Тортлотт Шейн

Человек с низовьев реки

Шейн ТОРТЛОТТ

ЧЕЛОВЕК С НИЗОВЬЕВ РЕКИ

Иллюстрация Евгения КАПУСТЯНСКОГО

Едва колымага прогрохотала под сводом городских ворот, Марция Бальба похлопала по плечу своего вольноотпущенника.

— Я сойду здесь, Аластор. Заберешь новый плуг, езжай домой. Я вернусь пешком.

— Да, домина[1], - ответил Аластор и придержал быков.

Марция подобрала столу[2], чтобы не испачкать подол, и свернула направо, к знакомой мастерской, откуда доносился лязг металла.

Никто не встретил ее у дверей — все собрались за главным верстаком, обрабатывая молотками сложное переплетение металлических прутьев. Набор шестеренок и циферблат на меньшем столе не оставляли сомнений в конечном результате работы. На полках вдоль стены красовались плоды предшествующих трудов: коленчатый вал и котел для паровой мельницы, растиравшей огненный порошок, горшки с клеем и несколько форм для отливки типографского шрифта. В дальнем углу, не слышные за грохотом, отмеряли время маятниковые часы.

Она сделала еще шаг, когда ее наконец заметил один из работников. Он опустил молоток и склонился к мужчине постарше.

— Квинт Юлий, к тебе гостья.

Квинт Юлий Америк выглядел ничуть не примечательно. Одетый, как и его подмастерья, в испачканную тунику, ростом чуть выше среднего, однако сутуловат, седые волосы начинали редеть, а седые нити в сельского вида бороде уже сливались в белизну. Перед недавним путешествием в Рим, где приличествовали только гладкие подбородки, он побрился, но как только вернулся, снова начал отпускать бороду. Он нисколько не напоминал человека, достойного мраморного бюста, хотя некоторые люди — и Марция в том числе — полагали, что мастер его заслуживает.

— Марция, салве[3], - промолвил Америк с улыбкой. — Что сегодня тебя привело в мастерскую?

— Я приехала в город с Аластором, — ответила Марция. — Он забирает новый плуг. На обратном пути мне не найдется места в повозке, и я подумала, что ты проводишь меня домой.

Привычные к такого рода пожеланиям подмастерья с обычной фамильярностью принялись уговаривать Америка помочь даме.

— Хорошо, ребята, — отозвался Америк. — Однако еще нет девяти, и вы не…

Его перебил звон. Стоявшие в углу часы пробили нужное время. Все работники расхохотались, и Марция едва не присоединилась к ним. Америку осталось только усмехнуться и сдаться.

— Вот поэтому мы и делаем еще одни часы, более точные. Ладно, убираем мастерскую и по домам.

Вскоре Америк с Марцией оказались уже за городскими стенами, направляясь на юг, в сторону ее фермы. Америк ступал неловко, медленнее, чем обычно. И она, как всегда, подстроилась под его шаг.

Марция коротко отчиталась о своих дневных делах, в основном заключавшихся в подготовке к севу озимой пшеницы. Америк рассказывал о занятных покупателях и забавной истории, приключившейся с одним из его работников, а больше всего — о работе над новыми часами. Марция внимательно вслушивалась в его гладкую речь, надеясь подобрать ключ к загадке, вот уже более двух лет окружавшей этого человека.

Главной в этой загадке была его постоянная печаль.

Конечно, он скрывал причину. Он скрывал многие вещи. Некоторые из них были упрятаны очень глубоко, куда глубже, чем его горе.

Он появился возле ее дома весной 726 года ab urbe condita, то есть от основания города Рима, — немолодой усталый путник с тяжелым мешком за плечами, явно нездешний, направлявшийся на север по Виз Фламиниа[4]. Его пропыленная туника была сшита из великолепной ткани, явно недоступной для тех, кому приходится передвигаться пешком. Полотно было нездешней работы. Может быть, египетской?

Заметив, что она наблюдает за ним из своего сада, незнакомец приблизился, подняв руку.

— Домина, салве. Я путешественник, имя мое Америк. Могу я поговорить с господином этого дома?

Имя его было странным, латынь весьма своеобразной, а выговор просто варварским.

— Дом принадлежит мне, виатор[5], - отвечала она отряхивая землю с ладоней. — Муж мой умер.

— Прими мои извинения, госпожа. А не желаешь ли ты взять в дом постояльца? — Губы его странным образом изогнулись. — Я зашел настолько далеко, насколько хотел.

Это неожиданное предложение оказалось для Марции более чем кстати. Еще при жизни Авла фермы едва хватало на то, чтобы прокормить домашних. А после того как муж вступил в армию цезаря Октавиана и сгинул от болезни при Акциуме, ей приходилось напрягать все силы, чтобы выжить и прокормить двоих детей и раба.

Деньги постояльца могли избавить ее от необходимости продать ферму одному из крупных землевладельцев или принять предложение одного из корыстолюбивых женихов. Это перевешивало риск, связанный с пребыванием в доме чужого человека.

Впрочем, незнакомец ей не показался опасным. Его причудливая рубаха… до замужества Марция носила родовое имя Ралла. Что означало рубаху из тонкой ткани — такую, как у него. Она не особо верила в предзнаменования, поскольку в ее жизни таковых было немного, но все же…

Она назвала самую высокую цену, какую только могла придумать — три сестерция в день, — и приготовилась торговаться. Но этого не потребовалось. Америк, порывшись в своей клади, достал маленький блестящий слиток.

— На первые четыре месяца хватит?

Ошеломленная Марция торопливо сказала «да» и протянула обе руки. Слиток оказался из чистого серебра, и хотя постоялец все же недоплатил примерно десятую часть от запрошенного, она все равно сочла сделку более чем успешной.

