Уилбур Смит

Крик дьявола

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо, бесценному сокровищу моей жизни, с бесконечной любовью и искренней признательностью за благословенные годы нашей совместной жизни.

Предисловие

Не стану отрицать, что эта история была навеяна мне событиями, развернувшимися на фоне Первой мировой войны, во время которых силами военно-морского флота Великобритании в рукаве Кикуния дельты реки Руфиджи был потоплен немецкий боевой корабль-рейдер «Кенигсберг».

Однако я буду категорически против любых сравнений всех описанных мною в этом повествовании плутов и прохвостов с участниками кампании по уничтожению «Кенигсберга». И я решительно отвергаю домыслы о том, что прототипом Флинна Патрика О’Флинна стала личность доблестного полковника Преториуса, «человека из джунглей», который в обличье туземца проник на «Кенигсберг» и сообщил данные для наводки орудий на военных кораблях флота ее величества «Северн» и «Мерси».

Хочу выразить свою благодарность лейтенанту-коммандеру Военно-морских сил Великобритании Матерсу (ныне в отставке) за помощь в моих исследованиях.

Часть первая

1

Флинн Патрик О’Флинн был браконьером — охотником за слоновой костью — и, как он со свойственной ему скромностью признавал, лучшим в своей профессии на всем восточноафриканском побережье.

Рашид эль-Кеб занимался экспортом драгоценных камней и женщин для гаремов роскошных домов Индии и Аравийского полуострова, а также незаконно торговал слоновой костью. Однако об этом было известно лишь клиентам, пользовавшимся у него особым доверием, для остальных же он являлся богатым и почтенным владельцем прибрежной судовой компании.

Как-то раз в период муссонов 1912 года Флинн с Рашидом, объединенные общими «шкурными» интересами, сидели в задней комнатке магазинчика эль-Кеба, расположенного в арабском районе Занзибара, и пили чай из крохотных латунных чашечек-наперстков. От горячего чая Флинн вспотел еще больше обычного. В комнатушке было настолько жарко и влажно, что даже лениво сидевшие на низком потолке мухи впали в оцепенение.

— Послушайте, Кебби, дайте мне хотя бы одно из ваших дряхлых суденышек, и я так набью его бивнями, что оно с трудом доплывет до места назначения.

— О! — осмотрительно сдержанно отозвался эль-Кеб, обмахиваясь веером из пальмовых листьев. Своим видом он напоминал недоверчивого попугая со всклокоченной козлиной бороденкой.

— Разве я вас когда-нибудь обманывал? — запальчиво возмутился Флинн, роняя с кончика носа очередную капельку пота на уже изрядно промокшую рубашку.

— О! — с той же интонацией отреагировал эль-Кеб.

— Это не план, а шедевр. С явным оттенком гениальности. Этот план… — Флинн задумался, подбирая подходящее определение. — Это наполеоновский план. Нет — Цезарев!

— О! — в очередной раз заметил эль-Кеб и подлил себе в чашечку чая. Аккуратно взяв ее большим и указательным пальцами, он сделал из нее глоток и лишь затем продолжил: — И я должен рисковать целым шестидесятифутовым дау[1] стоимостью… — тут он предусмотрительно завысил цифру — две тысячи английских фунтов?

— Чтобы почти наверняка заработать тысяч двадцать, — тут же парировал Флинн, и эль-Кеб мечтательно улыбнулся.

— Рассчитываете на такую большую выручку? — переспросил он.

— Боже мой, Кебби, да это самое малое, на что можно рассчитывать! На Руфиджи уже лет двадцать никто не стрелял — ведь не секрет, что это личные охотничьи угодья самого кайзера. Там развелось столько слонов, что охотиться на них — как овец загонять. — И Флинн невольно согнул палец, словно нажимая на курок.

— Безумие! — прошептал эль-Кеб, и вызванная предвкушением «золотая» улыбка смягчила хищное выражение его губ. — Вы собираетесь заплыть с моря в Руфиджи, поднять на одном из островов в ее дельте «Юнион Джек»[2] и набить дау слоновой костью, принадлежащей Германии. Безумие.

— Ни один из этих островов не был ими официально аннексирован. Я исчезну оттуда еще до того, как Берлин успеет уведомить об этом Лондон телеграммой. С десятком своих охотников я заполню дау всего за пару недель.

— А немцы подгонят туда боевой корабль уже через неделю. У них в Дар-эс-Саламе под парами стоит «Блюхер» — крейсер с девятидюймовыми пушками.

— Мы будем под защитой британского флага. Они не посмеют напасть на нас в открытую. Особенно учитывая, в каких отношениях сейчас находятся Англия и Германия.

— Мистер О’Флинн, я почему-то всегда считал, что вы являетесь гражданином Соединенных Штатов Америки.

— И вы не ошибались. — Тут Флинн несколько приосанился.

— А на дау вам нужен капитан-британец, — задумчиво произнес эль-Кеб, машинально поглаживая бороденку.

— Господи, Кебби, неужели вы решили, что я настолько глуп, что сам брошусь управлять этим корытом?! — обиженно возмутился Флинн. — Я подыщу кого-нибудь другого и предоставлю ему гордо проплыть мимо имперского флота Германии. А сам появлюсь с территории португальского Мозамбика, а потом тем же путем и удалюсь.

— Простите, — улыбнулся эль-Кеб, — я вас недооценил. — Он быстро встал. Впечатление от украшенного драгоценными камнями кинжала, болтавшегося у него на поясе, несколько портила давно не стиранная белая рубаха до пят. — Мистер О’Флинн, кажется, у меня есть для вас подходящий человек на должность капитана дау. Но прежде необходимо несколько изменить его финансовое положение, чтобы он охотнее согласился на предложенную работу.

2

Кожаный кошелек с золотыми соверенами был для Себастьяна Олдсмита тем самым основополагающим моментом, на котором зиждилось его не совсем безмятежное существование. Он был подарен ему отцом, когда Себастьян объявил всей семье о своем намерении плыть в Австралию, чтобы разбогатеть на торговле шерстью. Его присутствие успокаивало Себастьяна на протяжении долгого пути от Ливерпуля до самого мыса Доброй Надежды, где капитан бесцеремонно высадил его, после того как у Себастьяна «случилась накладка» в отношениях с дочерью некоего джентльмена, направлявшегося в Сидней для вступления в должность губернатора Нового Южного Уэльса.

Он пронес неуклонно таявшие соверены через все поджидавшие его злоключения до самого Занзибара, где, очнувшись как-то в убогой душной комнатенке от полубредового сна, вдруг обнаружил, что кожаный кошелек вместе со всем своим содержимым исчез, равно как и написанные отцом рекомендательные письма, адресованные неким известным коммерсантам в Сиднее.

Догадываясь, что эти письма вряд ли могли бы представлять в Занзибаре большую ценность, Себастьян сидел в замешательстве на краю кровати и пытался воспроизвести события, так сильно сбившие его с намеченного курса. От напряженного мыслительного процесса он мучительно морщил лоб — высокий интеллигентный лоб философа, на который ниспадали локоны густых черных волос. У Себастьяна были темно-карие глаза, длинный прямой нос, волевой подбородок и чувственный рот. В свои двадцать два года он выглядел эдаким оксфордским преподавателем, что лишний раз доказывало, насколько обманчивой могла оказаться внешность. Те, кто успел познакомиться с ним достаточно хорошо, удивились бы, узнав, что при намерении попасть в Австралию ему в осуществлении своих планов удалось продвинуться аж до самого Занзибара.

Оставив тягостное умственное занятие, от которого у него уже начала побаливать голова, Себастьян встал с кровати и, путаясь в длинной ночной рубашке, принялся тщательнейшим образом осматривать свой гостиничный номер. Когда он накануне вечером ложился спать, кошелек был у него под матрацем. Несмотря на это, Себастьян не поленился даже заглянуть в кувшин, предварительно вылив из него воду. Он открыл чемодан и перетряхнул все свои рубашки, заглянул под кровать, под кокосовый коврик и отчаялся лишь после того, как проверил все дыры в гнилых половицах.

Побрившись и послюнявив зудящие на теле клопиные укусы, он облачился в несколько пообносившийся за время длительного путешествия серый костюм-тройку и, отряхнув котелок, тщательно поместил его на свою шевелюру. Затем, взяв трость в одну руку и волоча чемодан другой, спустился по лестнице в душный и шумный вестибюль отеля «Ройял».

— Должен сказать, — начал он, обращаясь к оказавшемуся за стойкой тщедушному арабу, тут же изобразившему на лице самую приветливую улыбку, на которую только был способен, — что у меня, похоже, пропали деньги.

В помещении воцарилась тишина. Сновавшие с подносами из отеля на веранду официанты, резко притормозив, замерли на месте и с таким недобрым любопытством повернули головы в сторону Себастьяна, словно он объявил им о том, что его слегка одолела проказа.

— Полагаю, их украли, — с улыбкой продолжил Себастьян. — Вот же напасть.

Тишину нарушил треск распахнувшейся шторки из бусин, и из конторки с громким воплем: «А как же счет, мистер Олдсмит?» — вылетел индус — владелец отеля.

— Ах да, конечно, счет… Ну что ж, не стоит волноваться. Я хочу сказать, ведь этим делу все равно не поможешь, правда?

Тем не менее хозяин отеля продолжил волноваться, и очень сильно. Его возмущенные, полные негодования крики донеслись до веранды, где около дюжины посетителей уже успели вступить в ежедневную изнурительную схватку с жарой и жаждой. Столпившись в дверях вестибюля, они с интересом наблюдали за происходящим.

— Вы должны мне за десять дней. А это почти сто рупий.

— Да, я понимаю, и надо же такому случиться. — От отчаяния Себастьян тщетно пытался улыбаться. И тут в общем шуме голосов выделился чей-то один:

— Погодите-ка чуток. — Повернувшись как по команде, Себастьян с индусом увидели крупного мужчину средних лет, с красной физиономией, говорившего с весьма приятным американо-ирландским акцентом. — Мистер Олдсмит — я не ослышался?

— Совершенно верно, сэр. — Себастьян инстинктивно ощутил, что у него наметился союзник.

— Незаурядное имя. Уж не доводитесь ли вы родственником мистеру Фрэнсису Олдсмиту, английскому коммерсанту, торговцу шерстью из Ливерпуля? — вежливо поинтересовался Флинн О’Флинн. Он уже успел хорошенько ознакомиться с рекомендательными письмами Себастьяна, которые передал ему Рашид эль-Кеб.

— Боже праведный! — не помня себя от счастья, воскликнул Себастьян. — Вы знакомы с моим отцом?

— Знаком ли я с Фрэнсисом Олдсмитом? — чуть было не расхохотался Флинн, но тут же опомнился. Их знакомство начиналось и заканчивалось именной бумагой, на которой были написаны рекомендательные письма. — Что ж, не могу заявлять, что знаком с ним лично, однако, думаю, вправе сказать, что знаю его: в свое время тоже занимался этим бизнесом. — С дружелюбным видом повернувшись к владельцу отеля, Флинн дыхнул на него смесью джина и благодушия. — Так вы говорите, сто рупий?

— Именно так, мистер О’Флинн. — Успокоить владельца отеля оказалось несложно.

— Пожалуй, мы с мистером Олдсмитом выпьем на веранде. Можете принести счет туда. — Флинн положил на стойку два соверена — те самые, что еще совсем недавно лежали под матрацем Себастьяна.

Положив ноги в ботинках на низкую стенку веранды, Себастьян поверх края своего бокала созерцал гавань. Он не был особо пьющим, однако в свете предоставленного ему Флинном О’Флинном покровительства не имел права отвечать на оказанное гостеприимство неблагодарностью. Внезапно у него на глазах количество судов в заливе чудесным образом резко увеличилось. Всего какое-то мгновение назад туда заплывало лишь одно-единственное утлое суденышко, а теперь их стало уже три, и они следовали определенным порядком. Закрыв один глаз, Себастьян попытался сфокусироваться — количество дау вновь сократилось до одного. Тихо порадовавшись своему достижению, он вновь переключил внимание на новообретенного друга и бизнес-партнера, настойчиво спаивавшего его щедрыми порциями джина.

— Мистер О’Флинн, — старательно произнес он слова, которые стремились слиться воедино.

— Да хватит тебе, Басси, зови меня Флинн, просто Флинн, так же коротко и ясно, как «джин».

— Флинн, — послушно повторил Себастьян. — А нет ли тут чего-то такого… Ну… нет ли во всем этом чего-то лукавого?

— Что значит «лукавого», мой мальчик?

— Я имею в виду… — Себастьян слегка зарделся. — В этом ведь нет ничего противозаконного, правда?

— Басси, — Флинн укоризненно покачал головой, — за кого ты меня принимаешь, Басси? Ты что, думаешь, я какой-то там проходимец?

— Нет-нет. Конечно, нет, Флинн. — Себастьян покраснел еще сильнее. — Я просто подумал… эти слоны, которых мы собираемся перестрелять, — они ведь, должно быть, чьи-то? Разве они не принадлежат Германии?

— Хочу тебе кое-что показать, Басси. — Поставив бокал, Флинн порылся во внутреннем кармане мешковатого тропического костюма и извлек оттуда некий конверт. — Вот почитай, мой мальчик!

Указанный во главе невзрачного листка бумаги адрес оказался следующим: «Кайзерхоф[3]. Берлин». Далее следовала дата: «10 июня 1912». И наконец, само письмо:

Уважаемый мистер Флинн О’Флинн!

Я весьма обеспокоен таким количеством слонов в районе Руфиджи. Они пожирают траву, вытаптывают деревья и все остальное. Если у Вас найдется время, не могли бы Вы отправиться туда и отстрелить некоторое количество слонов, поскольку они пожирают всю траву, вытаптывают деревья и все остальное.

Искренне Ваш,

кайзер Вильгельм III,

император Германии.

В одурманенной джином голове Себастьяна зародилось смутное недоверие.

— А почему это он вдруг тебе написал?

— Да потому что он, черт побери, знает, что я — лучший в мире охотник на слонов.

— По идее он должен был бы лучше знать английский, а? — пробормотал Себастьян.

— А чем это тебе не угодил его английский? — раздраженно огрызнулся Флинн, который довольно долго просидел над этим письмом.

— Ну вот, к примеру, кусок насчет «пожирают всю траву» — он дважды написал одно и то же.

— Не забывай, что он — немец. А они не слишком сильны в английском письме.

— Ну конечно! Я просто не подумал об этом. — Почувствовав определенное облегчение, Себастьян поднял бокал. — Ну, тогда — за хорошую охоту!

— За это стоит выпить, — отозвался Флинн и осушил свой бокал.

3

Себастьян стоял, держась обеими руками за деревянный поручень дау, и вглядывался в неясные очертания африканского континента, находившегося в дюжине миль водного пространства. Муссон придал морской воде цвет темного индиго, и Себастьяну в лицо летели брызги от белых барашков волн. В чистом океанском воздухе явно чувствовался оттенок мангровых болот — зловоние, словно исходившее из клетки со сдохшим зверем. Себастьян с отвращением принюхивался, блуждая глазами по низко тянувшейся зеленой полоске берега в поисках входа в лабиринт дельты Руфиджи.

Пытаясь воспроизвести в памяти морскую карту, он нахмурился. Река Руфиджи впадала в океан дюжиной рукавов, образовывавших дельту шириной более сорока миль и изрезавших побережье материка на полсотни, а то и на сотню островов.

Во время приливов вода наступала на расстояние до пятнадцати миль вверх по течению, за мангровые леса, — туда, где начинались поросшие травой обширные болота.

Именно в те края и устремились стада слонов в поисках убежища от стрел и пуль браконьеров, под защиту императорского декрета и естественных условий труднопреодолимой местности.

Разбойничьего вида персонаж, управлявший дау, отдал нараспев какие-то приказы, и Себастьян стал с интересом наблюдать за сложной процедурой поворота неуклюжего судна. Попадав со снастей, точно перезрелые коричневые плоды, полуголые члены команды сгрудились возле почти шестидесятифутовой тиковой траверсы. Шлепая ногами по грязной палубе, они сновали вдоль нее взад-вперед. Словно старик с пораженными артритом суставами, дау, кряхтя, неохотно развернулось навстречу ветру и оказалось носом к берегу. От этого потревожившего трюмную вонь маневра в сочетании с доносившимся «ароматом» болот глубоко внутри Себастьяна что-то шевельнулось. Он сильнее сжал поручень, и пот крохотными капельками выступил у него на бровях. Резко подавшись вперед, он под радостное улюлюканье команды сделал очередное подношение морским богам. Он все еще продолжал богопреклоненно висеть на поручне, когда дау, миновав бурные воды устья реки, оказалось в тихом, самом южном рукаве Руфиджи.

Четыре дня спустя Себастьян вместе с капитаном дау сидели на расстеленном на палубе толстом бухарском ковре. На пальцах им удалось втолковать друг другу, что ни один из них понятия не имел, где они находятся. Дау стояло на якоре в узкой протоке среди причудливых стволов мангровых деревьев. Себастьяну уже доводилось сбиваться с пути, и он пусть и с некоторой обреченностью все же был в состоянии признать, что заблудился, однако капитану дау — человеку, которому доплыть от Адена до Калькутты, а оттуда еще и до Занзибара было все равно что сходить «до ветру», мужества явно не хватало. Подняв глаза к небесам, он воззвал к Аллаху, чтобы тот каким-то образом повлиял на джинна — стража этого вонючего лабиринта, который как-то странно управлял водными течениями, направляя их вспять, и изменял контуры островов, заставляя его дау неожиданно натыкаться на грязные берега. Распаленный собственным красноречием, он подскочил к бортовому поручню и стал громко негодовать в сторону мангровых зарослей, пока своими воплями не поднял оттуда ибисов, закружившихся в жарком мареве над дау. Затем он вновь плюхнулся на ковер и, мрачно уставившись на Себастьяна, принялся сверлить его злобным взглядом.

— Вообще-то это не моя вина, — несколько смутившись от гнетущего взора, попытался увильнуть Себастьян. Он вновь извлек морскую карту, развернул ее на палубе и ткнул пальцем в обведенный синим карандашом остров, выбранный Флинном О’Флинном для их рандеву. — Я хочу сказать, что это уж твое дело отыскать остров. В конце концов, ты же управляешь судном, а не я.

Капитан ответил смачным плевком на палубу, и Себастьян ощутил прилив крови к лицу.

— Ну, так мы вообще ни до чего не договоримся. Давай будем вести себя как джентльмены.

На этот раз капитан постарался собрать все из своих гортанных глубин и ответил большим желтым плевком мокроты точно в синий кружок на карте Себастьяна. Затем он встал и гордо удалился к своей команде, сидевшей кучкой под ютовой надстройкой.

Во время коротких сумерек, пока москиты прозрачной зудящей тучкой вились у него над головой, Себастьян слушал арабский бубнеж и то и дело ловил на себе брошенные с противоположного конца дау взгляды. И когда опустившаяся ночь черным облаком окутала судно, он в ожидании нападения занял оборонительную позицию на баке[4]. В качестве оружия он предполагал использовать свою эбеновую трость. Положив ее на колени, он сел спиной к бортовому поручню и дождался полной темноты, чтобы затем бесшумно поменять диспозицию, перебравшись за стоявшую возле мачты бочку с водой.

Ждать пришлось довольно долго — чуть ли не полночи прошло, прежде чем он услышал шлепанье крадущихся ног по дощатому полу. Из-за того что черноту ночи дополнял навязчивый шум с болот — громкие тирады лягушек, несмолкающее нытье насекомых, периодическое фырканье и всплески бегемотов, — Себастьяну было трудно понять, сколько человек послали по его душу. Прячась за бочкой, он без толку напрягал глаза, всматриваясь в кромешную темноту и пытаясь отфильтровать от болотного шума еле слышные звуки подбиравшейся к нему по палубе смерти.

Достичь каких бы там ни было высот в учебе Себастьяну не довелось, зато он успел побоксировать в полутяжелом весе за Рагби и был неплохим «подающим», выступая в прошлом сезоне за сборную графства Суссекс по крикету. И сейчас наряду со страхом он чувствовал непоколебимую уверенность в своем физическом превосходстве. Это был не тот страх, что, вяло разливаясь теплом где-то в животе, превращал человека в желе, напротив — все мышцы тела напряглись подобно натянутой тетиве. Притаившись в ночи, Себастьян пошарил в поисках лежавшей рядом на палубе трости. Его руки наткнулись на один из набитых зелеными кокосами мешков, которыми загрузили часть палубы. Их везли из-за молока, в дополнение к скудным запасам пресной воды на борту. Поспешно надорвав мешок, Себастьян вынул из него круглый увесистый плод.

— Ну что ж, за неимением мяча для крикета… — пробормотал он, вскакивая на ноги и после короткого разбега совершая один из таких же мощных бросков, как в прошлогодней игре против Йоркшира. В его нынешнем противостоянии с арабами эффект получился не меньший. Улетевший кокос треснул по черепу одного из потенциальных убийц, а другие в смятении ретировались.

— Ну давай, налетай! — заорал Себастьян, посылая вдогонку еще один кокос, ускоривший вражеское отступление.

Он подобрал следующий плод и уже был готов к очередному броску, как тут на корме после короткой вспышки прогремел выстрел и что-то с воем пронеслось у Себастьяна над головой. Он поспешил укрыться за мешком с кокосами.

— О Боже, да у них там ружье! — Тут Себастьян вспомнил про древний дульнозарядный «джезаил»[5], который капитан с любовью начищал в первый день их плавания из Занзибара, и разъярился не на шутку.

Он вскочил и в бешенстве швырнул очередной кокос.

— Дерись по-честному, грязная свинья! — завопил он.

Последовала некоторая заминка в связи с тем, что капитан дау был занят сложным процессом перезарядки своего оружия. Затем раздался грохот выстрела, сверкнуло пламя, и над головой Себастьяна с воем пролетел очередной заряд.

Обмен улюлюканьем и проклятиями, кокосами и свинцом длился на протяжении всех предрассветных часов. Преимущество явно сохранялось за Себастьяном, поскольку в результате точных попаданий ему удалось насчитать четыре жалобных вопля и один визг, в то время как капитан дау лишь успешно расстреливал собственные снасти. Однако по мере наступления рассвета преимущество стало уменьшаться. Качество стрельбы араба улучшилось настолько, что Себастьяну большую часть времени приходилось прятаться за кокосовым мешком. Себастьян почти выбился из сил. Правая рука и плечо нестерпимо ныли, и до него доносились звуки, свидетельствующие о том, что арабы отважились на очередную вылазку в сторону его укрытия. При свете дня им было вполне по силам окружить и одолеть его, пользуясь численным перевесом.

Собираясь с силами для решительной схватки, Себастьян взглянул на начало нового дня: занимался рассвет, яростно красный и красивый, окрасивший сквозь болотную дымку поверхность воды в розовый глянец, на фоне которого мангровые заросли вокруг судна казались необычайно темными.

В некотором отдалении выше по течению раздался всплеск — возможно, какая-то птица. Машинально повернувшись на звук, Себастьян вновь услышал его. Он чуть приподнялся. Для рыбы или птицы звук показался ему слишком размеренным.

И тут из-за поворота протоки, из-за стены мангровых зарослей, подгоняемое гребками весел, вынырнуло долбленое каноэ. На носу с крупнокалиберной двустволкой под мышкой и торчащей на фоне красной физиономии глиняной трубкой стоял Флинн О’Флинн.

— Что происходит? — заорал он. — Вы тут что, войну затеяли? Я уже, наверное, целую неделю вас дожидаюсь!

— Берегись, Флинн! — крикнул Себастьян. — У этого мерзавца ружье!

Вскочив на ноги, капитан стал нерешительно озираться. Он успел пожалеть, что смалодушничал и, поддавшись мимолетному желанию, решил избавиться от англичанина и удрать из этого злополучного болота. Теперь ошибочность его поступка полностью подтверждалась. Однако он уже обрек себя на один-единственный путь. Вскинув к плечу «джезаил», капитан направил его в сторону стоявшего в каноэ О’Флинна. Раздался выстрел, и дуло мушкета выплюнуло длинную серую струю пороха. Подняв кучу брызг, пуля ушла под воду позади каноэ, а эхо выстрела утонуло в последовавшем грохоте двустволки О’Флинна. Он выстрелил, даже не вынимая трубки изо рта, и узенькая долбленка угрожающе качнулась под ним в результате отдачи.

От попадания крупнокалиберной пули тщедушное тело араба в трепетавшем, как бумажная обертка, халате слегка подбросило, слетевшая с головы чалма продолжила полет, разматываясь в воздухе, а сам он с шумным всплеском упал через поручень за борт. Лицом вниз, в раздувшемся пузырем от собравшегося внутри воздуха халате, он медленно поплыл прочь, уносимый ленивым течением. Ошарашенная команда, сгрудившись вдоль борта, молча проводила его в последний путь.

Завершив быструю расправу, Флинн как ни в чем не бывало гневно уставился на Себастьяна.

— Ты опоздал на целую неделю! — заорал он. — Я черт знает сколько времени потерял, пока тебя дожидался. Давай-ка поднимать флаг и за работу!

4

Официальная аннексия острова Флинна О’Флинна происходила в относительной утренней прохладе на следующий день. Флинну понадобилось несколько часов, для того чтобы убедить Себастьяна в необходимости присоединения острова к британской Короне. Это ему удалось лишь после того, как он предложил Себастьяну роль строителя империи, проведя несколько лестных параллелей между Клайвом Индийским[6] и Себастьяном Олдсмитом Ливерпульским.

Следующей задачей стал выбор названия. Тут обнажились некоторые англо-американские противоречия: Флинн О’Флинн развернул агрессивную кампанию в пользу названия «Новый Бостон». Это возмутило Себастьяна, затронув его пылкие патриотические чувства.

— Нет, погоди, погоди, — запротестовал он.

— А что такое? Скажи-ка, чем тебе не нравится?

— Ну, во-первых, как ты понимаешь, остров становится частью владений его британского величества.

— Нью-Бостон, Новый Бостон, — повторял О’Флинн. — Звучит отлично. Просто великолепно.

Себастьяна покоробило.

— Я думаю, это было бы… не совсем подходящим названием. Ты же знаешь — Бостон и вся эта чайная история[7]…

Спор становился все более яростным по мере того, как в бутылке Флинна понижался уровень джина. В конце концов Себастьян с пылающим патриотизмом взором поднялся с лежавшего на полу каюты ковра.

— Я бы попросил вас выйти, сэр, — стараясь говорить отчетливо, произнес он, возвышаясь над своим старшим собеседником, — чтобы мы могли подобающим образом разрешить этот спор. — Картина достойного выступления была несколько подпорчена низким потолком каюты, заставившим Себастьяна произнести свои гордые слова в ссутуленном состоянии.

— Да я сожру тебя с костями!..

— Как вам угодно, сэр. Но должен вас предупредить, что я имел весьма неплохую репутацию среди боксеров полутяжелой весовой категории.

— Ну и черт с ним, — капитулировал Флинн, устало качая головой. — Какая разница, как мы назовем это обожаемое местечко. Садись ты, ради Бога! И давай-ка лучше выпьем за то, как бы ты его ни назвал.

Себастьян сел на ковер и взял протянутую ему Флинном кружку.

— Мы назовем это место… — он сделал театральную паузу, — мы назовем его «Новый Ливерпуль». — Он поднял кружку.

— Знаешь, — отозвался Флинн, — а ты не самый плохой представитель Британского королевства. — И остаток ночи они провели, отмечая рождение новой колонии.

На рассвете строители империи причалили к острову на долбленке, управляемой двумя оруженосцами Флинна.

Мягко подплыв к узкому илистому берегу Нового Ливерпуля, каноэ, сев на мель, резко остановилось, оба потеряли равновесие и повалились на дно челна. Чтобы оказаться на берегу, им пришлось прибегнуть к помощи гребцов.

По такому случаю Себастьян счел необходимым одеться официально, но застегнул жилетку не на ту пуговицу и всякий раз, оглядывая себя, стремился ее одернуть.

Сейчас, в самый разгар прилива, Нью-Ливерпуль казался около тысячи ярдов длиной и раза в два меньше шириной. Его самая высокая точка была футов на десять, а то и больше выше уровня Руфиджи. Здесь, почти в пятнадцати милях от устья реки, вода была уже чуть солоноватой, а мангровые заросли, значительно поредев, уступали место высокой и густой слоновой траве и изящным бутылочным пальмам.

Оруженосцы и носильщики Флинна, расчистив небольшое место над берегом, соорудили вокруг одной из пальм дюжину травяных хижин. Пальма была мертвой и давно потеряла листья. Флинн неуверенно ткнул в нее пальцем.

— Флагшток, — невнятно буркнул он и, взяв Себастьяна за локоть, повел его к дереву.

Продолжая одной рукой одергивать жилетку, а другой сжимая всученный ему Флинном узел с британским флагом, Себастьян скользнул взглядом вверх по пальмовому стволу и почувствовал в душе эмоциональный подъем.

— Отцепись, — пробормотал он, стряхивая с себя положенную по-отечески руку Флинна. — Надо все сделать как полагается. Это торжественный момент, очень торжественный.

— Выпей, — посоветовал Флинн, протягивая ему бутылку с джином. Себастьян отмахнулся от бутылки, и тогда Флинн приложился к ней сам.

— Нельзя на параде, — осуждающе нахмурился Себастьян. — Не подобает.

Поперхнувшись крепким напитком, Флинн постучал себя свободной рукой по груди.

— Надо построить людей в каре, чтобы салютовали флагу, — не унимался Себастьян.

— Послушай, дружок, давай побыстрее покончим с этим, — проворчал Флинн.

— Надо все сделать как следует.

— Будь оно неладно, — уступая, буркнул Флинн и отдал на суахили какие-то команды.

Несколько озадаченная команда Флинна нестройными рядами окружила флагшток. В этом весьма любопытном сборище из пятнадцати человек, одетых в обноски европейской одежды, оказались представители с полудюжины разных племен. Около половины из них были вооружены древними крупнокалиберными двустволками, с которых Флинн тщательно сточил напильником серийные номера, чтобы они никого не могли вывести на его след.

— Отличная команда, — расплылся, глядя на них в алкогольном благодушии, Себастьян. Жестами и интонацией он бессознательно копировал военного бригадира, принимавшего кадетский парад в Рагби.

— Давай-ка не будем отвлекаться, — напомнил Флинн.

— Друзья, — начал Себастьян, — мы собрались здесь сегодня… — Речь оказалась несколько затянутой, но Флинн добросовестно выдержал ее до конца, периодически незаметно прикладываясь к бутылке с джином. Когда Себастьян наконец приблизился к завершению, его голос звенел от пламенного накала, а от переполнявших эмоций к глазам подступали слезы. — … И вот перед Господом и человеком я объявляю этот остров частью славной империи его величества, Георга Пятого, короля Англии, императора Индии, защитника веры… — Его голос дрогнул — он пытался вспомнить, как следовало достойно завершать подобные речи, — и конец получился несколько скомканным: —…ну и все такое прочее.

Воцарилась всеобщая тишина, и Себастьян смущенно затоптался.

— А теперь-то мне что делать? — почти шепотом спросил он у Флинна.

— Да подними ты наконец этот чертов флаг!

— Ах да — флаг! — с радостным облегчением воскликнул было Себастьян, но тут же смутился вновь. — А как?

Прежде чем дать ответ, Флинн некоторое время поразмыслил.

— Полагаю, тебе придется лезть на пальму.

Под звонкое улюлюканье оруженосцев и чертыхание подталкивавшего и подбадривавшего его снизу Флинна губернатору Нового Ливерпуля удалось-таки взобраться по флагштоку футов на пятнадцать. Закрепив флаг, он спустился так проворно, что оборвал на жилетке все пуговицы и умудрился подвернуть лодыжку. Под его собственное пение «Боже, храни короля» надломленным от джина, боли и патриотизма голосом Себастьяна отнесли в одну из травяных хижин.

На всем протяжении стоянки на острове «Юнион Джек» — пусть и в несколько приспущенном положении — развевался над их полевым лагерем.

Прошло не менее десяти дней, прежде чем весть об аннексии, изначально разнесенная двумя рыбаками племени уакамба, долетела до аванпоста Германской империи, расположенного почти в сотне миль, в Махенге.

5

Махенге находился в буше над прибрежными низинами. В сущности, это были четыре торговых поста, которыми владели индусы, да резиденция германского районного комиссара.

Германская резиденция представляла собой внушительное каменное здание с соломенной крышей и просторной верандой, сплошь увитой пурпурной бугенвиллеей. Позади него располагались казармы и плац африканских аскари[8], а впереди одиноко торчал флагшток с реющим черно-красно-желтым стягом империи. Крохотная точка среди необъятных просторов африканского буша, местонахождение правителя территории размером с Францию. Территории, простиравшейся на юг до реки Рувумы и границы Португальского Мозамбика, на восток — до самого Индийского океана и на запад — до гор Сао-Хилл и Мбея.

Именно в этой цитадели сосредоточил свою безграничную власть комиссар Германии в южной провинции — власть средневекового барона-разбойника. Рука кайзера или, точнее, один из его мизинцев, была в ответе лишь перед заседавшим в Дар-эс-Саламе губернатором Шее. Но Дар-эс-Салам находился очень далеко, а губернатор Шее был страшно занятым человеком, которого совсем не стоило беспокоить по пустякам. И раз герр комиссар исправно собирал налоги, ему предоставлялось полное право делать это в удобной ему манере, хотя мало кому из туземцев южной провинции приходились по душе «удобные манеры» Германа Фляйшера.

В то время как гонец с вестью о британской аннексии Нового Ливерпуля добежал до колючих зарослей акации, сквозь которые уже виднелись крошечные строения Махенге, герр Фляйшер заканчивал полуденный прием пищи.

Он отличался могучим аппетитом, и его второй завтрак состоял из айсбайн — почти килограммовой свиной ножки, примерно такого же количества соленой капусты и дюжины картофелин, плававших в густой подливе. Раздразнив аппетит, он перешел к колбасе, которую еженедельно получал с курьером из находившейся на севере Додомы. Готовил ее настоящий гений — иммигрант из Вестфалии, знавший толк в шварцвальдской кухне. Колбаса с прохладным пивом «Ханса» из глиняного кувшина вызвала у герра Фляйшера сладостную ностальгию. Ел он хоть и как-то беспокойно, но методично, и поглощаемая пища, оказавшись под плотным серым вельветом гимнастерки с бриджами, выдавливала из него капельки пота, заставляя регулярно отвлекаться, чтобы вытирать лицо и шею.

Когда он наконец со вздохом откинулся назад, кожаные ремни кресла жалобно скрипнули под ним. Из его губ тихо вырвался наружу пузырек газа, пробравшийся наверх сквозь колбасу. Вновь ощутив ее вкус, Фляйшер в очередной раз умиротворенно вздохнул и бросил прищуренный взгляд с хорошо затененной веранды на ослепительно яркое солнце.

Тут он заметил «вестового». Добежав до ступенек, африканец замер в полуприсяде на самом солнцепеке, целомудренно заправив между ног набедренную повязку. Его черное тело блестело от пота, ноги запылились до колен, а грудь часто вздымалась, вдыхая жаркий воздух. Его глаза были опущены, поскольку он не имел права смотреть на Буану Мкубу до тех пор, пока тот официально не отметит его присутствие.

Герман Фляйшер уныло наблюдал за ним. Его благостное расположение духа мигом улетучилось, поскольку он уже предвкушал полуденную сиесту, а этот «вестовой» все испортил. Он взглянул на юг, на низкое, висевшее над горами облако, и потянул пиво. Затем вытащил из стоявшей перед ним коробки сигару и зажег ее. Сигара тлела медленно и равномерно, чем несколько исправила его настроение. Он докурил ее до конца и выкинул окурок за веранду.

— Говори, — буркнул он, и африканец, подняв глаза, тут же исполнился благоговением к красивой и достойной персоне комиссара. Хотя выражение восхищения было в большей степени ритуальным, герру Фляйшеру всякий раз становилось от этого капельку приятно.

— Вижу тебя, Буана Мкуба, Великий Повелитель. — Фляйшер ответил еле заметным кивком. — Я принес тебе приветствие от Калани, вождя Батжи с Руфиджи. Ты — его покровитель, и он преклоняется, распластавшись пред тобой. Он ослеплен красотой твоих желтых волос и твоего большого толстого тела.

Герр Фляйшер нервно заерзал в кресле. Любые, даже добросердечные намеки на тучность всегда раздражали его.

— Говори, — повторил он.

— Калани говорит так: «Десять солнц назад в дельту Руфиджи зашел корабль. Он подошел к острову Собак. Люди с этого корабля построили на острове жилища. На мертвой пальме над жилищами они повесили тряпку со знаком — синим с белым и с красным, много крестов в крестах».

С усилием выпрямившись в своем кресле, герр Фляйшер уставился на гонца. Сквозь розовую кожу проступили вены, и она постепенно побагровела.

— Калани еще говорит: «С тех пор как они появились на Руфиджи, их ружья не смолкают — они убивают много слонов, и в полдень в небе темно от птиц, которые прилетают за мясом».

Герр Фляйшер заметался в своем кресле, слова застряли у него в горле, а лицо налилось так, что грозило лопнуть, как перезревший плод.

— Калани еще говорит: «На острове два белых человека. Один мужчина очень худой и молодой и поэтому не главный. Другого мужчину видели только издалека, но он с красным лицом и большой. Сердце говорит ему, что это Фини».

Услышав это имя, герр Фляйшер обрел дар речи, правда, нечленораздельной — он взревел, как бык в период брачной охоты. Содрогнувшись, африканец болезненно поморщился, так как подобные вопли Буаны Мкубы обычно предшествовали многочисленным повешениям.

— Сержант! — уже более осмысленно заорал герр Фляйшер, вскакивая на ноги и тщетно пытаясь застегнуть пряжку ремня. — Rasch![9]

О’Флинн вновь забрался на территорию Германии, О’Флинн опять обкрадывал империю, воруя принадлежавшую Германии слоновую кость, и вдобавок к этим оскорблениям еще и водрузил во владениях кайзера «Юнион Джек».

— Сержант, где же, черт возьми, тебя носит? — С невероятной для толстяка скоростью герр Фляйшер пересек веранду. Вот уже три года, с того самого момента, как он прибыл в Махенге, упоминание имени Флинна О’Флинна было способно отбить у него аппетит и довести до состояния, близкого к эпилептическому припадку.

Из-за угла веранды появился сержант аскари, и герр Фляйшер остановился как раз вовремя, чтобы на него не налететь.

— Боевой отряд! — гаркнул комиссар, щедро брызгая слюной от возбуждения. — Двадцать человек. Полная полевая экипировка с боекомплектами. Через час выступаем.

Отсалютовав, сержант метнулся через плац, и минутой позже раздались лихорадочные призывы сигнальной трубы.

Сквозь черную пелену безумной ярости к Герману Фляйшеру медленно возвращался рассудок. Тяжело дыша, с поникшими плечами, он пытался мысленно переварить содержание послания Калани.

Очередной набег О’Флинна отличался от его прежних бездарных вылазок из-за Рувумы, с территории Мозамбика. На этот раз он нагло заплыл в дельту Руфиджи с целой экспедицией да еще и с поднятым британским флагом. Фляйшер ощутил легкую тошноту, причиной которой никак не могла стать съеденная им свинина. В определенных обстоятельствах он умел распознать предпосылки международного инцидента.

Не исключено, что этот момент может стать для его отечества судьбоносным. Он сглотнул от перевозбуждения. Трясти ненавистным флагом в лицо кайзеру выглядело уже чересчур. Это был исторический момент, в центре которого оказался Герман Фляйшер.

Испытывая легкую дрожь, он поспешил к себе в кабинет, чтобы набросать губернатору Шее доклад, который может спровоцировать мировую катастрофу, в результате которой немецкий народ обретет мировое господство.

Часом позже, восседая на белом осле, он уже выезжал из резиденции в мягкой широкополой шляпе, глубоко надвинутой на лоб, чтобы укрыть глаза от яркого солнца. За ним с винтовками на плечах следовали чернокожие аскари. В своих кепи-«коробочках», со свисавшими сзади до плеч отворотами, в отглаженной форме цвета хаки, они щеголевато маршировали, дружно поднимая и опуская ноги, словно на параде перед командующим.

Дня за полтора они должны были добраться до слияния рек Киломберо и Руфиджи, где швартовался паровой катер комиссара.

Когда Махенге скрылся из виду, герр Фляйшер наконец-то смог расслабиться и его внушительный зад расплылся по седлу, слившись с ним воедино.

6

— Ну, теперь-то ты все понял? — с сомнением в голосе спросил Флинн. За последние восемь дней совместной охоты он потерял всякую уверенность в способности Себастьяна выполнять простейшие инструкции, не внося в них какие-то самодеятельные коррективы. — Плывешь по реке до острова и грузишь слоновую кость на дау. Потом берешь все каноэ и возвращаешься сюда за следующей партией. — Флинн сделал паузу, чтобы голова Себастьяна смогла как губка хорошенько впитать сказанное. — И, ради Бога, не забудь про джин, — добавил он.

— Да все в порядке, старик. — С восьмидневной черной щетиной и облупленным от солнца носом Себастьян уже начинал походить на настоящего браконьера. Широкополая тераи[10], одолженная ему Флинном, была надвинута до самых ушей, а острая как бритва слоновая трава превратила в лохмотья штанины брюк и поистрепала некогда начищенные ботинки. Кожа на запястьях и за ушами распухла и пылала, покраснев от укусов насекомых. От жары и бесконечных пеших походов он совсем исхудал, черты лица обострились и огрубели.

Они стояли под акацией на берегу Руфиджи, наблюдая за тем, как носильщики заканчивали грузить в каноэ бивни. В жарком воздухе над ними висело вонючее пурпурно-зеленоватое марево. Себастьян настолько принюхался к запаху, что почти не замечал его. Слонов за последние восемь дней убили очень много, и исходящая от зеленой кости вонь стала для него такой же привычной, как запах моря для морского волка.

— Завтра утром к твоему возвращению ребята перетащат сюда все остальное. Загрузим полное дау, и поплывешь в Занзибар.

— А ты что, останешься?

— Еще чего. Нет, я махну на свою базу, в Мозамбик.

— А разве тебе не проще с нами на дау? Тут же небось топать миль двести. — Себастьян был трогательно участлив: в последние дни Флинн вызывал у него искреннее восхищение.

— Да понимаешь… дело в том, что… — Флинн замялся. Сейчас не стоило тревожить Себастьяна разговорами о немецких канонерках, которые могли поджидать возле устья Руфиджи. — Мне нужно назад, так сказать, в свое расположение, потому что… — Тут Флинн О’Флинн неожиданно вдохновился. — Потому что моя бедная дочурка совершенно одна и она меня ждет.

— У тебя есть дочь? — удивился Себастьян.

— Да, ты не ослышался. — Флинн вдруг преисполнился отцовских чувств и ответственности. — И сейчас бедняжка совершенно одна.

— И когда же я снова тебя увижу? — Мысль о расставании и о том, что ему вновь в одиночку придется как-то добираться до Австралии, огорчала Себастьяна.

— Ну… — Флинн старался проявить тактичность. — Я вообще-то об этом еще не думал. — Это была ложь. Он постоянно думал об этом на протяжении последних восьми дней. И уже не мог дождаться того момента, когда навсегда распрощается с Себастьяном Олдсмитом.

— А нельзя ли нам… — Обгоревшие на солнце щеки Себастьяна покраснели еще больше. — А нельзя ли нам как-нибудь сообща?.. Я бы мог поработать на тебя, поучиться чему-нибудь…

Флинн содрогнулся от такой перспективы. Он чуть не запаниковал, представив, как Себастьян постоянно таскается за ним, время от времени разряжая ружье.

— Вот что, Басси, мой мальчик, — с этими словами он приобнял Себастьяна за плечи своей ручищей, — перво-наперво тебе надо доплыть на этой рухляди до Занзибара, где старик Кебби эль-Кеб заплатит тебе твою долю. А потом ты мне напишешь, идет? Ты мне напишешь, и мы что-нибудь придумаем.

Себастьян расплылся в радостной улыбке.

— Мне нравится. Я с удовольствием, Флинн.

— Вот и хорошо. А теперь — мотай. Да не забудь про джин.

Себастьян встал на носу «флагманского» каноэ с двустволкой в руках, в плотно натянутой на уши тераи, и маленькая тяжелогруженая «флотилия», отчалив от берега, плавно «вписалась» в течение. Выныривая из воды, весла поблескивали в лучах вечернего солнца. Каноэ удалялись в сторону первого поворота вниз по течению.

Не совсем уверенно стоя в шатком суденышке, Себастьян обернулся и решил помахать оставшемуся на берегу Флинну ружьем.

— Господи, да поосторожнее ты с этой штукой, будь она неладна! — заорал Флинн. Но было уже поздно. Ружье выстрелило, и от отдачи Себастьян отлетел назад — прямо на груду слоновой кости. Каноэ угрожающе закачалось, но гребцы отчаянными усилиями удержали его на плаву, и затем оно скрылось за поворотом.

Двенадцать часов спустя каноэ вновь появились на том же повороте, но уже двигались в обратном направлении — в сторону одиноко стоявшей на берегу акации. Разгруженные долбленки легко скользили по воде, и гребцы затягивали одну из своих заунывных «речных» песен.

Гладковыбритый, сменивший рубашку и ботинки, Себастьян с нетерпением вглядывался в даль в надежде вскоре увидеть внушительные очертания американца — ящик заказанного им спиртного стоял возле него.

Через реку тянулся тонюсенький синеватый дымок костра, однако фигур радостно ожидавших их на берегу людей заметно не было. Себастьян вдруг увидел, что силуэт дерева как-то изменился, он нахмурился и прищурил глаза, пытаясь что-то разобрать.

Тут позади него раздался первый тревожный вопль:

— Allemand![11]

Каноэ под ним резко дернулось.

Он обернулся и увидел, что все остальные лодки, круто разворачиваясь, устремляются вниз по течению. Подняв панический гвалт, гребцы в страхе налегали на весла.

Его каноэ тоже припустилось вслед за остальными, норовившими нырнуть за поворот.

— Эй! — крикнул Себастьян, видя перед собой лишь блестящие от пота спины своих гребцов. — Вы что это удумали?

Они не удостоили его ответом, но их мышцы под черной кожей продолжали ходить ходуном от отчаянных попыток быстрее разогнать каноэ.

— Сейчас же остановитесь! — завопил Себастьян. — Отвезите меня назад, чтоб вас!.. Отвезите меня в лагерь!

В отчаянии Себастьян схватился за ружье и навел его на ближайшего к нему африканца.

— Я не шучу! — заорал он.

Глянув через плечо, туземец увидел перед собой два зияющих дула, и его уже и так искаженное страхом лицо застыло от ужаса. Теперь все они с должным почтением относились к своеобразной манере Себастьяна управляться с этим ружьем.

Африканец перестал грести, и остальные один за другим последовали его примеру. Все застыли под гипнозом нацеленных стволов ружья Себастьяна.

— Назад! — сказал Себастьян, красноречиво указав вверх по течению. Туземец, сидевший к нему ближе всех, неохотно сделал гребок веслом, и каноэ развернулось поперек реки. — Назад! — повторил Себастьян, и теперь уже грести начали все.

Медленно, с опаской одинокое каноэ поползло вверх по реке в направлении акации с висевшими на ее ветвях причудливыми плодами.

Лодка скользнула по илистому дну, и Себастьян шагнул на берег.

— Вон! — приказал он гребцам, подкрепив свою команду красноречивым жестом. Он хотел, чтобы они убрались подальше от каноэ, поскольку не сомневался, что стоит ему повернуться к ним спиной, они с оживленным энтузиазмом вновь устремятся вниз по течению. — Вон! — И он направил их вверх по крутому берегу к лагерю Флинна О’Флинна.

Двое носильщиков, погибших от огнестрельных ранений, лежали возле тлеющего костра. Однако тем четверым, что оказались на акации, повезло еще меньше. Веревки глубоко врезались им в шеи, лица опухли, а рты были раскрыты в тщетном ожидании последнего глотка воздуха. Мухи цвета зеленого металлика облепили вывалившиеся языки.

— Спустите их! — велел Себастьян, немного придя в себя от бурлившей в животе тошноты. Гребцы застыли в оцепенении, и на фоне отвращения Себастьян вдруг почувствовал ярость. Он грубо подтолкнул одного из туземцев к дереву. — Перережьте веревки и спустите их! — повторил он и сунул африканцу в руки свой охотничий нож. Стиснув нож зубами, туземец полез на дерево.

Отвернувшись, Себастьян услышал позади себя глухой стук падавших с дерева мертвецов. Он вновь почувствовал дурноту и решил сосредоточиться на осмотре мятой травы вокруг лагеря.

— Флинн! — тихо звал он. — Флинн, да Флинн же! Где ты? — Повсюду на мягкой земле виднелись следы подбитых военных ботинок, а в одном месте он, наклонившись, подобрал блестящий цилиндр латунной гильзы. На металле вокруг детонатора были выбиты слова: «Mauser Fabriken. 7 mm».

— Флинн! — от осознанного страха уже более настойчиво стал звать Себастьян. — Флинн!

Тут до него донесся шорох травы. Он бросился туда, чуть приподняв ружье.

— Господин!

Себастьян почувствовал горькое разочарование.

— Мохаммед, ты, что ли? — И он увидел знакомую сморщенную тщедушную фигурку с извечной феской, словно пришпиленной к густой, как коврик, шевелюре, — старший охотник Флинна, единственный, кто чуть-чуть говорил по-английски. — Мохаммед, — с облегчением выдохнул Себастьян и тут же: — Фини? Где Фини?

— Его убили, господин. Аскари пришли рано утром, еще до солнца. Фини мылся. Они выстрелили, и он упал в воду.

— Где? Покажи где.

Ниже лагеря, в нескольких метрах от того места, где стояло каноэ, они обнаружили трогательный узелок с одеждой Флинна. Рядом с ним лежал наполовину измыленный кусок мыла и небольшое зеркальце с металлической ручкой. На илистом берегу виднелись глубокие следы босых ног; Мохаммед, наклонившись, сорвал торчавший возле воды тростник и молча протянул его Себастьяну. На листке чернела засохшая капелька крови, она тут же осыпалась, едва Себастьян коснулся ее ногтем.

— Мы должны разыскать его. Может, он еще жив. Позови остальных. Осмотрим берега вниз по течению.

Скорбя о горестной потере, Себастьян поднял грязную рубашку Флинна и сжал ее в кулаке.

7

Флинн скинул штаны и замызганную охотничью рубаху. Слегка поежившись от утренней прохлады, он обхватил себя руками и, потирая плечи, стал вглядываться в мелководье в поисках характерного сетчатого рисунка на дне, который свидетельствовал бы о том, что где-то, зарывшись в ил, его поджидает крокодил.

Под одеждой его тело оставалось фаянсово-бледным, за исключением шоколадно-коричневых рук и такого же цвета идущего от горла клина на груди. Его красная помятая физиономия была морщинистой и опухшей от сна, длинные седеющие волосы взлохматились и спутались. Зычно рыгнув, он скривился от джино-табачного перегара и затем, убедившись, что рептилии не устроили ему засады, зашел в воду, по пояс погрузив в нее свои мощные чресла. Отфыркиваясь, он пригоршнями полил себе на голову воду и вновь вылез на берег. Сидеть больше одной минуты в такой реке, как Руфиджи, было опасно: крокодилы быстро реагировали на всплески.

Г олый, мокрый, с прилипшими к лицу волосами, Флинн стал намыливаться, уделяя особое внимание своим внушительным гениталиям, и смытые остатки сна уступили место просыпавшемуся аппетиту.

— Мохаммед! — крикнул он в сторону лагеря. — Любимый аллахом сын его пророка, шевели своим черным задом и свари кофе. — И, словно спохватившись, добавил: — И плесни туда немного джина.

Флинн стоял с намыленными подмышками и грустно отвисшим животом, когда на берегу появился Мохаммед. Он осторожно нес большую эмалированную кружку, из которой завитками пара поднимался аромат. Расплывшись в улыбке, Флинн заговорил на суахили:

— Ты добр и великодушен. И твое милосердие зачтется тебе в райской книге.

Он потянулся за кружкой, но не успел до нее дотронуться, как поднялась стрельба и одна из пуль угодила ему в бедро. Отлетев в сторону, он плюхнулся в ил на мелководье.

Застыв от неожиданной боли, он слышал, как в лагерь ворвались аскари и с торжествующими воплями принялись дубасить прикладами тех, кто уцелел от оружейного залпа. Флинн попытался сесть.

Мохаммед испуганно поспешил к нему.

— Беги, — хрипло выговорил Флинн, — беги, черт побери.

— Господин…

— Мотай отсюда. — Флинн угрожающе дернулся в его сторону, и Мохаммед отскочил. — У них же веревки, болван. Они повесят тебя на веревке, как мешок.

Секундой позже Мохаммед уже исчез в тростнике.

— Отыщите Фини, — громогласно раздавалось по-немецки. — Найдите белого человека.

Флинн догадался, что в него попала шальная пуля, возможно — рикошет. Нога от бедра вниз онемела, но он дотащился до воды. Поскольку бежать он не мог, надо было плыть.

— Где он? Найдите его! — бесновался все тот же голос. Внезапно прибрежная трава раздвинулась, и Флинн поднял глаза.

Они впервые встретились лицом к лицу — противники, затеявшие смертельную игру в прятки в буше площадью около десяти тысяч квадратных миль, длившуюся вот уже три долгих года.

— Ja! — торжествующе заорал Фляйшер, взмахнув пистолетом и направляя его на человека в воде. — Наконец-то! — Он стал тщательно целиться, держа «люгер»[12] обеими руками.

Раздались сухой хлопок выстрела, шлепок ушедшей под воду пули, всего лишь в футе миновавшей голову Флинна, и ругань раздосадованного Фляйшера.

Набрав полные легкие воздуха, Флинн ушел под воду и с обездвиженной раненой ногой, болтая по-лягушачьи лишь здоровой, поплыл по течению. Он плыл, до последнего сдерживая дыхание, — его легкие были готовы разорваться, а за веками крепко зажмуренных глаз начали вспыхивать и мерцать разноцветные огоньки. Флинн отчаянно устремился к поверхности. Фляйшер с дюжиной своих аскари по-прежнему поджидал его на берегу.

— Вот он!

Флинн, словно кит, вынырнул ярдах в тридцати по течению. Затрещали выстрелы, и вода запенилась фонтанчиками вокруг его головы.

— Стреляйте же! — Завывая от бессилия и яростно размахивая «люгером», Фляйшер наблюдал, как вслед за ушедшей под воду головой Флинна на поверхности на мгновение показалась толстая белая задница. Захлебываясь от злости, Фляйшер обрушил свой гнев на топтавшихся вокруг него аскари. — Свиньи! Тупые черные свиньи! — И он огрел ближайшую к нему голову уже разряженным пистолетом, туземец рухнул на колени.

Занятые тем, чтобы вовремя увернуться от грозных ударов, все оказались не готовы к очередному «всплытию» Флинна. Результатами беспорядочной стрельбы стали лишь фонтанчики метрах в трех от его головы. Флинн вновь нырнул.

— Вперед! За ним! — Подгоняя вперед аскари, Фляйшер пустился за ними по берегу. Через двадцать ярдов погони на их пути возникло первое болото, они преодолели его вброд и уткнулись в толщу слоновой травы. Оказавшись в густой чаще, преследователи совершенно потеряли реку из виду.

— Schnell![13] Schnell! Уйдет ведь, — задыхался Фляйшер. Мощные стебли так опутали его ноги, что он плашмя плюхнулся в грязь. Двое аскари помогли ему подняться и продолжали с трудом тащить до тех пор, пока не кончилась густая высокая трава и они не оказались на излучине, откуда река просматривалась на тысячу ярдов вниз по течению.

