Рене Реувен

Незадачливый убийца

Письмо, полученное в среду мэтром[1] Октавом Манигу, парижским адвокатом.

Дорогой мэтр!

Конечно, вы сразу заглянете в конец письма, чтобы увидеть, чья там подпись. Напрасно, вы не найдете ее. Я отнюдь не из тех, кто желает вам добра. Настоящим я объявляю о своем намерении вас убить. (Теперь вы согласитесь, что подписать это письмо было бы крайне глупо). Конечно, для подобного решения у меня есть серьезные причины. И конечно же, преступление, которое я готовлю, будет безупречным по исполнению. Мне представляется в высшей степени непорядочным задавать работу присяжным только потому, что я избавил наш мир от такого господина, как вы.

Прежде чем открыть вам, что мною движет, хотелось бы заверить вас: я проделал свою работу весьма основательно. Я хорошо вас знаю, дорогой мэтр. Имейте в виду, что я слежу за вами вот уже несколько лет. В общем-то все связано с Лазурным берегом, чей умеренный климат склоняет к холодным блюдам (месть слывет здесь одним из них). Тот факт, что вы обосновались теперь в столице, ничего не меняет.

Итак: пресса, слухи в свете, хроника происшествий… прибавьте сюда немало тайных наблюдений, сделанных людьми, уже ушедшими от нас или покинувшими родные места, — и вы передо мной как на ладони. Вас зовут Октав Манигу. Со стороны матери вы единственный прямой наследник финансовой династии Дюлошей, берущей свое начало от покойного Октава Дюлоша, мужа вашей бабушки Матильды. Эта самая бабушка, восьмидесяти пяти лет от роду, с профилем орла и языком змеи, до сих пор обладает вполне ясной головой. Похоже, она не скоро еще свихнется, и в свете поговаривают, не пора ли ее пристрелить.

Матильда Дюлош превратила воспоминания о своем супруге, великом финансисте, сколотившем немалое состояние, в некий культ. Вы в какой-то мере его жертва; замечу, что прозвище, выбранное вами для себя, — «Октав II», плохо скрывает ваше раздражение. Я уверен, что если однажды вы придушите вашу бабулю, то вовсе не из-за того, чтобы овладеть ее наследством, просто вам давно хочется сжечь громадный портрет в рост Октава I, который безобразит салон частного отеля семьи на проспекте маршала Фоша.

Из всей родни Дюлошей мало кто остался сейчас в живых. Ближайшего из ваших двоюродных братьев зовут Жорж-Антуан Дюбурдибель. Не наживший детей (по крайней мере, в браке), неудачник, по слухам, в семейной жизни, он занимается сделками, связанными с недвижимостью. Как и вы, он покинул мирные небеса Прованса, чтобы уйти с головой в водоворот парижской жизни. У него одна слабость: страсть к лошадям, впрочем, столь мало разделяемая самими лошадьми, что она стоила ему неоднократного знакомства с больницей.

И наконец, чтобы уже покончить с родственниками, скажу о вашей двоюродной сестре Клод Жом, представляющей со стороны матери боковую ветвь Дюлошей. Было время — уже далекое, — когда ясновидцы из общества предсказывали ваш союз с ней (чтобы все состояние осталось в одних руках). Ваша бабушка положила конец их пророчествам: семья Жом имела прискорбную склонность к шизофрении. Отец умер безумным; сын Людовик, моложе Клод на пятнадцать лет, покончил с собой еще подростком, причем его умственное расстройство было столь же явным, сколь и неизлечимым.

В то время за Клод ухаживал Юбер Ромелли, чья семья имела сомнительную репутацию. Сам Юбер, которому приписывали связи с преступным миром Ниццы, в браке, видимо, остепенился; в это тем охотней верится, что женитьба на Клод обеспечила ему лучезарное будущее.

Вот все, что касается ваших предков и близких. Остается коснуться потомства. В шутку говорят, что старая Матильда выйдет из игры не раньше, чем увидит в семье Дюлошей еще одного отпрыска мужского пола, который незыблемой силой закона будет носить фамилию Манигу.

Уже пятнадцать лет она коротает послеобеденные часы, обдумывая варианты ваших браков по расчету. Потом обрисовывает вам самые их соблазнительные аспекты в фас, профиль и со спины — да видно, без большого успеха. Один раз чуть не выгорело дело с семьей Бюрдуа-Делюзи, но карты смешало преступление (в него как-то были впутаны и вы), по поводу которого утверждали, что без вас полиция ни за что бы не нашла виновного. Множество сведений, которые мне удалось собрать, относятся именно к тому времени. Тогда пресса столько судачила о вас… Если все это верно, вы теперь сможете употребить ваши способности сыщика для спасения собственной жизни. Согласитесь, восхитительная перспектива!

Из-за того, что называли «делом о залоге», вы бросились в работу, как в запой, чтобы забыть, по-видимому, свои неприятности. Очень скоро вы стали одним из самых видных адвокатов на Лазурном берегу. А потом отправились завоевывать Париж…

Сейчас у вас процветающее бюро в седьмом округе. Вам помогают два адвоката-стажера, о них я скажу в нескольких словах, ибо один и другой, по-моему, мало заслуживают внимания: добросовестные, прилежные, исправно посещающие собрания стажеров.

Первого зовут Робер Дюран. Он из тех, кто сильно затруднил бы полицию, вздумай она искать у него особые приметы. Впрочем, кое-что есть: косноязычная речь, что немало удивляет в человеке, посвятившем себя поприщу, требующему постоянного красноречия.

Вторым стажером, Патрисом Добье, вы обязаны пугающему — временами — доброжелательству вашей бабушки. Эта последняя имеет одну странность: относясь высокомерно к людям, которым чем-то обязана, она бесконечно благосклонна к тем, кому ей случалось делать добро. В данном случае речь идет о нотариусе вашей семьи, мэтре Даргоно; Добье был женихом его дочери. Девушка нашла безвременную смерть в автомобильной катастрофе, ipso facto[2] свадьба расстроилась, но вы оставили у себя, так сказать, экс-будущего зятя нотариуса.

Что до вашей секретарши Мари-Элен Лавалад, то скажу о ней, что это воплощенный набор всех качеств, полагающихся ей по должности. Одевается она скромно, говорит мало, работает много, носит шиньон, очки и туфли на низком каблуке. Вы мудро поступили, выбрав именно ее, ибо с ней невозможно связать слухи, от которых пострадала бы ваша репутация. Помимо всего, ей приписывают редкостную язвительность в речах.

Я полагаю, вы уже порядком озадачены: к чему эта дотошность в изложении деталей, которые вам лучше знать, чем мне? Да просто к тому, чтобы убедить вас, что я не шучу. Не играю ли я с огнем, спросите вы. Ведь в конце концов можно отнести это письмо в полицию, там исследуют бумагу, особенности шрифта, отпечатки пальцев. Отнести можно… Я не думаю, что вы это сделаете, но смею вас заверить, что специалисты все равно ничего не обнаружат. Бумага самая обычная, машинка старая и спрятана в месте, где никому не придет в голову ее искать. Следов пальцев тоже не найдут: зачем существуют перчатки? И последнее: письмо было опущено в Париже, но что ему мешало быть написанным где-нибудь на Лазурном берегу? Скажу больше: я очень надеюсь, что письмо вы все-таки покажете полиции. Но, повторяю, техника вашего убийства разработана безукоризненно, другими словами, предусматривается любая случайность. Я обойдусь без этих хорошо подготовленных алиби, столь хрупких механизмов, что и песчинка выводит их из строя. Мое же алиби психологического свойства. Мне не придется никому рассказывать, как я провел день, когда произошло преступление, по той простой причине, что никто и не помыслит спросить меня об этом.

У меня нет никаких сообщников. Точнее, один есть — и какой: вы сами. Вот что я хочу сказать, дорогой мэтр: каждое произнесенное вами слово, каждый ваш поступок будут новым звеном ловушки, которую я делаю, еще одним камнем созидаемого мною преступления, дополнительным штрихом алиби, которое я себе обеспечиваю.

Быть может, пришел черед вопроса «за что?» В самом деле, за что? О мой бог, все очень просто. Я хочу умертвить вас, ибо закон людей невсеобъемлющ, ибо правосудие несовершенно, ибо некоторые деяния заслуживают кары, пусть даже уголовный кодекс и не предусмотрел за них наказания.

Ведь можно убивать не только остро отточенной бритвой или меткой пулей, но и безразличием, подлостью, игрой с чувствами живых людей. Возможно, вы все забыли, вы искренне поражены: «Я? Что я сделал плохого? Где, когда, как? И кому?..»

Я много говорил о вашей семье, о вашей работе. Мало — о вашей личной жизни. Вы из тех, кого называют весельчак, хват, а говоря грубо, бабник. Весь Лазурный берег судачил о ваших похождениях, был свидетелем ваших коротких интрижек. Говорят, мало есть женщин, давших вам отпор в тех случаях, когда вы не жалели времени для их обольщения. До какой степени эта столь явная радость жизни, эта лихорадочная веселость могут быть искренними — вот о чем мало задумываются. Может быть, вы стараетесь забыться?

Обратитесь к вашей совести, загляните в душу к себе, в самые ее потаенные уголки, чтобы увидеть всю грязь, там накопившуюся, оживите без всякого снисхождения ваши воспоминания.

Желая вам добраться до некоторых из них раньше, чем я доберусь до вас (ибо крайне неприятно умереть неизвестно из-за чего), прошу вас, дорогой мэтр, принять уверения в моих убийственно почтительнейших чувствах.

25 февраля, среда.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Помнишь ли, дорогая Онор, мое последнее письмо? Я тебя коротко известила, что ушла из рекламного агентства: там сложились трудные для меня обстоятельства, но какие именно, я умолчала.

Теперь расскажу, в чем было дело: один из молодых художников этой конторы делал мне более чем явные авансы. Еще несколько лет назад я нашла бы их приемлемыми, но тут посчитала за лучшее обидеться. Это следствие довольно сложной сделки с собственным самолюбием. До тридцати лет я делала все, чтобы оставаться молодой (правда, особого счастья в личной жизни мне это не принесло); когда миновало тридцать пять, я дала задний ход, кокетство сменила деловитостью, всякое притворство — откровенным высказыванием всего, что на душе. Помимо того, я приучила называть себя просто по фамилии — Лавалад, без имени и даже без «мадемуазель». Впрочем, все эти меры мало помогли мне избежать эпизода, упомянутого выше.

Директору, удивленному моим уходом, я объяснила, что слишком стара для флирта, но еще слишком молода, чтобы пополнять любовную коллекцию нетерпеливых мартовских котов. Когда я начну совсем уж сильно краситься, тогда и найду время интересоваться кем помоложе.

Итак, я поступила в контору адвоката, уже хорошо известного на Лазурном берегу и лишь недавно бросившего якорь в Париже. Занимается он гражданскими делами. Это место мне устроила Сюзанна Браш, ныне Дюбурдибель. Помнишь ли ты эту дылду, чьи чрезмерные добродетели были притчей во языцех в нашем пансионе? Она вышла замуж — и удачно — за директора очень крупного агентства по продаже недвижимости, он же двоюродный брат моего патрона. По слухам, этот двоюродный брат вконец несчастен с Сюзанной. Страдалец не может найти утешения даже в том, что делит еще с кем-нибудь тяжесть своих супружеских цепей. Сюзанна погрязла в абсолютной нравственности, всем нам известной, и которую время бессильно было расшатать. Впрочем, чтобы обманывать своего мужа, нужен третий, а ведь если Сюзанне удалось склонить одного мужчину разделить с ней ложе — разумеется, в священных рамках брака, — то это повод сказать, что чудо случается только раз.

Что касается моего нового патрона — лучше всего описать его, процитировав из одной газетки несколько строк в рубрике, относящейся к Лазурному берегу: «…адвокат блестящий, но с ленцой, тридцати шести лет, значительное личное состояние, перспективы к увеличению его еще более значительны, постоянные доходы, частный отель в Ницце, живет в западном предместье Парижа, охота на тетеревов осенью, рыбная ловля летом и женщины — круглый год…»

Ты спросишь себя, как, выпутавшись только-только из одной истории, я решилась вверить свое время, а может быть, и честь человеку со столь ненадежной репутацией? Все очень просто, дорогая. В моем возрасте, и играя к тому же роль буки, я буду куда спокойней здесь, чем у какого-нибудь господина со столь ограниченными способностями к обольщению, что он свои ищущие взоры обращал бы лишь на одну меня, находящуюся, так сказать, всегда под рукой.

А теперь представь себе крупного мужчину, которому можно дать его годы плюс несколько килограммов — это и есть мэтр Манигу. В Ницце он немного занимался каратэ, чтобы поправить урон, наносимый фигуре вкусной едой, до которой он охотник; здесь, в Париже, он этот спорт оставил. Небольшая полнота сообщает определенную грацию его несколько неуклюжей — вразвалочку — походке. У него полное лицо с ямочками, не лишенное юношеской свежести. Острота его ума, признанная всеми, умеряется иной раз удивительной наивностью, о которой спрашиваешь себя, до какой степени она не притворна и не призвана укрепить его арсенал искусителя (ведь в каждой из нас дремлет мать). Я вспоминаю по этому поводу слова Люсиль Рожерон, той, чьи аборты свидетельствуют о практическом освоении науки любви: «Мужчины, как правило, куда менее наивны, чем об этом думают женщины, но гораздо более, чем полагают они сами».

Сейчас я не знаю, разглядел ли что-нибудь наметанный глаз моего патрона под личиной официальности, которую я ношу, но он не позволяет себе ни малейшей вольности, пусть даже в речах. Я думаю, что в общем-то у этого ловеласа к его отношениям с враждебным полом примешивается некая тайная стыдливость (в явном противоречии с тем, что о нем известно). Он принимает каждую женщину такой, какой она хочет быть, такова его манера уважать нас. Не улыбайся, милая змейка, и давай поговорим о других моих сослуживцах.

Это два адвоката-стажера. Фамилия первого Дюран. Имя Жюль, но он просит называть себя Робер. Я-то скорее сменила бы фамилию, но на вкус и цвет… Кажется, его детство прошло в каком-то приюте; своему теперешнему положению он обязан исключительно личным дарованиям. Он холостяк, впрочем, знаю я его мало, ибо и говорит он мало. Этот молодой человек и заикается, и скрытен — все сразу; оба эти недостатка едва ли не хуже, чем сама немота. Иногда мне кажется, что это тактическая уловка. В той мере, в какой внешность отражает ум человека, можно сказать, что за его молчанием скрывается немалая духовная глубина.

Второй стажер, Патрис Добье, если и поживей Дюрана, то ненамного, но его можно извинить: за несколько недель до женитьбы у него погибла невеста. Щетка жестких волос и форма челюсти дают основание думать, что не так скоро он забудет покойную. А если серьезно, Патрис — парень с головой и хорошим будущим. Ну и напоследок, упомяну бабушку моего адвоката. Как-нибудь потом я напишу тебе больше об этой старушке, которая мне почему-то несимпатична. У меня о ней смутное и, может быть, неточное представление, как о гигантской паучихе, затаившейся в своем семейном отеле в Ницце. Она никогда сюда не звонит, презирая такой способ общения. Патрон однажды мне сказал, что со времени его отъезда их отношения носят исключительно эпистолярный характер. Откровенно говоря, любопытно было бы хоть одним глазком заглянуть в их переписку…

3 марта, вторник.

Из письма Матильды Дюлош (Ницца) мэтру Октаву Манигу (Париж).

…Как все это понимать? Глупая шутка или здесь что-то другое? Я внимательно прочла присланную тобой фотокопию письма. Там много подробностей, касающихся тебя. Всех нас. Слишком много и не очень нужных, все это до такой степени, что задумываешься, а не является ли этот пространный реестр деталей некоей дымовой завесой. Ибо, по-моему, возможны два предположения. Первое: изложенное в письме точно отражает мысли пишущего, это наименее привлекательная гипотеза. Второе: намешали понемногу правды, выдумок, всякого циничного вздора, все это взболтали — и готова похлебка, достойная ума, чей сумбур выдает собственный же стиль.

Похоже, тебя как будто упрекают за старое прегрешение, может быть, многолетней давности, жертвой которого стала женщина. Для этого хотят показать, что интересуются тобой давно. Чушь. Если и мечтают укокошить тебя, то, как я понимаю, по причине, связанной с сегодняшним днем, и если столь хорошо осведомлены о тебе, то потому, что обретаются где-то рядом и не спускают с тебя глаз.

Теперь вопрос, зачем это письмо? Все просто, черт побери. Допустим, удалось отправить тебя ad patres.[3] В руки полиции попадает это послание, оно ориентирует следствие в определенном направлении, т. е. старой любовной истории. И дело зайдет в тупик. Ибо в действительности речь идет о чьей-то уязвленной гордости или денежной истории, подоплека всего этого, повторяю, вполне современна.

Но вернемся к первой гипотезе. Если она верна, разреши тебе сказать, что ты этого заслужил. Я тебя достаточно предупреждала! Совсем недавно тебя видели в компании с этой неудавшейся актриской, не очень красивой и не очень умной, которая ищет прочного положения на сцене и никогда его не находит, оттого, может быть, что таланта у нее еще меньше, чем бедер!

В твоем возрасте столь многие уже вкушают здоровые радости семейной жизни…

9 марта, понедельник.

Из письма мэтра Октава Манигу (Париж) Матильде Дюлош (Ницца).

…Здоровые семейные радости, Меме, о которых, как вы пишете, я и не мечтаю? Но ведь это того же рода счастье, что и заход в долгожданную гавань или сладостная мысль о Иерусалиме, лелеемая в одиночестве пустыни. Не следует помышлять о них с беззаботностью, с какой собираются в кино или универсам. Это состояние заслуживает почтительного к себе отношения, молитвенного ожидания, которое не должно омрачать ничто мелкое и суетное. Оно, как чаша Грааля,[4] предполагает испытания, требует избранных, доказавших свое право быть ими. Признаться ли вам? Чтобы его достичь, нужна безмятежность, которой у меня нет, нужно умение жить — наука, в которой я чувствую себя новичком.

Да, Меме, брак — вещь прекрасная, святая, а между тем он опошлен вконец. В сущности, здесь то же, что с водительскими правами. На основании беглых испытаний и опрометчивых клятв доверяют всем и каждому руль семейной колесницы. А ведь общеизвестно, что умению вести этот экипаж обучаются лишь спустя много времени после получения прав. Как же не удивляться, приняв это в расчет, что столько супружеств летит под откос?

Что касается некоей актрисы, которая добилась в конце концов роли, вопреки отказанным ей бедрам и таланту, то я позволил бы себе ответить словами Галилея: «И все-таки она вертится!»

Но вернемся к серьезным вещам. Я вспоминаю себя тридцатитрехлетним. В день моего рождения вы пригласили меня к себе, чтобы вручить подарки. Среди них — традиционная папка наследника, даваемая мне на год, в этот раз при условии, что я возьму в жены вторую дочку Наруа. Вы снабдили меня ее снимком, как показалось, не очень охотно. Позднее у меня был случай показать его моему другу Дарвину. Он воскликнул: «О боже…» и закрыл глаза, А надо сказать, что этот парень абсолютно чужд мистики.

Вторым подарком была коробка с галстуками, раскрашенными от руки, неапольской школы (ее худшего периода). Я долго подозревал, что они были выданы с единственной целью, чтобы после их созерцания фото второй дочки Наруа мне показалось сносным. Как бы там ни было, вам, конечно, известно, что эта достойная девушка вышла вскоре замуж за одного моего друга, которому она регулярно рожает по девочке в год. Это не то, чего бы вы желали, верно? Я хорошо тогда сделал, что не связал себя этим союзом. Да и вообще, Меме, сейчас мне всего лишь тридцать семь. Чарли Чаплин имел детей до 70 лет, и хоть я не обладаю его способностями смешить, думаю, что у меня еще есть какое-то время для поисков в матримониальной области.

И последнее. Я понятия не имею, кто это алкает моей смерти, не ведаю также, что вдохновляет его на столь зловещее предприятие. Но не отвергаю гипотезы о некоем ревнивце, вознамерившемся отравить мне существование, каковой не рискнет, однако, осуществить когда-нибудь свои угрозы. Все это «треп», как сказал бы любящий крепкое словцо уже цитированный Дарвин.

Примите, Меме, уверения в моих почтительнейших чувствах.

14 марта, суббота, 9 часов.

Телеграмма мэтра Манигу (Париж) Матильде Дюлош (Ницца).

ВСЕ ПРАВДА ТЧК ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ В МЕНЯ СТРЕЛЯЛИ ТЧК ЕДВА НЕ ПОГИБ ТЧК ТЫСЯЧА ПОЦЕЛУЕВ ОКТАВ

14 марта, суббота.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Какой ужас, дорогая Онор! Сейчас расскажу, но прежде обещай мне не разворачивать пачку фотокопий, вложенных в это письмо. Немного погодя ты узнаешь, почему я прошу подождать.

Все это произошло вчера вечером. Дюран уже ушел, Добье тоже, причем раньше обычного: пытаясь забыть свое горе в работе, он чуть не каждый день задерживается допоздна. Я и сама уже почти собралась. Мы с мэтром Манигу говорили о разных пустяках. Есть у патрона сильная сторона: порой он умеет полностью отключаться от забот своей профессии. В какой-то момент он, что называется, по-свойски сел на угол моего стола… О последующем я сохранила отрывочные воспоминания, частью ясные, частью, как в тумане. Среди разговора — грохот, вспышка, оконное стекло разлетается вдребезги с каким-то мяукающим звуком, и тут же сильный удар в дверцу шкафа для одежды, прямо рядом со мной.

Я не успела шевельнуться, как мэтр Манигу бросился ко мне и, схватив за плечо, толкнул в безопасный угол. И сразу же выключил свет. Я никогда не подумала бы, что человек по виду даже неуклюжий может быть столь проворным.

— Не шевелитесь, — хриплым голосом произнес он, — стойте у стены…

Он осторожно, но, могу поклясться, и безбоязненно подошел к окну и задернул плотные шторы. Сердце у меня колотилось, ноги были ватными. Я буквально упала на стул, который он мне пододвинул.

Не сказав ни слова, патрон ушел в свой кабинет. Как только мне стало лучше, я присоединилась к нему. Он стоял в глубине темной комнаты, окно здесь оставалось открытым. Опускалась ночь, на улице зажглись фонари. Прямо против нас был глухой забор (там что-то строят), за ним — сплошная чернота.

— Стреляли оттуда, — сказал он задумчиво. — И у стрелявшего было достаточно времени, чтобы исчезнуть… Пойдемте, посмотрим, что он для меня припас.