Несмотря на многие странности, Америк прекрасно пришелся ко двору. Конечно, он был приучен к жизни более легкой и обеспеченной и определенно не привык вставать с рассветом, а то и пораньше, не был склонен к однообразной пище и даже к тому, что самая обильная трапеза происходит ровно в полдень. Тем не менее он смиренно принял их обычаи, чего Марция не ожидала от большинства людей состоятельных.

На третий день, уже обжившись на ферме, он предпринял вылазку в город.

— Ну, отправляюсь в Нарнию[6], - сообщил он со своей обычной кривой улыбкой. Название этого города всегда оставалось у него излюбленной шуткой, смысла которой Марция так и не узнала.

В Нарнии Америк принялся распродавать свою немалую поклажу. Пошли слухи, что он торгует краденым, однако богачи Нарнии и окрестных городков либо не верили этому, либо слухами не смущались. Они охотно покупали коричные палочки, шелк и жемчуг. Красители для тканей сперва вызвали вопросы — потому как явно не пахли подлинным тирским пурпуром, — однако цвет выглядел настоящим, и кто-то в конце концов купил краску. Скорее всего, Квинт Сей Авит, который начал появляться на людях, словно сенатор.

А потом настала очередь тех крохотных голубых пилюль, которые Америк продал Гнею Лабиену Флакку. Какой же был тогда скандал — пока запас таблеток не исчерпался. После этого начался еще один, но уже не столь веселый, ибо Гней Лабиен попытался найти замену «синей пятерке», как он назвал эти пилюли.

Словом, Америк мог неплохо жить, ничего более не предпринимая. Тем не менее он арендовал скромную мастерскую на городской окраине, но ферму Марции не покинул. Он сказал, что ему по сердцу деревенский покой, да и ходить на работу нравится. Даже теперь, когда его ноги стали сильно уставать, он и не подумал изменять своему жилищу.

Вскоре, наняв опытных отпущенников, он начал изготовлять вещи разные и удивительные.

— Все потому, что металлы слегка расширяются при нагреве, — пояснял Америк сложное устройство своего нового часового маятника. — Поэтому летом часы будут идти чуть медленнее. Однако различные металлы — скажем, железо и свинец — расширяются по-разному. И я могу использовать особым образом расположенные свинцовые стержни, чтобы компенсировать удлинение железных, и тогда длина маятника останется неизменной, холодный он или теплый.

— М-м… понимаю. — Марция недолго помолчала, обдумывая услышанное. — Ты можешь воспользоваться этим для того, чтобы твои часы шли правильно? Чтобы от рассвета до заката всегда было двенадцать часов, вне зависимости от времени года?

Америк скривился. Он пользовался жестким, почти греческим представлением о часах, остающихся постоянными в течение всего года — в противоположность расплывчатой римской концепции.

— Нет-нет, просто время можно будет измерять точнее, чем с помощью любых водяных часов или часовой свечи.

Он скривился еще сильнее. Марция знала, что причина этого боль в ногах. И потому сказала:

— Может, посидим у милевого столба и попьем?

— Конечно, Марция.

Новая сотня недлинных шагов привела их к пятьдесят пятому милевому столбу. Америк опустился на каменную скамью, поставленную для путников, а Марция зачерпнула воды из источника. Они освежились в уютном молчании, прежде чем Марция поднялась на ноги. Вставая, Америк закряхтел.

— Я охотно посидела бы подольше, — сказала Марция, — но солнце придерживается собственного времени.

Америк ухмыльнулся:

— Правильно говоришь. Идем.

Она могла поддразнивать Америка, однако искренне уважала созданные им механические часы. Они стали одним из его первых изобретений, нашедших хороший спрос среди богатых семейств Умбрии и Тосканы.

Позади послышались знакомые звуки: поступь копыт и стук тележных колес. Не поворачивая головы, Марция спросила:

— Ну, забрал плуг, Аластор?

— Конечно, домина. — Орудие покачивалось в задней части повозки. — Если хотите, осталось еще немного места и для вас обоих.

— Нет, ступай домой. Мы скоро придем. — Америк с легким сожалением проводил взглядом удалявшихся волов.

Они увозили еще одно изобретение Америка — плуг с колесами и железным наконечником деревянного рала. Он продал несколько таких изделий по не слишком высокой цене, а потом разрешил местным плотникам и кузнецам изготовлять его плуги за долю в доходе. Марция не сомневалась в том, что ремесленники надувают его, равно как и в том, что Америк прекрасно знает об этом и не возражает. Очевидно, это было сделано затем, чтобы завоевать популярность у окрестных фермеров.

Правда, городских писцов он отнюдь не облагодетельствовал своими печатными прессами. Предвидя сопротивление, он говорил писцам, что с делом печатника могут справиться только они — люди грамотные, привыкшие к тонкой работе и умеющие избегать ошибок. Расчетливая лесть убедила не всех, но многих. Некоторые даже согласились с его последним новшеством — пробелами между словами и точками в конце предложений для облегчения чтения.

Благодаря его процветающим печатням книги существенно умножились и стали дешевле. Марция даже себе купила пару книг, самостоятельно, без его подсказки. Читать ради удовольствия она не привыкла, но все же одолела Цицероновы Филиппики, в основном по причине общей с автором категорической неприязни к Антонию. Работать со свитками печатникам было довольно сложно, поэтому Америк нашел другое решение и очень гордился собственноручно отпечатанным кодексом, плоские страницы которого были скреплены с одного края. Так что Марция едва ли не с ненавистью к себе показала ему оставшуюся от Авла старую книгу о Фарсальской кампании. Идея принадлежала еще Юлию Цезарю, хотя Америк воспользовался ею куда масштабнее.

Разочарование это не было у Америка ни единственным, ни худшим. Он свято верил в свои паровые котлы, и его малоразмерные устройства работали совсем неплохо. Богатые любители диковин хорошо раскупали эти игрушки ради собственного развлечения и для того, чтобы удивлять гостей. Но его стремление строить большие машины и использовать их для серьезных работ не встретило понимания.

