Матвеева Анна

В день, когда родился Абеляр

Анна Матвеева

В день, когда родился Абеляр

Рассказ о девушке Изе, которая была влюблена, но зачем-то отправилась путешествовать одна

Курить хотелось так, что чесались легкие.

Иза покинула самолет одной из последних — в хвосте нетерпеливой  человеческой змеи. Уставшие стюардессы с трудом удерживали на лицах прощальные улыбки.

Телефон она включила еще в салоне, несмотря на грозные предупреждения на трех языках. И поймала первую эсэмэску, от которой сразу потеплело в животе. И улыбка появилась — не то, что у стюардесс, настоящая!

«С приземлением, родная!» И поцелуй-смайлик.

День, когда родился Рембрандт и погиб Джанни Версаче, заканчивался. Иза глянула на табло в аэропорту, переставила время на своих ручных часиках. Его подарок. Ремешок уже начал перетираться, надо будет поменять.

Все шло быстро: паспортный контроль, багаж, таможня. Усатый грек-пограничник пробурчал какое-то приветствие. Иза не слушала его — набирала ответные эсэмэски с двух телефонов. Она думала только о нем — как всегда.

Воздух в городе был теплый и свежий, как его дыхание. Он был повсюду с Изой, где бы она ни была, куда бы ни ездила. Вообще, Иза старалась реже покидать город, но если отвертеться от поездки не удавалось, брала с собой нетбук и телефоны, чтобы быть на связи. Он не переживет, если она не ответит. И сама она, конечно, очень хотела получать от него письма — такие нежные, умные, хоть прямо сейчас начинай показывать чужим внукам (своих ничто не предвещало).Ее друзья — Сеня Андер и Томочка — долго не верили, что такое бывает. Как в кино! Друзьям везло меньше: Томочка встречалась с женатым, а Сеня недавно расстался с подругой — они прожили вместе четыре года. Андер был перециклен на хип-хопе, открыл данс-школу в этом году и теперь изображал, что не нужны ему никакие чувства, кроме тех, которые он и его ученики выражают в танце. Томочка работала вместе с Изой на одном портале: собирала городские новости, которые давала потом в обработку журналистам. А Иза каждый день составляла для портала новую табличку, кто родился и умер именно сегодня, много или не очень лет назад. И что вообще в этот день произошло для человечества знаменательного. У нее собрался приличный запас имен и дат, но Иза старалась не повторяться из года в год. Находила новые даты, людей, о которых еще не вспоминали, и поэтому табличка у нее была — загляденье.

Иза встретила свою любовь в день, когда родился Абеляр.

Еще утром она была обычной девушкой с тремя неудачными романами в архиве и рассуждала с Томочкой в курилке о любви.

Частично воцерковленная Томочка хлопала наклеенными ресницами, пока Иза объясняла ей, что только несчастная любовь может считаться настоящей.

— Мы ведь не знаем, как бы сложилась жизнь у несчастных влюбленных, если бы им вдруг дали испытание счастьем. Тристан с Изольдой. Лейла и Меджнун. Абеляр и Элоиза… Думаешь, они любили бы друг друга всю жизнь и не развелись бы уже через год? Тристан изменял бы Изольде. Меджнун поколачивал бы Лейлу. Абеляр просто замолчал бы однажды и перестал бы разговаривать с Элоизой. Не знаю я ничего про долгие и счастливые истории любви.

— Мой дедушка, — вякнула Томочка, — когда бабушка сильно заболела, ухаживал за ней сам и никого не подпускал, даже нас, не то что медсестру. Это тоже любовь!

Иза пожала плечами. Любовь и таблетки? Любовь и судно?

И уже вечером встретила его. В случайной компании случайных людей — неслучайный, единственный в мире мужчина.

Первое, что он сказал ей:

— У нас с вами глаза одного цвета.

Иза пригляделась — ну да, похожи. Темные, зеленые, есть такой камень — лиственит.

Про лиственит он знал. Он вообще знал все, что нужно — и сверх того. Иза первое время боялась отворачиваться или закрывать глаза: вдруг исчезнет, и с ним — все нужное и важное. И сверх того.

Томочка много раз просила Изу познакомить их, чтобы просто увидеть своими глазами этакое чудо и уверовать таким образом в любовь (не верила в нее Томочка, хотя батюшка в церкви много говорил о любви — а сам, по слухам, жил со своей попадьей плохо, без души. Попадья даже жаловалась на него в кулуарах. По слухам). Иза стояла насмерть: пока не может, потом обязательно познакомит. Зато она показывала Томочке все его письма и SMS — такие на Томочкиной памяти никто никому в жизни не писал, только в романах. Он восхищался Изой, и так разнообразно писал о том, как ее любит — с ума сойти можно! Томочка плакала от умиления, реснички мило склеивались, как ласточкин хвост.