Поднятые в воздух пальбой птицы беспорядочно кружили над тростниковыми гнездовьями. Их резкие крики, слившиеся в один тревожный гомон, нарушали предрассветную тишину. Они казались единственными живыми существами в округе. От берега до берега на речной глади виднелись лишь дрейфующие островки папируса — клочки растительности, оторванные течением и мирно уносимые к океану.

Тяжело дыша, Герман Фляйшер раздраженно стряхнул с себя руки поддерживавших его аскари и стал судорожно вглядываться в даль, надеясь заметить вынырнувшую голову Флинна.

— Куда делся этот мерзавец? — Дрожащими пальцами он вставлял в «люгер» новую обойму. — Куда он делся? — нервно повторил он, однако никто из аскари не решился привлечь к себе внимание неосторожным ответом. — Он должен быть на этой стороне! — Руфиджи была здесь более полумили шириной, и за эти несколько минут Флинн просто никак не мог пересечь ее. — Обыщите берег! — приказал Фляйшер. — Найдите его!

Сержант аскари с облегчением повернулся к своим подчиненным и, разделив их на две группы, отправил вдоль берега вниз и вверх по течению.

Фляйшер медленно убрал пистолет и застегнул кобуру, затем вытащил из кармана носовой платок и вытер лицо и шею.

— Пошли! — злобно крикнул он сержанту и направился в сторону лагеря.

Когда они добрались до места, там уже стоял раскладной стол с креслом. Костер Флинна горел с новой силой, а повар аскари готовил завтрак.

Сидя за столом в расстегнутом кителе и уминая овсянку с диким медом, Фляйшер постепенно успокаивался: этому способствовали прием пищи и тщательная подготовка расправы над четырьмя пленниками.

Когда они перестали дергаться и тихо повисли в ветвях акации, Фляйшер собрал с тарелки жир бекона кусочком черного хлеба и отправил его в рот. Убрав тарелку, повар поставил на ее место кружку с горячим кофе, и тут на полянку явились обе поисковые группы. Они доложили, что им удалось обнаружить лишь несколько капель крови на берегу и больше никаких следов Флинна О’Флинна.

— Ja, — кивнул Фляйшер, — его сожрали крокодилы. — Прежде чем продолжить, он с удовольствием отпил кофе. — Сержант, заберите все это на катер. — Он указал на лежавшую на краю поляны груду слоновой кости. — Затем мы отправимся к острову Собак и отыщем другого белого с английским флагом.

8

Там было лишь одно входное отверстие — темно-красная дырка, из которой по-прежнему медленно сочилась кровь. Флинн мог засунуть туда большой палец, однако не стал этого делать и, осторожно ощупав ногу сзади, обнаружил уплотнение, где, очевидно, под самой кожей и угнездилась пуля.

— Дьявол! Вот же проклятие, — шипел он от боли и злости на дурацкую случайность, в результате которой пуля рикошетом отскочила вниз — туда, где он стоял на берегу, — и именно с такой силой, чтобы вместо сквозного ранения остаться у него в бедре.

Флинн опасливо выпрямил ногу, проверяя, цела ли кость, — от этого движения папирусный островок, на котором он лежал, слегка закачался.

— Возможно, слегка задета, но все же цела, — с облегчением прохрипел он и ощутил первый признак тошнотворного головокружения. В ушах появился слабый шум далекого водопада. — Теряю сок. — Из раны вновь появился ярко-красный ручеек и, смешиваясь с каплями воды, заструился по ноге на сухой примятый папирус. — Надо бы это остановить, — прошептал Флинн.

Совершенно голый, он еще не успел обсохнуть. У него не было ни ремня, ни куска ткани, чтобы использовать в качестве жгута для остановки кровотечения. Непослушными от наступившей слабости пальцами он вырвал пучок длинной травы и стал скручивать ее в жгут. Затем, затянув вокруг ноги выше ранения, завязал его в узел. Кровотечение уменьшилось и почти прекратилось. Закрыв глаза, Флинн опустился на траву.

Островок, покачиваясь на воде, слегка бугрился под ним от крохотных волн, поднятых утренним ветерком. В этом было нечто успокаивающее, и Флинн, выбившись из сил, страшно и болезненно уставший, заснул.

Боль и отсутствие убаюкивающего покачивания в конце концов заставили его проснуться. Боль была назойливой и пульсирующей, она распространялась по всей ноге, включая промежность и низ живота. С трудом приподнявшись на локтях, он взглянул на себя. Нога распухла и из-за травяного жгута приобрела синеватый цвет. С минуту он тупо смотрел на нее, пока его рассудок не прояснился.

— Гангрена! — воскликнул Флинн вслух и дернул жгут. Трава разорвалась, и от боли, вызванной приливом в ногу свежей крови, у него перехватило дыхание. Он что есть силы сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы не закричать. Боль медленно отпускала, превращаясь в некий пульсирующий фон, и он снова смог дышать, часто и хрипло, как астматик.

Сознание постепенно возвращало его к новым обстоятельствам, в которых он оказался, и Флинн стал близоруко всматриваться, озираясь вокруг. Река отнесла его вниз, к мангровым болотам, к лабиринту островков и протоков дельты. С отливом его папирусный островок оказался на илистом берегу. Воняло гнилой растительностью и серой. Неподалеку от него скопище крупных зеленых речных крабов, пощелкивая и побулькивая, пировало возле дохлой рыбины, тараща свои вечно удивленные стебельчатые глаза. Стоило Флинну пошевелиться, как они, оборонительно задрав клешни, дружно боком отпрянули в сторону воды.

Вода! Флинн вдруг ощутил свой слипшийся рот с приклеившимся к нёбу языком. Докрасна обгоревшее на безжалостном солнце, пылающее от вызванного раной жара, алчущее влаги тело казалось ему раскаленной печью.

Флинн попробовал пошевелиться и тут же вскрикнул от боли. Пока он спал, нога затекла, одеревенела и напоминала тяжелый якорь, приковавший его к папирусному островку. Он вновь попытался двинуться назад, опираясь на руки и ягодицы, волоча ногу за собой. Каждый вздох в пересохшем горле был навзрыд, от каждого движения бедро словно пронзало раскаленным шипом. Но ему надо было пить, он должен был напиться. Дюйм за дюймом он одолел путь до края своего островка и сполз на илистый берег.

С отливом вода отступила, и он оказался от нее в пятидесяти шагах. Словно пытаясь плыть на спине, он полз по склизкому вонючему илу, волоча за собой ногу. Она вновь начала кровоточить, не сильно, но обильными винно-красными каплями.

Наконец он дополз до воды и перекатился на бок, на здоровую ногу, стараясь держать больную ногу наверху — так чтобы в рану не попала грязь. Опираясь на локоть, он опустил лицо в воду и стал жадно пить. Теплая вода с привкусом морской соли и мангровой гнили походила на звериную мочу. Он делал шумные глотки, погрузив в воду рот, нос и глаза. Когда потребовалось вздохнуть, он вздернул голову, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, от кашля вода попала в нос, и в глазах помутилось от слез. Постепенно дыхание выровнялось, и в глазах прояснилось. Прежде чем вновь склонить голову и продолжить пить, Флинн окинул взглядом протоку и кое-что увидел.

На поверхности, в сотне ярдов, хищник стремительно плыл в его сторону, вода бурлила от мощных толчков хвоста. Здоровенный, футов пятнадцать в длину, он казался неотесанным бревном с грубой корой, оставлявшим на воде расходившиеся широким клином волны.

Флинн коротко вскрикнул, высоко и пронзительно. Забыв в панике про рану, он оттолкнулся руками и попытался вскочить, но нога приковала его к земле. Он снова вскрикнул от боли и страха.

Перевернувшись на живот, он стал судорожно карабкаться, стараясь убраться с мелководья на илистый берег — ползком, цепляясь за липкую грязь, делая отчаянные броски в сторону папирусного островка, оставленного ярдах в пятидесяти среди корней мангровых деревьев. Каждое мгновение опасаясь услышать у себя за спиной шум выползающей на берег огромной рептилии, он, добравшись до первых мангровых деревьев, перекатился на бок и посмотрел назад — весь в черной грязи, с искаженным от ужаса лицом. С губ невольно срывались бессвязные звуки.

Крокодил уже выбрался на илистое мелководье. Из воды торчала только его голова с бугорками, с которых за Флинном неотрывно следили яркие свинячьи глазки.

Флинн в отчаянии огляделся. Крохотный островок представлял собой илистый берег с кучкой мангровых деревьев в центре. Они были толщиной в два человеческих обхвата, и ветви начинали расти лишь футах в десяти от земли; на их склизких от грязи стволах с гладкой корой обосновались небольшие колонии пресноводных моллюсков. Даже будучи абсолютно здоровым, Флинн вряд ли сумел бы взобраться на любое из них; раненая же нога делала их ветви недоступными вдвойне.

Как затравленный зверь, он дико озирался по сторонам в поисках хоть какого-нибудь оружия — пусть даже самого нелепого, — чтобы хоть как-то защититься. Но вокруг ничего не было — ни сучка, ни камешка, лишь толстый слой черной липкой грязи.

Он вновь бросил взгляд на крокодила. Тот не шевельнулся. Призрачная надежда на то, что крокодил не полезет на берег, улетучилась, даже не успев толком сформироваться. Мерзкая коварная тварь, разумеется, наберется смелости: она уже почувствовала запах крови, знала, что он ранен и беспомощен, и не упустит такой возможности.

Флинн обессиленно прислонился спиной к дереву, и одолевший его испуг перерос в пульсирующий страх, такой же бесконечный, как боль в ноге. Во время броска по берегу, грязь залепила пулевое отверстие, и кровотечение остановилось. «Но сейчас это уже не важно, — думал Флинн, — сейчас уже ничего не важно, кроме этой твари, ждущей, пока аппетит пересилит ее нерешительность и нежелание покидать привычную среду обитания. На это может уйти как пять минут, так и полдня, но это неизбежно произойдет».

Легкая рябь возникла возле крокодильего носа — намек на движение, и длинная чешуйчатая голова двинулась к берегу. Флинн напрягся.

Показалась спина с рисунком, похожим на насечку напильника, и хвост с двойной гребенкой. Осторожно, на коротких согнутых лапах, крокодил, переваливаясь, двинулся по мелководью. Мокрая, блестящая бронированная туша весом более тонны, шириной спины не уступающая жеребцу-тяжеловозу, показалась из воды. Увязая лапами в мягком иле, он тащился брюхом по грязи, оставляя за собой след. Словно с улыбкой, кровожадно скалясь неровными, желтеющими по краям длинной пасти зубами, он следил за Флинном маленькими глазками.

Чудище приближалось так медленно, что Флинн, будто завороженный его выверенными, неспешными движениями, оставался неподвижно сидеть, прислонившись к дереву.

Оскалившись и извиваясь, крокодил остановился на берегу, и до Флинна донесся его запах — распространившаяся в теплом воздухе тяжелая вонь тухлой рыбы в смеси с мускусом.

— Пошел вон! — заорал Флинн. Крокодил, не шелохнувшись и не мигая, замер на месте. — Убирайся! — Схватив пригоршню грязи, Флинн запустил ею в крокодила. Тот чуть отполз на коротких лапах, и его жирный хвост, немного изогнувшись, напрягся.

Рыдая от отчаяния, Флинн швырнул в него еще одну пригоршню грязи. Длинные оскаленные челюсти чуть приоткрылись и тут же сомкнулись. Было даже слышно, как лязгнули зубы, и крокодил бросился вперед. Невероятно проворно, все с тем же оскалом-улыбкой он заскользил по илу.

От ужаса Флинн нечленораздельно забормотал что-то невнятное и стал беспомощно карабкаться на мангровое дерево.

Грохот выстрела прозвучал словно из другого мира, но крокодил, вздыбившись на хвосте, ревом и шипением заглушил его эхо. Вслед за следующим выстрелом Флинн услышал шлепок пули по чешуйчатой шкуре.

Грязь веером полетела в стороны от крутившейся в конвульсиях рептилии. Оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, крокодил сделал несуразный бросок к воде. Ружье продолжало стрелять, но он безудержно рвался вперед, и река взорвалась, точно разбитое от удара стекло, когда крокодил сиганул с берега в воду и исчез, оставив на поверхности легкую рябь.

На носу подгоняемого гребцами к берегу каноэ с дымящимся ружьем в руках стоял Себастьян Олдсмит.

— Флинн, Флинн, ты цел? Он до тебя не добрался? — встревоженно кричал он.

— Басси, малыш, — прохрипел Флинн, — впервые в жизни я так рад тебя видеть. — Теряя сознание, он откинулся на корни мангрового дерева.

9

Солнце нещадно палило стоявшую на якоре возле острова Собак дау, но прорывавшийся по узкой протоке среди мангровых зарослей бриз колыхал висевший на корме флаг.

С помощью пропущенных под мышками веревок Флинна подняли из каноэ и перенесли через фальшборт дау, где Себастьян, уже поджидавший «груз», аккуратно опустил его на палубу.

— Поднимай парус, и валим с этой чертовой реки, — едва переводя дух, выпалил Флинн.

— Сначала надо заняться твоей ногой.

— Подождет. Надо уходить в открытое море. У немцев есть катер. Они будут нас искать. Они могут свалиться на нашу голову в любую минуту.

— Они не посмеют нас тронуть — мы под защитой флага, — возразил Себастьян.

— Послушай-ка, глупый англичанишка, — от боли и раздражения голос Флинна был похож на карканье, — этот кровожадный ганс повесит нас что с флагом, что без флага. Давай-ка не спорь и поднимай парус!

Флинна положили на одеяло в тени высокой ютовой надстройки, и Себастьян поспешил амнистировать арабскую команду. Те поднялись на палубу, блестя от пота и жмурясь от яркого солнца. Мохаммеду понадобилось не более пятнадцати секунд, чтобы растолковать всю сложность ситуации, после чего они, на пару мгновений застыв в ужасе, бросились врассыпную по своим местам. Четверо принялись безуспешно поднимать якорь, однако тот безнадежно увяз в донной трясине. Раздраженно распихав их, Себастьян одним ударом ножа перерубил канат.

При активном участии носильщиков и охотников Флинна команда подняла старый залатанный парус. Ветер тут же надул его. Палуба слегка накренилась, и двое арабов бросились к румпелю. Из-под носа послышался легкий плеск воды, а за кормой появилась бурлящая кильватерная струя. Кучка арабов и носильщиков с носа направляла стоявшего у штурвала рулевого, и древнее дау устремилось вниз по течению к открытому морю.

Когда Себастьян вернулся к Флинну, он застал возле него старого Мохаммеда, который, сидя на корточках, с тревогой наблюдал, как раненый пил из квадратной бутылки. Содержимое последней уменьшилось уже на четверть.

Опустив бутылку с джином, Флинн тяжело выдохнул через рот.

— Просто как мед, — отдышавшись, сказал он.

— Давай-ка посмотрим, что с ногой. — Себастьян наклонился над голым, измазанным грязью Флинном. — Боже мой, на кого же ты похож! Мохаммед, принеси таз с водой и постарайся найти какую-нибудь чистую тряпку.

10

С приближением вечера бриз несколько окреп, и в расширившихся рукавах дельты поднялось легкое волнение. После полудня маленькому дау все время приходилось бороться с приливом, сейчас же отлив сопутствовал ему, подталкивая в направлении океана.

— Если все будет нормально, доберемся к устью до заката. — Себастьян сидел под ютовой надстройкой возле Флинна, как кукла, завернутого в одеяло. Флинн что-то буркнул в ответ. Он ослабел от боли и одурел от джина. — Если нет, придется на ночь куда-нибудь причалить. Плыть в темноте по протокам рискованно. — Не услышав от Флинна вразумительного ответа, Себастьян и сам замолчал.

Если не считать звука булькающей под носом судна воды и монотонного напева рулевого, дау погрузилось в ленивое молчание. Большая часть команды и носильщиков спали на палубе, двое тихо возились на открытом камбузе с ужином.

Тяжелые болотные миазмы смешивались с трюмной вонью и запахом слоновой кости из отсеков. Эта смесь оказывала какое-то наркотическое воздействие на Себастьяна, усиливая его усталость. Уронив голову на грудь, а ружье на колени, он уснул.

Его разбудил галдеж членов команды и то, что Мохаммед настойчиво тряс его за плечо. Вскочив на ноги, он туманным взором оглядывался вокруг.

— Что такое? Что случилось, Мохаммед?

Вместо ответа Мохаммед прикрикнул на команду, чтобы те замолчали, и вновь повернулся к Себастьяну.

— Прислушайся, господин.

Стряхнув с себя остатки сна, Себастьян слегка наклонил голову.

— Ничего не… — Он замолчал с застывшим недоумением на лице.

В вечерней тишине чуть слышно раздавалось ритмичное пыхтение, словно где-то далеко-далеко шел поезд.

— Да, — по-прежнему несколько неуверенно сказал он. — Что это?

— Лодка «ту-ту» идет.

В ответ Себастьян уставился на старика в полном недоумении.

— Allemand. Немцы, — размахивая от волнения руками, ответил Мохаммед. — Они идут за нами. Погоня. Они нас догоняют. Они… — Схватив себя обеими руками за горло, он закатил глаза и высунул из уголка рта язык.

Компания Флинна в полном составе столпилась вокруг Себастьяна. После выразительной миниатюры Мохаммеда все испуганно хором разгалделись и воззрились на Себастьяна в ожидании его руководства. От неожиданности тот несколько стушевался и инстинктивно повернулся к Флинну, который лежал на спине и храпел с открытым ртом. Себастьян стремительно опустился возле него на колени.

— Флинн! Флинн! — Тот открыл глаза, но его взгляд был устремлен куда-то мимо Себастьяна. — Немцы догоняют!

— Кэмпбеллы[14], вперед! Ура! Ура! — забормотал Флинн, но тут же вновь закрыл глаза. От жара его обычно красное лицо стало пунцовым.

— Что же мне делать? — в отчаянии взмолился Себастьян.

— Выпей! — посоветовал Флинн. — И не раздумывай. Возьми и выпей! — Он говорил не совсем внятно, с закрытыми глазами.

— Флинн, прошу тебя, скажи, пожалуйста.

— Сказать? — в бреду пробормотал Флинн. — Конечно! Ты слышал про верблюда и миссионера?

Себастьян вскочил на ноги и стал судорожно озираться вокруг. Солнце было уже низко — до заката оставалось около двух часов. «Если бы удалось продержаться это время».

— Мохаммед, давай охотников на корму, — скомандовал он, и Мохаммед, услышав появившуюся в его голосе твердость, тут же передал команду охотникам.

Собрав оружие, десяток охотников поспешили на корму. Себастьян последовал за ними, тревожно вглядываясь в даль. Протока позади них, которая просматривалась на расстояние около двух тысяч ярдов до излучины, была пуста, но он уже не сомневался, что шум паровой машины становится все громче.

— Распредели их по всей ширине, — приказал он Мохаммеду. Его голова напряженно работала, что было для Себастьяна нелегкой задачей. Упрямый как мул мозг отказывался думать, как только его начинали сильно перегружать. Себастьян наморщил высокий академический лоб, медленно рожая очередную идею. — Баррикада! — воскликнул он. Тонкие доски фальшборта не смогут обеспечить достаточную защиту от мощных «маузеров». — Мохаммед, пусть остальные несут то, что смогут, и складывают здесь для защиты рулевых и стрелков. Тащите все — бочки для воды, мешки с кокосами, старые рыбацкие сети.

Пока его приказы спешно выполнялись, Себастьян сосредоточенно пытался расшевелить свою внутричерепную массу, мысленно сравнивая ее с куском сырого теста. Он попытался сравнить скорость дау и современного парового катера. Вероятно, они двигались раза в два медленнее своих преследователей. Для него не стало большим откровением, что даже при таком ветре парус едва ли может тягаться с винтовым судном.

Слово «винт» в сочетании с тем, что в этот самый момент ему пришлось посторониться, чтобы четверо туземцев протащили мимо него неприглядный тюк из старых рыбацких сетей, способствовало рождению у него в голове очередной идеи.

Идея была просто блестящей, и он отчаянно ухватился за нее, чтобы она никуда не ускользнула.

— Мохаммед… — От волнения Себастьян даже стал заикаться. — Мохаммед, эти сети… — Он вновь посмотрел назад на широкую, пока еще пустую протоку. Затем посмотрел вперед и увидел приближающийся к ним поворот, кормчий уже начал отдавать соответствующие команды, чтобы повернуть дау. — Я хочу протянуть эти сети через рукав.

Мохаммед в ужасе уставился на него, от недоумения его морщинистое лицо сморщилось еще сильнее.

— Срежьте пробковые поплавки. Оставьте только каждый четвертый. — От возбуждения, схватив охотника за плечи, Себастьян даже встряхнул его. — Я хочу, чтобы сеть провисла и они не заметили ее раньше времени.

Они уже были почти у самого поворота, и Себастьян указал вперед.

— Растянем ее сразу за поворотом.

— Зачем, господин? — чуть ли не с мольбой в голосе воскликнул Мохаммед. — Нам надо спасаться. Они уже близко.

— Винт! — заорал на него в ответ Себастьян, выразительно показывая руками вращательное движение. — Хочу, чтобы лопасти запутались в сетях.

Мгновение спустя Мохаммед расплылся в улыбке, обнажая беззубые десны.

Пока они в яростной спешке трудились над сетью, отдаленный шум двигателя выше по течению становился все громче и отчетливее.

Дау неуклюже качалось, противясь попыткам кормчего пустить его поперек протоки. Нос норовил повернуться по ветру и угодить собственным килем в сеть, однако постепенно поплавки все же стали вытягиваться в линию от мангровых деревьев с одной стороны к дальнему берегу, в то время как Себастьян с группой возглавляемых Мохаммедом людей угрюмо и сосредоточенно травили сеть с кормы. Поднимая головы, они то и дело посматривали на поворот вверх по течению, опасаясь увидеть немецкий катер и услышать треск выстрелов.

Дау медленно приближалось к северному берегу, оставляя позади себя ряд пробковых поплавков, и неожиданно Себастьян понял, что сеть слишком коротка — не хватало около пятидесяти ярдов. Это образовывало брешь в их обороне. Стоило катеру обогнуть выступ вдоль дальнего берега — им конец. Шум двигателя раздавался уже настолько близко, что было слышно металлическое подвывание ведущего вала.

Возникла еще и новая проблема: им предстояло как-то закрепить свободный конец сети. Если его просто оставить на воде, сеть отнесет течением и брешь станет еще шире.

— Мохаммед, принеси бивень — самый большой, какой только сможешь найти. Давай, быстрее!

Мохаммед мигом удалился и почти тотчас вернулся с двумя носильщиками, нетвердо стоявшими на ногах под тяжестью длинного изогнутого куска слоновой кости.

Впопыхах, неловкими движениями Себастьян привязал болтавшийся конец сети к бивню. Затем, кряхтя от напряжения, они с Мохаммедом подняли его и столкнули за борт.

— Вперед! — почти одновременно с мощным всплеском крикнул Себастьян кормчему, указывая вниз по течению. Не заставляя повторять команду, араб тут же повернул руль, и дау, резко изменив курс, вновь устремилось к открытому морю.

Себастьян с охотниками молча выстроились на корме, тревожно вглядываясь в излучину протоки. Их лица были суровы и напряжены, в руках они крепко сжимали короткоствольные ружья для охоты на слонов.

Пыхтение парового двигателя становилось все громче и громче.

— Как только появится, поднимайте шум, — велел Себастьян. — Сразу же стреляйте и привлекайте их внимание, чтобы они не заметили сеть.

И вот из-за поворота показался катер, с ленточкой серого дыма, вьющейся над единственной трубой и гордо реющим на носу красно-желто-черным флагом империи. Маленькое опрятное суденышко — «сорокафутовик» — с низким шкафутом и небольшой кормовой надстройкой сверкало на солнце белизной, разрезаемые носом волны кудрявились белыми усами.

— Огонь! — заорал Себастьян, увидев на баке кучку аскари. — Стреляйте! — И его голос утонул в мощном залпе крупнокалиберных ружей. Один аскари, раскинув руки в стороны, отлетел к рубке и на какое-то мгновение так и застыл, словно распятый, прежде чем медленно сползти на палубу. Его «однополчане», бросившись врассыпную, попрятались за стальным фальшбортом. На палубе осталась одна-единственная фигура — весьма представительная, в светло-серой форме германских колониальных войск, широкополой шляпе и с золотом погон, поблескивавших на плечах кителя.

Себастьян взял фигуру на прицел, навел мушку ей на грудь и нажал на курок. Ружье бодро отскочило ему в плечо, и он увидел взметнувшийся с поверхности реки фонтанчик где-то в сотне ярдов позади катера. Выстрелив вновь, Себастьян в ожидании отдачи ружья закрыл глаза. Когда он их открыл, германский офицер по-прежнему стоял на ногах и, вытянув правую руку, стрелял в Себастьяна из пистолета. Он явно демонстрировал лучшие результаты. Пули с музыкальным свистом летали вокруг головы Себастьяна и лупили по дощатому борту дау.

Поспешно укрывшись за бочкой, Себастьян выцарапал из патронташа пару патронов. Трескотня «маузеров» присоединившихся к перестрелке аскари была резче и звонче унылого грохота выстрелов охотничьих ружей.

Себастьян опасливо выглянул из-за бочки. Катер уже вошел в излучину реки, и Себастьян вдруг с ужасом понял, что его путь лежит футах в двадцати от рыбацкой сети. Бросив ружье на палубу, он вскочил. Пуля, выпущенная из «маузера» пролетела настолько близко от его уха, что у него чуть не лопнула барабанная перепонка. Он инстинктивно пригнулся, а затем, оглядевшись, бросился к кормчему.

— Отвали! — в запале заорал он и, грубо отпихнув араба, схватился за рулевой рычаг и круто повернул его. Едва не перевернувшись, дау угрожающе резко развернулось поперек протоки, образуя угол между собой и катером. Оглянувшись, Себастьян увидел, как толстый немец повернулся и что-то крикнул рулевой рубке.

Почти тут же нос катера развернулся, повторяя маневр дау, и Себастьян почувствовал внутреннее ликование. Теперь перед катером прямо по курсу пролегала линия крохотных черных точек, обозначавших растянутую сеть.

Глубоко вдохнув, Себастьян затаил дыхание и наблюдал, как катер плывет на сеть. Его рука так сильно сжала рулевой рычаг, что костяшки пальцев готовы были прорвать кожу, а потом он выдохнул с радостным ревом и облегчением.

Пробковые поплавки вдруг нырнули и исчезли из виду, оставив на поверхности воды лишь легкую рябь. Катер продолжал свой доблестный путь еще секунд десять, затем его равномерное пыхтение прекратилось, возник резкий стук, и нос дернулся от неожиданной остановки.

Разрыв между двумя судами увеличился. Себастьян видел, как немецкий офицер выволок из рулевой рубки испуганного аскари и безжалостно треснул его по голове, однако из-за быстро увеличивавшегося расстояния гневные тевтонские вопли были уже не так слышны, а потом и вовсе растворились в бурном веселье его собственной команды, пустившейся на палубе в пляс.

Араб-кормчий, вскочив на бочку, задрал грязную серую рубаху и голым задом выразил отстававшему катеру свое презрение.

11

Уже после того, как дау, степенно удаляясь, сначала оказалось вне досягаемости винтовочных выстрелов, а затем и вовсе скрылось из виду, Герман Фляйшер дал волю гневу, граничившему с эпилептическим припадком. Размахивая кулачищами, он буйствовал на крохотной палубе среди пытавшихся увернуться от его ударов аскари. Периодически возвращаясь к бесчувственному телу рулевого, он не забывал в очередной раз пнуть его. Наконец его ярость поутихла до такой степени, что позволила ему добраться до кормы и, перегнувшись через борт, взглянуть на мокрый узел намотавшейся на винт сети.

— Сержант! — Он даже охрип от напряжения. — Пусть двое с ножами спустятся и срежут это.

Наступила полная тишина. Все внутренне съежились, мечтая стать незаметными, чтобы избежать такой участи. Были выбраны двое «добровольцев», их заставили раздеться и, невзирая на отчаянные мольбы, вытолкали на корму.

— И пусть пошевелятся! — рявкнул Фляйшер, направляясь к своему складному креслу. Его личный слуга уже накрыл вечерний стол с «дежурным» кувшином пива, и Герман приступил к трапезе.

В какой-то момент со стороны кормы донесся визг и всплеск с последовавшей пальбой. Нахмурившись, Фляйшер оторвался от тарелки и поднял глаза.

— Крокодил схватил одного человека, — взволнованно доложил сержант.

— Что ж, пошли кого-нибудь еще, — ответил Герман, с наслаждением возвращаясь к приему пищи. Колбаса из последней партии была особенно вкусной.

Сеть так плотно обмотала вал и лопасти винта, что окончательно расправиться с ней удалось лишь спустя час после полуночи, уже при свете фонаря.

Ведущий вал и один из подшипников были деформированы, так что даже при работе двигателя в четверть мощности с кормы разносился устрашающий стук и грохот. Покалеченный катер медленно пробирался по протоке в открытое море.

В сероватом и бледно-розовом цветах рассвета катер миновал последний мангровый остров и вошел в ленивые воды Индийского океана. При полном безветрии и тишине Фляйшер безнадежно вглядывался в туманную утреннюю дымку, скрывавшую далекий океанский горизонт. Он забрался так далеко лишь в расчете на маленький шанс, что во время ночного плавания среди илистых берегов дау могло где-нибудь сесть на мель.

— Стой! — крикнул он своему побитому рулевому. Надрывный стук винта тут же прекратился, и после характерного толчка катер остановился, покачиваясь от слабого волнения.

Значит, они ушли. Выходить в открытое море на поврежденном катере было рискованно. Ему придется возвращаться и позволить дау с грузом слоновой кости и многочисленными кандидатами на повешение совершенно беспрепятственно удалиться на Занзибар — логово пиратов и прочих отбросов.

Фляйшер угрюмо посмотрел в морскую даль, скорбя о потерянном ценном грузе. Там было, пожалуй, не меньше миллиона рейхсмарок, из которых неофициальная доля за его «услуги» могла бы составить внушительную сумму.

А еще он горевал по поводу уплывшего англичанина — ему пока не доводилось повесить хоть кого-нибудь из них.

Со вздохом Герман попытался найти утешение в мыслях о проклятом американце, наверняка уже без остатка переваренном в чреве крокодила. Честно признаться, он получил бы гораздо большее удовольствие, если бы увидел, как тот дергается в петле.

Фляйшер вновь вздохнул. Ну да ладно! По крайней мере он больше не услышит, что Флинн О’Флинн опять околачивается на его территории, и не придется больше терпеть бесконечные упреки со стороны губернатора Шее, требовавшего доставить ему голову О’Флинна.

Настало время завтрака. Фляйшер чуть было не развернулся в нужном направлении, когда нечто в рассветающем далеке вдруг привлекло его внимание.

Длинный низкий силуэт становился все более отчетливым. Его аскари тоже не замедлили поднять крик, завидев на фоне рассвета такую громаду. Квадратные орудийные башни с гладкими стволами, три высокие трубы и аккуратный геометрический рисунок снастей.

— «Блюхер»! — кровожадно заорал Фляйшер. — Клянусь Богом, это же «Блюхер»! — Он узнал крейсер, который менее шести месяцев назад видел в гавани Дар-эс-Салама. — Сержант, принеси сигнальный пистолет! — Фляйшер перевозбудился от волнения. Должно быть, в ответ на полученное от него торопливое сообщение губернатор Шее спешно отправил «Блюхер» на юг блокировать устье Руфиджи. — Заводи двигатель. Schnell! Вперед — к нему! — крикнул он рулевому, отправляя в зияющий казенник толстый патрон, и, щелкнув затвором, направил пистолет в небо.

Рядом с высоким крейсером катер казался крохотным, упавшим в воду листочком. Фляйшер опасливо посмотрел на ненадежного вида веревочную лестницу, по которой ему предстояло забираться. Один из аскари помог ему преодолеть узенькое водное пространство между двумя судами, затем он в полном отчаянии завис почти на целую минуту, пока его ноги судорожно искали ступеньки лестницы, и лишь потом он приступил к внушительному подъему. Изрядно вспотев, он с помощью двух матросов оказался на палубе прямо перед почетным караулом в составе дюжины, а то и больше человек. Ими командовал молодой лейтенант в накрахмаленной белоснежной тропической форме.

Высвободившись из заботливых рук «помощников», Герман, щелкнув каблуками, представился:

— Комиссар Фляйшер. — Его голос дрожал от перенапряжения.

— Лейтенант Киллер, — четко отрапортовал офицер.

— Я должен немедленно встретиться с капитаном. Дело исключительной важности.

12

С достоинством, чуть наклонив голову, капитан-цур-зее [15] граф Отто фон Кляйне поприветствовал Фляйшера. Он был высок, худощав и носил аккуратную светлую бородку клинышком, с легкой проседью, придававшей ему благородство.

— Так что, англичане высадились в дельте Руфиджи с полномасштабной операцией при поддержке военных кораблей, если я правильно понял? — тут же поинтересовался он.

— Ну, подобная формулировка была бы некоторым преувеличением. — Фляйшер уже горько пожалел о порывистом стиле своего послания губернатору — в тот момент он был охвачен патриотическим пылом. — В действительности там было… — он замялся, — всего одно судно.

— Какой огневой мощью оно располагает? — четко спросил фон Кляйне.

— Это было не военное судно.

Фон Кляйне нахмурился.

— Какого же типа?

Герман смущенно покраснел.

— Арабское дау. Около двадцати двух метров.

— Невероятно. Ерунда какая-то. Кайзер отправил британскому консулу в Берлине ультиматум. Пяти дивизиям были разосланы приказы о мобилизации. — Развернувшись на каблуках и всплеснув от волнения руками, капитан принялся расхаживать по своему мостику. — Какова цель этого британского вторжения? И где это… это дау? Что мне писать в Берлин в качестве объяснения?

— Мне удалось выяснить, что во главе операции стоял известный браконьер по имени О’Флинн. При задержании он был убит моими аскари, однако его подельник — неизвестный англичанин — прошлой ночью сбежал на дау вниз по реке.

— И куда же они направляются? — Капитан перестал расхаживать и уставился на Фляйшера.

— На Занзибар.

— Полная ерунда. Нас же засмеют! Боевой крейсер гоняется за парочкой обычных преступников!

— Но мы обязаны преследовать их, капитан.

— Какой смысл?

— Если им удастся уйти и они об этом расскажут, то чести императора будет нанесен удар, весть о котором разнесется по всей Африке. Подумайте, что будет, если об этом услышит британская пресса? Кроме того, эти люди действительно опасные преступники.

— Но я не имею права ступать на борт иностранного судна в открытом море. Тем более если на нем развевается британский флаг. Это расценивается как военные действия, как пиратство.

— А что, если это судно просто утонет, капитан, просто исчезнет без следа?

Капитан фон Кляйне задумчиво кивнул. Затем, щелкнув пальцами, резко повернулся к своему штурману.

— Проложите мне курс до острова Занзибар.

13

Они стояли под ярко-кобальтовым небом при абсолютном штиле, и каждый час мозамбикское течение относило маленькое дау на очередные три мили в сторону от намеченного курса. Словно бессмысленно кивая, судно покачивалось от едва заметного волнения.

С самого рассвета Себастьян уже раз в двадцатый залезал на полуют и оглядывал бескрайние водные просторы в поисках хоть малейшей ряби на зеркальной глади, предвещавшей поднимающийся ветерок. Однако на это не было ни малейшего намека. Он посмотрел на запад, но синяя линия побережья уже давно скрылась за горизонтом.

— Я — старый пес! — вопил на нижней палубе Флинн. — Послушай, как я смеюсь. — И добросовестно имитировал крики гиены. Весь день Флинн «развлекал» команду обрывками песен и подражанием крикам животных. Правда, подобный горячечный бред чередовался с моментами просветления. — Видать, на этот раз старина Фляйшер здорово меня задел, Басси. У меня сплошной яд вокруг пули. Я ощущаю его. Внутри все распухло и пылает. Думаю, скоро придется туда лезть. Если мы быстро не доберемся до Занзибара, видимо, придется там поковыряться. — Затем, оказавшись в жарких объятиях горячки, его разум вновь отключался. — Моя малышка, девочка моя, я принесу тебе красивую ленточку. Ну-ну, не плачь. Вот какая у красивой девочки красивая ленточка. — И в следующую секунду его елейный голос менялся до неузнаваемости. — Ах ты, маленькая сучка. Ты становишься такой же стервой, как твоя мамаша. И зачем я тебя тут терплю — может, стоит тебя выгнать? — И вслед за этими словами вновь раздались вопли гиены.

Оглянувшись, Себастьян взглянул на Флинна. Возле него сидел верный Мохаммед; он опускал в ведро с морской водой тряпки, выжимал их и укладывал Флинну на пылающий лоб, тщетно пытаясь унять жар.

Себастьян вздохнул. Ответственность легла на него тяжелым бременем. Командование операцией полностью перешло к нему. Но одновременно он испытывал и некое удовольствие, чувство гордости за то, как ему до сих пор удавалось справляться. Он вспомнил и воспроизвел в памяти эпизод с рыбацкой сетью — быстрое решение, благодаря которому катер, изменив курс, угодил в ловушку. Себастьян улыбнулся своим воспоминаниям, и это была уже не обычная смущенная улыбка, а нечто более самоуверенное. Когда он, развернувшись, вновь принялся расхаживать по палубе, его походка приобрела большую уверенность, а плечи распрямились.

Подойдя к борту, Себастьян взглянул на запад. На горизонте виднелось облачко, похожее на крохотное темное пятнышко. Он смотрел на него с надеждой: оно могло быть предвестником полуденного бриза. Однако облачко казалось не совсем естественным. И оно двигалось. Себастьян мог поклясться, что оно двигалось. Теперь он уже следил за ним не отрываясь. Догадка копошилась у него в голове, постепенно перерастая в уверенность.

Корабль. Боже праведный, это же корабль!

Он побежал на корму к лестнице, спустился по ней на шкафут и устремился к мачте.

Команда и носильщики с просыпающимся интересом стали наблюдать за ним. Некоторые даже не поленились встать.

Вскочив на траверсу, Себастьян какое-то мгновение пытался сохранить равновесие, а затем полез на мачту. Используя крепления паруса как ступеньки, он забрался наверх мачты и стал вглядываться в даль, на запад.

Да, он не ошибся. Себастьян уже мог различить три трубы с перышками темного дыма над ними, и он заликовал.

Команда, выстроившись вдоль борта, смотрела в том же направлении. Обжигая руки, Себастьян поспешно соскользнул вниз по мачте и бросился к Флинну.

— Корабль. Большой корабль, он быстро приближается. — Повернув голову, Флинн посмотрел на него туманным взором. — Послушай меня, Флинн. На борту наверняка есть врач. И мы доставим тебя в какой-нибудь порт в одно мгновение.

— Это здорово, Басси. — Рассудок Флинна на какое-то время прояснился. — У тебя здорово получилось.

Силуэт рос на горизонте с удивительной скоростью и изменился, когда корабль, сменив курс, пошел на них. Но еще до этого Себастьян разглядел орудийные башни.

— Это боевой корабль! — крикнул он. На его взгляд, это значило, что он британский, — на морях господствовала лишь одна нация. — Они нас заметили! — Он замахал руками над головой.

Курсом прямо на них, увеличиваясь с каждой секундой, серая махина надвигалась на маленькое дау.

Постепенно шумное ликование команды сменилось тревожной тишиной. Жаркое марево словно увеличивало в размерах и без того огромный корабль, он неумолимо приближался, поднимая жемчужно-белую носовую волну. Он шел с прежней скоростью, его флаг развевался в противоположном от них направлении, так что, чей это корабль, видно не было.

— Что они собираются делать? — вслух спросил Себастьян. В ответ раздался голос Флинна. Себастьян оглянулся вокруг. Обхватив Мохаммеда за шею, Флинн на одной ноге скакал по палубе к нему.

— Сейчас я тебе расскажу, что они собираются делать! Они собираются врезать нам под зад! — орал Флинн. — Это же «Блюхер»! Это германский крейсер!

— Да нет, не может быть! — пытался возражать Себастьян.

— Хочешь пари? Он идет прямиком от дельты Руфиджи — подозреваю, они уже успели поболтать с Фляйшером. Возможно, он даже сейчас у них на борту. — От боли в ноге у Флинна перехватило дыхание, и он пошатнулся, опираясь на Мохаммеда. — Они намерены нас протаранить и из пулемета добить тех, кто уцелеет.

— Нужно соорудить спасательный плот.

— Нет времени, Басси. Смотри, как они близко!

Высокий нос «Блюхера» разрезал волны, и расстояние между ними, и так на глаз не превышавшее пяти миль, быстро сокращалось. В отчаянии озираясь по сторонам, Себастьян увидел лежавшую на палубе кучу отрезанных от рыбацких сетей пробковых поплавков.

Вытащив нож, он бросился к одному из мешков с кокосами и разрезал горловину. Убрав нож в ножны, он вытряхнул кокосы на палубу. Затем уже с пустым мешком в руке подбежал к куче поплавков и, плюхнувшись возле нее на колени, начал судорожно запихивать поплавки в мешок. Заполнив его где-то наполовину, он поднял голову — «Блюхер» был примерно в двух милях, смертоносная серая стальная махина.

Завязав мешок обрывком веревки, Себастьян подтащил его к опиравшемуся на Мохаммеда Флинну.

— Что ты делаешь? — спросил Флинн.

— О тебе забочусь! Подними руки! — Флинн подчинился, и Себастьян обвязал его свободным концом веревки вокруг груди на уровне подмышек. Затем развязал шнурки и скинул ботинки. — Мохаммед, оставайся с ним. Держись за мешок и не выпускай его. — Он потрусил босыми ногами к оставленному на корме ружью и, пристегнув патронташ, поспешил назад к бортовому поручню.

Себастьян Олдсмит был намерен противопоставить девятидюймовым орудиям боевого крейсера свою двустволку «Гиббз-500».

Крейсер был уже совсем близко, неумолимо надвигаясь на них, словно высоченная стальная гора. С расстояния около двухсот ярдов промахнуться по нему было сложно даже Себастьяну, мощные пули застучали по броне, заглушая металлическим звоном шум носовой волны.

Перезаряжая ружье, Себастьян взглянул вверх на торчавшие на носу «Блюхера» головы в белых бескозырках с оканчивавшимися «ласточкиным хвостом» черными ленточками и оскалившиеся в улыбке лица.

— Мерзкие свиньи! — заорал он. От неожиданной безумной ярости у него перехватило в горле. — Грязные мерзкие свиньи! — Вскинув ружье, он вновь выстрелил все с тем же эффектом, и «Блюхер» начал таранить дау.

Раздался треск и грохот ломающегося дерева. Крейсер врезался судну в борт и словно разрезал его пополам под крики гибнущих людей и стоны сокрушаемого сталью деревянного каркаса.

Он подмял дау под себя, точно ломая ему хребет и стремясь утопить поглубже. От удара Себастьяна выбросило за борт, и ружье вылетело у него из рук. Скользнув по бронированной обшивке крейсера, он упал в воду рядом с ним, и, если бы носовая волна не отбросила его в сторону, Себастьяна протащило бы вдоль бронированного корпуса корабля, измочалив тело в клочья.

Вынырнул он как раз вовремя, чтобы успеть глотнуть воздуха, прежде чем мощные струи винтов вновь утянули его на такую глубину, что в ушах закололо, точно туда вонзились раскаленные иголки. Себастьян чувствовал, как неистовый водоворот безжалостно вертел и швырял его тело.

За веками закрытых глаз вспыхивали разноцветные искорки и молнии. В груди возникла удушающая боль, требующие воздуха легкие готовы были разорваться, но он, плотно сжав губы, отталкивался ногами и яростно перебирал руками, будто карабкаясь по воде.

Постепенно кильватерная струя ослабила хватку, и его вытолкнуло на поверхность с такой силой, что он выскочил из воды по пояс и успел сделать жадный глоток воздуха, прежде чем его вновь накрыло волной. Первым делом освободившись от тяжелого патронташа, он лишь потом осмотрелся по сторонам. На поверхности виднелись обломки судна и несколько человеческих голов. Неподалеку, вспенив воду, всплыл большой кусок деревянной обшивки судна. Подплыв поближе, Себастьян уцепился за него, болтая ногами в прозрачной зеленой воде.

— Флинн, — с трудом переводя дыхание, позвал он. — Флинн, где ты?

Примерно в четверти мили от них, подобно длинной зловещей акуле, медленно разворачивался «Блюхер», и Себастьян наблюдал за этим со страхом и ненавистью.

— Господин! — раздался позади него голос Мохаммеда.

Резко оглянувшись, Себастьян увидел в сотне ярдов от себя возле набитого пробкой мешка две физиономии — черную и красную.

— Флинн!

— Прощай, Басси, — отозвался Флинн. — Старина ганс возвращается, чтобы прикончить нас. Смотри! У них на мостике пулеметы. Увидимся на том свете, малыш.

Себастьян вновь посмотрел на крейсер и увидел на мостике группки людей в белой форме.

— Ja, они еще живы. — Позаимствовав чей-то бинокль, Фляйшер оглядывал усеянное обломками место крушения. — Имеет смысл воспользоваться «максимами», да, капитан? Так будет быстрее, чем отстреливать их из винтовок.

Капитан фон Кляйне не отвечал. С чувством собственного достоинства он стоял на своем мостике, слегка ссутулившись, и, заложив руки за спину, окидывал взглядом место, где затонул корабль.

— Всегда грустно, когда гибнет судно, — пробормотал он. — Даже такое суденышко, как это. — Он неожиданно распрямил плечи и повернулся к Фляйшеру. — Ваш катер ожидает вас в устье Руфиджи. Я доставлю вас туда, комиссар.

— Да, но сначала надо бы разобраться с уцелевшими.

Выражение лица фон Кляйне посуровело.

— Я счел своим долгом потопить это дау, комиссар. Но в данный момент не уверен, что не был руководим гневом, когда принимал такое решение. Однако я не намерен идти на очередной компромисс со своей совестью, расстреливая из пулемета гражданских лиц.

— Тогда надо их выловить. Я должен их арестовать и отдать под суд.

— Я не полицейский. — Капитан замолчал, и выражение его лица несколько смягчилось. — Тот, кто стрелял по нам из ружья, должно быть, довольно смелый человек. Возможно, он и преступник, однако я не настолько стар и суров, чтобы не оценить подобную храбрость пусть даже и лишь как отвагу ради отваги. Мне бы претило узнать, что я спас такого человека ради того, чтобы его повесили. Пусть океан рассудит, стоит ли ему становиться его палачом. — Он повернулся к лейтенанту. — Киллер, подготовьте к сбросу на воду спасательный плот. — Лейтенант уставился на него, не веря своим ушам. — Вы слышали, что я сказал?

— Да, господин капитан.

— Так выполняйте же. — И, не обращая внимания на вяканье протестующего Фляйшера, фон Кляйне направился к штурману. — Измените курс так, чтобы мы прошли метрах в пятидесяти от выживших.

— Пошел. — Флинн с мрачной ухмылкой смотрел, как крейсер угрожающе двинулся на них.

Вопли оказавшихся в воде людей, их мольбы о пощаде напоминали жалобные крики морских птиц — крохотных на фоне необъятных океанских просторов.

— Флинн. На мостике! — раздался голос Себастьяна. — Видишь его? В серой форме.

Слезы от жгучей боли, вызванной попавшей в рану морской солью, и жар затуманивали зрение Флинна, и все же он смог различить на мостике крейсера серое пятно среди белой форменной одежды.

— Кто там?

— Ты был прав. Это Фляйшер! — крикнул в ответ Себастьян, и Флинн разразился проклятиями.

— Эй ты, мерзкий жирный мясник! — орал он, пытаясь взгромоздиться на набитый поплавками мешок. — Ты, вонючий недоносок! — Его крик был едва различим на фоне рокота работавших на самом медленном ходу двигателей крейсера. — Давай, свинья недорезанная!

Нос крейсера возвышался уже совсем близко — настолько близко, что можно было различить, как внушительных размеров фигура в сером, повернувшись к офицеру в белой форме и красноречиво жестикулируя, о чем-то убедительно его просила.

Офицер, отвернувшись, отошел к поручню. Слегка перегнувшись, он махнул стоявшей ниже на палубе группе матросов.

— Правильно, правильно. Вели им стрелять. Давай побыстрее покончим с этим. Скажи им…

Над бортовым поручнем появился большой квадратный предмет и с шумным всплеском упал за борт.

У Флинна перехватило в горле, когда он в полном недоумении увидел, как одетый в белое офицер поднял правую руку в жесте, похожем на салют. Шум двигателей крейсера усилился, и он, набирая скорость, свернул от них в западном направлении.

Флинн О’Флинн расхохотался — словно в бреду он истерично хохотал от облегчения. Скатившись с набитого пробкой мешка, он с головой ушел в теплую зеленую воду, и она заглушила его хохот. Мохаммед за волосы вытянул голову Флинна на поверхность, чтобы не дать ему захлебнуться.

14

Себастьян дотянулся до плота и ухватился за висевшую по всему его периметру сбоку веревку. Собравшись с силами, он взобрался на плот и какое-то время лежал, с трудом переводя дыхание. Теплая, как кровь, морская вода струилась с одежды; он смотрел на удалявшийся в западном направлении силуэт боевого крейсера.

— Господин! Помогите!

Очнувшись от этого возгласа, Себастьян сел. Мохаммед изо всех сил тянул в воде Флинна с мешком. Около дюжины уцелевших носильщиков и членов команды, отчаянно барахтаясь среди обломков кораблекрушения, устремились к плоту, более слабые уже выбивались из сил, и их крики становились все более жалобными по мере того, как они судорожно бултыхались в воде. К деревянной основе плота были привязаны весла. Быстро срезав одно из них охотничьим ножом, Себастьян стал грести навстречу парочке. Однако эти усилия не принесли ощутимых результатов, поскольку от его гребков неукротимый плот лишь упрямо раскачивался, отказываясь двигаться в нужном направлении.

Один из арабов — членов команды, добравшись до плота, вскарабкался на него, затем — еще один и еще. Взяв по веслу, они стали помогать грести. Плот поравнялся с телом одного из носильщиков, плававшим у самой поверхности, — обе его ноги были обрублены выше колен, из культей с лохмотьями мяса торчали кости. Это был не единственный труп — среди обломков корабля виднелись останки других человеческих тел, и разносимые течением розово-бурые пятна привлекли акул.

Сидевший возле Себастьяна араб первым увидел одну из них и указал на нее веслом.

Акула целенаправленно плыла против течения, ее плавник раскачивался из стороны в сторону, чтобы все смогли ощутить возбуждение, вызванное холодным и бездумным чувством голода представителя отряда «настоящие акулы». Темный размытый силуэт хищницы уже был виден в воде совсем недалеко от поверхности. Она казалась небольшой — около девяти футов в длину и четыреста фунтов весом, но вполне была способна отхватить ногу одним махом. Ведомая не только вкусом крови, но и уловив распространявшиеся от барахтавшихся в воде людей вибрации, она выпрямилась и пошла на первый заход.

— Акула! — заорал Себастьян в ту сторону, где Флинн с Мохаммедом силились преодолеть оставшиеся до плота десять ярдов. Обоих охватил ужас, и вместо того, чтобы плыть к плоту, они начали карабкаться на мешок с поплавками. Страх лишает логики. Оба стремились во что бы то ни стало убрать болтавшиеся в воде ноги, однако мешок был настолько мал и неустойчив, что они своей паникой лишь привлекли внимание акулы. Резко изменив направление, она устремилась к ним, демонстрируя высоту треугольного плавника, мощные движения ее хвоста вспенивали водную гладь.

— Сюда, — орал Себастьян. — На плот! — Он орудовал веслом, как топором, рассекая воду, арабы-гребцы трудились не менее усердно. — Сюда, Флинн. Ради Бога, давай же сюда!

Несмотря на панику, смысл его слов все-таки дошел до Финна с Мохаммедом, и они вновь бросились в направлении плота. Однако акула быстро настигала их; солнечные лучи сквозь водную рябь освещали ее длинное пятнистое туловище.

Привязанный к Флинну мешок болтался сзади и мешал плыть. Сделав вираж, акула устремилась к ним. Открыв пасть, она чуть не выпрыгивала из воды — верхняя челюсть выдавалась вперед, нижняя словно отвисла, демонстрируя многочисленные ряды зубов, торчавших, как иглы дикобраза. Бросившись на мешок, она сомкнула свои челюсти на грубом джутовом материале и стала трепать его, неуклюже мотая башкой, поднимая массу брызг, разлетавшихся на солнце, будто осколки разбитого стекла.

— Хватайтесь! — скомандовал Себастьян, перегнувшись через борт, чтобы протянуть им лопасть весла. Оба судорожно вцепились в него, и Себастьян подтянул их к плоту.

Однако мешок с акулой все еще волочились за Флинном, угрожая оторвать его от спасительной веревки по бортам плота.

Упав на колени, Себастьян вытащил нож и стал резать веревку. Ему удалось отсечь ее, и когда все еще занятая мешком акула удалилась от плота, Себастьян вместе с арабами выволокли Флинна и Мохаммеда из воды на плот.

Но это было еще не все. В воде по-прежнему находились с полдюжины человек.

В конце концов, осознав свою ошибку, акула оставила мешок с пробкой в покое, а сама, словно несколько оторопев, какое-то время оставалась неподвижной. Но вскоре она устремилась к ближайшему источнику всплесков — туда, где из последних сил по-собачьи барахтался один из охотников Флинна. Напав на него сбоку, акула утянула несчастного на глубину. Через мгновение он всплыл с разинутым от крика ртом, вода вокруг окрасилась темнокрасным цветом крови. Схватив его за ноги, акула вновь утянула свою жертву вниз, и затем он вновь всплыл — на это раз лицом вниз, чуть заметно подрагивая. Акула продолжала кружить вокруг, то и дело отхватывая от тела очередной кусок мяса, и, проглотив, возвращалась за новым.

Вскоре появилась другая акула, две, десяток, и затем их уже стало так много, что Себастьян сбился со счета. С исступленной жадностью они кружили и ныряли, и вода вокруг плота забурлила, словно закипев от такого возбуждения.

Себастьяну с арабами удалось вытащить из воды на плот еще двоих членов команды, и они уже почти вытащили третьего, но выпрыгнувшая из воды двухметровая белая акула вцепилась ему в ногу с такой яростью, что чуть не утащила их всех за борт. Им все же удалось сохранить равновесие. Они по-прежнему удерживали за руки человека, застыв в этом жутком «перетягивании каната», а акула трепала ногу с таким собачьим остервенением, что Себастьяну казалось, она вот-вот зарычит.

Щупленький Мохаммед, шатаясь, взялся за весло и со всей силы огрел акулу по клиновидной морде. Ее голова торчала из воды, но, несмотря на град ударов, акула не сдавалась. Свежая кровь вновь брызнула из ноги и заструилась по ее челюстям, блестящей «змеиной» голове прямо в раскрытые жабры.

— Держите его! — выдохнул Себастьян и схватился за нож. Плот яростно закачался под ним, но он, перегнувшись через тело удерживаемой акулой жертвы, вонзил лезвие в маленький бессмысленный акулий глаз. Брызнула прозрачная жидкость, и акула напряглась и задрожала. Вытащив нож, Себастьян вонзил его в другой глаз.

Акула дернулась, словно в конвульсии, разжала челюсти и, скользнув в воду, слепо блуждая, уплыла прочь.

