения. Бывают минуты, когда типус нуждается в дружеском участии.

Неотложная помощь Доре

Поскольку на протяжении нашего долгого и близкого знакомства ничто не свидетельствовало об обратном, я привык смотреть на Стэнли Фиверстоунхо Укриджа, друга моего детства, как на человека, закаленно равнодушного к чарам противоположного пола. Я полагал, что, подобно многим и многим финансовым гигантам, он не располагает временем для ухаживаний — другие куда более глубокие вопросы, казалось мне, непрерывно занимают этот великий мозг. И потому я был весьма изумлен, когда июньским днем в среду, шагая по Шефтсбери-авеню среди зрителей, покидавших театры после окончания утреннего представления, я увидел, как он подсаживает в автобус девушку в белом платье. В его манере ощущалась смесь учтивости и пылкой преданности, и будь его макинтош чуть менее желтым, а его шляпа чуть менее мятой, он выглядел бы точь-в-точь как сэр Уолтер Рэли, бросающий бесценный плащ под ноги королевы.

Автобус тронулся, Укридж помахал ему вслед, и я приступил к расспросам. Я ощущал себя заинтересованной стороной. Его затылок четко выражал «цель — узы брака», — так, во всяком случае, представилось мне, и перспектива содержать некую миссис Укридж в привычной ей роскоши, а также снабжать выводок маленьких Укриджей носками и рубашками в восторг меня не привела.

— Кто это? — спросил я.

— Привет, малышок! — сказал Укридж оборачиваясь. — Откуда ты взялся? Минутой раньше, и я представил бы тебя Доре. — Автобус, погромыхивая, готовился исчезнуть, свернув на Пиккадилли-Серкус, и белая фигурка наверху обернулась, чтобы помахать в последний раз.

— Это была Дора Мейсон, — пояснил Укридж, потряся в ответ внушительной рукой. — Секретарша-компаньонка моей тетки. Я иногда общался с ней, пока жил в Уимблдоне. Старик Таппи снабдил меня парочкой билетов на представление в «Аполлоне», ну я и подумал, что будет добрым поступком пригласить с собой ее. Мне жаль эту девушку. Мне жаль ее, старый конь.

— А что с ней такое?

— Она ведет серую жизнь. Ни удовольствий, ни развлечений. Иногда побаловать ее — это истинный акт милосердия. Ты только представь себе! Весь день напролет расчесывать чертовых пекинесов и перепечатывать гнусные романы моей тетки.

— А твоя тетка пишет романы?

— Сквернейшие в мире, малышок, сквернейшие в мире. Она была по жабры в литературе с тех пор, как я себя помню. Ее как раз избрали председательницей Клуба Пера и Чернил. Собственно говоря, когда я жил у нее, меня сгубили ее романы. Она завела манеру отсылать меня в постель с этими пакостями, а за завтраком задавала мне вопросы. Да, малышок, без преувеличений — за завтраком! Собачья жизнь! И я рад, что ей пришел конец. Плоть и кровь не выдерживали напряжения. Ну, зная мою тетку, скажу тебе без обиняков, что при мысли о бедненькой малютке Доре у меня сердце кровью обливается. Я знаю, каково ей приходится, и чувствую, что стал лучше, благороднее, ибо подарил ей этот мимолетный солнечный лучик. Жалею, что не могу сделать для нее больше.

— А почему бы не угостить ее чаем после театра?

— Непрактичный совет, малышок. Разве что улизнуть, не заплатив, но это чертовски трудно, когда кассирши следят за дверью точно хорьки, и ведь чай даже в самой захудалой кафе-кондитерской пробивает дыры в бумажнике, а я сейчас на полной мели. Но знаешь что? Я не против выпить с тобой чашку-другую, если тебе этого хочется.

— Нет, не хочется.

— Ну-ну! Побольше старого доброго духа гостеприимства, старый конь.

— Почему ты носишь этот омерзительный макинтош в разгаре лета?

— Не уклоняйся от темы, малышок. Я с одного взгляда вижу, что тебе необходимо выпить чаю. У тебя бледный и измученный вид.

— Доктора утверждают, что чай вреден для нервов.

— Да, возможно, в этом что-то есть. Ну, в таком случае, я тебе вот что скажу, — продолжал Укридж, всегда без ложной гордости готовый уступить, — обойдемся виски с содовой. Завернем-ка в «Критерион».

Случилось это за несколько дней до Дерби, и лошадка по кличке Ганга-Дин (в честь известного водоноса, воспетого Киплингом) пришла третьей. Подавляющее большинство интеллигенции сохранило спокойствие, так как указанное копытное стартовало при ставке три к ста, но для меня его успех имел животрепещущее значение, ибо именно эту лошадь я получил по воле тотализатора в моем клубе после монотонной череды пустышек, восходивших к первому году моего членства там. И вот в честь своего триумфа я решил устроить неофициальный банкет для нескольких друзей. Позже я обрел некоторое утешение в мысли, что в число приглашенных я собирался включить Укриджа, но не сумел его найти. Впереди ждали мучительные часы, но хотя бы Укридж не подкрепился перед ними моим угощением.

Ни один духовный экстаз не достигает той высшей пронзительной силы экстаза, который сопровождает выигрыш на скачках, пусть даже третьего приза. Душевный подъем был столь велик, что с наступлением одиннадцати часов казалось глупо просто посиживать в клубе за разговорами. И еще глупее — пресно отправиться на боковую. Широким жестом я предложил, чтобы все мы вернулись домой переодеться, а затем, полчаса спустя, возобновили празднование за мой счет «У Марио», где музыка и танцы длятся до трех. И мы рассыпались в такси по нашим разнообразным жилищам.

Как редко в земной юдоли нас посещает предчувствие надвигающейся катастрофы! Входя в дом на Эбери-стрит, где мною снималась квартира, я мурлыкал веселый мотивчик, и даже обычно усмиряющий вид Баулса, моего домохозяина, с которым я повстречался в прихожей, меня не усмирил. Как правило, встречи с Баулсом действовали на меня, точно интерьер величественного собора — на истинно верующего богомольца, но в этот вечер подобные слабости были мне чужды.

— А, Баулс! — вскричал я дружески и лишь в самую последнюю секунду помешал себе добавить «честная твоя душа». — Приветик, Баулс! А знаете, Баулс, в клубном тотализаторе я вытащил Ганга-Дина.

— Неужели, сэр?

— Он, знаете ли, пришел третьим.

— Да, я почерпнул это из вечерней газеты, сэр. Поздравляю вас.

— Благодарю, Баулс, благодарю.

— Пораньше вечером заходил мистер Укридж, сэр, — сообщил Баулс.

— Неужели? Жаль, что он меня не застал. Я его разыскивал. Просто так заходил или ему что-то требовалось?

— Ваш фрачный костюм, сэр.

— Мой фрачный костюм, э? — Я беспечно рассмеялся. — Нет, он неподражаем! Никогда не угадаешь… — Жуткая мысль оглушила меня как удар по затылку, по прихожей пронесся ледяной ветер. — Но он ведь его не забрал, верно? — пролепетал я.

— А как же, сэр.

— Забрал мой фрак? — хрипло пробормотал я, хватаясь за стойку для шляп, чтобы не упасть.

— Он сказал, что все будет тип-топ, сэр, — пояснил Баулс с той тошнотворной терпимостью, с какой неизменно принимал все, что говорил или делал Укридж. Одной из величайших загадок моей жизни было поразительное отношение моего домохозяина к этому адскому псу. Он прямо-таки ластился к нему. Приличный типус вроде меня вынужден тихо благоговеть в присутствии Баулса, а пятно на роде человеческом вроде Укриджа может орать на него, перегнувшись через перила, и не услышать в ответ даже легчайшего упрека. Как тут не усмехнуться саркастически, когда речь заходит о равенстве всех людей.

— Он забрал мой фрак? — прохрипел я.

— Мистер Укридж сказал, что вы, конечно, ничего против иметь не будете, поскольку сегодня вечером фрак вам не нужен.

— Но он мне нужен, черт подери! — завопил я, забыв все правила хорошего тона. Еще ни разу я не позволял себе выругаться в присутствии Баулса. — Через четверть часа я «У Марио» угощаю ужином полдюжины друзей.

Баулс сочувственно прищелкнул языком.

— Что мне делать?!

— Быть может, вы разрешите мне одолжить вам мой?

— Ваш?

— У меня есть очень пристойный фрак. Подарок его сиятельства покойного графа Окстедского, у которого я служил много лет. Думается, он будет сидеть на вас как влитой, сэр. Его сиятельство был примерно одного с вами роста, хотя, пожалуй, чуточку похудощавее. Принести его, сэр? Он у меня в сундуке внизу.

Законы гостеприимства священны. Через пятнадцать минут «У Марио» соберутся шестеро бонвиванов, и что они будут делать при наличии отсутствия хлебосольного хозяина? Я слабосильно кивнул.

— Вы очень добры, — умудрился я выговорить.

— Ну что вы, сэр. Для меня это удовольствие.

Если он сказал правду, мне остается только радоваться, что хоть кто-то извлек удовольствие из ситуации.

В том, что покойный граф Окстедский действительно был чуточку похудощавей меня, я убедился, едва начал натягивать брюки. До того момента меня всегда восхищал тип стройного мелкокостного английского аристократа, но не прошло и пары минут, как я пожалел, что Баулс не служил у приверженца диеты, богатой углеводами. И еще я пожалел, что мода на фраки с бархатными воротниками, раз уж ей приспичило возникнуть, не продержалась на несколько лет дольше. Как ни тускл был свет в моей спальне, его яркости хватило на то, чтобы я содрогнулся, увидев себя в зеркале.

И тут я ощутил странный запашок.

— Здесь, кажется, душновато, Баулс?

— Нет, сэр, мне не кажется.

— А вы не замечаете непонятного запаха?

— Нет, сэр. Однако я удручен довольно сильным насморком. Если вы готовы, сэр, я вызову такси.

Нафталин! Вот какой запах я учуял. В такси он накатился на меня, как девятый вал. Всю дорогу до «У Марио» он окутывал меня точно туман, но всю свою полноту его благоухание обрело в тот миг, когда я вошел в вестибюль и снял пальто. Гардеробщик, вручая мне номерок, изумленно потянул носом, двое-трое людей, стоявших поблизости, поспешно покинули мои окрестности, а мои друзья, когда я присоединился к ним, высказали свое мнение с подкупающей дружеской откровенностью. С полным единодушием они без обиняков поставили меня в известность, что терпят мое присутствие только потому, что за ужин плачу я.

Ощущение прокаженности, порожденное этой беспощадной принципиальностью, заставило меня по окончании ужина подняться на балкон над залом, чтобы покурить в одиночестве. Мои гости весело танцевали, но подобные наслаждения были не для меня. К тому же мой бархатный воротник снискал множество насмешливых замечаний, а я человек с тонкой кожей. Скорчившись в безлюдном уголке балкона, окруженный изгоями, которых не допускали в зал, так как они были без фраков, я жевал сигару и брюзгливым взором наблюдал за праздничным весельем. Пространство, отведенное под танцующих, было переполнено, и пары то опасливо кружились, то беспощадно пролагали себе дорогу, используя партнершу в качестве тарана. Среди беспощадных таранщиков особенно выделялся человек крупного сложения, который искусно подражал паровому катку. Он танцевал мощно, энергично, и едва он устремлялся вперед, как на его пути тут же возникала брешь.

С самого начала в этом человеке чудилось что-то знакомое, но из-за его оригинальной скорченной манеры танцевать, которая, казалось, воспроизводила манеру мистера Джеймса Д. Джеффриса передвигаться по рингу, увидеть его лицо мне выпало не сразу. Но затем музыка оборвалась, он выпрямился, чтобы похлопать в ладоши, требуя повторения, и мне открылись его гнусные черты.

Это был Укридж! Укридж, чтобы черт его подрал, в моем фраке, облегавшем его с такой элегантностью, без единой морщинки, что он вполне мог сойти со страниц романа Уйды, живописующего высший свет. До этой секунды до меня толком не доходил смысл выражения «безупречный фрак». Со страстным воплем я взвился из своего кресла и, окруженный густым ароматом нафталина, устремился к лестнице. Как Гамлет по куда меньшему поводу, я жаждал сразить этого предателя, пока он в грубом пресыщенье пребывает, пока его грехи цветут, как май, пока он пьян, в кощунстве иль в непотребстве, то путь ему на небеса закроют.

— Но, малышок, — сказал Укридж, оттесненный в угол фойе вдали от суетной толпы, — будь же благоразумен.

Я очистил свою грудь от доброй толики губительного груза, обременяющего сердце.

— Но откуда мне было знать, что тебе понадобятся эти тряпки? Взгляни на случившееся с моей позиции, старый конь. Я знал тебя, малышок, как доброго истинного товарища, который с восторгом одолжил бы закадычному другу свой фрак со всеми принадлежностями в любое время, когда они бы не требовались ему самому, а поскольку, когда я зашел к тебе домой, тебя там не было, то попросить тебя одолжить их мне я не мог, а потому, естественно, просто их позаимствовал. Маленькое недоразумение, одно из тех, которые невозможно предвидеть. По счастью, как я вижу, у тебя был в запасе еще один, и, значит, в конце концов все прекрасно уладилось.

— Не думаешь же ты, что этот пакостный маскарадный костюм — мой?!

— Неужели нет? — изумился Укридж.

— Собственность Баулса. Он мне его одолжил.

— И ты в нем удивительно хорош, малышок, — сказал Укридж. — Провалиться мне, если ты не смахиваешь на герцога или кого-нибудь там еще.

— И от меня разит, как от лавки старьевщика!

— Вздор, мой милый старый малышок, вздор. Всего лишь легкий намек на приятно-ароматное антисептическое средство. Только лишь. И мне он нравится. Очень бодрит. Нет, правда, старичок, просто поразительно, как ты выглядишь в этом костюме. Исполненным достоинства. Вот слова, которые я искал. Ты выглядишь исполненным достоинства. Тут все девушки только это и твердят. Когда ты сейчас шел поговорить со мной, я услышал, как одна из них прошептала: «Кто это такой?» Вот видишь!

— А может быть: «Что это такое?»

— Ха-ха-ха! — разразился Укридж, стремясь улестить меня подхалимским смехом. — Чертовски хорошо! Дьявольски хорошо! Не «кто это такой?», а «что это такое?». Просто не понимаю, откуда у тебя что берется. Кошки-мышки, да будь у меня твой мозг… Но теперь, малышок, с твоего разрешения, я должен вернуться к бедной малютке Доре. Она, наверное, ломает голову, куда я делся.

Многозначительность этих слов на мгновение заставила меня забыть мой праведный гнев.

— Ты здесь с той девушкой, которую водил на дневное представление?

— Да. Мне немножечко повезло с Дерби, и я подумал, что сострадание требует пригласить ее провести где-нибудь приятный вечерок. Жизнь у нее такая серая!

— Естественно, раз она вынуждена постоянно тебя видеть.

— Кажется, переходим на личности, старый конь? — с упреком сказал Укридж. — Обидно. Но я знаю, на самом деле ты так не думаешь. На самом деле у тебя золотое сердце. Сколько раз я это говорил! Только и делаю, что говорю это. Суровая закаленная внешность, но сердце золотое. Это мои слова, не чьи-нибудь. А пока прощай, малышок. Завтра загляну к тебе и верну фрак с принадлежностями. Сожалею, что с ними вышло недоразумение, но ведь оно того стоило, верно, — право почувствовать, что ты помог скрасить жизнь бедной свирепо угнетаемой малютке, почти не знающей удовольствий.

— Одно последнее слово, — сказал я. — Одна заключительная ремарка.

— Ну?

— Я сижу вон в том углу балкона, — сказал я, — и упоминаю этот факт исключительно, чтобы ты остерегся. Если, танцуя, ты окажешься под этим местом, я уроню на тебя тарелку. И если она тебя прикончит, тем лучше. Я бедный свирепо угнетаемый малютка, и у меня в жизни мало удовольствий.

Из-за слабовольно-сентиментального отношения к традициям я воздержался и не оказал человечеству эту услугу. И если не считать того, что я метнул в него булочку — которая в него не попала, но по счастливой случайности угодила в того из моих приглашенных, который особенно оскорбительно фыркал на мой пронафталиненный костюм, — никаких карательных мер против Укриджа я не принимал. Но урони я на него фунт свинца, его вид, когда он на следующий день посетил меня, был бы менее сокрушенным. Он вошел в мою гостиную скорбной походкой человека, который в стычке с Судьбой потерпел поражение. Я уже приготовил в уме десяток преотличных язвительных словечек, но его тоскливый облик был таким, что я оставил их при себе. Упреки по его адресу были бы равносильны пляске на гробах.

— Бога ради, что стряслось? — спросил я. — Ты выглядишь, как жаба в борозде, упомянутая поэтом Бернсом.

Он со скрипом сел и закурил одну из моих сигар.

— Бедная малютка Дора.

— Что с ней такое?

— Получила по шеям.

— По шеям? От твоей тетки, ты это имеешь в виду?

— Да.

— Но за что?

Укридж тяжко вздохнул:

— Злополучное стечение обстоятельств, старый конь, и в основном по моей вине. Я не сомневался, что все сойдет тип-топ. Видишь ли, моя тетка каждый вечер отправляется на боковую в половине одиннадцатого, и я подумал, что Дора ускользнет в одиннадцать через открытое окно, не закрыв его за собой, чтобы без помех пробраться назад, когда мы вернемся от Марио. И что же произошло? Кто-то из чертовых ослов, которые много на себя берут, — сказал Укридж в справедливом гневе, — взял да и запер чертово окно. Не знаю, кто это был. Подозреваю дворецкого. У него есть гнусная привычка поздно вечером обходить дом и запирать все, что под руку попадется. Провалиться мне, это немножко слишком множко! Если бы только люди перестали вмешиваться не в свое дело и не выглядывали бы, не вынюхивали…

— Так что произошло?

— Открытым мы оставили окно в посудомойной, и, когда мы вернулись сегодня утром в четыре часа, инфернальная рама не поддавалась никаким усилиям. Перспектива выглядела не очень, но тут Дора вспомнила, что окно в ее спальне открыто круглые сутки, и мы немножко взбодрились. Ее комната на третьем этаже, но я знал, где найти приставную лестницу, и сходил за ней, и приставил, и Дора как раз начала вспархивать по ней, легко и весело, черт дери, и тут кто-то посветил на нас огромным мерзким фонарем, и это оказался полицейский, желающий узнать, что мы тут делаем. В чем беда лондонских полицейских, малышок, почему они стали предметом общего осуждения и вошли в присловье? А в том, что все они до единого — любители подглядывать и подсматривать. Понять не могу, почему они не уделяют больше времени собственным делам! Ежечасно совершаются десятки убийств по всему Уимблдону, а этот типчик стоит, поигрывает своим инфернальным фонарем и интересуется, что мы тут делаем! И ведь не удовлетворился простым объяснением, что все в полном порядке, а с непохвальной настойчивостью перебудил весь дом, чтобы нас опознали.

Укридж умолк, и его выразительное лицо омрачилось воспоминанием о пережитых муках.

— Ну, и? — спросил я.

— Сбылось.

— Что-что?

— Нас опознали. Моя тетка. В халате и с револьвером. И, короче говоря, бедная малютка Дора получила по шеям.

В сердце своем я не сумел осудить его тетку за то, в чем он явно видел свидетельство надменной и возмутительной тирании. Будь я девствующей тетушкой в годах и с твердыми правилами, я избавил бы себя от услуг секретарши-компаньонки, которая возвращается на насест всего на пару часов раньше молочного фургона. Однако Укридж явно нуждался в сочувствии, а не в сухом напоминании о взаимоотношениях нанимателя и нанимаемого, и я одолжил его парочкой «гм-гм». Казалось, «гм-гм» его несколько утешили, и он обратился к практической стороне ситуации:

— Так что же делать?

— Не вижу, что ты мог бы сделать.

— Но я обязан что-нибудь сделать. Из-за меня бедная малютка лишилась места, и я должен постараться, чтобы она снова его получила. Место препоганое, но обеспечивает ей хлеб с маслом. Как по-твоему, Джордж Таппер не согласится подскочить и поговорить с моей теткой, если я его попрошу?

— Думаю, согласится. Другого человека с таким добрым сердцем в мире нет. Но сомневаюсь, что у него что-нибудь получится.

— Вздор, малышок! — сказал Укридж, чей непобедимый оптимизм мужественно восстал из бездны. — Я полностью полагаюсь на старичка Таппи. Сейчас же отправлюсь к нему.

— Да, конечно.

— Только одолжи мне на такси, старый конь, и я прибуду в министерство иностранных дел до часа дня. Даже если из этого ничего не выйдет, он, во всяком случае, разделит со мной свой обед. А я нуждаюсь в подкреплении сил, малышок, крайне нуждаюсь. Эта заваруха очень меня вымотала.

Три дня спустя, взбодренный ароматом жареной грудинки и кофе, я поспешил довершить свой туалет и, войдя в гостиную, обнаружил, что Укридж забежал позавтракать со мной, что входило в его дружеские привычки. Он вновь казался полным оптимизма и деловито орудовал ножом и вилкой, как того требовал его аппетит.

— Доброго утра, старый конь, — сказал он радушно.

— Доброго утра.

— Дьявольски хорошая грудинка. Лучше я не едал. Баулс сейчас поджаривает малую толику для тебя.

— Очень мило. Я бы выпил чашку кофе, если ты не против, чтобы я в ожидании расположился тут, как дома. — Я начал вскрывать конверты, лежавшие возле моей тарелки, и вдруг заметил, что мой гость напряженно сверлит меня взглядом сквозь стекла своего, как всегда перекошенного пенсне. — Что случилось?

— Случилось?

— Но ты же, — пояснил я, — смотришь на меня как рыба в последней стадии чахотки.

— Неужели? — Он отхлебнул кофе с преувеличенной беззаботностью. — Собственно говоря, малышок, я слегка заинтересовался. Вижу, ты получил письмо от моей тетки.

— Что-о?

Я взял последний конверт. Адрес был написан властным женским почерком, мне незнакомым. Я быстро вскрыл конверт. Укридж не ошибся. Датировано вчерашним днем, с предуведомлением «Вересковая вилла», Уимблдон-Коммон. Письмо гласило:

«Дорогой сэр, буду счастлива видеть вас у себя, если вы приедете по данному адресу послезавтра (в пятницу) в четыре тридцать. Искренне ваша, Джулия Укридж».

Я ничего не понимал. Моя утренняя почта, приятная или прямо наоборот, доставляющая счет от торговца или чек от издателя, всегда отличалась простотой, прямотой и легкостью для понимания. Но эта эпистола поставила меня в тупик. Откуда тетка Укриджа узнала о моем существовании и почему мой визит скрасит ее жребий, было выше моего понимания. Я тщетно ломал голову над ее письмом, будто египтолог над новонайденным иероглифом.

— Что она пишет? — осведомился Укридж.

— Хочет, чтобы я побывал у нее завтра в половине пятого.

— Чудесно! — вскричал Укридж. — Я знал, что она клюнет!

— О чем ты говоришь?

Укридж перегнулся через стол и ласково потрепал меня по плечу. Этот жест опрокинул чашку, полную кофе, но, думаю, намерения у него были самые лучшие. Он вновь погрузился в свое кресло и поправил пенсне, чтобы яснее меня видеть. Это зрелище словно бы переполнило его грудь честной радостью, и он внезапно разразился воодушевленным дифирамбом в духе какого-нибудь старинного барда, импровизирующего хвалу своему вождю и нанимателю.

— Малышок, — сказал Укридж, — если есть что-то, чем я всегда в тебе восхищался, так это твоя неизменная готовность выручить друга. Одно из самых замечательных качеств, каким только может быть наделен типус, а у тебя оно превосходит всякое вероятие. В этом смысле ты просто уникум. Сколько раз люди подходили ко мне и спрашивали: «Что он за типчик?», имея в виду тебя. «Каких поискать, — отвечал я. — Личность, на которую можно положиться. Человек, который скорее умрет, чем подведет вас. Типус, который пройдет сквозь огонь и воду, лишь бы оказать услугу товарищу. Индивид с золотым сердцем и натурой, несгибаемой, как сталь».

— Да, я великолепная личность, — согласился я, несколько ошарашенный таким панегириком. — Давай выкладывай.

— Я выкладываю, старый конь, — сказал Укридж с легким упреком. — Я пытаюсь сказать, что знал, с каким восторгом ты сварганишь для меня это маленькое дельце. И спрашивать тебя никакой необходимости не было. Я так и знал!

Жуткое предчувствие неумолимо надвигающейся катастрофы охватило меня, как уже столько раз охватывало при вторжении Укриджа в мою жизнь.

— Будь добр, объясни, в какую еще чертовщину ты меня втянул?

Укридж взмахом вилки осудил мою горячность. Он заговорил мягко, с обаятельной убедительностью:

— Сущий пустяк, малышок. Более чем. Просто малюсенькое доброе дело, и ты будешь мне благодарен, что я открыл перед тобой возможность совершить его. Как я мог бы предвидеть, этот осел Таппи оказался сломанной соломинкой. То есть в смысле Доры, ты понимаешь. Не добился ни малейшего результата. Он отправился к моей тетке позавчера и попросил ее вернуть Дору, и она его отбрила. Ничего удивительного. Я никогда на Таппи не полагался. Послать его туда было вопиющей ошибкой. В подобном щекотливом деле лобовой атакой ничего не добьешься. Тут нужна стратегия. Необходимо нащупать уязвимое место противника и атаковать там. Ну, а где искать уязвимое место моей тетки, малышок? Где оно? Подумай! Поразмысли, старый конь!

— Судя по звуку ее голоса в тот единственный раз, когда я оказался в ее окрестностях, их у нее нет.

— Вот тут-то ты и ошибаешься, старый добрый малышок. Подберись к ней со стороны ее гнусных романов, и малое дитя сможет есть из ее рук. Когда Таппи меня подвел, я закурил трубочку и хорошенько поразмыслил. И тут меня осенило. Я пошел к моему другу, отличнейшему типусу (ты его не знаешь, я вас как-нибудь познакомлю), и он написал моей тетке письмо от твоего имени: нельзя ли тебе посетить ее и взять интервью для «Женской Сферы». Это еженедельник, постоянной подписчицей которого она, как мне известно, состоит. Теперь слушай, малышок, и не перебивай. Я хочу, чтобы ты понял всю дьявольскую тонкость этого плана. Ты отправляешься туда, интервьюируешь ее, и она просто тает. И в диком восторге от тебя. Конечно, тебе понадобится убедительно изобразить Преклоняющегося Ученика, но для тебя это чистые пустяки. Ты хорошенько ее умаслишь, она замурлыкает, как динамо-машина, а ты встаешь, чтобы удалиться. «Ну, — говоришь ты, — это самое замечательное событие в моей жизни: встреча с той, чьи произведения так долго меня восхищали». А она отвечает: «Все удовольствие на моей стороне». А когда вы еще немножко пообливаете друг друга патокой, ты скажешь небрежно, будто тебе это только сейчас пришло в голову: «Да, кстати, если не ошибаюсь, моя кузина… или сестра (нет, лучше обойдись кузиной!)… если не ошибаюсь, моя кузина Дора Мейсон — ваша секретарша, не так ли?» — «Да ничего подобного, черт подери, — отвечает моя тетка. — Я ее выгнала три дня назад». Это служит сигналом для твоей коронной сцены, малышок. Лицо у тебя вытягивается, выражает страдание, ты жутко расстроен. И начинаешь упрашивать ее вернуть Дору. А вы к этому времени уже такие закадычные друзья, что она не в силах ни в чем тебе отказать. Вот так. Мой милый старый малышок, уж поверь мне! Если ты не потеряешь головы и сыграешь Преклоняющегося Ученика достаточно убедительно, все будет тип-топ. Непробиваемый план. Ни единой слабины.

— Одна имеется.

— Думаю, ты ошибаешься. Я все тщательнейше продумал. Так какая?

— Слабина в том, что я к твоей инфернальной тетке и на сто шагов не подойду. Так что можешь отправляться к своему дружку, специалисту по подделыванию чужих писем, и сообщить ему, что он напрасно потратил лист хорошей писчей бумаги.

О тарелку звякнуло упавшее пенсне. Через стол на меня заморгали два удрученные глаза. Стэнли Фиверстоунхо Укридж был ранен в самое сердце.

— Да неужели ты хочешь сказать, что решил бросить это дело? — сказал он тихим дрожащим голосом.

— Я за него еще и не брался.

— Малышок, — сказал Укридж проникновенно, упираясь локтем в последний кусок своей грудинки. — Я хочу задать тебе один вопрос. Только один простенький вопрос. Ты когда-нибудь меня подводил? Был ли хоть один случай на протяжении нашей долгой дружбы, когда бы я понадеялся на тебя и был бы обманут? Ни единого!

— Всему бывает начало. И я начну сейчас.

— Но подумай о ней. Дора! Бедная малютка Дора! Подумай о бедной малютке Доре!

— Если это научит ее в будущем держаться от тебя подальше, она в конечном счете только выиграет.

— Но, малышок…

Вероятно, в моем характере таится какая-то роковая слабость, или же тот сорт грудинки, которую поджарил Баулс, обладал особым умягчающим свойством, но в любом случае, добрые десять минут оставаясь непреклонным, я встал из-за стола, связав себя обязательством, против которого восставали все фибры моего существа. Но в конце-то концов, в тяжелое положение попала девушка. Дух рыцарственности. Наш долг — протягивать руку помощи при всяком удобном случае, пока мы пребываем в нашей земной юдоли, и все такое прочее. И в четыре часа на следующий день можно было видеть, как я погружаюсь в такси и называю шоферу адрес: «Вересковая вилла», Уимблдон-Коммон.

Чувства, с которыми я переступил порог «Вересковой виллы» можно уподобить только тем, которые охватили бы меня при свидании с дантистом, который по странной прихоти судьбы был бы еще и герцогом. С той секунды, когда дверь открыл дворецкий супербаулсовского достоинства и, оглядев меня с плохо скрытой неприязнью, повел по длинному коридору, я пребывал в тисках страха и смирения. «Вересковая вилла» входит в число наиболее величественных уимблдонских особняков. Сколь величаво высятся они, как выразилась поэтесса, миссис Хеманс. После смиренной серости Эбери-стрит «Вересковая вилла», откровенно говоря, ввергла меня в трепетное благоговение. Ведущей темой в ней была предельная прибранность, которая словно насмехалась над моим мятым воротничком и осуждала мои пузырящиеся на коленях брючины. Чем глубже я проникал в дом по блистательно натертому паркету, тем яснее мне становилось, что я — жалкое отребье и мне не мешало бы подстричься. Выходя из дома, я и не подозревал, какие длинные у меня волосы, но теперь я, казалось, был весь обвешан свалявшимися непотребными патлами. Заплатка на моем левом ботинке, выглядевшая очень симпатично на Эбери-стрит, теперь пятнала пейзаж. Нет, я не чувствовал себя непринужденно, а когда мне пришла в голову мысль, что через минуту-другую мне предстоит встретиться лицом к лицу с теткой Укриджа, этой легендарной фигурой, меня преисполнило тоскливое восхищение прекрасной душой того, кто терпит подобное, лишь бы помочь девушке, которой он даже не был представлен. Сомнений быть не могло — факты говорили сами за себя, — я был чуть ли не самым великолепным типусом, с каким мне довелось повстречаться. Тем не менее, как ни крути, брюки пузырились у меня на коленях.

— Мистер Коркоран, — доложил дворецкий, открывая дверь гостиной. Произнес он эти слова с интонацией, не оставлявшей сомнения, что он снимает с себя всякую ответственность. Раз уж я приглашен, дал он ясно понять, то его долгом, пусть и омерзительнейшим, было проводить меня в гостиную, но теперь он умывает руки.

В гостиной наличествовали две дамы и шесть пекинесов. С пеками я свел краткое знакомство во время их ускоренного курса обучения в Укриджском Собачьем Колледже, но они как будто меня не узнали. Случай, когда они угощались обедом за мой счет, как будто изгладился из их памяти. Они по очереди подходили, нюхали и удалялись, словно мой букет их не вдохновил. Они, казалось, давали понять, что солидарны с дворецким в его оценке молодого визитера. И я остался один на один с дамами.

Из них (читая справа налево) одна была высокой костлявой особой женского пола с ястребиным лицом и каменными глазами. Другая, на которую в тот момент только мимоходом взглянул, была невысокой и, показалось мне, приятной наружности. У нее были глянцевые волосы, чуть припудренные сединой, и кроткие молочно-голубые глаза. Она напомнила мне кошку благородного происхождения. Я принял ее за гостью, заглянувшую выпить чашечку чая. И свое внимание я сосредоточил на ястребихе. Она смотрела на меня пронизывающим пренеприятнейшим взглядом, и я подивился ее точному сходству с портретом, который сложился у меня в уме от рассказов Укриджа.

— Мисс Укридж? — осведомился я, скользя к ней по ковру и ощущая себя новичком на ринге, чей менеджер вопреки его возражениям устроил ему встречу с чемпионом в тяжелом весе.

— Мисс Укридж это я, — сказала вторая дама. — Мисс Уотерсон, мистер Коркоран.

Это был шок. Но едва миг удивления миновал, на меня снизошло что-то вроде душевного спокойствия — впервые с той минуты, как я вошел в этот дом скользких ковров и презрительно-надменных дворецких. Каким-то образом Укридж внушил мне, что его тетка была воплощением сценической тетки — сплошной жесткий атлас и поднятые брови. А эта полпорция с кроткими голубыми глазами, казалось, была мне вполне по силам. Я не мог понять, почему Укриджу она внушала такой ужас.

— Надеюсь, вы не против, если мы побеседуем в присутствии мисс Уотерсон? — сказала моя гостеприимная хозяйка с чарующей улыбкой. — Она заглянула обсудить частности в организации бала Клуба Пера и Чернил, который мы намереваемся вскоре дать. Она будет тише мыши и не станет нас перебивать. Вы не возражаете?

— Нисколько, нисколько, — ответил я с присущим мне обаянием. Не будет преувеличением сказать, что в эту минуту меня переполняло снисходительное благодушие. — Нисколько, нисколько. О, нисколько.

— Прошу, садитесь.

— Благодарю вас, благодарю вас.

Ястребиха удалилась к окну, оставив нас тет-а-тет.

— Вот мы и устроились очень уютно, — сказала тетка Укриджа.

— Да-да, — согласился я. Черт подери. Эта женщина мне все больше нравилась.

— Скажите, мистер Коркоран, вы сотрудник редакции «Женской Сферы»? — осведомилась тетка Укриджа. — Это одна из любимейших моих газет. Я читаю ее каждую неделю.

— Внешний сотрудник…

— Как так — внешний?

— Ну, в редакции я не работаю, однако главный редактор иногда дает мне то или иное поручение.

— Ах, так! А кто сейчас там главный редактор?

Благодушия у меня поубавилось. Разумеется, она просто поддерживала разговор, стараясь, чтобы я почувствовал себя непринужденно, но все равно я предпочел бы, чтобы она прекратила засыпать меня вопросами. Я тщетно рылся в уме в поисках фамилии — любой фамилии, но, как всегда в подобных случаях, все английские фамилии вылетели у меня из памяти.

— Ну, конечно же! Я вспомнила! — к моему величайшему облегчению сказала тетка Укриджа. — Мистер Джевонс, не правда ли? Я познакомилась с ним на банкете.

— Джевонс, — пробулькал я. — Совершенно верно, Джевонс.

— Высокий, со светлыми усами.

— Относительно высокий, — уточнил я.

— И он послал вас проинтервьюировать меня?

— Да.

— Так о каком моем романе вы хотели бы поговорить со мной?

Меня охватило блаженное облегчение. Наконец я почувствовал под ногами твердую почву. И тут до меня внезапно дошло, что Укридж, верный себе, не потрудился сообщить мне название хотя бы одного ее романа.

— Э… о них обо всех, — поспешил я сказать.

— Ах, так! Вообще о моем литературном творчестве?

— Вот именно, — сказал я, испытывая к ней прямо-таки нежность.

Она откинулась в кресле, сложила кончики пальцев, и на ее лице появилось выражение милой задумчивости.

— Вы полагаете, читательницам «Женской Сферы» будет интересно узнать, какой из своих романов я предпочитаю остальным?

— Я в этом убежден.

— Разумеется, — сказала тетка Укриджа, — автору не просто ответить на подобный вопрос. Видите ли, бывают настроения, когда любимой кажется одна книга и почти сразу же — другая.

— О да, — ответил я. — О да.

— А какая из моих книг вам особенно нравится, мистер Коркоран?

Тут меня сковала беспомощность, как бывает в кошмарах. Из шести корзин шесть пекинесов не спускали с меня шесть пар немигающих глаз.

— Э… О, все они, — услышал я осипший голос. Предположительно мой голос, хотя я его не узнал.

— Это восхитительно, — сказала тетка Укриджа. — Нет, другого слова я не нахожу. Восхитительно! Два-три критика утверждали, будто мое творчество неровно. Так мило встретить кого-то, кто с ними не согласен. Сама я, пожалуй, предпочитаю «Сердце Аделаиды».

Я кивнул, одобряя этот взвешенный вывод. Мышцы, вздувшиеся горбом у меня на спине, начали расползаться по своим законным местам. Я обнаружил, что снова дышу.

— Да, — сказал я, задумчиво сдвигая брови. — Пожалуй, «Сердце Аделаиды» самый лучший ваш роман. В нем столько человечности! — добавил я для верности.

— Вы его читали, мистер Коркоран?

— О да!

— И он правда вам понравился?

— Чрезвычайно.

— А вы не думаете, что местами он излишне смел?

— Крайне несправедливый упрек! — Я нащупал верный путь. Не знаю почему, но я полагал, что ее романы того сорта, каким изобилуют библиотеки на курортах. Они же, очевидно, принадлежали к другому классу женских романов — тому, на который библиотеки накладывают запрет. — Конечно, он написан честно, бесстрашно и показывает жизнь такой, какая она есть, — продолжал я. — Но излишне смел? Нет-нет!

— А сцена в оранжерее?

— Лучшая в книге, — заявил я без колебаний.

На ее губах заиграла польщенная улыбка. Укридж был прав. Расхвалить ее книги — и малое дитя сможет есть из ее рук. Я поймал себя на сожалении, что не прочел эту вещицу, а потому не могу коснуться всяких частностей и сделать ее еще более счастливой.

— Я так рада, что он вам нравится, — сказала она. — Право, это большая поддержка.

— О нет, — скромно пробормотал я.

— О да. Потому что, видите ли, я только сейчас начала его писать. И сегодня утром завершила первую главу.

Она по-прежнему улыбалась так мило, что весь ужас этих слов дошел до меня не сразу.

— «Сердце Аделаиды» — это мой следующий роман. Сцена в оранжерее, которая вам так нравится, находится примерно на середине. Думаю, что дойду до нее где-то в конце следующего месяца. Как странно, что вам она так хорошо знакома!

Вот теперь до меня дошло, и ощущение совпадало с тем, какое испытываешь, когда садишься, а под тобой вместо стула оказывается пустое пространство. Почему-то мне стало еще больше не по себе из-за того, что она говорила все это так мило. В своей деятельной жизни я нередко чувствовал себя дураком, но никогда до подобной степени. Жуткая баба играла со мной, водила за нос, наблюдала, как я трепыхаюсь, будто муха на липкой ленте. И внезапно я понял, что ошибся, посчитав ее глаза кроткими. Они были точно пара голубых буравчиков. Она смахивала на кошку, сцапавшую мышь, и за короткий миг, протянувшийся целую вечность, я понял, почему Укридж так ее страшится. Она бы напугала и любого киношейха.

— И еще одна странность, — журчала она. — То, что вы пришли проинтервьюировать меня для «Женской Сферы». Интервью со мной было опубликовано там всего две недели назад. Мне это показалось настолько странным, что я позвонила моей подруге мисс Уотерсон, главному редактору, и спросила ее, не произошла ли какая-нибудь ошибка. А она сказала, что никогда о вас не слышала. Вы когда-нибудь слышали про мистера Коркорана, Мюриэль?

— Никогда, — ответила ястребиха, пронзая меня уничтожающим взглядом.

— Как странно, — сказала тетка Укриджа. — Но с другой стороны, все это очень странно. Неужели вы уже уходите, мистер Коркоран?

Мои мысли были в хаотичном беспорядке, но одна была кристально ясной. Да, я ухожу. Через дверь, если сумею ее отыскать, а если не сумею — то через окно. И тому, кто попробует меня остановить, следует очень поберечься.

— Кланяйтесь от меня мистеру Джевонсу, когда его увидите, хорошо? — сказала тетка Укриджа.

Я боролся с дверной ручкой.

— И, мистер Коркоран! — Она все еще мило улыбалась, но теперь в ее голосе появилась та же нота, что и в том достопамятном случае, когда голос этот призывал Укриджа из глубин его коттеджа в Шипс-Крейе на встречу с Роком. — Будьте добры, передайте моему племяннику Стэнли, что я буду рада, если он прекратит подсылать ко мне своих друзей. Всего доброго.

Полагаю, в какой-то момент происходящего моя радушная хозяйка позвонила, поскольку в коридоре я узрел моего старого приятеля, тамошнего дворецкого. С помощью непостижимой телепатии, присущей его биологическому виду, он как будто успел узнать, что удаляюсь я, так сказать, не под развернутыми знаменами, ибо держался он теперь с суровостью тюремного надзирателя. Его рука словно чесалась от желания ухватить меня за плечо, а когда мы достигли парадной двери, он бросил тоскливый взгляд на тротуар, словно думая, какое это идеальное место для того, чтобы я приложился к нему с глухим стуком.

— Прекрасный денек, — сказал я, под даваясь лихорадочному инстинкту бессвязно бормотать, который овладевает сильными мужчинами в минуты агонии.

Он не снизошел до ответа, и я, пока, пошатываясь, удалялся по залитой солнцем улице, ощущал на спине его взгляд.

«Очень темная личность. — Я словно услышал его голос. — И только благодаря моей предусмотрительности он не прихватил с собой серебряные ложки».

День был теплый, но недавние события невообразимо взбудоражили мои эмоции, и я прошел весь путь до Эбери-стрит пешком, причем с такой молниеносностью, что неторопливо шествующие прохожие смотрели на меня с жалостливым презрением. В полурасплавленном и измученном состоянии добравшись до своей гостиной, я узрел Укриджа, растянувшегося на диване.

— Привет, малышок, — сказал Укридж, протягивая руку за чашей с прохладительным напитком на полу возле дивана. — Я все ждал, когда ты вернешься. Хотел предупредить, что тебе больше не требуется интервьюировать мою тетку. Оказывается, у Доры на банковском счету была припрятана сотня фунтов, и ее пригласила в партнерши одна ее знакомая, владелица машинописного бюро. Я посоветовал ей не упускать такого случая. Так что с ней все в порядке.

Он испил из чаши и испустил удовлетворенный вздох. Наступило молчание.

— Когда ты об этом узнал? — наконец спросил я.

— Вчера днем, — ответил Укридж. — Собирался заскочить предупредить тебя, но каким-то образом из головы вылетело.

Возвращение Боевого Билсона

Это был крайне неприятный момент, один из тех, которые высекают морщины на лице и подергивают благородной сединой волосы у висков. Я глядел на бармена. Бармен глядел на меня. Присутствующее общество беспристрастно глядело на нас обоих.

— Хо! — сказал бармен.

Я очень сообразителен. И молниеносно понял, что он мне не симпатизирует. Это был крупный, обильный типчик, и его взгляд, встретившись с моим, дал недвусмысленно понять, что для него я — кошмар, ставший явью. Его подвижные губы слегка изогнулись, дав сверкнуть золотому зубу, а мышцы его могучих рук, крепостью не уступавших железу, слегка зазмеились.

— Хо! — сказал он.

Обстоятельства, поставившие меня в данное прискорбное положение, были нижеследующими. Творя рассказы для популярных журналов, которые в то время вызывали у стольких издательств столько сожалений, я подобно одному моему собрату-писателю сделал своей областью весь род человеческий. А потому сегодня я разделывался с герцогами в их замках, а завтра совершал поворот кругом и начинал зондировать угнетенные десять процентов на дне их трущоб. Разносторонний типус. В данный момент я творил довольно трогательную вещицу про девушку по имени Лиз, которая трудилась в лавочке, торгующей жареной рыбой на Рэтклифф-Хайуэй, и потому отправился туда в поисках местного колорита. Какой бы приговор потомки ни вынесли Джеймсу Коркорану, они не смогут сказать, что он когда-либо избегал неудобств, если дело касалось его искусства.

Рэтклифф-Хайуэй — весьма интересная магистраль, но в жаркие дни она вызывает жажду. Посему, побродив примерно час, я вошел в бар «Принц Уэльский», попросил пинту пивка, выпил кружку одним глотком, опустил руку в карман за звонкой монетой и обнаружил пустоту. Теперь я получил возможность прибавить к моим заметкам о лондонском Ист-Энде очередное наблюдение: очищение карманов там достигло степени высокого искусства.

— Крайне сожалею, — сказал я, улыбаясь умиротворяющей улыбкой и стараясь придать своему голосу обаятельное дружелюбие. — Оказывается, у меня нет денег…

Вот тут-то бармен и произнес свое «хо!», а затем вышел на открытое пространство через дверцу в стойке.

— Думаю, мне обчистили карманы, — сказал я.

— Думаешь, значит? — сказал бармен.

Он произвел на меня впечатление человека, чей характер претерпел изменения не в лучшую сторону. Годы общения с бессовестными гражданами, так и норовящими выпить на дармовщинку, угасили тот наивный юношеский энтузиазм, с каким он вступил на стезю барменства.

— Так я оставлю вам мою фамилию и адрес? — предложил я.

— А кому, — холодно осведомился бармен, — нужен твой непотребный адрес с фамилией в придачу?

Неизменно практичные, они сразу же хватают быка за рога. Он упер указательный палец в самую суть вопроса. Кому были нужны мой непотребный адрес и фамилия? Решительно никому.

— Я пошлю… — продолжал я, но тут слова сменились делами. Явно многоопытная рука ухватила меня за шею, другая сомкнулась на моих брюках чуть ниже поясницы, поток воздуха ударил мне в лицо, и я покатился по тротуару в направлении мокрой и неаппетитной канавы. Бармен — гигантская фигура на фоне грязно-белого фасада пивной — мерил меня мрачным взглядом. Думается, если бы он ограничился взглядом — пусть и в высшей мере оскорбительным, — я бы оставил дело без последствий. В конце-то концов право было на его стороне. Каким образом он мог заглянуть в мою душу и убедиться в ее снежно-белой чистоте? Но, когда я кое-как поднялся на ноги, он не устоял перед соблазном и добавил еще парочку штрихов.

— Вот к чему приводит выпивка на дармовщину, — произнес он нестерпимо нравоучительным тоном — или так мне показалось.

Эти грубые слова невыразимо меня оскорбили. Я воспылал праведным гневом. И кинулся на бармена. Совсем забыв, что он может уложить меня одной рукой.

Секунду спустя он, однако, напомнил мне об этом факте. Не успел я атаковать, как неизвестно откуда взявшийся гигантский кулак опустился на мою голову. Я снова сел.

— Э-эй!

Я смутно понял, что ко мне кто-то обращается, причем не бармен. Этот атлет уже сбросил меня со счетов и вернулся к своим профессиональным обязанностям. Я поглядел вверх, и у меня возникло впечатление чего-то большого в голубом коверкоте, а затем меня поставили на ноги, как пушинку.

Моя голова начала проясняться, и я сумел сосредоточить взгляд на том, кто мне посочувствовал. И пока я его сосредотачивал, у меня возникло ощущение, что я уже где-то, когда-то видел этого человеколюбца. Рыжие волосы, блестящие глаза, внушительное телосложение… Так это же не кто иной, как мой старый друг Уилберфорс Билсон! Боевой Билсон, грядущий чемпион, которого я в последний раз видел, когда он выступал в «Стране Чудес» под эгидой своего личного менеджера Стэнли Фиверстоунхо Укриджа.

— Он вам вдарил? — осведомился мистер Билсон.

На этот вопрос мог быть только один ответ. Хотя мои умственные способности находились в некотором разброде, тут у меня сомнений не было.

— Да, он мне вдарил, — сказал я.

— Р-ры! — сказал мистер Билсон и немедленно проследовал в питейное заведение.

Я не сразу постиг всю значимость этого маневра. Моя интерпретация его внезапного ухода сводилась к тому, что мое общество ему приелось и он решил пойти и перекусить. И только когда из открытой двери хлынули звуки повышенных голосов, в душу мне закралось подозрение, что, приписав ему такую черствость, я был несправедлив к этому золотому сердцу. А когда последовало новое явление бармена, который вылетел наружу словно под воздействием какой-то необоримой силы и протанцевал через тротуар что-то вроде фокстрота спиной вперед, подозрение это превратилось в уверенность.

Бармен, как подобает человеку, который выполняет свои обязанности на Рэтклифф-Хайуэй, обладал твердой натурой. Заячья трусливость была ему чужда. Едва он успел завершить свои пируэты, как изящным движением потрогал правую скулу, произнес краткий монолог, а затем ринулся назад в свой бар. Дверь снова захлопнулась следом за ним, и этот момент, можно сказать, и послужил официальным началом последовавших событий.

Что именно происходило внутри указанного питейного заведения, я не видел, так как был еще слишком обессилен, чтобы войти и узреть собственными глазами. Но, судя по звукам, там разразилось землетрясение, причем далеко не самое слабое. Создавалось впечатление, что вся стеклянная посуда в мире одновременно разлеталась вдребезги, население нескольких метрополий кричало в унисон, и я готов был поклясться, что стены здания ходили ходуном. И тут кто-то засвистел в полицейский свисток.

В трелях полицейского свистка есть особая магия. Они мгновенно обращают в штиль самый свирепый шторм. И громовой шум сразу стих. Стеклянная посуда прекратила разбиваться, голоса умолкли, и секунду спустя из двери, не соблюдая особых церемоний, появился мистер Билсон. Его нос слегка кровоточил, под глазом намечался фонарь, но в остальном с ним все, казалось, было в порядке. Он осторожно оглядел улицу справа и слева, а затем спуртовал к ближайшему углу. И я, стряхивая с себя остатки томности, овладевшей мной после соприкосновения с барменом, спуртовал ему вслед. Я сгорал от благодарности и восхищения. Я хотел настигнуть этого человека и поблагодарить его по всем правилам этикета. Хотел заверить его в моем неугасимом уважении. Кроме того, я хотел занять у него шестипенсовик. Мысль, что он был единственным во всем обширном лондонском Ист-Энде, кто мог бы одолжить мне деньги, чтобы не возвращаться на Эбери-стрит пешком, окрылила мои ноги.

Нагнать его было не так-то просто: видимо, топот моих преследующих ног мистер Билсон истолковал как доказательство погони и прибавил прыти. Однако, когда я на каждом втором шаге принялся издавать жалобные «мистер Билсон! Эй, мистер Билсон!», он как будто понял, что находится среди друзей.

— А, так это вы, верно? — сказал он, останавливаясь. Его явно охватило облегчение. Он достал закопченную трубку и раскурил ее. Я произнес мою благодарственную речь. Выслушав меня до конца, он вынул трубку изо рта и в нескольких коротких словах сформулировал мораль произошедшего. — Никто не тюкает моих друзей, когда я рядом, — сказал мистер Билсон.

— Вы до чертиков любезны, — сказал я с чувством. — Столько затруднений!

— Да никаких, — сказал мистер Билсон.

— Вы, наверное, здорово вдарили этому бармену. Он вылетел со скоростью сорока миль в час.

— Я его тюкнул, — согласился мистер Билсон.

— Боюсь, он повредил вам глаз, — сказал я сочувственно.

— Он? — сказал мистер Билсон, презрительно харкнув. — Да не он. А его дружки. Не то шесть, не то семь их там набралось.

— И вы их тоже тюкнули? — вскричал я, ошеломленный размахом этого чудо-человека.

— Р-ры, — сказал мистер Билсон и немного покурил. — Но его я оттюкал посильнее других, — продолжал он, глядя на меня с искренней теплотой: его рыцарственное сердце было явно растрогано до самых честных своих глубин. — Только подумать, — добавил он с отвращением, — чтоб всякий… его роста, — он выразительно охарактеризовал бармена, и, насколько я мог судить после столь краткого знакомства, очень точно, — брал бы и тюкал… замухрышку вроде вас.

Руководившие им чувства были достойны такого восхищения, что я не стал придираться к словам, в которые они были облечены. Не восстал я и на то, что был обозван «замухрышкой». Для человека размеров мистера Билсона почти Все люди, я полагаю, выглядят замухрышками.

— Ну, я весьма вам обязан, — сказал я.

Мистер Билсон молча покуривал трубку.

— Вы давно вернулись? — осведомился я, просто чтобы что-то сказать. Какими бы выдающимися ни были его другие достоинства, умение поддерживать разговор в их число не входило.

— Вернулся? — сказал мистер Билсон.

— Вернулись в Лондон. Укридж говорил мне, что вы опять ушли в море.

— Эй, мистер! — воскликнул мистер Билсон, впервые проявляя искренний интерес к моим словам. — А вы его давно видели?

— Укриджа? Да я с ним вижусь почти каждый день.

— А то я его ищу.

— Могу дать вам адрес, — сказал я и записал искомые сведения на старом конверте. Затем, пожав Билсону руку, я еще раз поблагодарил его за любезную помощь, произвел заем, чтобы вернуться в лоно Цивилизации на метро, и мы расстались со взаимными добрыми пожеланиями.

Следующий шаг в марше событий я обозначу, как «Эпизод с Неудобоваримой Особой Женского Пола». Произошел он два дня спустя. Когда вскоре после обеда я вернулся в свои комнаты на Эбери-стрит, в прихожей меня встретила миссис Баулс, супруга моего домохозяина. Я поздоровался с ней не без трепета, потому что, подобно своему мужу, она всегда действовала на меня несколько угнетающе. Величавое достоинство Баулса ей присуще не было, но более чем компенсировалось манерами настолько гробовыми, что сильные мужчины съеживались под ее кладбищенским взглядом. Уроженку Шотландии, ее отличало особое выражение глаз: они словно без устали высматривали астральные тела, закутанные в саваны, — насколько мне известно, это одна из любимейших салонных игр на севере Британии.

— Сэр, — сказала миссис Баулс, — вас в гостиной ожидает тело.

— Тело! — Не стану отрицать: это излюбленное клише творцов детективных романов ввергло меня в шок. Но тут я вспомнил, откуда она родом и некоторые особенности тамошнего диалекта. — О! Вы хотите сказать — мужчина?

— Женщина, — поправила меня миссис Баулс. — Тело в розовой шляпе.

Меня кольнула совесть. В этом духовно чистом скромном жилище женские тела в розовых шляпах, видимо, нуждались в объяснении. Я почувствовал, что корректность требует тут же призвать Небеса в свидетели, что я не имею ни малейшего отношения к этой женщине, ну, ни малейшего!

— Мне поручено передать вам вот это письмо, сэр.

Я взял конверт и вскрыл его со вздохом. Я сразу узнал почерк Укриджа и в сотый раз на протяжении нашего близкого знакомства меня пронзило тоскливое подозрение, что этот человек в очередной раз навлек на меня нечто ужасное.

«Мой дорогой Старый Конь

Не так уж часто я прошу тебя об одолжении…»

(Я испустил глухой смех.)

«Мой дорогой Старый Конь

Не так уж часто я прошу тебя об одолжении, малышок. Однако молю и взываю, чтобы сейчас ты сплотился вокруг и показал себя истинным другом, каким, как мне известно, ты являешься. Я всегда говорю о тебе только одно: Корки, мальчик мой, ты настоящий товарищ и никогда никого не покинешь в беде.

Подательница сего (восхитительная женщина, она тебе понравится) приходится матерью Флосси. Она приехала на денек с экскурсией с севера, и абсолютно необходимо, чтобы ее ублаготворили и проводили на поезд шесть сорок пять с Юстонского вокзала. Сам я, к сожалению, не могу присмотреть за ней, потому что, к несчастью, слег с вывихнутой лодыжкой. Иначе я тебя не побеспокоил бы.

Это вопрос жизни и смерти, старичок. У меня не хватает слов объяснить, насколько важно, чтобы эту старую типицу достойно развлекли. От этого зависят наисерьезнейшие дела. Так что надвинь шляпу на уши и вперед, малышок, и да будут наградой тебе всяческие блага. Все подробности сообщу тебе при встрече.

Всегда твой С. Ф. Укридж

P. S. Все расходы оплачу позже».

Последние слова все-таки вызвали на моих губах слабую меланхоличную улыбку, но в остальном этот жутчайший документ, на мой взгляд, был начисто лишен даже подобия комической стороны. Я посмотрел на свои часы и обнаружил, что дело не зашло дальше половины второго. И следовательно, эта особа женского пола пробудет под моей опекой добрых четыре часа с четвертью. Я прошептал проклятия — естественно, бессильные, ибо в подобных случаях проявлялась особая черта демона Укриджа: тому, у кого недоставало силы полностью отмахнуться от его отчаянных молений (а у меня практически всегда ее недоставало), он не оставлял ни единой лазейки для спасения. Сеть своих гнусных планов он раскидывал в самую последнюю секунду, не давая жертве ни малейшего шанса для вежливого отказа.

Я медленно поднялся в мою гостиную. Я чувствовал, что ситуация была бы много легче, если бы я знал, кто такая Флосси, о которой он писал с такой беспечной фамильярностью. Это имя, хотя Укридж, бесспорно, полагал, что оно затронет во мне какую-то струну, не нашло в моей душе ни малейшего отклика. Насколько я помнил, с какой стороны ни посмотреть, в моей жизни не было ни единой Флосси. Я начал мысленно перебирать прошлые уходящие вдаль года. Давным-давно забытые Мэри, и Джулии, и Лиззи всплывали из мутных глубин моей памяти, пока я в ней рылся, но только не Флосси. Когда я взялся за ручку двери, мне пришло в голову, что Укридж, если он надеялся, что светлые воспоминания о Флосси свяжут нежными узами меня и ее мать, возводил свое здание на песке.

Едва войдя в комнату, я убедился, что миссис Баулс обладала чисто репортерским даром схватывать самые существенные моменты. О матери неведомой Флосси можно было бы сказать многое — например, что она была дородна, бодра и затянута в корсет куда сильнее, чем рекомендовал бы любой врач, но все эти факты подавлял и затмевал тот факт, что на ней была надета розовая шляпа.

Это был наибольший, наиярчайший, сверхпышно изукрашенный головной убор, какой мне доводилось видеть, и перспектива провести четыре с четвертью часа в его обществе добавила заключительный штрих к моему уже удрученному состоянию. Единственным солнечным зайчиком в непроглядном мраке была мысль, что ей придется шляпу снять, если мы пойдем в кинотеатр.

— Э-э… как поживаете, — сказал я, застывая в дверях.

— Как поживаете? — произнес голос из-под шляпы. — Скажи джентльмену «как поживаете», Сирил.

Тут я обнаружил у окна оттертого до блеска мальчугана. Инстинкт истинного художника подсказал Укриджу, что секрет истинно художественной прозы состоит в умении отсекать излишние подробности, а потому в письме он не упомянул про мальчугана, и, когда тот обернулся, чтобы неохотно подчиниться правилам хорошего тона, я почувствовал, что такая ноша свыше моих сил. Это был зловещего вида мальчишка с крысиной мордочкой, и он посмотрел на меня с ледяной брезгливостью, словно бармен в питейном заведении «Принц Уэльский» на Рэтклифф-Хайуэй.

— Я взяла Сирила с собой, — сказала мать Флосси (и предположительно Сирила), после того как отрок пробурчал осторожное приветствие, явно позаботившись, чтобы оно его ни к чему не обязывало, и вновь повернулся к окну, — потому как я подумала, что ему будет приятно повидать Лондон.

— Разумеется, разумеется, — ответил я, а Сирил у окна угрюмо взирал на Лондон, словно не слишком его одобряя.

— Мистер Укридж сказал, что вы нас поводите туда-сюда.

— С восторгом, с восторгом, — произнес я дрожащим голосом, взглянул на шляпу и тотчас отвел глаза. — Полагаю, нам стоит посетить кинотеатр, как вы думаете?

— Не-а! — сказал Сирил. И что-то в его тоне указывало, что его «не-a!» бесповоротны.

— Сирил хочет посмотреть всякие зрелища, — сказала его маменька. — Фильмы-то мы можем все посмотреть и дома. Он только и думал, как посмотрит виды Лондона. Это же будет ему, как образование, посмотреть все виды.

— Вестминстерское аббатство? — предложил я. В конце-то концов, что может быть полезнее для крепнущего юного сознания, чем знакомство с надгробиями великого прошлого, и если он пожелает, то и выбрать подобающее место для собственного погребения в грядущие дни? К тому же у меня было возникла мысль — но тут же исчезла, не успев принести мне утешения, — что при входе в Вестминстерское аббатство женщины вроде бы снимают шляпы.

— Не-а! — сказал Сирил.

— Он хочет посмотреть убийства, — объяснила мать Флосси.

Она сказала это так, словно речь шла о самом естественном мальчишеском желании, но мне оно показалось неосуществимым. Убийцы не имеют обыкновения заранее доводить до сведения публики обстоятельные программы своих предполагаемых действий. И я понятия не имел, какие убийства должны были состояться сегодня.

— Он всегда читает все про убийства в воскресных газетах, — продолжала родительница, внося ясность в тему.

— А! Понимаю, — сказал я. — Значит, мадам Тюссо. Там имеются все убийцы.

— Не-а! — сказал Сирил.

— Так он места хочет посмотреть, — сказала мать Флосси, ласково снисходя к моей тупости. — Места этих самых, значит, убийств. Он навырезал адреса, чтоб, когда мы вернемся, всем своим друзьям нос утереть, что он там был.

Меня объяло неизъяснимое облегчение.

— Так мы же можем объехать их в такси! — вскричал я. — Сможем так и сидеть в такси с начала и до конца. Вылезать из него вовсе не требуется.

— А то в автобусе?

— Только не в автобусе, — сказал я твердо. Такси, категорически решил я, и только такси, предпочтительно с опускающимися шторками.

— Ну, будь по-вашему, — благодушно сказала мать Флосси. — По мне-то, ничего приятней, чем прокатиться в такси, и быть не может. Слышь, Сирил, что говорит джентльмен? Ты прокатишься в такси!

— Хры! — сказал Сирил, будто не собирался этому верить, пока не увидит своими глазами. Скептичный мальчик.

Этот день мне запомнился, как не самый счастливый в моей жизни. Во-первых, затраты на экспедицию далеко превзошли смету, намеченную мною второпях. Уж не знаю почему, но все самые привлекательные убийства, видимо, совершались в такой дали, как Степни или Каннинг-Таун, и объезд в такси всех таких мест обходится недешево. А во-вторых, Сирил оказался не из тех натур, чье обаяние раскрывается при более близком знакомстве. Думаю, я не ошибусь, сказав, что больше всего он нравился тем, кто наблюдал его елико возможно реже. И наконец, тоскливое однообразие искомых достопримечательностей вскоре начало действовать мне на нервы. Такси останавливалось перед обветшалым домом на какой-нибудь унылой улочке в милях и милях от ближайшего аванпоста цивилизации. Сирил высовывал свою неаппетитную голову в окошко, несколько мгновений в безмолвном экстазе упивался заветным зрелищем, а затем брал на себя роль гида. Он, очевидно, основательно проштудировал свой предмет и располагал всей возможной информацией.

— Ужас Каннинг-Тауна, — возвещал он.

— Да, милок? — Его маменька бросала на него любящий взгляд и гордый на меня. — В этом, значит, самом доме?

— В этом самом доме, — отвечал Сирил со зловещим апломбом нудного собеседника, приступающего к своей любимой теме. — Его было звать Джимми Поттер, он был найден в семь утра под кухонной раковиной с горлом, перерезанным от уха до уха. А зарезал его брат квартирной хозяйки. Его повесили в Пентонвилле.

Еще некоторые сведения из неистощимого запаса дитяти, и вперед, к следующему историческому месту.

— Ужас Бинг-стрит.

— В этом самом доме, милок?

— В этом самом доме. Тело было найдено в подвале в поздней стадии ре-золо-женья с головой, проломленной пред-положи-тельно каким-то тупым орудием.

В шесть часов сорок шесть минут, стойко игнорируя розовую шляпу, которая торчала из окна вагона третьего класса, и толстую руку, дружески машущую на прощание, я отвернул от поезда бледное суровое лицо и, пройдя по перрону Юстонского вокзала, велел таксисту со всей скоростью доставить меня к жилищу Укриджа на Арундел-стрит за Лестер-сквер. Насколько я знал, на Арундел-стрит еще не случилось ни единого убийства, но, по моему глубокому убеждению, время для него созрело. Общество Сирила, его высказывания заметно нейтрализовали плоды человеколюбивого воспитания, и я почти с наслаждением предвкушал, как украшу его следующий визит в столицу Ужасом Арундел-стрит.

— А, малышок, — сказал Укридж, когда я вошел. — Входи-входи, старый конь. Рад тебя видеть. Как раз прикидывал, когда ты заявишься.

Он лежал в постели, но это не угасило подозрения, которое все сильнее охватывало меня на протяжении дня, что он был подлым симулянтом. Я отказывался поверить в его вывихнутую лодыжку. Я не сомневался, что, первым узрев мать Флосси и ее обворожительное чадо, он ловко спихнул их на меня.

— Я как раз почитываю твою книгу, старичок, — сказал Укридж, нарушая напряженную тишину с утрированной беззаботностью. Он прельстительно помахал единственным романом, который я написал. И нагляднее всего степень кипевшей во мне черной вражды доказывает тот факт, что даже это меня не смягчило. — Колоссально, малышок. Иного слова нет. Колоссально. Черт меня дери, я плакал, как ребенок.

— Это юмористический роман, — указал я холодно.

— Плакал от смеха, — поспешно пояснил Укридж.

Я поглядел на него с омерзением.

— Где ты хранишь свои тупые орудия? — спросил я.

— Мои… что именно?

— Твой тупые орудия. Мне нужно тупое орудие. Дай мне тупое орудие. Бог мой! Только не говори, что у тебя нет тупого орудия.

— Только безопасная бритва.

Я истомленно сел на край кровати.

— Эй! Поосторожней с моей лодыжкой.

— Твоей лодыжкой! — Я испустил смех, от которого кровь стыла в жилах, тот смех, который мог испустить брат квартирной хозяйки перед тем, как начать оперировать Джеймса Поттера. — Да уж конечно, твоя лодыжка!

— Вывихнул ее вчера, старичок. Ничего серьезного, — успокоил меня Укридж. — Уложила меня на пару дней, и только.

— Ну да. Пока эта жуткая бабища и ее чертов сынок не отправились восвояси.

По лицу Укриджа разлилось страдальческое изумление.

— Неужели ты хочешь сказать, что она тебе не понравилась? А я-то думал, что вы надышаться друг на друга не сможете.

— И конечно, ты думал, что я и Сирил родственные души?

— Сирил, — произнес Укридж с сомнением. — Ну, правду сказать, старичок, я ведь не утверждаю, будто Сирил может понравиться с места в карьер. Он из тех мальчиков, с которыми требуется терпение, чтобы он повернулся к тебе своей солнечной стороной. Он, так сказать, врастает в тебя мало-помалу.

— Если он когда-нибудь начнет в меня врастать, я его тут же ампутирую.

— Ну, а кроме этого, — сказал Укридж, — как все прошло?

Я описал события дня несколькими выразительными словами.

— Ну, мне очень жаль, старый конь, — сказал Укридж, когда я умолк. — Что я еще могу сказать? Мне очень жаль. Даю тебе слово, я понятия не имел, во что тебя втравливаю. Но это был вопрос жизни и смерти. Иного выхода не было. Флосси настаивала и не шла ни на какие уступки.

— Да кто эта Флосси, черт ее дери?

— Как! Флосси? Мой милый старичок, соберись с мыслями. Не мог же ты забыть Флосси. Официантку в «Короне» в Кеннингтоне. Невесту Боевого Билсона. Ну, не мог же ты забыть Флосси! Да она только вчера упомянула, какие милые у тебя глаза.

Память пробудилась, мне стало стыдно, что я умудрился забыть девушку столь жизнерадостную и эффектную.

— Ну, конечно! Пиявка, которую ты приволок с собой в тот вечер, когда Джордж Таппер угостил нас обедом в «Риджент-Гриль». Кстати, Джордж тебя за это так и не простил?

— Да, некоторая холодность еще имеет место быть, — грустно признал Укридж. — Должен сказать, старичок Таппи слегка злопамятствует. Дело в том, старый конь, что Таппи человек ограниченный. Он, в отличие от тебя, не настоящий друг. Восхитительный типус, но без кругозора. Не может понять, что в некоторых случаях друзья индивида просто должны сплотиться вокруг него. Тогда как ты…

— Скажу тебе одно: искренне надеюсь, что испытания, которые я претерпел сегодня, действительно послужат доброму делу. Теперь, когда я поостыл, мне было бы жаль, если бы пришлось придушить тебя в твоей постели. Может быть, ты не откажешься объяснить поточнее, в чем суть всего этого?

— Дело обстоит так, малышок. Позавчера заскочил ко мне добрый старый Билсон.

— Я столкнулся с ним в Ист-Энде, и он попросил у меня твой адрес.

— Да, он мне говорил.

— Так что же происходит? Ты все еще его менеджер?

— Да, и потому-то он и пришел ко мне. Оказывается, контракт действителен еще год, и он без моего одобрения не может ни о чем договариваться. А ему как раз предложили матч с типчиком по имени Альф Тодд в «Юниверсал».

— Да, это шаг вперед по сравнению со «Страной Чудес», — сказал я, ибо питаю глубокое уважение к этой Мекке боксерского мира. — И сколько он должен получить на этот раз?

— Двести фунтов.

— Двести фунтов! Но это же большая сумма для практически неизвестного боксера.

— Неизвестного? — оскорбленно сказал Укридж. — Если хочешь знать мое мнение, так я отвечу, что весь кулачный мир просто с ума сходит по старику Билсону. Буквально сходит. Разве он не уложил чемпиона в среднем весе?

— Да. В драке без правил в темном проулке. И никто этого своими глазами не видел.

— Ну, правда всегда выходит наружу.

— Однако двести фунтов!

— Блошиный укус, малышок, блошиный укус. Можешь мне поверить: очень скоро мы будем запрашивать за наши услуги куда больше жалкой пары сотен. Тысячи! Тысячи! Однако не отрицаю, для почина и это сойдет. Ну так старый Билсон пришел ко мне и сказал, что вот такое ему сделали предложение и какой дать ответ? И когда до меня дошло, что я в доле на половину, я не стал тянуть, а благословил его и предоставил ему свободу рук. Ну и представь себе, что я почувствовал, когда Флосси взяла да и вставила вот так палку в колеса.

— Как — так? Минут десять назад, когда ты начал говорить, казалось, что ты вот-вот объяснишь, при чем тут Флосси. Какое она имеет отношение к делу? Что она натворила?

— Только захотела сорвать указанное дельце, малышок, и ничего больше. Наложила полный запрет. Сказала, что он не должен драться.

— Не должен драться?

— Именно это она и сказала. Да с такой беззаботной небрежностью, будто положение вещей не требовало, чтобы он дрался так, как никогда прежде не дрался. Сказала — нет, ты только подумай, малыш! — что не хочет, чтобы его красоту подпортили. — Укридж поглядел на меня подняв брови, давая мне время постигнуть это доказательство женской вздорности. — Его красоту, старичок? Ты правильно осмыслил это слово? Его красоту! Она не хочет, чтобы его красоту подпортили. Да, черт подери, никакой красоты у него и в заводе не было. Что бы ты ни проделал с его физией, она от этого только выиграет, а никак не наоборот. Я ее убеждал целый час, но она ни в какую. Избегай женщин, малышок. Ума у них и капли не наберется.

— Ну, я пообещаю избегать мать Флосси, если тебя это удовлетворит. Но она-то тут при чем?

— Ну, это женщина одна на миллион, мой мальчик. Она спасла положение. Явилась, когда уже шел двенадцатый час, и выхватила твоего старого друга из лужи, в которой он сидел. Выяснилось, что у нее есть привычка время от времени наведываться в Лондон, и Флосси, хотя любит ее и почитает, проведя в обществе милой старушки от десяти минут до четверти часа, настолько взбадривается, что на дни и дни превращается в нервную развалину.

Я почувствовал, как мое сердце раскрывается для будущей миссис Билсон. Вопреки всем укриджским поношениям, девушка, несомненно, на редкость здравого ума.

— Ну, и когда Флосси сказала мне — со слезами на глазах, бедняжка! — что ее мать приезжает сегодня, на меня снизошло озарение, какие случаются не чаще раза в сто лет. Сказал, что возьму ее мать на себя от старта до финиша, если только она согласится на матч Билсона в «Юниверсал». И такова родственная любовь, малышок, что она прямо-таки ухватилась за мое предложение. Тебе я могу сказать, что она совсем расчувствовалась и расцеловала меня в обе щеки. Остальное, старый конь, тебе известно.

— Да. Остальное мне более чем известно.

— И никогда, — сказал Укридж, — никогда, мой милый старый малышок, пока пески пустыни не остынут, я не забуду, как ты сегодня пришел мне на помощь.

— А, ладно. Думаю, примерно через неделю ты втянешь меня во что-нибудь еще более гнусное.

— Послушай, малышок…

— И когда состоится матч?

— Через неделю, считая от нынешнего вечера. Я твердо надеюсь, что ты будешь там вместе со мной. Страшное нервное напряжение, старичок. Без дружеской поддержки я не выдержу.

— Ни за что на свете не пропущу. Пообедаем вместе, прежде чем отправиться туда? За мой счет?

— Слова истинного друга, — с жаром сказал Укридж. — А в следующий вечер я устрою тебе пир, какого ты и вообразить не можешь. Пир, который прогремит в веках. Ибо, заметь, малыш, я буду при деньгах. При деньгах, мой мальчик.

— Да, если Билсон победит. А что он получит в случае проигрыша?

— Проигрыша? Он не проиграет. Как он, черт подери, может проиграть? Как ты можешь говорить такие глупости, хотя совсем недавно виделся с ним? Разве ты не заметил, в какой он форме?

— Да, черт подери, в преотличнейшей.

— Ну, вот! По-моему, морской воздух еще больше его закалил. Я только сейчас наконец разогнул пальцы после вчерашнего его рукопожатия. Он мог бы хоть завтра выиграть звание чемпиона в тяжелом весе, даже не вынув трубки изо рта. Альф Тодд, — продолжал Укридж, воспаряя на внушительных крыльях фантазии, — имеет шансов не больше, чем однорукий слепой в темной комнате — запихнуть фунт растопленного масла в левое ухо дикого кота с помощью раскаленной докрасна иголки.

Хотя я был знаком с некоторыми членами «Юниверсал», мне прежде не доводилось бывать внутри этого спортивного клуба, и, когда мы вошли туда, тамошняя атмосфера произвела на меня большое впечатление. Какое отличие от «Страны Чудес», святилища бокса в Ист-Энде, где я присутствовал при дебюте Билсона! Там доминирующей нотой была некоторая небрежность в одежде, здесь со всех сторон сияли белизной накрахмаленные манишки. К тому же в «Стране Чудес» царил невообразимый шум. Любители бокса настолько забывались, что позволяли себе свистеть в два пальца и обмениваться шуточками с друзьями в противоположном конце зала. В «Юниверсал» было тихо, как в церкви. Собственно говоря, чем дольше я сидел там, тем большее церковное благолепие обретала тамошняя атмосфера. Когда мы вошли в зал, два послушника в классе петуха истово выполняли обряд под бдительным оком священнослужителя, а множество прихожан следили за ними в благостном безмолвии. Когда мы заняли свои места, эта часть службы завершилась, и священник объявил победителем Хваткого Коггса. Благочестивая паства отозвалась благоговейным шепотом, Хваткий Коггс удалился в ризницу, и после краткого перерыва я увидел идущую по проходу знакомую фигуру Боевого Билсона.

Бесспорно, Боевой выглядел замечательно. Его мышцы напоминали канаты даже еще больше, чем прежде, а недавняя стрижка придала его голове щетинистую шишковатость, подчеркивавшую его принадлежность к тому классу людей, с которыми любой разумный человек рискнет поссориться лишь в самом крайнем случае. Мистер Тодд, его противник, который через мгновение последовал за ним, красавцем отнюдь не был — почти полное отсутствие пространства между границей его волос и бровями сразу же исключало такое определение, но главное — в нем отсутствовало то, je ne-sais-quoi,[5] что было в высшей степени присуще Боевому Билсону. Едва он предстал перед глазами публики, наш человек стал безусловным фаворитом. Когда Боевой Билсон сел на свой табурет, послышался ропот похвал, и я услышал, как тихие голоса ставят на него внушительные суммы.

— Бой в шесть раундов, — возгласил падре. — Боевой Билсон (Бермундси) против Альфа Тодда (Мэрилбоун). Джентльмены любезно воздержатся от курения.

Прихожане заново раскурили свои сигары, и бой начался.

Памятуя, насколько материальное благополучие Укриджа зависит от успеха его протеже в этот вечер, я с облегчением увидел, что мистер Тодд сразу же повел себя в манере, которая, казалось, никак не могла пробудить в Боевом Билсоне его роковую добросердечность. Я не забыл, как в «Стране Чудес» наш Боевой в самый момент победы допустил, чтобы ее у него отняли, и все из чистейшей сентиментальности. Он постеснялся обойтись грубо с парнем, у которого и так было полно неприятностей, каковые растрогали сердце мистера Билсона. Но в этот вечер подобная катастрофа выглядела весьма маловероятной. Представлялось немыслимым, чтобы Альф Тодд был способен растрогать того, кто находился на одном ринге с ним. Его поведение там никак не могло пробудить в сердце противника нежное сочувствие. Едва раздался гонг, как он упрятал под челкой ту полосочку лба, какой его наделила Мать-Природа, громко задышал через нос и ринулся в сечу. Видимо, он был свободен от ханжеских предрассудков в вопросе, какой рукой действовать. Правая или левая — Альфу было все равно. А если у него не получалось достать мистера Билсона рукой, он был в любую минуту готов — если надзирающий над ними падре на миг утрачивал бдительность — хорошенько боднуть его головой. Узкий догматизм был чужд Альфу Тодду.

Уилберфорс Билсон, ветеран сотни драк в сотнях портов, не замедлил принять участие в веселье. В нем мистер Тодд нашел достойного и рьяного участника их общей игры. Как хриплым шепотом сообщил мне Укридж, пока священник укорял Альфа за неуместное использование локтя, для Уилберфорса это было самое оно. В течение его жизни именно такое военное искусство стало для него наиболее привычным, и именно оно поспособствует тому, чтобы он показал себя с наилучшей стороны. Это предсказание поразительно подтвердилось секунду спустя: разгоряченный энергичным обменом ударами, в течение которого он при всей своей щедрости получал больше, чем дарил, мистер Тодд был вынужден попятиться и проделать несколько изысканно увертывающихся па. Когда раунд кончился, Боевой уверенно вел по очкам, и зал исполнился такого воодушевления, что в разных местах собора раздались горячие аплодисменты.

Второй раунд проходил почти как первый. Тот факт, что пока ему еще не удалось разложить Боевого Билсона на составные компоненты, нисколько не умерил пыл Альфа Тодда. Он сохранял свой активный, энергичный дух и не жалел никаких усилий, чтобы вечер удался на славу. Самозабвенность его наскоков приводила на память вспыльчивую гориллу, когда она пытается достать своего сторожа. Порой противник добавлял жару, заставляя его входить в клинч, но всякий раз он выходил из него, готовый сейчас же возобновить спор. Тем не менее под конец второго раунда он все еще немного отставал. Третий раунд прибавил очки к счету Боевого, а при завершении четвертого раунда Альф Тодд настолько отстал, что лишь наивыгоднейшие условия соблазняли спекулянтов ставить на него свои кровные.

Затем начался пятый раунд, и те, кто минуту назад ставили три против одного на Боевого и без лишней скромности утверждали, что эти деньги уже у них в кармане, окаменели на своих сиденьях или вытягивали шеи, и тревога искажала их побледневшие лица. Лишь несколько секунд назад они ни за что не поверили бы, что такой верняк может разладиться: мистер Билсон настолько ушел вперед по очкам, что лишить его победы могла лишь досадная случайность в виде нокаута. А стоило хотя бы мельком взглянуть на Уилберфорса Билсона, чтобы понять, насколько абсурдна мысль, что кто-то способен послать его в нокаут. Даже я, тот, кто видел, как он был послан туда в «Стране Чудес», решительно отверг самое мысль о такой возможности. Если когда-либо мир видел человека в беспроигрышном положении, то видел он Уилберфорса Билсона.

Но в боксе всегда существует одна тысячная шанса. И когда наш человек вышел из своего угла в пятом раунде, сразу стало ясно, что ему очень и очень не по себе. Очевидно, какой-то случайный удар в вихре четвертого раунда угодил в какое-то уязвимое место, так как он явно еле держался на ногах. Хотя это и казалось невероятным, но Боевой Билсон был в состоянии грогги. Он не пружинисто приплясывал, а еле волочил ноги, он все время моргал, ввергая своих поклонников в шок, и со все большим трудом давал отпор назойливым посягательствам мистера Тодда. Послышались свистящие шепотки. Укридж стиснул мое плечо, как в предсмертной агонии: раздались предложения ставить на Альфа, и в углу Боевого скромные члены причта, на коих были возложены обязанности секундантов нашего человека, почти просовывали головы между канатами в тисках зловещих предчувствий.

А мистер Тодд словно родился заново. По окончании предыдущего раунда он удалился в свой угол тяжелой походкой человека, предчувствующего неизбежную гибель. «Я всегда гонюсь за недостижимым, — казалось, говорил взгляд мистера Тодда, угрюмо вперясь в резиновое покрытие пола. — Еще одна мечта сокрушена!» Пятый раунд он начал с угрюмым переутомлением человека, который помогал развлекать детишек на детском празднике и пресытился этим.

Простая вежливость вынуждала его довести столь неприятное ему дело до конца, но он совершенно остыл к нему.

И вдруг вместо воина из стали и каучука, который только что сделал из него такую котлету, он увидел перед собой эту беспомощную развалину. На миг удивление сковало руки и ноги мистера Тодда, пока он приспособлялся к изменившимся условиям. Словно кто-то пересадил Альфу Тодду обезьяньи железы. Он прыгнул к Боевому Билсону, и рука Укриджа стиснула мое плечо еще болезненнее.

Внезапная тишина окутала зал. Напряженная, выжидательная тишина, ибо наступила кульминация. Боевой привалился к канатам возле своего угла, не слушая доброжелательных советов своих секундантов, а Альф Тодд, чья челка теперь почти занавешивала глаза, делал ложные выпады, выжидая, когда он откроется. Как верно заметил Брут у Шекспира, в делах людей прилив есть и отлив. С приливом они достигают успеха, и Альф Тодд, очевидно, это понял. Мгновение он покрутил руками, словно пытаясь загипнотизировать мистера Билсона, а затем ринулся вперед.

Раздался оглушительный рев. Прихожане словно забыли, в каких священных пределах пребывают. Они прыгали на своих сиденьях и, как ни прискорбно, вопили во всю мощь своих легких. Ибо кульминация не состоялась. Каким-то образом Уилберфорс Билсон умудрился выбраться из угла и теперь, спасенный, находился в центре ринга.