Мы вернулись обратно и подошли к шкафу для одежды. Пуля застряла в дереве дверцы, проделав в нем круглое отверстие. Патрон взял ножик с намерением извлечь нашу зловещую гостью из ее гнезда. Внезапно он повернулся и пристально посмотрел на меня:

— Пуля прошла между нами, Лавалад. Целились в меня, но могли поразить вас. Я опасаюсь, что попытку могут повторить, и поэтому считал бы совершенно нормальным, если бы вы завтра же взяли отпуск.

Я пробормотала:

— Это маньяк?.. Страшно подумать, что произошло бы… Вы его знаете? Вы пойдете в полицию?

— Нет. — Ответил он сухо. — Не пойду. Осложнений будет куда больше, чем пользы. Знаю ли я, кто и почему стрелял? На этот счет у меня есть только одно свидетельство — анонимное письмо, полученное в прошлом месяце. Вот оно, прочтите. Теперь вы имеете право знать его содержание. Пока письмо будет у вас, снимите несколько фотокопий; возможно, они мне пригодятся…

Я сделала экземпляр и для тебя. Сейчас проведу линию из точек, чтобы обозначить паузу, нужную тебе для чтения. Я жду!

Ну как? Вот тебе образчик благоуханной прозы, причем благоухание того рода, какое источают кладбищенские цветы. Ты мне как-то говорила, что твой старший, малыш Себастьян, увлекается полицейскими романами. Спроси его при случае, что он об этом деле думает (конечно, не читай ему письма полностью: он еще слишком юн, чтобы входить в подробности жизни взрослых). Что касается мэтра Манигу, знаешь ли ты, какими были его первые слова, когда я подняла глаза от письма:

— Не смотрите на меня так, Лавалад, я совершенно не представляю, о чем идет речь.

Мило, не правда ли? Пусть грозит смертельная опасность, мы должны заявить с порога, что нас не в чем упрекнуть…

Слово за слово разговор возобновился. Я отважно отказалась покинуть его в обстоятельствах, столь драматических. Он, кажется, был тронут. Меня заинтересовало «дело о залоге», упоминавшееся в письме, и особенно его несостоявшаяся женитьба, которая, по-видимому, имела к этому делу касательство, но патрон ограничился замечаниями (довольно тонкими) общего свойства, храня молчание о сути событий. Зато он долго распространялся о разных других историях — наверное, я хорошая слушательница, а ты так не считаешь, змейка?

Он мне откровенно сказал, что сейчас у него нет ни постоянной подруги, ни женщины, в которую он был бы романтически влюблен. Как я поняла, все больше мимолетные увлечения, идиллии без будущего с молодыми особами без прошлого… Благодушие, безмятежность. Внебрачные шалости отца семейства, да и только! Короче, он ничего не объяснил мне из этого письма.

В какой-то момент мы заговорили о гипотезе его бабушки (преступление готовится совсем по другим мотивам, чем те, на которые намекает письмо) и отсюда перешли к предположению, нет ли у него врага в собственном бюро. Начав с себя, я заметила, что знает он меня в общем-то недавно, но мысль о моем вероломстве надо отбросить как несостоятельную: в этот вечер лучшим из алиби была я сама. Мы обратились к личности Дюрана, этого скрытного молодого человека, о котором я тебе уже писала. Если держаться мнения, что в уголовном деле виновным является тот, чье поведение и внешность менее всего способны внушать подозрение, то, несомненно, его можно считать вероятным убийцей (хотя в его руках мне скорее видится игрушечный пистолет). Мэтр Манигу взял его к себе по совету коллег из Дворца правосудия. У них с Дюраном нет общего прошлого, их дороги никогда не пересекались прежде. Подозрения на его счет решительно отклонены.

Патрис Добье, тот привлек большее внимание. Мэтр Манигу коротко рассказал о цепи событий, приведших Патриса к нему. У некоего, ныне старого и заслуженного нотариуса, после смерти жены остались на руках две малых дочери. Он воспитывал их с редкостным самоотречением, восхищавшим весь департамент Приморские Альпы. Его покойная жена, мадам Даргоно, была разумной и красивой женщиной. Дочери пошли в нее, правда, в том смысле, что старшая была умной, а младшая — красивой. Однако именно старшая обручилась первой с сыном местного промышленника. О Патрисе Добье (он и есть тот сын) было известно, что недостатки, присущие его возрасту, уравновешиваются качествами, обещавшими сделать из юноши хорошего мужа и примерного отца семейства. Он только что окончил факультет права в Париже и готовился к поступлению в адвокатуру.

Заботясь о надежном будущем любимой дочери, Даргоно попросил свою клиентку Матильду Дюлош устроить его без пяти минут зятя в бюро мэтра Манигу, человека с превосходной репутацией в профессиональном плане. Финал таков: несчастная невеста погибает в автомобильной аварии, Патрис продолжает работать у нас. Впрочем, он ценное приобретение, мэтр Манигу нашел это сразу. Добье способный и работящий человек, всегда охотно вызывается помочь в сложном деле. У них с патроном создалось нечто вроде ритуала: когда работа требует задержаться в бюро, Добье идет к восьми вечера в кафе на углу, откуда приносит легкую закуску; подкрепившись, они продолжают трудиться. В конце концов их отношения смахивают и на дружбу, это не только сотрудничество. Знаешь ведь, как оно порой бывает между мужчинами: связи, обязанные желудку, крепче, чем идущие от ума или сердца. При всем том вот закавыка: Добье, обычно уходящий теперь поздно, в этот вечер отсутствовал. Не кроется ли тут чего-нибудь?

На сегодня хватит, дорогая Онор, пока простимся. Буду держать тебя в курсе событий. Во всяком случае, я на это надеюсь. Мне в высшей степени неприятна мысль, что ты узнаешь новости обо мне из хроники происшествий или некрологической рубрики в большой прессе…

14 марта, суббота.

X… мэтру Манигу (Париж).

Дорогой мэтр!

Не знаю, какое впечатление вы составили по письму об убийце, но я совершенно уверен, что вы были разочарованы. Во многих работах, посвященных людям такого психологического типа, авторы стремятся сделать его образ туманным, а потому еще более опасным. Это злой гений ночи, природа которого извращена, таинственное существо, избранное судьбой, чтобы поражать ужасом слабые сердца. Его первое качество — непогрешимость.

Что в связи со всем этим вы думаете обо мне? Вчера я нанес удар неверной рукой. Я чуть не вышиб глаз вашей секретарше…

Не правда ли, жалок тот убийца, кто после каждой попытки вопрошает себя с беспокойством: «Уложил ли я его наверняка?» И все-таки я позволю себе слабость не взять назад ни одного слова из написанного вам. Преступление, задуманное мной, остается безупречным по замыслу. Единственно в его воплощении я оказался новичком. Да, я признаюсь, что никогда и никого не убивал. Я в этой области удручающе девственен и моя неопытность вместе с заботой о том, чтобы не быть схваченным, приведут меня, возможно, снова к неудачным попыткам. Поэтому я заранее прошу вас быть ко мне снисходительным.

Однако будьте спокойны, дорогой мэтр. Если я не убью вас во второй раз, это произойдет в третий. Или в десятый. Пусть в моих попытках не будет непогрешимости, но, по крайней мере, вы мне не откажете в непреклонности. И остерегитесь видеть в каждой из моих неудач повод надеяться для себя на спокойную жизнь, ибо если покушение не удастся снова, то это потому, что я приму все необходимые меры предосторожности, чтобы начисто исключить риск поимки. Не то чтобы я очень дрожал за свою шкуру, нет, но я хочу быть уверенным, что раньше или позже достигну своей цели.

И потом, ведь существует еще и любовь к искусству… Убиваешь и проводишь остаток жизни безнаказанным и невиновным, наслаждаясь мыслью, что распорядился вашей судьбой с тем приливом сил душевных, которые другие тратили бы на угрызения совести!

Итак, до скорой встречи, и верьте в мои искренние чувства до самой смерти (вашей, разумеется).

16 марта, понедельник вечером.

Из дневника Жюля (он же Робер) Дюрана.

Есть два типа скрытных людей. Одни — по темпераменту, другие — по необходимости. Я принадлежу ко вторым, играя роль молчаливого не хуже Гарри Купера, потому что когда молчу, я не заикаюсь. Вот то немногое, что у нас общего с этим героем вестернов, разве еще и рост, но мне он мало придает мужественности. Меня, скорее, считают просто верзилой.

Я пытался лечить заикание знаменитым способом Демосфена, камешками во рту, но пришел к выводу, что античный трибун просто-напросто сочинит легенду в целях саморекламы, ибо мой результат равен нулю. Как бы там ни было, когда у меня есть что сказать, я предпочитаю изложить это на бумаге. С рукой более твердой, чем язык, я нахожу при таком способе общения с самим собой собеседника по своему вкусу: деликатного, умеющего хранить тайну, с чувствительной душой. Впрочем, я знаю, что заикаюсь меньше, когда не волнуюсь. И еще: другие могут способствовать моей нормальной речи, Добье, например; с ним я изъясняюсь почти без затруднений, его спокойствие передается мне. Дружески ко всем настроенный, сдержанный, всегда готовый помочь, он пришел в бюро после меня, но быстро освоился с тонкостями профессии. У нас с ним разные пути. Я здесь на время, чтобы подготовить диссертацию. У меня хватает ума понять, что работа, требующая умения говорить, для меня заказана, я готовлю себя к карьере правоведа (впрочем, это и лучше оплачивается). Добье же думает об адвокатском поприще: горностаевая мантия, дворец правосудия, воздетые горе´ руки…

У него нет и тени угодливости, что заставляет еще более ценить его усердие. Я догадываюсь, что сейчас работой до глубокой ночи он старается притупить душевную боль от гибели невесты. О ней он говорит редко. Добье будто стыдится своих чувств и, я думаю, с одной только Лавалад он кое-чем делился. Она меня немного раздражает, эта Лавалад. С высоты своих сорока лет она созерцает нас с некоторой снисходительностью, по поводу которой спрашиваешь себя, не слишком ли она мнит о себе. Этим утром Лавалад меня немало удивила. Тогда как большей частью она обращается ко мне по делам службы, сегодня вдруг дружески осведомилась, что я поделываю вечерами обычно и как, в частности, провел вечер в пятницу. Естественно, я начал заикаться. К чему бы эти расспросы? (Я отправился тогда прямо домой и долго занимался.)

И вообще в бюро царила необычная атмосфера: озабоченный мэтр Манигу, приторно любезная Лавалад — это на них непохоже. Ко всему, наше оконное стекло было разбито. Осколки отсутствовали. Все это приписали уборщице, приходящей убирать совсем рано.

Да, Добье сделал более чем удивительное открытие: в деревянной дверце гардероба он обнаружил круглую дыру, какую могла бы проделать пуля. Патрис обратил наше внимание на царапины вокруг отверстия, как если бы пулю пытались вытащить.

Лавалад посмеялась над его расстроенным воображением. Она позвала мэтра Манигу, позабавиться вместе. Но я бы не сказал, что у них был вид людей, уверенных в своем скептицизме…

Решительно, все это очень странно, и сегодня вечером у меня подавленное настроение. Скажу больше: предчувствие, что должно произойти нечто скверное. Впрочем, я не принимаю всерьез эту метафизическую тревогу: привычка к длительному молчанию породила во мне в конце концов болезненную чувствительность.

20 марта, среда.

Заметка из уголовной хроники в газете.

ТАИНСТВЕННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ В ПАРИЖЕ

Вчера в седьмом округе был убит человек при следующих обстоятельствах. Около восьми часов мэтр Манигу, тридцати семи лет, адвокат парижской адвокатуры, работал с бумагами в своем бюро. Вместе с ним оставался адвокат-стажер Патрис Добье, двадцати пяти лет. В какой-то момент последний вышел из бюро в направлении кафе, расположенного рядом. По-видимому, убийца дожидался его ухода, чтобы войти в кабинет.

Мэтр Манигу, остававшийся некоторое время один, внезапно увидел в дверях мужчину с пистолетом в руке. На голове неизвестного был нейлоновый чулок. Вошедший холодно объявил адвокату, что пришел с намерением убить его. Похоже, это было сведением старых счетов, потому что нападавший домогался от адвоката какого-то признания. Вернувшийся Патрис Добье попытался разоружить неизвестного и в завязавшейся короткой борьбе был смертельно ранен. Потеряв присутствие духа, нападавший разрядил пистолет в сторону мэтра Манигу, успевшего укрыться за широким столом. Адвокат чудом избежал гибели. Опасаясь, что выстрелы привлекли внимание, убийца скрылся.

Прибывшие полицейские констатировали смерть Патриса Добье. Лицо мэтра Манигу слегка было оцарапано осколками разбитого пулями стекла, лежавшего на столе.

Теряются в догадках относительно мотивов этого странного покушения. У мэтра Манигу нет явных врагов, нападавшего он не узнал. Следствие поручено провести комиссару Сюркену.

18 марта, среда.

Из показаний мэтра Манигу инспектору уголовной бригады Пюпенье.

Вопрос — В котором часу Патрис Добье вышел из бюро?

Ответ — Около восьми вечера. Должен сказать, что я не заметил точного времени.

Вопрос — Человек зашел в бюро почти тотчас после его ухода?

Ответ — Минуты через две, может быть, меньше.

Вопрос — По вашему мнению, мужчина ждал, когда вы останетесь один?

Ответ — Конечно.

Вопрос — Как он сумел войти?

Ответ — Добье просто прикрыл за собой дверь, намереваясь вскоре вернуться.

Вопрос — Когда человек вошел, вы его увидели сразу? Где вы в это время сидели?

Ответ — Я работал не в своем кабинете, а в комнате моих сотрудников, здесь же находятся и папки с делами. Сидел я на месте одного из моих помощников, Дюрана, в углу, в стороне от окна. Сам Дюран ушел в шесть.

Вопрос — Это обычное время его ухода?

Ответ — Да. Секретарши уже тоже не было.

Вопрос — Добье регулярно остается вам помогать?

Ответ — Увы, оставался… Только когда была работа — это случалось время от времени. Но если он хотел, мог уйти и раньше.

Вопрос — Увидев выходящего Добье, мог ли убийца подумать, что он уходит совсем?

Ответ — Я в этом убежден, тем более что на улице было прохладно, и Добье взял плащ.

Вопрос — Поговорим о нападавшем. Вы его хорошо рассмотрели?

Ответ — О нет. Когда он вошел, я писал. Он сразу же погасил верхний свет. Лишь маленькая настольная лампа освещала комнату, так что человек все время оставался в полутьме.

Вопрос — Это дает основание думать, что он опасался быть узнанным?

Ответ — Возможно.

Вопрос — Расскажите, что вам удалось рассмотреть?

Ответ — Я видел темный силуэт в дверном проеме, в руке чуть подрагивал пистолет. Роста он мне показался среднего и того же телосложения. Я полагаю, что мужчина выбрал одежду, которая ничем не выделяла бы его из толпы. Плащ самого обычного фасона, шляпа, какую носят все, серая, так как будто. Ну, и нейлоновый чулок на голове.

Вопрос — Вы уверены, что чулок?

Ответ — Это довольно характерная маска. Бываю ведь я иногда в кино…

Вопрос — Вы не старались припомнить, знаете ли вы его?

Ответ — Не вдаваясь в разбор моего душевного состояния, могу лишь сказать, что доминирующим чувством в тот момент было отнюдь не любопытство.

Вопрос — Он сказал что-нибудь?

Ответ — Да, и не два слова. Не просите только, чтобы я все точно повторил… Короче говоря, он объявил, что пришел час отвечать мне за мое преступление. Я спросил его, что он имеет в виду. Он ответил, что не убьет меня, не сказав этого, но он настаивал, чтобы я сам вспомнил. Видимо, он считал это важным.

Вопрос — Вы не знаете, что он хотел вам сказать?

Ответ — Конечно, нет.

Вопрос — Пока он говорил, вы не могли узнать его по голосу?

Ответ — Нет. Голос был хриплым, каким-то придушенным, может быть, нарочно измененным. Впрочем, быть может, прерывающимся от волнения, потому что мне показалось, его нервы натянуты как струна. Наконец он сказал: «Очень хорошо, в таком случае, мэтр, я освежу сейчас кое-что в вашей памяти. Это было пять лет назад в Ницце…» Тут послышался звук открываемой двери…

Вопрос — Постарайтесь вспомнить возможно точнее, что произошло с этого момента.

Ответ — Очень трудно — точно, ведь все разворачивалось так быстро! Как я уже сказал, он был в сильном нервном напряжении, и приход Добье лишил его хладнокровия. Он закричал диким голосом: «Пусть не входят! Я предупреждаю вас, пусть не входят, иначе…» Я тотчас крикнул: «Добье, умоляю, не входите, оставайтесь за дверью!» Но было поздно. Добье одной рукой открывал дверь, в другой он держал металлический поднос с едой. Мужчина резко повернулся ко мне и выстрелил. Он промахнулся, почти тотчас Добье кинул ему в голову поднос. Раздалось несколько выстрелов; вконец обезумевший человек стрелял куда попало. Добье рухнул на пол в тот момент, когда я опустился под защиту стола. Думаю, что нападавший окончательно опустошил обойму пистолета в моем направлении, потому что стекло на столе брызнуло мне в лицо. Потом раздался грохот шагов в коридоре, и все стихло. Я сразу бросился к Добье. Он был мертв. Тем не менее я сначала вызвал врача, а потом полицию.

Вопрос — Соседи не прибежали на шум?

Ответ — Было поздно, а ведь это деловой квартал. В здании только служебные помещения и, к слову сказать, три выхода.

Может быть, кто-нибудь и слышал выстрелы, но вы-то знаете, как бывает в таких случаях: каждый полагает, что-что, а осторожность ему не повредит…

Вопрос — Ладно, вернемся несколько назад. Почему вы не заявили в полицию после предыдущего покушения?

Ответ — Я… Ну, допустим, потому что он заранее насмехался над такой возможностью в своем письме. И потом я думал, что неудача первой попытки должна бы отбить у него охоту продолжать…

Вопрос — Но ведь в письмах были на этот счет самые недвусмысленные разъяснения.

Ответ — Верно. Похоже, он, что называется, закусил удила…

Вопрос — Но если он так настойчив, то, наверное, существует и повод. Из первого письма можно предположить, что вас преследуют из-за какой-то истории, связанной с женщиной, истории, возможно, сломавшей ей жизнь…

Ответ — Не хотел бы показаться вам невежливым, инспектор, но повторяю уже в третий раз: нет на моей совести злодейств такого рода. Я охотно признаю, что отношусь к прекрасному полу со всем вниманием, какого он заслуживает, и, несомненно, буду относиться подобным образом, пока возраст меня не остановит, скажем так. Но сколько ни ворошу свои воспоминания, я не припомню, чтобы хоть кого-нибудь обманул. Я не обещал ничего такого, чего не смог бы выполнить. Не сорил клятвами. Не говорил женщинам, что понимаю их. Вам это может показаться парадоксальным, но если и можно упрекнуть меня, так это в том, что я придерживаюсь определенных правил порядочного обращения с женщинами, кодекса, если угодно, который стараюсь соблюдать.

Вопрос — В настоящее время вы кем-нибудь увлечены?

Ответ — Не могу не отдать должного полицейским новой формации, их изящной методе облагораживать грубую прозу жизни… Думают: «С кем вы спите?», говорят: «Кем вы увлечены?» Нет, мсье, никем сейчас не увлечен. Я прибавлю, хоть вы меня об этом прямо не спросили, что не знаю даже и одного врага, желающего меня убить.

(Конец этой части показаний)

19 марта, четверг.

X… мэтру Манигу.

Дорогой мэтр!

Говорят, что вперед науку двигают ошибки. Должно быть, таков и мой случай. Сорвалась еще одна попытка. Я говорю «сорвалась»… Но у меня появилась новая причина покончить с вами: вы сделали из меня убийцу. Зачем этот несчастный Добье так некстати вломился в наш разговор?

Конечно, движимый чувством справедливости (в котором вы мне никак не откажете), я и на миг не допускаю мысли, что избегну наказания, которого заслуживаю. Я сам себя отдам в руки полиции. Однако не спешите радоваться. Когда я туда отправлюсь, вы уже не будете в состоянии себя с этим поздравить. Не обманывайтесь относительно моей иронии. Я подавлен, к чему скрывать? Я понимаю, что ваш стажер застал меня в высшей степени разъяренным, неловким в движениях, несобранным в мыслях. Мне надо заковать себя в броню. И я знаю, что добьюсь этого, что силой воли стану человеком без нервов.

Испытание, через которое я прошел, сколь ни фатально оно для бедного Добье, имеет и свою положительную сторону. Оно придает истинную глубину моей одержимости, носившей до того несколько неопределенную форму, что вытекало из захватывающей игры загонщика со зверем, кошки с мышью. Теперь, окропленная кровью, одержимость становится ужасной, беспощадной, слепой. Отныне знайте: чтобы добраться до вас, я уничтожу половину мира, хоть и пролью потом горькие слезы раскаяния.

Я повторю попытки, я заглажу свои оплошности, у меня хватит для этого упорства, ибо я хочу вас наказать еще и за Добье. К слову, вы, конечно, не догадываетесь, как скрестились ваши пути с мэтром Даргоно, этим нотариусом, столь обязанным благосклонности старой Матильды Дюлош? Я доставлю сейчас себе удовольствие просветить вас на этот счет, предчувствуя, что вы оцените роль, которую вам отвел слепой рок в этой драме. Знаете ли вы пришедшую из глубины веков и горячо исповедуемую простыми душами эту темную философию, чья сущность, коротко, в том, что счастье и горе — удел каждого являющегося в наш мир? У мэтра Даргоно было две дочери. В мнении всего Антиба старшая, Белла, наделенная лучшими качествами ума и сердца (говорят, она писала неплохие стихи), должна была доставить своему старому отцу ту долю безмятежности и покоя, на которые он по праву мог рассчитывать. Младшая же, красивая и довольно легкомысленная, отважно взвалила на свои хрупкие плечики груз такого образа жизни, какой мог лишь свести к нулю отцовский покой (не говоря о безмятежности). Помолвка старшей — какая это была радость для мэтра Даргоно! Он дарит своей любимице автомобиль. Увы, на нем она за две недели до свадьбы столь неудачно вписывается в поворот, что одной Софи остаются заботы о сраженном горем отце. Эта перспектива ввергает ее в форменную депрессию, она удаляется в горный санаторий, дабы подлечить нервную систему. Только что она оттуда вернулась, но мэтр Даргоно суров с ней, с этой пустышкой, пережившей Беллу. Память старшей стала своего рода посмертным культом; дело дошло до того, что психологи окрестили неуклюжим словом «трансферт»: нотариус перенес на своего несостоявшегося зятя, если позволено так выразиться, всю нежность, которую он питал к дочери.