И разве можно было ожидать другого? Зачем изготовлять громадную, кипящую, трясущуюся и раскаленную машину, чтобы выполнить работу дюжины рабов, способных лучше исполнить свое дело благодаря наличию толики ума?

Америк попытался сломать этот прагматический барьер, но безуспешно. В конечном счете он решил, что если состязание с мышцей раба требует от машины больше силы, то эту самую силу он и произведет. Теперь начало дня Америк нередко посвящал поискам и закупке загадочного минерала, который он именовал самородным натром. В конце концов он сумел очистить его до нужной степени, назвал результат своих трудов «селитрой» и, смешав его с серой и углем, растер в бронзовой мельнице, которую вращала одна из никому не понадобившихся паровых машин.

Результатом эксперимента стал громовой удар, отголоски которого дошли до ушей самого Принцепса.

Большим количеством огненного порошка можно было взрывать землю и даже камень, за одно мгновение делая работу сотен и даже тысяч работников. Люди могли использовать его при строительстве дорог, добыче камня и ради многих других созидательных целей. Но и разрушительных тоже: порошок этот способен был навсегда изменить искусство осады.

Однако Америк не мог производить его достаточно быстро по причине нехватки натра. Тогда он обратился к странному новому источнику, используя застарелую мочу и древесный пепел, однако для получения достаточного количества порошка необходимо было потратить целый год. К счастью, дело упростила весьма влиятельная персона: производство огненного порошка за внушительную сумму перекупил сам Август, сделав его государственной монополией и, что более важно, предоставив Америку римское гражданство.

Несколько месяцев назад Америк (вместе с этим выскочкой Квинтом Сеем Авитом) был принят в Риме самим Принцепсом и удостоился гражданства из величественных дланей. Домой он вернулся с новым именем: Квинт — в честь спонсора, Юлий — в честь Августа, даровавшего ему гражданство, и при своем собственном прозвании Америк.

Казалось бы, возвратившись в Нарнию, он должен был ликовать, но Марция видела уныние под бодрой маской.

Рассказ Америка сам собой угас, как его часы, если оставить их без завода.

— А каковы твои дальнейшие планы, — спросила его Марция, — когда ты справишься с проблемой маятника?

Такие вопросы обычно приводили его в хорошее настроение, но не теперь. У него имелись в запасе кое-какие идеи: как с помощью серебра и стекла сделать отличное зеркало, как поставить паровую машину на телегу и передвигаться на ней без тягловых животных, — однако говорил он об этом неубедительно.

— Мы ведь знаем, мои паровые машины никому не нужны, разве что в качестве игрушек, — бурчал Америк.

Обычно он просто кипел идеями и энтузиазмом. Он находил счастье в придумывании новых изобретений и воплощении их в жизнь. А завершив очередной проект, впадал в меланхолию, ничуть не более болезненную при неудаче, чем при успехе. Теперь она овладевала им по завершении каждого рабочего дня.

Наконец они добрались до дома. Она рассталась с ним возле входной двери и, наделив приветливой улыбкой, а возможно, потратив ее впустую, отправилась по делам фермы. Вечерами Америк занимался у себя в спальне планами и чертежами. Возможно, это занятие и теперь отвлечет его.

Она застала Аластора в сарае с новым плугом, внимательно обследовала усовершенствованное орудие и в конечном счете одобрила. Послав вольноотпущенника на скотный двор кормить кур, свиней и овец, которых уже пора было стричь, она направилась в масличную рощу.

До начала сбора плодов со старых деревьев оставалось еще более месяца, поэтому она осмотрела молодые посадки. Аластор с утра удобрил их, и деревца казались здоровыми. Пройдет еще три года, прежде чем они начнут давать урожай, а тогда и оливки, и масло можно будет продавать за хорошие деньги.

Плата Америка за жилье постепенно возрастала, всякий раз по его инициативе. Сперва эти деньги ограждали ее от нищеты, а потом оказались ступенькой к благосостоянию. Марция тратила их осторожно — кто знает, когда Америк отправится восвояси? — но постепенно укрепляла свое хозяйство. Лучшие инструменты, больше овец — больше шерсти и сыра, несколько других животных, чтобы можно было лишний раз позволить себе такую роскошь, как мясо, и конечно же, молодые маслины в дополнение к четырем старым деревьям. Они заняли часть зернового поля, однако те времена, когда семья полностью зависела от урожая злаков, уже уходили в прошлое.

Единственная неприятность произошла, когда Марция купила Евдокию.

Рабыня была большой подмогой в хозяйстве, однако ее появление смутило Америка едва ли не до протестов. И уже скоро он начал предлагать выкупить у нее и Евдокию, и Аластора, чтобы освободить обоих. Его представления о рабстве были в известной мере просто восхитительны и в то же время удивительно наивны.

Они пришли к компромиссу. Марция как хозяйка дома соглашалась отпустить обоих на свободу, Америк же обязался возмещать ей те деньги, которые она будет выплачивать им за работу. Свобода не сделала вольноотпущенников ни обездоленными, ни наглыми. Оба работали, как и прежде, усердно, и если Марция что-то понимала в мужчинах и женщинах, уже подумывали о свадьбе.

Она прошла в дом, собираясь занять детей домашними делами перед весперной[7], и застала их в атриуме за игрой, к ее некоторому удивлению, с Америком. Игру, конечно, придумал он: надо было выставлять камешки с буквами на расчерченной доске.

Марцилла указала на камешки, которыми играла вместе со старшим братом.

— Написано «volup», Авл. Твой ход.

— Некуда ходить. Нужно пересечение. И не рассказывай ему нашу… ой, мама.

Марция сурово посмотрела на них.

— Так вот как вы, дети, занимаетесь делом?

— Они сказали, что уже справились со своими заданиями, еще до того как мы вернулись домой, — проговорил Америк. — Иначе я не стал бы играть с ними.

— Мама, но мы все сделали, на самом деле все, — сказала Марцилла. — Я подмела атриум, а Авл принес дрова, воду и все остальное.