— Моя ласточка, — писал Изе любимый. А потом еще на французском — ma hirondelle. О-бал-деть, думала Томочка. И тут же сама себя поправляла: аллилуйя!

Сеня Андер тоже интересовался знакомством: они с Изой с юности дружили и всех своих зазноб первым делом тащили на «сверку». Андер вот, например, честно представил Изе свою Юлю, и потом именно Иза вытирала ему сопли со слезами, когда Юля предала и хип-хоп, и самого Андера, уехала в Москву. На память она оставила Сене щенка-боксера по кличке Бакст. С претензией была девушка. И с длинными ногами.

— Ноги у нее хоть и длинные, зато толстые, особенно в коленках, — утешала друга Иза. Андер плакал, и Бакст кривил морду, как будто тоже пытался рыдать по-человечески. Теперь оба перестрадали, и Андер даже добавил Юлю в друзья на «Фейсбуке», правда, она там мало что интересного про себя пишет, да еще и с орфографическими ошибками. Вот и все претензии!

В отель, где Изе придется чалиться четырнадцать дней, везли на автобусе. Дорога была горный серпантин, и водителю звонили каждые пятнадцать минут — на самых крутых поворотах. Он охотно и очень подробно отвечал. По-гречески Иза знала несколько слов, но поняла, что на проводе у водителя — любимая женщина.

— Элла! — говорил водитель. Это значит «алло». Иза вздрагивала немножко от этих «элла»: ее звала так мама, давным-давно.

— Мне за год столько не звОнят, сколько ему за час! — злобно прошептала русская тетка на соседнем сиденье. Иза снисходительно улыбнулась. Она-то знала все про звонки от любимых. Схватишь трубку даже в кресле у стоматолога, не то что на виражах.

Перекошенная луна за окном автобуса походила на деревенскую девку, только что крякнувшую самогона. Публику в салоне растрясло, бледный мальчик лет двенадцати сидел, уткнувшись лицом в пластиковый пакет с надписью «I love you».

Изу хотели было спровадить в номер, но она распаковала нетбук прямо в холле и вышла в сеть. Сигарета дрожала в пальцах — пепел рос, как в старом клипе Питера Гэбриэла, на которого смахивал ее любимый. В ящике лежала аппетитная стопка непрочитанных писем — все с одного и того же, главного в жизни адреса. Иза благодарно вздохнула и открыла первое.

«Здравствуй, любимая!..»

День закончился, и тут же родился новый — вместе с Миклухо-Маклаем. В этот же день, в разные годы, убили всех Романовых в Екатеринбурге и казнили в далеком Париже Шарлотту Корде.

Луна пополнела, расправилась — девка уже не выглядела пьяной, в ней даже проявилась некая грустная задумчивость. Иза с трудом втягивалась в курортную жизнь — зря она послушалась директора,  который прямо-таки выгнал ее в отпуск.

— Не могу больше смотреть на твою усталую физиономию. Считай, что делаю подарок.

Директор был у них такой, что не забалуешь. Иза покорно собрала вещи, написала любимому, что уезжает. В ответ получила рыдающий смайлик.

Повидаться перед отъездом они не смогли: его одолела мигрень.  Раньше барышни болели мигренями, а теперь — мужчины, даже влюбленные.

«Глажу тебя по голове, — написала ему Иза из аэропорта. — Пусть не болит».

Томочка попросила привезти ей рАкушку. Она была филолог по образованию и специально коверкала слова, чтобы люди не подумали, что она гордится знаниями. Гордынька — нехороший грех. Сеня Андер проводил в день отъезда баттл по хип-хопу, но все-таки отвез Изу в аэропорт ранним утром. Они покурили на прощанье, и Андер побежал к машине, чтобы не платить лишнего за парковку.

И вот теперь у них там, в городе, шла неизвестная Изе жизнь, а Иза лежала на шезлонге с облепленными песком ногами и слушала, как тихо стонет Эгейское море. Где-то на дне его сгнили кости несчастного торопливого царя, не дождавшегося сына. Иза вспомнила концерт джазового пианиста, на который ее водила Томочка. Старый, красивый музыкант изобретательно терзал рояль и вдруг одними губами — но Иза услышала — спросил барабанщика: «Куда ты торопишься?!»

Барабанщик и правда гнал куда-то. Как Иза в самом начале любви.