И вот теперь из-за вас он потерял и Добье. Я думаю, вы будете вскоре иметь случай с ним встретиться, вероятно, на похоронах Патриса. И верьте мне, мэтр, я предпочитаю быть на своем месте, а не на вашем. Но, может быть, это начало возмездия?

Продолжайте и впредь доверять мне…

19 марта, четверг, полдень.

Телеграмма Матильды Дюлош (Ницца) Октаву Манигу (Париж).

МЭТР ДАРГОНО ПРИБЫВАЕТ ПАРИЖ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТЧК ХОЧЕТ С ТОБОЙ ВИДЕТЬСЯ ТЧК БУДЬ С НИМ УЧТИВ ТЧК ЦЕЛУЮ МАТИЛЬДА

20 марта, пятница.

Заметка из уголовной хроники в газете.

ДЕЛО МАНИГУ — ДОБЬЕ.

НОВОЕ ПОКУШЕНИЕ

Еще памятно преступление, совершенное на прошлой неделе в административном здании седьмого округа. Мужчина, о котором имеются лишь скудные сведения, проник в бюро к мэтру Манигу, члену парижской адвокатуры, с явным намерением его убить. Напуганный внезапным возвращением помощника адвоката Патриса Добье, нападавший, смертельно ранив последнего, спасся бегством. Следствие, которое проводит комиссар Сюркен, установило уже некоторые факты, в частности: мэтр Манигу получал письма с угрозами лишить его жизни и чудом избежал смерти во время первого покушения, о котором он полиции не сообщил.

Новая злодейская акция произошла вчера вечером. Мэтр Манигу собирался, как всегда, покинуть свое бюро в шесть часов. Неожиданный приход одного знакомого задержал его. В восемнадцать часов тридцать минут раздался сильный взрыв во дворе здания, где служащие оставляют свои автомобили. Выбито много стекол, весь квартал был взбудоражен. Немедленно прибывшая на место происшествия полиция установила, что под задним сиденьем машины мэтра Манигу была установлена бомба замедленного действия. Если бы не беседа со знакомым, мэтр Манигу погиб бы в своем автомобиле: в это время он обычно проезжает полпути к своему дому в западном предместье Парижа. Содрогаешься при мысли о катастрофе, которая произошла бы в потоке машин да еще в час пик. Следствие будет энергично продолжено, чтобы возможно скорее найти опасного маньяка.

20 марта, пятница, утро.

Из письма мэтра Октава Манигу (Париж) Матильде Дюлош (Ницца).

…Ах, Меме, как нельзя доверять первым впечатлениям! Я немного знал мэтра Даргоно, вы ведь поручали ему оформление крупных сделок (здесь я чувствую себя не совсем уверенно). Он, в общем-то, мне казался занудой, а его младшую дочь я причислил бы скорее к жрицам любви, пусть меня извинят. Я иногда видел ее возле увеселительных заведений невысокого пошиба. Не знаю, что представляет собой на самом деле ветреница Софи, но вот мнение о ее отце я решительно изменил.

Вам нравится список людей, обязанных вам, но теперь факты таковы: должница вы сами. Тем, что ваш внук еще жив, вы обязаны мэтру Даргоно.

Вы уже читали газеты. Я позволил себе даже позвонить вам, учитывая чрезвычайные обстоятельства. Сейчас изложу некоторые подробности. Мэтр Даргоно пришел вчера в мое бюро без четверти шесть. Должен ли я говорить, что его визит меня не обрадовал? Я чувствовал себя неловко в его присутствии. Не распространяясь о своем душевном состоянии, признаюсь тем не менее, что меня порядком терзал комплекс вины. Добье погиб из-за меня, я ожидал упреков, но… их не было. Поговаривают, что мэтр Даргоно слегка повредился в уме после смерти дочери, что он разыскивает повсюду, дабы благоговейно их сохранить, ее стишки, которыми он щедро одаривал своих знакомых с целью убедить их в литературных талантах Беллы. Говорят также, что его расстроенное воображение приписывает покойной все добродетели, какие у нее были, плюс несколько, которых не было. Так вот, ни слова о дочери. Никакого видимого волнения из-за Добье.

Я увидел человека холодного, внешне вполне уравновешенного, который пришел навести некоторые справки, имея в виду перевезти на родину тело Добье, тем самым избавив его родителей от тягостной процедуры. Его визит имел, однако, и другую цель, о которой я скажу дальше.

Итак, мы беседуем в моем бюро. Кстати, до его прихода я собирался уйти вовремя, потому что устал за день, а кроме того, обещал своей секретарше подбросить ее домой (она живет по дороге ко мне). Визит мэтра Даргоно отодвинул вожделенное время отдыха. А он все говорит… Сначала мы слушали его из вежливости, но потом нам стало интересно.

В половине седьмого во дворе здания раздался сильный взрыв. Дальше, как водится, крики, кругом битое стекло, немного спустя — вой полицейской сирены. Да, мой автомобиль ушел в иной мир. Первые выводы расследования: бомбу замедленного действия сунули, что называется, без затей под заднее сиденье; система несложная, но эффективная: изрядное количество взрывчатки подсоединено к будильнику.

Я рассчитал, что взрыв произошел бы около Версальского проспекта или чуть дальше под автодорожным переездом. Жители западного предместья Парижа, благодаря мэтру Даргоно, вернулись к себе домой в этот вечер вовремя. Моя секретарша и я обязаны ему жизнью.

Итак, третья попытка; не скрою от вас, Меме, от его остервенения мне становится не по себе. Что касается первых двух покушений, то в полицейском неводе невелик улов. Установлено, что бумага писем из магазина «Призюник»,[5] пишущая машинка старая, вероятно, марки «Джейпи». Буква Ф немного наклонена, Л и Н плохо пробиваются по высоте, после А шрифт, как правило, пляшет. Чтобы отыскать эту машинку, надо опробовать миллионы ее сестер по всей Франции. Только и всего…

Пуля, которой я избежал, стала объектом тщательных исследований. Опуская технические детали, скажу только, что она от карабина точного боя и, хоть калибр невелик, вполне может уложить наповал человека с расстояния, с какого была выпущена (оно не более ширины улицы).

Ну, и об оружии, жертвой которого стал Патрис. Это пистолет калибра 6,35 мм, впрочем, что вам говорит точная цифра? В разных местах комнаты собрали восемь пуль, всю обойму… Всю, кроме одной, погубившей беднягу Добье (нападавший, совершенно обезумев, стрелял во всех направлениях). Конечно, эти господа с набережной Орфевр приставили ко мне ангела-хранителя. Хорошо еще, хоть погода подходящая, но все равно: мысль, что этот бедный функционер сбивает себе подметки, охраняя мою персону, повергает меня в смущение. Он вчера был перед зданием, но ничего не заметил. Его вполне можно извинить: два двора, три выхода, а с пяти часов вечера люди входят и выходят беспрестанно.

Я догадываюсь, что в Ницце вам нанесли визит тамошние альгвазиллы,[6] перетряхнувшие мои знакомства и мое прошлое. Друзья здесь в Париже тоже уже в предварительном порядке опрошены полицией; я, право, испытываю большую неловкость за причиненное им беспокойство. Вернемся к мэтру Даргоно. Он очень любил Патриса. Возможно, он ценил в нем некоторые качества, которыми обладает сам: сдержанность, здоровый ум, прилежание в работе. И этот-то человек, холодный, педантичный, со скупыми жестами, натуре которого трудно приписать и подобие страсти, замыслил сейчас романтический проект: за Добье он хочет отомстить сам. Почти не веря в эффективность полицейской машины, он намерен вести собственное расследование. Вот вам Даргоно, о котором вы вряд ли подозревали, не так ли, Меме?

Я изложил ему вашу гипотезу, он выслушал ее с большим интересом. Связано ли все дело с деньгами? Я наследник состояния, за которое мне надо быть благодарным вам, Меме, а равно и моему великому предку Октаву I. Моя смерть (и ваша — великодушно извините за это предположение), кому она была бы выгодна?

Рассмотрим всех. Итак, есть мой двоюродный брат Жорж-Антуан Дюбурдибель, этот славный лошадник. Есть Клод или, если угодно, малышка Клод, с которой, пренебрегая вашими запретами, я поддерживал дружбу до 14 лет. Ну и наконец, ее муж Юбер Ромелли, человек с сомнительным прошлым, экс-игрок, экс-агент во время избирательных кампаний, преданный всей душой последовательно левым, правым и центру. Кто из них мог бы хотеть меня укокошить?

Я почти не думаю о Жорже-Антуане, для которого эта акция была бы чересчур дерзкой, но кто знает? Отметаю и мысль о Клод. Тогда Ромелли? Провидение позаботилось, чтобы силою обстоятельств (ведь младший брат Клод покончил с собой) наследство Жомов ему было обеспечено. Чтобы завладеть остальным, ему надо уничтожить трех человек. Вас, Меме, Жоржа-Антуана и меня. По порядку. Но почему тогда я выбран первым? Мэтр Даргоно высказал следующее предположение, поразившее меня точностью догадки. Если у Жоржа-Антуана нет до сих пор детей, это значит, у него их уже не будет совсем. Что касается вас, Меме, то эту возможность я также почтительнейше отклоняю. Но вот я, я опасен. Женитьба, ребенок, а там второй. Это делается быстро! Но как только я исчезну, убийца будет располагать достаточным временем, чтобы не без изящества осуществить свой план. И даже не вызывая подозрений!

Жорж-Антуан? Удар копытом лошади — все согласятся во мнении, что он этого искал сам. А вы? Я не осмелюсь и вообразить, что вы можете покинуть эту юдоль скорбей иначе как не в собственной постели и в самом преклонном возрасте. Но у него может быть другая точка зрения…

Сегодня утром я снова виделся с мэтром Даргоно. Он задал мне много вопросов. Я показал ему фотокопии трех писем этого маньяка (оригиналы у меня забрала полиция), он особенно заинтересовался первым покушением. Его компетенция меня удивила так же, как и вывод: он считает, что промахнуться в столь благоприятных условиях мог лишь вконец неопытный человек.

— Надо искать его среди людей, никогда не державших в руках оружия, — заключил он. — С такого сравнительно короткого расстояния никакой мало-мальски опытный стрелок не промахнулся бы.

Я узнал, между прочим, что нотариус, этот спокойный пожилой человек — офицер запаса и экс-чемпион по военной стрельбе. Он уедет завтра, уладив погребальные формальности. Я же отправлюсь в воскресенье, ибо, конечно, рассчитываю присутствовать на похоронах Добье (они состоятся в понедельник в Антибе).

Видите ли, Меме, я делаю это не только потому, что отдаю должное памяти человека, убитого из-за меня. Он был мне почти другом. Его смерть становится моим личным делом. Я хочу найти убийцу. Я предложил мэтру Даргоно свою помощь и надеюсь, что нам будет сопутствовать успех, ведь мы не пойдем традиционными путями профессионалов.

Итак, до воскресенья, Меме, и верьте в постоянную преданность вашего внука.

20 марта, пятница.

X… мэтру Манигу.

Дорогой мэтр!

Эти несколько слов — просто напоминание вам, что мои намерения остаются неизменными. Я надеюсь, что вы мне простите эту новую неудачу, относительно которой можно сказать, что она не столько результат моей оплошности, сколько вытянутый вами счастливый жребий.

Откроюсь вам: в глубине души я думаю, что недостаточно дал отлежаться моим планам, я слишком спешу. Ближайшие попытки будут более подготовленными. Могу ли я надеяться на ваше терпение? Я был бы безутешен, если бы вы подумали о малейшем охлаждении с моей стороны.

До скорой встречи, дорогой мэтр, не сомневайтесь в моем постоянстве и (если я могу себе позволить это вполне дружеское пожелание) не давайте унынию овладеть собой.

20 марта, пятница, вечер.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Бульдог, Онор, мне приходит на ум бульдог! Не видела ли ты когда-нибудь в ночных кошмарах громадного пса, он гонится за тобой, чтобы изорвать в куски?

Пусть тебе скажет малыш Себастьян, кто страшнее: убийца в здравом уме, уверенной рукой творящий черные дела, или безумец с навязчивой идеей, жертва болезненного наваждения, крушащий все вокруг без разбора, не заботясь, кто в это время рядом. А после каждой неудачи — с горящим взором и воспаленным мозгом начинающий все сначала.

Я просто в ужасе, Онор! Снова я была на волосок от гибели. Боже, зачем мне это все! А ведь несколько раз уже мэтр Манигу предлагал мне отпуск. Я отказывалась. Что тебе сказать, с благородством души, как с наркотиками: стоит только начать… Так вот патрон должен был подвезти меня домой. Если бы не внезапный приезд мэтра Даргоно, то как раз ближе к ужину был бы готов салат из кусочков Мари-Элен и адвоката, заброшенных на крыши домов седьмого округа. Хорошо для посмертной легенды, но плохо для здоровья…

Славный нотариус! Суховат, держится с достоинством, аскет с лицом пуританина из Новой Англии, охотника за салемскими колдуньями. Сверх всего, его интересно слушать. Мы, естественно, говорили о Добье.

Ты замечала, как смерть, особенно смерть насильственная, придает новую глубину людям, порой самым неброским? И как новым светом освещаются некоторые эпизоды, связанные с усопшим? Вот сейчас я вижу Добье, как живого…

Мы в конторе, время после обеда. Звонок из Ниццы, просят Добье. Он слушает в молчании, внезапно говорит: «Немедленно выезжаю», голос его так изменился, что я подняла от бумаг голову. Казалось, у него побелели даже уши… Он сказал Дюрану и мне лишь одну фразу: «Сегодня утром Белла погибла в аварии». Он прошел к мэтру Манигу за разрешением уехать. С нами Патрис попрощался очень сдержанно, но чувствовалось, он почти сломлен.

Шло время. Мне кажется, я была единственной, с кем он говорил об этой девушке, не очень красивой, но душевно привлекательной и наделенной, по общему мнению, поэтическим даром. Сама Белла верила в себя и даже лет с пятнадцати перепечатывала свои стихотворения на машинке. Добье благоговейно сохранил одно из них и дал мне его почитать. Я запомнила следующее четверостишие с единственной целью передать оное на квалифицированный суд преподавателя литературы, коим ты имеешь честь быть:

Все твое: наше море (такое синее!),

И солнце, и небо, и сады апельсинные…

Но прошу я, парижский мальчишка, тебя:

Дай взамен хоть немного дождя!

Для подростка, на мой непросвещенный взгляд, вполне прилично, но давай вернемся к насущным заботам. Речь идет о том, чтобы открыть убийцу раньше, чем он примется, мягко говоря, за старое. Мы перебрали несколько гипотез. Мэтр Манигу изложил нам логически безупречный вывод, состоящий из трех пунктов.

1. На его совести нет приписываемого ему поступка, который бы дал повод для этих покушений.

2. Следовательно, его хотят убить по другим мотивам.

3. Если месть исключается, остается лишь одно подходящее объяснение: деньги. Короче, это — классическая история далекого наследника, устраняющего одного за другим всех тех, кто отделяет его от богатства.

Подозреваются двое: Юбер Ромелли, муж двоюродной сестры мэтра Манигу, живущий в Ницце, и Жорж-Антуан Дюбурдибель, муж Сюзанны Браш. Добродетельнейшая Сюзанна — жена убийцы. Каково? Я была восхищена, только этого ей не хватало.

Сегодня собирались вчетвером, нашего славного Дюрана позвали тоже: он нам понадобится. Мы разделили работу, говорю это без всяких шуток. Старик Даргоно уезжает завтра, мэтр Манигу — в воскресенье. Он берет с собой и Дюрана, так что я одна остаюсь, так сказать, на хозяйстве. Когда патрон вернется (ему дела не позволяют отлучаться надолго), Дюран будет продолжать следить за Ромелли, ему помогут мэтр Даргоно и некий друг мэтра Манигу, хозяин зала каратэ в Ницце. Этот друг с невообразимой фамилией на «ский» больше известен под кличкой «Дарвин». То немногое, что я о нем слышала, да и сама эта кличка заставляют вообразить безгласного волосатого самца, мифического антропоида, «missing link»[7] человеческой эволюции, которого ученые безуспешно разыскивают в самых глухих уголках Земли.

Дюран меня удивил: он без долгих разговоров согласился выполнять поручение. Я плохо вижу его в роли сыщика-любителя, но я ведь вообще плохо вижу… К слову, он никогда не бывал в Ницце и поэтому не должен вызвать подозрений. Ну а я, спросишь ты? Изволь. И я не остаюсь без дела. Меня приставляют к Жоржу-Антуану Дюбурдибелю. О, конечно, речь не идет о том, чтобы ни на миг не спускать с него глаз или шушукаться с домашней прислугой. Я должна, главным образом, проверить его алиби. А для этого надо наладить тесные отношения с Сюзанной Браш. Я ее вновь поблагодарю за это место, которым обязана ей, и предложу возобновить нашу былую дружбу (допустим…), а там слово за слово… Я уверена, что не встречу никаких трудностей, ведь я стала героиней хроники происшествий, а ты ведь знаешь, как Сюзанна обожает подобные вещи! Что же из всего этого следует? Что мне надо помаленьку вживаться в роль Мата Хари. Как же «расколоть» Жоржа-Антуана? Он любит лошадей, что ж, превратимся в лошадь. Я сделаю из своего шиньона конский хвост, и, черт меня побери, если он не признается, чем он занимался в некоторые вечера, в определенные часы!

Я хотела бы, чтобы ты присутствовала на нашем сборище. Это немного напоминало клятву трех Орасов,[8] если не считать, что нас было, как мушкетеров, четверо. Мы только что не присягнули на Уголовном кодексе…

22 марта, воскресенье, вечер.

Из дневника Жюля Дюрана.

Сегодня с полудня я в Ницце. Солнечно. Скоро Пасха, кругом полно туристов. А еще больше красок. Море, небо, скалы — все, как обещает реклама. Я остановился в скромном отеле в центре города. Остаток дня посвятил визитам. Ну, прежде всего Матильда Дюлош. Она неподражаема! Орлица на краю своего гнезда. Под взглядом ее желтых глаз я чувствовал себя совсем маленьким и будто раздетым. Она удостоила меня только одним взглядом, двумя словами и тотчас забыла о моем существовании.

Следующий — Дарвин. На самом деле его фамилия Момсельтсотский (убей меня бог, если я знаю, как она точно пишется). В нем чувствуется большая жизненная сила. Он возраста мэтра Манигу (познакомились они в полку) и его роста, но Дарвин — сплошные мускулы. Прозвище Дарвин избавляет меня от дополнительных подробностей касательно его физиономии, особенно в тот момент, когда он обещает стереть в порошок разыскиваемого нами злодея. Этот крепыш содержит спортивный зал, пользующийся большой популярностью, где обучают всех желающих каратэ, спорту, достойному настоящего мужчины.

Сотрудничать я буду, главным образом, с Дарвином. Он станет моим гидом, советчиком, а случись нужда, и защитником. Он производит впечатление нескучного человека, так что программа нашей деятельности не рисуется мне в мрачном свете.

Эту самую программу мы разрабатывали сегодня в конце дня у мэтра Даргоно. Нотариус живет на Антибском мысе на живописной вилле, окруженной садом. Во время беседы прохладительные напитки подавала нам его младшая дочь Софи.

Странная девушка. Добье всегда хранил молчание на ее счет, но мэтр Манигу как-то обронил при мне пару фраз о ней; во время его встречи с бабушкой имя Софи всплыло снова. Я представлял ее себе кокеткой, ветреницей, а грубо говоря, просто распутницей.

Увидел же я молодую грустного вида девушку, одетую в темное, довольно молчаливую. Известно, что смерть сестры ее потрясла, и пока она еще не совсем оправилась после этого несчастья. Я просто кожей чувствую, как она страдает. (Нередко девушки, которые во мнении многих легкомысленны, имеют благородное, щедрое сердце). Красивая, несмотря на бледное лицо, на котором словно еще не просохли слезы. Черные волосы, тщательно уложенные, редкостно серый цвет глаз подчеркнут нежной синевой век… впрочем, хватит. Подав напитки, она тотчас ушла.

Разговор наш вертелся, главным образом, вокруг Юбера Ромелли. Это муж двоюродной сестры мэтра Манигу, наш подозреваемый номер один. Номер два — Жорж-Антуан Дюбурдибель, в наблюдении за которым Лавалад будет упражнять свою великолепную проницательность.

Мэтр Даргоно, нотариус всего этого семейства, напомнил, как могут сложиться обстоятельства для Ромелли, чтобы он стал обладателем всего достояния Дюлошей. Если мэтр Манигу умирает, а за ним его бабушка (гипотеза в высшей степени несерьезпая, ибо старуха крепка, как гранит), наследство переходит к Жоржу-Антуану Дюбурдибелю, двоюродному брату. Если отправляется в лучший мир этот брат, то все наследует Клод Ромелли, урожденная Жом: она последняя оставшаяся в живых наследница по боковой линии родства.

Семья Жом и сама не обездолена: круглый капиталец, прочные доходы, заводы, денег в общем хватает, чтобы о них не думать, но, по-видимому, они бедноваты рядом с Дюлошами. Ах, эти богатые семейства! Впрочем, Жомы отмечены злым роком. Отец умер в сумасшедшем доме (в клинике нервнобольных, как это называют в высшем свете). Младший брат Клод покончил с собой при ужасных обстоятельствах. Совсем молодым у него обнаружили симптомы, внушающие беспокойство за его психику. Среди них наиболее тревожным был страх перед грузовиками (кажется, этот страх присущ иным шизофреникам). И без того легко возбудимый, жертва своей навязчивой идеи, мальчик был сильно потрясен смертью отца. Его страх выливался порой в яростную агрессивность; за ним надо было следить: дважды он пытался броситься под грузовик. Его держали на вилле, укрытой под сенью густых деревьев, вдали от дорог. Но однажды ему удалось обмануть бдительность надзиравших за ним людей. Несчастье случилось на дороге № 7, возле залива Жуан… Как рассказывают очевидцы, бедный мальчуган — ему было всего пятнадцать лет — внезапно бросился под мчавшийся на полном ходу грузовик. Смерть наступила мгновенно.