Марция осмотрела пол атриума, выдерживая паузу. Нельзя было давать согласие так вот сразу.

— Ну, хорошо, только к ужину обязательно закончите игру.

Ее решение вызвало радостные возгласы у детей и легкий кивок Америка.

На большинстве местных ферм девятилетний мальчик и семилетняя девочка работали бы весь день, быть может, пару часов уделяя занятиям с кем-нибудь из членов семьи. Америк считал, что им надо учиться в городе, и предложил оплачивать услуги учителя — причем не только для юного Авла, но и для Марциллы, чем приятно удивил Марцию.

Она сказала: нет. И он оставил тему. Не стал уговаривать ее и пользоваться своими деньгами, словно дубинкой. Через несколько дней она изменила свое решение и согласилась, как и хотела с самого начала. Просто ей надо было убедиться в том, что он не намерен отобрать у нее место главы семьи. Любой из местных мужчин в подобных обстоятельствах так бы и поступил, однако Америк сохранял за Марцией ее власть и достоинство.

Он никогда не пытался за ней ухаживать. И глядя на детей, занятых его обучающей игрой, она пожалела об этом, причем не впервой.

Она знала, что Америк был когда-то женат и что жена его умерла, вернее, погибла. Быть может, вновь покориться власти Венеры ему мешала незажившая рана. Она могла даже оказаться причиной его меланхолии, хотя Марция в этом сомневалась. Жить все равно надо — так решила она сама, потеряв своего Авла.

На кухне Марция помогла Евдокии, занявшись теми мелочами, которые хотела поручить Марцилле. Игра в атриуме закончилась к тому самому мгновению, когда часы — естественно, работы Америка — прозвонили срок. Она как раз выставила миску с овощами, когда у стола появился юный Авл.

— Ты победил, сын?

— Нет, мама. Америк такой хитрый.

К нему присоединилась Марцилла.

— Слишком хитрый. Но скоро мы одолеем его. Очень скоро.

Америк похлопал ее по плечу.

— Не сомневаюсь.

Он улыбнулся, но Марция видела его насквозь. И ничего не могла поделать с его тоской, разве что отвлечь ненадолго.

На весперну обыкновенно выставлялось то, что не доели в полуденную сену. Миски были полны овощей, на одном блюде лежали остатки холодной курицы. Все сидели за одним столом, не обращая внимания на различия в возрасте и положении.

Даже теперь, достигнув определенного благосостояния, Марция и не думала приобретать обеденные ложа. Они свели бы на нет нынешнюю близость: соседство с Евдокией, обменивавшейся ласковыми словами с Аластором, вид детей, совместно выуживавших лакомые кусочки из миски с овощами, и ощущение покоя и благородства, исходившее от сидевшего по правую руку от нее Америка.

За ужином Америк казался столь же счастливым, как и все остальные. Быть может, в то мгновение он и вправду чувствовал себя счастливым. Марция еще ни разу не проникала в глубину его печали, всегда откладывая это на завтра. И она переставила к нему блюдо с курятиной, чтобы хоть чем-то порадовать.

* * *

Когда рассветные лучи начали пробиваться сквозь ставни, Марция позавтракала у себя в спальне хлебом и сыром. Авл и Марцилла уже отправились в Нарнию, в школу, но она не заметила, чтобы Америк, как обычно, вышел вместе с ними. Наверное, он ушел еще раньше.

Она как раз приканчивала последний ломоть, когда услыхала глухое рыдание. Она прислушалась, звук повторился.

Марция вошла в атриум, движением руки отослав Аластора и Евдокию, уже приближавшихся к комнате Америка. Отодвинув в сторону дверную занавеску, она посмотрела на Америка, сидевшего на постели, прижав кулаки к глазам.

— Ничего мне не надо, Евдокия, — простонал он. — Оставь меня.

— Не оставлю.

Америк вздрогнул и съежился от стыда.

— Прости меня, моя Марция. Сегодня у меня плохое утро, вот и все.

— Не только сегодня. — Она вошла внутрь комнаты и, стараясь говорить негромко, словно бы это могло помешать слугам подслушивать, произнесла: — Ты страдаешь уже давно. Не только сегодня утром. И я должна знать причину.

Америк молчал, надеясь на спасение, которого Марция не намеревалась ему предоставлять.

— Я могла бы потребовать ответа как хозяйка этого дома, — произнесла она, протягивая руку, — но предпочитаю спросить как твой друг.

Америк шевельнулся.

— Да, пожалуй, время и вправду пришло. — Неуверенным движением поднявшись на ноги, он взял Марцию за руку. — Лучше всего это будет сделать возле реки. Ты пойдешь со мной?

— Конечно, мой друг. — Она посмотрела на его загроможденный рабочий стол. — Выходи, а я тебя догоню. Только отдам приказания Аластору и Евдокии.

— Хорошо. — Америк вышел из комнаты, и Марция торопливо схватила недоеденный кусок хлеба, оставленный на столе. И как только Америк оказался за дверью, поспешила в кухню, куда уже ретировались слуги.

— А ты, — рявкнула она, ткнув пальцем в Аластора, — почему бездельничаешь, когда поле не пахано? Евдокия, помоги ему чем угодно. Камни выбирай, прополи огород, делай что угодно, но только чтобы в доме вас не было!

Опасаясь вспышки знакомого им гнева, работники исчезли едва ли не мгновенно.

Избавившись от них, Марция открыла кладовку, достала два небольших хлебца из грубой муки и направилась к расположенному рядом с очагом ларарию[8], статуэтке, помещенной в особый поставец. Осторожно, стараясь не потревожить пламя своим приношением, она положила хлебец в очаг. Знакомый дымок и запах коснулись ее ноздрей.

По утрам Марция часто приносила жертвы семейным ларам, духам-хранителям дома, однако в тот день у нее была к ним особая просьба. Она положила в огонь второй хлебец, разломила пополам недоеденный Америком ломоть и предала огню его половину. После чего преклонила колена перед поставцом с фигуркой.