И тем не менее он как будто не радовался. Его обычно непроницаемое лицо было искажено страданием и неудовольствием. В первый раз за время боя он словно был по-настоящему выведен из равновесия. Внимательно следя за ним, я заметил, что его губы шевелятся, быть может произнося молитву. И когда мистер Тодд, отскочив от канатов, двинулся на него, он облизал эти самые губы. Он облизал их со зловещей многозначительностью, и его правая рука медленно опустилась ниже колена.

Альф Тодд атаковал. Он атаковал с веселой беззаботностью человека, предвкушающего пиршество или карнавал. Наступал конец чудесного дня, и он это знал. Он оглядывал Боевого Билсона, будто тот был кружкой пива. Если бы он не принадлежал к сдержанной расе, чурающейся проявления эмоций, то, конечно же, разразился бы забористой песней. Он выбросил вперед левую руку, и она вдарила в нос мистера Билсона. Ничего не произошло. Он отвел назад правую и почти любовно задержал ее на миг в исходной позиции. И вот в этот-то миг Боевой Билсон вдруг ожил.

Альф Тодд, наверное, воспринял это как воскрешение из мертвых. Ведь последние две минуты он всеми способами, известными науке, проверял свою теорию, что человек перед ним сдох, и складывалось впечатление, будто теория эта доказана неопровержимо. И вдруг этот покойник повел себя как взбесившийся смерч. Ощущение не из приятнейших. Канаты ударили Альфа Тодда пониже спины. Что-то еще ударило его в подбородок. Он попытался ретироваться, но пухлая перчатка вмазала в странное подобие гриба, которое он привык, смеясь, называть своим ухом. Другая перчатка обрушилась на его подбородок. И на этом для Альфа Тодда вопрос исчерпался.

— Боевой Билсон — победитель, — провозгласил священник.

— Ого-го-го! — грянула паства.

— Фу-у-у! — выдохнул мне в ухо Укридж.

Все висело на волоске, но старая фирма финишировала первой.

Укридж угалопировал в раздевалку даровать своему Билсону менеджерское благословение; а вскоре, поскольку следующий бой оказался вялой противоположностью своего предшественника, исполненного напряженным треволнением, я покинул храм бокса и отправился домой. И как раз докуривал последнюю трубочку, прежде чем лечь в постель, когда в мои раздумья ворвались отчаянные трели дверного звонка. Вслед за ними из прихожей донесся голос Укриджа.

Я был несколько удивлен. Я не думал еще раз увидеть Укриджа в этот вечер. Когда мы расстались в «Юниверсал», он намеревался вознаградить мистера Билсона ужином, а так как Боевой застенчиво недолюбливал фешенебельные харчевни Вест-Энда, это предполагало путешествие на Дальний Восток, он же Ист-Энд, где в любимой обстановке грядущий чемпион упьется пивом, закусывая крутыми яйцами в невообразимом количестве. Тот факт, что его радушный хозяин теперь с грохотом взлетал по моей лестнице, словно бы указывал, что пиршество не состоялось. А тот факт, что пиршество не состоялось, указывал на что-то непредвиденное и малоприятное.

— Налей мне чего-нибудь выпить, старый конь, — сказал Укридж, врываясь в комнату.

— Что стряслось?

— Ровным счетом ничего, старый конь, самым ровным счетом. Я полный банкрот, только и всего.

Он лихорадочно ухватил графин и сифон, который Баулс оставил на столе.

Я с тревогой следил за ним. Никакая обычная трагедия не могла настолько преобразить его из ликующего оптимиста, который простился со мной в «Юниверсал». У меня мелькнула мысль, что Билсона дисквалифицировали, — мелькнула и исчезла. Боксеров не дисквалифицируют задним числом через полчаса после боя. Но что еще могло вызвать подобные муки? Если вообще существует повод для торжественного празднования, так он был налицо.

— Что стряслось? — снова спросил я.

— Стряслось! Я тебе скажу, что стряслось, — простонал Укридж и плеснул зельтерской в свою стопку. В нем было что-то от короля Лира. — Ты знаешь, сколько я получил за сегодняшний бой? Десять фунтов. Всего десять мерзких презренных соверенов! Вот что стряслось.

— Не понимаю.

— Приз был тридцать фунтов. Двадцать победителю. Моя доля от двадцати — десять. Десять, позволь тебе сказать! На что во имя всего инфернального годны десять фунтов?

— Но ты говорил, что Билсон сказал тебе…

— Знаю, знаю. Он сказал мне, что должен получить двести. И этот слабоумный, двуличный, бесчестный сын Велиала забыл добавить, что получит их за проигрыш.

— Проигрыш?

— Ну да. Он должен был получить их за проигрыш. Какие-то личности, чтобы устроить аферу со ставками, уговорили его продать бой.

— Но он же не продал боя!

— Да знаю я, черт дери. В том-то и беда. А знаешь почему? Я тебе скажу. Едва он приготовился подставить себя под нокаут в пятом раунде, тот типчик наступил ему на вросший ноготь, и это так его взбесило, что он позабыл обо всем на свете и выбил из того всю начинку. Нет, ты скажи, малышок! Ты когда-нибудь слышал про такой тупой идиотизм? Швырнуть на ветер целое черт-те какое состояние исключительно ради того, чтобы удовлетворить минутный каприз! Отшвырнуть сказочное богатство только потому, что типчик наступил на его вросший ноготь. Его вросший ноготь! — Укридж скрипуче захохотал. — Да какое право имеет боксер обзаводиться вросшими ногтями? А уж если обзавелся вросшим ногтем, так, конечно, мог бы и полминуты потерпеть пустячную боль. Суть в том, старый конь, что нынешние боксеры не чета прежним. Дегенераты, малышок, сплошь абсолютные дегенераты. Ни сердца. Ни мужества. Ни самоуважения. Ни устремления в будущее. Старая бульдожья порода вымерла целиком и полностью.

И, угрюмо кивнув, Стэнли Фиверстоунхо Укридж удалился в ночь.

Укридж протягивает ей руку помощи

Девушка из бюро машинописи и стенографирования обладала тихими, но выразительными глазами. Сначала они не выражали ничего, кроме энтузиазма и рвения. Но теперь, поднятые от внушительного блокнота, они уставились на мои с недоумением, переходящим в отчаяние. Ее лицо исполнилось страдальческой кротости добродетельной женщины, жертвы несправедливых гонений. Ее мысли были мне ясны — и не стали бы яснее, даже если бы она забыла о вежливости и выкрикнула бы их мне в лицо. Она думала, что я круглый идиот. А поскольку в этом мы были единодушны (последние четверть часа я ощущал себя именно так), то у меня возникло решение положить конец этой тягостной процедуре.

Втравил меня в нее Укридж. Он воспламенил мое воображение рассказами об авторах, которые выдавали за день пять тысяч слов, диктуя свою лабуду стенографистке, вместо того чтобы писать самим; и хотя я уже тогда чувствовал, что он старался обеспечить работой машинописное бюро, совладелицей которого теперь была Дора Мейсон, его юная протеже, идея меня заворожила. Подобно всем писателям, я питал стойкое отвращение к упорной работе и усмотрел в ней заманчивый выход из дилеммы, возможность превратить литературное творчество в приятный тет-а-тет. И только когда эти сияющие глаза с трепетным ожиданием посмотрели в мои, а этот подергивающийся карандаш приготовился запечатлевать легчайшие из моих золотых мыслей, до меня дошло, во что я вляпался. На протяжении пятнадцати минут я испытывал все сложные эмоции нервного человека, который, внезапно оказавшись перед необходимостью произнести речь, слишком поздно обнаруживает, что его мозг кто-то убрал, заменив увядшим кочаном цветной капусты. Этого мне более чем хватило.

— Простите, — сказал я, — но, боюсь, продолжать смысла нет. По-видимому, мне это не по силам.

Теперь, когда я пошел в открытую и признался в своем идиотизме, выражение ее лица смягчилось. Она всепрощающим жестом закрыла блокнот.

— Не только вам, — сказала она. — Тут требуется особая сноровка.

— У меня словно все повылетело из головы.

— Я часто думаю, как, наверное, трудно диктовать.

Короче говоря, два ума с единой мыслью. Ее кроткая рассудительность вкупе с облегчением, что все позади, пробудили во мне желание поболтать. То самое чувство, когда дантист отпускает тебя с миром.

— Вы ведь из агентства на Норфолк-стрит, не так ли? То есть, — торопливо продолжил я, — вы, возможно, знакомы с некой мисс Мейсон? Мисс Дорой Мейсон.

Она словно бы удивилась:

— Меня зовут Дора Мейсон.

Я тоже удивился. Мне как-то не приходило в голову, что совладелицы машинописных бюро снисходят до черной работы. И я вновь ощутил смущение, чувствуя — без всякого основания, поскольку видел я ее всего раз в жизни, и то на порядочном расстоянии, — что должен был бы ее узнать.

— Все наши стенографистки были заняты, — объяснила она, — вот почему я тут. Но откуда вы знаете мое имя?

— Я большой друг Укриджа.

— Ну конечно же! А я-то все думала, почему мне знакомо ваше имя. Я столько слышала о вас от него.

После этого и начался уютный тет-а-тет, который представился моему воображению. Она оказалась очень милой девушкой — единственным заметным ее недостатком было нелепое уважение к интеллекту Укриджа и его способностям. Я, знавший этого врага рода человеческого с раннего отрочества, все еще изнывал при воспоминании о том вечере, когда он похитил мой фрак, и мог бы открыть ей глаза на него, но было бы жестоко разбить ее девичьи грезы.

— Он так замечательно все устроил с этим машинописным делом, — сказала она. — Такая замечательная возможность, но, если бы не мистер Укридж, мне пришлось бы с нею проститься. Видите ли, они запрашивали двести фунтов за партнерство, а у меня было только сто. И мистер Укридж настоял на том, чтобы внести остальную сумму. Видите ли… не знаю, говорил ли он вам, но он утверждал, что должен что-то сделать, так как я потеряла место у его тети из-за него. На самом-то деле он ни в чем виноват не был, но он повторял, что, не пригласи он меня на танцы, я бы не вернулась поздно и не была бы уволена. Ну, вот…

Она была тараторкой, и только теперь мне удалось вернуться к ошеломляющему заявлению, которое она сделала в начале своей речи. Эти несколько слов настолько меня поразили, что из дальнейшего я мало что расслышал.

— Вы сказали, что Укридж настоял на внесении остальной суммы? — ахнул я.

— Да. Так мило с его стороны, не правда ли?

— Он дал вам сто фунтов? Укридж?

— Дал гарантию, — сказала мисс Мейсон. — Я договорилась уплатить сто фунтов немедленно, а остальные — в течение шестидесяти дней.

— Но если остальные не будут выплачены в течение шестидесяти дней?

— Ну, тогда, боюсь, я потеряю мои сто. Но они будут выплачены. Мистер Укридж сказал, чтобы я об этом не беспокоилась. Так до свидания, мистер Коркоран. Мне пора. Очень сожалею, что с диктовкой у нас не заладилось. По-моему, без привычки это очень трудно.

Ее прощальная веселая улыбка глубоко меня расстроила. Бедная девочка ушла такая радостная, а все ее будущее зависело от способности Укриджа раздобыть сто фунтов! Я предположил, что он полагается на очередной утопический план, который принесет ему тысячи — по самым скромным подсчетам, малышок! — и не впервые за многолетнюю дружбу меня посетила мысль, что место Укриджа в том или ином приюте. Превосходный типус во многих отношениях, но не из тех, кому показана полная свобода.

Я продолжал размышлять на ту же тему, когда громовые удары в парадную дверь, а затем тяжелый топот вверх по ступенькам доложили о его прибытии.

— Послушай, малышок, — сказал Укридж, врываясь в комнату в обычной своей манере северо-восточного урагана. — Не Дору ли Мейсон я увидел на улице? Спина, ну вылитая ее спина! Она была тут?

— Да. Я попросил ее агентство прислать стенографистку, и пришла она.

Укридж потянулся за жестянкой с табаком, набил трубку, пополнил свой кисет, вольготно раскинулся на диване, поправил подушки и одарил меня одобрительным взглядом.

— Корки, мой мальчик, — сказал Укридж, — что мне особенно в тебе нравится? И по какой причине я всегда утверждаю, что в один прекрасный день быть тебе великим человеком? Твоя прозорливость. Твой большой широкий гибкий кругозор. Ты не настолько горд, чтобы пренебрегать советом. Я говорю тебе: «Диктуй свою лабуду, это окупится сторицей», и, черт меня подери, ты без промедления так и делаешь. Никаких возражений. Никаких вокруг да около. Ты прямо так и делаешь. Дух, на котором зиждется успех. Рад его видеть. Диктовка прибавит тысячи в год к твоему доходу. Я говорю так не с потолка, малышок, — тысячи и тысячи. И если ты и дальше поведешь умеренную и трезвую жизнь, то будешь просто потрясен ростом своего капитала. Деньги под пять сложных процентов удваиваются каждые четырнадцать лет. К тому времени, когда тебе стукнет сорок…

Внести диссонанс после стольких комплиментов выглядело верхом грубости, но иного выхода не было.

— Не надо о том, что будет со мной в сорок лет, — сказал я. — А пока мне хотелось бы узнать, как это ты гарантируешь сто фунтов мисс Мейсон?

— А! Она тебе рассказала? Да, — продолжал Укридж беззаботно. — Я их гарантировал. Вопрос совести, старый конь. Человек чести, никакой альтернативы. Видишь ли, от этого никуда не деться, моя тетка уволила ее по моей вине. Должен протянуть ей руку помощи, малышок, должен, и все тут.

Я выпучил на него глаза.

— Послушай, — сказал я. — Давай разберемся. Дня два назад ты подоил меня на пять шиллингов и сказал, что они спасут тебе жизнь.

— И спасли, старичок, очень даже спасли.

— А теперь ты готов разбрасывать сотни фунтов, будто ты Ротшильд. Ты их куришь? Или вкалываешь шприцем?

Укридж сел прямо и посмотрел на меня сквозь табачный дым страдальческим взглядом.

— Мне не нравится этот тон, малышок, — сказал он с упреком. — Провалиться мне, это меня ранит. Ты словно бы утратил веру в мою прозорливость.

— Нет, я знаю, прозорливость у тебя есть, а также большой широкий гибкий кругозор. И вдобавок — хватка, перчик, предприимчивость и уши, которые торчат под прямым углом, будто крылья ветряной мельницы. Но все это не помогает мне понять, где ты намерен раздобыть сто фунтов.

Укридж снисходительно улыбнулся:

— Ты же не думаешь, что я гарантировал бы деньги для бедной малютки Доры, если бы не знал, где их взять, а? Если ты спросишь, имеются ли они у меня именно в данную минуту, я бы откровенно ответил: нет, не имеются. Но они мелькают на горизонте, малышок, мелькают на горизонте. Я слышу шум их крыльев.

— Значит, Боевой Билсон готовится к новому матчу и обогатит тебя?

Укридж поморщился, вновь по его лицу скользнуло страдальческое выражение.

— Не упоминай при мне имя этого типчика, старый конь, — взмолился он. — Чуть я о нем подумаю, как все чернеет. Нет, сейчас намечается серьезнейшее деловое предложение. Надежнее государственного займа. На днях я повстречал типуса, с которым познакомился в Канаде.

— А я и не знал, что ты бывал в Канаде, — перебил я.

— Конечно, я бывал в Канаде. Поезжай туда и спроси первого же встречного, бывал ли я в Канаде. Канада! Где-где, а уж в Канаде я побывал. Да, когда я отбывал оттуда, меня на пароход провожали двое полицейских. Ну, так я повстречал этого типуса на Пиккадилли. Он бродил туда-сюда в полной растерянности. Я понять не мог, что он тут делает, ведь в дни нашего знакомства у него и цента за душой не было. Ну, выяснилось, что Канадой он объелся и отправился в Штаты попытать счастья и разбогатеть. И, черт возьми, разбогател без промедления. Купил участок земли в носовой платок не то в Техасе, не то в Оклахоме, не то еще где-то, и в одно прекрасное утро, когда он мотыгой рыхлил землю, или сажал репу, или еще что-то, прямо у него под рукой забила здоровущая нефтяная скважина. Там такое, как оказывается, случается каждый Божий день. Сумей я сколотить начальный капиталец, провалиться мне, если я сам не отправился бы в Техас. Великие вольные просторы, малышок, где мужчины это мужчины, подходят мне под завязку. Ну, так мы разговорились, и он сказал, что намерен обосноваться в Англии. Уехал из Лондона мальчонкой, но теперь Лондон ему поперек горла стал, до того тут все переменилось. Я посоветовал ему купить загородный дом с приличной рощей для стрельбы по фазанам, а он сказал: «И как тут покупают загородный дом с приличной рощей для стрельбы по фазанам?» А я сказал: «Предоставь это мне, старый конь. Я пригляжу, чтобы тебя не облапошили». Ну, он попросил меня действовать, и я отправился к Фармингдонам, агентам по недвижимости на Кавендиш-сквер. Поболтал с управляющим. Очень приличный старикан с усами, траченными молью. Я сказал, что один мой знакомый миллионер ищет загородный дом. «Найди его ему, малышок, — сказал я, — и комиссионные поделим пополам». И он сказал «заметано», и теперь я со дня на день жду от него известий, что он отыскал что-нибудь пристойное. Ну, сам ты понимаешь, что из этого воспоследует. Эти агенты по недвижимости считают личным оскорблением, если клиент уходит от них с чем-нибудь, кроме запонки от воротничка и одежды, что на нем, а я в доле, вот и посчитай, мой мальчик, вот и посчитай.

— А ты уверен, что у него на самом деле есть деньги?

— Купается в них, малышок. Еще не сообразил, что существуют купюры и монеты мельче пятифунтовых. Пригласил меня перекусить, и, когда дал официанту чаевые, тот разрыдался и расцеловал его в обе щеки.

Должен признаться, что у меня стало легче на душе, так как и правда благополучие мисс Мейсон, казалось, покоилось на твердом фундаменте. Мне и в голову не приходило, что Укридж мог оказаться способен на столь солидную финансовую операцию. Я так прямо и сказал. Собственно говоря, я несколько перегнул палку — мое одобрение подбодрило его занять еще пять шиллингов, а прежде чем он ушел, мы договорились об одной сделке, которая потребовала от меня авансировать ему полсоверена в качестве единого взноса. Дело есть дело.

В течение последующих десяти дней Укриджа я не видел. Поскольку такие временные исчезновения составляли одну из его привычек, я не очень тревожился о том, где пребывает мой странствующий мальчик, хотя иногда и гадал с легким удивлением, что с ним могло приключиться. Тайна разъяснилась как-то вечером, когда я шел домой по Пелл-Меллу после позднего свидания со знакомым актером, который предполагал специализироваться на водевилях и которому я надеялся (как выяснилось, зря) всучить одноактную пьесу.

Я сказал «вечером», но время шло к двум часам ночи. Черные улицы были безлюдны, повсюду царила тишина, и весь Лондон спал, за исключением Укриджа и его друга, которые, когда я их увидел, стояли перед магазином рыболовных принадлежностей. То есть перед магазином стоял Укридж, а его друг сидел на тротуаре, привалившись спиной к фонарному столбу.

Насколько я мог судить в неверном свете указанного фонаря, это был мужчина средних лет с закаленной внешностью и с сединой на висках. Я смог изучить его виски, потому что — без сомнения, из лучших побуждений — шляпу он носил на левой ступне. На нем был корректный вечерний костюм, но его элегантность несколько портили комок грязи, прилипший к манишке, и то обстоятельство, что несколько раньше он либо сбросил с себя галстук, либо кто-то лишил его такового. Он пристально глядел на шляпу взглядом яйца всмятку и курил одновременно две сигары, чего мне не приходилось видеть ни прежде, ни после.

Укридж приветствовал меня с восторгом осажденного гарнизона, высыпавшего навстречу подоспевшей подмоге.

— Мой дорогой старый конь! Именно тот, кто мне требуется! — вскричал он, точно выбрав меня из толпы жаждущих просителей. — Ты поможешь мне с Хэнком, малышок.

— Это Хэнк? — осведомился я, глядя на полулежащего рыболова-спортсмена, который теперь закрыл глаза, словно созерцание шляпы ему приелось.

— Да. Хэнк Пилбрук. Тот типус, о котором я тебе говорил, типчик, которому требуется дом.

— По его виду не скажешь, что ему требуется дом. Он как будто вполне удовлетворен великими вольными просторами.

— Бедный старичок Хэнк немножко не в себе, — объяснил Укридж, глядя на своего поверженного друга со снисходительной симпатией. — Воздействие обстоятельств. Понимаешь, старичок, со стороны таких типчиков богатеть — большая ошибка. Они перегибают палку. Первые свои пятьдесят лет Хэнк ничего не пил, кроме воды да снятого молока в день рождения, и теперь он наверстывает упущенное время. Он только сейчас узнал, что в мире существуют ликеры, и начал на них специализироваться. Говорит, что у них такие разные и красивые цвета. Все было бы тип-топ, если бы он в каждом данном случае ограничивался каким-то одним, но ему нравится экспериментировать. Он их смешивает, малышок. Заказывает все, какие имеются, и смешивает в пивной кружке. Ну, — рассудительно заключил Укридж, — невозможно выпить пять-шесть кружек смеси бенедиктина, шартреза, кюммеля, крем-де-мент и шерри-бренди, не перебрав чуточку, особенно если запивать шампанским или бургундским.

При этой мысли меня пробрала дрожь. Я взирал на винный погреб в человеческом облике, прислоненный к фонарному столбу, с чувством, близким к благоговению.

— И он на это способен?

— Каждый вечер за последние две недели. Я почти все время был с ним. Я ведь единственный его друг-приятель в Лондоне, и ему нравится мое общество.

— И как же ты планируешь его будущее? То есть его непосредственное будущее. Мы уберем его куда-нибудь или он проведет ночь здесь под тихими звездами?

— Я подумал, старичок, что мы, если ты протянешь мне руку помощи, могли бы доставить его в «Карлтон». Он остановился там.

— Ну, ему недолго там оставаться, если он явится туда в таком состоянии.

— Да что ты, дорогой мой старичок, они там вовсе не против. Он дал вчера двадцать фунтов ночному швейцару и спросил у меня, не мало ли это. Протяни руку помощи, малышок. Пошли!

Я протянул руку помощи, и мы пошли.

Эта заполуночная встреча окончательно укрепила мою уверенность, что Укридж, став агентом мистера Пилбрука для приобретения загородного дома, обеспечил себе отличную перспективу. Как ни кратко было мое знакомство с Хэнком, оно убедило меня, что он не из тех, кто придирается к ценам. Он заплатит без колебаний столько, сколько они скажут. И Укридж, без сомнения, сможет из своей доли комиссионных внести сто фунтов за Дору Мейсон и даже не почувствовать этого. Собственно, впервые в жизни он, видимо, окажется владельцем того начального капитала, о котором привык говорить с такой тоской. А потому я перестал тревожиться за будущее мисс Мейсон и сосредоточился на собственных неприятностях.

Постороннему человеку они, возможно, показались бы очень мелкими неприятностями, но тем не менее их было вполне достаточно, чтобы привести меня в угнетенное состояние. Два дня спустя после моей встречи с Укриджем на Пелл-Мелле я получил довольно-таки тревожащее письмо.

В то время я иногда подрабатывал в некой светской газете и был очень не прочь подрабатывать почаще. Так вот, редактор этой газеты прислал мне билет на предстоящий бал Клуба Пера и Чернил, желая, чтобы я представил ему забористого материала на полтора столбца. И только после того, как я кончил с наслаждением переваривать, что ко мне с ясного неба упала толика столь необходимой наличности, до меня дошло, почему название клуба показалось мне знакомым. Это был клуб, популярной и энергичной председательницей которого была тетка Укриджа Джулия, и мысль о второй встрече с этой язвительной женщиной исполнила меня мрачным унынием. Я не забыл — а возможно, и никогда не забуду — мою встречу с ней в ее гостиной в Уимблдоне.

Однако мое финансовое положение не позволяло мне пренебрегать капризами редакторов, а потому оставалось одно: пройти сквозь это горнило. Вот почему я пребывал в угнетении и все еще мрачно размышлял над указанной перспективой, когда мои медитации были прерваны бешеным звонком во входную дверь. Затем прогремел голос Укриджа, интересующегося, дома ли я. Спустя мгновение он влетел в комнату. Глаза его были безумны, пенсне перекосилось под углом в сорок пять градусов, а воротничок от запонки отделяла полоса шеи в несколько дюймов. Его внешность неопровержимо указывала на какой-то злокозненный удар судьбы, и я не удивился, когда его первые слова сложились в вопль истерзанного сердца.

— Хэнк Пилбрук, — сказал Укридж без лишних околичностей, — сын Велиала и прокаженный червь!

— Что случилось теперь?

— Он подвел меня, слабоумный слизняк! Ему больше не требуется загородный дом. Кошки-мышки, да если Хэнк Пилбрук — образчик типусов, которых теперь производит Канада, Бог да смилуется над Британской империей!

Я отложил мои жалкие проблемы на потом. Они выглядели ничтожными рядом с этой величественной трагедией.

— Почему он передумал? — спросил я.

— Мямлящий, бесхребетный адский пес! Меня не оставляло чувство, что с этим типчиком что-то неладно. Такие мерзкие бегающие глазки. Ты согласен, малышок? Разве я тебе не говорил сто раз про его бегающие глазки?

— Безусловно. Так что заставило его передумать?

— Разве я всегда не говорил, что ему нельзя доверять?

— Много раз. Почему он передумал?

Укридж засмеялся с сокрушительной горечью, от которой чуть не треснуло оконное стекло. Его воротничок подпрыгнул, как живой. Воротничок Укриджа всегда служил своего рода градусником, регистрирующим жар его эмоций. Порой, когда его температура была нормальной, воротничок оставался скрепленным со своей запонкой по нескольку минут подряд. Но стоило температуре хоть чуть-чуть подняться, как воротничок подпрыгивал, и чем больше Укридж впадал в раж, тем выше прыгал воротничок.

— Когда я знавал Хэнка в Канаде, — сказал он теперь, — его здоровью позавидовал бы любой бык. Страусы брали у него по переписке уроки пищеварения. Но стоило ему оказаться при деньгах… Малышок, — настоятельно сказал Укридж, — когда я буду богат, ты должен стоять у меня за плечом и бдительно за мной следить. Чуть только ты заметишь симптомы дегенерации, немедленно остереги меня. Не допускай, чтобы я себя холил. Не позволяй, чтобы я носился со своим здоровьем. О чем бишь я? А, да! Стоило этому типчику оказаться при деньгах, как он вообразил себя этаким хрупким, нежным цветочком.

— Вот уж не подумал бы после того, что ты мне порассказал в ту ночь.

— Вся беда приключилась из-за той ночи. Само собой, он проснулся с головной болью.

— Легко могу этому поверить.

— Да, но, кошки-мышки, с какой болью! В былые дни он встал бы и излечился, приняв дозу того же зелья и срубив десяток-другой лесных великанов. Ну, а теперь? При таких деньгах простые действенные средства уже не для него. Нет уж! Он отправился к одной из этих акул на Харли-стрит, которые ставят в счет пару гиней за вопрос: «Ну-тесь, как мы себя чувствуем сегодня?» Роковой ход, малышок. Естественно, акула на него накинулась. Постучала пальцем здесь, потыкала там, сообщила, что он себя подзапустил, и в заключение сказала, что ему необходимо провести полгода в сухом жарком климате. Порекомендовала Египет. Нет, ты подумай, Египет! Типчику, который пятьдесят лет прожил в уверенности, что это город в Иллинойсе. Ну, короче говоря, он уезжает на полгода, загородный дом в Англии ему не требуется, я надеюсь, что его укусит крокодил. А купчая уже составлена, только подписи не хватает. Провалиться мне, это немножко слишком множко. Иногда я задумываюсь, а стоит ли вообще продолжать борьбу.

— Что теперь будет делать твоя приятельница Дора? — спросил я.

— Это-то меня и волнует, — угрюмо сообщил Укридж. — Я все прикидывал, каким еще способом раздобыть эту сотню. Но пока, признаюсь, я в тупике. Не вижу ни малейшего просвета.

Как не увидел и я. Его шансы раздобыть сто фунтов, если только не ограбить Монетный двор, действительно казались близкими к нулю.

— Какие странные бывают совпадения, — сказал я и протянул ему письмо редактора. — Вот погляди.

— Что это?

— Он предлагает мне написать очерк о бале в Клубе Пера и Чернил. Если бы я никогда не ездил к твоей тетке…

— И все не напортил.

— Ничего я не напортил, а просто…

— Ну, ладно, малышок, ну, ладно, — сказал Укридж глухим голосом. — Не будем спорить о частностях. Факт остается фактом: по твоей вине или нет, а все пошло наперекосяк. Что ты сказал?

— Я сказал, что не побывай я тогда у твоей тетки, то мог бы познакомиться с ней на балу самым естественным образом.

— Сыграл бы Преклоняющегося Ученика, — сказал Укридж, вцепляясь в эту идею. — Внушил бы, что можешь поспособствовать ей, расхвалив ее в газете.

— И попросил бы снова взять мисс Мейсон в ее секретарши.

Укридж повертел письмо в пальцах.

— А ты не думаешь, что и сейчас…

Мне было жаль его и еще сильнее жаль Дору Мейсон, но в этом вопросе я занял неколебимую позицию.

— Нет, не думаю.

— Но взвесь, малышок, — не отступал Укридж. — На балу она может оказаться податливее: огни, музыка, смех, веселье.

— Нет, — сказал я. — Невозможно. Я не могу отказаться, потому что тогда мне для этой газеты больше не работать. И одно я тебе скажу. Я намерен держаться от твоей тетки как можно дальше. Раз и навсегда. Иногда она мне снится по ночам, и я просыпаюсь от собственного вопля. И в любом случае любая попытка подъехать к ней заранее обречена на неудачу. Она не станет меня слушать. Слишком поздно. Тебя в тот вечер в Уимблдоне не было, но можешь мне поверить, к кругу ее друзей я не принадлежу.

— Вот так всегда, — вздохнул Укридж. — Удобные случаи подвертываются слишком поздно. Ну, мне пора. Надо поднапрячь мозг, малышок. Очень поднапрячь.

И он ушел, не прихватив взаймы даже сигары. Верный признак, что его несгибаемый дух был безвозвратно сломлен.

Бал Клуба Пера и Чернил был устроен, подобно многим таким мероприятиям, в «Залах Лотоса» в Найтсбридже, этой казарме, которая существует словно бы только для таких прискорбных случаев. Перо и Чернила как будто сосредоточивались на качестве, а не на количестве своих членов, и оркестр, когда я вошел, звучал дребезжаще, как всегда звучат оркестры в очень больших залах, заполненных на одну шестую своих возможностей. Царила атмосфера холода и запустения. Там словно бы возобладал дух всеобщей меланхолии. На пустынных акрах пола танцевали три-четыре пары, мрачные, замкнутые в себе, словно они размышляли о хладном теле наверху и вместе с пророком Исаией приходили к выводу, что всякая плоть — трава. По стенам зала на тех раззолоченных стульях, которые можно видеть только в залах, сдаваемых для балов по подписке, жуткие существа переговаривались, понизив голос, — скорее всего, о новейших тенденциях в скандинавской литературе. Собственно говоря, единственным светлым пятном этого зловещего бала было то, что его устроили до наступления эры очков в черепаховой оправе.

Странная серая безнадежность, которая всегда сковывает меня, когда я оказываюсь в обществе преимущественно литераторов, не развеялась при мысли, что в любую секунду я могу столкнуться с мисс Джулией Укридж. Я опасливо бродил по залу, и все мои чувства были напряжены, как у кошки, которая забрела в незнакомый тупик, и в каждой тени ей чудится потенциальный метатель кирпичных обломков. От нашей встречи я не ожидал ничего, кроме неловкости и смущения. Из моей предыдущей встречи с ней я извлек твердое убеждение, что мое счастье зависит от того, насколько далеко я сумею держаться от мисс Джулии Укридж.

— Прошу прощения!

Меры предосторожности оказались тщетными. Она подкралась ко мне со спины.

— Добрый вечер, — сказал я.

Никогда не следует репетировать подобные встречи заранее. Они обязательно окажутся совсем другими. Я, когда прокрался в зал, не сомневался, что, повстречав эту женщину, вновь с ужасом испытаю то же чувство вины и неполноценности, которое оказалось таким сокрушительным в Уимблдоне. Я упустил из виду тот факт, что указанный мучительный эпизод произошел на ее территории и что с самого начала моя совесть была нечиста. Но теперь обстоятельства были иными.

— Вы член Клуба Пера и Чернил? — ледяным тоном сказала тетка Укриджа. Ее каменные голубые глаза были устремлены на меня не то чтобы с отвращением, но скорее с холодной критичной брезгливостью. Так взыскательная кухарка может посмотреть на вторгнувшегося в ее кухню таракана.

— Нет, не член, — ответил я.

Я чувствовал себя дерзновенным и воинственным. От этой женщины у меня вся шерсть вставала дыбом, о чем я и постарался сообщить ей на языке взглядов.

— В таком случае не откажите объяснить мне, что вы тут делаете? Это частный бал.

В жизни бывают моменты торжества. Я испытывал то же чувство, которое предположительно испытал Боевой Билсон в его недавней встрече с Альфом Тоддом, когда он заметил, что его противник открылся и прямо-таки напрашивается на нокаут.

— Редактор «Светской хроники» прислал мне билет. Он намерен напечатать статью об этом бале.

Если я ощущал себя Боевым Билсоном, то тетка Укриджа, видимо, почувствовала то же, что почувствовал Альф Тодд. Я заметил, что она потрясена. В мгновение ока из таракана я превратился в богоподобное существо, способное, если его улестить, на залп похвал, столь дорогой сердцу дам-романисток. А она меня не улестила! Из всех печальных слов, слетевших с языка или вышедших из-под пера, нет печальнее следующих: «Это могло бы быть». Сказать, что у нее отвалилась челюсть, было бы преувеличением, но мука этого черного мгновения, бесспорно, заставила ее губы искривиться от отчаяния. Но этой женщине хватало стойкости. Она мужественно овладела собой.

— Билет представителя прессы, — пробормотала она.

— Билет представителя прессы, — откликнулся я.

— Могу я его посмотреть?

— Разумеется.

— Благодарю вас.

— Не на чем.

Она проследовала дальше.

Я возобновил наблюдение за танцующими с более легким сердцем. В моем новом возвышенном настроении они уже не производили такого плохого впечатления, как несколько минут назад. Некоторые — и не в таком уж малом количестве — выглядели почти по-человечески. Число пар увеличилось. И вообразилось ли мне это или нет, но атмосфера, казалось, утратила недавнюю унылость. Нет, похоронный оттенок не исчез, но теперь эти похороны стали менее официальными, более бодрыми похоронами. Я начинал радоваться тому, что посетил этот бал.

— Прошу прощения.

А я-то думал, что до конца вечера мне ничего подобного можно больше не опасаться! Я оглянулся с некоторым раздражением. Обратился ко мне изысканно-культурный теноровый голос, и теперь я увидел изысканно-культурного тенорового человека. Он был молод, полноват, с модной прической и пенсне на черном шнурке.

— Извините меня, — сказал этот молодой человек, — но вы член Клуба Пера и Чернил?

Мое мимолетное раздражение бесследно исчезло, ибо мне внезапно пришло в голову, что при правильном взгляде на вещи упорный отказ этих людей поверить, будто я могу быть одним из них, на самом деле весьма и весьма для меня лестен. Они, чувствовал я, видимо, заняли позицию некоего владельца ночного клуба, на которого подала в суд за очернение репутации некая же юная барышня, которую он отказался впустить в клуб на том основании, что общение между ней и его членами нежелательно. Он указал, что это был комплимент ей.

— Нет, благодарение Небесам! — сказал я.

— Так на каком же осно…

— Билет представителя прессы, — объяснил я.

— Билет представителя прессы? Какой газеты?

— «Светской хроники».

В этом молодом человеке не было и следа духа Джулии Укридж — той неукротимой гордости, которая помогла бы ему сохранить высокомерие и внешнее равнодушие. Нет, он засиял, как восходящее солнце. Он ухватил меня за плечо и помял его. Он запрыгал вокруг меня, подобно ягненку на весеннем пастбище.

— Мой дорогой! — воскликнул он и стиснул мое плечо еще крепче, чтобы не дать мне ускользнуть от него. — Мой дорогой, право, я должен извиниться. Я бы не задал вам этого вопроса, но тут присутствуют люди, которые не были приглашены. Всего секунду тому назад я столкнулся с человеком, который сказал, что купил билет. Какая-то нелепая ошибка. Билеты на бал не продавались. Я хотел расспросить его поподробнее, но он скрылся в толпе, и больше я его не видел. Это частный бал только для членов клуба. Пойдемте, мой дорогой, я сообщу вам некоторые подробности, которые, возможно, пригодятся для вашей статьи.

Он решительно увел меня в комнатку за залом, закрыл дверь, чтобы воспрепятствовать бегству, и по тому же принципу, по какому намазывают сливочным маслом лапы кошки, чтобы побудить ее не покидать нового дома, поспешил предложить виски и сигареты.

— Прошу вас, прошу вас, садитесь.

Я сел.

— Сначала о нашем клубе. Клуб Пера и Чернил является единственной эксклюзивной организацией такого рода в Лондоне. Мы гордимся этим фактом. Для литературного общества мы то же, что Брукс и Карлтон для светского. Члены выбираются исключительно по приглашению. И выборы, по сути дела, нечто вроде посвящения в рыцарский сан. У нас ровно сто членов, и мы принимаем только тех литераторов, кто, по нашему мнению, обладает прозорливостью.

— И большим широким гибким кругозором?

— Прошу прощения?

— Это я так, к слову.

— Имена большинства присутствующих здесь сегодня должны быть вам хорошо знакомы.

— Я знаком с мисс Укридж, председательницей.

По лицу полноватого молодого человека скользнула легкая, почти незаметная тень. Он снял пенсне и с некоторым неодобрением протер стекла. В голосе у него появилась нотка неудовольствия.

— А, да, — сказал он. — Джулия Укридж. Милая женщина, но, между нами, строго между нами, в административных делах от нее мало толку.

— Не может быть!

— Да-да. Сказать по секрету, всю работу за нее делаю я. Кстати, я — Чарльтон Праут. Возможно, это имя вам знакомо?

Он посмотрел на меня с жадным ожиданием, и я почувствовал, что в отношении него необходимо принять какие-то меры. Слишком уж он был гладеньким и не имел никакого права на такую прическу.

— Ну конечно же! — сказал я. — Я читал все ваши книги.

— Неужели?

— «Вопль в ночи», «Кто убил Джаспера Блоссома?» — ну, словом, все.

Он смерил меня суровым взглядом.

— Видимо, вы путаете меня с каким-то другим… э… писателем, — сказал он. — Я работаю в несколько ином жанре. Критики обычно определяют его как «Пастели в прозе». Наибольший успех, насколько мне дано судить, имели «Серые мирты». Данстейбл издал их в прошлом году. Им был оказан исключительно хороший прием. — Он помолчал. — Если вы думаете, что она будет интересна вашим читателям, — продолжал он, со скромной небрежностью подняв ладонь, — я пришлю вам фотографию. Возможно, ваш редактор сочтет уместным напечатать ее.

— Сочтет, а как же!

— Почему-то фотографии словно бы украшают статьи такого рода.

— Вот именно, — ответил я душевно, — не иначе, кроме как.

— И вы не забудете про «Серые мирты». Ну, если вы докурили свою сигарету, то мы могли бы вернуться в зал. Они там, знаете ли, полагаются на меня, чтобы все было в ажуре.

Едва он открыл дверь, как на нас обрушилась громкая музыка. И даже в эту первую секунду меня охватило странное ощущение, что звучит она по-иному. Дребезжание исчезло. И когда мы вышли из-за пальмы в кадке, я понял причину.

Зал заполнился с лихвой. Там, где пары рыскали одинокими разведчиками, теперь они двигались батальонами. Шум, смех. Возможно, эти люди, как предупредил мой спутник, и полагались на него, чтобы все было в ажуре, но, очевидно, они прекрасно обошлись без него. Я остановился, с изумлением созерцая веселую орду. Что-то тут противоречило цифрам, которые он называл.

— Мне казалось, вы сказали, что Клуб Пера и Чернил насчитывает только сто членов.

Секретарь нащупывал свое пенсне. У него была почти укриджская манера терять пенсне в эмоциональные минуты.

— Так… так и есть, — промямлил он.

— Ну, читая слева направо, я бы сказал, что их тут почти семьсот.

— Ничего не понимаю.

— Может быть, они устроили новые выборы и приняли малую толику писателей, лишенных прозорливости, — предположил я.

Я увидел, что на нас надвигается ощетиненная мисс Укридж.

— Мистер Праут!

Талантливый молодой создатель «Серых миртов» судорожно подпрыгнул:

— Да, мисс Укридж?

— Что это за люди?

— Я… я не знаю, — сказал талантливый молодой человек.

— Вы не знаете! Но знать — ваша обязанность! Вы — секретарь клуба. Рекомендую вам как можно быстрее выяснить, кто они такие и что, по их мнению, они делают здесь.

Подстегнутый таким напоминанием, секретарь клуба обрел вид человека, обломившего последнюю соломинку, уши у него стали пунцово-розовыми, но он мужественно приступил к исполнению своей обязанности. Мимо проходил безмятежного вида мужчина с пшеничными усами, в галстуке, купленном вместе с готовым узлом, и секретарь прыгнул на него, как дородный леопард:

— Извините меня, сэр.

— А?

— Не будете ли вы столь любезны… не могли бы вы… извините мой вопрос…

— Что вы тут делаете? — резко осведомилась мисс Укридж, отметая все эти вокруг да около. — Каким образом вы оказались на нашем балу?

Усатый как будто удивился.

— Кто, я? — сказал он. — Приехал с ними всеми.

— Как это с ними всеми?

— Так с членами Клуба Общения и Пикников Универмагов Уорнера.

— Но это же бал Клуба Пера и Чернил, — проблеял мистер Праут.

— Какая-то ошибка, — твердо сказал усатый. — Ляп, как говорится. А! — добавил он, кивая на толстого джентльмена средних лет, который протискивался мимо нас. — Вам лучше потолковать с нашим почетным секретарем. Он-то знает. Мистер Биггс, этот джентльмен вроде бы думает, что с этими танцами вышла какая-то накладка.

Мистер Биггс остановился, посмотрел и прислушался. С близкого расстояния он выглядел энергичным и решительным. Это мне в нем очень понравилось.

— Могу я представить вам мистера Чарльтона Праута? — сказал я. — Автор «Серых миртов». Мистер Праут, — продолжал я, так как имя не произвело особого, если не сказать никакого, впечатления, — состоит секретарем Клуба Пера и Чернил.

— Я — секретарь Клуба Общения и Пикников Универмагов Уорнера, — сказал мистер Биггс.

Два секретаря настороженно оглядели друг друга, будто два пса.

— Что вы тут делаете? — простонал мистер Праут шепотом, точно шелест ветра в древесных верхушках. — Это частный бал.

— Ничего подобного, — категорично отрезал мистер Биггс. — Я лично купил билеты на всех наших членов.

— Но билетов в продаже не было. Бал был для эксклюзивных…

— Совершенно очевидно, что вы приехали не туда или спутали число, — рявкнула мисс Укридж, резко отобрав верховное командование у мистера Праута. Я не винил ее за некоторое нетерпение. Ее секретарь вел кампанию из рук вон плохо.

Человек, представлявший интересы Клуба Общения и Пикников Универмагов Уорнера, устремил вежливый, но воинственный взгляд на нового противника. Он нравился мне все больше и больше. Такой человек будет оборонять занятую позицию хоть все лето.

— Не имею чести быть знакомым с этой дамой, — сказал он вкрадчиво, но его глаза все заметнее наливались кровью. Биггсы, казалось, говорили эти глаза, по-рыцарски избегают воевать с женщинами, но, если женщины сами напрашиваются, они найдут в них железных и беспощадных мужчин. — Могу я спросить, кто эта дама?

— Наша председательница.

— Счастлив познакомиться с вами, сударыня.

— Мисс Укридж, — договорил мистер Праут.

— Укридж, вы сказали?

— Мисс Джулия Укридж.

— Тогда все в порядке, — деловито сказал мистер Биггс. — Никакой ошибки. Я купил эти билеты у джентльмена по фамилии Укридж. Я взял семьсот по пять шиллингов штука, скидка за количество и десять процентов за уплату наличными. Если мистер Укридж действовал вопреки инструкциям, исправить что-нибудь уже поздно. Вам следовало яснее объяснить ему, что он был должен сделать, прежде чем он отправился это делать.

И, высказав свое весьма здравое суждение, почетный секретарь Клуба Общения и Пикников Универмагов Уорнера повернулся на каблуках лакированных танцевальных туфель и удалился. А я отправился побродить по залу. Меня там ничего не удерживало. Отходя, я взглянул через плечо. Автор «Серых миртов» словно бы находился на первой стадии пренеприятнейшего тет-а-тета. Мое сердце облилось кровью от жалости к нему. Если на свете существовал человек ни в чем не повинный, то им был мистер Праут, но председательница Клуба Пера и Чернил была не из тех женщин, которые замечают подобные пустяки.

— Меня просто осенило, малышок, — скромно сказал несколько позже Стэнли Фиверстоунхо Укридж, когда его интервьюировал наш представитель. — Ты ж меня знаешь. Вот сейчас в голове пусто, и тут — бац! — налицо чертовски колоссальная идея. Толчком к размышлениям послужил пригласительный билет, который ты мне показал. А я как раз познакомился в пивной с типусом, который подвизается в Универмагах Уорнера. Милый малый с честной долей прыщей. Рассказал мне, что их Клуб Общений и Пикников готовится к полугодовому гулянью. То да се, и он устроил мне знакомство с почетным секретарем, и мы договорились об условиях. Большое удовольствие встретить типуса с отлично уравновешенным деловым мышлением. Мы покончили со всеми частностями в одну минуту. Ну, не скрою от тебя, Корки, мой мальчик, что наконец-то впервые за много лет передо мной открывается прямой и ясный путь. Теперь у меня есть небольшой исходный капитал. Когда я вручу бедняжке Доре ее сто фунтов, у меня их останется по меньшей мере пятьдесят. Пятьдесят фунтов! Мой милый малышок, поверь мне: не существует предела, ну абсолютно никакого предела тому, что я могу сотворить с пятьюдесятью старыми чертенятами у меня в суме. С этой минуты мне ясно виден мой путь. Мои ноги стоят на твердой земле. И устрицей мне будет этот мир, его мечом я вскрою, как сказано у старичка Шекспира, малышок. Ничто не сможет встать между мной и колоссальным богатством. Я не преувеличиваю, старый конь, — колоссальным богатством. Да через год в этот самый день по самым скромным подсчетам.

Тут наш представитель удалился.

Не зазвонят ему свадебные колокола

Укриджу, как и следует ожидать от человека с его солнечным оптимизмом, эта история давным-давно представляется еще одним свидетельством того, как все случающееся в этом нашем мире непременно оборачивается во благо. В ней от старта и до финиша он зрит перст Провидения, и, излагая доказательства в поддержку своей теории, что праведным и достойным обязательно будет ниспослан тот или иной способ спасения от самой внушительной опасности, первым он приводит в пример именно ее.

Можно сказать, что началась указанная история в Хей-маркете как-то днем в начале лета. Мы перекусывали на мой счет в ресторане «Пелл-Мелл», и, когда мы выходили из него, у дверей остановился большой сверкающий автомобиль. Шофер открыл капот и принялся орудовать в его нутре с помощью кусачек. Будь я один, то удовлетворился бы мимолетным взглядом, проходя мимо, но зрелище кого-то другого, трудящегося в поте лица, всегда неотразимо притягивало Укриджа, и, сжав мое плечо, он потащил меня оказывать труженику моральную поддержку. Примерно две минуты он жарко дышал ему в затылок, а затем шофер, видимо осознав, что волосы над его шеей ерошит отнюдь не заблудившийся июньский зефир, повернул голову с некоторой досадой.

— Э-эй! — запротестовал он, но тут же его раздражение уступило место тому, что — для шофера — приближалось к сердечности. — Приветик! — произнес он.

— Фредерик! Привет, — сказал Укридж. — А я вас не узнал. Так это — новая машина?

— Угу, — кивнул шофер.

— Мой приятель, — кратко объяснил Укридж, адресуясь ко мне. — Познакомился с ним в пивной (Лондон просто задыхается от приятелей, с которыми Укридж знакомится в пивной.) Так в чем беда?

— Заело, — сказал Фредерик, шофер. — Сейчас налажу.

Вера в свой талант его не обманула. Вскоре он выпрямился, закрыл капот и вытер руки.

— Приятный денек, — сказал он.

— Потрясенц, — согласился Укридж. — Куда это вы собрались?

— Да в Аддингтон. Забрать хозяина, он там в гольф играет. — Он словно заколебался, но умягчающее воздействие летнего солнца сделало свое дело. — Хотите прокатиться до Ист-Кройдона? Вернетесь оттуда поездом.

Заманчивейшее великодушное предложение, и ни Укридж, ни я не ответили на него отказом. Мы забрались внутрь, Фредерик нажал на самодействующий стартер, и мы покатили — два светских джентльмена, совершающие свой утренний моцион. Что до меня, я был исполнен безмятежности и добродушия, и у меня нет оснований полагать, будто Укридж пребывал в другом расположении духа. А потому подстерегавшее нас прискорбное происшествие было вдвойне удручающим. На углу мы остановились, давая возможность проехать транспорту, двигавшемуся в северном направлении, и тут нашу приятную послезакусочную дремоту разогнал внезапный и оглушительный вопль:

— Эй!

В том, что вопленник обращался к нам, сомнения быть не могло. Он стоял на тротуаре всего в двух шагах от нас, устремляя свирепый взгляд внутрь нашего дорогостоящего кузова, — дородный бородач средних лет, одетый в полном несоответствии с погодой и с предрассудками светского общества в сюртук и котелок.

— Эй! Вы там! — взревел он к возмущению всех добропорядочных прохожих.

Фредерик, шофер, взглянув левым уголком глаза с богоподобной брезгливостью на этого представителя низших классов, утратил всякий интерес к его плебейской выходке, но я с удивлением заметил, что Укридж словно бы испытывает всю остроту отчаяния дикого зверька, угодившего в капкан. Его лицо стало пунцовым и словно опухло, он смотрел прямо перед собой в жалостной попытке игнорировать то, что со всей очевидностью игнорированию не поддавалось.

— Я хочу сказать вам пару слов, — прогремел бородач.

Тут события начали развиваться с молниеносной быстротой. Стоявшие экипажи пришли в движение, задвигались и мы с нарастающей скоростью, а бородач, видимо сообразив, что принимать меры надо безотлагательно, проделал неуклюжий прыжок и приземлился на нашей подножке. Тут Укридж внезапно, сбросив оцепенение, выставил могучую ладонь и толкнул. Штурмующий слетел с подножки, и, когда я увидел его в последний раз, он стоял на мостовой и грозил нам вслед кулаком, а на него наезжал омнибус № 3.

— Кошки-мышки! — вздохнул Укридж с некоторой лихорадочностью.

— В чем, собственно, дело? — осведомился я.

— Типчик, которому я задолжал мизерную сумму, — сквозь зубы объяснил Укридж.

— А! — сказал я, чувствуя, что инцидент объяснен исчерпывающе. Мне еще ни разу не приходилось видеть укриджских кредиторов вживе, но он часто давал мне понять, что они устраивают засады по всему Лондону, как леопарды в джунглях, выжидая удобной секунды, чтобы прыгнуть на него. Насчитывалось множество улиц, на которые он отказывался сворачивать из страха перед тем, что могло его там подстерегать.

— Два года ходит по моему следу, как полицейская ищейка, — сказал Укридж. — Внезапно выскакивает неведомо откуда, и я седею до корней волос.

Я был не прочь узнать побольше и даже намекнул на это, но он погрузился в угрюмое молчание. Мы бодро катили к Клэпем-Коммонс, когда произошло второе из событий, благодаря которым эта автомобильная прогулка надолго запечатлелась у меня в памяти. Прямо перед поворотом на Коммонс перед нашими передними колесами возникла дура-девчонка. Она как раз переходила улицу и теперь, как в обычае у ее подвида, сразу же потеряла голову. Эта крупная дурында с глупым лицом заметалась взад-вперед, как взбесившаяся курица, и в тот момент, когда мы с Укриджем взвились с наших сидений, цепляясь друг за друга в смертельной агонии, она запуталась в собственных ногах и упала. Однако Фредерик, мастер своего дела, безупречно справился с ситуацией. Он вдохновенно свернул в сторону, и, когда мы через мгновение остановились, девушка как раз поднималась на ноги, вся в пыли, но со всеми частями тела на своих местах.

Подобные происшествия по-разному действуют на разных людей. В холодных серых глазах Фредерика, когда он оглянулся через плечо и дал задний ход, было только истомленное презрение супермена к нескончаемым дурацким выходкам тупоголового пролетариата. Я же, напротив, смягчил нервный шок потоком кощунственных выражений. А в Укридже, как я обнаружил, чуть поуспокоившись, это происшествие пробудило всю его рыцарственность. Все время, пока мы двигались задним ходом, он что-то бормотал себе под нос и выскочил из автомобиля с блеющими извинениями прежде, чем мы окончательно остановились.

— Крайне сожалею. Могли вас убить. Никогда себе не прощу.

Девушка отнеслась к случившемуся еще под одним углом. Она захихикала. И почему-то эти идиотические смешки подействовали на меня особенно сильно.

Полагаю, вина не ее. Это несвоевременное веселье объяснялось всего лишь перенапряжением нервов. Но я с первого же взгляда проникся к ней неприязнью.

— От всей души надеюсь, — лепетал Укридж, — что вы не ушиблись.

Девушка снова захихикала. А была она по меньшей мере на двенадцать фунтов тяжелее, чем пристало хихикалке. Я хотел одного: проехать мимо и забыть о ней.

— Спасибо. Нисколечко.

— Но ошеломлены, э?

— Да уж, шлепнулась я, что надо, — сквозь смешки выговорило омерзительное существо.

— Я так и думал. Как раз то, чего я опасался. Потрясен. Нервные узлы вибрируют. Позвольте, я отвезу вас домой.

— Да не стоит, чего там.

— Я настаиваю. Нет, я решительно настаиваю.

— Э-эй! — сказал Фредерик, шофер, низким властным голосом.

— А?

— Мне пора в Аддингтон.

— Да, да, да, — отозвался Укридж с нетерпеливым раздражением гранд-сеньора, недовольного вмешательством слуги. — Но времени, чтобы отвезти эту леди домой, более чем достаточно. Или вы не видите, как она потрясена? Куда вас отвезти?

— Тут рядышком. За углом на следующей улице. Дом под названием Болбригган.

— Болбригган, Фредерик, на следующей улице, — сказал Укридж голосом, не терпящим возражения.

Полагаю, зрелище того, как дщерь дома подкатывает к калитке в «даймлере», не слишком обычно на Пибоди-роуд, Клэпем-Коммонс. Во всяком случае, мы еще не успели остановиться, как Болбригган начал извергать взводы своих обитателей. Отец, мать, три младшие сестрички и выводок братьев появились на ступеньках в первые же десять секунд. Они двинулись по садовой дорожке сплоченным строем.

Укридж был в своей стихии. Быстро заняв положение друга семьи, он взял на себя руководство всем происходящим. Стремительный обмен взаимными представлениями, и тут же он в нескольких прочувствованных словах объяснил положение вещей, пока я оставался нем и незаметен в моем уголке, а Фредерик, шофер, смотрел на указатель количества бензина непостижимым взглядом.

— Никогда не простил бы себе, мистер Прайс, если бы что-нибудь случилось с мисс Прайс. К счастью, мой шофер прекрасно управляет авто и свернул как раз вовремя. Вы показали похвальное присутствие духа, Фредерик, — великодушно закончил Укридж. — Весьма и весьма похвальное.

Фредерик продолжал надменно смотреть на указатель количества бензина.

— Какое прелестное авто, мистер Укридж! — восхитилась мать семейства.

— Да? — небрежно сказал Укридж. — Да, недурной старый автомобильчик.

— А вы сами управлять умеете? — спросил более маленький из двух маленьких братиков благоговейно.

— О да, да. Но в городе я обычно пользуюсь услугами Фредерика.

— Может, вы и ваш друг зайдете выпить чашечку чая? — осведомилась миссис Прайс.

Я увидел, что Укридж колеблется. Он совсем недавно отлично перекусил, но возможность поесть на даровщину всегда действовала на него завораживающе. Однако тут подал голос Фредерик.

— Э-эй! — сказал Фредерик.

— А?

— Мне пора в Аддингтон, — сказал Фредерик категорически.

Укридж вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна. Не сомневаюсь, он успел убедить себя, что это его автомобиль.

— Ах да, конечно! Совсем забыл. Я должен быть в Аддингтоне безотлагательно. Обещал заехать за партнерами по гольфу. Как-нибудь в другой раз, э?

— В любое время, мистер Укридж, когда вы окажетесь поблизости, — сказал мистер Прайс, сияя улыбкой на всеобщего любимца.

— Благодарю, благодарю.

— Скажите, мистер Укридж, — вмешалась миссис Прайс, — я все время думала, когда вы назвали свою фамилию. Она такая необычная. Вы не родственник той мисс Укридж, которая пишет книжки?

— Моя тетя, — просиял Укридж.

— Да неужели? Я так люблю ее романы. Скажите мне…

Фредерик, к вящему моему восхищению, перебил то, что грозило перейти в долгую литературную дискуссию, нажал на самодействующий стартер, и мы унеслись в вихре добрых напутствий и приглашений. По-моему, я даже слышал, как Укридж пообещал как-нибудь заглянуть в воскресенье на ужин со своей тетей. Когда мы завернули за угол, он опустился на сиденье и незамедлительно начал морализировать:

— Всегда сей доброе семя, малышок. С добрым семенем абсолютно ничто не сравнится. Никогда не упускай шанса показать себя с наилучшей стороны. Вот секрет успеха в жизни. Всего несколько любезных слов, и, как видишь, еще одно местечко, куда я могу заскочить и перекусить, когда наличность поиссякнет.

Меня шокировал такой низкий материализм, о чем я ему и сообщил. Он попенял мне с высоты своей мудрости:

— Очень просто занять такую позицию, Корки, мой мальчик, но осознал ли ты, что подобная семья по воскресным вечерам после богослужения ужинает ростбифом, печеным картофелем, пикулями, салатом, бланманже и тем или иным сыром? В жизни человека, малышок, бывают минуты, когда ломоть ростбифа, за которым следует бланманже, означает нечто, чего не выразить словами.

Примерно неделю спустя я посетил Британский музей, чтобы собрать материал для очередной увлекательно-поучительной статьи для еженедельника, иногда их печатавшего. Я бродил из зала в зал, накапливая сведения, как вдруг увидел Укриджа с двумя мальчуганами, прицепленными к его рукам — по одному к каждой. Он выглядел несколько утомленным и приветствовал меня с радостью, какую испытывает потерпевший кораблекрушение моряк, завидев парус.

— Побегайте тут, поразвивайте свои умишки, ребятки, — сказал он мальчикам. — Когда закончите, найдете меня тут.

— Хорошо, дядя Стэнли, — дружно ответили мальчики.

— Дядя Стэнли? — повторил я беспощадно.

Он слегка поежился, надо отдать ему должное.

— Это маленькие Прайсы. Из Клэпема.

— Я их помню.

— Устроил небольшую экскурсию. За гостеприимство надо отплачивать, Корки, мой мальчик.

— Так ты действительно навязал свою особу этим злосчастным людям?

— Время от времени я к ним заглядывал, — с достоинством ответил Укридж.

— Но ты с ними познакомился чуть больше недели назад. Как часто ты к ним заглядывал?

— Раза два. Может быть, три.

— К обеду или к ужину?

— Некоторое принятие пищи имело место, — признался Укридж.

— И вот теперь ты дядя Стэнли!

— Прекрасные добросердечные люди, — сказал Укридж, как мне показалось, с некоторым вызовом. — С самого начала приняли меня как близкого родственника. Но конечно, палка о двух концах. Например, сегодня мне поручили попасти этих огольцов. Однако в целом, сопоставив плюсы с минусами, я в ажуре. Признаюсь, духовные песнопения после ужина меня не очень прельщают, но сам ужин, малышок, ну, просто неотразим. Такого ростбифа, — мечтательно произнес Укридж, — я давно не жевал.

— Жадная скотина, — критически заметил я.

— Надо, чтобы душа в теле держалась крепко, старичок. Конечно, кое-какие неловкости наличествуют. Например, они почему-то вбили себе в голову, что авто, на котором мы тогда к ним подъехали, мое, и ребятишки все время пристают ко мне, чтобы я взял их покататься. К счастью, мне удалось уломать Фредерика, и он думает, что сможет в ближайшие дни устроить поездку — другую. Ну, а миссис Прайс все время упрашивает меня, чтобы я привез мою тетушку на чашечку чая, чтобы они могли поболтать по душам, а у меня не хватает жестокости сказать ей, что моя тетка абсолютно и окончательно отреклась от меня на другой день после той заварушки с танцами.

— Ты мне этого не говорил.

— Да неужели? Ну, да. Я получил от нее письмо на ту тему, что я для нее перестал существовать. Я подумал, что письмо указывает на злобный узкий взгляд на вещи. Но не могу сказать, что оно уж так меня удивило. Тем не менее это осложняет ситуацию, когда миссис Прайс жаждет сойтись с ней поближе. Мне пришлось объяснить ей, что моя тетушка — хроническая больная, никогда дома не покидает и практически прикована к постели. Но все это меня несколько тяготит, малышок.

— Могу понять.

— Видишь ли, — сказал Укридж, — я не терплю хитростей и лжи.

Сказать что-нибудь поразительнее он вряд ли мог, а потому я покинул его и возобновил мои розыски.

Затем я на несколько недель покинул столицу, ибо подошло время моего осеннего отпуска. Когда я вернулся на Эбери-стрит, Баулс, мой домохозяин, воздав должное моей загорелой внешности, поставил меня в известность, что в мое отсутствие несколько раз заходил Джордж Таппер.

— Кажется, ему настоятельно нужно увидеться с вами, сэр.

Я удивился. Джордж Таппер всегда был рад (или делал вид, что рад) встрече со мной, своим старым школьным товарищем, когда я его навещал, но он редко искал встречи со мной у меня дома.

— Он сказал, что ему нужно?

— Нет, сэр. Он ничего не просил вам передать. Он просто осведомился о вероятной дате вашего возвращения и выразил пожелание, чтобы вы посетили его, как только вам будет удобно.

— Пожалуй, мне следует пойти к нему сейчас же.

— Возможно, поступить следует именно так, сэр.

Я нашел Джорджа Таппера в министерстве иностранных дел, окруженного документами самого внушительного вида.

— Наконец-то! — вскричал Джордж, как мне почувствовалось, с некоторой колкостью. — Я уже думал, что ты никогда не вернешься.

— Я чудесно провел время, благодарю, что ты поинтересовался, — ответил я. — Вернул розы на свои щеки.

Джордж, которому, казалось, заметно изменило обычное спокойствие, коротко обругал мои щеки и их розы.

— Послушай, — сказал он горячо. — Надо что-то делать. Ты уже видел Укриджа?

— Пока нет. Думаю, заглянуть к нему под вечер.

— Да уж, пожалуйста. Знаешь, что произошло? Этот несчастный осел взял да и обручился с девушкой в Клэпеме.

— Что-о?

— Обручился! С девушкой! В Клэпеме. Клэпем-Коммонс, — добавил Джордж Таппер, словно, по его мнению, это ставило окончательную точку.

— Ты шутишь!

— Я не шучу, — кисло возразил Джордж. — Или я выгляжу так, будто шучу? Я встретил его с ней в Беттерси-парке, и он нас познакомил. Она напомнила мне, — добавил Джордж Таппер с легкой дрожью, ибо тот жуткий вечер глубоко его ранил, — ту омерзительную балаболку в розовом, которую он привел с собой, когда я пригласил вас пообедать в «Риджент-Гриле», и которая все время во весь голос разглагольствовала про желудочное недомогание своей тетки.

Тут, по-моему, он был несправедлив к мисс Прайс. За время нашего с ней краткого знакомства она показалась мне в какой-то степени язвой, но я бы никогда не поставил ее на одну доску с Флосси Боевого Билсона.

— Ну, и чего же ты от меня хочешь? — спросил я, на мой взгляд вполне разумно.

— Ты должен придумать способ покончить с этой помолвкой. Я ничего сделать не могу. Занят весь день.

— И я занят.

— Расскажи своей бабушке! — сказал Джордж Таппер, который в эмоциональные минуты был склонен возвращаться к фразеологии школьных дней и к выражениям, глубоко чуждым министерству иностранных дел. — Примерно раз в неделю собираешься с силами написать паршивую статейку для какой-нибудь газетенки на тему: «Подобает ли младшим священникам целоваться?» или не менее идиотскую, а все остальное время болтаешься без дела с Укриджем. Нет, бесспорно, это твоя обязанность — помочь бедному идиоту выпутаться.

— Но откуда ты знаешь, что он хочет выпутываться? По-моему, ты слишком много на себя берешь. Конечно, вы, чиновники, с водой в жилах, позволяете себе фыркать на священную страсть, но миром, как я иногда упоминаю, правит любовь. Укридж, вполне вероятно, чувствует, что только теперь он понял, в чем истинное счастье.

— Ах, так? — съязвил Джордж Таппер. — Когда мы встретились, выглядел он немножко по-другому. Он выглядел как… ну, помнишь, как в школе он попробовал боксировать в тяжелом весе, а тот типчик из отделения Сеймура вышиб из него дух в первом раунде? Вот как он выглядел, когда знакомил меня с этой девицей.

Должен сказать, уподобление это меня впечатлило. Странно, как память хранит эти мельчайшие эпизодики детских лет. Через бездну времен я вновь увидел, как Укридж, перегнувшись пополам, одной рукой в перчатке нежно ласкает свою грудобрюшную преграду, а в глазах у него стынет недоуменный ужас. Если его облик жениха напомнил Джорджу Тапперу тот случай, несомненно, его друзьям следовало сплотиться вокруг.

— Ты ведь как будто взял на себя роль неофициального наблюдателя за ним, — сказал Джордж Таппер. — Так помоги ему сейчас.

— Ну, я забегу к нему.

— Такая нелепость! — сказал Джордж Таппер. — Как Укридж вообще может жениться на ком бы то ни было? У него ведь за душой нет и шиллинга.

— Я укажу ему на это обстоятельство. Возможно, он каким-то образом упустил его из виду.

Посещая Укриджа в его жилище, я обычно останавливался под его окном и вопил его имя во весь голос. Если он оказывался у себя и принимал, то высовывался из окна и бросал мне ключ от входной двери, чтобы избавить квартирную хозяйку от необходимости подниматься из полуподвала и отпирать ее. Весьма разумный маневр, учитывая, что его отношения с этой самодержицей часто бывали крайне натянутыми. Я завопил, и наружу высунулась его голова.

— Привет, малышок!

Даже на таком расстоянии что-то в его лице показалось мне странным, но только когда я поднялся по лестнице в его комнату, мне стала ясна причина. Там я убедился, что он каким-то образом украсился фонарем под глазом, и фонарь этот, хотя и миновал пору расцвета, все еще поражал богатством своих оттенков.

— Черт! — вскричал я, уставившись на это украшение. — Как и когда?

Укридж угрюмо пыхнул трубкой.

— Долгая история, — буркнул он. — Ты помнишь неких людей по фамилии Прайс в Клэпеме?

— Неужели твоя невеста уже дала тебе в глаз?

— Так ты слышал? — удивился Укридж. — Кто тебе сказал, что я помолвлен?

— Джордж Таппер. Я как раз от него.

— Ну, это экономит на объяснениях, малышок, — торжественно произнес Укридж. — Пусть это послужит тебе предостережением. Никогда…

Мне требовались факты, а не морализирование.

— Откуда у тебя этот синяк?

Укридж выпустил клуб дыма, и его неукрашенный глаз мрачно сверкнул.

— Эрни Финч, — холодно ответил он.

— Кто такой Эрни Финч? В первый раз о нем слышу.

— Что-то вроде друга семьи и, насколько понимаю, все больше прицеливался на Мейбл, пока не появился я. Он был в отъезде, когда мы обручились, и никто, видимо, не счел нужным поставить его в известность, а он явился однажды вечером как раз тогда, когда я целовал ее на прощание в палисаднике. Заметь, Корки, как ловко все это складывается. Вдруг, увидев его, Мейбл от неожиданности вскрикнула, тот факт, что она вскрикнула, дал основание этому Финчу неверно истолковать ситуацию, а это толкнуло его, провались он ко всем чертям, подскочить ко мне, одной рукой сдернуть мое пенсне, а другой вдарить мне прямо в глаз. И прежде, чем я успел поквитаться с ним, все семейство, привлеченное криками Мейбл, выскочило из дома и разняло нас, объяснив, что я помолвлен с Мейбл. Разумеется, тогда этот типчик извинился. Жаль, ты не видел мерзкую ухмылку, которой он сопроводил свои извинения. Тут последовала некоторая заварушка, и старик Прайс отказал ему от дома. Что толку! Мне все еще приходится сидеть тут взаперти и ждать, пока эта расцветка немножко не поблекнет.

— Однако, — заметил я, — нельзя не признать, что этот типчик вызывает некоторое сочувствие.

— Не у меня! — решительно сказал Укридж. — Я пришел к выводу, что мне и Эрни Финчу тесно в этом мире, и я живу надеждой повстречаться с ним как-то вечерком в темном закоулке.

— Ты увел его девушку, — сказал я.

— Мне его чертова девушка не нужна, — сказал Укридж с нерыцарственным жаром.

— Значит ты правда хотел бы выпутаться из всего этого?

— Конечно, я хочу выпутаться из этого!

— Но если так, как ты умудрился впутаться?

— Сам не знаю, старый конь, — признался Укридж. — Все будто в тумане, меня жутко ошарашило. Как гром с ясного неба. Я даже вообразить такого не мог. Знаю только, что мы оказались наедине в гостиной после воскресного ужина, и вдруг комната закишела Прайсами всевозможных описаний, сыплющих на нас благословения. Вот так.

— Но ты должен был дать им хоть какой-то повод.

— Я держал ее за руку, не отрицаю.

— Ага!

— Кошки-мышки! Не понимаю, из-за чего было поднимать такой шум. Если мы и подержались за руки, так что из этого следует? В конечном счете все сводится, Корки, мой мальчик, к вопросу: есть ли мужчина, который может считать себя в безопасности? Теперь дошло до того, — сказал Укридж с праведным гневом, — что стоит только сказать доброе слово какой-нибудь девушке — и вот ты уже в отеле «Лорд-Смотритель» в Дувре и выковыриваешь из волос рисины, которыми тебя осыпали по выходе из церкви.

— Но, признай, ты сам напросился. Подъезжаешь в новехоньком «даймлере» и пускаешь пыль в глаза похлеще полдесятка миллионеров. И ведь ты катал их в авто?

— От силы раза два.

— И наверное, разглагольствовал про твою тетку? О том, как она богата?

— Возможно, я изредка и упоминал мою тетку.

— Ну, так вполне естественно, что они сочли тебя манной небесной. Богатеньким зятем. — Тут Укридж из глубины своего отчаяния сумел сложить губы в начало польщенной улыбки. Но затем его горести вновь его удручили. — Если ты действительно хочешь выпутаться, тебе достаточно признаться им, что у тебя и шиллинга не наберется.

— Но, малышок, в том-то и беда. Я ведь с минуты на минуту могу приобрести колоссальное состояние, и, боюсь, время от времени я им на это намекал.

— О чем ты?

— С тех пор как мы с тобой виделись, я все свои деньги вложил в букмекерское дело.

— То есть как — все твои деньги? Откуда ты взял деньги?

— Ты не забыл про пятьдесят фунтов моей выручки от продажи билетов на бал клуба моей тетки? И я кое-что поднабрал там и сям, делая продуманные ставки. Вот так. Фирма пока не велика, но мир полон типчиков, которые наперебой ставят на лошадей, которые проигрывают, и она скоро станет золотым дном, а я в ней пассивный компаньон. И убеждать этих людей в том, что я в стесненных финансовых обстоятельствах… Они просто рассмеются мне в лицо и бросятся подавать в суд за нарушение брачного обещания. Провалиться мне, это немножко слишком множко! Как раз когда я твердо поставил ногу на ступеньку лестницы успеха — и вдруг такое! — На время он погрузился в мрачные раздумья. — Пожалуй, есть одна возможность, — сказал он наконец. — Ты не против написать анонимное письмо?

— Это еще зачем?

— Я просто подумал, если ты напишешь им анонимное письмо и обвинишь меня в том, сем и этом… Можешь упомянуть, что я уже женат.

— Оно ничего не даст.

— Пожалуй, ты прав, — мрачно сказал Укридж, и после минуты-другой безмолвных размышлений я его покинул. И уже вышел на крыльцо, когда услышал, что он скатывается по лестнице следом за мной. — Корки, старичок!

— А?

— По-моему, я придумал, — сказал Укридж, присоединяясь ко мне на крыльце. — Секунду назад меня осенило. Что, если кто-нибудь отправится в Клэпем и выдаст себя за частного сыщика, наводящего справки обо мне? Чертовски зловеще и таинственно. Побольше многозначительных кивков и покачивания головой. Возникает впечатление, что меня разыскивают. Дошло? Тебе надо будет задавать побольше вопросов и делать пометки в записной книжке…

— То есть как это — мне надо будет?

Укридж посмотрел на меня со страдальческим терпением:

— Послушай, старый конь, ты же не откажешь в такой пустячной услуге старому другу?

— Откажу, и категорически. Да и в любом случае из этого ничего не вышло бы. Они же меня видели.

— Да, но они тебя не узнают. У тебя, — вкрадчиво сказал Укридж, — заурядная, ничем не примечательная физиономия. А не то какой-нибудь театральный костюмер поможет тебе изменить внешность…

— Нет! — сказал я непоколебимо. — Я готов в пределах разумного помочь тебе выкрутиться из этой ситуации, но ни ради тебя, ни ради кого-либо еще фальшивой бороды я себе не наклею.

— Ну ладно, — уныло сказал Укридж, — в таком случае ничего сделать…

В этот миг он исчез. Это произошло так быстро, что, казалось, его взяли на Небеса. Только навязчивый запах его крепкого табака напоминал, что не столь давно он стоял рядом со мной, и только стук захлопнувшейся двери сказал мне, куда он делся. Я посмотрел по сторонам, ища причину такой внезапности, услышал галопирующие шаги и увидел дородного бородатого джентльмена средних лет, облаченного в сюртук и котелок. Он принадлежал к тем людям, которых, увидев раз, забывают нескоро, и я тотчас его узнал. Это был кредитор, типчик, которому Укридж задолжал небольшую сумму, человек, который попытался взять на абордаж наш автомобиль в Хеймаркете. Остановившись на тротуаре ниже меня на пять ступенек, он снял котелок и утер лоб большим ярким шелковым платком.

— Вы сейчас разговаривали с мистером Смоллуидом? — пыхтя, осведомился он. У него явно перехватило дыхание от пробежки.

— Нет, — ответил я вежливо. — Нет, не с мистером Смоллуидом.

— Вы мне лжете, молодой человек! — воскликнул кредитор, и его голос перешел в такой знакомый вопль.

При этих словах, будто они таили магическое заклинание, улица внезапно пробудилась от сна. Она закишела людьми. Горничные повысовывались из окон, полуподвалы извергли квартирных хозяек, самые камни, казалось, извергали любопытных зрителей. Я оказался в центре внимания, и по непонятной причине мне отвели роль злодея в этой драме. Что, собственно, я сделал с бедным старичком, никто вроде бы не знал, но теория, что я очистил его карман и зверски на него напал, видимо, нашла наибольшее число сторонников. Раздавались неофициальные предложения незамедлительно меня линчевать. К счастью, молодой человек в голубом костюме из тонкой шерсти, который появился тут одним из первых, взял на себя обязанности миротворца.

— Пошли, старина, — умиротворяюще сказал он, обвивая рукой руку кипящего кредитора. — Вы же не хотите выставлять себя напоказ, верно?

— Там! — рявкнул кредитор, указывая на дверь.

Толпа, очевидно, поняла, что в ее диагноз вкралась ошибка. Теперь верх взяло мнение, что я похитил дочь этого человека и держу ее в заключении за указанной зловещей дверью.

— Ну-ну-ну, — сказал молодой человек, который с каждой секундой нравился мне все больше.

— Я ее вышибу!

— Ну-ну-ну, вы же не хотите наделать или натворить глупостей, — умолял миротворец. — Вы и оглянуться не успеете, как явится полицейский, и какой глупый у вас будет вид, если он решит, что вы затеяли глупый скандал.

Должен сказать, что, будь я на месте бородатого и имей на своей стороне бесспорное право, этот довод на меня вряд ли подействовал бы, но, вероятно, почтенные граждане с репутацией, которую можно потерять, по-иному смотрят на последствия столкновения с полицией, как бы правы они ни были. Пыл кредитора начал угасать. Он заколебался. Он несомненно прилагал усилия, чтобы взглянуть на дело с позиций чистого разума.

— Вы знаете, где живет эта личность, — уговаривал молодой человек. — Понимаете, о чем я? О том, что вы можете прийти и застукать его, когда захотите.

И этот довод показался мне малоубедительным. Однако пострадавшего он как будто убедил. Он позволил, чтобы молодой человек его увел, и вскоре после того, как звезда покинула подмостки, драма утратила свою привлекательность. Зрители разбрелись, окна закрылись, обитательницы полуподвалов вернулись восвояси, и вскоре улица была полностью предоставлена коту, обедавшему у водостока, и лоточнику, поющему гимны своей брюссельской капусте.

Из щели для писем воззвал хриплый голос:

— Он ушел, малышок?

Я приложил губы к щели, и мы начали беседовать, как Пирам и Физба.

— Да.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Он не притаился за углом, чтобы вдруг оттуда выскочить?

— Нет, он ушел.

Дверь открылась, и из нее появился истерзанный роком Укридж.

— Это немножко слишком множко! — сказал он ворчливо. — Корки, ты не поверишь, но весь этот шум из-за мизерных фунта двух шиллингов и трех пенсов за паршивого механического человечка, который сломался, едва я завел его в первый раз. Именно в первый раз, старичок! Это же не велосипед для двоих, увеличитель, «Кодак» и волшебный фонарь.

Я ничего не понял.

— Какое, собственно, отношение заводной человечек имеет к велосипеду на двоих и всему прочему?

— Дело вот в чем, — сказал Укридж. — Там, где я жил пару лет назад, поблизости имелся магазинчик велосипедов и фотографических принадлежностей. И я увидел там велосипед на двоих, и он мне понравился. А потому я условно заказал его у этого прохиндея. Чисто предварительно, ты понял? А также увеличитель, «Кодак» и волшебный фонарь. Товар должен был быть доставлен, когда я приму окончательное решение относительно него. Ну, примерно через неделю типчик спрашивает, есть ли еще какие-нибудь сведения, которые я хотел бы получить, прежде чем окончательно решу приобрести этот хлам. Я говорю, что взвешиваю этот вопрос, а пока, может быть, он не откажет достать для меня с витрины механического человечка, который ходит, если его завести.

— Ну и?

— Ну, черт подери, — сказал Укридж страдальчески, — он не пошел, сломался, едва я в первый раз попробовал его завести. Прошло несколько недель, и этот типчик стал донельзя назойливым. Потребовал, чтобы я ему заплатил! Я урезонивал прыща. Я сказал: «Послушайте, милейший, надо ли возвращаться к этому? Право, я думаю, вы отделались очень и очень благополучно. Что, — сказал я, вы предпочли бы иметь, механического человечка или велосипед на двоих, увеличитель, „Кодак“ и волшебный фонарь?» Казалось бы, это должно быть понятно даже самому скудному интеллекту, однако он продолжал поднимать шум, пока мне не пришлось переехать оттуда. К счастью, я назвал ему не ту фамилию…

— Но почему?

— Обычная деловая предосторожность, — объяснил Укридж.

— Ах, так!

— Я считал вопрос исчерпанным. Однако с тех пор он прыгает на меня, когда я меньше всего этого ожидаю. Однажды, черт побери, он чуть было не сцапал меня посреди Стрэнда, и мне пришлось бежать, как зайцу, по Бэрли-стрит и через Ковент-Гарден. Через рынок. И он бы меня сцапал, если бы не споткнулся о корзину с картошкой. Это злонамеренные преследования, черт подери, вот что это такое. Злонамеренные преследования.

— Но почему бы тебе ему не заплатить? — намекнул я.

— Корки, старый конь, — сказал Укридж, явно порицая подобную бесшабашность в финансовых операциях, — не пори чуши. Ну как я могу ему заплатить? Не говоря уж о том, что на данном этапе моей карьеры было бы безумием расшвыривать деньги направо и налево, это вопрос принципа.

Вследствие этого неприятного эпизода Укридж незамедлительно уложил свое имущество в небольшой чемодан и с кровью оторвал от себя недельную квартплату взамен предупреждения о съезде с квартиры, тихо и безмолвно исчез из этой квартиры и водворился в моей, к величайшей радости Баулса, который встретил его с умиленным восторгом, а за обедом в первый вечер окружал его заботами, как отец сына, вернувшегося из долгих странствий.

Я часто и раньше предоставлял ему убежище в час его нужды, и он расположился в предоставленной ему комнате с непринужденной легкостью бывалого путешественника. И был столь любезен, что назвал мое скромное жилище своим вторым домом, добавив, что он, пожалуй, больше его не покинет и проведет в нем еще остающиеся ему годы.

Не могу сказать, что это намерение вызвало у меня то ликование, с каким его, казалось, принял Баулс, в приливе чувств чуть не уронивший блюдо с картофельным пюре, но тем не менее должен я был признать, что гостем он был не слишком требовательным. Его привычка не вставать с постели до второго завтрака обеспечивала мне тот утренний нерушимый покой, который столь необходим молодому писателю, чтобы вложить все силы в «Интересные заметки», а если мне требовалось поработать вечером, он всегда с готовностью удалялся в полуподвал выкурить трубочку с Баулсом, чье общество, казалось, было ему столь же приятным, как его общество — Баулсу. Собственно, в упрек ему я мог бы поставить только его манеру являться ко мне в спальню в любые самые глухие часы ночи, чтобы обсудить очередной план избавления от уз чести, связывающих его с мисс Мейбл Прайс, проживающей по адресу Болбригган, Пибоди-роуд, Клэпем-Коммонс. Моя откровенная оценка такого поведения укротила его на сорок восемь часов, но в три часа ночи перед воскресеньем, которое завершало первую неделю его визита, вспыхнувший над моей головой свет возвестил меня, что он вновь принялся за прежнее.

— Думается, малышок, — услышал я исполненный удовлетворения голос, когда нечто очень тяжелое опустилось на пальцы моих ног, — думается, малышок, что наконец я попал в яблочко и поставил точку над «и». Низкий поклон Баулсу, без которого меня никогда бы не осенило. Только когда он поделился со мной сюжетом романа, который читает, я наконец узрел свет. Слушай, старичок, — сказал Укридж, поудобнее располагаясь на моих ступнях, — и скажи, согласен ли ты, что это будет самое оно. Примерно за пару дней до того, как лорд Клод Тремейн должен был бракосочетаться с Анджелой Брейсбридж, самой красивой девушкой в Лондоне…

— Какую чертову чушь ты несешь? И знаешь ли ты, который теперь час?