Клод была сломлена самоубийством брата, даже опасались за ее рассудок. В то время (это было пять-шесть лет назад) Юбер Ромелли уже настойчиво ухаживал за ней. Он принял большое участие в ее горе, морально поддержал ее, в чем Клод тогда так нуждалась. Через два года они поженились (Юбер закрыл глаза на ее тяжелую наследственность). Сейчас они живут в имении Жомов в Бьё. Ромелли порвал с прежними сомнительными знакомствами; теперь он руководит одним из их заводов и, говорят, умело.

Потом мы гуляли в саду и ушли с мэтром Манигу немного вперед. Он еще кое-что рассказывал о Ромелли. По слухам, тот был когда-то завсегдатаем кабаков, замешанным в разного рода скандалах (при том всегда без копейки денег). В свое время его интерес к Клод Жом объясняли любой иной причиной, только не любовью. В общем это идеальный тип подозреваемого. Ко всему, он красивый парень и, что называется, хват.

Я позволил себе заметить, что именно это, может быть, покорило Клод. Любопытной была реакция мэтра Манигу. С плохо скрываемой горячностью он сказал, что молодая девушка потеряла почти разом мать и отца, что она осталась совсем одна, покинутая всеми знакомыми, жертва того молчаливого остракизма, которому подвергаются семьи, где умственное здоровье оставляет желать лучшего. Клод, впрочем, и не намеревалась выйти замуж, собираясь посвятить себя излечению младшего брата. И вот трагедия, забравшая у нее последние силы. Юбер, ласковый, преданный, всегда рядом — и только он один. Ничего удивительного, что Клод в конце концов стала его женой.

Мало-помалу тон мэтра Манигу изменился. Он начал говорить о Клод, я бы сказал, не без нежности. Она была подругой его отрочества, маленькая светловолосая девушка, которой он назначал свидания, таясь от враждебной ему семьи. О, эти свежие целомудренные тайны ранней юности! Мэтр Манигу вспомнил благоухающие сады давних встреч; против их трепетного очарования бессилен разрушающий скептицизм взрослых лет. Детская любовь подобна хорошему вину: она стареет без горечи, часто с годами нежность лишь усиливается. К концу разговора я прямо-таки впал в меланхолию: в программе детских приютов райские кущи не предусматривались…

Поздно вечером, уже уходя, я оглянулся около решетчатой ограды и увидел тонкое нежное лицо за окном первого этажа: Софи смотрела нам вслед.

23 марта, понедельник, полдень.

Я подошел ко времени выноса тела бедняги Добье, но стоял в отдалении на противоположном тротуаре, чтобы не привлекать внимания. Здесь были его родители, близкие, много друзей. Среди них мэтр Манигу, старик Даргоно, а недалеко от него, затерявшись в траурном кортеже, стояла Софи в строгого покроя черном костюме.

23 марта, понедельник, вечер.

Вторую половину дня я провел в зале каратэ. Мне кажется, Дарвин досконально знает свое ремесло. Он даже ездил в Японию, чтобы усовершенствоваться в нем. При великолепной мускулатуре его движения исполнены кошачьей гибкости, несколько даже пугающей. Впрочем, он славный малый, веселый, без притворства и, я думаю, много воспитанней и умней, чем хотел бы казаться.

Однако мне не нравится в нем некоторая вульгарность, так же как и легкость, с какой он передает слухи, неизвестно еще вполне ли достоверные. Он, в частности, поделился со мной, что говорят — вернее, говорили — о Софи Даргоно местные прожигатели жизни: «Когда она объявляет тебе, что у нее не в порядке чулок и ей надо отойти в укромное место поправить его, самое время последовать за ней туда же».

Я ему сдержанно заметил, что такого рода детали мне ни к чему. Он, казалось, удивился, но продолжать не стал. Часам к шести мы поехали в предместье Ниццы, чтобы увидеть Ромелли, тот руководит здесь одним из предприятий Жомов на Калифорнийском проспекте. Юбер появился поздно, сел в машину и направился по дороге в Бьё, где он живет.

Времени рассмотреть Ромелли у меня было немного, но уверен, что не забуду его облика, столь он характерен: среднего роста, худощав, с лицом уставшего кондотьера,[9] очень смуглым под густой шапкой почти белых волос (а ему нет еще 40). Мне кажется, он мог бы быть незаурядным обольстителем, но, говорят, он совсем не ловелас (что ж, пока один грех с его души снимем…).

24 марта, вторник, вечер.

Любопытный был сегодня эпизод! Я проводил мэтра Манигу в аэропорт. До отлета еще оставалось время, и мы решили пропустить в баре по стаканчику. Вот тут-то и произошла непредвиденная встреча. Патрон внезапно остановился как вкопанный и слегка побледнел; я увидел, что взгляд его устремлен на женщину, одиноко сидевшую поодаль. Она тоже его заметила и поднялась. Они устремились друг другу навстречу и обменялись рукопожатием. Я бы не сказал, что оно было совсем коротким… Потом мэтр Манигу обернулся ко мне, и я, повинуясь его молчаливому приглашению, приблизился. Он познакомил нас. Как я и понял сразу, это была мадам Клод Ромелли. Она ждала здесь прилета подруги.

Мы сели за столик, разговорились. Точнее, говорили они. Ну прежде всего об этих таинственных покушениях, о которых мэтр Манигу сказал — и с жаром, — что понятия не имеет, о ком думать и каковы могут быть мотивы. Беседа незаметно перешла к их общему прошлому…

Мадам Ромелли, высокая изящная женщина лет тридцати пяти, со сдержанными аристократическими манерами. Волосы стянуты назад почти как у Софи Даргоно, их довольно своеобразный золотистый цвет переходил в серый, быть может, из-за пробивающейся седины. Лицо удивительно гладкое, черные глаза удлинены к вискам, что создавало впечатление хрупкости. Нос прямой, классической формы. Уголки губ, кажется, трепещут от затаенной нежности.

Я мог так хорошо ее рассмотреть, потому что словно перестал для них существовать. Тягостная это вещь — быть третьим на встрече двоих, связанных драгоценными воспоминаниями их лучшей поры.

Напоследок, хоть мэтр Манигу об этом ее не спросил, Клод сказала, что сейчас она вполне счастлива. Она также добавила, без видимой связи с предыдущим, что всем обязана Юберу, его поддержке во время трагедии с братом. Мэтр Манигу молчал. Может быть, ему чудились в этих малозначащих словах немые упреки, и не шептала ли ему совесть о его отступничестве в дни ее беды?

У меня сложилось впечатление, что Клод защищалась, защищала свою прошлую любовь, свое нынешнее счастье, выбор, который она должна была сделать; человек гордый, она опасалась, что этот выбор припишут мужскому обаянию Юбера или собственной ее усталости, или, того хуже, некоторым психологическим особенностям, связанным со злосчастной наследственностью.

Первое волнение улеглось, радость от встречи выплеснулась, воцарилась некоторая неловкость. Оба услышали о посадке в самолет не без облегчения (хотя во взгляде и была грусть). Они сказали друг другу несколько слое, которые говорят в таких случаях. Расходясь, они ни разу не обернулись. Я проводил мэтра Манигу до выхода на летное поле. И только тут он прервал молчание, сказав мне, чтобы я действовал осторожно.

26 марта, четверг.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

Многие сыщики мне позавидовали бы, Онор, настолько мое любительское расследование имеет одни лишь приятные стороны. Никаких проблем. Мало того, что Сюзанна с радостью приняла мое предложение увидеться, но и мэтр Манигу, вернувшийся из Ниццы (к слову, довольно печальный), нашел для меня повод войти в прямой контакт с Жоржем-Антуаном. Среди дел в его агентстве по продаже недвижимости есть одно, связанное с запутанным судебным процессом; мой патрон выступает в нем в своей роли адвоката. Он меня направил почти официально, как сотрудницу, а не секретаршу к Дюбурдибелю, чтобы изучить возможности кончить дело миром.

Однако по порядку. Из Ниццы почти никаких новостей. Оставшись один, Дюран старается с помощью тамошних друзей мэтра Манигу лишить ореола святости нынешний образ господина Юбера Ромелли.

Здесь в Париже полиция не дремлет. Типы в штатском постоянно отираются у здания. Причем они меняются так часто, что преступник вряд ли заметит их. Думаю, что какой-нибудь ангел-хранитель не спускает глаз с дома патрона в Везине. И почти наверняка его опекали и в Ницце.

По поводу смерти Добье ведется следствие. Я имела честь давать показания инспектору Жаку Пюпенье. Он мнит себя, с подчеркнуто английской элегантностью, столь же остроумным, сколь и неотразимым. По-моему, это у него больше от молодости, чем от глупости. Видела я мельком и комиссара Сюркена, великого мастера полицейского сыска с набережной Орфевр. Он напоминает Жана Габена, только некрасиво постаревшего. Но вернемся к следствию моему собственному. Я уже была у Сюзанны вчера и сегодня. Квартира ее на шестнадцатом этаже, мебель — с семнадцатого, а манеры — с девятнадцатого… За чаем мы поговорили самую малость обо мне и много о ней.

Странная, как и все люди, пытающиеся выдать себя не за то, что они есть на самом деле. И как же мало они в этом преуспевают! Сюзанна не изменилась: по-прежнему она держит нос по ветру новейших веяний (но при этом, не дай бог, растрепать прическу). Она специально для меня прошлась по тому, что в простоте своей называет «маршрутом духовных исканий». Итак: экзистенциализм, газета «Монд», проблемы третьего мира, авангардистские фильмы, события в Конго — это на первое, положение пеонов в Южной Америке — на второе и, на десерт, что-то о духе Бандунга.

Все принимающая близко к сердцу, она с восхищением следила за приключениями Че Гевары, до того даже, что и сейчас еще покупает книги на сей предмет. Последняя из них ее сильно разочаровала. Сюзанна, которая слаба в английском, заметила, что там Че пишется через С; она отнесла это на счет особенностей южноамериканской орфографии.

За исключением подобных мелочей, Сюзанна счастлива. Она из тех женщин, кто и на плахе твердили бы свое, из-за глупой гордости не желая признать, что и они могут ошибаться. Я ловко повернула разговор на Жоржа-Антуана. Ну, конечно же, он лучший из мужей, верный (это вытекает из первого, не так ли?), немного иной раз грубоват, не без того, и, пожалуй, не хватает подлинной аристократичности, а ведь богатства нескольких поколений должны бы ее взрастить, иначе для чего же деньги?

Я, кажется, поняла, с ее слов, что «лучший из…» обнаружил раз в жизни наличие истинного вкуса, а именно в тот день, когда женился на Сюзанне. Но она не устает, как некий скульптор, лепить его духовное «я», она прививает ему вкус к прекрасному, оттачивает его манеры, подвигает к занятиям благородными видами спорта. Жорж-Антуан занимается верховой ездой, а недавно приохотился к стрельбе из карабина. Успехи пока здесь не велики, но прогресс налицо.

Во время разговора я созерцала его фото в рамочке, стоящее на сундуке (оригинальное местечко, а?). У него красивые глаза, чуть навыкате. Вот шея, чересчур короткая, оставляет желать лучшего.

Я снова повторила Сюзанне, что у меня деловое поручение к ее мужу. Втайне я надеялась, что вызову у нее что-нибудь похожее на ревность, но, как говорится, осталась при своих. Она, видно, считает, что мне уже поздно обольщать кого-нибудь, либо полагает, что, кроме жены, для Жоржа-Антуана других женщин не существует. Тогда я притворно призналась, что робею при мысли о встрече с такого масштаба человеком. Она успокоила меня: Жорж-Антуан — добряк, каких мало. Ко всему, он большой труженик и остается порой довольно поздно на работе. Ниже я привожу диалог, глубина которого не может не восхитить.

Я — Ты, должно быть, скучаешь совсем одна?

Она — Такова уж моя судьба, дорогая Милен. Когда выходишь замуж за человека, призванного повелевать другими, надо быть готовой к жертвам.

Я — Правда, ты можешь ему звонить?

Она — Я это делаю редко: боюсь ему помешать. Ты знаешь, он так занят, так занят… Утром верховая езда или тир. Днем служба, вечером — совещания.

Я — Каждый вечер?

Она — Два раза в неделю плюс в воскресенье, во второй половине дня. Тут уж собираются все сотрудники, чтобы выработать план на неделю. Ведь сама понимаешь, в выходной день куда спокойнее: телефон молчит, посетителей нет.

Я — Припоминаю, что и в фильмах деловые люди не любят, когда жены беспокоят их на работе. Таков, видно, и твой муж?

Она — Если случается мне позвать Жоржа по срочному делу, трубку берет его секретарь и только потом соединяет с ним.

Я — Секретарь, а не секретарша?

Она — Именно так. Он предпочитает помощника мужчину. Ведь как у нас, женщин: домашние заботы, муж, дети, не говоря уже о хрупком здоровье… Не все ведь такие крепкие, как ты… и без семьи.

Я — Да, мне повезло. Это точно.

Она — К слову… никаких перспектив?

Я — Никаких.

Она — Занятно. В пансионе все считали, что ты первой выскочишь замуж. Ты была такой красивой, элегантной и, я бы сказала, утонченной…

Я — Спасибо. Не мной оказано, что молодость — это недостаток, который проходит с возрастом. Как давно это все было…

Она — Давно, давно… и вроде не очень. Знаешь, когда я вспоминаю себя в восемнадцать… Эти первые волнения, тайные свидания (боже! какие свидания и с кем?), мне кажется, что это было лишь вчера, что я та самая молодая девушка…

Я — Ну, вообще говоря, ты могла уже быть матерью как раз такой молодой девушки.

После этих слов в нашем разговоре повеяло холодком. Прежде чем удалиться, я вскользь но любопытствовал а, когда именно у Жоржа-Антуана проходят совещания, дабы, упаси бог, не обеспокоить его. Кроме воскресенья, во вторник и пятницу. В мэтра Манигу стреляли в пятницу, Добье убит во вторник… Тут есть над чем призадуматься, не так ли? Правда, история со взрывом произошла в четверг, но бомбу замедленного действия можно положить на протяжении всей второй половины дня, стоит только улучить минуту…

26 марта, четверг, вечер.

Из дневника Жюля Дюрана.

Я много думал, возвращаясь с аэродрома. Если существует убийца, желающий завладеть богатством Дюлошей, он должен после мэтра Манигу разделаться и с Матильдой. Правда, он может подождать, пока то же сделает время. Зато к Дюбердибелю, который, по слухам, пышет здоровьем, он должен принять более радикальные меры. Далее. Если виновен сам Жорж-Антуан, он должен отделаться от Ромелли. И быстро, потому что женатый года четыре красавчик Юбер не сказал еще последнего слова: у него вполне может быть ребенок.

Вывод: первый убитый из них обвинит другого уже одной только своей смертью. Пока будем считать виновным Ромелли, хотя бы потому, что я здесь из-за него. Приведем в порядок факты, которые я узнал.

1. Клод Жом не думала выходить замуж, ибо решила целиком посвятить себя лечению брата. На это ушли бы ее лучшие годы.

2. Ромелли хочет на ней жениться, чтобы, по слухам, обеспечить себе жизнь без забот о хлебе насущном. (Но разве это могло помешать ему влюбиться в нее по-настоящему?)

3. Людовик — единственное препятствие к этому.

Наступает роковой день, и он погибает… Отчаявшаяся Клод не видит более причин не ответить на сильное и постоянное чувство Юбера, который в несчастье был ей единственной поддержкой и утешением. Нельзя было пренебрегать и тем, что состояние Жомов попадало в надежные мужские руки. Все это так, но нет ли неизвестных нам деталей, касающихся смерти Людовика?

Я отправился к мэтру Даргоно за уточнениями на этот счет. К сожалению, нотариуса не было дома. Меня приняла Софи. Мы обменялись несколькими фразами, стоя друг против друга на крыльце. Она сказала, что отец сейчас в конторе и вернется, вероятно, нескоро. Я уже собирался уходить, как она окликнула меня:

— Мсье, подождите, мсье!

Ее голос был напряженным, казалось, сейчас он расколется со звоном, как молодой ледок на пруду. Я остановился.

— Вы ведь хорошо знали Патриса, правда? — с усилием произнесла она. Я кивнул. Она продолжала:

— Он был такой любезный и так любил мою сестру…

И прибавила, будто надо было развеять чьи-то сомнения:

— Он любил ее по-настоящему.

Я был не в состоянии произнести и слова. Зачем она мне все это рассказывает? Я вспомнил внезапно слова Дарвина «когда она объявляет тебе, что у нее не в порядке чулок…». Но сейчас-то у нее чулок в порядке… Стоя в отупении, я чувствовал, как у меня заколотилось сердце. Я ругал себя за свои нелепые мысли, я хотел их подавить, чтобы не сметь думать о том, о чем я думал.

Мы оставались неподвижны с минуту, но мне она показалась часом. Я видел, как ее серые глаза будто начали увлажняться, потом она прошептала почти с детским простодушием:

— Извините, что задержала вас. До свидания, мсье.

Я откланялся. Обернувшись уже на ступеньках крыльца, я довольно глупо изрек:

— Я очень ценил Добье, он был отличным товарищем…

После моих слов она неопределенно качнула головой. Что бы это значило?

27 марта, пятница, 14 часов.

Сегодня утром мэтр Даргоно меня сразу же принял. Выслушав мою сбивчивую речь, он улыбнулся той снисходительной улыбкой, какой одаривают людей со слишком богатым воображением.

— Напомню вам, что я нотариус этой семьи, — сказал он, уже посерьезнев, — и в таком качестве я собрал все документы, касающиеся данного дела. Связанный профессиональной тайной, я не могу вам показать многих из них, но даже простое чтение газетных заметок — кстати, любой их может получить в муниципальной библиотеке — убедит вас, что речь идет ни о чем другом, как о несчастном случае.

Усевшись в гостиной за маленький столик, я углубился в чтение газетных вырезок, любезно принесенных мне метром Даргоно. Во всех была одна и та же версия. Однажды, ближе к полудню, внимание прохожих около залива Жуан привлек подросток, идущий по тротуару с явными признаками крайнего возбуждения. Внезапно, выбросив вперед сжатые в кулак руки, он бросился на шоссе, навстречу несущемуся грузовику. Раздался резкий визг тормозов, но избежать наезда шофер не сумел. Проведенное расследование полностью его оправдало.

Конечно, местная пресса дала несколько фотографий. У Людовика было приятное лицо, хотя с не очень выраженной индивидуальностью. Правильные черты, нежный подбородок, тонкие губы, черные глаза, удлиняющиеся к вискам (совсем как у сестры).

Одна из газет — в местной хронике — посвятила несколько колонок этой драме. Полностью было напечатано интервью с некоей мадам Григ, бывшей при Людовике и сиделкой, и гувернанткой сразу. Репортер писал (привожу отрывок): «Я увидел совершенно подавленную женщину, едва находившую слова, чтобы рассказать о происшедшем и, кроме того, как-то оправдать собственную оплошность. Она решительно не могла постичь, как удалось Людовику исчезнуть из-под ее надзора. Она признает, правда, что в этот день он уже с утра обнаруживал некоторые признаки беспокойства.

— Никогда нельзя было предположить, в какой день у него случится припадок. И я всегда была настороже. Надо сказать, что я знала Людовика еще малышом и ухаживала за ним годы и годы! Когда он в этот раз начал уединяться, то и дело падал в неразобранную постель и так лежал, уставясь в потолок, — я обеспокоилась. Потом он захотел уйти…

— Вы ему в этом препятствовали?

— А как же! Когда он принялся закатывать глаза, стучать ногами, кричать, что в зеркале он видит грузовики. Прежде всего я увела его на второй этаж, и мы там закрылись в комнате. Я пыталась его успокоить. Надо вам сказать, мсье, что в этот момент я была в доме одна. Мадемуазель Клод ушла в город, как это бывало каждый день; служанку Нанет, копавшуюся в саду, я как раз перед началом припадка послала к Кабиссу за покупками. Поверьте, я так об этом жалела!

— Что было потом?

— Я попыталась связаться с мадемуазель Клод, позвонив на завод. Это было на Калифорнийском проспекте. Там ее не было. На всякий случай я позвонила мсье Ромелли… ну, одному другу семьи. Он ее тоже не видел. Я ему рассказала, что здесь происходит. Он сказал, сейчас приеду, и на самом деле приехал… Но, увы, слишком поздно!

В конце концов мне показалось, что я нашла выход из положения. Я забыла сказать, что все это случилось в день рождения Людовика. Пятнадцать ему исполнилось. Он был очень кокетлив, мой мальчуган, с такой славной мордашкой… Он как-то просил купить ему один из этих замшевых костюмов, знаете, молодые их носят теперь: куртка и брюки. Похоже, все по ним с ума сходят, хотя, по мне, вся эта бахрома делает из детей каких-то индейцев. Короче, купили ему такой костюм. Возвратившись вечером, мадемуазель Клод должна была отдать ему этот подарок. Я сказала себе, вручу-ка его сейчас, авось Людовик придет в себя. Видели бы вы, как он был счастлив. Бедный малышка, кто знал, что именно в этом костюме он найдет свою смерть!.. (в этом месте рассказа мадам Григ зашлась в рыданиях).

— … Я думала, ну, все обошлось! Он крутился перед зеркалом, не переставая любоваться собой. Ведь он был таким кокетливым, или я уже это говорила? Тут меня позвали снизу: у калитки стоял один из наших поставщиков. Я решила, что в любом случае увижу Людовика, если он выйдет, и пошла вниз…

Но мадам Григ уже не застала подростка в его комнате. Он ускользнул через заросли сада.

— Я думаю, — продолжала несчастная женщина, — что сама сделала хуже: он захотел уйти, чтобы покрасоваться на людях в обновке, я же вам говорила, в нем было столько кокетства… Он, должно быть, пролез через дыру в ограде, стараясь не порвать костюм. Ну, а потом припадок снова возобновился, когда он шел по улице».

Разочарованный и обозленный, я вернул бумаги мэтру Даргоно. Следы уходили в песок… Нотариус напомнил мне, что ближайшая моя задача проверить, как Ромелли проводил время в недавнем прошлом. Сам мэтр Даргоно занимался Юбером окольным путем, через общих знакомых. Я собрался уходить, сказав, что вернусь лишь тогда, когда будут какие-нибудь существенные новости.