В воде больше никого не осталось. Сбившись в кучку, люди на плоту наблюдали, как стая акул бороздит побуревшую от крови воду, жадно подбирая остатки плоти.

Отвоеванная у акулы жертва, обагрив плот кровью из перерезанной бедренной артерии, умерла прежде, чем кто-то из них успел наложить ему на ногу жгут.

— Спихните его за борт, — прохрипел Флинн.

— Нет, — затряс головой Себастьян.

— Послушай, ради Бога, нас здесь и так битком. Выбрось этого несчастного за борт.

— Потом… не сейчас. — Себастьяну было бы невыносимо смотреть, как акулы терзают труп.

— Мохаммед, возьми двоих с веслами — нужно выловить как можно больше кокосов.

До темноты им удалось достать из воды пятьдесят два кокоса, что должно было спасать семерых обитателей плота от жажды в течение недели.

Ночью стало холодно. Чтобы согреться, они сбились в кучку и наблюдали за подводным световым шоу — стаей акул, с фосфоресцирующим блеском кружившей вокруг плота.

15

— Придется тебе резать, — прошептал Флинн, дрожа от озноба под палящими лучами полуденного солнца.

— Да я же ничего в этом не смыслю, — пытался возражать Себастьян. Однако он видел, что Флинн и впрямь умирает.

— Я тоже. Но деваться некуда — и тебе скоро придется это сделать… — Глаза Флинна глубоко запали, глазницы приобрели темно-сизый оттенок. От его дыхания веяло мертвечиной.

Глядя на его ногу, Себастьян с трудом сдерживал тошноту. Она до неузнаваемости распухла и побагровела. Входное отверстие покрылось черной коркой, под которой Себастьян заметил скопившийся гной — на этот раз тошнота кислотным комом подкатила к самому горлу. Он сглотнул.

— Придется, Басси.

Кивнув, Себастьян опасливо дотронулся до ноги, но тут же отдернул пальцы, испугавшись исходившего от кожи жара.

— Ты должен, Басси, — настаивал Флинн. — Нащупай пулю — она неглубоко, прямо под кожей.

Себастьян ощутил уплотнение размером с желудь, которое перекатывалось под пальцами в воспаленной горячей плоти.

— Больно будет будь здоров, — хрипло произнес он.

Перестав грести, все с любопытством наблюдали за происходящим. Плот мерно покачивался на легком волнении мозамбикского течения. Парус, который Себастьян смастерил из деревянных обломков и холста, вяло болтался над ними, бросая тень на больную ногу.

— Мохаммед, держи с кем-нибудь его за плечи. И еще двоим нужно держать его ноги.

Флинн послушно лежал, «пришпиленный» к дощатому полу.

Опустившись возле него на колени, Себастьян собирался с духом. Он уже поточил нож о металлический край плота, протер его мякотью кокоса и промыл морской водой. Промыл он и ногу, а затем принялся намывать руки с такой тщательностью, что кожа на ладонях заскрипела. Рядом с ним стояла половинка кокосовой скорлупы со щепоткой выпаренной соли, которую соскребли с бортов и паруса, для обработки открытой раны.

— Готов? — прошептал он.

— Готов, — хрипло отозвался Флинн, и Себастьян, нащупав пулю, опасливо провел по этому месту лезвием ножа. У Флинна перехватило дыхание, однако человеческая кожа оказалась прочнее, чем предполагал Себастьян, — она не разошлась. — Чтоб тебя… — Флинн уже взмок. — Хватит дурака валять. Режь!

На сей раз Себастьян полоснул как следует, и края раны разошлись. Выронив нож, он в ужасе отпрянул: из раны истек пузырящийся гной. Он напоминал желтую подливу с мякотью чернослива, а ударивший в ноздри запах моментально стал комом в горле.

— Ищи пулю! Пальцами! — Флинн извивался, удерживаемый двумя мужчинами. — Давай! Быстрее! Не могу больше терпеть.

Собрав всю волю в кулак и едва сдерживая рвотный позыв, Себастьян сунул в рану мизинец. Отыскав пулю и с трудом отделив ее от приставшей плоти, он будто крючком выковырял ее наружу, и она упала на дощатый пол. Последовавшая за ней свежая порция гноя потекла по руке Себастьяна, и он, задыхаясь от рвоты, едва успел отползти к краю плота.

16

— Эх, если бы у нас была красная тряпка. — Флинн сидел, прислонившись к шаткой мачте. Он по-прежнему был очень слаб, однако после удаления гноя жар четыре дня назад спал.

— Ну и что бы ты с ней делал? — поинтересовался Себастьян.

— Поймал бы дельфина. Послушай, я настолько проголодался, что сожрал бы его живьем.

После четырехдневной диеты, состоявшей из кокосовой мякоти и молока, у них в животах не прекращалось недовольное бурление.

— Почему обязательно красная?

— Они клюют на красное. Я бы сделал приманку.

— У тебя же нет ни крючков, ни лески.

— Привязал бы к бечевке от мешка и выманил на поверхность, а потом загарпунил бы приделанным к веслу ножом.

Себастьян помолчал, задумчиво наблюдая за тем, как в глубине за бортом, бросая золотистые отблески, резвился косяк дельфинов.

— Так, значит, только красное? — переспросил он. Флинн подозрительно посмотрел на него.

— Да, непременно красное.

— Ну… — В некоторой нерешительности Себастьян, несмотря на свой тропический загар, заметно покраснел.

— В чем дело?

Продолжая краснеть, Себастьян встал и расстегнул ремень. Затем смущенно, точно невеста в первую брачную ночь, спустил брюки.

— Ничего себе! — поразился Флинн, прикрывая рукой глаза.

— О-о! О-о! — раздались восторженные возгласы членов команды.

— В «Хэрродз» приобрел, — со свойственной ему скромностью пояснил Себастьян.

Красные, как по заказу Флинна, трусы Себастьяна были не просто красного, а самого что ни на есть насыщенного великолепного красного цвета, какой только мог существовать в природе, — цвета самого яркого красного заката или замечательных красных роз, о каких только можно было мечтать. Во всем своем восточном великолепии они были Себастьяну по колено.

— Чистый шелк, — продолжал Себастьян, теребя ткань. — По десять шиллингов за пару.

— Ну же! Давай, рыбка! Иди-ка сюда, — лежа на пузе пришептывал Флинн, свесив голову и плечи за борт. В зеленой воде на обрывке бечевки болтался кусок красной ткани. К нему метнулся длинный золотистый силуэт, и Флинн в последний момент дернул за бечевку. Сделав кувырок, дельфин вновь нырнул вглубь. Флинн опять стал подергивать бечевку. От водной ряби на золотистом силуэте дельфина замелькали зыбкие тени. — Давай, давай, рыбка. Догони-ка эту штуковину. — Еще один дельфин присоединился к «охоте», и они, поблескивая, стали кружить вокруг приманки, напоминая движение планет. — Будь наготове!

— Я готов. — Себастьян замер возле Флинна в позе копьеметателя. Забыв от волнения про штаны, он стоял в весьма непристойном виде в одной развевавшейся вокруг бедер рубахе. Правда, его длинным мускулистым ногам мог бы позавидовать любой атлет. — Назад! — прикрикнул он на сгрудившуюся вокруг него команду, из-за чего плот угрожающе накренился. — Отойдите, дайте мне место! — Он поднял весло с примотанным к нему длинным охотничьим ножом.

— Вот они, подходят. — Голос Флинна дрожал от возбуждения, в то время как он продолжал поддергивать красную тряпку все выше и выше, и стая следовала за ней. — Давай! — крикнул он, когда одна из рыб — четырехдюймовый золотистый силуэт — вырвалась на поверхность, и Себастьян сделал бросок. Верная рука и меткий глаз — в свое время он мог подать не хуже великого Фрэнка Вули[16]. Угодив возле глаза, лезвие разодрало дельфину жабры.

На несколько секунд весло в руках Себастьяна словно ожило — дельфин бился и извивался на импровизированном гарпуне, и поскольку на нем не было ни шипов, ни зазубрин, рыба соскользнула с лезвия.

— Будь ты проклят, чтоб тебя! — разразился Флинн.

— Черт бы его подрал! — эхом откликнулся Себастьян.

Косяк мгновенно рассредоточился, однако смертельно раненный дельфин на глубине десяти футов стал трепыхаться, как воздушный змей на сильном ветру.

Бросив весло, Себастьян принялся снимать рубаху.

— Ты куда? — спросил Флинн.

— За ним.

— Сдурел? Там же акулы!

— Я так оголодал, что съем и акулу. — Себастьян нырнул с бортика. Секунд через тридцать он уже появился вновь, пыхтя, как косатка, но с торжествующей улыбкой прижимая к животу мертвого дельфина.

Сидя вокруг изрезанной туши, они уплетали шматки сырого мяса, посыпанного морской солью.

— Мне случалось платить целую гинею и за худшую еду, — заметил Себастьян и негромко рыгнул. — Прошу прощения.

— Пожалуйста, — с набитом ртом буркнул в ответ Флинн и окинул косым взглядом все еще раздетого Себастьяна, — и хватит здесь щеголять своими достоинствами, пока не растерял, — надень-ка штаны.

Флинн О’Флинн невольно начинал пересматривать свое отношение к Себастьяну Олдсмиту. Однако происходило это очень медленно.

17

Гребцы уже давно потеряли всякий интерес к своему занятию. Лишь повторяемые Флинном угрозы телесной расправы да подаваемый Себастьяном личный пример заставляли их трудиться. От тонкой жировой прослойки, изначально наблюдавшейся на мускулах Себастьяна, не осталось и следа, и тело, без устали работавшее с веслом, напоминало скульптуру Микеланджело.

В течение шести дней они волоклись на своем плоту через устремлявшееся к югу течение. Это были шесть дней ослепительно солнечного штиля и безукоризненной морской глади, похожей на бескрайнее полотно зеленого бархата. Вплоть до нынешнего момента.

— Нет, — возразил Мохаммед, — это значит: «Два дикобраза занимаются любовью под одеялом».

— Гм! — Себастьян повторил фразу, не отрываясь от своего ритмичного занятия. Он упорно учил суахили, в чем-то порой компенсируя недостаток сообразительности настойчивостью. Мохаммед гордился своим учеником и противился любым попыткам других членов команды хоть как-то посягать на его «должность старшего преподавателя».

— Ладно, с дикобразами, которые долюбились до изнеможения, понятно, — проворчал Флинн. — А это что такое?.. — И он произнес фразу на суахили.

— А это значит: «На море подуют большие ветры», — перевел Себастьян, сияя от гордости.

— И это, кстати, не шутка. — Флинн поднялся, стараясь не тревожить больную ногу, и, приставив ладонь ко лбу, стал всматриваться в даль, на восток. — Видишь ту линию облаков?

Отложив в сторону весло, Себастьян встал рядом и потянулся, разминая затекшие спину и плечи. Все остальные тоже сразу оставили свое занятие.

— Не останавливаться, дорогие мои! — зарычал Флинн, и они неохотно повиновались. Флинн вновь повернулся к Себастьяну. — Видишь — вон там?

— Да. — Черная линия на горизонте напоминала подводку глаз у индианки.

— Вот тебе, Басси, и ветерок, которого не хватало. Но, думается мне, тут грядет нечто большее, чем ты рассчитывал.

Уже ночью в темноте они услышали издалека приглушенное шипение или свист. На востоке одна за другой стали исчезать крупные звезды — темные тучи наполовину затмили полуночное небо.

Все проснулись от похожего на ружейный выстрел неожиданно раздавшегося хлопка самодельного паруса, вызванного налетевшим порывом ветра.

— Ну, теперь держи свои модные трусы, — пробормотал Флинн, — а то унесет вместе с тобой.

Налетел очередной порыв ветра, затем — пауза, однако уже были слышны энергичные шлепки пока еще маленьких волн о борта плота.

— Надо бы спустить парус.

— Пожалуй, стоит, — согласился Флинн. — И заодно займись-ка нашими спасательными средствами — может, нам следует привязаться страховочной бечевой? — Впопыхах, подстегиваемые усиливающимся ветром, они неловко повалились на дощатый пол.

Налетевший с новой силой ветер закрутил плот, как волчок, обдавая их брызгами, — на фоне относительно теплого ветра брызги казались ледяными. Ветер уже не стихал, и плот стал двигаться рывками, словно пришпориваемое животное.

— По крайней мере нас несет к берегу, — прокричал Себастьян Флинну.

— Считай, что так, малыш Басси. — И первая волна захлестнула плот, заглушая голос Флинна, окатывая их с ног до головы и уходя сквозь дощатый пол. Плот угрожающе закачался, но успел выровняться, как будто готовясь к очередному нападению морской стихии.

При постоянном неистовстве ветра море вздыбилось гораздо быстрее, чем мог предположить Себастьян. В считанные минуты волны стали захлестывать плот с такой силой, словно стремились выжать у них из легких последний воздух. Накрывая плот полностью, они утягивали его на глубину, и лишь благодаря своей плавучести он едва успевал вынырнуть в диком кульбите, давая своим пассажирам единственную возможность сделать глоток воздуха среди бушующих брызг и пены.

Себастьяну урывками удалось доползти до Флинна.

— Как ты? — крикнул он.

— Отлично, лучше не придумаешь. — Их накрыло очередной волной.

— Как нога? — едва они успели вынырнуть, спросил Себастьян, яростно отплевываясь от воды.

— Прекрати шамкать, ради Бога. — И они вновь ушли под воду.

Наступила полная темнота — ни звезд, ни луны, но водные валы, угрожающе накатываясь на них, поблескивали зловещим фосфоресцирующим светом, словно предупреждая о необходимости набрать воздуха и еще сильнее вцепиться заскорузлыми пальцами в доски плота.

Среди бушующего ветра и потоков воды темнота казалась Себастьяну вечностью. Ноющее тело онемело. Мысли словно постепенно вымыло из головы. Их накрыло очередной мощной волной, до него долетел звук отрывающихся досок и жалобный вопль кого-то из арабов, смытого в ночной океан, однако услышанное было лишено для Себастьяна всякого смысла.

Его дважды вырвало морской водой, которой он наглотался, но он даже не ощущал во рту вкуса рвоты, а лишь чувствовал, как она теплом растекалась по подбородку, шее и груди, пока ее не смывало новой громадной волной.

Глаза горели от боли, вызванной непрерывными каскадами летящих брызг, и он моргал, как сова, неосознанно пытаясь «проморгаться» в промежутках между волнами. В какой-то момент ему показалось, что это удалось, и он медленно повернул голову. Размытое пятно маячившей рядом физиономии Флинна представилось ему в темноте гримасой прокаженного. Это его несколько озадачило, и он даже пытался об этом задуматься, однако никаких идей не появлялось до тех пор, пока ему вдруг не удалось разглядеть между волн жалкий намек на начало очередного дня в виде бледного просвета среди нагромождений черных туч.

Себастьян попробовал заговорить, но звук так и не вышел из распухшего, словно забитого солью горла, онемевший язык саднило. Он сделал новую попытку.

— Рассвет наступает, — прохрипел он, но неподвижно лежавший рядом Флинн был похож на окоченевший труп.

Над серым бушующим морем медленно светлело, однако стремительно наступавшие громады черных туч всячески пытались этому воспрепятствовать.

В своей безумной ярости океан казался еще более жутким. Волны вырастали над плотом, словно высоченные серые горы из стекла, срывавшаяся с их гребней пена напоминала плюмажи этрусских шлемов. На мгновение отгородив его от ветра, они рокотом и грохотом падающей толщи воды обрушивались вниз, вдребезги разбиваясь сами о себя.

Распластавшись и вцепившись в дощатый пол, люди на плоту каждый раз с обреченной покорностью ожидали очередного погружения в водную пучину.

Раз плот, высоко взлетев на волне, на доли секунды словно замер, и Себастьян успел оглядеться вокруг. Холст, веревки, кокосы — от всего их убогого хозяйства не осталось и следа. Там, где оторвало доски, были видны металлические поплавки, шторм сорвал с них даже одежду, оставив им лишь мокрые лохмотья. Из семи человек, бывших на плоту накануне, остались только они с Флинном, Мохаммед да еще один — троих поглотил ненасытный океан.

Последовал очередной удар стихии, и плот закачался и закружился, угрожая перевернуться.

Себастьян первым почувствовал изменения в характере волн — они стали более крутыми и частыми. Затем на общем шумовом фоне появился новый звук, напоминавший пушечные залпы. Отличаясь друг от друга мощностью, они повторялись будто вразнобой. Себастьян вдруг понял, что эти звуки продолжались уже какое-то время, но дошло это до него сквозь отупляющую толщу усталости лишь сейчас.

Он поднял голову — каждый нерв в его теле чуть ли не возопил против прилагаемого усилия. Он посмотрел вокруг, но океан повсюду вздымался серыми стенами, ограничивавшими поле зрения радиусом около пятидесяти ярдов. Нестройный грохот тем временем неумолимо нарастал, все отчетливее доминируя над остальным шумом.

Налетевшая боковая волна подхватила плот и подбросила так высоко, что Себастьян увидел землю, — она оказалась совсем близко, он смог отчетливо разглядеть гнущиеся от ветра пальмы, словно в панике размахивающие длинными листьями. Он увидел белеющую в полумраке прибрежную полосу, а за ней — далеко-далеко — возвышались водянисто-голубые очертания самого побережья.

Однако сильно обрадоваться всему этому он не успел, так как увидел рифы. Они обнажали черный оскал с белой пеной после каждого громового раската, с которым вода обрушивалась на них, словно стремясь оказаться в относительной тиши лагуны. Плот несло прямо на них.

— Флинн, — прохрипел Себастьян, — Флинн, слышишь меня? — но тот не шевелился. Его немигающие глаза были открыты, и лишь слабое дыхание, едва заметное по движению груди, говорило о том, что он еще жив. — Флинн. — С трудом разжав скрюченные пальцы, Себастьян освободил одну руку. — Флинн! — повторил он и ударил его по щеке. — Флинн! — Седая голова повернулась в сторону Себастьяна, Флинн моргнул и беззвучно приоткрыл рот.

На плот обрушилась новая волна. На этот раз зловеще-холодный поток воды словно пробудил Себастьяна, придав ему сил. Он помотал головой, стряхивая воду.

— Земля, — прошептал он. — Земля.

Флинн посмотрел на него бессмысленным взглядом.

За линией прибоя рифы вновь демонстрировали свой изломанный хребет. Цепляясь за доски одной рукой, Себастьян сумел вытащить нож и неловкими движениями попытался перерубить страховочную бечеву, которой привязал себя к полу. В конце концов это ему удалось. Протянув руку, он принялся яростно резать бечеву, удерживавшую Флинна. Покончив с этим, он дополз до Мохаммеда, чтобы освободить и его. Тщедушный африканец с морщинистой обезьяньей физиономией взглянул на него воспаленными глазками.

— Плыви, — прошептал Себастьян. — Надо плыть. — Убрав нож в ножны, он хотел, перебравшись через Мохаммеда, добраться до араба, но тут плот подхватила очередная волна. Наткнувшись на скалы, она стала откатываться под него с такой силой, что на этот раз плот перевернулся и все они, слетев с него, оказались в бурлящем водовороте возле рифов.

Упав в воду плашмя, Себастьян, едва успев погрузиться, почти сразу же всплыл. На расстоянии вытянутой руки от него вынырнул Флинн. От страха он инстинктивно вцепился в Себастьяна, обхватив его обеими руками. Перевернувшая плот волна полностью накрыла и рифы, так что коралловые зубцы скрылись под пенящейся водой. Там болтались обломки плота, вдребезги разбитого о скалы. Изуродованный труп араба все еще оставался привязанным к одному из них. Очередная волна, подхватив Флинна с Себастьяном, которые, точно любовники, плавали в крепких объятиях друг друга, перенесла их через скрывшиеся под водой рифы. В результате мощного броска, от которого у них душа ушла в пятки, они оказались в тихой лагуне позади острых зубцов, которые грозили превратить их в желе. С ними же перелетели щупленький Мохаммед и то, что осталось от плота.

Лагуна белела от взбитой ветром пены — густой, точно снятой с кружки доброго пива. Оказавшись по пояс в воде, троица, пошатываясь и поддерживая друг друга за плечи, двинулась к берегу. Покрытые белой пеной, они были похожи на подгулявших снеговиков, возвращавшихся домой после долгой новогодней вечеринки.

18

Мохаммед сидел рядом с кучей мадафу — блестящих зеленых кокосов. Они валялись по всему побережью — шторм собрал с деревьев богатый урожай. С разводами засохшей соли на лице, что-то бубня себе под нос распухшими потрескавшимися губами, он при помощи охотничьего ножа Себастьяна с лихорадочной скоростью трудился над плодами, стремясь, побыстрее разделавшись с волокнистой кожурой, добраться до середины, заполненной белой мякотью и пузырящимся молоком. Однако именно в этот момент мадафу оказывался в руках Флинна или Себастьяна. С каждым разом отчаиваясь все сильнее, Мохаммед какие-то мгновения наблюдал, как двое белых людей, запрокинув голову и зажмурившись от удовольствия, жадными глотками поглощали молоко, которое текло у них из уголков рта, а затем с новым усердием возобновлял свои труды. Ему пришлось обработать с дюжину кокосов, прежде чем эти двое насытились и наконец позволили ему самому, постанывая от нетерпения, припасть губами к очередному плоду.

А потом все уснули. Наполнив желудки сытным сладковатым молоком, они повалились на песок и проспали до конца дня и всю ночь. Когда проснулись, ветер уже стих, хотя море все еще продолжало отзываться канонадой на рифах.

— Итак, — начал Флинн, — может мне кто-нибудь наконец сказать, куда, к чертовой матери, нас занесло? — Ни Себастьян, ни Мохаммед ответить на вопрос не смогли. — Шесть дней на плоту. Прежде чем мы попали в шторм, нас могло отнести на сотни миль к югу. — Он нахмурился, пытаясь разобраться в своих раздумьях. — Так мы могли оказаться и в Португальском Мозамбике. А то и в районе реки Замбези.

Взгляд Флинна упал на Мохаммеда.

— Иди! — сказал он. — Отыщи какую-нибудь знакомую тебе реку или гору. А еще лучше — деревню, где можно было бы раздобыть еды и найти носильщиков.

— Я тоже пойду, — вызвался Себастьян.

— Ты не отличишь Замбези от Миссисипи, — раздраженно проворчал Флинн. — Да еще и заблудишься ярдов через сто.

Мохаммед ушел на два с лишним дня, но и в его отсутствие Себастьян с Флинном неплохо питались.

Под сенью навеса из пальмовых листьев они устроили себе трехразовое питание из крабов, песчаных моллюсков и большого зеленого лобстера, которого Себастьян выловил в лагуне. Все это запекалось на костре, который Флинну удалось разжечь из двух сухих палочек.

В первую же ночь Флинн устроил настоящее представление. Уже в течение нескольких лет средняя ежедневная доза употребляемого им джина равнялась примерно двум бутылкам. Результатом вынужденного резкого воздержания стал классический пример белой горячки. Он чуть ли не до утра ковылял туда-сюда по берегу, угрожающе потрясая выброшенными морем деревяшками и посылая проклятия демонам, которые пришли его донимать. Среди них была некая пурпурная кобра, которая взялась преследовать его с особым упорством, и только шумно забив ее до смерти где-то за пальмой, он позволил Себастьяну сопроводить его назад к навесу и усадить возле костра. Потом его затрясло. Он трясся, словно у него в руках оказался отбойный молоток. Зубы стучали с такой силой, что, по мнению Себастьяна, неминуемо должны были раскрошиться. Однако постепенно унялась и «трясучка», и к следующему полудню Флинн уже был в состоянии съесть трех больших лобстеров, а затем мертвецки заснуть.

Проснулся он поздним вечером как раз к возвращению Мохаммеда и, на взгляд Себастьяна, выглядел наилучшим образом. Мохаммед вернулся с дюжиной рослых представителей племени ангони. Те с уважением ответили на приветствие Флинна. От Бейры до Дар-эс-Салама туземцы относились к имени Фини с величайшим почтением. Местные легенды наделяли его прямо-таки сверхъестественными силами. Его отважные подвиги, искусство стрельбы, неукротимый нрав, кажущиеся неуязвимость и бесстрашие перед смертью и возмездием породили тот славный образ, который Флинн тщательно культивировал. Сидя по ночам вокруг костров, когда женщины и дети уже спали, туземцы шепотом говорили о том, что на самом деле Фини являлся одним из перевоплощений Мономатапы. Развивая далее эту тему, они утверждали, что в промежутке между его смертью как Великого царя и последним перевоплощением в образе Фини он сначала успел побыть чудовищным крокодилом, а затем — Муаной Лизой — самым зловещим львом-людоедом за всю историю Восточной Африки, хищником, погубившим не менее трехсот человеческих жизней. И именно в тот самый день двадцать пять лет назад, когда Флинн впервые ступил на берег в Порту-Амелии, в Софале был убит Муана Лиза. Это было известно всем, и после такого лишь последний идиот мог бы позволить себе продемонстрировать хоть малейшее пренебрежение в адрес Фини. Так что уважение, выказанное Флинну в нынешнем приветствии, было неудивительным.

Флинн узнал одного из мужчин.

— Лути! — радостно воскликнул он. — Это ты, драная гиена!

Расплывшись в улыбке, Лути с готовностью качнул головой, довольный, что Флинн как-то выделил его.

— Мохаммед, — обратился Флинн к своему верному спутнику, — где ты его нашел? Мы недалеко от его деревни?

— В одном дне пути.

— В какую сторону?

— На север.

— Тогда мы на португальской территории! — радостно воскликнул Флинн. — Значит, нас отнесло за Рувуму.

Река Рувума служила границей между Португальским Мозамбиком и Германской Восточной Африкой. Оказавшись на португальской территории, Флинн уже мог чувствовать себя в полной безопасности от немцев. Все предпринимаемые ими усилия по его экстрадиции оказывались безуспешными, так как у Флинна было некое «соглашение о сотрудничестве» с комендантом, а через последнего и с самим генерал-губернатором в Лоренсу-Маркеше. Попросту говоря, эти двое являлись его негласными компаньонами, ежеквартально получавшими сведения о его доходах и имевшими определенный процент с прибыли.

— Можешь расслабиться, Басси, малыш. Здесь-то старик Фляйшер нас не тронет. А денька через три-четыре мы уже будем дома.

Конечным пунктом первого отрезка их маршрута была деревня Лути. Покачиваясь в машиллах — своего рода носилках типа гамака, свисавшего с длинного шеста, который размеренной трусцой несли четверо людей Лути, — Флинн и Себастьян благополучно попали из прибрежных низин в холмистую местность буша.

Носильщики машилл пели на бегу, и сочетание их глубоких мелодичных голосов с мерным покачиванием ввело Себастьяна в состояние глубокого умиротворения. Время от времени он засыпал. Там, где тропинка оказывалась достаточно широкой, давая возможность машиллам двигаться рядом, они болтали с Флинном, а потом он снова смотрел на меняющийся по дороге пейзаж и наблюдал за жизнью животных. Она была гораздо интереснее, чем в лондонском зоопарке.

Каждый раз, обнаруживая для себя что-то новое, Себастьян окликал Флинна для разъяснений.

На полянках и опушках бродили стада золотисто-коричневых импал — изящных, хрупких созданий, с любопытством наблюдавших за ними большими, широко раскрытыми глазами.

Полчища цесарок, подобно теням, брошенным на землю темными тучами, трещали и чирикали по берегам водных потоков.

Крупные желтые канны с короткими рожками и раскачивающимися подгрудками царственно трусили по кромке буша, словно живой бордюр.

Черные и лошадиные антилопы, темно-пурпурные водяные козлы с идеальными белыми кругами на заду, буйволы — здоровенные, черные, грозные, жирафы, изящные серны, стоявшие желто-коричневыми статуэтками на булыжных холмиках, — повсюду кипела жизнь во всех ее проявлениях.

Некоторые деревья казались настолько странными и необычными, что Себастьян вряд ли даже мог подозревать об их существовании. Разросшиеся, точно разбухшие баобабы под пятьдесят футов в обхвате, похожие на доисторических монстров, с их причудливых ветвей свисали продолговатые плоды, наполненные мучнистой мякотью. Попадались целые леса дерева мсаса, его листья — в отличие от привычно зеленых — были розового, шоколадного и красного цветов. Хинные деревья высотой около шестидесяти футов с ярко-желтыми стволами сбрасывали кору наподобие змеиной кожи. Рощи мопане с густой листвой отливали на солнце зеленым металлом. Лианы, точно длинные серые черви, поднимались из зарослей джунглей по берегам рек и свисали кольцами и гирляндами среди фиговых деревьев и древовидных папоротников.

— А почему не видно слонов? — поинтересовался Себастьян.

— Месяцев шесть назад мы с ребятами здесь поработали, — отозвался Флинн. — Думаю, они ушли отсюда — возможно, на север, за Рувуму.

Ближе к вечеру они спустились по каменистой тропке в долину, и Себастьян впервые увидел поселение людей. В низинах долины на участках неправильной формы земля была обработана, и на плодородном черноземе виднелись зеленые всходы проса, а на берегу небольшой речушки стояла деревня Лути. Неопрятные на вид хижины из травы формой напоминали пчелиные ульи, возле каждой стояло круглое строение типа амбара, на стойках, с глиняными стенами. Хижины располагались условным кругом, в центре которого было свободное пространство с хорошо утоптанной босыми ногами землей.

Вся деревня — триста душ — вышла встречать Флинна: от ковылявших стариков с седыми головами, обнажавших в беззубой улыбке десны, до младенцев, пристроенных на обнаженных бедрах матерей и, точно большие черные улитки, прицепившихся ртом и руками к кормящей груди.

Сквозь радостно улюлюкающую и хлопающую в ладоши толпу Флинна с Себастьяном пронесли к хижине вождя, где они вылезли из машилл.

Флинн и старый вождь тепло приветствовали друг друга: Флинн — в благодарность за уже оказанные любезности и в расчете на новые, а вождь — отдавая должное репутации Флинна, а также за то, что где бы Флинн ни побывал, он неизменно оставлял после себя горы хорошего красного мяса.

— Ты пришел охотиться на слонов? — поинтересовался вождь, с надеждой глядя на его ружье.

— Нет, — покачал головой Флинн. — Я возвращаюсь издалека.

— Откуда?

Прежде чем ответить, Флинн многозначительно посмотрел в небо.

— Издалека.

По толпе прокатился благоговейный ропот, и вождь понимающе кивнул. Всем было ясно, что Фини определенно ходил пообщаться со своим alter ego Мономатапой.

— Ты долго пробудешь в нашей деревне? — вновь с надеждой в голосе спросил вождь.

— Я останусь только на эту ночь. Я уйду на рассвете.

— А! — В голосе вождя послышалось явное разочарование. — Мы собирались подарить тебе танец. Мы знали, что ты идешь, и мы готовились.

— Спасибо, нет. — Флинн знал, что «танец» мог растянуться на три-четыре дня.

— Мы сделали много пальмового вина, и оно уже готово. — Этот довод вождя сразил Флинна наповал, точно удар носорога: он уже много дней оставался без алкоголя.

— Друг мой, — произнес Флинн, чувствуя, как от предвкушения у него из-под языка уже брызжет слюна, — я не могу остаться на твой танец, но я выпью небольшую калебасу[17] вина в знак любви и уважения к тебе и твоей деревне. — Тут он повернулся к Себастьяну. — На твоем месте я бы даже не стал это пробовать, Басси, — самая настоящая отрава.

— Пожалуй, — согласился Себастьян. — Пойду на реку, помоюсь.

— Давай-давай, — отозвался Флинн, нежно поднося к губам первый сосуд с вином.

Поход Себастьяна к реке напоминал римское шествие. Вся деревня, выстроившись на берегу, с неподдельным интересом наблюдала за его несколько скованным омовением, и когда дело дошло до трусов, послышался всеобщий благоговейный вздох.

— Буана Манали, — раздалось хором. «Повелитель красной тряпки». Так они и звали его впоследствии.

На прощание вождь подарил Флинну четыре калебасы пальмового вина и попросил его о скором возвращении, с ружьем.

Они шли весь день, когда же остановились на ночь, Флинн после пальмового вина едва мог что-то соображать, а Себастьян весь дрожал, безудержно стуча зубами.

Болотистая дельта Руфиджи подарила ему сувенир на память, который он и принес с собой, — у него начался первый серьезный приступ малярии.

До Лалапанзи они добрались на следующий день — за несколько часов до случившегося у Себастьяна кризиса. Лалапанзи являлось Флинновой базой и именовалось лежбищем, а точнее переводилось как «место отдыха».

Оно располагалось в горах, на крошечном притоке великой Рувумы, в ста милях от Индийского океана и в десяти милях от начинавшейся за рекой германской территории. Флинн считал, что жить следует неподалеку от основного места работы.

Если бы Себастьян пребывал в здравом уме, а не находился в сумеречном малярийном бреду, он бы здорово удивился, увидев Лалапанзи, — для тех, кто знал Флинна, это место никак с ним не сочеталось.

На фоне коричневых склонов гор оно сияло, как изумруд, за бамбуковой изгородью для защиты лугов и садов от излишнего внимания антилоп — дукеров, штейнбоков и куду[18]. Потребовалось немало трудов и упорства, чтобы, перегородив речушку, создать систему ирригационных канав, напоивших водой лужайки, клумбы и грядки. Три фиговых дерева великанами возвышались над постройками, красный жасмин был похож на яркие вспышки фейерверка на фоне зеленой кикуйи, клумбы броских гербер Джемсона плавными террасами спускались к руслу, а вьющаяся бугенвиллея утопила главное строение в гуще темной зелени и пурпура.

Позади длинного бунгало с широкой открытой верандой стояли полдюжины рондавелей[19] с аккуратными колпачками золотисто-соломенных крыш и сверкавшими на солнце ослепительной белизной известковой краски стенами.

Во всей этой упорядоченности и опрятности чувствовалась женская рука. Только женщина — да к тому же еще и весьма целеустремленная — могла бы посвятить такое количество времени и терпения созданию подобного райского уголка среди коричневых скал и колючих неприветливых вельдов.

Высокая, смуглая от солнца и гневная, она стояла в тени веранды и была похожа на валькирию. Ее длинное, несколько выцветшее голубое платье выглядело свежевыглаженным, а идеальная крохотная штопка на нем была заметна лишь вблизи. Туго собранная на талии юбка, ниспадая по женственным бедрам вниз до самых лодыжек, целомудренно скрывала длинные стройные ноги. Сложенные на животе руки, точно золотисто-янтарная рамка, окаймляли, еще более подчеркивая, гордо вздымавшуюся грудь, а толстая черная коса до талии слегка покачивалась, словно хвост рассерженной львицы. Следы пережитых трудностей и одиночества слишком рано появились на молодом лице, которое еще больше посуровело от негодования при виде приближавшихся Флинна с Себастьяном.

Они болтались в машиллах — небритые, в вонючих лохмотьях, с грязными сальными волосами: Флинн — в полубредовом состоянии от пальмового вина, а Себастьян — от лихорадки, хотя уловить разницу в симптомах было невозможно.

— Позволь узнать, где же ты был последние два месяца, Флинн Патрик О’Флинн? — Хотя она и старалась говорить «по-мужски», ее голос от волнения становился более звонким.

— Какое ты имеешь право спрашивать меня таким тоном, дочь? — запальчиво отозвался Флинн.

— Опять напился!

— И что с того? — огрызнулся Флинн. — Ты становишься такой же, как твоя мать — Боже, упокой ее душу! — все тебе что-то не так. Старому отцу от тебя слова доброго не дождаться — а он, между прочим, пытался праведным трудом заработать на пропитание.

Взгляд девушки упал на машиллу, в которой мирно покачивался Себастьян, и ее глаза сощурились от растущего гнева.

— Боже праведный! А это что за чудо с тобой?

Себастьян глупо улыбался и даже мужественно попытался сесть, пока Флинн его представлял:

— Это Себастьян Олдсмит. Мой дражайший друг, Себастьян Олдсмит.

— Такая же пьянь!

— Послушай, Роза. Имей хоть чуточку уважения. — Флинн безуспешно пытался выбраться из своей машиллы.

— Пьянь! — гневно повторила Роза. — Он пьян как свинья. Можешь отправлять его туда, где нашел. В этот дом он не войдет. — Развернувшись, она лишь на секунду задержалась перед входной дверью, чтобы добавить: — Кстати, к тебе это тоже относится, Флинн О’Флинн. Я возьму ружье, и если ты, прежде чем протрезвеешь, ступишь на веранду хоть одной ногой, отстрелю ее тебе напрочь.

— Роза… погоди… он не пьян, выслушай, — жалобно пошел на попятную Флинн, но она уже захлопнула за собой москитную дверь.

Флинн нерешительно затоптался перед крыльцом веранды. Поначалу могло показаться, что безрассудная храбрость позволит ему усомниться в решительных намерениях дочери, но все же он был не настолько пьян.

— Женщины, — смущенно посетовал он. — Однако Господь милостив и не даст нас в обиду. — Флинн повел свой маленький караван в обход бунгало к дальнему рондавелю. Хижина была аскетично обустроена на случай его регулярных высылок из главного дома.

19

Закрыв за собой входную дверь, Роза О’Флинн устало оперлась о притолоку. Ее голова поникла, и она с силой зажмурила глаза, пытаясь сдержать жгучие слезы. Одна из них все же просочилась и, прежде чем упасть на каменный пол, точно виноградина, крупной каплей повисла на ресницах.

— Папа, папа, — прошептала девушка. В этом слышалась испытанная за недавние месяцы боль одиночества. Мучительно медленная смена дней, когда Роза отчаянно пыталась найти себе дело, чтобы занять руки и голову. Долгие ночи, когда она, запершись в своей комнате с заряженным ружьем, лежала на кровати и прислушивалась к звукам, доносившимся из африканского буша за окном, в страхе вздрагивая от любых шорохов, даже несмотря на четверых преданных африканских слуг, мирно спавших со своими семьями в хижинах позади бунгало.

Роза ждала, ждала возвращения Флинна. Подняв голову, она прислушивалась в надежде услышать пение идущих по долине носильщиков. И с каждым часом в ней все сильнее росли страх и обида — страх, что он может не вернуться, и обида за то, что он мог оставить ее так надолго.

И вот он вернулся. Пьяный и замызганный, с так называемым компаньоном в лице какого-то тупого отброса. И все ее чувства, связанные со страхом и одиночеством, вылились в этот злой эмоциональный взрыв. Выпрямившись, она оттолкнулась от притолоки, бесцельно прошлась по прохладным затененным комнатам бунгало с богатым разнообразием звериных шкур и местной мебели и, добредя до своей комнаты, опустилась на кровать.

За ее печалью крылось еще и странное смятение — некое неуловимое и неосознанное томление по чему-то непонятному. Это было новое ощущение, и она стала отдавать себе в этом отчет лишь в последние годы. Прежде она вполне довольствовалась компанией отца, совершенно не бывая — а потому и не нуждаясь — в чьем-либо еще обществе. Как нечто само собой разумеющееся она воспринимала то, что большую часть времени проводила фактически в полном одиночестве, если не считать жены старого Мохаммеда, практически заменившей ей родную мать — юную португальскую девушку, которая, подарив Розе жизнь, умерла при родах.

Она знала эту землю так же, как дитя трущоб знает свой город. Это была ее земля, и она любила ее.

И вот все стало меняться, и Роза, словно утратив ориентацию в этом море новых эмоций, ощутила себя в некоторой растерянности — одинокой, болезненно чувствительной и испуганной.

Робкий стук в заднюю дверь бунгало вернул ее к действительности, и в ней всколыхнулась надежда. Ее негодование по поводу Флинна уже давно поутихло, и теперь, когда он первым сделал шаг навстречу, она была готова впустить его в дом даже без особого уязвления своей гордости.

Наспех ополоснув лицо над фарфоровой раковиной, она поправила перед зеркалом волосы и направилась к двери.

За дверью, лукаво улыбаясь, топтался старый Мохаммед. К крутому нраву Розы он испытывал почти такое же благоговение, как и к самому Флинну. Поэтому, увидев ее улыбку, испытал облегчение.

— Мохаммед, старый ты хитрец.

Он довольно затряс головой в ответ.

— У тебя все хорошо, Длинная Косичка?

— Хорошо, Мохаммед. И у тебя, я вижу, тоже.

— Господин Фини просит одеяла и хинин.

— Зачем? — тут же нахмурилась Роза. — У него лихорадка?

— Не у него, а у Манали — его друга.

— Ему плохо?

— Очень плохо.

Непоколебимая враждебность, которую испытала Роза при виде Себастьяна, несколько пошатнулась. Она чувствовала, как женское начало вынуждало ее заботиться обо всех больных и слабых, включая даже таких откровенных нечестивцев, каким представлялся ей Себастьян.

— Я сейчас приду, — вслух решила она, мысленно убеждая себя в том, что, несмотря на эту уступку, ни при каких обстоятельствах не позволит ему перебраться в дом. Больной ли, здоровый — он останется в рондавеле.

Взяв кувшин с кипяченой питьевой водой и пузырек с таблетками хинина, в сопровождении Мохаммеда, который нес охапку дешевых одеял, Роза направилась к рондавелю и вошла внутрь.

Появилась она не в самый подходящий момент, потому как Флинн к тому времени вот уже минут десять занимался «эксгумацией» бутылки, с любовью захороненной им несколько месяцев назад в земляном полу рондавеля. Будучи человеком предусмотрительным, он создал себе стратегические запасы джина в самых невероятных местах своего жилища, и вот сейчас с ощущением сладостного предвкушения заботливо обтирал горлышко бутылки от сырой земли полами рубашки. Увлеченный этим занятием, он даже не почувствовал присутствия Розы, пока она не вырвала бутылку у него из рук. Вылетев в открытое окно, бутылка со звоном разбилась.

— Ну и зачем ты это сделала? — Флинн горевал не меньше матери, лишившейся младенца.

— Ради твоего же душевного блага. — Одарив его ледяным взглядом, Роза повернулась в сторону неподвижно лежавшей на кровати фигуры и тут же сморщила нос, уловив запах давно не мытого тела. — Где ты это нашел? — поинтересовалась она, не предполагая ответа.

20

После пяти пилюль хинина, запитых горячим чаем, Себастьяна прошиб пот — он лежал, обложенный разогретыми камнями и укутанный в полдюжины одеял.

У возбудителя малярии тридцатишестичасовой цикл, и сейчас, с наступлением кризиса, Роза стремилась прервать этот цикл и остановить лихорадку путем повышения температуры тела. От кровати исходило такое тепло, что в единственном помещении рондавеля было душно, словно на кухне. Из-под одеял торчала лишь голова Себастьяна, его физиономия казалась кирпично-красной. Несмотря на то что пот сочился буквально из каждой поры кожи, стекая крупными каплями по волосам на подушку, у него стучали зубы, а сам он дрожал так, что кровать ходила ходуном.

Роза наблюдала за ним, сидя возле кровати. Время от времени она, наклонившись вперед, вытирала выступившую у него на веках и верхней губе испарину. Выражение ее лица уже давно смягчилось и почти выражало сочувствие. Заботливо, кончиками пальцев Роза убрала у него со лба один из прилипших влажных завитков. Затем, повторив жест, она инстинктивно нежно, словно успокаивая, провела рукой по его волосам.

Он открыл глаза, и Роза тут же отдернула руку. Взгляд серых глаз больного был туманным и несфокусированным, словно у новорожденного, и Роза почувствовала, как у нее внутри что-то сжалось.

— Не останавливайтесь, прошу вас. — Даже несмотря на то что из-за жара речь казалась нечеткой, Роза удивилась проникновенности, с которой он это сказал. Она впервые услышала произнесенные им слова, и прозвучали они совсем не по-мужлански. Прежде чем дотронуться до его лица, она в некотором замешательстве взглянула в сторону двери хижины, чтобы убедиться, что они были одни.

— Как хорошо — вы очень добры.

— Ш-ш-ш! — тихо отозвалась она.

— Спасибо.

— Ш-ш-ш! Закройте глаза.

Его веки опустились, и он прерывисто вздохнул.

* * *

Наступивший кризис был похож на сильный порыв ветра, налетевший на него, точно на одинокое дерево в поле. Температура тела резко подскочила, Себастьян начал метаться и извиваться на койке, пытаясь сбросить с себя одеяла, и, чтобы удержать его, Розе пришлось обратиться за помощью к жене Мохаммеда. Пот, просочившись сквозь тонкий матрас, образовал на земляном полу маленькую лужицу; больной что-то кричал в бредовом забытьи.

И вдруг, неожиданно закончившись, кризис словно отпустил его. Выбившись из сил, Себастьян лежал совершенно неподвижно, и лишь благодаря частому, еле заметному дыханию было видно, что жизнь еще теплилась в нем. Роза чувствовала, как под ее рукой остывала его кожа, приобретая лихорадочно-желтоватый оттенок.

— В первый раз всегда тяжело. — Жена Мохаммеда убрала руку с укутанных одеялом ног Себастьяна.

— Да, — отозвалась Роза. — А теперь принеси-ка таз, Нэнни. Надо сменить одеяла и умыть его.

Ей уже не раз доводилось ухаживать за больными и искалеченными — слугами, носильщиками, охотниками — и, разумеется, за своим отцом. Но сейчас, когда Нэнни откинула одеяла и Роза начала обтирать безжизненное тело Себастьяна влажной тканью, она вдруг ощутила необъяснимое напряжение — не то страх, не то возбуждение. Она чувствовала, как запылали щеки, и наклонилась вперед, чтобы Нэнни не видела ее лица.

В местах, не тронутых загаром, плечи и грудь молодого человека казались гладкими и ровными, словно вылепленными из гипса. Она ощущала почти резиновую упругость его кожи, испытывая волнение от ее тепла и чувственности. В какой-то момент осознав, что в задумчивости нежно гладит фланелевой тканью мускулистое тело, она точно опомнилась и вновь придала своим движениям энергичную деловитость.

Закончив с торсом, Нэнни уже было потянулась к одеялам, чтобы, откинув их, приступить к нижней части тела.

— Подожди! — чуть не вскрикнула Роза.

Нэнни замерла, удивленно, по-птичьи вполоборота повернув голову, и на ее умудренном жизнью лице появилась тень лукавой улыбки.

— Погоди, — смущенно повторила Роза. — Сначала помоги мне надеть на него ночную рубашку. — И она схватила со стоявшего возле койки стула одну из свежевыглаженных, но уже довольно ветхих ночных рубашек Флинна.

— Да он не укусит тебя, Косичка, — шутливо заметила старая женщина. — Он не зубастый…

— Прекрати сейчас же! — неожиданно резко оборвала Роза. — Помоги мне приподнять его.

Совместными усилиями приподняв Себастьяна, они через голову надели на него ночную рубашку и вновь опустили на подушку.

— Теперь можно? — как ни в чем не бывало поинтересовалась Нэнни. Вместо ответа Роза протянула ей фланелевую тряпочку и, демонстративно отвернувшись, уставилась в окно рондавеля. Сзади послышался шорох одеял и голос Нэнни.

— О-хо-хо! — с деланным восхищением воскликнула старая женщина и тут же хихикнула, глядя на порозовевшую от смущения Розину шею.

«Похитив» из бунгало опасную бритву Флинна, Нэнни придирчиво следила за тем, как Роза с опаской водит ею по намыленным щекам Себастьяна. Строгих медицинских рекомендаций по поводу того, что больной малярией должен быть гладко выбрит сразу же после миновавшего кризиса, не было, однако Роза выдвинула теорию о том, что от этого его самочувствие намного улучшится, и Нэнни охотно поддержала эту идею. Теперь они с неподдельным интересом двух маленьких девочек, играющих с куклой, были увлечены этим занятием.

Несмотря на предупреждающие «охи» и опасливое шипение Нэнни, Розе удалось без серьезных травм удалить значительную часть волос, покрывавших лицо Себастьяна, точно шкурка выдры. Она оставила лишь две маленькие отметинки — на подбородке и под левой ноздрей, но ни та ни другая не кровоточили больше одной-двух капель.

Сполоснув бритву, прищурив глаза и критическим взглядом посмотрев на результат своих трудов, Роза вновь почувствовала, как внутри у нее что-то сжалось.

— Думаю, будет лучше перенести его в дом, — пробормотала она.

— Я скажу слугам, — отозвалась Нэнни.

21

Пока Себастьян выздоравливал, Флинну О’Флинну скучать не приходилось. В результате недавней стычки с Германом Фляйшером на Руфиджи ряды его подручных значительно поредели, и, чтобы восполнить потери, он завербовал в свой «отряд» носильщиков из деревни Лути. Проведя с ними краткий курс предварительного обучения, он четырьмя днями позже отобрал в «охотники» самых способных. Остальных, несмотря на шумные протесты, отправил домой, хотя те всей душой предпочли бы остаться ради громкой славы и наград, которые, как они уверовали, в недалеком будущем ожидали более везучих соплеменников.

Для избранных начался второй этап обучения. Свой «инструмент» Флинн держал под надежным замком в одном из рондавелей позади бунгало. Это был весьма внушительный арсенал.

Помимо многочисленных дешевых ружей «мартини-генри», на стеллажах в большом количестве висели пережившие англо-бурскую войну винтовки «ли-метфорд», несколько меньшее количество немецких «маузеров», добытых у аскари во время «боевых» вылазок за Рувуму, и несколько дорогих двустволок «гиббз» и «гринер» ручной работы. Ни на одном ружье не было серийного номера. Над ними на деревянных полках, аккуратно сложенные и упакованные в ящики с фольгой, хранились патроны, которых вполне хватило бы для проведения небольшого боя.

В помещении стоял специфический запах ружейной смазки.

Раздав своим рекрутам по «маузеру», Флинн приступил к обучению искусству владения ружьем. И после очередного отсева не самых прилежных он оставил себе восемь человек, способных с пятидесяти шагов уложить слона. Эта группа перешла к третьему, заключительному этапу обучения.

Много лет назад Мохаммед был завербован в ряды германских аскари. В 1904 году за участие в подавлении восстания он даже умудрился получить медаль, был произведен в сержанты и стал отвечать за офицерскую столовую. Когда в Мбею, где в то время квартировало подразделение Мохаммеда, нагрянула финансовая проверка, на складе обнаружилась недостача двух с половиной сотен бутылок шнапса, а в бухгалтерии — тысячи с небольшим рейхсмарок. Дело запахло виселицей, а потому Мохаммед без лишних почестей покинул ряды императорской армии и в несколько марш-бросков преодолел расстояние до португальской границы. Повстречав на португальской территории Флинна, он по собственной просьбе получил у него работу. Благодаря прошлому военному опыту и владению языком он считался авторитетом в области армейской выучки.

Рекруты были переданы ему, поскольку Флинн планировал научить их выдавать себя за германских аскари. Вслед за этим в Лалапанзи еще долгое время раздавались тевтонские вопли Мохаммеда, а сам он в непременной феске, крепко посаженной на густой, как коврик, седине, гордо расхаживал во главе своего отряда полуголых бойцов.

Это давало Флинну возможность заняться другими делами. Расположившись на ступеньках бунгало, он посвятил себя разбору накопившейся корреспонденции. Прежде всего надо было написать письмо:

Его превосходительству губернатору,

Германская администрация в Восточной Африке,

Дар-эс-Салам

Сэр,

представляю Вам примерный список понесенных мною убытков:

1 дау (рыночная стоимость) 1500 фунтов стерлингов;

10 ружей — 200 фунтов стерлингов;

различные припасы и провиант (слишком долго перечислять) — 100 фунтов стерлингов;

нанесенный физический и моральный ущерб (ориентировочно) — 200 фунтов стерлингов;

ИТОГО: 2000 фунтов стерлингов.

Данный иск проистекает из факта затопления вышеупомянутого дау вблизи дельты Руфиджи 10 июля 1912 года в результате пиратских действий со стороны Вашего боевого корабля «Блюхера».

Буду признателен за выплату вышеозначенной суммы золотом в период до 25 сентября 1912 года включительно. В противном случае буду вынужден лично предпринять необходимые шаги для выручения данной суммы.

С уважением,

Флинн Патрик О’Флинн, эсквайр

(гражданин Соединенных Штатов Америки).

После долгих мучительных раздумий Флинн решил не включать в иск стоимость слоновой кости, будучи не вполне уверен в ее законности. Об этом следовало тактично умолчать.

Он чуть было не поддался соблазну подписаться «посол Соединенных Штатов Америки в Африке», но все же решил оставить эту затею, поскольку губернатору Шее было наверняка известно, что он таковым не являлся. Однако напомнить о своем гражданстве Флинн решил неспроста: если тому вдруг случится его поймать, пусть старый пень лишний раз задумается, прежде чем его повесить.

Удовлетворенный уже тем, что единственным ответом губернатора Шее на предъявленные требования станет лишь резкий скачок кровяного давления у последнего, Флинн продолжил готовиться к осуществлению своей угрозы относительно личного принятия мер по взысканию долга.

Думал об этом Флинн с легкостью, поскольку уже давно выбрал кандидата на роль агента по взысканию долга в лице Себастьяна Олдсмита. Теперь оставалось лишь должным образом его снарядить, и вот, вооружившись сантиметром из Розиной корзинки с шитьем, Флинн направился к «больничной койке» Себастьяна. Навестить Себастьяна было в эту пору сложнее, чем договориться об аудиенции с папой римским. Себастьян находился под неусыпной материнской опекой Розы О’Флинн.

Деликатно постучав в дверь гостевой спальни, Флинн посчитал до пяти и вошел.

— Тебе что-то надо? — не слишком приветливо поинтересовалась Роза, сидевшая на кровати у Себастьяна в ногах.

— Привет-привет! — смущенно отозвался Флинн, затем, вновь помявшись, добавил: — Здравствуй.

— Ты, я полагаю, ищешь себе собутыльника? — сразу перешла в нападение Роза.

— Боже упаси! — искренне ужаснулся Флинн. Решительные действия Розы привели к тому, что его запасы джина катастрофически уменьшились, и он не имел ни малейшего желания с кем бы то ни было делиться. — Я просто зашел узнать, как он. — И Флинн переадресовал свое внимание Себастьяну. — Как ты, Басси, малыш?

— Спасибо. Гораздо лучше. — Себастьян и на самом деле выглядел весьма неплохо. Лежа на чистых простынях, свежевыбритый, в одной из лучших ночных рубах из гардероба Флинна, он был похож на римского императора. На низком прикроватном столике стояла ваза с красным жасмином, да и вся комната утопала в цветочных украшениях, срезанных и тщательно подобранных Розой О’Флинн.

Усилиями Розы и Нэнни, пичкавших его едой, Себастьян неуклонно набирал вес, и естественный цвет кожи вытеснял оставленные лихорадкой желтые пятна. Флинн почувствовал легкое раздражение, видя, что с Себастьяном обращаются точно с племенным жеребцом, в то время как его самого едва терпят в собственном доме.

Пришедшая ему на ум метафора породила дальнейший ход мыслей и еще большее раздражение. Племенной жеребец! Внимательно посмотрев на Розу, Флинн отметил, что на ней было белое с полупрозрачными рукавами платье ее матери, которое Роза бережно хранила и надевала до этого всего лишь пару раз в жизни. Более того, на ее, как правило, босых ногах были купленные в магазине лакированные кожаные туфельки, а в черных шелковисто-блестящих волосах — Боже мой! — торчал цветочек бугенвиллеи. И на хвостике длинной косы, обычно небрежно перехваченной кожаным шнурком, красовалась шелковая ленточка.