— Покажи мне, как можно помочь ему… он обогатил наш дом, позволил оказывать тебе большие почести… стал членом нашей семьи, как если был рожден в ней… даруй ему свою защиту… пошли мне мудрость, чтобы помочь ему…

Прошения сменяли друг друга, пока наконец она не поднялась и не поспешила за Америком.

За Виз Фламиниа, спускаясь к Нару, тропинка шла под уклон, местами крутой. Вскоре она заметила Америка, огибавшего чередующуюся с каштанами дубраву, составлявшую южную границу владений Марка Титурия Сабина. Поравнялись они как раз в начале крутого спуска.

Он с любопытством посмотрел на ее руку, в которой, как она только сейчас заметила, все еще была зажата половина не съеденного им ломтя.

— Подумала, что ты голодный, — проговорила она, протягивая хлеб. Он взял ломоть, но есть не стал и убрал за пазуху.

— Ты ведь позвала меня, чтобы говорить, а не есть.

Спуск под ногами становился все круче.

— Обопрись на мою руку, — сказала Марция.

Но Америк продолжал спускаться без ее помощи, хотя лицо его то и дело кривилось от попыток скрыть боль, и первым приступил к разговору:

— Ты не раз говорила, что я чрезвычайно изобретателен по части разного рода устройств.

— Не надо этой ложной скромности. Ты великий изобретатель и удивительный мастер. Об этом знает даже сам Август.

— Что ж, я действительно мастер. Возможно, ты считаешь, что я способен соорудить любое устройство, какое только можно придумать.

— Ну, наверное, не любое, — улыбнулась Марция, — но я бы этому не удивилась.

— Ты великолепно выбираешь слова, моя дорогая Марция. Дело в том, что у себя дома — в окрестностях Рима — я участвовал в создании устройства, которое многие люди считали полностью невозможным.

Он умолк, старательно глядя под ноги, и Марции пришлось напомнить ему о себе.

— Ну, выкладывай.

Америк поднял голову.

— Машину для путешествий во времени, из века в век.

Марция замерла. Власть над временем была достойна бога, хотя у богов вряд ли болят ноги…

Америк посмотрел на свои ладони, хлопнул друг о друга, а затем покачал головой, как бы разочаровавшись в их надежности.

— Конечно, я не был настоящим изобретателем этого устройства, — пояснил он, вновь начиная спуск. — Теорию придумали другие люди. Я только делал то, что они рисовали.

— Но все же… так откуда ты? То есть из какого «когда»?

По губам его пробежала улыбка.

— «Откуда» — это, как я уже сказал, было неподалеку от Рима. Но родился я в далекой стране, на землю которой никогда не ступала нога римлянина.

— Называвшейся Америкой, так?

— Именно. Но я встретил женщину, которая стала моей женой, и последовал за ней в Италию, — голос его дрогнул. — Без нее я никогда бы не связался с машиной времени.

— А как насчет «когда»?

— Если можешь поверить: чуть больше двух тысяч лет от твоего «сегодня».

Число ошеломило ее, однако сомневаться не было оснований.

— Наш век был полон многих удивительных вещей, а здесь, у вас, я только воспроизвел несколько самых старых и простых. Но из всех наших изобретений машина времени была величайшим.

— Действительно, твой век — век чудес. Но не совершенства, так ведь? Если он не смог сохранить жизнь Софии?

Америк бросил на нее короткий взгляд.

— Ты права. Это не век совершенства. Давай-ка выйдем к вон той скале, — проговорил он, указав на плоский широкий камень, на который они могли бы усесться вдвоем.

— Прости, если я сделаю тебе больно, Америк, но ты говорил, что ее убили бандиты. Ты это выдумал, чтобы скрыть от меня невероятную правду?

— Это было достаточно близко к истине. Софию убили. — Он сглотнул. — А через неделю после смерти Софии я снова увидел ее.

Они как раз спустились к скале, откуда открывался прекрасный вид на текущий внизу Нар. Пока Америк осторожно опускался на камень, Марция обняла его за плечи и на секунду задержала руку.

— Спасибо, — проговорил он растерянно. — Конечно, я понимал, что это галлюцинация. И пошел к врачам. Они исследовали мою кровь и сказали, что у меня начинается деменция с тельцами Леви[9].

Марция поежилась. Она знать не знала, кто такой Леви, но слово «деменция» — безумие, понимала прекрасно.

— При всех чудесах нашего времени моя болезнь оставалась неизлечимой. Мне предстояло деградировать умственно и физически, через год-другой я стал бы беспомощным старцем. Я хотел умереть немедленно и разом предотвратить грядущие мучения, — он понурился. — Но не смог. Просто не сумел убить себя.

Такое откровенное признание ошеломило Марцию. Она отвернулась, чтобы скрыть разочарование.

— Ты считаешь меня трусом. Все дело в моем христианском воспитании. Его корни оказались куда более глубокими, чем я предполагал.

Марция повернулась к нему.

— Христианского?

— Это будет потом. В будущем. Религия, осуждающая самоубийство. Вера в Бога обязует нас вынести все, что выпадает на нашу долю.

— Что-то вроде стоиков, так?

— Ну, разве что самую малость… Как бы то ни было, я не смог преодолеть свою натуру. И оказался в ловушке.

Марция вспомнила о своем Авле. Храбрость он доказал еще в юности, сражаясь за Юлия Цезаря. Служба принесла ему землю, а вместе с землей жену и детей. Но это не удержало его дома, когда Октавиан схлестнулся с Антонием. Уклониться от службы значило проявить трусость, перечеркивающую прежние заслуги. Он ушел и погиб.

Странно было понимать, что отважный Авл и трусливый Америк были в этом отношении одинаковы. Каждый из мужчин обладал собственной натурой и не мог уйти от нее. Поэтому она не могла искренне презирать Америка за трусость, христианские убеждения или что-нибудь другое.