У калитки, уже выходя из сада, я столкнулся лицом к лицу с Софи, возвращавшейся с покупками. Она кивнула и посторонилась, чтобы дать дорогу. И тут — не знаю, что на меня нашло… Внезапно я признался ей, что моя неразговорчивость накануне объясняется единственно затруднениями с речью (конечно, говоря это, я безбожно заикался). И тогда я увидел диковинную для себя вещь: ее глаза затеплились радостью. Она сказала мне ласково:

— Я была уверена, что в вашем молчании нет ничего для меня обидного. Я сама… я тоже стала немного диковатой, правда, по своим причинам…

Я рассказал ей о Добье, что знал. Она повторила, что он любил ее сестру искренне и глубоко. Если она спросила меня накануне о нем, то затем только, чтобы узнать, сильно ли он страдал. Софи следила за моими попытками нормально говорить с дружеским вниманием. Моя манера изъясняться, видимо, забавляла ее, но я понимал, что это было скорее знаком приязни, чем насмешкой. Видеть, как ее печаль уступает место слабой улыбке — это наполняло меня гордостью, пусть и глупой. Я подумал, что, может быть, первый за долгое время улучшил ее настроение…

Я уже ступил на тротуар и только тут оглянулся. Софи за решеткой несмело махнула мне рукой.

27 марта, пятница, вечер.

Я снова провел вторую половину дня в спортивном зале Дарвина. Мы говорили о многом (в том числе о несчастном Людовике). Я узнал, что этот геркулес — сын шахтера, что он достаточно вкусил от скудной лепешки лишений, а такого рода пища больше питает ум, чем желудок. Кстати, и теперь его финансовые дела оставляют желать лучшего.

Дарвин в довольно туманных выражениях рассказал мне о том, что пресса окрестила «делом о залоге», которое они с моим патроном помогли полиции распутать. Я вскользь осведомился о несостоявшейся женитьбе мэтра Манигу (о чем упоминается в первом анонимном письме), но Дарвин по этому поводу — молчок, ни пол-слова. Что и говорить, он надежный друг и заслуживает уважения. Да и вообще, человечество не так уж плохо, черт побери, стоит лишь поближе узнать людей. Дарвин внимательно выслушал мой план действий и считает, что надо попытаться. Под конец он сказал мне (я не понял, насмешка это или комплимент):

— Не знаю, точно ли хороши ваши идеи, но у вас их навалом.

Я ответил ему в тон:

— У меня-то? Я ли не идеальный сыщик: грудь цыпленка, бицепсы — тьфу, не пью, не волочусь за юбками и ко всему заикаюсь.

Он рассмеялся. Я тоже. Средиземноморское солнце — решительно это чудо, уже давно у меня не было такого хорошего настроения.

30 марта, понедельник.

Из письма Жана Момсельтсотского (он же Дарвин), Ницца, мэтру Октаву Манигу, Париж.

…Занятный парень твой Дюран! В немоте пребывал целые дни, а теперь — приступ необъяснимой веселости! И увлекающийся, каких мало. Послушал бы ты его идейку относительно обстоятельств смерти малютки Людовика. Начитавшись детективной дешевки в привокзальных библиотеках, он представляет себе, что Ромелли, выскочив из засады в какой-нибудь улочке, толкает мальчишку на шоссе, прямо под колеса грузовика. Мотивы этой злокозненной акции: баба и бабки.

Нынче — новое озарение: следствие по-тихому займет много времени, нужна провокация. Рассуждает он так: допустим, Ромелли виновен. Если виновен, значит, обеспокоен (ты посмотрел бы на этого обеспокоенного!). Если обеспокоен, значит, можно это самое беспокойство усилить до того, что он совершит что-нибудь несуразное, и тем себя выдаст. Чтобы подкрепить свои аргументы, Дюран пустил в ход латынь и был так любезен, что перевел ее для меня. Речь идет о достославном Юпитере, каковой, замыслив кого-нибудь погубить, вышибает из него ум.

Ладно, пусть будет так, хотя Дюран столь же мало похож на Юпитера, как я на маркизу де Севинье. Я предложил, чтобы мы прежде подошли к мэтру Даргоно, чьи советы выдают в нем человека, лучше нашего разбирающегося в реальном положении дел. У Дюрана ну никакого авторского самолюбия! Я ожидал, он будет колебаться, какое там. Имя мэтра Даргоно положительно привело его в экстаз. О да, надо к нему идти, его рекомендации никогда не лишни! Ведь у этого человека такой ясный ум, он так мудр! Когда идти? Да сегодня же после обеда, хоть сейчас! Завтра? Зачем? Никогда не надо откладывать до завтра… и далее по тексту народной мудрости. В тот момент мне показалось, что он немного чокнулся, ей-богу…

Хорошо, пришли к мэтру Даргоно; начали толковать. Старик настроен довольно скептически, но, так как и он ничего пока не вызнал, дал свое добро. Итак, мы решили, что Дюран — в автомобиле — бросит якорь неподалеку от завода. И потом, куда Ромели ни поедет — он за ним. Причем будет делать это столь бесцеремонно, что у бывшего люмпена не смогут не пробудиться подозрения. А вот я буду подстраховывать Дюрана самым незаметным образом.

Так мы сидим, обсуждаем детали плана, болтаем о том, о сем. Дюран, решивший поразмять ноги, просит разрешения прогуляться в саду. Он выходит через дверь на веранде.

Я продолжаю калякать с мэтром Даргоно. Этого старикана интересно слушать, уж поверь мне. О твоем убийце у него сложилась целая теория, я нахожу, в ней что-то есть: это любитель, человек, натуре которого насилие непривычно. Весьма показательно в этом плане его поведение после прихода Добье: колоссальная нервозность, почти беспамятство.

Мы вспомнили первое покушение на тебя. Знаешь ли ты, что мэтр Даргоно специально позаботился измерить ширину улицы. Он заключил, что убийца обращался со своим карабином как последний рохля; скорее всего, он никогда до этого не держал оружия. Нотариус говорит со знанием дела: он бывший офицер и участник Сопротивления.

Еще к образу этого неумехи — система, выбранная для взрыва бомбы. Жертва запаздывает (да позволено будет напомнить это тебе), и результат взрыва — пшик. Куда разумнее было бы подключить взрывное устройство к системе зажигания. Включаешь стартер, и конец биографии! Но чтобы наладить эту адскую штуковину, надо хоть элементарно соображать в электротехнике (и механике вообще).

Итак, вот психологический портрет-робот убийцы: неумелый, легко возбудимый, норовит спрятать это обстоятельство под развязностью и нагнетанием всяческих страстей (стиль писем), неопытен в обращении с оружием, ничего не смыслит в технике.

Я высказал мнение, что все это можно отнести не только к Ромелли, которого подозревают потому, что он был близок к преступному миру. Так-то оно так, возражает мэтр Даргоно, но вспомним, что Ромелли якшался не с мастерами мокрого дела, а со всякого рода игроками и мошенниками, отсюда стрельба — не его специализация. И еще. Сейчас он ведет дела умело, но это не означает, что он также искусен в изготовлении братоубийственных снарядов… Впрочем, отчего ж, другие гипотезы не исключаются.

И тут в порыве вдохновения мэтру Даргоно вдруг пришла совсем уж гениальная мысль; а не женщина ли все это заварила? Ты видел мешковатую фигуру в плаще, с чулком на лице и в фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Голос, говорил ты, был хриплым, возможно, нарочно измененным. Женщина способна на такое кино. И психологически (оцени словарь моего письма!) это представляет дело в новом свете. Ты, возможно, причинил неприятности (пустяковые, на твой взгляд) какой-нибудь крошке, которая забрала себе в голову, что ты большой негодяй. Может быть, она хочет тебя покарать не за то, что ты ей сделал, а за то, что не сделал (скажем, предложения). Уловил? Если это так, у тебя есть шансы выжить, повернув руль…

Мы неспешно беседуем и совсем позабыли про Дюрана. Но вот я бросаю взгляд через дверь и вижу его в саду. Причем не одного. Средь буйной растительности он занят разговором с Софи, оба стоят как статуи, смотрят друг другу в глаза, на лицах нет и подобия улыбки. Разрази меня гром! Твой стажер, чьи внешние данные отнюдь не укладывают женщин наповал, решил, видно, что это произошло. Что касается Софи, то я не знаю, искренна ли она или это тактическая уловка. Во всяком случае, репертуар сменен: она более не падший ангел злачных мест, но дама с камелиями, возрожденная испытаниями к новой жизни; отличная версия, чтобы подцепить на крючок сердце Дюрана.

Когда мы вышли, я, понятное дело, задал пару наводящих вопросов. Он объявил мне с весьма равнодушным видом, что Софи была потрясена смертью сестры и что точно так же, как ее отец, горит желанием отомстить за смерть Добье. Дюран прибавил (я бы сказал, с непочтительным вызовом), что Софи — девушка чувствительная, умная, что она одобрила его план, хотя и посоветовала ему быть осторожным, ибо (здесь я вижу ее скромно потупленные очи) его судьба небезразлична одному человеку.

Итак, он раскололся, грубо говоря. Сегодня же вечером она расскажет все это подружкам, те поделятся со своими хахалями на первой же пьянке, и весь этот мирок, лакомый до сенсаций, зажужжит как улей. В один прекрасный день Ромелли обнаружит, что половина Ниццы следит за ним. Он спросит себя, с чего бы это. В конце концов, обескураженный, он что-нибудь такое да выкинет.

И, как говорит наш общий знакомый Дюран, Юпитер тут как тут, чтобы нанести удар!

6 апреля, понедельник.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Извини за довольно долгое молчание, но я не хотела тебе писать раньше, чем получу кое-какие результаты из тех, с какими меня мог бы поздравить малыш Себастьян, великий знаток метода дедукции (ты мне как-то сообщила, что он вымахал на метр восемьдесят. Забавно, наверное, думать, что ты смогла породить такого молодца?).

Итак, я свела знакомство с Жоржем-Антуаном Дюбурдибелем, отправившись в его агентство по делу об оспариваемой недвижимости. Он принял меня очень любезно, представил своему секретарю, седому человечку, проворному и милому (эдакий муравей!). Секретарь познакомил меня, в свою очередь, со своим секретарем, одной из этих молодых кобылок, безбожно обесцвеченных, неприкрыто афиширующих свои заботы о сохранении линий фигуры (а сохранять остальное — да пропади оно пропадом!). За глаза я называю ее Мажино. Именно в ее обществе я проработала первый день. На второй я распустила волосы и тем сменила английскую внешность на итальянскую. И не промахнулась. Жорж-Антуан лично прошел пролить свет на некоторые пункты нашего запутанного дела.

Как тебе описать этого человека? Сорокалетний мужчина, в меру подвижен, под хорошо сшитым костюмам угадывается брюшко, речь и платочек в верхнем кармане одинаково цветисты.

Я тебе расскажу о разных мелочах, которые вот уже несколько дней разнообразят мое расследование. Начала я с того, что завязала хорошие отношения с Мажино. Это было нетрудным делом. Я отметила стройность ее фигуры, она засияла. Представляю, как, защищая чистоту линий, она гордо отворачивает лицо перед капустой со сливками и пирожными с кремом, ее девиз — они не пройдут! И они не проходят… Но какой ценой! Ты посмотрела бы на ее грудь (тебе надо будет сильно напрягать зрение), на ее ноги, столь напоминающие барабанные палочки, что кажется, слышишь, как при ходьбе они играют утреннюю побудку.

Чтобы она не очень придиралась к тем знакам внимания, какими мог меня удостоить Жорж-Антуан, я прибегла к надежному методу: открылась ей, что мужчины для меня ничто. Она, возможно, обескуражена, но и успокоена…

И вот за неделю с небольшим я навела кое-какие справки о Дюбурдибеле, в частности об этих знаменитых совещаниях или, как сказали бы на Темзе, «brain-trust»[10] во вторник и пятницу по вечерам, а в воскресенье после обеда (впрочем, порой ближе к ужину).

Итак, во вторник и пятницу brain-trust’ы действительно имеют место, но кончаются они около восемнадцати часов. После этого все удаляются, кроме секретаря-муравья, для которого работа — это тот же наркотик: он не уходит ранее восьми часов вечера (что позволяет ему, в случае необходимости, принимать телефонные вызовы Сюзанны и соединять ее с Жоржем-Антуаном, но где он в это время?). О воскресных сборищах после обеда — ни полслова. Здесь нее глухо. Я не настаивала. Но что же он делает в этот день? Конечно, я подумываю о какой-нибудь связи. Может быть, с Мажино, хотя, сказать правду, меня это удивило бы. Трудно объяснить, но в облике Жоржа-Антуана есть нечто, заставляющее думать, что сухопарые не в его вкусе — это точно. Он уже однажды обжегся с Сюзанной, потому я представляю себе, что в своей амурной политике он более ориентирован на фигуры, которые своим габитусом ничем не обязаны долгому и целенаправленному посту. А следовательно, отвергнем Мажино, рядом с которой знаменитая Твигги [11] покажется образцовой моделью для фламандцев эпохи Возрождения.

В ближайший же вторник я освобождаюсь до 6 часов, спускаюсь вниз, иду в кафе напротив, откуда и наблюдаю, так сказать, выход рабов. Вот уже девять, а его все нет. Я понимаю, что он воспользовался другим выходом. Тогда в пятницу я устроила засаду на улице позади здания (back street, если угодно). О, это было тягостное испытание. Там есть лишь одно кафе, гнусный кабак, посещаемый рассыльными да разнорабочими. Долг повелевал мне стать здесь на мертвом якоре, а надо сказать, я забыла надеть шиньон и подлиннее юбку.

То была такая коррида, моя дорогая! Эти самцы уважают в дамах лишь их анонимность! Но как Юдифь, я была вознаграждена за свою жертву. Жорж-Антуан Олоферн выскользнул около шести. Он сразу же вскочил в такси, которое, вероятно, вызвал по телефону. Я была слишком далеко, чтобы услышать адрес. У меня тут же родился план на ближайший вторник. Я буду ждать его в такси на соседней улочке, а там поеду за ним, чтобы увидеть то, что увидит он!

А пока я маневрирую за спиной Мажино — а это, признаться, небольшое поле для маневра, — чтобы тонко ему подольстить. Я ему уже сказала, что у него замечательно все организовано, что в его трудолюбиво жужжащем улье угадывается уверенный руководящий ум и железная воля, что я восхищена сотрудничеством с ним, ибо он очень приятный компаньон, наделенный недюжинным личным обаянием, позволяющим смягчать неприятные стороны, неизбежные в столь суровой действительности, каковой являются сделки с недвижимостью.

И дело идет! Пусть же, скажу я, оно помчится вскачь!

В подобных обстоятельствах, мы, женщины, умеем напускать на себя искренний вид; это, без сомнения, потому, что мы спешим обмануть самих себя раньше, чем это сделают наши партнеры…

9 апреля, четверг.

Из письма Жана Момсельтсотского (Ницца) мэтру Манигу (Париж).

…Невероятно, но факт: рыба клюнула! Система детектива-самоучки Дюрана запустила машину в ход, и теперь меня разбирает любопытство, где она остановится. Надо признать, что твой стажер к делу приступил с рвением. Для начала он взял напрокат машину, чтобы следить за Ромелли во всех его поездках. Пока мотаешься по городу, мало ли кто у тебя на хвосте, это проходит незамеченным, но когда каждый вечер по дороге в Бьё ты видишь в зеркале заднего вида кроваво-красный «фиат», который не отстает от тебя, замедляет ход перед твоей виллой, проезжает как бы нехотя дальше, а спустя пару минут поворачивает в противоположном направлении, ты спрашиваешь себя, что вся эта петрушка значит, и однажды останавливаешься, чтобы поближе разглядеть физиономию водителя. Это-то и сделал Ромелли. Тотчас Дюран имитирует человека, понявшего, что его засекли. Он меняет свою тачку — красный «фиат» на серую «Симку-1000» — причем столь незаметно, что это не может не броситься в глаза.

Неделю спустя я замечаю, что следят уже за Дюраном, безусловно, по наущению Ромелли. Этого парня я вижу впервые: круглолицый коротышка с порочной отвислой губой. Так колесят они по Ницце друг за другом, напоминая сцены из жизни враждующих племен краснокожих.

В связи с этими событиями собирается военный совет у Даргоно, к которому Дюран готов бежать и среди ночи, чтобы добыть крупицу мудрости (кстати, ты уже оценил, наверное, каламбур, связанный с этимологией имени Софи[12]).

Даргоно был решителен и скор в выводах: раз Ромелли забеспокоился, значит, совесть у него нечиста. Значит, надо преследователя Дюрана где-нибудь прищучить и подвергнуть с близкой дистанции психоанализу. Старик прибавил без улыбки, что оставляет за мной выбор средств.

Ладно. Я проследил за этим сусликом до его дома. Он живет в старом квартале Гарибальди, возле верфей. Примечаю окно на четвертом этаже, которое осветилось после того, как он зашел в здание. Так как я люблю делать все основательно, проникаю в полуразрушенный дом, как раз напротив, открытый всем ветрам и ждущий кирки специалистов по сносу (вся эта часть скоро будет перестроена, старая Ницца исчезает к чертям).

На четвертый этаж взбираюсь по обветшавшей лестнице, пару раз чуть не набив себе шишек на лбу. Из остатков окна созерцаю этого типа, шастающего туда-сюда, по своей комнате метров эдак на 20. Современная мебель, впрочем солидная, большой телевизор-люкс, перед которым немного спустя наш молодчик с довольным видом устраивается, смакуя виски.

Я спускаюсь вниз, замечаю положение окна. Вхожу тихо в подъезд, ага, вот почтовые ящики. На соответствующем четвертому этажу ящике, квартира слева, читаю: Тьерри Брешан. Профессия не указана.

Назавтра я иду к Альваро, нашему другу Альваро Альберу, инопектору-архивисту — антропологу в полицейском управлении на улице Джиофредо. Мы с ним друзья до гроба после «дела о залоге». Я ему рассказываю такую басню: один из моих клиентов стал якобы объектом вымогательства со стороны некоего Тьерри Брешана, который угрожает раскрыть его супруге, как именно он тратит деньги семьи, беря уроки каратэ по льготному тарифу.

— Шантаж, вот что это такое! — заключает Альваро с той быстротой соображения, которая так характерна для него. Я спрашиваю, как же поступить моему клиенту. Он отвечает, что без жалобы, принесенной по всей форме, полиция не имеет права вмешиваться. Тогда я напускаю на себя убитый вид, поднимаюсь со стула и уже у выхода равнодушным тоном спрашиваю, нельзя ли получить какие-нибудь сведения об этом Тьерри Брешане, чтобы мой клиент знал, с кем он имеет дело, ежели все-таки решится подать жалобу. Конечно, перед моими глазами развернулась сцена, которую мы с тобой имели случай наблюдать: Альваро взлохматил шевелюру, поелозил челюстью (той и другой его бог не обидел) и кончил тем, что сослался на профессиональную тайну. Это не помешало ему на другой день дать знать мне, что Тьерри Брешан числится в их картотеке. Он бывший фотограф, уже не раз судимый за разное по мелочи, среди прочего и шантаж — тут я угадал, — короче, в духе тех субъектов, с которыми Ромелли водился во времена своей беспутной молодости.

Из всего этого я понял одно: можно действовать открыто, Брешан не станет искать защиты у полиции: Дюран, тот в экзальтации. Он приобретает вкус к ремеслу сыщика. Вообще, он в отличной форме, динамичен, инициатива бьет через край. Он теперь почти не заикается.

Мы начали работу на следующий же вечер. Подождали, пока Брешан впорхнет в свое гнездо. Поднимаемся наверх, звоним, он открывает. Увидев вначале меня, хмурит брови, а когда замечает Дюрана, и вовсе пытается захлопнуть дверь. Я подставляю ногу, а руку кладу ему легонько на плечо, потом провожаю до дивана и здесь усаживаю, как раз против телевизора, который тем временем работает на полную катушку.

Прошу Дюрана закрыть дверь. Брешан приосанивается. Как всякая мелкая шушера, он пытается скрыть свой страх за развязностью.

— Поосторожней, поосторожней, — цедит он. — Что за манеры! Я мог бы выставить вас вон или вызвать полицию сюда… На ваш выбор.

Он делает движение по направлению к телефону, стоящему на маленьком столике. Мы бровью не ведем. Я даже называю номер полицейского управления, если ему уж так хочется его набрать. Конечно, это предложение его озадачивает.

— Ладно. Чего вы хотите? — глухо спрашивает он с напускным равнодушием.

Я прошу его, прежде всего, выключить телевизор, который только что не рвет барабанные перепонки.

— Ха, — ухмыляется он. — Маловато же у вас культурки. Ты знаешь, что говорят о телеке, рыбочка? Это окно, открытое в мир!

— Верно, — пропускаю мимо ушей «ты», — именно потому от него сквозняки.

И с тем вырываю вилку из розетки. Внезапно Брешан впадает в ярость. Он вскакивает на ноги, губы его мелко дрожат, он орет:

— Все! Я начинаю понимать штуки Ромелли! Будто бы я это нанял кого следить за ним, будто бы это я стал чересчур любопытным и вошел во вкус… Ну нет же! Весь этот цирк — чтобы заставить меня молчать, а сам он делает вид, что он тут не при чем. Я не играю в эти игры, пусть теперь он побережется! Снимок у меня, в надежном месте, если он не хочет, чтобы…

Внезапно Брешан останавливается. Он замечает, что слушают его с большим интересом.

— Убирайтесь, — шипит он. — На этот раз серьезно говорю, или я позову фараонов!

Я понимаю, что настал момент дать ему с правой. Брешан рухнул на диван, прижав ладони ко рту.

— Так-то вот, — говорю я ему. — Теперь зови фараонов. Иди, мусор, приглашай их.

— Это научит тебя, как пресмыкаться перед Ромелли, — добавляет вдруг Дюран с самым безмятежным видом.

Не спуская с него глаз, я спрашиваю себя, что у Брешана на уме. Чуть оклемавшись, он бледнеет, краснеет, зеленеет, потом отверзает уста, чтобы обрушить на нас поток непристойностей, среди них были перлы, но молчу, щадя твою стыдливость.

Тон его становится таким, что я начинаю опасаться появления соседей. Я ему тыльной стороной ладони влепил еще (для пары, стало быть) и объявил:

— На сегодня все, недоносок, оставляем тебя в покое. Но смотри, висельник, в ближайшее же время дело не ограничится одной только закуской…

Он, не проронив ни слова, смотрит широко раскрытыми глазами, как мы выходим. Видимо, наше рандеву произвело на него в конце концов впечатление.

На улице мы начинаем обмусоливать разные гипотезы. Одно можно сказать уверенно: какой-то фотографией Брешан может шантажировать Ромелли. Знать бы, что она из себя представляет! Дюран в задумчивости задает мне такой вопросец:

— Возможно ли войти в комнату к Брешану в его отсутствие и устроить там небольшой обыск?