Флинн О’Флинн не отличался особой сентиментальностью, однако он вдруг заметил в поведении дочери несвойственные ей перемены, включая некую застенчивость, которую никогда раньше не наблюдал, а сам при этом ощутил чувство настолько неизведанное, что не смог распознать его как отцовскую ревность. Однако он определенно уяснил, что чем раньше отправит Себастьяна в путь-дорогу, тем лучше.

— Отлично, Басси, просто отлично, — громогласно обрадовался он. — Я тут собрался отправить в Бейру носильщиков для пополнения наших запасов и подумал, что они могли бы и тебе заодно раздобыть какую-нибудь одежонку.

— Что ж, спасибо тебе большое, Флинн. — Себастьян был тронут заботой приятеля.

— Ну, лучше бы сделать это как следует. — Тут Флинн торжественно извлек на свет сантиметр. — Мы пошлем старику Парбху твои мерки, чтобы он мог сшить тебе что-нибудь на заказ.

— Должен сказать, это весьма благородно с твоей стороны.

«И совсем нехарактерно», — добавила про себя Роза О’Флинн, наблюдая за тем, как отец тщательно обмерял ноги, руки, шею, грудь и талию Себастьяна.

— Вот не знаю, как быть со шляпой и обувкой, — уже заканчивая, вслух рассуждал Флинн. — Но я что-нибудь придумаю.

— И что бы это все могло значить, Флинн О’Флинн? — подозрительно поинтересовалась Роза.

— Ничего, ровным счетом ничего. — И чтобы избежать дальнейших расспросов, Флинн, забрав свои записи с сантиметром, поспешил из комнаты.

Какое-то время спустя, когда Мохаммед с носильщиками вернулись из «закупочного похода» в Бейру, они с Флинном уединились в тайном уголке оружейного склада.

— Купил? — нетерпеливо поинтересовался Флинн.

— Да, пять ящиков джина. Я оставил их в долине — в пещере за водопадом, — прошептал Мохаммед, и у Флинна вырвался вздох облегчения. — Но кое-что захватил с собой. — И Мохаммед извлек из-под одежды бутылку. Вытащив зубами пробку, Флинн плеснул себе немного в имевшуюся наготове эмалированную кружку.

— А с остальным что?

— Сложно было — особенно с шапкой.

— Но ты достал? — с нетерпением оборвал Флинн.

— Тут не обошлось без помощи Аллаха. — Мохаммед никак не хотел торопиться с рассказом. — В гавани стоял германский корабль — по пути в Дар-эс-Салам он остановился в Бейре. На его борту были три немецких офицера. Я видел, как они расхаживали по палубе. — Сделав паузу, Мохаммед откашлялся, словно в преддверии напряженного развития событий. — В ту ночь мой друг переправил меня в лодке на корабль, и мне удалось попасть в каюту одного из солдат.

— Ну, где товар-то? — Флинн начал терять терпение. Подойдя к двери рондавеля, Мохаммед подозвал одного из носильщиков. Затем вернулся со свертком и положил его перед Флинном на стол. Гордо улыбаясь, он ждал, пока Флинн его развернет.

— Боже всемогущий! — выдохнул Флинн.

— Красота?

— Зови Манали. Скажи, чтобы немедленно шел сюда.

Десять минут спустя Себастьян, которого Роза наконец неохотно перевела в категорию «ходячих» пациентов, вошел в рондавель, где был с радушием встречен Флинном.

— Садись, Басси, малыш. У меня для тебя подарок.

Себастьян нехотя выполнил просьбу, не сводя глаз с лежавшего на столе накрытого тканью предмета. Подойдя к столу, Флинн сорвал с него ткань. Затем церемониально, точно архиепископ Кентерберийский[20], он поднял шлем и с благоговением, как корону, опустил его на голову Себастьяну.

Готовый к полету золотой орел уже поднял крылья и в беззвучной угрозе раскрыл клюв; черная эмаль сияла матовым блеском, а золотистая цепь тяжело провисала у Себастьяна под подбородком.

Это было настоящее произведение искусства. Головной убор обладал настолько мощным воздействием, что словно поглотил Себастьяна, вобрав в себя его голову до самой переносицы, так что глаза были едва видны из-под выдающихся краев.

— Великоват на пару размеров, — констатировал Флинн. — Но можно подложить внутрь каких-нибудь тряпок, чтобы его слегка приподнять. — Сделав пару шагов назад, он наклонил голову, оценивая производимый эффект. — Басси, ты сразишь их наповал, малыш.

— А для чего это? — с беспокойством в голосе поинтересовался Себастьян из-под металлического шлема.

— Потерпи — узнаешь. — Флинн повернулся к воркующему от восхищения Мохаммеду. — Где одежда? — спросил он, и Мохаммед с напускной важностью махнул носильщикам, тащившим ящики от самой Бейры.

Парбху — индиец-портной — явно поработал на славу. Поставленная Флинном задача, несомненно, затронула креативные струнки его тонкой души.

Через десять минут Себастьян все еще стоял в центре рондавеля, а Флинн с Мохаммедом медленно ходили вокруг него, выражая восторг и поздравляя друг друга с успехом.

Помимо внушительного шлема, который теперь, благодаря уложенным внутрь тряпкам, сидел на голове повыше, на Себастьяне были небесно-голубой китель и галифе. Манжеты кителя были оторочены желтым шелком, и такая же полоска проходила по внешней стороне галифе, а воротник-стойка был расшит металлизированной нитью. Высокие черные сапоги со шпорами нещадно жали, так что Себастьян стоял красный от неловкости, неуклюже скосолапив ноги.

— К чему все это, Флинн? — жалобно пытался выведать он.

— Басси, малыш, — Флинн трогательно положил руку ему на плечо, — ты отправишься собирать для… — Чуть было не сказав «для меня», он, спохватившись, продолжил: — для нас жилищный налог.

— Что за жилищный налог?

— Жилищный налог — это ежегодная сумма в размере пяти шиллингов, которую платят местные вожди германскому губернатору за каждую хижину в своей деревне. — Подведя Себастьяна к стулу, Флинн усадил его так бережно, словно тот только что сообщил ему о своей беременности, и тотчас поднял руку, упреждая все расспросы и возражения. — Да, да, ты пока еще не понял. Все тебе объясню. Просто закрой рот и послушай. — Усевшись напротив Себастьяна, он доверительно подался вперед. — Итак! Немцы, как мы уже говорили, должны нам за дау и прочее — согласен?

Себастьян кивнул, и шлем сразу сполз ему на глаза. Он поправил его.

— Так вот, ты отправишься за реку с охотниками, одетыми под аскари. Ты обойдешь все деревни до настоящего сборщика налогов, который как раз собрал бы те деньги, которые они нам должны. Пока все понятно?

— Ты со мной пойдешь?

— Куда мне с такой ногой — она еще толком не зажила? — нетерпеливо возразил Флинн. — И кроме того, на другом берегу все вожди знают, кто я такой. А ты еще никому из них на глаза не попадался. Тебе надо будет просто сказать им, что ты новый офицер, только что из Германии. Им достаточно взглянуть на эту форму, и они тут же с тобой расплатятся.

— А что, если настоящий сборщик налогов уже побывал там?

— Они, как правило, начинают не раньше сентября и идут с севера на юг. Так что у тебя будет полно времени.

Из-под сползающего на глаза шлема Себастьян хмуро выдвигал одно за другим разные возражения; однако каждое последующее оказывалось несостоятельнее предыдущего, и Флинн поочередно отметал их без особого труда. Когда Себастьян исчерпал все доводы, наступила продолжительная тишина.

— Ну и? — поинтересовался Флинн. — Так ты сделаешь это?

Ответ совершенно неожиданно прозвучал женским голосом, однако мягкости в его тоне не улавливалось.

— Разумеется, нет! Он не будет этого делать.

Виновато, словно дети, которых застали за курением в школьном туалете, Флинн с Себастьяном, как по команде, взглянули на дверь, беззаботно оставленную приоткрытой.

Подозрения Розы спровоцировала вороватая активность, развернувшаяся вокруг рондавеля, а с появлением Себастьяна она, уже напрочь отбросив всяческие сомнения относительно моральных принципов, стала подслушивать возле окна. Вовсе не этические соображения послужили поводом для ее активного вмешательства. У своего отца Роза О’Флинн научилась довольно гибкому толкованию понятия чести. Так же как и он, она считала, что германская собственность принадлежит всем, кто может до нее добраться. И то, что Себастьян мог быть вовлечен в довольно сомнительное с моральной точки зрения мероприятие, ни в коей мере не умаляло его в ее глазах — напротив, неким лукавым образом это в определенной степени даже повышало его оценку как потенциального добытчика. К настоящему моменту это оставалось единственной областью, где у нее могли быть какие-то сомнения относительно его способностей.

По опыту она знала, что «бизнес-проекты» отца, в которых он сам особо не стремился принять участие, были весьма рискованными. Мысль о том, что одетый в небесно-голубую форму Себастьян Олдсмит мог отправиться за Рувуму и никогда оттуда не вернуться, пробудила в ней инстинкты львицы, львятам которой угрожала опасность.

— Он определенно не будет этого делать, — повторила она и повернулась к Себастьяну. — Вы слышали, что я сказала? Я запрещаю категорически!

Это был неверный ход.

Себастьян, в свою очередь, унаследовал от отца весьма викторианские взгляды относительно прав и полномочий женщин. Мистер Олдсмит-старший был добропорядочным домашним тираном, чья непогрешимость ни в коей мере не могла оспариваться его супругой, считавшей — в порядке убывания — сексуальные отклонения, большевиков, организаторов профсоюзов и суфражисток отвратительными явлениями.

Высказать мистеру Олдсмиту нечто вроде «запрещаю категорически» было бы для матери Себастьяна — хрупкой кроткой дамы с вечно испуганным выражением лица — примерно так же немыслимо, как прилюдно отрицать существование Господа. Вера в данные самим Богом мужчине права передалась и ее сыновьям. С самого юного возраста Себастьян привык к безропотному подчинению не только со стороны матери, но и своих многочисленных сестер.

Поведение Розы и ее тон буквально ошарашили его. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя; затем он поднялся, поправляя на голове шлем.

— Прошу прощения? — холодным тоном вежливо переспросил он.

— Плохо слышите? — огрызнулась Роза. — Я не разрешаю это делать.

Себастьян задумчиво кивнул и тут же поспешно схватился за шлем, который угрожал вновь свалиться ему на глаза и уронить его достоинство.

— Я могу отправиться в путь в любой момент. Может, завтра?

— Нужна еще пара дней на подготовку, — урезонил Флинн.

— Что ж, хорошо. — Себастьян с небрежным видом вышел из помещения, и солнце осветило все великолепие надетой им формы.

С торжествующим хохотом Флинн потянулся к эмалированной кружке.

— Хотела все испортить, — начал было он со злорадством, но затем выражение его лица слегка озадачилось.

Роза стояла в дверях с поникшими плечами, уголки еще недавно злобно сжатых губ печально опустились.

— Да ладно, перестань! — проворчал Флинн.

— Он же не вернется. И ты прекрасно понимаешь, что посылаешь его на смерть.

— Не говори ерунды. Он не ребенок и может за себя постоять.

— Ненавижу тебя. Ненавижу вас обоих! — И она бросилась прочь, к бунгало.

22

Флинн и Себастьян тихо беседовали, стоя на крыльце бунгало в красных лучах рассвета.

— Послушай, Басси. Думаю, из каждой деревни тебе стоит сразу отсылать сюда то, что удастся там собрать. Нет смысла таскаться повсюду с такими деньгами. — Флинн, как мог, тактично умалчивал, что при такой схеме действий, в случае если с «экспедицией» что-то приключится, собранное Себастьяном уже будет находиться в надежном месте.

Себастьян не особо слушал — его мысли в большей степени были заняты местонахождением Розы О’Флинн. В последние дни он ее почти не видел.

— Слушай старика Мохаммеда. Он знает, какие деревни покрупнее. Пусть он сам там с ними разговаривает: эти вожди — те еще прохвосты. Все жалуются на голод и нищету, так что надо быть с ними построже. Ты слушаешь меня, Басси? Я говорю, будь с ними построже!

— Построже, — машинально повторил Себастьян, украдкой поглядывая на окна бунгало в надежде увидеть Розу.

— Да, и вот еще что, — продолжал Флинн. — Передвигаться надо быстро — идешь до темноты, разводишь огонь, ешь и в темноте двигаешься дальше. Потом делаешь привал. На первом привале на ночевку не останавливайся — нарвешься на неприятности. Вновь снимайся с места еще до рассвета. — Далее последовали новые инструкции, но Себастьян слушал их без особого внимания. — Помни, звук ружейных выстрелов разносится на многие мили. Ружьем пользуйся только в случае крайней необходимости, и уж если выстрелил, на месте не задерживайся. Тот маршрут, что я для тебя спланировал, дальше чем на двадцать миль от Рувумы тебя не уведет. При первых признаках опасности беги в сторону реки. Если кто-то из людей пострадает, за собой не тащи. Не строй из себя героя, оставляй их — и со всех ног к реке.

— Замечательно, — скорбно пробубнил в ответ Себастьян. Перспектива ухода из Лалапанзи с каждой минутой становилась все менее привлекательной. Ну где же она?

— Запомни, нельзя давать этим вождям заговаривать тебе зубы. Возможно, тебе даже придется… — Тут Флинн замялся, думая, как бы выразиться помягче. — Возможно, тебе даже придется кого-то и повесить.

— Господь с тобой, Флинн. Ты шутишь? — Вмиг опомнившись, Себастьян вновь переключил внимание на Флинна.

— Ха! Ха! — Своим смехом Флинн попытался развеять опасения Себастьяна. — Шучу, конечно. Хотя… — задумчиво продолжил он, — немцы действуют именно так и кое-чего добиваются.

— Пожалуй, пора в путь, — сказал Себастьян, намеренно меняя тему, и поднял свой шлем. Водрузив его себе на голову, он стал спускаться по ступеням на лужайку, где с ружьями на плече его ждали аскари. Все, включая Мохаммеда, были одеты в настоящую форму, в обмотках и маленьких кепи-«табакерках». Себастьян благоразумно не стал уточнять, где Флинн раздобыл это обмундирование. Предполагаемый ответ следовал из аккуратно заштопанных на большинстве гимнастерок круглых дырочек с коричневатым окрасом вокруг штопки.

Во главе со сверкающим орлом на головном уборе Себастьяна, колонной по одному, они двинулись маршем мимо одиноко стоявшей на веранде грузной фигуры Флинна. На призыв Мохаммеда салютовать последовал энергичный, но нестройный ответ. Запутавшись в шпорах, Себастьян с трудом сохранил равновесие и доблестно проследовал дальше.

Прикрывая рукой глаза от ярких солнечных лучей, Флинн провожал взглядом маленькую колонну «бойцов», направлявшуюся долиной к Рувуме.

— Очень надеюсь, что на этот раз он ничего не испортит, — вслух произнес он без особой убежденности в голосе.

23

Как только бунгало скрылось из виду, Себастьян остановил свой «отряд». Усевшись в сторонке, он со вздохом облегчения снял с головы тяжелый металлический шлем, сменив его плетеным сомбреро, и стащил с уже ноющих ног сапоги со шпорами, нацепив вместо них кожаные сандалии. Протянув снятые предметы обмундирования своему личному носильщику, он поднялся и, старательно воспроизводя выученное на суахили, отдал приказ следовать дальше.

Мили через три пути по долине тропу пересекала речушка-ручей с крошечным водопадом. Это было тенистое место, где ветви деревьев тянулись друг к другу через узкий водный поток. Чистая прозрачная вода журчала и бурлила среди нагромождения покрытых лишайником валунов и затем белым кружевом в лучах солнца срывалась вниз с черного обрыва.

Остановившись на берегу, Себастьян пропустил группу вперед. Наблюдая за тем, как они, прыгая с валуна на валун и без труда балансируя со своим грузом, выбирались на дальний берег и скрывались в густом прибрежном кустарнике, он слушал их голоса, стихавшие по мере удаления. Он вдруг оказался в грустном одиночестве.

Инстинктивно обернувшись, Себастьян бросил взгляд на уходящую в сторону Лалапанзи долину, и внутренняя пустота усилила ощущение потерянности. Вспыхнувшее желание вернуться было настолько сильным, что Себастьян даже успел сделать по тропинке шаг назад, но затем опомнился.

Он продолжал стоять в нерешительности. Приглушенные густой растительностью, ленивым жужжанием насекомых, шелестом ветра в верхушках деревьев и журчанием падающей воды, голоса его людей были уже едва слышны.

Сзади раздался легкий шорох, и он тут же обернулся. Роза стояла возле него, падавшие на нее сквозь листву золотистые солнечные лучи придавали появлению девушки нечто сказочное.

— Я хотела подарить тебе что-нибудь на память, — нежно произнесла она. — Но так ничего и не придумала. — Сделав шаг вперед, она потянулась к нему и поцеловала.

24

Себастьян Олдсмит переправлялся через Рувуму в состоянии мечтательного благодушия по отношению ко всему человечеству.

В связи с этим Мохаммед был серьезно обеспокоен. Он заподозрил, что у Себастьяна мог начаться рецидив малярии, и внимательно следил за появлением новых симптомов.

Когда возглавлявший колонну аскари и носильщиков Мохаммед добрался до места переправы через Рувуму, он еще не знал, что Себастьян потерялся. Взяв с собой двух вооруженных аскари, он в жутком отчаянии поспешил сквозь колючий кустарник и обломки скал назад по тропе, уже готовый в любой момент наткнуться на львиный прайд, рычащий возле недоеденных останков Себастьяна. Они дошли почти до водопада и тут увидели Себастьяна, легким шагом бредущего им навстречу с выражением бесконечно счастливой отрешенности, озарявшей классические черты его лица. Его роскошная форма была слегка помята, на коленях и локтях красовались свежие зеленые травяные пятна, а к дорогой ткани пристали опавшие листья и травинки. Исходя из этого Мохаммед сделал вывод, что Себастьян либо упал, либо прилег из-за плохого самочувствия.

— Манали! — встревоженно воскликнул Мохаммед. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Лучше не придумаешь — в жизни не чувствовал себя лучше, — заверил его Себастьян.

— Ты где-то валялся, — с упреком заметил Мохаммед.

— Плевать! — во флинновской манере отозвался Себастьян. — Говори, что хочешь! — И он благодушно так шлепнул Мохаммеда ладонью промеж лопаток, что тот чуть не рухнул наземь. После этого Себастьян не обронил ни слова, однако то и дело улыбался и удивленно мотал головой. Мохаммед был встревожен не на шутку.

Переправившись через Рувуму в позаимствованных каноэ, они остановились на ночлег на противоположном берегу. Мохаммед дважды за ночь просыпался и подползал к Себастьяну, чтобы проверить его состояние. Каждый раз он обнаруживал, что Себастьян крепко спал с легкой, едва заметной в серебристом лунном свете улыбкой на губах.

На следующее утро Мохаммед, остановив колонну в густой зелени, прошел в ее конец поговорить с Себастьяном.

— Там — деревня Мтопо, — сказал он, указывая вперед. — Уже виден дым костров.

От дыма над деревьями была заметна сероватая пелена, слабо донеслось собачье тявканье.

— Хорошо. Идем. — Водрузив на голову шлем, Себастьян стал натягивать сапоги.

— Сначала я отправлю аскари окружить деревню.

— Зачем? — удивился Себастьян.

— Иначе к нашему приходу там никого не будет. — Будучи на службе в германской армии, Мохаммед участвовал в кампаниях по сбору налогов.

— Ну, если ты считаешь, что так надо… — усомнился Себастьян.

Полчаса спустя Себастьян в комичном виде германского офицера ввалился в деревню Мтопо и был весьма удручен оказанным ему там приемом. Его появление ознаменовал безобразный хор, в который слились стенания двух сотен людей. Некоторые стояли на коленях, но все как один заламывали руки, терзали грудь и разными прочими способами демонстрировали крайнее отчаяние. В дальнем конце деревни под присмотром Мохаммеда и двух аскари ждал вождь.

Он оказался стариком с шапочкой густой седины на голове и изможденным телом, покрытым сухой, словно пергамент, кожей. Один глаз блестел, пораженный тропической офтальмией, а сам он определенно находился в состоянии крайнего возбуждения.

— Я падаю и ползаю ниц перед тобой, прекрасный и милосердный господин, — поприветствовал он Себастьяна и распластался перед ним в пыли.

— Ну, так-то уж, пожалуй, не стоит, — пробормотал Себастьян.

— Я и жители моей бедной деревни приветствуют тебя, — жалобно заскулил Мтопо, горько сетуя, что был застигнут врасплох. Он никак не ожидал сбора налогов в ближайшие пару месяцев и совсем не позаботился о том, чтобы должным образом прибрать свои богатства. У него в хижине были зарыты тысяча серебряных португальских эскудо и примерно вполовину меньшее количество дойчмарок. Торговля вяленой рыбой, выловленной его рыбаками в Рувуме, шла довольно бойко и являлась выгодным промыслом.

Горестно поднявшись на старые колени, он подал знак двоим из своих жен принести скамеечки и калебасы с пальмовым вином.

— Этот год был полон напастей, эпидемий и голода, — начал Мтопо заготовленную речь, после того как Себастьян, усевшись, немного пришел в себя. Она заняла около пятнадцати минут, и скромных познаний Себастьяна в суахили вполне хватило, чтобы понять, о чем тот говорил. Он был растроган до глубины души. Под воздействием пальмового вина и вследствие этого более эмоционального восприятия действительности он почувствовал, что всем сердцем проникся к этому старому человеку.

Пока Мтопо говорил, остальные жители деревни, бесшумно рассредоточившись, забаррикадировались в своих хижинах. Не стоило обращать на себя лишнего внимания во время отбора кандидатов на виселицу. В деревне воцарилась скорбная тишина, изредка нарушаемая лишь хныканьем младенца да злобным ворчанием пары обшарпанных псов, не поделивших шматок требухи.

— Манали, — встрял Мохаммед, нетерпеливо прерывая длинный перечень свалившихся на голову старика несчастий, — позвольте, мы обыщем хижину.

— Подожди, — остановил его Себастьян. Оглядываясь вокруг, он заметил, что под единственным баобабом в центре деревни стоит около дюжины носилок. Поднявшись, он направился к ним.

Когда он увидел их содержимое, у него перехватило в горле от ужаса. В паланкинах лежали обтянутые кожей человеческие скелеты. Обнаженные мужчины и женщины вперемешку, без разбора. Их тела были настолько истощены, что определить пол было практически невозможно. Тазовые пояса представляли собой костяные впадины, локти и колени — деформированные бугры с палками конечностей, лица — черепа с усохшими губами, обнажавшими зубы в вечном застывшем оскале. Но самый ужас таился в запавших глазницах — застывшие, широко раскрытые веки с зиявшими, точно красный мрамор, глазными яблоками. В них не было ни зрачков, ни радужной оболочки — лишь блестящие кровавые шары.

Себастьян поспешно отпрянул, ощутив поднимающуюся тошноту и ее характерный привкус во рту. Не решаясь произнести ни слова, он жестом велел Мтопо подойти и показал на тела.

Мтопо окинул их безучастным взглядом. Они были частью настолько обыденной повседневной картины, что порой он даже забывал об их существовании. Деревня находилась на границе зоны обитания мухи цеце, и ему с самого детства приходилось быть свидетелем случаев заболевания сонной болезнью, жертвы которой лежали под баобабом в глубокой коме, предшествующей смерти. Он не мог понять, что вызвало у Себастьяна такую озабоченность.

— Когда… — Голос Себастьяна сорвался, и он вынужден был сглотнуть, чтобы продолжить. — Когда эти люди в последний раз ели? — спросил он.

— Не так давно. — Вопрос явно озадачил Мтопо. Всем было известно, что, когда наступал сон, они уже больше не ели.

Себастьяну доводилось слышать о том, что люди умирали от голода. Такое случалось, например, в Индии, но здесь он столкнулся с этим лицом к лицу. У него возникло чувство, подобное мощной отливной волне. Перед ним были неопровержимые доказательства того, что все, о чем говорил Мтопо, оказалось правдой. Это был голод, который невозможно себе представить, — а он еще собирался отнять у этих людей деньги!

Себастьян медленно вернулся назад и грузно опустился на стул. Сняв с головы тяжелый шлем, он положил его на колени и грустно уставился на свои ноги, исполненный бесконечной вины и сострадания.

Флинн О’Флинн неохотно выдал Себастьяну сотню эскудо в качестве командировочных — мало ли что могло случиться еще до первого сбора податей. Кое-что уже было потрачено на взятые для переправы через Рувуму каноэ, но оставалось еще восемьдесят эскудо.

Достав из кармана кисет, в котором лежали деньги, Себастьян отсчитал половину.

— Мтопо, — негромко произнес он, — возьми эти деньги. Купи им еды.

— Манали, — возмущенно заверещал Мохаммед, — Манали, не делайте этого.

— Заткнись! — рявкнул на него Себастьян, протягивая Мтопо горсть монет. — Возьми!

Мтопо вытаращил глаза, точно ему протянули живого скорпиона. Это казалось так же невероятно, как если бы лев-людоед вдруг подошел и потерся о его ногу.

— Бери, — настойчиво повторил Себастьян, и Мтопо, не веря своим глазам, протянул сложенные пригоршней руки.

— Мохаммед, — Себастьян встал и водрузил на голову шлем, — мы немедленно выдвигаемся в следующую деревню.

Колонна Себастьяна уже давно скрылась в зарослях кустарника, а старый Мтопо, сжимая в руках монеты и боясь пошевелиться, сидел в одиночестве. Наконец он встал и окликнул одного из своих сыновей.

— Быстро отправляйся в деревню Саали, к моему брату. Скажи ему, что к ним идет сумасшедший — германский господин, который собирает налоги и делает подарки. Скажи ему… — тут его голос сорвался, словно он сам не мог поверить тому, что собирался сказать, — скажи ему, что этому господину нужно показать тех, кто спит, и тогда помешательство снизойдет на него и он подарит тебе сорок португальских эскудо. И еще — вешать он не будет.

— Саали — мой дядя — этому не поверит.

— Не поверит, — согласился Мтопо. — Наверняка не поверит. Но ты все-таки скажи ему.

25

Послание старшего брата повергло Саали в ужас на грани паралича. Он знал, что Мтопо отличался «черным» чувством юмора, да тут еще и разлад, возникший у них из-за этой женщины — Гиты, — сочной четырнадцатилетки, сбежавшей из деревни Мтопо два дня спустя после «вступления в должность» его младшей жены по причине того, что Мтопо оказался импотентом и от него воняло, как от гиены. Теперь она стала достойным пополнением рядов домочадцев Саали. Саали был убежден, что истинный смысл послания брата заключался в том, что новый немецкий комиссар обладал лютым нравом льва, который не только не удовлетворится повешением кого-то из стариков, но доберется и до самого Саали. И даже если ему удастся избежать петли, он лишится всего — с трудом накопленного серебра, шести слоновьих бивней, стада коз, дюжины мешков белой соли, медной болванки, двух изготовленных в Европе топоров, рулонов парусины — словом, всех своих сокровищ! Потребовались поистине героические усилия, чтобы совладать с отчаянием и хоть как-то к этому подготовиться.

Аскари Мохаммеда поймали Саали, когда тот уже направлялся в буш, и, представ перед Себастьяном Олдсмитом, он залился горючими слезами, которые заструились по его щекам, падая на грудь.

К слезам Себастьян был очень восприимчив. Несмотря на протесты Мохаммеда, он всучил Саали двадцать серебряных эскудо. Саали понадобилось минут двадцать, чтобы прийти в себя от шока, после чего он, в свою очередь, сам потряс Себастьяна, предложив ему на время попользоваться по своему усмотрению той самой Гитой. Сама молодая леди присутствовала в момент данного предложения и определенно была искренне этому рада.

Себастьян вновь поспешил отправиться в путь со своей свитой, пребывавшей теперь уже в весьма удрученном состоянии. Мохаммед, воззвав к Всевышнему, дал волю своему недоумению.

Бой барабанов, бегуны, спешащие по испещренному во всех направлениях тропинками бушу, глашатаи, перекликавшиеся между собой с верхушек холмов высокими голосами, разносящимися на многие мили вокруг — вести разлетались повсюду. В деревнях — одна за другой — поднималось невероятное оживление, и местные жители гурьбой выбегали встречать чокнутого германского комиссара.

К этому времени Себастьян уже в полной мере наслаждался собой. Ему было необычайно приятно делать подарки этим простым милым людям, которые искренне радовались ему и, в свою очередь, норовили всучить нехитрые дары — то костлявую курицу, то с полдюжины яиц, то миску сладкого картофеля или калебасу пальмового вина.

Однако мешок Санта-Клауса — или, точнее, его кисет — вскоре оскудел, и Себастьяну пришлось призадуматься над тем, как дальше бороться с невзгодами и нищетой в каждой посещаемой им деревне. Он было начал выдавать письменные освобождения от налогов — «…податель сего освобождается от уплаты жилищного налога сроком на пять лет…» — но вскоре понял, что они могли обернуться «смертельными индульгенциями». Он мысленно содрогнулся, представив, что Герман Фляйшер мог бы сделать с предъявителем подобного «документа».

Наконец решение пришло ему в голову. Эти люди страдали от голода. Он мог бы дать им еду. Он мог бы дать им мясо.

Это действительно являлось наиболее желанным товаром из всего, что мог бы предложить Себастьян. Несмотря на разнообразие животного мира и повсеместного обилия дичи, этим людям катастрофически не хватало белка. Используемые ими примитивные методы охоты были настолько неэффективны, что добыча одного-единственного зверя становилась весьма редким событием, по большей части даже случайностью. Когда тушу приходилось делить на двести — триста голодных ртов, каждому доставалось всего по несколько унций. Как мужчинам, так и женщинам порой приходилось, рискуя жизнью, отгонять львиный прайд от своей законной добычи ради нескольких кусков драгоценной пищи.

Аскари Себастьяна с восторгом подхватили эту идею. Даже старый Мохаммед несколько воспрял духом. К несчастью, меткостью стрельбы они могли посоперничать разве что с самим Себастьяном, и результатами их дневной охоты, как правило, оказывались потраченные тридцать — сорок обойм патронов для «маузеров» и нечто вроде жеребенка зебры. Бывали, правда, и удачные дни, как, например, тот знаменательный момент, когда стадо буйволов, словно сговорившись совершить самоубийство, наткнулось на шеренгу аскари. В начавшейся панике один из людей Себастьяна был подстрелен своими же товарищами, однако вслед за ним на тот свет последовали и восемь взрослых буйволов.

Таким образом, триумфальное шествие Себастьяна за налогами продолжалось, оставляя позади себя пустые ружейные обоймы, горы вялящегося на солнце мяса, сытые животы и радостные физиономии.

26

Через три месяца после переправы через Рувуму Себастьян вновь оказался в деревне своего приятеля Мтопо. Он намеренно миновал деревню Саали во избежание встречи с обиженной Гитой.

Ночью, сидя в одиночестве в хижине, предоставленной ему Мтопо, он вдруг почувствовал, как его начали одолевать сомнения. Утром он отправится в обратный путь к Лалапанзи, где его дожидался Флинн О’Флинн. Себастьян прекрасно понимал, что, с точки зрения Флинна, его мероприятие нельзя было назвать успешным и тому определенно будет что сказать по этому поводу. Себастьян вновь задумался над обстоятельствами, изменившими его благие намерения до неузнаваемости.

А затем его мысли потекли совсем в другом направлении. Скоро — если все пойдет хорошо, уже послезавтра — он снова будет с Розой. Страстное желание, сопровождавшее его на протяжении этих трех месяцев, будоражило тело. Глядя на тлеющие в очаге дрова, он угадывал в красных угольках черты ее лица и мысленно слышал ее голос:

— Возвращайся, Себастьян. Скорее возвращайся.

И, глядя на воображаемое лицо, он вслух прошептал эти слова, с вожделением рассматривая мельчайшие детали. Он видел ее улыбку, слегка наморщенный нос и темные, чуть-чуть раскосые глаза.

— Возвращайся, Себастьян.

Он ощущал настолько сильную физическую потребность в ней, что едва мог дышать, и его воображение восстановило сцену их расставания возле водопада вплоть до мельчайших подробностей — едва уловимые оттенки голоса, дыхание и горьковато-соленый вкус слез на его губах. Он вновь чувствовал прикосновения ее рук, губ; а раздувшиеся от волнения ноздри, казалось, улавливали запах ее тела даже в наполнявшем хижину дымке тлеющих дров.

— Я иду, Роза. Иду, — прошептал он, возбужденно вставая на ноги. Раздавшееся в этот момент тихое царапанье в дверь хижины стремительно вернуло его в настоящее.

— Господин, господин. — Он узнал хрипло «квакающего» Мтопо.

— Что такое?

— Нам нужна твоя защита.

— Что случилось? — Подойдя к двери, Себастьян поднял щеколду. — Что там?

В лунном свете стоял Мтопо с накинутой на тощие плечи звериной шкурой. Позади него в смятении сгрудились около дюжины туземцев.

— В наших полях слоны. К утру они их уничтожат. Там ничего не останется — ни одного стебля проса. — Отступив в сторону, он склонил голову набок. — Слушай — их сейчас слышно.

Раздавшийся среди ночи звук показался жутким — пронзительный крик слона. Покрывшись мурашками, Себастьян почувствовал, как на его руках приподнялись волоски.

— Их двое. — Голос Мтопо превратился в хриплый шепот. — Два старых самца. Мы их знаем. Они уже приходили в прошлый раз и погубили весь наш урожай. Они убили одного из моих сыновей, когда он пытался их прогнать. — В страстной мольбе старик вцепился Себастьяну в руку. — Отомсти за моего сына, господин. Отомсти за моего сына и спаси просо, чтобы детям в этом году не пришлось голодать.

Себастьян откликнулся на мольбу с готовностью святого Георгия.

Он поспешно застегнул китель и пошел за ружьем. А вернувшись, обнаружил, что весь его отряд во главе с Мохаммедом уже находился в полной боевой готовности, точно стая гончих перед охотой.

— Господин Манали, мы готовы.

— Спокойно. — Себастьян ни с кем не собирался делиться славой. — Я с этим разберусь, а то получится, как у семи поваров…

Мтопо в отчаянии заламывал руки, прислушиваясь то к звукам опустошителей его угодий, с аппетитом пожиравших посевы, то к базарной перебранке Себастьяна со своими аскари, пока наконец у него не лопнуло терпение.

— Господин, они уже съели половину проса. Еще час — и там уже ничего не останется.

— Да, действительно. — Себастьян рассердился на своих «бойцов». — Заткнулись все! Молчать!

Непривыкшие к такому тону Себастьяна, они удивленно замолкли.

— Со мной пойдет только Мохаммед. Всем остальным — сидеть по хижинам.

В результате такого компромисса Себастьян заполучил в союзники Мохаммеда. И прежде чем сопровождать Себастьяна, тот растолкал своих товарищей:

— Пошли, пошли вон.

У края основных деревенских угодий возвышалась шаткая платформа на ножках-стойках. Она служила своего рода сторожевой вышкой, с которой ночью и днем велось наблюдение за созревавшим просом. В данный момент на ней никого не было: два молодых сторожа поспешно ретировались при виде полевых рейдеров. Одно дело — водяной козел или куду, а тут — два старых злонравных слона-самца.

Себастьян с Мохаммедом притормозили у подножия сторожевой вышки. Теперь они совершенно отчетливо слышали шелест и треск обрываемых и вытаптываемых растений.

— Подожди здесь, — прошептал Себастьян и, повесив ружье на плечо, повернулся к оказавшейся рядом с ним лестнице. Он медленно и бесшумно забрался на платформу и оттуда осмотрелся вокруг.

Луна была настолько яркой, что вышка и деревья отбрасывали четкие тени, а от мягкого серебристого лунного света, искажавшего расстояния и размеры, все становилось холодным, почти однородно-серым.

В отдалении, словно облака застывшего дыма, поднимался лес, засеянное просом поле, напротив, напоминало озерную гладь, подернутую легкой рябью, вызванной слабым дуновением ночного ветерка.

Возвышаясь над просом темно-серыми громадами, точно острова в море, в поле неспешно паслись два старых самца. Хотя ближний слон находился от вышки шагах в двухстах, луна светила так ярко, что Себастьян отчетливо видел, как тот вытягивал хобот и, ухватив пучок сочных стеблей, легко вырывал их из земли. Затем, плавно покачиваясь всей своей массивной тушей из стороны в сторону, он, прежде чем отправить стебли в рот, бил ими по поднятой передней ноге, чтобы стряхнуть с корней землю. С ушами, похожими на потрепанные боевые знамена, и торчащей изо рта между двух длинных изогнутых бивней листвой, он методично продвигался вперед, утоляя голод и оставляя позади себя следы разорения в виде широкой вытоптанной просеки.

Оказавшись на открытой площадке вышки, Себастьян почувствовал, как у него внутри стало что-то сжиматься, будто превращаясь в упругий комок, а державшие ружье руки потеряли уверенность. В ушах стоял тихий свист собственного дыхания, в то время как сам он при виде слонов испуганно замер. Глядя на двух огромных животных, он застыл словно в гипнотическом благоговении, осознавая свою ничтожность от намерения выступить против них с каким-то глупым оружием из дерева и стали. Однако ощущению страха противодействовало желание пощекотать нервы — старый охотничий азарт. Преодолев это состояние, он спустился вниз к Мохаммеду.

Осторожно, стараясь не потревожить ни единого листочка, они двинулись сквозь возвышавшиеся над ними заросли вглубь. Насторожив до предела глаза и уши, сдерживая не поспевающее за бешеным сердцебиением дыхание, Себастьян шел на потрескивание и шелест, производимые ближайшим слоном.

Слабый ветерок легонько шевелил его волосы, и впервые ударивший в ноздри отчетливый слоновий запах показался упреждающей пощечиной. Он остановился так резко, что Мохаммед чуть не налетел на него сзади. Пригнувшись, они всматривались в едва колышущиеся заросли. Себастьян почувствовал, как Мохаммед, скользнув вперед, поравнялся с ним и, почти сливаясь с шелестом ветерка, шепнул:

— Совсем близко.

Кивнув, Себастьян судорожно вздохнул. Он уже отчетливо слышал трение листвы о грубую слоновью кожу. Старый самец двигался прямо на них. Они были на самом его пути. Он приближался неторопливо и мог возникнуть в любой момент, в любую секунду.

Несмотря на ночную прохладу, пот выступил у Себастьяна на лбу и на верхней губе, от напряжения заслезились глаза. Держа наготове ружье, он почувствовал прямо перед собой движение крупной массы, проступившую сквозь заросли громадную тень. Он поднял глаза. Слон зловеще вырос над ним, черный и огромный; ночное небо скрылось за развернутыми ушами. Он был так близко, что Себастьян оказался под выдающимися вперед бивнями, он видел, как к нему на ощупь, развернувшись, словно толстый серый питон, потянулся хобот, а под ним из приоткрытого рта торчали длинные листья.

Практически не целясь, он поднял ружье — его дуло почти касалось свисавшей нижней губы слона — и выстрелил. Выстрел грянул громом в ночной тишине.

Пройдя сквозь розовое небо и губчатую кость, пуля добралась до мозга и, разорвавшись, превратила его в серую жижу.

Стоило ей отклониться дюйма на четыре в любую сторону или попасть в более мощную кость, Себастьян был бы мертв еще до того, как успел передернуть затвор своего «маузера», так как находился прямо под грозными бивнями и хоботом. Но старый самец, отпрянув от выстрела, осел назад, хобот вяло упал на грудь, передние ноги стали разъезжаться, голова под тяжестью бивней провисла вперед, колени резко подкосились, и он повалился с такой тяжестью, что этот звук долетел до находившейся в полумиле деревни.

— Черт побери! — воскликнул Себастьян, задыхаясь и ошарашенно глядя на мертвую тушу. — Получилось. Черт меня возьми — я убил его! — Безумное ликование поднималось у него внутри, вытесняя страх и напряжение. Подняв руку, он чуть было не хлопнул Мохаммеда по спине, но так и застыл в этой позе.

Дикий визг, похожий на звук вырвавшегося из треснувшего бойлера пара, раздался совсем неподалеку в лунной ночи. И они услышали в поле топот второго самца.

— Он идет! — Направление звука определить было невозможно, и Себастьян в ужасе озирался вокруг.

— Нет, — хрипло отозвался Мохаммед. — Он встал против ветра. Ему нужно уловить наш запах, а потом он бросится за нами. — Схватив Себастьяна за руку, он прильнул к нему, и они стали прислушиваться — слон кружил, пытаясь их учуять.

— Может, он убежит? — прошептал Себастьян.

— Этот не убежит. Он стар и зол, и он уже убивал людей. Он будет охотиться за нами. — Мохаммед дернул Себастьяна за руку. — Нам надо выбраться на открытое место. Здесь мы не спасемся, он раздавит нас, прежде чем мы успеем его увидеть.

Они бросились бежать. Ничто так не подстегивает страх, как топот. Когда слон бросается в погоню, любой смельчак превращается в труса. Через несколько мгновений оба уже не помня себя неслись к деревне. Часто дыша, они бежали без оглядки, напролом, сквозь заросли листьев и стеблей. В шуме своего бегства они уже не слышали топот слона и абсолютно потеряли всякие ориентиры. От этого охвативший их ужас становился еще сильнее, так как слон мог возникнуть перед ними в любое мгновение.

Наконец им удалось вырваться на открытое место — задыхаясь, мокрые от пота, они в панике вертели головами, пытаясь определить местонахождение второго самца.

— Вон он! — крикнул Мохаммед. — Несется за нами. — И они услышали пронзительный, похожий на поросячий визг и топот настигающей их погони.

— Бежим! — в ужасе заорал Себастьян, и они вновь бросились бежать.

Вокруг недавно разведенного на окраине деревни костра собрались оставленные Себастьяном аскари и около сотни людей Мтопо. Среди них царило тревожное возбуждение: они слышали выстрел и звук падения первого слона. Однако последовавшие за этим визг, вопли и треск несколько озадачили их на предмет того, что творилось на деревенских угодьях.

Сомнения быстро рассеялись, когда на тропу по направлению к ним вылетели Мохаммед с почти не отстававшим от него Себастьяном, оба напоминали собак, которым натерли под хвостом скипидаром. В сотне метров позади них сквозь раздвинувшуюся, точно занавес, зеленую стену стеблей на полной скорости вылетел второй слон.

При свете костра он казался нереально огромным — с горбатой спиной. Он бежал медленно и неуклюже на первый взгляд, его огромные уши развевались, как знамена, а от пронзительных, полных ярости воплей готовы были лопнуть барабанные перепонки. Он собирался обрушить свой гнев на деревню.

— Бегите! Спасайтесь! — Хриплый крик Себастьяна прозвучал впечатляюще. Толпа людей рассеялась со скоростью косяка сардин при появлении барракуды.

Мужчины, бросая свои накидки и попоны, бежали в чем мать родила. Сбиваясь в кучу, они падали друг на друга, вскакивали и снова устремлялись в сторону деревьев. Двое сиганули прямо через костер и, преодолев его, выскочили по ту сторону, оставляя за собой снопы искр, с углями, приставшими к подошвам босых ног. Они с воплями понеслись через деревню, и выскакивавшие вслед за ними из хижин женщины с младенцами, привязанными спереди или пристроенными на спине, сливались в общий панический вихрь.

Демонстрируя неплохую физическую форму, Себастьян с Мохаммедом обгоняли самых слабых деревенских бегунов, однако слон стремительно настигал их.

Со скоростью и мощью катящегося по крутому склону огромного булыжника, он налетел на первую деревенскую хижину. Хилое строение из травы и тонких кольев словно взорвалось, разлетевшись в разные стороны, ничуть не умерив пыл разбушевавшегося животного. Затем он разметал вторую хижину, третью, и вот настал черед человеческих жертв.

Первой оказалась ковылявшая на тощих ногах старуха с немощной грудью, отвисшей до морщинистого живота, из ее беззубого рта разносился протяжный вопль ужаса.

Развернув хобот, слон занес его высоко над женщиной и ударил ее по плечу. Удар оказался сокрушительной силы; кости хрустнули в груди, словно спички, и смерть настигла ее еще до того, как она повалилась на землю.

Следующей оказалась девушка. В лунном свете ее нагое тело казалось хрупким и серебристым, сонная, она выскочила из хижины прямо перед разъяренным слоном. Его толстый хобот легко обвил ее и без всяких усилий подбросил в воздух футов на сорок.

Она закричала, и этот крик резанул слух Себастьяна, несмотря на панику. Он обернулся как раз в тот момент, когда тело девушки подлетело в ночное небо. Раскинув руки и ноги, она перевернулась в воздухе и упала на землю. Тяжелое падение оборвало ее крик. Себастьян остановился.

Опустившись перед тщедушным телом еще живой девушки, слон вонзил бивни ей в грудь. Истерзанная, едва напоминая человеческое существо, она висела на одном из них, пока он не сбросил ее, в бешенстве тряся головой.

Это жуткое зрелище отрезвляюще подействовало на разыгравшиеся нервы Себастьяна. Оно помогло вызволить остатки мужества из тех отдаленных уголков, куда испуг загнал его. Сжимая ружье в руках, Себастьян дрожал от страха и напряжения, пот насквозь пропитал китель, пряди вьющихся волос прилипли ко лбу, от хриплого дыхания саднило в горле. Он стоял в нерешительности, сопротивляясь сильному желанию вновь броситься бежать.

Слон продолжал наступление, один бивень, окрашенный кровью девушки, поблескивал в темноте, казался черным, кровавые пятна темнели на крутом лбу и у основания хобота. Именно от вида этих пятен на смену страху сначала пришло отвращение, а затем — ярость.

Себастьян поднял ружье — оно слегка дрогнуло в его руках. Он посмотрел в прицел, и взгляд вдруг сфокусировался, а нервы подавили дрожь. Он вновь стал мужчиной.

Он хладнокровно навел мушку на голову слона — туда, где у основания хобота была глубокая складка, — и нажал на курок. Приклад жестко стукнул в плечо, грохот отозвался в ушах, испытывая барабанные перепонки, но он видел, что пуля попала именно туда, куда он целился, — от корки засохшей грязи на голове животного разлетелась пыль, кожа вокруг дернулась, глаза на мгновение закрылись, затем вновь моргнули.

Не опуская ружья, Себастьян передернул затвор, и пустая гильза, вылетев со звоном, упала в пыль. Он перезарядил ружье и вновь нацелил его на мощную голову. Прогремел очередной выстрел, и слон, точно опьянев, покачнулся. Прижатые назад уши развернулись во всю ширину, и голова будто в забытьи качнулась вперед.

Себастьян выстрелил еще раз. Слон пошатнулся от попавшей в голову пули, а затем, повернувшись, двинулся на него. Однако в движениях животного угадывалась вялость, отсутствие прежней целеустремленности. Хладнокровно сжимая ружье и целясь слону в грудь, Себастьян стрелял снова и снова. Подаваясь вперед при отдаче, он методично выверял каждый выстрел сквозь грудную полость — в легкие, сердце и печень.

Слон, утратив уверенную поступь и координацию, развернулся к Себастьяну боком, его грудь вздымалась от боли, причиняемой разорванными органами.

Опустив ружье, Себастьян уверенными пальцами зарядил в магазин новые патроны. Слон тихо застонал, и из хобота заструилась кровь, вызванная кровотечением в легких.

Совершенно безжалостно, в осознанном гневе Себастьян поднял перезаряженное ружье и навел его на темнеющую впадину в центре огромного уха. Пуля попала со смачным шлепком, похожим на удар топора по стволу дерева, от попадания в мозг слон осел и повалился вперед. Под тяжестью туши бивни вонзились в землю до самой нижней губы.

27

«Четыре тонны свежего мяса, можно сказать, доставленного в самый центр деревни, дорогого стоят. И цена не такая уж высокая, — рассудил Мтопо. — Три хижины можно вновь построить за два дня. А вытоптано лишь около четырех акров проса. Что касается погибших женщин, то одна была совсем старой, а другая — хоть и восемнадцатилетняя — никак не могла зачать. Так что она, можно считать, была бесплодной, и соответственно не велика потеря для общества».

Греясь на солнышке, Мтопо чувствовал себя счастливым человеком. Он сидел рядом с Себастьяном на своем резном стуле и широко улыбался, наблюдая за действом.

Две дюжины мужчин из его деревни, вооруженных копьями с короткими древками и длинными лезвиями-наконечниками, раздевшись догола, выступали в роли мясников. Собравшись возле горообразной туши, они добродушно о чем-то спорили в ожидании, пока Мохаммед с четырьмя помощниками отделит бивни. Вокруг них более широким кругом собрались остальные жители деревни, они в ожидании пели. На барабане выбивался ритм, а хлопки в ладоши и топот ног вторили ему. Мужской бас служил основой, над которой воспаряло чистое нежное женское сопрано — оно то взлетало, то опускалось, чтобы затем вновь взлететь.

В результате упорных действий орудовавшего топориком Мохаммеда бивни — сначала один, затем другой — были отделены от удерживавшей их кости. Пошатываясь под тяжестью ноши, двое аскари отнесли их туда, где сидел Себастьян, и церемонно возложили бивни к его ногам.

Себастьян решил, что четыре мощных бивня, принесенных в Лалапанзи, могут в определенной степени смягчить гнев Флинна О’Флинна. По крайней мере они хотя бы покроют расходы на экспедицию. Эта мысль здорово вдохновляла его, он повернулся к Мтопо:

— Старик, мясо — твое.

— Господин. — В знак благодарности Мтопо сложил ладони на уровне груди и, повернувшись к своим «мясникам», резким гортанным голосом отдал им какой-то приказ.

Толпа ответила голодным возбужденным воплем. Один из мужчин вскарабкался на тушу и всадил копье в толстую серую шкуру возле крайнего ребра. Затем, вернувшись, вонзил его в область бедра, сталь глубоко ушла в мясо. Двое других сделали боковые разрезы, и получился квадрат — люк в брюшную полость, откуда, выпирая толстыми кольцами, вылезли внутренности — розовые и синеватые, они влажно блестели в лучах утреннего солнца. С растущим энтузиазмом еще четверо вытащили из квадратного «люка» кишки и прочую требуху, а затем на глазах удивленного Себастьяна, забравшись внутрь, исчезли там с головой. Изнутри до него доносились их приглушенные крики: они наперегонки пробирались к заветной печени. Через несколько минут один из них вылез, прижимая к груди измочаленный кусок пурпурного цвета. Перемазанный с ног до головы темно-красной кровью, он появился из разреза, словно личинка. От крови его жесткие волосы слиплись, а лицо превратилось в бесформенную отвратительную маску с белевшими на ней зубами и глазами. С ликующим смехом и вырезанной печенью в руках он бросился сквозь толпу туда, где сидел Себастьян.

Такое подношение не просто смутило Себастьяна — когда кусок был брошен чуть ли не ему на колени, он тут же почувствовал приступ тошноты.

— Ешь, — подсказал ему Мтопо. — Это придаст тебе сил. Заострит твое мужское копье. Тебе будет по силам иметь и десять, и двадцать женщин.

Мтопо решил, что подобное тонизирующее средство просто необходимо Себастьяну. От Саали, да и от других вождей, он слышал, что Себастьян в этом плане недостаточно инициативен.

— Вот так, смотри. — Отрезав кусок печени, Мтопо запихнул его в рот и стал жевать с таким наслаждением, что у него потекло по губам. — Очень вкусно, — широко улыбаясь сказал он и предложил следующий кусок Себастьяну, чуть ли ткнув им ему в нос. — Ешь.

— Нет. — Себастьяну к горлу снова подкатила тошнота, и он поспешил встать. Пожав плечами, Мтопо съел кусок сам и затем крикнул своим «мясникам», чтобы те продолжали работу.

За невероятно короткий отрезок времени, ловко орудуя пиками и мачете, они расчленили огромную тушу. Вся деревня принимала участие в этом мероприятии. Двенадцать умелых ударов ножа — и «мясник», отхватив здоровенный кусок плоти, кидал его одной из женщин. Та, в свою очередь, разрезала его на более мелкие куски и передавала детям, которые с радостными воплями бежали к наскоро возведенным сооружениям для сушки мяса и, разложив там куски, бегом возвращались за новой порцией.

Придя в себя от возникшего поначалу отвращения, Себастьян теперь уже весело смеялся, глядя, как набитые, энергично жующие рты ухитрялись в то же время производить жуткое количество шума.

Среди мелькающих ног, рыча и повизгивая, путались собаки, которым тоже удавалось урвать кое-какие ошметки. Увертываясь от предназначавшихся им толчков и пинков, они и не думали отказываться от трапезы.

И вот в самый разгар этой милой домашней кутерьмы появился Герман Фляйшер с десятью вооруженными аскари.

28

Герман Фляйшер приближался к деревне Мтопо. После многочисленных марш-бросков он страшно устал и натер мозоли.

На ежегодный сбор налогов он выдвинулся из своей резиденции в Махенге около месяца назад и, как обычно, начал с северной провинции. Экспедиция оказалась необычайно успешной: деревянный сундук с нарисованным на крышке хищным черным орлом тяжелел день ото дня.

Герман занимал себя тем, что подсчитывал, сколько лет ему понадобится провести в Африке, чтобы, вернувшись домой в свой родной Плауэн, спокойно уйти в отставку и приобрести давно облюбованное поместье. «Еще года три, если они окажутся такими же плодотворными, как этот», — решил он про себя. Он весьма сожалел, что тринадцать месяцев назад на Руфиджи ему так и не удалось захватить дау О’Флинна — это могло бы на целых двенадцать месяцев приблизить день его отбытия. Воспоминания всколыхнули в нем остатки гнева, который он не замедлил обрушить на очередную деревню, увеличив там жилищный налог в два раза. Это вызвало такой вой протеста у тамошнего вождя, что Фляйшеру пришлось кивком подать знак сержанту, чтобы тот начал демонстративно доставать из переметной сумы веревку.

— О, упитанный красавец слон-самец, — поспешил изменить свою реакцию вождь. — Если бы ты только немного подождал, я бы принес тебе деньги. У меня есть новая хижина, где нет ни блох, ни вшей, где твое прекрасное тело могло бы отдохнуть, а для утоления твоей жажды я бы прислал к тебе юную девушку с пивом.

— Вот и хорошо, — отозвался Герман. — Пока я буду отдыхать, с тобой побудут мои аскари. — Он кивнул сержанту, чтобы тот связал вождя, а сам поковылял в сторону хижины.

Вождь отправил двух из своих сыновей копать в лесу под деревом, и часом позже те вернулись из леса со скорбными лицами и тяжеленным мешком.

Удовлетворенный Герман Фляйшер выписал вождю официальный чек на получение с него девяноста процентов содержимого мешка — десять процентов Фляйшер позволял оставить себе «за хлопоты», — и тот, не зная ни слова по-немецки, с облегчением его принял.

— Я останусь в твоей деревне на ночь, — заявил Фляйшер. — Пришли мне ту же девушку готовить еду.

Появившийся среди ночи «посыльный» с юга потревожил Германа Фляйшера в самый неподходящий момент. А принесенные им новости растревожили его еще сильнее. Из слов туземца о том, что новый германский комиссар выполняет за Фляйшера его же работу в южной провинции, а заодно и охотится в тех же местах, Герман сразу понял, что речь шла о молодом англичанине, которого он видел на палубе дау в дельте Руфиджи.

Оставив большую часть «эскорта» — включая носильщиков сундука — поспешать за ним в посильном для них темпе, Герман Фляйшер, взгромоздившись среди ночи на белого осла и взяв с собой десяток аскари, рванул на юг атаковать противника врасплох.

Пять ночей спустя, остановившись на ночлег неподалеку от Рувумы, Герман был разбужен сержантом в темный предрассветный час.