— Час, Корки, мой мальчик, тут ни при чем. Завтра день отдыха от трудов, и ты можешь спать допоздна. Я рассказываю тебе сюжет «Подснежника», который читает Баулс.

— И ты будишь меня в три ночи, чтобы пересказать сюжет паршивого романчика?

— Ты не слушаешь, старичок, — с мягким упреком сказал Укридж. — Я говорю только, что этот сюжет навел меня на замечательную мысль. Ну, очень вкратце, раз уж ты в таком странном настроении. Этот типчик, лорд Клод, испытывая странные боли в левом боку, за два дня до свадьбы отправился к врачу, и медик нанес ему удар, какого он в своей молодой жизни еще ни разу не испытывал: сказал, что жить ему осталось полгода. Ну, там, конечно, еще много всякой всячины, но в конце оказывается, что дурак-врачишка все напутал. Но я вот о чем: это развитие интриги сразу отменило свадьбу. Все сочувствовали Клоду и говорили, что и речи быть не может о том, чтобы он женился. И вот тут-то меня и осенило, малышок! План, который бывает раз в столетие. Завтра я ужинаю в Болбриггане, а от тебя требуется просто…

— Можешь остановиться на этом, — сказал я с чувством. — Я знаю, чего тебе от меня требуется. Тебе требуется, чтобы я отправился туда с тобой, замаскированный цилиндром и стетоскопом, и растолковал этим людям, что я знаменитый специалист с Харли-стрит, и обследовал тебя, и установил, что твое больное сердце находится при последнем издыхании.

— Да ничего подобного, старичок! Ничего подобного. Мне и в голову не пришло бы просить тебя о чем-либо подобном.

— Пришло бы, додумайся ты до этого.

— Ну, раз уж ты про это упомянул, — задумчиво сказал Укридж, — план очень даже неплохой. Но если тебя он не привлекает…

— Нет, не привлекает.

— Ну, я хочу от тебя совсем пустяка: явиться в Болбригган часов в девять. Ужин к тому времени кончится. Нет никакого смысла, — назидательно пояснил Укридж, — упустить ужин. Явись в Болбригган около девяти, спроси меня и сообщи мне на виду у всей шайки, что моя тетка опасно заболела.

— И что это даст?

— Корки, где тот ясный острый интеллект, о котором я часто отзывался так высоко? Неужели не понимаешь? Эта весть для меня ужасный шок. Она потрясает меня, я хватаюсь за сердце…

— Они за десять секунд во всем разберутся.

— Я прошу воды…

— А! Вот это убедительный штрих. Это сразу заставит их поверить, что ты не в себе.

— Немного погодя мы отбываем. То есть отбываем как можно быстрее. Понимаешь, что происходит? Я утвердил тот факт, что у меня больное сердце, и несколько дней спустя я сообщаю в письме, что подвергся осмотру и свадьба, к великому моему сожалению, состояться не может, так как…

— Чертовски идиотская идея!

— Корки, мой мальчик, — сказал Укридж торжественно, — для человека в моем положении никакая идея, которая как будто обещает сработать, идиотской не бывает. Неужели, по-твоему, она не сработает?

— Да нет, не исключено, — вынужден был признать я.

— Ну так я ее испробую. Могу я рассчитывать, что ты сыграешь свою роль?

— Но откуда я узнаю, что твоя тетка заболела?

— Очень просто. Тебе позвонят из ее дома, потому что ты единственный, кто знает, где я провожу вечер.

— И ты клянешься, что от меня требуется только это?

— Только это. Абсолютно.

— Не заманишь меня туда для какой-нибудь гнусности?

— Мой милый старый конь!

— Ну, ладно, — сказал я. — Всеми фибрами чувствую, что что-нибудь да сорвется, но, видимо, мне придется пойти на это.

— Сказано, как подобает старому другу, — одобрил Укридж.

В десять часов вечера на следующий день я стоял на крыльце Болбриггана, ожидая, когда мне откроют на мой звонок. В лиловых сумерках куда-то крались коты, а из освещенного окна первого этажа доносилось бренчание пианино, и звуки голосов сливались в одном из наискорбнейших духовных песнопений. Я узнал голос Укриджа, заглушавший остальные. Он с жаром, от которого почти трескалось стекло, выражал желание уподобиться малому дитяти, омытому от грехов, и это почему-то усугубило гнетущее меня уныние. Многолетняя сопричастность хитроумным планам Укриджа выработала во мне фаталистическое к ним отношение. Какие бы чудесные перспективы ни открывались передо мной, когда я начинал способствовать ему в их осуществлении, я почти неизменно рано или поздно оказывался в очередной кошмарной ситуации.

Дверь отворилась. Возникла горничная.

— Мистер Укридж сейчас здесь?

— Да, сэр.

— Не могу ли я поговорить с ним одну минуту?

Я последовал за ней в гостиную.

— Джентльмен к мистеру Укриджу, с вашего позволения, — сказала горничная, предоставляя сцену мне.

Мной овладело какое-то странное чувство — паника с пересыханием горла. И внезапно я распознал в нем тот беспощадный страх актера перед выходом, какой мне довелось испытать много лет назад, когда любимая альма-матер, видимо, оскудела талантами и меня избрали спеть соло на школьном концерте. Я оглядел Прайсов, заполнявших комнату, и слова замерли у меня на языке. Вблизи книжного шкафа со стены, развернув крылья, свисало на шнуре чучело чайки самого разбойничьего вида. Крючковатый клюв покойной птицы был разинут, блестящие глаза сардонически уставились на меня. Я поймал себя на том, что смотрю на нее, как загипнотизированный. Казалось, она с одного взгляда разобралась во мне.

Спас меня Укридж. До невероятия непринужденный в этой кошмарной комнате, он гостеприимно пошел мне навстречу, неподражаемо элегантный, в смокинге, лакированных штиблетах и при галстуке. В них всех я узнал свою собственность. Как обычно, после ограбления моего гардероба он излучал респектабельность и богатство.

— Я тебе нужен, малышок?

Его взгляд многозначительно скрестился с моим, и я обрел дар речи. Эту маленькую сцену мы отрепетировали со всем тщанием за завтраком, и у меня в памяти начали всплывать мои реплики. Я сумел проигнорировать чайку и начать.

— Боюсь, у меня серьезные вести, старина, — сказал я глухим голосом.

— Серьезные вести?

— Серьезные вести!

Во время репетиции я его предупреждал, что этот диалог удивительно похож на эстрадный скетч, но он счел мое возражение притянутым за волосы. Тем не менее прозвучал наш обмен репликами именно так, и я почувствовал, что запылал горячим румянцем.

— Какие же? — с чувством вопросил Укридж, и его пальцы сомкнулись на моем плече, будто челюсти нервной лошади.

— Ох! — вскрикнул я. — Твоя тетя!

— Моя тетя?

— Мне только что позвонили из ее дома, — продолжал я, входя в роль, — и сказали, что у нее рецидив. Состояние крайне серьезное. Тебя там ждут безотлагательно. Даже теперь может быть уже поздно.

— Воды! — сказал Укридж, пятясь и хватаясь за свой жилет, вернее, за мой жилет, который я по глупости забыл запереть. — Воды!

Сыграно это было прекрасно. Даже я — хотя все во мне восставало на то, как он мял и крутил мой лучший галстук, — не мог этого не признать. Полагаю, особую убедительность его игре придала многолетняя тренированность шататься под ударами Судьбы. Семейство Прайсов, казалось, было потрясено до самого своего основания. Воды в комнате не оказалось, но орда малолетних Прайсов немедленно умчалась на поиски таковой, а остальные члены семьи сомкнулись вокруг страдальца, исполненные сострадания и желания помочь.

— Моя тетя! Больна! — стонал Укридж.

— Не стоит так волноваться, старина, — произнес чей-то голос в дверях.

Таким издевательским и во всех отношениях неприятным был этот голос, что на мгновение я был готов поверить, будто он принадлежал чайке. Затем я обернулся и узрел молодого человека в голубом костюме из тонкой шерсти. Молодого человека, которого видел прежде. Это был миротворец, типчик, который успокоил и увел раздраженного типуса, которому Укридж был должен мизерные один фунт два шиллинга и три пенса.

— Не стоит так волноваться, — повторил молодой человек и посмотрел на Укриджа злопыхательски. Его появление вызвало сенсацию. Мистер Прайс, который мял плечо Укриджа с безмолвным сочувствием сильного мужчины, возвысился над вошедшим, насколько позволял его рост в пять футов и шесть дюймов.

— Мистер Финч, — сказал он, — могу ли я узнать, что вы делаете в моем доме?

— Ладно, ладно…

— Мне кажется, я сказал вам…

— Ладно, ладно, — повторил Эрни Финч, который, видимо, был молодым человеком с характером. — Я просто пришел, чтобы разоблачить самозванца.

— Самозванца!

— Вот его! — сказал молодой мистер Финч, уставляя презрительный перст на Укриджа.

По-моему, Укридж собирался заговорить, но вдруг передумал. Ну, а я тихонько ретировался из центра событий и постарался оставаться настолько незаметным, насколько позволяла спинка пунцового плюшевого дивана. Мне хотелось полностью отъединиться от происходящего.

— Эрни Финч, — сказала миссис Прайс, грозно набычившись, — что это значит?

Общая враждебность атмосферы словно бы ни на йоту не обескуражила молодого человека. Он покрутил свои усики и улыбнулся ледяной улыбкой.

— Это значит, — сказал он, пошарив в кармане и доставая какой-то конверт, — что у этой вот личности никакой тети нет. А если есть, то она не мисс Джулия Укридж, прославленная и богатая писательница. У меня с самого начала были кое-какие подозрения насчет этого джентльмена, могу вам сразу сказать, и с тех пор, как он появился в этом доме, я наводил о нем справки. Для начала я написал его тете — то есть даме, которую он называет своей тетей, — будто я старый школьный друг ее племянника и хотел бы узнать его адрес. И вот ее ответ — можете прочесть сами, если хотите: «Мисс Укридж получила письмо мистера Финча и в ответ указывает, что у нее никакого племянника нет». Никакого племянника! Достаточно ясно, правда?

Он поднял ладонь, предотвращая высказывания.

— И еще одно, — продолжал он, — авто, в котором он разъезжает. Оно и не его вовсе. Оно принадлежит человеку по фамилии Филлимор. Я записал номер и навел справки. А фамилия этой личности и не Укридж вовсе. А Смоллуид. Он нищий самозванец, который водил вас всех за носы, едва переступил порог этого дома; и если вы выдадите за него Мейбл, то совершите самую большую глупость в своей жизни.

Наступила зловещая тишина. Прайсы смотрели на Прайсов в немом обалдении.

— Я тебе не верю, — наконец сказал хозяин дома без всякой, впрочем, уверенности.

— В таком случае, — возразил Эрни Финч, — вы, может быть, поверите вот этому джентльмену. Входите, мистер Гриндли.

Бородатый, осюртученный и неописуемо грозный, в комнату широким шагом вошел Кредитор.

— Скажите им, — попросил Эрни Финч.

Кредитор не заставил просить себя дважды. Он пригвоздил Укриджа сверкающим взглядом, а его грудь вздымалась от с трудом сдерживаемых чувств.

— Прошу прощения, что вторгаюсь в круг семьи в воскресный вечер, — сказал он, — но от этого молодого человека я узнал, что могу найти тут мистера Смоллуида, и потому отправился сюда. Я более трех лет разыскивал его повсюду по вопросу об одном фунте двух шиллингах и трех пенсах за поставленный товар.

— Он должен вам деньги? — в растерянности промямлил мистер Прайс.

— Он мне не уплатил, — ответил кредитор с абсолютной точностью.

— Это правда? — спросил мистер Прайс, обернувшись к Укриджу.

Укридж в самом начале поднялся на ноги и, казалось, прикидывал, возможно или нет выскользнуть из комнаты незаметно. Этот вопрос его остановил, и на его губах заиграла слабая улыбка.

— Ну-у, — сказал Укридж.

На этом глава семьи свой допрос прекратил. По-видимому, он сделал все необходимые выводы. Он взвесил улики и принял решение. Глаза его метнули молнию. Он поднял руку и указал на дверь.

— Покиньте мой дом! — загремел он.

— Ладненько, — сказал Укридж кротко.

— И больше никогда не переступайте его порога.

— Ладненько! — сказал Укридж.

Мистер Прайс обернулся к своей дочери.

— Мейбл, — сказал он, — твоя помолвка расторгнута. Расторгнута, ты понимаешь? Запрещаю тебе впредь видеться с этим пройдохой. Ты меня слышишь?

— Да ладно, пап, — сказала мисс Прайс, открыв рот в первый и последний раз. Характер у нее, казалось, был ровный и покладистый. Мне почудилось, что я перехватил не слишком недовольный взгляд на его пути к Эрни Финчу.

— А теперь, сэр, — вскричал мистер Прайс, — уходите!

— Ладненько, — сказал Укридж.

Но тут Кредитор внес в происходящее деловую ноту.

— А как насчет, — осведомился он, — моих одного фунта двух шиллингов и трех пенсов?

На момент могло показаться, что возникли некоторые затруднения. Но Укридж, неизменно находчивый, тут же отыскал выход.

— Старичок, у тебя при себе не найдется одного фунта двух шиллингов и трех пенсов? — обратился он ко мне.

И они у меня нашлись, спасибо моему вечному невезению.

Мы пошли рядом по Пибоди-роуд. Укридж уже полностью оправился от мимолетной растерянности.

— Вот тебе и доказательство, малышок, — провозгласил он ликующе, — что никогда не следует отчаиваться. Как ни черна перспектива, старый конь, никогда ни в коем случае не отчаивайся. Сработал ли бы этот мой план или нет, решить невозможно. Но вместо этой всей канители с хитрым притворством, против которой я всегда возражаю, мы получили милый бесхлопотный выход из положения, палец о палец не ударив. — На несколько секунд он предался приятным мыслям. — Мне и в голову не приходило, — продолжал он, — что настанет время, когда Эрни Финч вызовет у меня прилив самых добрых чувств, но, провалиться мне, малышок, будь он сейчас здесь, я бы его расцеловал. Прижал бы его к своей груди, черт подери!

Он вновь погрузился в размышления.

— Поразительно, старый конь, — сказал он затем, — как все само собой складывается. Сколько раз я почти совсем был готов уплатить этому прыщу Гриндли его деньги для того лишь, чтобы избавиться от его назойливых выскакиваний в самые неподходящие минуты, но всякий раз меня словно что-то останавливало. Не могу тебе объяснить, что именно. Какое-то чувство. Будто твой ангел-хранитель руководит тобой у тебя за плечом. Кошки-мышки, только подумай, что было бы со мной теперь, поддайся я этому импульсу. Именно появление Гриндли перевесило чашу весов. Черт побери, Корки, мой мальчик, это счастливейший день в моей жизни.

— Он мог быть и счастливейшим в моей, — грубо проворчал я, — если бы я верил, что когда-нибудь снова увижу эти один фунт два шиллинга и три пенса.

— Малышок, малышок! — запротестовал Укридж. — Это не слова друга. Не омрачай мига чистейшей радости. И не беспокойся. Ты получишь назад свои деньги. Сторицей!

— А когда?

— В один прекрасный день, — бодро ответил Укридж. — В один прекрасный день.

Длинная рука Чокнутого Коута

Обладая состоянием достаточно солидным, чтобы смягчать удары, которые отвешивает жизнь, некоторые мужчины и с течением лет остаются на удивление схожими с мальчиками, которыми когда-то были. В моем школьном отделении имелся отрок по фамилии Коут. Д. Г. Коут. Более известный как Чокнутый из-за нелепых и глупых суеверий, которыми руководствовался в каждом своем поступке. Мальчики — народ трезвый, практичный и не слишком терпимый к точке зрения того, кто отказывается пойти тихонько покурить позади гимнастического зала не из нравственных убеждений (таковые, к его чести, он презрел бы), но потому лишь, что утром видел сороку. А именно так поступил Д. Г. Коут, и вот тогда-то я впервые услышал, как его назвали Чокнутым.

Но, раз данное, прозвище это прочно к нему прилипло. Причем вопреки тому — поскольку на половине первой сигареты нас застукал и физически образумил мускулистый директор школы, — что эта его сорока как будто показала себя птицей очень осведомленной. Пять счастливых лет, пока мы не разъехались по нашим разным университетам, я Коута иначе как Чокнутым не называл, и как Чокнутого я приветствовал его, когда мы в один прекрасный день повстречались в Сандауне почти сразу после финиша трехчасового заезда.

— Удачно поставил? — поинтересовался я, когда мы поздоровались.

— Просвистал, — ответил Чокнутый пригашенным, но не страдальческим тоном плутократа, который может себе это позволить. — Поставил десятку на Моего Камердинера.

— На Моего Камердинера! — вскричал я, потрясенный такой необъяснимой поддержкой одра, который уже на разминке продемонстрировал внушительные симптомы летаргии и апатии, не говоря уж про склонность спотыкаться о собственные ноги. — Что на тебя нашло?

— Да, пожалуй, у него никаких шансов не было, — согласился Коут, — но неделю назад Спенсер, мой камердинер, сломал ногу, и я счел это указанием.

И тут я понял, что, вопреки усам и добавочному весу, он остался прежним Чокнутым моих школьных лет.

— Ты всегда ставишь на лошадей по этому принципу? — осведомился я.

— Ну, ты не поверишь, как часто он срабатывает! В тот день, когда мою тетку заперли в фешенебельном приюте для умалишенных, я выиграл пятьсот фунтов, поставив на Безумную Джейн в розыгрыше юбилейного кубка. Сигарету?

— Спасибо.

— Боже мой!

— Что случилось?

— Мой карман обчистили, — пробормотал Чокнутый Коут, извлекая из него дрожащую руку. — У меня в бумажнике было без малого пятьсот фунтов, и он исчез!

В следующую секунду я с изумлением заметил на его лице слабую улыбку покорности судьбе.

— Итого два, — прошептал он как бы самому себе.

— Два — чего?

— Два несчастья. Они обязательно выпадают тройками. И когда случается какая-нибудь пакость, я всегда стискиваю зубы перед следующими двумя. Ну, во всяком случае, теперь, слава Богу, осталось только одно.

— Ну, а первое?

— Я же сказал тебе, что Спенсер, мой камердинер, сломал ногу.

— Но по-моему, оно должно числиться в трех несчастьях Спенсера. Так при чем тут ты?

— Ну, дорогой мой, без Спенсера мне приходится очень скверно. От болвана, которого прислало мне взамен агентство, толку никакого. Ты только погляди! — Он выставил элегантную ногу. — По-твоему, это можно назвать складкой?

С учетом мешковатости моих собственных брючин, я бы назвал эту складку идеальной, но его она словно бы совершенно не устраивала, и потому мне пришлось посоветовать ему покрепче стиснуть зубы и терпеть, как подобает мужчине, а вскоре прозвонил колокол, возвещая заезд три тридцать, и мы расстались.

— Да, кстати, — сказал Чокнутый в последнюю секунду, — ты будешь на обеде выпускников-рикинианцев на следующей неделе?

— Да, буду. И Укридж тоже.

— Укридж? Боже мой, я не видел старину Укриджа уж не знаю сколько лет!

— Ну, он там будет. И, думается, займет у тебя малую толику на краткий срок. Так что ты обретешь свое третье несчастье.

Решение Укриджа присутствовать на ежегодном обеде выпускников школы, в которой мы с ним (так сказать) учились, явилось для меня неожиданностью: пусть обед, предположительно, будет превосходно приготовленным и насыщающим, однако билеты стоили полсоверена с головы, причем участникам полагалось быть в вечерних костюмах. А Укридж, хотя иногда располагал десятью шиллингами, заложив фрак, а иногда располагал фраком, взяв его напрокат за десять шиллингов, тем и другим одновременно располагал крайне редко. Тем не менее он сдержал слово и вечером перед банкетом появился у меня для предварительного подкрепления, одетый безупречно и готовый для пиршества.

Быть может, нетактично, но я спросил, какой именно банк он ограбил.

— По-моему, на той неделе ты мне говорил, что с деньгами у тебя туго, — добавил я.

— Было туже, чем эти инфернальные брюки. Ни в коем случае не покупай готовую одежду, Корки, мой мальчик. Она никогда не бывает впору. Но теперь все это позади. Я прошел поворот, старичок. В прошлую субботу в Сандауне мы собрали неслыханный урожай.

— Мы?

— Фирма. Я же тебе говорил, что вошел пассивным компаньоном в дело одного букмекера.

— Господи Боже ты мой! Или ты хочешь сказать, что оно приносит доход?

— Приносит доход? Мой дорогой старый малышок, да как оно может не приносить дохода? Я же тебе сразу сказал, что это золотое дно. Богатство светит мне в глазные яблоки. Позавчера я купил дюжину рубашек. Так что сам видишь.

— И сколько ты заработал?

— В некоторых отношениях, — сентиментально вздохнул Укридж, — я сожалею об этом благосостоянии. Ведь прошлые беззаботные безденежные деньки были не так уж плохи, а, Корки, старичок? Жизнь тогда казалась забористой, стремительной, яркой, интересной. И не следует забывать об опасностях богатства, которое может расслабить и изнежить человека. Впрочем, оно имеет свои положительные стороны. Да, в целом я не жалею, что разбогател.

— И сколько же ты заработал? — снова осведомился я. На этот раз с уважением. Тот факт, что Укридж купил шесть рубашек вместо того, чтобы похищать мои, указывал на финансовое благополучие по меньшей мере графа Монте-Кристо.

— Пятнадцать фунтов, — сказал Укридж. — Пятнадцать золотых соверенов, мой мальчик! И всего за одну неделю скачек! Не забывай, скачки устраиваются круглый год. Из месяца в месяц, из недели в неделю мы будем расширяться, мы будем разворачиваться, мы будем развиваться. Было бы уместно, старичок, шепнуть словечко-другое ребятишкам на этом сборище, рекомендуя им наши услуги. Айзек О’Брайен — так называется наша фирма, Блю-стрит, три, Сент-Джеймс. Телеграфный адрес: «Айкоби, Лондон». Наш представитель присутствует на всех сколько-нибудь значимых скачках. Но про мою связь с фирмой не упоминай. Не хочу, чтобы она получила огласку, так как это может неблагоприятно сказаться на моем положении в обществе. А теперь, малышок, если мы не хотим опоздать на эту оргию, возьмем ноги в руки.

Укридж, как я где-то уже объяснил, покинул школу не с развернутыми знаменами. Попросту его исключили за то, что он вечером тайно отправился на деревенскую ярмарку, и только после нескольких лет холодного игнорирования его допустили в нравственно чистое братство выпускников.

Тем не менее в смысле патриотизма он никому не уступал.

Пока мы ехали в ресторан, где предстоял обед, он со все большим чувством упоминал милую старушку-школу, а к тому времени, когда обед подошел к концу и начались спичи, он впал в настроение, толкающее людей проливать умиленные слезы и приглашать на длительные совместные прогулки тех, при виде кого в более спокойные моменты они укрылись бы за ближайшим углом. Укридж переходил от стола к столу с большой сигарой во рту, тут обмениваясь воспоминаниями, а там рекомендуя однокашникам, достигшим видного положения в церковных кругах, делать свои ставки только у Айзека О’Брайена, Блю-стрит, три, Сент-Джеймс. Солидная, надежная фирма, телеграфный адрес «Айкоби, Лондон».

Спичи на таких обедах всегда начинаются длинной нашпигованной статистикой речью председателя, который, украдкой сверясь со своими заметками, сообщает о разнообразных успехах выпускников за прошедший год. И в данном случае он начал с упоминания, что А. Б. Боджер («Милый старина Боджер» — реплика Укриджа) был награжден Золотой Медалью Мутт-Спивиса за Геологические Изыскания в Оксфордском университете, что В. Г. Воджер получил сан помощника настоятеля Уэстчестерского собора («Так держать, Воджер, старый конь»), что в награду за строительство водопровода в Стреслау Дж. Дж. Своджер получил от правительства Руритании орден Серебряного Мастерка третьего класса (со скрещенными кирками).

— Кстати, — сказал председатель в заключение, — прежде чем умолкнуть, мне хотелось бы добавить еще кое-что. Выпускник Б. В. Лаурор выдвинул свою кандидатуру на выборах в парламент, каковые состоятся в Редбридже на следующей неделе. Если кто-нибудь из вас захочет отправиться туда и протянуть ему руку помощи, я знаю, он будет рад ей.

Председатель опустился на свой стул, и наделенный кожаными легкими распорядитель церемонии хрипло провозгласил у него за спиной:

— Милорд, мистер председатель и джентльмены, прошу тишины для мистера Г. К. Годжера, который предложит тост за здоровье гостей.

Г. К. Годжер воздвигся с целеустремленным выражением на лице, которое удается наблюдать только на лицах тех, кому слова предыдущего оратора напомнили историйку о двух ирландцах, и общество, насыщенное дорогостоящей пищей, располагается поудобнее, чтобы благодушно ему внимать.

Но только не Укридж. Он эмоционально взирал через стол на своего старого друга Лаурора. На подобных банкетах пирующих обычно рассаживают так, чтобы однокашники сидели за одним столом, а будущий член парламента от Редбриджа принадлежал к нашей когорте.

— Носач, старый конь, — вопросил Укридж, — это правда?

Красивый, но внушительный нос в свое время побудил маленьких товарищей его детских игр наградить будущего ч.п. этим ласковым псевдонимом. Одна из тех физических особенностей, изжить которую не удается и когда детство остается позади, однако мне, например, в голову бы не пришло обратиться к Б. В. Лаурору таким манером, поскольку, хотя он и был моим ровесником, годы придали ему вид необычайного достоинства. Укридж, однако, был выше подобных слабостей. Он проревел это оскорбительное словечко с таким алкогольным энтузиазмом, что заставил Г. К. Годжера споткнуться на смачном ирландском словечке и лишить свою историйку соли.

— Ш-ш! — сказал председатель, обращая укоризненный взгляд на наш стол.

— Ш-ш! — сказал Б. В. Лаурор, морща свое величавое лицо.

— Да, но правда ли это? — не отступал Укридж.

— Конечно, правда, — прошептал Лаурор. — Помолчи!

— В таком случае, черт подери, — завопил Укридж, — положись на меня, мой юный Носач. Я буду рядом с тобой. Я не пожалею никаких усилий, чтобы протолкнуть тебя. Можешь рассчитывать на…

— Право! Прошу вас! За тем столом, — сказал председатель, вставая, а Г. К. Годжер, который наконец добрался до ударной фразы, страдальчески умолк и начал пощипывать скатерть.

Укридж утих. Но предложение помощи не было минутной прихотью, которую забывают в объятиях ночного сна. Несколько утр спустя я был еще в постели, когда он ворвался в комнату, экипированный для путешествия до последней пуговицы и с потрепанным чемоданом в руке.

— Отбываю, малышок! Отбываю!

— Прекрасно, — сказал я. — Прощай.

— Корки, мой мальчик, — загремел Укридж, опускаясь на заскрипевшую кровать и отравляя воздух своим смердящим табаком. — Сегодня утром я счастлив. Взбодрен. А почему? А потому, что я поступаю альтруистически. Мы, занятые по горло деловые люди, Корки, слишком часто исключаем альтруизм из нашей жизни. Мы слишком склонны спрашивать: «А мне какая от этого польза?» И если при ближайшем рассмотрении никакой пользы для нас не обнаружится, тут же уклоняемся от участия. Вот почему эта затея делает меня таким инфернально счастливым. Невзирая на значительные расходы и неудобства, я сегодня отбываю в Редбридж, а что это даст лично мне? Ничего. Абсолютно ничего, мой мальчик, кроме чистого наслаждения от помощи старому школьному товарищу в трудную минуту. Если я сумею хоть как-то поспособствовать тому, чтобы юный Носач вышел победителем, это будет для меня достаточной наградой. Я внесу свою лепту, Корки, и, возможно, именно моя лепта перетянет чашу весов. Я поеду туда и буду говорить…

— Вот это наверняка.

— Я мало разбираюсь в политике, не спорю, но сумею поднатаскаться. Инвективы! Вот где зарыта собака. А инвективы как раз по моей части. Тут я мастак. Я знаю, что требуется. Валить на кандидата-соперника все, что можно и чего нельзя, не давая ему зацепки для иска за клевету. Так вот что мне надо от тебя, Корки, старый конь…

— О Небо, — простонал я при этих таких знакомых словах…

— …чуточку пополировать вот эту мою песню для избирателей. Я полночи прокорпел над ней, но вижу, местами она прихрамывает. А ты приведешь ее в порядок за полчаса. Отполировать ее, малышок, и без промедления отослать в отель «Бык», Редбридж еще до вечера. Возможно, благодаря ей Носач придет к финишу первым на полноса.

Он торопливо скатился с лестницы, и ни о каком сне больше не могло быть и речи. Я взял оставленный им лист и прочел запечатленные на нем стихи.

Они были исполнены наилучших намерений, но этим их достоинства и исчерпывались. Укридж не был поэтом, не то бы ему и в голову не пришло срифмовать «Лаурор» с «лавры рвал».

За завтраком у меня в уме сложилась довольно изящная строка, и почти одновременно там же возникла мысль, что Укридж прав и всем друзьям кандидата подобает сплотиться вокруг него, а потому все утро я потратил на сочинение новой баллады. Завершив свой опус к полудню, я адресовал его в отель «Бык» и отправился перекусить с тем чувством удовлетворения, которое, как указал Укридж, вознаграждает альтруистов. Перекусив, я прогуливался по Пиккадилли, наслаждаясь заключительной сигаретой, и тут столкнулся с Чокнутым Коутом.

На приветливом лице Коута огорчение мешалось с удовлетворенностью.

— Оно произошло, — сказал он.

— Оно?

— Третье несчастье. Я же тебе говорил, что так будет.

— И что случилось на этот раз? Спенсер сломал другую носу?

— Украли мой автомобиль.

Без сомнения, уместно было бы выразить сердечное сочувствие, но, с самых нежных лет имея дело с Чокнутым Коутом, я никогда не мог устоять перед соблазном принять небрежно шутливый тон. Он был до того непристойно богат, что не имел права на неприятности.

— Ну, что же, — сказал я, — без всякого труда купишь себе другой. Нынче «форды» не стоят почти ничего.

— Это был не «форд», — негодующе проблеял Чокнутый. — Это был новый с иголочки «винчестер-мерфи». Я заплатил за него полторы тысячи фунтов всего месяц назад, и вот он исчез.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Я не видел его в последний раз. Мой шофер подал его к моему подъезду сегодня утром и, вместо того чтобы остаться с ним, как полагается, пока я не спущусь, отправился за угол выпить чашечку кофе, то есть он так говорит! А когда вернулся, он исчез.

— Кофе?

— Автомобиль, осел ты эдакий! Автомобиль исчез. Его украли.

— Полагаю, ты сообщил в полицию?

— Я как раз на пути в Скотленд-Ярд. Только сейчас об этом подумал. А ты знаешь, как это делается? Со мной такое в первый раз.

— Ты сообщишь им номер авто, а они сообщат его полицейским участкам по всей стране, чтобы там были начеку.

— Ах, так! — сказал Чокнутый Коут, посветлев. — Звучит довольно многообещающе, э? То есть рано или поздно кто-нибудь да обязательно его заметит.

— Да, — сказал я. — Разумеется, вор начнет с того, что свинтит таблички с номерами и подменит их на поддельные.

— О Боже! Да неужели?

— А потом перекрасит авто в другой цвет.

— Как же так!

— Тем не менее полиция обычно в конце концов их отыскивает. Годы спустя они наткнутся на него в каком-нибудь заброшенном сарае, с кузовом всмятку и без мотора. Тогда они вернут его тебе и потребуют вознаграждения. Но ты должен хорошенько помолиться, чтобы его тебе так и не вернули. Вот тогда случившееся будет подлинным несчастьем. Если он вернется к тебе целый и невредимый через пару деньков, то несчастье не зачтется, и номер третий по-прежнему будет висеть над тобой. А кто знает, чем может обернуться третье несчастье? В известной степени, обращаясь в Скотленд-Ярд, ты искушаешь Провидение.

— Да, — сказал Чокнутый Коут с сомнением. — Но пожалуй, я все равно это сделаю, знаешь ли. То есть в конце-то концов «винчестер-мерфи» это «винчестер-мерфи» ценой в полторы тысячи фунтов, если ты понимаешь, о чем я, э?

И этим доказал, что суеверия — суевериями, но и в самом суеверном типусе может где-то таиться крупица наипрактичнейшего здравого смысла.

Собственно, я вовсе не собирался принимать хоть какое-то участие в дополнительных выборах в Редбриджском избирательном округе, ограничившись созданием трех строф хвалы по адресу Носача Лаурора и отправлением поздравительной телеграммы в случае его победы. Но два взаимодействующих момента заставили меня изменить решение. Во-первых, меня, рьяного молодого журналиста, осенило, что тут можно наскрести пару гиней за «Интересные заметки» («Как ведется современная избирательная борьба: юмор избирательных урн»), а во-вторых, тот факт, что со дня своего отъезда Укридж удружал меня нескончаемым потоком телеграмм, настолько завлекательных, что наконец они выбили искру.

Прилагаю образчики:

«Дело на мази. Вчера произнес три речи. Гимн избирателей — сенсация. Приезжай. Укридж».

«Носач неоспоримый фаворит. Вчера произнес четыре речи. Гимн избирателей на большой палец. Приезжай. Укридж».

«До победы рукой подать. Вчера говорил практически с утра и до ночи. Гимн избирателей сногсшибателен. Детишки воркуют его в своих кроватках. Приезжай. Укридж».

Пусть молодые авторы ответят, мог бы человек с единственным политическим песнопением на своем счету устоять перед этими приглашениями. Если не считать единственной песни для мюзик-холла («Мама, она щиплет меня за ляжку», которую испробовал Тим Симс, Застенчивый Комик, и тут же, повинуясь гласу народа, отказался от нее после первого исполнения), ни единое написанное мной слово не срывалось с человеческих уст. Естественно, я испытал прилив восторга, представив себе, как просвещенный электорат Редбриджа — или, во всяком случае, здравомыслящая его часть — тысячами глоток упоенно ревет эти возвышенные строки:

Враг коварный под Англию роет во мгле,

Но напрасны потуги его с этих пор,

Коль на гордом и славном ее корабле

У штурвала стоит ЛАУРОР.

Я не стал наводить справки, был ли я формально точен, отдав управление государственным кораблем человеку, который, вполне вероятно, на протяжении всего своего пребывания в парламенте будет хранить нерушимое молчание и кротко голосовать по указанию руководителя его фракции. Я знал только, что мне нравится, как звучит гимн, и хотел услышать его из уст электората. В добавок нельзя было упустить случай, который вряд ли представится еще раз, — полюбоваться, как Укридж ставит себя в дурацкое положение перед большой аудиторией.

И я поехал в Редбридж.

Первое, что я увидел, выйдя со станции, был очень большой плакат с выразительным лицом Носача Лаурора на нем и с надписью:

ЛАУРОР

ДЛЯ

РЕДБРИДЖА

Лучше и пожелать было нельзя, но непосредственно рядом (видимо, водворенная туда вражеской рукой) была карикатура на этот плакат даже еще больших размеров, подчеркивавшая выдающийся нос моего старого друга в манере, которая, на мой взгляд, выходила за рамки честных дебатов. Надпись гласила:

ХОТИТЕ ЛИ ВЫ, ЧТОБЫ ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЛО ВАС В ПАРЛАМЕНТЕ?

Будь я колеблющимся избирателем, то конечно же ответил бы категоричным «нет!», ибо в этом грубо удлиненном носу было нечто такое, что сразу же и бесповоротно выдавало все нежелательные качества, какими только может обладать член парламента. С одного взгляда становилось ясно, что по избрании он приложит все свои подлые усилия, чтобы сократить военный флот, обложить налогом продукты питания бедняков и нанести ряд сокрушительных ударов по самым основам семьи и родного очага.

Как будто этого было мало, в нескольких шагах оттуда почти через весь фасад соседнего дома протянулся плакат, который простыми прямолинейными черными буквами в фут высотой призывал:

ДОЛОЙ НОСАЧА — ЧЕЛОВЕКА-ХИМЕРУ!

Я был не в силах постичь, как мой бедный старый современник, проведя неделю среди этих постоянных поношений своей внешности, еще мог смотреть себе в лицо, когда брился по утрам. О чем я и сказал Укриджу, который встретил меня на пристанционной площади в роскошном автомобиле.

— А, это пустяки! — просипел Укридж. При первом же его слове я заметил, что со времени нашей последней встречи его голосовые связки явно работали внеурочно. — Обычное «ты мне, я тебе» избирательных кампаний. Когда мы свернем за следующий угол, ты увидишь плакат, который мы вывесили, чтобы пощекотать противника. Самое оно.

Я увидел. Бесспорно, самое оно. Едва его разглядев, пока мы катили мимо, я почувствовал, что редбриджские избиратели оказались в необыкновенно тяжелом положении, поскольку им приходилось выбирать между Носачом, представленным на улице, которую мы только что оставили позади, и этим представшим передо мной ужасом. Мистер Герберт Гакстейбл, кандидат оппозиции, казалось, был наделен ушами не менее щедро, чем его противник носом, и художник не упустил эту черту из виду. Да, исключая злобное узкое лицо с близко посаженными глазками и ртом убийцы, мистер Гакстейбл, казалось, состоял исключительно из ушей. Они ниспадали и хлопали вокруг него, как ковровые саквояжи, и, пораженный ужасом, я отвел взгляд.

— Ты хочешь сказать, что подобное ДОЗВОЛЯЕТСЯ? — спросил я недоверчиво.

— Мой милый старый конь, именно этого от тебя ждут. Пустая формальность. Противная сторона будет разочарована и почувствует себя неловко, если ты воздержишься.

— А как они узнали, что Лаурора прозвали Носачом? — поинтересовался я, так как это поставило меня в тупик. Конечно, в определенном смысле казалось, что никак иначе его не назовешь, но такое объяснение меня не устроило.

— Это, — признал Укридж, — в основном моя вина. Когда я впервые обратился к бесчисленной толпе, меня несколько занесло и я назвал старикана его прозвищем. Естественно, оппозиция тут же его подхватила. Носач некоторое время был немножко недоволен.

— Да, я могу понять почему.

— Но теперь все это позади, — бодро сказал Укридж. — Нас водой не разольешь. Он во всем на меня полагается. Вчера он мне прямо сказал, что если он победит, то будет обязан этому в первую очередь моей помощи. Дело в том, малышок, что я пришелся по вкусу многоголовой гидре. Толпе словно бы нравится слушать, как я говорю.

— Любят посмеяться, а?

— Ну-ну, малышок! — попенял Укридж. — Избегай этого тона. Пока ты здесь, ты должен укрощать свой дух пустого острословия. Дело ведь чертовски серьезное, Корки, мой мальчик. И чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Если ты приехал сюда, чтобы насмешками…

— Я приехал послушать, как поют мой избирательный гимн. А когда они его поют?

— Да практически все время. Непрерывно, мог бы ты сказать.

— В ванных?

— В большинстве здешние избиратели ванн не принимают. Ты в этом убедишься, когда мы приедем в Бисквитный Ряд.

— А что такое Бисквитный Ряд?

— Квартал, где живут типчики, которые работают на бисквитной фабрике Финча и Уэймена, малышок. Это, — внушительно произнес Укридж, — зыбкая часть города. Повсюду кроме все ясно и четко: либо они твердо стоят за Носача, либо помешались на Гакстейбле, но бисквитные типчики колеблются. Вот почему мы должны агитировать их со всем тщанием.

— Так ты займешься агитацией?

— Мы займемся, — поправил меня Укридж.

— Только не я!

— Корки, — неумолимо сказал Укридж, — возьми себя в руки. Я затребовал тебя сюда главным образом для того, чтобы ты посодействовал мне в агитировании этих бисквитных прыщей. Где твой патриотизм, малышок? Ты разве не хочешь, чтобы старину Носача избрали в парламент? Так в чем дело? Мы должны напрячь все нервы. Мы должны подналечь на постромки. Твоей обязанностью будет целовать младенцев.

— Никаких инфернальных младенцев я целовать не буду.

— Будешь, старый конь, если не хочешь всю свою дальнейшую жизнь тщетно себя проклинать, когда бедный старый Носач провалится только из-за твоего слабодушия. Поразмысли, старичок! Обрети прозрение! Будь альтруистом! Быть может, именно твои усилия явятся решающим фактором в этой отчаянной скачке ноздря в ноздрю.

— Как это — ноздря в ноздрю? В своей телеграмме ты сообщил, что Носач — неоспоримый фаворит.

— Это все дурак-телеграфист. Подозреваю, он принадлежит к вражескому стану. Собственно говоря, строго между нами, все висит на волоске. Пустяк в ту или иную сторону может решить все дело.

— А ты почему не целуешь этих чертовых младенцев?

— Что-то во мне их пугает, малышок. Раза два я попробовал, но только лишился нескольких ценных избирателей, доведя их отпрысков до родимчика. Думаю, им не нравится мое пенсне. Но ты — о, ты! — сказал Укридж с тошнотворной льстивостью. — Ты прирожденный целователь младенцев. Когда я увидел тебя в первый раз, то сказал себе: «Вот идет прирожденный целователь младенцев». Как только я начал агитировать этих людей и понял, с чем столкнулся, я подумал про тебя: «Корки! — сказал я себе. — Нам требуется старичок Корки. Красивое лицо. И не просто красивое, но и доброе лицо». Они так к тебе и потянутся, малышок. Любой младенец доверится твоему лицу.

— Но послушай!

— И ведь это ненадолго. Всего пара улочек, и все. Так что шире плечи, малышок, и вперед, как подобает мужчине. Носач намерен приветствовать тебя великолепным банкетом в своем отеле сегодня вечером. Мне доподлинно известно, что будет шампанское. Думай об этом, и все пойдет, как по маслу.

Как-нибудь я выберу время, чтобы подробно рассмотреть проблему агитирования. Я считаю его наинепотребнейшей выдумкой. Дом англичанина — его крепость, и нельзя терпеть, чтобы, едва вы сняли пиджак и расположились спокойно выкурить трубочку, к вам врывались совершенно незнакомые люди, докучали вам своей гнусной лестью, своим нахальным любопытством касательно того, как вы намерены голосовать. И хотя я предпочитаю не распространяться о своем личном опыте в Бисквитном Ряду, но одно скажу: практически каждый обитатель этой трущобы, казалось, полностью разделял это мое мнение. Мне еще не доводилось сталкиваться с людьми, которые были бы настолько последовательно неприветливыми. Они смотрели на меня, насупив брови, они отвечали на мои прихрамывающие любезности односложным ворчанием, они выхватывали своих младенцев из моих рук и прятали вопящие чада в укромных уголках дома. В общем и целом весьма обескураживающая попытка, которая словно бы указывала, что по крайней мере в Бисквитном Ряду Носач Лаурор получит ноль голосов.

Укридж облил презрением эту мрачную теорию.

— Мой милый старый конь, — ликующе вскричал он, когда за нами захлопнулась дверь последнего дома и я сообщил ему свои выводы, — не обращай внимания. Просто у них манера такая. Они всех так встречают. У одного из прихвостней Гакстейбла из цилиндра сделали смятку в том самом доме, который мы только что покинули. Я считаю перспективу крайне обнадеживающей, малышок.

И так же, к моему удивлению, ее оценивал сам кандидат. Когда мы в этот вечер покончили с обедом и беседовали за сигарами, пока Укридж шумно почивал в покойном кресле, Носач Лаурор заговорил о своих шансах с хриплой уверенностью.

— И, как ни странно, — сказал Носач, подтверждая то, что до этой минуты я считал пустым укриджским хвастовством, — если я выиграю выборы, то больше всего буду обязан этим старине Укриджу. Пожалуй, в своих речах он опасно балансирует на грани клеветы, но, бесспорно, у него есть дар заручаться симпатиями аудитории. За неделю он сумел стать видной фигурой в Редбридже. Должен сказать, иногда я чуть нервничаю из-за этой его популярности. Я знаю, как он непредсказуем, и, если он окажется в центре какого-нибудь скандала, это будет означать неминуемое поражение.

— То есть как — скандала?

— Иногда меня посещают жуткие видения, — сказал Носач Лаурор с легкой дрожью. — Внезапно в зале встает какой-нибудь его кредитор и обличает его в том, что он не заплатил за брюки или за еще что-либо.

Он пугливо посмотрел на спящего.

— Если он и дальше будет носить этот костюм, можешь ничего не опасаться, — сказал я, проливая бальзам на его душу, — потому что его он слямзил у меня. Я долго недоумевал, почему пиджак выглядит таким знакомым.

— Ну, как бы то ни было, — сказал Носач с упрямым оптимизмом, — я полагаю, что, если бы что-то такое могло случиться, оно уже случилось бы. Он всю неделю выступал на собраниях, и все шло гладко. Я намерен позволить ему открыть бал на нашем заключительном митинге завтра вечером. Он умеет подогреть аудиторию. Ты, конечно, придешь?

— Если я могу увидеть, как Укридж подогревает аудиторию, меня ничто не удержит.

— Я позабочусь, чтобы тебя посадили на эстраде. Это самое большое наше собрание. Выборы послезавтра, и это наш последний шанс привлечь колеблющихся на нашу сторону.

— А я и не знал, что колеблющиеся приходят на такие митинги. Я думал, что аудитория там состоит сплошь из сторонников ораторов.

— Возможно, так бывает в других избирательных округах, — мрачно сказал Носач, — но к Редбриджу это никак не относится.

Колоссальный митинг в поддержку кандидатуры Носача Лаурора был устроен в Зале Ассоциации Механиков, весьма популярном здании, ранящем взыскательные взоры. Сидя среди привилегированных особ на эстраде в ожидании начала, я ощущал смешанное благоухание пыли, одежд, апельсиновых корок, мела, дерева, штукатурки, помады и ассоциированных механиков — и постепенно приходил к выводу, что могу не выдержать богатства этих сочетаний. Я сменил свое место на другое, чтобы оказаться рядом с маленькой, но многообещающей дверкой, через которую в случае необходимости можно будет удалиться, не привлекая к себе внимания.

Полагаю, процедура избрания председателя подобных митингов так хорошо известна, что не требует подробного ее изложения здесь, но на случай, если кто-либо из моих читателей не знаком с механизмом политических машин, я упомяну, что избранник не должен быть моложе восьмидесяти пяти лет, причем предпочтение отдается страдающему аденоидами. Ради Носача Лаурора власть предержащие особенно постарались и избрали чемпиона в этом классе. Вдобавок к аденоидам высокородный маркиз Криклвудский держал во рту (или казалось, что держал) картофелину максимальных размеров и температуры, а ораторское искусство он несомненно постигал на курсах по переписке. Я разобрал его первую фразу — что он займет наше внимание не долее минуты, — но все следующие пятнадцать минут он оставался для меня недоступен. Я видел, что он продолжает говорить, так как его кадык пританцовывал, но о чем именно он говорил, было скрыто от меня завесой тайны. И вскоре, не в силах более противостоять безмолвному приглашению ближайшей ко мне дверки, я тихонько выбрался через нее и притворил ее за собой.

Правда, теперь я не мог видеть председателя, но в остальном мое положение не особенно улучшилось. Архитектурные эффекты зала не очень завораживали, однако тут и вовсе смотреть было не на что. Я оказался в коридоре с выложенным каменными плитами полом, стенами нездорового зеленого оттенка и лестницей в дальнем конце. Я как раз направился к ней, повинуясь мимолетному капризу любознательности, но тут послышались грузные шаги, в следующий миг замаячил шлем, под ним в порядке очередности возникли багровая физиономия, синий мундир и большие крепкие сапоги, а вместе они сложились в констебля, который прошествовал по коридору в моем направлении размеренной походкой, словно совершая обход. На его лице мне почудилось выражение строгого неодобрения, которое, решил я, было вызвано тем, что я как раз закурил сигарету предположительно там, где курение не одобрялось. Я уронил сигарету и виновато наступил на нее каблуком — в чем не замедлил раскаяться, когда в следующее мгновение констебль извлек из глубины кармана собственную сигарету и попросил у меня спичку.

— На дежурстве курить не положено, — сказал он благодушно, — ну да пара затяжек ничему не повредит.

Тут я понял, что подмеченное мной выражение строгого неодобрения было лишь официальной маской, и согласился, что пара затяжек не повредит решительно ничему.

— Митинг начался? — осведомился констебль, дернув головой в сторону дверки.

— Да. Председатель обещал быть кратким, когда я вышел сюда.

— А! Ну, пусть разогреются, — сказал он загадочно. На несколько минут наступило благостное молчание, и аромат дешевой сигареты слился с другими запашками коридора.

Вскоре, однако, тишина была нарушена. Из невидимого зала донеслись еле слышные рукоплескания, а затем зазвучала музыка. Я вздрогнул. Слова были неразличимы, но в мужественном ритме ошибиться было нельзя.

Тум тумтити тумтити тумтити тум,

Тум тумтити тумтити тумтити тум,

Тум тумтити тумтити тумтити тум.

Тум тумтити тумТИТИ ТУМ.

Да! Несомненно! Я весь засиял скромной гордостью.

— Мое, — сказал я с вымученной небрежностью.

— А? — вопросил констебль, впавший в задумчивость.

— Да то, что они поют. Моя вещица. Мой Гимн Избирателей.

Мне показалось, что констебль посмотрел на меня как-то странно. Возможно, с восхищением, только оно больше смахивало на разочарование и неприязнь.

— Так вы за Лаурора? — сурово вопросил он.

— Да. Я написал гимн для его избирателей. Они как раз сейчас его поют.

— Я против него in toto[6] от корней до верхушки, — категорически сказал констебль. — Мне не нравятся его взгляды — крамола, вот что они такое. Чистейшая крамола.

Я не нашелся что сказать на это. Такое расхождение во мнениях было прискорбно, но что делать? В конце-то концов, почему политические разногласия должны были помешать тому, что выглядело зарождением чудесной дружбы? Оставить их без внимания, вот что подсказывала тактичность. Я попытался мягко вернуть разговор на менее спорную почву.

— Я в первый раз в Редбридже, — сообщил я непринужденно.

— А? — отозвался констебль, но, как я заметил, ни малейшего интереса не ощутил. Тремя быстрыми затяжками он докурил сигарету и растер ее подошвой. И в процессе этого им словно бы овладевало странное целенаправленное напряжение. Его глаза вареной рыбы как будто говорили, что время краткого отдыха осталось позади и пора вернуться к констебльским обязанностям.

— Здесь проход на эстраду, мистер? — спросил он, кивая шлемом на мою дверку.

Не знаю почему, но тут мной овладели дурные предчувствия.

— А что вам понадобилось на эстраде? — спросил я с опаской.

Теперь уже нельзя было более сомневаться в неприязни, которую он ко мне испытывал. Таким леденящим был его взгляд, что я робко попятился к дверке.

— Не ваше дело, — сказал он строго, — что мне понадобилось на эстраде. Но, если хотите знать, — продолжал он с той легкой нелогичностью, которая отличает великие умы, — так я собираюсь арестовать одного прохиндея.

Быть может, это было не слишком лестно для Укриджа, но почему-то я сразу же проникся уверенностью, что если на эстраде, где он сидит, кому-то грозит арест, то этот кто-то — он. За этой дверкой позади Носача сплотилось не меньше двадцати других его сторонников, но мне и в голову не пришло, что тяжелая длань закона и порядка намеревается опуститься на чье-то другое плечо. И мгновение спустя безошибочность моей интуиции получила неопровержимое подтверждение. Пение стихло, и звучный голос заполнил все пространство. Он заговорил, был прерван дружным хохотом, снова заговорил.

— Вот этого, — сказал констебль лаконично.

— Тут какая-то ошибка, — возразил я. — Это же мой друг, мистер Укридж.

— Как он по фамилии, я не знаю, и мне его фамилия ни к чему, — сурово сказал констебль. — Но если он верзила со стеклами на глазах, который проживает в «Быке», так он-то мне и требуется. Может, он и полон юмора, и находчивый оратор, — сказал констебль с горечью, когда новый взрыв веселого хохота приветствовал, видимо, еще один выпад против стороны, пользующейся его поддержкой, — только все равно придется ему пойти со мной в участок и объяснить, почему он ездит на украденном автомобиле, который объявлен в розыск.

У меня кровь застыла в жилах. И меня озарило.

— Автомобиль? — пролепетал я.

— Автомобиль, — сказал констебль.

— А заявление о краже автомобиля подал джентльмен по фамилии Коут? Ведь в таком случае…

— Я не…

— В таком случае произошла ошибка. Мистер Укридж близкий друг мистера Коута и…

— Я не знаю, чьей фамилии автомобиль, который украли, — вразумительно объяснил констебль. — Я только знаю, что он объявлен в розыск, а этот прохиндей на нем ездит.

Тут что-то твердое воткнулось в меня пониже спины, которой я прижимался к дверке. Тихонько просунув туда руку, я нащупал пальцами ключ. Блюститель порядка нагнулся поднять оброненный блокнот, а я тихонько повернул ключ и спрятал его в карман.

— Может, вы не против чуток посторониться и открыть доступ к этой двери? — сказал блюститель порядка, выпрямляясь, и произвел эксперимент над ручкой. — Да она заперта!

— Неужели? — сказал я. — Неужели?

— Как вы прошли через эту дверь, если она заперта?

— Она не была заперта, когда я прошел через нее.

Несколько секунд он смотрел на меня с тупым подозрением, затем властно постучал в дверку могучим согнутым пальцем.

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — донесся возмущенный шепот сквозь скважину.

— Никаких «Ш-ш-ш! Ш-ш-ш!», — с раздражением объявил констебль. — Откройте дверь, вот что. — И он заменил согнутый палец кулачищем в баранью ногу. Звук ударов разносился по коридору, как отдаленные раскаты грома.

— Ну, знаете ли! — запротестовал я. — Вы прерываете митинг.

— А я и хочу прервать митинг, — ответил этот сильный, но не молчаливый мужчина, бросая холодный взгляд через плечо. И миг спустя, доказывая, что его дела не отстают от слов, он попятился шага на два, поднял огромную весомую ступню и пнул. Строитель Зала Ассоциации Механиков позаботился о пристойной прочности всех компонентов своего детища, но он и подумать не мог, что возникнет ситуация, когда его дверям придется противостоять ступне блюстителя порядка. Менее сокрушительный удар замок еще выдержал бы, но против подобного он оказался бессилен. С резким звуком, подобным крику человека, выражающего официальный протест, дверка поддалась. Она распахнулась, открыв панораму изумленных лиц за ней. Не знаю, достиг ли этот шум ушей тех, кто заполнил зал, но он произвел несомненное впечатление на небольшую привилегированную группу, занимавшую эстраду. Я успел увидеть фигуры, спешащие к месту нарушения спокойствия, председателя, разинувшего рот, как испуганная овца, нахмурившегося Укриджа, но тут все заслонила спина констебля, зашагавшего вперед через обломки.

Миг спустя сомнения в живейшем интересе зала уже быть не могло. Из всех углов неслись крики, и, выскочив на эстраду, я увидел, что рука Закона уже опустилась. Она сжимала плечо Укриджа могучей хваткой на глазах всех присутствующих.

Прежде чем шум и крики достигли своего апогея, выдалась секунда, когда у констебля еще был шанс, что его услышат. И он умело им воспользовался. Откинул голову и взревел, словно давая показания перед глухим судьей:

— Он… совершил кра-жу ав-то-мо-биля! Я ар-рестую его за кра-жу чу-жо-го-мо-би-ля! — провозгласил он с такой звучностью, что его услышали все. А затем с ловкостью человека, набившего руку в искусстве извлекать нарушителей закона из гущи их друзей, он исчез, и Укридж исчез вместе с ним.

Последовала долгая минута потрясенного изумления. Ничего сколько-нибудь подобного еще не случалось на политических собраниях и митингах в Редбридже, и собравшиеся находились в растерянности, видимо не зная, что теперь делать. Первым, к кому вернулась способность мыслить, был мрачный замухрышка в третьем ряду, который критическими возгласами привлек к себе внимание еще во время речи председателя. Теперь он вскочил со своего стула и влез на него.

— Люди Редбриджа! — закричал он.

— Сядь! — автоматически взревел зал.

— Люди Редбриджа, — повторил замухрышка голосом, совершенно не соответствовавшим его малому росту, — хотите ли вы довериться… собираетесь ли вы поддержать… намерены ли вы передать свои дела в руки того, кто поручает ПРЕСТУПНИКАМ…

— Сядь! — порекомендовало множество голосов, но немало других вопили: «Валяй, валяй!»

— …кто поручает ПРЕСТУПНИКАМ выступать с речами со своей трибуны? Люди Редбриджа, я…

Тут кто-то ухватил замухрышку за ворот и стащил на пол. Кто-то еще ударил хватателя воротника зонтиком по голове. Кто-то третий переломил зонтик и поразил его владельца в нос. После этого, можно сказать, боевые действия охватили весь зал. Каждый словно бы дрался со всеми остальными, а в задних рядах группа серьезных мыслителей, в которых я как будто узнал обитателей Бисквитного Ряда, начала четвертовать стулья и метать их останки куда глаза глядят. И когда толпа ринулась к эстраде, митинг окончательно завершился. Председатель возглавил паническое бегство к моей дверке с быстротой, делающей честь человеку его лет, а за ним по пятам устремились привилегированные особы. Я оказался где-то в середине процессии, отстав от лидеров, но показывая хорошую скорость. Последнее, что я увидел в завершение колоссального митинга в поддержку кандидатуры Носача Лаурора, было разом осунувшееся страдальческое лицо Носача, когда он ушиб колено о перевернутый стол в своем стремлении достичь выхода тремя широкими шагами.

Следующее утро занялось светлое и ясное, и пока мы мчались назад в Лондон, солнце ласково улыбалось нам в окно нашего купе третьего класса. Но оно не вызвало ответной улыбки на лице Укриджа. Он сидел в своем углу, грозно хмурясь на проносящиеся за окном зеленые луга. Казалось, он нисколько не радовался тому, что его тюремная жизнь закончилась, и он не принес мне благодарности за быстроту и сообразительность, с какой я добился его освобождения.

Указанное освобождение обеспечила пятишиллинговая телеграмма Чокнутому Коуту. Вскоре после завтрака Укридж пришел в мой отель вольным человеком и сообщил, что Чокнутый протелеграфировал редбриджской полиции инструкции отодвинуть засовы темницы. Но свободу Укридж считал мелочью в сравнении с нанесенными ему оскорблениями. И теперь, сидя в поезде, он мыслил, мыслил.

Я не удивился, что едва поезд доставил нас на Паддингтонский вокзал, Укридж немедленно погрузился в такси и потребовал от шофера без промедления доставить его по адресу Чокнутого Коута.

Сам я, хотя из сострадания умолчал об этом, был всецело на стороне Коута. Если Укридж вздумал лямзить автомобили своих друзей без единого слова объяснения, то, на мой взгляд, проделывал он это на свой страх и риск. Я не понимал, как можно требовать от Чокнутого Коута, чтобы он телепатически узнал, что его исчезнувший «винчестер-мерфи» находится в руках старого школьного товарища. Однако Укридж, судя по его каменному взгляду и крепко сжатым губам, не говоря уж о том, что его воротничок спрыгнул с запонки, а он и не подумал водворить его на место, рассудил иначе. В такси он предавался мрачным раздумьям, а когда мы достигли места назначения и были препровождены в роскошную гостиную Чокнутого, он испустил один долгий глубокий вздох, как боксер, услышавший, что гонг возвестил начало первого раунда.

Чокнутый выпорхнул из смежной комнаты в пижаме и цветастом халате. Все говорило о том, что он из тех, кто поздно встает от сна.

— А, вот и ты! — сказал он радостно. — Послушай, старина, я жутко рад, что все в порядке.

— В порядке! — Укридж издал выстраданное фырканье. Его грудь надулась под макинтошем. — В порядке!

— Мне жутко жаль, что случилось такое неприятное недоразумение.

Укридж секунду не мог найти слов.

— Ты знаешь, что я провел ночь на мерзкой дощатой кровати?

— Да неужели? Подумать только!

— Ты знаешь, что сегодня утром меня умыли представители власти?

— Да не может быть!

— А ты говоришь: все в порядке!

Он явно достиг точки, с которой намеревался произнести длинную речь, рассчитанную на то, чтобы привести душу Чокнутого в отчаяние: он поднял стиснутый кулак, страстно им потряс и раза два сглотнул. Но прежде, чем он разразился сокрушительной филиппикой, которую, несомненно, стоило бы послушать, гостеприимный хозяин опередил его.

— Не вижу, как я могу быть в этом виноват, — вслух проблеял Чокнутый Коут то, что я думал про себя.

— Ты не видишь, как ты можешь быть виноват в этом! — прогремел Укридж.

— Послушай, старина, — сказал я, проливая масло на бушующие воды. — Мне не хотелось говорить этого раньше, поскольку ты как будто был не в настроении для такого разговора. Но что еще мог сделать бедный типус? Ты забрал его авто без слова объяснения…

— Что-о?

— …и он, естественно, подумал, что оно украдено, и по полицейским участкам было разослано указание задержать того, кто в нем окажется. Собственно, обратиться в полицию ему посоветовал я.

Укридж смотрел на Чокнутого тусклым взором.

— Без слова объяснения! — повторил он. — А как насчет моего письма, длинного тщательно написанного письма, которое я тебе послал со всеми объяснениями?

— Письма?

— Вот именно!

— Я никакого письма не получал.

Укридж рассмеялся злобным смехом.

— Думаешь сделать вид, что оно потерялось на почте, э? Натянуто, и очень натянуто. Я уверен, что письмо было отправлено. Я помню, как положил его в карман с этой целью. А теперь его там нет, а я не снимал этого костюма с тех пор, как уехал из Лондона. Сам посмотри. Вот все содержимое моего…

Его голос замер, и он уставился на конверт в своих пальцах. Наступило долгое молчание. Челюсть Укриджа медленно поехала вниз.

— Как, черт подери, это могло случиться? — пробормотал он.

Должен сказать, что Чокнутый Коут в эту трудную минуту проявил достойное великодушие, на которое я бы способен не был. Он только сочувственно кивнул.

— Вот и со мной всегда так, — сказал он. — Вечно забываю опускать письма. Ну, теперь все объяснилось, так выпьем, старина, и выкинем из головы.

Блеск в глазах Укриджа сказал, что это предложение ему по вкусу, но потрепанные остатки совести помешали ему тут же оставить эту тему вопреки настояниям гостеприимного хозяина.

— Но, провалиться мне, Чокнутый, старый конь, — забормотал он, — я… черт, не знаю, что и сказать… То есть…

Чокнутый Коут возился в буфете, подбирая ингредиенты для дружеской пирушки.

— Ни слова больше, старина, ни слова! — взмолился он. — Такое может случиться с каждым. И, правду сказать, мне это пошло на пользу. Обернулось чертовской удачей. Видишь ли, послужило своего рода знамением. В третьем заезде в Кемптон-парке на следующий день после пропажи авто участвовал Украденный Товар, абсолютный аутсайдер, и почему-то мне показалось, что все произошло не зря. Я поставил тридцать фунтов при ставке двадцать пять к одному. Все, кто стоял вокруг, покатились со смеху, когда увидели, что я ставлю на этого бедного запального с виду одра, и, черт подери, он пришел к финишу первым, ну просто играючи! А я выиграл солидненькую сумму!

Мы наперебой поздравили его с этим счастливым концом. А Укридж так с особым восторгом.

— Да, — сказал Чокнутый Коут, — я выиграл семьсот пятьдесят фунтов. Как пальцами щелкнул! Ставку я сделал у этого нового типчика, про которого ты мне говорил на нашем банкете, старина, — у этого типуса Айзека. Это его совсем разорило, так что ему пришлось закрыть лавочку. И пока он уплатил мне только шестьсот фунтов, но он говорит, что у него есть какой-то там пассивный компаньон, который, наверное, сумеет выплатить остаток.

Конец Боевого Билсона

«Королевский театр» в Лланиндино находится посреди главной магистрали этого отталкивающего городишки, а прямо напротив его грязного главного входа расположился фонарный столб. Под этим фонарным столбом, когда я его увидел, стоял мужчина. Крупный мужчина, и, судя по его внешнему виду, он совсем недавно подвергся тяжкому испытанию. Его персону припудрила пыль, и он лишился головного убора. На приближающийся звук моих шагов он обернулся, и свет фонаря озарил знакомые черты моего старого друга Стэнли Фиверстоунхо Укриджа.

— О, черт! — вскричал я. — Что ты тут делаешь?

Нет, галлюцинацией он быть не мог. Передо мной стоял он сам во плоти. Но что понадобилось Укриджу, вольной птице, в Лланиндино? Тут мое воображение поперхнулось. Расположенное, как дает понять его название, в Уэльсе, это мрачное, мерзкое, разлохмаченное местечко населено мрачными зловещими детинами с подозрительными бегающими глазками и трехдневной щетиной. После всего лишь сорокаминутного пребывания в нем я успел прийти к убеждению, что оказаться там иначе, как по принуждению, невозможно.

Укридж уставился на меня, недоуменно разинув рот.

— Корки, старый конь! — сказал он. — Провалиться мне, если это не самое поразительное событие в истории мира. Последний типус, кого я ждал здесь увидеть.

— Могу только повторить: что-нибудь случилось? — сказал я, подразумевая его непрезентабельный вид.

— Случилось? Еще как случилось! — фыркнул Укридж, и изумление от неожиданной встречи сменилось праведным негодованием. — Они выбросили меня вон!

— Выбросили вон? Тебя? Кто? Откуда?

— Да из этого инфернального театра, малышок. После того, как взяли мои деньги, черт подери! То есть я прошел на протырку, но важен принцип. Корки, мой мальчик, даже не пытайся искать в этом мире справедливости, потому что под высоким сводом небес ее нет и в помине. Я просто вышел подышать в первом антракте, а когда вернулся, увидел, что мое кресло занял какой-то дьявол в человеческом облике. И только потому, что я стал стаскивать типчика с моего законного места за уши, десяток наемных убийц накинулся на меня и вышвырнул вон. Меня, ты только подумай! Пострадавшего! Провалиться мне, — сказал он с жаром и жаждуще посмотрел на закрытую дверь. — Черт подери, если я это так оставлю…

— Я бы оставил, — перебил я умиротворяюще. — В конце-то концов, какое это имеет значение? Время от времени подобного не избежать. Практичный человек со смехом оставляет без внимания…

— Да, но…

— Пойдем выпьем?

Это приглашение заставило его поколебаться. Пламя битвы в его глазах угасло. Он на миг задумался.

— И ты бы не засадил кирпичом в окно? — осведомился он в сомнении.

— Ни в коем случае!

— Пожалуй, ты прав.

Он взял меня под руку, и мы перешли через дорогу, направляясь к призывно манящим и бодрящим огням пивной. Кризис завершился.

— Корки, — сказал Укридж несколько минут спустя, предусмотрительно поставив свою кружку на стойку, чтобы под воздействием необоримых эмоций не расплескать ее содержимое. — Я не могу, нет, я просто не могу поверить в тот поразительный факт, что ты оказался в этом препаршивейшем городишке.

Я объяснил ситуацию. Мое присутствие в Лланиндино объяснялось тем, что газета, которая иногда пользовалась моими услугами, поручила мне в качестве специального корреспондента сочинить обстоятельный и интеллектуальный отчет (что было совершенно не по зубам их тамошнему корреспонденту) о деяниях некого Эвана Джонса, последнего из проповедников-евангелистов, которые время от времени вызывают очередные бури в сердцах уэльских шахтеров. Его завершающее и самое многочисленное собрание должно было состояться в одиннадцать часов на следующий день.

— Но что здесь делаешь ты?

— Что здесь делаю я? — сказал Укридж. — Кто — я? Да где же еще мог бы я быть? Или ты не слышал?

— Слышал что?

— Разве ты не видел афиш?

— Каких афиш? Я приехал только час назад.

— Мой милый старый конь! Тогда понятно, почему ты не в курсе здешних дел. — Он осушил свою кружку, удовлетворенно вздохнул и вывел меня на улицу. — Вот взгляни!

Он обращал мое внимание на напечатанную броскими красными и черными буквами афишу, которая украшала боковую стену салона головных уборов «Бонтон». Уличное освещение в Лланиндино оставляет желать лучшего, но я сумел прочесть:

ЗАЛ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ

Эксклюзивный десятираундовый бой

ЛЛОЙД ТОМАС

(Лланиндино)

против

БОЕВОГО БИЛСОНА

(Бермундси)

— Состоится завтра вечером, — сказал Укридж. — И не скрою от тебя, малышок, что ожидаю нажить на этом колоссальное состояние.

— Так ты все еще менеджер Боевого? — сказал я, удивленный таким безоговорочным упорствованием. — А мне казалось, что твои две прошлые попытки должны были тебя расхолодить.

— О, на этот раз он — сама готовность. Я побеседовал с ним по-отечески.

— И сколько он должен получить?

— Двадцать фунтов.

— Двадцать фунтов! Так откуда же возьмется колоссальное состояние? Ведь твоя доля десять фунтов.

— Нет, мой мальчик. Тебе не хватает моей дьявольской сметки. На этот раз никакого отношения к призу я не имею. Я организатор.

— Организатор?

— Ну, один из. Помнишь Айзека О’Брайена, букмекера, чьим партнером я был, пока этот олух, Чокнутый Коут, не обанкротил контору? Его настоящее имя Иззи Превин. Это дельце мы сварганили в равных долях. Иззи приехал неделю назад, снял зал, занялся афишами и всем прочим, а я прибыл с добрым старым Билсоном сегодня днем. Ему мы выдадим двадцать фунтов и еще двадцать фунтов — второму типчику, а остальную наличность мы с Иззи поделим по принципу пятьдесят на пятьдесят. Богатство, малышок! Вот что это такое. Богатство, не грезившееся никаким Монте-Кристо. Из-за этого типчика Джонса в городок съехалась уйма народу. Завтра зал битком набьют любители со всех окрестностей по пять шиллингов с головы: самые дешевые места два шиллинга шесть пенсов, стоячие — один шиллинг. Прибавь привилегию на продажу лимонада и жареной рыбы и получаешь прибыль, почти не имеющую параллелей в анналах коммерции. Да я был бы в убытке, если бы взамен меня пустили попастись на Монетном дворе с совком и мешком.

Я принес ему подходящие случаю поздравления.

— А как Боевой? — спросил я.

— Натренирован до последней унции. Приходи посмотреть его завтра утром.

— Утром не могу. Мне надо быть на собрании этого Джонса.

— А, да. Ну, так попозднее. Но только не позже трех, потому что тогда он будет отдыхать. Найдешь нас по адресу: номер семь, Карлеон-стрит. Спросишь дорогу к «Шляпе с перьями», а там сразу налево.

На следующий день, когда я отправился повидать мистера Билсона, мной владело странно возвышенное настроение. Мне впервые довелось присутствовать на подобном евангелическом собрании, и ощущение у меня было такое, будто я упивался шампанским под аккомпанемент очень громкого оркестра. Еще до того, как проповедник поднялся на кафедру, сама обстановка уже действовала опьяняюще, как ощущение пузырьков шампанского во рту. Ведь множество собравшихся, не успев занять свои места, затянули духовные гимны. И хотя у меня сложилось не слишком лестное мнение об обитателях Лланиндино, отрицать силу их голосовых связок не мог бы никто. В поющем уэльском голосе есть нечто не свойственное никаким другим поющим голосам — всепроникающая надрывность, которая пробирается вам прямо в подсознание и размешивает его телеграфным столбом. А сверх этого — еще и проповедь Эвана Джонса.

Мне почти сразу стало ясно, почему этот человек проносился по стране, как огонь. Он источал магнетизм, неотразимую истовость, и голос его был гласом пророка, вопиющего в пустыне. Его пылающие глаза словно пронизывали конкретно каждого из собравшихся там индивидов, и всякий раз, когда он умолкал, к небу, как дым плавильной печи, устремлялись причитания и пение. И когда, проговорив, как я с изумлением убедился, сверившись со своими часами, заметно больше часа, он умолк окончательно, я заморгал, как разбуженный лунатик, встряхнулся, убеждаясь, что нахожусь действительно там, а не где-нибудь еще, и ушел. И вот теперь, направляясь на поиски «Шляпы с пером», я, как уже упомянул, испытывал странный душевный подъем, смахивавший на экстаз, и шел не торопясь, словно в трансе, когда внезапный оглушительный гам заставил меня очнуться от моих дум, и я увидел вывеску «Шляпа с пером», подвешенную на здании через улицу.

Это был подозрительного вида притон в подозрительной части городка, и звуки, доносившиеся из его недр, отнюдь не проливали бальзам на душу миролюбивого прохожего. Там неистовствовали крики и звенело бьющееся стекло. Затем, пока я стоял, окаменев, дверь распахнулась, и из нее в заметной спешке появилась знакомая фигура. Мгновение спустя в двери показалась женщина.

Это была маленькая женщина, но в руках у нее была самая большая и самая устрашающая швабра, какие мне только доводилось видеть. При каждом взмахе со швабры сыпались капли грязной воды, и мужчина, с тревогой оглянувшись, поспешил продолжить свой путь.

— Привет, мистер Билсон, — сказал я, когда он проскакивал мимо.

Возможно, это была не самая подходящая минута, чтобы занять его непринужденной беседой. И он, не выразив ни малейшего намерения задержаться, скрылся за углом, а женщина, не жалея крылатых слов, победоносно взмахнула шваброй и вернулась в пивную. Я пошел дальше, и вскоре из бокового проулка опасливо выскользнула могучая фигура и зашагала в ногу со мной.

— Я вас сразу-то не узнал, мистер, — извинился мистер Билсон.

— Да, вы ведь как будто спешили, — заметил я.

— Р-ры! — сказал мистер Билсон и на минуту погрузился в задумчивое безмолвие.

— А кто такая, — осведомился я, возможно, не слишком тактично, — эта ваша почтенная приятельница?

Мистер Билсон немного смутился. На мой взгляд, совершенно напрасно. Даже герои имеют право ретироваться от швабры в руках разгневанной женщины.

— Выскочила из задней комнаты, — сказал он застенчиво. — И подняла шум, когда увидела, что я сделал. Ну, я и ушел. Женщине ведь не вмажешь, — рыцарственно оправдывался мистер Билсон.

— Ну, конечно, — согласился я. — Но в чем все-таки было дело?

— Я творил благо, — добродетельно сообщил мистер Билсон.

— Творили благо?

— Опрокидывал ихнее пиво.

— Чье пиво?

— Все ихнее пиво. Вошел туда и увидел, что грешники сидят и пьют пиво. Ну, я и поопрокидывал кружки. Все до единой. Обошел комнату и опрокинул все ихние кружки с пивом, одну за другой. У них, у бедных грешников, ну прямо глаза на лоб полезли, — сказал мистер Билсон и издал звук, в котором я подметил сходство с бездуховным смешком.

— Могу себе представить!

— А?

— Я говорю: полезли, об заклад побьюсь.

— Р-ры! — сказал мистер Билсон. Он нахмурился. — Пиво, — произнес он с суровым аскетизмом, — пить нехорошо. Грех — вот что такое пиво. Оно, как змей, укусит и ужалит, как аспид.

Эта ссылка на библейскую притчу заставила меня облизнуться. Много лет прочесывал я страну в поисках именно такого пива. Однако благоразумие помешало мне поделиться этой мыслью с моим собеседником. Он в дни нашего знакомства любил пропустить кружечку не меньше всякого другого-прочего и вдруг по непостижимой причине вроде бы проникся воинствующим пуританским отвращением к этому напитку. Я решил сменить тему и сказал:

— С нетерпением жду вашего боя сегодня вечером.

Он каменно посмотрел на меня:

— Моего?

— Ну да. В «Зале старых друзей».

Он покачал головой.

— Ни в каком «Зале старых друзей» я драться не буду, — ответил он. — Ни в «Зале старых друзей» и ни в каком другом я не дерусь; и ни этим вечером, и никаким вечером. — Он солидно помыслил, а затем, видимо придя к выводу, что его заключительная фраза требует еще одного отрицания, добавил: — Не-а!

Сказав это, он внезапно остановился, весь напрягся, как пойнтер в стойке. И, посмотрев вверх в желании узнать, какой интересный объект на нашем пути мог привлечь его внимание, я обнаружил, что мы стоим под вывеской еще одной пивной, а именно «Голубого кабана». Ее окна были гостеприимно распахнуты, и из них доносилось мелодичное позвякивание кружек. Мистер Билсон облизнул губы в тихом предвкушении.

— Извиняюсь, мистер, — сказал он и тут же покинул меня.

Я же думал только о том, как побыстрее отыскать Укриджа и ознакомить его с таким зловещим оборотом событий. Ибо я был озадачен. Более того, я был встревожен и слегка испуган. Позиция, занятая мистером Билсоном, показалась мне весьма необычной, если не сказать пугающей, для одной из звезд эксклюзивного десятираундного боя. И потому — хотя внезапно сотрясшие «Голубой кабан» грохот и крики искушали меня помедлить — я поспешил вперед, не останавливаясь, не глядя, не слушая, пока не остановился на ступеньках номера седьмого, Карлеон-стрит. И в конце концов после того, как мой упорный трезвон и стуки подвигли даму преклонных лет подняться из полуподвала и открыть дверь, я увидел Укриджа, возлежавшего на набитом конским волосом диване в углу гостиной.

Я тут же выложил свою мрачную новость. Пытаться смягчить ее утешительными прелиминариями означало бы напрасную трату времени.

— Я только что видел Билсона, — начал я, — и он словно бы в каком-то странном настроении. С сожалением должен сказать, старина, у меня создалось впечатление…

— Что он сегодня вечером драться не намерен? — докончил Укридж со странной невозмутимостью. — Совершенно верно. Не намерен. Он только что забежал сюда, чтобы меня предупредить. Что мне в нем нравится, так это его деликатность. Ему неприятно расстраивать чьи-то планы.

— Но в чем дело? Он взбрыкнул, потому что ему мало двадцати фунтов?

— Нет. Он считает, что бокс греховен.

— Что-о?

— Не более и не менее, Корки, мой мальчик. Как идиоты, мы утром отвели от него глаза на полсекунды, а он улизнул на это евангелическое собрание. Вышел после легкого и питательного завтрака промяться, как он выразился, и вернулся полчаса назад другим человеком. Полным благости и любви, черт бы его побрал. С мерзким подлым выражением в глазах. Сказал нам, что рукоприкладство — грех и все отменяется, а затем упорхнул нести в мир Святую Весть.

Я был потрясен до мозга костей. Уилберфорсу Билсону, несравненному, хотя и с норовом, Боевому, мешала стать идеальным боксером привычка вдруг выкидывать какой-нибудь непредвиденный фортель, однако до подобного он еще никогда не докатывался. Другие проблемки, которые он ставил перед своим менеджером, удавалось улаживать с помощью терпения и такта, но только не эту. Психология мистера Билсона была для меня открытой книгой. Его ум был способен воспринимать в каждый данный отрезок времени только одну идею — и это при упрямстве, свойственном простым душам. Никакие доводы на него не действовали. Логика была бессильна достучаться в этот медный лоб. Учитывая все это, я не мог понять необычайное спокойствие Укриджа. Его твердость в час гибели ошеломила меня.

Впрочем, его следующие слова все объяснили.

— Мы выставим замену.

У меня отлегло от сердца.

— А, так вы нашли, кем его заменить? Как удачно! И кого же?

— Собственно говоря, малышок, я решил выступить сам.

— Как! Ты?

— Единственный выход, малышок. Альтернативы нет.

Я молча уставился на него. Годы теснейшего общения с С. Ф. Укриджем практически лишили меня способности удивляться, когда речь заходила о нем, но это было все-таки немножко слишком-слишком.

— Ты хочешь сказать, что серьезно намерен сегодня вечером выйти на ринг? — вскричал я.

— Абсолютно безупречное деловое решение, старичок, — неколебимо ответил Укридж. — Я в превосходной форме. Я был спарринг-партером Билсона все время, пока он тренировался.

— Да, но…

— Беда в том, малышок, что ты не постигаешь моих потенциальных возможностей. Не спорю, не так давно я позволил себе расслабиться, поддаться изнеженности, как мог бы выразиться ты, но, черт подери, во время того плавания на грузовом судне неделя не обходилась без доброй потасовки с тем или с другим. Никаких стеснительных правил, — добавил Укридж, с любовью вспоминая беззаботное прошлое. — Возбранялось только кусаться и пускать в ход бутылки.

— Но, черт возьми, профессиональный боксер!

— Ну, если быть совсем точным, малышок, — сказал Укридж, внезапно меняя героическую позицию на конфиденциальную, — все уговорено заранее. Иззи Превин проведал менеджера этого Томаса и заключил джентльменское соглашение. Менеджер, первоклассный кровосос, требует, чтобы мы после боя выдали его типчику еще двадцать фунтов, но тут уж ничего не поделаешь. Взамен этот Томас обязуется три раунда не выкладываться, а в завершение, малышок, он тюкает меня в висок, и я в нокауте, побежденный любимец зрителей. И, более того, мне разрешено нанести ему один сильный удар, при условии, что не в нос. Как видишь, немного такта, немного дипломатии, и все устроилось настолько превосходно, насколько только можно пожелать.

— Ну, а если зрители потребуют свои деньги назад, когда узнают, что им подсовывают замену?

— Мой милый старый конь! — запротестовал Укридж. — Неужели ты думаешь, что человек с таким деловым умом, как мой, проглядел подобную возможность? Естественно, я выйду на ринг как Боевой Билсон. В этом городишке его никто не знает. А я крупный типус, тяжеловес не хуже него. Нет, малышок, придирайся, сколько хочешь, ни единой зацепки не найдешь.

— А почему ты не должен бить его в нос?

— Не знаю. Людям свойственны всякие странные прихоти. А теперь, Корки, мой мальчик, тебе, пожалуй, лучше удалиться. Мне надо расслабиться.

«Зал старых друзей», когда я вошел туда вечером, бесспорно, оказался утешительно заполненным. Казалось даже, что лланиндинские любители бокса вот-вот набьются в него под самый потолок. Я встал в очередь к окошечку кассы, а завершив финансовую часть сделки, вошел внутрь и навел справки, как мне пройти в раздевалки. И вскоре, покружив по разным коридорам, обнаружил Укриджа, одетого для выхода на ринг и закутанного в такой знакомый желтый макинтош.

— Зрителей у тебя будет хоть отбавляй, — сообщил я. — Население валом валит сюда.

Он выслушал эту информацию со странным отсутствием энтузиазма. Я с тревогой посмотрел на него — и даже испугался, таким удрученным он выглядел. Это лицо, сиявшее торжеством во время нашего последнего свидания, было бледным и осунувшимся. Эти глаза, обычно пылающие пламенем неугасимого оптимизма, казались тусклыми и изнемогшими от забот. Пока я смотрел на него, он словно бы преодолел оцепенение, протянул руку за рубашкой, свисавшей с крючка совсем рядом, и начал натягивать ее через голову.

— В чем дело? — спросил я.

Его голова высунулась из рубашки, и он ответил мне тоскливым взглядом.

— Я пошел, — сказал он кратко.