Этого милого законника ничего не останавливает! Что до меня, я возражаю. Я прошу его порыться в уголовном кодексе, поискать там, что дают за такого рода противоправные действия (выражаясь вашим жаргоном. Потом я позволяю себе заметить, что фото припрятано где-то в надежном месте и не нам, любителям, его отыскать. Дюран (помалкивая о кодексе) живо возражает, говоря, что у шантажистов нет привычки держать свои козыри где попало. Они предпочитают иметь их под рукой. Он готов биться об заклад, что этот снимок в комнате у Брешана. И найти его просто: достаточно организовать фальшивый налет. Далее он объясняет свой план.

Идея мне представляется с брачком, чтобы считать ее осуществимой. Но если я откажусь, Дюран полон решимости все провернуть самому. Тут уж я предпочел обратиться к специалисту. И это не кто иной, как Паоло-планерист. Он крайне обязан тебе после того злополучного случая, когда проник в одну квартиру поживиться чем бог пошлет, а за полчасика до него некий спешащий к наследству племянник прикончил в этой же обители свою умирающую тетку. (Для племянника, который мог на наследство рассчитывать, это слишком жестоко!)

С тех пор каждый раз, когда мы встречаемся, он с любовью говорит о тебе, благодаря которому избежал наказания за убийство, и повторяет, что ты можешь просить его о любой услуге.

Ну и дельце мы собираемся провернуть!

14 апреля, вторник, 15 часов.

Из дневника Жюля Дюрана.

…Невозможно представить себе сходство Софи с тем образом, какой злые языки создают о ней. В такого рода разговорах всегда играет роль ревность. Печалит меня и отношение к ней отца. У них нет ничего общего: не только духовной близости, но и обычной привязанности. Два чужих человека — вот о чем думаешь, глядя на них. Конечно, бывает, что в иных семьях одних детей любят больше, чем других. Но метр Даргоно должен был выказывать меньше суровости к дочери, пережившей сестру.

Зато со мной он любезен до чрезвычайности. Вчера вечером я изложил ему свой план; он нашел его разумным, хотя и несколько рискованным. Я обещал ему позвонить, чтобы сообщить результаты, он в ответ пригласил отобедать с ним завтра вечером.

Софи была тут же. Она ничего не сказала, но выражение ее лица неуловимо изменилось. Мне показалось, печать грусти на миг исчезла, у меня даже было впечатление, мимолетное и, возможно, глупое, что в ее глазах будто зарница мелькнула.

Мне надо вооружиться иронией, чтобы сохранить необходимую ясность ума. Ее-то, этой ясности, мне сейчас и не хватает.

14 апреля, вторник, 20 часов.

…Дело сделано, первая часть операции удалась. Другими словами, мы знаем, где лежит это таинственное фото. Остается извлечь его оттуда. Но по порядку. Паоло-планерист присоединился к нам, когда опустились сумерки (мой план требовал, чтобы свет в комнате горел). Любопытный субчик этот Паоло. Жердь (вроде меня), маленькое помятое лицо с живыми глазами и рот, гибкий как резина. К этому добавим длиннющую шею с беснующимся на ней кадыком и уши, удивительные, громадные, коим он обязан своей кличкой. Впрочем, такие уши куда как нужны в его деле.

Операция заняла минут десять. Я стоял у подъезда. Дарвин — на ближайшем перекрестке, все прошло гладко на диво. Паоло опустился по лестнице и сказал, стягивая перчатки:

— Вот и все, господа.

Мы вошли в полуразрушенный дом напротив и устроились на четвертом этаже. Дарвин снабдил нас биноклями. Ждали мы битый час. Было уже совсем поздно, когда вернулся Брешан. Он казался озабоченным и у дома с подозрением огляделся.

Мы навели бинокли на его окно. Оно осветилось. Все было видно как на ладони: Брешан застыл на пороге комнаты, пораженный зрелищем чудовищного беспорядка. Его реакция была мгновенной (этого-то я и ожидал): он бросился к тумбочке с телевизором, что-то проверил сзади, затем, видимо, успокоенный вернулся к креслу. И снова, будто охваченный страхом, засеменил к ней, ловким движением сдвинул сзади планку, вывернул два винтика. Из узкой щели достал тонкий пакет, открыл его. На лице Брешана появилась ядовитая улыбка, предназначенная, конечно, нам, бедным любителям-взломшикам. Паоло-планерист, почти не разжимая губ, обронил:

— Это неглупо было задумано, мсье Дюран.

Признаться ли? Похвала этого не очень речистого специалиста доставила мне удовольствие. Брешан между тем вернулся на место. После чего, явно дурачась, изобразил на лице отчаяние и минуту созерцал кавардак, царящий в комнате, потом потянулся к бутылке с виски.

Завтра, воспользовавшись первым же отсутствием Брешана, Паоло-планерист пойдет изымать документ. На этот раз работа будет чище и еще более быстрой.

14 апреля, вторник.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Присылай мне с обратной почтой поздравления малыша Себастьяна. Я открыла тайну Дюбурдибеля: он картежничает.

Узнать это было несложно. В прошлый вторник наши такси одно за другим достигли некоей улочки в восемнадцатом округе. Жорж-Антуан вышел, я idem.[13] Смотрю, он входит в кафе, скромное по виду, одно из тех заведений, что посещают мелкие буржуа квартала. Я тотчас внесла в свою записную книжку его название «Терция» и номер телефона на вывеске. Авось, это понадобится.

Конечно, я не прекратила следить. В конце концов, кафе могло быть всего лишь промежуточным пунктом. Показывают же в фильмах, как преступник входит в одну дверь, а выходит в другую, чтобы сбить со следа преследователей.

Сквозь стекло я не увидела в зале моего подопечного. Войдя в кафе, устроилась на высоком табурете у стойки бара в месте, где зеркало давало отличный обзор того, что происходило сзади. Дюбурдибель сидел в компании с тремя изрядно потрепанными временем человечками. Они играли в карты. Потягивая коктейль, я прислушивалась к обрывкам фраз.

Не в покер играли они и не в бридж, а в белот,[14] в эту простонародную азартную, я бы сказала, вульгарную игру. Он мне разбил сердце, негодник! Разбил и все, а тебе нет? Узнай Сюзанна об этом «совещании», да ее удар бы хватил! Эта перспектива так меня позабавила, что я забыла об осторожности. Жорж-Антуан поднял глаза, и наши взгляды встретились в зеркале.

Момент был малоприятный. Он словно оцепенел с картой в руке. Я сделала вид, что погружена в свои мысли, рассеянно помешивая соломинкой в стакане. Один из партнеров бесцеремонно напомнил Дюбурдибелю о его обязанностях:

— Чего остановился, ты взял пятьдесят и не объявил их, действуй! Ну да-да, играют трефы!

Я была тем более смущена, что в то утра стала объектом его галантности: в небольшой комнатке, которую он мне выделил, на рабочем столе я обнаружила розу, всего одну, но изумительной красоты. Что прикажешь об этом думать?

В среду утром я попросила у него аудиенции. Он сразу же принял меня. Вид у Дюбурдибеля был спокойный, но чувствовалось, ему не по себе. Я оказала, что по чистой случайности оказалась в квартале, где мы виделись, и что мне крайне неловко было узнать нечто такое, чего он не хотел, может быть, предавать огласке. Я прибавила:

— Надеюсь, вы не оскорбите меня подозрением хоть на минуту, что это станет известно кому-нибудь еще. Но чтобы не стеснять вас больше своим присутствием, я попрошу мэтра Манигу отозвать меня, доверив продолжать работу другому сотруднику (и после паузы)… не скрою от вас, что буду огорчена, потому что работать с вами было приятно.

Ловко я объяснила? Не просто банальная лесть, а намек на некую тайну, о которой мы одни только будем знать. Мужчины очень падки на такого рода деликатное заговорщичество, которое содержит в себе — если у них есть хоть капля воображения — хрупкую надежду.

Конечно, он энергично протестовал. Он даже мне сказал примерно следующее: с того времени, как мы сотрудничаем, мысль о том, что надо идти в агентство, стала одной из самых приятных и он начал находить куда меньше интереса в тайной игре в белот. Впрочем, все это было преподнесено нейтральным тоном, корректно, но нюансировка, эти умолчания… под ними можно услышать, что хочешь.

В четверг я приняла приглашение пообедать с ним в одном маленьком бистро, где готовят прелюбопытные блюда, а хозяйка как раз нелюбопытна. Это было вроде искупительной жертвы за мою оплошность в кафе. Все очень хорошо прошло. Жорж-Антуан был безукоризнен: ни разу я не почувствовала себя стесненной. Полный контраст с этими молодчиками, у которых руки длинны, а сердечные привязанности коротки; он не ждал от меня ничего и был признателен за одно то, что я пришла. После обеда с ним я уходила с неспокойной душой и не без угрызений совести.

Ты спросишь, зачем же продолжать, если я знаю, какого рода «совещания» он проводит? О милая моя змейка, малыш Себастьян тебе все объяснит: когда хотят создать себе алиби, ничего не стоит одной ногой быть здесь, другой там…

И потом. Сюзанна мне говорила о стрельбе из карабина, Жорж-Антуан пока очень неумел, кажется так, больше мажет, чем попадает. Но его форма улучшается… а не ухудшает ли это чьего-нибудь положения? Короче, я решила пока не оставлять своего поста. Не входя в подробности, я рассказала патрону об истории с картами, и вот мэтр Манигу внезапно мне объявляет, чтобы я прекратила свои наблюдения. И все это оказано не очень приветливым тоном, могу поклясться! Я ответила, что ж, пусть так, завтра же завершу все дела у Жоржа-Антуана. Я прибавила также, что буду ему очень признательна, если впредь он будет давать мне поручения, прямо вытекающие из моих обязанностей секретаря. Он был так удивлен моей горячностью, что весьма любезно извинился.

Я думала, что это новости из Ниццы ухудшили настроение мэтра Манигу, но они оказались хорошими. В соревновании двух наших обвиняемых Ромелли вырвался вперед. Тамошняя команда в настоящее время добывает какое-то решающее доказательство его вины, так пишет друг Дарвин, этот достойнейший антропоид.

Из короткого разговора, коим удостоил меня мэтр Манигу, я смогла ухватить, что его мучают угрызения совести из-за подруги детства. Она потеряла родителей, потом брата, и мысль, что из-за него она могла остаться одна и без поддержки — вот что не дает ему покоя…

16 апреля, четверг, 17 часов.

Телеграмма Октава Манигу (Париж) Жану Момсельтсотскому (Ницца).

Я ХОРОШО ВСЕ ОБДУМАЛ ТЧК ПРЕДОСТАВИМ ДЕЙСТВОВАТЬ ПОЛИЦИИ ТЧК РОМЕЛЛИ БЕЗ СОМНЕНИЯ НЕВИНОВЕН ОКТАВ

17 апреля, пятница, 11 часов.

Телеграмма Жана Момсельтсотского (Ницца) Октаву Манигу (Париж).

СЛИШКОМ ПОЗДНО ТЧК ДЮРАН В БОЛЬНИЦЕ ТЧК ЕГО СИЛЬНО ОТДЕЛАЛИ ТЧК ФОТО ИСЧЕЗЛО ДАРВИН

17 апреля, пятница, 14 часов.

Телеграмма мэтра Манигу (Париж) Жану Момсельтсотскому (Ницца).

ПРИБЫВАЮ САМОЛЕТОМ ШЕСТНАДЦАТЬ ЧАСОВ ОКТАВ

19 апреля, воскресенье, вторая половина дня.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Ты, должно быть, удивишься, получив чуть ли не подряд второе письмо. Хочу, не дожидаясь твоего ответа, рассказать о последних новостях, а они сенсационны!

Наша сборная команда в Ницце, состоящая из профессора от каратэ, молчаливого адвоката-стажера и нотариуса предпенсионного возраста сумела в тесном сотрудничестве с профессионалом отмычки раздобыть некое компрометирующее г-на Ромелли фото. Однако противник отыграл раунд при следующих обстоятельствах.

Оба наших разумника — Дюран и Дарвин, — сколько они в снимок не вглядывались, не смогли взять в толк, почему он может представлять опасность для Ромелли. Они решили посоветоваться по этому поводу с «головой» группы, мэтром Даргоно (он как раз пригласил пообедать с ним Дюрана, который, по некоторым данным, очень симпатизирует второй — и последней — дочери старого нотариуса).

Итак, в среду вечером Дюран отправляется к мэтру Даргоно, показывает ему фото, но, увы, загадка не проясняется. После визита, вместо того, чтобы взять такси и уехать в гостиницу — и это было бы мудро! — похоже на то, что наш романтик решил развеять пары алкоголя во время длинной и восторженной прогулки — в одиночку — вдоль антибских берегов. Именно там, в каком-то пустынном месте, он был схвачен и избит неизвестными лицами.

Бедолага в беспамятстве был передан в четверг утром на попечение докторов. Дарвин сумел отыскать его, обзвонив морги и больницы, лишь через сутки. Дюран как раз спал, в его одежде снимка не оказалось. Дарвин тотчас телеграфировал мэтру Манигу, позже патрон вызвал его к телефону. Пересказав мне за минутку их пятиминутный разговор, он умчался в аэропорт. С тех пор никаких вестей. По крайней мере, оттуда. Потому что здесь с Жоржем-Антуаном все кончено. Спокойно, без патетики, без ненужного лиризма. Как тебе рассказать об этом! У меня сохранилось воспоминание чуть меланхолическое и с грустинкой, что ли — всего понемногу. Как плохо мы знаем людей!

Я предупредила его в пятницу, что завтра не прихожу больше, и он пригласил меня пообедать с ним в субботу днем. Да, снова, во второй раз. И я согласилась, потому что это был и последний.

Молчаливый уговор позволял нам поначалу рассматривать этот обед как деловой, просто собрались двое коллег спрыснуть конец приятного сотрудничества. Мало-помалу речи приобрели более личный характер.

Жорж-Антуан заставил меня смеяться, рассказав о своих падениях с лошади и об одной шутке, приписываемой моему собственному патрону, да, мэтру Манигу. Кто-то рассказал ему, что Дюбурдибель занимается верховой ездой, и выразил сомнение, получится ли из этого что-нибудь; на это патрон возразил:

— Почему не получится? По крайней мере, от этого можно похудеть. Лошадь уже потеряла 20 килограммов!

Жорж-Антуан, похоже, настроен дружелюбно по отношению к своему родственнику. Вообще, несмотря на свое положение, он сохранил, если можно так сказать, здоровое простодушие.

B конце концов мы перестали говорить о других, чтобы посудачить о нас самих. Чуть большая откровенность, но с недосказанностями, речи подчеркнуто иронические о том, чем мы намеревались стать и чем мы стали. Короче, все больше общие места… Потом, на закуску, под влиянием, наверное, тонкого соломенного вина Дюбурдибель ступил на другую тропу. Он сказал, понизив голос и не без грусти:

— Да, нескладно устроена жизнь. Рождаешься слишком рано, или слишком поздно, или слишком далеко. А когда случай сводит двоих, уже нет места надежде…

Я промолчала. Мы оба знали, что ничего добавлять к сказанному не надо, что банальностями все можно только испортить. Думаю, он, как и я, хотел бы продлить эту последнюю минуту, которая, быть может, останется нежным воспоминанием.

Ты не представляешь себе, как я довольна, что все это кончилось! Однажды он открыл бы правду, он сказал бы себе, что все у меня было рассчитано, что каждое мое слово было выдумкой, и, мне кажется, это причинило бы ему боль. В общем-то он один из немногих людей, с которыми мне было приятно познакомиться, и я хотела бы, чтобы у него сохранилось обо мне хорошее впечатление.

Продолжаю прерванное письмо. Я тебе писала вначале, что жду известий, так сказать, с передовой. И вот они! Только что мы говорили по телефону с патроном, вызвавшим меня из Ниццы. Это его третий звонок (он уже звонил вчера вечером и сегодня утром, но меня не было дома). Мэтр Манигу безбожно сипит: его поразил сильнейший грипп, уложивший в постель (если здесь уместен черный юмор, не очередное ли это покушение его погубителя — с помощью вируса?..) Кроме этой, новости таковы: Дюран спас фото! Он им рассказал свою одиссею. Увидев, уже протрезвевший, — пока еще далеко — темные силуэты, он заподозрил неладное. Помочь ему смог (счастливый случай!) почтовый ящик, висевший несколько на отшибе. Снимок у Дюрана лежал в чистом конверте, он в потемках надписал адрес нашего бюро и поручил послание заботам Министерства почт и телеграфа. Дюрана нагнали, хоть и не сразу. Его били в четыре руки, требуя сказать, где фото. Он держался, как мог, долго, притворяясь, что не знает, о чем идет речь. Его затащили в совсем глухое место и там вытряхивали душу до тех пор, пока он не признался в своей уловке. Тогда негодяи бросили свою жертву и повернули назад за конвертом, но уже светало и к тому ж, наверное, их спугнул полицейский патруль — ящик, во всяком случае, оказался нетронутым.

Дарвин сплоховал с подстраховкой Дюрана, зато рано утром раздобыл ценную информацию: сегодня на рассвете Ромелли в своем спортивном автомобиле уехал по дороге на Париж. Мэтр Манигу обеспокоен. Он считает, что Ромелли мог рассуждать примерно так: письмо, даже не оплаченное маркой, должно прибыть в Париж в пятницу днем и храниться в бюро до приезда мэтра Манигу. Юбер через своих клевретов знал, что адвокат сейчас в Ницце.

Сомнительное прошлое Ромелли питает самые пессимистические гипотезы относительно его обращения с чужими замками, поэтому надо забрать конверт еще до наступления темноты.

Отсюда-то второй, неудачный звонок сегодня утром (я ходила за булочками) и третий, только что. Я рассказала мэтру Манигу, что в пятницу, сразу после его отъезда, мне действительно принесли конверт без марки; я заплатила пошлину, выбранив без стеснения неведомого отправителя. Откуда мне было узнать руку Дюрана в этом торопливом скачущем почерке!

Конечно, я спросила мэтра Манигу, что изображено на этом злополучном фото. По тому, что ему рассказал Дарвин, оно не имеет никакой связи с нашим делом. Это снимок из тех, что делают на улице, на ходу. На нем запечатлен Юбер Ромелли, гуляющий с Людовиком (да, тем самым, что покончил с собой). Не больше, чем все остальные, патрон понимает, что опасного в этом фото для Ромелли. Людовик и он знали хорошо друг друга, отношения у них были вполне нормальные.

Как бы там ни было, патрон советует мне поспешить и, если возможно, взять провожатого. Он очень досадует, что из-за болезни не смог вернуться сам, при малейшем улучшении он будет здесь.

Напоследок изложу тебе собственную интерпретацию событий с учетом того, что рассказывал мне в свое время мэтр Манигу о письмах Дарвина.

1. Этот снимок чем-то опасен, поэтому Ромелли не мог позволить безнаказанно им себя шантажировать. Впрочем, все позволяет думать, что Брешан держался если не таксы, согласованной с профсоюзами, то приличий, чтобы не толкнуть своего клиента на крайности.

2. Ромелли замечает, что за ним следят. Возможно, он подумал, что Брешан вошел во вкус и пытается собрать о нем дополнительные сведения, это позволило бы ему запросить большую цену.

3. Озлобленный, он идет к мастеру шантажа или звонит ему, чтобы высказать все, что он думает о его манере «работать».

4. Брешан энергично отрицает свою виновность и сам начинает охоту, чтобы установить, кто это столь вероломно осмеливается с ним конкурировать.

5. В свою очередь выслеженный Дюраном и лишившись своего козыря, Брешан посчитал, что все это «штуки» Ромелли. Он угрожает ему ответными мерами.

6. Ромелли теперь уже знает, что фото в руках Дюрана. Он наводит справки, ага… сотрудник мэтра Манигу. Этого сотрудника трудно заподозрить в шантаже. Следовательно, он может думать, что, имея фото на руках, адвокат сам собирается нанести ему удар. Ромелли заметался.

7. Он скликает своих старинных друзей, просит их все вынюхать и отобрать снимок силой. Осечка. Фото нужно Ромелли позарез, похоже даже, что ему сейчас не до сведения каких-то счетов с мэтром Манигу. Он, засучив рукава, сам берется за дело и отправляется в Париж, решив добыть конверт любой ценой. Но, может быть, он будет действовать через сообщников?

Утешительные выводы, не правда ли, змейка? Ну, спешу. Да помогут мне небеса…

19 апреля, воскресенье, 19 часов.

Записка Мари-Элен Лавалад, брошенная ею в папку с бумагами.

Мой бог, какая глупая щепетильность! Почему я не обратилась в полицию, я ведь могла это сделать, могла…

Мужчина яростно трясет дверь комнаты, где я сижу. Сейчас я перейду в кабинет мэтра Манигу. Мужчина пришел за фото, он мне сказал это. Я слышала его свистящий голос, его хриплое прерывистое дыхание.

— Отдайте снимок, отдайте мне его, клянусь, я не сделаю вам плохого!

Если бы я была уверена в этом! В его голосе столько отчаяния. Фото я приклеила под второй полкой маленького столика. Ему не придет в голову там искать. Я открыла окно и кричала, но у меня не хватает голоса, а здесь так пустынно в этот час. Я снова пыталась звонить. Бесполезно. Провода идут через зал ожидания, он их оборвал.

Я прячу сейчас этот листок, я хочу, чтобы знали, что он пришел из-за снимка, чем бы он ни объяснял мою смерть. О, лишь бы в кафе ничего не напутали…

Замок пока держится. Слышится какой-то страшный царапающий звук…

20 апреля, понедельник, 18 часов.

Из дневника Жюля Дюрана.

…Чувствую себя немного лучше, но на душе смутно. Я попросил бумагу и ручку, чтобы продолжать дневник (пока на отдельных листках). Лицо мое начинает походить на человеческое, я могу теперь вздохнуть без того, чтобы не пронзила адская боль в ребрах. Негодяи, они били и ногами. Сначала я сопротивлялся, как мог, но куда мне против двух здоровяков…

Мысль о Софи поддерживала меня в страшные часы Я уже хотел ей рассказать об этом (она приходит сюда с пятницы), но почему-то робею. Завтра. Завтра она узнает, как один из этих подонков закричал с искренним негодованием:

— Готов поклясться, что он нас не слышит! Эта каналья витает где-то в небесах! Дай ему хорошенько, спусти его на землю!