— Мне нужен был путь, — продолжил Америк, — любой путь. И словно в озарении передо мной предстал вот этот, приведший меня сюда, в это время и место. Я знал ваш язык и историю и жил в Италии — в пространственном перемещении не было нужды. Потребовалось всего несколько дней, чтобы приготовиться, собрать товары, которые обеспечили бы меня пропитанием и работой, набросать планы будущих изобретений…

— Но зачем? Неужели ты надеялся отыскать здесь лекарство? — спросила она, немедленно угадав, что это не так. — Чего ты хотел добиться?

Улыбка его оказалась столь же горькой, как недавние слезы.

— Я хотел обрести мирный и милостивый конец — помешать себе самому появиться на свет.

Это было уже сущей чепухой. Скажи такие слова любой другой человек, она увидела бы в них верный признак безумия. Но это говорил Америк, и она всего лишь усомнилась, вместо того чтобы откровенно не поверить.

Заметив недоверие, он отнесся к нему спокойно — а чего еще он мог ожидать?

— Попробую объяснить. Посмотри на Нар.

Тень холма еще отчасти перекрывала реку, устремлявшую свои оливково-серые воды в облачную даль. Река уходила на юг, а пониже того места, где они сидели, поворачивала на запад, к небольшой пристани, едва различимой за лесом. Низко над водой носились птицы — ниже ног Марции и Америка.

Он протянул руку.

— Предположим, сегодняшний день находится здесь, под нами. Мой век будет вон там, у причала. Время естественным образом течет от прошлого, — Америк махнул рукой в сторону Нарнии, — к настоящему, а потом к будущему.

— И вы сумели найти путь вверх по течению?

— Скорее, сумели прыгнуть, но не в этом дело. Оказавшись здесь, я начал прорезать для реки новое русло. Ведь в твоем времени не было всех тех изобретений, которые я сюда принес, а значит, с моим появлением течение времени, течение реки, изменилось. А раз время потекло по новому руслу, старое должно высохнуть, И будущее, из которого я пришел, исчезнет. Будет так, как если бы я не существовал.

Марция попыталась представить себе, как в соответствии с его словами Нар прорезает холмы на противоположном берегу и исчезает вдали.

— Неужели время и в самом деле действует подобным образом?

Америк вздохнул.

— На самом деле никто не знает этого. Сциенти[10]… - он скривился. — В латыни нет нужного слова, даже самого понятия. Назовем их натурфилософами. Словом, они спроектировали машину времени и заставили ее работать, не имея четкого понимания, как она действует, какие физические законы использует. Отчасти поэтому никто до меня не входил в нее: все опасались тех воздействий, которые она может оказать на наше настоящее.

— Но ты-то знал? Или хотя бы думал, что знаешь?

— Большинство из нас полагало, что знает. Сколько же у нас было приятных застольных бесед о том, какая из концепций путешествий во времени является верной. Я тоже высказывал некоторые соображения на этот счет, но меня никто не хотел слушать. Я не был одним из них… я ничего не понимал, — внезапный порыв раздражения заставил его ударить кулаком по бедру. — Хотя их собственные теории входили в жуткое противоречие со здравым смыслом!

— Даже большее, чем твое желание сделаться никогда не существовавшим?

Америк вздрогнул при столь откровенном вопросе, однако ответил без укоризны.

— Суди сама, моя Марция. Наиболее авторитетная теория утверждала, что своими действиями я не направлю реку по новому руслу, но разделю ее на два соседствующих рукава. Казалось бы, разумно… но та же теория утверждает, что такое разделение происходит всякий раз, когда в мире совершается какой-то выбор. Когда мы решаем сесть здесь или пройти подальше вдоль берега; когда ты предпочла зайти в мою комнату, вместо того чтобы позволить мне плакать в одиночестве. — Он указал вниз, на кружившую над водой черную птицу. — Когда эта галка летит прямо, а не поворачивает налево или направо. Вплоть до самого крошечного мгновения, когда нечто может произойти так или иначе, все разделяется надвое. И каждый раз река разделяется, ветвится снова и снова на миллионы и миллионы рукавов. Поток постоянно делится и делится, пока в каждом рукаве не остается хотя бы капля, да и та начинает делиться, когда ты глядишь на нее. Либо все бесконечно делится, либо ниоткуда изливается беспредельный поток, наполняющий каждое русло… Абсурд, с какой стороны ни посмотри.

Опустошенный вспышкой, он поник.

— Марция, я не гений, я человек дела. У меня нет собственных великих идей, я просто воплощаю в жизнь то, что придумали гении. Так, как делал и здесь. Я не обладаю настолько возвышенным умом, чтобы поверить в подобную чушь.

Марция прикрыла ладонью рот, кашлянула, стараясь скрыть усмешку.

— Трудно поверить… однако я столь же практична, как ты. И конечно, тоже не гений. Однако вот что интересно…

— Да?

— Когда инженеры меняют русло реки, это происходит против ее естественного течения. Она-то хочет течь по прежнему месту. Не может ли и время действовать подобным образом? Не будет ли оно искать свое былое русло, следуя тому, что находится под ним, под его собственными холмами и долинами? Не может ли оно вернуться к своему прежнему течению перед пристанью — и ты останешься в живых?

Америк внимательно смотрел на нее. Марция отвернулась.

— Прости, если я сморозила глупость.

— Нет, Марция, нет. — Он взял в свои руки обе ее ладони. — Ты интуитивно изложила основы теории возвращения в исходное состояние — всего через пять минут после знакомства с представлением о течении времени. Что ж, возможно, теперь ты заново сформулируешь парадокс Полчински[11].

— Я… что-что?

— Ох, не обращай внимания. Пустая болтовня. Просто все мои изобретения должны были предотвратить такое возвращение. Мир настолько далеко отклонился от первоначального хода истории, что все внесенные мной изменения не окажутся утраченными или забытыми. Однако этого не произошло. Быть может, мои изобретения канули в веках… или же произвели вторую ветвь времени, которая не стерла меня из первой. Не знаю почему, но я ошибся. — Голос его осекся. — И остался в западне.