— Что такое? — хриплым сонным голосом спросил Фляйшер, приподняв край москитной сетки.

— Мы слышали стрельбу. Один выстрел.

— Где? — Моментально проснувшись, он потянулся за ботинками.

— На юге, в направлении деревни Мтопо, на берегу Рувумы.

Уже полностью одетый, Герман с нетерпением вслушивался в тихие звуки африканской ночи.

— Вы не ошиблись… — начал было он, повернувшись к сержанту, но так и не закончил. Слабо, но определенно четко из далекой темноты донеслись хлопки ружейных выстрелов, потом наступила пауза, и затем — очередной выстрел. — Сворачивайте лагерь! — завопил Фляйшер. — Rasch! Черное отродье. Rasch!

К тому времени, когда они добрались до деревни Мтопо, солнце было уже высоко. Они появились неожиданно из скрывавших их приближение зарослей проса. Развернув своих аскари цепью, словно застрельщиков, Герман Фляйшер намеревался окружить хижины, но, выйдя из полевых зарослей, остановился, опешив от представшего его взору необычного действа, происходившего прямо посреди деревни.

Дружная команда полуголых черных туземцев, облепивших останки слона, даже не замечала его присутствия, пока он, набрав в легкие воздуха, не выдохнул его вместе с воплем, перекрывшим общий гомон криков и смеха. Тут же воцарилась всеобъемлющая тишина. Повернув головы в сторону Германа, все в испуганном недоумении вытаращили глаза.

— Буана Интамбу, — еле слышно произнес кто-то среди общего оцепенения. — Повелитель веревки. — Они знали его не понаслышке.

— Что… — начал было Герман и чуть не задохнулся от ярости, заметив в толпе незнакомого чернокожего, одетого в форму германского аскари. — Эй, ты! — крикнул он, тыча указующим перстом, но человек, извернувшись, исчез за вымазанными кровью черными телами. — Остановить его! — Герман схватился за кобуру.

Краем глаза он заметил, как что-то мелькнуло, и, повернувшись, увидел еще одного псевдоаскари, бросившегося наутек между хижин.

— Вон — еще один! Остановить! Сержант, давай своих людей!

Первый шок, державший всех в оцепенении, прошел, и толпа бросилась врассыпную. И вновь Герман Фляйшер задохнулся от негодования, впервые увидев сидевшую поодаль на резном почетном стуле фигуру в заморском, несколько по-походному запыленном, но впечатляюще синем мундире с золотой оторочкой, в высоких сапогах и парадном шлеме вояки доблестного прусского полка.

— Англичанин! — Несмотря на маскарад, Герман узнал его. Ему наконец удалось расстегнуть кобуру, и он выдернул свой «люгер». — Англичанин! — Повторив это, словно оскорбление, он поднял пистолет.

Быстротой ума, как известно, Себастьян похвастать не мог. Он продолжал сидеть, ошарашенный неожиданным поворотом событий, пока Фляйшер не продемонстрировал ему рабочую часть револьверного ствола. Сообразив, что настало время откланяться, он проворно вскочил на ноги, но, в очередной раз запутавшись в шпорах, повалился через стул назад. Пуля беспрепятственно просвистела в пустоту там, где он только что стоял.

— Проклятие! — Фляйшер выстрелил вновь, и от тяжелого деревянного стула, за которым лежал Себастьян, полетели щепки. Второй промах вызвал у Германа Фляйшера бешеную ярость, ослепившую его на два очередных выстрела, и Себастьяну удалось на четвереньках переместиться за угол ближайшей хижины.

Уже в укрытии, вскочив на ноги, он бросился бежать. Его задачей было побыстрее убраться из деревни в буш. В ушах вновь прозвучал совет Флинна О’Флинна: «К реке! Беги к реке!»

Стремительно перемещаясь за следующую хижину, он был так занят этой мыслью, что, не успев вовремя остановиться, налетел на одного из аскари Германа Фляйшера, двигавшегося в противоположном направлении. Оба клубком покатились на землю, и металлический шлем нахлобучился Себастьяну на глаза. Умудрившись кое-как сесть, он снял шлем и увидел черную голову с густой, как щетка, шевелюрой. Голова оказалась прямо перед ним, а шлем в руках Себастьяна оказался прямо над ней. Обеими руками он изо всех сил опустил шлем на эту голову, и тот громко брякнул о череп аскари. Хрипло застонав, аскари повалился назад и затих в пыли. Положив шлем на его умиротворенную физиономию, Себастьян схватил валявшуюся рядом винтовку и вновь вскочил на ноги.

Прячась за хижиной, он попытался разобраться в творившемся вокруг него хаосе. Среди общего шума, производимого охваченными паникой жителями деревни, напоминавшими стадо овец, на которое напали волки, Себастьян четко различал вопли команд Германа Фляйшера и ответные вопли германских аскари. Хлопки выстрелов и завывание пуль порождали новые крики.

Первым желанием Себастьяна было спрятаться в одной из хижин, но он тут же осознал всю бессмысленность такого поступка. В лучшем случае это лишь оттянет момент его захвата.

Нет, нужно было сматываться из деревни. Однако перспектива преодоления около ста ярдов открытого пространства до ближайших деревьев при том, что дюжина аскари будут стрелять ему вслед, вовсе не привлекала его.

Тут Себастьян, почувствовав под ногами неприятное тепло, взглянул вниз и обнаружил, что стоит на тлеющих углях кострища. Его кожаные сапоги уже начали трескаться и дымиться. Он поспешно отступил назад, и запах тлеющей кожи подействовал на его мыслительный процесс точно слабительное при запоре.

Выдернув из ближайшей хижины пучок соломы, он ткнул им в костер. Сухая трава тут же вспыхнула, и Себастьян поднес пылающий факел к стене хижины. Огонь, моментально распространившись, устремился вверх. С тем же факелом в руках Себастьян шмыгнул к следующей хижине и поджег ее.

— Ух ты, черт! — воскликнул Себастьян, когда клубы плотного жирного дыма, затмив солнце, ограничили вокруг него видимость примерно до десяти шагов.

Продолжая медленно продвигаться в дымных клубах, он поджигал все новые хижины и с удовлетворением внимал раздававшимся позади отчаянным немецким воплям. Время от времени в едком полумраке мимо него точно привидения проскальзывали какие-то силуэты, но ни один из них не обратил на Себастьяна ни малейшего внимания, и каждый раз его указательный палец вновь ослаблял давление на курок «маузера».

Добравшись до последней хижины, он остановился, чтобы, собравшись с духом, рвануть через открытое пространство к зарослям проса. Сквозь дымовую завесу густая темно-зеленая растительность, из которой он в страхе выскочил всего несколько часов назад, сейчас казалась ему манящей и спасительной, как распростертые объятия матери.

Уловив возле себя в дыму какое-то шевеление, он резко навел туда свой «маузер». Распознав прямоугольные очертания кепи и металлический блеск пуговиц, он вновь стал медленно давить на курок.

— Манали!

— Мохаммед! Боже правый, я чуть тебя не подстрелил. — Узнав его, Себастьян резко поднял ствол.

— Скорее! Они где-то рядом за мной. — Мохаммед схватил его за руку и потащил вперед. Сапоги давили пальцы и топотали, словно копыта буйвола. Откуда-то из оставшихся позади хижин донесся крик, за которым последовали зловещий хлопок «маузера» и визг отскочившей рикошетом пули.

Себастьян ворвался в плотную зелень листвы и стеблей, опережая Мохаммеда шагов на десять.

29

— Что же нам теперь делать, Манали? — спросил Мохаммед, и в выражении лиц двух его спутников застыл тот же вопрос в виде жалобной надежды. Счастливый случай вновь объединил Себастьяна с остатками его команды. Во время бегства по просяным угодьям от свистевших вдогонку и щелкавших по листве пуль Себастьян буквально налетел на этих двоих в тот момент, когда они старательно стремились вжаться животами и физиономиями в землю, и побудить их к дальнейшим действиям удалось лишь при помощи нескольких увесистых пинков.

После этого, памятуя о наставлениях Флинна, Себастьян осторожно, окольными путями повел их к отправной точке на берегу Рувумы. Однако по прибытии они обнаружили, что аскари Фляйшера, двигаясь в том же направлении, но по прямой и без особой необходимости скрываться, добрались туда раньше. Сквозь камышовые заросли Себастьян удрученно наблюдал за тем, как они топором вышибали днища оставленных ими на узком белом берегу каноэ.

— Вплавь сможем? — шепотом спросил он Мохаммеда, и от подобной перспективы у того в ужасе перекосило физиономию. Они смотрели из камышей на быстрый, в четверть мили шириной, водный поток, поверхность которого была усеяна воронками крохотных водоворотов.

— Нет. — В ответе Мохаммеда не слышалось ни тени колебаний.

— Слишком далеко? — обреченно спросил Себастьян.

— Слишком далеко. Слишком быстро. Слишком глубоко. Слишком много крокодилов, — продолжил Мохаммед, и они не сговариваясь, объединенные общим желанием убраться как от реки, так и от аскари, стали отползать из камышей подальше на берег.

Ближе к вечеру они все еще прятались в густой зелени лощины милях в двух от реки и от деревни Мтопо.

— Что же нам теперь делать, Манали? — вновь спросил Мохаммед.

Себастьян откашлялся, прежде чем ответить.

— Так… — глубокомысленно произнес он, поведя широкой бровью, и чуть призадумался. Затем как будто прекрасное озарение пришло ему в голову. — Нам просто нужно придумать, каким образом можно переправиться через реку. — Это было сказано с интонацией человека, гордого тем, что его вновь не подвела собственная прозорливость. — Твои предложения по этому поводу, Мохаммед?

Словно не ожидая, что мяч с такой точностью вновь вернется на его половину корта, Мохаммед не отвечал.

— Может — плот? — рискнул предложить Себастьян.

Отсутствие инструментов, материалов и сноровки казалось настолько очевидным, что Мохаммед даже не удостоил его ответом и лишь покачал головой.

— Да, — согласился Себастьян, — возможно, ты прав. — И вновь правильные черты его лица несколько исказились от напряженного мыслительного процесса. Внезапно он спросил: — А есть на берегу реки другие деревни?

— Да, — ответил Мохаммед, — но аскари побывают в них и уничтожат все каноэ. А еще они расскажут вождям, кто мы такие, и пригрозят им веревкой.

— Да, но они же не смогут оказаться во всех деревнях одновременно — длина берега пятьсот или шестьсот миль. Мы просто пойдем и поищем каноэ. Возможно, на это уйдет много времени, но в конце концов мы что-нибудь найдем.

— Если не попадемся аскари.

— Они рассчитывают, что мы будем держаться ближе к границе, а мы сделаем крюк и отойдем от реки подальше и, прежде чем вернуться к реке, будем идти дней пять-шесть. Выдвигаемся ночью, а сейчас отдохнем.

Всю ночь они вчетвером шли протоптанной тропой, направляясь по диагонали от реки на северо-запад — в глубь германской территории. Медленно тянулось время, их шаг становился все более усталым, и пару раз Себастьян замечал, как то один, то другой из его спутников вдруг неожиданно резко менял направление и брел куда-то в сторону от тропы, а потом, словно опомнившись, спешил воссоединиться с остальными. Это его несколько озадачивало, и он все собирался поинтересоваться, зачем они это делают, но из-за сильной усталости говорить было лень. Однако часом позже причина их необычного поведения стала ему понятна.

Почти автоматически шлепая по тропе, он постепенно погружался в состояние некоего убаюкивающего умиротворения. Он не сопротивлялся этому ощущению, и вскоре его мозг заволокло теплым густым туманом забытья.

Царапнувшая по щеке колючая ветка вернула его к действительности, и он в изумлении обнаружил, что в ярдах десяти сбоку от него Мохаммед с двумя охотниками продолжали друг за другом идти по тропе, с любопытством поглядывая в его сторону. Он не сразу сообразил, что уснул на ходу. Почувствовав себя в совершенно дурацком положении, он поспешил вновь занять место во главе колонны.

Когда похожая на серебристый блин здоровенная луна скрылась за деревьями, они продолжали путь при слабых отблесках отраженного света, однако вскоре пропали и они, и тропа стала едва различимой под ногами. Предположив, что до рассвета оставалось не более часа, Себастьян решил, что настало время передохнуть. Он остановился и уже хотел было что-то сказать, но Мохаммед, хватая за плечо, остановил его.

— Манали! — В шепоте Мохаммеда слышалось нечто такое, что заставило его напрячься.

— Что такое? — еле слышно выдохнул он, инстинктивно снимая с плеча «маузер».

— Смотри — там, впереди.

Сощурившись, Себастьян долго всматривался в черноту, прежде чем его утомленные глаза смогли различить в кромешной темноте слабо розовеющее пятнышко.

— Да! — прошептал он. — А что это?

— Костер, — чуть слышно отозвался Мохаммед. — Впереди нас на тропе кто-то расположился на ночлег.

— Аскари?

— Возможно.

Продолжая вглядываться в румяное пятнышко тлеющих углей, Себастьян почувствовал, как от волнения у него на затылке будто зашевелились волосы. Сон как рукой сняло.

— Надо их обойти.

— Нет. Они увидят на тропе наши следы и станут нас преследовать, — возразил Мохаммед.

— Что же делать?

— Дай мне сначала узнать, сколько их.

И, не дожидаясь разрешения, Мохаммед, словно леопард, нырнул в темноту и бесшумно растворился в ней. Последовали минут пять тревожного ожидания. В какой-то момент Себастьяну показалось, что до него донесся некий шум, но он не был в этом уверен. Затем возле него вновь неожиданно материализовался силуэт Мохаммеда.

— Десять, — доложил он. — Двое аскари и восемь носильщиков. Один аскари сидел у костра. Он заметил меня, и я убил его.

— Боже милостивый! — невольно воскликнул Себастьян. — Что ты сделал?

— Убил его. Только не кричи так громко.

— Как?

— Ножом.

— Зачем?

— Иначе бы он убил меня.

— А другой?

— И его тоже.

— Ты убил обоих? — Себастьян был потрясен.

— Да. И забрал их винтовки. Теперь можно спокойно двигаться дальше. Но у носильщиков много вещей. Я думаю, они следуют за Буана Интамбу — германским комиссаром — и несут его вещи.

— Да, но зачем же ты их убил?! — воскликнул Себастьян. — Можно было просто связать или еще что-нибудь.

— Манали, ты споришь, как женщина, — неожиданно резко возразил Мохаммед и вновь продолжил свою мысль: — По размерам один из ящиков похож на сундук для сбора налогов. Словно охраняя его, один аскари спал, прислонившись к нему спиной.

— Сундук с деньгами?

— Да.

— Черт возьми! — Душевные терзания Себастьяна мигом улетучились, и в темноте он вдруг стал похож на маленького мальчишку рождественским утром.

Угрожающе встав над носильщиками, они разбудили их, тыкая стволами винтовок, затем, выгнав из-под одеял, согнали в жалкую, дрожавшую от предрассветного холода кучку. От подкинутых дров пламя костра вновь стало ярким, и Себастьян принялся рассматривать добычу.

Кровь из перерезанного горла аскари текла на небольшой деревянный сундук. Взяв мертвеца за пятки, Мохаммед оттащил его в сторону и вытер сундук его же одеялом.

— Манали, — почтительно начал он, — посмотрите, какой большой замок, на крышке нарисована птица кайзера… — Нагнувшись над сундуком, он взялся за его ручки. — А самое главное — его вес!

Среди прочего скарба, разбросанного вокруг костра, Мохаммед обнаружил внушительный моток дюймового пенькового троса — неотъемлемой части любого походного снаряжения Германа Фляйшера. С его помощью Мохаммед связал носильщиков вместе таким образом, что опоясывающая их веревка позволяла совершать определенные согласованные действия, но предотвращала неожиданный побег каждого в отдельности.

— Зачем это тебе? — поинтересовался Себастьян, за обе щеки уплетая кровяную колбасу с черным хлебом. Большая часть ящиков была набита едой, и Себастьян от души наслаждался завтраком.

— Чтобы они не сбежали.

— Мы что, заберем их с собой?

— А кто еще все это потащит? — вопросом на вопрос ответил Мохаммед.

Пять дней спустя Себастьян восседал на носу длинной каноэ-долбленки, крепко упираясь обгоревшими подошвами сапог в стоявший на дне лодки сундук. Он самозабвенно жевал толстый сандвич с варено-копченой свиной колбасой и маринованным луком, на нем была чистая смена белья и носки намного большего размера, а в левой руке — бутылочка пива «Ханса» — все от щедрот комиссара Фляйшера.

Гребцы весело и непринужденно пели: за предложенную Себастьяном плату каждый из них сможет купить себе как минимум по новой жене.

Следуя вдоль португальского берега Рувумы, благодаря объединенным усилиям вдохновленных гребцов и быстрого течения реки им удалось всего за двенадцать часов преодолеть расстояние, на которое пешком Себастьян со своими тяжело груженными носильщиками потратил пять дней.

Каноэ доставило Себастьяна с компанией к месту прямо напротив деревни Мтопо — менее чем в десяти милях от Лалапанзи. Преодолев это расстояние без отдыха, они с наступлением темноты были уже на месте.

30

Окна бунгало не светились — жилище было погружено в сон. Призвав всех к тишине, Себастьян вывел свой порядком сократившийся в численности отряд с выставленным на передний план германским сундуком на лужайку перед домом. Он был горд своими достижениями и хотел обставить возвращение с должной торжественностью. Подготовив мизансцену, он поднялся на веранду бунгало и на цыпочках направился ко входу, чтобы возвестить о своем прибытии громким стуком в дверь.

Однако ему случилось споткнуться об оказавшийся на его пути стул. Он грузно упал. Стул загрохотал, а соскользнувшая с плеча винтовка звонко стукнулась о каменный настил.

Не успел Себастьян подняться на ноги, как дверь распахнулась и на пороге дома в ночной рубахе и с двустволкой в руках появился Флинн О’Флинн.

— Попался, гаденыш! — грозно закричал он, поднимая двустволку.

Услышав, как клацнул затвор, Себастьян закопошился, пытаясь подняться на колени.

— Не стреляй, Флинн! Это я!

Ружье слегка дрогнуло.

— Кто это «я» и что тебе тут надо?

— Я — Себастьян.

— Басси? — Флинн в нерешительности опустил двустволку. — Не может быть. Вставай-ка, дай мне на тебя взглянуть.

Себастьян поспешил подняться.

— Боже правый! — изумленно воскликнул Флинн. — Да это действительно ты! А мы слышали, что неделю назад ты попался Фляйшеру в деревне Мтопо. Нам сказали, герр комиссар схватил тебя! — Он подошел, протягивая правую руку в знак приветствия. — Неужели тебе удалось?! Молодчина, Басси!

Но прежде чем Себастьян успел ответить Флинну рукопожатием, выскользнувшая из двери Роза пронеслась мимо Флинна и, бросившись к молодому человеку, чуть не сшибла его с ног. Заключив его в объятия, она прижалась лицом к его небритой щеке, безудержно повторяя:

— Ты жив! Слава Богу, ты жив, Себастьян!

Мгновенно почувствовав, что, кроме тонюсенькой ночной сорочки, на Розе ничего не было и как бы он ни обнимал ее, его руки неизменно ощущали едва прикрытое теплое тело, Себастьян через плечо девушки смущенно улыбался Флинну.

— Прошу прощения, — застенчиво произнес он.

Два первых поцелуя оказались мимо цели, поскольку она была в постоянном движении, — один пришелся в ухо, другой — в бровь, и лишь третий попал точно в губы.

Едва ли не задыхаясь, они наконец оторвались друг от друга.

— Я думала, тебя убили, — прошептала Роза.

— Ладно, дамочка, — проворчал Флинн. — Пожалуй, вам бы теперь стоило пойти и накинуть на себя что-нибудь.

Завтрак в Лалапанзи тем утром превратился в праздничное событие. Воспользовавшись благодушным настроением дочери, Флинн поставил бутылку джина на стол. Ее возражения выглядели весьма неубедительно, а позже она и сама собственными руками подлила немного джина Себастьяну в чай.

Они ели на веранде в золотистых лучиках солнечного света, проникавшего сквозь вьющуюся бугенвиллею. На лужайке резвилась и чирикала стайка дроздов, а с фиговых деревьев доносилось пение иволги. Казалось, сама природа способствовала торжеству триумфального возвращения Себастьяна, в то время как Роза с Нэнни преуспевали на кухне, наилучшим образом распоряжаясь привезенными Себастьяном остатками провианта Германа Фляйшера.

Под воспаленными глазами Флинна О’Флинна образовались сизые мешки: всю ночь он просидел при свете фонаря, подсчитывая содержимое германского сундука и просчитывая собственные доходы и убытки. Несмотря на усталость, он пребывал в приподнятом настроении, которое продолжало улучшаться с каждой чашкой сдобренного джином чая. Он с радостью участвовал в воздании многочисленных похвал в адрес Себастьяна Олдсмита, непрерывно изливаемых Розой О’Флинн.

— Да об этом можно книгу написать, Басси, — расхохотался он в конце завтрака. — Хотел бы я послушать, как Фляйшер будет объясняться с губернатором Шее. Интересно, что он расскажет ему про сундук с деньгами. Клянусь, это может стать концом их карьеры.

— Кстати, раз уж ты заговорил о деньгах, — улыбнувшись Флинну, заметила Роза, — ты, случайно, не подсчитал, какова доля Себастьяна, папа? — Она называла его так лишь в моменты наилучшего расположения духа по отношению к нему.

— Да, а как же, — отозвался Флинн. То, что в это мгновение у него вдруг забегали глаза, навело Розу на смутные подозрения. Она чуть заметно поджала губы.

— И какова же? — невозмутимо поинтересовалась она ласковым тоном, в котором Флинн давно научился распознавать признаки назревающей ярости раненой львицы.

— Да стоит ли портить такой прекрасный день разговорами о делах? — В надежде отвлечь ее внимание Флинн добавил своему тону излишней ирландской резкости. Однако его надежды не оправдались.

— Какова? — не отступала Роза, и он сказал.

Последовала неловкая пауза. Побледневший, несмотря на загар, Себастьян уже открыл было рот, чтобы как-то выразить свои возражения. Рассчитывая на свою половину, он минувшей ночью сделал Розе серьезное предложение, которое она приняла.

— Предоставь это мне, Себастьян, — шепнула она, положив руку ему на колено, и вновь повернулась к отцу. — Дашь нам потом ознакомиться с твоими подсчетами? — все тем же ласковым тоном пропела она.

— Ну разумеется. Там все по-честному.

Документ, озаглавленный Флинном О’Флинном как «Совместное предприятие Ф. О’Флинна, эсквайра, С. Олдсмита, эсквайра, и других. Германская Восточная Африка. Период с 15 мая 1913 года по 21 августа 1913 года», свидетельствовал о том, что его автор являлся адептом «нетрадиционной» школы бухгалтерии.

Содержимое сундука было конвертировано им в английские фунты стерлингов по курсам, приведенным в ежегоднике «Пирс Олмэнек» 1893 года. Опираясь на это издание, Флинн составил обширный прейскурант.

Из общей суммы, равной 4652 фунтам стерлингов 18 шиллингам и 6 пенсам, Флинн вычел свои пятьдесят процентов и десять процентов, причитавшиеся его мозамбикским «партнерам» — коменданту и генерал-губернатору. Из оставшейся суммы он вычел стоимость убытков, повлеченных экспедицией на Руфиджи (и указанных в отдельном перечне, адресованном германской администрации в Восточной Африке). Далее он перечислил расходы на вторую экспедицию, не забыв включить в этот список и такие затраты, как:

А. Парбху (портной) 15,10 фунта.

Один германский форменный шлем (примерно) 5,10 фунта.

Пять комплектов военной формы (аскари), по 2,10 фунта кажсдый, — 12,10 фунта.

Пять ружей «маузер», по 10 фунтов каждое, — 50,00 фунта.

Шестьсот двадцать пять обойм семимиллиметровых патронов — 22,10 фунта.

Командировочные в виде аванса — 100 эскудо, выданные С. Олдсмиту, эсквайру, — 1,5 фунта.

В итоге причитавшаяся Себастьяну «половина» составила чуть меньше двадцати фунтов стерлингов убытка «чистыми».

— Не беспокойся, — великодушно увещевал его Флинн, — я не настаиваю, чтобы ты расплатился прямо сейчас, — мы просто вычтем это из твоей доли после следующей экспедиции.

— Но, Флинн, я думал… кажется, ты обещал мне половину.

— Так оно и есть, Басси, ты ее и получил.

— Ты говорил, мы — равноправные партнеры.

— Ты, видимо, не совсем правильно меня понял: я говорил, половина минус расходы. Просто очень жаль, что они оказались такими большими.

Пока они это обсуждали, Роза что-то сосредоточенно писала огрызком химического карандаша на обороте все того же листка с финансовыми расчетами. Через пару минут она через стол протянула листок Флинну.

— А вот как это представляется мне, — заявила она. Поскольку Роза О’Флинн являлась сторонницей принципа «услуга за услугу», ее расчеты оказались гораздо проще расчетов ее отца.

Возмущенный Флинн О’Флинн тут же возопил о своем несогласии.

— Ты совершенно ничего не смыслишь в бизнесе.

— Зато я сразу вижу надувательство, — мгновенно парировала Роза.

— Уж не хочешь ли ты назвать своего почтенного отца жуликом?

— Именно так.

— Ты даешь мне отличный повод поставить тебя на место. Думаешь, тебе позволено вести себя так нагло, потому что ты стала настолько взрослой и я не смогу хорошенько тебя взгреть?

— Только попробуй! — гневно воскликнула Роза, и Флинн пошел на попятную.

— Как бы там ни было — зачем Басси столько денег? Молодому человеку это совсем ни к чему: большие деньги его только испортят.

— Он женится на мне, и они ему пригодятся.

Флинн издал такой звук, будто поперхнулся рыбной костью. Его лицо исказила соответствующая гримаса, и он угрожающе подался в направлении Себастьяна.

— Ах вон оно что! — зарычал он. — Так я и знал!

— Погоди, погоди, — попытался урезонить его Себастьян.

— Забрался в мой дом и вообразил себя здесь английским королем! Пудришь мне мозги, пытаешься украсть мои деньги, но — мало того! Нет, ему этого мало! Ко всему прочему он еще пытается совратить и мою дочь!

— Довольно мерзостей! — воскликнула Роза.

— Скажите пожалуйста — она говорит «довольно мерзостей», а до чего еще вы там вдвоем договорились за моей спиной?

Себастьян с важным видом встал из-за стола.

— Я не позволю, чтобы в моем присутствии так разговаривали с дамой, сэр. Тем более что эта дама оказала мне честь, согласившись стать моей женой. — Он начал расстегивать куртку. — Я прошу вас пройти со мной в сад и дать мне сатисфакцию.

— Что ж, пойдем. — Выбравшись из своего кресла, Флинн уже собирался пройти мимо Себастьяна, который в тот момент стоял с руками за спиной, пытаясь освободиться от рукавов куртки. Улучив подходящий момент, Флинн проворно отклонился в сторону и засветил левым кулаком Себастьяну в живот.

— У-ух! — Невольно подавшись вперед, Себастьян попал прямо под удар Флинна правым кулаком снизу. Удар пришелся точно между глаз, и, резко меняя направление, Себастьян полетел назад через веранду. Низкое деревянное ограждение оказалось как раз у него под коленями, и он медленно кувырнулся прямо в цветочную клумбу, разбитую возле веранды.

— Ты убил его! — взвизгнула Роза, хватая со стола тяжелый фарфоровый чайник.

— Надеюсь, — отозвался Флинн, увернувшись от едва миновавшего его голову чайника, который вдребезги, с разлетевшимися в разные стороны заваркой и брызгами кипятка разбился о стену веранды.

Цветы на клумбе угрожающе зашевелились, и в следующее мгновение из них показалась голова, щедро осыпанная синими лепестками гортензии, с которыми вполне гармонировали по-хамелеоньи быстро менявшие свой цвет и уже заплывшие глаза Себастьяна.

— Должен тебе сказать, Флинн, что это было нечестно, — заявил он.

— Он даже не видел, — возмутилась Роза. — Он был не готов, когда ты его ударил.

— Ну, уж теперь-то он видит! — заорал Флинн и, как гиппопотам, бросился с веранды вниз. Поднявшись из гортензии, Себастьян принял боевую стойку боксера.

— По правилам маркиза Куинсберри[21], — успел упредить он Флинна по мере его приближения.

Свое непризнание правил маркиза Флинн засвидетельствовал, ударив Себастьяна по голени. Вскрикнув, Себастьян заскакал на одной ноге вон из клумбы, а Флинн последовал за ним, продолжая награждать его смачными пинками. Дважды попав ногой в цель, на третий раз он все же промахнулся и благодаря щедро вложенной в удар силе оказался распростертым на лугу. Пока Флинн поднимался на колени, Себастьян успел подготовиться к следующему «раунду».

Несмотря на то что у него заплыли оба глаза и сзади ощущался дискомфорт, он вновь, выставив вперед левую руку и прикрывая грудь правой, встал в боевую стойку. Неожиданно он заметил, как позади Флинна с веранды спускалась его невеста. Она была вооружена ножом для хлеба.

— Роза! — Себастьян не на шутку встревожился. Было совершенно ясно, что ради защиты своей любви Роза не остановится перед отцеубийством. — Роза! Зачем ты взяла нож?

— Я сейчас проткну его этим ножом!

— Ты не сделаешь этого! — воскликнул Себастьян. Однако у Флинна не было подобной уверенности относительно намерений дочери, и он поспешил укрыться за спиной Себастьяна. Заняв оборонительную позицию, он внимательно следил за диалогом Себастьяна и Розы. Себастьяну понадобилось не меньше минуты, чтобы убедить Розу в отсутствии необходимости ее вмешательства и в том, что он способен самостоятельно разобраться в ситуации. Наконец Роза неуверенно направилась назад к веранде.

— Благодарю, Басси, — сказал Флинн, награждая своего спасителя очередным пинком по уже порядком побитой заднице. Удар оказался чрезвычайно болезненным.

Немногим доводилось видеть Себастьяна Олдсмита в гневе. В последний раз это произошло восемь лет назад.

Двое шестиклассников, окунув Себастьяна головой в унитаз, спустили воду и в результате ненадолго оказались в больнице.

В этот раз свидетелей было больше. На крики и звон разбитой посуды на лужайке собралось все окружение Флинна, включая Мохаммеда и его аскари. Затаив дыхание, они наблюдали за происходящим.

На веранде, словно на трибуне, стояла Роза, и глаза ее сверкали кровожадностью, которая просыпается даже в самых мягких женщинах, когда за них сражаются мужчины. Это побудило Себастьяна к еще большей свирепости.

Все длилось недолго — наподобие урагана, а по окончании бури наступила зловещая тишина. Флинн лежал, распростершись на лужайке. Его глаза были закрыты, он тихо похрипывал, из носа пузырилась кровь.

Мохаммед с пятью помощниками понесли пострадавшего к бунгало. Его туша с мерно покачивавшимся внушительным животом лежала у них на плечах, а измазанная кровью физиономия выражала глубокое умиротворение.

Оставшись на лужайке в одиночестве, Себастьян все еще стоял со свирепой гримасой на лице, дрожа всем телом, как в лихорадке. Но затем, при виде того, как уносят грузное, неподвижное тело, вся ярость тут же схлынула с него. И на лице, уже выражавшем беспокойство, появилось сожаление с легким оттенком досады.

— Я же говорил… — Его голос был хриплым. Себастьян поплелся вслед за процессией. — Не надо было меня пинать. — Беспомощно разведя руки в стороны, он, словно в мольбе, воздел их к небу. — Не надо было так.

Роза медленно спустилась с веранды, направилась к нему и, остановившись, подняла на него взгляд, полный гордости и восторга.

— Ты был великолепен, — прошептала она. — Как лев. — Обхватив Себастьяна за шею обеими руками, она прижала его к себе. — Я люблю тебя, — сказала она и поцеловала его.

У Себастьяна с собой почти ничего не было — все его вещи были на нем. У Розы же, наоборот, оказалось такое количество ящиков и коробок, что никто из дюжины собравшихся на лужайке перед домом носильщиков не остался без работы.

— Ну, — буркнул Себастьян, — наверное, пора.

— Да, — прошептала Роза, окидывая взглядом цветущую зелень Лалапанзи. Хотя идея отъезда принадлежала ей, сейчас ее одолевали сомнения. Это место было ее домом с самого детства. Она жила здесь, словно в коконе, — укрытая и защищенная, а теперь, когда предстояло из него выбираться, ей стало страшно. Она взяла Себастьяна за руку, словно заручаясь его поддержкой.

— Ты не хочешь попрощаться с отцом? — Себастьян взглянул на нее с нежной заботой — новым для него восхитительным чувством.

Немного поколебавшись, Роза вдруг поняла, что ничего не стоит лишить ее решительности. Ее дочерняя любовь, оказавшаяся в данный момент под волной негодования, могла вновь вспыхнуть в любой момент, стоило Флинну начать свои сладкие речи.

— Нет, — ответила она.

— Возможно, так оно и лучше, — согласился Себастьян. Он виновато покосился на бунгало, где, по всей видимости, Флинн так и лежал под присмотром верного Мохаммеда. — Считаешь, он поправится? Ведь я здорово его ударил.

— Поправится, — не слишком уверенно ответила Роза и потянула его за рукав. Они вдвоем возглавили небольшую колонну носильщиков.

Флинн наблюдал за этим решающим моментом, стоя на коленях на полу своей спальни и едва выглядывая заплывшим глазом из-под подоконника в щелку между штор.

— О Боже! — взволнованно прошептал он. — Похоже, эти молодые идиоты и впрямь собрались уезжать.

Роза О’Флинн была единственной ниточкой, что по-прежнему связывала его с хрупкой португальской девушкой — единственным существом в жизни Флинна, которое он искренне любил. И сейчас, когда возникла угроза, что эта ниточка оборвется, Флинн вдруг ясно осознал свои чувства по отношению к дочери. Его охватил страх от перспективы больше никогда не увидеть ее.

Относительно Себастьяна Олдсмита он не испытывал сантиментов, но здесь превалировал расчет. Себастьян виделся ему ценной составляющей его бизнеса. С его помощью ему представлялось возможным запустить в работу множество планов, осуществление которых откладывалось им в связи с высокой степенью персонального риска. Последние несколько лет Флинн ясно отдавал себе отчет в том, что возраст и обильные возлияния стали сказываться на зрении, мышцах и нервах. Себастьян Олдсмит отличался орлиным зрением, атлетической мускулатурой и, насколько Флинн мог судить, полным отсутствием нервов. Он был нужен Флинну.

Приоткрыв рот, Флинн громко застонал. Это было похоже на предсмертный зов старого буйвола. Продолжая наблюдать из-за шторы, он улыбнулся, глядя, как молодые люди остановились и замерли в лучах солнечного света. Их лица были обращены к дому, и Флинн невольно отметил, что они великолепно подходили друг другу и были красивой парой: Себастьян — выше, с телом гладиатора и лицом поэта, Роза — хрупкая на его фоне, с полной грудью и женственными бедрами. Шелковисто ниспадая, ее длинные черные волосы блестели на солнце, большие темные глаза тревожно округлились.

Флинн вновь застонал, но уже потише — хрипло, на выдохе, последний стон умирающего. И в следующую секунду Роза с Себастьяном уже со всех ног неслись к бунгало. С юбкой, задравшейся выше колен, быстро перебирая стройными ногами, Роза взлетела на веранду раньше Себастьяна.

Флинн едва успел вернуться в постель и принять позу человека на краю бездны с соответствующей гримасой на лице.

— Папа! — Роза склонилась над ним, и Флинн чуть приоткрыл глаза. Пару секунд он словно не узнавал ее и затем прошептал:

— Моя девочка. — Он это произнес еле слышно, так что она едва разобрала слова.

— Папа, что такое? — Роза опустилась возле него на колени.

— Сердце. — Его волосатая рука, как паук, проползла по животу и добралась до волосатой груди. — Как ножом… Словно раскаленным ножом…

В комнате воцарилась жутковатая тишина. Затем Флинн снова заговорил:

— Я хотел… хотел… благословить вас. Пожелать вам счастья… куда бы вы ни отправились. — Произнесенные слова стоили Флинну больших усилий, и ему нужно было некоторое время передохнуть. — Вспоминай иногда о своем отце. Помолись за него.

Жгучая слезинка, появившаяся в уголке глаза, покатилась по щеке Розы.

— Басси, малыш. — Медленно вращая глазами, Флинн отыскал его и с трудом сфокусировал взгляд. — Не вини себя за содеянное. Все равно я уже стар и свое пожил. — Отдышавшись, он мучительно продолжил: — Заботься о ней. Береги мою маленькую Розу. Ты стал мне как сын. У меня никогда не было сына.

— Я не знал… Я даже не представлял, что у тебя больное сердце… Флинн, прости меня.

Флинн улыбнулся — слабая неустрашимая улыбка едва коснулась его губ. С усилием приподняв руку, он протянул ее Себастьяну. Пока тот проникновенно жал ее, Флинн раздумывал, не предложить ли молодым в качестве последнего дара умирающего денег, что и стало причиной раздора, но ему удалось мужественно удержаться от подобной несуразной выходки. Вместо этого он прошептал:

— Как бы я хотел увидеть своего внука… Ну да ладно. Прощай, мой мальчик.

— Ты увидишь, Флинн. Я обещаю. Мы же останемся, Роза? Мы останемся здесь с ним.

— Конечно, останемся, — подхватила Роза. — Мы не бросим тебя, папа.

— Дети мои. — Откинувшись на спину, Флинн закрыл глаза. Слава тебе, Господи, он не предложил денег. На его губах появилась слабая умиротворенная улыбка. — Как же вы порадовали старика.

31

Флинну удалось настолько быстро вернуться с края предсмертной пропасти, что у Розы возникли на этот счет определенные подозрения. Однако она не стала заострять на них внимание, поскольку была рада избежать необходимости отъезда из Лалапанзи. Кроме всего прочего, возник еще один всецело занимавший ее момент.

После их с Себастьяном прощания перед его «налоговым» турне она отметила прекращение определенных женских функций своего организма. Она поделилась своими наблюдениями с Нэнни, и та обратилась за консультацией к местному «гинекологу», который, в свою очередь, вспоров брюхо курице, проконсультировался с ее потрохами. Получив содержательный и неоспоримый ответ, он сообщил его Нэнни, которая передала его Розе, не раскрывая источника информации, поскольку Длинная Косичка относилась к оккультным наукам крайне пренебрежительно.

Окрыленная Роза пригласила Себастьяна на прогулку по долине, и когда они пришли к водопаду, где все и началось, она, обняв его за шею, прошептала что-то ему на ухо. Ее шепот перебивался беззвучным смехом, и ей пришлось дважды повторить свою новость.

— Шутишь! — воскликнул Себастьян и густо покраснел.

— Вовсе нет, и ты сам об этом догадываешься.

— Боже правый! — выдохнул Себастьян и, не найдя ничего более экспрессивного, добавил: — Черт возьми!

— Ты что — не рад? — кокетливо надула губки Роза. — Я ведь для тебя старалась.

— Но мы ведь даже не женаты.

— Это можно устроить.

— Да, и побыстрее, — подхватил Себастьян и схватил ее за руку. — Бежим!

— Себастьян, ты не забыл о моем положении?

— О Господи! Прости.

Он повел ее назад к Лалапанзи, перенося через естественные препятствия бережно, словно ящик с гелигнитом.

— А к чему такая спешка? — безмятежно поинтересовался тем же вечером Флинн. — У меня тут есть работенка для Басси. Хочу, чтобы он смотался за реку…

— Нет, не выйдет, — ответила Роза. — Нам надо в Бейру к священнику.

— Да это займет у Басси всего пару недель. А когда вернется, мы все и обсудим.

— Мы отправляемся в Бейру завтра же!

— Да что за спешка? — вновь удивился Флинн.

— Дело в том, дружище Флинн… — Поерзав в кресле, Себастьян заметно покраснел и замолк.

— Дело в том, что у меня будет ребенок, — завершила за него Роза.

— У тебя — что? — ужаснулся Флинн.

— Ты же говорил, что хотел увидеть внуков, — напомнила Роза.

— Но я же не думал, что вы так быстро приметесь за дело! — взревел Флинн и, развернувшись, напал на Себастьяна: — Ты, подлый мерзавец!

— Отец, твое сердце! — попыталась урезонить его Роза. — И не набрасывайся так на Себастьяна, я тоже принимала в этом участие.

— Ах ты, бессовестная… Ты маленькая бесстыжая…

Роза пошарила за подушкой кресла, где Флинн спрятал бутылку джина.

— Выпей немного — это тебя успокоит.

На следующее утро они отправились в Бейру. Роза путешествовала в машилле, а Себастьян заботливо трусил рядом, готовый помочь поддержать носилки при переправах и в труднопроходимых местах или в нужный момент прикрикнуть на кого-нибудь из спотыкавшихся носильщиков.

Флинн О’Флинн замыкал колонну отъезжающих из Лалапанзи. В качестве компании он прихватил с собой прямоугольную бутылку и, лежа в своей машилле, мрачно бубнил на тему «грехов» и «прелюбодеяний».

Однако Роза с Себастьяном не обращали на него внимания. Остановившись на ночлег, они расположились от него по другую сторону костра и, о чем-то перешептываясь, весело смеялись. Их заговорщические голоса звучали в таком диапазоне, что, даже максимально напрягая слух, Флинн не мог разобрать, о чем они говорят. Это взбесило его настолько, что он во всеуслышание пообещал «показать где раки зимуют тому, кто отплатил ему за гостеприимство совращением его же дочери».

Роза ответила, что на такое зрелище стоило бы посмотреть вновь и что это могло бы оказаться лучше любого циркового представления. Вместо ответа Флинн решил с достоинством и бутылкой джина удалиться туда, где под навесом колючего кустарника Мохаммед приготовил ему постель.

Незадолго до рассвета их навестил старый лев. Он выскочил из темноты за пределами бликов костра, ворча, как злобный хряк, с дыбом вставшей на холке густой черной гривой и с невероятным проворством кинулся к скоплению лежавших под одеялами возле костра фигур.

Единственным бодрствовавшим оказался Флинн. Он провел всю ночь, наблюдая за спящим Себастьяном, поджидая, пока тот направится к колючему кустарнику, скрывавшему Розу. Возле Флинна лежало его ружье — двустволка, заряженная на льва, и он был не на шутку намерен им воспользоваться.

Когда в лагерь ворвался лев, Флинн, резко подскочив, пальнул в голову и грудь людоеда из двух стволов в упор и сразил его наповал. Однако тот по инерции проскочил вперед, налетел на спящего Себастьяна, и оба покатились в костер.

Себастьян проснулся от поднятого львом шума, выстрелов, налетевшей на него мощной звериной туши и прилипших к разным частям тела раскаленных угольков. С диким воплем он в прыжке скинул с себя одеяло и, оказавшись на ногах, пустился в такой дикий пляс с тирольскими йодлями и подскоками, молотя воображаемых врагов, что Флинн чуть не умер от безудержного смеха.

Этот смех, поток похвал и благодарностей, исходивших от Себастьяна, Розы и носильщиков, весьма разрядили обстановку.

— Ты спас мне жизнь, — проникновенно сказал Себастьян.

— Ах, папа, ты был великолепен! — воскликнула Роза. — Спасибо, спасибо тебе. — Она обняла его.

Лавры героя пришлись Флинну как раз впору. Он становился человечнее, и наметившаяся тенденция продолжалась по мере их приближения к небольшому португальскому портовому городку под названием Бейра — Флинн искренне наслаждался редкими вылазками в очаги цивилизации.

На последний ночлег на лоне природы они расположились в миле от города. Посовещавшись с Флинном, старый Мохаммед отправился вперед с небольшим кошельком эскудо для «организации официального визита Флинна» грядущим днем.

Флинн встал на заре, и пока он тщательно брился и облачался в чистый молескиновый сюртук и брюки, один из носильщиков начищал его ботинки жиром гиппопотама, а двое других срезали листья с верхушки высокой бутылочной пальмы, что росла неподалеку.

Когда все было готово, Флинн торжественно погрузился в машиллу, расположившись в элегантной позе на леопардовых шкурах. По обеим сторонам встали носильщики, вооруженные пальмовыми листьями и готовые плавно обмахивать его. Позади Флинна колонной по одному следовали другие слуги со слоновьими бивнями и львиной шкурой. Далее, выполняя инструктаж Флинна не привлекать к себе незаслуженного внимания, следовали Себастьян с Розой и носильщики багажа.

Вялым жестом, словно Нерон, повелевающий начинать гладиаторские бои, Флинн подал сигнал к отправлению.

По дороге, заросшей густым прибрежным кустарником, они наконец добрались до Бейры и торжественно вышли на главную улицу.

— Боже правый! — удивленно воскликнул Себастьян, увидев ожидавший их прием. — Откуда они все взялись?

По обеим сторонам улицы стояли ликующие толпы, состоявшие в основном из местного населения, но то здесь, то там появлялись португальские или индийские торговцы, вышедшие из своих лавок поинтересоваться причиной такого возбуждения.

— Фини! — скандировали толпы, дружно хлопая в ладоши. — Буана Мкуба! Великий господин! Охотник на слонов! Победитель львов!

— Я и не думал, что Флинн пользуется таким признанием. — Себастьян был впечатлен.

— Большинство из них впервые слышат о нем, — развенчала миф Роза. — Накануне ночью он отправил в город Мохаммеда, чтобы тот собрал около сотни «почитателей». Он платит каждому из них по эскудо, и они создают такой шум, что весь город сбегается смотреть, что происходит. И это неизменно срабатывает.

— А зачем ему все это надо?

— Нравится — только посмотри на него!

Развалившись в машилле и небрежно отвечая на овации, Флинн, казалось, наслаждался каждым мгновением происходящего.

Поравнявшись с единственным в городе отелем, процессия остановилась. Владелица отеля мадам да Суса — дородная вдова с явно проглядывавшими на губе усами — бросилась навстречу Флинну и, наградив его смачным поцелуем, церемонно препроводила в обветшалое парадное. Флинн всегда был для нее одним из самых желанных постояльцев.

Когда Розе с Себастьяном удалось наконец пробраться сквозь толпу в отель, Флинн уже восседал возле барной стойки с наполовину опустошенным бокалом пива «Лоренша». На стуле рядом с ним сидел военный комендант, доставивший Флинну О’Флинну приглашение его превосходительства генерал-губернатора отужинать с ним у него в резиденции нынешним вечером. Это был расчетный день для компании партнеров «Флинн О’Флинн и другие». Его превосходительство Жозе де Кларе дон Фелезардо да Силва Маркеш получил от губернатора Шее из Дар-эс-Салама тревожное послание в форме официального протеста с требованием об экстрадиции в результате успешно проведенных в последние несколько месяцев операций партнерской компании, и его превосходительство жаждал встретиться с Флинном.

Его превосходительство был настолько доволен положением дел в партнерской компании, что даже решил своей властью отменить некоторые требуемые португальским законодательством формальности, предшествующие заключению брачного союза. Благодаря этому была сэкономлена целая неделя, и уже пополудни того самого дня, что они прибыли в Бейру, Роза с Себастьяном стояли перед алтарем оштукатуренной церкви с соломенной крышей. Безуспешно вспоминая школьную латынь, Себастьян пытался осознать, во что он себя ввергает.

Свадебная фата, доставшаяся Розе от матери и пожелтевшая в тропических условиях за долгие годы хранения, сослужила тем не менее добрую службу, укрывая невесту от роя мух, неизбежного в жаркий период времени в Бейре.

В процессе длинной церемонии разомлевший от жары, принятого за обедом джина и нахлынувшего сентиментального чувства ирландской ностальгии Флинн начал громко всхлипывать. В то время как он вытирал глаза и нос заскорузлым носовым платком, комендант по-дружески сочувственно похлопывал его по плечу, бормоча что-то участливо-ободряющее.

Священник объявил молодых мужем и женой, и собравшиеся нестройно затянули «Te Deum» [22]. Дрожащим от волнения и алкоголя голосом Флинн повторял: «Моя девочка, моя бедная малышка». Роза приподняла фату и повернулась к Себастьяну, и тот, мгновенно позабыв о своих опасениях относительно церемониальных особенностей, порывисто заключил ее в объятия.

Комендант проводил без конца твердившего про свою «малышку» Флинна до отеля, где его владелица уже накрыла свадебный стол. Заданное настроением Флинна О’Флинна празднество началось несколько уныло, однако специально заготовленное накануне мадам да Сусой шампанское делало свое дело, и настроение вскоре изменилось. Среди прочих своих знаменательных свершений Флинн сделал Себастьяну свадебный подарок в виде десяти фунтов, а также вылил коменданту на голову полный бокал пива.

Позже тем же вечером, когда Роза с Себастьяном скрылись в отведенном им над баром номере для новобрачных, Флинн во весь голос уже распевал вместе с остальными «Они потрясающие ребята», а мадам да Суса подпевала ему, восседая у него на коленях. Каждый раз, когда Флинн пощипывал ее за зад, она взрывалась от смеха, сотрясаясь, как выброшенная на сушу медуза.

Еще позже прелесть брачной ночи Розы и Себастьяна была вновь несколько подпорчена тем, что в расположенном прямо под ними помещении бара Флинн О’Флинн начал из заряженной на слона двустволки палить по расставленным на полках бутылкам. Каждое удачное попадание вызывало взрыв аплодисментов со стороны остальных гостей. Мадам да Суса, продолжая трястись от смеха, переместилась в уголок бара, где скрупулезно делала в своей тетради следующие пометки: «Одна бутылка джина «Грандио-Лондон» — 14,50 эскудо, одна бутылка французского пятизвездочного коньяка «Грандио» — 14,50 эскудо, одна бутылка шотландского виски «Грандио» — 30,00 эскудо, одна большая бутыль французского шампанского «Грандио» — 75,90 эскудо». Торговая марка «Грандио» означала, что содержавшееся в бутылках спиртное было произведено и разлито по бутылкам под личным наблюдением мадам да Сусы.

Как только новобрачные сообразили, что раздававшийся снизу грохот в полной мере заглушал возмущенный скрип шаткого латунного каркаса кровати, на которой они лежали, их недовольство развлечениями Флинна тут же прекратилось.

Для всех присутствовавших эта ночь запомнилась как событие знаменательное, о котором потом вспоминалось с ностальгией и мечтательными улыбками.

32

Даже несмотря на чудовищный размах, с которым тратились деньги, доли Флинна от «налогового предприятия» Себастьяна хватило на целые две недели.

В это время Роза с Себастьяном иногда, взявшись за руки, гуляли по улицам и рынкам Бейры или, также рука об руку сидя на берегу, смотрели на море. Они просто светились счастьем, и любой, кто приближался к ним ближе чем на пятьдесят футов, не мог этого не заметить. Всякий спешивший по какой-нибудь узкой улочке в их направлении незнакомец с озабоченным видом неизменно оказывался под воздействием этого волшебного излучения: его шаг замедлялся, походка уже не казалась такой целеустремленной, а на хмуром лице появлялась улыбка. Однако большую часть времени они проводили, уединившись в своем «номере для новобрачных» над баром, удаляясь туда ранним вечером и не показываясь чуть ли не до полудня следующего дня.

Ни Роза, ни Себастьян даже не помышляли о возможности такого счастья.

Как-то на исходе двух недель, когда они спускались к обеду, в баре их поджидал Флинн. Не успели они войти в дверь, как он поспешил к ним навстречу.

— Привет! Рад вас видеть! В очередной раз поздравляю! — Он обнял их за плечи. — Ну, как вы — выспались? — Он без особого интереса выслушал пространный рассказ Себастьяна о том, насколько им с Розой хорошо и как здорово им спалось. — Да, да! Конечно! — быстро подытожил Флинн все восторги. — Послушай-ка, Басси, помнишь, я дал тебе десять фунтов?

— Да. — Себастьян тут же насторожился.

— Дай-ка их мне, пожалуйста.

— Я их потратил.

— Ты — что? — взревел Флинн.

— Я их потратил.

— Боже всемилостивый! Все? Ты промотал десять фунтов за какие-то несколько дней? — Флинн опешил от подобной расточительности новоиспеченного зятя, а Себастьян, который искренне поверил, что это были его деньги и ему вольно было распоряжаться ими по своему усмотрению, почувствовал себя виноватым.

Тем же днем они выдвинулись в Лалапанзи. Мадам да Суса довольствовалась полученной от Флинна распиской с обязательством выплаты долга по выставленному ею счету.

Поиздержавшийся и страдающий от жестокого похмелья Флинн, возглавляя колонну, находился в дурном расположении духа. Тянувшиеся за ним цепочкой носильщики, раздраженные и потрепанные двухнедельными тасканиями по притонам, вполне разделяли его настрой. Замыкавшие небольшой скорбный караван Роза с Себастьяном весело щебетали, радуясь друг другу, — они напоминали солнечный островок в море уныния.

Месяцы периода муссонов в 1913 году пролетели в Лалапанзи быстро. По мере увеличения живот Розы постепенно становился в Лалапанзи центром всеобщего внимания. Осью, вокруг которой вращался весь мир небольшого сообщества. Разговоры слуг под руководством Нэнни — общепризнанной главы — велись исключительно на эту тему. Всем единодушно хотелось мальчика, хотя втайне Нэнни все же лелеяла надежду на появление еще одной Длинной Косички.

Даже Флинн в эти долгие месяцы вынужденного бездействия, пока муссоны превращали земли в болота, а реки — в бурные коричневые потоки, почувствовал, как в нем зашевелились дедовские инстинкты. В отличие от Нэнни он вовсе не сомневался, какой у еще пока не родившегося ребенка будет пол, и решил назвать его Патрик Флинн О’Флинн Олдсмит.

Он поведал Себастьяну о своем решении, когда они вдвоем охотились неподалеку от дома.

Благодаря упорству и практике Себастьян приобрел в стрельбе навыки выше всяких ожиданий. И уже успел продемонстрировать свое умение. Они охотились в густой поросли среди обломков скал и оврагов. Непрекращавшийся дождь, смягчивший землю, давал им возможность бесшумно двигаться по лощине. Флинн был справа ярдах в пятидесяти впереди Себастьяна. Несмотря на тяжелую поступь, он довольно быстро передвигался по сырой траве с низкой порослью.

Куду лежали среди густой растительности на склоне у края оврага. Два молодых самца с переливающейся голубовато-золотистой шерстью, по которой словно мелом были прочерчены полоски, желтоватыми подгрудками и похожими на штопор витыми рогами казались размером с пони, но выглядели более коренастыми. Они бросились лощиной налево, когда Флинн спугнул их из укрытия, не имея возможности выстрелить из-за куста.

— Бегут на тебя, Басси, — крикнул Флинн, и Себастьян, в два шага обогнув стоявший перед ним куст, стряхнул с ресниц капли дождя и снял ружье с предохранителя. Он услышал стук рогов о ветви, и первый самец стремительно выскочил из оврага ему наперерез. Словно плавая в серо-голубом тумане, неосязаемый, будто призрак, возник он на фоне темной, вымокшей от дождя растительности, и попасть в него, мелькавшего среди кустов и стволов деревьев, казалось почти невозможным. Однако в тот момент, когда куду мелькнул в промежутке между двумя кустами буйволиной колючки, пуля Себастьяна попала ему в шею.

От звука выстрела второй самец резко свернул и во весь опор бросился в сторону. Подогнув передние ноги, он в высоком прыжке преодолел оказавшийся на его пути колючий куст. Не отнимая приклада от плеча, Себастьян плавно перевел ружье по горизонтали, правая рука щелкнула затвором, и он выстрелил в движущуюся живую мишень.