Только что Софи ушла. Завтра я ее увижу вновь. Я ей скажу… Но я еще не готов. Наверное, буду заикаться самым безобразным образом, но она поймет. Она уже поняла… В первый день она коснулась пальцами моих кровоподтеков на лице, наши взгляды встретились. Не знаю, что она прочла в моих глазах, но она покраснела.

Она усаживается подле меня на стуле, речь ее безыскусна, жесты полны грации. В общем-то я больше слушаю. Вчера она удивилась, что я столь мало говорю о себе. Я ответил ей, что это предмет, который мне известен досконально, и потому не вижу в нем никакого интереса. К слову сказать, я ей признался, что, хоть и называю себя Робер, мое настоящее имя Жюль. Софи улыбнулась, заметив, что имя связано с человеком как кожа, менять его — значит изменить представление о себе. Хорошо сказано (мне ли не знать, как человек хочет порой уйти от себя самого).

Иногда между нами воцаряется молчание. Я прерываю его, я счастлив, что мне удается Софи разговорить. Беседа скачет с предмета на предмет, мы снова возвращаемся к этому преступлению, вспоминаем Добье, к которому Софи относилась с настоящим обожанием.

Она мне, между прочим, рассказала, что когда Белла погибла, отец обошел буквально всех друзей, которым он дарил ее стихи, и забрал их назад (наверное, все же не все. Одно стихотворение сохранилось у Добье, который показал его однажды Лавалад, немало меня тем удивив. Софи я не стал ничего об этом говорить).

Софи прочитала наизусть несколько стихотворных опытов сестры, очень недурных. Она вспоминала, как Белла уже лет с пятнадцати перепечатывала свои произведения на старой пишущей машинке, которую за ветхостью отнесли в мансарду. Софи садилась рядом с сестрой и смотрела, как она печатает. Я представляю себе эту картину: две девушки, совсем еще подростки, в пыльной неприбранной комнате… одна некрасивая, но охваченная поэтической лихорадкой, печатает двумя пальцами, другая сидит на полу, поджав ноги к подбородку и обхватив их руками, с лицом таким прекрасным и возвышенным…

Прекрасным? Что я в этом понимаю! Софи это нечто особенное, ее нельзя мерить обычными мерками. Я знаю, что готов проводить часы в созерцании существа, каждый жест которого чудо, а эти глаза неземного цвета!..

20 апреля, понедельник.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Сейчас вечер понедельника, и я жива! Как рассказать тебе о пережитом? Буду уважать хронологию, а ты включи везде лампы, если дома одна…

Дописав тебе письмо, я сразу отправилась вчера в нашу контору. Не то, чтобы уже началось смеркаться, но на улицах как будто посерело. Добравшись до цели (а путь неблизкий), я была поражена царившей в нашем квартале тишиной. Жителей здесь почти нет, ведь это то, что официально называют административным городком. Там и сям стоят закрытые автомобили (дороги служат гаражами). На улице, ведущей к нашему подъезду, эхо от моих шагов заставляло думать о какой-то бетонной пустыне. Я тряхнула головой, стараясь не слишком-то давать волю воображению.

И вот я внизу, в холле… От тишины ломит в ушах. Я в нерешительности постояла перед лифтом и решила все-таки подняться по лестнице. Наверху зажгла небольшой светильник и машинально пошла быстрее. Шум моих шагов по плитке отзывался таким тревожным звуком, что я, охваченная беспокойством, остановилась. В этот момент что-то кругом изменилось. Я стою, но звук моих шагов секунду или две еще раздается (так мотор уже выключен, но внутри его что-то клацает). У меня упало сердце: я поняла, что слышу чужие шаги. За мной следили! Я почувствовала, что у меня вспотели ладони и ноги стали ватными. Как во сне, я открыла дверь конторы; закрыла ее за собой и прислонилась к стене. (Это было в зале ожидания.) Потом вдруг бросилась в нашу комнату. Скорее, скорее, взять конверт и долой отсюда! Конверт был на месте, в корзине для почты. Как в тумане, с обостренными волнением чувствами, я тотчас его заметила — бежевый прямоугольник, надписанный корявым почерком. Внутри прощупывалась плотная бумага: фото!

Я подбежала снова к входной двери и дрожащими пальцами приоткрыла ее. Чуть высунула голову… И ясно увидела в конце освещенного коридора фигуру человека, сразу отпрянувшего за угол. Мужчина? Силуэт вроде мужской, плащ, шляпа… Меня ожидали. На секунду мне будто послышался голос мэтра Манигу, советовавшего взять провожатого. Он обо мне подумал, как же я могла быть такой беспечной? Вот она, расплата: здесь злоумышленник, может быть, Ромелли. Близкая к обмороку, я лихорадочно соображала, что делать? Можно открыть окно и позвать на помощь, но что можно ждать от улиц без прохожих и машин без водителей? Более чем в ста метрах шумел автомобильный поток, и кто услышит мои крики?

Вместе с тем я пыталась и успокоить себя. Неужели нападают на людей в такое время в центре Парижа? Это, должно быть, какой-нибудь сверхсознательный служащий пришел в одно из счетных бюро лишний раз сверить дебет с кредитом или… бог весть кто-нибудь еще, ведь вход в здание свободный (консьерж, как и все консьержи, проводит конец недели в деревне).

Я нашла в себе силы снова приоткрыть дверь. В коридоре — никого. Вот так раз. Прямо как в кино. Меня потряс приступ нервного смеха. Потом снова охватил страх. Нет, он ждет меня там, чтобы отобрать снимок.

Я подумала, не позвонить ли в полицейское управление, но как вспомнила, что придется объяснять наше доморощенное расследование, наши, может быть, глупые умозаключения… не вынесу я этого! Тогда что же предпринять… Я не знаю никого из знакомых, кто мог бы быть дома вечером в воскресенье. Иные еще в деревне, другие ушли в кино, в кафе. В кафе, в кафе… Молнией сверкнула одна мысль, которую я тут же отогнала. Это тоже было бы смешно. Но не думать об этом уже не могла. Медленно вернулась в свою комнату, почти машинально открыла сумочку и достала записную книжку.

Буква Ж, Жорж-Антуан, здесь телефон и название кафе, которое я тогда записала: «Терция». Было семь тридцать вечера, как раз время достославного brain-trust’a, посвященного разработке оперативного плана на неделю.

Помедлив, я вставила палец в прорезь телефонного диска. Именно в этот момент послышался странный звук, буквально пригвоздивший меня к месту. Я бросила взгляд в зал ожидания: ручка двери шевелилась! На тебе — в трансе, каком находилась, я забыла запереться. Я открыла рот, чтобы крикнуть, но не смогла произнести и звука. Но, должно быть, в нас дремлют какие-то подспудные силы, позволяющие в критический момент действовать без участия разума. Не помню, как подлетела к двери своей комнаты и вмиг закрылась на два оборота ключа.

Из зала ожидания донесся уже более ясный звук открываемой двери, потом послышались осторожные шаги. Немного погодя дернули дверь моего убежища. Снова тишина, человек размышлял, наверное, как поступить дальше. Скорей к телефону. Непослушным пальцем я набрала номер. Мне казалось, что щелчки создавали неимоверный шум. Он, конечно, их слышал, потому что начал трясти дверь. Гудок… второй, третий. А, черт! Неужели именно сегодня кафе не работает? А вот и чей-то голос. Я произнесла задыхаясь:

— Нельзя ли поговорить с мсье Дюбурдибелем, вашим клиентом? Это по личному вопросу и срочно… Скажите, что просит Мари-Элен Лавалад, он меня знает…

Молчание. Они там, видно, натасканы, как относиться к подозрительным звонкам. Потом мне как-то боязливо сообщили:

— Сейчас посмотрю в зале, отзовется ли кто-нибудь на это имя…

Надо было действовать быстро. Я выпалила едва слышно:

— Послушайте, передайте, его просит Мари-Элен Лавалад… да-да, Мари-Элен, он все поймет. Скажите ему, что я в опасности… ну, нет, это не шутка, клянусь вам. В любом случае, пусть об этом судит он сам; умоляю вас, запомните и передайте ему: я в конторе мэтра Манигу, пусть он немедленно приедет, да, немедленно, не теряя ни секунды, речь идет о жизни и смерти… Он знает, где это; на всякий случай: третий этаж, комната двести семнадцать, быстрее, быстрее…

Тишина. Полная тишина. Я нелепо тряхнула трубкой, словно это могло оживить ее. Потом догадалась: человек заметил в зале телефонные провода и порвал их. Дверь теперь была неподвижна, но послышалось какое-то странное царапанье.

Конверт все еще был у меня в руке. Неверной походкой я подошла к маленькому столику и под его второй полкой приклеила послание Дюрана клейкой лентой. Скрежет стал явственней. Я крикнула, охваченная паникой:

— Уходите отсюда, немедленно уходите! Я позвала на помощь, сейчас сюда придут… Что вам надо? Здесь нет денег!

Послышался приглушенный голос:

— Фото в конверте, отправленное из Ниццы… оно должно быть у вас, отдайте мне его…

Я пробормотала:

— Какое еще фото? У меня ничего нет.

— Передайте его под дверь, и я сейчас же уйду. Я не сделаю вам ничего плохого… я не убийца.

— Нет у меня фото, я уже сказала!

— Посмотрите тогда среди свежей почты. И зачем вы пришли сюда? Мне нужно фото, я прошу вас, прошу…

Раз за разом он умолял меня, потом начал угрожать, отчаяние и гнев делали порой его речь нечленораздельной. Голос его то дрожал, то как будто в нем слышались всхлипы…

В конце концов я даже почувствовала на миг острую жалость к нему. Смутно подумалось, не отдать ли ему фото, чтобы он оставил меня в покое (бес мне нашептывал, отдай, ну какая может быть связь у этого снимка с покушением на патрона…). Признаюсь к своему великому стыду, что если я этого и не сделала, то, главным образом, из-за опасения, что мужчина не захочет оставлять свидетеля.

Я препиралась с ним, чтобы выиграть время до прихода Дюбурдибеля. Не столько, чтобы позвать на помощь (на что я почти не рассчитывала), сколько чтобы припугнуть человека за дверью, я открыла немного погодя окно и попыталась кричать. Страх ли, а может быть, извращенное чувство собственного достоинства, не знаю, только из моего горла вылетали едва слышные бессвязные звуки.

Знаешь ли, что я сделала потом? Я нацарапала послание к живым в стиле бутылочной почты — это на тот случай, если найдут лишь мой хладный труп.

К счастью, эта записка оказалась ни к чему, я ее порвала. Ты не узнаешь, что за перлы там содержались.

Когда дверь уже начала поддаваться, я перебралась из своей комнаты в кабинет мэтра Манигу. Теперь я тебе описываю все это очень спокойно и, по-моему, вполне связно, но, смею тебя уверить, проворству моему позавидовали бы и в цирке.

Страшный треск в покинутом помещении, и вот человек уже молотит в дверь, которая, на языке военных, называлась бы последней линией обороны.

Как тебе описать последующие минуты? Это было нечто вроде кошмара, и, как о всяких кошмарах, память сохранила путаные обрывки. Мне кажется, был момент, когда я пыталась молиться, да что проку: слишком много страха и совсем мало веры…

Вдруг моего помраченного сознания достиг новый звук: шум подъехавшего автомобиля. Я выглянула в окно: такси. Открылась дверца, вижу, как Жорж-Антуан бегом устремился к зданию. Я почувствовала комок в горле… Между тем человек, казалось, удвоил усилия. Я крикнула:

— Уходите, сейчас же уходите! Сюда идут!

Сильный удар потряс притолоку, дверь застонала… внезапно все стихло. Все-таки до нападавшего что-то дошло. Послышались удаляющиеся шаги, щелкнул выключатель.

Скорее надо предупредить моего спасителя! Приступ храбрости овладел мной. Я решительно повернула ключ и рывком открыла дверь. Это была картина! В наших комнатах царил полумрак, падал лишь слабый свет из зашторенных окон. У двери зала ожидания съежилась темная фигура, похожая на неведомое животное. И вот эта дверь распахнулась, в проеме обрисовалась фигура Дюбурдибеля (свет был в дальнем конце коридора).

Я крикнула:

— Осторожней, Жорж-Антуан, он вас подстерегает!

Почти одновременно с этими словами Дюбурдибель получил первый удар, умелый и сильный, который выдавал в нападавшем человека с боевым прошлым кулачного бойца. Дюбурдибель на миг остался неподвижным, согнувшись вдвое. Я услышала его хриплое дыхание. И обмерла. Человек схватил стул и с силой опустил его на спину Жоржа-Антуана. Тот зашатался.

Я подумала: «Это конец. Он убьет нас обоих…» Но до конца еще было далеко. Я считала, что Жорж-Антуан имеет лишь брюшко. Оказалось, у него еще и незаурядные бицепсы. Когда злоумышленник приблизился, чтобы ударить снова, он внезапно схватил его обеими руками без всяких приемов, что называется без затей, как сделал бы это здоровенный детина, каким он себя и показал. Они закружились будто в танце, потом яростная потасовка возобновилась, ее глухие звуки доводили меня до дурноты.

Человек, отброшенный к стенке, схватил стоящий там стул и метнул его. Жорж-Антуан увернулся и ринулся на него как разъяренный бык. Он схватил мужчину за плащ и буквально припечатал его к стенке. Раз, другой… голова мужчины болталась под ударами. Шляпа покатилась по полу, открыв, белую шевелюру — блондина или седовласого? Темнота мешала это понять.

Все кончилось в секунду. Раздался сдавленный вскрик. Жорж-Антуан отпрянул, прижав руки к низу живота, куда нападавший двинул его коленом. Дверь зала ожидания хлопнула. В коридоре гулко отзывались шаги убегающего человека. О преследовании в такой ситуации не могло быть и речи.

Я в смущении приблизилась к Жоржу-Антуану. Он сопел прямо-таки по-детски.

— Это ничего, ничего, — бормотал он с какой-то стыдливой поспешностью. — Это сейчас пройдет…

Я зажгла свет. Он выпрямился, мы улыбнулись друг другу.

— Вы-то как? — спросил он мягко.

— Что я… Вам становится лучше?

— Уже проходит… Вы меня назвали Жорж-Антуан…

Я просто задохнулась. На что он обратил внимание во всем этом деле! А как же иначе? Не кричать же было в тот миг: «Осторожней, мсье Дюбурдибель»?

Дальше, верь мне, не было ничего интересного. Вел он себя безупречно, именно так, змейка. Он едва согласился, чтобы я рассказала, почему понадобилась его помощь. Зачем мне это, заметил он, вы позвали меня в трудную минуту, мое вмешательство не дает мне никакого права на ваши тайны. Иной сукин сын, считающий между тем себя джентльменом, мог бы научиться кое-чему у моего спасителя.

Рассказала я ему, конечно, не все. Ничего, разумеется, что касается его лично. Только о событиях в Ницце. Жорж-Антуан признался, что когда с мужчины слетела шляпа, ему показалось на секунду, что это был его родственник Юбер Ромелли, но он отогнал эту мысль, настолько посчитал ее нелепой. И потом вся эта свалка происходила в потемках…

Я отдала Дюбурдибелю конверт, он его положит в свой сейф до приезда мэтра Манигу.

Мы закрыли нашу контору и ушли. Он подвез меня на такси домой. Пожав ему на прощанье руку, я сказала:

— Спасибо, большое спасибо, Жорж-Антуан. Не знаю, как и отблагодарить вас…

— Это я вам благодарен, — ответил он, понизив голос. — Спасибо, что вспомнили именно обо мне, когда оказались в опасности.

(Ну, что с ним сделаешь?) Он вернулся к машине.

Я позвонила мэтру Манигу и конспективно изложила ему все, что тебе так подробно размазывала. Он меня почти отечески пожурил за то, что не взяла провожатого. Чувствует он себя получше и послезавтра будет здесь.

21 апреля, вторник, 15 часов.

Из дневника Жюля Дюрана.

…Меня осенило. Вот так, вдруг пришло в голову само собой. Среди мыслей о Софи, о предстоящем вечернем разговоре…

Фото это довольно безобидно на первый взгляд. Один из снимков, сделанных на улице, как я теперь понимаю, самим Тьерри Брешаном. Вспомним, что там. Идут двое. Один — Юбер Ромелли, руки в карманах, с озабоченной миной. Другой Людовик, брат Клод Жом, самоубийца. Я тотчас его узнал (ведь совсем недавно я видел газетные вырезки у мэтра Даргоно). Очень элегантный Людовик был одет в замшевый костюм, куртка с бахромой и брюки с отворотами. Он говорит с Ромелли, глядя ему в лицо.

Что здесь подозрительного? Ромелли хорошо знал Людовика, они симпатизировали друг другу. Мальчишка был вроде нормален, когда их сфотографировали вместе. Дарвин ничего не увидел на снимке, его можно извинить. Мэтра Даргоно, пожалуй, меньше, но ведь столько лет прошло, он мог позабыть все обстоятельства дела. Что до меня, то мне единственному пришлось прочитать отчеты об этом зловещем происшествии совсем недавно. Отсюда-то и озарение!

Что рассказала мадам Григ, гувернантка? Коротко, следующее. Людовику купили замшевый костюм с бахромой ко дню рождения и подарили его раньше, думая остановить начавшийся припадок. Людовик надел этот костюм первый раз, после чего исчез. Его искали, но тщетно.

Что же было на самом деле? Приехав на виллу, Ромелли помог ему ускользнуть? Или же, встретив его на улице, вместо того, чтобы отвести домой, повел вдоль оживленной дороги, видя его состояние и надеясь, что произойдет непоправимое? Факт остается таким: Ромелли находился в компании с подростком как раз перед несчастным случаем, который он не предотвратил.

Судьбе было угодно, чтобы некий бродячий фотограф (а им был Тьерри Брешан) снял их, причем аппаратом, который через пару минут выдает готовую — и в одном экземпляре — фотографию. Может, в тот момент сам Ромелли был не в себе или еще что-нибудь, не знаю, только денег за этот черно-белый прямоугольничек он не выложил. Назавтра Брешан сравнивает свой снимок с фотографиями Людовика в газетах, читает хронику происшествий…

Этот субъект, может быть, и не очень умен, но у него есть нюх, который развивает природная испорченность у такого сорта людей. Не забудем, что он, по крайней мере, наслышан о репутации Ромелли. Он сразу схватывает, что можно извлечь из такого рода дела, и ждет, пока его «клиент» женится и станет платежеспособным… Начинается шантаж. Такова, на мой взгляд, история с фото.

Лично я не думаю, что с точки зрения уголовного кодекса Ромелли угрожало страшное наказание. Максимум — за неоказание помощи в опасной ситуации. Но он готов дать куда больше, лишь бы жена не видела этой фотографии. Больше, но не настолько, сколько хотелось бы Брешану. Так и находились они в великом противостоянии…

Что до покушения на мэтра Манигу, снимок дает основание думать, что Ромелли психологически готов совершить преступление. Человек, способный повести себя так с душевнобольным подростком, весьма вероятно, может стать и убийцей.

21 апреля, вторник, 20 часов.

Мэтр Манигу уезжает отсюда завтра. Я отправляюсь с ним, хотя чувствую еще сильную слабость. Патрон ничего не понимает, но по моему лицу видит, что ни о чем спрашивать не надо.

Я не могу больше выносить это солнце, чуждый мне акцент, бесцеремонность местного люда. Когда вернусь в Париж, я забуду обо всем этом, может быть, сменю службу, так вернее избавишься от воспоминаний…

Она и Добье! Как это стало возможным? Я хочу довериться бумаге, меня буквально душит боль, но потом я порву этот листок, я выброшу все страницы дневника, где говорится о ней… Не хочу, чтобы хоть что-нибудь осталось записанным — пусть память о ней исчезнет! Я не помню точно ее подлинных слов… Сначала говорил я — пылко, торопясь, без затруднений в речи; она слушала, сложив руки на коленях, опустив глаза. Трудно было догадаться, что она чувствует. Лишь биение жилки на шее выдавало ее волнение. Вдруг она тронула рукой мое плечо, будто попросив помолчать. Глаза ее были сухими.

— Жениться на мне, — откликнулась она, — жениться на мне?

Я ответил с живостью:

— Верьте, что я не уважал бы вас, держа что-то другое даже в помыслах!

Она внезапно съежилась на стуле, как маленькая старушка. И словно упала преграда — она начала говорить. Она мне рассказала все, без стыда, без утайки, с какой-то холодной решимостью, делавшей ее голос бесцветным, безразличным — так рассказывают урок.

Она и Добье… ее толкал сначала только демон кокетства.

О, только чтобы посмотреть, что получится, любопытства ради, потом была досада из-за его первоначальной холодности, уязвленное женское самолюбие, дальше — больше, и однажды они переступили запретную черту…

Этот короткий роман измучил ее, она извела себя угрызениями совести. А Добье будто потерял рассудок, он хотел порвать с Беллой, все ей рассказать. Софи и Добье не могли противиться возникшему чувству — они встретились снова.

Что она говорила мне еще? Что заболела, что отец должен был ухаживать за ней, что он никогда ее не любил, всегда предпочитая Беллу, и, может быть, поэтому, как знать… Но она не ищет себе извинений. Не в силах больше молчать, она все рассказала Белле. Та выслушала ее, не проронив ни слезинки, не шелохнувшись. Только уже выходя из дому, она бросила вполголоса: «Я на полчасика отлучусь на машине, развеюсь. И ты постарайся взять себя в руки. Мы еще вернемся к этому разговору…»

Софи не думает, что авария была преднамеренной, совсем нет, просто Белла вряд ли могла в тот вечер вести автомобиль. Софи не знает, догадывался ли о чем-нибудь отец, впрочем, она уверена, что Белла ничего не рассказала (да и времени не было). Но мэтр Даргоно — человек очень тонкий, проницательный, Софи в глубине души опасается, что правда от него не укрылась, отсюда, возможно, еще большая неприязнь к ней.

Вот так. Теперь я знаю все. Софи поднялась, чтобы уйти. Она сказала, что больше не придет. Пусть я ничего не говорю, не пытаюсь ее утешить. Она только просит меня простить ее, если причиняет мне боль. Конечно, она могла бы и не открыться мне, но это было бы нечестным, она не хотела выйти за меня замуж именно потому, что питала ко мне настоящее чувство. Она добавила, помедлив:

— Я была, что называется, легкомысленной, но клянусь вам, я признаюсь мужчине в этом первый раз. Конечно, вы не обязаны мне верить…

Она направилась к двери. Я хотел окликнуть ее, вернуть, сказать, что она другая, возрожденная к новой жизни Софи, что я заберу ее отсюда куда-нибудь далеко, где она забудет прошлое, но я чувствовал, что буду немилосердно заикаться. Страх охватил меня.