— Пошел? Как это — пошел? — попытался я рассеять страх, который счел обычным трепетом актера перед выходом на сцену. — Все будет хорошо.

Укридж испустил глухой смех.

— После гонга ты забудешь про толпу.

— Суть не в толпе, — бесцветным голосом сообщил Укридж, влезая в брюки. — Корки, старичок, — продолжал он с глубоким убеждением, — если когда-нибудь ты почувствуешь, что страстный гнев в тебе достиг той точки, которая требует, чтобы ты в публичном месте расплющил незнакомого человека, воздержись. В этом нет никакого толку. Минуту назад тут был этот Томас со своим менеджером, чтобы утрясти последние частности. Так вот, он — тот самый типчик, с кем у меня вышло недоразумение вчера в театре!

— Тот, кого ты поднял с сиденья за уши? — охнул я.

Укридж кивнул:

— Сразу меня узнал, черт его подери, и его менеджеру, на редкость приличному типусу, с большим трудом удалось его удержать, не то он тут же на меня накинулся бы.

— Боже мой! — сказал я, ужаснувшись такому грозному обороту событий, хотя успел подумать, насколько типично для Укриджа, имея в своем распоряжении для ссоры все городское население, избрать для нее единственного профессионального боксера среди указанного населения.

В тот момент, когда Укридж кончал шнуровать левый ботинок, дверь отворилась, и в нее вошел человек.

Человек был толстым брюнетом с выпученными черными глазками, держался по-товарищески непринужденно и, говоря, подкреплял свои слова взмахами ладони, из чего я заключил, что человек этот должен быть не кем иным, как мистером Иззи Превином, недавно подвизавшимся в качестве Айзека О’Брайена. Он был сама бодрость.

— Ну-с, — сказал он с несвоевременным энтузиазмом, — как наш мальчик?

Наш мальчик ответил ему кислым взглядом.

— Зал, — продолжал мистер Превин с почти лирическим одушевлением, — абсолютно полон. Переполнен, набит битком, и яблоку упасть негде. Свисают с потолка на ресницах. Ну, просто сногсшибательно.

Учитывая обстоятельства, он вряд ли мог бы употребить более неудачное выражение. Укридж болезненно содрогнулся, а затем сказал непоколебимо:

— Я драться не буду.

Бурлящий энтузиазм мистера Превина угас, как задутая свеча. Сигара выпала из его рта, а его выпученные глазки тревожно замерцали.

— Что-что?

— Произошла довольно неприятная вещь, — объяснил я. — Выяснилось, что этот Томас — тот самый типчик, с которым Укридж повздорил вчера в театре.

— Какой такой Укридж? Это же Боевой Билсон.

— Я все Корки объяснил, — сказал Укридж через плечо, шнуруя правый ботинок. — Он мой старый друг.

— О! — с облегчением вздохнул мистер Превин. — Ну, конечно, если мистер Корки ваш друг и понимает, что все это — строго между нами, и не станет болтать об этом с посторонними, то хорошо. Но что такое вы тут несли? Я ничего не понял. Как это вы не будете драться? Конечно, драться вы будете.

— Томас только что заходил сюда, — вмешался я. — Вчера вечером у них с Укриджем вышла ссора в театре, и Укридж, естественно, боится, что Томас не станет соблюдать соглашение.

— Чушь! — сказал мистер Превин тоном, каким уговаривают раскапризничавшегося ребенка. — Он соглашения нарушать не станет. Он обещал не выкладываться и не будет выкладываться. Дал мне слово джентльмена.

— А он не джентльмен, — мрачно уточнил Укридж.

— Но послушайте!

— Я уберусь отсюда. И быстро.

— Подумайте! — взмолился мистер Превин, разрывая воздух в клочья.

Укридж занялся пристегиванием воротничка.

— Опомнитесь! — простонал мистер Превин. — Милые зрители сидят там, набитые, как сардинки в банке, и ждут, чтобы бой начался. А вы хотите, чтобы я вышел к ним и сказал, что бой отменяется? Вы меня удивляете, — воззвал мистер Превин к укриджской гордости. — Где ваш мужественный дух? Такой большой здоровый парень, как вы, который с кем только не дрался…

— Кроме чертовых боксеров-профессионалов, которые имели на меня зуб, — холодно уточнил Укридж.

— Он вас по-настоящему не ударит.

— На это у него не будет никакого шанса.

— Вам с ним на ринге будет приятно и весело, будто вы играете в мячик с вашей сестричкой.

Укридж указал, что сестрички у него нет и в заводе.

— Но подумайте! — молил мистер Превин, хлопая себя по бокам, как морской лев. — Подумайте о деньгах! Вы понимаете, что мы должны будем вернуть их все до последнего пенни?

Судорога боли исказила лицо Укриджа, но он продолжал пристегивать воротничок.

— И не только это, — настаивал мистер Превин. — Если хотите знать, они так взбесятся, когда услышат про отмену боя, что линчуют меня.

Такая перспектива Укриджа как будто не взволновала.

— И вас тоже, — добавил мистер Превин.

Укридж вздрогнул. Гипотеза выглядела правдоподобной, хотя сам он до нее не додумался. Он замер в нерешительности. В этот момент в дверь ворвался какой-то человек.

— В чем дело? — вопросил он сердито. — Томас на ринге уже пять минут. Ваш что — не готов?

— Будет через минуточку, — сказал мистер Превин и многозначительно обернулся к Укриджу. — Ведь так? Вы будете готовы через минуточку?

Укридж бессильно кивнул. В молчании он сбросил рубашку, брюки, ботинки и воротничок, расставаясь с ними, словно с верными друзьями, которых ему уже больше не увидеть. Бросил последний тоскливый взгляд на макинтош, одиноко повисший на стуле, а затем мы, сильно смахивая на похоронную процессию, прошествовали по коридору, ведущему в зал. Оглушительный гул множества голосов, внезапный слепящий свет — и вот мы уже там.

Должен отдать должное гражданам Лланиндино, любителям бокса, — они производили впечатление беспристрастности. Хотя среди них он был чужим, они, когда Укридж взобрался на ринг, оказали ему самый теплый прием, и на миг тонизирующее воздействие дружных рукоплесканий во внушительном масштабе, казалось, развеяло его депрессию. Легкая довольная улыбка коснулась его горько сжатых губ, и я думаю, она расплылась бы в застенчивую ухмылку, если бы в тот самый миг его взгляд не упал на грозного мистера Томаса, возвышавшегося в углу напротив. Я увидел, как он заморгал, подобно рассеянному человеку, который шел себе, раздумывая о том о сем, и внезапно столкнулся с фонарным столбом. Вновь он печально понурился.

Мое сердце обливалось кровью от жалости к нему. Если бы мои мизерные банковские сбережения могли бы обеспечить ему мгновенную переброску в безопасность его лондонской квартиры, я бы пожертвовал ими без сожаления. Мистер Превин исчез, оставив меня рядом с рингом, против чего никто словно бы не возражал, так что я остался там, получив возможность без помех обозревать гору из костей и сухожилий, слагавшихся в Ллойда Томаса. А обозревать было что. Мистер Томас, решил я, видимо, принадлежал к тем людям, которые в обычной гражданской одежде выглядят наименее импозантно. Только так можно было объяснить, что Укридж — пусть даже лишенный своего места в театральном зале — рискнул ухватить его за уши. В скудном костюме на ринге он сразу наталкивал на мысль, что всякий здравомыслящий человек безропотно стерпит почти любой нанесенный им афронт. Ростом он был добрых шесть футов, а мышцами умел поигрывать, как никто. На секунду к моей тревоге за Укриджа примешалось сожаление, что мне никогда не доведется увидеть, как этот мускулистый субъект обменивается ударами с мистером Билсоном. Ради такого боя, грустно подумал я, стоило бы приехать даже в Лланиндино.

Тем временем рефери представил бойцов публике в лаконичной внушительной манере, отличающей всех рефери. Теперь он удалился, и с дальней стороны ринга донесся удар гонга, прозвучав, как страшное предзнаменование. Секунданты нырнули под канаты. Этот Томас тяжеловесно вышел из своего угла, с трудом, как показалось мне, обуздывая какие-то бурные эмоции.

В моих воспоминаниях о яркой и многообразной карьере я чаще всего характеризовал Стэнли Фиверстоунхо Укриджа как глубокого мыслителя. Теперь мне пришлось вспомнить, что в нем, кроме того, таилась и способность действовать. Мистер Томас еще только двигался на него, когда левый кулак Укриджа впечатался ему в ребра. Короче говоря, в опасной и щекотливой ситуации Укридж показал себя вполне на высоте, немало меня удивив. Как ни велико было его желание увернуться от этого боя, раз это ему не удалось, он держался очень недурно.

Затем, примерно на середине раунда, меня осенило: каким бы оскорбленным ни чувствовал себя мистер Томас, джентльменское соглашение оставалось в силе. Слово Томаса было твердо, как его кулак. Какой бы острой ни была его неприязнь к Укриджу, дав обет мягкости и сдержанности в первых трех раундах, он намеревался его соблюсти. Вероятно, в промежутке между визитом к Укриджу и выходом на ринг его менеджер не поскупился на увещевания. Но было ли тому причиной влияние менеджера, или же сыграло роль его врожденное благородство, в любом случае факт остается фактом: он обходился с Укриджем прямо-таки с поразительной сдержанностью, и по окончании раунда тот вернулся в свой угол почти целым и невредимым.

И это его сгубило. Не успел гонг призвать ко второму раунду, как он вылетел из своего угла, полный сверхсамоуверенности, и наскочил на мистера Томаса, будто вертящийся дервиш.

Я без труда читал его мысли. Ясно было, что он весьма ошибочно истолковал положение вещей. Вместо того чтобы понять терпимость противника и быть за нее благодарным, как того требует простая порядочность, он преисполнился надменной гордыни. Вот, сказал он себе, человек, чертовски на него обиженный, — и, провалиться ему, если типчик не способен даже стукнуть его толком. Разгадка в том, казалось ему, что он, Укридж, был куда лучше, чем он сам о себе думал, — боксером, с которым следует держать ухо востро, способным показать благородному собранию покровителей этого спорта нечто такое, на что стоит посмотреть. И вот, в ситуации, когда любой здравомыслящий человек тотчас понял бы положение вещей, постарался бы выразить свою благодарность, не докучая мистеру Томасу излишними ударами, в клинче нашептывая ему на ухо лестные комплименты и в целом усердно закладывая основы чудесной дружбы к моменту истечения джентльменского соглашения, Укридж совершил нечто совсем уж непростительное: краткие секунды ложных выпадов в центре ринга, затем резкий чавкающий звук, недоуменный вскрик, и мистер Томас, чей глаз постепенно наливался кровью, повис на канатах, бормоча себе что-то под нос по-уэльски.

Укридж врезал ему в этот самый нос!

И вновь мне надлежит воздать должное беспристрастности лланиндинских поклонников бокса. Получивший удар в нос был одним из них — возможно, любимейшим сыном Лланиндино, — и все же ничто не могло превзойти восторг, с каким они рукоплескали успеху гостя. Раздавались восхищенные крики, словно Укридж оказал каждому из присутствующих по личной услуге. Они не смолкали, пока он бодро направлялся к своему противнику, и — подтверждая, насколько лланиндинские зрители были справедливы и свободны от личных предпочтений, — эти крики удвоились, когда мистер Томас размахнулся ручищей толщиной в окорок и уложил Укриджа навзничь. Казалось, широкие натуры этих зрителей приветствовали любые удары, лишь бы посокрушительнее.

Укридж сосредоточенно поднялся на одно колено. Его чувствительность была уязвлена нежданным тычком, раз в пятнадцать увесистее тех, которые он получал до этой минуты, но он был человеком сильным духом и решительным. Как бы он ни трепетал перед суровой квартирной хозяйкой, с какой бы ловкостью ни ускользал за угол при виде приближающегося кредитора, его воинственное сердце нельзя было ни в чем упрекнуть, когда речь шла о разрешении благородного спора между мужчиной и мужчиной, не опошленного финансовыми соображениями. Он мученически поднялся на ноги, а мистер Томас, теперь окончательно расторгнув джентльменское соглашение, приплясывал перед ним, держа кулаки наготове, и только то обстоятельство, что одна из перчаток Укриджа еще касалась пола, препятствовало ему пустить их в ход незамедлительно.

И именно в этот напряженнейший момент голос произнес у меня над ухом:

— Секундочку, мистер!

Рука мягко отодвинула меня в сторону, что-то очень большое заслонило свет. И Уилберфорс Билсон, протиснувшись под канатами, вступил на ринг.

С точки зрения историка, ничто не могло быть удачнее ошеломленного молчания зрителей, ошарашенных этим поразительным маневром. Иначе трудно было бы распознать побуждения и объяснить скрытые причины. Думаю, зрители либо на несколько секунд онемели от изумления, либо эти несколько кратких секунд они находились под впечатлением, что мистер Билсон всего лишь авангард отряда полицейских в штатском, которые вот-вот вломятся в зал. Но, как бы то ни было, несколько секунд они соблюдали тишину, и мистер Билсон смог произнести свою речь.

— Бокс, — взревел он, — это плохо!

По залу пронесся тревожный ропот. Голос рефери визгливо произнес:

— Эй! Э-эй!

— Грешно, — пояснил мистер Билсон голосом, которому позавидовал бы и пароходный гудок в тумане.

Красноречие Билсона оборвал мистер Томас в попытке обойти его и добраться до Укриджа. Боевой ласково отпихнул его.

— Джентльмены, — загремел он, — и я тоже, бывало, давал волю рукам! В гневе я сбивал людей с ног. Р-ры, еще как! Но я узрел свет! О, братья мои…

Остальная часть его речи пропала для потомства. С устрашающей внезапностью ледяная тишина растаяла. Повсюду в зале негодующие люди поднимались с оплаченных мест, чтобы изложить свою точку зрения.

Впрочем, сомнительно, что мистер Билсон продолжил бы указанную речь, даже если бы они не лишили его своего внимания, ибо Ллойд Томас, который тем временем грыз шнурки своих перчаток с видом человека, чье терпение истощилось, теперь внезапно сбросил эти препятствия на пути более полного выражения своего «я», и двумя ничем не прикрытыми кулаками яростно поразил мистера Билсона в скулу.

Мистер Билсон обернулся. Было видно, что он потрясен, но более духовно, нежели физически. На мгновение он словно бы не знал, как поступить. Затем он подставил другую щеку.

Кипящий мистер Томас поразил и ее.

Теперь в Уилберфорсе Билсоне не осталось ни колебаний, ни неуверенности. Он явно пришел к выводу, что сделал все, чего в разумных пределах можно требовать от пацифиста. У человека как-никак только две щеки. Он вскинул мачтообразную руку, чтобы отбить третий удар, и ответил на него с точностью и воодушевлением, которые отбросили его оскорбителя на канаты, а затем, молниеносно скинув пиджак, он приступил к делу с тем нераскаянным рвением, которое сделало его балованным любимцем сотни портов. Я же бережно подхватил Укриджа, когда он свалился с ринга, и торопливо увел по коридору в раздевалку. Я многое отдал бы, лишь бы остаться в зале и присутствовать при рукопашном бое, который — если не вмешается полиция — обещал стать битвой века, но требования дружбы превыше всего.

Однако десять минут спустя, когда Укридж, умытый, одетый и вернувшийся в свое нормальное состояние настолько, насколько это возможно для человека, вкусившего полновесный удар такого вот Ллойда Томаса по жизненно важному месту, потянулся за макинтошем, сквозь преграды дверей и коридоров донесся настолько заманчивый внезапный рев, что мой спортивный дух отказался его проигнорировать.

— Вернусь через минутку, старина, — сказал я и, подстегиваемый все нарастающим ревом, зарысил по коридору назад в зал.

В промежутке, пока я ухаживал за моим поверженным другом, происходившее там обрело некоторый декорум. Буйная самозабвенность первых секунд конфликта поугасла. Хранители традиций принудили мистера Томаса вновь облечься в перчатки, и Боевому тоже вручили пару. Более того, с первого взгляда мне стало ясно, что конфликт вернулся в рамки турнирного этикета и разбился на раунды, один из них как раз завершился в момент, когда моему взгляду открылся ринг. Мистер Билсон раскинулся на стуле в одном углу, отдавшись заботам своих секундантов. В противоположном углу маячил мистер Томас. Едва я увидел их обоих, мне стало ясно, чем объяснялся неописуемый взрыв энтузиазма среди патриотов Лланиндино. В финале только что закончившегося раунда родной сын города явно вырвался далеко вперед. Быть может, случайный удар проломил защиту Боевого, заставил открыться перед заключительным натиском, ибо он поник в своем углу так, как может поникнуть только тот, чьи дни сочтены. Глаза у него были закрыты, челюсть отвисла, и выглядел он совсем вымотанным. Мистер Томас, наоборот, наклонялся вперед, упершись ладонями в колени с живым нетерпением, словно формальность перерыва между раундами раздражала его неукротимый дух.

Раздался гонг, и он взвился со своего стула.

— Малышок! — простонал агонизирующий голос, и в мой локоть впились чьи-то пальцы.

Мне смутно почудилось, что рядом со мной стоит Укридж. Я вырвал локоть. Сейчас было не время для разговоров. Все мое внимание сосредотачивалось на том, что происходило на ринге.

— Да послушай же, малышок!

А происходившее там достигло той степени напряжения, когда зрители теряют контроль над собой, когда сильные мужчины вскакивают на свои сиденья, а слабые мужчины вопят: «Да сядьте же!» Воздух просто потрескивал от электрического напряжения, которое предшествует нокауту.

И вот он — нокаут! Но не Ллойд Томас нанес завершающий штрих. Черпнув из таинственного запаса жизненных сил, Уилберфорс Билсон, гордость Бермундси, который за секунду до этого кренился под наскоками своего противника, как лишившийся мачт корабль под натиском урагана, выдал тот последний удар, который выигрывает сражения. Снизу вверх, стремительный, прямо в цель, потрясающий чудотворный апперкот, неотвратимый и финальный. Он явился последней соломинкой. Любимый сын Лланиндино стойко вынес бы что угодно другое, поскольку обладал дубовостью, не чувствительной ни к чему, слабее динамита. Но это был нокаут, не оставлявший места для возражений или уверток. Ллойд Томас повернулся на триста шестьдесят градусов, уронил руки и медленно опустился на пол.

Зрители испустили единый ошеломленный вопль, и наступила благоговейная тишина. И в этой тишине голос Укриджа снова сказал мне на ухо:

— Послушай, малышок, этот подлюга Превин смылся со всей выручкой до последнего пенни!

Маленькая гостиная номера седьмого, Карлеон-стрит, была исполнена безмолвием и создавала впечатление полутьмы. Последнее объяснялось избытком Укриджа, который принимает безжалостные удары Судьбы так близко к сердцу, что при каждой новой ее подножке его мрачное уныние обволакивает помещение, как черный туман. Несколько минут после нашего возвращения из «Зала старых друзей» царило гнетущее молчание. На тему мистера Превина свой лексикон Укридж истощил, ну а мне эта катастрофа представлялась столь сокрушительной, что слова сочувствия прозвучали бы насмешкой.

— И еще одно, о чем я только сейчас вспомнил, — глухо произнес Укридж, заерзав на своем диване.

— Так что же? — спросил я с участием врача у постели больного.

— Этот типчик Томас. Он ведь должен получить еще двадцать фунтов.

— Но не потребует же он их теперь?

— Еще как потребует! — угрюмо сказал Укридж. — Хотя, черт подери, — продолжал он с внезапным оптимизмом, — он же не знает, где я. Совсем упустил это из вида. К счастью, мы смылись оттуда прежде, чем он успел в меня вцепиться.

— А ты не думаешь, что Превин, когда договаривался с его менеджером, мог упомянуть, где ты остановился?

— Навряд ли. С какой стати? Какая у него могла быть причина?

— К вам джентльмен, сэр, — проворковала в дверях дама преклонных лет.

И джентльмен вошел. Тот самый человек, который заглянул в раздевалку сообщить, что Томас уже на ринге, и, хотя тогда мы не были официально представлены друг другу, я и без слабого укриджского стона понял, кто он.

— Мистер Превин? — сказал вошедший. Энергичный человек, экономящий время и в поведении, и в словах.

— Его здесь нет.

— Сойдете и вы. Как его партнер. Я пришел за двадцатью фунтами.

Наступило тягостное молчание.

— Нет их, — наконец сообщил Укридж.

— Чего нет?

— Денег, черт подери. И Превина тоже. Он сбежал.

Глаза его собеседника стали жесткими. Как ни тускло было освещение, его вполне хватило, чтобы осветить выражение его лица. И выражение это было отнюдь не привлекательным.

— Ничего не выйдет, — сказал он металлическим голосом.

— Но, мой милый старый конь…

— Со мной этот номер не пройдет. Я требую мои деньги или позову полицейского. Вот так!

— Но, малышок, будьте разумны…

— Надо было взять их сразу. Моя ошибка. Однако еще не поздно. Выкладывайте!

— Но говорят же вам, Превин сбежал!

— Совершенно верно, он сбежал, — поддержал я из самых лучших побуждений.

— Оно так, мистер, — донесся голос от двери. — Я его повстречал, когда он давал деру.

Это был Уилберфорс Билсон. Он робко застыл на пороге, как человек, не знающий, какой прием его ждет. Все его фибры вопияли о прощении. На левой его щеке красовался внушительный синяк, а один глаз заплыл, однако никаких других следов недавний конфликт на нем не оставил.

Укридж уставился на него выпученными глазами.

— Ты его повстречал! — простонал он. — Повстречал!

— Р-ры, — сказал мистер Билсон. — Когда я пришел в «Зал», он укладывал все эти деньги в чемоданчик, а потом дал деру.

— Великий Боже! — вскричал я. — Неужели вы даже не заподозрили, что он затеял?

— Р-ры, — согласился мистер Билсон. — Я всегда знал, что он из таковских.

— Тогда почему, жалкая тупоголовая рыбина, — взревел Укридж, взрываясь, — почему ты его не остановил?

— Как-то в голову не пришло, — виновато признался мистер Билсон.

Укридж засмеялся жутким смехом.

— Я только дал ему раза в рыло, — продолжал мистер Билсон, — и забрал чемоданчик.

Он поставил на стол видавший виды баульчик, который музыкально позвякивал при каждом сотрясении, а затем, с видом человека, который отказывается тратить время на пустяки, направился к двери.

— Извиняюсь, джентльмены, — виновато сказал Боевой Билсон. — Мне некогда. Надо идти и сеять свет.

Укридж выходит с честью из опасного положения

Покойный сэр Руперт Лейкенхит, кавалер ордена Св. Георгия и Св. Михаила 2-й степени, кавалер ордена Бани 3-й степени, кавалер ордена королевы Виктории 4-й степени, принадлежал к тем людям, которыми гордятся их родины. До его ухода на пенсию в 1906 году он побывал губернатором разных антисанитарных аванпостов Британской империи, разбросанных по экватору, и в качестве такового заслужил уважение и высокое мнение всех и каждого. Некий добросердечный редактор из числа моих знакомых подбросил мне работку, рекомендовав меня вдове этого великого администратора в целях подготовки его мемуаров для печати. И в некий летний день я как раз завершил свой туалет для первого визита в ее резиденцию на Турлоу-сквер, Южный Кенсингтон, когда раздался стук в дверь, и Баулс мой домохозяин, вошел, неся дары.

Таковые состояли из бутылки с броской этикеткой и большой шляпной картонки. Я недоуменно взирал на них, так как они ничего мне не говорили.

Баулс с обычной своей величавостью полномочного посла снизошел до объяснения.

— Мистер Укридж, — сказал он с той нотой отеческой любви в голосе, которая всегда в нем звучала при упоминании этой угрозы для цивилизации, — зашел минуту назад, сэр, и выразил пожелание, чтобы я передал их вам.

К этому времени я приблизился к столу, на котором он разместил указанные предметы, и сумел раскрыть тайну бутылки. Она принадлежала к разряду пухлых, раздавшихся во все стороны бутылок и несла на своей грудобрюшной преграде одно-единственное краснобуквенное слово «Пеппо», а под ним черными буковками следовало пояснение: «Он Вас Взбодрит». Я не видел Укриджа без малого месяц, но тут вспомнил, что во время нашей последней встречи он упомянул о каком-то гнусном целительном бальзаме, распространителем которого умудрился стать неведомо как. Видимо, это был образчик.

— Но что в картонке? — спросил я.

— Не могу сказать, сэр, — ответствовал Баулс.

Тут шляпная картонка, которая до этого момента хранила молчание, внезапно отчеканила сочное матросское словцо и добавила к нему первые такты «Энни Лори». После чего вновь погрузилась в суровое молчание.

Несомненно, несколько доз «Пеппо» помогли бы мне выдержать это поразительное ее поведение стойко и флегматично. Но поскольку указанное целебное чудо ни разу не омочило моих губ, глас картонки подействовал сокрушительно на все мои нервные центры. Я отскочил назад и опрокинул стул, а Баулс, отложив на время свое величавое достоинство, безмолвно подпрыгнул к потолку. Впервые он сдернул привычную маску у меня на глазах, и даже в этот тяжкий миг я успел извлечь из этого максимум удовольствия. Как-никак такое случается раз в жизни.

— Господи Боже ты мой! — охнул Баулс.

— Возьми орешек, — радушно предложила картонка. — Возьми орешек.

Баулс справился со своей паникой.

— Это птица, сэр. Попугай.

— С какой, черт возьми, стати, — вскричал я, превращаясь в возмущенного хозяина квартиры, — Укридж заваливает мои комнаты своими гнусными попугаями? Мне давно пора с ним…

Упоминание про Укриджа, видимо, подействовало на Баулса, как успокоительная микстура. Он обрел свою величавость сполна.

— Не сомневаюсь, сэр, — сказал он с легкой холодностью в голосе в ответ на мою вспышку, — что у мистера Укриджа были веские причины передать птицу на хранение нам. Полагаю, он хочет, чтобы вы взяли временную опеку над ней.

— Пусть хочет, сколько его душе… — начал я, но тут мой взгляд упал на часы. Если я не желал восстановить против себя мою работодательницу, мне следовало отправиться в путь немедленно. — Отнесите картонку в другую комнату, Баулс, — распорядился я. — И думаю, птицу следовало бы покормить.

— Слушаю, сэр. Можете полностью положиться на меня, сэр.

Гостиная, в которую меня проводили, когда я добрался до Турлоу-сквер, хранила множество всяческих напоминаний о губернаторствах покойного сэра Руперта. А еще в ней находилась потрясающе хорошенькая девушка в голубом платье, мило мне улыбнувшаяся.

— Тетя сейчас спустится, — сказала она, и несколько минут мы обменивались банальностями. Затем дверь отворилась и вошла леди Лейкенхит.

Вдова великого администратора была высокой, костлявой и худой с загорелым, сокрушающе решительным лицом, которое придавало высокую вероятность теории, что до 1906 года она брала на себя по меньшей мере солидную долю администрирования. Во всех мелочах ее внешность была внешностью женщины, самой Природой предназначенной пробуждать горячую любовь к закону и порядку в буйных сердцах каннибальских царьков. Она оглядела меня оценивающим взглядом, а затем, словно смирившись с мыслью, что я при всей моей непотребности, скорее всего, не хуже прочих образчиков, которые можно приобрести за деньги, приняла мои услуги, позвонив, чтобы подали чай.

Чай был подан, и я как раз пытался сочетать ведение блистательного диалога с балансированием чашечки на крохотнейшем из всех блюдец, какие мне только доводилось видеть, когда моя радушная хозяйка, взглянув в окно на улицу внизу, испустила нечто напоминавшее и вздох, и прищелкивание языком.

— Боже мой! Опять этот экстраординарный молодой человек!

Девушка в голубом платье, которая отказалась от чая и прилежно склоняла голову над шитьем в дальнем углу комнаты, склонила ее еще ниже.

— Милли! — сказала администраторша жалобно, словно ища сочувствия в тяжкий час нужды.

— Что, тетя Элизабет?

— Опять этот молодой человек с визитом.

Короткая, но заметная пауза. Щеки девушки чуть порозовели.

— Да, тетя Элизабет? — сказала она.

— Мистер Укридж, — доложила горничная в дверях.

Ну, если подобное будет продолжаться, если жизнь сведется к серии потрясений и сюрпризов, то, помстилось мне, «Пеппо» станет неотъемлемым фактором моего существования. Я онемело смотрел, как Укридж впорхнул в комнату с солнечной непринужденностью человека в знакомой и приятной обстановке. И не послужи слова леди Лейкенхит для меня предупреждением, все равно его поведение сразу показало бы мне, что он — частый гость в ее гостиной, а уж каким образом он добился, чтобы эта дама, сама респектабельность, его принимала, превосходило мое понимание. Я очнулся от оцепенения и обнаружил, что нас представляют друг другу и что Укридж по причине, несомненно ясной его изощренному уму, но для меня непостижимой, делает вид, будто никогда прежде меня в глаза не видел. Он кивнул вежливо, но сдержанно, и я, подчиняясь его невысказанному желанию, вежливо кивнул в ответ. С несомненным облегчением он обернулся к леди Лейкенхит и заговорил тоном дружеской фамильярности.

— У меня для вас отличные новости, — сказал он. — Новости о Леонарде.

На нашу гостеприимную хозяйку эти слова произвели магическое действие. Ее холодная чопорность во мгновение ока сменилась почти трепетным волнением. Куда девалась надменность, с какой она всего минуту назад обозвала его «этим экстраординарным молодым человеком»? Она принялась потчевать его чаем и булочками.

— Ах, мистер Укридж! — вскричала она.

— Я не хотел бы пробуждать ложные надежды, малышок… то есть леди Лейкенхит, но, провалиться мне, я убежден, что напал на верный след. Я тщательнейшим образом наводил справки…

— Вы так добры!

— Нет-нет, — сказал Укридж скромно.

— Я так тревожилась, — продолжала леди Лейкенхит, — что, право, не могла сомкнуть глаз.

— Подумать только!

— Вчера вечером у меня даже был приступ моей противной малярии!

При этих словах Укридж, как по сигналу, сунул руку под стол и, словно фокусник, извлек бутылку, родную сестру той, которой он украсил мою квартиру. Даже со своего места в некотором отдалении я мог прочесть волшебные слова одобрения на ее броской этикетке.

— Значит, у меня есть именно то, что вам требуется, — загремел он. — Вот то, в чем вы нуждаетесь. Восторженные отзывы со всех сторон. Две дозы, и калеки бросают костыли. И становятся королевами красоты.

— Но я, мне кажется, не калека, мистер Укридж, — заметила леди Лейкенхит, вновь надменно леденея.

— Нет! Нет! Боже великий, нет! Но, принимая «Пеппо», вы не ошибетесь!

— «Пеппо»? — с сомнением сказала леди Лейкенхит.

— Он вас взбодрит!

— Вы полагаете, он может оказаться мне полезен? — спросила страдалица в колебаниях. В глазах у нее появился ипохондрический блеск, выдававший в ней женщину, готовую испытывать все поочередно.

— Всенепременно.

— Ну, вы очень милы и предусмотрительны. Тревога за Леонарда…

— Я знаю, я знаю, — прожурчал Укридж участливым тоном, которому позавидовал бы любой самый модный врач.

— Трудно понять, — сказала леди Лейкенхит, — почему еще никто его не нашел, хотя я дала объявления во все газеты.

— Быть может, кто-то его нашел! — сказал Укридж загадочно.

— Вы полагаете, его украли?

— Я в этом убежден. Красавец-попугай, вроде Леонарда, умеющий говорить на шести языках…

— И петь, — прошептала леди Лейкенхит.

— … и петь, — добавил Укридж, — стоит огромных денег. Но не беспокойтесь, старый… э… не беспокойтесь. Если расследование, которое я сейчас веду, завершится успешно, вы получите Леонарда целым и невредимым уже завтра.

— Завтра?

— Да, завтра. Абсолютно. А теперь расскажите мне про вашу малярию.

Я почувствовал, что мне следует откланяться. И не только потому, что беседа приняла чисто медицинский оборот, а меня практически из нее исключили. Главной была потребность поскорее оказаться на открытом воздухе и пораскинуть умом. Голова у меня шла кругом. Мир, казалось, внезапно закишел многозначительными и настырными попугаями. Я взял шляпу и поднялся. Моя гостеприимная хозяйка отнеслась к моему уходу с очень рассеянным интересом, и последнее, что я увидел, затворяя за собой дверь, был Укридж, с видом заботливой нежности наклонявшийся к своей собеседнице, чтобы не упустить ни слова из ее клинических откровений. Правда, он не поглаживал руку леди Лейкенхит и не уговаривал ее быть мужественной маленькой женщиной, но, за исключением этого, словно бы делал все, что в человеческих силах, лишь бы убедить ее, что, каким бы закаленным ни выглядел его экстерьер, сердце у него — мягче некуда и обливается кровью от сочувствия.

Домой я отправился пешком. Я шел медленно, в глубокой задумчивости, натыкаясь на фонарные столбы и пешеходов. И, добравшись наконец до Эбери-стрит, испытал большое облегчение, увидев, что на моем диване сидит Укридж и курит. Меня переполняла твердая решимость тут же вырвать у него объяснение, что все это означает, даже если мне придется вытаскивать из него правду клещами.

— Привет, малышок! — сказал он. — Провалиться мне, Корки, старый конь, ты когда-нибудь на своем веку слышал про что-нибудь более поразительное, чем наша недавняя встреча? Надеюсь, ты не обиделся, что я притворился, будто не знаком с тобой? Дело в том, что мое положение в этом доме… Кстати, какого черта ты-то там делал?

— Я помогаю леди Лейкенхит готовить к печати мемуары ее покойного супруга.

— А, да, конечно! Помнится, я слышал, как она говорила, что намерена заарканить кого-нибудь для этой цели. Но какое невероятное совпадение, что им оказался ты! Однако о чем я? А, да! Мое положение в этом доме, Корки, настолько деликатно, что я просто не могу рисковать, вступая в обязывающие альянсы. То есть, кинься мы на шею друг другу, утвердись ты в глазах старушенции в качестве моего друга, а затем выкинул бы какой-нибудь фортель (а чего еще от тебя и ждать, малышок?), и тебя вышвырнули бы вон, то в каком положении оказался бы я, ты же понимаешь? Твое падение повлекло бы и мое. А я торжественно клянусь тебе, малышок, что самое мое существование зависит от благорасположения этой старушенции. Во что бы то ни стало я должен вырвать у нее согласие.

— Что вырвать?

— Согласие. На брак.

— На брак?

Укридж выпустил облако дыма и сентиментально прищурился сквозь него в потолок.

— Разве она не ангел во плоти? — нежно пророкотал он.

— Леди Лейкенхит? — спросил я ошалело.

— Олух! Нет, конечно. Милли!

— Милли? Девушка в голубом платье?

Укридж мечтательно вздохнул:

— Она была в этом голубом платье, когда я познакомился с ней, Корки. И в шляпе с этими, как их там? Дело было в подземке. Я уступил ей свое место и, пока висел на ремне над ней, мгновенно и бесповоротно влюбился. Даю тебе честное слово, малышок, я влюбился в нее на веки вечные между станциями Слоун-сквер и Южный Кенсингтон. В Южном Кенсингтоне она вышла. И я тоже. Я следовал за ней до самого дома, позвонил в дверь, добился, чтобы горничная впустила меня внутрь, а оказавшись внутри, наплел историю о том, как меня ввели в заблуждение и дали неверный адрес, и все такое прочее. Я думаю, они решили, что я чокнутый, или продаю страховые полисы, или что-нибудь там еще, но я не обиделся. Несколько дней спустя я пришел с визитом, а потом ошивался вокруг, следил за ними, оказывался рядом, куда бы они ни отправились, и раскланивался, и обменивался парой слов, и вообще давал почувствовать свое присутствие. Короче говоря, старый конь, мы с Милли помолвлены. Я установил, что Милли каждое утро в одиннадцать прогуливает собачку в Кенсингтонских садах, и тогда дело пошло. Разумеется, потребовались жертвы. Вставать в такую рань! Но каждый день я был там, и мы разговаривали, и кидали палки псине, и… как я уже сказал, мы помолвлены. Она самая изумительная, самая чудесная девушка, малышок, каких ты в жизни еще не встречал.

— Но… — начал я.

— Но, — сказал Укридж, — старушенция еще об этом в известность не поставлена, и всеми своими нервами, всеми фибрами моего мозга, старый конь, я ищу способов подластиться к ней. Вот почему я принес ей «Пеппо». Немного, скажешь ты, но и самая малость идет на пользу. Свидетельствует об усердии. А с усердием ничто не сравнится. Но конечно, в основном я полагаюсь на попугая. Он — мой козырной туз.

Я провел ладонью по бороздам моего лба.

— Попугай, — произнес я слабым голосом. — Объясни про попугая.

Укридж уставился на меня с искренним удивлением:

— Ты хочешь сказать, что до тебя еще не доперло? До человека с твоим интеллектом! Корки, ты меня поражаешь. Разумеется, я его слямзил. Вернее, мы с Милли слямзили его совместно. Милли — девушка одна на миллион, малышок! — как-то вечером, когда ее тетка обедала в гостях, засунула его в сумку и спустила мне из окна гостиной. И с тех пор я держу его за кулисами, пока время не созреет для эффектного возвращения. Вернуть без промедления было никак нельзя. Плохая стратегия. Умнее припридержать его несколько дней в резерве, демонстрировать усердие, подогревать интерес. Мы с Милли рассчитываем, что старушенция так ошалеет, когда птичка будет ей возвращена, что будет готова сделать для меня все, чего бы я ни попросил.

— Но с какой стати ты подсунул эту тварь мне? — гневно спросил я, вспомнив свое праведное возмущение. — Не знаю, как я справился с шоком, когда эта чертова шляпная картонка меня обругала.

— Извини, старичок, но так было суждено. А вдруг бы старушенции взбрело в голову посетить меня по той или иной причине? Я ведь не раз — это была ошибка, теперь я понял, — прозрачно намекал, как буду рад, если мне окажут честь выпить у меня чаю. А потому пришлось припарковать птичку у тебя. Заберу ее завтра.

— Заберешь сегодня вечером!

— Только не вечером, старичок, — взмолился Укридж. — Завтра с утра пораньше. Он тебе никаких хлопот не доставит. Ну, перекинешься с ним словечком-другим и дашь ему ломтик хлеба, обмакнутого в чай. Или что-нибудь еще, и не о чем беспокоиться. Пусть Небеса вознаградят тебя, малышок, за то, как ты поддержал меня сегодня!

Для человека, подобно мне нуждающегося по меньшей мере в восьми часах сладкого сна, чтобы сохранить цвет лица юной девы, ничто не могло быть более неудачным, чем соседство с Леонардом, попугаем, который оказался темпераментной птицей, легко теряющей душевное равновесие. То, что ему довелось перенести с тех пор, как он покинул родной дом, совершенно расстроило его нервы, как мне довелось убедиться на опыте. В часы, предшествовавшие отходу ко сну, он держался достаточно спокойно и погрузился в сладкий сон даже прежде, чем в него погрузился я. Однако в два ночи ему, несомненно, привиделся какой-то кошмар, так как меня от сонного небытия пробудил хриплый монолог на каком-то, насколько я мог заключить, туземном наречии. Монолог этот без малейшей паузы длился до четверти третьего, когда Леонард, несколько секунд погремев, как паровой молот, видимо, сам себя убаюкал и снова уснул. А меня сон сморил только около трех, но вскоре меня разбудили звуки забористой матросской песни. И с этого момента периоды нашего сна перестали совпадать. Ночь выдалась на редкость утомительной, и, прежде чем покинуть дом после завтрака, я проинструктировал Баулса предупредить Укриджа в миг его появления, что в случае, если в его планах относительно немедленного изъятия моего пернатого гостя произойдут какие-то изменения, кривая смертности среди попугаев выдаст резкий скачок вверх. Вернувшись вечером, я с удовлетворением убедился, что мое предупреждение было принято к сердцу. Шляпная картонка исчезла, а часов около шести явился Укридж, до того сияющий и брызжущий радостью, что я все понял, не успел он и рта раскрыть.

— Корки, мой мальчик! — воскликнул он с силой. — Это упоительнейший день счастливейшего Нового Года, и можешь ссылаться в этом на меня.

— Леди Лейкенхит дала согласие?

— Не просто дала, но с восторгом и благословениями.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Чего ты не понимаешь? — вопросил Укридж, чутко уловивший режущую ноту.

— Ну, я не хочу ни на кого бросать тень, однако мне казалось, что она в первую очередь должна была бы навести тщательные справки о твоем финансовом положении.

— О моем финансовом положении? А какие могут быть претензии к моему финансовому положению? На банковском счету у меня заметно больше пятидесяти фунтов, и я с минуты на минуту извлеку колоссальное состояние из этого пойла, из «Пеппо».

— И это удовлетворило леди Лейкенхит? — недоверчиво спросил я.

Укридж секунду помялся.

— Ну, если сказать с полной откровенностью, малышок, — признал он, — то мне кажется, она практически уверена, что в смысле финансирования этого мероприятия моя тетка сплотится вокруг и будет держать нас на плаву, пока я не встану на ноги.

— Твоя тетка! Но твоя тетка окончательно и бесповоротно от тебя отреклась.

— Да, если быть совсем точным, то отреклась. Но старушенция про это не знает. Собственно говоря, я приложил некоторые усилия, чтобы сохранить покров тайны. Видишь ли, дело приняло такой оборот, что мне пришлось пойти с моей тетки, как с козырного туза.

— Ты мне говорил, что твой козырной туз — это попугай.

— Да, говорил. Но в последний момент всегда случаются накладки. Она просто кипела благодарностью из-за птички, но, когда я воспользовался случаем, чтобы испросить ее благословения, она, к моему ужасу, запрядала ушами и заартачилась. С мерзейшим своим стальным взглядом в глазах принялась говорить о тайных свиданиях, о том, что от нее все скрывают. Настал миг для молниеносных раздумий. И меня озарило: я пошел с моей тетки. Видишь ли, старушенция давно была поклонницей ее романов и всегда жаждала познакомиться с ней. И задрала лапки кверху, едва я ввел в разговор мою тетку. После этого у меня с ней полный тип-топ.

— А ты подумал, что произойдет, когда они встретятся? Как-то не верится, что твоя тетка осыплет тебя похвалами.

— Тут все в ажуре. Как ни верти, мне с самого начала сопутствует небывалая удача. Моей тетки сейчас в Лондоне нет. Отправилась в свой суссекский коттедж заканчивать роман, а в субботу она отплывает в Америку с лекционным турне.

— Как ты это узнал?

— Опять улыбка удачи. В прошлую субботу я столкнулся в курительной «Дикаря» с ее новым секретарем, типчиком по фамилии Уоссик. Им никак не возможно встретиться. Когда моя тетка дописывает роман, она не читает ни писем, ни телеграмм, и, значит, старушенции до нее не добраться. Сегодня среда, она отплывает в субботу и пробудет в отсутствии полгода. Черт дери, когда она про это услышит, я уже буду давно женат.

Во время предварительных переговоров между моей нанимательницей и мной было оговорено, что мемуарам я буду посвящать вторую половину дня и удобнее всего мне будет являться на Турлоу-сквер ежедневно к трем часам. И день спустя я только устроился поудобнее в кабинете на первом этаже, как туда вошла девушка Милли с большой пачкой бумаг в руках.

— Тетя просила меня передать вам их, — сказала она. — Это письма дяди Руперта домой в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году.

Я посмотрел на нее с интересом и даже с почтением. Передо мной была девушка, которая взяла на себя жуткую задачу пройти жизненный путь в качестве миссис Стэнли Фиверстоунхо Укридж — и более того, эта перспектива словно бы ей нравилась. Из такого теста пекут героинь.

— Благодарю вас, — сказал я, положив врученные мне бумаги на письменный стол. — И кстати, могу ли я… Надеюсь, вы будете… То есть я хочу сказать, что Укридж мне все рассказал. Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Она просияла. И правда, я никогда еще не видел такой восхитительной девушки. Смотреть на нее было чистое наслаждение. И я не мог упрекнуть Укриджа за то, что он в нее влюбился.

— Большое спасибо, — сказала она и села в большое кресло, в котором выглядела совсем уж миниатюрной. — Стэнли мне рассказывал, какие вы с ним друзья. Он предан вам всей душой.

— Замечательный типус! — сказал я с чувством. Я бы и не такое сказал, лишь бы ее порадовать. Она была настоящей чаровницей, эта девушка. — Мы учились вместе в школе.

— Я знаю. Он все время об этом говорит. — Она поглядела на меня круглыми глазами, совсем как персидская кошечка. — Вы, я полагаю, будете его шафером? — Она весело засмеялась. — Одно время я жутко боялась, что в шафере нужды не будет. Вы считаете, мы поступили очень скверно, украв попугая тети Элизабет?

— Скверно? — ответил я с неколебимой твердостью. — Да нисколько. Какая странная мысль!

— Она так ужасно волновалась, — возразила милая девушка.

— И отлично, — заверил я ее. — Избыток душевного спокойствия ведет к преждевременной старости.

— Все-таки мне никогда не было так стыдно за себя, за свой дурной поступок. И я знаю, Стэнли чувствовал то же самое.

— Всеконечно! — согласился я убежденно. Такова была магия этой девочки из дрезденского фарфора, что даже ее нелепое предположение, будто Укридж наделен совестью, не вернуло меня на путь истины.

— Он такой чудесный, рыцарственный, деликатный.

— Именно эти слова я сам выбрал бы, говоря о нем.

— Вот вам пример его чудесного характера: сейчас он сопровождает мою тетю, чтобы помогать ей с покупками.

— Да не может быть!

— Чтобы как-то возместить ей тревогу, которую она из-за нас испытала.

— Это благородно. Другого слова нет. Благородно выше всяких похвал.

— Ведь он больше всего на свете ненавидит носить пакеты с покупками.

— Он, — вскричал я с фанатичным энтузиазмом, — чистейшей воды сэр Галахед.

— Не правда ли? Только на днях…

Ее прервали. Снаружи хлопнула входная дверь. По коридору протопали большие ступни. Дверь кабинета распахнулась, и в нее влетел сам сэр Галахед, прижимая к груди охапку пакетов.

— Корки! — начал он. Затем, узрев свою будущую жену, которая испуганно вскочила с кресла, он уставился на нее с горькой жалостью в глазах, как вестник страшных новостей. — Милли, старуха, — лихорадочно пробормотал он, — мы сели в лужу.

Девушка ухватилась за край стола.

— Стэнли, милый…

— Есть только одна надежда. Меня осенило, когда я…

— Неужели тетя Элизабет передумала?

— Пока еще нет. Однако, — сказал Укридж мрачно, — однако скоро передумает, если мы не начнем действовать молниеносно.

— Но что произошло?

Укридж швырнул пакеты на пол. Это его как будто слегка успокоило.

— Мы как раз выходили из магазина, — сказал он, — и я как раз собрался зарысить домой со всеми этими пакетищами, и вдруг она обрушивает на меня это.

— Что, Стэнли, милый? Что обрушивает?

— Да это непотребство. Жуткую новость! Она, видите ли, намерена присутствовать на банкете в Клубе Пера и Чернил вечером в пятницу. Я видел, как она заговорила с курносой бабищей, которую мы повстречали в отделе фруктов, овощей, птиц и комнатных собачек, но я понятия не имел, о чем они чешут языками. А она приглашала старушенцию на этот инфернальный банкет!

— Но, Стэнли, почему тете Элизабет нельзя пойти на банкет Клуба Пера и Чернил?

— Потому что моя тетка приезжает в пятницу в Лондон специально, чтобы произнести на нем спич, а твоя тетя, конечно, постарается познакомиться с ней и потолковать по душам обо мне.

Мы все втроем молча обменивались взглядами. Да, новость была самой грозной. Как соприкосновение двух противопоказанных друг другу химикалий, эта встреча тетки с теткой неизбежно приведет к взрыву. И в нем погибнут надежды и мечты двух любящих сердец.

— О, Стэнли, что нам делать?

Будь такой вопрос обращен ко мне, я бы не знал, что на него ответить, но Укридж, этот человек неистощимых идей, мог быть сбит с ног, но не повержен.

— Есть только одна возможность. Она пришла мне в голову, когда я шагал по Бромптон-роуд. Малышок, — продолжал он, опуская тяжелую руку на мое плечо, — тут требуется твое сотрудничество.

— Ах, как чудесно! — воскликнула Милли.

Сам я так не выразился бы. А она пояснила:

— Ведь мистер Коркоран так умен! Я уверена, если возможно что-то сделать, он сделает все!

Вот и конец любой попытке воспротивиться! Укриджу я мог бы противостоять, но очарование этой девушки настолько меня покорило, что я был воском в ее руках.

Укридж сел на письменный стол и заговорил с весомостью, отвечавшей случаю.

— Так уж заведено в этой жизни, малышок, — начал он наставительно, — что самые скверные времена, выпадающие на долю типчика, довольно часто в конце концов оборачиваются ему во благо. Пожалуй, из всех периодов моей жизни ни один не доставлял мне радостей меньше, чем те месяцы, которые я провел в доме моей тетки в Уимблдоне. Но заметь, что воспоследовало, старый конь! Именно терпя это гнусное существование, я набрался сведений о ее привычках, и они-то спасут нас теперь. Ты помнишь Дору Мейсон?

— Кто такая Дора Мейсон? — быстро осведомилась Милли.

— Некрасивая женщина в годах, прежняя секретарша моей тетки, — ответил Укридж с не меньшей быстротой.

Лично мне мисс Мейсон помнилась на редкость хорошенькой и привлекательной девушкой, но я почувствовал, что сказать это вслух было бы неуместно. И удовлетворился мыслью о том, что Укридж, каковыми ни окажутся его недостатки как супруга, во всяком случае, обладает той чуткой тактичностью, которая столь украшает семейный очаг.

— Мисс Мейсон, — продолжал он, показалось мне, чуть более взвешенным и осторожным тоном, — иногда разговаривала со мной о своей работе. Мне было жаль бедную старушку, потому что, ты же понимаешь, ее жизнь была серой и безрадостной, ну я и старался иногда хоть немного скрасить ее тягостное существование.

— Как это на тебя похоже, милый!

Нет, это сказал не я, а Милли. Она смотрела на своего нареченного сияющими, полными восхищения глазами, и я увидел, что мой отзыв о нем как о современном сэре Галахеде кажется ей слишком пресным.

— И как-то она рассказала мне, — продолжал Укридж, — что моя тетка, хотя всегда произносит спичи на этих чертовых банкетах, не способна и двух слов связать, если не выдолбит заранее свою речугу, которую пишет для нее секретарша. Мисс Мейсон торжественно поклялась, что за последние два года перед нашим разговором каждое слово, официально произнесенное моей теткой, было написано ею, то есть мисс Мейсон. До тебя начинает доходить, малышок? Короче говоря, мы должны заполучить речугу, которую она намерена произнести на оргии в Клубе Пера и Чернил. Мы должны перехватить ее, старый конь. Схвати речугу за шиворот, Корки, старичок, прежде чем моя тетка успеет запустить в нее свои когти, и, поверь мне, она обнаружит, что в пятницу вечером страшная головная боль помешала ей поехать в клуб.

Меня охватило тягостное предчувствие, которое овладевает человеком перед лицом смертельной опасности, что деться мне некуда и спасения для меня нет.

— Но ведь уже может быть поздно, — промямлил я в последних судорогах инстинкта самосохранения. — Может быть, спич уже у нее.

— Ни в коем случае. Я знаю, какой она бывает, доканчивая свои инфернальные книжонки. Никакие отвлечения не допускаются. Уоссик, секретарь, получил инструкции отправить ей свое сочинение заказным письмом, так чтобы она получила его в пятницу утром и могла затвердить спич в поезде. А теперь слушай внимательно, малышок, потому что я продумал операцию до малейших деталей. Моя тетка сейчас у себя в коттедже в Маркет-Дипинге, Суссекс. Я не знаю расписания поездов, но наверняка найдется такой, который доставит меня в Маркет-Дипинг сегодня вечером. По прибытии я посылаю телеграмму Уоссику, подписанную «Укридж», — сказал великий заговорщик. — У меня есть полное право подписывать телеграммы «Укридж», — добродетельно пояснил он, — и в ней я распоряжусь, чтобы он отдал спич джентльмену, который зайдет за ним, чтобы доставить в коттедж, как они договорились. От тебя требуется только явиться в дом моей тетки, спросить Уоссика — отличный типус и олух, который ничего не заподозрит, — забрать манускрипт и дать деру. За первым же углом отправляешь речугу в ближайшую мусорную урну, и все в ажуре.

— Какой он удивительный, правда, мистер Коркоран? — вскричала Милли.

— Могу я положиться на тебя, Корки? Ты меня не подведешь в отведенной для тебя роли?

— Вы ведь сделаете это ради нас, мистер Коркоран, правда? — умоляюще сказала Милли.

Я поглядел на нее. Ее глаза, глаза персидской кошечки, просияли на меня — весело, доверчиво, без тени сомнения. Я сглотнул.

— Ну, ладно, — сказал я хрипло.

Свинцовое предчувствие надвигающейся катастрофы давило меня, когда на следующее утро я сел в такси, которое должно было доставить меня к «Вересковой вилле» на Уимблдон-Коммон. Я пытался подавить рвущуюся наружу панику, убеждая себя, что она — простое следствие мучений, которые я испытал во время моего предыдущего посещения этого адского места, но она упрямо не подавлялась. Всю дорогу черный демон ужаса перед предстоящим сидел у меня на плече, и, когда я позвонил в дверь, мне показалось, что бес хихикнул особенно зловеще. И внезапно, стоя там в ожидании, я понял!

Неудивительно, что бес расхихикался! Меня как молнией ударило, и внезапно я обнаружил роковой просчет в гениальном плане. Не заметить его было абсолютно в духе Укриджа, жалкого, импульсивного, тупоголового осла, но как я-то его просмотрел? Вот что было особенно горько. Простенький факт, ускользнувший от нашего объединенного внимания, сводился к следующему: раз я уже посетил этот дом, дворецкий меня неминуемо узнает. Возможно, мне удастся похитить спич, но он доложит Женщине Наверху, что таинственным незнакомцем, забравшим манускрипт, был не кто иной, как гнусной памяти непотребный мистер Коркоран. И что тогда? Судебный иск! Тюрьма? Гибель многообещающей карьеры?

Я уже нацелился сбежать по ступенькам вниз, но тут дверь распахнулась, и я испытал самое сладостное облегчение за всю мою жизнь.

Передо мной стоял новый дворецкий!

— Чего надо?

Собственно, этих слов он не произнес, но он обладал парой выразительнейших мохнатых бровей, и они сказали их за него. На редкость необаятельный субъект, такой же мрачный и суровый, как его предшественник.

— Я желаю увидеть мистера Уоссика, — отрезал я категорически.

Поза дворецкого не стала радушнее, но он, видимо, понял, что со мною шутки плохи. Он впустил меня в такую знакомую прихожую, и вскоре я оказался в гостиной, где шесть пекинесов вновь меня обследовали; как и в прошлый раз, они покинули свои корзинки, обнюхали меня, выразили свое разочарование и вернулись в свои корзинки.

— Как о вас доложить, сэр?

Ну, меня так просто не подловишь!

— Мистер Уоссик меня ожидает, — ответил я холодно.

— Слушаю, сэр.

Я бодро прошелся по гостиной, разглядывая то одну безделушку, то другую. И весело напевал. И сказал пекам пару теплых слов.

— Привет, пеки, — сказал я.

Затем отошел к камину. Над каминной полкой висело зеркало. Я поглядел на свое лицо в нем и как раз пришел к выводу, что это очень даже недурное лицо — возможно, не поражающее классической красотой, но все-таки таящее в себе что-то эдакое-некое, — и тут зеркало отразило еще нечто.

Этим нечто была фигура популярной романистки, известной, в частности, своими спичами на торжественных банкетах, мисс Джулии Укридж.

— Доброе утро, — сказала мисс Укридж.

Странно, как боги, играющие нами, бедными смертными, сами обрекают себя на неудачу, слишком переборщив. Будь эта встреча чуточку менее ужасной, пусть даже самую чуточку, я, несомненно, смялся бы, как лист использованной копирки, совсем растерялся бы, начал бы, запинаясь, нести всякую чушь, так что мною можно было бы наиграться вволю. Но вместо всего этого мной овладело странное хладнокровие. Подсознательно я предчувствовал, что попозже реакция настигнет меня и, снова взглянув в зеркало, я увижу, что мои волосы обрели странную белизну, но в ту минуту мной владело противоестественное спокойствие, а мой мозг жужжал, как циркулярная пила, вгрызающаяся в айсберг.

— Как поживаете? — услышал я свой голос. Он словно бы доносился откуда-то издалека, но не дрожал и даже отличался приятностью тембра.

— Вы хотели меня видеть, мистер Коркоран?

— Да.

— Тогда почему, — осведомилась мисс Укридж, — почему вы пожелали увидеть моего секретаря?

В ее голосе слышался тот же едкий обертон, который наличествовал в нем во время нашего первого боя на этом же ринге. Однако мое необычное состояние придавало мне неуязвимость.

— Насколько я знал, вы были в отъезде, — отпарировал я.

— Кто вам это сказал?

— Об этом говорили недавно вечером в клубе «Дикарь».

Это ее как будто осадило.

— Так почему вы хотите меня видеть? — спросила она, поставленная в тупик моей находчивостью.

— Я надеялся получить от вас кое-какие сведения о вашем предполагаемом лекционном турне по Америке.

— А откуда вы узнали, что я буду читать лекции в Америке?

Я поднял брови. Тут и ребенок нашелся бы, что ответить.

— Про это говорили в «Дикаре».

Я снова ее осадил.

— Мне показалось, мистер Коркоран, — сказала она со зловещим блеском в голубых глазах, — что вы тот, о ком говорилось в телеграмме моего племянника Стэнли.

— Телеграмме?

— Да. Мои планы изменились, и я вернулась в Лондон вчера, вместо того чтобы приехать сегодня вечером, и не успела я войти в дом, как пришла телеграмма, подписанная «Укридж», из деревни, где я жила это время. Она предписывала моему секретарю вручить джентльмену, который придет сегодня утром, наброски речи, которую мне предстоит произнести на банкете Клуба Пера и Чернил. Полагаю, телеграмма — часть какого-то нелепого розыгрыша, затеянного моим племянником Стэнли. И я полагаю, мистер Коркоран, что вы — тот джентльмен, о котором в ней говорится.

Ну, такие выводы я мог парировать хоть весь день напролет.

— Какое странное предположение! — сказал я.

— Вы считаете его странным? Тогда почему же вы сказали моему дворецкому, что мой секретарь вас ожидает?

— Видимо, он меня не так понял. Он производит впечатление, — добавил я надменно, — не слишком сообразительного типчика.

На краткий миг наши глаза встретились в безмолвном поединке, но опасность миновала. Джулия Укридж была цивилизованной женщиной, и это не позволяло ей развернуться. Пусть люди говорят, что хотят, об искусственности современной цивилизации и презирают ее лицемерность, но нельзя отрицать, что она обладает одним великим достоинством. При всех своих пороках цивилизованность не позволяет воспитанной даме, занимающей высокое положение в литературном мире, обозвать человека, как бы, по ее мнению, он того ни заслуживал, вруном и дать ему раза в нос. Руки мисс Укридж подергивались, губы крепко сжались, глаза заполыхали голубым огнем, но она совладала с собой и пожала плечами.

— Так что вы хотите узнать о моем лекционном турне? — сказала она, выкидывая белый флаг.

Мы с Укриджем договорились поужинать вместе в «Риджент-Гриле» в этот вечер и отпраздновать счастливое завершение его бед. Я пришел на рандеву первым, и мое сердце облилось кровью от жалости к моему другу, когда я заметил, с какой безоблачной беззаботностью он пробирается к нашему столику. Я сообщил ему роковую весть, как мог мягче, и он съежился, будто выпотрошенная рыбина. Ужин был не из веселых. Я прилагал всяческие усилия в качестве радушного хозяина — потчевал его изысканными яствами и забористыми молодыми винами, но и они его не утешили. Единственной его данью застольной беседе, если не считать редких междометий, была фраза, которую он произнес, когда официант вернулся с сигарочницей:

— Который час, Корки, старичок?

Я взглянул на мои часы:

— Ровно половина десятого.

— Примерно сейчас, — глухо произнес Укридж, — моя тетка начинает просвещать старушенцию.

Леди Лейкенхит никогда, даже в лучшие свои моменты, не производила впечатления искрящейся жизнерадостности, но, сидя напротив нее за чайным столом, я подумал, что выглядит она даже мрачнее обычного. Она выглядела, как женщина, удрученная тяжким известием. Собственно говоря, она выглядела точь-в-точь, как женщина, которая получила от тетки человека, который старается войти в ее почтенную семью путем брака, исчерпывающие о нем сведения.

В подобных обстоятельствах не так-то просто было поддерживать разговор о ’мгомо-’мгомах, но я не сдавался, и тут случилось то, чего я никак предвидеть не мог.

— Мистер Укридж! — доложила горничная.

Что Укридж оказался тут, было само по себе поразительным, но что он впорхнул с тем же видом всеобщего любимца здешних мест, какой отличал его при нашей первой встрече в этой гостиной, превзошло все эмпиреи самого невероятного. Меня до мозга костей потрясло, что человек, который накануне вечером, когда я с ним расстался, больше всего напоминал остов корабля на рифе, теперь ведет себя с веселой непринужденностью уважаемого члена семьи, и наконец я осуществил то, к чему примеривался всякий раз, когда пользовался радушием леди Лейкенхит, — я опрокинул мою чашечку чая.

— Думается, — возвестил Укридж с извечным своим неукротимым оптимизмом, — это пойло может сотворить чудо, тетя Элизабет.

Я уже снова балансировал чашечкой на блюдечке, но это нежное обращение опять ее опрокинуло. В таком ошарашенном состоянии, в котором пребывал я, только очень опытный жонглер мог бы успешно управляться с миниатюрными чашечками и блюдечками леди Лейкенхит.

— А что это такое, Стэнли? — спросила леди Лейкенхит с искрой интереса в голосе.

Они наклонились над бутылкой, которую Укридж извлек из кармана.

— Какая-то новинка, тетя Элизабет. Только-только поступила в продажу. Рекомендуется как незаменимая панацея для попугаев. Возможно, имеет смысл попробовать.

— Чрезвычайно мило, Стэнли, что ты позаботился привезти ее, — сказала леди Лейкенхит с теплотой в голосе, — и я непременно проверю ее действие, если у Леонарда начнется еще один приступ. К счастью, теперь он снова почти стал самим собой.

— Чудесно!

— Мой попугай, — сказала леди Лейкенхит, включая в разговор и меня, — вчера перенес совершенно непонятный припадок, для которого я не нахожу объяснения. Ведь его здоровье всегда было удивительно крепким. Я переодевалась, собираясь на званый обед, и потому не присутствовала при начале приступа, но моя племянница, очевидица происшедшего, рассказала мне, что Леонард вел себя крайне необычно. Внезапно он без всякой причины разразился громкой песней, затем оборвал пение на середине такта, словно теряя сознание. Моя племянница, удивительно добросердечная девушка, разумеется, крайне встревожилась и побежала за мной. А когда я спустилась, бедненький Леонард прислонялся к стенке клетки в позе полного изнеможения и мог выговорить только «возьми орешек». Он несколько раз повторил это тихоньким голосом, а потом закрыл глаза и свалился с жердочки. Я просидела возле него полночи, но теперь, к счастью, кризис как будто миновал. И сегодня днем он вновь почти обрел свою светлую бодрость и говорил на суахили. А это верный признак, что он хорошо себя чувствует.

Я принес свои соболезнования и поздравления.

— Особенно грустно то, — сочувственно сказал Укридж, — что это случилось именно вчера и помешало тете Элизабет побывать на банкете Клуба Пера и Чернил.

— Как! — К счастью я уже поставил свою чашечку на стол вместе с блюдечком.

— Да, — с сожалением сказала леди Лейкенхит. — А я так предвкушала, что познакомлюсь там с тетушкой Стэнли. С мисс Джулией, романисткой. Я уже многие годы ее горячая поклонница. Но пока Леонард оставался в этом ужасном состоянии, я, естественно, не могла его покинуть. Его нужда была превыше всего. Мне придется подождать до возвращения мисс Укридж из Америки.

— В следующем апреле, — вздохнул Укридж.

— Если вы извините меня, мистер Коркоран, я, пожалуй, пойду погляжу, как там Леонард.

Дверь за ней закрылась.

— Малышок, — торжественно начал Укридж, — разве это не свидетельствует со всей определенностью, что…

Я укоризненно посмотрел на него:

— Ты отравил этого попугая?

— Я? Отравил попугая? Конечно, я не отравлял этого попугая. Все объясняется добрым, но необдуманным поступком, совершенным из чистого альтруизма. И, как я собирался сказать, разве это не неопровержимо свидетельствует, что ни единый добрый поступок, сколь мал бы он ни был, никогда не пропадает втуне в великом плане Творения? Когда я преподнес старушенции эту бутылочку «Пеппо», можно было предположить, что все исчерпается несколькими тривиальными выражениями благодарности. Но заметь, малышок, как все слагается к лучшему. Милли — а она, между нами говоря, одна девушка на миллион — вчера показалось, что птичка вроде бы приуныла, и по доброте душевной попробовала ей помочь — дала ей ломтик хлеба, смоченный «Пеппо». Думала, это ее немножко взбодрит. Ну, я не знаю, старичок, чего они там намешивают, но факт остается фактом: птичка почти немедленно окосела. Ты выслушал рассказ старушенции, но, поверь мне, она и десятой доли не знает. По уверениям Милли поведение Леонарда не поддается никакому описанию. Когда старушенция спустилась к нему, он уже практически впал в пьяное забытье и весь день сегодня страдал от жуткого похмелья. И если он действительно способен теперь связать пару слов на суахили, это просто означает, что ему удалось избавиться от рекордного похмелья века. Пусть это послужит тебе уроком, малышок: не давай дню кончиться, не совершив доброго поступка. А который сейчас час, старый конь?

— Скоро пять.

Укридж что-то прикинул, и его лицо озарилось счастливой улыбкой.

— Примерно сейчас, — сказал он радостно, — моя тетка плывет где-то в Ла-Манше. А в утренней газете сообщили, что с юго-востока надвигается свирепейший шторм!

Мейбл крупно повезло

— Жизнь, малышок, — сказал Укридж, — престранная штука.

Он возлежал на диване лицом к потолку и так долго не прерывал молчания, что до этой секунды я пребывал в уверенности, будто он спит. Теперь же выяснилось, что погружен он был не в сон, а в размышления, чем и объяснялась его столь нетипичная молчаливость.

— Престранней некуда.

Он приподнялся, сел и уставился в окно. Окно гостиной в коттедже, который я снял за городом, было обращено к лужайке с рощицей на заднем плане, и тут на него из пробуждающегося снаружи мира повеял тот первый прохладный ветерок, который возвещает, что в свои права вступает новый летний день.

— Черт подери! — вскричал я, поглядев на часы. — Ты отдаешь себе отчет, что своей болтовней продержал меня тут всю ночь?

Укридж не отозвался. Его лицо приняло непонятно отрешенное выражение, и он испустил звук, подобный последнему бульканью выдохшегося сифона с содовой. Видимо, так он представлял себе вздох скорби. Я понял, что произошло. В начале дня есть час необъяснимой магии, распечатывающий родники чувств даже у сваренных вкрутую. В этот час, когда солнце подергивает румянцем восточный горизонт и самая ранняя пташка щебечет над своим законным червячком, Стэнли Фиверстоунхо Укридж, сей закаленный в боях с Роком муж гнева, взял и рассиропился. Из чего следовало, что вместо постели меня ожидает какая-то история из его темного прошлого.

— Потрясенц, одно слово, — сказал Укридж. — Как и судьба. Странно подумать, Корки, старый конь, что, не сложись все так, как сложилось, я бы, возможно, сейчас был наивлиятельнейшей шишкой, предметом уважения и подражания для всего Сингапура.

— Но с какой стати тебя зауважали бы в Сингапуре?

— Купался бы в деньгах, — продолжал Укридж тоскливо.

— Ты?

— Да, я. Ты хоть раз слышал про типчика с Востока, который не нажил бы там несметных богатств? Еще бы! Ну так представь, чего бы достиг я с моим-то мозгом и прозорливостью. Отец Мейбл нагреб в Сингапуре те еще кучи золота, а не думаю, чтобы у него была хоть крупица какой бы то ни было прозорливости.

— Что еще за Мейбл?

— Неужели я тебе не рассказывал про Мейбл?

— Нет. Мейбл — а как дальше?

— Имен я не буду называть никаких.

— Терпеть не могу безымянных историй.

— Скушаешь эту историю безымянной. И не подавишься! — с силой сказал Укридж и опять вздохнул. Чрезвычайно противный звук. — Корки, мой мальчик, — продолжал он, — понимаешь ли ты, на каких тонких нитях подвешены наши жизни? Понимаешь ли ты, какими ничтожными могут быть камни, о которые мы ушибаем большие пальцы ног, шагая через этот мир? Понимаешь ли ты…

— Переходи к делу.

— В моем случае это был цилиндр.

— Чем был цилиндр?

— Камнем.

— Ты ушиб большой палец на ноге о цилиндр?

— Да, фигурально выражаясь. Именно цилиндр изменил ход всей моей жизни.

— Так у тебя же никогда не было цилиндра.

— Нет, у меня был цилиндр. И с твоей стороны идиотизм делать вид, будто у меня никогда не было цилиндра. Ты прекрасно знаешь, что я, когда живу у моей тетки Джулии в Уимблдоне, просто-напросто купаюсь в цилиндрах — буквально купаюсь.

— Ну, да, когда живешь у своей тетки.

— Так я как раз жил у нее, когда познакомился с Мейбл. Ну, а история с цилиндром…

Я снова поглядел на часы.

— Могу уделить тебе полчаса, — сказал я. — А потом пойду спать. Если ты способен уложить Мейбл в тридцатиминутный набросок, валяй.

— Совсем не то сочувствие, какого я вправе ждать от старого друга, Корки.

— Но единственное сочувствие, на какое я способен в половине четвертого утра. Приступай.

Укридж задумался:

— Даже не представляю, с чего начать.

— Ну, для начала, кто она была такая?

— Она была дочкой типуса, который заправлял каким-то колоссально богатым чем-то в Сингапуре.

— Где она жила?

— На Онслоу-сквер.

— Где жил ты?

— У моей тетки в Уимблдоне.

— Где ты с ней познакомился?

— На званом обеде у тетки.

— Ты влюбился в нее с первого взгляда?

— Да.

— И некоторое время казалось, что она может ответить на твою любовь?

— Вот именно.

— А затем в один прекрасный день она увидела тебя в цилиндре, на чем все и кончилось. Вот так-то. Вся история за две минуты пятнадцать секунд. А теперь пойдем-ка спать.

Укридж помотал головой:

— Ты все напутал, старый конь. Ну ничего похожего. Лучше уж позволь, я расскажу с самого начала.

После этого обеда (сказал Укридж) я первым делом отправился с визитом на Онслоу-сквер. Собственно говоря, в первую неделю я возникал там три раза, и мне казалось, что все идет лучше некуда. Ты же знаешь, Корки, каким я бываю, когда гощу у моей тетки Джулии. Элегантен, одно слово. Изыскан, безупречно одет. Учти, я не говорю, что мне нравится, как она принуждает меня одеваться, когда я гощу у нее, но факт остается фактом, выгляжу я сногсшибательно. У видев, как я небрежной походкой иду по улице при перчатках, трости, штиблетах с гетрами и в старине цилиндре, ты мог бы запнуться, решая, маркиз я или герцог, но знал бы твердо, что я либо маркиз, либо герцог.

Для девушки это значит много, но еще больше — для ее матери. К концу недели ты не попал бы пальцем в небо, сказав, что на Онслоу-сквер я стал всеобщим любимцем. А затем, заглянув как-то раз на чашечку чая, я был потрясен, увидев, что в моем любимом кресле угнездился другой типус, да с таким видом, будто он чувствовал себя абсолютно как дома. Матушка Мейбл хлопотала вокруг него так, точно он был давно пропавшим без вести любимым сыном. И Мейбл он словно бы очень нравился. Но самый тяжкий удар я получил, когда выяснилось, что этот типус — баронет.

Ну, ты не хуже меня знаешь, Корки, что простому трудяге тягаться с баронетами не так-то просто. Что-то в баронетах имеется такое, чем они прельщают девушку даже самой высокой души. Ну, а что до маменьки средней руки, так она пожирает их живьем. Даже баронету в годах с двойным подбородком и лысиной во всю голову и то пальца в рот класть не стоит, а этот был молодым и редкостным экземпляром. Классическое слегка прыщавое патрицианское лицо, и, что еще хуже, он служил в Колдскримском гвардейском полку. Ты наверняка согласишься со мной, Корки, когда я скажу, что даже простенький гражданский баронет — это уже гвоздь в сапоге. Но баронет, по совместительству еще и гвардеец, это соперник, при виде которого даже самый твердокаменный типчик имеет полное право содрогнуться.

А когда ты учтешь, что противопоставить подобной сокрушительной угрозе я мог только честное сердце и солнечный характер, то поймешь, почему этот лоб избороздили морщины, пока я прихлебывал свой чай и слушал, как остальное общество беседует о людях, мне вовсе не известных, и о концертах вкупе с другими подобными развлечениями, на которых я не блистал своим присутствием.

Через несколько минут беседа коснулась Аскотских скачек.

— А вы поедете на них, мистер Укридж? — осведомилась мамаша, видимо сочтя, что пора и меня привлечь к их светской болтовне.

— Ни в коем случае их не пропущу, — ответил я.

Хотя, сказать правду, до этой минуты я склонялся к тому, чтобы оставить их без внимания. Как бы я ни любил этот спорт королей, на мой взгляд, скачки, ради которых ты обязан облачаться в визитку и цилиндр, когда столбик термометра обещает достигнуть тридцати с лишним, теряют всякую соблазнительность.

— Как хорошо! — сказала Мейбл, и должен признаться, эти ласковые слова очень меня взбодрили. — Значит, мы там встретимся.

— Сэр Обри, — сообщила ее мамаша, — пригласил нас погостить у него всю неделю скачек.

— Снял там дом на это время, — пояснил баронет.

— А! — сказал я, и заметь, добавить к этому было нечего. Жуткое открытие, что этот гвардейский баронет вдобавок к гвардейству и баронетству обладал еще и наличными в достаточном количестве, чтобы снимать загородные дома на всю аскотскую неделю с такой небрежной беззаботностью, обожгло меня, будто крапивой. Я был сокрушен, Корки. Твой старый друг был сокрушен. И на обратном пути в Уимблдон я напряженно размышлял.

Когда я добрался туда, моя тетка сидела в гостиной, и внезапно что-то в ее позе поразило меня, как зуботычина. Не знаю, испытывал ли ты когда-нибудь непонятное чувство, которое словно нашептывает тебе на ухо, что вот сейчас ад содрогнется до самого своего основания. А вот я его испытал, едва ее увидел. Она сидела в кресле, прямая, будто проглотила кочергу, а когда я вошел, посмотрела на меня. Ну, ты ее знаешь, Корки, и знаешь, как она впивается в тебя взглядом, не повернув головы, будто василиск, у которого шея затекла. Именно так она на меня тогда и посмотрела.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Так, значит, ты пришел, — сказала она.

— Да, — сказал я.

— Ну, в таком случае можешь немедленно выйти вон, — сказала она.

— Э? — сказал я.

— И больше не возвращаться, — сказала она.

Я выпучился на нее. Заметь, моя тетка Джулия и прежде вышвыривала меня из своего дома много раз, так что, собственно, я к этому привык, но еще ни разу я не получал пинка с такой внезапностью и бесповоротностью, ни с того ни с сего. Обычно, когда тетя Джулия вышвыривает меня вон, приближение этой минуты легко вычислить за много дней наперед.

— Я могла бы предвидеть что-нибудь вроде этого, — сказала она.

И тут все стало ясно. Она узнала про часы. И вот доказательство того, что любовь вытворяет с людьми, Корки: верь не верь, а я начисто про них забыл.

Ты ведь знаешь, как обстоят дела, когда я гощу у моей тетки Джулии. Она кормит меня, одевает, но по какой-то причине, понятной только ее извращенному уму, понудить ее расстаться с самой малой толикой наличных абсолютно невозможно. А в результате, влюбившись в Мейбл с такой силой и нуждаясь в фунте-другом на текущие расходы, я вынужден был положиться на свою природную сообразительность и находчивость. Ситуация категорически требовала, чтобы время от времени я дарил Мейбл цветочки или шоколадные конфеты, а они стоят денег. И потому, заметив, что очень симпатичные часы бездельничают на каминной полке в комнате для гостей, я унес их под плащом и поручил надзору местного закладчика. И вот вдруг выяснилось, что каким-то хитрым образом она втихомолку об этом проведала.

Спорить было бесполезно. Когда моя тетка Джулия стоит над тобой, засучив рукава, и готовится ухватить тебя за загривок и брюки пониже пояса, слова бессильны, как я знаю по опыту. Остается только отчалить в уповании на Время, этого великого целителя. А потому минут сорок спустя сторонний наблюдатель мог бы увидеть, как одинокая фигура устремляется к станции с чемоданом в руке. Вновь я был вышвырнут в необъятный мир.

Но ты меня знаешь, Корки. Закаленный ветеран. Чтобы сокрушить твоего старого друга, требуется удар покрепче этого. Я снял комнату на Арундел-стрит и сел обозревать положение вещей.

Бесспорно, дело приняло сквернейший оборот, и многие, лишенные моей прозорливости и предприимчивости, повернулись бы лицом к стене и сказали: «Это конец». Но я скроен из материала покрепче. Мне мнилось, что еще не все потеряно. В чемодан я уложил визитку, жилет, брюки, штиблеты, гетры и перчатки, а в необъятный мир вышел со стариной цилиндром на голове, так что с чисто орнаментальной точки зрения все осталось по-прежнему. Иными словами, я по-прежнему мог посещать Онслоу-сквер, и что еще важнее — если бы я сумел подоить Джорджа Таппера на пятерочку, чем намеревался заняться незамедлительно, то обзавелся бы необходимой суммой, чтобы отправиться на Аскотские скачки.

Солнце, мнилось мне, все еще сияло. Как верно сказано, Корки, что как бы ни клубились тучи, но где-то солнце льет свои лучи! Как верно… Ладно-ладно, я так, к слову.

Ну-с, Джордж Таппер, бесценный человек, выкашлянул и не пискнул… Нет, если быть абсолютно точным, не совсем без писка. Но выкашлянул. И ситуация сложилась следующая: наличность в кармане — пять фунтов. Цена за место на трибуне и вход в загон в первый день скачек — два фунта. Времени до скачек — десять дней. Итого — три фунтика в моей копилке, чтобы продержаться до тех пор, и заплатить за проезд туда, и купить цветов, и прочее, и прочее. Перспектива более чем розовая.

Но заметь, Корки, как судьба играет нами. За два дня до скачек, когда я возвращался после чаепития на Онслоу-сквер — в размышлениях, поскольку баронет был там в большом наличии, — произошло то, что на первый взгляд могло выглядеть непоправимой катастрофой.

Погода, которая до исхода этого дня была ясной и теплой, внезапно изменилась, и с востока задул довольно-таки кусачий ветер. Не будь я до такой степени поглощен своими мыслями касательно баронета, я бы, разумеется, принял надлежащие меры, но при сложившихся обстоятельствах, едва я завернул за угол на Фулем-роуд, пребывая, можно сказать, в глубоком трансе, как цилиндр был сметен с моей головы и целеустремленно покатился в сторону Патни.

Ну, ты знаешь, что такое Фулем-роуд. У цилиндра там не больше шансов уцелеть, чем у кролика на собачьих бегах. Я кинулся вдогонку со всей возможной быстротой, но что толку! Такси наподдало его в сторону автобуса, и автобус, будь он проклят, довершил остальное. К тому времени, когда поток машин слегка поредел и я увидел скорбные останки, мне оставалось только отвернуться с безмолвным стоном. Подбирать их не имело ни малейшего смысла.

А я остался сидеть в калоше.

Или вернее, в том, что случайный наблюдатель, не знакомый с моей предприимчивостью и находчивостью, назвал бы калошей. Ибо человека вроде меня, Корки, можно уложить, но нельзя нокаутировать. Такими стремительными были мои мыслительные процессы, что между тем моментом, когда я увидел этот размозженный цилиндр, и решением заскочить в министерство иностранных дел и подбить Джорджа Таппера еще на пятерку прошло не более пятидесяти секунд. Именно в такие критические моменты мозг и показывает, чего он стоит.

Хочешь нажиться, так брось скупиться. И хотя к этому времени денежные ресурсы поиссякли, я вложил пару шиллингов в наем такси. Лучше было потратить два шиллинга, чем дотопать до министерства иностранных дел и обнаружить, что Таппи и след простыл.

Ну, несмотря на поздний час, он все еще был на месте. Вот что среди прочего мне нравится в Джордже Таппере, вот одна из причин, почему я всегда утверждаю, что он достигнет на службе отечеству внушительных высот: он не жалеет своего времени, не смотрит на часы. Вот почему в уже не таком далеком будущем, Корки, когда ты все еще будешь еле сводить концы с концами, выдавая статеечки для «Интересных заметок» и пописывая для пропитания рассказики о девушках, которые оказываются пропавшими наследницами, Таппи уже станет сэром Джорджем Таппером, кавалером ордена Св. Михаила и Св. Георгия второй степени и блистательным любимцем всех министерских канцелярий.

Я застал его погруженным по уши в официального вида бумаги и тотчас перешел к делу. Я знал, что он, вероятнее всего, занят объявлением войны Черногории и не в настроении тратить время на пустую болтовню.

— Таппи, старый конь, — сказал я, — мне категорично и незамедлительно требуются пять фунтов.

— Что-что? — сказал Таппи.

— Десять, — сказал я и с ужасом обнаружил в его глазах тот холодный неприступный взгляд, который в подобные моменты можно видеть в глазах некоторых типусов.

— Я одолжил тебе пять фунтов только неделю назад, — сказал он.

— И да вознаградят тебя за это Небеса, старый конь, — ответил я со всей учтивостью.

— Так зачем тебе еще?

Я уже собрался описать ему все обстоятельства, когда словно некий голос шепнул мне: «Воздержись!» Что-то сказало мне, что Таппи пребывает в мерзейшем настроении и намерен отказать мне — да, мне, старому школьному другу, который знает его с тех самых пор, когда он носил итонские воротнички. И в тот же миг я заметил на стуле у двери его цилиндр. Таппи ведь не из тех чиновников, которые бьют баклуши в Уайтхолле в костюмах для тенниса и соломенных канотье. Он одевается строго корректно, и я уважаю его за это.

— Зачем, собственно, — сказал Таппи, — тебе нужны деньги?

— На личные расходы, малышок, — ответил я. — Прожиточный минимум сейчас очень высок.

— Что тебе требуется, — сказал Таппи, — так это работа.

— Мне требуется, — напомнил я ему, потому что, если у старины Таппи и есть недостаток, так это привычка отвлекаться от темы, — всего пятерка.

Он покачал головой в манере, которую мне было неприятно видеть.