Любимый учил ее не спешить — ждать радости, удовольствий, подарков. Писем, в конце концов. Сейчас она тоже пыталась терпеливо ждать, пока отдых окончится, а он был просто бесконечный. В одиночку слушать море было как-то бессмысленно. Но директор сказал — отдыхай, и она отдыхала.

Обедала в таверне, под пальмой. Ела мелких рыбок, которых местные жуют вместе с головами — Иза так не могла. Головы и хвосты оставались в тарелке — кошкина радость. Хорошо, что он сегодня написал — и вечером напишет, Иза каждые два часа ходила в интернет, как на рыбалку, и ловила свежие, еще горячие от его пальцев письма. Послания от Томочки и Андера она проглядывала наспех: там ничего интересного, сплошные танцы да молитвы — а его строчки обсасывала до последней запятой. Даже его ошибки — неуклюжие, хотя он утверждал, что специально для переписки купил себе словарь, — нравились Изе, она умилялась каждой. «Иметь ввиду». «Я думал по-другому».

Сегодня родились Теккерей и Нельсон Мандела, а умерли Джейн Остин и художник-убийца Караваджо. Иза вспомнила, как Андер однажды усомнился в ее датах: откуда она узнала, например, что Платон родился 21 мая? Что это за отсебячество? Если не отсебятство?

Иза объясняла, что в некоторых датах есть сомнения — и тогда она в скобочках указывает «приблизит.». Но вообще источники у нее надежные — книжные. И почему бы Платону не родиться 21 мая, вместе с академиком Сахаровым? Отличная компания!

— Вы отдыхать приехали или работать? — Рядом с Изой, нахмуренно перечитывавшей черновики писем к любимому, присел здоровенный грек. Шезлонг застонал под ним не хуже моря. На шее у грека висела золотая веревка, похожая на те, что носили братки в гремучих девяностых. О, незабвенные красные шеи и двубортные пиджаки!

По-русски говорил прилично.

— Я и работаю,  и отдыхаю. Все успеваю, — вежливо, но холодно ответила Иза. Заводить знакомство с местными ей было совсем ни к чему. И мужчина ее интересовал единственный.

Он, как почувствовал, прислал сообщение — Иза так заторопилась взять телефон, что выронила его. Грек поднял, подал.

— Приходите вечером к бассейну!

Пока Иза сочиняла отказ, пришла официантка со стаканом фраппе на подносе. А Иза уже и забыла про этот фраппе.

— Не верьте ему ни о чем! — сказала вдруг официантка, неприязненно зыркнув глазами на грека. Она была из Белоруссии, такая славная девушка Света.

Грек тут же испарился, как и не было его. Искал, видно, себе на пропитание и наследил уже. Веревки золотые надо оплачивать, и мышцы бесплатно не покачаешь.

— Света, вы давно в Греции? — спросила Иза.

— Пять лет. Привыкла уже.  А вы почему все время с компьютером? Плавайте, загорайте!

— Вы замужем? — переключила ее Иза. Что всем дался этот компьютер, непонятно.

— Я рассталася с другом месяц назад, — грустно сказала официантка. — Он не умеет подойти к женщине.

Отель находился в бухте, в нескольких километрах от Уранополя — «небесного города», как было сказано в путеводителе. Путеводитель тоже дал Изе директор. Из отеля в небесный город ходил автобус, но Иза решила пройтись пешком, хотя жара стояла жирная и плотная, как печеночный паштет.

А ведь было еще раннее утро — в небе висела вымотанная бессонной ночью луна, похожая на старуху.

Иза шла по обочине, отшатываясь от автомобилей — впрочем, их было мало. Зато было много придорожных маленьких иконостасов — внутри каждого иконы, свечи, спички. Иза вспомнила Томочку, попыталась зажечь свечу, но ветер от проезжавшей машины задул ее, и пепел полетел в грустный лик на иконе.

— Ну прости меня, прости! — закричала Иза. В ответ ей включились цикады — завели душный, оглушительный хор.

Сегодня родились писатель Дюма и художник Муха, а умерли Саша Гитри и Мэтью Уэбб.

Иза переходила дорогу — шла то по левой стороне, то по правой. Курила. Проверяла телефоны.

Он почему-то молчал.

Слева, под скалой, был выстроен просторный курятник — за решеткой ходили пышные, красивые, будто специально причесанные курицы. Справа жаловалось море.

Башню Иза увидела задолго до знака «Уранополь» — она выдавалась в море вместе с берегом. Решила идти к башне по единственной главной улице. В городе пахло ладаном и медом. По улицам ходили полуголые туристки и монахи при полном облачении. Ходили они, к счастью, не вместе и не косились друг на друга подозрительно. Казалось, что два этих сословия передвигаются в разных пространственных потоках.