С парализованным языком, уставившись взглядом ей в спину, руками судорожно сжимая простыню, я не мог вымолвить и слова. У двери она не обернулась. Конечно, она думала, что я презираю ее, что она мне неприятна вконец… Эта мысль была нестерпимой.

Не хочу больше оставаться здесь, под этим палящим солнцем, прочь отсюда, не желаю больше никого и ничего слышать. На Ромелли мне плевать. Пусть мэтр Манигу даст подстрелить себя как кролика, меня это не касается. Если бы я только мог быть убитым вместо Добье.

23 апреля, четверг.

Из полицейской хроники в газете, утренний выпуск.

КОНЕЦ ДЕЛА МАНИГУ — ДОБЬЕ.

УБИЙЦА ПОГИБАЕТ, ПЫТАЯСЬ СКРЫТЬСЯ ОТ ПОЛИЦИИ.

МЭТР МАНИГУ РАНЕН

Силою обстоятельств под делом Манигу — Добье подведена черта. Вчерашняя попытка была роковой для самого убийцы. Читатели помнят о трех покушениях на убийство, объектом которых был мэтр Манигу в эти последние недели. Во время одного из них жертвой стал молодой стажер Патрис Добье. Убийца повторил попытку, взорвав машину мэтра Манигу; к счастью, он своей цели не достиг.

Вчера мэтр Манигу вернулся из Ниццы, куда он был вызван по неотложным семейным делам. Из аэропорта он на такси

подъехал к своему жилищу в Везине. Убийца, без сомнения, знал о его возвращении и ждал в автомобиле метрах в тридцати от дома адвоката. Отпустив такси, мэтр Манигу поднялся на невысокое крыльцо, держа ключ от входной двери. В этот момент из машины с опущенным боковым стеклом раздался револьверный выстрел. Пуля попала в плечо адвоката. Он тотчас упал ничком за бетонную кадку для цветов.

Фланирующий неподалеку полицейский в штатском, из охраняющих мэтра Манигу, сразу же открыл ответный огонь по нападавшему. Последний, дав машине полный газ, попытался затеряться в потоке транспорта. Преследуемый полицейским, вскочившим в проезжавший автомобиль, преступник не справился на повороте с управлением и врезался в столб ограждения. Извлеченный из обломков машины, он был отправлен в больницу, где и скончался.

Стрелявший опознан. Это Юбер Ромелли, известный в деловых кругах Ниццы и родственник мэтра Манигу. Адвокату оказана на дому необходимая врачебная помощь. Он совершенно теряется в догадках относительно мотивов этих злодейских актов. Похоже, что не надо сбрасывать со счетов болезненных отклонений в психике погибшего.

Наш специальный корреспондент в Ницце собирает дополнительные сведения об этом происшествии.

7 мая, воскресенье.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Извини меня за столь продолжительное молчание (почти месяц), но о чем рассказывать, когда ничего не происходит? Дело, как это говорят в полиции, закрыто. Правда, остаются неясные моменты. Оружие Ромелли совсем не то, из которого он убил Добье, а тем более стрелял первый раз в мэтра Манигу. А искомого оружия не нашли. Точных причин покушений тоже. Но Юбер мертв, и, я думаю, никто и никогда уже не ответит на оставшиеся вопросы.

Во всяком случае, никакого сомнения: это он. Во-первых, преступление в Везине, во-вторых, доказательство a contrario:[15] больше ни писем, ни покушений. Настали тишина да благодать. После такой нагрузки для наших нервов будни кажутся очень пресными, они убивают порывы, умерщвляют страсти. А отзвуки происшедшей драмы имеют горький привкус. Сегодня утром, например, мы получили письмо от бывшей консьержки Добье. Работая у нас, он снимал меблированную комнату. Прибирая ее для нового жильца, эта женщина обнаружила несколько бумаг Патриса. Недолго думая, она отправила их нам.

Мы открыли конверт, в нем не было ничего личного, если не считать стихотворения Беллы Даргоно «Малышу из Парижа», напечатанного на машинке; я тебе цитировала однажды из него начало. Как любительнице поэзии посылаю теперь тебе стишок полностью, в фотокопии. После «дегустации» отдай его, пожалуйста, малышу Себастьяну, который, ты мне писала, составляет собственное досье по нашему делу. Стихотворение будет его последней частью и, может быть, наиболее трогательной. Патрон поручил мне отправить подлинник, найденный у Добье, мэтру Даргоно, сопроводив послание несколькими теплыми словами, которые он и продиктовал. Печально, не правда ли, змейка?

В бюро — атмосфера черной меланхолии. Дюран, переживший, видимо, любовное потрясение (о коем он молчок!), корпит над бумагами с мрачнейшей физиономией. Мэтр Манигу в постоянной задумчивости. Он ездил в Ниццу на три дня. Думаю, он пытался там встретиться с Клод Ромелли, но его не приняли.

Всеобщая хандра поразила и меня; вчерашняя встреча отнюдь ее не разогнала. Ну да. Жорж-Антуан, он самый. Что тут скажешь, сводит нас судьба и все! Он меня увидел, остановился. Думаю, если бы наши взгляды не встретились, он бы со мной не заговорил. Секунду мы были в смущении. Он, как и я, думал, наверное, почему не сделать вида, что по рассеянности мы не заметили друг друга. Но теперь было поздно. Мы обменялись несколькими словами, холодно-вежливыми, и потом, ну-ка, ну-ка… ты угадала, пусть это и глупо, но мы пошли в кафе посидеть и без помех поговорить.

Конечно, разговор вертелся вокруг «дела». Он знал немного Ромелли и меньше, чем кто-либо, объяснял себе, что им двигало. Жорж-Антуан вспомнил без злого чувства их потасовку с Юбером. Именно тут я вдруг надумала снова сказать банальные слова благодарности. Ох, лучше бы я этого не делала. Он помолчал с минуту, глядя на свои большие красные руки, лежащие спокойно на столе, потом произнес, чуть ли не запинаясь:

— Ладно, может быть, я для вас и немало сделал, но если кто кому и должен быть признательным, то это я вам.

Не понимаю, говорю я. Он опять вполголоса:

— Это трудно объяснить…

Но мало-помалу из него удалось кое-что вытянуть. Если коротко: он мне обязан новым счастьем в семье. Или, вернее, миром, скажем так. Да, до встречи со мной он чувствовал себя в полной зависимости от Сюзанны не столько по слабости душевной, сколько смирившись с такой жизнью; он уже и думать перестал, что она может быть иной. Благодаря мне он осознал свое прозябание и то, как мало он потеряет, начав жить по-другому (извини за некоторую выспренность и не заподозри меня в нескромности, я просто его цитирую…).

Сюзанне порядком досталось в этом новом его состоянии неустойчивого равновесия. Он не выходил из себя, не устраивал ей сцен. Просто безразличие, полное равнодушие. Можно сказать, каменное. Долой верховую езду, это он так решил. Сюзанна взроптала (крах программы обтесывания!), повысила на него голос. Он уехал на три дня в горы, на лыжную станцию, не предупредив, не сказав ни слова. По возвращении он попал на сборище подруг Сюзанны, похожее на генеральную ассамблею. Эти подруги, усевшись за столиком, в перерыве между большим шлемом[16] и маленькими печеньями обменивались своими познаниями касательно приемов удержания власти над мужчинами. Не очень учтиво Жорж-Антуан пригласил этих дам отправиться на чертовы кулички и там продолжить свой симпозиум. Глубоко удрученной Сюзанне он объявил:

— Если ты хочешь последовать за ними…

— Ты… у тебя есть любовница! — вскричала Сюзанна, драматически воздевая руки.

— И минуты не было, — отпарировал Дюбурдибель, — но этой возможности в дальнейшем я не отметаю a priori. Конечно, я допускаю, что и ты со своей стороны можешь…

Решающий удар был нанесен. Любовницу Сюзанна еще допускала, это входило в понятие standing[17] и в какой-то мере даже могло укрепить супружеские связи (угрызения совести-то на что?). Но то, что Жорж-Антуан и ей позволял иметь воздыхателя, означало, решила она, потерю всякого к ней интереса, полный крах их семейного очага.

Тогда Сюзанна круто переложила руль, отказавшись от лидерства. Она начала одеваться и причесываться по своему вкусу, а не подруг. Она научилась больше слушать мужа, чем заставлять его выслушивать себя. Она окружила его вниманием, которое с течением времени стало подлинно нежным. Сюзанна, сохраняя королевский мир, старалась избегать всего, что могло выбить его из колеи. Короче, жизнь стала теперь вполне сносной. Благодаря мне.

— Благодаря вам… — повторил Жорж-Антуан.

Потом, отбросив экивоки, он мне признался, что никогда ни на что не надеялся относительно меня, особенно на бесчестную интрижку, как приправу к браку; что он не сожалеет ни о чем, что лучше уж быть несчастным в разлуке с дорогим для тебя существом, чем счастливым просто от того, что толстокож… — вот такая все метафизика.

Я сказала осторожно:

— Боюсь, что невольно огорчила вас…

Он улыбнулся странной улыбкой, почти радостной:

— Что вы, Мари-Элен!.. Я никогда раньше не страдал из-за любви, не обделен ли такой мужчина? И то, что это случилось со мной теперь, в возрасте, когда ничего больше не ждешь, да это просто чудесный подарок…

Он говорил без всякой иронии, он был вполне искренен. Мы расстались в молчании. Надеюсь, что теперь нас случай не сведет. Последний образ, который сохранился у меня о нем: через заднее стекло такси смотрит на меня увалень с добрыми глазами, а в общем вид у него был, если всю правду, интеллигентного, но мясника.

В бюро я вернулась к двум часам в довольно растрепанных чувствах. Работой занималась совершенно машинально, до того даже, что допустила непростительную оплошность. Отправила стихотворение Беллы мэтру Даргоно и лишь потом заметила, что забыла вложить в конверт записку патрона. Конечно, это несмертельно, но помимо чисто профессиональной небрежности, я опасаюсь, как бы не разбередить ран старого отца. Получить письмо, открыть его — а внутри нечто вроде послания от дочери с того света, представляешь? Я буду молиться, чтобы все это не было для него сильным потрясением…

20 мая, среда.

Из газеты «Нис-Матэн».

САМОУБИЙСТВО НОТАРИУСА ИЗ АНТИБА

Мэтр Артюр Даргоно, нотариус, покончил вчера с собой, выстрелив в голову. Он так и не оправился полностью после гибели старшей дочери в автомобильной катастрофе несколько месяцев назад, поэтому его самоубийство никого не удивило. Трогательная деталь: на столе, возле которого лежал покойный, нашли стихотворение его дочери, написанное, когда она была подростком.

29 мая, пятница.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Невыносимо думать, что стал причиной смерти человека! Пусть по небрежности, пусть без капли злого умысла. Я не спала три ночи подряд. Мэтру Манигу я во всем созналась. Знала бы ты, какой это душевный человек! Чуть ли не полдня он убеждал меня, что самоубийство мэтра Даргоно имеет совсем другую причину, нежели мое злосчастное письмо. Патрон видел, что настроение мое не улучшилось, и предложил немного прогуляться после работы. И мы пошли как два товарища, если позволено будет так выразиться…

Блестящий адвокат с репутацией беспечного обольстителя — все так, но временами он мне казался просто рано повзрослевшим ребенком, сожалеющим о потерянной невинности. Право, веселость его лишь маска, за которой скрывается серьезность и стыдливость, что ли. Он человек, очень неохотно рассказывающий о своих тревогах, зато всегда готовый разделить горести других. И это наблюдение не только одной прогулки. Я исподволь навела его на разговор о Клод Ромелли и тотчас пожалела: мэтр Манигу поморщился как от боли. И все-таки кое-чем поделился. Нельзя сказать, что он любит ее, но он хранит о милой подружке своего детства столь нежные воспоминания, что ее горе заставляет и его страдать. Горе, которому (это твердое убеждение) он был главной причиной. Как, воскликнула я, ведь Ромелли убийца! На его совести смерть Добье, неоднократные попытки убить его самого, в известном смысле он толкнул Людовика Жома под колеса грузовика!

И тогда я узнала нечто для себя новое о последнем покушении. С перевязанной раной полиция доставила мэтра Манигу в больницу к смертному одру Ромелли. Тот, увидев адвоката, сделал знак подойти поближе. С трудом разжимая губы, Юбер пробормотал:

— Не показывайте снимка Клод…

Мэтр Манигу обещал и, в свою очередь, спросил:

— Почему вы хотели меня убить?

Умирающий произнес коснеющим языком:

— Чтобы помешать вам…

— Не сейчас… раньше?

У Ромелли уже не было сил ответить. Он только отрицательно повел головой. Мэтр Манигу сказал потом полицейским, что не знает, о каком снимке идет речь, видно, Ромелли заговаривался. Это объясняет, кстати, почему и репортерам он не сказал о снимке ни слова.

Но, представь себе, патрон совершенно доверяет этому маловразумительному, на мой взгляд, движению головой. Он убежден, что Ромелли не совершал предыдущих покушений, что он не лгал на пороге смерти. Глупый романтизм! Разве не известно, что эти прохвосты ни за что не признаются из гордости ли или цинизма, чтобы сбить с толку честных людей!

По мэтру Манигу, истина такова: Ромелли отнюдь не тот, кто хотел его убить. Если он и нервничал, то лишь потому, что был объектом шантажа в течение многих лет. Потом, совершенно потеряв голову, он хотел любой ценой помешать жене увидеть это фото. Не сумев его забрать, он в отчаянии решился на это странное покушение, совсем в стиле бутлегеров [18] двадцатых годов. Даже если и был шанс забрать снимок, то уж ускользнуть с ним никакой возможности не было. Серия абсурдных действий (нет, чтобы задаться вопросом, зачем мэтру Манигу снимок), на которые может подвинуть лишь слепая любовь, та же самая, впрочем, которая и привела его к устранению Людовика, единственного препятствия на пути к союзу с Клод Жом. Короче, преступление по страсти. Вот она, версия моего патрона, чья профессия — добиваться оправдания… Значит, не Ромелли, значит, где-то ходит некто… и дамоклов меч над мэтром Манигу продолжает висеть? А полиции все ясно, она закрыла дело!

Если принять на минуту гипотезу патрона, то наш любительский поиск таинственного убийцы круто изменил судьбы нескольких людей.

1. Юбер Ромелли поплатился за преступление, совершенное несколько лет назад, за которое писаный закон не мог его преследовать.

2. Мэтр Даргоно покончил с собой.

3. Жорж-Антуан Дюбурдибель бросил верховую езду и, кроме того, обрел мир в семье.

4. А славный Дюран нашел свое счастье.

Ведь я забыла тебе сказать: мэтр Даргоно мертв, Софи остается одна, без поддержки, бедная сиротка! Благородная душа Жюля принимает без колебаний решение не покидать ее в столь бедственном положении. Надо мчаться к ней, утешить, увезти оттуда, жениться на ней, вперед! Дюран уехал с тощим чемоданчиком, а на лице — вполне определенное выражение готовности нести свой ежедневный крест семейной рутины…

Отвечай же мне побыстрее, Онор, твои письма меня так согревают.

P.S. Вчера вечером я снова ушла с работы вместе с мэтром Манигу. Невероятно, как угрызения совести, пусть у каждого свои, могут укреплять дружбу. Он назвал меня Мари-Элен. В первый раз, меня это так позабавило!

ЭПИЛОГ

15 июня, четверг.

Из письма Элеоноры Дюге (Анжер) Мари-Элен Лавалад (Париж).

…А теперь, моя дорогая Милен, послушай Себастьяна: у него для этого «оконченного дела» припасена куда более захватывающая версия. Итак: убийца, каким его знают с самого начала, то благоразумен (он думает о своей безопасности), то в крайней экзальтации.

Нет, не Ромелли, решил Себастьян. В том, что касается цепи событий, которая привела к смерти этого человека, тут он полностью согласен с мэтром Манигу. Но теперь над головой твоего достославного патрона не дамоклов меч висит, а веют легкие эфиры. Попробую тебя убедить.

У Себастьяна уже вырисовывалась гипотеза о преступлении и, представь себе, весьма отличная от официальной. Ему не хватало одного доказательства, и ты его им снабдила: стихотворение Беллы Даргоно «Малышу из Парижа». И, ей-богу, я недалека от того, чтобы думать так же, как он.

Вот его рассуждение: двоим могло быть выгодно убить мэтра Манигу — Дюбурдибелю и Ромелли. Будем же исходить из предположения, что ни тот, ни другой не виновен. Итак, никто, повторяю, никто не хотел убивать мэтра Манигу. Куда как простая посылка, а?

Договорившись по этому пункту, вернемся к началу. Письма убийцы, конечно, веская улика, но все заблуждались, когда думали, что он хотел скрыть мотивы. Ибо и на миг не подумали, что тайна этого дела, может быть, в корне отлична от тайны многих похожих на него дел.

Раньше чем спросить себя, «кто убийца?», надо задать вопрос: «а кто жертва?». Ошиблись относительно личности преступника — и поиски были обречены на неуспех, а настоящий убийца мог рассчитывать на безнаказанность. Какой же образ удалось ему создать о себе: неумелый, нервный; преследователь, склонный к метафизике, он терзается сомнениями после каждого покушения… А если все не так? Если он, напротив, действует хладнокровно и с ясной головой?

Он угрожает мэтру Манигу, стреляет в него, но мимо. Немного погодя он проникает в его кабинет, тщательно изучив прежде принятый у адвоката порядок, и вслух объявляет о своем намерении его прикончить.

Но так получилось — случайно! — что входит Добье в тот самый момент, когда стадия устных угроз окончена и преступник готовится привести свой замысел в исполнение. Дикая сцена с пальбой во всех направлениях: мэтр Манигу жив, а шальная пуля косит беднягу Добье во цвете лет!

Следствие, изучение анонимных писем. Надо ведь точно установить, кто хочет рассчитаться с мэтром Манигу. Не спрашивают себя в азарте поисков, кому чем-то не угодил Добье. Потом дымовая завеса, завершающий мазок мастера: еще два письма, еще покушение, и когорта сыщиков-профессионалов и любителей пущена по ложному следу. Кстати, об этом «покушении на автомобиль». Взрывчатка, провода, стрелка будильника поставлена на час, когда мэтр Манигу обычно за рулем. Но позаботились нарушить на сей раз этот обычай. Потому что, в сущности, безобидному адвокату-бонвивану не хотят причинить зла. Бомба подложена, идут к нему в бюро и удерживают его столько времени, чтобы взрыв произошел, никого не оцарапав.

Теперь ты поняла: мэтр Даргоно. Это он писал письма с угрозами, думая о Патрисе Добье, но весьма ловко приплетая сюда другого. Это он их печатал — символ? романтический выверт? — на старенькой машинке, столь много послужившей Белле.

Себастьян сравнил имеющиеся у него фотокопии: особенности букв столь совпадают, что трудно думать о случайности.

Вообрази теперь нашего убийцу, получающего в письме со штампом бюро метра Манигу это стихотворение, которое само по себе уже улика. В письме больше ни единого слова, ничего. Очень похоже на предупреждение:

— Вы обвели вокруг пальца полицию, мэтр Даргоно, но я-то не простофиля.

Он думает, что его раскусили. Вряд ли нотариус считает, что мэтр Манигу донесет на него, но как он ему посмотрит в глаза? Вспомним также, что любимая дочь мертва, к Софи он безразличен. К чему жить?

Еще один пункт в пользу этой гипотезы: мэтр Даргоно — нотариус семьи, отсюда такая осведомленность в его ядовитых письмах. Есть, правда, три вопроса. Первый: перемещения. Себастьян отвечает так: два часа в «Каравелле», и ты в Париже, а отношения между отцом и дочерью были таковы, что объяснений по поводу отлучек, сколь угодно частых и длительных, не требовалось. Второй вопрос: стрельба с коротких дистанций из карабина, потом из пистолета, а мэтр Манигу невредим. О! тут надо быть отличным стрелком, какого никто не разглядел в этом мирном письмоводителе, а, к слову, что ему, бывшему партизану, составляло незаметно приладить бомбу?

И последнее — мотивы преступления. Почему мэтр Даргоно хотел убить Добье? Он ведь не обесчестил его дочери, и если бы не женился на ней, ничего бы не произошло: в конце-то концов он не перепиливал рулевой тяги в автомобиле Беллы!

Эта неизвестность в отношении мотивов сильно удручает меня, уж больно привлекательна выношенная Себастьяном версия, ну просто конфетка. И в ней ты не преступница по оплошности, ты проходишь в ранге поборника справедливости, орудия судьбы! Так что выбрось прочь угрызения совести, понятно? А заодно и повод разделить душевное состояние с мэтром Манигу…

Кстати об этом. Я вполне оценила твое замечание о дружбе. Дружба мужчины с женщиной, какое великолепное чувство! Но хрупкое, хрупкое… Надо оцепить его колючей проволокой, окружить минными полями. И ни на миг не ослаблять бдительности. Потому что в таких отношениях мужчины — особенно те, которые нас интересуют, — знают эту музыку так же хорошо, как и мы. Тебе достаточно сегодня дать палец, как назавтра они завладевают рукой. И если бы только рукой!

Впрочем, только такого рода испытаний я тебе и желаю…

Примечания

1

Мэтр — обращение во Франции к адвокату и нотариусу.

2

ipso facto — тем самым (лат.)

3

ad patres — к праотцам (лат.)

4

Чаша Грааля — священная чаша, в которую пролилась кровь Христа (из легенды XII–XIII вв.). Разыскать чашу, спрятанную в Англии, мог только человек совершенных моральных качеств.

5

«Призюник» — магазин с едиными ценами.

6

Альгвазилл — полицейский в Испании.

7

missing link — «пропущенное звено» (англ.)

8

Исход войны Рима и Альбы (VII в. до н. э.) было решено определить в поединке трех человек с каждой стороны. Рим выставил трех братьев Орасов, которые и победили.

9

Кондотьеры — предводители наемных военных отрядов в Италии XIV–XVI вв., находившихся на службе у государей и римских пап.

10

brain-trust — мозговой трест (англ.)

11

Твигги — известная английская манекенщица (крайне худая), демонстрирующая моды для подростков.

12

Софья — мудрость (греч.)

13

idem — тоже (лат.)

14

Белот — вид карточной игры.

15

a contrario — от противного (лат.)

16

Большой шлем — карточная игра.

17

Standing — положение в обществе (англ.)

18

Бутлегеры — торговцы спиртным во времена сухого закона в США.

Content

Рене Реувен
Незадачливый убийца

Примечания