— Для тебя крайне вредно бездельничать на занятые суммы. Не то чтобы я их для тебя жалел, — сказал Таппи, и по высокопарности его выражений — чисто в духе министерства иностранных дел — я понял, что в указанном министерстве что-то не заладилось. Вероятно, проект договора со Швейцарией слямзила какая-нибудь иностранная авантюристка. Там такое случается чуть не каждый день. Таинственные дамы под вуалями заскакивают к старине Таппи, занимают его разговорами, а когда он оглядывается, то видит, что длинный голубой конверт с важнейшими документами бесследно исчез. — Не то чтобы мне жаль денег для тебя, — сказал Таппи, — но тебе действительно необходимо найти какую-нибудь постоянную работу. Мне следует подумать, — сказал Таппи. — Мне следует подумать, поискать.

— Ну а пока, — сказал я, — как насчет пятерочки?

— Нет. Я не намерен одалживать тебе пятерку.

— Всего пять фунтов, — не отступал я. — Пять малюсеньких фунтиков, Таппи, старый конь.

— Нет.

— Ты можешь записать их в книгу служебных расходов и перекинуть бремя на плечи налогоплательщиков.

— Нет.

— И ничто не способно тебя тронуть?

— Нет. И я крайне сожалею, старина, но должен попросить тебя убраться. Я жутко занят.

— Ну, ладненько, — сказал я.

Он снова зарылся в документах, а я потопал к двери, забрал цилиндр со стула и удалился.

На следующее утро я завтракаю себе, и вдруг вваливается старина Таппи.

— Послушай, — говорит Таппи.

— Выкладывай, малышок.

— Помнишь, ты приходил ко мне вчера?

— Помню. И ты пришел сказать, что передумал насчет этой пятерки?

— Нет, я не пришел сказать тебе, что передумал насчет этой пятерки. Я собирался сказать, что я не обнаружил моего цилиндра, когда встал, чтобы покинуть кабинет.

— Жаль-жаль, — сказал я.

Таппи прожег меня сверлящим взглядом.

— А ты его не брал?

— Кто? Я? Для чего мне цилиндр?

— Совершенно непонятно.

— Думаю, выяснится, что его слямзил международный шпион или кто-нибудь вроде.

Таппи на несколько минут погрузился в размышления.

— Крайне странно, — сказал он. — Со мной такого никогда не случалось.

— Наш опыт непрерывно обогащается.

— Ну, не важно. Собственно, я пришел сказать, что подыскал для тебя работу.

— Да неужели!

— Вчера вечером в клубе я познакомился с человеком, которому нужен секретарь. Ему нужен кто-то, кто будет держать в порядке его бумаги и все такое прочее, так что печатанье на машинке и стенографирование не обязательны. Полагаю, стенографировать ты не умеешь?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Ну так завтра тебе надо явиться к нему утром в десять. Его фамилия Булстрод, ты найдешь его в моем клубе. Великолепный случай, так что, Бога ради, не проваляйся в постели до десяти.

— Не проваляюсь. Я буду на ногах, готовый в сердце к судьбе любой.

— Да уж, постарайся.

— И я глубоко благодарен тебе, Таппи, старый конь, за эти высоко ценимые услуги.

— Не стоит благодарности, — сказал Таппи и остановился в дверях. — Только вот эта тайна цилиндра…

— Неразрешимая, на мой взгляд. И я бы перестал о нем думать.

— Только что был тут — и вдруг исчез.

— Как похоже на жизнь! — сказал я. — Заставляет задуматься, и все такое прочее.

Он отвалил, и я как раз доедал завтрак, когда вошла миссис Бийл, моя квартирная хозяйка, с письмом в руке.

Письмо было от Мейбл с напоминанием, чтобы я обязательно приехал на Аскотские скачки. Я перечел его три раза, пока поглощал яичницу, и не стыжусь сказать, Корки, что на глаза мне навернулись слезы. Подумать только, для нее это было так важно, что она специально посылала письма, настойчиво уговаривая меня присутствовать там. Мне показалось, что шансы б-та свелись к нулю. Да, Корки, в тот миг мне прямо-таки стало жаль б-та, который по-своему был вполне сносным типусом, хотя и прыщавым.

В тот вечер я завершил последние приготовления. Пересчитал наличные: достаточно на поездку туда и обратно, билет на трибуну и в загон, и что-то около пятнадцати шиллингов, чтобы перекусить и на прочие расходы, а еще заначка в десять шиллингов, чтобы сделать ставку. В финансовом отношении я был в полном ажуре.

Да и в смысле одежды все было в порядке. Я извлек брюки, визитку, жилет, штиблеты и гетры и снова примерил цилиндр Таппи. И в двадцатый раз пожалел, что у Таппи, во всех других отношениях человека безупречных качеств, голова оказалась чуть маловатой. Такая вот странность. С одной стороны, можно сказать, что старина Джордж Таппер практически ворочает судьбами великой державы — во всяком случае, он подвизается в министерстве иностранных дел и на отличном счету у своих бонз, с другой стороны, шляпы он носит седьмого размера с минусом. Не знаю, замечал ли ты, что голова у Таппи как бы сужается кверху, моя же, наоборот, по форме близка к турнепсу. Все это усложнило и подпортило ситуацию.

Стоя перед зеркалом и осматривая себя напоследок, я не мог не ощутить, насколько шляпа меняет человека. С непокрытой головой я выглядел безупречно до последних мелочей, но в цилиндре я словно готовился выйти на сцену мюзик-холла и спеть комические куплеты. Однако приходилось довольствоваться тем, что есть, и не стоило принимать это к сердцу. Я разложил брюки под матрасом, чтобы обеспечить идеальные складки, позвонил миссис Бийл и отдал ей визитку, чтобы она прошлась по ней горячим утюгом. И я отдал ей цилиндр и проинструктировал ее, как его обработать портером. Это, как тебе, без сомнения, известно, придает цилиндру чертовский глянец, а когда типчик состязается с б-том, нельзя пренебрегать ни малейшей мелочью.

А затем — в постель.

Спал я не слишком хорошо. В час ночи полил дождь, и меня внезапно поразила мысль: что, черт подери, мне делать, если он будет лить и днем? Покупка зонта разнесла бы бюджет в клочья. В результате моя голова почти до утра лихорадочно металась по подушке.

И напрасно. Когда я пробудился в восемь утра, солнце заливало комнату и казалось, что последняя помеха убрана с моего пути. Я позавтракал, а затем выкопал брюки из-под матраса, забрался в них, надел штиблеты, застегнул на них гетры и позвонил миссис Бийл. Меня переполняло благодушие. Складки на брюках были само совершенство.

— А, миссис Бийл, — сказал я. — Будьте так добры, визитку и цилиндр. Какое чудесное утро!

Ну, эта Бийл, должен тебе объяснить, была довольно зловещей бабой с глазами, сильно напоминавшими мне глаза моей тетки Джулии. И мне не понравилось, что она смотрела на меня с вредной многозначительностью. Кроме того, я увидел в ее руке какой-то документ. И тут, Корки, меня объял непонятный страх.

Полагаю, в таких случаях срабатывает своего рода инстинкт. Человек, который сталкивался с этим так часто, как я, начинает помимо воли содрогаться, когда видит квартирную хозяйку с листком в руке и многозначительно на него смотрящую.

Секунду спустя стало ясно, что шестое чувство меня не обмануло.

— Я принесла вам маленький счетец, мистер Укридж, — сказала эта жуткая бабища.

— Чудесно! — сказал я благодушно. — Положите на стол, хорошо? И принесите мою визитку и цилиндр.

Она даже еще больше уподобилась моей тетке Джулии.

— Я должна попросить, чтобы вы расплатились сейчас же, — сказала она. — И так уже неделю просрочили.

Солнечное утро начало быстро меркнуть, но я сохранял благодушие.

— Да-да, — сказал я. — Всеконечно. Но мы потолкуем об этом попозже. Цилиндр и визитку, будьте так добры, миссис Бийл.

— Я должна попросить… — начала она снова, но я усмирил ее самым выразительным моим взглядом. Если я чего не выношу в нашем мире, Корки, так это пошлую скаредность.

— Да-да, — сказал я с досадой. — Как-нибудь в другой раз. Мой цилиндр и визитку, будьте так добры.

И тут — такое жуткое невезение! — ее вурдалачий взгляд упал на каминную полку. Ты ведь знаешь, как бывает, когда одеваешься с особым тщанием — возвращаешь в карманы их содержимое в самую последнюю очередь. И я, на свою беду, положил мой маленький капитал именно на каминную полку. И слишком поздно заметил, что она его высмотрела. Послушай совет человека, который кое-чего в жизни насмотрелся, и никогда не оставляй свои деньги на виду. Они наверняка натолкнут того, кто их увидит, на всякие мерзкие мысли.

— У вас тут деньги, — сказала миссис Бийл.

Я прыгнул к камину и обрючил наличные.

— Нет-нет, — сказал я поспешно. — Их я вам отдать не могу, они мне нужны.

— Хо! — говорит она. — И мне тоже.

— Послушайте, миссис Бийл, — говорю я. — Вы не хуже меня знаете, что…

— Я не хуже вас знаю, что вы должны мне два фунта, три шиллинга, шесть пенсов и полпенни.

— И в свое время, — говорю я, — вы их получите. Но сейчас вам следует потерпеть. Провалиться мне, миссис Бийл, — сказал я с жаром. — Вы не хуже меня знаете, что любые финансовые операции подразумевают разумное кредитование. Кредит — это кровь коммерции. Так что несите цилиндр с визиткой, а попозже мы обсудим все подробно.

И тут эта баба дала волю низости души и жуткой подлой хитрости, которые, хотелось бы мне думать, не типичны для представительниц женского пола.

— Либо я получаю деньги, — говорит она, — или попридержу цилиндр с визиткой. — И нет слов, Корки, чтобы описать омерзительное злорадство в ее голосе… — За них что-нибудь да можно выручить.

Я уставился на нее в полном ужасе:

— Но я не могу поехать на Аскотские скачки без цилиндра.

— Ну так и не ездите туда.

— Будьте же разумны, — взмолился я. — Поразмыслите.

Ничего не помогло. Она бескомпромиссно требовала свои два фунта, три шиллинга, шесть пенсов и полпенни, и никакие уговоры на нее не действовали. Я предложил ей эту сумму вдвойне после отсрочки, но втуне. Проклятие квартирных хозяек как класса, Корки, и причина, почему они никогда не достигают состоятельности, не говоря уж о богатстве, лежит в том, что они лишены прозорливости. Они не понимают сути финансов. У них нет широкого, глубокого, гибкого кругозора, который приводит к богатству. Противостояние продолжалось, но наконец она ушла, оставив меня снова в безвыходном положении.

Только когда ты оказываешься в таком положении, Корки, только тогда ты по-настоящему постигаешь истинную пустоту мира. Только тогда до тебя доходит абсолютная глупость и бессмысленность человеческих институтов. Например, вся эта заварушка с Аскотскими скачками. Почему, во имя всего святого, если ты намерен устроить скачки, тебе понадобилось вводить идиотские правила, как именно должны быть одеты люди, если они хотят на них присутствовать? Почему там надо обязательно нахлобучивать на голову цилиндр, хотя все остальные скачки можно посещать хоть с непокрытой головой?

И вот я, полностью экипированный для ипподромов Херст-Парка, Сандауна, Гатуика, Алли-Палли, Лингфилда или любых других, какие могут тебе припомниться, я, потому лишь, что вурдалак в облике квартирной хозяйки зацапал мой цилиндр, лишился доступа на трибуну Аскота, хотя мой карман топырился от суммы, приготовленной для оплаты входного билета. Именно такие вот казусы заставляют нас грызть удила нашей нынешней цивилизации и сомневаться, действительно ли Человек — это последнее слово Природы.

Такова, Корки, была суть моих размышлений, пока я стоял у окна и уныло взирал на льющийся за ним солнечный свет. И тут внезапно, взирая на него, я заметил приближающегося по улице типуса.

И принялся с интересом его разглядывать. Преуспевающий типус в годах, с желтоватым лицом и белоснежными усами, рассматривал номера домов, словно отыскивая цель своего променада. В ту же секунду он остановился перед парадной дверью моего дома, прищурился на номер, а затем прогалопировал вверх по ступенькам крыльца и позвонил. Я сразу понял, что это должен быть искатель секретарей, про которого говорил Таппи и к которому мне следовало явиться через полчаса в его клуб. Мне было показалось странным, что он является ко мне, вместо того чтобы ждать, когда я явлюсь к нему. Но затем я пришел к выводу, что это именно тот тип энергичного, не знающего устали деятеля, с какими Таппи якшается в своем клубе. Для них время — деньги, и, без сомнения, он вспомнил о каком-то другом неотложном свидании, на которое опоздал бы, просидев в клубе до десяти.

В любом случае он сейчас стоял у двери, а я смотрел на него сверху, и сердце у меня колотилось. Потряс же меня, Корки, тот факт, что телосложением он походил на меня и был элегантно облачен в корректнейший дневной костюм, довершавшийся цилиндром. И хотя на таком расстоянии да еще с высоты точный размер определить было трудновато, но меня тотчас осенила мысль, прямо-таки ниспосланная свыше, что этот цилиндр мне придется куда больше впору, чем головной убор Таппи.

Минуту спустя в мою дверь постучали, и он вырос на пороге.

Увидев его на расстоянии руки, я убедился, что не ошибся в нем. Он был не слишком высок, но плечи его шириной походили на мои, а голова была большая и круглая. Короче говоря, если когда-либо Провидение скроило типуса, чтобы он носил визитку и цилиндр моих размеров, этот типус был тем типусом. Я созерцал его горящим взором.

— Мистер Укридж?

— Да, — ответил я. — Входите-входите. Жутко любезно, что вы заглянули ко мне.

— Ну что вы!

И я, Корки, как ты, наверное, уже сообразил, я оказался, так сказать, на перекрестке двух дорог. Перст Осмотрительности указывал в одну сторону, Перст Любви — в другую. Осмотрительность нашептывала, чтобы я обаял этого типуса, говорил бы с ним по-хорошему, вел бы себя с ним, как с тем, кто держит в руках мою судьбу и может, если его умаслить, предложить мне работу, которая отогнала бы волка нужды от моего порога, пока я не подыщу что-нибудь покрупнее, что-нибудь более отвечающее моей прозорливости и талантам.

Любовь, напротив, вопила, чтобы я слямзил его визитку и драпанул с ней на вольные просторы.

Чертовская была дилемма.

— Я пришел… — начал типус.

Я принял решение, и последнее слово осталось за Любовью.

— Послушайте, — сказал я, — по-моему, сзади к вашей визитке что-то прилипло.

— А? — говорит типус и пытается извернуться и посмотреть через плечо себе на спину, олух эдакий.

— Как будто расквашенный помидор или еще что-то.

— Расквашенный помидор?

— Или еще что-то.

— Но откуда у меня на спине мог взяться расквашенный помидор?

— А! — говорю и мановением руки даю ему понять, что тайна сия велика есть.

— Очень странно, — говорит типус.

— Очень, — говорю я. — Снимите-ка цилиндр и поглядим.

Он высвободился из визитки, и я кинулся на нее, как орел. В таких случаях мешкать нельзя, и я не стал мешкать. Я выдернул визитку из его рук, сдернул цилиндр со стола, на который он его водрузил, выскочил за дверь и скатился с лестницы, а он и пискнуть не успел.

Я надел визитку, и она облегла меня, как перчатка. Я водрузил на голову цилиндр — он был словно сделан для меня на заказ. И я вышел под солнечные лучи, способный потягаться элегантностью с любым образчиком таковой, когда-либо прогуливавшимся по Пиккадилли. Я свернул с крыльца на тротуар, и тут сверху донесся рев. Ревел типус, торча из окна, и, Корки, хотя я мужественный человек, должен признаться, что на миг меня объял ужас при виде жуткой ярости, которая искажала его лицо.

— Вернитесь! — орал типус.

Ну, минута не подходила для объяснений и обмена взглядами на погоду и прочее. Когда человек высовывается из окна в одной рубашке и сотрясает стены ревом, как этот типус, через минуту под этим окном вырастает толпа. А согласно моему опыту, стоит собраться толпе, и в следующую минуту туда заявляется какой-нибудь инфернальный блюститель порядка, будто у него других дел нет. Мне меньше всего хотелось, чтобы блюститель порядка перед большой толпой разбирался в сугубо частном деле между типусом и мной.

И я не стал медлить. Помахал рукой, давая понять, что в будущем все уладится, а затем со всей возможной быстротой скрылся за углом и сел в такси. Расходы на такси в мои планы не входили — я наметил двухпенсовик, чтобы добраться на подземке до вокзала Ватерлоо, но бывают моменты, когда экономия обходится себе дороже.

Оказавшись в такси, мчась вперед и с каждым оборотом колес удлиняя расстояние между собой и типусом, я подбодрился просто до изумления.

Признаюсь, до этого момента меня слегка мучили опасения, но теперь все выглядело тип-топ и даже больше. Забыл упомянуть, что этот заключительный цилиндр, который теперь так уютно угнездился над моим лбом, был серым цилиндром, а если что-то способно придать внешности типчика перца и эдакое дьявольское обаяние, так именно серый цилиндр. Когда я посмотрел на себя в зеркало, а потом обратил взор на солнечное сияние за окном, то почувствовал, что Бог на Небесах и мир прекрасен.

Это расчудесье продолжалось и дальше. Поездка прошла очень приятно, а когда я добрался до ипподрома, то поставил отложенные десять шиллингов на лошадку, о которой в вагоне поезда разговаривали типчики неподалеку от меня, и, черт подери, она притрусила к финишу с хрустящими десять к одному. И вот с дополнительными пятью фунтами в кармане еще до того, можно сказать, как игра пошла всерьез, я направился к загону поглядеть на толпы и поискать Мейбл. И не успел я выйти из туннеля, через который приходится шагать, если хочешь добраться с трибуны до загона, как тут же наткнулся на Таппи. Первым моим чувством при виде милого старины Таппи было облегчение, что на мне нет его цилиндра. Старина Таппи — соль земли, но склонен расстраиваться по мелочам, а у меня не было настроения для тягостных сцен. Я сердечно с ним поздоровался.

— Таппи! — сказал я.

Джордж Таппер — человек с золотым сердцем, но такта у него маловато.

— Как это ты тут очутился? — спросил он.

— Самым обычным способом, — ответил я.

— Я имею в виду, что ты тут делаешь в таком элегантном костюме?

— Естественно, — ответил я с некоторой сухостью, — когда я отправляюсь на Аскотские скачки, то надеваю корректный дневной костюм, как всякий хорошо одевающийся англичанин.

— У тебя такой вид, будто ты получил наследство.

— Да? — сказал я, от души желая, чтобы он сменил тему. Несмотря на безупречное алиби, обеспеченное серым цилиндром, я не хотел обсуждать шляпы и костюмы с Таппи так скоро после его тяжкой утраты. Я видел, что цилиндр на его голове был с иголочки новым и обошелся ему в пару фунтов, не меньше.

— Думаю, ты вернулся к своей тете? — сказал Таппи, отыскав правдоподобное объяснение. — Ну, я жутко рад, старина, ведь, боюсь, про место секретаря надо забыть. Я собирался написать тебе про это вечером.

— Забыть? — повторил я. На моей стороне было то преимущество, что я видел лицо этого типуса, когда он свисал из окна в миг нашего расставания, а потому я знал, что этого места не получу, но Таппи-то откуда мог это знать?

— Вчера вечером он позвонил мне и сказал, что, к сожалению, ты ему не подойдешь, так как он хорошенько подумал и понял, что ему необходим секретарь, владеющий стенографией.

— О? — сказал я. — Он понял? Ну тогда я чертовски рад, что слямзил его цилиндр. Это послужит ему хорошим уроком не обнадеживать людей, чтобы потом идти на попятный.

— Слямзил его цилиндр? О чем ты?

Тут я почувствовал, что следует быть поосмотрительней. Таппи глядел на меня как-то странно, и я понял, что оборот, который принял разговор, вновь пробудил в нем подозрения, которыми ему никак не пристало оскорблять старого школьного друга.

— Дело обстояло так, Таппи, — сказал я. — Когда ты пришел ко мне и рассказал, как этот международный шпион слямзил твой цилиндр из министерства иностранных дел, ты натолкнул меня на мысль. Я хотел поехать на Аскотские скачки, но у меня не было цилиндра. Конечно, если бы я слямзил твой, как тебе на минуту помстилось, так он у меня был бы, но, не слямзив твой, я им не обзавелся. И вот, когда сегодня утром твой друг Булстрод навестил меня, я воспользовался его головным убором. А теперь, когда ты открыл мне глаза на то, какой он ненадежный, капризный субъект, я очень рад, что сделал это.

Таппи слегка разинул рот.

— Ты говоришь, что Булстрод заходил к тебе сегодня утром?

— Сегодня утром, примерно, в половине десятого.

— Но он не мог…

— Тогда как ты объяснишь, что на мне его цилиндр? Соберись с мыслями, Таппи, старый конь.

— Тот, кто приходил к тебе, никак не мог быть Булстродом.

— А почему?

— Так он вчера вечером уехал в Париж.

— Что-о!

— Мне он позвонил с вокзала перед самым отходом поезда. Ему пришлось изменить свои планы в последнюю секунду.

— В таком случае, кто такой типус, который приходил ко мне?

На мой взгляд, тут проглядывали все признаки тех великих исторических тайн, о которых нам приходится столько читать. И я не видел причин, которые помешали бы грядущим поколениям без конца обсуждать загадку человека в сером цилиндре с той же страстью, что и загадку человека в железной маске.

— Факт, — сказал я, — изложен мной со скрупулезной точностью. В девять тридцать сегодня утром типус, элегантно облаченный в визитку, клетчатые брюки и серый цилиндр, явился ко мне и…

Тут позади меня раздался голос:

— Привет!

Я оглянулся и обнаружил б-та.

— Привет, — сказал я и познакомил его с Таппи. Б-т вежливо кивнул.

— А где, — осведомился б-т затем, — где старикан?

— Какой старикан?

— Отец Мейбл. Он вас не застал?

Я выпучился на него. Он явно бредил. А бредящий б-т не самое лучшее соседство, когда ты только что перекусил для подкрепления сил.

— Отец Мейбл в Сингапуре, — объяснил я.

— Вовсе нет, — сказал б-т. — Он вчера вернулся, и Мейбл отправила его за вами, чтобы привезти вас сюда в автомобиле. А вы уже уехали до его прихода?

История на этом кончается, Корки. Едва прыщавый баронет договорил, как я, можно сказать, сошел со сцены. К Онслоу-сквер я больше не приближался и на пушечный выстрел. Никто не посмеет сказать, что мне не хватает смелости, но моей смелости оказалось недостаточно, чтобы прокрасться снова в семейный круг и восстановить знакомство с этим жутким типусом. Без сомнения, есть люди, которым я с веселым смехом растолковал бы, что это была шутка, но тот мимолетный взгляд на старикана, когда он с ревом свешивался из окна, точно определил, что его к ним причислить никак нельзя. И я сошел со сцены, Корки, старый конь. А месяца два спустя прочел в газетах, что Мейбл вышла за б-та.

Укридж испустил еще один вздох и воздвигся с дивана. Мир за окном был голубовато-серым в преддверии зари, и даже припоздавшие птички усердствовали среди червячков.

— Ты можешь скроить из этого рассказ, Корки, — сказал Укридж.

— Пожалуй, — сказал я.

— Вся прибыль, разумеется, делится строго пополам.

— Разумеется.

Укридж печально призадумался.

— Конечно, воздать этой трагедии должное, поведать ее надлежащим образом, передав тончайшие ее нюансы, по плечу только писателю покрупнее. Тут требуется кто-нибудь вроде Томаса Гарди, или Киплинга, или что-то в этом роде.

— Лучше разреши попробовать мне.

— Ладно, — сказал Укридж. — И о заголовке. Я бы назвал рассказ «Его погибшая любовь» или еще как-нибудь в том же духе. А можно испробовать что-нибудь более напряженное и выразительное, скажем, «Судьба» или «Рок».

— Заголовок я придумаю, — сказал я.

День Лютика

— Малышок, — сказал Укридж, — мне необходим капитал, старый конь, необходим срочно и безотлагательно.

Он повертел свой лоснящийся шелковый цилиндр, глядя на него с недоумением, и вернул его на голову. Мы случайно повстречались у восточного конца Пиккадилли, и сногсшибательная элегантность его костюма сказала мне, что между ним и его тетей Джулией со времени нашей последней встречи, видимо, произошло одно из тех периодических примирений, которые красной нитью проходят через его бурную и непохвальную карьеру. Все, кто знаком со Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, этим многострадальным субъектом, естественно, знают, что он доводится племянником мисс Джулии Укридж, богатой и популярной романистки, и что время от времени, когда она заставляет себя простить его и не поминать старое, он некоторое время влачит жизнь в позолоченном рабстве в ее уимблдонском особняке.

— Да, Корки, мой мальчик, мне требуется малая толика капитала.

— А?

— И требуется быстро. Нет присловия точнее, чем «не рискнешь — не наживешь». Но как начать рисковать, если прежде не нажить для затравки десяток-другой фунтов?

— А! — сказал я неопределенно.

— Возьми, к примеру, меня, — продолжал Укридж, егозя внушительным, изящно оперчаточенным пальцем с внутренней стороны белоснежного воротничка, слишком уж льнущего к его шее. — У меня имеется абсолютно верная пара на пятнадцатое в Кемптон-Парке, и даже самый скромный вклад принесет мне несколько сотен фунтов. Букмеки, разрази их гром, требуют наличные вперед, и в каком же я положении? Без капитала предприимчивость задыхается, не родившись.

— А у своей тетки ты первоначальный вклад раздобыть не можешь?

— Ни пенса. Она ведь из тех женщин, которые вообще не выкашливают, и все тут. Ее дополнительные доходы тратятся на пополнение коллекции заплесневелых табакерок. Когда я гляжу на эти табакерки и представляю, что любая из них, если распорядиться ею разумно, сразу же поставила бы мои стопы на путь к богатству, только врожденная честность не позволяет мне ее стырить.

— То есть они хранятся под замком, так?

— Это горько, малышок. Нестерпимо горько, жестоко и иронично. Она покупает мне костюмы. Она покупает мне шляпы. Она покупает мне штиблеты. Она покупает мне гетры к ним. И более того: настаивает, чтобы я носил этот чертов хлам. А результат? Мало того что мне в них дьявольски неудобно, но к тому же мой экстерьер производит абсолютно облыжное впечатление на случайно встреченных типчиков, которым я, быть может, должен какую-нибудь мелочишку. Если я разгуливаю в таком виде, будто мне принадлежит Монетный двор, не так-то просто убедить их, что у меня нет возможности тут же вернуть им их мерзкий фунт, четырнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, или сколько их там. Говорю тебе, малышок, это так меня угнетает, что нервный срыв уже не за горами. С каждым днем возрастает необходимость выбраться из Уимблдона и начать независимую жизнь. Но тут без наличности не обойтись. И вот почему я озираюсь по сторонам и спрашиваю себя: «Как мне раздобыть немного капитала?»

Я счел благоразумным заметить, что и сам нахожусь в крайне стесненных обстоятельствах. Укридж выслушал эту информацию с грустной, снисходительной улыбкой.

— Я и не думал тебя куснуть, старый конь, — сказал он. — То, что мне требуется сейчас, далеко превосходит все, что ты мог бы выкашлянуть. Пять фунтов, по меньшей мере. Ну, во всяком случае, три. Разумеется, если на прощание ты предложил бы мне пару шиллингов или полкроны в качестве небольшого временного…

Он умолк на полуслове, и на его лице появилось выражение человека, увидевшего, что дорога перед ним кишит змеями. Он поглядел вдоль улицы, потом повернулся на сто восемьдесят градусов и торопливо зашагал по Черч-Плейс.

— Кто-то из твоих кредиторов? — осведомился я.

— Девица с флажками, — коротко объяснил Укридж. В его голосе появилась брюзгливая нота. — Нынешняя манера, малышок, допускать, чтобы девицы с лотками флажков и коробками для благотворительных сборов наводняли столицу, смахивает на чуму. Если не День Розы, так День Маргаритки, а не День Маргаритки, так День Гвоздики. И хотя в данном случае бдительность позволила нам спастись без…

В этот момент нас остановила ослепительной улыбкой вторая девица с флажками, появившись с Джермин-стрит, и мы жертвовали, пока не истощились. Что до Укриджа, истощение произошло практически сразу же.

— Вот так! — сказал он страдальчески. — Шесть пенсов здесь, шиллинг там. А на прошлой пятнице меня подоили на два пенса прямо перед моей дверью! Как человек может нажить несметное богатство, если его ресурсы вот так постоянно истощают? И на что она собирает?

— Я не заметил.

— И я. Вот так всегда. И возможно, мы вложили свою лепту в дело, которое крайне не одобряем. Да, кстати, Корки, моя тетка во вторник предоставила сад и прочее под благотворительный базар в пользу местной Лиги Трезвости. Я настоятельно прошу тебя отказаться от любых приглашений и подъехать.

— Спасибо, нет. У меня нет никакого желания вновь встретиться с твоей теткой.

— Ты с ней не встретишься. Она будет в отъезде. Лекционное турне на севере.

— Да не хочу я посещать никакие базары. Мне это не по карману.

— Не бойся, малышок. Никаких расходов от тебя не потребуется. Весь день ты проведешь со мной внутри дома. Моя тетка, хотя не сумела увернуться и не пустить этих типусов в свой сад, очень боится, как бы в такой суматохе кто-нибудь не пробрался в дом и не слямзил ее табакерки. А потому я оставлен там сторожем со строжайшим приказом носа наружу не высовывать, пока они не разойдутся все до последнего. И очень разумная предосторожность. Личности, чьи страсти воспламенены неумеренным потреблением лимонада, ни перед чем не остановятся. Ты разделишь мое бдение. Выкурим трубочку-другую в кабинете, поболтаем о том, о сем, и не исключено, что, поразмыслив вместе, мы составим план, как раздобыть малую толику капитала.

— Ну, если так…

— Я на тебя рассчитываю. А теперь, если я не хочу опоздать, мне пора. Завтракаю с моей теткой в «Принце».

Он прожег свирепым глазом девицу с флажками, которая как раз остановила еще одного пешехода, и удалился.

«Вересковая вилла» в Уимблдоне, резиденция мисс Джулии Укридж, была в числе особняков, стоящих далеко от улицы в уединении обширных участков. В любой другой день это место дышало бы спокойствием, исполненным благородного достоинства, но когда я приехал туда во вторник, то очутился в фокусе кипучего и необычного оживления. Над воротами висели большие плакаты, оповещавшие о базаре, и в эти ворота лился людской поток. Откуда-то из глубины сада неслась дребезжащая музыка вертящейся карусели. Я добавил себя к потоку и уже свернул к парадной двери, когда над моим ухом прозвенел серебристый голосок и я увидел сбоку от себя прелестную девушку.

— Купите лютик?

— Прошу прощения?

— Купите лютик?

Тут я обнаружил, что к ее фигурке ремнем прикреплен лоток с грудой каких-то штучек из желтой бумаги.

— Что это? — осведомился я, машинально шаря в кармане.

Она осияла меня благосклонной улыбкой, будто верховная жрица, посвящающая любимую неофитку в тайный ритуал.

— День Лютика, — сказала она чарующе.

Более волевой и мыслящий человек, несомненно, поинтересовался бы, что это за День Лютика, но я бесхребетен. А потому извлек первую же монету приличного диаметра, на какой сомкнулись мои рыщущие пальцы, и опустил ее в коробку для пожертвований. Она поблагодарила меня с большой пылкостью и всунула одну из желтых штучек мне в петлицу.

На этом наша беседа оборвалась. Девушка солнечным зайчиком упрыгнула в направлении джентльмена преуспевающей внешности, а я проник в дом, где в кабинете нашел Укриджа, устремляющего взгляд в стеклянную дверь, за которой открывалась широкая панорама сада. Он обернулся на звук моих шагов, его глаза задержались на шафрановом украшении моего пиджака, и на его губах заиграла мягкая одобрительная улыбка.

— Вижу, и ты приобрел.

— Приобрел что?

— Ну, одну из этих, как их там.

— Ах, этих! Да. В палисаднике шурует девица с целым лотком этих штук. Сегодня День Лютика. В помощь тому или сему, надо думать.

— В помощь мне, — сказал Укридж, и мягкая улыбка расползлась в ухмылку до ушей.

— О чем ты?

— Корки, старый конь, — сказал Укридж, указывая мне на кресло. — В нашем мире особенно полезно иметь на плечах уравновешенную деловую голову. Многие люди, нуждающиеся в капитале, как я, и не находя, где раздобыть его, махнули бы рукой, сочли бы свое положение безнадежным. А почему? А потому, что им недостает прозорливости и широкого, глубокого и гибкого кругозора. Но как поступаю я? Я сажусь и раскидываю мозгами. И после многих часов сосредоточенных размышлений я был вознагражден блистательной идеей. Помнишь прискорбный инцидент на Джермин-стрит в тот день, когда эта бандитка взяла нас за шиворот? Ты помнишь, что мы понятия не имели, в помощь чему выкашлянули наши кровные?

— Ну и?

— Ну и, малышок, меня внезапно озарило будто свыше, что никто никогда не знает, на что они выкашливают, когда встречают девиц с флажками или другими такими же эмблемами. Я постиг великую истину, старый конь, — одну из глубочайших истин касательно этой нашей новейшей цивилизации: любой данный мужчина, натолкнувшись на хорошенькую девушку при лотке с флажками, тут же машинально и без вопросов опустит монету в ее коробку. А потому я связался с такой моей знакомой девушкой — милой, бойкой, своей в доску — и договорился, что она приедет сюда сегодня. Я с уверенностью предвижу выручку внушительного масштаба. Затраты на булавки и бумагу равны практически нулю, то есть никаких накладных расходов, а только чистая прибыль.

Меня пронизала судорога боли.

— Так, значит, — осведомился я с чувством, — эти мои полкроны отправятся в твой чертов карман?

— Половина. Естественно, моя коллега и партнер берется в долю. А ты правда пожертвовал полкроны? — умиленно сказал Укридж. — Как похоже на тебя, малышок! Щедр до чрезмерности. Если бы все люди обладали твоим душевным бескорыстием, наш мир стал бы более приятным местом.

— Полагаю, ты отдаешь себе отчет, — сказал я, — что максимум через десять минут твоя коллега и партнер, как ты ее обозвал, будет арестована за вымогательство денег путем обмана?

— Да ни в коем случае.

— После чего — благодарение Богу! — сцапают и тебя.

— Ни малейшего шанса, малышок. Я полагаюсь на свои познания в человеческой психологии. Что она сказала, когда выцыганивала у тебя лепту?

— Не помню. Купите лютик, или что-то вроде.

— А потом?

— А потом я спросил, что, собственно, происходит, и она сказала: ДЕНЬ ЛЮТИКА.

— Вот именно. А больше ничего никому говорить не потребуется. Разумно ли, логично ли предположить, что рыцарственность даже в нынешние материалистические дни пала столь низко, что найдется мужчина, который, услышав от такой прелестной девушки, что это День Лютика, начнет выяснять подробности? — Он подошел к окну и выглянул наружу. — А! Она перешла в сад, — сказал он с удовлетворением. — Дело у нее как будто кипит. У каждого второго мужчины в петлице лютики. А сейчас она прикалывает его младшему священнику, благослови ее Бог.

— А через минуту попробует приколоть его детективу в штатском, на чем все и кончится.

Укридж посмотрел на меня с упреком:

— Ты упорно выискиваешь темные стороны, Корки. Чуть больше намеков на уважительное восхищение, вот что мне хотелось бы услышать от тебя, малышок. Ты словно бы никак не поймешь, что наконец-то нога твоего старого друга твердо стала на ступеньку лестницы, ведущей к богатству. Предположим — взяв наименьшую цифру, — это лютиковое предприятие принесет мне четыре фунта. Они будут поставлены на Гусеницу в двухчасовом заезде в Кемптоне. Гусеница приходит первой при ставках… ну, скажем, десять к одному. Ставка и выигрыш перекидываются на Висмута в Юбилейном Кубке. И снова — десять к одному. И пожалуйста — чистые четыреста фунтов капитала, вполне достаточного, чтобы человек с острым деловым чутьем стремительно разбогател. Ведь, Корки, между нами говоря, я приглядел дельце, какое подвертывается лишь раз в жизни.

— Да?

— Да. Прочел о нем на днях. Кошачье ранчо в Америке.

— Кошачье ранчо?

— Вот именно. Собираешь сто тысяч кошек. Каждая кошка приносит по двенадцать котят в год. Цены за шкурки от десяти центов за каждую белую до семидесяти пяти за безупречно черную. Итого двенадцать миллионов шкурок в год по средней цене тридцать центов за шкурку, что обеспечивает годовой доход, равный по самым скромным подсчетам тремстам шестидесяти тысячам долларов. Но ты спросишь: а как насчет накладных расходов?

— Я спрошу?

— Все учтено. Для прокорма кошек открываешь рядом крысиное ранчо. Крысы размножаются с быстротой кошек, и, если ты начнешь с миллиона крыс, это даст тебе четыре крысы в день на кошку, а это больше, чем требуется. Крыс ты кормишь тем, что остается от кошек после снятия шкурок, из расчета четверти кошки на крысу, и таким образом предприятие автоматически переходит на самоокупаемость. Кошки будут есть крыс, крысы будут есть кошек…

В дверь постучали.

— Войдите, — раздраженно рявкнул Укридж. Капитаны промышленности не терпят, когда их отвлекают во время совещаний.

Его статистические выкладки прервал дворецкий.

— Джентльмен к вам, сэр, — доложил он.

— Кто такой?

— Он не назвался, сэр. Он священнослужитель, сэр.

— Но не здешний приходской священник? — с тревогой осведомился Укридж.

— Нет, сэр. Он младший священник. Джентльмен спросил мисс Укридж. Я поставил его в известность, что мисс Укридж в отъезде, но что вы здесь, и тогда он выразил желание увидеть вас.

— Ну, ладно, — сказал Укридж со вздохом покорности судьбе. — Пригласите его войти. Хотя мы подвергаемся серьезному риску, Корки, — добавил он, когда дверь закрылась за дворецким. — У этих священников без прихода в рукаве частенько припрятаны подписные листы, и они большие умельцы, если не проявить гранитной твердости, выцарапывать пожертвования в Фонд Церковного Органа или еще чего-то. Все же будем надеяться…

Дверь отворилась, и вошел наш гость. Довольно щуплый для младшего священника, но с обаятельным наивным лицом, украшенным пенсне. Его сюртук щеголял лютиком, а едва он открыл рот, как выяснилось, что он заика, и очень оригинальный.

— Щен-щен-щен… — сказал он.

— А? — сказал Укридж.

— Мистер щен-щен-щен Укридж?

— Да. А это мой друг мистер Коркоран.

Я поклонился, младший священник поклонился.

— Садитесь-садитесь, — гостеприимно предложил Укридж. — Выпьете?

Гость поднял ладонь.

— Нет, благодарю вас, — ответил он. — Я убедился, что полное воздержание от всяких алкогольных напитков весьма благотворно для моего здоровья. В университете я пил, хотя умеренно, но с тех пор, как окончил его, убедился, что лучше щен-щен-щен полностью. Но прошу вас не отказывать себе из-за меня. Ханжество мне чуждо.

Он посиял секунду-другую дружеской улыбкой, затем его лицо приняло глубоко серьезное выражение. Сразу стало понятно, что этого человека что-то гнетет.

— Я пришел сюда, мистер Укридж, — сказал он, — по щен-щен-щен-щен-щен…

— В поисках помощи для прихода? — попытался выручить я его.

Он покачал головой:

— Нет, щен-щен-щен…

— Прогуливаясь по роще? — подсказал Укридж.

— Нет, по щен-щен-щен весьма неприятной причине. Насколько я понял, мисс Укридж в отъезде, а поэтому вы, как ее племянник, являетесь верховным гением этих мест, если мне будет дозволено употребить это выражение, и, следовательно, этих щен-щен-щен празднеств.

— А? — сказал Укридж в некотором обалдении.

— Я хочу сказать, что с жалобами следует обращаться к вам.

— Жалобами?

— На то, что происходит в саду мисс Укридж, в пределах ее, можно выразиться, юрисдикции.

Классическое образование Укриджа оборвалось безвременно, потому что в юном возрасте его, к несчастью, изгнали из школы, в которой мы оба коротали наши мальчишеские дни, и непринужденная болтовня на латыни не входила в число его светских талантов. Он похлопал глазами, жалобно посмотрел на меня, и я перевел:

— Он имеет в виду, — сказал я, — что твоя тетя предоставила свой сад под этот базарчик, а потому ей принадлежит право прежде всех получать информацию о любых штучках-дрючках и заварушках, имеющих там место.

— Вот именно, — сказал младший священник.

— Но, черт дери, малышок, — запротестовал Укридж, осмысливший ситуацию, — на благотворительных базарах заварушки законны. Ты не хуже меня знаешь, что, когда члены любой Лиги Трезвости собираются вместе и начинают продавать что-то с прилавков, разрешается все, кроме выцарапывания глаз и кусания. Единственный выход — быть начеку и держаться подальше.

Наш гость скорбно покачал головой:

— Касательно того, как ведется торговля за прилавками, у меня жалоб нет, мистер щен-щен-щен. Вполне естественно, что на базаре в помощь достойному делу цены на различные продающиеся предметы выше тех, которые за них запрашивают в обычных торговых заведениях. Но злонамеренное и обдуманное вымогательство — другое дело.

— Вымогательство?

— В саду некая молодая особа вымогает деньги у посетителей под предлогом, что сегодня День Лютика. Вот в чем соль, мистер Укридж. День Лютика — это день благотворительной продажи флажков Национального ортопедического института и наступит только через несколько недель. Эта молодая особа сознательно обманывает посетителей базара.

Укридж затравленно облизнул губы.

— Вероятно, местное учреждение с таким же названием, — предположил я.

— Вот-вот, — благодарно сказал Укридж. — Я как раз собирался сказать именно это. Вероятно, местное учреждение. Фонд свежего воздуха для бедняков здешних мест, если не ошибаюсь. По-моему, я слышал, как они обсуждали это. Только сейчас вспомнил.

Но младший священник отказался взвесить эту теорию.

— Нет, — сказал он. — Будь так, молодая особа осведомила бы меня об этом. На мои вопросы она отвечала уклончиво, и ничего убедительного я не услышал. Она только улыбалась и повторяла слова «День Лютика». Мне кажется, необходимо пригласить полицию.

— Полицию! — пробулькал Укридж, зеленея.

— Это наш щен-щен-щен долг, — сказал наш гость с видом человека, который пишет письма в газеты, подписываясь «Pro Bono Publico».[7]

Укридж взвился из своего кресла, судорожно схватил меня за локоть и потащил к двери.

— Извините! — сказал он и зашептал, утаскивая меня в коридор: — Беги, скажи ей, чтобы она смывалась — и быстро!

— Ладно, — сказал я.

— Без сомнения, ты найдешь полицейского дальше по улице, — загремел Укридж.

— Будь уверен, — ответил я звонким, далеко разносящимся голосом.

— Мы не можем допустить тут ничего подобного, — взревел Укридж.

— Само собой, — с энтузиазмом проорал я.

Он вернулся в кабинет, а я отправился выполнять мою миссию милосердия. Я как раз достиг парадной двери и хотел было открыть ее, как вдруг она распахнулась сама, и в следующий миг я уже смотрел в ясные голубые глаза укриджевской тети Джулии.

— О… а… э… — сказал я.

В нашем мире существуют определенного рода люди, в чьем присутствии другие определенного рода люди не способны чувствовать себя непринужденно. Среди людей, под чьим взглядом я испытываю ощущение чрезвычайного дискомфорта и вины, заметное место принадлежит мисс Джулии Укридж, авторше стольких широко читаемых книг и популярной послеобеденной ораторше на литературных собраниях высокого ранга. Это была наша четвертая встреча, и на каждой из трех предыдущих у меня возникала странная галлюцинация, что я минуту назад совершил особенно гнусное преступление, и — более того — совершил его, щеголяя распухшими руками, огромными ножищами, в пузырящихся на коленях брюках, да еще в то утро, когда забыл побриться.

Я стоял, выпучив глаза. Хотя вошла она, без сомнения, при помощи ключа, вставленного в скважину и повернутого там, внезапность ее появления произвела на меня впечатление чуда.

— Мистер Коркоран! — сказала она без всякого удовольствия.

— Э…

— Что вы тут делаете?

Негостеприимные слова, но, пожалуй, оправданные обстоятельствами наших предыдущих встреч, которые никак нельзя было назвать приятными.

— Я пришел повидать… э… Стэнли.

— О?

— Он хотел, чтобы я провел этот день с ним.

— Неужели? — сказала она, и в ее тоне прозвучало удивление тем, что она явно сочла странным и даже извращенным вкусом своего племянника.

— Мы думали… мы думали… мы оба думали, что вы читаете лекцию на севере.

— Когда я заехала в клуб позавтракать, то нашла там телеграмму, что мой визит откладывается, — снизошла она до объяснения. — Где Стэнли?

— В вашем кабинете.

— Я иду туда. Мне надо его увидеть.

Я почувствовал себя чем-то вроде Горация на мосту, грудью преградившего неприятелю путь в Рим. Хотя Укридж во многих отношениях и был врагом рода человеческого, но мне казалось, что мой долг — долг друга с юных лет — обязывает меня помешать этой бабе пробиться к нему, пока младший священник не удалится. Я глубоко верю в женскую интуицию и не сомневался, что стоит мисс Джулии Укридж услышать про девушку, которая у нее в саду продает бумажные лютики во имя несуществующей благотворительности, ее острый ум без малейшей запинки распознает участие племянника в этом постыдном деле. Финансовые методы Укриджа она знала по опыту.

В эту критическую минуту моя мысль заработала лихорадочно.

— Да, кстати, — сказал я. — Чуть было не забыл. Человек… э… ну, тот, который дирижирует этой катавасией, сказал мне, что ему совершенно необходимо поговорить с вами, как только вы вернетесь.

— О ком вы говорите? Кто и чем дирижирует?

— Ну, о том, кто организовал базар, вы же понимаете.

— Вы имеете в виду мистера Симса, президента Лиги Трезвости?

— Вот-вот. Он сказал мне, что ему нужно поговорить с вами.

— Но как он мог знать, что я вернусь?

— То есть в случае, если вы вернетесь, хотел я сказать. — На меня низошло то, что Укридж называет озарением свыше. — По-моему, он хотел бы, чтобы вы сказали пару слов.

Не думаю, что ее могло бы остановить что-нибудь другое. На мгновение стальной блеск в ее глазах сменился тем особым светом, который можно наблюдать исключительно в глазах заядлых ораторов и лекторов, когда их просят сказать пару слов собравшимся.

— Ну хорошо, я пойду поговорю с ним.

Она повернулась, чтобы уйти, а я одним прыжком взлетел по лестнице. Появление хозяйки дома внесло значительные изменения в мои планы на этот день. Теперь я намеревался осведомить Укриджа о ее прибытии, посоветовать ему избавиться от младшего священника со всей возможной быстротой, благословить его, а затем предполагал скромно и без шума дать деру, обойдясь без прощальной церемонии, предписанной этикетом. Я не слишком чуток, но в тоне мисс Укридж во время нашего недавнего разговора было что-то наводившее на мысль, что она не числит меня среди своих желанных гостей.

Я вошел в кабинет. Младшего священника там не было, а Укридж, тяжело дыша, спал в кресле.

Исчезновение младшего священника на момент меня озадачило. Вообще-то он был неприметным человечком, но не настолько уж неприметным, чтобы я не увидел его, если бы он прошел мимо меня, когда я стоял у входной двери. И тут я обнаружил, что стеклянная дверь открыта.

Я решил, что меня более ничто тут не удерживает. Глубокое отвращение к этому дому, которое укоренилось во мне после того, как я впервые переступил его порог, еще более усугубилось, и теперь вольные просторы призывали меня властным голосом. Я тихонько повернулся и увидел в дверях хозяйку дома.

— О… э… — сказал я, и вновь меня охватило странное ощущение, что мои кисти и ступни омерзительно распухли. На протяжении моей жизни я время от времени смотрел на свои руки, но не замечал в них ничего особенно безобразного, однако стоило мне оказаться в присутствии мисс Джулии Укридж, как они неизменно обретали сходство с сырыми окороками.

— Вы ведь сказали мне, мистер Коркоран, — начала эта баба тем негромким мурлыкающим голосом, из-за которого наверняка лишилась многих друзей не только в Уимблдоне, но и в широком мире за его пределами, — что вы видели мистера Симса и он сообщил вам, что хотел бы поговорить со мной?

— Совершенно верно.

— Странно, — сказала мисс Укридж. — Как я узнала, мистер Симс слег с простудой и остался сегодня в постели.

Я посочувствовал простуде мистера Симса — меня самого начало знобить. Я, возможно, что-то ответил бы, но в это время из кресла позади меня грянул оглушительный храп, и я дошел уже до такого состояния, что подпрыгнул, как резвящийся барашек.

— Стэнли! — вскричала мисс Укридж, обернувшись к креслу.

Еще один всхрап раскатился по воздуху, соперничая с музыкой карусели. Мисс Укридж прошла через комнату и потрясла своего племянника за плечо.

— Мне кажется, — сказал я, впав в состояние, когда людей тянет говорить глупости такого рода, — мне кажется, он спит.

— Спит! — лаконично повторила мисс Укридж. Ее взгляд упал на полупустой стакан на столе, и она сурово содрогнулась.

Истолкование ситуации, которое она как будто нашла, мне показалось неприемлемым. На сцене и на экране можно часто наблюдать, как жертвы алкоголя хлопаются на пол в состоянии полного беспамятства после одной стопки, но Укридж, несомненно, был скроен из более стойкого материала.

— Не понимаю, — сказал я.

— Неужели! — сказала мисс Укридж.

— Но я же вышел отсюда всего на полминуты, а он тогда беседовал с младшим священником.

— Младшим священником?

— Абсолютно младшим. И трудно поверить, что, разговаривая с младшим священником, он…

Мою защитную речь прервал внезапный резкий звук, который, раздавшись непосредственно за моей спиной, заставил меня еще раз судорожно содрогнуться.

— Да, сэр? — сказала мисс Укридж.

Она смотрела мимо меня, и, обернувшись, я обнаружил, что к нам присоединился какой-то незнакомец. Он стоял на пороге стеклянной двери, и звук, напугавший меня, возник от удара набалдашником трости по стеклу.

— Мисс Укридж? — сказал незнакомец.

Один из тех субъектов с суровыми лицами и пронизывающим взглядом. Когда он вступил в комнату, возникло ощущение властной уверенности. То, что он был человеком железной воли и неколебимой твердости, стало очевидным, когда он не дрогнул под взглядом мисс Укридж.

— Я мисс Укридж. Могу ли я…

Незнакомец стал еще более суроволицым с вдвойне пронизывающим взглядом.

— Моя фамилия Доусон. Ярд.

— Доусон-Ярд? — переспросила хозяйка дома, которая, видимо, детективным жанром не интересовалась.

— Скотленд-Ярд!

— А!

— Я приехал предостеречь вас, мисс Укридж, — сказал Доусон, разглядывая меня, словно я был кровавым пятном. — В окрестностях вашего дома был замечен один из величайших артистов-преступников.

— Так почему вы его не арестуете? — грозно осведомилась мисс Укридж.

Сыщик слабо улыбнулся:

— Потому что я хочу взять его вместе с добром.

— Добром? Вы намерены направить его на путь исправления?

— Я не намерен направлять его на путь исправления, — мрачно сказал мистер Доусон. — Я намерен поймать его с поличным, да таким, чтобы его можно было засадить. Забирать таких, как Заика Сэм, просто по подозрению смысла не имеет.

— Заика Сэм! — вскричал я, и мистер Доусон вновь проницательно посмотрел на меня, на этот раз словно я был тупым орудием убийства.

— Э? — сказал он.

— Да ничего. Только странно…

— Что странно?

— Да нет, этого же не может быть. Типус ведь младший священник. Сама респектабельность.

— Вы видели младшего священника, который заикался? — вскричал мистер Доусон.

— Ну да. Он…

— Э-эй! — сказал мистер Доусон. — А это кто?

— Это, — сказала мисс Укридж, глядя на кресло с омерзением, — мой племянник Стэнли.

— Любитель поспать.

— Я предпочла бы не говорить о нем.

— Так расскажите мне про этого младшего священника, — требовательно сказал мистер Доусон.

— Ну, он вошел…

— Вошел? Сюда?

— Да.

— Зачем?

— Ну-у…

— Он должен был сочинить какой-то повод. Так какой?

В интересах моего спящего друга я счел разумным несколько уклониться от истины.

— Он… э… по-моему, он сказал, что его… э… интересует коллекция табакерок мисс Укридж.

— У вас есть коллекция табакерок, мисс Укридж?

— Да.

— Где вы их храните?

— В гостиной.

— Проводите меня туда, будьте так добры.

— Но я не понимаю…

Мистер Доусон прищелкнул языком с некоторой досадой. Он как будто был очень раздражительной ищейкой.

— Мне казалось, что теперь все уже должно быть ясным. Этот субъект пробирается в ваш дом под благовидным предлогом, избавляется от этого джентльмена… А как он от вас избавился?

— Ну-у, я просто ушел. Решил прогуляться по саду.

— Э? Ну, сумев остаться наедине с вашим племянником, мисс Укридж, он подливает ему в стакан кайфа…

— Подливает кайфа?

— Тот или иной наркотик, — пояснил мистер Доусон, изнемогая из-за ее невежества.

— Но он же младший священник!

Доусон коротко хохотнул:

— Представляться младшим священником — любимый приемчик Заики Сэма. В этом обличии он работает на скачках. Это гостиная?

Да, это была гостиная, и даже без пронзительного вопля, который вырвался из уст хозяйки, мы мгновенно поняли, что худшее произошло. Пол был усеян щепками и битым стеклом.

— Их нет! — горестно вскричала мисс Укридж.

Любопытно, как по-разному одно и то же воздействует на разных людей. Мисс Укридж превратилась в ледяную статую горя. Мистер Доусон, с другой стороны, казалось, обрадовался. Он поглаживал коротко подстриженные усы с видом благодушной снисходительности и говорил что-то о красиво обтяпанном дельце. Он называл Заику Сэма крепким орешком и поделился своим мнением, что отсутствующий Заика вполне может считаться одним из ребят, причем не из худших.

— Что мне делать? — стонала мисс Укридж. Я испытывал к ней жалость. Мне она не нравилась, но ведь она страдала.

— В первую очередь, — энергично сказал мистер Доусон, — надо узнать, сколько чего забрал этот субчик. Что-нибудь еще ценное в доме есть?

— Мои драгоценности у меня в спальне.

— Где?

— Я храню их в коробке в комоде.

— Ну, вряд ли он их там отыскал, однако лучше мне пойти и проверить. А вы пока осмотритесь тут и составьте полный список украденного.

— Все мои табакерки.

— Так посмотрите, не пропало ли еще что-нибудь. Где ваша спальня?

— На втором этаже. Окнами к фасаду.

— Отлично.

Мистер Доусон, сама энергичность и компетентность, покинул нас. Я сожалел о его уходе. Меня мучило предчувствие, что остаться наедине с этой обездоленной женщиной окажется не так уж приятно. И оказалось.

— Почему, во имя всего святого, — сказала мисс Укридж, набрасываясь на меня, будто на родственника, — вы сразу не заподозрили этого самозванца, едва он вошел?

— Ну-ну, я… он…

— Даже младенец сразу бы заметил, что это не настоящий младший священник.

— Он казался…

— Казался! — Она беспокойно бродила по комнате, и внезапно у нее вырвался визгливый вопль: — Мой нефритовый Будда!

— Прошу прощения?

— Негодяй украл моего нефритового Будду. Идите и предупредите сыщика.

— Всенепременно.

— Да идите же! Чего вы ждете?

Я тщетно вертел и дергал ручку.

— Мне не удается открыть дверь, — кротко сообщил я.

— Ха! — сказала мисс Укридж, коршуном вцепляясь в ручку. В каждом отдельном представителе рода людского живет неколебимое убеждение, что он или она с легкостью откроет дверь, которая не поддалась усилиям их сородичей. Она ухватила ручку и энергично ее дернула. Дверь скрипнула, но не поддалась. — Да что с ней такое? — гневно воскликнула мисс Укридж.

— Ее заклинило.

— Я знаю, что ее заклинило. Пожалуйста, сделайте что-нибудь, и немедленно. Боже великий, неужели, мистер Коркоран, вы не способны хотя бы открыть дверь гостиной!

Поданный в таком ракурсе и таким тоном, этот подвиг, бесспорно, выглядел более чем по силам мужчине, физически хорошо развитому и получившему прекрасное образование. Но я с большой неохотой после еще нескольких экспериментов должен был признать, что требуемое выше моих возможностей. Это как будто укрепило мою гостеприимную хозяйку в ее давнем мнении, что я, пожалуй, самый жалкий червяк, которому Провидение в своей неисповедимости почему-то позволило появиться на свет.

Она так прямо этого не сказала, а только презрительно фыркнула, но я совершенно точно понял ее мысли.

— Позвоните дворецкому.

Я позвонил дворецкому.

— Позвоните еще раз.

Я позвонил еще раз.

— Кричите!

Я закричал.

— Продолжайте кричать!

Я продолжал кричать. В тот день я был в голосе. Я кричал «эй!», я кричал «ау!», я кричал «на помощь!», и еще я кричал в широком общем смысле. Это было исполнение, которое заслуживало чего-нибудь побольше простого слова благодарности. Но когда я сделал паузу, чтобы перевести дух, мисс Укридж обронила только:

— Да не шепчите так!

Я нянчил мои перенапрягшиеся голосовые связки в оскорбленном молчании.

— На помощь! — закричала мисс Укридж.

Как вопль, этот крик не шел ни в какое сравнение с моими. Ему не хватало звучности, задора и даже тембра. Но капризный случай, который управляет людскими судьбами, повелел, чтобы именно на него последовал отклик. За дверью хриплый голос произнес:

— Что там еще?

— Откройте дверь.

Ручка затряслась.

— Ее заклинило, — произнес голос, в котором я узнал таковой моего старинного друга Стэнли Фиверстоунхо Укриджа.

— Я знаю, что ее заклинило! Это ты, Стэнли? Погляди, почему ее заклинило.

Последовали секунды тишины. Видимо, снаружи проводились изыскания.

— Под нее загнан клин.

— Так извлеки его немедленно.

— Тут нужен нож или еще что-нибудь.

Последовала новая пауза для отдыха и медитаций. Мисс Укридж, сдвинув брови, мерила шагами комнату. А я бочком забрался в угол и стоял там, в какой-то мере ощущая себя молодым неопытным укротителем диких зверей, который ненароком запер себя в клетке со львами и пытается вспомнить, какие рекомендации на такой случай содержатся в «Уроке третьем» дрессировочного курса по переписке.

Снаружи послышались шаги, затем скрип и скрежет. Дверь отворилась, и мы узрели на коврике Укриджа с большим кухонным ножом в руке, взлохмаченного и, видимо, с разламывающимися висками. А также дворецкого, чья профессиональная осанка претерпела заметный ущерб, а лицо припудривала угольная пыль.

Характерно для мисс Укридж, что она повернулась к провинившемуся служителю, а не к племяннику-спасителю.

— Бартер, — прошипела она, насколько в возможностях женщины, даже с ее интеллектуальными дарованиями, прошипеть слово «Бартер», — почему вы не пришли, когда я звонила?

— Я не слышал звонка, сударыня. Я находился…

— Вы должны были услышать звонок.

— Нет, сударыня.

— Почему нет?

— Потому что я находился в угольном подвале, сударыня.

— Что, во имя всего святого, вы делали в угольном подвале?

— Меня понудил спуститься туда, сударыня, некий человек. Он запугал меня пистолетом. А потом запер там.

— Что! Что еще за человек?

— Личность с коротко подстриженными усами и сверлящими глазами. Он…

Рассказчик столь интересной истории, как эта, имел полное право ожидать, что ее дослушают до конца, но на этом месте дворецкий Бартер лишился своих слушателей. С прерывистым стоном его хозяйка промчалась мимо него, и мы услышали, как она взбежала по лестнице.

Укридж обратил на меня жалобный взгляд:

— Что, собственно, происходит, малышок? Черт, у меня голова раскалывается. Что случилось?

— Младший священник подмешал тебе кайфа в стакан, и тогда…

— Младший священник? Это немножко слишком множко. Провалиться мне, это уж чересчур. Корки, старый конь, я объехал весь мир на грузовых судах и все такое прочее. Я пил в портовых салунах от Монтевидео до Кардиффа. И единственный раз, когда кому-то удается мне что-то подмешать, так это в Уимблдоне! И младшему священнику! Скажи мне, малышок, они все такие? Ведь если так…

— Он, кроме того, стырил табакерки твоей тетки.

— Младший священник?

— Да.

— О-го-го! — сказал Укридж, и я увидел, как он проникается новым почтением к духовенству.

— И тут явился другой тип — его сообщник, прикинувшийся сыщиком, — и запер нас здесь, а дворецкого в угольном подвале. И, думается, он смылся с драгоценностями твоей тетки.

Пронзительный визг огласил воздух где-то над потолком.

— Так и есть, — сказал я кратко. — Но, старина, я, пожалуй, пошел.

— Корки, — сказал Укридж, — стань со мной плечо к плечу.

— При любых нормальных обстоятельствах — безусловно. Но сейчас я твою тетю видеть не хочу. Через год-другой — пожалуй, но не сейчас.

На лестнице послышались спускающиеся торопливые шаги.

— Всего хорошего, — сказал я, проскальзывая мимо и устремляясь навстречу вольным просторам. — Мне пора. Спасибо за очень приятный день.

С деньгами в наше время туговато, но на следующее утро я решил, что трату в два пенса на телефонный разговор с «Вересковой виллой» нельзя счесть неоправданным мотовством. С безопасного расстояния я был не прочь узнать, что произошло там накануне после того, как я удалился.

— Вас слушают, — произнес важный голос, когда трубка была снята.

— Это вы, Бартер?

— Да, сэр.

— Это мистер Коркоран. Я хотел бы поговорить с мистером Укриджем.

— Мистера Укриджа тут нет, сэр. Он отбыл около часа назад.

— О? Вы имеете в виду, отбыл… э… навеки?

— Да, сэр.

— О! Благодарю вас.

Я повесил трубку и, глубоко задумавшись, вернулся к себе. Меня не удивило, когда Баулс, мой домохозяин, сообщил мне, что Укридж ждет меня в гостиной. Этот швыряемый ураганами человек имел обыкновение в тяжкие минуты искать убежища у меня.

— Приветик, малышок, — сказал Укридж кладбищенским тоном.

— Так ты здесь.

— Да, я здесь.

— Она тебя вышвырнула?

Укридж слегка вздрогнул, словно от какого-то болезненного воспоминания.

— Мы обменялись мнениями, старый конь, и пришли к выводу, что нам лучше жить в разлуке.

— Не вижу, как она может винить за случившееся тебя.

— Баба вроде моей тетки, малышок, способна винить кого угодно за что угодно. И вот я начинаю жизнь заново, Корки, человеком без гроша за душой, и противопоставить широкому миру я могу только мою прозорливость и мой мозг.

Я попытался привлечь его внимание к оборотной стороне медали.

— У тебя же все тип-топ, — сказал я. — Ты в положении, о котором мечтал. У тебя же есть деньги, которые насобирала твоя лютиковая девица.

Моего бедного друга сотряс сильнейший спазм, и, как всегда в минуты душевной агонии, его воротничок стряхнул запонку, а пенсне спрыгнуло с переносицы.

— Деньги, которые насобирала эта девица, — ответил он, — недостижимы. Они ушли в небытие. Сегодня утром я с ней увиделся, и она мне все рассказала.

— Рассказала тебе что?

— Что в саду, пока она продавала лютики, к ней подошел младший священник и — вопреки ужасному заиканию — настолько красноречиво доказал ей, как нехорошо грести деньги нечестным путем, что она пожертвовала их все в его Фонд Церковных Расходов и вернулась домой с твердым намерением вести более праведную жизнь. Женский пол неуравновешен и эмоционален, малышок. Старайся иметь поменьше дела с его представительницами. Ну, а пока дай мне чего-нибудь выпить, старый конь, только покрепче. Такие минуты — жестокое испытание для мужской души.

Уравновешенная деловая голова

— Еще кубок портвейна, малышок? — радушно предложил Стэнли Фиверстоунхо Укридж.

— Спасибо.

— Еще одну чашу портвейна мистеру Коркорану, Бакстер. Кофе, сигары и ликеры можете подать нам в библиотеку примерно через четверть часа.

Дворецкий наполнил мой стакан и исчез. Я ошеломленно поглядывал по сторонам. Мы сидели в обширной столовой укриджской тетки Джулии в Уимблдоне. Великолепный банкет приближался к достойному завершению, и все это вместе представлялось необъяснимым.

— Не понимаю, — сказал я. — Каким образом я оказался здесь, ублаготворенный изысканными яствами, которые оплатила твоя тетка?

— Очень просто, малышок. Я выразил желание побыть в твоем обществе сегодня вечером, и она тотчас согласилась.

— Но почему? Прежде она никогда не позволяла тебе приглашать меня сюда. Она меня на дух не выносит.

Укридж пригубил свой портвейн.

— Ну, дело обстоит так, Корки, — сказал он в порыве откровенности, — в этом доме последнее время происходили события, которые обеспечили то, что ты мог бы назвать занимающейся зарей новой жизни для тети Джулии и меня. Не будет преувеличением сказать, что она теперь ест из моих рук и пылью стелется под колесами моей триумфальной колесницы. Я поведаю тебе всю историю, ибо она может оказаться полезной для тебя на твоем жизненном пути. История эта демонстрирует, что, как бы ни были черны небеса, ничто не может повредить человеку при условии, что у него на плечах уравновешенная деловая голова. Пусть ураган ре…

— Давай ближе к делу. Что и как произошло?

Укридж немного поразмыслил.

— Пожалуй, все началось, — сказал он, — когда я заложил ее брошку…

— Ты заложил брошку своей тетки?

— Да.

— И ее сердце открылось для тебя?

— Все это я объясню попозже. А пока разреши мне начать с начала. Ты когда-нибудь встречался с человеком по имени Адвокат Джо?

— Нет.

— Корпулентный типчик с лицом, как вареная баранина.

— Никогда с ним не встречался.

— Избегай его и впредь, Корки. Мне неприятно отзываться плохо о моих ближних, но Адвокат Джо нечист на руку.

— Чем он занимается? Закладывает чужие брошки?

Укридж поправил проволочку от шипучки, скрепляющую его пенсне с его же хлопающими ушами. Вид у него был оскорбленный.

— Не тот тон, Корки, который я приветствовал бы у старого друга. Когда я дойду до этого момента моей истории, ты убедишься, что закладывание брошки тети Джулии было абсолютно нормальной, безупречно честной деловой операцией. Как еще я мог бы купить половину той собаки?

— Половину какой собаки?

— Разве я тебе не рассказывал про ту собаку?

— Нет.

— Не может быть. Она же стержень всего дела.

— Тем не менее ты про нее не рассказывал.

— Я излагаю эту историю слишком путано, — сказал Укридж. — Я сбиваю тебя с толку. Дай я начну с самого начала.

Этот субчик Адвокат Джо (начал Укридж) в принципе букмекер, с которым я время от времени имел дело. Однако до того дня, с которого начинается эта история, мы во всех отношениях оставались чужими друг другу. Иногда я выигрывал у него парочку фунтов, и он присылал мне чек, или он выигрывал у меня парочку фунтов, и я заглядывал в его контору попросить, чтобы он подождал до среды на следующей неделе, но мы никогда не встречались в свете, как ты мог бы выразиться, до того дня, о котором я упомянул. Я случайно заглянул в погребок на Бедфорд-стрит, а он оказался там и пригласил меня выпить стаканчик выдержанного светлого портвейна.

Ну, малышок, ты знаешь не хуже меня, что бывают минуты, когда стаканчик такого портвейна разгоняет тучи, а потому я согласился не без воодушевления.

— Хорошая погодка, — говорю я.

— Да, — говорит этот субчик. — Хотите разбогатеть?

— Да.

— Ну, так слушайте, — говорит субчик. — Про Кубок Ватерлоо вы, конечно, знаете. Так слушайте. Я взял у клиента в уплату долга собаку, которая выиграет Кубок Ватерлоо. Про эту собаку помалкивали, но уж поверьте мне, она выиграет Кубок Ватерлоо. И что тогда? А тогда она будет чего-то стоить. Она станет очень даже ценной. У нее будет цена. Она будет стоить денег. Слушайте! Как вы насчет того, чтобы купить половинную долю этой собаки?

— Вполне.

— Тогда она ваша.

— Но у меня нет денег.

— Вы что, хотите сказать, что вам пятьдесят фунтов не в подъем?

— Мне и пять фунтов не в подъем.

— Разименягром! — говорит субчик, глядит на меня с отчаявшимся видом, будто отец, чей любимый сын ранил его в самое сердце, допивает свой выдержанный портвейн и вылезает из погребка на Бедфорд-стрит. А я иду домой.

Ну, как ты легко себе представишь, по дороге в Уимблдон я размышлял и размышлял. Как бы то ни было, Корки, но никто не посмеет сказать, будто мне не хватает емкого кругозора, открывающего путь к богатству. Я умею распознать выгодное дельце, когда его вижу, а это было выгодное дельце, и я сразу распознал его как таковое. Но каким образом добыть необходимый капитал, вот в чем вопрос. Вечный мой камень преткновения. Я бы хотел получить по шиллингу за каждый случай, когда я не стал миллионером из-за отсутствия начального капитала.

Какие источники дохода у меня есть? — спросил я себя. Джордж Таппер, если обратиться к нему тактично, обычно выкашливает пятерку, и ты, иди речь о нескольких шиллингах или даже полсоверене, без сомнения, с радостью ринулся бы закрыть брешь. Но пятьдесят фунтов! Большая сумма, малышок! Тут следовало поломать голову, и я посвятил решению этой задачи всю силу моего интеллекта.

Как ни странно, в этой связи я даже не подумал о моей тете Джулии. Как ты знаешь, ей свойственно весьма своеобразное и извращенное отношение к деньгам. По какой-то неведомой причине она ни разу не отстегнула мне даже пенса. И тем не менее именно тетя Джулия вывела меня из затруднения. В таких случаях, Корки, чувствуется рука судьбы, можно сказать, рока.

Когда я вернулся в Уимблдон, я застал ее за сборами — на следующее утро она отбывала в лекционное турне, которые так обожает.

— Стэнли, — говорит она мне, — совсем забыла. Я хочу, чтобы завтра ты зашел к Мургатройду на Бонд-стрит и взял мою брильянтовую брошь, ей сменили оправу. Принеси ее сюда и положи в ящик моего бюро. Вот ключ. Запри ящик, а ключ вышли мне заказной бандеролью.

И, как видишь, все прекрасно уладилось. Кубок Ватерлоо будет разыгран задолго до возвращения моей тети, и я получу в свое распоряжение солидный капитал. Требовалось только сделать второй ключ, чтобы отпереть ящик, когда я выкуплю брошку. Я не мог усмотреть в этом плане ни единого изъяна. Я проводил ее на Юстонский вокзал, прогулялся до Мургатройда, забрал брошку, прогулялся до закладчика, отдал брошку под его опеку и вышел от него, впервые за много недель обретя солидное финансовое положение. Я позвонил Адвокату Джо по телефону, приобрел половину собаки и таким образом твердо поставил ногу на лестницу Фортуны.

Но в этом мире, Корки, ни в чем нельзя быть уверенным. Вот что я стараюсь внушить каждому юному типусу, начинающему самостоятельную жизнь, — никогда не будь ни в чем уверен. Примерно два дня спустя дворецкий пришел ко мне в сад и сказал, что меня просит к телефону какой-то джентльмен.

Я всегда буду помнить эту минуту. Был прелестный тихий вечер, я сидел в саду, осененный пышной древесной листвой, и предавался прекрасным мыслям. Солнце заходило в блеске золота и багрянца, пташки щебетали до опупения, а я прихлебывал виски с содовой в на редкость удачном сочетании. Помнится, что как раз перед появлением Бакстера я подумал, каким безмятежным, и чудесным, и совершенным был мир.

Я пошел к телефону.

— Алло! — произнес голос.

Это был Адвокат Джо. А Бакстер сказал, что звонит джентльмен!

— Вы тут? — говорит этот субчик Джо.

— Да.

— Слушайте.

— Что?

— Слушайте. Вы знаете собаку, про которую я говорил, что она выиграет Кубок Ватерлоо?

— Да.

— Ну, так она его не выиграет.

— Почему?

— А потому, что сдохла.

Не скрою от тебя, Корки, что я пошатнулся. Да, твой старый друг пошатнулся.

— Сдохла!

— Сдохла.

— Вы же не хотите сказать, что она сдохла?

— Да, сдохла.

— Ну, а как мои пятьдесят фунтов?

— Остаются у меня.

— Как!

— Конечно, остаются. Если продано, так продано. Я знаю законы. Вот почему ребята прозвали меня Адвокат Джо. Но я скажу вам, что я сделаю. Вы пришлете мне письмо с отказом от всех прав на эту собаку, а я выплачу вам пятерку. Ограблю себя, но я такой… Джо Большое Сердце, вот кто я, и все тут.

— От чего собака сдохла?

— Пневмония.

— Я не верю, что она сдохла.

— Вы не верите моему слову?

— Нет.

— Так загляните ко мне на конюшню и сами увидите.

Я заглянул и обозрел останки. Сомнений быть не могло, собака дала дуба. Ну, я написал письмо, получил пятерку и вернулся в Уимблдон попытаться восстановить свою сокрушенную жизнь. Потому что, ты же понимаешь, Корки, что я вляпался, да еще как! Тетя Джулия скоро вернется и пожелает увидеть свою брошку. И хотя я ее собственная плоть и кровь и совсем не удивился бы, если бы выяснилось, что она тетешкала меня во младенчестве, посадив к себе на колени, я не мог себе представить, чтобы она с христианской кротостью приняла сообщение, что я заложил указанную брошку и купил половинную долю в дохлой собаке.

А на следующее же утро в дом впархивает мисс Анжелика Вайнинг, поэтесса. Такая тощая и зубастая. Раза два она обедала тут, когда я гостил у тети. Закадычнейшая подруга тети Джулии.

— Доброе утро, — говорит эта чума, вся сияя. — Какой изумительный день! Так легко вообразить себя на лоне природы, не правда ли? Даже на таком коротком расстоянии от сердца Сити все же ощущаешь в воздухе свежесть, в Лондоне недоступную, не так ли? Я пришла за брошью вашей тети.

Я устоял, упершись ладонью в рояль.

— Вы… что?

— Сегодня в Клубе Пера и Чернил танцы, и я протелеграфировала вашей тете, спрашивая, не могу ли я взять ее брошь, а она написала, что могу. Она у нее в бюро.

— Которое, к несчастью, заперто.

— Ваша тетя прислала мне ключ. Он у меня в сумочке.

Она открыла сумочку, и тут, Корки, мой ангел-хранитель, который последнюю неделю валял дурака и отлынивал от своих обязанностей, вдруг встрепенулся во мгновение ока. Дверь была открыта, сквозь нее в эту секунду просочился один из пеков моей тети. Ты, конечно, помнишь пеков моей тети. Я как-то раз слямзил их, чтобы открыть Собачий Колледж.

Псина посмотрела на бабу, и баба взбурлила, как содовая в бутылке.

— Дусик! — булькает она, ставит сумочку на пол и коршуном кидается на пека. Он попытался увернуться, да где там!

— Дусик, пусик, мусик! — вопит она.

А у нее за спиной, Корки, я молниеносно подскочил к сумочке, нашел ключ, сунул в карман и вернулся на позицию номер один.

Вскоре она вынырнула на поверхность.

— Мне надо поторопиться, — сказала она. — Возьму брошь и убегу. — Она порылась в сумочке. — Боже мой! Я потеряла ключ!

— Жаль-жаль, — сказал я. — Но все же, — продолжил я, думая, что все, возможно, к лучшему, — к чему девушке драгоценные украшения? Прекраснейшие из украшений — ее юность, ее красота.

Это подействовало неплохо, но все же недостаточно хорошо.

— Нет, — сказала она, — брошь мне необходима. Я не мыслю себя без нее. Мы должны взломать замок.

— Ни в коем случае, — ответил я твердо. — Дом доверен мне. Я не могу ломать мебель моей тети.

— Ах, но…

— Нет.

Ну, малышок, последовала крайне тягостная сцена. По мнению драматурга Конгрива, в аду нет фурии, что с женщиной отвергнутой сравнится, однако там маловато и фурий, способных сравниться с женщиной, которая требует брошь, а ей в таковой отказывают.

— Я напишу мисс Укридж и сообщу ей, что произошло, — сказала поэтесса, остановившись в дверях.

После чего она отчалила, оставив меня выжатым, как лимон, и взбудораженным. Такого рода встречи выматывают человека.

Что-то, понял я, требовалось предпринять, и предпринять незамедлительно. Из какого-то источника необходимо было извлечь пятьдесят фунтов. Но куда обратиться? Мой кредит, Корки, — и тебе я говорю это откровенно, как старому другу, — не на высоте. Нет, не на высоте. Во всем мире, казалось, имелся только один человек, из которого в крайности можно было выцарапать пятьдесят фунтов для меня. И был это Адвокат Джо. Не то чтобы я на него полагался, не думай. Но мне казалось, что при наличии в его груди хотя бы искры человеческих чувств, его, не поскупившись на красноречие, можно было подвигнуть на то, чтобы он помог старому деловому партнеру выбраться из нелегкого положения.

В любом случае он был единственной точкой опоры на горизонте, а потому я позвонил ему в контору и, узнав, что он завтра будет на скачках в Льюисе, отправился туда с утренним поездом.

Ну, Корки, я мог бы знать заранее. В конце-то концов, если у человека в груди есть хоть искра человеческих чувств, букмекером он ни за что не станет. Я стоял рядом с этим субчиком, Адвокатом Джо, со старта двухчасового заезда до финиша четыре тридцать, наблюдал, как он загребал огромные суммы от лопухов всевозможных разновидностей, пока его сумка не начала лопаться от наличных, но, когда я попросил у него взаймы мизерные пятьдесят фунтов, он даже не почесался.

Невозможно проникнуть в психологию этих субчиков, Корки. Ты не поверишь, но главной причиной, почему он не желал одолжить мне эту ничтожную сумму, был, по-видимому, страх перед тем, что скажут люди, если услышат про это.

— Одолжить вам пятьдесят фунтов? — сказал он, словно слегка обалдев. — Кто? Я? Так если я одолжу вам пятьдесят фунтов, до чего глупо я буду выглядеть.

— Неужели вам так уж важно, если вы будете выглядеть поглупее?

— Чтобы все ребята говорили, какой я мягкотелый дурак?

— Человека вашего калибра не может трогать, что говорят такие типчики, — убеждал я. — Вы слишком велики и можете позволить себе презирать их.

— Но я не могу позволить себе одалживать пятьдесят фунтов. Мне проходу давать не будут.

Я просто не мог понять этого ужаса перед мнением публики. Патологического, как я его называю. Я сказал Джо, что сохраню этот заем в величайшей тайне и, если, по его мнению, так будет безопаснее, согласен даже не оставлять никаких письменных следов моего ему долга. Но нет, он противостоял всем соблазнам.

— Вот что я сделаю, — сказал он.

— Двадцать фунтов?

— Нет, не двадцать фунтов. И не десять фунтов. И не пять фунтов. Ни единого фунта. Но я вас завтра подвезу до Сандауна в моем автомобиле, вот что я сделаю.

По его тону ты бы решил, что он оказывает мне редкостное одолжение, какое только один человек может оказать другому. Я был склонен презрительно отказаться. И удержала меня только мысль, что, окажись его день в Сандауне таким же удачным, как в Льюисе, лучшая сторона его натуры все-таки может дать о себе знать, пусть и в последнюю минуту. То есть я хочу сказать, что благодушное настроение даже букмекерам не вовсе чуждо в определенных обстоятельствах. И если оно посетило бы Адвоката Джо, я хотел при этом присутствовать.

— Отбываем отсюда точно в одиннадцать. Если не будете готовы, уеду без.

Эта беседа имела место в баре «Кареты и лошадей» в Льюисе, и, произнеся эти несколько слов, субчик Джо ускакал. Я остался выпить еще стопку, испытывая в ней после провала деловых переговоров необоримую потребность, и типчик за стойкой вдруг разболтался.

— Это Адвокат Джо сейчас ушел, верно? — сказал он и хихикнул. — Вот уж дошлый прохиндей так уж дошлый.

Я был не в настрое тратить время на обсуждение субчика, который отказал старому другу и партнеру в жалких пятидесяти фунтах, и только кивнул.

— А слышали, что он последнее учудил?

— Нет.

— Дошлый, дальше некуда, Джо этот самый. Была у него собака, должна была бежать на Кубке Ватерлоо, да только сдохла.

— Я знаю.

— Ну, поспорю, вы не знаете, что он учудил. Тут сейчас ребята были, так они про это рассказывали. Он ее в лотерею разыграл.

— То есть как — в лотерею?

— А по двадцать фунтов за билет.

— Но она ведь уже сдохла.

— Само собой, сдохла. Но он им про это не сказал. На то он и дошлый.

— Однако как он мог разыграть в лотерею дохлую собаку?

— А почему он не мог разыграть в лотерею дохлую собаку? Никто ж не знал, что она дохлая.

— Ну а как насчет того, кому достался выигрышный билет?

— А! Ну, ему-то сказать пришлось. Просто вернул ему деньги. А у самого пара сотенок осталась. Дошлый, дальше некуда. Джо то есть.

Корки, тебе доводилось когда-нибудь испытывать жуткое чувство, что все твои идеалы шатаются и тают, а ты остаешься в мире кошмарной черноты, где ни одному ближнему нельзя довериться даже на дюйм? Говоришь, моя тетка, вероятно, часто его испытывала? На что ты намекаешь? Корки, такие поклепы меня оскорбляют. Всякий раз, когда мне выпадал случай слямзить что-то у моей тетки, за этим стояли щепетильнейшие побуждения — необходимость обрести небольшую толику наличных, дабы заложить фундамент колоссального богатства.

А тут было совсем другое. Этот демон в человеческом облике не думал ни о ком и ни о чем, кроме себя. Не удовольствовавшись пятьюдесятью фунтами, полученными от меня, вцепившись в них когтями и зубами, он еще сознательно надул меня, всучив мне пять фунтов за все права на мою часть в дохлой собаке, которая, как он прекрасно знал, должна была вскоре принести ему пару сотен. Было ли это честно? Было ли это справедливо?

И самое ужасное заключалось в том, что я ничего тут поделать не мог. Я не мог даже осыпать его упреками. То есть, конечно, мог, но толку-то что? Мне осталось только сэкономить на железнодорожном билете до Сандауна, дав согласие поехать на его машине.

Вынужден сказать, Корки, — и это покажет тебе, насколько соприкосновение с такими типчиками подрывает твои нравственные принципы, — я вынужден сказать, что в течение ночи бывали моменты, когда я играл с мыслью засунуть руку в эту его сумку, если представится удобный случай. Но этот план я отверг, как недостойный меня. Какой бы ущерб ни был мне причинен, мои руки, благодарение Небу, останутся чистыми. К тому же шансов на то, что такой случай представится, практически не было.