Тяжелая пуля нашла куду в прыжке и отбросила его в сторону. Дергаясь и брыкаясь, он рухнул наземь и покатился по краю оврага.

Размахивая длинным ножом, мимо Себастьяна с охотничьим гиканьем, подобно индейцу, пронесся Мохаммед. Он устремился за вторым самцом куду, чтобы, следуя заповедям Корана, перерезать ему горло, пока тот еще жив.

Флинн подоспел к Себастьяну.

— Отличная стрельба, Басси. Тут мяса на месяц хватит — и засолить, и завялить, и замариновать.

В ответ на похвалу Себастьян скромно улыбнулся. Они вместе отправились смотреть, как Мохаммед со своими подручными уже начали разделывать и потрошить крупных животных.

Искусно подгадав момент, Флинн решил сообщить Себастьяну о выбранном для внука имени. Однако он оказался не готов встретить со стороны Себастьяна такое ожесточенное сопротивление. Похоже, будущий отец уже не сомневался в том, что назовет своего ребенка Фрэнсис Себастьян Олдсмит. Рассмеявшись, Флинн в своей традиционно резкой манере принялся убеждать Себастьяна в том, что подобное имя будет издевательством над ребенком.

Это был выпад в сторону семейства Олдсмитов, и Себастьян поднялся на защиту фамилии. К моменту возвращения в Лалапанзи спор достиг такого накала, что дело едва не дошло до драки.

Роза услышала их приближение — вопли Флинна разносились по всей округе.

— Я не допущу, чтобы моего внука звали, как какого-то хлюпика или церковного святошу!

— Имя Фрэнсис носили короли, рыцари и настоящие джентльмены! — орал в ответ Себастьян.

— Да пошел ты в задницу — «носили»!

Выйдя на широкую веранду, Роза стояла, сложив руки на очаровательно округлившемся животе, который и послужил поводом для столь яростных противоречий.

Завидев ее, оба, как дети, со всех ног бросились наперегонки, чтобы, добравшись до нее первым, заручиться поддержкой.

С легкой загадочной улыбкой на губах выслушав их доводы, она уверенно произнесла:

— Ее будут звать Мария Роза Олдсмит.

Некоторое время спустя Флинн и Себастьян сидели на веранде.

Прошло десять дней с тех пор, как последние сезонные ливни, налетевшие с Индийского океана, обрушились на непробиваемый щит континента. Теперь земля подсыхала, реки, очищаясь и, словно образумившись, возвращались в свои русла. Свежая трава радостно пробивалась сквозь красную почву навстречу вернувшемуся солнцу. Это был короткий период, когда все оживало и зеленело, даже на уродливых и корявых колючках появилась легкая дымка молодой листвы. За каждой парой цесарок на нижних лугах Лалапанзи вышагивала вереница пестрых птенцов. Ранним утром вдоль линии горизонта долину пересекло стадо канн, возле каждой самки вышагивал самец. Повсюду начиналась новая жизнь, и все полнилось ее ожиданием.

— Да хватит дергаться! — Нервно шагая взад-вперед, Флинн в очередной раз поравнялся с сидящим в кресле Себастьяном.

— А я и не дергаюсь, — мягко возразил Себастьян. — Все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — возмутился Флинн.

— Ну…

— Бывает, дети рождаются мертвыми, и вообще может случиться все, что угодно. — С этими словами Флинн ткнул пальцем чуть ли не в лицо Себастьяну. — А что, если у него на каждой руке будет по шесть пальцев? А еще я слышал, что один ребенок родился с…

По мере того как Флинн перечислял всевозможные ужасы, светившееся гордым и радостным ожиданием лицо Себастьяна медленно угасло. Встав с кресла, он принялся расхаживать вместе с Флинном.

— У тебя еще остался джин? — хрипло поинтересовался он, бросив взгляд в сторону наглухо зашторенных окон спальни Розы. Из внутреннего кармана куртки Флинн извлек бутылку.

Часом позже Себастьян уже сидел, подавшись вперед, согбенный, сжимая обеими руками высокий, наполовину опустошенный стакан с джином и глядя в него полными отчаяния глазами.

— Не представляю, что делать, если он вдруг родится… — Не в состоянии продолжать, охваченный дрожью, он поднес к губам стакан. И в этот момент из спальни донесся протяжный и недовольный детский плач. Расплескав джин на рубашку, Себастьян подскочил, словно его ткнули сзади штыком. Следующим прыжком он уже был на пути к спальне, в том же направлении устремился и Флинн. Со всей силы налетев друг на друга, они галопом понеслись по веранде. Оказавшись возле запертой двери, они требовательно забарабанили по ней. Однако Нэнни, выдворившая их при первых же признаках начала родов, по-прежнему упорно отказывалась поднять щеколду и дать им какую-либо информацию относительно происходящего. И такая решительность подкреплялась данными ей Розой полномочиями.

— Не вздумай пускать их, пока мы здесь не разберемся, — хрипло прошептала она, приходя в себя от изнеможения, стараясь помочь Нэнни обмыть и запеленать ребенка.

Когда наконец все было готово, она легла, подперев спину подушками, и, прижимая ребенка к груди, кивнула Нэнни.

— Открывай, — велела она.

Ожидание укрепило Флинна в его худших предположениях. Дверь распахнулась, и они с Себастьяном буквально ввалились в комнату.

— О, Роза! Слава тебе, Господи, ты жива! — Бросившись к кровати, Себастьян упал возле нее на колени.

— Проверь ноги, — велел Флинн. — А я посмотрю руки и голову. — И не успела Роза опомниться, как он выхватил ребенка у нее из рук.

— Пальцы на месте. Две руки, одна голова, — бубнил Флинн, не обращая внимания на возмущенные протесты Розы и недовольство младенца.

— Тут все замечательно. Просто отлично! — с восторгом и облегчением сообщил Себастьян. — Малыш — настоящий красавец, Флинн! — Он откинул укутывавший ребенка платок и, изменившись в лице, чуть не поперхнулся. — Боже!

— Что такое? — тут же отреагировал Флинн.

— Ты был прав, Флинн, — с ним что-то не то.

— Что? В чем дело?

— Вот! — воскликнул Себастьян. — У него отсутствует — как бы это назвать… — И они в ужасе уставились туда, куда он показывал.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем оба сообразили, что крохотная ложбинка была задумана самой природой и вовсе не являлась дефектом.

— Девочка! — удрученно констатировал Флинн.

— Девочка! — эхом отозвался Себастьян и быстро одернул платок, словно спеша уберечь невинность своей дочери.

— Девочка, — улыбнулась Роза счастливой и изможденной улыбкой.

— Девочка, — торжествующе усмехнулась Нэнни.

Мария Роза Олдсмит появилась на свет без лишней суеты, создавая минимум неудобств своей матери, так что Роза смогла прийти в себя уже в течение двадцати четырех часов. Вся ее прочая деятельность осуществлялась с аналогичным тактом и рациональностью. Она плакала раз в четыре часа, выражая свое недовольство единственным воплем, который сразу же прекращался, едва материнская грудь оказывалась у нее во рту. Ее стул отличался такой же регулярностью, сочетавшейся с правильным количеством и консистенцией, а почти все оставшееся время дня и ночи малышка проводила во сне.

Она была прекрасна. В отличие от большинства младенцев девочка не выглядела распаренно-пунцовой, безликой пухляшкой с бессмысленным взглядом.

От шелковистых кудряшек на голове до кончиков розовых пальчиков на ногах она казалась самим совершенством.

Флинну понадобилась пара дней, чтобы справиться с разочарованием из-за обманутых надежд на появление внука. Он то мрачно торчал в своем арсенале, то сидел в одиночестве в дальнем углу веранды. На второй день вечером Роза достаточно громко, чтобы ее голос долетел до конца веранды, воскликнула:

— Смотри, как Мария похожа на папу — тот же рот, нос!.. А глаза?

Себастьян уже открыл было рот, чтобы выразить свое откровенное несогласие, но тут же закрыл его, получив от Розы болезненный пинок по лодыжке.

— Да она просто его копия. Стоит на нее взглянуть, и сразу поймешь, кто ее дед.

— Да, пожалуй… Если приглядеться, — уныло поддакнул Себастьян.

Флинн продолжал сидеть в дальнем углу веранды, навострив уши. Полчаса спустя он, словно ненароком оказавшись возле колыбельки, уже внимательно изучал ее содержимое. На следующий вечер он, пододвинув к ней свое кресло, уже высказывал такие наблюдения: «Да, она вся в нашу породу. Посмотришь на ее глаза, и сразу видно, как она похожа на своего дедушку!»

Его разглагольствования прерывались советами и наставлениями типа: «Не надо так близко, Басси, — ты же дышишь на нее своими микробами», или: «Роза, ребенку нужно еще одно одеяло. Когда ты ее в последний раз кормила?»

Вскоре он начал давить на Себастьяна.

— У тебя теперь появились обязанности — ты задумывался над этим?

— О чем ты, Флинн?

— Ответь-ка мне на вопрос: что у тебя есть за душой в этом мире?

— Роза и Мария, — тут же без запинки ответил Себастьян.

— Замечательно. Просто великолепно! И как же ты намерен их кормить, одевать… словом, обеспечивать?

Себастьян дал понять, что его вполне устраивает нынешнее положение вещей.

— Охотно допускаю! Тем более что тебе это ничего не стоит. Однако мне кажется, пора бы тебе приподнять свой зад и сделать что-то самому.

— Например?

— Например, отправиться на охоту за слоновой костью.

Три дня спустя Себастьян в полном браконьерском снаряжении выступил во главе колонны охотников и носильщиков в направлении реки Рувумы.

А через четырнадцать часов он в сумерках привел их назад.

— Какого черта ты вернулся? — негодовал Флинн.

— У меня был дурной знак, — робко оправдывался Себастьян.

— Что за знак?

— Знак, что надо вернуться, — мямлил Себастьян.

Он выступил в том же направлении через два дня. На сей раз он даже умудрился переправиться через Рувуму, но дурное предзнаменование вновь возобладало, и он снова вернулся к Розе с Марией.

— Что ж, — тяжело вздохнул Флинн, — чувствую, придется мне идти с тобой и проследить, чтобы ты все-таки занялся делом. — Он покачал головой. — Ты меня здорово разочаровал, Басси. — Однако главным разочарованием явилось то, что он рассчитывал пару недель без помех побыть со своей внучкой. — Мохаммед! — крикнул он. — Собирай мою амуницию.

33

Флинн отправил за реку своих разведчиков, и лишь когда те, вернувшись, доложили, что на противоположном берегу нет немцев, Флинн начал переправу.

Этот поход едва ли напоминал прежние мирные и бесцельные Себастьяновы шатания по германской территории. Флинн был профессионалом. Они переправились через реку ночью, в полной тишине, двумя милями ниже по течению от деревни Мтопо. Без всякого промедления на берегу они сразу же совершили марш-бросок, закончившийся примерно за час до рассвета в рощице среди слоновой колючки — месте, выбранном неспроста, поскольку окружавшие его холмы и овраги предоставляли возможность ретироваться практически в любом направлении, от реки в глубь континента они удалились миль на пятнадцать.

Себастьян был впечатлен основательностью мер предосторожности, предпринятых Флинном. Прежде чем расположиться лагерем, тот менял направление движения, заметал следы пучками сухой травы и выставлял на окружавших лагерь холмах часовых.

За те десять дней, что они там выжидали, на деревьях не было сломано ни единого сучка, не было оставлено ни единого белеющего на ветвях следа от лезвия топора. Крохотный костер, поддерживаемый за счет сушняка и валежника, тщательно маскировался, а перед рассветом засыпался песком, чтобы никакой дымок не указывал на их присутствие.

Они разговаривали вполголоса, и любой резкий звук типа брякнувшего ведерка тут же вызывал у Флинна такое негодование, что все приходили в состояние нервного возбуждения, ожидания подстерегавшей опасности и мысленной готовности на нее отреагировать.

На восьмую ночь разосланные Флинном разведчики начали стекаться в лагерь. Тайком и крадучись, они появлялись из темноты, словно ночные звери, и затем, ежась возле костра, рассказывали об увиденном.

— Прошлой ночью три старых самца пришли на водопой к болоту хворой гиены. У них были вот такие… и такие… и такие зубы… — На длине руки они показывали, какие у тех были бивни. — Кроме этого, там в трясине оставили следы десять самок, шесть из них — с малышами. Вчера в том месте, где горы Инкосана прерываются и разворачивают свои плечи, я увидел, где в направлении рассвета прошло еще одно стадо — пять молодых самцов, двадцать три самки и…

Себастьяну, не державшему в голове карты местности, их доклады казались невнятными и бессвязными. Однако у сидевшего возле костра и внимательно выслушивавшего их Флинна все эти обрывочные сведения складывались в четкую картину происходящего. Он видел, что крупные самцы еще держались порознь от увеличившегося в поголовье стада — они оставались на возвышенностях, в то время как самки начинали возвращаться к болотам, которые вынуждены были покинуть из-за наводнений: они стремились оградить потомство от опасностей, поджидавших их в лесах и саваннах с наступлением сухого сезона.

Прислушивался он и к размерам — длине и толщине бивней. Не имело смысла тащить с собой «недозрелую» кость, годившуюся лишь для бильярдных шаров и фортепьянных клавиш — такого добра на рынке хватало.

В то же время качественный товар — весом более ста фунтов, длиной семь футов и толщиной с две пухлые дамские ляжки — мог быть оценен по пятьдесят шиллингов за фунт.

Животное с бивнями такого размера могло принести примерно четыреста — пятьсот фунтов в золотых соверенах.

Одну за другой Флинн исключал местности для возможной охоты. В этом году в горах Мбахоры слонов не было. И тому имелось объяснение: вдоль хребта, отмечая путь, проделанный Флинном пару лет назад, лежали внушительные кучи добела выжженных солнцем костей. Память о ружейной пальбе была еще слишком свежа, и стада избегали это место.

Не было слонов и на склонах Таборы. Какая-то болезнь поразила деревья мапунда, уничтожив на них все плоды еще до созревания, и слоны, обожавшие мапунда, стали искать их в другом месте.

Они ушли в холмы Сания, в направлении Киломберы и к горам Салито.

Салито находилось всего в одном дне ходьбы от германской резиденции в Махенге. Флинн тут же вычеркнул это место из своего воображаемого списка.

Как только очередной разведчик заканчивал свой доклад, Флинн задавал вопрос, который должен был повлиять на принятие им окончательного решения.

— Что насчет Землепашца?

— Не видели, не слышали, — отвечали они.

Последний разведчик вернулся на два дня позже остальных.

Он казался несколько смущенным, словно испытывал чувство вины.

— Где тебя черти носили? — возмутился Флинн, и тот начал заранее заготовленное оправдание.

— Зная, что великий господин Фини будет интересоваться определенными вещами, я завернул в деревню моего дяди Йету. Мой дядя — опытный следопыт и охотник. Ни один зверь не прошмыгнет мимо него, ни один лев не подкрадется незамеченным, ни одна сломанная ветка не ускользнет от его глаз. И вот я пошел к нему, чтобы все разузнать.

— Помимо всего прочего, твой дядя еще и большой любитель женщин, — сухо добавил Флинн. — У него их больше, чем звезд вокруг луны.

— Да, у моего дяди Йету много достоинств, — согласился африканец и, чтобы не развивать дальше эту тему, поспешно продолжил: — Мой дядя послал свои приветствия господину Фини и напутствовал меня говорить так: «Нынешней порой много хороших слонов в холмах Сания. Они ходят по двое и по трое. Я собственными глазами видел двенадцать, у них были бивни длиной с древко копья. И все говорит о том, что их там еще больше». Мой дядя также напутствовал меня сказать вот что: «Среди них есть тот, о котором господин Фини знает, так как он много раз спрашивал о нем. Это самый большой самец из всех самцов. Он ходит с таким величием, что люди назвали его Землепашцем».

— Не сочинил ли ты эту историю, чтобы я не сильно на тебя разозлился? — строго спросил Флинн. — Может, Землепашец тебе привиделся, когда ты сам упахивался с многочисленными женщинами твоего дяди? — Его энтузиазму по поводу услышанного мешал скептицизм. Слишком много раз он обманывался, слушая рассказы об этом большом самце. Он подался вперед, чтобы внимательно посмотреть в глаза охотнику, когда тот ответил:

— Нет, это правда, господин.

Пристально глядя на него, Флинн не выявил в его лице ни тени обмана. Хмыкнув, он вновь уселся и опустил взгляд на маленькое пламя костра.

Когда, уже прожив в Африке десять лет, Флинн впервые услышал легенду о слоне с бивнями такой длины, что их концы, касаясь земли, оставляли там две борозды, он улыбнулся точно так же, как и услышав историю о носороге, пятьдесят лет назад убившем некоего араба-работорговца и с тех пор таскавшем на своем роге массивный золотой браслет с драгоценными камнями. Говорили, что браслет оказался там после кровавой расправы над арабом. В Африке существовало множество других красочных легенд, начиная от сокровищ царя Соломона и кончая кладбищем слонов, но Флинн не верил ни в одну из них.

И вдруг легенда ожила у него на глазах. Как-то вечером, расположившись лагерем на португальской территории неподалеку от Замбези, Флинн взял ружье и отправился на берег охотиться на рябков. В двух милях от лагеря он заметил стремительно, точно в голубиных гонках, спикировавшую к воде стайку птиц и нырнул в густые камыши, продолжая наблюдать за ними.

Сделав у него над головой крутой вираж, они устремились к песчаному берегу реки. Флинн вскочил на ноги и, выстрелив слева направо, попал в первых двух птиц, которые стали падать, оставляя в воздухе едва заметный перьевой след.

Однако Флинну так и не удалось проследить, куда они упадут. Еще не успело стихнуть над рекой эхо его выстрелов, как из шумно раздвинувшихся ниже по склону камышей вышел слон.

Это был самец под четырнадцать футов, настолько старый, что края его ушей казались истрепанными. Его шкура была складчатой и морщинистой, мешками висевшей на горле и коленях. Хвост с предполагаемой кисточкой давно облысел. А из глаз по словно испещренной бороздами коже текли старческие слезы.

Он выбежал из камышей с шаркающим топотом, горбатый, с неестественно запрокинутой головой. Поняв причину столь странного положения головы, Флинн не мог поверить своим глазам: по обеим ее сторонам ровные, точно колонны греческого храма, вперед выдавались два идеальных бивня, без намека на сужение от губы до самых закругленных концов. Они были цвета табачного сока — четырнадцать футов слоновой кости, которая могла бы упереться в землю, стоило слону естественным образом опустить голову.

Миновав застывшего от изумления Флинна менее чем в каких-то пятидесяти метрах, слон шумно вломился в лес.

Флинну понадобилось около получаса, чтобы смотаться в лагерь, взять вместо заряженного на дичь ружья двустволку «гиббз», схватить бутылку с водой, созвать своих охотников и вернуться к реке.

Он отправил Мохаммеда по следу. Поначалу на пыльной земле были видны лишь круглые следы — размером с крышку мусорного бака и гладкие, поскольку рисунок со ступней уже давно стерся. Затем, миль через пять, к этому следу прибавился еще один: по обеим сторонам на жухлой листве, траве и мягкой почве виднелись две оставленные бивнями полосы, и Флинн понял, почему старого самца прозвали Землепашцем.

Они потеряли след на третий день, когда пошел дождь, на потом на протяжении многих лет Флинн не раз шел по этим двум бороздам, вновь теряя их, а как-то он снова увидел старого самца в бинокль: тот дремал в маруловой рощице на расстоянии трех миль. Его старая бугристая голова покоилась, опираясь на легендарные бивни. Когда Флинну удалось наконец добраться до места, где стоял самец, там уже никого не оказалось.

Никогда в жизни Флинн еще ни о чем не мечтал с такой одержимостью, как об этих бивнях.

Теперь он молча сидел, уставившись в костер и вспоминая все эти моменты, и разгоревшаяся в нем страсть была сильнее страсти к женщине.

Наконец он вновь взглянул на вернувшегося африканца и хрипло сказал:

— Завтра на рассвете идем в деревню Йету, в Санию.

Муха расположилась на щеке Германа Фляйшера и радостно терла передние лапки, предвкушая, как она вот-вот насладится капелькой пота, подрагивавшей на уровне мочки его уха.

Аскари, стоявший позади кресла Германа, так ловко щелкнул хлыстом из хвоста зебры, что лица комиссара не коснулся ни один из длинных черных волосков, а ускользнувшей мухе пришлось занять место на орбите вокруг головы Фляйшера.

Герман едва ли заметил произошедшее. Развалившись в кресле, он смотрел на двух стариков, которые сидели возле веранды на пыльном плаце. В этой отупляющей жаре наступившее молчание казалось опустившимся на них покрывалом. Вожди терпеливо ждали. Они уже сказали свое и теперь ждали, когда заговорит Буана Мкуба.

— Сколько убито? — спросил наконец Герман, и старший из двух вождей ответил:

— Столько, сколько у тебя пальцев на обеих руках, господин. Однако это лишь те, о которых мы знаем, — их может быть больше.

Герман беспокоился вовсе не об убитых, а об их количестве, так как именно оно являлось показателем серьезности ситуации. Ритуальные убийства были первой ступенью на пути к восстанию. Сначала около дюжины туземцев, одетых в леопардовые шкуры и вооруженных приделанными к рукам страшными железными когтями, собравшись при свете луны с размалеванными белой глиной лицами, совершали ритуальное убийство молоденькой девушки и пожирали определенные части ее тела. Само по себе это, на взгляд Германа, можно было бы отнести к безобидным забавам, однако когда такое случалось с очевидной регулярностью, в регионе зарождалось ощущение гнетущего страха, создающее благодатную атмосферу для мятежа. Вскоре «леопардовые» жрецы пойдут ночью по деревням с зажженными факелами, монотонно скандируя зловещие призывы, а мужчины, забаррикадировавшись в своих хижинах и дрожа от страха, будут слушать и повиноваться.

Десять лет назад такое произошло в Салито — жрецы в тот год велели выступить против сбора налогов. Комиссар и двадцать его аскари были убиты, а их тела, изрезанные на мелкие кусочки, украсили колючий кустарник.

Высадившийся в Дар-эс-Саламе германский пехотный батальон прибыл в Салито три месяца спустя. Солдаты сожгли все деревни и перестреляли все живое — мужчин, женщин, детей, кур, собак и коз. Общее число жертв никто не посчитывал, но командовавший батальоном офицер хвастался, что уничтожил две тысячи человек. Возможно, он и преувеличивал, однако и по сей день никто не селился в горах Салито. Это дорогостоящее мероприятие получило еще и неприятный резонанс, а Герман Фляйшер не хотел повторения чего-то подобного в течение своего срока службы.

Следуя принципу, что болезнь проще предупредить, чем лечить, он решил отправиться на место, чтобы загодя провести несколько «ритуальных жертвоприношений» собственноручно. Не вылезая из кресла, он подался вперед и сказал сержанту своих аскари:

— Двадцать человек. Завтра до рассвета выступаем в направлении деревни Йету в Сании. Не забудь взять веревку.

34

В разгар жаркого дня слон стоял на холмах Сании под широко раскинувшимся фиговым деревом. Он спал стоя, опираясь головой на две высокие колонны бивней. Он даже не спал, а подобно старику скорее дремал — не слишком крепко, не теряя ощущения действительности. Время от времени он взмахивал потрепанными ушами, поднимая вокруг головы прозрачное облако мух. Немного повисев в горячем воздухе, они вновь возвращались на свои места. Толстая кожа по краям его ушей была изгрызена мухами до самого мяса. Казалось, они повсюду — от звука их крыльев влажная зеленая дымка под фиговым деревом будто жужжала сама.

За перевалом — в четырех милях от того места, где спал слон, — по заросшему кустарником склону к вершине хребта пробирались три человека. Группу возглавлял Мохаммед. Он двигался быстро, в полуприсяде, чтобы разглядывать землю, то и дело поднимая глаза, чтобы смотреть, куда ведет след, по которому они шли. Остановившись там, где под деревьями мапунда зловонным ковром на земле лежала желеобразная масса гниющих плодов, он оглянулся на двоих белых мужчин и указал на следы и пирамидальную кучу ярко-желтого навоза на земле.

— Впервые из-за жары он остановился здесь, но ему что-то не понравилось, и он пошел дальше.

Флинн истекал потом. Пот струился у него по щекам и капал на совершенно промокшую рубашку.

— Да, — согласился он, и от кивка пот хлынул по лицу с новой силой. — Он перебрался через хребет.

— Откуда ты знаешь? — спросил Себастьян таким же зловещим шепотом, как и остальные.

— Прохладный вечерний бриз придет с востока — слон будет дожидаться его на той стороне, — несколько раздраженно ответил Флинн, вытирая лицо коротким рукавом рубашки. — Запомни, Басси. Этот слон — мой, понял? Попробуй только нацелься на него, и я прострелю тебе башку.

Флинн кивнул Мохаммеду, и они продолжили подъем по следам, петлявшим среди серых гранитных выступов и поросли.

Вершина хребта напоминала горбатую спину исхудавшего быка и была хорошо видна. На подступах к ней они решили сделать привал и расположились на бурой жесткой траве. Открыв висевший на груди футляр, Флинн извлек оттуда бинокль и стал кусочком тряпочки протирать линзы.

— Оставайтесь здесь! — приказал он, а сам на животе пополз к вершине. Прячась за пнем, он осторожно поднял голову и стал всматриваться вокруг.

На полторы тысячи футов вниз и на десять миль вдаль, до самой долины плавно простирались склоны Сании, сплошь и рядом испещренные многочисленными оврагами, лощинами и ущельями, покрытыми жесткой бурой порослью, среди которой пучками торчали более рослые деревья.

Расположившись поудобнее, Флинн приподнялся на локтях и, приставив к глазам бинокль, стал методично изучать сгустки растительности.

— Вот! — шепотом воскликнул он. Ерзая на животе, он, точно головоломку, внимательно разглядывал то, что примерно в миле от него скрывали широко раскинувшиеся ветви дерева. Там в тени угадывались очертания, слишком расплывчатые для того, чтобы их можно было принять за ствол дерева.

Опустив бинокль, Флинн вытер собравшийся на бровях пот. Чтобы дать глазам отдохнуть, он ненадолго закрыл их, затем открыл и вновь приставил к ним бинокль.

Он вглядывался в непонятные очертания долгие две минуты, и лишь потом головоломка неожиданно открылась ему. Сливаясь со стволом дикой смоковницы, самец стоял вполоборота к нему, голову и половину туловища скрывали нижние ветви дерева, а то, что Флинн поначалу принял за ствол другого, меньшего дерева, оказалось бивнем.

У него перехватило в груди от волнения.

— Вот он! — промолвил Флинн. — Вот он!

Флинн планировал свою «тайную» вылазку скрупулезно, стараясь заручиться от любых вмешательств извне, чему его учили двадцать лет охотничьего опыта.

Он вернулся туда, где его ждали Себастьян с Мохаммедом, и сообщил:

— Слон там.

— Можно мне с тобой? — взмолился Себастьян.

— Черта лысого, — огрызнулся Флинн, а затем сел и стал стягивать тяжелые ботинки, чтобы сменить их на легкие сандалии, которые Мохаммед уже извлек из рюкзака. — Ты останешься здесь, пока не услышишь мои выстрелы. И стоит тебе до этого только высунуть из-за хребта свой нос — клянусь Богом! — я его отстрелю.

Пока Мохаммед, ползая на коленях, прилаживал Флинну кожаные наколенники, чтобы тот мог ползти по камням и колючкам, Флинн решил подкрепиться джином. Закрывая бутылку пробкой, он вновь сверкнул глазами на Себастьяна и еще раз заверил того:

— Клянусь, я так и сделаю!

На вершине хребта Флинн сделал короткую остановку и, высунувшись лишь до уровня глаз, наметил маневр, запоминая последовательность «опознавательных знаков» — муравейник, выход белой кварцевой породы, дерево с многочисленными гнездами ткачиков, — чтобы, оказавшись возле каждого из них, ориентироваться, где он находится относительно слона.

Затем с ружьем на локтях он по-пластунски пополз к началу намеченного маршрута.

Часом позже он увидел впереди в траве гранитную глыбу, напоминавшую надгробие на древнем кладбище. Бледно-коричневая угловатая скала — она означала конечный пункт его маневра.

Находясь на хребте, он отметил ее как рубеж, откуда будет вести огонь — менее чем в пятидесяти ярдах от фигового дерева и под прямым углом к слону. Он сможет укрыться за камнем, стреляя с колен.

Взволнованный, охваченный непонятно откуда взявшимся предчувствием неудачи, словно кто-то может вдруг вырвать из рук подносимую к губам вожделенную чашу или страстно желанная дева в последний миг выскользнет из объятий, Флинн двинулся вперед. Извиваясь, с лицом, искаженным в нервном предвкушении, он дополз до скалы.

Осторожно перекатившись на бок с прижатым к груди тяжелым ружьем, он медленно сдвинул замок и раскрыл ружье, так что механический щелчок прозвучал приглушенно. Из патронташа он вынул два толстых патрона и внимательно осмотрел гильзы на предмет вмятин и следов окисления, с облегчением отметив, что пальцы почти не дрожат. Он вставил патроны в пустые глазницы казенной части ствола, и они с мягким металлическим цоканьем скользнули в предназначенные им штатные места. В конце каждого вдоха Флинна слышалась слабая хрипотца. Закрыв ружье, он большим пальцем сместил предохранитель вперед, в положение «огонь».

Упираясь плечом в шероховатый, нагретый солнцем гранит, Флинн подтянул ноги к животу и осторожно перекатился на колени. С низко опущенной головой, прижимая к себе ружье, он приподнялся на коленях позади скалы и впервые за целый час осмелился поднять голову. Он поднимал ее очень медленно, дюйм за дюймом, — кристаллическая поверхность гранита медленно проплывала у него перед глазами. И вдруг его взору открылись менее пятидесяти ярдов открытого пространства, отделявшего его от слона.

Тот стоял к Флинну боком, но голова пряталась среди ветвей и листвы фигового дерева. С этого места стрелять в голову не получалось. Его глаза скользнули вниз к ноге, и он увидел под толстой серой кожей очертания кости. Он наметил точку в области сустава, и его взгляд вернулся к грудной части туловища. Он представлял, как где-то там, за ребрами, поддерживая жизнь в этом большом организме, тихо, подобно гигантской морской анемоне, пульсирует мягкое розовое сердце.

Флинн поднял ружье и положил его перед собой на скалу. Окинув взглядом оба ствола, он заметил сухую травинку, намотавшуюся на мушку прицела. Он опустил ружье и ногтем большого пальца выковырял мешавшую травинку. Затем снова поднял ружье и попробовал прицелиться.

Черный шарик мушки привычно расположился в V-образном прицеле, он поводил мушкой по боку старого самца и вновь вернулся к груди. Все было готово к смертельному выстрелу. Указательный палец мягко и бережно лег на курок.

Крик был слабым, едва слышным в наполненных горячим воздухом бескрайних сонных просторах Африки. Он доносился откуда-то сверху.

— Флинн! — И вновь: — Флинн!

Подобно взрыву, стоявший под фиговым деревом старый самец с невероятной скоростью сорвался с места, задрав здоровенные бивни. Он стал удаляться от Флинна кажущейся неловкой, шаркающей поступью; ствол дерева прикрывал его бегство.

В течение нескольких мгновений ошарашенный Флинн еще прятался за глыбой; шансы на удачный выстрел с каждой секундой таяли. Вскочив на ноги, он бросился к фиговому дереву, еще рассчитывая с ходу попасть куда-нибудь в область спины — туда, где она изгибалась вниз от массивных горбов к облысевшему хвосту.

Резкая боль пронзила его ногу, когда он всем весом наступил на трехдюймовый шип буйволиной колючки. Красноконечный, острый, как шило, он вошел ему в ступню в районе подъема стопы чуть не на всю длину, и, вскрикнув от боли, Флинн рухнул на колени.

Примерно в двух сотнях ярдов старый самец исчез в лесистой лощине.

— Флинн! Флинн!

Сопя от боли и негодования, Флинн сидел на траве, подогнув больную ногу в ожидании Себастьяна Олдсмита.

— Я подпущу его поближе, — приговаривал Флинн.

Себастьян приближался несуразно длинными шагами человека, бегущего вниз по склону. Он где-то потерял шляпу, и теперь при каждом шаге его черные кудри мотались из стороны в сторону. Его крики не смолкали.

— Прямо в живот, — злился Флинн. — Из двух стволов! — И потянулся к лежавшему рядом ружью.

При виде этого Себастьян резко свернул в сторону.

Флинн вскинул ружье.

— Я предупреждал. Я же говорил, что не шучу. — Его правая рука сомкнулась на рукоятке приклада, а указательный палец привычно нащупал курок.

— Флинн! Немцы! Их целая армия. Прямо за горой. Они идут сюда.

— О Боже! — воскликнул Флинн, тут же забывая о своих лютых намерениях.

35

Привстав в стременах, Герман Фляйшер помассировал себя рукой. Его пухлый зад и по форме, и по содержанию был весьма женственным, и после пяти часов, проведенных в седле, жаждал покоя. Он только что преодолел на своем осле хребет Сании, а здесь, под ветвями раскидистого фигового дерева, царила прохлада. После некоторых колебаний он поддался соблазну и обернулся, чтобы отдать приказ своему остановившемуся позади войску из двадцати аскари. Все они преданно смотрели на него, уже предвкушая, что у них вот-вот появится возможность расслабиться, распластавшись на земле.

«Ленивые псы!» — грозно нахмурившись, подумал Фляйшер. Он отвернулся от них и аккуратно поместил зад на седло.

— Акуэнде! Поехали! — приказал он, пришпоривая пятками осла, и тот потрусил вперед.

Метрах в трех над головой Фляйшера, наблюдая за его отбытием поверх двух ружейных стволов, на развилине дерева сидел Флинн. Он проследил, как отряд, удалившись вниз по склону, скрылся из виду за холмом, и лишь потом опустил двустволку.

— Фу! Чуть не вляпались, — раздался откуда-то сверху из листвы голос Себастьяна.

— Стоило ему хоть одной ногой ступить на землю, я бы отстрелил ему башку, — заявил Флинн. Это прозвучало так, будто он сожалел об упущенной возможности. — Ладно, Басси, помоги-ка мне слезть с этого чертова дерева.

Флинн сидел босой под фиговым деревом, протянув правую ногу Себастьяну.

— Он же был прямо передо мной.

— Кто? — переспросил Себастьян.

— Да слон, идиот. Впервые он был так близко. И тут… Ай! Какого черта ты делаешь?

— Пытаюсь вытащить из тебя этот шип, Флинн.

— А такое впечатление, словно ты пытаешься забить его молотком еще глубже.

— Не могу его как следует ухватить.

— Давай зубами — это единственный способ, — распорядился Флинн, и Себастьян слегка побледнел от такой перспективы. Он взглянул на ногу Флинна — нога была большой, мозолистой, с отслаивавшимися лоскутами прелой кожи и прочими темнеющими заскорузлостями. Себастьян ощущал ее запах чуть ли не в трех футах от своего носа.

— А сам-то не хочешь попробовать дотянуться? — возразил он, рассчитывая увильнуть.

— Я что тебе — фокусник-акробат?

— А Мохаммед? — С надеждой в глазах Себастьян повернулся к щуплому оруженосцу. Вместо ответа на вопрос Мохаммед ощерился, обнажая в оскале розовые беззубые десны. — Да, — отозвался Себастьян. — Понятно. — Его взгляд, вновь вернувшись к ноге, замер, будто в тошнотворном гипнозе. Он сглотнул, и его кадык нервно дернулся.

— Давай, не тяни, — понукал Флинн, и Себастьян склонился к ноге.

Флинн взвыл, Себастьян резко выпрямился с мокрым шипом в зубах. Он яростно выплюнул его, и Мохаммед протянул ему бутылку джина. Себастьян приник к ней, употребляя содержимое громкими булькающими глотками. Однако когда он вознамерился вновь поднести бутылку ко рту, Флинн остановил его, решительно положив руку ему на плечо.

— Не переусердствуй, Басси, — мягко урезонил он, забирая бутылку, чтобы приложиться к ней самому. Это словно подлило масла в огонь — оторвавшись от бутылки, Флинн ощутил прилив ярости. — Мерзкий сосисочник. Изгадил мой, возможно, единственный шанс с этим слоном. — Он замолчал, тяжело дыша. — Как бы мне хотелось сделать ему такую гадость, чтобы… чтобы… — Он старался придумать для Германа Фляйшера нечто ужасное, и тут его осенило. — Боже мой! — воскликнул он, и его жестокую гримасу сменила обаятельнейшая улыбка. — Как все просто!

— Что? — встревожился Себастьян. Он не сомневался, что орудием воплощения мести Флинна станет именно он. — Что? — вновь спросил он.

— Мы отправимся… — начал Флинн, — в Махенге!

— Господи, да это же германское гнездо!

— Да, — отозвался Флинн. — Только там нет никого, кто мог бы его оборонять, — ни комиссара, ни аскари! Они только что миновали нас в противоположном направлении.

36

Они атаковали Махенге за два часа до рассвета — в кромешной тьме, в момент, когда человеческая активность находится в своей низшей точке. Выставленная Фляйшером для обороны штаба охрана в количестве одного капрала и пяти аскари особого героизма не проявила. Попросту говоря, разбуженные хаотичными, но смачными пинками ботинок Флинна, они еще пребывали в полусне и полностью пришли в себя, лишь благополучно оказавшись за решеткой тюремной камеры. Был всего один пострадавший, которым, разумеется, оказался Себастьян Олдсмит, налетевший в пылу атаки на приоткрытую дверь. И, как отметил Флинн, повезло, что на дверь он налетел именно головой, так как в противном случае мог бы получить травму. Но так или иначе к рассвету он уже пришел в себя в достаточной мере для того, чтобы наблюдать за разгулом разбоя и вандализма, которыми с упоением занимались Флинн со своими верноподданными.

Начали они с кабинета комиссара. Там в толстую глинобитную стену был вмурован здоровенный чугунный сейф.

— Начнем с него, — заявил Флинн, алчно оглядывая сейф. — Поищите какие-нибудь инструменты.

Себастьян вспомнил про кузнечную мастерскую позади плаца и приволок оттуда всевозможные ломы и кувалды.

Два часа спустя они, мокрые от пота, все еще продолжали с руганью трудиться, задыхаясь от штукатурной пыли. Им удалось выдрать сейф из стены, и теперь он лежал на полу посреди помещения. Трое оруженосцев Флинна с показным, но неумолимо таявшим энтузиазмом колотили по нему кувалдами, в то время как вооруженный ломом Себастьян трудился над петлями дверцы. На тот момент он преуспел лишь в нанесении на металл нескольких ярких отметин. Сидевший за комиссаровым столом Флинн методично распалялся от ярости, за последний час его вклад в штурм сейфа ограничился уничтожением половины найденной в ящике стола бутылки шнапса.

— Бесполезно, Флинн. — Кудри Себастьяна слиплись от пота, он лизнул образовавшиеся на ладонях волдыри мозолей. — Можно про него забыть.

— Разойдись! — взревел Флинн. — Я прострелю эту проклятую штуку. — Сжимая двустволку, он с безумным взглядом встал из-за стола.

— Погоди! — завопил Себастьян, и они с подручными бросились врассыпную.

В замкнутом пространстве помещения грохот выстрелов тяжелого ружья показался громоподобным. Пороховой дым смешался со штукатурной пылью, и отрикошетившие от сейфа пули, оставив на нем длинные свинцовые следы, с завыванием вонзились в пол, стены и мебель.

Эта зверская выходка, похоже, как-то утихомирила Флинна, он потерял к сейфу интерес.

— Давайте-ка найдем что-нибудь поесть, — миролюбиво предложил он, и они дружно потянулись в направлении кухни.

Как только Флинн отстрелил замок, висевший на двери кладовой Германа Фляйшера, им открылось нечто напоминающее волшебную пещеру Али-Бабы. Потолок был увешан окороками и всевозможными колбасами, а пол уставлен бочонками маринованного мяса, стопками толстых круглых сыров, ящиками пива и коньяка и пирамидами консервов с трюфелями, спаржей, паштетами, креветками, грибами, оливками в масле и прочими деликатесами.

Затаив дыхание, они уставились на это изобилие, затем дружно двинулись вперед. Каждый, выбрав себе что-то по вкусу, набросился на сокровища Германа Фляйшера.

Оруженосцы выкатили себе бочонок замаринованной свинины, Себастьян, обнажив охотничий нож, принялся за консервы, а Флинн в углу занялся ящиком «Штайнхагера»[23].

Через два часа самоотверженных еды и питья они достигли высшей точки насыщения.

— Нам бы теперь лучше здесь не засиживаться, — с сытой отрыжкой заметил Себастьян. Согласившись, Флинн лениво кивнул и расплескал на себя «Штайнхагер». Он вытер одежду рукой и облизал пальцы.

— Да! Лучше исчезнуть до возвращения Фляйшера. — Он посмотрел на Мохаммеда. — Нагружай носильщиков едой «по полной». Что не сможем унести — выбросим в сортиры. — Он осторожно поднялся. — Пойду взгляну, не упустили ли мы чего-нибудь важного. — И, не теряя чувства собственного достоинства, нетвердой походкой направился к двери.

В кабинете Фляйшера он минуту с ненавистью смотрел на неприступный сейф. Нести его было слишком тяжело, и, с горечью отказываясь от этой мысли, он посмотрел по сторонам в поисках объекта для вымещения своей досады.

На стене висел портрет кайзера — цветная картинка с императором, красующимся в полном обмундировании на великолепном кавалерийском скакуне. Взяв со стола химический карандаш, Флинн подошел к портрету. Сделав на картине около дюжины штрихов, он коренным образом изменил взаимодействие лошади и наездника. И уже со смехом приписал под портретом на побеленной стене: «Кайзер любит лошадей».

Это показалось ему настолько остроумным, что он не поленился позвать Себастьяна.

— Вот что значит тонкий юмор, Басси. Этим отличаются все хорошие шутки.

На взгляд Себастьяна, в «граффити» Флинна юмора было не больше, чем в броске разъяренного носорога, но он решил послушно посмеяться. Это побудило Флинна к дальнейшим остроумным выходкам. Он велел двум своим оруженосцам принести из сортира ведро дерьма, которое они под его чутким руководством водрузили на приоткрытую дверь спальни Германа Фляйшера.

Часом позже тяжелогруженая награбленным добром «диверсионная группа», покинув Махенге, начала первый из многочисленных марш-бросков в направлении Рувумы.

37

В состоянии душевного смятения, вызванного избытком адреналина в крови, Герман Фляйшер бродил по разграбленной резиденции. Обнаружив очередное варварство, он созерцал его, прищурив глаза и с трудом переводя дыхание. Прежде всего надо было разобраться с пленниками собственной тюрьмы, где в этой роли оказались его же аскари. Когда те сквозь дыру в тюремной стене появились оттуда, Фляйшер коротко назначил каждому по двадцать ударов кибоко[24] как символическую плату за их несостоятельность. Стоя неподалеку, он стал немного успокаиваться при звуках смачных шлепков по голому телу и страдальческих криков.

Однако успокаивающий эффект шлепков тут же испарился, стоило Фляйшеру войти в кухонно-продовольственную зону своих владений и обнаружить, что его кладовая с методично расширяемым ассортиментом продуктов пуста. Это чуть не сломило его окончательно. От жалости к себе у него задрожали желваки, а из-под языка от тоскливой ностальгии засочилась слюна. Только на восстановление ассортимента колбас уйдет целый месяц, не говоря уже о поставляемом с родины сыре.

Проследовав из кладовой в свой кабинет, он наткнулся на плоды Флиннова остроумия. В нынешней ситуации Фляйшер был не в состоянии оценить его чувство юмора.

— Свинья, английский ублюдок, — мрачно пробормотал он. Темная волна отчаяния и усталости накатилась на него вместе с пониманием бессмысленности погони за грабителями. С разницей в два дня ему ни за что не угнаться за ними до Рувумы. Вот если бы только губернатор Шее, который неизбежно выразит недовольство ситуацией, позволил ему со своими аскари как-нибудь ночью пересечь реку и наведаться в Лалапанзи, то на следующее утро там было бы некому жаловаться португальским властям о нарушении суверенитета.

Фляйшер вздохнул. Он был измотан и подавлен. Прежде чем приступить к руководству наведением порядка в своем штабе, он должен поспать и немного отдохнуть. Выйдя из кабинета, он, тяжело ступая, устало добрел по веранде до своих апартаментов и толкнул дверь спальни.

Ввиду временной непригодности спальни Фляйшер расположился на ночлег на открытой веранде. Однако всю ночь его донимал сон, в котором он на бескрайней равнине преследовал Флинна О’Флинна. Расстояние между ними никак не сокращалось, а тем временем над ним кружили две огромные птицы: одна — с суровым лицом губернатора Шее, другая — с физиономией молодого бандита-англичанина — и методично через равные интервалы гадили на него. После только что пережитых злоключений обонятельная составляющая этого сновидения была чудовищно реалистичной.

Деликатно разбуженный одним из домашней прислуги, он, ощущая боль в глазах и мерзкий привкус во рту, с усилием сел на кровати.

— В чем дело? — рыкнул он.

— Гонец из Додомы принес книгу с красным знаком Буаны Мкубы.

Фляйшер застонал. Конверт с печатью губернатора Шее, как правило, не сулил ничего хорошего. Однако он, разумеется, не мог так быстро прознать о последних выкрутасах Флинна О’Флинна.

— Принеси кофе!

— Кофе нет, господин. Все украли.

Герман вновь застонал.

— Замечательно. Давай сюда гонца. — Придется вынести тяжкое испытание в виде упреков губернатора Шее без живительной кофейной терапии. Сорвав печать, он принялся читать:

4 августа 1914:.

Резиденция,

Дар-эс-Салам.

Комиссару (Южная провинция),

Махенге.

Господин комиссар!

Обязан сообщить Вам, что с настоящего момента империя находится в состоянии войны с правительствами Англии, Франции., России и Португалии.

Настоящим уведомляю Вас о Вашем временном назначении военачальником Южной провинции Германской Восточной Африки с полномочиями в приказном порядке предпринимать любые действия, на Ваш взгляд, необходимые для защиты наших границ и приведения противника в замешательство.

Военное подразделение будет сформировано в соответствующем порядке в Дар-эс-Саламе и отправлено в Ваш регион. Однако у меня имеются определенные опасения относительно своевременного осуществления этой задачи

В настоящее время Вам следует действовать силами контингента, уже имеющегося в Вашем распоряжении.

Там было еще много чего написано, но Герман Фляйшер читал остальной инструктаж, уже не заостряя внимание на подробностях. Головную боль как рукой сняло, и неприятный привкус во рту пропал в пылу вспыхнувших в нем воинственных страстей.

Его пухлое лицо озарилось улыбкой; оторвавшись от письма, он поднял глаза вверх и воскликнул:

— Ja, О’Флинн, теперь-то я отплачу тебе за ведро!

Фляйшер вернулся на первую страницу письма, и его губы беззвучно задвигались, перечитывая: «…любые действия, на Ваш взгляд необходимые для защиты наших границ и приведения противника в замешательство».

Наконец-то. Наконец он получил приказ, о котором столько молил. Он позвал сержанта.

38

— Наверное, они вернутся сегодня. — Роза Олдсмит подняла глаза, оторвавшись от вышивания детской распашонки.

— Сегодня, завтра, послезавтра… — философски отозвалась Нэнни. — Гадать, когда мужчины уйдут или придут, — дело неблагодарное — у них вечно свои мысли на этот счет. — Она продолжила покачивать колыбель, сидя возле нее на леопардовой шкуре, словно ожившая мумия. Ребенок слегка посапывал во сне.

— А я знаю, что сегодня. Я чувствую — должно произойти что-то хорошее. — Роза отложила шитье и подошла к двери на веранду. Несколько минут назад солнце скрылось за деревьями, и все погрузилось в призрачную тишину коротких африканских сумерек.

Роза вышла на веранду и обхватила себя руками. Ежась от вечерней прохлады, она всматривалась в темнеющую даль равнины. Какое-то время она простояла так в беспокойном ожидании, и равно как день быстро сменился ночью, ее радостное предвкушение переросло в смутное предчувствие.

— Нэнни, зажги, пожалуйста, лампы, — негромко, но с тревогой в голосе попросила она.

За ее спиной металл звякнул о стекло, затем чиркнула спичка, и слабый отблеск желтого света упал на веранду к ее ногам.

Роза ощутила на плечах первое холодное дуновение ночного ветра и, неожиданно задрожав, покрылась мурашками.

— Иди в дом, Длинная Косичка, — велела Нэнни. — Ночь — время москитов, леопардов… и прочей нечисти.

Однако Роза не спешила подчиниться — она продолжала всматриваться в темноту, пока могла различать вдали контуры фиговых деревьев. Потом, порывисто развернувшись, вошла в дом и закрыла дверь на засов.

Позже, когда она проснулась, луна не светила и в комнате было темно. Рядышком, тихо попискивая во сне, спала малышка Мария.

И вновь к ней вернулось тревожное чувство, которое она испытала ранним вечером. Роза замерла в постели в ожидании, вслушиваясь в кромешную темноту, и тьма будто навалилась на нее, так что она сжалась, стремясь абстрагироваться от реальности, ощущая в ночи беззащитность и одиночество.

Охваченная страхом, она подняла москитную сетку и нащупала колыбельку. Малышка захныкала, когда мать подняла ее и положила в постель возле себя. Однако Роза успокоила дочку в своих объятиях и вскоре та заснула, прижавшись к ее груди. Тепло крохотного тельца несколько успокоило тревогу Розы.

Проснувшись от криков, она радостно открыла глаза, предполагая, что кричат носильщики Себастьяна. Еще не успев толком проснуться, Роза откинула простыню с одеялом, выбралась из-под москитной сетки и вскочила в ночной сорочке, прижимая к груди малышку.

Только тут она отдала себе отчет в том, что в комнате уже не было темно. Окно, выходившее во двор, озарялось неровным красновато-золотистым светом, который то вспыхивал, то мерк.

Остатки сна окончательно выветрились у Розы из головы, и она расслышала, что доносившиеся снаружи возгласы вовсе не походили на дружелюбные и к тому же раздавались на фоне других, более тихих звуков — шелеста, шуршания, потрескивания, — источник которых она не могла определить.

Она направилась к окну, медленно, страшась того, что может увидеть, но на полпути застыла от крика. Он донесся с кухонного дворика, и его эхо надолго повисло в воздухе после того, как он смолк, — крик ужаса и боли.

— Боже всемилостивый! — прошептала она, заставляя себя посмотреть на улицу.

Хижины слуг и близлежащие постройки были объяты пламенем. Извивавшиеся языки пламени, поднимаясь с соломенных крыш желтыми колоннами ввысь, озаряли темноту.

Во дворе были мужчины — много мужчин — в форме германских аскари цвета хаки. У всех были винтовки, и их штыки поблескивали в свете пламени.

— Они переправились через реку… Нет, Господи, не может быть! — Прижимая к себе малышку, Роза присела, спрятавшись под окном.

Вновь раздался крик, теперь уже более слабый, и она увидела, что четверо аскари сгрудились во дворе вокруг чего-то извивавшегося в пыли. До нее донесся смех — возбужденный смех тех, кто убивает ради удовольствия, в то время как они пронзали извивающееся тело штыками.

В этот момент кто-то еще из слуг, вырвавшись из объятой пламенем хижины, бросился сквозь огненное кольцо в темноту. Аскари с криками бросились за ним, оставив умирающего. Завернув беглеца подобно стае натасканных гончих, они с воплями и смехом погнали его назад к ярко полыхавшему пламени.

Загнанный и обезумевший, слуга остановился, дико озираясь по сторонам, его лицо было искажено ужасом. И в следующий момент аскари уже набросились на него, нанося куда попало удары прикладами и штыками своих винтовок.

— Нет, Господи, нет, — не в силах оторвать глаза, сдавленно шептала Роза.

Неожиданно среди общего шума раздался новый голос — безусловно, командный рев. Она не могла разобрать слов, так как это звучало на немецком — из-за угла дома появился белый человек, с фигурой внушительных размеров, в голубой вельветовой форме германского колониального гарнизона, в натянутой почти на глаза широкополой шляпе и с пистолетом в руке. По рассказам Себастьяна она узнала в нем германского комиссара.

«Останови их! — Роза не произносила слов — эта мольба звучала у нее в голове. — Прошу, прекратите жечь и убивать».

Белый человек отчитывал своих аскари. Он стоял, развернувшись в сторону Розы, и она взглянула на его лицо — круглое и розовое, как у перекормленного ребенка; в свете пожара было видно, как оно блестит от пота.

«Останови их. Прошу, останови их», — беззвучно молила она. Следуя указаниям комиссара, трое аскари побежали туда, где в пылу погони побросали свои соломенные факелы. Пока они поджигали их от пылающих построек, остальные, оставив трупы двух слуг, растянулись вокруг дома кольцом с поднятыми винтовками. Большинство штыков были окровавлены.

— Мне нужен Фини и его напарник, а не носильщики с оруженосцами — мне нужны белые! Выкурите их! — завопил Фляйшер, но Роза смогла разобрать только имя отца. Она чуть было не крикнула, что его там нет, что в доме лишь она с малышкой.

Трое аскари уже бежали к дому, от их пылающих факелов разлетались искры. По очереди останавливаясь, каждый из них принимал стойку копьеметателя и запускал горящий факел в направлении дома. Роза слышала, как они с глухим стуком падали на соломенную крышу.

«Мне нужно унести ребенка, пока не вспыхнул пожар». Она бросилась из комнаты в коридор. Там было темно, и пришлось, двигаясь вдоль стены, на ощупь искать вход в главное помещение. Ей удалось справиться с засовами входной двери и немного приоткрыть ее. Вглядевшись сквозь щель на освещенную пламенем лужайку перед верандой, она увидела там темные силуэты аскари и отпрянула назад.

— Боковые окна кухни, — сказала она себе. — От них до кустов ближе всего. Это самый верный путь. — Спотыкаясь, она вернулась в коридор.

Сверху до нее уже доносился шелест, напоминавший шум ветра и дождя — порывистый звук, перемежавшийся с треском горящей соломы, и она впервые ощутила запах дыма.

— Мне бы только добраться до кустов, — в отчаянии прошептала Роза, и малышка заплакала у нее на руках. — Тише, милая, тише. — Ее дрожащий голос был хриплым от страха. Мария, похоже, почувствовала это, и ее хныканье сменилось громким плачем, она задергалась у Розы на руках.

В боковые окна кухни Роза увидела уже знакомые силуэты торчавших по периметру освещенного пространства аскари. Она почувствовала, как страх леденящей хваткой изнутри лишал ее воли. У нее вдруг стали подкашиваться ноги, и она задрожала всем телом.

Позади нее в глубине дома раздался грохот рухнувшей части прогоревшей кровли. По кухне прокатилась волна раскаленного воздуха, и новый столб искр и языков пламени, взметнувшись ввысь, озарил все вокруг. Яркий свет обнаружил позади шеренги аскари новую фигурку, выпрыгнувшую из кустов, точно маленькая черная обезьянка, и Роза услышала голос Нэнни.

— Длинная Косичка! Длинная Косичка! — Горестное старческое стенание.

Нэнни успела скрыться в кустах в первые же минуты нападения. Затаившись там, она наблюдала за происходящим до тех пор, пока не рухнула крыша бунгало, — и она не выдержала. Забыв об угрозе собственной жизни, не думая ни о чем, кроме оставленных на ее попечение дорогих ей людей, она бросилась назад.