Иза села за столиком в ближайшем кафе, с силой впечатала пальцы в телефон. Ничего. Ни одного письма. Ни завалящей SMS.

Вежливый мальчик-официант протянул меню. Иза наугад ткнула в какой-то салат. И фраппе, конечно. Они все здесь пьют фраппе. Два священника за соседним столом размешивали соломинками в стаканах ледяной кофе. Один улыбался при этом, глядя в айфон. Афон.

«Афон совсем рядом, — вспомнила Иза. — Место, где нет женщин. Какая разница, что теперь делать. Можно плавать в море, пока не утонешь. Можно подглядывать за монастырями с палубы прогулочного корабля».

Она купила билет в двухчасовой круиз и, пока посадки не было, поднялась на башню. На стенах висели старинные карты, а под крышей вились ласточки — хвосты у них были как раскрытые маникюрные ножницы. Ma hirondelle — вспомнила Иза.

Какая теперь разница?

На пристани продавали с мопеда фрукты: черные, деревянные на вид сливы и размякшие, как залюбленная женщина, абрикосы. Иза купила в киоске пачку сигарет. Поднялась на борт одной из первых.

День, когда родился Фейербах, а умерли Робеспьер, Бах и Вивальди, Томочка собиралась посвятить домашнему хозяйству и ничему кроме этого. Она будет складывать не оправдавшие себя наряды в пакеты для бедных и безжалостно рвать старые черновики, в том числе несостоявшейся диссертации. С утра она честно собиралась поехать в храм на службу, но так и не смогла оторвать голову от подушки. Ничего, завтра тоже день. Томочка все успеет, на то она и Томочка.

В выходные звонить домой любимому было нельзя. То есть ему вообще нельзя было звонить домой, но в выходные — особенно. Томочка с силой дернула висевшее на плечиках платье за подол. Черно-белое шелковое платье. Он гладил ей ноги сквозь этот шелк.

— Тебе нравится мое платье? — спросила тогда Томочка. А он хриплым голосом сказал:

— Нет, в нем ничего не видно.

Томочка расстелила платье на полу, как ковер. Легла на него и заплакала.

И тут ей позвонили. Совсем не тот человек, которого она ждала.

В день, когда родились Генри Форд и Генри Мур, а умерли Мария-Терезия Австрийская и Отто фон Бисмарк, Сеня Андер встал ни свет ни заря. Его разбудил Бакст — жалобная морда торчала у изголовья, как живой плакат: «Погуляйте с собакой!»

— Ну и морда ты, Бакст, — с любовью сказал Сеня и резво вскочил с постели.

В последнее время ему так нравилось жить, что он даже захотел бросить курить.

Сене Андеру было жаль ложиться спать, чтобы не тратить зря прекрасное время жизни.

— Мне кажется, — рассказывал он Изе по дороге в аэропорт, недели две назад, — что я долго шел по пыльной трассе, а потом свернул с нее в сторону по какой-то неведомой тропинке. И там, в конце тропинки точно будет что-то прекрасное! А на эту трассу я возвращаться не хочу. Там пыль… и Юля.

Сонные собачники собирались на пустыре за Сениным домом. Бакст с трудом вытерпел, пока хозяин отцепит поводок, и побежал к своей подружке, боксерше Лизе. Лиза третий день ходила с пищащей игрушкой в зубах — черным резиновым пауком. Выглядело это так, словно она кого-то слопала, но еще не до конца проглотила.

— Сеня! — услышал вдруг Андер и обернулся. И увидел человека, которого не должен был здесь увидеть — а с ней еще одного, незнакомого.

Иза не видела монастырей Афона, она стояла на корме и смотрела на чаек. Белые, толстые и смелые, как влюбленные женщины, птицы преследовали теплоход и подлетали так близко, что страшно становилось. Рядом на лавке полулежала девушка — закинула руки за голову, явив миру подмышки с отросшими пеньками волос. Как будто бедняжку равномерно присыпали там черным перцем.

Телефоны молчали. Рано или поздно они всегда замолкают, пусть и по разным причинам.

Круиз окончился, где начался — у башни, туристы спускались по сходням и голодными тучами оседали в прибрежных ресторанах небесного города.

Иза пошла вверх по узкой улице, ее слегка шатало — то ли от качки, то ли от голода. Скорее всего, от страха.

Она не знала, как жить без его писем, без его любви, без него самого. Делать вид, что счастлива? Усыновить мальчика из детдома?  Насмерть уморить себя работой?

Может быть, с ним что-то случилось?

Он никогда не пропадал так надолго.