И действительно, когда мы наутро отправились в путь, я заметил, что сумку он запихнул между собой и стенкой автомобиля вне досягаемости для меня. Вот какого сорта он человек!

Как странно, Корки, что в этом мире судьба не допускает, чтобы мы наслаждались жизнью сполна! Без сомнения, это имеет свою цель и должно сделать нас более одухотворенными, подготовить к жизни грядущей; однако от этого можно и на стенку полезть. Возьми хотя бы мой случай. Я особенно люблю автомобильные поездки, но обстоятельства сложились так, что они лишь изредка выпадают мне на долю. И вот я мчусь по шоссе в день, словно созданный для таких поездок, и не испытываю ни малейшего удовольствия!

Ибо, малышок, существуют условия, при которых сердце не способно возрадоваться. Как мог я наслаждаться в настоящем, когда память о прошлом была чистой агонией, а будущее выглядело чернее чернил? Всякий раз, когда я пытался принудить мои мысли не сосредотачиваться на том, как этот человек рядом со мной меня облапошил, они устремлялись в будущее и сосредотачивались на разговоре, который так скоро должен был произойти между мной и моей тетей. А потому тот факт, что день выдался прелестный и меня везут бесплатно, практически не доходил до моего сознания.

Мы неслись через приятную сельскую местность. Солнце сияло в небе, пташки верещали в живых изгородях, мотор двухместного автомобиля гудел негромко и равномерно.

И тут до меня дошло, что мотор гудит уже не так равномерно. Он начал стучать. А затем раздалось шипение, и из-под пробки радиатора повалил пар.

Джо сделал пару замечаний по адресу служителя в отеле, который забыл долить воду в радиатор.

— Можно взять воду вон в том коттедже, — сказал я.

Дальше по дороге на отшибе виднелся одинокий коттедж под сенью деревьев. Джо остановил автомобиль и вышел.

— Я останусь здесь и пригляжу за вашей сумкой, — сказал я. Почему бы и не быть любезным, готовым оказать услугу?

— Не приглядите. Я возьму ее с собой.

— Но она же будет вам мешать! Вам же придется нести ведро воды.

— Глупо же я буду выглядеть, если оставлю сумку тут с вами, а?

Не знаю, что ранило меня больше: гнусное отсутствие веры в обычную порядочность или же его нелепое благоговение перед своим внешним видом.

Он, казалось, шел дорогой жизни в неуемном страхе, что из-за какого-то своего поступка будет выглядеть глупо.

А примерно через две минуты он уже выглядел глупее некуда.

От дороги, Корки, этот коттедж отгораживала железная решетка с калиткой. Субчик Джо толчком открыл эту калитку и вошел в палисадник. И только он направился в сторону черного хода, как из-за угла дома легкой рысцой внезапно выбежал пес.

Джо остановился, и пес остановился. Минуту они стояли так, упиваясь видом друг друга.

— У-бр-ры! — сказал Джо.

А ведь, учти, ничто в этом псе не вызывало тревоги. Бесспорно, он был крупноват и показывал белки глаз, но я сразу же увидел, что он принадлежит к тем дружелюбным дворнягам, которых искушенный человек с места в карьер приветствует веселым чириканьем и дружеским тычком под ребра. Но Джо было явно не по себе.

Пес шагнул вперед. Думаю, он хотел обнюхать Джо, хотя по-дружески я мог бы его предупредить, что ничего приятного или полезного эта процедура ему не сулит.

— У-бр-р-сь! — сказал Джо.

Пес бочком приближался к нему. Потом вопросительно гавкнул. И Джо тут вроде бы совсем потерял голову. Вместо того чтобы попытаться наладить мирные отношения с животным, он подобрал камень и метнул его.

Ну, с незнакомой собакой в ее собственном палисаднике так не обходятся.

Джо спасла сумка. Это показывает, до какой крайности страх способен довести человека, Корки: если бы я не видел этого своими глазами, то ни за что бы не поверил. Но это факт! Когда пес прыгнул вперед с целеустремленностью, от которой у меня сердце возрадовалось, Адвокат Джо, оглянувшись на калитку и убедившись, что ему до нее вовремя не добраться, испустил пронзительный вопль и швырнул в животное свыше двухсот фунтов банкнотами. Сумка угодила псу в грудь, запуталась у него в ногах и задержала его. А пока он выпутывался, Джо сиганул к калитке и захлопнул ее за собой.

И только тут как будто до него дошло, какого дурака он свалял.

— Разименягром, — сказал Джо.

Пес оставил сумку и подошел к калитке, просунул морду между прутьев, насколько она пролезла, и изобразил саксофон во всей его мощи.

— И ничего лучше вы придумать не могли? — спросил я.

Да, он сел в лужу, и я, Корки, был рад. До того приятно обнаружить, что человек, кичащийся своей деловой хваткой, оказался способен на такое абсолютно идиотское поведение. Субчик, которым все — при условии, что сами никаких дел с ним не имели, — восхищались за его редкую дошлость, терпит прискорбное фиаско в первой же ситуации, которая требовала всего лишь капельки здравого смысла. Он позволил превзойти себя смиренному представителю животного царства, и никакого сочувствия я к нему не испытывал.

Однако вслух я этого не сказал. Дипломатичность прежде всего. Я еще не поставил окончательный крест на займе в пятьдесят фунтов, а любая веселая шутка, я чувствовал, сказалась бы на переговорах о них самым роковым образом.

— Что мне делать? — спрашивает Джо после нескольких замечаний общего характера.

— Кричать, — посоветовал я.

И он закричал. Но ничего не произошло. После целого дня на скачках букмекеры часто бывают не в голосе, и ему мешала некоторая хрипотца. К тому же хозяин коттеджа, по всей видимости, принадлежал к тем типчикам, которые вспахивают поля и разбрасывают добрые семена по бороздам, и, предположительно, он теперь как раз вспахивал и разбрасывал.

Джо совсем расчувствовался.

— Разименягром! — сказал он со слезами в голосе. — Это надо же! Я застрял тут и уже опаздываю, а если не поспею к первому заезду, так это же сотни фунтов из моего кармана.

Ты не поверишь, Корки, но до той минуты я совсем упустил из вида этот аспект ситуации. Его слова распахнули передо мной совсем новую перспективу. Ну а поскольку, как мне стало тут же ясно, лопухи — это лопухи, каждый заезд, который букмекер пропускает, чреват для него тяжелыми финансовыми потерями. Сандаун кишмя кишит потенциальными игроками-неудачниками, которые только и ждут возможности всучить Джо свои деньги. Если же его не окажется на месте, что тогда? Им же не терпится всучить свои деньги кому-то, ну они и отдадут их конкурентам Джо. Меня словно озарил яркий свет.

— Послушайте, — сказал я, — вы одолжите мне пятьдесят фунтов, а я достану вашу сумку. Я собак не боюсь.

Он не ответил. Но покосился на меня. Потом покосился на сумку. Я видел, что он взвешивает мое предложение. И тут удача мне изменила. Пес заскучал, немного посопел и затрусил назад за угол дома. И не успел он скрыться за ним, как Джо, почувствовав, что настала его минута, прошмыгнул в калитку и загалопировал к сумке.

Ну, Корки, ты меня знаешь. Всегда начеку. Удивительно находчив. На дороге валялась палка. Мне потребовалась десятая доля секунды, чтобы прыгнуть к ней и ухватить ее. Я энергично забарабанил палкой по прутьям решетки. И старина пес вернулся во мгновение ока, словно я вытащил его из-за дома на веревке. Настал момент для Джо припустить во весь дух, и он припустил, опередив пса на фут, а может быть, и на восемь дюймов.

Он был сильно раздражен и некоторое время говорил, не стесняясь, о том и о сем.

— Пятьдесят фунтов, — сказал я в секунду затишья.

Он поглядел на меня. Потом кивнул. Не скажу, что кивнул он ласково, но все-таки кивнул. И я открыл калитку и вошел.

Пес с лаем бросился на меня, но я-то знал, что это чистое бахвальство, о чем и поставил его в известность. Я нагнулся и похлопал его по пузу, а пес поставил мне лапы на плечи и облизал лицо. Тогда я зажал его голову в ладонях и покачал туда-сюда, а он забрал мою руку в пасть и слегка пожевал. Тогда я опрокинул его на спину и похлопал по груди. После чего, завершив эти любезности, я выпрямился и оглянулся, ища глазами сумку.

На прежнем месте ее не оказалось. А пятно на роде человеческом, Адвокат Джо, стоял по ту сторону забора и нежно покачивал ее на руках, будто ребенка. Не то чтобы такой человек стал бы покачивать ребенка — нет уж. Скорее он пнул бы его в лицо и разбил его копилку. То есть я о том, что Джо сиганул внутрь у меня за спиной и заграбастал сумку.

Меня охватило мрачное предчувствие, что наш договор расторгнут, однако я сохранил бодрый экстерьер.

— Крупными банкнотами, — сказал я.

— А? — сказал субчик Джо.

— Я бы предпочел получить мои пятьдесят фунтов крупными банкнотами. Они занимают меньше места в кармане.

— Какие пятьдесят фунтов?

— Те пятьдесят фунтов, которые вы должны мне за спасение сумки.

Он выпучил глаза.

— Чтоб мне! — сказал он. — Это надо же! Кто спас сумку, вы или я?

— Я отвлек собаку.

— Если вам нравится транжирить время на игры с собаками, это ваше дело. Я бы глупо выглядел, если бы дал вам пятьдесят фунтов за то, что вы поиграли с собачкой, а? Но раз вам нравится, так поиграйте с ней еще, пока я схожу взять воды в каком-нибудь другом коттедже.

Черная душа. Другого определения, Корки, тут нет. У меня в ту минуту возникло ощущение, что субчик Джо дал мне заглянуть в свою душу — будто в темный погреб безлунной ночью.

— Да послушайте же… — начал я, но он уже ушел.

Сколько минут я простоял там, не знаю. Казалось, всю свою жизнь, но на самом деле, видимо, не так уж долго, потому что Джо еще не вернулся, и во мне затеплилась надежда, что в каком-нибудь другом коттедже он нашел другого пса и нога у него уже прокушена до кости. И тут я услышал шаги.

Я оглянулся и увидел приближающегося субъекта.

— Это ваш коттедж? — спросил я.

Выглядел этот субъект, как селянин — длинная борода и плисовые брюки, подвязанные на коленях бечевкой. Он подошел, остановился и уставился на автомобиль. Потом поглядел на меня, а потом снова на автомобиль.

— Э? — сказал он. Вроде бы он был глуховат.

— Это ваш коттедж?

— Э?

— Мы остановились залить в радиатор водичку.

Он сказал, какую дочку? Дочки у него нет. Я сказал, что не сказал, что она у него есть.

— Водичку!

— Э.

— Но тут никого не было. А потому мужчина, который со мной, пошел поискать дальше по дороге.

— Э, — сказал селянин.

— Ему пришлось отступить от вашей собаки.

— Э?

— Отступить. От вашей собаки.

— Купить мою собаку? Отдам за пять шиллингов.

Ну, как я уже говорил, Корки, ты меня знаешь. Ты знаешь, почему в один прекрасный и не столь далекий день я стану владельцем колоссального богатства и удалюсь от дел, чтобы провести остаток моих дней, купаясь в роскоши. А все потому, что у меня есть странный, присущий лишь немногим людям дар — брать счастливый случай за рога. Заурядный остолоп вроде тебя — это выражение я употребил отнюдь не в оскорбительном смысле — в этот момент, вне всякого сомнения, слегка повысил бы голос и объяснил бородатому селянину, что некоторая аберрация слуха ввела его в простительное заблуждение.

Ну а я? Даже и не подумал. Ибо он еще не договорил, как у меня в мозгу бомбой взорвалась идея.

— По рукам! — вскричал я.

— Э?

— Вот ваши пять шиллингов. Свистните собаке.

Он свистнул, и пес тут же прискакал. И я, помассировав ему ребра, подхватил его на руки, запихнул внутрь автомобиля и захлопнул дверцу. И тут увидел, что по дороге топает Адвокат Джо, расплескивая воду из большого ведра.

— Вот и вода, — сказал он, обошел автомобиль, отвинтил пробку радиатора и только прицелился лить в отверстие водичку, как пес залаял. Джо поднял голову, увидел животное и уронил ведро — к счастью, себе на брюки.

— Кто посадил туда эту собаку? — осведомился он.

— Я посадил. Я ее купил.

— Ну так, черт дери, вытащите ее оттуда.

— Но я везу ее к себе домой.

— Только не в моем автомобиле.

— В таком случае, — говорю я, — купите ее у меня и делайте с ней, что хотите.

Он продемонстрировал избыток нетерпеливого раздражения.

— Никаких собак я покупать не собираюсь, — говорит он.

— И я не хотел, даже половины, пока вы меня не уломали. И не вижу, на что вы жалуетесь. Это живая собака, а та, которую вы всучили мне, была дохлой.

— Сколько вы за нее хотите?

— Сто фунтов.

Его слегка пошатнуло.

— Сто фунтов?

— Только и всего. Не проговоритесь про это ребятам, не то я буду выглядеть очень глупо.

Некоторое время он распространялся о том, о сем.

— Сто пятьдесят, — говорю я. — Цены растут.

— Ну послушайте, послушайте, послушайте! — говорит субчик Джо.

— Но вот что я сделаю, — говорю я. — И это последняя возможность. Сто фунтов с выплатой в течение минуты. После этого цена будет расти.

Корки, старый конь, в свое время я извлекал разные суммы из разных людей, и некоторые весело уделяли от своего изобилия, другие отстегивали с сухим видом, если можно так выразиться. Но ни разу за всю мою карьеру я не видел, чтобы мой ближний выкашливал требуемое в манере этого типчика, Адвоката Джо. Он отличался почти полным отсутствием шеи, и был момент, когда мне почудилось, что его вот-вот хватит удар. Лицо у него стало ярко-лиловым, а губы шевелились, будто он читал молитву. Но в конце концов он сунул руку в сумку и отсчитал указанную сумму.

— Благодарю, — сказал я. — Ну так всего хорошего.

Он словно бы ждал чего-то.

— Всего хорошего, — повторил я. — Не хочу ранить ваши чувства, малышок, но я должен отказаться от вашего общества. Мы приближаемся к цивилизованным местам, и в любой момент какой-нибудь мой друг может увидеть меня в вашем автомобиле, что подорвет мой светский престиж. Я пройдусь пешком до ближайшей железнодорожной станции.

— Но, разименягром…

— Так что еще?

— Вы что, не заберете собаку из автомобиля? — сказал он, изложив, какая это по его мнению собака. Кроме того, он добавил несколько критических замечаний по моему адресу.

— Я? — сказал я. — С какой стати? Я просто продал ее вам. На этом мое участие в сделке завершилось.

— Но как я доберусь до Сандауна, если не могу сесть в свой автомобиль?

— А почему вы хотите добраться до Сандауна?

— Если я опоздаю, то потеряю сотни фунтов.

— Э? — сказал я. — В таком случае вы с радостью заплатите приличную сумму тому, кто поможет вам добраться туда. Я готов протянуть вам руку помощи, если меня заинтересовать. Извлечение собак из автомобилей требует услуг специалиста высокой квалификации, и я буду настаивать на соответствующем гонораре. Скажем, пятьдесят фунтов за выполнение работы?

Он тявкал бы еще долго, но я его перебил.

— Не хотите, как хотите, — сказал я. — Мне это безразлично.

Тут он вручил назначенную сумму, а я открыл дверцу и вытащил собаку на дорогу. Джо молча сел за руль и укатил. Вот так, Корки, я в последний раз видел этого человека. И больше не желаю его видеть. Скользкий тип, Корки. Нечист на руку. Из тех людей, кого следует избегать.

Я отвел собаку к двери коттеджа и заорал, окликая бородатого селянина.

— По размышлении она мне не понадобится больше, — сказал я. — Берите ее обратно.

— Э?

— Мне эта собака не нужна.

— Э! Но свои пять шиллингов вы назад не получите.

— Господь благослови тебя, мой добрый сельский труженик, — сказал я, дружески хлопая селянина пониже воротника. — Бери ее назад с моим благословением. Такие деньги я швыряю воробьям.

Он сказал «Э!» и затворился, а я зашагал в поисках станции. И я пел, Корки, старина. Да, малышок, твой старый друг, шагая по сельским проселкам, испускал трели, как чертов жаворонок.

На следующий день я заглянул к закладчику, выложил требуемую наличность, получил назад брошку и зашвырнул ее в ящик бюро.

А наутро объявилась моя тетка на такси, уплатила по счетчику, оттеснила меня в библиотеку и зафиксировала на месте огненным взглядом.

— Стэнли, — говорит она.

— Валяйте, тетя Джулия, — говорю я.

— Стэнли, по словам мисс Вайнинг, ты отказался позволить ей взять мою брильянтовую брошь.

— Совершенно верно, тетя Джулия. Она требовала взломать ящик вашего бюро, но я и слышать об этом не хотел.

— Сказать тебе почему?

— Потому что она потеряла ключ.

— Я имею в виду другое, и ты это прекрасно знаешь. Сказать тебе, почему ты не позволил ей взломать ящик?

— Потому что слишком уважаю вашу собственность.

— Неужели? Я же склонна думать, что ты не хотел, чтобы выяснилось, что броши в ящике нет.

— Не понимаю.

— Зато я поняла. Едва получила письмо мисс Вайнинг. Поняла все. Ты заложил эту брошь, Стэнли! Я так хорошо тебя знаю!

Я выпрямился во весь рост.

— Нет, тетя Джулия, вы, наоборот, знаете меня плохо, — сказал я холодно, — раз способны думать обо мне так. И разрешите мне сказать, пока мы еще не оставили эту тему, что ваши подозрения не достойны женщины, имеющей честь быть теткой.

— Не важно, кого они недостойны. Открой этот ящик.

— Взломать его?

— Взломай его.

— Кочергой?

— Чем хочешь. Но он будет открыт немедленно и при мне.

Я смерил ее гордым взглядом.

— Тетя Джулия, — говорю я, — давайте выясним все до конца. Вы хотите, чтобы я взял кочергу или любое другое тупое орудие и расколошматил это бюро?

— Да.

— Подумайте хорошенько.

— Я уже подумала.

— Да будет так! — сказал я.

Тут я взял кочергу и обошелся с этим бюро таким образом, каким наверняка не обходились ни с одним бюро с тех пор, как появились краснодеревщики. И среди обломков засверкала брошка.

— Тетя Джулия, — сказал я, — немного уважения, немного доверия — и этого удалось бы избежать.

Она глотала воздух в больших количествах.

— Стэнли, — говорит она наконец, — я несправедливо тебя обвинила.

— Что да, то да.

— Я… я… ну, я очень сожалею.

— И с полным на то основанием, тетя Джулия, — говорю я.

И, используя свое преимущество, я раздавил эту женщину в лепешку раскаяния практически железной пятой. И она, Корки, все еще пребывает в этом состоянии. Сколько оно продлится, покрыто мраком неизвестности, но на данном отрезке времени я невинный агнец, и стоит мне упомянуть любое мое желание, как она подпрыгивает до потолка, лишь бы его поскорее исполнить. И когда я сказал, что хочу пригласить тебя на обед сегодня вечером, она прямо-таки просияла улыбкой. Так пойдем в библиотеку, старый конь, и побалуемся сигарами. Превосходными в высшей степени. Я купил их в том магазинчике на Пиккадилли.

Укридж и старик Черезбрак

— Корки, старый конь, — сказал Стэнли Фиверстоунхо Укридж потрясенным голосом, — ничего поразительнее я не слышал за все время моего существования. Я изумлен. Ты мог бы сбить меня с ног соломинкой.

— Жалко, что у меня при себе нет соломинки.

— Этот так называемый костюм? Это потертое заношенное рубище? Неужели ты стоишь вот тут и на самом деле говоришь мне, что тебе нужен этот обтрепанный, жалкий, мятый-перемятый костюм? И честное слово, да провалиться мне, когда вчера, перебирая твой гардероб, я наткнулся на него, то решил, что ты отверг его уже много лет назад и просто забыл пожертвовать какому-нибудь достойному бедняку.

Я излил душу. Любой непредвзятый судья безоговорочно признал бы, что у меня была причина излить ее с жаром. Весна, явившись в Лондон в блеске золотого солнечного света, властно призвала всех молодых людей насладиться юностью, облечься в новые пиджачные костюмы из ткани «в елочку», и выйти на улицу, и поразить население верхом элегантности, а я лишился всего этого из-за таинственного исчезновения моего нового с иголочки костюма.

И после суточной разлуки я повстречал его на Пиккадилли с Укриджем внутри.

Я продолжал говорить и достиг некоторых высот красноречия, но тут рядом с нами остановилось такси и извергло щуплого щеголеватого старичка, который вполне мог оказаться герцогом, или полномочным послом, или еще кем-либо из той же породы. Его украшали острая седая бородка, цилиндр, нежно-зеленые гетры на штиблетах, аскотский галстук и гардения в петлице. И если кто-нибудь сказал бы мне, что такой достопочтенный джентльмен хотя бы шапочно знаком с С. Ф. Укриджем, я рассмеялся бы глухим смехом. Далее, если бы меня поставили в известность, что Укридж, когда такой джентльмен тепло с ним поздоровается, словно бы не заметит его и холодно продолжит свой путь, я наотрез отказался бы этому поверить.

Тем не менее оба эти чуда свершились.

— Стэнли! — вскричал старый джентльмен. — Боже мой, я же не видел тебя годы и годы! — И он говорил так, будто сожалел об этом, а совсем не радовался подобной удаче, при одной мысли о которой у меня слюнки потекли. — Пойдем же, мой милый мальчик, перекусим вместе.

— Корки, — обдав его леденящим взглядом, сказал Укридж, тихим напряженным голосом, — пошли. Нам пора.

— Разве ты не слышал? — ахнул я, когда он потащил меня вперед. — Он же пригласил тебя перекусить с ним.

— Я его расслышал, Корки, старина, — мрачно сказал Укридж. — И усеки одно: от этого типуса лучше держаться подальше.

— А кто он?

— Мой дядя. Один из.

— Но он выглядит таким респектабельным!

— Вернее сказать, дядя через брак. Или даже через-через? Он женился на сводной сестре моей покойной мачехи. Пожалуй, — добавил Укридж в размышлении, — «через-через» будет наиболее точно.

Тайна усугубилась, но у меня не было ни малейшего желания барахтаться в ней.

— Но почему ты прошел сквозь него?

— Это долгая история. Расскажу, пока мы будем перекусывать.

Я гневно взмахнул рукой:

— Если ты рассчитываешь, слямзив мой весенний костюм, хотя бы на черствую корку…

— Возьми себя в руки, малышок. Приглашаю я. Главным образом благодаря этому костюму я только что преодолел круговую оборону министерства иностранных дел и куснул старину Джорджа Таппера на пятерку. Можешь ни в чем себя не ограничивать.

— Корки, — минут десять спустя задумчиво сказал Укридж, намазывая икру на гренок в «Ридженг-Гриле», — ты когда-нибудь томился мыслью о том, что могло бы быть?

— Как раз сейчас и томлюсь. Я мог бы быть одет вот в этот костюм.

— Нет ни малейшей необходимости возвращаться к нему, — с достоинством сказал Укридж. — Я уже объяснил это маленькое недоразумение. Объяснил исчерпывающе. Нет, я имел в виду другое: ты когда-нибудь размышлял о непостижимых играх Судьбы, о том, что, не случись того и этого, ты мог бы… ну, быть тем или этим? Например, если бы не старик Черезбрак, я был бы теперь главной опорой колоссального предприятия и, по всей вероятности, состоял бы в счастливом браке с очаровательнейшей девушкой и был бы отцом полудюжины лепечущих детишек.

— В таком случае, поскольку наследственность есть наследственность, мне пришлось бы сдавать свои весенние костюмы на хранение.

— Корки, старый конь, — страдальчески сказал Укридж, — ты бубнишь и бубнишь про свой мерзкий костюм. Это свидетельствует о духе прижимистости, который я одобрить не могу. О чем я говорил?

— Болтал что-то про Судьбу.

— А, да.

Судьба (начал Укридж) странная штука. Загадочная. Ты не можешь этого отрицать. Очень многие люди это замечали. И чуть ли не самое загадочное, так это ее манера с наслаждением поглаживать тебя по голове, убаюкивать все твои опасения, а потом внезапно ставить твою ногу на банановую кожуру. Именно тогда, когда все идет на удивление гладко, — бац! — в колеса всовывается палка, и вот, пожалуйста!

Возьми, для примера, случай, про который я намерен тебе рассказать. Я как раз начал смотреть на себя как на любимое дитя Фортуны. Все складывалось отлично, ну просто на удивление. Моя тетя Джулия перед тем, как уплыть в Америку в одно из своих лекционных турне, одолжила мне до своего возвращения принадлежащий ей коттедж в Маркет-Дипинге в Суссексе, отдав распоряжение местным торговцам снабжать меня всем жизненно необходимым и записывать это на ее счет. Из какого-то источника — в данный момент не помню, какого именно, — я забрал две пары белых спортивных брюк и теннисную ракетку. И в заключение после довольно неприятной сцены, во время которой я был вынужден отозваться о нем как о тупоголовом бюрократе, мне удалось выцарапать два фунта из старины Таппи. Мне следовало бы понять, что такая удача долго не продлится.

Следует упомянуть, что в нашем прощальном разговоре на вокзале Ватерлоо в ожидании, когда поезд тронется, тетя Джулия дала понять, что причиной, побудившей ее загнать меня в свой коттедж, было не просто желание, чтобы я приятно провел лето. Выяснилось, что в Дипинг-Холле, самом большом доме в тех местах, проживает некий сэр Эдвард Бейлисс, О. Б. И., иными словами кавалер ордена Британской империи четвертой степени, типус, глубоко погруженный в производство джута. По сей день я так толком и не выяснил, что такое джут, но в любом случае с этим сэром Эдвардом следовало считаться, потому что его предприятия имелись повсюду и предлагали бесчисленные возможности для молодого талантливого новичка. Кроме того, он был горячим поклонником романов моей тетки, и она в кратких и частично бестактных словах поставила меня в известность, что цель моего пребывания там — подольститься к нему и получить место. А это, сказала она (вот тут-то я и заметил, что она перешла на пошлости), даст мне шанс заняться чем-то полезным, перестать быть, как она выразилась, бездельником и паразитом.

Бездельником! Нет, ты только подумай! Словно бы, Корки, в моей жизни был хотя бы один день, когда я ни работал бы за десятерых. Да возьми для примера выкусывания пары фунтов из старины Таппи. Звучит просто, но сомневаюсь, что тут справился бы и Наполеон. Таппи, хотя и золотой типчик, иногда встает с левой ноги. Входит в свой кабинет и находит ноту от президента Уругвая или какого-нибудь еще прохиндея, и родник добра в его груди пересыхает. И он становится такими тисками в человеческом облике, что мог бы взбежать с охапкой угрей на пятый этаж, не уронив ни единого. И все-таки менее чем за четверть часа я выудил у него пару фунтов.

Ну да женщины и не такое говорят.

Я упаковал чемодан и следующим же поездом отбыл в Маркет-Дипинг. И, Корки, прежде чем я продолжу свой рассказ, ты должен зрительно представить себе план этого селения. Коттедж моей тетки («Конец пути») — вот этот кусочек хлеба. Рядом с ним, где я положил ломтик картофеля, — небольшой дом («Пондишерри»), принадлежащий полковнику Бейлиссу, брату джутового магната. Сады смыкаются, но братанию по-соседски препятствовал тот факт, что полковник был в отъезде — на водах в Харрогите, как я узнал позже, приучая свою печень понимать шутки. А вот это все пространство — я помечу его лужицей кетчупа — занимает парк Дипинг-Холла, за которым находится сам Холл и все сады, куртины, бельведеры и прочее, как полагается.

Усек? Отлично.

Ну, как ты видишь на плане, парк Холла упирался, если можно так выразиться, в сад позади моего коттеджа, и сам посуди, что я почувствовал, когда в первое же утро, покуривая под деревьями трубочку после завтрака, я увидел, как там разъезжает верхом потрясающе хорошенькая девушка. Туда-сюда, туда-сюда. Один раз она оказалась так близко, что я легко попал бы в нее яблоком. Но разумеется, швыряться им я не стал.

Не знаю, Корки, влюблялся ли ты когда-нибудь с первого взгляда. Вот я невозмутимо поглядываю сквозь живую изгородь, за которой послышался цокот копыт, а в следующую секунду меня бьет электрическим током, а в кустах вокруг меня загомонили тысячи пичуг. Я тут же сообразил, что она — дочка О. Б. И., или что-то в том же направлении, и обнаружил, что мое отношение к джутовой промышленности, которое до той минуты ты назвал бы прохладным, мгновенно изменилось. Мне не потребовалось и секунды, чтобы понять, насколько работа, обеспечивающая соприкосновение с этой девушкой, близка к идеалу.

В тот же день я явился с визитом в Холл, назвал свое имя, и сразу же все пошло как по маслу.

Не хочу хвастать, Корки, и, конечно, было это несколько лет назад, когда Жизнь еще не избороздила морщинами мое чело, не придала затравленности моему взгляду, однако могу сказать тебе откровенно, что я являл собой просто ослепительное зрелище. Я только что подстригся, а белые брюки сидели на мне, как влитые, и в общем и целом я был украшением — да-да, старый конь, подлинным украшением любого круга общества. Дни летели. О. Б. И. был само дружелюбие, девушка — ее звали Мертл, и, по-моему, до моего приезда она находила жизнь в Маркет-Дипинге скучноватой — всегда, казалось, была мне рада. Я был обласканным молодым соседом.

И тут однажды появился Черезбрак.

В моей жизни, Корки, бывали случаи, когда, увидев, как неизвестный человек шагает по дорожке к парадной двери дома, давшего мне приют, я бы незамедлительно исчез через черный ход и отсиделся в малиннике, пока он не отчалит. Но волею судеб на этот раз мои финансовые дела покоились на твердой основе, и во всем мире у меня не имелось ни единого кредитора. А потому я спустился вниз, и отпер дверь, и увидел, что он, сияя, стоит на дверном коврике.

— Стэнли Укридж? — говорит он.

— Да, — говорю я.

— На днях я заглянул в дом твоей тети в Уимблдоне, и мне сказали, что ты здесь. Я твой дядя Перси из Австралии, мой мальчик. Я женат на Элис, сводной сестре твоей покойной мачехи.

Не думаю, что какому бы то ни было типусу с острой седой бородкой когда-либо был оказан более сердечный прием. Не знаю, есть ли у тебя заветная мечта, но я всегда лелеял мысль о внезапном появлении богатого дядюшки из Австралии, про которых приходится столько читать в романах. Старомодных романах, имею я в виду, в которых герой еще не завзятый наркоман. И вот он, пожалуйста, — совсем такой, каким я его всегда воображал. Ты только что видел его гетры, ты заметил его гардению. Ну, в тот день, о котором я веду речь, он был точно так же огетрен и не менее огарденен, а к тому же у него в галстуке поблескивало что-то вроде Кохинора в миниатюре.

— Ну-ну-ну-ну! — говорю я.

— Ну-ну-ну-ну! — говорит он.

Он похлопал меня по моей спине, я похлопал его по его спине. Он сказал, что он — одинокий старик и вернулся в Англию провести закатные годы в обществе какого-нибудь симпатичного родственника. Я сказал, что не меньше жажду обретать дядей, чем он — высматривать племянников. Ну, просто пир любви.

— Ты не можешь приютить меня на недельку-другую, Стэнли?

— С восторгом.

— Милый домик!

— Рад, что он вам нравится.

— Хотя его не помешало бы немножко прифрантить, — сказал Черезбрак, оглядывая меблировку и словно бы не слишком ее одобряя. Тетя Джулия обставила коттедж довольно скудно.

— Пожалуй, вы правы.

— Парочка-другая удобных кресел, э?

— Прекрасно.

— И диван.

— Великолепно.

— И может быть, симпатичная беседочка для сада. У тебя есть беседка?

— Нет, вот беседки нет, — сказал я.

— Попробую приглядеть какую-нибудь, — сказал Черезбрак.

И мне мнилось, что все прочитанное мною про богатых дядюшек из Австралии — святая истина. Широта — другого слова для занятой им позиции не найти. Он был словно какой-то восточный монарх, отдающий придворному архитектору распоряжения о размерах нового дворца. Такими, сказал я себе, они всегда и были, эти отличные энергичные типчики, строители империи, — щедрыми, с открытыми кошельками, весело расточающими капитал. Я пожалел, что не познакомился с ним раньше.

— А теперь, мой мальчик, — сказал старик Черезбрак, высовывая от шести до восьми дюймов языка и обводя таковым губы, — где ты хранишь напитки?

Я всегда утверждал и буду утверждать, что ничто в мире не сравнится с истинно холостяцким обиталищем. Мужчины наделены особым талантом создавать для себя уют, какого ни одной женщине сотворить не по силам. Например, моей тете Джулии кресло представлялось чем-то старинным, изготовленным по заказу испанской инквизиции. Черезбрак придерживался верной концепции. Прибыли фургоны, и грузчики внесли в дом шедевры с наклонными спинками и мягкими сиденьями, и я блаженствовал в них все время, кроме того, которое проводил в Холле.

А Черезбрак блаженствовал в них все время напролет, лишь изредка проводя часок в беседке — по мановению его руки в глубине сада возникла беседка. Однако чаще всего он пребывал в доме, закупорив все окна, с тем или иным напитком возле локтя. Он объяснил, что наглотался таким количеством свежего воздуха в Австралии, что теперь предпочитает ту его разновидность, которую можно есть ложкой.

Раза два я попытался сводить его в Холл, но он не пожелал: насколько он знает О. Б. И., в Холле ему нельзя будет снять сапоги, не говоря уж о риске, что его угостят ячменным настоем. По-видимому, он в Сиднее как-то познакомился с О. Б. И.-трезвенником и теперь питал предубеждение против них всех. Однако, когда я рассказал ему о Мертл, он был само сочувствие. Хотя он и не сторонник брака как института, сказал он, но достаточно широко смотрит на вещи и готов признать возможность существования в мире женщин, не похожих на его покойную жену. Касательно которой он добавил, что в противовес общепринятому мнению главная язва Австралии отнюдь не кролики.

— Расскажи мне про эту девушку, мой мальчик, — говорит он. — Уж конечно, ты порядком ее тискаешь по темным уголкам.

— Ни в коем случае, — сказал я, выпрямляясь.

— Значит, с дней моей молодости все очень изменилось. И что же ты делаешь?

Я сказал, что постоянно на нее смотрю, и впиваю каждое ее слово, и все такое прочее.

— И ты преподносишь ей подарки?

Тут он затронул тему, которую я сам намеревался поднять, едва представился бы подходящий случай. Видишь ли, приближался день рождения Мертл, и, хотя о маленьком подарке вслух ничего сказано не было, в воздухе ощущалось некоторое ожидание. Таковы уж девушки, даже самые лучшие. Сетуют, до чего старыми себя чувствуют из-за приближающегося очередного дня рождения, и смотрят на тебя ясными глазами.

— Сказать правду, дядя Перси, — начал я, сощелкивая пылинку с его рукава. — Я бы не преминул, если бы только у меня была такая возможность. На следующей неделе у нее день рождения, дядя Перси, и мне пришло в голову, наткнись я на кого-то, кто снабдил меня парой-другой фунтов, то обязательно сделал бы что-нибудь в этом плане, дядя Перси.

Он помахал рукой на австралийский манер:

— Предоставь это все мне, мой мальчик.

— Нет-нет, ну что вы!

— Я настаиваю.

— Ну, если настаиваете…

— Моя покойная жена была сводной сестрой твоей покойной мачехи, а кровь — не вода. Дай-ка прикинуть, — задумчиво произнес старик Черезбрак, продвигая ступни на пару дюймов дальше по столу и сдвигая брови. — Что выберем? Драгоценное украшение? Нет. Девушки любят драгоценные побрякушки, но это не вполне уместно. Понял! Солнечные часы!

— Чего-чего? — сказал я.

— Солнечные часы, — говорит старик Черезбрак. — Есть ли подарок прекрасней и изысканней? Без сомнения, у нее имеется собственный садик, принадлежащий только ей уголок, за которым она ухаживает собственноручно и где прогуливается летними вечерами, погруженная в девичьи мечты. Раз так, ей необходимы солнечные часы.

— Но, дядя Перси, — сказал я с сомнением, — неужели вы и вправду считаете… Я, собственно, имел в виду, не могли бы вы одолжить мне пятерку… вернее, десятку для круглости…

— Она получит солнечные часы, — твердо сказал старик Черезбрак, — и не подавится.

Я попытался его урезонить.

— Вам неоткуда взять солнечные часы, — убеждал я.

— Мне есть откуда взять солнечные часы, — отрезал старик Черезбрак, с некоторым раздражением взмахивая виски с содовой. — Мне есть откуда взять все, что душе угодно. Солнечные часы, беседки, слоны, если они тебе потребуются. Я этим славлюсь. Покажи мне человека, который скажет, что Чарльз Перси Катбертсон не способен достать солнечные часы, и я ткну его ложь ему в зубы. Вот-вот, именно в зубы.

И поскольку он начал разгорячаться, мы оставили эту тему. Мне и в голову не приходило, что он подкрепит свои слова делом. Полагаю, Корки, ты не станешь отрицать, что я очень даже талантливый типус, но если бы кто-то практически без предупреждения попросил меня представить ему солнечные часы, я бы растерялся. Тем не менее рано поутру в день рождения Мертл у меня под окном раздались йодли, и вижу, он стоит рядом с тачкой, а в тачке — солнечные часы в полном комплекте. Мне это показалось прямо-таки волшебством, и я начал чувствовать себя Аладдином. Казалось, мне достаточно потереть лампу, а Черезбрак сделает все остальное.

— Ну, вот, мой мальчик, — сказал он, обметая эту штуку носовым платком и глядя на нее по-отечески. — Преподнеси их милой барышне, и она позволит тебе приласкать ее за парадной дверью.

Это, разумеется, прозвучало резким диссонансом. Мне показалось, что он слишком уж по-земному смотрит на мою великую любовь, в высочайшей степени духовную. Но минута была неподходящей, чтобы указать на это.

— Она захлопает в свои прелестные ладошки. Огласит своим пеньем весь дом.

— Да, она им обрадуется, — согласился я.

— Ну, конечно, обрадуется. Пусть только попробует не обрадоваться. Покажи мне истинно английскую светлую душой девушку, которая не обрадуется солнечным часам, и я собственноручно дам ей в нос, — горячо заявил Черезбрак. — На них же есть девиз, и все прочее.

Так оно и оказалось. Сначала мы не заметили, потому что приспособление было сильно обомшелым, но Черезбрак энергично поработал столовым ножом, и теперь его можно было вполне разобрать. Какая-то чушь, если память мне не изменяет, про светило и ход времени, вырезанная старинными буквами. Она словно изменила весь облик солнечных часов, подняла их, так сказать, на более высокую и благородную ступень, и в первый раз они вызвали у меня энтузиазм.

— Самое оно, дядя Перси, — сказал я. — То, что надо. Как я могу вас отблагодарить?

— А ты и не можешь, — сказал Черезбрак.

— Я объясню вам дальнейшую процедуру, — сказал я. — На исходе утра я отвезу эту штуку в Холл и приглашу Мертл и ее отца к нам на чай. Отказаться они не смогут, после того как им будут преподнесены такие солнечные часы.

— Верно, — говорит Черезбрак. — Отличная мысль. Пригласи их сюда к чаю, а я превращу дом в беседку из роз.

— Вы сможете достать столько роз?

— Смогу ли я достать столько роз! Перестань спрашивать меня, могу ли я достать то или это. Конечно, я могу достать розы. И яйца тоже.

— Нам яйца не понадобятся.

— Нам яйца понадобятся, — сказал Черезбрак, снова разгорячаясь. — Если яйца годятся для меня, то уж и подавно для пучеглазой дочки распроклятого О. Б. И. Или ты не согласен?

— Совершенно верно, дядя Перси. Совершенно верно.

Я взвесил, не поставить ли его в известность, что Мертл вовсе не пучеглазая, но он как будто не был в настроении для таких уточнений.

Все тревоги относительно моего преподношения ко дню рождения тотчас исчезли, едва, немыслимо потея, я докатил тачку с подарком через парк до Холла. Старик Черезбрак оказался абсолютно прав. Мертл не могла наглядеться на солнечные часы. Я не замедлил со своим приглашением на чай, и вот тут-то на момент возникла заминка. Ближе к вечеру должен был материализоваться ее дядя Филип, полковник. Он принципиально приезжал на все дни рождения своей племянницы, как бы далеко ни находился, и будет страшно огорчен и обижен, приехав и обнаружив, что она его предала. Что делать?

— Приведите и его, — естественно, сказал я. И мы уговорились примерно о следующем. Полковник, сойдя с поезда и добравшись до Холла, найдет записку с приглашением пройти через парк и предаться веселью в «Конце пути». Я не сказал Мертл, так как время еще не подошло, однако подумал, что полковник явится в поисках племянницы, а обретет вдобавок еще и племянника. Какой сюрприз мог более обрадовать типчика на склоне лет, желающего собрать вокруг себя любящих родных? Нет, Корки, я с тобой не согласен: каков этот племянник, ни малейшей роли не играет. Любой племянник, для одинокого холостяка — это манна с небес.

Ну, я покатил тачку назад к коттеджу, чувствуя, что все прекрасно, лучше некуда. И примерно в половине пятого служанка, которая ежедневно приходила из деревни готовить для нас и убирать в доме, доложила о сэре Эдварде и мисс Бейлисс. Теперь я ветеран, Корки, и Року придется скинуть пиджак и поплевать на ладони, если он собирается меня надуть. Нынче, когда Рок предлагает мне что-нибудь абсолютно на вид надежное, я принимаю подарок холодно и, пока не будет доказано обратное, считаю, что тут кроется какая-то ловушка. Но в то время, о котором я рассказываю, я был моложе, беззаботнее, доверчивее и искренне считал, что это чаепитие окажется столь же успешным, каким обещало быть в первые минуты.

Вначале ничто не предвещало катастрофы. Во-первых, служанка прекрасно усвоила мои наставления. Простодушная дщерь чернозема, она, повинуясь естественному порыву, без околичностей распахнула бы дверь и заорала бы: «Они тута!» Однако она доложила о них с шиком и блеском, которые сразу же придали происходящему верный тон. Во-вторых, сэр Эдвард не стукнулся лбом о потолочную балку сразу же за входной дверью. И наконец, хотя розы Черезбрака присутствовали в дивном изобилии, сам он отсутствовал, и это представилось мне редкостной удачей.

Видишь ли, старик Черезбрак не принадлежал к тем, кто чарует всех и каждого. Начать с того, что он питал, видимо, неизлечимую антипатию ко всем О. Б. И., а вдобавок обладал вспыльчивой и властной натурой вкупе со странным убеждением, будто яйца — наиболее подходящая пища для взрослых людей в пять часов дня. А сверх того, он был крайне обидчивым и не терпел никаких возражений. Я просто видел, как он наклоняется над сэром Эдвардом и под острием столового ножа запихивает ему в глотку крутые яйца. А потому его отсутствие было весьма желательным, и я от души надеялся, что он упал в канаву и не может из нее выбраться.

С той секунды, как первая капля чая упала В чашку, все пошло как по маслу. В последние годы, Корки, волей обстоятельств ты чаще видел меня в роли гостя, но можешь положиться на мое слово: в благоприятных условиях я — обаятельнейший хозяин. Дай мне крышу над головой, обилие поджаренного хлеба с маслом и отсутствие кредиторов на горизонте, и никто меня не превзойдет.

И в описываемом случае я был в наилучшей своей форме. Я передавал чашки, я передвигал блюдо с поджаренным хлебом, я поддерживал увлекательную беседу. И я видел, что произвел на старика самое благоприятное впечатление. Эти О. Б. И. — молчаливые, сдержанные личности, и некоторое время он только иногда задумчиво на меня поглядывал. Затем, поднося к губам третью чашку чая, он пошел в открытую и заговорил о деле:

— Ваша тетя… Кстати, вы не получали от нее письма?

— Пока нет. Полагаю, она слишком занята.

— Да, конечно. Такая энергичная женщина!

— Крайне. Мы, Укриджи, все энергичны. Мы себя не щадим.

— Ваша тетя, — продолжал старикан, выпив еще чаю, — в одном из наших разговоров до ее отъезда из Англии дала мне понять, что вы хотели бы приобщиться к миру коммерции.

— Да, — сказал я, задумчиво поглаживая подбородок и по мере сил стараясь выглядеть, как Чарльз М. Шваб, стальной магнат, когда президент «Юнайтед стил» начал его зондировать на предмет слияния. Этим птичкам необходимо давать понять, что ты знаешь себе цену. С ними требуется взять верную ноту с самого начала или вовсе не начинать. — Я мог бы взвесить место в коммерческом предприятии при условии, что жалованье и дальнейшие перспективы адекватны.

Он откашлялся.

— В моем собственном деле, — начал он, — в производстве джута…

Тут дверь открылась, и появилась служанка. Она была из девушек, которые шмыгают носом, и прошмыгала что-то про джентльмена, чего я не разобрал.

— Кто этот джентльмен?

— Снаружи. Говорит, что хочет вас видеть.

— Наверное, дядя Филип, — сказала Мертл.

— Ну, конечно! — говорю я. — Пригласите его войти.

И секунду спустя входит типчик. Явно не полковник, так как ни Мертл, ни О. Б. И. его вроде бы не узнают. Тогда кто же? Мне он был совершенно незнаком.

Однако я не отступил от роли радушного хозяина.

— Добрый день, — говорю я.

— Добрый, — говорит он.

— Вот кресло. Прошу.

— Я его и без вашей помощи заберу. И все остальное, — говорит он. — И диван. Я из мебельной фирмы «Мамонт», и чек в уплату за всех них вернули с пометкой «обратитесь к выписавшему».

Корки, не будет преувеличением сказать, что я зашатался. Да, малышок, ноги у твоего старого друга подкосились, и он упал бы, если бы не ухватился за кресло. Но по выражению в глазу типчика стало ясно, что мои шансы цепляться за данное кресло скоро станут достоянием прошлого. Такой это был угрюмо-задумчивый глаз. Вообще-то, полагаю, в наличии имелось два глаза, но левый скрывался под повязкой. Думаю, кто-то ему в него дал. Такой субчик ну никак не мог шагать по жизни, не получая в глаз.

— Но, мой милейший старый конь… — начал я.

— Упираться без толку. Мы писали два раза, но ответа не получили, и фирма поручила мне забрать мебель.

— Но мы же ею пользуемся…

— Больше уже нет, — говорит бандюга. — Ваше время кончилось.

Я вспоминаю эту минуту, Корки, старина, как одну из худших за всю мою карьеру. Любой типус, в первый раз принимая у себя любимую девушку и ее отца, нервничает, и, поверь мне, занимать их становится много труднее, когда в комнату вваливаются двое пролетариев без пиджаков и начинают выволакивать наружу все кресла. Разговор во время этой процедуры застопорился, как ты мог бы выразиться, и даже после ее завершения раскочегарить его оказалось не так-то просто.

— Какое-то нелепое недоразумение, — сказал я.

— Без сомнения, — сказал О. Б. И.

— Вечером я напишу им самое суровое письмо.

— Без сомнения.

— Эту мебель купил мой дядя, один из богатейших людей в Австралии. Нелепо думать, будто человек его положения мог бы…

— Без сомнения. Мертл, моя дорогая, думаю, нам пора попрощаться.

И тут, Корки, я показал, на что способен. Не так уж редко на протяжении жизни, знававшей взлеты и падения, мне приходилось выдавать убедительные речуги, но в тот раз я абсолютно превзошел самого себя. Мысль обо всем, что уплывало из моих рук, вознесла меня на высоты, каких я не достигал ни прежде, ни после. И постепенно, мало-помалу, я добился прогресса. Старикан пытался отлепить меня и просочиться сквозь стеклянную дверь на террасу, но, когда я развернусь во всей красе, отлепить меня не так-то просто. Я зацепил его за петлицу и затащил обратно в комнату. И когда он в некотором обалдении протянул руку и взял ломтик кекса, я понял, что сражение выиграно.

— На мой взгляд, произошло следующее, — сказал я, встав между ним и стеклянной дверью. — У такого человека, как мой дядя, несомненно, есть счета в разных банках. Тот, на который он выписал чек, испытывает недостаток в наличных, и управляющий с непростительной грубостью…

— Да, пожалуй…

— Я скажу дяде о том, что произошло…

И тут кто-то у меня за спиной сказал «ха!» или, может быть, «хо!», я стремительно обернулся и увидел на пороге стеклянной двери еще одного абсолютного незнакомца.

Эта новая добавка к нашему тесному кружку являла собой длинного худого индивида с англо-индийской внешностью. Ну, ты знаешь этот тип: окраска в целом бежевая, а в остальном — стервятник с седыми усами.

— Дядя Филип! — вскричала Мертл.

Стервятник слегка кивнул в ее направлении. Казалось, его что-то угнетало.

— Не заговаривай со мной, — сказал он. — У меня нет времени. С днем рождения и все прочее, но не заговаривай со мной сейчас, девочка. Мне надо поговорить с одним человеком.

— Вы знакомы с мистером Укриджем?

— Нет. И не желаю. Но я знаю, он украл… — фраза завершилась жутким клокотанием в горле, и я увидел, что он уставился на стол. Стол принадлежал моей тетке и был единственным предметом в комнате, который там оставили птички без пиджаков, так что он сразу бросался в глаза. — Боже мой! — сказал он.

И перевел на меня взгляд, точно пылающую ацетиленовую горелку. Не знаю, как именно лечат печень в Харрогите, но им следует найти другой способ. Нынешний неэффективен. Этому стервятнику он явно не принес ни малейшей пользы.

— Боже мой! — сказал он еще раз.

О. Б. И. выплыл на поверхность.

— В чем дело, Филип? — осведомился он с раздражением, только что кончив кашлять в связи с крошкой кекса, угодившей не туда.

— Я скажу тебе, в чем дело! Я только что заглянул в свой сад и обнаружил, что он ограблен — ограблен! Вот этот человек оборвал все розы, какие только цвели там. Мои розы! Теперь это бесплодная пустыня.

— Это правда, мистер Укридж? — осведомился О. Б. И.

— Разумеется, нет, — сказал я.

— Ах, нет? — сказал Стервятник. — Нет, э? Так откуда эти розы? В саду при этом доме нет ни одного розового куста. Черт побери, я бывал здесь не один раз и знаю, о чем говорю. Откуда у вас эти розы? Ну-ка, ответьте мне.

— Их подарил мне мой дядя.

О. Б. И. наконец одержал полную победу над кексом и саркастически усмехнулся.

— Ваш дядя? — сказал он.

— Какой еще дядя? — вскричал Стервятник. — Где этот дядя? Покажите мне этого дядю. Предъявите его.

— Боюсь, это будет не так просто, Филип, — сказал О. Б. И., и мне не слишком понравился его тон. — Мистер Укридж как будто имеет таинственного дядю. Никто никогда этого дядю не видел, но создается впечатление, что он покупает мебель и не платит за нее, крадет розы…

— И солнечные часы, — вставил Стервятник.

— Солнечные часы?

— Именно. Увидев свой сад, я направился в Холл, и там посреди газона торчат мои солнечные часы. Мне сказали, что этот молодчик преподнес их Мертл.

К этому моменту я уже не был в наилучшей своей форме, но я сумел собрать достаточно старого доблестного духа, чтобы дать ему по лапам.

— Откуда вы знаете, что это ваши солнечные часы? — сказал я.

— На них мой девиз. И, как будто этого мало, он еще украл мою беседку.

О. Б. И. охнул.

— Твою беседку? — сказал он тихим, почти благоговейным тоном. Размах случившегося словно надорвал его голосовые связки. — Как он мог украсть беседку?

— Как, я не знаю. Наверное, по частям. Это переносная беседка. В прошлом месяце я заказал ее со склада. А теперь она стоит в глубине его сада. Говорю тебе, этому человеку место на привязи. Он — угроза обществу. Боже мой! Когда я был в Африке во время войны с бурами, батальон австралийцев присвоил один из моих складов. Но я никак не ждал, что столкнусь с этим в Англии, да еще в мирное время.

Корки, тут меня внезапно озарило. Я понял все. Спасибо слову «присвоить». Тут я вспомнил все, что слышал про Австралию и ее присвоителей. Они умеют лямзить, Корки… И я не о летних костюмах, а о действительно существенных предметах, предметах жизненной важности, вроде солнечных часов и беседок — а не омерзительных летних костюмах, вообще непонятно для чего тебе требующихся, и ведь завтра ты его получишь совсем как новый.

Но впрочем, главное, что я все понял.

— Сэр Эдвард, — говорю я, — разрешите мне объяснить…

Но это было бесполезно, Корки. Они ничего не желали слушать. О. Б. И. прожег меня одним взглядом, Стервятник — другим, и, мнится мне, Мертл прожгла меня третьим, после чего они отбыли, и я остался в одиночестве.

Я подошел к столу и подкрепился остывшим жареным хлебцем — человек, стертый в порошок.

Минут через десять снаружи донесся веселый свист, и вошел Черезбрак.

— Вот и я, мой мальчик, — сказал Черезбрак. — Я принес яйца. — И принялся выкладывать их из всех карманов. Казалось, он обчистил все курятники в округе. — А где же наши гости?

— Ушли.

— Ушли?

Он огляделся:

— Хо! А где мебель?

— Увезли.

— Увезли?

Я объяснил.

— Тц, тц, — сказал Черезбрак.

Я слегка хмыкнул носом.

— Не хмыкай на меня, мой мальчик, — сказал Черезбрак с упреком. — Даже самым лучшим людям время от времени возвращают их чеки.

— И, полагаю, лучшие люди лямзят яйца, и солнечные часы, и беседки? — сказал я. С глубокой горечью, Корки.

— Э? — говорит Черезбрак. — Не хочешь же ты сказать…

— Безусловно, хочу.

— Расскажи мне все.

Я рассказал ему все.

— Жаль-жаль, — говорит он. — Я так и не сумел избавиться от привычки к присвоению. Где бы ни был Чарльз Перси Катберстон, там он присваивает. Но кто бы мог подумать, что люди поднимут бучу из-за таких безделиц? Старая родина меня разочаровала. В Австралии на такие присвоения никто и внимания не обращает. Что мое, то твое, а что твое, то мое — вот наш девиз там. Такой шум из-за каких-то солнечных часов и какой-то беседки! Господи помилуй, в свое время я слямзил теннисный корт. Ну, да теперь ничего сделать нельзя, я полагаю.

— Очень даже можно, — сказал я. — О. Б. И. не верит, что у меня есть дядя. Он думает, будто все это лямзил я сам.

— Неужели? — говорит Черезбрак задумчиво. — Неужели он так думает?

— И самое меньшее, что вы могли бы сделать, это пойти в Холл и объяснить.

— Именно это я и собирался предложить, мой мальчик. Сейчас же пойду туда и все улажу. Доверься мне, мой мальчик. Я все расставлю по своим местам.

Он урысил, и, Корки, больше я его до нынешнего дня не видел. Я убежден, что он и близко к Холлу не подошел. Я твердо уверен, что он зашагал прямо на станцию, прикарманив по дороге парочку телеграфных столбов, а также шлагбаум, и сел в первый лондонский поезд. Безусловно, в том, как держался со мной О. Б. И., когда я на следующий день повстречался с ним в деревне, ничто не указывало, будто все улажено и расставлено по своим местам. Думается, ни один производитель джута никогда прежде до такой степени в упор не видел встречного.

Вот почему, Корки, старый конь, я хочу, чтобы ты зарубил у себя на носу: этого субчика, этого подлого и бессовестного старика Черезбрака следует всячески избегать. Не важно, какую бы блестящую перспективу он перед тобой ни развертывал, говорю тебе — беги его! Но если взглянуть на ситуацию другим, более узким взглядом, я лишился случая закусить. И не исключено, закусить в самом лучшем смысле этого слова. Но сожалею ли я об этом? Нет и нет. Кто знает, не позвали бы в последнюю минуту этого типуса к телефону, а я остался бы оплачивать счет?

Но предположим даже, что он сейчас действительно располагает деньгами. Откуда они у него? Я наведу справки, и, если выяснится, что кто-то слямзил памятник принцу Альберту, я буду знать, что мне думать.

Укридж и «Дом родной вдали от дома»

Кто-то постучал в мою дверь. Я подскочил на постели, как от удара током. Если не считать Макбета, не думаю, что кого-либо еще настолько потрясал оглушительный стук. Было три часа ночи, а в лондонских квартирах жильцов редко будят в подобный час подобным образом.

Тут дверь отворилась, и я узрел озаренный лучами свечи профиль римского императора, принадлежащий моему домохозяину Баулсу. Баулс, как все владельцы меблированных комнат в окрестностях Слоун-сквер, начал жизнь дворецким и даже в клетчатом халате сохранял немалую долю холодного величия, ввергавшего меня в такой трепет днем.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он тем сурово-сдержанным тоном, каким всегда обращался ко мне. — У вас, случайно, не найдется суммы в восемь шиллингов и шесть пенсов?

— Восемь шиллингов?

— И шесть пенсов, сэр. Для мистера Укриджа.

Эту фамилию он произнес с почтительной нежностью. Одной из самых великих загадок в моей жизни остается вопрос, почему этот богоподобный человек со мной, тем, кто всегда платит за квартиру аккуратно, обходится с холодным hauteur,[8] будто я нечто желторотое в брюках мешком, которое он засек вонзающим рыбный нож в entrée,[9] буквально стелется перед Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, который много лет был — и остается — признанным пятном на роде человеческом.

— Для мистера Укриджа?

— Да, сэр.

— А зачем мистеру Укриджу восемь шиллингов и шесть пенсов?

— Уплатить за такси, сэр.

— Вы хотите сказать, он здесь?

— Да, сэр.

— В такси?

— Да, сэр.

— В три утра?

— Да, сэр.

Я ничего не понимал. Собственно говоря, деяния Укриджа последнее время окутывала тайна. Я не видел его уже несколько месяцев, хотя и знал, что в отсутствие своей тетки, известной романистки, он водворился в ее особняк на Уимблдон-Коммон в роли своего рода сторожа. И уж вовсе сверхтаинственным было письмо, которое как-то поутру я получил от него с вложением десяти фунтов купюрами — в счет, как объяснил он, сумм, одолженных ему мною в прошлом, за каковые, добавил он, его благодарность остается безграничной. В пояснение этого чуда он добавил только, что его гений и оптимистическая прозорливость наконец открыли ему путь к богатству.

— Деньги на тумбочке.

— Благодарю вас, сэр.

— А мистер Укридж не упомянул, почему ему взбрело в голову носиться по Лондону в такси в такой час ночи?

— Нет, сэр. Он просто осведомился, нет ли у меня свободной комнаты, и пожелал, чтобы я подал туда виски и содовую. Я это исполнил.

— Так он сюда надолго?

— Да, сэр, — ответил Баулс с чинной радостью. Ну, просто-таки отец Блудного Сына.

Я надел халат и вышел в гостиную. Там, как и предуведомил Баулс, имелись виски и содовая. Я не особенный любитель возлияний в глухие часы ночи, однако счел благоразумным смешать себе стаканчик. Опыт подсказывал мне, что в случаях, когда С. Ф. Укридж обрушивается на меня из темной бездны, лучше быть готовым ко всему.

В следующую секунду ступеньки задрожали под тяжкими шагами, и муж гнева самолично вступил в комнату.

— Какого дьявола… — вскричал я.

И мои чувства не нуждались в оправдании. Ибо я был готов к появлению Укриджа, но не к его появлению в подобном костюме. Щегольством он никогда не страдал, но теперь в своем пренебрежении к одежде достиг неизмеримых глубин. Поверх полосатой пижамы с соответствующими штанами на нем был желтый макинтош, его неизменный спутник в стольких-стольких неблагоуханных приключениях. Ступни облегались шлепанцами. Носки отсутствовали. И выглядел он выскочившим из огня погорельцем.

На мое восклицание он ответил безмолвным приветственным взмахом руки. Затем, поправив пенсне, скрепленное с его выдающимися ушами проволочками от бутылок с шипучкой, он в могучем порыве устремился к графину.

— А-ах! — сказал он, ставя стакан на стол.

— Какого дьявола, — спросил я, — ты шляешься по Лондону в таком облачении?

— Не шляюсь, Корки, старый конь. Я прибыл прямо из Уимблдона. А почему, малышок? А потому, что я знал — у истинного друга вроде тебя дверь будет снята с цепочки, а в окне гореть свеча. Как у тебя с носками на данном отрезке времени?

— Один носок найдется, — ответил я осторожно.

— Завтра они мне понадобятся. А также рубашки, нижнее белье, галстуки, костюм, шляпа, штиблеты и пара подтяжек. Ты видишь перед собой, Корки, обездоленного человека. Ты даже можешь сказать, заново начинающего жизнь.

— Но зачем ты надел пижаму?

— Обычный костюм английского джентльмена, пребывающего в объятиях сна.

— Но ты же не спишь.

— Я спал, — сказал Укридж, и мне почудилось, что по его лицу скользнула тень боли. — Час назад, Корки. Или точнее, полтора часа назад я спал во все лопатки. И тут…

Он потянулся за сигарочницей и некоторое время курил в мрачноватом молчании.

— Ну, что поделать! — сказал он затем.

И испустил то, что, видимо, считал глухим смехом.

— Жизнь! — сказал он. — Жизнь! Вот что это такое — просто Жизнь. Ты получил десятку, которую я тебе послал, Корки?

— Да.

— Полагаю, она явилась некоторым сюрпризом?

— Явилась.

— Когда я выкашлянул эту десятку, знаешь, чем она была для меня? Ничем. Просто ничем. Безделицей. Незначительнейшей каплей моего дохода.

— Твоего чего?

— Моего дохода, старый конь. Крошечная доля моего постоянного дохода.

— И каким образом ты обеспечил себе постоянный доход?

— Занявшись гостиничным делом.

— Каким делом?

— Гостиничным. Мои отчисления от прибыли, которую приносил укриджский «Дом родной вдали от дома». Собственно, я называл его так, только мысленно: «Дом родной вдали от дома».

Вновь по его выразительному лицу скользнула тень печали.

— Какое это было золотое дно, пока не иссякло! Пока, — повторил он тоскливо, — не иссякло. В этом-то и беда всех счастливых начинаний — они не длятся. Им приходит конец.

— А как ему пришло начало?

— Его предложила моя тетка. То есть, говоря «предложила», я… Обстоятельства, Корки, были таковы. Ты знаешь, теперь, когда появились пресловутые звуковые фильмы, киношники прочесывают мир в поисках типусов обоего пола, поднаторевших в писании диалогов? И было только вопросом времени, когда они доберутся до моей тетки. Она подписала контракт год потрудиться в Голливуде. И ее последние слова, когда она высунула голову из окна поезда-парома на вокзале Ватерлоо, сводились к предписанию мне ни в коем случае во время ее отсутствия не сдавать особняк в аренду. Полагаю, ты знаешь, какой ужас ей внушает даже мысль о чужих людях в стенах ее дома?

— Заметил в тот раз, когда обедал с тобой там, а она вдруг вошла.

— Ну, даю тебе честное слово, Корки, до той минуты я предполагал только жить там и лаять на взломщиков. И предвкушал тихий безмятежный год, в течение которого осмотрюсь и попытаюсь найти свою нишу. Дворецкий и прочая прислуга оставались на половинном жалованье. Я твердо мог рассчитывать на ежедневные завтраки, обеды и ужины. Будущее, пусть несколько монотонное, выглядело розовым, я был вполне доволен. И вот тут моя тетка произнесла эти необдуманные слова.

Не знаю, насколько ты силен в истории, Корки, но если силен, то согласишься со мной, что половина всех бед в мире приключалась из-за того, что женщины произносили необдуманные слова. Все налажено, все выглядит мирным и надежным, и тут является какая-то женщина с парой-другой необдуманных слов — и вот, пожалуйста! Провалиться мне дважды, пока моя тетя Джулия не разразилась этой прощальной речью, уставив локоть одной руки в глаз какого-то пассажира, а другой властно помахивая в моем направлении, мысль о том, чтобы превратить виллу «Кедры» на Уимблдон-Коммон в отель-пансион мне и в голову не приходила.

Грандиозность этой идеи так меня потрясла, что я ахнул.

— Ты превратил особняк твоей тетки в отель?

— Не сделать этого — значило бы бросить вызов Провидению. План сулил большие деньги. Если ты знаком с пригородами, то знаешь, что отели-пансионы растут там, как грибы. Спрос на них непрерывно повышается. Владельцы больших особняков начинают находить их содержание излишним бременем, а потому нанимают парочку страдающих насморком швейцарских официантов и дают объявление в газету, предлагая идеальный приют дельцам из Сити.

Но заметь разницу между этими конурами и «Maison»[10] Укриджа. С одной стороны, относительно пошлая безвкусица, с другой — истинная роскошь. Ты можешь не считать мою тетю Джулию своим личным другом, Корки, но даже ты не станешь отрицать, что обмебелировать дом она умеет. Вкус, элегантность. Dernier cri[11] утонченности.

А прислуга! Никаких тебе швейцарских официантов, но дворецкий, сам по себе стоящий платы за вход. Кухарка одна на миллион. Выдающиеся горничные. Судомойка, славящаяся по всему Уимблдону. Знаешь, когда я, шатаясь, вышел из вокзала, направляясь в ближайшую газетную редакцию для сдачи туда объявления, я пел. Не очень долго, потому что прохожие начали на меня оглядываться, но тем не менее я пел.

Ты был бы удивлен, Корки… нет, я пойду дальше: ты был бы поражен количеством откликов, которые я получил. Я спланировал условия на широкой основе, ведь, естественно, перед открытием моего отеля мне предстояло обработать дворецкого, двух старших горничных, двух младших горничных, кухарку, судомойку и мальчика-чистильщика обуви — редкостных пиявок мужского и женского пола. И все же по меньшей мере половина Лондона, казалось, жаждала поселиться там.

Видишь ли, Уимблдон-Коммон — прекрасный адрес. Значимый, придающий шик. На осведомленных людей он производит впечатление. Ты — субчик из Сити, и встречаешь другого субчика из Сити, и говоришь ему небрежно: «Как-нибудь загляните ко мне, старина. Меня всегда можно найти в „Кедрах“ на Уимблдон-Коммон», и он завиляет перед тобой хвостом и, скорее всего, угостит обедом.

Ну, как я уже сказал, меня захлестнула, буквально затопила волна молений выбрать именно их. Оставалось только ткнуть пальцем. В конце концов я свел их к тщательно отобранной шестерке во главе с полковником Б. Б. Бэгнью, ранее служившим в Четвертом Верном Линкольнширском полку, и леди Бастейбл, вдовой одного из типусов, возводимых в рыцарское достоинство на промышленных ристалищах. Прочие были хорошие, солидные ребята, которые, не покладая рук, служили становым хребтом Англии, однако не настолько, чтобы забывать аккуратно уплачивать по счету каждую пятницу.

Они прибыли друг за другом, и гнездышко вскоре заполнилось, и дело пошло полным ходом.

Ну, о большем успехе и мечтать было нечего (продолжал Укридж). Все с первой же минуты обернулось одной чудесной пленительной песней. Идиллия, Корки, чистейшая идиллия, вот что это было. Я не из тех, кто говорит необдуманно. Я взвешиваю свои слова. И говорю тебе: это была идиллия. Мы были одной большой счастливой семьей.

Слишком часто прежде обстоятельства вынуждали меня являться в роли гостя, но можешь мне поверить, на самом деле Природа предназначала меня в радушные хозяева. Мои манеры, самый мой вид. Жаль, ты не видел, как я вечером председательствовал за обеденным столом. Обаятелен, любезен, всеми любим. Доброе слово тому, быстрая улыбка той. Аристократ старой школы, ни больше и ни меньше.

Пир разума, излияния души. Застольная беседа неизменно поднималась на самые эмпиреи. Рассказы полковника про Индию, где он верно и успешно служил своему отечеству. Премилые истории леди Бастейбл про Блэкпул в августе, хотя порой — в более серьезном ключе — она приоткрывала занавес над закулисными интригами в Хаддерсфилде. И остальные тоже были образованными, мыслящими людьми, читали в поезде вечерние газеты и всегда находили сказать что-нибудь забористое о расписании поездов или о погоде.

А после обеда! Тихий робберок-другой. Радио. Журчание приятной беседы. Порой даже немного музыки.

Я сказал, что это была идиллия? Так это она и была.

(Тут Укридж налил себе еще виски с содовой и некоторое время предавался мрачным размышлениям).

Моя тетя Джулия (начал он затем) во время своих отлучек от домашнего очага никогда оживленной переписки не ведет. Во всяком случае, мне она пишет очень редко. И тот факт, что я не получал от нее никаких известий, у меня по указанной причине тревог не вызывал. Я полагал, что она делает свое дело в Голливуде, нежится в ласковых солнечных лучах и служит проклятием всех приемов, вечеров и прочего, на какие ее приглашают. И если не считать — о чем я от души жалел, — что у нее недостало прозорливости и предприимчивости подписать контракт на три года вместо одного, то я почти про нее не вспоминал.

А затем в один прекрасный день, когда я сделал вылазку в Лондон пополнить запас сигар, мне на Бонд-стрит повстречалась ее подруга Анжелика Вайнинг, поэтесса. Может быть, ты помнишь эту чуму, Корки? Ну, та, которая в одной достопамятной ситуации хотела позаимствовать брошку моей тетки, но я был тверд и не допустил ее к брошке — отчасти из принципа, а отчасти потому, что накануне брошку заложил.

С тех пор между нами возникла некоторая холодность, но, видимо, она успела забыть прошлое, потому что просияла на меня. Со всей зубастой благосклонностью.

— Полагаю, вы были в восторге от этой новости? — сказала она, когда мы обменялись положенными приветствиями.

— Новости? — сказал я, потому что понятия не имел, о чем она говорит.

— Что ваша тетушка возвращается домой, — говорит Вайнинг.

Корки, когда-нибудь во время дружеской политической дискуссии за кружкой пива ты получал кулаком в нос? Вот что я ощутил, услышав эти слова, столь небрежно оброненные посреди Бонд-стрит. Мы стояли у собачьего магазина, и даю тебе слово, два скотчтерьерчика и бульдожка в витрине вдруг умножились в четырех скотчтерьерчиков и двух бульдожек и все замерцали. Земля содрогнулась у меня под ногами.

— Возвращается? — пробулькал я.

— Разве она вам об этом не написала? Да, она отплывает в самое ближайшее время.

И словно в трансе, Корки, я слушал, как эта баба излагает события, приведшие к трагедии. И чем дольше я слушал, тем больше крепло во мне убеждение, что мою тетю Джулию следовало захлороформировать еще при рождении.

В той кинокомпании, которая заручилась ее услугами, именитым авторам на жалованье, видимо, предоставляется немалая свобода рук. Участливые власти предержащие признают существование артистического темперамента и делают на него скидки. А потому, если бы моя тетка ограничивалась тем, что поплевывала бы на указания, терзала бедняг с камерами и загоняла бы режиссеров на деревья, никто бы и слова не сказал. Но в студии «Суперколосса» артистическим душам возбраняется одно: а именно унизанной кольцами рукой залеплять оплеуху Главному Боссу по ушной раковине.

А вот это-то в момент взрыва чувств, вызванного тем, что он назвал представленный ею диалог собачьей чушью, в которой ничего понять нельзя, и совершила моя тетя Джулия.

Как следствие, она теперь направлялась на восток и, согласно Вайнинг, могла прибыть в любую минуту.

Ну, Корки, тебе доводилось видеть меня в разных переплетах. Ты наблюдал своего друга — и не единожды, а много раз — загнанным в угол и с угрюмой улыбкой, застывшей на губах. И без сомнения, ты пришел к выводу, что он не из тех, кто легко сдается. И я действительно таков. Но в данном случае, вынужден признаться, я не видел возможности счастливого конца.

Передо мною стояла очевидная задача. Какой бы жуткой ни была мысль о том, чтобы закрыть поистине золотое дно, выбирать не приходилось: я должен был незамедлительно вышвырнуть из «Кедров» моих гостей, чтобы моя тетка, возвратившись к родным пенатам, нашла дом выметенным, убранным и без единого указания на чье-то постороннее присутствие.

Разумеется, я это постиг. Постиг во мгновение ока. Но трудность заключалась в вопросе, как, черт дери, осуществить подобное? Видишь ли, моя маленькая компания самовольных поселенцев заручилась нерушимыми соглашениями, и они имели законное право проживать тут шесть месяцев, из которых истекли только три. Так что невозможно было просто войти и сказать: «А ну пошли вы все вон!»

Щекотливейшая проблема. В этот раз за обеденным столом я не блистал. И моя рассеянность вызвала немало игривых замечаний. Впервые радушный хозяин «Кедров», как заметили все, сидел за столом в угнетенном безмолвии и не вносил свою лепту в шутки и острые замечания, которые озаряли стол, будто вспышки молний.

После обеда я удалился в кабинет моей тетки, чтобы еще поразмыслить. И тут мне пришло в голову, что раз уж одна голова хорошо, а две лучше, так девять окажутся еще лучше. Как ты помнишь, в этом предприятии я не был одинок. Доходы от него с самого начала делились — в пропорции, установленной на первой конференции, — между мной, дворецким, двумя старшими горничными, двумя младшими горничными, кухаркой, судомойкой и мальчиком-чистильщиком обуви. Я позвонил и поручил дворецкому созвать акционеров на чрезвычайное собрание.

И они незамедлительно просочились в дверь — мальчик-чистильщик обуви, судомойка, кухарка, две младшие горничные, две старшие горничные и дворецкий. Женский пол расположился на стульях, мужской выстроился у стены, а я расположился за письменным столом и по завершении некоторых формальностей встал и объяснил положение вещей.

Учитывая, какой это был гром с ясного неба, приняли они роковую весть с большим мужеством. Правда, кухарка разразилась слезами и, обладая библейским складом ума, сказала что-то про Гнев Господень и про Содом с Гоморрой, а одна из младших горничных закатила истерику. Но нечто подобное более чем естественно на внеурочных собраниях акционеров. Кто-то одолжил кухарке носовой платок, а судомойка успокоила младшую горничную, и мы принялись шевелить мозговыми извилинами.

Понятно, что на таких смешанных собраниях мнения не могут не разойтись. Некоторые внесенные предложения были, говоря откровенно, бредом сивых кобыл. И, говоря это, в виду я имею главным образом мальчика-чистильщика обуви.

Отрок этот был щуплым конопатым пареньком, который после того, как во младенчестве его уронили головой вниз, провел годы становления личности, видимо, за чтением завлекательнейшей литературы. Ты не поверишь, Корки, но он предложил такой вот выход из положения: все мы переоденемся призраками и напугаем платных гостей так, что они сразу же очистят помещения. И ты лучше уловишь состояние, в которое меня ввергли непрерывные размышления, если я признаюсь, что несколько секунд поиграл с этой идеей. Затем до меня дошла вся непрактичность плана, требующего, чтобы мой дом наводнила орава из девяти призраков обоего пола, и попросил его поискать что-нибудь еще.

На этот раз он предложил избрать кворум, который встретит мою тетку в Саутгемптоне, похитит ее и будет держать запертой в каком-нибудь подвале впредь до дальнейших распоряжений. Заманчивый побочный результат этого плана, указал он, заключается в возможности время от времени отрубать у нее палец на руке или ноге, чтобы убедить ее подписывать чеки на крупные суммы, которые ни для кого из нас не будут лишними.

Тут дворецкий, как и следовало, взял отрока за ухо и вышвырнул его вон. После этого положение вещей начало проясняться. И наконец, было решено, что друг дворецкого посетит «Кедры» под видом санитарного инспектора и объявит канализацию там абсолютно непригодной для человеческого употребления. Согласно его опыту, пояснил дворецкий, дамы и джентльмены очень чувствительны к неблагоприятной критике дренажной системы в домах, где они проживают, а его друг, он не сомневается, будет рад взять на себя эту операцию за фунт наличными, оплату проезда из Патни и обратно и кружку пива. И поскольку больше никто ничего не предложил, на вооружение была взята именно эта стратагема.

А потому на следующее утро я расхаживал по дому, многозначительно поводил носом и спрашивал моих гостей, не чувствуют ли они какой-то странный запах. А к полудню явился приятель дворецкого и приступил к выполнению повестки дня.

Следует в полной мере отдать должное приятелю дворецкого: он отлично провел инспекцию. Выпадали моменты, когда я и сам был готов уверовать в него.

У него был тот поношенный вид, те обвислые усы, которые почему-то прочно ассоциируются с санитарными инспекторами. Добавь записную книжку в черной обложке, фуражку, таящую в себе что-то официальное, и ты создашь весьма и весьма убедительный портрет.

Однако, Корки, главная беда нашей жизни заключается в том, что невозможно предугадать заранее, когда ты напорешься на Человека Осведомленного, на доку, специалиста, знатока, который досконально изучил предмет и не питает никаких иллюзий. К семи часам, когда наш инспектор удалился, до последней секунды поводя носом, пятеро из моих шестерых гостей были настолько восхитительно доведены до порога нервного срыва, что в любую минуту могли броситься паковать свои вещи. И вот тут-то шестой гость, типус по фамилии Уопшотт, вернулся под мой кров. День он провел на Уимблдонском стадионе, наблюдая крикетный матч.

Собирая мою маленькую семью, Корки, я не предпринял никаких шагов, чтобы узнать, каков именно род их занятий, удовлетворившись рекомендациями банкиров и тому подобным. Так вообрази же мое состояние, когда этот субчик Уопшотт, узнав о происшедшем, вскинул голову, словно боевой конь при звуке сигнальной трубы, и, меча глазами молнии, объявил, что до его ухода на покой полгода назад он сам был санитарным инспектором по канализации и — мало того — славился как один из наиболее острых умов в этой профессии.

Начав свою речь с цитирования наилестнейшего комплимента по своему адресу, прозвучавшего летом двадцать шестого года из уст кого-то на самом верху канализационной иерархической лестницы, он с немалым жаром обещал, что, если кто-нибудь докажет ему, что в канализации «Кедров» есть хоть малейшие неполадки, он съест свою шляпу. И он предъявил эту шляпу — из велюра.

— Покажите мне этого человека, — добавил он горячо, — который утверждает, будто я три месяца прожил в доме, не зная, в порядке ли канализация, и я вгоню его ложь обратно ему в глотку.

И он продолжал говорить о канализационных трубах, с которыми был знаком, о канализационных трубах, которые пытались втирать ему очки, и о жалком фиаско, которое терпели такие канализационные трубы.

Ну, этого человека мы показать ему не могли, потому что этот человек выпил свою кружку пива, сгреб свой фунт и отбыл в автобусе западного направления час назад. Однако услужливые голоса живописали его метод осмотра, и Уопшотт только отпускал жгучие сарказмы. Представляешь, Корки, — сарказмы, причем жгучие.

Выяснилось, что существуют свои методы инспектирования канализационных труб. И эксперт сразу же распознает почерк. Вопреки его форменной фуражке, вопреки его записной книжке и обвислым усам, приятель дворецкого, как стало ясно теперь, десятки раз демонстрировал свое дилетантство. Он производил не те действия, он задавал не те вопросы. Даже его манера поводить носом подверглась суровой критике.

— Этот субъект — самозванец, — заключил Уопшотт.

— Но каким мог быть его мотив? — спросила леди Бастейбл. — И такой респектабельный мужчина на вид. Он напомнил мне одного из мэров Хаддерсфилда.

Подал голос полковник Бэгнью. С той минуты я не могу избавиться от мысли, что он состоял в родстве с мальчиком-чистильщиком обуви. Умственный настрой у обоих тяготел ко всяким жутким фантазиям.

— Лазутчик шайки громил, — сказал полковник. — Обычный их прием. Сперва посылают парня разведать местность, а затем бросаются в нападение, досконально зная топографию дома.

На миг, Корки, у меня возникло впечатление, что этот мастерский анализ приведет к самым положительным результатам. Компанию он заметно потряс. Двое типусов из Сити переглянулись с заметным ужасом, а леди Бастейбл заметно позеленела.

— Громилы! — вскричала она. — Я сейчас же уезжаю!

И тут полковник, осел эдакий, взял и все испортил.

— Сударыня, — сказал он, — будьте британкой! Джентльмены, будьте мужчинами! Неужели горстка жалких громил изгонит нас из нашего уютного дома?

Леди Бастейбл сказала, что не хочет быть убитой в собственной постели. Субчики из Сити сказали, что тоже не хотят, — ну, и я попытался внести свою лепту, заметив, что не могу вообразить ничего мерзее убиения в собственной постели. Но полковник уже осатанел. На этих ветеранов индийской армии, Корки, полагаться никак нельзя. Герои, как на подбор, и все их терпеть не могут.

— Плохо же вы знаете это отребье, если считаете подобное возможным, — сказал он. — Жалкие трусы все до единого. Покажите им добрый старый армейский револьвер, и они прыснут во все стороны, как кролики.

Леди Бастейбл сказала, что армейских револьверов у нее нет.

— А у меня есть, — сказал полковник. — И дверь моей спальни ближе ко входу, чем ваша. Положитесь на меня, сударыня. При первом же вашем вопле я выскочу из своей спальни, паля во все стороны.

Это перевесило чашу весов, и компания решила остаться. А мне предстояло снова взяться за решение тягостной задачи.

Но именно в такие моменты, когда обыкновенный человек чувствует себя парализованным, твой старый друг, Корки, показывает все, на что он способен. Нависающая угроза словно оттачивает его интеллект. Конечно, ты можешь сказать, что мне следовало бы подумать об этом сразу, и я признаю, что такая критика справедлива. Тем не менее не прошло и часа после дебатов, которые я только что описал, как меня осенила идея, словно бы разрешавшая все трудности. Я понял, что, тратя время на планирование сложных комбинаций компрометирования канализации «Кедров», я всего лишь царапал поверхность. А требовалось сразу же взять ситуацию за горло. Я внимательнейшим образом изучил человеческую природу, и одно я знаю твердо: именно — как бы крепко она к тебе ни присосалась, ты всегда без труда стряхнешь самую настырную пиявку, объяснив ей, что в доме прячется крайне заразная болезнь.

Полковник Бэгнью мог сколько угодно размахивать своими армейскими револьверами и обливать громил презрением, но я был готов заключить пари на любую сумму, что, услышав про судомойку, слегшую со скарлатиной, он вылетит из дома с такой скоростью, что ты успеешь увидеть лишь неясное пятно, исчезающее за воротами.

Я изложил эту идею дворецкому, как человеку многоопытному и держателю наибольшего (после меня) числа акций, и он согласился со мной in toto.[12] Причем напомнил мне, как моя тетя Джулия, хоть она и создана из закаленной стали, покинула родной очаг, едва узнав, что одна из младших горничных слегла со свинкой, и продолжала устремляться вперед, пока не достигла Бингли-на-Море, где и оставалась три недели.

Посему было решено, что судомойка на следующий день незаметно выберется из дома и отправится к своей матушке, а дворецкий, поразгуливав день-другой с мрачно-озабоченным видом и зловещими покачиваниями головы, подойдет ко мне в ту минуту, когда я буду окружен своей маленькой паствой, и сообщит сенсационную новость.

Я вновь и вновь просматривал в воображении эту сцену, но не сумел обнаружить ни единого просчета.

— Могу ли я обратиться к вам, сэр?

— Да, Бартер? Что случилось?