Аскари тоже заметили ее. Сформированное ими с равными интервалами кольцо несколько нарушилось, когда они бросились ей наперерез. Неожиданно пространство между Розой и кустами осталось безнадзорным. У нее появилась возможность — крохотный шанс — вынести ребенка из дома. Распахнув окно, она выпрыгнула на землю.

Помедлив лишь мгновение, она бросила взгляд на бежавших справа от нее мужчин. И в этот миг увидела, как один из аскари, нагоняя старую женщину, ударил ее штыком. От сильного удара в спину Нэнни, будто споткнувшись и невольно широко раскинув руки, полетела вперед, и на какую-то долю секунды Роза заметила неожиданно появившееся в центре груди острие пронзившего ее штыка.

В следующее мгновение Роза с плачущей Марией на руках уже бежала к находившимся от нее в пятнадцати ярдах кустам. Плач привлек внимание аскари. Один из них что-то завопил, и все остальные тут же бросились за ней в погоню.

Страх настолько обуял Розу, что, казалось, будто все происходило в замедленном действии. С ребенком в объятиях каждый шаг давался ей ценой неимоверного количества усилий и времени, словно она бежала по пояс в воде. Ноги путались в длинной ночной сорочке, а под босыми ступнями были острые камни и колючки. Кустарник, казалось, никак не приближался; страх ледяной хваткой сдавливал грудь, и она задыхалась от бега.

Тут в ее поле зрения попал человек — здоровенный аскари, несущийся галопом, точно скачущий наперерез бабуин с мерзко розовеющим разинутым ртом на блестящей черной физиономии.

Вскрикнув, Роза бросилась от него в сторону. Теперь она бежала параллельно кустарнику, а сзади все ближе и ближе доносилось шлепанье ног и разноголосые вопли ее преследователей.

Рука вцепилась ей в плечо; она вывернулась, чувствуя, как чьи-то пальцы рвут ткань ночной сорочки.

Шатаясь, ошалевшая от ужаса, она сделала несколько шагов назад, к своему пылающему дому. Жар волной окатил ее лицо и тело сквозь тонкое одеяние, резкая боль от удара прикладом в поясницу парализовала ноги. Упав на колени, она продолжала прижимать к себе Марию.

Они окружили ее, словно живой частокол, — люди со злорадствующими, алчущими крови лицами.

Верзила, ударивший ее прикладом, наклонился и, прежде чем она успела что-то сообразить, вырвал девочку у нее из рук.

Он хохотал, держа малышку за ногу вниз головой, и от прилившей крови ее личико в свете бушующего пламени казалось пунцовым.

— Нет, прошу вас, нет! — Корчась от боли, Роза поползла к мужчине. — Верните мне ее. Моя девочка. Прошу вас, верните. — Она протянула к нему руки.

Издевательски покачивая перед ней ребенка, аскари медленно пятился, а она продолжала ползти к нему. Остальные, окружив ее, покатывались со смеху с искаженными гримасами наслаждения лицами — черными, блестящими от пота и возбуждения. Они толпились, отталкивая друг друга, чтобы лучше видеть происходящее.

Затем аскари с диким воплем подбросил Марию вверх и, дважды крутанув ее над головой, повернулся к дому и швырнул ее на пылающую крышу.

Крохотное тельце взлетело в воздух с легкостью тряпичной куклы, ночная рубашонка затрепыхалась, когда девочка, описывая дугу, упала на крышу, и вспыхнула, пока она скатывалась до провала в прогоревшей соломенной кровле. Дыра поглотила Марию, словно огнедышащая пасть с похожим на отрыжку вырвавшимся из нее снопом искр. В тот момент Роза в последний раз слышала голос своего ребенка. И этот голос она никогда не забудет.

На мгновение окружавшие ее мужчины затихли. Затем, словно деревья от порыва ветра, они зашевелились, издав нечто похожее на вздох или стон.

Все еще стоя на коленях лицом к дому, больше напоминавшему теперь погребальный костер, подавшись вперед, Роза будто в молитве уронила голову на руки.

Аскари, который расправился с ребенком, взял лежавшую на земле винтовку и встал над ней. Точно гарпунер он занес винтовку высоко над головой Розы, целясь штыком в основание шеи — туда, где волосы, распадаясь, обнажали бледную кожу.

И в тот момент, когда аскари, прицелившись, уже был готов нанести удар, Герман Фляйшер выстрелил ему в затылок из «люгера».

— Бешеный пес! — выругался комиссар над трупом аскари. — Я же велел вам взять их живьем.

Потом, задыхаясь, будто астматик, после усилий, приложенных для того, чтобы подоспеть и вмешаться в происходящее, он обратился к Розе:

— Fraulein, прошу прощения. — В знак нарочитой любезности он снял шляпу и заговорил на непонятном для Розы немецком. — Мы не воюем с женщинами и детьми.

Роза не подняла головы и не взглянула на него. Закрыв лицо руками, она беззвучно плакала.

39

— Рановато для пожаров в буше, — пробормотал Флинн. Он сидел, держа обеими руками эмалированную кружку, и дул на горячий кофе, одеяло сползло ему до пояса.

Среди разобранного походного ложа, так же остужая свой утренний кофе, возле костра напротив него сидел Себастьян. После сказанного Флинном он поднял глаза и, оторвавшись от своего занятия, посмотрел в темнеющую даль на юг.

Призрачный рассвет чуть осветил небо, но лишь настолько, чтобы можно было различить лежащие волнистой массой горы, они казались гораздо ближе, чем на самом деле. Там — в Лалапанзи — ждали Роза с Марией.

Себастьян без особого интереса посмотрел на видневшееся где-то в районе хребта сияние — розоватый свет размером с ноготь большого пальца.

— Небольшой, — сказал он.

— Небольшой, — согласился Флинн. — Но хотелось бы надеяться, что он не распространится, — шумно прихлебывая из кружки, добавил он.

Пока Себастьян лениво наблюдал за ним, сияние становилось все меньше, а затем — на фоне приближавшегося рассвета — и вовсе едва различимым, как и побледневшие в небе над ним звезды.

— Пора бы двигаться. Еще целый день пути, мы и так в этот раз потеряли много времени.

— Ты торопишься вернуться к домашнему уюту, точно пожарный с работы. — Пытаясь изобразить безразличие, Флинн на самом деле тайно лелеял мысль о возвращении к внучке. Торопливо допивая кофе, он обжег язык.

Себастьян был прав. Возвращаясь с «операции» в Махенге, они действительно потеряли много времени.

Во-первых, им пришлось идти в обход, чтобы не наткнуться на замеченный в деревне Мтопо отряд германских аскари, о котором их предупредил один из местных вождей. В поисках безопасной переправы и деревни, где им бы предоставили каноэ, они вынуждены были в течение трех дней идти вверх по течению.

Последовавшая вслед за этим стычка с бегемотихой отняла у них почти целую неделю. Как обычно, четыре груженных под завязку каноэ — с Флинном, Себастьяном, их «свитой» и награбленным добром, — тихо переправившись через Рувуму, шли вдоль берега реки вниз по течению к месту высадки напротив деревни Мтопо, и тут в их планы вмешался гиппопотам.

Это оказалась старая самка, которая всего несколько часов назад родила детеныша среди зарослей камыша на крохотном островке, отделенном от южного берега двадцатифутовой полоской воды, сплошь покрытой лилиями. Когда четыре каноэ с дружно и весело скандировавшими нараспев гребцами стали задним ходом заходить в протоку, она восприняла это как прямую угрозу своему отпрыску и пришла в бешенство.

Разъяренный гиппопотам две тонны весом сравним с ураганом в замкнутом пространстве. Резко вынырнув из-под ведущего каноэ, она подбросила Себастьяна, оруженосцев, четырех гребцов и всю их поклажу в воздух футов на десять. Изъеденное короедами каноэ, переломившись пополам, тут же затонуло.

С остальными тремя каноэ мамаша-бегемотиха поступила точно таким же образом, и в течение всего нескольких минут протока была усеяна плавающими обломками и барахтающимися в панике людьми. К счастью, они оказались не более чем в десяти футах от берега. Первым на сушу выбрался Себастьян. Впрочем, и остальные от него не сильно отстали. Едва оказавшись на берегу, все с места стартовали по саванне, как участники кросса, потому что появившаяся из воды бегемотиха, явно не удовлетворившись разгромом флотилии, всем своим видом показывала, что не прочь рассечь парочку незваных гостей своими похожими на гильотину челюстями.

Ярдов через сто она отказалась от погони и поспешила назад к воде, торжествующе фыркая и подергивая маленькими ушками. Бегуны же пробежали еще с полмили.

На ночь они расположились там же, без воды, одежды и оружия, а наутро после оживленного военного совета Себастьян был избран отправиться к реке и разведать, продолжала ли бегемотиха контролировать протоку. Поспешно вернувшись, он сообщил, что ситуация не изменилась.

Пришлось прождать еще три дня, пока мамаша с отпрыском не удалились. Это было время страданий от холода и голода, но в самом тяжелом положении оказался Флинн О’Флинн, чей ящик джина покоился под водой на глубине восьми футов. Утро третьего дня грозило ему очередным приступом белой горячки. Как раз перед уходом в очередную ежеутреннюю разведку на протоку Себастьян узнал от взволнованного Флинна, что у него на голове сидят три синих скорпиона. После короткого испуга Себастьян попытался стряхнуть с головы воображаемых скорпионов и тут же растоптать их. Флинн был удовлетворен.

Вернувшись с реки, Себастьян сообщил, что бегемотиха с чадом покинули остров и появилась возможность начать спасательные работы.

Выражая протест и ссылаясь на крокодилов, Себастьян, раздевшись, все-таки отважился зайти в воду и первым делом выудил драгоценный ящик джина.

— Храни тебя Господь, мой мальчик, — пробормотал Флинн, торопясь откупорить бутылку.

К утру Себастьяну удалось, оставшись нетронутым крокодилами, вызволить почти всю их экипировку вместе с награбленной добычей, и они пешком отправились в Лалапанзи.

Это была их последняя остановка на пути домой, и Себастьян чувствовал, что начинает сгорать от нетерпения. Он страстно хотел к Розе с Марией и был твердо намерен добраться домой к вечеру.

— Давай, Флинн. Пошли. — Он вытряхнул из кружки остатки кофейной гущи и, отбросив в сторону одеяло, крикнул сгрудившимся возле другого костра Мохаммеду с носильщиками.

— Сафари! В путь!

Девять часов спустя на закате дня он, взобравшись на последний хребет, чуть передохнул на его вершине.

Весь день, увлекаемый непреодолимым желанием, он ускорял шаг и оставил Флинна с колонной тяжело груженных носильщиков далеко позади.

И вот он стоял в одиночестве, ничего не понимая, глядя на все еще курящиеся обугленные останки Лалапанзи.

— Роза!

Ее имя прозвучало воплем отчаяния, и он как безумный бросился вперед.

— Роза! — кричал он, мчась по обожженной и вытоптанной лужайке. — Роза! Роза! Роза!

Отражаясь от окружавших холмов, имя отзывалось многократным эхом.

— Роза! — Заметив что-то среди кустов на краю лужайки, он побежал туда. Старая Нэнни с почерневшей засохшей кровью на цветастой ночной сорочке была мертва. — Роза! — Он бросился к дому.

Пепел теплым облаком клубился у ног, когда он заскочил на веранду.

— Роза! — Он перебирался через рухнувшие стропила, и его голос гулко раздавался в пустом каркасе дома без крыши.

Задыхаясь от вони горелого тряпья, шерсти и дерева, Себастьян вновь позвал уже охрипшим голосом:

— Роза!

Он обнаружил ее на выгоревшей кухне и решил, что она тоже мертва. Она лежала возле треснувшей и почерневшей стены. Ее ночная сорочка была изодрана и обгорела, закрывавшие лицо спутанные пряди волос были покрыты пеплом.

— Милая, моя милая. — Опустившись возле нее на колени, он осторожно тронул ее за плечо. Пальцы ощутили живую теплоту кожи, и от резкого облегчения у него перехватило в горле так, что больше не получилось произнести ни слова. Он лишь убрал с лица жены волосы и взглянул на нее.

Угольные разводы не могли скрыть бледный, мраморно-серый цвет кожи. Под крепко закрытыми воспаленными веками темнели синяки.

Кончиками пальцев Себастьян дотронулся до ее губ, и она открыла глаза. Но их невидящий взгляд был пуст, Роза смотрела мимо него. Эти мертвые глаза напугали его. Он не хотел в них смотреть и прижал ее голову к плечу.

Она не сопротивлялась, только безмолвно приникла к нему, и он уткнулся в ее пропахшие дымом волосы.

— Тебе больно? — шепотом спросил он, страшась ответа. Но она, не отвечая, неподвижно лежала в его объятиях.

— Поговори со мной, Роза. Скажи, где Мария?

Услышав имя ребенка, она впервые подала признаки жизни: по телу пробежала дрожь.

— Где она? — повторил он чуть настойчивее.

Повернув голову на его плече, она посмотрела в противоположный конец помещения. Он проследовал глазами за ее взглядом.

Участок пола у противоположной стены был очищен от пепла и обломков — Роза разгребала еще не остывшую золу голыми руками. На ее пальцах виднелись кровавые ожоги и волдыри, а руки были черными по локоть. Посреди этого расчищенного места лежало нечто маленькое и обугленное.

— Мария? — прошептал Себастьян и почувствовал, как Роза содрогнулась. — О Господи! — воскликнул он, поднял Розу и, прижимая ее к груди, шатаясь, вышел из развалин дома на тихую вечернюю прохладу, однако его ноздри все еще продолжали ощущать запах дыма и обгоревшей плоти. Ему хотелось унестись куда-нибудь подальше от этого. Он бросился бежать по тропинке с Розой, безропотно лежавшей у него на руках.

40

На следующий день Флинн похоронил погибших на холме близ Лалапанзи. Он положил тяжелую гранитную глыбу на маленькую могилку, расположенную в стороне от остальных, и, закончив, послал одного из носильщиков за Розой и Себастьяном.

Когда они пришли, он одиноко стоял в тени деревьев возле могилы Марии с опухшим красным лицом, со свисавшими на лоб и уши, точно мокрые перья старого петуха, седеющими прядями волос. Его фигура с поникшими плечами и ввалившимся животом как будто таяла. Одежда на плечах, под мышками и между ног насквозь промокла от пота. Ему было плохо от горя и алкоголя.

Себастьян встал рядом с Розой, и все трое молча простились с малышкой.

— Все кончено, — хрипло произнес Себастьян.

— Нет, — отозвался Флинн. Медленно нагнувшись, он собрал с могилы горсть свежей земли. — Нет, не все. — Он просеял землю между пальцев. — Надо найти того, кто это сделал, и убить его.

Стоявшая возле Себастьяна Роза выпрямилась, повернулась к мужу и, вздернув подбородок, заговорила впервые за время с момента его возвращения.

— Убить его! — тихо повторила она.

Часть вторая

41

Заложив руки за спину и воинственно выпятив вперед подбородок, контр-адмирал, сэр Перси Хауи в задумчивости покусывал нижнюю губу.

— Когда, по нашим достоверным данным, был в последний раз замечен «Блюхер»? — наконец спросил он.

— Месяц назад, сэр. За два дня до начала войны. По сообщению, полученному с «Тайгерберга», ноль градусов двадцать семь минут северной широты, пятьдесят два градуса шестнадцать минут восточной долготы, курсом на юго-восток со скоростью около восемнадцати узлов…

— Чертовски полезная для нас информация, — прервал сэр Перси командира флагманского корабля, внимательно глядя на огромную адмиралтейскую карту Индийского океана. — За это время он уже мог благополучно вернуться в Бремерхафен.

— Мог, сэр, — кивнув, согласился капитан.

Покосившись в его сторону, сэр Перси одарил его ледяной улыбкой.

— Но вы же так не считаете, Генри, не правда ли?

— Не считаю, сэр. За последние тридцать дней между Аденом и Лоренсу-Маркешем пропали восемь торговых судов. Почти четверть миллиона тонн груза. Тут явно не обошлось без «Блюхера».

— Да, пожалуй, — согласился контр-адмирал и, протянув руку, поднял с необъятных картографических просторов Индийского океана черную фишку с надписью «Блюхер».

В ожидании принятия важного решения в штурманской командного центра южной Атлантики и Индийского океана воцарилась должная тишина. Медленно тянулось время. Подбрасывая «Блюхера» на ладони, адмирал в раздумьях морщил лоб, серые брови ощетинились, точно колючки ежа. Прошла целая минута.

— Напомните-ка мне его характеристики. — Имея в своем распоряжении какое-то время на размышления, сэр Перси, как и большинство преуспевающих мужей, не торопился с принятием решения. Предвидевший такую просьбу дежурный лейтенант сделал шаг вперед с уже открытым на нужной странице списком судов имперского флота Германии.

— «Блюхер». Включен в списки действующих судов военно-морского флота шестнадцатого августа тысяча девятьсот пятого года. Тяжелый крейсер класса «Б». Основное вооружение: восемь девятидюймовых орудий. Вспомогательная артиллерия: шесть шестидюймовых орудий.

Закончив читать, лейтенант молча замер в ожидании.

— Кто капитан? — поинтересовался сэр Перси, и лейтенант справился в приложении к списку.

— Отто фон Кляйне, граф, до этого командовал легким крейсером «Штурм Фегель».

— Да-да, — отозвался сэр Перси. — Слышал о нем. — Он вернул фишку на карту, не выпуская из руки. — Он опасен как здесь — к югу от Суэца, — он двинул фишку в направлении Красного моря — ко входу в канал, где тонкие красные нити морских путей сливались в мощную артерию, — так и здесь. — И он передвинул фишку вниз — к мысу Доброй Надежды, огибая который такие же красные нити соединяли Лондон с Австралией и Индией. Убрав руку, сэр Перси оставил грозную черную фишку на морских путях.

— Что мы можем противопоставить ему на данный момент? — В ответ командир флагманского корабля взял в руки деревянную указку и стал по очереди показывать красные фишки, разбросанные по всему Индийскому океану.

— «Пегас» и «Ринаунс» — на севере. «Игл» с «Планджером» прочесывают южные воды, сэр.

— Чем еще мы располагаем, Генри?

— Еще, сэр, «Орион» и «Бладхаунд» в Саймонстауне. — Он дотронулся указкой до кончика африканского континента.

— «Орион»… там Мэндерсон, не так ли?

— Да, сэр.

— А на «Бладхаунде»?

— Литтл, сэр.

— Хорошо. — Сэр Перси удовлетворенно кивнул. — Шестидюймовому крейсеру с эсминцем должно быть по силам справиться с «Блюхером». — Он вновь улыбнулся. — Тем более что «Бладхаундом» управляет такой лихой вояка, как Чарлз Литтл. Мне прошлым летом довелось сыграть с ним в гольф — так он на шестнадцатой чуть не разнес Сейнт-Эндрюс!

В ответ на замечание адмирала о доблести капитана эсминца командир флагманского судна позволил себе непринужденно заметить:

— Юные леди Кейптауна будут горевать в связи с его отбытием, сэр.

— Будем надеяться, что капитан-цур-зее Отто фон Кляйне будет горевать в связи с его прибытием, — хмыкнул сэр Перси.

— Ты очень нравишься папе.

— У твоего папы исключительно тонкий вкус, — галантно отозвался командир корабля Чарлз Литтл и, повернув голову, с улыбкой посмотрел на юную леди, лежавшую возле него на ковре под сенью сосен.

— Ты можешь хоть иногда быть серьезным?

— Хелен, милая, в своих намерениях я порой даже слишком серьезен.

— Да ну тебя! — Его спутница мило зарумянилась, вспомнив об их недавних «невинных шалостях», которые могли бы вмиг изменить мнение ее отца.

— Я ценю мнение твоего отца, однако меня сильно беспокоит, насколько оно довлеет над тобой.

Девушка медленно села и, пристально глядя на него, начала расчесывать роскошные волосы, выбирая из них сосновые иголки, затем поправила застежки блузки и расправила юбку костюма для верховой езды, пряча под ней стройные ноги, обутые в темные начищенные высокие кожаные сапоги.

Она не сводила глаз с Чарлза Литтла, изнывая от желания. Однако рождено оно было не похотью, а неутолимой жаждой владеть этим мужчиной. Обладать им так же, как она обладала бриллиантами и мехами, шелком, лошадьми, павлинами и прочими красивыми вещами.

Он лежал, растянувшись на ковре с изяществом леопарда, с едва заметной в уголках губ улыбкой и с полузакрытыми веками, пряча лукавую искорку в глазах. Влажная после недавней бурной страсти прядь волос упала ему на лоб.

В его внешности мелькало нечто сатанинское, от него исходил дух порока, и Хелен решила, что все дело в линии бровей и в прижатых остроконечных ушах сатира, которые в то же время казались розовыми и мягкими, как у младенца.

— У тебя дьявольские уши, — заявила она и, вновь покраснев, встала на ноги, уворачиваясь от объятий его протянутой руки. — Ну хватит! — хихикнула она, подбежала к привязанной неподалеку в лесу породистой лошади, вскочила в седло и крикнула: — Вперед!

Чарлз лениво встал и потянулся. Заправив рубашку в галифе, он свернул ковер, на котором они лежали, и направился к своей лошади.

Молодые люди остановились на краю леса и, не спешиваясь, какое-то время смотрели вниз на долину Констанция.

— Здорово, правда? — спросила она.

— Правда, — согласился он.

— Я говорю о виде.

— Я тоже. — За те шесть дней, что он был с ней знаком, она уже дважды завлекала его на эту гору — внизу простирались более шести тысяч акров богатейшей африканской земли.

— После смерти моего брата Хьюберта заниматься всем этим некому. Остались только мы с сестрой, но мы — женщины. Отец, к сожалению, уже немолод, и ему очень тяжело.

Чарлз лениво окинул взглядом роскошную чашу с виноградниками, раскинувшимися от крепкого основания Столовой горы до того места, где в горы клином врезалась блестящая гладь бухты Фолс-Бэй.

— Правда, замечательный вид на домашние угодья? — Хелен старалась привлечь его внимание к внушительных размеров поместью в голландском стиле с многочисленными прилегающими постройками, продуманно расположенными позади.

— Да, действительно впечатляющее приданое, — пробормотал Чарлз, намеренно невнятно произнося последнее слово, но девушка, бросив на него удивленный взгляд, уже готова была возмутиться.

— Что ты сказал?

— Действительно впечатляющее зрелище, — поправился он. Упорные попытки «захомутать» его начинали действовать на нервы. Ему доводилось водить за нос и более искушенных «охотниц».

— Чарлз, — прошептала она, — неужели тебе не хотелось бы остаться здесь? Навсегда?

Тут Чарлзу стало совсем плохо. Эта юная провинциалка не имела ни малейшего представления о неписаных правилах флирта. От такой неожиданности он, запрокинув голову, просто расхохотался.

От смеха Чарлза любая находившаяся в пределах ста ярдов от него женщина начинала дрожать от восторга — в нем чувствовалось искреннее веселье с оттенком скрытого сладострастия. Зубы на фоне морского загара сверкали белизной, а на груди и руках под шелковой рубашкой расслабленно играли мускулы.

Оказавшись единственным зрителем этого представления, Хелен утратила всякий контроль, как воробей в ураганном вихре. Порывисто подавшись к нему, она дотронулась до его руки.

— Ведь хотелось бы, Чарлз, правда?

Откуда ей было знать, что личный ежегодный доход Чарлза Литтла составлял примерно двадцать тысяч фунтов и что после смерти отца ему предстояло унаследовать титул виконта Сатертона со всей прилагающейся к этому недвижимостью. Разумеется, она не знала, что любое из этих поместий раза в три превосходило размеры владений ее отца и что Чарлз мог легко позволить себе пренебречь вниманием страждущих дам раза в два более эффектных внешне, чем она, раз в десять превосходящих ее по наследству и раз в сто — по родословной.

— Конечно, хотелось бы, Чарлз, я уверена!

Она была такой юной и ранимой, что он, вовремя прикусив язык, удержался от колко-ироничного ответа, едва не сорвавшегося с губ.

— Хелен, — он взял девушку за руку, — я — морской волк. Нас носит ветром по морям, по волнам. — Он поднес ее руку к своим губам.

Какое-то время она продолжала сидеть, ощущая тепло его прижатых губ и подступающие к глазам жгучие слезы. Потом выхватила руку и, дернув за поводья, резко развернула свою лошадь. Взмахнув кожаным стеком, она хлестнула по лоснящемуся черному крупу. Взметнувшись от неожиданности, жеребец ринулся по дороге назад к долине Констанция.

Чарлз покачал головой и поморщился от досады. Он вовсе не хотел ее обижать. Это должно было стать лишь очередным приключением, чтобы как-то разнообразить дни ожидания, пока «Бладхаунд» находился в доках на заключительной стадии техобслуживания. Однако Чарлз уже научился стойко переносить окончания своих похождений — все эти драмы со слезами.

— Стыд и позор, бездушный мерзавец! — воскликнул он вслух и, пришпорив свою лошадь, пустился вслед за ускакавшим жеребцом.

Ему удалось нагнать того лишь во дворе конюшни. Его уже прогуливал конюх, на шкуре жеребца темнели потные пятна, а грудь продолжала вздыматься после безумной скачки.

Хелен куда-то исчезла, но в воротах стоял ее отец — крупный мужчина с черной окладистой бородой с проседью.

— Хорошо покатались?

— Да, благодарю, мистер Ойс. — Чарлз старался держаться непринужденно, однако прежде чем продолжить, отец Хелен выразительно взглянул на запыхавшегося жеребца.

— Вас уже час дожидается один из ваших матросов.

— Где он? — Тон Чарлза тут же изменился, став более деловым.

— Я здесь, сэр. — На солнце из полумрака входа в конюшню вышел молоденький матрос.

— Что случилось? — нетерпеливо поинтересовался Чарлз, ответив на официальное приветствие.

— Капитан Мэндерсон шлет вам свое приветствие, сэр, а также вам надлежит в кратчайшие сроки прибыть на борт крейсера «Орион». Ожидающий автомобиль доставит вас на базу, сэр.

— Что-то срочно вас вызывают, капитан, — услышав это, отозвался Ойс. Он стоял, прислонившись к каменному столбу ворот. — Боюсь, мы теперь вас долго не увидим.

Но Чарлз уже не слушал. Он разве что не затрепетал от едва сдерживаемого возбуждения, словно хорошо натасканный охотничий пес от запаха дичи.

— Приказ о боевых действиях — ну наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то!

Из-за юго-восточного ветра у мыса Кейп-Пойнт сильно штормило, и луч стоявшего на скалах маяка бил сквозь тучи океанских брызг. Стая олушей так высоко заходила на материк, что успела поймать последние лучи солнца — розовые на фоне темной воды.

«Бладхаунд» обогнул мыс Хэнгклип и, ощутив на борту мощь южной Атлантики, закачался на волнах. Бурные потоки воды хлынули по верхней палубе мимо орудийных башен. Словно в отместку, корабль набросился на очередную волну, и стоявший на капитанском мостике Чарлз Литтл порадовался, что палуба не ушла из-под ног.

— Развернуть на ноль-пять-ноль.

— Ноль-пять-ноль, сэр, — повторил лейтенант-штурман.

— Обороты на семнадцать узлов, штурман.

Ритм двигателей почти сразу же изменился, и ход стал менее агрессивным.

Чарлз подошел к углу маленького шаткого мостика и посмотрел назад — в темноту, на окаймленную горами Фолс-Бэй. В двух милях за кормой в сумерках растворились очертания «Ориона».

— Давай, давай, старичок. Постарайся не подвести, — пробормотал Чарлз Литтл с пренебрежением, которое может чувствовать командир эсминца по отношению к любому судну, неспособному развить двадцать узлов. Он бросил взгляд на сушу за кормой «Ориона». Под толщей Столовой горы — там, где начиналась долина Констанция, — светился одинокий крохотный огонек.

— Ночью будет туман, сэр, — сообщил возникший рядом с Чарлзом штурман, и Чарлз без всякого сожаления повернулся и посмотрел вперед в сгущавшуюся темноту.

— Да, подходящая ночь для пиратов.

42

Туман конденсировался на сером мостике, и ходить по металлическому полу было скользко. Влага пропитала верхнюю одежду сгрудившихся возле поручня мужчин и мелкими капельками, похожими на крохотные жемчужинки, повисла на бровях и бороде капитана-цур-зее Отто фон Кляйне, что придавало тому вид настоящего заправского пирата.

В ожидании приказа повернуть назад лейтенант Киллер то и дело с тревогой посматривал на своего капитана. Он не одобрял идею подкрадываться к вражескому берегу во время мощного прилива в таком тумане.

— Стоп машина, — распорядился фон Кляйне, и Киллер тут же с готовностью передал приказ. Глухое гудение под ногами прекратилось, и в туманном воздухе воцарилась мертвая тишина.

— Что на топ-мачте — землю видно? — не поворачивая головы, спросил фон Кляйне.

— Туман. Никакой видимости, — отозвался Киллер. И после паузы добавил: — С бака докладывают: глубина около ста метров и быстро идем на мель.

Фон Кляйне кивнул. Это сообщение подтверждало его предположения о том, что они находились менее чем в пяти милях от волноотвода дурбанской гавани. И утром, когда рассеется туман, он надеялся увидеть впереди небольшие прибрежные горы, с террасными садами и белыми постройками. А также — и на это капитан рассчитывал больше всего — он надеялся обнаружить как минимум шесть британских торговых судов, стоящих на якоре в сонном ожидании своей очереди зайти в тесную гавань, полагающих, что находятся под защитой береговой артиллерии, и совершенно не представляющих, насколько призрачной является так называемая защита полудюжины устаревших орудий, обслуживаемых стариками и мальчишками в составе местной милиции.

Германская морская разведка предоставила весьма подробные данные об оборонительных возможностях Дурбана. Внимательно их изучив, фон Кляйне решил, что обнаружение англичанами его точного местоположения вполне стоит такой лакомой добычи. Риск был невелик. Пройти на большой скорости мимо гавани, дать по одному бортовому залпу по каждому из стоящих на якоре торговых судов и вновь скрыться за горизонтом еще до того, как эти береговые артиллеристы успеют зарядить свои пушки.

Разумеется, в демонстрации «Блюхера» всему Дурбану и соответственно в том, что британские ВМС получат о нем визуальные данные впервые с момента объявления войны, был риск. В течение нескольких минут с момента его появления все британские соединения, которые за ним охотились, ринутся со всех сторон, чтобы по возможности блокировать ему любые возможные пути отступления. Он рассчитывал решить эту задачу, уйдя курсом прямо на юг — в безумство водной стихии, ветра и льда, ниже сороковой параллели — на рандеву с «Эстер», судном, обеспечивавшим его снабжение. А затем при первой же возможности — в Австралию или Южную Америку.

Повернувшись, капитан взглянул на висевшие над компасом часы — восход через три минуты, и тогда можно надеяться на утренний ветер.

— Топ-мачта докладывает, туман рассеивается, господин капитан.

Оживившись, фон Кляйне взглянул на туманное побережье. От теплых лучей солнца туман пришел в движение — его облака как будто наползали друг на друга.

— Малый ход, — сказал он.

— Топ-мачта, — раздалось в одной из торчавших перед Киллером многочисленных переговорных труб. — Земля, четыре-ноль. Расстояние — десять тысяч метров. Сильно выдается в море.

Это, должно быть, высокий берег — похожая на кита гора, возвышающаяся над Дурбаном и скрывающая гавань. Однако из-за тумана фон Кляйне несколько ошибся: от берега он оказался в два раза дальше, чем планировал.

— Полный вперед. Новый курс. Ноль-ноль-шесть. — Он подождал, пока передадут приказ, и направился к переговорным трубам. — Орудия. Капитан.

— Орудия, — отозвался далекий голос.

— Минут через десять я намерен начать огонь осколочными. Цель — торговые суда на отметке примерно триста градусов. Расстояние — пять тысяч метров. Можете начинать огонь в соответствии с этими указаниями по своей команде.

— Триста градусов, пять тысяч метров, господин капитан, — донеслось из трубы, и, закрыв ее, фон Кляйне вернулся на исходную позицию, глядя вперед и непринужденно заложив руки за спину.

Внизу орудийные башни, тяжело развернувшись, приподняли стволы и с безучастной угрозой нацелились в туман.

Солнечный свет ослепительной вспышкой настолько неожиданно озарил мостик, что Киллер невольно прикрыл глаза рукой. Однако свет пропал так же неожиданно, стоило «Блюхеру» нырнуть в очередное сырое туманное облако. Затем, словно из-за кулис на залитую ярким светом сцену, они попали в ясное летнее утро.

Туман отступал позади них мокрой серой стеной, простираясь от горизонта до горизонта. Впереди зелеными холмами поднимались берега Африки, окаймленные белой полосой пляжей с прибоем и усеянные еще более ярко белеющими точками — домиками Дурбана. По всей гавани торчали башни и стрелы кранов, мрачно напоминавшие многочисленные виселицы.

Громоздкие очертания, буграми видневшиеся на отделявшем их от побережья ровном, как зеркало, зеленом водном пространстве, были похожи на греющееся на солнышке стадо бегемотов. Британские торговые суда.

— Всего четыре, — несколько разочарованно пробормотал фон Кляйне. — Я надеялся, их будет больше.

Сорокафутовые жерла девятидюймовых орудий беспрестанно перемещались, словно вынюхивая потенциальную жертву. «Блюхер» продолжал стремительное движение, с шелестом поднимая носом белую волну, подрагивая под ровный гул набирающих полные обороты двигателей.

— Топ-мачта, — вдруг ожила переговорная труба возле Киллера.

— Мостик, — отозвался Киллер, но его ответ потерялся в оглушительном грохоте канонады первого орудийного залпа. Он подпрыгнул от неожиданности и, тут же схватив висевший на груди бинокль, принялся настраивать его на британские корабли.

Все взоры, все внимание на мостике сконцентрировались там, куда устремились выпущенные на обреченные суда снаряды.

В наступившей вслед за этим относительной тишине раздался весьма отчетливый вопль из переговорной трубы:

— Боевые корабли! Противник за кормой, прямо по курсу!

— Правый борт десять, — скомандовал фон Кляйне несколько более громким, чем обычно, голосом. Не сбавляя оборотов, «Блюхер» начал уходить от материка в сторону, накренившись от поворота и оставляя на воде позади себя изогнутый пенистый след, напоминавший страусиное перо, — теперь он уже спешил под защиту туманной пелены, оставляя лакомую добычу нетронутой. Забыв про торговые суда, фон Кляйне, оставаясь на мостике со своими офицерами, уже всматривался в даль за кормой, оценивая возникшую угрозу.

— Два боевых корабля, — сообщила топ-мачта, уточняя визуальные данные. — Эсминец и крейсер. Девяносто градусов. Расстояние — пять-ноль-семь-ноль. Эсминец впереди.

В сферическом окошке бинокля фон Кляйне на горизонте появился маленький аккуратный треугольничек палубной части эсминца. Крейсера с мостика еще не было видно.

— Появиться бы им всего часом позже! — с досадой воскликнул Киллер. — Мы бы уже закончили то, что наметили, и…

— Что там насчет крейсера? — раздраженно перебил его фон Кляйне. У него не было времени горевать по поводу упущенного шанса — надлежало оценить силы преследовавшего противника и принять решение — спешно уходить или принять бой.

— Средний крейсер, орудия шесть или девять дюймов, класс «О» или «R», в четырех милях позади эсминца. Пока оба судна вне пределов досягаемости.

Эсминец в расчет не принимался: его можно было бы уничтожить, превратив в пылающую развалину, еще до того, как выпущенные из его жалких 4,7-дюймовых орудий снаряды успели бы упасть где-нибудь в миле от «Блюхера». Другое дело крейсер. Для разрешения этой проблемы «Блюхеру» пришлось бы вступать в бой с судном такого же класса, и путь к победе лежал через ощутимые потери, в то время как ближайший дружественный порт, где можно было бы осуществить серьезные ремонтные работы, находился на расстоянии около шести тысяч миль.

Был еще и другой повод для раздумий. Эти два британских судна вполне могут оказаться лишь авангардом эскадры. И если он, развернувшись, ввяжется в бой с крейсером один на один, последствия могут оказаться непредсказуемыми. Вслед за одним крейсером могут появиться и другой, и третий, а затем из-за южного горизонта может выплыть и линкор.

Как по долгу, так и по инструкциям ему следовало уходить, не вступая в бой и тем самым сохраняя боеспособность «Блюхера».

— Противник идет с поднятым флагом, сэр, — доложил Киллер.

Фон Кляйне вновь посмотрел в бинокль. На мачте эсминца развевался крохотный бело-красный кусочек. На этот раз ему придется отказаться от вызова.

— Замечательно, — отозвался он, направляясь к своему стулу в углу мостика. Усевшись на него, он задумчиво втянул голову в плечи. Ему предстояло обдумать много интересных моментов и чуть ли не в первую очередь следовало прикинуть, как долго он сможет идти полным ходом на север, при том что его котлы буквально пожирали уголь, а расстояние между «Блюхером» и «Эстер» с каждой минутой увеличивалось.

Развернувшись на стуле, он посмотрел назад. Эсминец был уже виден невооруженным глазом, и, глядя на него, фон Кляйне раздраженно нахмурился — тот прицепился к нему, словно терьер, который своим тявканьем в эфире будет извещать британские боевые соединения о его скорости и координатах. Те и так уже наверняка, как голодные псы, устремились к нему со всех сторон, и теперь в течение как минимум нескольких дней ему придется терпеть этого «терьера» у себя на хвосте.

43

— Давай! Давай! — Чарлз Литтл раздраженно хлопнул ладонью по мягкому подлокотнику кресла, наблюдая за «Орионом».

День и ночь он следил, как тот нагоняет «Блюхера», но происходило это настолько невыносимо медленно, что ему требовалось каждые тридцать минут убеждаться в этом при помощи своего дальномера.

«Орион» шел с неестественно задранным носом, и расходившиеся от его носа волны напоминали белые крылья чайки в лучах тропического солнца. Капитан Мэндерсон откачал все запасы пресной воды из носовых баков, расстрелял половину снарядов и сбросил около половины топлива из носовых магазинных отсеков и емкостей. Всем членам команды, чье присутствие в носовой части судна не являлось необходимостью, было приказано оставаться на открытой палубе кормовой части — все усилия были направлены на то, чтобы, приподняв «Ориону» нос, выжать из крейсера хотя бы еще один дюйм скорости.

И вот для него наступал самый опасный момент — крейсер попадал в зону досягаемости грозных девятидюймовых орудий «Блюхера», тогда как сам мог рассчитывать на боевую мощь своих шестидюймовых лишь через час, учитывая разницу в скорости. В течение этого времени он будет находиться под прицелом кормовых орудийных башен «Блюхера», не имея возможности вести ответный огонь.

Чарлзу было удручающе наблюдать за таким преследованием: ему уже неоднократно велели сбавлять обороты. Имеющийся у него запас скорости позволял нагнать «Блюхера» за пятьдесят минут полного хода — разумеется, если бы тот прежде не превратил его в пылающий остров.

Три судна продолжали гонку к вечно удалявшейся линии горизонта на север. Вытянутые силуэты двух крейсеров, находились на одной прямой как стрела линии, мощные колонны дыма, словно вырастая из тройных труб, двумя тучами нависали над сверкающей гладью океана, медленно рассеиваясь от дуновения восточного бриза. Точно жук-плавунец, сбоку от «Блюхера», но держась на почтительном десятикилометровом расстоянии от его «когтей», скользил крохотный «Бладхаунд».

— Следует учитывать, что «Блюхер» может сейчас в любой момент открыть огонь, сэр, — заметил лейтенант-штурман, выпрямляясь над секстаном, с помощью которого измерял образовавшийся между двумя крейсерами угол.

Чарлз кивнул:

— Да, фон Кляйне не упустит возможности пару раз испытать удачу даже с такого расстояния.

— Это совсем небезопасное зрелище.

— Придется, стиснув зубы и скрестив пальцы, надеяться, что старичок «Орион» сможет… — Резко замолчав, Чарлз вдруг чуть не подпрыгнул в кресле. — Стойте! «Блюхер» что-то затевает!

В течение нескольких секунд силуэт германского крейсера резко изменился. Расстояние между трубами увеличилось, и Чарлзу стали видны зловещие горбы его орудийных башен.

— Клянусь Богом, он разворачивается! Этот мерзавец приводит все свои орудия в боевую готовность!

Лейтенант Киллер внимательно смотрел на лицо капитана. Во сне этот человек казался безмятежным. Он напомнил Киллеру картину, виденную им в Нюрнбергском соборе, — портрет святого Луки кисти Хольбейна: те же правильные черты лица и золотистая борода с усами, окаймлявшими чувственные губы. Отбросив праздные мысли, он наклонился и осторожно тронул фон Кляйне за плечо:

— Капитан. Капитан.

Фон Кляйне открыл глаза — они были еще сонными.

— В чем дело, Киллер? — хрипло спросил он.

— Командующий артиллерией докладывает, что через пятнадцать минут противник окажется в зоне досягаемости.

Развернувшись в кресле, фон Кляйне быстрым взглядом окинул корабль. Наверху из всех труб валил дым — каждая труба, будто жерло вулкана, извергала потоки искр и волны жара. Краска на металле труб пошла пузырями, и даже на солнце было видно, как сами они раскалились докрасна. «Блюхер» шел на пределе своих возможностей, намного превышая регламентированные параметры, установленные его создателями. Одному Богу было известно, какой вред причиняло ему это неослабевающее напряжение, и фон Кляйне поморщился от ощущаемой под ногами вибрации.

Он бросил взгляд за корму. На горизонте, задрав нос, его преследовал британский крейсер. Преимущество в скорости казалось минимальным, но по огневой мощи превосходство «Блюхера» было несомненным.

На мгновение он задумался о дерзости нации, которая словно нарочно подвергала своих людей таким нерациональным испытаниям — выставлять терьеров против волкодавов. Потом он просто улыбнулся: чтобы понять англичан, надо быть либо англичанином, либо сумасшедшим.

Он бросил взгляд на правый борт — по флангу шел британский эсминец. Большого вреда он оттуда не причинит.

— Ну что ж, Киллер. — Фон Кляйне поднялся.

— Мостик — машинному отделению, — раздалось из переговорной трубы.

— Машинное отделение — мостик, — повернувшись, отозвался Киллер.

— Ведущий подшипник левого двигателя раскалился докрасна. Необходимо остановить левый двигатель!

Сообщение показалось фон Кляйне ведром ледяной воды, вылитым ему на спину. Он подскочил к переговорной трубе.

— Говорит капитан. Мне необходим «полный ход» еще в течение часа!

— Невозможно, господин капитан. Еще минут пятнадцать — и ведущий вал может заклинить. И что тогда произойдет — одному Богу известно.

Секунд пять фон Кляйне молча стоял, склонившись к переговорной трубе. Его мозг напряженно работал. На одном двигателе «Блюхер» потеряет в скорости десять узлов. Противник получит возможность быстро маневрировать вокруг него — можно продержаться до темноты, а потом… Надо немедленно атаковать — развернуться и навязать им бой, используя всю свою огневую мощь.

— Пока есть возможность — идем полным ходом, — отрезал он и повернулся к трубке командующего бортовой артиллерией. — Говорит капитан. Разворачиваюсь с намерением держать противника по правому борту в течение пятнадцати минут. Затем я вынужден сбавить скорость. Открывайте огонь по достижении боевой готовности. — Закрыв переговорную трубу, он повернулся к своему старшине-сигнальщику. — Поднимайте боевой флаг!

Говорил он негромко и без пафоса, но его голубые глаза засверкали, точно сапфиры.

44

— Началось! — прошептал Чарлз Литтл, не отрывая бинокль от глаз. Черные башни «Блюхера» беззвучно сверкнули орудийным залпом. Быстро скользнув биноклем по морской глади, он отыскал «Орион» — тот яростно бороздил океан, стремительно сокращая расстояние между собой и «Блюхером». Еще минут семь — и он сможет начать ответный огонь.

Неожиданно примерно в полукилометре перед «Орионом» выросли столбы воды, похожие на колонны греческого храма — высокие и мощные, как будто высеченные из белого мрамора, они сверкнули на солнце, а затем медленно обрушились в океан.

— Недолет, — буркнул лейтенант-штурман.

— Его орудия пока не отвечают, — отозвался Чарлз. — Господи, помоги «Ориону» выйти на огневой рубеж.

И вновь снаряды «Блюхера» разрывались, не долетев до цели, но с каждым разом все ближе и ближе к «Ориону». После очередного залпа «Орион» буквально скрылся за фонтаном воды и начал маневрировать зигзагом.

— Еще минуты три, — хриплым от волнения голосом сказал лейтенант.

С регулярными пятнадцатисекундными интервалами германские снаряды продолжали разрываться вокруг «Ориона» — новые столбы воды, взвившись буквально в пятидесяти футах от его носовой части, обрушились на него, смешиваясь с черным дымом труб.

— Давай, давай, старичок! Подойди и вмажь ему! Вперед! Жми! — как безумный твердил Чарлз, в азарте сражения вцепившись в поручень, забывая про подобающую своей должности солидность и тридцатипятилетний жизненный опыт. Все на капитанском мостике будто посходили с ума, задиристо вторя и подкрикивая своему капитану.

— Залп! — завопил лейтенант.

— Он открыл огонь!

— Давай, «Орион», давай!

Передние башни «Ориона» сверкнули огнем, затем еще и еще. Легкий ветерок донес до них отдаленный грохот канонады.

— Недолет! — почти застонал Чарлз. — Еще не добивает.

— Опять недолет!

— Нет, далеко.

Каждый залп сопровождался световыми сигналами старшины-сигнальщика и коротким ответом с мостика «Ориона».

— О Боже! — простонал Чарлз.

— В него попали! — тут же отозвался лейтенант.

Яркая вспышка осветила кормовую палубу «Ориона», как зарница летним днем, и почти моментально его окутал желтовато-серый шар дыма. Сквозь эту завесу Чарлз увидел, как кормовая труба судна, безвольно обмякнув, неуклюже отклонилась назад.

— Он еще держится!

«Орион» вырвался из клубов дыма, но тот продолжал тащиться за ним, словно похоронная мантия; однако судно как будто и не сбавляло скорости, и его носовые башни продолжали с регулярными интервалами сверкать орудийными залпами.

— Попали! — ликующе вскрикнул лейтенант, и, тут же повернувшись, Чарлз увидел на «Блюхере» вспышку, его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Давай, добей его! — заорал он, зная, что, несмотря на более мощное вооружение, «Блюхер» был уязвим ничуть не меньше, чем «Орион». Его броня была тонкой, как яичная скорлупа, и, пробив ее, шестидюймовые снаряды могли нанести кораблю серьезные повреждения.

Два крейсера продолжали громить друг друга. Расстояние между ними сокращалось настолько быстро, что, казалось, они вот-вот столкнутся бортами. Это был поединок, в котором мог уцелеть либо один из них, либо никто.

Чарлз пытался прикинуть ущерб, нанесенный «Блюхеру» за последние несколько минут. Тот вел огонь с носовой части. На нем то и дело вспыхивали ядовитые зеленовато-желтые языки пламени, в результате разрушений надводная часть стала похожа на бесформенное сооружение. Окутанный клубами дыма силуэт корабля казался туманно-расплывчатым, однако каждые пятнадцать секунд его орудийные башни сверкали зловещими огоньками.

Чарлз повернулся с намерением оценить ущерб, нанесенный «Ориону». Он навел на него бинокль — и в этот момент «Орион» прекратил свое существование.

В результате попадания осколочного снаряда взорвавшиеся котлы разорвали корпус судна пополам. Струя пара, устремившись на пятьсот футов ввысь, окутала его белым облаком. Повисев в воздухе секунд тридцать, пар стал вяло оседать и рассеиваться. «Орион» исчез. Широкий круг маслянистых разводов и плававшие обломки обозначили место его могилы. Высокая скорость способствовала стремительному погружению судна.

Радостное улюлюканье на капитанском мостике сменилось мертвой тишиной. Загробно поскрипывавшие на ветру снасти на фоне приглушенного гула двигателей лишь подчеркивали эту тишину, ничуть не нарушая ее.

45

Долгие восемь часов Чарлз Литтл обуздывал ярость и ненависть, стараясь не впасть в безумие, с трудом преодолевая дикое и губительное желание броситься в атаку на германский крейсер и погибнуть вслед за «Орионом».

Сразу после затопления «Ориона» «Блюхер», резко сбавив скорость, повернул строго на юг. С полыхающими на палубах пожарами, он поплелся прочь, словно раненый лев восвояси. Боевые флаги на его топ-мачтах были испещрены шрапнелью и почернели от дыма.

Как только он удалился, «Бладхаунд» изменил курс и стал медленно бороздить участок воды, по-прежнему переливавшийся радужными масляными пятнами и усеянный корабельными обломками. Выживших с «Ориона» не было — все погибли вместе с крейсером.

Развернувшись, «Бладхаунд» отправился вслед за подбитым германским крейсером. Исходившая от эсминца ненависть была настолько сильной, что, казалось, могла преодолеть разделявшее их расстояние и физически уничтожить «Блюхер».

Однако, находясь на капитанском мостике, Чарлз Литтл наблюдал, что дым и пламя, полыхавшее на палубах «Блюхера», благодаря усилиям пожарно-ремонтных команд с каждой минутой становились все меньше и меньше, пока не исчезли совсем.

— Пламя потушено, — доложил штурман, но Чарлз на это никак не отреагировал. Он до последнего рассчитывал, что огонь, добравшись до отсеков со снарядами, унесет «Блюхер» в то же небытие, куда тот отправил «Ориона».

— Но его скорость не больше шести узлов. Должно быть, «Орион» попал ему в машинное отделение, — с надеждой в голосе продолжил лейтенант. — Держу пари, ему здорово досталось. Можно предположить, что при такой скорости «Пегас» и «Ринаунс» настигнут нас завтра к полудню. И «Блюхер» обречен!

— Да, — спокойно согласился Чарлз.

В ответ на отчаянные радиопризывы «Бладхаунда» два тяжелых крейсера северной эскадры — «Пегас» и «Ринаунс» — мчались к нему на юг вдоль восточноафриканского побережья, стремясь преодолеть разделявшие их пятьсот миль.

46

— Киллер, поинтересуйтесь, что там у них. — Внешне спокойный, фон Кляйне был крайне взволнован. Близилась ночь, а в темноте для него представлял опасность даже этот утлый английский эсминец. Опасность вообще таилась повсюду — она могла поджидать в любой точке морского пространства. К ночи ему просто необходимо иметь исправный левый двигатель — это был вопрос жизни и смерти: он должен обладать скоростью, чтобы уйти на юг от рыскавшей за ним стаи британцев, на юг, где «Эстер» мог оказать ему помощь в восстановлении поврежденной брони и пополнении запасов таявшего с угрожающей скоростью угля. Тогда «Блюхер» вновь превратится в грозную силу, с которой придется считаться. Но для этого ему сначала необходимо восстановить скорость.

— Капитан. — Киллер вновь стоял рядом. — Лохткампер докладывает: они прояснили ситуацию с подачей масла на главный подшипник, разобрали механизм и убедились, что вал не поврежден. Он занимается установкой новых вкладышей — работа идет полным ходом.

Фон Кляйне невольно представил себе потных полуобнаженных людей, работавших в невыносимой духоте коридора гребного вала с черными по локти от мазута руками.

— Долго еще? — спросил он.

— Он обещал, что через два часа оба двигателя смогут работать в полную силу, господин капитан.

Фон Кляйне облегченно вздохнул и посмотрел на тенью следовавший за ним британский эсминец за кормой. На его лице появилась улыбка.

— Что ж, дружок, надеюсь, ты храбр. Надеюсь, досада возьмет над тобой верх, стоит тебе только увидеть, что я прибавляю скорость, и сегодня же ночью ты попробуешь пустить в ход свои торпеды. И вот тут-то я тебя и прихлопну, потому что ты сильно смущаешь меня своим неотступным пристальным взглядом. — Он проговорил это так тихо, что его губы почти не двигались, и повернулся к Киллеру. — Я хочу, чтобы вы проверили боевое освещение и доложили мне.

— Есть, господин капитан.

Фон Кляйне подошел к переговорным трубам.

— Бортовая артиллерия, — сказал он. — Подготовьте орудия для осветительных зарядов на максимальную высоту… — Перечислив все необходимое для ночных действий, он закончил: — Накормите орудийные расчеты и дайте им отдохнуть. С началом сумерек все должны быть на местах согласно боевому расписанию и находиться в первой степени готовности.

— Капитан, сэр!

От неожиданности капитан Чарлз Литтл расплескал какао. За весь день он впервые позволил себе отдых, который всего десять минут спустя оказался прерван.

— Что случилось? — Распахнув дверь штурманской, он выскочил на мостик.

— «Блюхер» быстро набирает скорость.

— Нет! — От такого беспощадного удара восклицание вырвалось у Чарлза невольно. Он бросился к переговорной трубе.

— Командующий артиллерией. Расстояние до цели.

После секундной паузы раздался ответ:

— Расстояние — один-пять-ноль-пять-ноль. Скорость — семнадцать узлов.

Это была правда. «Блюхер» вновь шел полным ходом, а его орудия находились в боевой готовности. Гибель «Ориона» оказалась напрасной.

Чарлз вытер рот ладонью и ощутил пальцами отросшую колкую щетину. Несмотря на загар, его лицо выглядело мертвенно-бледным от усталости и напряжения. Под глазами темнели синяки, а в уголках глаз скопилась желтая слизь. Выбившаяся из-под фуражки прядь волос прилипла ко лбу, влажная от морских брызг. Воспаленными глазами он всматривался в сгущающиеся сумерки.

Безумное желание схватки, весь день грозившее одолеть его, стало стремительно нарастать. И он уже не сопротивлялся.

— Правый борт, полный вперед. — Машинный телеграф брякнул, и «Бладхаунд», как пони, повернулся вокруг своей оси. Развить скорость ему удастся минут через тридцать, а к этому времени уже стемнеет.

— По местам! — Чарлз хотел атаковать с наступлением темноты до восхода луны. По всему судну раздались сигналы тревоги. Не отрывая глаз от темневшей на сумеречном горизонте точки, Чарлз по очереди слушал доклады о готовности, пока не прозвучал последний, которого он ждал.

— Торпедный отсек готов, сэр!

Развернувшись, он подошел к переговорной трубе.

— Торпедный, — начал он, — намерен дать вам шанс поквитаться с «Блюхером» силами аппаратов по левому и правому борту. Планирую подойти как можно ближе.

Офицеры, собравшиеся вокруг Чарлза на мостике, слушали его команды, понимая, что «подойти как можно ближе» звучало для них как смертный приговор.

Генри Сарджент, лейтенант-штурман, почувствовал страх. Украдкой он нащупал в кармане плаща маленькое серебряное распятие, которое дала ему Линет. Оно было согрето теплом его собственного тела. Он крепко сжал его.

Он вспомнил, как распятие висело у нее на груди, на серебряной цепочке, и как она, подняв руки, расстегивала ее. Цепочка запуталась в длинных густых волосах, и она пыталась освободить ее, стоя на кровати на коленях лицом к нему. Он потянулся к ней, чтобы помочь, и она оказалась в его объятиях, прижимаясь к нему теплым округлившимся животом.

— Храни тебя Господь, мой милый, — прошептала она. — Дай Бог, чтобы ты вернулся к нам целым и невредимым.

И сейчас он испытывал страх как за нее, так и за свою дочь, которую еще ни разу не видел.

— Да следи же за курсом, чтоб тебя! — неожиданно резко бросил он рулевому, Герберту Крайеру.