— Ты хочешь сказать, что не можешь вернуться домой? — спросила Марция. — Твоя машина сломалась? И ты не можешь починить ее?

— Она не отправилась в прошлое вместе со мной. И она не несет тебя, как телега, а вышвыривает, словно катапульта. Там, дома, могли найти меня и вернуть обратно, но это уже должно было произойти. Я никогда не вернусь. И останусь здесь до самой смерти… и всего, что ждет меня перед ней.

Он дрожал, едва сдерживая себя. Марция ждала, не смея промолвить неосторожное слово. Наконец Америк прошептал:

— Сегодня утром я снова увидел ее, Марция. Софию.

Марция серьезно кивнула.

— Жаль, что твои галлюцинации возвращаются.

— О нет, не в этом дело, я на них уже насмотрелся за последние два года. Я научился их не замечать. Но я не мог вспомнить… — он обратил к Марции полные слез глаза. — Не мог вспомнить имя моей жены, пока ты не произнесла его!

Теперь, когда все — испуг, ужас и беспомощность — вырвалось на свободу, Марция обняла его, уложила головой себе на колени и принялась гладить по голове, как Марциллу после страшного сна. И начала думать.

— Теперь все пойдет быстро, — выдохнул он сквозь слезы. — Я уже давно ощущаю одеревенение мышц, замедляющее мои движения, теперь начинается тремор. Скоро мой рассудок помрачится — а может быть, я уже брежу? Откуда мне знать…

— Нет, это не так. Поверь мне.

У нее промелькнула мысль, что весь этот рассказ о путешествии во времени является огромной галлюцинацией, и Марции пришлось отогнать ее.

— Я знаю, что меня ждет. Такой исход неизбежен, как бы я ни пытался его предотвратить. — Короткий и гадкий смешок сорвался с его губ. — Хоть и далеко я зашел, но это мне ничем не помогло.

Он вновь разразился слезами. Несмотря на тихое разочарование, вызванное столь явной слабостью, Марция дала ему выплакаться. Ей было нужно время, чтобы привести в порядок собственные чувства и мысли. И только ощутив полную уверенность в себе, она проговорила:

— Квинт Юлий Америк, ты хочешь попросить меня помочь тебе умереть?

Он резким движением сел, но легким прикосновением руки она не позволила ему открыть рот.

— Вижу, что нет, и честно говоря, меня это радует. У нас остается только одно здравое решение, Америк. Нам надо пожениться.

Она вновь ошеломила его, так что лишь с третьей попытки он сумел выдавить:

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что тебе в твоей преждевременной старости потребуется человек, который будет внимательно и заботливо ходить за тобой. Кого ты еще найдешь, кроме меня? Но я слишком практичная женщина и хочу иметь собственный интерес.

Америк явно готов был удрать; быть может, только занемевшие ноги удержали его на месте.

— Тебе незачем страдать из-за меня, Марция. Когда придет время, я просто уйду — как пришел. Я не хочу чем-либо отяготить тебя.

— Вот что, Америк, — проговорила Марция, — при всем твоем уме ты так до сих пор и не понял нас, римлян. Ты прожил в моем доме более двух лет. И теперь нас связывает с тобой долг госпиция, гостеприимства; мы обязаны друг перед другом, и связь эту разорвать нелегко. А тем более когда я этого не хочу.

Она подождала, пока он переварит ее слова.

— Я буду заботиться о тебе, несмотря ни на что, но обращаюсь к этой соединяющей нас связи и к твоей порядочности, в которой не сомневаюсь. С меня достаточно того, что ты ни разу не попытался навязать себя в качестве мужа.

Он взял ее за руки.

— Конечно же. Ведь я не имел права на это. — Америк смотрел на свои собственные руки, удивляясь их поступку, но не выпускал ее ладоней. — Разве ты ожидала от меня другого?

Марция была недалека от цели. Он не сказал «нет», но его еще следовало заставить сказать «да». И она заявила прямо, зная, что Америк уважает прямоту.

— Все просто. Ты пишешь завещание, в котором оставляешь нам все: деньги, изобретения, мастерскую. Чтобы нам никогда не пришлось бояться бедности. Такова моя цена.

Америк задумался.

— Мне немного известны законы Рима. В качестве моей жены ты можешь унаследовать лишь треть моего состояния.

— Правильно. Треть достанется мне, треть Авлу, треть Марцилле. Все просто.

Он кивнул.

— Да. Но что останется тогда Аластору и Евдокии? И моим работникам?

— Вот оно что… — Она остановила себя на грани ненужной вспышки. — В прошлом ты был с ними щедр и, несомненно, еще не раз проявишь щедрость в будущем. Но на этом своем условии я вынуждена настаивать. — Теперь уже она сжимала его ладони. — Я прожила трудную жизнь, иногда мне бывало очень тяжело. И я поняла, что должна стать практичной — даже сейчас, когда так легко сдаться.

Во взгляде ее читалась откровенная просьба. На сей раз удивление осенило Америка, словно неторопливый рассвет.

— Марция моя, а я… я и не догадывался. Даже представить себе не мог.

— Ну уж, должен был хотя бы заподозрить. В Нарнии перешептываются уже два года, и я никогда не пыталась опровергать слухи.

— Ах, это. Слышал и пренебрегал ими. Завистливые женщины, несколько разочарованных мужчин.

Марция улыбнулась.

— За последние пять лет я отказала не одному мужчине. Но сегодня отказа не будет.

Америк было расплылся в улыбке, которая тут же увяла.

— Ты просто не представляешь, какого мужа получишь на свою голову.

— Ты останешься таким, каким был всегда. Добрым ко мне, ласковым к детям, великолепным… ох, подожди, ты про постель, так?