— Должен с сожалением поставить вас в известность, сэр, что Джейн очень нездорова.

— Джейн? Джейн? Наша достойная судомойка? Неужели, Бартер? Да, действительно, крайне жаль. Но ничего серьезного, надеюсь?

— Нет, сэр. Боюсь, что да, сэр.

— Да говорите же, Бартер! Так что это?

— Скарлатина, сэр, как меня поставил в известность доктор.

Потрясение, за которым следует немедленное всеобщее бегство. Я просто не представлял себе, как тут можно было бы потерпеть неудачу.

Однако всегда вдруг выскакивает что-то непредвиденное и все портит. На следующий день во время чая, как раз тогда, когда Бартер с мрачно-озабоченным видом принес булочки и удалился, зловеще покачивая головой, пришла радиограмма, посланная моей теткой посреди океана. И я хочу, чтобы ты очень внимательно взвесил эту радиограмму, Корки, очень тщательно, и сказал бы, оправдывает ли она то, что я сделал.

Гласила она следующее: «Буду Париже вторник»

Вот так: «Буду Париже вторник». Но этого оказалось достаточно, чтобы я полностью изменил план кампании.

До этого момента каждый мой нерв был нацелен на задачу вышвыривания clientele.[13] Теперь я увидел, каким это было бы огромным ляпом.

Обдумай факты, Корки. После вычета расходов и выплат другим акционерам каждая лишняя неделя пребывания этих клиентов в «Кедрах» означала тридцать фунтов с лишним в моем загашнике. И было безумием выставлять их вон, пока не подойдет самая последняя минута. А эта радиограмма доказывала, что указанная минута еще очень далека.

Видишь ли, когда моя тетя Джулия попадает в Париж, она всегда проводит там не меньше двух недель. И это даже при нормальных обстоятельствах, когда ее любимый дом взывает к ней о возвращении. Так на какой срок она останется там, если получит телеграмму, что в «Кедрах» бушует скарлатина? Я не сомневался, что могу поуправлять моим «Домом родным вдали от дома» по меньшей мере еще месяц. Каковой месяц принесет мне колоссальную сумму примерно в сто двадцать расчудеснейших фунтов.

Альтернативы, казалось, не существовало. На следующее же утро я отправился на местную почту, послал ей телеграмму в отель «Крийон», где она всегда останавливалась, и вернулся, чувствуя себя в ладах со всем миром. Телеграмма обошлась недешево, так как я не поскупился на слова, чтобы смысл был абсолютно ясен, но на экономии не разбогатеешь.

За обедом в этот вечер никто не мог бы пройтись по адресу моей рассеянности. Меня как раз осенило, что, когда настанет время объявить про скарлатину, я не только обеспечу повальное бегство моих гостей, но, возможно, сумею неплохо обстричь их в возмещение убытков, причиненных нарушением ими контрактных обязательств. И поэтому я блистал, как никогда. Я уже предупредил Бартера, чтобы ввиду изменения условий он перестал иметь озабоченный мрачный вид и прекратил бы зловещие покачивания головой до того момента, когда я подам сигнал, а потому в столовой не было ни единого не улыбающегося лица. Все объявили этот вечер одним из самых лучших и веселых, какие мы только проводили там.

Следующий день прошел столь же отлично. Обед был истинным пиром радости. И когда остальные удалились на покой, я, не испытывая особой сонливости, выудил сигару, смешал себе бодрящий напиток, удалился в кабинет и сел прикидывать, каким будет мое сальдо, когда наконец прииск придется закрыть.

И могу сказать тебе, Корки, что я пребывал в самом солнечном настроении, как и подобает тому, кто в самую последнюю минуту вырвал победу из пасти поражения и благодаря уравновешенной голове на плечах и прозорливости открыл себе путь к колоссальному богатству.

Таковы были мои мысли, старый конь, и они становились все забористее и забористее с каждой секундой, но тут откуда-то сверху донесся треск выстрела. А потом еще один. Всего два выстрела. И что-то подсказало мне, что их следует отнести на счет армейского револьвера полковника Б. Б. Бэгнью.

И действительно, чуть позже, когда я встал у двери в ожидании дальнейшего развития событий, появился полковник, размахивая указанным оружием.

— Из-за чего пальба? — осведомился я.

Полковник как будто был весьма доволен собой. Он проследовал за мной в кабинет и сел.

— Ведь я же говорил вам, — начал он, — что субъект, якобы осматривавший канализационные трубы, был лазутчиком шайки громил? Я уже погружался в сон, когда мне почудился какой-то шум на лестнице. Я взял револьвер и, ступая бесшумно, как леопард, вышел в коридор. И увидел на площадке крадущуюся тень. В темноте можно было различить только смутный силуэт, но я открыл огонь.

— И? — сказал я. — И?

Полковник раздраженно пощелкал языком.

— Очевидно, я промахнулся, — сказал он. — Когда я включил свет, то никакого трупа не увидел.

— Никакого трупа? — спросил я.

— Никакого трупа, — сказал полковник. — Я объясняю этот факт плохой видимостью. Точнее говоря, мы находились почти в полной темноте. Мне уже довелось побывать в подобной ситуации в Пурундапоре. Ну, некоторое время я оглядывался, хотя понимал, насколько это бесполезно. Открытое окно в коридоре не оставляло сомнений, что преступник спасся через него. Стены ведь оплетены плющом, и спуститься ему было легко и просто.

— Этот субчик что-нибудь сказал?

— Да, — ответил полковник. — Странно, что вы про это спросили. После моего первого выстрела он сказал что-то вроде «Ба! Ба!» каким-то странным высоким голосом.

— Ба, ба? — повторил я с некоторым недоумением. — Какая-то бессмыслица.

— Во всяком случае, звучало именно так.

— Свихнутый громила?

— Возможно, он рычал.

— А громилы рычат?

— Очень часто, — сказал полковник.

Он налил себе щедрой рукой и высосал напиток с видом человека, который вел себя со всем достоинством отставного офицера прославленного полка.

Мне вдруг показалось странным, что в доме стоит полная тишина. Казалось бы, мои жильцы, услышав выстрелы в ночи, должны были уже столпиться вокруг и задавать вопросы.

— А где все остальные? — спросил я.

Полковник снисходительно усмехнулся.

— Затаились, как могли, — сказал он. — Ну-ну-ну, полагаю, нам не следует их винить. Физическая смелость одним присуща от природы, а другим не слишком. Я и сам удивился, что никто как будто не заметил этого маленького происшествия, а потому совершил обход и убедился, что все они прикорнули в своих постелях. Не стану утверждать, что одеяла были натянуты им на головы, но в одном или двух случаях почти так. Бедная леди Бастейбл была особенно взволнована. По-видимому, она потеряла ключ от своей двери. А что теперь? Не обыскать ли нам дом?

— Есть ли в этом смысл? Вы же сказали, что субчик смылся через окно в коридоре.

— Я так полагаю. Во всяком случае, он исчез с поразительной быстротой. Одну секунду был тут, а в следующую испарился.

— Ну, я думаю, последнюю стопочку — и на боковую.

— Пожалуй, вы правы, — сказал полковник.

Ну, мы выпили по заключительной и расстались на ночь. То есть расстались не сразу, так как спальни наши были на одном этаже. Моя у лестницы рядом с комнатой леди Бастейбл, а полковник квартировал в конце коридора.

Я, как хозяин дома, счел только вежливым постучать в дверь леди Бастейбл и осведомиться, как она там. Но при первом прикосновении моих пальцев к филенке изнутри донесся такой вопль ужаса, что я тут же оставил свое намерение. Полковник уже удалился к своему заслуженному сну, а потому я свернул к себе и, облачившись в пижаму, улегся спать. Конечно, я тревожился при мысли, что в «Кедры» вламываются громилы, но казалось маловероятным, что они вернутся, пока их будет пугать воспоминание о пулях доброго старины полковника. А потому, выбросив все это из головы, я погасил лампу и вскоре погрузился в сон без сновидений.

И тут, Корки, если бы в мире существовала справедливость, если бы Провидение действительно опекало достойных, как ему положено, эта история благополучно завершилась бы. Но завершилась ли она? Да ни на каплю, малышок, ни на каплю.

Как долго я спал, сказать не могу. Ну, может быть, час, может быть, больше. Меня разбудила рука, трясущая мое плечо, и, сев на постели, я обнаружил, что в моей комнате находится женщина. Она была лишь смутным видением, и я уже готов был выразить мое мнение о таком распущенном и богемном поведении в респектабельном доме, когда она заговорила.

— Ш-ш-ш! — сказала она.

— Поменьше «ш-ш-ш»! — парировал я с некоторым жаром. — Что вы делаете в моей комнате?

— Стэнли, это я, — сказала она.

Корки, это была моя тетка! И признаюсь тебе, на мгновение рассудок закачался на своем троне.

— Тетя Джулия!

— Не шуми!

— Но послушайте! — сказал я, и, думается, тон у меня был слегка оскорбленным, ибо несправедливость всего этого сильно меня язвила. — Вы же сообщили в своей радиограмме, что едете в Париж. «Буду в Париже во вторник» — вот, что вы сообщили.

— Я сообщила, что прибуду НА «Париже». «Париж» — пароход, на котором я плыла. Но какое это имеет значение?

Какое это имеет значение! Нет, ты подумай, Корки! Рассуди, старый конь. Я на краю пропасти, все мои тщательно продуманные планы пошли прахом, и лишь и только потому, что эта женщина не потрудилась выразиться точно. На протяжении моей жизни у меня бывали причины для горьких мыслей о женщинах как таковых, но никогда они не были настолько горькими, как в ту минуту.

— Стэнли, — говорит моя тетка, — Бартер сошел с ума.

— А? — говорю я. — Кто сошел?

— Бартер. В Саутгемптон мы пришли поздно вечером, но я хотела спать в собственной постели, а потому взяла мотор и приехала сюда прямо из порта. Открыла дверь своим ключом и поднялась по лестнице, как могла тише, чтобы никого не побеспокоить. И только поднялась на верхнюю площадку, как, откуда ни возьмись, появился Бартер и выстрелил в меня из пистолета. Я окликнула его «Бартер! Бартер!» — и он не мог не узнать моего голоса. Однако и ухом не повел, а снова в меня выстрелил. Я вбежала в твою комнату и спряталась в гардеробе. К счастью, он меня не преследовал. Но конечно, он помешался. Стэнли, ты не замечал за Бартером никаких странностей, пока я была в отъезде?

Корки, ты часто восхищался моей находчивостью и изобретательностью… А? Ну, если не ты, значит, кто-то другой. В любом случае я часто выслушивал самые лестные комплименты этим моим качествам. Но можешь мне поверить, в ту минуту я их заслуживал, как никогда прежде.

Ибо, балансируя на самом краю пропасти, так сказать, оказавшись перед фактом, что моя тетка находится внутри дома, часть которого занимают полковник в отставке, вдова рыцаря из Хаддерсфилда и четыре отборных субчика из Сити, я тем не менее сохранил хладнокровие и увидел путь к спасению.

— Да, тетя Джулия, — сказал я, — я замечал за Бартером нечто странное. Он разгуливал с озабоченно-мрачным видом и покачивал головой весьма зловеще, будто в тягостных размышлениях о том о сем. Этот типус безусловно свихнулся. И вот, тетя Джулия, — сказал я, — вот что вам следует сделать. Совершенно очевидно, вам опасно находиться в доме, пока он в нем ошивается. Вам необходимо дать деру, и незамедлительно. Не ждите. Не мешкайте. Идите крадучись на цыпочках, затем — бесшумное смывание вниз по лестнице и далее на улицу через парадную дверь. На углу всю ночь дежурят такси. Садитесь в первое же и поезжайте в отель. А я тем временем разберусь с Бартером.

— Но, Стэнли… — говорит она, и таким дрожащим голоском испуганного олененка, что он музыкой прозвучал в моих ушах. Я увидел, что мое неколебимое мужество произвело на нее глубочайшее впечатление, и мне начало казаться, что мне не просто удастся избежать краха, но еще и куснуть ее на порядочную сумму. Ничто так не покоряет женщин, как добрая старая бульдожья хватка в мужчинах.

— Предоставьте все мне, тетя Джулия, — сказал я. — Это мужская работа. Главное сейчас, чтобы вы незамедлительно оказались в полной безопасности.

— Но как ты справишься, Стэнли? Что ты будешь делать? У него же пистолет.

— Все будет в ажуре, тетя Джулия, — сказал я благодушно. — Ситуация у меня под полным контролем. Утром я позову его под предлогом обсудить какое-нибудь тривиальное домашнее дело, связанное с его мажордомничеством. «А, Бартер! — скажу я небрежно. — Входите, Бартер». И, пока его внимание будет отвлечено, я внезапно прыгну и совладаю с ним. Проще простого. Можете спокойно предоставить все это мне.

Ну, было слишком темно, чтобы разглядеть обожание в ее глазах, но я знал, что оно в них было. Я ободряюще пожал ей руку и вывел ее из спальни.

И тут, когда мы уже двигались в нужном направлении, Корки, как по-твоему, что произошло?

— Я не могу поехать в отель без чемодана, — говорит она. — В моем гардеробе должен быть чемодан. И я захвачу самые необходимые вещи.

Корки, у меня остановилось сердце. Понимаешь, поскольку она была единственной женщиной в моей пастве, лучшую спальню я, естественно, отвел леди Бастейбл. Спальню моей тетки, собственно говоря, ту самую, дверь которой моя тетка как раз собиралась открыть.

Ну, я сделал все, что было в моих силах.

— Вам не требуется чемодан, тетя Джулия, — сказал я. — Он вам совершенно ни к чему.

Бесполезно! И тут в первый раз дала себя знать ее извечная сухая суровость.

— Не говори глупостей, — сказала она. — Я не собираюсь спать в верхней одежде.

С этими словами она повернула ручку двери, просунула внутрь руку по плечо, нащупала выключатель и включила свет. Одновременно изнутри донесся вой погибшей души. Леди Бастейбл приняла участие в веселье. И тотчас раздался звук, будто поднялся ураганный ветер, из комнаты в конце коридора появился полковник и возобновил стрельбу из револьвера с того места, на котором ее прервал.

Все вместе до чрезвычайности смахивало на кульминационную сцену в детективной пьесе.

Ну, Корки, я ушел. Я не стал ждать. Я не видел никакого толка в том, чтобы медлить. Отмахиваясь от пуль, я ускользнул к себе в комнату, торопливо схватил макинтош и скатился с лестницы, предоставив им самим разбираться между собой. Я выбрался из дома. Я взял такси. Я приехал сюда. И вот я здесь.

И одно, Корки, я хочу сказать тебе со всей серьезностью, как человек, прошедший через все эти шестеренки и знающий, о чем он говорит. Остерегайся, старый конь, манящих перспектив заграбастать легкие деньги. Слишком часто они, как в описанном мной случае, заманивают в хитрые ловушки. Ты — молодой человек в самом расцвете сил, жаждущий, оптимистичный, высматривающий каждый случай получить что-то за ничего. Так если такой шанс подвернется тебе, Корки, хорошенько его рассмотри. Походи кругом да около. Пошарь по нему лапами. Обнюхай его. И если в процессе инспекции появится хоть малейший намек на то, что шанс этот не совсем тот, каким тебе мнился, если ты обнаружишь хоть какую-то возможность, что он выбьет пробки и усадит тебя по пояс в лужу, ни в коем случае не прельщайся, а удирай, как заяц.

Боевой Билсон снова в игре

— А я их одобряю, — сказал Укридж.

— Да что ты!

— Всецело одобряю. Да благословит Бог все до единого аденоиды в их системе, говорю я. Они могут полностью рассчитывать на мою поддержку.

Мы беседовали о звуковых фильмах. Утром переговоры о продаже одного моего романа киностудии окончательно сорвались, и я как раз объяснял Укриджу, которого пригласил перекусить, что, разумеется, умному человеку это глубоко безразлично, но тем не менее, если взглянуть на дело беспристрастнее и шире, все-таки жаль, что никто пальца о палец не ударит, чтобы поднять их на более высокий художественный уровень. Из-за этой близорукой позиции, указал я, когда наилучшие материалы отвергаются, звуковые фильмы, так сказать, барахтаются в пучине, и все идет к тому, что они станут позором и притчей во языцех. Собственно говоря…

Вот тут-то Укридж и сказал, что он их одобряет, и я был глубоко удручен. Книги по этикету обходят этот момент стороной, но ведь, без сомнения, существует Джентльменское Соглашение, что типус, который лопается по швам от угощения, поставленного другим типусом, должен отвечать на утверждения своего радушного хозяина утвердительными кивками.

— Да, Корки, старина, я знаю, тебе скверно…

— Да ничего подобного! Не имеет ни малейшего значения, приобретут ли эти субчики твое произведение или нет. Просто ни малейшего…

— …но я питаю к звуковикам особую нежность. Несколько лет назад они вызволили меня из очень мерзкой лужи.

— Какие несколько лет? Дрянь эта появилась совсем недавно.

— Тот, который вызволил меня из лужи, был чуть ли не самым первым. И, насколько помню, чересчур звуковым он не был. Пара-другая звуковых эффектов по ходу действия, и все.

— «Певец джаза»?[14]

— Может быть, может быть. Названия не помню. В тот момент я ни на что внимания не обращал из-за необходимости полностью сосредоточиться на проклятущем Боевом Билсоне. Ты не забыл Боевого Билсона, Корки?

Естественно, не забыл. Боевой был боксером-тяжеловесом, которого Укридж где-то откопал и около года время от времени становился его менеджером. На каковом поприще он все время терпел одно фиаско за другим из-за особенностей характера своего подопечного. Билсон, обладатель чугунных мышц, боксером был несравненным, но притом редкостной тупости и упрямства. Эксцентричным до кончика ногтей. У него была манера к середине второго раунда проникаться сентиментальной жалостью к противнику. Или же накануне решающего боя он обретал Бога и отказывался выйти на ринг. Все это очень усложняло жизнь его менеджера.

— Я часто гадал, что с ним сталось, — сказал я.

— Ну, он женился на этой своей девушке из бара, на Флосси. Если не ошибаюсь, они преуспевают, маринуя угрей где-то в окрестностях Уайтчепела. А то, что я имею в виду, случилось, когда он еще был холост. В тот момент я жил у моей тетки, так как она вновь меня приняла, предварительно вышвырнув вон. Вот почему мне представился случай сдать ее сад на день этим, из Народных Танцев.

— Для чего?

— Ну, как-то утром я увидел их объявление в газете. Общество Народных Танцев Северного Кенсингтона, как они себя именуют, предлагало круглую сумму наличными за сдачу в аренду удобного места в разумной близости от средоточия столичной жизни, где они могли бы устроить свой ежегодный шабаш. Ты, конечно, слышал об этих субчиках, Корки? Пришивают колокольчики к брюкам и отплясывают старинные сельские танцы, доказывая, что в мире кого только не наберется. Большую часть времени они занимаются этим в похвальном уединении, но раз в году выныривают на поверхность и подыскивают что-нибудь вроде арены под открытым небом. А что им может подойти больше, спросил я себя, поскольку был тогда немножко стеснен в деньгах, чем живописный сад при вилле «Кедры» на Уимблдон-Коммон?

— Но как же твоя тетка?

— Тебя интересует ее точка зрения на взводы копытных из Северного Кенсингтона, резвящихся в ее тщательно ухоженном саду? Вот тут, малышок, ты с твоей обычной ясностью мышления попал пальцем в самую суть. У тети Джулии при одной мысли о подобном начался бы родимчик. Однако по счастливому стечению обстоятельств ей предстояло отправиться в лекционное турне. Я учел этот факт и счел возможным заглянуть в штаб-квартиру указанных избранников святого Витта и вступить в переговоры. Почетный секретарь оказался более прижимистым, чем мне бы хотелось, но в конце концов мы договорились об условиях, и я удалился с наличностью в кармане. Она составляла десять фунтов, и эти десять фунтов были даже более кстати, чем любые другие, какие мне доводилось прикарманивать прежде. Будущее выглядело очень светлым.

— А затем, разумеется, твоя тетка неожиданно вернулась?

— Нет. Она не вернулась. А почему? А потому, что и не уезжала, черт ее дери. Произошла какая-то путаница с датами, и ее турне было отложено. Это случалось со мной и прежде. К язвам нашего столетия, Корки, следует добавить мерзкое коекакство, с каким лекционные бюро ведут свои дела. Ни следа системы. Никакой четкости. Я оказался перед тягостной необходимостью поставить почсека в известность, что договор расторгается и ему с его страстотерпцами придется подыскать другое место для своих сарабанд.

— И как он это воспринял?

— Не очень хорошо. Видишь ли, чтобы обеспечить себе наличные, я немножечко переложил, описывая красоты сада моей тетки, и разочарование было, несомненно, очень горьким. Он всячески возмущался. Однако ничего поделать не мог. Истинная беда заключалась в том, что теперь, естественно, я, как честный человек, был обязан вернуть ему его деньги.

— То есть он грозил тебе тюрьмой?

— Ну-у, да, мы неофициально коснулись этой темы. Но мое положение оказалось несколько щекотливым, потому что я все их уже истратил.

— Скажи, — попросил я, — конец у этой истории счастливый?

— О да, и очень.

— Значит, ты угодил-таки в тюрьму?

— В тюрьму? О чем ты? Разумеется, ни в какую тюрьму я не угодил. Человек с моей прозорливостью и находчивостью в тюрьмы не попадает. Хотя не стану отрицать, на протяжении нескольких следующих дней на заднем плане отчасти маячила тень камеры. Видишь ли, на такую колоссальную сумму, как десять фунтов, мне некого было куснуть. Джордж Таппер, всегда моя главная надежда, больше чем на пятерку не разоряется, да и ту часто приходится выдирать с помощью хлороформа и щипцов. Ну а прочие, вроде тебя, всего лишь жалкие полукронщики и парашиллингцы. Но, спросишь ты, как насчет моей плоти и крови, моей тети Джулии?

— Не спрошу.

— И правильно сделаешь. Чтобы куснуть тетю Джулию, пришлось бы выложить все, а это привело бы к мгновенному пинку пониже спины. Кроме того, тетки-романистки в подобных случаях склонны становиться на профессиональную позицию. Скажи ей, что ты, если она не выкашлянет указанную сумму, будешь томиться в Уормвуд Скрабз,[15] и она поспешит напомнить тебе, чтобы ты, пока будешь отбывать срок, не забывал делать подробные заметки, которые пригодятся для «Алистера Симмса, каторжника», или для «Тех, кто лишен надежды», или еще чего-то вроде. Ни малейшего сочувствия, хочу я сказать. Профессиональный подход. Напомни мне как-нибудь рассказать тебе… нет, не сейчас. Так о чем бишь я?

— О твоем пути в тюрьму.

— Да ничего подобного. Я был на пути в кабачок на Стрэнде, где, как я давно убедился, мне мыслится лучше всего. А тут, безусловно, требовалось мыслить на всю катушку. Но едва я заказал свою скромную пинту, как увидел Косоглазого Диксона.

— А кто это такой?

— Типчик, который тогда управлял большим боксерским залом в Ист-Энде. Я познакомился с ним, пока менеджировал Боевым — он часто выступал под его эгидой. Косоглазый пригласил меня за свой столик, и я принял приглашение. Помнится, я еще подумал, что моя полоса невезения, возможно, кончилась: ведь войди он на десять минут позже, мне пришлось бы заплатить за свою пинту из собственных скудных ресурсов.

«Слушайте, — сказал этот Диксон, когда мы обменялись положенными приветствиями. — Вы все еще менеджер этого парня? Билсона?»

Ну, правду сказать, я старика Билсона почти год не видел и понятия не имел, где он ошивается, если он вообще был еще жив. Но ты меня знаешь, Корки. Молниеносный мозг. Недремлющий ум.

«Да, — ответил я. — Все еще».

«И как он сейчас?»

«Преотлично. Как никогда прежде».

«Так послушайте. В следующем месяце Однораундовый Пиблс дерется у меня в зале с Тедди Бэнксом. А Тедди сломал ногу. Так что Билсон может его заменить, если захочет».

«Я подпишу контракт прямо сейчас», — говорю я.

Ну, мы потребовали бумагу и чернила и набросали соглашение. После чего расстались — он остался надуваться двойными виски, а я с десятью фунтами аванса в кармане зарысил к почсеку Северного Кенсингтона, чтобы отдать ему десять фунтов, а затем приступил к прочесыванию Лондона в поисках Билсона.

Ну, не стану углубляться во все тревоги и страдания, какими обернулись эти поиски (продолжал Укридж). Они требовали бесконечных наведений справок в пивных и всяких злачных местечках и куда больше пешего хождения, чем меня устраивало, но в конце концов я его выследил, и более того — он оказался в сговорчивом настроении.

Выяснилось, что ему как раз требовалась возможность подзаработать. Эта его официантка из бара, эта Флосси, все больше взбрыкивала, потому что день свадьбы откладывался и откладывался. Так что он решил получить свою долю приза победителя, а затем испытать судьбу в ближайшем бюро регистрации браков. Он тут же подписал контракт, и я почувствовал под ногами твердую почву.

Однако не настолько твердую, как мне помстилось, едва я его обратал. Видишь ли, трудность заключалась в организации тренировок. Если у Боевого был недостаток, то он заключался в небрежной беспечности, с какой он относился к необходимости тренироваться. Предоставленный сам себе, он готовился бы к этому жизненно важному состязанию, попивая эль и покуривая двухпенсовые сигары. Проблема заключалась в том, как мне, проживая на Уимблдон-Коммон, бдительно и неустанно следить за типусом, проживающим в Лаймхаусе в одной комнате на первом этаже с окнами во двор?

Тут требовалось поразмыслить. И я сосредоточился на поисках выхода, как вдруг новая полоса моего везения опять дала о себе знать. Удача — странная штука. Ты ее не видишь месяцами, и вдруг она начинает резвиться вокруг тебя, будто дружелюбная псина, просто льнет к тебе. В этот труднейший момент моей жизни дворник «Кедров», как гром с ясного неба, по той или иной причине вручил прошение об отставке, а моя тетка отправила меня в бюро найма подыскать ему преемника.

Что еще мне требовалось? На следующее же утро Боевой Билсон водворился в «Кедрах», дворничая, как сто чертей, и я уверовал, что все мои беды остались позади.

Потому что никуда не денешься: дом незамужней дамы с книжными вкусами на Уимблдон-Коммон — это абсолютно идеальный тренировочный лагерь для боксера-тяжеловеса, готовящегося к важному матчу. Где еще ветерок так свеж и бодрящ, как воздух, овевающий эти широкие вольные просторы? И где опять-таки более удобное место для пробежек, чем Уимблдон-Коммон? Огромное пространство властно соблазняет боксера взять ноги в руки и затрусить в пылающий закат. Добавь огромный сад со множеством укромных уголков, где на удобном суку можно повесить тренировочную грушу, и ты убедишься, что в смысле упражнений все было в полном ажуре.

К тому же «Кедры» отличались тишиной и покоем. Рано ложиться и рано вставать — таков был наш девиз. Никаких званых обедов, тянущихся за полночь, когда прислуга томится на кухне до утренней зари, чтобы попировать остатками. Мне казалось, что все купается в розовом свете. Меня смущало лишь одно: я не совсем представлял себе, как обеспечить Билсона спарринг-партнером.

А затем на второй день моя тетка, хранившая задумчивый вид на всем протяжении обеда, заговорила о том, что явно ставило ее в тупик.

— Стэнли, — сказала она. — Этот новый дворник… Когда ты его нанимал в бюро, ты внимательно прочел его рекомендации?

Такой поворот разговора мне не понравился, но я сохранил беззаботную небрежность.

— О, да, — сказал я. — Они просто сногсшибательны. А что?

— Он кажется таким эксцентричным. Вчера я прогуливалась по Коммон, а он внезапно нагнал меня и пробежал мимо. Он был в старом свитере и кепке. Я посмотрела на него, а он приложил руку к козырьку и побежал дальше.

— Странно, — сказал я, осушая бокал портвейна, в котором испытывал большую нужду. — Совершенно непонятно.

— А сегодня утром я выглянула из окна и увидела, что он скачет через скакалку, будто ребенок. А после этого вдруг принялся подпрыгивать и бить кулаками по воздуху, словно у него начался какой-то припадок. Не знаю, все ли у него в порядке с головой.

Я читал ее мысли: она про себя взвешивала, разумно ли и дальше пользоваться услугами свихнутого дворника. Необходимо было принять самые эффективные меры.

— Думаю, дело в нынешнем повальном увлечении физическими упражнениями, тетя Джулия, — сказал я. — В наши дни, куда ни погляди, ничего другого не увидишь. И по-моему, это очень даже неплохо. Здоровый дух в здоровом теле, и так далее. То есть, если дворник предпочитает заполнять свой досуг скаканием через скакалку для укрепления печени вместо того, чтобы ошиваться на кухне с кружкой пива, так с точки зрения нанимателя это же самое оно?

— Пожалуй, ты прав, — сказала она задумчиво. И затем, поскольку в застольных беседах у нее есть манера переходить на личности, добавила: — Было бы неплохо, Стэнли, если бы ты тоже поупражнялся. Ты все больше выглядишь одутловатым.

Я с быстротой молнии использовал открывшуюся возможность. Как в свое время Наполеон.

— Вы абсолютно правы, тетя Джулия, — сказал я проникновенно. — С этой минуты и далее я буду каждый день немного боксировать с дворником.

— Может быть, он не умеет боксировать?

— Я его научу.

— Не знаю, могу ли я одобрить якшанье моего племянника с дворником.

— Какое же это якшанье, тетя Джулия? Между якшаньем и ударом по сопатке существует большая и глубокая разница.

— Ну, хорошо. Полагаю, вреда это не принесет. По словам Окшотта, он очень вежливый и почтительный молодой человек, так что, пожалуй, особых возражений против того, чтобы ты боксировал с ним, нет. А тебе, безусловно, следует начать упражнения безотлагательно. Ты становишься просто толстым.

Вот так. Немножко дипломатии, Корки, парочка приемчиков старины Макиавелли — и с проблемой тренировок Боевого было покончено.

Соответственно каждое утро точно в десять я отправлялся в глубину сада, и мы отрабатывали два-три приятных раунда. И вновь я чувствовал, что Провидение ведет себя по-честному с тем, кто это заслужил. Мне казалось, что моя доля щедрого приза, предложенного победителю администрацией Уайтчепелского стадиона, уже у меня в кармане.

И текли счастливые дни.

Однако, Корки, на голубом горизонте собирались тучи, и вскоре они темной пеленой затянули небеса. Хотя я этого не подозревал, но Эдем «Кедров» на Уимблдон-Коммон прятал змею, причем змею высшего сорта.

Я подразумеваю Окшотта, дворецкого.

Обнаружил я это далеко не сразу. Собственно говоря, до середины второй недели я вообще про Окшотта не думал, хотя с облегчением узнал, что он одобряет Боевого. Ведь в распоряжении дворецкого есть столько возможностей омрачать жизнь нижестоящих! Например, одного слова Окшотта, что, по его мнению, Боевой не годится для исполнения высоких дворнических обязанностей, было бы достаточно, чтобы моя тетка тут же его уволила. Однако Окшотт нашел его вежливым и почтительным. А Окшотт был благородной душой. То есть так я считал тогда. И ошибался.

Ну, как я упомянул, Корки, счастливые дни текли и текли. Но постепенно мной начала овладевать смутная тревога. И я объясню тебе почему. А потому, что, боксируя с Боевым, я начал замечать в нем тончайшую перемену.

Ты видел Боевого Билсона на ринге, Корки, и ты знаешь, каков он в лучшие свои минуты. Разумеется, я не ждал, что он станет выкладываться в дружеских обменах ударами с типусом вроде меня, которого он мог бы тут же послать в нокаут. Тем не менее я ждал чего-то такого-эдакого. Ну, некоторой забористости, так сказать, малой толики положенного задора. А вот их-то явным образом и не хватало.

Перчатками я работаю неплохо, но, в конце-то концов, я просто любитель и как таковой не имею права излишне часто врезывать профессионалу. Но он-то вовсе не имел права булькать, когда я врезывал, — булькать наподобие прохудившейся цистерны. И мне не нравилось ощущать его живот, когда я наносил удар туда. Дрябловатый. Живот человека, который излишне себя ублажает. Я очень проницательный типус, Корки, и мне не потребовалось много времени усечь, что в тренировки вкрадываются какие-то нарушения. Я решил навести справки.

Ну, естественно, спрашивать самого типуса смысла не имело. Не знаю, насколько живо ты помнишь этого Билсона, но, возможно, ты не забыл его особую манеру разговаривать. Скажешь ему что-нибудь и делаешь паузу для его ответа, а он стоит себе, и его лицо — если это можно назвать лицом — ничегошеньки полминуты не выражает. Ни единый мускул не вздрагивает, пока слова постепенно складываются под железобетонной черепушкой. Затем рябь — что-то поднимается к поверхности. Затем тусклый проблеск в глазах. Затем губы подергиваются. И наконец, «а!», или «о!», или «эк!», или еще что-то. Чтобы извлечь из него хоть какие-то факты, потребовались бы часы.

Потому я воздержался от расспросов бедного косноязычного олуха, а прямиком направился к кухарке, женщине, чьи пальцы всегда лежат на пульсе жизни «Кедров». Запомни это, Корки. Если тебе когда-нибудь потребуется что-то узнать, обращайся к кухарке. Щупальца кухарки дотягиваются до самых укромных углов. Любые сплетни рано или поздно доходят до нее. Так было и в данном случае. Она оказалась полностью осведомленной о положении вещей.

Беда заключалась в том, что мистер Окшотт взял этого дворника под свое крыло. Приглашал его к себе в логово на портвейн и сигары. За столом настойчиво угощал всякими деликатесами. Следил, чтобы он купался в пиве. Говорила она про это язвительно, потому что принадлежала к старой школе, придавала надлежащее значение социальной иерархии и чувствовала, что дворецкий роняет свой престиж, панибратствуя с дворником в буфетной.

Что до Боевого, его лучшее «я», видимо, совсем откинуло копыта. Беспечно не замечая, что его талия ежедневно утолщается на четверть дюйма, он ходил за Окшоттом по пятам и опивался его портвейном без малейшего зазрения совести.

Понимаешь, что произошло, Корки? Мне с самого начала следовало учесть в моих планах такую возможность. Но каким-то образом я упустил ее из вида. То есть против тренирования боксера в доме твоей тетки имеется одно возражение: там он неизбежно окажется в обществе дворецкого и более чем вероятно, что последний собьет его с пути истинного.

Ты когда-нибудь задумывался о том, какое воздействие должен оказать дворецкий на тупоголового пролетария вроде Билсона? Уж конечно, самое сокрушающее. А Окшотт принадлежал к типу дородных, осанистых прелатообразных дворецких. Человек, умеющий произвести впечатление. Повстречав его на улице и проигнорировав жуткий котелок, который он водружал на голову, выходя из дома, ты принял бы его за епископа в штатском или по крайней мере за полномочного посланника при каком-нибудь из наиболее могущественных дворов.

Лично я, однажды столкнувшись с ним в Александра-Парке после второго заезда и распознав в нем типчика с задатками игрока, уже не испытывал к нему благоговения, которое он вызывал в других. И с тех пор относился к нему скорее как к одному из своих ребят, чем как к дворецкому. Но мне было ясно, что Боевому Билсону, типчику, выросшему в грубой обстановке Уоппингских доков и всю жизнь считавшему сливками общества букмекеров, обслуживающих стоячие места на трибунах, Окшотт должен был мниться существом из иного, недоступного мира. Так или не так, но ясно было одно: он оказался в плену неотразимого обаяния этого дворецкого и требовалось незамедлительно принять меры, чтобы положить конец пьянящему воздействию указанного обаяния, пока еще не поздно.

Я тут же направился на поиски Окшотта и нашел его у кабинета моей тетки, дверь которого он как раз закрыл за собой.

— Визитер к мисс Укридж, сэр, — объяснил он.

Визитеры моей тетки меня не интересовали.

— Окшотт, — сказал я, — мне надо с вами поговорить.

— Слушаю, сэр.

— С глазу на глаз.

— Если угодно, сэр, мы можем уединиться в буфетной.

Мы уединились там, и я начал:

— Речь пойдет о дворнике, Окшотт.

— Да, сэр?

— Я слышал, вы угощаете его портвейном.

— Да, сэр.

— Вам не следует это делать.

— Портвейн не марочный, сэр.

— Меня не интересует, какой это портвейн. Я имею в виду, что…

Я умолк. Мне стало ясно, что объяснение предстоит не из легких. Пожалуй, следовало положить карты на стол.

— Послушайте, Окшотт, — сказал я. — Мне известно, что вы знаток в области спорта…

— Благодарю вас, сэр.

— … а потому я открою вам секрет, разглашение которого очень нежелательно. Этот типус Билсон на самом деле — боксер. Я его менеджер, и он тут под моим присмотром тренируется для чрезвычайно важного матча…

— …на Уайтчепелском стадионе шестнадцатого числа следующего месяца, имея противником Однораундового Пиблса. Да, сэр.

Я выпучил глаза:

— Так вы знаете?

— Да, сэр. Насколько позволяют мои обязанности, я не пропускаю ни одного матча на Уайтчепелском стадионе. И часто видел, как этот молодой человек выступал там, и услышал про то, что намечается эта встреча. Лично я ставлю шансы молодого человека не очень высоко.

— Как и я, черт дери, — сказал я. — Если вы с утра до ночи будете накачивать его портвейном, когда ему следует тренироваться. Как по-вашему, он сможет победить?

— Я не слишком хочу, чтобы он победил, сэр.

— Что-о?!

— Дело в том, что я поставил солидную сумму на его противника.

Не знаю, Корки, сидел ли ты когда-нибудь в буфетной и начинала ли она внезапно водить хоровод вокруг тебя. Крайне неприятное ощущение. Вот что произошло со мной в тот момент. В ушах зазвенело, и сквозь этот звон я услышал, что змеюка-дворецкий продолжал высказываться:

— Я никогда не был высокого мнения о боксерских дарованиях этого молодого человека, Билсона. Хук левой у него неплох, но все остальное оставляет желать много лучшего, и успеха он умудрялся добиваться только благодаря физической силе и натренированности. Пиблс же, наоборот, умный боксер. И теперь, когда у меня есть возможность гарантировать, что шестнадцатого этот молодой человек выйдет на ринг не в лучшей форме, я чувствую, что деньги, поставленные мною на Пиблса, представляют собой весьма надежное капиталовложение.

Корки, старый конь, мне не раз доводилось убеждаться, до чего ошеломляюще низко могут пасть люди, но скажу тебе откровенно, с подобным мне еще сталкиваться не приходилось. Несколько минут я проникновенно высказывал свое мнение, а этот излучающий святость прохиндей стоял и слушал, любезно и снисходительно наклоняя голову, будто архидьякон, выслушивающий жалобы мальчика из хора. В конце концов я, пошатываясь, вышел на поиски какого-нибудь тихого уголка, чтобы обмозговать случившееся и найти наилучший выход из положения.

И как раз проходил через вестибюль, когда дверь кабинета моей тетки распахнулась и я услышал, как она просит меня зайти к ней на минуту голосом, который, как мне было известно по опыту, всегда возвещал о грядущих неприятностях и сотрясении сводов ада. А потому был готов к наихудшему.

И моя интуиция меня не обманула. Знаешь, Корки, что произошло? Ты еще не забыл, Окшотт, когда я его встретил, как раз проводил к ней визитера. И как ты думаешь, кто был этот визитер? Почсек собственной персоной. Ни больше и ни меньше. Не кто иной, как чертов почетный секретарь Дрыгоножцев Северного Кенсингтона. Выяснилось, что, так и не сумев подыскать подходящего места для ежегодной оргии своей полоумной организации, он заявился узнать, нет ли надежды все-таки заполучить сад «Кедров». Оказалось, что я так умело превозносил редкие достоинства этого сада, что его воображение воспалилось и он ощущал себя изгнанником из рая. Вот он и заскочил — и за две минуты выболтал все.

Ну, последствия разумелись сами собой. Когда ты вспомнишь, но каким пустяковым поводам тетя Джулия вышвыривала меня вон прежде, то легко представишь себе энтузиазм, с которым она поплевала себе на ладони и вышвырнула меня вон теперь. Пять минут спустя, после крайне мучительной сцены, я вновь оказался в вестибюле, получив четкие указания немедленно убраться вон из пределов ее дома, а убравшись, и дальше оставаться за этими пределами. Как выяснилось, горничная уже упаковывала мой чемодан.

Ну, оставалось только заглянуть в дворницкую, взять Боевого за жабры, сообщить, что купанию в портвейне и прочему пришел конец, и забрать его куда-нибудь, где он продолжал бы готовиться до дня боя.

Куда именно забрать, я в тот момент сказать не мог. И уже решил, что мне придется разделить с ним его комнатушку в Лаймхаусе. Довольно-таки унылая перспектива, но, черт дери, куда более светлая, чем та, которая открылась после двух минут моего с ним разговора. Корки, этот субчик отказался уйти со мной. Наотрез. Ему тут нравится, сказал он. И переубедить его мне не удалось.

Ну, короче говоря, мне пришлось оставить его там. И ты можешь вообразить, в каком мрачном настроении я волок свой чемодан к станции метро, поскольку моей тетке недостало элементарной гуманности обеспечить меня платой за такси. Мне казалось, что все потеряно. Мое финансовое будущее целиком зависело от способности этого субчика выбить пыль из грозного противника шестнадцатого ближайшего месяца. А он выйдет на ринг, обзаведясь двойным подбородком и брюшком, как у олдермена. Еще две недели злокачественного влияния Окшотта, и вообще неизвестно, достанет ли у него энергии хотя бы подняться на ринг, или понадобятся лебедка и тали. А шансов избавить его от этого злокачественного влияния у меня было не больше, чем извлечь его из какого-нибудь тайного подземелья.

Не побоюсь признаться, Корки, что почти двое суток я оставался в полной прострации. При всей моей находчивости выхода я не находил.

Но разумеется, для типуса с моим экстраординарным мыслительным чутьем любой тупик рано или поздно перестает быть тупиком. Идея не может не родиться, что и произошло под вечер второго дня. Я возвращался из министерства иностранных дел, где подоил Джорджа Таппера — не без труда и опасений — на пару фунтов, и вдруг мой мозг, исследуя все возможности, внезапно клюнул. Словно глас с небес проревел мне на ухо одно-единственное слово — «Флосси»! Я понял то, что мне следовало бы понять с самого начала! Для пробуждения лучшей стороны натуры Боевого Билсона требовалось кроткое женское влияние. Урезонить его могла только его нареченная.

Я пришел к выводу, что интересы указанной Флосси совпадают с моими. Для нее, как и для меня, было жизненно необходимо, чтобы шестнадцатого Боевой вышел на ринг в наилучшей форме. Ее, как я упомянул, уже начинала выводить из себя сонная беспечность, с какой мужчина ее мечты позволял дням проходить за днями, и никакого свадебного торта на горизонте. Разница в гонораре победителя и побежденного для нее означала разницу между святыми узами брака с пылу, с жару и очередным томительным ожиданием. Естественно, в решении этой задачи она всем сердцем будет со мной. Махнув проезжавшему такси — что я благодаря щедрости Таппи мог себе позволить, — я помчался в «Голубой якорь» в Найтсбридже, где, как поставил меня в известность Билсон, она недавно приняла пост вице-президента при пивном насосе.

Если не ошибаюсь, Корки, когда Флосси на краткий миг вошла в твою жизнь, она тебе не очень понравилась. Помнится, я как будто слышал от тебя какие-то жалобы и нарекания. Ну, бесспорно, она не всеобщий идеал. Перехлест с перекисью водорода, если ты настаиваешь, и манеры чуть излишне фамильярные на взгляд педантов в этом вопросе. Однако в данном кризисе я не мог бы найти союзницы лучше. Взять хотя бы целеустремленность… ну, когда я скажу тебе, что она не пожалела времени на то, чтобы выбрать более тяжелый из двух своих зонтиков на случай, если ее жених вздумает огрызаться, ты поймешь, что я имел полное право рассчитывать не просто и не только на моральную поддержку с ее стороны. Мы вместе смело отправились в Уимблдон, готовые к любой судьбе.

Естественно, мы понимали, что нанести визит в «Кедры» требовалось незамедлительно. Мое сообщение о Боевом убедило ее, что зло укоренилось слишком глубоко и меры следовало принять безотлагательно. Она намеревалась постучать в заднюю дверь, потребовать Билсона, ухватить его — когда он появится — за левое ухо и за таковое ухо вернуть его на путь праведности.

— Он и его портвейн! — твердила она, и что-то в ее тоне преисполняло меня приятным предвкушением. Никогда еще ни одна девушка не внушала мне такого восхищения. Ну, просто Боадицея на боевой колеснице.

Путь до Уимблдона обошелся, разумеется, недешево, но нельзя считать пенни, когда на карту поставлены великие дела. Мы проделали этот путь в такси, и ты получишь некоторое представление о моем душевном состоянии, когда я скажу, что созерцание цифр, выскакивающих на счетчике, не вызвало у меня и тени обычной тошноты. Я относился к ним с полным равнодушием. Я чувствовал себя, как тот французский генерал, который доставил резервы во время сражения на Марне в парижских такси. По-твоему, его тревожили цифры на счетчиках? Разумеется, нет.

И вскоре впереди замаячила такая знакомая улица, и мы остановились перед «Кедрами», и я высадил Флосси, чтобы она зашла с тыла, постучала в заднюю дверь и приступила к действиям. Учитывая все обстоятельства, я счел за благо остаться в наемном экипаже. У моей тетки есть неприятная привычка иногда по вечерам работать в саду, а я принципиальный противник того, чтобы меня обдавали гербицидом или изгоняли с территории лопаткой.

Пока длилось ожидание, мы с шофером обменивались мнениями о приближающихся скачках в Херст-Парке, а затем вернулась Флосси с пустыми руками.

— Он пошел в кино, — возвестила она. — Вместе с этим дворецким.

— Давно?

— Да нет.

— Тогда ату их!

Одно слово шоферу, и мы помчались к уимблдонской «Ротонде». И первым, кого мы увидели, приблизившись ко входу, был Боевой. Он стоял там в обычной позе глубоких размышлений ни о чем, и Флосси кинулась на него, как обработанная перекисью водорода тигрица.

— Уилберфорс! — закричала она.

И тут материализовалась еще одна фигура. Это была фигура змеюки Окшотта. И она сорвала все наши планы.

Я уже говорил об ошеломляющем воздействии дворецких на тупоголовых пролетариев вроде Билсона. А теперь я увидел, как такой дворецкий может подействовать на закаленную хранительницу стойки в баре. Корки, на моих полных ужаса глазах пламя в глазах Флосси угасло, будто завернули кран, и из богини мщения она во мгновение ока преобразилась в жалкую, переминающуюся с ноги на ногу сюсюкалку. Она покинула такси тигрицей, а теперь стала кроткой овечкой. С той секунды, когда на горизонте замаячил Окшотт, она съежилась в школьницу, представшую перед директрисой.

Проблема дворецких, Корки, требует глубокого анализа. Как они достигают своего эффекта? В чем заключается их мистическое обаяние? Откуда берется их магнетизм, покоряющий самых гордых и независимых? Казалось бы, повелительница стойки, привыкшая смешивать виски с содовой для самых великих людей страны — ведь clientele[16] «Голубого якоря» заведомо принадлежат к избранным и включают таких высокопоставленных лиц, как заведующие отделами универсальных магазинов и гвардейские сержанты, — должна быть невосприимчивой к этим чарам. Но нет. Один взгляд этих выпученных глаз сделал из Флосси смущенно краснеющий воск в его руках.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Окшотт. — Не ожидал увидеть вас в здешних местах. — Он обратил галантный взгляд на Флосси. — Вы меня не представите?

Боевой, который заметно побледнел при появлении своей нареченной, но теперь еще более заметно подбодрился, поднял большой палец, что в Лаймхаусе предваряет церемонию представления кого-нибудь кому-нибудь.

— Моя девушка.

— Неужели?

— Р-ры.

— И у барышни есть имя? — снисходительно осведомился Окшотт.

— Мисс Далримпл, — сказала Флосси, водя носком туфли по асфальту.

— Далримпл? Неужели? Не из суссекских ли Далримплей, если мне будет позволено спросить?

— Ой! — сказала Флосси.

— Несколько лет назад я имел честь служить у покойного сэра Грегори Далримпла, — вкрадчиво сообщил Окшотт. — Весьма достойный джентльмен. Было бы интересно узнать, не в родстве ли вы с ним. Его дочь, его младшая дочь, следовало мне сказать, вышла замуж за шропширского Побли. А его старшая дочь, разумеется, леди Слайт-Сейл. Поговаривали о помолвке ее с его светлостью герцогом Уолмером, но она не состоялась. Далримпл. Очень, очень интересно. Без сомнения, мисс Далримпл, ваша семья принадлежит к какой-то младшей ветви? Разумеется, всем известны девонширские Далримплы — один из них, как я с интересом почерпнул из газет, недавно стал женихом леди Джойс Спрул, дочери графа Киддерминстерского.

Я услышал, как Флосси запыхтела, будто щенок бульдога, подавившийся куриной косточкой. У каждой женщины, Корки, есть своя ахиллесова пята. Она может отправиться в карательную экспедицию с решимостью наитвердейшего из мужчин, но стоит ей столкнуться с дворецким, который начинает глушить ее титулами и взвешивать, не принадлежит ли ее семья к какой-нибудь младшей ветви, как она спотыкается, колеблется и сдается. Я увидел, что Флосси как сила, возвращающая Билсона к Свету, перестала функционировать.

— Мой юный друг и я, — продолжал Окшотт, — намеревались присутствовать при развлечении, предлагаемом этим кино. Первый из новых звуковых фильмов, о которых последнее время столько пишут газеты. Я был бы в восторге, если бы вы присоединились к нам, мисс Далримпл. И вы, сэр?

И мы не успели опомниться, как уже сидели в одном из задних рядов и фильм начался.

Когда ты меня сейчас спросил, был ли это «Певец джаза», я ответил, что не знаю, так как в этот момент все мои мысли были заняты Боевым. Вот так. Да, Корки, в своем кресле поник, глядя на экран тусклым невидящим взглядом сокрушенный, ничего вокруг не замечающий Стэнли Фиверстоунхо Укридж. Ты поймешь меня. Это исчадие баров, эта Флосси, мой козырной туз, оказалась никуда не годной опорой. Я считал ее спасительницей в час нужды, а она меня бессовестно подвела.

Самое же горькое заключалось в том, что, даже если бы она в эту же ночь, спокойно обдумав положение вещей в уединении своей комнаты, освободилась бы от чар дворецкого, все равно было бы уже поздно. Видишь ли, благодаря, как мне казалось в тот момент, неслыханной удаче, это оказался ее выходной вечер, — собственно, я перехватил ее за десять минут до того, как она ушла бы. А до ее следующего свободного вечера оставалась неделя. Из чего следовало, что, вдохни она в себя каким-то чудом недавний боевой дух, приготовься бросить вызов Окшотту и вступить в бой с его темными силами, ей пришлось бы отложить исполнение на семь дней. Ведь дом моей тетки не из тех, куда можно забрести в любое время суток. Там не побродишь в полуночный час в надежде вызвать на пару слов кого-нибудь из обслуживающего персонала.

А за семь дней кто знает, до какого состояния будет доведен наш объект?

Поэтому ты поймешь, что я не лучший источник информации об этом фильме. Могу сказать тебе только, что он тянулся и тянулся, а затем дело дошло до звуковых эффектов, про которые мы столько наслышались. Раздались бронхиальные хрипы, и кто-то на экране принялся говорить.

И едва он начал, как Боевой Билсон вскочил на ноги и сказал:

— Потише там!

Ты понимаешь, что произошло? Одно из тех недоразумений, которые неизбежны, когда типчик с головой такой же формы, что у Боевого, сталкивается с чудесами Науки. Не сомневаюсь, что Окшотт уже несколько дней готовил его к этой минуте. Обстоятельно беседовал с ним о замечательном новом изобретении, которое должно революционизировать кинопромышленность. Короче говоря, объяснил ему, что теперь Экран стал Говорящим Экраном и в этом вся соль.

Однако ничего из этого до Боевого не дошло. Чтобы довести до него новую идею, требуется дрель.

— Тише там! — потребовал он.

Ну, ты знаешь, как подобное воздействует на зал, полный сограждан.

— Садись! — зашипела Многоголовая Гидра.

Разумеется, ничего хуже она придумать не могла. Скажи типчику с менталитетом Боевого, чтобы он сел, и он тут же заподозрит подвох и останется стоять еще решительнее, чем прежде.

— Кто-то тут треплется, и я этого не потерплю!

И что произошло в этот напряженнейший момент, когда для взрыва достаточно маленькой искры? На экране вдруг запел кто-то страдающий ларингитом.

Это был конец. Я увидел, как черное выражение на лице Боевого стало еще чернее. В ряду перед ним сидел хлипкий типчик, и по какой-то мистической причине Боевой решил, что именно он — вожак нарушителей тишины. И, наклонившись, он подергал коротышку за плечо.

— Это ты завываешь? — грозно осведомился он, выгреб типчика из кресла, будто устрицу из раковины, и поднял повыше. Полагаю, чтобы осмотреть его голосовые связки.

В следующую минуту дама коротышки, одна из тех женщин, которые не терпят глупостей, принялась мутузить Боевого зонтиком. Кто-то из заднего ряда прыгнул ему на плечи. Кто-то еще ухватил его за шею. И примерно за четверть часа свалка стала всеобщей. Я видел перед собой только смутный смерч, из глубины которого доносился голос Боевого. Но тут появились билетеры, администраторы, а в заключение целая свора полицейских. И все было кончено.

На следующий день Боевой предстал перед величественным ликом Закона, и судья, хорошенько его отчитав, дал ему четырнадцать дней за решеткой без права залога. Утром пятнадцатого дня я ждал у тюремных ворот, и он вышел из них натренированный до последнего волоска, без единой унции лишнего жира и с одной-единственной мыслью в голове. А именно: поквитаться со всем человеческим родом. И, что было крайне удачно, начать он жаждал с Однораундового Пиблса.

Остальное — достояние истории. Однораундовый Пиблс не оправдал своего прозвища на сорок пять секунд, поскольку Боевому потребовалось точно две минуты с четвертью, чтобы уложить его в лоск. Уходя с трибуны, я наткнулся на Окшотта, и, по-моему, мне еще не доводилось видеть дворецкого, позеленевшего до такой степени. Он походил на епископа, который только что обнаружил Ересь и Инакомыслие среди духовенства своей епархии. Не знаю, на какую сумму он погорел, но надеюсь, на все его накопившиеся к тому времени сбережения.

Вот что я подразумеваю, Корки, когда говорю, что звуковые фильмы мне нравятся. Те, кто занимается их производством, могут отвергать жвачку, которую ты пишешь, о чем я, конечно, крайне сожалею, тем более что рассчитывал в силу состоявшейся продажи пощекотать тебя на пустяковую сумму. Но переменить свое мнение я не могу. Они мне нравятся. Я не в состоянии забыть, как однажды они спасли мне жизнь.

— Я знал, что у меня есть весомая причина не одобрять эту мерзость, — сказал я.

История про редкостный успех

I

Человеку вроде меня, привыкшему утолять полуденный голод хлебом с сыром и пинтой портера, было так приятно сидеть в гриль-баре лучшего лондонского ресторана в окружении великих князей в изгнании, хористок и наиболее приличных миллионеров, купаясь в сознании, что это не будет мне стоить и пенса. Я сиял улыбками на Укриджа, и через столик, сияющий белизной скатерти, сверкающий серебром, он сиял на меня ответными улыбками. Эдакий благодушный помещик восемнадцатого века, угощающий своих арендаторов обедом на цветной вкладке в рождественском номере иллюстрированного журнала.

— Не пренебрегай икрой, Корки, — ласково настаивал он.

Я сказал, что не буду пренебрегать.

— Налегай на устрицы.

Я сказал, что буду налегать.

— А когда подадут бифштекс, погрузись в него с головой, расставив локти под прямым углом.

Я и сам уже прицелился сделать именно это. Человек, получивший фантастическую возможность замаривать червячка в дорогом ресторане в обществе Стэнли Фиверстоунхо Укриджа, возвестившего о своем намерении полностью оплатить счет, — такой человек себя не ограничивает. Он инстинктивно кует, пока железо горячо. Только когда подали сигары и дирижер этого пира, брезгливо отстраняя низшие породы, выбрал парочку внушительных торпед, я ощутил необходимость произнести слово предупреждения:

— Полагаю, ты знаешь, что они стоят десять шиллингов штука?

— Безделица, малышок. Если окажется, что это — достойное, душистое, освежающее курево, я, пожалуй, закажу несколько коробок.

Я ошеломленно затянулся своей торпедой. В последние две недели до меня доходили слухи, что С. Ф. Укридж, этот потрепанный футбольный мяч Судьбы, таинственным образом оказался при деньгах. Люди рассказывали, как, случайно повстречавшись с ним, они машинально вытаскивали шиллинги и те отвергались беззаботным взмахом руки и благодушным смешком. Но такого богатства я не ожидал.

— Ты нашел работу? — спросил я, зная, что его тетка, известная романистка мисс Джулия Укридж, неустанно пыталась найти для него место, и у меня зародилось подозрение, что она пристроила его на какой-то пост, открывающий доступ к местной кассе.

Укридж покачал головой:

— Много лучше, старый конь. Мне наконец удалось разжиться начальным капитальцем, и вот-вот я стану обладателем колоссального состояния. Ты спрашиваешь, каким образом? Об этом, малышок, говорить еще рано. Сначала надо оглядеться. Но одно тебе скажу. Конферансье в одном из боксерских залов Ист-Энда мне не бывать, хотя последнее время я примеривался именно к этой карьере. Когда мы с тобой виделись в последний раз?

— Три недели назад. Ты меня наколол на полкроны.

— Будь уверен, она возвратится к тебе сторицей. Такие суммы я скармливаю птичкам. Три недели назад, э? Моя история начинается примерно тогда же. Именно тогда я повстречал в пивной типчика, который предложил мне пост распорядителя и конферансье в «Мамонт-Паласе Искусства Бокса» в Боттлтон-Исте.

— Что на него нашло?

— По-видимому, его потряс мой голос. Я как раз завершил политическую полемику с глухим коммунистом в другом конце стойки, и типчик сказал, что ищет человека с сильным звучным голосом. Он объяснил, что у него открылась неожиданная вакансия, так как предыдущий исполнитель этих почетных обязанностей скончался от цирроза печени, и он добавил, что место за мной, если я согласен. Конечно, я ухватился за его предложение. Я же как раз искал пост, сулящий будущее.

— И ты почувствовал, что это пост с будущим?

— Великолепнейшим. Сам подумай. Хотя завсегдатаи таких дворцов состоят в основном из лотошников и продавцов маринованных угрей, их широко посещает и интеллигенция мира скачек — тренеры, жокеи, конюхи, букмекеры и прочие. Все они виляют хвостом перед распорядителем, и у меня не было сомнения, что в один прекрасный и близкий день мне на ухо шепнут внутреннюю информацию, которая позволит сорвать солидный куш. А потому я рассыпался в благодарностях и поставил типчику кружку, потом еще, но только после шести выяснилось, где зарыта собака. В самый разгар этого пира любви он мимоходом упомянул, как ему не терпится увидеть меня на середине ринга в моем вечернем облачении.

Укридж трагически умолк, глядя на меня сквозь пенсне, которое он, по обыкновению, зацепил за уши с помощью проволочек от бутылок с шипучкой.

— В вечернем облачении, Корки!

— И это тебя расстроило?

— Слова эти были как удар под ложечку.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет вечернего костюма?

— Именно. Несколько месяцев назад, когда я жил у моей тетки, она купила мне костюм, но я давно его продал для покрытия текущих расходов. А типчик до тошноты ясно дал понять, что распорядитель и конферансье в «Мамонт-Паласе Искусства Бокса» в Боттлтон-Исте никак не может быть без того, что французы называют grande tenue.[17] Разумеется, легко понять, почему это так. Распорядитель обязан впечатлять. Он должен излучать аристократический шик. Лоточники и торговцы маринованными угрями предпочитают видеть в нем существо иного, возвышенного мира, и тут никак нельзя обойтись без элегантного вечернего костюма, желательно с солитером в галстучной булавке. Вот так. Сокрушающий удар, согласись. Многие типусы рухнули бы от него бездыханными. Но не я, Корки. Кто это сказал, что хорошему человеку удержу нет?

— Пророк Иона, показывая нос киту.

— Во всяком случае, вот что я сказал себе. Быстро взяв себя в руки, я обдумал положение вещей и увидел, что еще не все потеряно. Галстук, целлулоидный воротничок, целлулоидная манишка и булавка с большим солитером — их можно приобрести за три пенса, если знать, куда пойти, — были мне вполне по средствам. Оставалось только раздобыть костюм.

Он умолк и запыхтел сигарой.

II

На следующий день, исполненный воли к победе, я (продолжал Укридж) заглянул к Джорджу Тапперу в министерство иностранных дел, исполненный волей к победе. Мне казалось, что вечерний ношеный костюм обойдется в пятерку, не больше, а если застать старину Таппи в хорошем настроении в то утро, когда таинственные незнакомки под вуалями еще не начали лямзить черновики договоров, его вполне можно куснуть на пятерочку.

Но счастливому концу не суждено было иметь место. Таппи отбыл в отпуск. По-моему, Корки, наши избалованные бюрократы слишком уж часто отбывают в отпуска, и мне это совсем не нравится. Как единица английского народа, я плачу Джорджу Тапперу его жалованье и жду, чтобы он его оправдывал. Однако делать было нечего, я ушел и направился прямо к тебе, но оказалось, что ты наглухо запер весь свой гардероб. Я бы, Корки, не допустил, чтобы во мне укоренилась такая холодная подозрительность. Она заметно портит характер.

Ну, после этого осталось только одно: отправиться в «Кедры», Уимблдон-Коммон, и пощекотать мою тетку. Не могу сказать, что я испытал при этой мысли очень большой восторг, так как в тот момент отношения между нами были несколько натянутыми. Собственно говоря, вышвыривая меня из своего дома, она категорически заявила, что больше никогда не желает видеть мою безобразную физию.

Я не ждал радостного приема и не получил его. Ибо застал ее в момент отбытия на Ривьеру. Когда я пришел, автомобиль уже стоял у дверей и Окшотт, дворецкий, подсаживал ее в открытую дверцу. Увидев меня, она фыркнула — звук был такой, словно разорвали кусок ситца. Однако зонтиком она меня по голове все-таки не хлопнула, а потому я тоже забрался внутрь, и мы покатили.

Начал я с того, что не поскупился на масло.

— Тетя Джулия, — сказал я, — вы чудесно выглядите.

Она сказала, что я выгляжу отвратительно, и спросила, что мне нужно.

— Да просто повидать вас, тетя Джулия. Только убедиться, что со здоровьем у вас по-прежнему все в ажуре. Естественное желание племянника. Тем не менее, если бы у вас нашелся вечерний костюм…

— Зачем тебе вечерний костюм? Что стало с костюмом, который я тебе купила?

— Это долгая и печальная история.

— Полагаю, ты его продал.

— Разумеется, нет! Если вы так обо мне думаете…

— Именно так.

— В таком случае мне нечего больше сказать.

— Если нечего, то тебе лучше выйти. Прикажи Уилсону остановить автомобиль.

У меня не было ни малейшего желания приказывать Уилсону остановить автомобиль до того, как я кончу убеждать и уговаривать. Чем я и занимался весь оставшийся путь до вокзала, но тщетно.

— Ну, что же, — сказал я наконец, оборвав мой бесплодный монолог. К этому времени мы уже стояли на перроне. — В таком случае не сойдемся ли мы на пятерке, просто для круглого счета?

Ее металлическое фырканье сказало мне, что эта идея была принята без малейшего энтузиазма.

— Денег я тебе, Стэнли, ни в коем случае не дам. Я тебя знаю. Ты тут же отправишься играть на них.

С этими словами она вошла в вагон, не задержавшись даже для прощального поцелуя, а я остался стоять, испытывая дрожь во всех членах. Мальчик с тележкой пытался привлечь мое внимание к булочкам с изюмом, сандвичам и шоколаду с орехами, но я был глух к нему. В раздрыге чувств я сосредоточился на рассмотрении подо всеми углами колоссальной идеи, которая только что меня осенила. Толчком послужило словечко «играть». Со мной часто так бывает. Хватает самого легкого намека.

Один из интереснейших феноменов нашей современной жизни, Корки, — это тенденция владельцев больших особняков превращать их на ночь — или на все ночи до полицейского налета — в игорные притоны. Покупают полдюжины пар лакированных туфель, несколько карточных колод и две-три рулетки, а потом дают знать спортивным душам, что дело на мази. Спортивные души идут косяками, и положенные отчисления в пользу заведения обеспечивают гигантскую прибыль.

Так почему же, спрашивал я себя, мне, пока моя тетка отсутствует, не распахнуть двери «Кедров», Уимблдон-Коммон, для искателей развлечений и не грести деньги лопатой?

Я не находил ни малейшего изъяна в этом плане. Как всегда благоразумный и осторожный, я прилагал все усилия, чтобы отыскать их, но безуспешно.

Раза два на протяжении жизни почти любого человека перед ним открываются возможности, которые самый близорукий и невооруженный глаз сразу определяет, как самое оно, и данная возможность была именно такой. И она — почти неслыханная редкость — не таила в себе никаких подвохов.

Естественно, прежде чем поставить дело на широкую ногу, требовалось заняться кое-какими прелиминариями. Во-первых, необходимо было уломать Окшотта, на попечении которого остался особняк, и даже, вероятно, пригласить его в партнеры. Потому что именно из его сбережений поступит капитал, требующийся для первоначальных затрат.

Лакированные туфли стоят денег. Как и карточные колоды. И рулетку одним обаянием не приобретешь. Было совершенно очевидно, что кому-то придется потратиться, а поскольку я, как уже продемонстрировал, в тот момент был несколько стеснен в средствах, все прямо указывало на пресловутого дворецкого. Но я не сомневался, что сумею открыть ему глаза на этот величайший шанс его жизни. Порой в его свободные дни мне доводилось сталкиваться с ним на скачках, и я знал, что ему в высшей степени присущ спортивный азарт. Хоть и дворецкий, но один из ребят.

Окшотта я нашел у него в буфетной. Небрежным жестом удалив младшую горничную у него с колен, я изложил мой план. И, Корки, секунду спустя ты мог бы сбить меня с ног перышком! Этот прохиндей-дворецкий и слушать не захотел. Вместо того чтобы выписывать пируэты на кончиках пальцев, сыпать розами из котелка, сдернув его с вешалки, и вопиять: «Благодетель мой!», он поджал свои чертовы губы и отчеканил категорический отказ в содействии.

Я уставился на него в ужасе. Затем, подозревая, что он попросту не просек истинную подоплеку плана, заложенные в нем безграничные возможности грести наличные из воздуха, я повторил все еще раз, неторопливо и внятно. Но вновь в ответ получил лишь фигу.

— Ни в коем случае, сэр, — сказал он с ледяным упреком, глядя на меня с выражением архидиакона, который застукал мальчика из хора за сосанием леденца во время богослужения. — Или вы хотите, чтобы я злоупотребил оказанным мне доверием?

Я ответил, что он прекрасно уловил суть, а он сказал, что я удивил его и шокировал. Затем он надел сюртук, который снял чтобы потискать младшую горничную, и проводил меня к двери.

Ну, Корки, старый конь, ты часто видел, как я качался под ударами судьбы, с тем чтобы вновь начать улыбаться после краткого перерыва для отдыха и восстановления сил. Если бы тебя попросили дать мне определение одним словом, вероятнее всего, ты выбрал бы эпитет «непотопляемый» и был бы абсолютно прав. Я непотопляем.

Но на этот раз, не стыжусь признаться, готов был бросить полотенце и повернуться лицом к стене, таким страшным был удар. Ты никогда не получал по глазу мокрой рыбиной? А я однажды получил во время богословского диспута с рыботорговцем в Бетнал-Грин, и ощущение было почти идентичным.

А я ведь был так уверен, что богатство само плывет мне в руки! Вот такие финты и потрясают душу, а тело парализуют. Мне даже в голову не могло прийти, что Окшотт не чужд щепетильности. Ну, будто мой лотерейный билет выиграл первый приз, а устроители отказываются его оплатить на том основании, что принципиально не одобряют саму идею лотерей.

III

Я ушел от дворецкого совсем разбитым и нёсколько следующих дней провел словно во сне. Затем я взял себя в руки настолько, чтобы обратить свои мысли, пусть и вяло, на насущные потребности жизни. Я начал предпринимать шаги для получения займа на приобретение вечернего костюма.

Но я был уже не прежним. Дважды из-за неизбывной апатии я допускал, чтобы многообещающие возможности успевали свернуть в переулок и улизнуть неподоенными. А когда однажды утром я столкнулся на Пиккадилли с Чокнутым Коутом и сказал: «Приветик, Чокнутый, старина, великолепно выглядишь, можешь одолжить мне пятерочку?» — то он сделал вид, будто я намекнул на пять шиллингов, каковые тут же и отстегнул. Я же просто с полным равнодушием обрючил монеты. Казалось, все это не имеет ну ни малейшего значения.

Ты помнишь Чокнутого Коута, который учился с нами в школе? Ну, свихнутый, который шагает по жизни, всего на дюйм опережая психиатрическую экспертизу, но при этом сказочно богатый? Если он застрял в каком-то уголке твоей памяти, то, вероятнее всего, как типчик, который ржет громче и улыбается шире всех остальных твоих знакомых. Его следовало бы признать сумасшедшим еще десять лет назад, но никто не станет отрицать, что натура у него солнечная.

Однако в то утро его чело омрачала туча. Он словно бы над чем-то размышлял.

— Хоть поклянусь, что она велась нечисто, — услышал я от него. — Как по-твоему, могла она быть чистой?

— О чем речь, Чокнутый, старый конь? — спросил я. Пять шиллингов — сумма мизерная, но вежливость есть вежливость.

— Да об игре, про которую я тебе рассказывал.

Я сообщил ему, что ни про какую игру он мне не рассказывал, и это его словно бы удивило.

— Не рассказывал? А мне казалось, что очень подробно. Я всем рассказывал. Вчера вечером я пошел в игорное заведение, и меня ободрали вчистую, и по размышлении я пришел к выводу, что игра велась нечисто.

Мысль о том, что кто-то вроде Чокнутого с его колоссальным состоянием шляется по игорным притонам, к которым я финансово никакого отношения не имею, разбередила старую рану, как ты легко можешь вообразить. Он спросил, почему я засопел, а я сказал, что и не думаю сопеть, а испускаю глухие стоны.

— И где это произошло?

— Да в Уимблдоне. В одном из особняков на Коммон.

Корки, бывают минуты, когда меня осеняет, что я ясновидящий. Едва он произнес эти слова, как я не просто догадался, что он имеет в виду, а уже твердо знал, что Теткорариум. И вцепился ему в рукав.

— Особняк? Как он называется?

— Да по-дурацки, как все они там. «Ясени» или «Плакучие ивы», что-то вроде.

— «Кедры»?

— Именно. Так ты его знаешь? Ну, я практически решил преподать этому гнезду мошенников хороший урок. Я намерен…

Тут я с ним расстался. Мне требовалось побыть одному. Подумать. Поразмыслить. Прокрутить это жуткое открытие в мозгу, беспощадно исследовать его до малейших деталей. И чем дольше я прокручивал его и исследовал, тем все больше я в ужасе отшатывался от черной ямины, в которую заглядывал. Ничто так не доводит человека чистой жизни и чистых помыслов до белого каления, как необходимость признать, насколько низко способна пасть человеческая натура, когда она поплюет на ладони и возьмется за дело всерьез.

То, что произошло, было более чем очевидно. Это дьявол в обличье дворецкого подложил мне свинью. Он был полностью разоблачен, как подлый двурушник чистейшей воды. Я еще только начал обрисовывать мое предложение, а он уже задумал попользоваться плодами моей прозорливости и широкого взгляда на вещи. И уж конечно, приступил к приготовлениям, едва я ушел.

Кинуться и обличить его явилось для меня делом минуты. Ну, не совсем минуты, поскольку до Уимблдона далеко, а такси было мне не по средствам. На этот раз он оказался в спальне моей тетки, видимо решив обосноваться там на данном отрезке времени. Я застукал его, когда он сидел, развалившись в кресле, покуривал сигару и складывал столбики цифр на листе бумаги. И очень скоро до меня дошло, что четыре пенса были потрачены втуне.

Я исходил из убеждения, что при виде меня субчик затрепещет. А он не затрепетал. Полагаю, человек такого покроя трепетать не способен. В конце-то концов трепетание — это результат того, что совесть выполняет свое назначение, а его совесть, уж конечно, была надежно замурована и подала в отставку, когда он еще ходил в коротких штанишках. Я грозно замаячил над ним, скрестив руки на груди, и сказал «змея!», а он сказал только «сэр?» и снова затянулся сигарой. И найти, что сказать дальше, было нелегко.

Однако я нашел и без экивоков обвинил его в том, что он слямзил мою идею и присвоил мои законные прибыли, а он признал все обвинения с самодовольной ухмылкой. Он даже — ты, Корки, с твоей чистой душой вряд ли способен этому поверить! — он даже поблагодарил меня за то, что я открыл ему глаза на такую замечательную возможность. И наконец, с невообразимой наглостью предложил мне пятерку в удовлетворение всех моих претензий, добавив, что недалек тот день, когда мягкосердечие его погубит.

Сначала я, разумеется, попытался принудить его к партнерству, пригрозив обо всем известить мою тетку, но он небрежно отмахнулся, сказав, что ему тоже кое-что про меня известно. И тем поставил точку, поскольку это отнюдь не исключалось. И тут, малышок, я высказал ему все.

С пренебрежением отмахнувшись от оскорбительной взятки, я награждал его эпитетами, которыми пользуются вторые помощники, обращаясь к матросам, и теми, которыми некоторое время спустя пользуются матросы, описывая вторых помощников в уединении кубриков. Затем, повернувшись на каблуке, я величественно вышел, остановившись на пороге, чтобы процитировать то, что однажды боцман сказал в моем присутствии бармену в Монтевидео, когда тот отказался обслужить его, так как он якобы уже наклюкался. И я захлопнул дверь. Меня переполняло радостное возбуждение. Мне казалось, что в крайне трудной ситуации я показал себя достойно.

Не знаю, Корки, совершал ли ты когда-нибудь красивый благородный поступок, отказавшись взять деньги, потому что они были грязными и складывались в мизерную сумму, но я всегда в таких случаях замечал, что неизбежно наступит момент, когда радостное возбуждение начинает угасать. Разум вновь водворяется на свой трон, и ты задаешься вопросом, не вел ли ты себя, совершая красивый благородный поступок, как последний осел.

Со мной это произошло, когда я наполовину осушил кружечку бодрящего пива в заведении на Джерми-стрит. Ибо именно в эту секунду туда вошел типчик из Боттлтон-Иста и сказал, что повсюду меня разыскивает. Ему требовалось поставить меня в известность, что я должен принять решение относительно конферанса не далее чем через сутки, поскольку власти предержащие дольше оставлять эту вакансию открытой не могут. И мысль, что я в твердом уме и здравой памяти отверг пятерку, благодаря которой поношенный вечерний костюм оказался бы в полной моей досягаемости, полоснула меня, как ножом.

Я заверил его, что непременно дам ему знать на следующий день, и вышел из пивной, чтобы мерить шагами улицы и размышлять.

Ситуация выглядела чрезвычайно трудной и сложной. С одной стороны, гордость не допускала, чтобы я приполз к этому чернодушному дворецкому и сказал ему, что все-таки возьму его запачканные деньги. И тем не менее, с другой стороны…

Видишь ли, когда старина Таппи уезжает из Лондона, мне просто не к кому обратиться за наличными, а я настоятельно нуждался в прилично оплачиваемом занятии в самом ближайшем будущем. А к тому же слова этого типчика про то, как он будет созерцать меня на ринге в вечернем костюме, воспалили мое воображение. Я просто видел, как мановением руки усмиряю бесчисленных зрителей и в воцарившейся тишине ставлю их в известность, что следующим номером будет четырехраундовый бой между Жирным Джонсом из Бермондси и Слизнем Смитом из Нью-Ката или кем-то там еще. И, должен признаться, нашел это зрелище опьяняющим. Мысль о том, что я — фокус бесчисленных взглядов, что каждое легчайшее мое слово встречается почтительным свистом, пощекотала мою гордость. Ну, бесспорно, малая толика тщеславия, но кто из нас от него свободен?

В тот же вечер я снова отправился в «Кедры». И вполне отдавал себе отчет в том, что гордость Укриджей, скорее всего, получит оплеуху, какие ей редко доводилось получать, но есть минуты, когда гордости приходится поджимать хвост.

IV

К счастью, я был готов к тому, что мой amour propre[18] будет пропущен сквозь вальцы, ибо с места в карьер меня не пустили в парадную дверь, так как я был не в вечернем костюме. Этому унижению меня подверг Окшотт самолично, предложив мне обогнуть дом, войти с черного хода и ждать его в буфетной. Он добавил, что будет рад, если я потороплюсь — скоро начнут прибывать гости. Он словно бы думал, что вид того, кого он явно считал Бывшим Человеком, может подействовать на них удручающе.

Итак, я прошел буфетную и начал ждать и вскоре услышал шум подъезжающих автомобилей, веселые перекликающиеся голоса и прочие признаки намечающегося чудесного вечера. Звуки, которые, как ты, возможно, понимаешь, разъедали душу наподобие серной кислоты. Наверное, прошел час, прежде чем Окшотт соизволил явиться. А когда явился, то был суров и резок.

— Ну? — сказал он. Я попытался внушить себе, что он сказал «ну, сэр», но я знал, что он ограничился одним «ну?». С первой же секунды стало ясно, что дворецкая часть в нем уснула крепким сном. Словно мне дал аудиенцию удачливый магнат.

Я немедленно перешел к res,[19] сообщив ему — в подобных ситуациях тянуть никакого смысла нет, — что я, по размышлении, решил взять эту его пятерку. И он ответил, что по размышлении решил мне ее, черт дери, не давать. В его глазах, пока он говорил, появился гнусный блеск, который мне не понравился. На протяжении моей долгой карьеры я навидался людей, чье не поддающееся описанию выражение лица указывало на непоколебимое намерение с пятерками не расставаться, но ни у одного оно не было таким явным.

— Утром вы держались крайне оскорбительно, — сказал он.

Я придавил гордость Укриджей еще сильнее и призвал его не придавать значения таким мелочам. Неужели, спросил я, он никогда не слышал о грубоватости, скрывающей золотое сердце?

— Вы назвали меня…

— Не стану отрицать.

— И……

Опять я вынужден был признать, что в целом это соответствует истине.

— А когда уходили, вдруг обернулись на пороге и назвали меня…………

Я увидел, что необходимо принять меры и положить конец этому направлению его мыслей.

— Я ранил ваши чувства, Окшотт? — спросил я сочувственно. — Я причинил вам боль, старый товарищ? Это было абсолютно неумышленно. Если бы вы всмотрелись в мое лицо, то заметили бы в моих глазах веселые смешинки. Я вас разыгрывал, старый друг. Такие поддразнивания не следует понимать au pied de la lettre.[20]

Он спросил, a что такое au pied de la lettre, и я как раз приступил к истолкованию, когда появился какой-то его подчиненный и сказал ему, что его присутствие срочно требуется в гостиной. Он тут же удалился, даже не оглянувшись на меня, и я начал поиски портвейна. Я чувствовал, что в буфетной он не может не найтись. «Если дворецкие близко, может ли портвейн быть далеко?» Исходя из этого правила, ошибиться практически невозможно.

В конце концов я обнаружил бутылку в буфете и хлебнул ободряющего напитка. Именно он мне и требовался. Частенько случалось, что обильное поглощение портвейна в критическую минуту сразу налаживало мои мыслительные способности. Это пойло как будто прямо воздействует на маленькие серые клетки, подталкивает их напрячь мускулатуру и выпятить грудные мышцы. Виски с содовой в крепком варианте иногда, согласно моему опыту, оказывает сходное действие, однако портвейн никогда не подводит.

Не подвел он и на этот раз. Внезапно, будто я нажал на кнопку, перед глазами у меня возникла спальня моей тетки с каминной полкой на первом плане и красивыми часами, тянувшими по моей прикидке на чистые пять фунтов.

Моя тетка из тех женщин, которые любят окружать себя дорогими безделушками, и кто ее осудит? Необходимые суммы у нее для этого есть, заработанные ее даровитым пером, и если ей нравится тратить их подобным образом, то пусть ее, говорю я. В любой комнате ее высококультурного дома ты найдешь ценное украшение, за которое даже самый недоверчивый закладчик с восторгом выложит княжескую сумму.

Нет, Корки, ты не прав. Ты небрежен в выборе слов. У меня не было ни малейшего намерения слямзить эти часы. Операция виделась мне в виде чистого и недолгого позаимствования. Представитель «Мамонт-Паласа Искусства Бокса» в Боттлтон-Исте конкретных цифр не называл, но я считал себя вправе предположить, что пост распорядителя и конферансье подразумевает очень солидное жалованье. Ведь, черт подери, мой предшественник скончался от цирроза печени. А кончина от цирроза печени обходится очень недешево… Мне представлялось, что будет детской игрой за первую же неделю сэкономить достаточную часть этого солидного жалованья, чтобы забрать часы и водворить их на прежнее место.

Короче говоря, вся операция будет завершена так, что моя тетка не испытает не то что шока, но и малейшего неудобства. В доказательство того, как взбадривает хороший глоток портвейна, достаточно будет упомянуть про момент, пока я мчался вверх по лестнице, когда я заверил себя, что, знай моя тетка все факты, она первая одобрила бы мое решение и воздала бы ему должное.

К той секунде, когда я достиг двери, моя точка зрения на эту перспективу претерпела значительные изменения, однако я не допустил, чтобы это меня остановило. Я ухватил ручку и повернул ее с силой и энтузиазмом. И ты можешь вообразить мое горькое разочарование, Корки, когда ровным счетом ничего не произошло. Окшотт запер дверь и забрал ключ, создав ситуацию, которая принудила бы подавляющее большинство людей признать, что они в полном тупике. Не отрицаю, что и меня она на время озадачила.

Однако мне на помощь пришло доскональное знание местности. Я немалое время бывал обитателем этого дома — моя тетка редко вышвыривала меня вон до окончания второй недели — и прекрасно знал всю его подноготную. Например, я знал, что позади сарайчика за огородом всегда хранится маленькая, но удобная приставная лестница. Кроме того, мне было известно, что стеклянные двери в спальне моей тетки выходят на балкон. С помощью указанной лестницы и стамески я смогу посмеяться над хитростью изготовителей дверных замков.

Дворецкие всегда запасаются стамесками, а потому я вернулся в буфетную и легко нашел окшоттовскую. В том же ящике лежал электрический фонарик, и у меня возникло предчувствие, что он тоже может мне пригодиться. Только-только я спрятал в кармане эти полезные предметы, как вошел Окшотт, и вообрази, что я почувствовал, когда увидел у него в руке пачку купюр толщиной с кирпич. Я сделал вывод, что в буфетную он пришел заприходовать выручку.

Человек в его положении, когда наличность льется на него нескончаемым потоком, естественно, должен время от времени прятать ее, чтобы освободить место на своей персоне для новых поступлений.