— Поверить не могу! — сказал Сеня Андер. — Все это время Иза сама писала себе письма? И отправляла сообщения? Но зачем?

Незнакомец — красивый, как отметила Томочка, мужчина с только что, буквально на днях, начавшими седеть висками — вздохнул и потер те самые виски, будто пытался стереть седину:

— Я думаю, это моя вина. И ее беда. Она, вы только не подумайте, что я хвастаюсь, сошла с ума от любви ко мне.

Усмехнулся он при этом все-таки самодовольно — это увидели и Андер, и Томочка.

— Мы встречались, но недолго и нечасто. Все, что я мог ей предложить, Изу не устраивало — ей было слишком мало. Она думала, я жалею для нее времени и сил, но связывать с ней жизнь… я не смог бы. Она как водоворот. Забирала все, что видит.

— А вы, правда, похожи на Питера Гэбриэла, — некстати сказала Томочка. — Но вначале-то вы ей писали? И звали ласточкой? И подарили часы?

Мужчина грустно посмотрел на Томочку:

— Конечно, писал. А потом она уже писала себе сама и отправляла копии этих писем мне. И я не могу больше это терпеть, тем более что у меня появились серьезные отношения. Приходится все объяснять.

— Можно было просто сменить телефон и адрес, — сказал Сеня Андер.

— Если честно, я тоже был в какой-то степени зависим от этих писем и от ее любви, от самой Элоизы. Я и боялся этих писем, и хотел их. А потом один мой друг-психиатр объяснил, что девушка просто сошла с ума. Она, правда, верит в то, что это я ей пишу — но если будет просветление, и она поймет, что на самом деле это не так… Я бы хотел, чтобы рядом с ней в такой момент были друзья. Поэтому и нашел вас.

— Иза сейчас в Греции. Путешествует, — сообщила Томочка. — А вы, знаете что, вы напишите ей от себя, сами?

— Не буду, — сказал мужчина. — Слишком опасно. И потом, она молчит уже двенадцать часов. Такого прежде не было — просто замолчала, и все.

Сеня Андер с Бакстом проводили домой Томочку. Сеня шел и думал о том, что Томочка красивая. И что это черно-белое платье ей так идет. Томочка думала только про Изу — позвонила, но ответил ей осторожный мужской голос:

— Элла?

Люди рождаются и умирают каждый день. Известные и неизвестные, прославленные и никому не нужные, любимые и брошенные — для каждого припасена своя дата, время и год. Элоиза родилась в один день с Эдгаром По и Дженис Джоплин. В день, когда родился Абеляр, она встретила свою любовь. В день, когда умерли Лойола и Ференц Лист, она ее потеряла — в море, в автобусе, на теплоходе, по пути из пункта «Всё» в пункт «Ничего».

Иза стояла в главном храме Уранополя — он был как кустарный сундук, оклеенный изнутри открытками. У иконы Божьей Матери стекло покрыто мутными губными отпечатками. Внизу висели «благодарности» — изображения рук, ног, голов, ушей, всего, что успела исцелить эта икона. Вышел священник в серой рясе, в руке его звенели ключи. Он ждал, пока туристка уйдет, был час обеда. Иза растерялась, хотела спросить о чем-то, но вместо этого вышла прочь, рухнула с порога в липкую жару.

Она оставила оба телефона и нетбук у входа в башню, под абрикосовым деревцем. Абрикосы на ветвях были слегка порозовевшие, смущенные. Нерешительные.

— Элла! — кажется, кто-то кричал ей вслед, но Иза шла так быстро, как будто скорость могла что-то изменить. Уютные старушки в черных платьях расступались, когда она выходила из небесного города.

Стало еще жарче прежнего, солнце стреляло в упор. Жгучие, раскаленные лучи льнули к голым рукам и коленям.

Еще до курятника налево убегала тропинка к морю — такая, что уводит с основной дороги, на которую не хочется возвращаться. Иза шагала по этой тропинке, считая вслух шаги. Бросила сумку в колючих кустах — цикады взвыли, как грузовик на подъеме. Последней она оставила на берегу пачку сигарет, хотя курить ей снова хотелось так, что чесались легкие.

Одна на пляже, одна в мире, Иза уходила в море, и одежда, облепившая тело, мешала двигаться вперед. Шелковые шорты и майка без рукавов превратились в оковы, но Иза была сильной и шла вперед и вперед, пока вода не скрыла ее с головой.

Чистая эгейская вода, уже принявшая на себя много тайн и несчастий слабых детей человеческих, что рождаются и умирают в отведенный день.

* * *

Content

Матвеева Анна В день, когда родился Абеляр