Он фыркнул и побагровел. Марция удивилась столь девичьей реакции с его стороны, однако вспомнила его торговые дни.

— Эти голубые пилюли. Тебе они снова нужны, так?

— Я… Скажу честно, Марция, при жизни Софии эти пилюли были нужны мне, но теперь… — непрошеная улыбка вновь поползла по его губам. — Должно быть, повлияла перемена питания, но все изменилось к лучшему.

Марция не стала прятать улыбку, подобием фонаря над дверью приглашавшую его войти. Он заглянул ей в глаза с теплотой зарождающегося желания… и вдруг потупился, обратив взор в себя.

— Мой Америк, что мешает тебе? — Марция едва не произнесла имя Софии, но вовремя осознала, что не сумеет победить эту женщину в открытом бою. И потому предприняла обходной маневр. — Неужели тебе нельзя жениться второй раз? — Она стиснула его ладонь обеими руками. — Неужели твой суровый христианский бог требует, чтобы вдовец навсегда оставался в одиночестве?

Америк уставился куда-то вдаль. В молчании прошла минута, потом другая. И Марция почти не заметила того мгновения, когда его рука крепче стиснула ее пальцы.

— Нет. Не требует.

* * *

Свадьбу справили через месяц в первый благоприятный день. Через две нундины[12] Марция одолжила свою тунику ректа и огненного цвета вуаль[13] Евдокии для совершения того же обряда. И как раз вовремя: Евдокию начало тошнить по утрам еще до того, как засохли последние венки.

Дневная рутина не слишком переменилась. Америк по утрам часто уходил в Нарнию, где занимался мелкими усовершенствованиями своих творений. Марция старалась днем почаще бывать в городе, чтобы вернуться домой вместе с ним. Теперь она знала, чего ждет, ибо замечала признаки подступавшей болезни: дрожание рук, пустое выражение на лице, резкий ответ.

Не было только отчаяния.

Возможно, мимолетные радости новобрачных позволяли ему забыть свою боль. Или, быть может, ему было нужно, чтобы рядом с ним оказался некто, способный поддержать и укрепить его. Как бы то ни было, снова стать мужем ему было полезно.

Это уравновешивало весы, так как и Марция была довольна, снова оказавшись женой. А иногда и весьма довольна.

Все это лишь сделало более тяжким тот январский день, когда он исчез.

Никто не видел и не слышал, как Америк оставил дом, в мастерской его тоже не было. В полдень Марция послала своих работников и даже кое-кого из соседей обыскивать город и окрестности. А сама под укусами холодного ветра в одиночку спустилась по склону долины к Нару.

Могло ли внезапное умственное расстройство отправить его в скитания? Разум Америка иногда ослабевал, однако не покидал его. Она не верила в подобный исход.

Но, может быть, он наконец набрался храбрости, чтобы покончить с собой? Теперь, пока радость жизни перевешивала недуг? Она не могла поверить и в это.

Остановившись возле большого плоского камня, Марция осмотрела берег Нара от города и до верфи. Вдалеке шел одинокий мужчина, но пышная шапка черных волос не могла принадлежать Америку. Она выкрикнула его имя, но ей ответило только эхо.

Вверх по течению реки над водой летели две галки, и вдруг одна повернула направо, а другая налево. Марция вновь припомнила тот день. Могло ли такое случиться? Неужели река все-таки разделилась?

Невозможно. Он сам признал свою ошибку. К тому же какое изменение могло произойти с миром за последние четыре месяца?

Марция подумала о Евдокии, беременность которой уже была заметна. Рука ее скользнула под плащ, к собственному животу. И она удивилась.

Удивляться ей придется до конца дней.

---

© Shane Tourtellotte. "The Man From Downstream". 2010.

Журнал "Если", № 4, 2012

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Первая публикация в журнале "Analog Science Fiction and Fact", December 2010[14].

Примечания

1

Госпожа (лат.).

2

Особая форма женской туники с короткими рукавами, широкая и со множеством складок, доходившая до щиколоток, внизу которой пришивалась пурпурная лента или оборка. Такую одежду носили матроны из высшего общества и не смели надевать ни отпущенницы, ни женщины легкого поведения, ни рабыни. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Здравствуй (лат.).

4

Фламиниева дорога соединяла древний Рим и Аримин (впоследствии Римини), расположенный севернее столицы, на побережье Адриатического моря. Дорога построена в 220 г. до н. э. цензором Каем Фламинием.

5

Путник (лат.).

6

Нарни (итал. Narni от лат. Narnia) — древний город и коммуна в провинции Терни итальянского региона Умбрия. Расположен на возвышенности над узкой долиной реки Нар.

7

Ужином (лат.). Завтрак — янтакулюм, обед — сена.

8

Ларарий — культовое помещение в доме, место поклонения домашним богам — ларам, пенатам и прочим.

9

Прогрессирующее заболевание головного мозга, проявляющееся деменцией, паркинсонизмом, психотическими и вегетативными нарушениями, в основе которого лежит распространенный дегенеративный процесс с образованием в нейронах базальных ганглиев и коры больших полушарий особых внутриклеточных включений — «тельца Леви».

10

Сведущий, умелый, опытный (лат.).

11

Физик, занимающийся вопросами космологии и теории струн, родился в 1954 году. Полчински сформулировал парадоксальную ситуацию, касающуюся перемещения бильярдного шара по пространственной червоточине, отсылающей его назад в прошлое.

12

День плебейской недели, в который селяне съезжались в город на базар.

13

Накануне свадьбы невесте повязывали голову красным платком и надевали на нее длинную прямую белую тунику с шерстяным поясом (лат. tunica recta), предназначавшуюся и для дня свадьбы.

14

Обложка журнала "Analog Science Fiction and Fact", December 2010

Content

Тортлотт Шейн Человек с низовьев реки

Шейн ТОРТЛОТТ ЧЕЛОВЕК С НИЗОВЬЕВ РЕКИ

Примечания