Мое присутствие, видимо, не слишком — или вообще не — обрадовало его. Глаза у него обрели холодное выражение яйца вкрутую.

— Вы еще здесь?

— Все еще здесь, — заверил я его.

— Не имеет смысла ждать, — сказал он ворчливо. — Вы этой пятерки и не нюхнете.

— Она мне крайне необходима.

— И мне тоже.

— А как легко было бы уделить от вашего изобилия. Вы даже не заметите, что такая пачка похудела на одну пятерку.

— Она не похудеет даже на один фунт.

Я вздохнул:

— Да будет так, Окшотт. Вы не пожалеете для меня глоток портвейна?

— Глоток не пожалею. Я и сам выпью.

— Подержать пачку?

— Нет.

— Я подумал, что вам надо освободить руки, чтобы наливать. Видимо, вы преуспеваете. Дела идут успешно?

— Отлично. Ну, чтоб вам пусто было!

— Чтоб вам икнулось, — любезно поддержал я его тост, и мы утолили жажду. После чего он оставил меня одного, и я устремился в сад.

Проходя под окнами гостиной, я услышал звуки радости и веселья беззаботных множеств, предающихся восторгам азартных игр и в процессе осыпающих Окшотта наличными. Я было подумал остановиться и засадить камнем в окно. Но это, сообразил я, принеся облегчение моим чувствам, нисколько не поспособствовало бы моим интересам, а потому я воздержался. Я нашел лестницу, влез на балкон и как раз приготовился орудовать стамеской, как вдруг в спальне вспыхнул свет, слегка меня ошарашив.

Мгновенно взяв себя в руки, я прижал нос к стеклу и увидел Окшотта. Он стоял у комода, все еще держа пачку банкнот, и стало ясно: застав меня в буфетной, он решил, что комод будет тайником понадежнее. Но прежде чем он успел сделать свой взнос, звуки, доносившиеся снизу, внезапно изменились, и он замер, прислушиваясь, как олень, готовый отбиваться от собак.

Спальня моей тетки, мне следует упомянуть, находится прямо над гостиной, и, если в нижнем апартаменте раут или оргия, на балконе их прекрасно слышно, а в спальню, разумеется, все звуки четко доносятся через пол. Внимание Окшотта приковал тот факт, что в данный момент шум неожиданно стал многократно шумнее, подкрепленный двумя-тремя женскими воплями, а затем сменился многозначительной тишиной.

Ну, мне с моим опытом сразу стало ясно, что произошло. В свое время я побывал участником полицейских налетов как гость, как официант, как мойщик бокалов, а один раз в Америке так и в составе отряда, производившего операцию. Так что процедуру я знаю назубок.

В первый момент раздается всеобщий тревожный вопль и визг представительниц женского пола, а затем наступает тишина, и все застывают, словно вглядываясь в ближайшее будущее, лихорадочно сочиняя фамилии и адреса, которые джентльмен с записной книжкой принял бы за подлинные.

Короче говоря, старый конь, на «Кедры», Уимблдон-Коммон, обрушился Рок. Игорный притон накрыла полиция.

V

Окшотт также сумел сложить два и два и поставить мгновенный диагноз, как доказывала быстрота, с какой он начал действовать. Неподалеку от него находился гардероб, великолепный предмет мебели из старинного ореха, и он нырнул в него, как тюлень за кусочком палтуса, захватив с собой пачку.

А я заскочил внутрь через стеклянную дверь и повернул ключ в дверце гардероба.

Не могу объяснить, что мной руководило, но в тот момент такой ход выглядел разумным. И только несколько минут спустя редкая прозорливость, которой я наделен в полной мере, подсказала мне, что это не только милая шутка, но и залог солидной прибыли. Вот, внезапно осенило меня, на чем я могу подзаработать.

Видишь ли, я хорошо изучил психологию пресловутого Окшотта, и мои изыскания привели меня к выводу, что он принадлежит к субчикам, которые, обнаружив, что заперты в гардеробе полицейским во время налета на помещения, которые они использовали в противозаконных целях, постараются договориться с указанными полицейскими. В подобных случаях, как тебе, полагаю, хорошо известно, гости вполне могут уповать, что отделаются штрафами, а вот их радушный хозяин может считать себя уже за решеткой. Ну, а дворецкому его свобода очень дорога. Мне представлялось, у меня были все основания полагать, что Окшотт не постоит за ценой, если поверит, что дело можно уладить, не доводя до суда.

В любом случае ситуация выглядела многообещающей, а потому я приблизился к гардеробу и обратился к самому себе четким культурным голосом — голосом младшего сына какого-нибудь аристократического семейства, каковой после пары лет в Оксфорде присоединился к силам закона и порядка via Хендонский полицейский колледж.

— Что вы здесь делаете, Симмонс? — осведомился я с оксфордским прононсом.

На что я ответил в басовом ключе и с акцентом Пондер-Энда, поскольку Симмонс представлялся мне заурядным полицейским, получившим начальное образование в местной школе:

— Я запер одного вот тут, сэр.

— Неужели? — сказал я. — Отличная работа Симмонс. Сторожите его хорошенько, а я спущусь вниз.

Тут я подошел к двери, захлопнул ее и постоял в ожидании отклика.

Он последовал не сразу, и я было испугался, что мои познания в психологии могли меня подвести. Но все оказалось в ажуре. Теперь я понимаю, что Окшотт всего лишь взвешивал положение вещей и ждал исхода обычной для сквалыги борьбы между любовью к свободе и жадной страстью к своему бесчестно нажитому богатству. Вскоре из гардеробных глубин донеслось скорбное «Э, сержант», послышалось шуршание, и из-под дверцы выползла пятерка.

Я забрал ее, на чем первый ход исчерпался.

Полагаю, до Окшотта дошло, что, покупая душу полицейского, нельзя скряжничать, так как вскоре из-под дверцы прокралась еще пятерка, а я тигром прыгнул и на нее. После того как появление пятерок продолжалось еще некоторое время и мои финансы росли все стремительнее, я решил забрать свою прибыль и выйти из игры. В любую секунду мог начаться систематический обыск дома — я не понимал, почему к нему до сих пор не приступили, — и, если бы меня обнаружили в его стенах, объяснить мое присутствие было бы непросто. Безгрешное сердце и чистая совесть прекрасны, но во время полицейских налетов на игорные заведения толку от них на удивление мало, и я полагал, что мне лучше оказаться где-нибудь еще, и подальше отсюда. Я чувствовал, что Окшотту с его хитрым умом будет нетрудно внушить полицейским силам столицы, будто устроителем игорных шабашей был именно я.

А потому я отпер дверцу, сиганул на балкон и спустился по приставной лестнице. Я часто пытался представить себе, какой была реакция Окшотта, когда он выбрался из гардероба и обнаружил, что спальня абсолютно свободна от каких бы то ни было полицейских Симмонсов.

Вечер был чудесный, небесная твердь мерцала звездами, а сад дышал прохладой и миром. Я с радостью помедлил бы, упиваясь его благоуханием, однако чувствовал, что упиваться сейчас не время. Много людей высоко отзывались о моих стальных нервах, но есть час для бесшабашной удали, и есть час для разумных предосторожностей. Не стану скрывать, что в данном случае, когда вокруг кишели отряды в синей форме, я ощущал себя котом на чужих задворках и думал только о том, как бы поскорее убраться оттуда.

И столь сильным было это чувство, что, поравнявшись с большой бочкой под водостоком и услышав где-то в ночи и близко что-то напоминавшее топот казенных сапог, я остановился с колотящимся сердцем, приподнял крышку, намереваясь юркнуть внутрь. Но тут наружу высунулась рука и всунула банкноту мне в руку. Обнаружив, что мой окопчик уже занят, я проследовал дальше.

Как ты легко себе представишь, этот инцидент произвел на меня глубочайшее впечатление. Он навел меня на мысли, что, следуя политике «безопасность превыше всего» и поставив себе задачу улизнуть побыстрее, я, возможно, упускал чудесные возможности. Если в бочке под водосточным желобом таилось золото, оно могло таиться и в других местах. Я решил до улизывания приподнять пару-другую крышек. Короче говоря, но истечении десяти минут мои финансы заметно увеличились.

Совершенно очевидно, не все гости «Кедров» остались тупо сидеть в гостиной, когда из люков начала выпрыгивать жандармерия. Нашлись и такие, которые действовали с тем мужеством и находчивостью, какими, хочется верить, природа наделила именно англичан, и они сиганули из окон, а затем распределились по участку. Один великолепный типус, не поскупившийся на десятку, забрался под парниковую раму. Можно не сомневаться, что именно так поступили бы наши несравненные Дрейк и Рэли.

Однако теперь у меня возникло естественное желание пересчитать нажитое. Практичный человек любит всегда твердо знать, каково его положение. Мне казалось, что сарайчик за огородом был достаточно далеко от дома, то есть от опасной зоны, а потому я пошел туда. И когда я переступил порог с веселой, хотя и sotto voce[21] песней на устах, из темных глубин донесся резкий взвизг, и я понял, что и тут какой-то гонимый искал и обрел приют.

В следующий миг луч фонарика, на кнопку которого я мгновенно нажал, озарил знакомые черты моей тети Джулии.

VI

В жизни, Корки, бывают моменты, когда человека с самым железным самообладанием можно извинить, если он на мгновение утратит свою невозмутимость. Попробуй не испытать шок, обнаружив тетку, которая по твоим сведениям находится на юге Франции, угнездившуюся в сарайчике в Уимблдоне. С моих губ сорвалось резкое «чертмнядри», и сразу стало ясно, что слух любви узнал знакомый голос.

— Стэнли! — вскричала она.

Обычно моя тетка произносит «Стэнли!» тоном высококультурного раздражения. Восклицание это предваряет исчерпывающую головомойку. Но в сарайчике общий эффект был совсем иным. Ее «Стэнли!» было примерным эквивалентом «Ланселот!» или «Галахед!» — возглас, который издала бы благородная девица, поданная на закуску дракону, увидев, как на ринг выходит ее самый любимый рыцарь с уже обнаженным мечом.

— Тетя Джулия! — вскричал я. — Что, собственно, вы тут делаете?

Прерывистым голосом, тихим шепотом, время от времени вздрагивая от внезапных звуков, она поведала мне свою историю. В сущности, очень простую. Оказавшись в Канне, она встретила приятельницу, только-только прибывшую на Ривьеру, которая была знакома с одним мужчиной, который рассказал ей, то есть приятельнице, о темных делах, творящихся в любимом доме. И таким сокрушительным было сообщение этой задушевной карги о гала-вечерах в «Кедрах», что моя тетка прыгнула в первый же самолет, намереваясь захватить врасплох негодяя, ответственного за это святотатство.

— Сначала я подумала, что это ты, Стэнли.

Я с некоторой надменностью выпрямился во весь рост:

— Неужели?

— Но моя приятельница сказала «нет».

— Надеюсь!

— Она сказала, что это дворецкий.

— И была абсолютно права.

— А я-то безоговорочно ему доверяла.

— Жаль, что вы не проконсультировались со мной, тетя Джулия. Я бы открыл вам глаза на истинный характер этой змеи подколодной.

— Он выглядит таким респектабельным!

— Найдется много людей респектабельного вида, под которым скрывается черный демон.

— Ты распознал, что кроется под его внешностью?

— Как наилучший рентгеновский аппарат. Я подозревал, что стоит вам повернуться к нему спиной, как он устроит какую-нибудь непотребщину, и не ошибся. Я пришел сюда сегодня вечером в надежде найти способ уберечь ваши интересы.

— Ты играл?

Я включил фонарик и немедленно выключил, так как она осведомилась, внезапно вернувшись к своей обычной резкости, не хочу ли я, чтобы сюда сбежались все полицейские, какие тут есть.

— Если, — сказал я, — вы успели за этот краткий миг обозреть меня, тетя Джулия, вы увидели, что на мне нет вечернего костюма. На собраниях вроде того, какое вы почтили своим присутствием, вечерний костюм обязателен. А у меня его нет. Что случилось, когда вы добрались сюда?

— Я вошла в гостиную и как раз собралась выгнать всех этих людей вон, когда туда ворвался полицейский и объявил, что мы все арестованы. Я тут же выпрыгнула в окно.

— Отлично, тетя Джулия. Истинно укриджская находчивость.

— И я укрылась здесь. Что мне делать, Стэнли? Нельзя, чтобы меня нашли. Не то как я смогу убедить полицию, что я тут ни при чем. Скандал меня погубит. Думай, Стэнли! Думай же!

Я счел полезным немножко потыкать ее носом в сложившуюся ситуацию.

— Положение довольно скверное, — согласился я. — И хотя не мне критиковать распоряжения, какие вы считаете нужным отдавать касательно вашего дома, нельзя отрицать, что вы сами навлекли на себя эти неприятности. Если бы вы поручили его мне на время вашего отсутствия… Впрочем, вернемся к этому позднее. А пока я намерен отправиться на разведку. Посмотреть, свободен ли путь. Если свободен, вы сможете втихаря перелезть через садовую ограду. Подождите здесь, пока я не вернусь. Если я не вернусь, вы поймете, что я пал жертвой племяннического долга.

Я не вполне уверен, шепнула ли она «мой герой!» или нет. Шепнуть ей следовало именно это, но она склонна забывать реплики такого рода.

Однако она все-таки лихорадочно сжала мою руку в своих, и я, кратко пожелав ей держать хвост пистолетом, вышел из сарайчика.

Не прошел я и пятидесяти ярдов, как болезненно столкнулся с плотным телом. Оно обходило дерево, двигаясь в восточном направлении, а я обходил то же самое дерево, двигаясь в западном. Мы врезались друг в друга, как парочка мастодонтов, гуляющих по первобытному болоту. Обретя равновесие, тело пыхнуло на меня фонариком и секунду спустя подало голос.

Оно сказало:

— Приветик, Укридж, старый друг. Ты тут? Ну и вечер, ну и вечер, ну и вечер!

Я узнал голос Чокнутого Коута. И вообрази мое удивление, Корки, когда, пыхнув на него фонариком, я обнаружил на нем полицейскую форму. Когда же я упомянул про это, он захохотал, как гиена, призывающая свою подругу, и поведал мне все.

Удрученный потерей денег в прошлый вечер в «Кедрах», он решил посетить костюмера, а затем отправиться туда и устроить полицейский налет на этот притон, таким способом, указал он, преподав ему, притону, полезный урок, на который указанный притон давно напрашивался, и заставить его призадуматься. Вот, Корки, каков Чокнутый Коут, и всегда был. Я ощутил, как неизменно ощущал в процессе моих предыдущих соприкосновений с ним, что его духовная обитель — бесспорно, приют для слабоумных.

Медленно я привел в порядок свои мыслительные способности.

— Ты говоришь, что никаких полицейских здесь нет и не было?

— Только я.

Мне пришлось умолкнуть, чтобы совладать со своими эмоциями. Когда я подумал о мучительнейшем нервном напряжении, которое испытал, и вспомнил, как я крался на цыпочках, и вздрагивал при неожиданных звуках, и не позволял сухой веточке треснуть у меня под ногой — и все из-за этого кривомордого олуха, — искушение сделать шаг назад и дать ему в глаз было почти непреодолимым.

Но я сумел удержаться, однако мой голос был холодным и суровым.

— А теперь выводок настоящих констеблей, — сказал я, — впорхнет сюда, и ты получишь два года за то, что выдавал себя за полицейского.

Тут он увял.

— Об этом я как-то не подумал.

— Ну так поразмысли теперь.

— Закон не одобряет, когда ты изображаешь полицейских, а?

— Визжит от негодования.

— Ну, ну, ну, пожалуй, мне лучше дать деру, ты так считаешь?

— Именно.

— Ну, так я дам. Послушай, Укридж, старичок, — сказал Чокнутый, — ты можешь кое-что для меня сделать. Я запер обильное множество типчиков в гостиной, и буду тебе чрезвычайно обязан, если ты, когда я удалюсь, выпустишь их. Вот ключ. И кстати, ты утром вроде бы что-то говорил о том, что хочешь, чтобы я одолжил тебе денег или еще что-то?

— Говорил.

— Десятки хватит?

— Попробую обойтись.

— Вот, пожалуйста. И кстати о деньгах, — продолжал Чокнутый, — типчики выдвинули предложение подкупить меня, чтобы я их выпустил. Просто изнывали. Очень меня развеселили, должен признаться. Ну, доброй ночи, старина. Рад был тебя повидать. Как по-твоему, если меня остановит полицейский, мне это сойдет с рук, если я скажу, что направляюсь на маскарад?

— Попробовать можно.

— И попробую. А десятку я тебе дал? — сказал он.

— Нет.

— Так возьми. Спокойной ночи, старина. Спокойной ночи.

Я вернулся в сарайчик и сказал моей тетке, что настал момент сигать через садовую ограду. А она поблагодарила меня дрожащим голосом, и поцеловала, и сказала, что неверно судила обо мне. Затем она смылась, показав хорошую скорость, а я потопал к гостиной, на ходу с молниеносной быстротой разрабатывая планы и подходы. Упоминание Чокнутого о попытках узников в гостиной подкупить его очень меня вдохновило.

И, счастлив сказать, он меня не обманул. Я обнаружил, что они просто жаждут прийти к соглашению. Недолгие pourparlers,[22] и сделка была заключена. По стольку-то с головы. Деньги мне вручил величественный типус с белоснежными бакенбардами. Судя по его виду, он вполне мог подвизаться президентом Лиги по борьбе с азартными играми или какой-нибудь другой, столь же авторитетной, лиги. И можно не сомневаться, что во время своего бдения он частенько спрашивал себя, какой урожай ему предстоит пожать.

На боковом столике стояло шампанское. Когда они ушли все до единого, я подсел к нему и откупорил бутылку. Я чувствовал, что более чем заслужил глоток.

Укридж умолк и блаженно затянулся сигарой. Его лицо светилось глубоким и высокодуховным удовлетворением.

— Вот так, Корки. Вот почему я теперь способен накормить тебя в этом грабительском логове, не справляясь с цифрами в правой графе. Моя тетка не надышится на меня, и я снова балуемый гость в ее доме. Это обеспечивает мне базу и развязывает руки, пока я ищу, как с наибольшей выгодой использовать мой колоссальный капитал. Ибо он колоссален. Мне тяжко говорить тебе, старый конь, насколько именно. Это было бы нетактично. Ты молодой типчик, борющийся с нуждой и чувствующий себя на седьмом небе, если тебе удается отхватить тридцать шиллингов за статью в «Интересных заметках» о «Знаменитейших Любовниках в Истории» или за другую такую же чушь. И ты свалился бы в агонии, если бы узнал, в каких суммах я купаюсь. Ты кусал бы губы, впал бы в депрессию, набрался бы всевозможных подрывающих историю крамольных идей о несправедливом распределении богатства. И вскоре уже начал бы швыряться бомбами.

Я его успокоил:

— Не тревожься, я не завистлив. С меня достаточно сознания, что после вкушения всяких здешних яств счет оплатишь ты.

Возникла пауза. Я заметил, что за стеклами пенсне, надежно удерживаемого проволочками от шипучки, его глаза стали невинно-виноватыми.

— Я рад, что ты коснулся этой темы, Корки, — сказал он, — а то последние минуты я примеривался, как поставить тебя в известность. Мне крайне жаль, старый конь, но я только что обнаружил, что нечаянно оставил мои деньги дома. Боюсь, заплатить по счету придется тебе. Я верну тебе этот должок при следующей нашей встрече.

Десятина на благотворительность

Слухи, носившиеся из уст в уста по всему Лондону, что Стэнли Фиверстоунхо Укридж, сей вечно сидящий на мели муж гнева, расхаживает по столице с карманами, набитыми наличностью, были восприняты мною, когда я вернулся туда после отдыха, с глубоким скепсисом. Я насмешливо фыркнул, услышав эту дичайшую выдумку, хотя человек, которого я встретил, утверждал, что встретил кого-то еще, кто своими глазами видел при нем наличность. И только когда я столкнулся на Пиккадилли с нашим общим другом Джорджем Таппером, у меня возникло ощущение, что какая-то доля истины тут имеется.

— Укридж? — сказал Джордж Таппер. — Да, кажется, он наконец каким-то образом умудрился обзавестись кое-какими деньгами. И я тебе объясню, почему мне так кажется. Сегодня утром он зашел ко мне, когда я принимал ванну, а когда я вышел в гостиную, он уже ушел. Другими словами, он ушел, не попытавшись извлечь из меня даже полкроны, чего на памяти людской не случалось еще ни разу. Но я тороплюсь, — добавил Джордж, вид у которого, я заметил, был растерянный и встревоженный. — В полицейский участок. Меня ограбили.

— Не может быть!

— Да-да. Мне сейчас позвонили в клуб. Видимо, пропали костюм, шляпа, две рубашки, несколько носков, лиловый галстук и пара ботинок.

— Загадочно.

— Более чем. Ну, пока.

— Пока, — ответил я и отправился повидать Укриджа.

Он сидел в своей квартирке с ногами, закинутыми на каминную полку, с перекошенным, как обычно, пенсне и кружкой бодрящего пива в правой руке.

— А, Корки! — сказал он, приветственно взмахивая ногой. — Отдохнул и возвратился, э? Вернул розы на свои щеки, как погляжу. Я тоже чувствую себя очень и очень. Я только что удостоился великого духовного просветления, старый конь, и пребываю в экстазе.

— Хватит о духовных просветлениях и экстазах. Это ты стибрил шляпу, костюм, носки, рубашки и лиловый галстук Джорджа Таппера?

Я не претендовал на особую проницательность, задавая этот вопрос. Чистейшая рутина. Всякий раз, когда хватаются костюмов, рубашек, галстуков и всего прочего, Большая Четверка Скотленд-Ярда, приступая к расследованиям, неизменно раскидывает сети на С. Ф. Укриджа.

Он болезненно поморщился, словно мой выбор глагола его ранил.

— Стибрил, малышок? Мне не нравится это словечко «стибрил». Я позаимствовал перечисленные тобою предметы, не спорю, поскольку знал, что истинный друг, такой, как старина Таппи, не откажет в них мне в мой час нужды. Мне они требуются, чтобы ослепить типчика, с которым я завтра перекусываю, и обеспечить за собой местечко и прилагающееся к нему княжеское жалованье. Он приятель моей тетки, данный типчик (подразумевалась мисс Джулия Укридж, богатая романистка), и моя тетка, узнав, что ему требуется наставник для его сына, тут же выдвинула мою кандидатуру. Теперь, когда Таппи уделил от своего изобилия, дело в шляпе. Одного галстука хватит, чтобы место осталось за мной.

— Ну, я рад, что ты наконец-то найдешь работу, но как, черт побери, ты сумеешь наставлять сыновей? У тебя не хватит знаний.

— У меня с избытком хватит знаний, чтобы сладить с толстощеким мальчишкой двенадцати лет. Вероятнее всего, он будет преклоняться передо мной как перед одним из величайших умов современности. К тому же, как сообщила мне моя тетка, мои обязанности в основном сведутся к тому, чтобы присматривать за отроком, водить его в Британский музей, в театр Олд-Вик и сходные заведения. А Таппи принял утрату очень к сердцу?

— Есть немного, как мне показалось.

— Жаль, жаль. Но позволь, я расскажу тебе про мое великое духовное просветление. Ты веришь в ангелов-хранителей?

Я ответил, что для меня это открытый вопрос.

— Ну, так лучше закрой его, — сурово потребовал Укридж, — потому что они существуют, и в избытке. Мой — самое оно. Нынче днем он поработал более чем, любящей рукой отвел меня от лужи, в которую я почти уже сел. Сбитый с толку дурными советчиками, я полагал, что это животное не способно проиграть.

— Какое животное?

— Полупес в Кемптон-Парке.

— Он проиграл. Я читал в вечерней газете.

— Вот именно. В этом-то и заключается соль моей истории. Разреши, я тебе изложу факты по порядку. Зная, что я должен быть подтянут и элегантен для типчика, нуждающегося в наставнике для своего сына, я поспешил в жилище Таппи и запасся всем необходимым. Затем я отправился в Уимблдон к моей тетке, поскольку она приказала мне быть на ковре ровно в двенадцать, так как она хочет со мной пообщаться. И ты не поверишь, старый конь, но она начала с того, что вручила мне пятнадцать фунтов купить рубашки, галстуки и прочие причиндалы, поскольку, подобно мне, пришла к заключению о важности внешней оболочки. И вот я оказался при колоссальной сумме в пятнадцать фунтов. И я уже уходил, когда ко мне бочком подобрался Бартер.

— Бартер?

— Дворецкий моей тетки. Он подобрался ко мне бочком и осведомился, не откажусь ли я пополнить свой карман по-крупному. Ну, я уже пополнил его крупнее некуда, однако добавление любой малой толики к тому, что у тебя имеется, увеличивает указанное пусть и на самую малость, а потому я предложил честной душе продолжать, и он сказал: «Поставьте на Полупса сегодня в Кемптоне и ничего не бойтесь».

Его слова, Корки, подействовали на меня странным образом: ведь кто-то еще — человек, с которым я разговаривал в пивной, — уже рекомендовал именно это помещение капитала, а Бартер, как мне было известно, отличался редкой осведомленностью. Он с большим усердием следит за всеми скачками. Такой совет из такого источника показался мне знамением свыше, и я решил отправиться к букмеку и поставить всю мою наличность. Садясь в следующий же поезд в город, я опасался только одного — что доберусь до моего избранного букмека, когда будет уже поздно делать ставки, ведь переговоры, естественно, нельзя было вести по телефону. Я не выдам никакой тайны, Корки, если скажу, что мой кредит очень невелик, и я знал, что Джим Симмс, Надежный Человек, услугами которого я намеревался воспользоваться, потребует денег на бочку заранее.

Когда я вышел из поезда, до часа дня оставалось двадцать минут, а поскольку Полупес бежал в час ровно, мне требовалось поднажать. Но все оказалось в ажуре — я добрался до цели с запасом в пять минут и уже прицелился ворваться внутрь, протягивая пятнадцать фунтов, как вдруг дверь распахнулась и — только подумать! — из нее вышел типчик, которому последние несколько лет я остаюсь должен два фунта, три шиллинга и шесть пенсов за поставленный товар. Он сразу меня узнал и подал голос похлеще ищейки, взявшей пахнущий анисом след.

«Эй, — завопил он. — Я вас ищу уже не знаю сколько лет. Мне бы хотелось вернуться к вопросу о вашем долге, мистер Укридж».

Ну, мне оставалось только одно.

— Заплатить ему?

— Нет, конечно. Платить ему, еще чего! Деловой человек, Корки, не может растранжиривать свой рабочий капитал на то и на се. Ситуация требовала стратегического отступления, и в следующую минуту я исчез, как молния, а он бросился в погоню. Когда наконец я оторвался от него, часы, короче говоря, показывали четверть второго.

— Так что ты не успел поставить на Полупса?

— Нет. Как раз это я и имел в виду, когда с таким жаром вознес хвалу моему ангелу-хранителю, который, совершенно очевидно, все это и устроил. Естественно, в тот момент меня просто скрутило от разочарования, но позднее, заглянув в вечернюю газету, я понял, что этот сообразительный ангел с самого начала держал ситуацию под контролем, и преисполнился благодарности к нему. И знаешь, что я намерен сделать, Корки? Я намерен отчислить от этих пятнадцати фунтов церковную десятину на благотворительность.

— Что-о!

— Ну, вроде благодарственной жертвы. Я пойду по улицам и переулкам, найду трех достойных и суну каждому по шиллингу.

— Три шиллинга от пятнадцати фунтов это не десятина.

— Но настолько близки к ней, что никакой разницы нет.

— Десятина — это десятая часть. Ты должен дать по десять шиллингов каждому.

— Окстись, старый конь, — сказал Укридж.

По той или иной причине в этот день я вернулся домой поздно и пришел в ужас, когда, проснувшись на следующее утро, поглядел на часы. Надо было торопиться, в двенадцать мне предстояло взять в «Клубе Старейших Консерваторов» интервью у Opaca Уонклина, именитого романиста, для воскресной газеты, иногда заказывавшей мне что-нибудь в таком роде, а я знал, что именитые романисты сжимают губы в узкую линию и неодобрительно постукивают подошвой по полу, если подонки общества вроде меня заставляют их ждать.

Я торопливо проглотил завтрак и как раз начал искать зонтик, который храню для подобных случаев — ничто не производит более благоприятного впечатления, чем туго свернутый зонтик, — когда Баулс, мой домохозяин из бывших дворецких, вступил в мою комнату с обычной величавостью.

— Доброе утро, сэр. Вчера, после вашего ухода, зашел мистер Укридж.

В его голосе зазвучала та нежная нота, которая неизменно звучала в нем при произнесении этой фамилии. По причине, для меня непостижимой, он питал собачью преданность к этому врагу рода человеческого.

— Да?

— Я дал ему зонтик.

— Э?

— Ваш зонтик, сэр. Мистер Укридж поставил меня в известность, что хотел бы взять его на время. Он поручил мне передать вам его самые сердечные пожелания и просил сказать вам, что он убежден, что — я цитирую его слова, сэр, — зонтик явится завершающим штрихом.

Мое лицо, когда я позвонил в дверь Укриджа минут двадцать спустя, выражало суровую непреклонность. Завернув в его логово, я заведомо опаздывал на встречу с Орасом Уонклином, но иного выхода не было.

Услышав, что его нет дома, я повернулся чтобы уйти, и тут увидел, что он движется по улице. Он щеголял тапперовским цилиндром, надетым щегольски набекрень, тапперовским костюмом, носками, а также рубашкой и помахивал зонтиком, будто окутанной туманом тростью. Мне редко доводилось видеть подобный писк элегантности.

Он сочувственно выслушал мои упреки.

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, Корки. Настоящий мужчина любит свой зонтик. Но я буду бережно о нем заботиться, и сегодня вечером ты получишь его назад сторицей. И вообще, зачем тебе понадобилась эта чертова штука? Дождем и не пахнет.

Я объяснил, что зонтик мне необходим, как противовес мешковатости моих брюк и общей потрепанности моего облика.

— Я интервьюирую большую шишку в «Клубе Старейших Консерваторов».

— Да? А я как раз перекусываю там с моим типчиком. А кого ты интервьюируешь?

— Opaca Уонклина, романиста.

Мои слова его, казалось, ошеломили.

— Провалиться мне, старый конь! Более поразительного совпадения со мной еще не случалось. Старина папаша Уонклин — это же тот типус, которому требуется наставник для его сына. Моя тетка сдружилась с ним на последнем обеде Клуба Пера и Чернил. Черт, ситуация чревата возможностями, которые необходимо развить. Мы должны досуха высосать их все. Вот что от тебя требуется, малышок. Извлечь его взгляды касательно темы, которую ты наметил для обсуждения…

— Современная Девушка.

— Выслушав все, что он набормочет о Современной Девушке, ты скажешь: «Да, кстати, мистер Уонклин…» Или ты уже будешь на этом этапе называть его Орасом?

— Не буду.

— Ну, значит, мистер Уонклин. «Да, кстати, мистер Уонклин, — скажешь ты, — мой старый друг мистер Укридж упомянул, что он перекусывает с вами сегодня и вы взвешиваете, воспользоваться ли его услугами для вколачивания начатков образования в черепушку вашего сынка. Вы не можете отдать поганца в более надежные руки. Я много лет знаком со Стэнли Укриджем и могу с полной ответственностью сказать…» Ну и все такое прочее, что я могу спокойно оставить на тебя. Не ограничивай себя, Корки. Пусть золотые слова польются из уст твоих медовым потоком. Нет, это же редкостная удача. Я с самого начала полагал, что пожну ту или иную награду за мой добросердечный порыв.

— Какой сердечный… А! Ты про отчисление десятины на благотворительность?

— Вот именно.

— И когда же ты думаешь начать рассыпать щедроты?

— А я уже начал. Собственно говоря, практически я уже кончил. Остается только один достойный.

— А с двумя ты уже разделался?

— Да. И не скрою от тебя, Корки, в результате я совсем ослабел. Надеюсь, мой радушный хозяин не станет экономить на укрепляющих яствах и напитках, потому что мне требуется восстановить силы. Мой апломб был сокрушен вторым достойным. С первым все было в ажуре. Я увидел, что оборванный субъект стоит возле автомобиля, явно с целью пощекотать девушку за рулем. Ну, я просто подошел, сказал: «Вот вам, любезный», сунул шиллинг ему в лапу и быстро отвернулся, чтобы избежать его благодарностей. Но вот второй!..

Укридж задрожал. Он снял цилиндр Джорджа Таппера и утер лоб тем, что по моему предположению было одним из носовых платков Джорджа Таппера.

— Не так гладко?

— Испытание, старый конь, и притом тяжелейшее, которое оставило меня, как я упомянул, сокрушенным. Британская конституция, черт бы ее побрал!

— А?

— А так: сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать.

— Ты пьян?

— Нет. Но полицейский считал, что да.

— Какой полицейский?

— Это длинная история.

У меня перед глазами мелькнуло видение Opaca Уонклина, меряющего шагами пол курительной «Старейших Консерваторов» и бормочущего: «Он не грядет», но я закрыл глаза. Пусть я еще больше опоздаю на свидание, но я не мог никуда уйти, не проникнув в тайну полицейских, британской конституции и колпаков.

— Давай рассказывай, — потребовал я.

Укридж поправил галстук Джорджа Таппера, смахнул пылинку с рукава костюма Джорджа Таппера и внушительно ткнул меня в живот моим зонтиком.

— Корки, — сказал он вдохновенно, — вот какой совет я дал бы любому молодому человеку, вступающему в жизнь. Если ты намерен поддаться порыву, прежде проверь, не стоит ли у тебя за спиной субчик восьми футов в высоту и пропорционально в ширину. Ну а этот был, по-моему, ближе к восьми футам шести дюймам.

— Который?

— Так я же тебе говорю. У почты. Сунув оборванному субъекту его шиллинг, я вспомнил, что мне нужны марки, ну и — вполне в силах позволить себе подобный расход — я направился к почте на углу Стрэнда приобрести парочку-другую. Вхожу и вижу, что от окошечка меня отделяет только обворожительная девушка, принадлежащая, насколько я мог судить, к сословию стенографисток. Она нацелилась приобрести две штуки по два с половиной пенса, и, подобно всем девушкам, устроила из этого настоящий ритуал. Ты или я, когда нами овладевает потребность в марках, входим бодрым шагом, указываем количество, отстегиваем положенное и бодрым шагом удаляемся, но девушкам нравится медлить и превращать процесс в светский раут. А потому, пока я стоял в ожидании, у меня было достаточно времени оглядеться и усечь всевозможные предметы на обочинах. И среди них оказалась сумочка этой девушки, которую она положила рядом с собой на барьер. И эта сумочка меня растрогала, малышок. Такая жалобно-дешевая сумочка, красноречиво повествующая о честной бедности. Как и ее шляпка.

— Не всем нам дано лямзить головные уборы.

— Мое сердце заныло от сочувствия к бедной крошке. Я точно знал, сколько такая девушка зарабатывает в неделю. Какие-нибудь три или четыре фунта, которые ты или я выбрасываем на один обед в «Ритце».

При мысли о том, что Укридж обедает в «Ритце» и платит по счету, у меня сперло дыхание, так что он смог продолжать без вмешательства с моей стороны.

— И я сказал себе: «Вот где я совершу мое второе доброе дело на сегодняшний день». Но на этот раз, Корки, оно не ограничилось бы одним шиллингом. Я собирался обогатить ее на целый фунт.

— Ого!

— Да, ты с полным правом можешь сказать «ого!». Но это же я. Это же Стэнли Укридж. Великодушный, щедрый, не считающийся с расходами, когда им владеет чувство. Трудность заключалась в том…

— Как ей его всучить?

— Вот именно. Нельзя же совать фунты девушкам, которым ты не представлен. То есть вообще-то можно, но в этом заложен повод для недоразумений. Однако мне не пришлось долго размышлять, потому что снаружи раздался внезапный грохот и девушка кинулась посмотреть, чем он вызван, оставив сумочку на барьере. Открыть ее и вложить банкноту было для меня секундным делом, и я уже отступил, чувствуя, что никогда еще не совершал столь благого поступка, как вдруг на мое плечо опустилась тяжелая лапа указанного типчика восьми футов шести дюймов роста. Неведомо для меня он встал в очередь у меня за спиной, и я с одного взгляда понял, что он принадлежит к тем сознательным и активным согражданам, от которых столько неприятностей.

С кратким «Попался!» он вывел меня на улицу. Сопротивление было бесполезным. Его мускулистые руки были тверже железа.

«Это ваша сумочка, мисс? — спросил он у девицы, которая упивалась зрелищем двух столкнувшихся такси. — Я схватил этого субъекта, когда он похищал ее содержимое. Констебль!» — добавил восьмифутовик (плюс шесть дюймов), обращаясь к блюстителю, который председательствовал над сценой дорожного происшествия, и блюститель подошел к нам.

Ну, мне не оставалось ничего, кроме как изложить все факты. Что я и сделал. Мое объяснение было выслушано скептически. Я без труда заметил, что они сочли его неубедительным. К счастью, в эту секунду девушка, которая проверяла содержимое своей сумочки, внезапно взвизгнула и сообщила, что оно пополнилось на фунт, так что моя невиновность была подтверждена.

Однако не моя трезвость. Блюстители не способны постигнуть чистый альтруизм. Когда они ловят кого-то, кто рассовывает фунты по сумочкам совершенно незнакомых людей, им в голову приходит одно-единственное объяснение. К счастью, час был еще ранний, а я приберегал себя к застолью с Орасом Уонклином, когда от меня не потребуется никаких затрат, а потому я с предыдущего вечера алкоголем не подкреплялся, и, когда я по его указанию дыхнул на констебля, он упился лишь ароматом кофе, яиц и жареной грудинки, и мне показалось, что я его ошеломил.

Но эти блюстители так просто не сдаются. Они ведут бой до последнего рубежа. И я был вынужден четко и звонким голосом произнести магические формулы «Британская конституция» и «Сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать», а вдобавок пройти по меловой черте, которую провел по тротуару восьмифутовик (плюс шесть дюймов), — с того момента, как девушка установила чистоту моих помыслов, он демонстрировал злобный дух тигра, лишившегося добычи. А для гордого человека, Корки, крайне унизительно декламировать в присутствии огромной толпы, что колпак сшит не по-колпаковски и его надо переколпаковать, а также ходить по меловой черте. Когда наконец-то мне было разрешено отбыть, моя нервная система успела превратиться в фарш, и весь эпизод оставил меня в убеждении, что мое следующее благое деяние, завершающее серию, должно быть простеньким, иначе я обойдусь без него.

Оно оказалось даже проще простого. Он еще не договорил, как навстречу нам прошаркал оборванный индивид, которому не помешало бы побриться. Я увидел, как вспыхнули его глаза, едва они остановились на великолепии укриджского облачения, и он осведомился у Укриджа, не склонен ли он спасти человеческую жизнь. А Укридж ответил, что да, если спасение обойдется в шесть пенсов. Оборванный индивид заверил его, что шести пенсов хватит в избытке, так как ему требуется хлеб. Он объяснил, что уже долгое время хлебца не пробовал и шестипенсовая порция полностью его ублаготворит.

Монета перешла из рук в руки, и меня удивили бурные изъявления благодарности со стороны получателя. Он облапил Укриджа, будто брата после тяжкой разлуки. Я никак не подумал бы, что шестипенсовик заслуживает подобных эмоций, но, если вы любите хлеб, вы, без сомнения, смотрите на это под другим углом.

— Трогательно, — сказал Укридж, подразумевая жаркие объятья, достойные остеопата.

— Очень трогательно.

— Как бы то ни было, с моим обетом покончено. С этого момента к черту всех достойных бедняков! Ты уже уходишь?

— Еще бы! Я и так опаздываю на двадцать минут.

И я припустил в направлении «Клуба Старейших Консерваторов» на Нортумберленд-авеню.

Обнаружить в конце пути, что второй участник встречи еще на нее не явился, было значительным облегчением. Мне предложили кресло в вестибюле, и через четверть часа, которую я приятно коротал, наблюдая, как Старейшие Консерваторы мелькают мимо en route[23] к кормушкам, я увидел, что швейцар указывает на меня человеку в глянцевитейшем цилиндре, который только что вошел. Из того факта, что цилиндр проследовал в моем направлении, я заключил, что он увенчивает автора серии замечательных романов, которые измерили глубины страстного сердца Женщины и вкупе со всем прочим в том же роде сделали его идеальным объектом для интервью о Современной Девушке.

— Мистер Э-э-а? «Воскресный вестник»? Как поживаете? Надеюсь, вам не пришлось долго ждать? Я чуть задержался. Я… Э… мне пришлось вернуться домой кое за чем.

Орас Уонклин оказался длинным, худым, жилистым человеком лет пятидесяти пяти, с длинной худой жилистой шеей, на данный момент скрытой самым высоким воротничком из всех, какие мне доводилось видеть на человеческих рубашках. Воротничок словно бы причинял ему некоторые неудобства, так как он все время передергивал плечами, и мне показалось, что он чувствует себя неуютно в визитке и полосатых брюках, завершающих его костюм. Однако создаваемый ими общий эффект невозможно было отрицать. Соломон во всей славе своей и Укридж в двубортном костюме Джорджа Таппера из серого твида в мелкую полоску с лацканами на заказ не шли ни в какое сравнение с этим великолепно облаченным автором.

Я сказал, что буду весьма ему обязан, если он поделится со мной своим мнением о Современной Девушке, и глаза у него засверкали, словно он был рад, что я спрашиваю его именно об этом. Он опустился в кресло и заговорил, причем с первых же слов стало ясно, что мнения о Современной Девушке он придерживается самого черного. Его возмущали ее безапелляционность, ее привычка всегда настаивать на своем, отсутствие у нее уважения к старшим и ее манера долбить одно и то же, будто — я цитирую его слова, как выразился бы Баулс, — проклятая гувернантка.

— Долбит, долбит, долбит! — сказал Орас Уонклин, явно зациклившись на неизвестном мне эпизоде из его прошлого. — Долбит, долбит, долбит, долбит, долбит!

Проговорив примерно десять минут, снабжая меня богатейшим материалом для моей колонки с четвертью, он наконец умолк и посмотрел на меня:

— Вы женаты?

Я ответил, что не женат.

— И дочерей нет?

— И дочерей нет.

— А-а! — Его вздох показался мне чуть завистливым. — Вижу, вы носите ненакрахмаленные рубашки.

— Совершенно верно.

— С мягким воротничком.

— Совершенно верно.

— И серые брюки, мешковатые на коленях.

— Совершенно верно.

— Юный счастливец! — сказал Орас Уонклин.

Он еще не договорил, как с улицы вошел молодой человек, начал пересекать вестибюль, увидел моего собеседника и замер на месте.

— Ух ты, дядя Орас! — вскричал он. — Ну и видик у вас. Просто Великие Любовники На Протяжении Веков! К чему этот маскарадный костюм? Почему вы сегодня нарядились джентльменом?

Орас Уонклин тяжело вздохнул:

— Патрисия заставила меня вернуться домой и переодеться.

— Ваше дитя? Ваша Патрисия?

— Она и ее сестрица чуть не год изводили меня за мою манеру одеваться.

— И правильно.

— Нисколько не правильно! — Орас Уонклин резко вздрогнул, то ли вознегодовав, то ли потому, что угол воротничка впился ему в шею — этого я не разобрал. — Почему мне нельзя одеваться удобно? Я не герцог. Я не посол. Я литератор. Посмотри на этого юношу, который тоже литератор. Мягонькая рубашка, мягонький воротничок и мешковатые брюки из легкой материи. Посмотри на Бальзака. Он носил монашеское одеяние. Посмотри на…

— Я не могу ни на кого смотреть, кроме вас. Я заворожен. Но неужели ваш костюм неудобен?

— Именно, неудобен, и еще как! Я испытываю смертельные муки. Но мне пришлось напялить на себя все это. Патрисия и ее сестра настояли, — сказал Орас Уонклин. — Патрисия привезла меня сюда в автомобиле, долбя всю дорогу, и я едва вылез, а она все повторяла, что, если я буду расхаживать в таком виде, кто-нибудь подойдет ко мне, и скажет: «Вот вам, любезный», и сунет мне шиллинг, как, черт меня подери, ко мне подошел кто-то, и сказал: «Вот вам, любезный», и сунул мне шиллинг.

— Точно по сигналу.

— Да, — сказал Орас Уонклин и на секунду мрачно умолк. — Ну, ты можешь догадаться о дальнейшем, — заговорил он снова, водя пальцем по внутренней стороне воротничка в тщетной надежде ослабить его. — Патрисия сказала: «Ну, вот!» — ты знаешь, как женщины произносят «ну вот», и, короче говоря, я был вынужден вернуться домой и напялить эту чертову сбрую.

— Вы выглядите чудесно.

— Я знаю, что выгляжу чудесно, но я не могу дышать.

— А вы хотите?

— Конечно, хочу. И я тебе скажу, чего я еще хочу. — Тут Орас Уонклин скрипнул зубами, и в его глазах вспыхнул холодный целеустремленный блеск. — Когда-нибудь где-нибудь повстречать этого субъекта «Вот Вам, Любезный» и разделаться с ним по-свойски. Я склоняюсь к тому, чтобы изрезать его на куски ржавым ножом.

— Предварительно обрызгав кипящим маслом.

— Да, — сказал Орас Уонклин, взвесив эту идею и одобрив ее. — Предварительно обрызгав кипящим маслом, а затем сплясав на его останках. — Он обернулся ко мне. — У вас есть еще ко мне вопросы, мистер Э-э-а?

— Никаких, благодарю вас.

— В таком случае я отправлюсь в кофейный зал и закажу столик. Я жду племянника Джулии Укридж, — объяснил он молодому человеку.

Излишний оптимизм, подумал я, или — вернее будет сказать — пессимизм. У меня возникло предчувствие, что Укридж, когда я сообщу ему содержание недавней беседы, возможно, сочтет разумнее не явиться на этот пир. Укридж всегда отличался аппетитом, особенно в роли гостя, однако самые изысканные блюда утратят привлекательность, если ваш радушный хозяин взбрызнет вас кипящим маслом и начнет резать на мелкие кусочки.

И я оказался прав. Я поджидал его на улице у клуба, и вскоре он пригалопировал туда.

— Привет, старый конь. С твоим интервью покончено?

— Да, — сказал я. — И с твоим чревоугодием тоже.

Пока он слушал мое сообщение, подвижные черты его лица постепенно удлинялись. Долгие годы пошатываний под пращами и стрелами яростной судьбы, упомянутых Гамлетом в известном монологе, закалили фибры этого человека. Но закалили не настолько, чтобы он принял последний ее удар с небрежной беззаботностью.

— Ну, что же, — сказал он. — «Мой жребий с детства был жесток. И тщетно радостей я ждал. Когда мне нравился цветок, он самым первым увядал». Эти строки поэта Колверли навсегда врезались в мою память, Корки, с тех пор как в школе я был вынужден переписать их пятьсот раз, когда принес на урок бомбу-вонючку. С наставничеством сына как будто покончено.

— Если я правильно истолковал весть в глазах Opaca Уонклина, то да.

— С другой стороны я обладаю колоссальной суммой в пятнадцать… нет, теперь она несколько уменьшилась, верно? Колоссальной суммой в… пожалуй, имеет смысл ее пересчитать. — Он сунул руку в карман брюк, и его челюсть отвисла, как поникшая лилия. — Корки, мой бумажник пропал!

— Как?!

— Мне все ясно. Тот прыщ, которому я вручил шесть пенсов. Ты помнишь, как он меня облапил?

— Помню. Он тебя прямо-таки щекотал.

— Точнее, — сказал Укридж глухим голосом, — пощекотал и не ограничился шестью пенсами.

К нам приблизился оборванный индивид. В этот день Лондон просто кишел оборванными индивидами. Он посмотрел на колени моих брюк, тут же поставил крест на моих золотоносных возможностях и сосредоточил свое внимание на Укридже.

— Простите, что я обращаюсь к вам, сэр, но я не ошибся, и вы — капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

— Нет.

— Вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

— Нет.

— Но вы удивительно похожи на капитана высокородного Энтони Уилберфорса.

— Что поделать.

— Я очень сожалею, что вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс, потому что он очень щедрый и великодушный джентльмен. Если бы я сказал капитану высокородному Энтони Уилберфорсу, что уже долгое время не пробовал хлебца…

— Пошли, Корки! — сказал Укридж.

Пир любви кончился. Спрос на Достойных Бедняков исчерпался.

Укридж открывает счет в банке

Если не считать того, что он был элегантно одет и явно преуспевал, человек, шествующий шагах в трех впереди меня по Пиккадилли, был как две капли воды похож на моего старого друга Стэнли Фиверстоунхо Укриджа, а потому я подумал про двойников и от нечего делать прикинул, во что превратился бы мой маленький мирок, если бы их в нем оказалось двое, но тут двойник остановился перед витриной табачного магазина, и я узнал в нем Укриджа. Я уже несколько месяцев не видел сего потрепанного мужа гнева, и, хотя мой ангел-хранитель нашептывал мне, что, выдав свое присутствие, я неминуемо буду нагрет на пять, а то и на десять шиллингов взаймы, моя ладонь похлопала его по плечу.

Обычно, если хлопнуть Укриджа по плечу, он взвивается в воздух минимум на шесть дюймов: нечистая совесть подсказывает ему, что случилось наихудшее и его грехи настигли его. Однако теперь он просиял, будто для полного счастья ему не хватало только моей ладони на его плече.

— Корки, старый конь! — вскричал он. — Именно тот человек, которого я хотел увидеть. Зайдем сюда, я приобрету зажигалку, а тогда ты сможешь перекусить со мной. А когда я говорю «перекусить», то не подразумеваю чашку кофе и булочку с маслом, которыми ты обходишься в эти часы, а нечто куда ближе к вавилонской оргии.

Мы вошли в магазин, и он заплатил за зажигалку из бумажника, опухшего от наличности.

— А теперь, — сказал он, — перекусон, на который я намекнул. До «Ритца» рукой подать.

Возможно, мне не хватало светского такта, но, когда мы водворились за столиком и Укридж назаказал всякой всячины, я принялся отгадывать тайну такой его состоятельности. Мне пришло в голову, что он, возможно, вновь поселился у своей тетки, мисс Джулии Укридж, богатой романистки, и я спросил его, так ли это.

Он ответил, что нет.

— Так откуда у тебя такие деньжищи?

— Плоды честного труда, малышок, или, во всяком случае, того, что выглядело честным трудом, когда я за него взялся. Оплата была приличной. Десять фунтов в неделю и никаких расходов, так как оплатой счетов, естественно, занимался Перси. А мне оставались розы.

— Что еще за Перси?

— Мой наниматель, а доверил он мне продажу антикварной мебели. Результат моей встречи со Стаутом, дворецким моей тетки, в пивной. И каждому начинающему жизнь молодому человеку я настойчиво советую неуклонно посещать пивные, поскольку заранее неизвестно, не обнаружится ли там кто-то, кто окажется вам полезен. Войдя в заведение, я несколько минут изливал все мое красноречие и убедительность на Флосси, буфетчицу, уламывая ее пометить стоимость моего возлияния мелком на черной доске, поскольку мои финансы в тот момент барахтались на мели. Далось мне это нелегко. Я превзошел себя. Но в конце концов верх остался за мной, и я направился к выбранному мной столику с пенящейся кружкой в руке. Тут меня окликнул один субчик, и с некоторым удивлением я узнал в нем мажордома моей тетки Джулии.

— Приветик, — сказал я, — а почему вы не мажордомите?

Выяснилось, что он более не занимает этот пост. Тетя Джулия его выгнала. Меня это не удивило, поскольку она завзятая выгоняльщица. Вероятно, ты помнишь, что она вышвыривала меня из своего дома не один, а множество раз. А потому я сказал лишь «не повезло», или что-то в этом духе, и мы поболтали о том о сем. Он спросил, где я проживаю теперь, я объяснил, и после приятной четверти часа мы расстались — он пошел повидаться с братом, во всяком случае, он упомянул, что направляется к брату с этой целью, а я — просочиться в министерство иностранных дел, чтобы куснуть Джорджа Таппера на фунт, что мне, к счастью, и удалось, так как по удачному стечению обстоятельств он был в радужном настроении. В других случаях обратишься к Таппи по поводу небольшого займа, а он расстроен до чертиков, потому что таинственные незнакомки под вуалями разлямзили его секретные договора, и в таких ситуациях очень трудно подчинить его своей воле.

Пополнив ресурсы, я теперь получил возможность уплатить моей квартирной хозяйке пустячный должок, и, когда вечером она заглянула ко мне, пока, покуривая трубку, я томился желанием обрести рабочий капитал, я встретил ее взгляд, не дрогнув.

Однако она пришла не обсуждать финансовые вопросы, а сказать, что внизу джентльмен, который желает меня видеть, и, не скрою, это заставило меня призадуматься. При нынешней всемирной нехватке наличных денег — сказывающейся на нас всех — я был вынужден воздержаться от уплаты по двум-трем счетам, и внизу меня вполне мог подстерегать кредитор, встреча с которым была бы совершенно лишней.

— А что он за человек? — спросил я, а она ответила, что хрипловатый, из чего я никакого вывода сделать не смог, а когда она добавила, что сообщила ему, что я дома, я сказал, чтобы она пригласила его подняться, и несколько секунд спустя вошел типчик, который вполне мог бы сойти за брата Стаута. И не удивительно, потому что он им и оказался.

— Здрасьте, — сказал он, и я понял, почему миссис Какбишьеетам назвала его хрипловатым. Голос у него был хриплый и глухой. Ларингит или что-то еще, подумал я. — Фамилия Стаут, — продолжал он. — По-моему, вы знаете моего брата, Opaca.

— Боже великий! — сказал я. — Его имя Орас?

— Верно. А мое — Перси.

— И вы тоже дворецкий?

— Букмекер на стоячих трибунах. Вернее, был.

— Вы ушли на покой?

— Временно. Сорвал голос, выкрикивая ставки. Потому, собственно, я и пришел.

И он поведал очень странную историю. По-видимому, один его клиент играл в кредит — как часто я желал, чтобы букмеки позволяли мне это! — и задолжал Перси кругленькую сумму, так что в конце концов расплатился с ним антикварной мебелью. Перси она была ни к чему, и он горел нетерпением распродать ее, если цена окажется подходящей, а чтобы сделать цену подходящей, ему требовались услуги кого-то убедительно красноречивого — кто-то, у кого язык хорошо подвешен, так он выразился, — чтобы он распродал мебель за него. Ведь, разумеется, сам он этого не мог, поскольку его голосовые связки подставили ему ножку. А его брат Орас, который слышал меня в действии, считал, что продолжать поиски им не надо. Человек, сказал Орас, который способен добиться, чтобы Флосси налила ему в кредит пинту портера, именно тот, кого ищет Перси. Он знал, что Флосси — девушка, выкованная из железа и стали, глухая к самым страстным мольбам. И если б он не слышал все собственными ушами, то никогда бы не поверил, что такое возможно.

— Ну, так как? — спросил Перси.

Ты меня знаешь, Корки. В первую и главную очередь — прозорливый деловой человек. А что это даст мне? — осведомился я. Он сказал, что будет выплачивать мне комиссионные. Я сказал, что предпочту получать твердое жалованье, а когда он предложил пять фунтов в неделю со столом и кровом вдобавок, я еле удержался от того, чтобы тут же не ухватиться за это предложение, поскольку я уже упоминал, что мое финансовое положение было стесненным. Но я сумел высокомерно фыркнуть, и в конце концов мне удалось выцыганить у него десять фунтов.

— Вы сказали, стол и кров, — напомнил я. — Так где мне предстоит столоваться и укрываться?

Это, сказал он, самая заманчивая часть нашего договора. Он не собирался арендовать магазин в столице, а предполагал устроить выставку своих товаров в каком-нибудь коттедже в Кенте, снабженном жимолостью, розами и прочими причиндалами. Проследить ход его мысли было нетрудно. Автомобилисты там косяками валят то туда, то сюда, и, уж конечно, хотя бы некоторые, увидев объявление на воротах «Продажа антикварной мебели. Подлинность периода гарантируется», остановятся и купят. Моя тетка Джулия — большая любительница старинной мебели, и я знал, что она частенько обнаруживает что-нибудь стоящее в этих придорожных дворцах антиквариата. Идея понравилась мне более чем, а он сказал, что и он того же мнения. Ибо, заметь, Корки, хотя мы с тобой не хотели бы, чтобы нас даже покойниками увидели в канаве рядом с каким-нибудь антиквариатом средней руки, имеются орды полоумных, которые ценят этот хлам чрезвычайно высоко. Из чего следует, как я часто повторяю, миру требуются всякие и разные. Я сказал себе, что дело стоящее, и хлопнул его по спине. Он хлопнул меня по спине. Я потряс его руку. Он потряс мою руку. И — превратив все это в истинный пир любви — он вручил мне пять фунтов аванса. Вторая половина следующего дня застала меня уже в коттедже «Розмарин» в окрестностях Танбридж-Уэллса,[24] поплевывающим на ладони.

Мои розовые ожидания полностью оправдались. По солидному комфорту ничто не сравнится с уютным обиталищем холостяка. У женщин, бесспорно, есть свои достоинства, но, если тебя влечет приятная жизнь, в доме они абсолютно лишние. Все время требуют, чтобы ты хорошо вытирал ноги, и не любят, чтобы ты садился за стол без пиджака. В коттедже «Розмарин» подобные ограничения нас не стесняли. Приют Свободы — вот чем он был.

Мы зажили счастливой маленькой коммуной. У Перси был неистощимый запас отличных историй, накопленных за долгие годы на ипподромных трибунах, а Орас, хотя и оказался не столь блистательным собеседником, зато отлично играл на губной гармонике. А мне и в голову не приходило, что дворецкие способны на подобное. Четвертым членом нашей компании был внушительный субъект по имени Эрб, который ошивался вокруг Перси в качестве напоминальщика. На случай, если этот термин для тебя нов, то он подразумевает следующее: если бы ты задолжал Перси пятерку после заезда в Пламптоне и не выложил бы ее с похвальной быстротой, то Эрб незамедлительно начал бы дышать тебе в спину. Он был одним из тех сильных молчаливых мужчин, которые молчат, пока с ними не заговорят, хотя и тогда чаще продолжают хранить молчание, но, к счастью, он неплохо играл в бридж, а потому после ужина мы могли образовать необходимую четверку. Эрб был вице-президентом по кухонной части, и я не пожелаю лучших свиных отбивных, чем те, которые поджаривал он. Просто таяли во рту.

Да, это была идиллическая жизнь, и мы предавались ей сполна. Лишь одно облако омрачало ее — тот факт, что торговля могла бы идти побойчее. Я продал несколько жутких предметов, но дважды допустил, чтобы перспективные покупатели ускользнули от меня, а потому несколько тревожился. Я не хотел, чтобы Перси пришел к заключению, что, возложив продажу на меня, он допустил ошибку. Когда на карту была поставлена колоссальная сумма в десять фунтов, мне следовало побыстрее поразмыслить, и вскоре я обнаружил причины неудач. Моим рекомендациям не хватало профессиональной ноты.

Ты же знаешь, как это бывает, когда ты покупаешь старую мебель. Ты ждешь, что типус, ее продающий, не поскупится на массу заумностей, которые ни черта не значат, но тебе представляются обязательными. Ну, практически совсем так, как при покупке автомобиля. Если тебя не оглушат изобилием сведений о рессорах, и коробках передач, и дифференциалах, и карданных валах, ты заподозришь ловушку и заявишь типусу, что подумаешь и дашь ему знать.

По счастью, этот пробел в моем методе я мог восполнить без всякого труда. У тети Джулии целые полки были забиты книгами про старинную мебель, которые я мог заимствовать и выдалбливать, таким способом приобретя требуемый двойной язык, а потому на следующее утро я отбыл в «Кедры», Уимблдон-Коммон, исполненный трудолюбия и воли к победе.

По прибытии я с сожалением услышал от преемника Opaca, что она слегла с тяжелой простудой, но он поднялся доложить ей обо мне, а затем спустился сказать, что она может уделить мне пять минут — и не больше, так как ждет врача. А потому я поднялся к ней, и оказалось, что она нюхает эвкалиптовые листья, все время чихает и явно чувствует себя скверно. Однако страдания не сломили ее дух, поскольку для начала она сообщила, что не даст мне ни пенни, и я с огорчением убедился, что инцидент с французскими часами еще не исчерпан. Какими французскими часами? Ну, теми, которые, нуждаясь в тот момент в некоторой толике капитала, я позаимствовал в одной из комнат для гостей в полной уверенности, что их отсутствие останется незамеченным. Но теперь я поспешил заверить ее, что у меня нет ни малейшего намерения куснуть ее, и некоторое напряжение, грозившее омрачить беседу, смягчилось.

— Однако я действительно приехал с целью попросить вас кое о чем, тетя Джулия, — сказал я. — Вы не разрешите мне взять парочку-другую ваших книг о старинной мебели? Я скоро их верну.

Она скептически чихнула.

— Или заложишь, — сказала она. — С каких это пор ты интересуешься старинной мебелью?

— Я ее продаю.

— Ты ее ПРОДАЕШЬ?! — отозвалась она, точно эхо в швейцарских горах. — Ты хочешь сказать, что работаешь в магазине?

— Ну, не то чтобы очень в магазине. Мы ведем свое дело в коттедже — коттедж «Розмарин» у дороги неподалеку от Тэнбридж-Уэлса. Таким способом мы привлекаем покупателей на колесах. Непосредственно продажа поручена мне, и пока я справляюсь превосходно, но все-таки мои успехи меня не вполне удовлетворяют. Я чувствую необходимость в более точной терминологии, и вчера ночью меня осенило, что, прочитав парочку-другую ваших книг, я смогу придать моим рекомендациям еще большую убедительность. Так что, если вы разрешите мне выбрать кое-что из вашей библиотеки…

Она опять чихнула, но на этот раз заметно мягче, и сказала, что, если я действительно занимаюсь настоящей работой, она, безусловно, будет рада помочь мне, и прибавила — в очень дурном тоне, подумал я, — что мне давно пора бросить мои дурацкие затеи и перестать зря тратить мою жизнь, как я ее тратил до сих пор. Конечно, я мог бы указать ей, что на протяжении любого дня не найдется минуты, кроме разве тех, когда я позволяю себе ненадолго расслабиться с пенящейся кружкой в пивной, когда бы я ни размышлял над каким-нибудь внушительным планом, который принесет мне богатство и власть, но бесчеловечно возражать женщине, страдающей от тяжелой простуды.

— Завтра я, если буду чувствовать себя лучше, — сказала она, — приеду посмотреть твои антикварные вещи.

— Правда? Это было бы чудесно.

— Или послезавтра. Но просто поразительное совпадение, что ты продаешь антикварную мебель, так как…

— Да, просто поразительно, что я повстречался со Стаутом…

— Стаутом? Моим дворецким?

— Вашим бывшим дворецким. Он дал мне понять, что вы его рассчитали.

Она мрачно чихнула.

— Еще бы! Разреши, я скажу тебе, что произошло…

— Нет, разрешите мне сказать вам, что произошло, — сказал я и описал обстоятельства моей встречи с Орасом, предусмотрительно заменив пивную молочным баром. — Я вел дискуссию с субъектом за соседним столиком, — завершил я эту увлекательную повесть, — и мое красноречие так подействовало на Opaca, что он тут же спросил меня, не соглашусь ли я переехать в коттедж «Розмарин», чтобы продавать антикварную мебель. У него есть брат, недавно приобретший ее в больших количествах.

— Что-о!!!

Она села на постели, ее глаза, хотя и слезились, засверкали привычным огнем во всю силу. Было ясно, что она намерена сказать что-то весомое, но тут открылась дверь, и появился медик, а я, полагая, что им лучше остаться с глазу на глаз, ускакал, забрал книги и дернул в широкие вольные просторы.

В конце улицы виднелась телефонная будка, я вошел в нее и позвонил Перси. Эти междугородние звонки стоят недешево, но я рассудил, что он должен узнать счастливую новость безотлагательно, невзирая ни на какие расходы. Трубку взял Орас, я известил его о грядущей великой радости.

— Я навестил мою тетю, — сказал я.

— О? — сказал он.

— У нее тяжелая простуда, — сказал я.

— А! — сказал он, и мне почудилась довольная нота в его голосе, словно он одобрял Небеса, преподавшие ей весомый урок, который научит ее в будущем не вышвыривать хороших людей вон без рекомендаций.

— Но она думает, что завтра будет здорова, — добавил я, — и, как только перестанет шмыгать носом, а температура вернется к нормальной, она приедет посмотреть, что у нас имеется. Мне не нужно объяснять вам, что из этого воспоследует. Больше всего на свете после своих романов она любит старую мебель. Для нее она — как валерианка для кошки. Покажите ей кресло, в котором никто не сумеет устроиться поудобнее, и при условии, что его смастерил Чиппендейл, если я не переврал фамилию, она заплатит столько, сколько за него запросят. Вполне вероятно, что она купит весь наш заказ, потратив княжеские суммы на каждый предмет. Я бывал с ней на распродажах и собственными глазами видел, как она швыряется наличностью, будто пьяный моряк. Я, разумеется, знаю, что вы думаете. Вы чувствуете, что вам будет мучительно встретиться с ней после того, что произошло между вами, но вы должны стиснуть зубы и вытерпеть все, как подобает мужчине. Мы все трудимся на благо предприятия, и потому… Алло! Алло!.. Вы слушаете?

Он не слушал. Он повесил трубку. Таинственное поведение, подумал я, и крайне огорчительное для того, кто, подобно мне, ожидал услышать радостные песнопения. Однако сам я пребывал на эмпиреях, так что нелепое поведение всяких там дворецких оставило меня равнодушным и, чувствуя, что имеется веский повод праздновать, я отправился в министерство иностранных дел, отдал Джорджу Тапперу его два фунта и повел его перекусить.

Перекусон получился довольно унылым, так как Таппи не сказал и двух слов. Он выглядел ошалелым. То же самое я замечал и раньше у типусов, которым возвращал небольшие должки. Они пребывали в трансе, словно после какого-то великого духовного откровения. С чего бы? Однако один безмолвствующий Таппи не мог угасить мое чудесное настроение, и я великолепно себя чувствовал, когда часа через два переступил порог коттеджа «Розмарин».

— Эге-ге-гей! — закричал я. — Я вернулся!

Вместо ожидаемых приветственных воплей — естественно, не от Эрба, но, безусловно, от Opaca и Перси — ответом мне была глубокая тишина. Конечно, все трое могли пойти погулять, но это казалось маловероятным — хотя Перси иногда любил поразмять ноги, Орас и Эрб с того момента, как мы поселились тут, ни разу не выходили на вольный воздух.

И пока я стоял и ломал голову над этой странностью, мне бросилось в глаза, что за исключением одного так называемого ломберного столика вся мебель тоже бесследно исчезла. Признаюсь тебе, Корки, я был озадачен. Я ничего не понимал и продолжал ничего не понимать, когда вдруг почувствовал — ну, ты знаешь, как это бывает, — что я тут не один, и, обернувшись, убедился, что предчувствие меня не обмануло. Рядом со мной стоял полицейский.

Бывали времена, не стану от тебя скрывать, когда от подобного зрелища мороз пробрал бы меня до мозга костей: ведь едва блюстители порядка начнут выскакивать неведомо откуда, произойти может что угодно. И неопровержимым доказательством кристальной чистоты моей совести служит факт, что я, не дрогнув, приветствовал его бодрым:

— Добрый вечер, констебль!

— Добрый вечер, сэр, — ответил он учтиво, — это коттедж «Розмарин»?

— В точку. Чем могу вам помочь?

— Я пришел по поручению мисс Джулии Укридж.

Мне показалось странным, что у тети Джулии завелись какие-то дела с полицией, однако тетки заведомо способны вытворять жутчайшие вещи, а потому я отозвался на эту информацию вежливым «Неужели?», добавив, что она связана со мной узами крови, будучи бесспорной сестрой моего покойного отца. А он сказал:

— Так, значит? — и высказал мнение, что мир тесен, с чем я от души согласился.

— Она говорила о том, что собирается навестить меня тут.

— Я так и понял, сэр. Но сама она приехать не смогла, а потому послала горничную со списком. У нее тяжелая простуда.

— Вероятно, заразилась от моей тети.

— Сэр?

— Вы сказали, что у горничной тяжелая простуда.

— Нет, сэр, тяжелая простуда у мисс Укридж.

— А! Теперь все разъяснилось. Но зачем она послала горничную?

— Доставить нам список похищенных предметов.

Не знаю, как ты, Корки, но чуть только кто-то в моем присутствии упоминает похищенные предметы, как меня охватывает томительное предчувствие. Я смотрел на полицейского, а заметная часть моей спины покрывалась гусиной кожей.

— Похищенных предметов?

— Ряд ценных предметов мебели. Их называют антиквариатом. Собственность вашей тети, сэр. Их забрали из ее резиденции на Уимблдон-Коммон во время ее отсутствия. Согласно ее утверждению, она уехала в Брюссель для присутствия на одной из тех конференций, которые устраивают писатели, поскольку она писательница, насколько я понял, и оставила дом под присмотром дворецкого. Когда она вернулась, ценные предметы антикварной мебели отсутствовали. Опрошенный дворецкий показал, что он взял выходной на вторую половину дня и отправился на собачьи бега, и никто не мог бы удивиться сильнее него, когда он вернулся и обнаружил, что предметы были похищены. Конечно, он уволен, но это лишь в слабой степени облегчило мисс Укридж ее утрату. Как говорится, лучше никогда, чем поздно. На чем до нынешнего утра все и кончилось. Но нынешним утром, исходя из полученной информации, указанная дама заподозрила, что похищенные предметы находятся вот в этом коттедже «Розмарин», и она связалась с тамошней полицией, каковая связалась с нами. Видите ли, она считает, что это сделал дворецкий. С помощью сообщника, имею я в виду, и они вдвоем скрылись с похищенными предметами, надо полагать — в простом фургоне.

По-моему, Корки, как-то раз я спросил тебя, случалось ли тебе во время политической дискуссии в пивной вдруг получить в нос, и, если память мне не изменяет, ты ответил отрицательно. Но я получал — дважды — и оба раза чувствовал себя оглушенным и ошеломленным, как Джордж Таппер, когда я вернул ему два фунта, которые он мне одолжил, и пригласил его перекусить вместе. Иллюзия, будто крыша провалилась и угодила мне на голову, была до чрезвычайности убедительной. Впиваясь в констебля взглядом, полным ужаса, я словно бы смотрел на двух констеблей, отбивающих чечетку.

Ибо его слова сняли повязку с моих глаз. И Орас с Перси предстали передо мной не как приятные деловые партнеры, но в своей подлинной сущности — волк в шкуре дворецкого, и букмек, не умеющий различать между добром и злом. Да-да, как ты говоришь, иногда обстоятельства принуждали меня лямзить пустяковые безделки, вроде часов моей тетки, но существует четкая граница между заимствованием часов и очищением дома от разнообразных предметов антикварной мебели. Без сомнения, они осуществили это именно так, как сказал констебль, и было это до абсурда просто. Никаких затруднений. Нет, Корки, ты ошибаешься. Я вовсе не жалею, что сам до этого не додумался. Я бы презрел подобный поступок, даже зная, что весь этот хлам полностью застрахован и моей тетке будет без него куда легче жить.

— Вот только одно, — продолжал полицейский, — я не вижу здесь никакой антикварной мебели. Только столик, но он в списке не значится. А если бы тут была антикварная мебель, вы бы ее заметили. Похоже, меня послали не по тому адресу, — сказал он и, выразив сожаление, что побеспокоил меня, взгромоздился на свой велосипед и укатил.

Он оставил меня, как ты легко можешь вообразить, в полном смятении мыслей, и ты, вероятно, полагаешь, будто темными кругами под глазами я был обязан открытию, что непотребный букмек подначил меня на продажу ворованной мебели и я тем самым мог получить значительный срок в качестве пособника, или как они это там называют? Отнюдь нет. Да, это было достаточно скверно, но куда хуже была мысль, что мой наниматель смылся, не заплатив мне за последние шесть недель. Видишь ли, когда мы заключали это наше джентльменское соглашение, он сказал, что предпочел бы, если я не возражаю, уплатить мне кругленькую сумму по истечении моего пребывания на посту, а не мелочиться из недели в неделю, и я не стал возражать. Конечно, я допустил глупость. Корки, старый конь, я настаиваю: заруби у себя на носу — когда кто-то явится предложить тебе деньги, хватай немедленно и ни под каким видом не соглашайся на более позднюю выплату. Только так у тебя есть верный шанс обрючить наличные.

Ну, как я упомянул, я стоял там, испивая горькую чашу, и, пока испивал, на дороге остановился автомобиль, и по дорожке к коттеджу направился высокий седеющий мужчина со странно изогнутыми губами, будто он только что проглотил тухлую устрицу и сожалеет об этом.

— Я вижу, вы предлагаете антикварную мебель, — сказал он. — Так где вы ее держите?

Я как раз собирался сказать ему, что она вся распродана, но тут он увидел ломберный столик.

— Как будто неплохая вещица, — сказал он, и я заметил в его глазах тот особый блеск коллекционера антикварной мебели, который так часто наблюдал в глазах моей тети Джулии на распродажах, и весь затрепетал от волос до подметок.

Ты столько раз подчеркивал молниеносность моего мозга и мою стремительную находчивость, Корки… Ну, если не ты, значит, кто-то другой… И не думаю, что когда-либо я был так быстр, как в тот момент. Что-то вроде ослепительной вспышки подсказало мне, что, сумей я загнать ломберный столик Перси за сумму, равную его долгу мне, все будет улажено и мое положение стабилизируется.

— Да уж, прекрасная штучка, — сказал я. И дальше дал себе волю. Мной владело вдохновение. Не думаю, что когда-либо прежде я был столь убедителен, даже когда страстно внушал Флосси, что кредит — кровь коммерции. Золотые слова струились сами собой, и я видел, что завел его. Казалось, не миновало и секунды, а он успел вынуть чековую книжку и уже выписывал мне чек на шестьдесят фунтов.

— На кого мне его выписывать? — спросил он.

А я сказал:

— На С. Ф. Укриджа.

И он выписал и сказал мне, куда послать столик — куда-то в лондонский район Мейфэр, — и мы расстались самым сердечным образом.

После его отъезда не прошло и десяти минут, как появился — как ты думаешь, кто? — Перси! Да, Перси собственной персоной, типчик, которого я никак не ждал увидеть. Мне кажется, я его тебе не описывал, но, в общем и целом, он был вылитый Санта-Клаус, только бритый, и теперь он даже еще больше смахивал на Санта-Клауса. Просто бурлил доброжелательством и joie de vivre.[25] Он не смог бы более сиять счастьем, даже если бы фаворит, на которого были поставлены колоссальные суммы, вдруг ушиб копыто о барьер и пришел последним.

— Привет, петушок, — сказал он. — Так ты вернулся?

Ты, возможно, полагаешь, что после информации, полученной от блюстителя порядка, я начал с места в карьер упрекать его за преступную деятельность и убеждать, чтобы впредь он следовал призывам лучшей части своей натуры, но я воздержался — отчасти потому, что взывать к лучшей части натуры букмека дело безнадежное, но в основном потому, что хотел тут же привести наши финансовые отношения в порядок. Первое — в первую очередь, таков мой неизменный девиз.

— Ты! — сказал я. — А я думал, ты смылся.

Ты когда-нибудь видел букмека, пораженного в самую душу? Я до той минуты не видел. Он был оскорблен до ее глубины. Есть одно словечко, к которому моя тетка любит прибегать в своих романах, когда герой сморозит героине что-нибудь не то и она разозлится. Она… Как это?.. «Вознегодовала» — вот это словцо. Перси вознегодовал.

— Кто? Я? — сказал он. — Не уплатив тебе твои деньги? Ты за кого меня держишь — за нечестного человека?

Я извинился, объяснил, что, когда я вернулся и обнаружил, что его нет, а вся мебель увезена, это, естественно, дало толчок определенному ходу мыслей.

— Так я же должен был убрать товар до приезда твоей тетки, верно? Сколько я тебе должен? Шестьдесят фунтов, верно? Вот, получай. — Он вытащил бумажник величиной со слона. — А что это у тебя тут?

Провалиться мне, если в вихре чувств, когда я его увидел, чек личности с изогнутыми губами совсем не вылетел у меня из головы. Я поставил свою подпись стремительной авторучкой и придвинул чек к нему. Он посмотрел на него с некоторым удивлением:

— Что это?

— Я только что продал ломберный столик проезжему в автомобиле.

— Умница, — сказал Перси. — Я знал, что не ошибся, когда сделал тебя вице-президентом по продаже. Этот столик висел у меня на шее уж не знаю сколько месяцев. Взял его в счет безнадежного долга. И сколько ты получил за него? — Он поглядел на чек. — Шестьдесят фунтов? Чудненько. А я — всего сорок.

— А?

— С проезжего, которому продал его сегодня утром.

— Ты продал его проезжему сегодня утром?

— Именно.

— Так кто из них его получит?

— Ну, твой, конечно. Он заплатил больше. Мы должны поступать по-честному.

— И ты вернешь своему сорок фунтов?

— Не говори глупостей, — сказал Перси и, конечно, продолжал бы пенять мне, но в этот момент появился еще один посетитель, костлявый, жилистый, очкастый субъект, и по виду профессор или кто-то из той же компании.

— Вижу, вы предлагаете антикварную мебель, — сказал он. — Я хотел бы взглянуть на… А! — перебил он себя, увидев столик. Полапал его, где только мог, перевернул вверх ножками и даже как будто собрался обнюхать.

— Чудесно, — сказал он. — Великолепная работа.

— Восемьдесят фунтов, и он ваш, — сказал Перси.

Профессор улыбнулся одной из этих мягких улыбок.

— Боюсь, он вряд ли стоит столько. Называя его чудесным и великолепным, я подразумевал работу Танси. Айка Танси. Возможно, лучшего современного поставщика антикварной мебели. На первый взгляд я бы сказал, что это его средний период.

Перси пустил парочку пузырей.

— То есть это что — подделка? Но мне сказали…

— Что бы вам ни сказали, говоривший ошибался. И могу добавить, что, продолжая вашу политику рекламировать и продавать подделки за подлинный антиквариат, вы можете вступить в неприятное соприкосновение с законом. Было бы разумно снять объявление с ваших ворот. Всего вам доброго, всего доброго.

Он оставил после себя то, что ты мог бы назвать напряженным молчанием, которое было нарушено несколько секунд спустя.

— Черт! — сказал Перси. — Тут надо подумать, — продолжал он. — Мы продали этот столик.

— Да.

— Дважды.

— Да.

— И получили за него деньги.

— Да.

— А это подделка.

— Да.

— А мы выдали ее за подлинную.

— Да.

— А это, оказывается, запрещено законом.

— Да.

— Лучше пойти в пивную и обсудить все хорошенько.

— Да.

— Так иди, а мне надо кое-что сделать на кухне. Кстати, у тебя есть спички? А то мои кончились.

Я дал ему коробок и неторопливо пошел вперед, погруженный в размышления. Вскоре он меня нагнал, тоже как будто погруженный в размышления. Мы посидели на изгороди, оба в глубокой задумчивости, а потом он вдруг воскликнул:

— Какой прекрасный закат! И как странно, что солнце заходит на востоке. Никогда прежде этого за ним не замечал… Разрази меня гром! По-моему, коттедж заполыхал.

И, Корки, он не ошибся. Так оно и было.

Укридж оборвал свой рассказ, вытащил бумажник и положил на столик, готовясь подозвать официанта со счетом. Я рискнул задать вопрос:

— От коттеджа остались одни головешки?

— Именно.

— От ломберного столика тоже?

— Да. Думаю, он полыхал особенно ярко.

— Вам повезло.

— Да, очень удачно. Очень.

— Видимо, Перси неосторожно обращался с твоими спичками.

— Да, вроде бы. Но в любом случае он обеспечил счастливый конец. Перси счастлив, он неплохо на этом нажился. Я счастлив, я тоже неплохо на этом нажился. Тетя Джулия получила страховку, так что и она счастлива, при условии, конечно, что ее тяжелая простуда поддалась лечению. Не уверен, что страховые типчики так уж счастливы, но следует помнить: чем больше наличности выплачивают страховые агентства, тем лучше для них. Они обретают больше духовности.

— Ну, а два владельца столика?

— А! Они, вероятно, уже забыли про него. Для таких типусов деньги — ничто. Тот, которому продал я, раскатывает в «роллс-ройсе». Так что, если оценить этот эпизод в широком аспекте… Прошу прощения?

— Я сказал «добрый день, мистер Укридж», — сказал человек, внезапно возникший у нашего столика, и я увидел, что челюсть Укриджа устремилась вниз, как скоростной лифт. И я не удивился, потому что это был седеющий мужчина со странно изогнутыми губами. — Я давно вас разыскиваю в надежде снова вас увидеть. С вашего разрешения я хотел бы получить шестьдесят фунтов.

— У меня нет шестидесяти фунтов.

— Поистратили, э? Так посмотрим, что у вас есть, — сказал его собеседник, выворачивая содержимое бумажника на скатерть и ловко пересчитывая его. — Пятьдесят восемь фунтов, шесть шиллингов и три пенса. Почти искомая сумма.

— Но кто заплатит официанту?

— А! Вот этого мы не знаем и не узнаем никогда, — ответил его собеседник.

Но я-то знал и с тяжелым сердцем опустил руку в брючный карман за тоненькой пачкой однофунтовых бумажек, на которые рассчитывал дотянуть до конца следующей недели.

Примечания

1

1 Цар. 4, 21: «И назвала младенца Ихавод (Бесславие), сказав: „отошла слава от Израиля“». (Здесь и далее — примеч. перев.)

2

Здесь: дух солидарности (фр.).

3

Дневное представление (фр.).

4

Невеста (фр.).

5

Не поддающееся определению (фр.).

6

Целиком (лат.).

7

Во имя общественного блага (лат.).

8

Высокомерие (фр.).

9

Здесь: жаркое (фр.).

10

Здесь: отель (фр.).

11

Последний крик (фр.).

12

Целиком (лат.).

13

Здесь: клиенты (фр.).

14

Первый звуковой фильм, вышедший на экраны в 1927 году.

15

Лондонская тюрьма для совершивших преступления впервые.

16

Здесь: завсегдатаи (фр.).

17

Здесь: при парадной форме (фр.).

18

Самолюбие (фр.).

19

Суть (лат.).

20

Буквально (фр.).

21

Вполголоса (ит.).

22

Переговоры (фр.).

23

По пути (фр.).

24

Курорт с минеральными источниками в графстве Кент.

25

Радость жизни (фр.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Укридж и Ко

Укриджский Собачий Колледж

Укриджский Синдикат Несчастных Случаев

Дебют Боевого Билсона

Неотложная помощь Доре

Возвращение Боевого Билсона

Укридж протягивает ей руку помощи

Не зазвонят ему свадебные колокола

Длинная рука Чокнутого Коута

Конец Боевого Билсона

Укридж выходит с честью из опасного положения

Мейбл крупно повезло

День Лютика

Уравновешенная деловая голова

Укридж и старик Черезбрак

Укридж и «Дом родной вдали от дома»

Боевой Билсон снова в игре

История про редкостный успех

I

II

III

IV

V

VI

Десятина на благотворительность

Укридж открывает счет в банке

Примечания