— Есть, сэр, — с ноткой обиды и уязвленного самолюбия отозвался Герберт Крайер. Никто бы не смог удерживать «Бладхаунд» строго по курсу, когда тот неистово метался по волнам — то срываясь вниз, то задирая нос, он каждую долю секунды нуждался в дополнительной корректировке. Это был незаслуженный упрек, брошенный на фоне страха и всеобщего напряжения. «Осади, приятель, — огрызнулся про себя Герберт. — Это предстоит не только тебе. Так что напряги задницу и веди себя достойно».

В подобных безмолвных перепалках с начальством Герберт Крайер считал себя непревзойденным — это служило прекрасным выходом для накопившихся эмоций и негодования. От страха в его беззвучном ответе сегодня присутствовал даже некоторый пафос.

«Что, Ромео, — на абордаж, в полымя, к сиюминутному триумфу? — Из-за отношений капитана Литтла с дамами члены экипажа в душе относились к нему несколько непочтительно, но с симпатией. — Ну, кто с нами кричать на дьявола, пока Чарли развлечется с его дочерью?»

Герберт усмехнулся, покосившись на капитана. Страх придал его ухмылке хищный оскал и, заметив ее, Чарлз Литтл истолковал это по-своему: ему увиделась в ней та же ярость, что владела и им. В полном непонимании двое мужчин обменялись мимолетными усмешками, и Герберт вновь сосредоточился на очередном «броске» «Бладхаунда».

Чарлз тоже испытывал страх. Он боялся обнаружить в себе некую слабинку и с этой боязнью прошагал, можно сказать, рука об руку всю жизнь, постоянно слыша ее шепоток: «Давай, жми. У тебя должно получиться лучше, быстрее, больше, чем у них, а то над тобой будут смеяться. Никаких промахов, ни в чем, ни одной ошибки, ни единой осечки. Никаких неудач!» Этот страх неотступно следовал за ним повсюду, сопровождал его во всем, за что бы он ни брался.

Он был рядом, когда по щекам тринадцатилетнего Чарлза текли крупные слезы от боли, причиняемой тяжелой отдачей ружья в плечо.

Он словно склонился над ним, когда Чарлз, держась за сломанную ключицу, упал в грязь. «Вставай, вставай», — шипел он, заставляя Чарлза всякий раз подниматься и вновь пытаться оседлать необъезженного жеребца.

Чарлз был настолько готов реагировать на его голос, что когда тот явился ему — бесформенно-уродливый, стелющийся по площадке мостика, — он почти ощутил его присутствие и тут же разобрал слышное ему одному: «Докажи, что можешь!» Единственно возможным виделся Чарлзу Литтлу лишь один путь: подобно сапсану, атакующему золотого орла, он повел свое судно на «Блюхер».

47

— Правый поворот — это маневр, — уверенным тоном заявил Отто фон Кляйне, вглядываясь туда, где скрытый сумерками едва угадывался силуэтик английского эсминца. — А теперь он поворачивает перпендикулярно нашей корме. Он будет атаковать нас по левому борту.

— Если только это не очередной маневр, капитан, — высказал свои сомнения Киллер.

— Нет. — Фон Кляйне покачал золотистой бородой. — Ему необходимо различать нас на фоне последнего предзакатного света. Он будет атаковать с востока. — На секунду задумавшись, он насупился, расценивая предполагаемые действия своего противника в океане, точно на шахматной доске. — Киллер, проложите мне его курс исходя из скорости двадцать пять узлов с левым поворотом на четыре через три минуты после последней наводки. Он пройдет пятнадцать миль под прямым углом к нам, а затем — правый поворот на четыре. Где по отношению к нам он окажется через девяносто минут, если мы продолжим идти прежним курсом, не сбавляя скорости?

Быстро справившись с задачей, Киллер предоставил результат, и фон Кляйне мысленно проверил все математические действия.

— Да, — согласился он, признавая правильность решения и уже мысленно сформулировав приказы об изменении курса и скорости с намерением устроить «Бладхаунду» засаду.

48

«Бладхаунд» шел полным ходом, поднимая десятифутовую носовую волну и оставляя на четверть мили за собой бурлящий, слабо фосфоресцирующий в темноте след.

Сотня пар глаз на борту «Блюхера» пыталась разглядеть в ночи это свечение. В тревожном ожидании пребывали все — и на палубе позади огней боевого освещения, и в тускло освещенных орудийных башнях, и на капитанском мостике, и на топ-мачтах, и глубоко в трюме — вся команда «Блюхера» ждала.

Фон Кляйне сбавил скорость, уменьшая кильватерную струю своего крейсера, и повернул под углом сорок пять градусов в сторону от материка. Он хотел подловить англичанина по правому борту вне досягаемости торпед.

Подняв меховой воротник до самых ушей, он всматривался в темнеющую морскую даль. Ночь была холодной. Океан казался безграничной чернотой, такой же необъятной, как небо, украшенное узорами сияющих созвездий.

Около дюжины человек увидели это в одно и то же мгновение — бледный, будто зависший в темноте над морем, неземной переливающийся шлейф, — кильватер английского судна.

— Осветительный снаряд! — резко приказал фон Кляйне. Рассчитывая обнаружить английский эсминец на более далеком от себя расстоянии, он был встревожен его неожиданной близостью.

Высоко над океаном осветительные снаряды сверкнули настолько яркой бело-голубой вспышкой, что на это было больно смотреть невооруженным глазом. Морская гладь походила на отполированный эбонит с плавно-рельефным рисунком волн. Оба корабля оказались резко и отчетливо высвеченными на сходящихся курсах настолько близко друг от друга, что мощные белые лучи огней их боевого освещения длиной в милю, выпрыгнув из темноты стали скрещиваться, как стремящиеся соединиться руки робких влюбленных.

Почти в ту же секунду оба судна открыли огонь, но хлопки 4,7-дюймовых орудий «Бладхаунда» утонули в грохоте крейсерской канонады.

Длинные орудийные стволы «Блюхера» были опущены настолько, что находились практически горизонтально относительно морской поверхности. Его первый залп оказался чуть выше цели, и огромные снаряды с воем пронеслись над капитанским мостиком «Бладхаунда».

Поднятый ими яростный вихрь отбросил Чарлза Литтла на компасную стойку. Он почувствовал, как у него под мышкой хрустнули ребра.

Хриплым от боли голосом он выкрикнул:

— Четыре румба налево! Курс на противника! — И, развернувшись точно балерина, «Бладхаунд» ринулся на врага.

Очередной залп «Блюхера» вновь оказался выше цели, однако теперь заговорила еще и вспомогательная артиллерия — один из снарядов многоствольных скорострельных пушек крейсера, разорвавшись над мостиком «Бладхаунда», «подмел» открытые участки судна градом шрапнели, как метлой.

Лейтенант-штурман погиб мгновенно — словно скорлупу с верхушки сваренного всмятку яйца ему снесло полголовы. Он рухнул, и его мозги теплой студенистой массой разлетелись по палубе.

Докрасна раскаленный кусок снарядной гильзы размером с ноготь большого пальца, попав Герберту Крайеру в правый локоть, раздробил кость. Задохнувшись от резкой боли, он повис на штурвале.

— Держись! Держи судно! — Команда капитана Литтла прозвучала словно из уст парализованного. Герберт Крайер нашел в себе силы подняться и рвануть левой рукой штурвал в попытке удержать «Бладхаунд» в этой дикой качке. Однако с повисшей как плеть правой рукой ему едва ли удавалось справляться с судном.

— Держи его, приятель. Держи как следует! — Вновь этот странный невнятный голос; Крайер чувствовал, что Чарлз Литтл рядом, его руки — на штурвале, помогают ему удерживать «Бладхаунд» среди бушевавшего безумия.

— Есть, сэр. — Крайер бросил взгляд на своего капитана, и у него вновь перехватило дыхание. На сей раз от ужаса. Острый как бритва кусок железа отсек Чарлзу ухо и, продолжая свой путь, срезал со щеки кожу, обнажив челюстную кость с окаймлявшими ее белеющими зубами. Изодранный лоскут плоти свисал до груди, а из многочисленных перерезанных сосудов темными струями текла, брызгала и сочилась кровь.

Двое раненых мужчин, корчась среди лежавших у них под ногами трупов, налегали на штурвал, пытаясь нацелить «Бладхаунд» на длинный приземистый корпус германского крейсера.

Сейчас при практически дневном от осветительных снарядов свете разбуженный крейсерской канонадой океан кипел и клокотал вокруг. Высоченные белые колонны, то и дело величественно вырастая вокруг них из воды, рушились вниз, вспенивая морскую поверхность.

«Бладхаунд» продолжал рваться вперед, пока словно не налетел на гранитный утес — резко остановившись, они почувствовали, как пол будто дико взбрыкнул у них под ногами. Девятидюймовый снаряд точным попаданием угодил ему прямо в носовую часть.

— Лево на борт! — с полным крови ртом прошамкал Чарлз Литтл, и они вдвоем что есть сил налегли на штурвал.

Однако «Бладхаунд» уже погибал. Снаряд прорвал его броню и разворотил носовую часть, так что она стала похожа на чудовищную раскрывшуюся орхидею. Ночной океан черным потоком хлынул в этот раскрытый зев. Будто от невыносимой усталости нос погружался в воду, задирая корму настолько, что руль терял управление судном, но, даже несмотря на предсмертную агонию, оно отчаянно стремилось подчиниться, поворачиваясь медленно, дюйм за дюймом, судорожными толчками.

Оставив штурвал, Чарлз Литтл, шатаясь, направился к правому борту. Ноги словно налились свинцом и онемели, в ушах стучало от потери крови. Добравшись до поручня, он ухватился за него и посмотрел вниз на торчавшие с нижней палубы трубы торпедных аппаратов.

Они напоминали толстые сигары, и Чарлз с бессильным торжеством в душе увидел там людей, сгрудившихся за бронеплитой, в ожидании, когда «Бладхаунд» развернется правым бортом к «Блюхеру».

— Давай, старичок, поворачивайся. Ну же! Так, так — хорошо! — шамкал Чарлз окровавленным ртом.

Очередной снаряд поразил «Бладхаунда», и он вздыбился в предсмертной агонии. Возможно, именно этого удара в сочетании с нахлынувшей волной и не хватало, чтобы повернуть его на последние несколько градусов.

И вот теперь под прицелом торпедных аппаратов, в огнях его собственных осветительных снарядов и орудийных залпов, в пределах не более тысячи ярдов черной водной глади оказался германский крейсер.

Чарлз услышал свист рассекаемого торпедами воздуха, увидел, как длинные акульи силуэты, ринувшись с борта, стремительно влетели в воду, и затем — четыре белых следа, рассекавших водную поверхность и уносящихся прочь в строгом порядке. Позади него из переговорной трубы донесся торжествующий вопль командира торпедной части.

— Четыре снаряда, летят точно в цель!

Чарлзу не дано было увидеть, как его торпеды поразили цель: менее чем в трех футах от него в капитанский мостик попал один из девятидюймовых снарядов «Блюхера». Лишь на одно жуткое мгновение он осознал себя посреди пылающего горнила, сравнимого с солнечным пламенем.

49

Отто фон Кляйне смотрел, как взорвался английский эсминец. Ввысь взметнулись оранжевые языки пламени, и здоровенный шар клубящегося черного дыма поднялся над темнеющим океаном, словно цветок, распустившийся в саду преисподней. Поверхность моря вокруг него была будто в оспинах от падающих обломков и снарядов: артиллерия «Блюхера» продолжала палить.

— Прекратить огонь, — велел он, не отрывая глаз от ужасающего зрелища, сотворенного им же самим.

Прогремел очередной залп осветительных снарядов, и фон Кляйне, прикрывая глаза рукой, слегка надавил большим и указательным пальцами на закрытые веки, защищаясь от ослепительной вспышки. Все было кончено, и он чувствовал усталость.

Он не просто устал, а был нервно и физически истощен и измотан за эти последние два дня и две ночи постоянного напряжения. А еще его одолела грусть — он сожалел о том, что был вынужден стать причиной гибели отважных людей и учинить этот страшный разгром.

Не убирая от глаз руки, фон Кляйне уже собирался отдать приказ следовать на юг, но прежде чем он успел произнести хоть слово, раздался истошный вопль с наблюдательного поста.

— Торпеды! По правому борту!

Прошли, как могло показаться, долгие секунды. Он уже успел отключиться — мозг погрузился в некую заторможенность. Битва завершилась, и фон Кляйне вышел из состояния, когда его реакции были обострены до предела, на пике которого он балансировал эти последние часы. Понадобились физические усилия, чтобы вновь заставить заработать свои ресурсы, а в эти мгновения выпущенные «Бладхаундом» в предсмертной судороге торпеды, разрезая волны, неслись к отмщению.

Наконец фон Кляйне удалось вырваться из сковавшего его оцепенения. Подскочив к правому поручню капитанского мостика, он при свете осветительных снарядов увидел четыре слабо фосфоресцирующих следа торпед — на фоне темной воды они напоминали следы метеоров в ночном небе.

— Лево на борт! Все машины — полный назад! — крикнул он срывающимся от напряжения голосом.

Фон Кляйне почувствовал, как судно, резко отклонившись от курса, накренилось у него под ногами — мощные винты цеплялись за воду, чтобы удержать его от пересечения с несущимися торпедами.

Он стоял и беспомощно клял себя: «Я должен был это предвидеть. Я знал, что эсминец способен на торпедную атаку».

Теперь ему оставалось лишь смотреть, как четыре белые линии, стремительно расчерчивая морскую поверхность, несутся в его направлении.

В последние мгновения он почувствовал мощный прилив надежды. Три английские торпеды явно летели мимо цели — они могли поразить его в носовую часть, если бы он не сманеврировал. Насчет четвертой тоже были определенные сомнения.

Его пальцы с такой силой сжали поручень, что, казалось, они вот-вот продавят металл. В горле перехватило до удушья.

Нос судна тяжело разворачивался. Стоило ему отдать свой приказ раньше всего на каких-нибудь пять секунд…

Торпеда поразила «Блюхер» на глубине пять футов в самый край продольно-кривого киля. Взметнувшаяся ввысь сорокафутовая гора воды с такой яростью вздыбила «Блюхер», что Отто фон Кляйне с офицерами покатились по стальной палубе.

С трудом поднявшись на колени, фон Кляйне посмотрел вперед. В воздухе над «Блюхером» полупрозрачной перламутровой вуалью висели мелкие, медленно оседавшие брызги.

Всю ночь команда «Блюхера» отчаянно трудилась над тем, чтобы крейсер не пошел ко дну.

Нос судна был отсечен задраенными пятидюймовыми водонепроницаемыми переборками, за которыми взаперти оказались тридцать матросов, чьи места согласно боевому расписанию находились в носовой части.

Несмотря на бешеный ритм авральной ночной работы, фон Кляйне то и дело невольно представлял этих людей, плававших вниз лицом в затопленных и задраенных отсеках.

Пока насосы, дружно клацая, откачивали по всему судну сотни тонн морской воды, фон Кляйне с начальником инженерной службы и офицером по устранению повреждений отмечали полученные «Блюхером» повреждения.

К рассвету все с мрачным видом собрались за мостиком в штурманской, чтобы подытожить нанесенный крейсеру урон.

— На какую мощность я могу рассчитывать, Лохткампер? — спросил фон Кляйне у старшего инженера.

— На какую угодно. — От удара торпеды его отбросило на паровую задвижку, и на пол-лица расплылся багровый синяк. — Однако при скорости более пяти узлов рискуем снести водонепроницаемые переборки: на них придется главный удар.

Развернувшись в своем кресле, фон Кляйне взглянул на офицера, отвечающего за устранение повреждений.

— Какие ремонтные работы можно произвести в открытом море?

— Никакие, господин капитан. Мы укрепили водонепроницаемые переборки, залатали дыры, проделанные орудиями британского крейсера. Но я не в силах что-либо сделать с подводными повреждениями без сухого дока или хотя бы спокойной воды, чтобы спустить за борт водолазов. Нам необходимо следовать в порт.

Откинувшись на спинку кресла, фон Кляйне закрыл глаза и задумался.

Единственным дружественным портом в пределах шести тысяч миль являлся Дар-эс-Салам — столица Германской Восточной Африки; однако он знал, что англичане блокировали все подступы к нему, и мысленно исключил его из списка возможных убежищ.

Какой-нибудь остров? Занзибар? Сейшелы? Маврикий? Все это были вражеские территории, небезопасные в плане вероятности нападения британских кораблей.

Дельта реки? Замбези? Нет, она находилась на португальской территории и была судоходна на протяжении всего лишь нескольких миль.

Он вдруг открыл глаза. Похоже, на германской территории все же было одно идеальное место, судоходное миль на двадцать, подходящее даже для корабля с таким тоннажем, как «Блюхер». Со стороны материка оно было защищено труднопроходимой местностью, но при этом давало возможность заручиться разного рода поддержкой германского комиссара.

— Киллер, — сказал он, — проложите-ка мне курс до рукава Кикуния в дельте Руфиджи.

Через пять дней «Блюхер», точно покалеченная многоножка, скорбно вползал в самый северный рукав дельты Руфиджи. Закопченный дымом баталий, с изодранными в клочья снастями и продырявленными осколками снарядов надстройками. Носовая часть нелепо раздалась и деформировалась, морская вода захлестывала передние отсеки, а затем, бурля и пенясь, выливалась сквозь зияющие в броне дыры.

Он проплывал среди ветвей мангровых лесов, окаймлявших протоку, и те словно стремились укрыть его заботливыми руками.

С бортов на воду были спущены два дозорных катера, которые, как жуки-плавунцы, устремившись вперед, зондировали протоку в поисках надежной якорной стоянки. Петляя и маневрируя, «Блюхер» продолжал медленно пробираться в глубь дельты. В том месте, где воды Руфиджи, вклинившись между двумя островами, создали естественную гавань с пристанями по обеим сторонам, он наконец остановился.

50

Протерев лицо и шею, Герман Фляйшер взглянул на насквозь промокшую салфетку для рук. Как же он ненавидел пойму Руфиджи. Стоило ему оказаться в этой влажной зловонной местности, словно тысячи крохотных краников открывались у него под кожей и из них начинали хлестать его телесные соки.

Перспектива несколько задержаться здесь породила в нем глухое раздражение ко всему, но в особенности к этому молодому снобу, который сейчас стоял рядом с ним на палубе катера. Фляйшер украдкой покосился на него — распижонился, будто на параде. Его ослепительной белизны тропическая форма была безукоризненно отглаженной и сухой в отличие от мешковатой, промокшей под мышками и в промежности вельветовой одежды Германа. Проклятие — опять начнется сыпь: почувствовав уже начинавшийся зуд, он машинально почесался, но тут же отдернул руку, заметив на лице лейтенанта усмешку.

— А мы далеко от «Блюхера»? — Словно опомнившись, он повторил вопрос, назвав лейтенанта по фамилии без звания. — Мы далеко от «Блюхера», Киллер?

— За следующей излучиной, комиссар, — с ленивым безразличием отозвался Киллер, что навеяло Фляйшеру воспоминания о шампанском и оперных театрах, лыжных прогулках и охоте на кабанов.

— Надеюсь, капитан фон Кляйне предусмотрел необходимые меры предосторожности на случай вражеского нападения?

— Судно в безопасности. — В тоне лейтенанта впервые угадывался намек на раздражение, и Фляйшер ухватился за него. Он почувствовал удобный момент. Все эти два дня — с момента их встречи на реке Рухахе — Герман пытался найти у Киллера слабинку.

— А скажите-ка мне, Киллер, — он доверительно понизил голос, — разумеется, это останется между нами — на ваш взгляд, капитан фон Кляйне действительно владеет ситуацией? Я хочу сказать, что, возможно, кто-то другой мог бы более достойно выйти из такого положения? — Ага! Проняло! Вон как покраснел — аж пунцовые пятна выступили от злости на смуглом надменном лице. Впервые преимущество было на стороне Германа Фляйшера.

— Комиссар Фляйшер, — начал Киллер тихим голосом, но Герман сразу возликовал, уловив его тон. — Капитан фон Кляйне является наиболее опытным и отважным офицером из всех, под чьим командованием я имел честь служить. Ко всему прочему он еще и благородный человек.

— Правда? Тогда почему же этот доблестный вояка весь изрешеченный снарядами скрывается на Руфиджи? — Запрокинув голову, Фляйшер самодовольно загоготал.

— В другое время и при других обстоятельствах я бы попросил вас взять свои слова обратно, герр комиссар. — Отвернувшись от него, Киллер подошел к переднему поручню. Он стоял и глядел вдаль, пока пыхтящий катер выплывал на очередную излучину, с которой открывался все тот же унылый вид темной воды, окаймленной мангровыми лесами. — Вот и «Блюхер», — сказал он, не поворачивая головы.

Кроме воды и густой зелени крон мангровых деревьев у подножия возвышавшегося берега, Фляйшер ничего не увидел. Улыбка исчезла с его довольной физиономии вслед за стихшим смехом, и он слегка нахмурился, решив, что лейтенант вздумал над ним поиздеваться. На реке определенно не было никакого крейсера.

— Лейтенант… — начал было он раздраженно, но тут же осекся. Холм делился надвое узким проливом шириной не более ста ярдов. По обеим сторонам пролива возвышался мангровый лес, и протока была закрыта гущей растительности. Уставившись непонимающим взглядом на зелень, Фляйшер вдруг разглядел под ней сеть, замаскированную ветвями мангровых деревьев, и увидел смутные очертания орудийных башен и судовых надстроек.

Камуфляж был выполнен с такой потрясающей изобретательностью, что с трехсот ярдов «Блюхер» казался невидим.

51

Пузырьки медленно всплывали на поверхность темной воды, словно она была густая, как теплый мед, и постепенно закипала.

Облокотившись на передний поручень верхней палубы, капитан фон Кляйне завороженно наблюдал за этим слабым возмущением, точно пытаясь разглядеть свое будущее в мутном зеркале Руфиджи. Молчаливо покуривая маленькие черные сигары, он пребывал в этом ожидании уже часа два, периодически меняя позу, чтобы устроиться поудобнее.

Но хотя его тело отдыхало, мозг продолжал работать, неустанно обдумывая подготовительные мероприятия и планы. С подготовительными мероприятиями было закончено — мысленно перебрав их, он не обнаружил там упущений.

Группа из шестерых матросов была отправлена на дозорном катере вниз по течению за пятнадцать миль отсюда ко входу в дельту. Разбив на холме возле протоки лагерь, им надлежало следить за появлением в море английских блокадных кораблей.

Пробираясь по протоке, «Блюхер» оставил позади себя остатки круглых рожковых мин. Британские суда уже не могли бы преследовать его.

Хотя вероятность нападения с материка казалась невысока, фон Кляйне создал вокруг «Блюхера» оборонительную систему. Половина его команды рассредоточилась по берегу, наблюдая за всеми возможными подступами. Для ведения пулеметного огня в мангровых лесах вырубили секторы обстрела. Были сооружены естественные укрепления из земли и бревен с боевыми расчетами, налажены линии коммуникации — словом, система находилась в полной боевой готовности.

После долгого разговора с судовым врачом фон Кляйне отдал соответствующие приказы об охране здоровья членов команды — приказ об очистке воды, о соблюдении гигиены и утилизации отходов, о ежедневной норме хинина на человека и еще около пятидесяти пунктов, направленных на поддержание здоровья и морального духа.

Он приказал провести инвентаризацию запасов и был удовлетворен, узнав, что при рачительном использовании их хватит еще месяца на четыре. В дальнейшем же возникала необходимость перехода на охоту, рыбную ловлю и реквизицию продовольствия у местного населения.

Затем он отправил Киллера вверх по течению установить контакт с германским комиссаром и заручиться его всесторонней поддержкой.

Четыре дня ушло на то, чтобы спрятать «Блюхер» под камуфляжем и развернуть на баке настоящий заводской цех под солнцезащитными тентами, чтобы обеспечить инженерам относительно комфортные условия.

Теперь наконец можно было начать детальный осмотр подводных повреждений «Блюхера».

Он услышал за спиной команду, отданную унтер-офицером матросам на лебедке:

— Поднимайте, медленно.

Двигатель ожил, и лебедка с пронзительным скрипом залязгала. Едва не вздрогнув, фон Кляйне полностью сосредоточился на поверхности воды.

Трос с воздушной трубкой делали виток за витком, затем вода вдруг вспучилась, и из нее появился болтавшийся на тросе водолаз. Мокрая блестящая черная резина и «трехглазый» скафандр делали его похожим на несуразное морское чудище. Водолаза подняли на борт и опустили на палубу. Два матроса поспешно отвинтили болты в районе шеи, сняли тяжелый скафандр, и под ним оказалась голова старшего инженера Лохткампера. Суровое лицо в морщинах, как у мастифа, казалось еще суровее от тяжелых мыслей, которые его одолевали. Взглянув на капитана, он слегка покачал головой.

— Прошу ко мне в каюту, когда будете готовы, — сказал фон Кляйне и удалился.

— Рюмку коньяка? — предложил фон Кляйне.

— С удовольствием, господин капитан. — Старший инженер Лохткампер явно не вписывался в элегантный интерьер каюты. Рука, взявшая рюмку, была большой, с крупными, посеченными от постоянной работы с металлом костяшками и глубоко въевшимися в кожу маслом и мазутом. Когда он уселся в предложенное капитаном кресло, создалось впечатление, что коленей на его ногах гораздо больше, чем положено.

— Ну так? — вопросительно посмотрел на него фон Кляйне, и Лохткампер приступил к докладу. Говорил он минут десять, и фон Кляйне внимательно выслушивал разнообразные технические подробности, перемежавшиеся, как могло показаться, совершенно неуместными непристойностями. Увлекшись, Лохткампер прибегал к нецензурным выражениям из своего родного гамбургского диалекта, и фон Кляйне не мог не улыбнуться, узнав, что вследствие отклонения копулятивная торпеда проникла в ходовую часть, прорвав броню, целостность которой не вызывала сомнений. Порой перечисление ущерба напоминало описание субботней попойки в публичном доме и ее последствий.

— Починить можете? — спросил в конце концов фон Кляйне.

— Необходимо срезать изуродованную листовую обшивку, поднять ее на палубу, перекроить и сварить ее заново. Однако нам не хватает еще как минимум восьмиста квадратных футов обшивки, господин капитан.

— А такой роскошью мы в дельте Руфиджи не располагаем, — задумчиво продолжил фон Кляйне.

— Так точно.

— Если я достану листы, сколько вам понадобится времени?

— Вероятно, месяца два.

— Когда сможете начать?

— Хоть сейчас, господин капитан.

— Тогда начинайте, — сказал фон Кляйне.

Лохткампер осушил рюмку и, чмокнув губами, поднялся.

— Великолепный коньяк, господин капитан, — поблагодарил он и неуклюже удалился.

52

Глядя, задрав голову, на большой военный корабль, Герман Фляйшер созерцал его боевые повреждения с праздным любопытством несведущего сухопутного человека. Он оглядел зияющие раны, нанесенные снарядами «Ориона», черную порчу, оставленную бушевавшими пожарами, похожие на сыпь участки надпалубных надстроек, густо изрешеченные осколками, и, опустив глаза, посмотрел на носовую часть. Над самой водой висели ремонтные люльки с горстками матросов, слышался треск сверкающей сварки.

— Боже праведный, ну и всыпали вам! — Фляйшер произнес это с явным оттенком садистского наслаждения.

Киллер оставил его замечание без внимания. Он руководил действиями местного рулевого, направляя катер к спускавшемуся по борту «Блюхера» трапу. Даже присутствие этого потного деревенского быдла — Фляйшера — не могло омрачить радостного момента возвращения домой. Для Эрнста Киллера «Блюхер» был домом в глубоком понимании этого слова: здесь находилось все, чем он в жизни дорожил, включая человека, к которому он испытывал чувства, по силе превосходившие сыновний долг перед отцом. Он всегда с радостью предвкушал улыбку фон Кляйне и ожидаемые из его уст похвалы за отличное выполнение очередного поручения.

— А, Киллер! — Фон Кляйне поднялся из-за стола навстречу лейтенанту. — Уже вернулись?! Удалось отыскать Фляйшера?

— Ждет за дверью, господин капитан.

— Отлично. Давайте его сюда.

На мгновение замешкавшись в дверях, Герман Фляйшер оценивающе зыркнул по сторонам. Его ум автоматически конвертировал обстановку каюты в рейхсмарки: ковры тегеранского шелка, голубого с красным и золотом, кресла обиты темной кожей с пуговицами, вся мебель основательная, как и обшивка стен — красного дерева с полировкой. Светильники были выполнены из желтой меди, сверкающий блеск хрустальных бокалов в баре дополняла батарея бутылок, украшенных этикетками с громкими именами виноделов Шампани, Эльзаса и Рейна. На стене напротив стола висела написанная маслом картина с изображением двух красивых с золотисто-белокурыми волосами женщин — определенно мать и дочь. Иллюминаторы были зашторены темно-зеленым бархатом с золотыми шнурами и кистями.

Фляйшер сделал вывод, что граф был человеком богатым. И его должное уважение к богатству немедленно проявилось в том, как он, подтянувшись, шагнул вперед и, чуть ли не щелкнув каблуками, поклонился, наморщив свой выпирающий живот.

— Капитан. Я прибыл, как только получил ваше сообщение.

— Весьма благодарен, комиссар! — отвечая на приветствие, воскликнул фон Кляйне. — Что-нибудь прохладительное?

— Пожалуй, бокал пива и… — Фляйшер слегка замялся: он не сомневался, что где-то в закромах «Блюхера» имеется сокровищница с деликатесами, — что-нибудь перекусить — с полудня ничего не ел.

С тех пор до настоящего момента прошло всего два часа, и для фон Кляйне не было ничего необычного в таком перерыве между едой, тем не менее он передал эту просьбу своему стюарду, открывая тем временем для гостя пиво.

— Следует поздравить вас с победой над двумя английскими кораблями, капитан. Великолепно, просто потрясающе!

Развалившись в кожаном кресле, Фляйшер вытирал потное лицо и шею. Киллер криво усмехнулся, услышав, как тот по-новому запел.

— Победа, доставшаяся слишком дорогой ценой, — пробормотал фон Кляйне, предлагая Фляйшеру бокал. — И теперь мне нужна ваша помощь.

— Разумеется! Все, что попросите.

Фон Кляйне сел за стол и достал свои записи, затем вынул из желтоватого кожаного футляра очки в золотой оправе и водрузил их на нос.

— Комиссар… — начал было он, но тут же заметил, что Фляйшер перестал его слышать: вслед за деликатным стуком появился стюард с большим, щедро сервированным подносом и поместил угощение на стоявший возле Фляйшера столик.

— Пресвятая Богородица! — прошептал Герман, его глаза заблестели, на верхней губе от перевозбуждения вновь выступил пот. — Копченый лосось!

Ни фон Кляйне, ни Киллер еще не имели удовольствия видеть Германа за едой. И вот теперь они с замиранием сердца наблюдали за этой картиной. Перед ними вкушал пищу специалист-профессионал, работавший умело и с полной отдачей. Спустя какое-то время фон Кляйне покашливанием и шуршанием своих записей вновь попытался привлечь внимание Германа, однако комиссарово посапывание и тихое сладострастное постанывание не прерывались. Приподняв золотистую бровь, фон Кляйне взглянул на лейтенанта — Киллер смущенно улыбнулся в ответ. Это смахивало на подглядывание за человеком во время оргазма. Момент казался столь интимным, что фон Кляйне был вынужден зажечь сигару и перевести взгляд на портрет супруги с дочерью.

Порывистый вздох свидетельствовал о том, что достигнута кульминация, и фон Кляйне вновь взглянул на Германа. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, с мечтательно-умиротворенной улыбкой на пухлом румяном лице. Блюдо опустело, и с томной грустью человека, вспомнившего о потерянной любви, Фляйшер, ловко подцепив пальцем последний розовый кусочек рыбы, поднес его ко рту.

— Лучшей лососины я в жизни не пробовал.

— Рад, что вам так понравилось. — В тоне фон Кляйне послышалось презрение. Ему было довольно противно наблюдать эту сцену.

— Простите, нельзя ли еще бокал пива, капитан?

Кивком фон Кляйне велел Киллеру наполнить бокал Фляйшера.

— Комиссар, мне необходимо восемьсот квадратных футов полуторадюймовой листовой стали. И мне это нужно в течение шести недель, — сказал фон Кляйне.

Герман Фляйшер залился смехом, как обычно смеются над детскими сказками о феях и ведьмах. Однако, встретившись глазами с фон Кляйне, тут же замолчал.

— В гавани Дар-эс-Салама, блокированной англичанами, стоит пароход «Рейнландер», — спокойно и отчетливо продолжал фон Кляйне. — Вам следует отправиться туда как можно быстрее. С вами пойдет один из моих инженеров. Он будет руководить выводом судна на пологий берег и демонтажом его корпуса. А вы организуете переброску стальной обшивки сюда ко мне.

— Но Дар-эс-Салам в сотне километров отсюда, — ужаснулся Фляйшер.

— В семидесяти пяти, согласно картам, — поправил его фон Кляйне.

— Но это же тонны веса! — возопил комиссар.

— В Германской Восточной Африке — сотни тысяч туземцев, и я абсолютно уверен, что вам удастся убедить их поработать грузчиками.

— Да, но дорога… и, кроме всего прочего, здесь — к северу отсюда — орудуют вражеские партизаны. А верховодят ими те самые бандиты с дау, которым вы позволили уцелеть тогда в океане неподалеку от этой самой реки. — От волнения Фляйшер вскочил с кресла и, обвиняя фон Кляйне, тыкал в его сторону пухлым пальцем. — Да, да — вы дали им уйти, а теперь они бесчинствуют по всей провинции. И если я поведу тяжело груженный медленный караван из Дар-эс-Салама, они наверняка прознают об этом, не успеем мы преодолеть и пяти километров. Это — безумие, и я не пойду на такое!

— Тогда, похоже, у вас есть выбор — мародеры-англичане или расстрельная команда на юте.

— Что вы хотите этим сказать? — почти простонал Фляйшер.

— Я хочу сказать, что моя просьба больше таковой не является: с настоящего момента это приказ. Не выполните — сразу же пойдете под трибунал.

Фон Кляйне вынул золотые часы и взглянул на циферблат.

— Думаю, что, несмотря на формальности, мы успеем расстрелять вас еще до темноты — как вы считаете, Киллер?

— Придется поторопиться, господин капитан. Но думаю, справимся.

53

Когда генерал-губернатор Мозамбика предложил Флинну звание капитана португальской армии, произошел жуткий скандал: Флинн с абсолютной уверенностью претендовал не меньше чем на полковника и даже пригрозил разрывом деловых отношений. Сделав Флинну контрпредложение в виде звания майора, губернатор тут же велел своему адъютанту вновь наполнить Флинну бокал. Флинн принял и то и другое, правда, продолжая выражать свое несогласие с первым. Это произошло семь месяцев назад — всего через несколько недель после бойни в Лалапанзи.

С тех пор армия Флинна — разношерстная шайка из сотни местных вояк под предводительством его самого, Себастьяна и Розы Олдсмит — практически непрерывно орудовала на германской территории.

Совершив набег на железнодорожный разъезд Сонгеа, они сожгли там пятьсот тонн сахара, а в пакгаузах — почти тысячу тонн проса, ожидавших отправки в Дар-эс-Салам, где их с нетерпением дожидались губернатор Шее и полковник Леттов фон Форбек, формировавшие в прибрежных районах армию.

Очередным громким успехом увенчалась и засада, устроенная ими на переправе отряду из тридцати аскари. Освободив сопровождаемых теми сотни три рекрутов из местного населения, Флинн настоятельно рекомендовал новобранцам забыть про военно-героические амбиции и возвращаться восвояси по родным деревням, используя в качестве неоспоримого аргумента валявшиеся по берегам реки трупы аскари.

Помимо диверсий на телеграфных линиях и взрывов железнодорожных путей, с различной результативностью были проведены еще три рейда. Дважды им удавалось перехватывать направлявшиеся к германским соединениям караваны с провиантом. И каждый раз они вынуждены были отступать под натиском подоспевших германских сил. Третья вылазка стала особенно досадной, поскольку они чуть было не схватили самого комиссара Фляйшера.

Быстрые ноги бегунов-гонцов, входивших в службу разведки Флинна, принесли новость о том, что Герман Фляйшер с отрядом аскари, покинув резиденцию в Махенге, отправились к слиянию рек Рухаха и Руфиджи, где погрузились на катер и с непонятной целью удалились в направлении дельты Руфиджи.

— Все, что поднимается, должно опуститься, — философски заметил Флинн Себастьяну. — И все, что спускается по Руфиджи, должно вернуться вверх по течению. Пойдем к Рухахе дожидаться герра Фляйшера.

Это был один из случаев, не вызвавших возражений ни со стороны Себастьяна, ни со стороны Розы. Все трое без лишних слов прекрасно понимали, что армия Флинна существовала главным образом как орудие возмездия. Поклявшись на могиле ребенка, они воевали не столько из чувства патриотического долга, сколько из жажды мести: жизнь Германа Фляйшера могла стать хотя бы частичной расплатой за жизнь Марии Олдсмит.

Они направились к реке Рухахе. Как часто бывало, Роза шла во главе колонны. То, что она женщина, выдавала лишь длинная темная коса. Роза была в полевой куртке и длинных брюках цвета хаки, скрывавших женственность ее бедер. Длинноногая, она вышагивала с висящим через плечо заряженным «маузером».

Себастьян поражался произошедшим в ней переменам — незаметно появившаяся, подчеркнуто упрямая линия рта, фанатичный блеск темных глаз и голос, полностью утративший былую жизнерадостность. Говорила она редко, но Флинн с Себастьяном всегда прислушивались к ее мнению. Иногда, слушая этот выхолощенный, безжизненный голос, Себастьян чувствовал мурашки на коже.

Добравшись до места высадки с пристанью на реке Рухахе, они стали ждать возвращения катера. Это произошло тремя днями позже: тихое пыхтение возвестило о его приближении. Когда, доблестно сопротивляясь течению, катер показался из-за поворота и направился к деревянному причалу, они лежали в засаде.

— Вот он! — хриплым от волнения голосом произнес Себастьян, узнав на носу судна пухленькую фигурку в серой одежде. — Свинья, ах ты, мерзкая свинья! — Он щелкнул затвором винтовки.

— Стой! — Рука Розы легла ему на запястье, прежде чем он успел поднять приклад к плечу.

— Я могу уложить его отсюда! — возмутился было Себастьян.

— Нет. Я хочу, чтобы он нас увидел. Я должна ему кое-что сказать. Хочу, чтобы он знал, почему умрет.

Развернувшись, катер встал поперек течения, и его стало немного сносить, пока он легонько не ткнулся носом в причал. Двое аскари, выпрыгнув на берег, налегли на канаты, чтобы удержать катер, пока комиссар выгружался.

С минуту Фляйшер постоял на причале, глядя на реку. Ожидание должно было бы насторожить Флинна, но он не придал этому значения. Затем, слегка пожав плечами, комиссар поплелся к домику-пристани.

— Вели своим людям бросить оружие в реку, — старательно по-немецки велел Флинн, внезапно появляясь из зарослей камыша.

Похолодев от страха, Герман Фляйшер словно окаменел, однако его брюшко затряслось, и он стал медленно поворачивать голову в сторону Флинна. Его голубые глазки раскрылись до такой степени, что заняли большую часть физиономии, а его горло издало странный клокочущий звук.

— Быстро, или я прострелю тебе живот, — сказал Флинн, и Фляйшер обрел голос. Он передал приказ Флинна аскари, и в подтверждение со стороны катера донеслись многочисленные всплески воды.

Заметив краем глаза какое-то движение, Фляйшер повернул голову и лицом к лицу столкнулся с Розой Олдсмит. За ней полукругом стояли Себастьян с дюжиной вооруженных африканцев, однако чутье подсказывало Фляйшеру, что наибольшую угрозу представляла женщина. В ней чувствовалась некая безжалостная и смертельно опасная целеустремленность. И он задал свой вопрос, обращаясь именно к ней:

— Что вам надо? — Его голос был хриплым от страха.

— Что он говорит? — спросила у отца Роза.

— Хочет знать, что тебе надо.

— Спроси, помнит ли он меня.

Услышав вопрос, Фляйшер вспомнил ее — в ночной сорочке, на коленях возле горящего дома, и жуткий страх овладел им от этих воспоминаний.

— Это была случайность, — прошептал он. — Ребенок! Я не давал такого приказа.

— Скажи ему… — продолжала Роза, — скажи, что я сейчас убью его. — Ее руки решительно взялись за «маузер», снимая его с предохранителя, но глаза неотрывно следили за лицом Фляйшера.

— Это была случайность, — повторил Герман и отшатнулся, поднимая руки, словно стремясь защититься от неминуемой пули.

В этот момент стоявший позади Розы Себастьян вскрикнул:

— Смотрите!

Из-за поворота, всего ярдах в двухстах от того места, где они стояли, на реке показался еще один катер. Он плыл быстро и бесшумно, на его невысокой топ-мачте развевался флаг военно-морского флота Германии. Вокруг стоявшего на носу пулемета «максим» сгрудились люди в белоснежной форме.

Группа Флинна смотрела на происходящее, не веря своим глазам: появление здесь немецких военных казалось настолько невероятным, что было сопоставимо разве что с появлением лохнесского чудовища в Серпантине[25] или льва-людоеда в соборе Святого Павла, но пока они несколько секунд пребывали в оцепенении, расстояние между катером и причалом стремительно сокращалось.

Первым опомнился Герман Фляйшер. Раскрыв рот, он что есть сил завопил на всю реку:

— Киллер, это англичане!

Затем в три легких шажка он с невероятным для своей туши проворством, словно в танце, увильнул из-под прицела грозного оружия Розы и нырнул с пристани в мутно-зеленую воду.

За этим всплеском сразу же последовала пулеметная очередь с катера, и в воздухе разнеслись трескотня со свистом. Катер с грозно посверкивавшим на носу «максимом» шел прямо на них. Земля вокруг Флинна, Розы и Себастьяна вздымалась торопливой чередой пыльных фонтанчиков, рядом раздалось завывание рикошета. Один из их бойцов, стремительно, точно в короткой пляске дервиша, развернувшись на пятках, тут же рухнул, громыхая ружьем по дощатому причалу, и застывший на берегу отряд вмиг пришел в бурное движение. Флинн со своими чернокожими бойцами бросились врассыпную на берег, но Роза рванулась вперед. Остановившись под градом пуль на краю причала, она нацелила «маузер» на нелепо барахтавшегося в воде Германа Фляйшера.

— Ты убил моего ребенка! — крикнула она, и, взглянув на нее, Фляйшер понял, что вот-вот должен умереть. Одна из пуль «максима», угодив в металлическую часть ружья, выбила его из рук Розы. Потеряв равновесие, она, размахивая руками, зашаталась на краю причала.

Себастьян успел подхватить ее уже в падении и, взвалив на плечо, бросился на берег. Подстегиваемый страхом, он бежал под тяжестью ноши изо всех оставшихся у него сил.

Выбравшись из передряги, Себастьян с десятком бойцов сформировали арьергард. В тот день и на следующий они следовали маршрутом отступления, ненадолго удерживая естественные оборонительные позиции, пока немцы не подтаскивали «максим». Затем они вновь медленно отступали, в то время как Флинн с Розой старались быстро продвигаться напрямую. На вторую ночь Себастьян оторвался от преследователей и устремился на север к условленному месту встречи возле ручья неподалеку от руин Лалапанзи.

Он добрался туда сорок восемь часов спустя. Когда при свете луны он, шатаясь от усталости, появился в лагере, Роза, откинув одеяла, с тихим радостным возгласом бросилась к нему. Опустившись на колени, она бережно и заботливо расшнуровала и стянула с его ног ботинки. Пока Себастьян пил приготовленный ему Флинном кофе с горячим джином, Роза ухаживала за его стертыми до волдырей ногами. Затем она вытерла руки и, поднявшись, собрала одеяла.

— Пойдем, — сказала она, и они пошли берегом вдоль ручья. Там за занавесом вьющихся растений, на ложе из сухой травы и одеял, под ночным, усыпанным алмазами небосводом они дали своим телам насладиться друг другом впервые после смерти ребенка. Потом, обнявшись, они уснули до первых лучей восходящего солнца. На рассвете они проснулись и, обнаженные, спустились по берегу к ручью. Вода показалась холодной, когда Роза плеснула в Себастьяна. Рассмеявшись, как маленькая, она побежала песчаной отмелью, поднимая ногами искрящиеся брызги. Капли сверкали на коже, словно блестки на платье, талия напоминала изгиб венецианской вазы, расширяющейся книзу соблазнительными округлостями бедер.

Догнав Розу, Себастьян попытался заключить ее в объятия, и оба упали в воду. Стоя на коленях друг напротив друга, они продолжали со смехом брызгаться и плескаться, от каждого нового приступа смеха ее грудь упруго подпрыгивала. У Себастьяна перехватило в горле, и, чуть наклонившись, он прикоснулся к ней руками.

Розин смех неожиданно стих. Она бросила на него молниеносный взгляд, ее лицо посуровело, и она резко сбросила с себя его руки.

— Нет! — почти прошипела она и, вскочив, направилась по воде к брошенной на берегу одежде. Быстро прикрыв свою женственную наготу, она застегнула тяжелый патронташ, и последний нежный отблеск их недавней пылкой близости пропал с ее лица.

54

Это все вонючая Руфиджи, решил Герман Фляйшер, с болезненными страданиями ворочаясь в своей машилле от очередного приступа.

Сомкнувшиеся на его желудке горячие щупальца дизентерии усугубили и без того мрачное настроение комиссара. Его теперешнее состояние было напрямую связано с появлением на вверенной ему территории «Блюхера»: унижение, испытанное во время общения с капитаном, опасность, которой он уже подвергся при стычке с бандитами-англичанами, едва это предприятие успело начаться, нескончаемая изнурительная работа под постоянной угрозой нового нападения и издевки этого инженера, которого фон Кляйне поставил над ним. Фляйшер испытывал ненависть абсолютно ко всему, что имело отношение к дурацкому крейсеру, и ненавидел всех на его борту.

Трусца носильщиков машиллы вновь взбудоражила содержимое его желудка, вызвав там бульканье и бурчание. Опять придется останавливаться, и, озираясь по сторонам, он стал подыскивать подходящее местечко, где можно было бы уединиться.

Далеко впереди по неглубокой горной долине между двумя скалисто-глинистыми хребтами с редкой растительностью тащился караван грузчиков и носильщиков — около тысячи человек беспорядочной колонной растянулись более чем на полмили.

В одних набедренных повязках, с блестящими от пота телами, сотня людей во главе этой колонны размахивала длинными пангами[26], удаляя кустарник. Равномерно поднимаясь и опускаясь, лезвия поблескивали на солнце, звуки ударов доносились, приглушенные полуденной жарой. Под руководством Гюнтера Раубе — молодого офицера инженерной части «Блюхера» — они расширяли тропу для прохода весьма объемных предметов.

С суетящимися вокруг людьми, которые на их фоне выглядели точно лилипуты, эти четыре предмета, кренясь и раскачиваясь, медленно катились по расчищенным от кустарника участкам неровной местности. Периодически натыкаясь то на пенек, то на выступающий камень, они тем не менее все же продолжали свой путь благодаря нечеловеческим усилиям двух сотен чернокожих мужчин.

За три недели до этого грузовое судно «Рейнландер», стоявшее в гавани Дар-эс-Салама, было вытащено на берег, и с него демонтировали восемь листов обшивки. Из металлического каркаса днища Раубе соорудил восемь громадных обручей по четырнадцать футов в диаметре. В каждый из них был вварен полуторадюймовый лист обшивки площадью около десяти квадратных футов. Используя кнехты грузового судна в качестве осей, Раубе соединил восемь дисков в четыре пары. Таким образом, штуковины выглядели как колесные пары гигантских римских колесниц.

Герман Фляйшер в качестве «специалиста по подбору персонала» съездил в короткую рекрутинговую поездку и отобрал в Дар-эс-Саламе и окрестностях девятьсот крепких добровольцев. Эти девятьсот человек и трудились теперь над перекатыванием четырех колесных пар на юг к дельте Руфиджи. А пока шел этот трудовой процесс, аскари Германа Фляйшера наблюдали за ним, находясь неподалеку с заряженными «маузерами», дабы предупредить вспыхивавшие среди добровольцев неожиданные приступы тоски по дому — недуга, начавшего приобретать масштабы эпидемии, распространявшейся по мере того, как кожа на плечах стиралась до мяса шершавым, раскаленным на солнце металлом, а ладони обдирались грубыми конопляными канатами. Этот тяжкий труд продолжался вот уже две недели, но от реки их все еще отделяли тридцать скорбных миль.

Герман Фляйшер закорчился в своей машилле — амебная дизентерия вновь напомнила о себе его кишкам.

— Проклятие! — взвыл он и крикнул носильщикам: — Быстро, к тем деревьям! — Он указал в сторону на кучку густорастущих в балке эбеновых деревьев.

Носильщики, послушно свернув с тропы, направились к балке. Оказавшись под сенью эбеновых деревьев, они остановились, а комиссар, выбравшись из машиллы, торопливо удалился в гущу растительности к заветному одиночеству. Дружно вздохнув, носильщики опустились на землю, предаваясь своеобразной африканской аэробике.

Вернувшись из уединения, комиссар почувствовал, что проголодался. В тени деревьев веяло прохладой, и это показалось ему идеальным местом для полдника. Часок-другой Раубе придется обойтись без него. Кивнув своему личному слуге, Фляйшер велел накрыть походный стол и открыть ящик с продуктами. Когда в жарком пыльном воздухе раздался сухой хлопок первого ружейного выстрела, он уже успел набить рот колбасой.

55

— Где же он? Он должен быть здесь. Лазутчики сказали, он здесь. — Губы Розы Олдсмит потрескались от солнца и обветрились, кожа на обгоревшем носу облупилась чуть ли не до крови, воспаленные от пыли и напряжения глаза покраснели.

Она лежала на животе за глинистым, поросшим жесткой травой холмом, выставив вперед дуло «маузера».

— Видишь его? — вновь нетерпеливо спросила она, глядя на отца.

Флинн пробормотал в ответ что-то невразумительное. Приставив к глазам бинокль, он медленно водил им по долине взад-вперед, то и дело возвращаясь к голове странного каравана.

— Я вижу там какого-то белого, — сказал он.

— Это Фляйшер, да?

— Нет, — неуверенно отозвался Флинн. — Нет, не думаю.

— Ищи его. Он должен быть где-то там.

— Интересно, что это за штуковины такие?

Флинн рассматривал четыре огромные колесные пары.

Оптика бинокля увеличивала искажения, вызванные повисшим в жарком воздухе маревом, менявшим размеры и формы предметов — те казались то незначительными, то чудовищными.

— Ищи Фляйшера. Плевать на эти штуковины — ищи Фляйшера! — раздраженно выпалила Роза.

— Его там нет.

— Должен быть. Он должен там быть. — Повернувшись на бок, Роза выхватила у Флинна бинокль и, словно дорвавшись до зрелища, стала с нетерпением просматривать длинную, медленно приближавшуюся к ним колонну.

— Он должен там быть. Боже, помоги мне, — с ненавистью шептала она потрескавшимися губами.

— Нам вскоре придется действовать — они уже почти дошли до нужного места.

— Нужно найти Фляйшера. — В отчаянии Роза продолжала искать, сквозь темную от загара кожу просвечивали костяшки сжимавших бинокль пальцев.

— Нельзя долго тянуть. Себастьян уже занял позицию и ждет моего сигнала.

— Погоди! Надо подождать.

— Нет. Нельзя подпускать их ближе. — Чуть приподнявшись, Флинн тихо окликнул Мохаммеда.

— Вы готовы?

— Готовы, — последовал ответ. — Ниже по склону залегла шеренга стрелков.

— Не забудь, что я тебе говорил, избранник Аллаха: сначала стреляем по аскари, а остальные разбегаются.

— Твои слова звучат в моих ушах отчетливым и красивым звоном золотых колокольцев, — ответил Мохаммед.

— Чтоб тебя, — отозвался Флинн, расстегивая накладной карман гимнастерки. Вытащив оттуда маленькое зеркальце, он поставил его наклонно, чтобы, поймав солнечный луч, дать сигнал на противоположный склон. Из поросших кустами скал немедленно последовал подтверждающий ответ Себастьяна. — Фу! — нарочито драматично выдохнул Флинн в знак облегчения. — Я боялся, как бы Басси там не уснул. — Он поднял лежавший перед ним на камнях «маузер».

— Подожди, — просила Роза. — Прошу, подожди.

— Нельзя, сама же знаешь. Если Фляйшер там, мы до него доберемся. Если нет, тогда ожидание нам только навредит.

— Тебе наплевать?! — вспылила Роза. — Ты уже забыл Марию!

— Нет, — возразил Флинн. — Я не забыл ее. — Он стал пристраивать приклад «маузера» к плечу, следя за одним из аскари — здоровяком, шедшим во главе колонны. Даже на таком расстоянии Флинн чувствовал, что тот представлял опасность. Он двигался с настороженностью леопарда, приглядываясь и прислушиваясь.

Флинн поймал его на прицел и стал водить по нему мушкой, целясь в живот и учитывая траекторию выстрела сверху. Он слегка надавил на курок, чувствуя его люфт. Неожиданно раздался хлопок «маузера», и он плечом ощутил отдачу.

Не веря своим глазам, Флинн увидел у ног аскари поднятый пулей фонтанчик пыли. Промах с расстояния менее четырехсот ярдов по заранее выбранной цели — Боже милостивый, да он начинал стареть!

Он судорожно передернул затвор, но аскари, бросившись в укрытие и на ходу срывая с плеча винтовку, уже скрылся за серой массой колючего кустарника, и следующая выпущенная Флинном пуля бездарно исчезла в толще сухой растительности.

— Провались ты!.. — взревел Флинн, но его голос утонул в разразившемся вокруг грохоте перестрелки. Его укрывшиеся на обоих склонах бойцы открыли огонь по людскому скоплению внизу.

Несколько секунд обескураженная толпа африканцев-носильщиков неподвижно стояла под градом пуль. Каждый застыл в той позе, в которой его застала атака, — кто-то, толкая гигантские колеса, кто-то, налегая на канаты, кто-то с занесенной над порослью пангой, а кто-то, просто наблюдая, как работали другие. Все, задрав головы, посмотрели туда, откуда раздались грозные хлопки выстрелов, и затем, словно завывание поднимавшегося ветра, послышался жуткий крик ужаса, почти в ту же секунду подхваченный сотнями других воплей.

Несмотря на указания Флинна стрелять только по вооруженным аскари, его люди палили без разбора по толпе возле колес, доносились смачные шлепки нашедших свою жертву пуль и завывание смертельных, отскакивавших от скал рикошетов.

И затем носильщики обратились в бегство, хлынув подобно потоку прорвавшейся воды по долине, хаки аскари замелькали в нем, будто уносимые бурным течением обломки.

Лежа в ложбинке возле Флинна, стреляла и Роза. Ее диссонирующие с винтовкой женственные руки с длинными чувственными пальцами передергивали затвор так, словно это был челнок ткацкого станка, сплетавшего кружева смерти, смотрящие в прицел глаза были прищурены, а губы едва заметно шевелились, произнося имя, превратившееся в ее боевой клич.

— Мария! Мария! — тихо произносила она с каждым выстрелом.

Вытаскивая из патронташа очередную обойму, Флинн покосился на нее. Даже в момент боевого азарта он ощутил беспокойство, увидев лицо дочери. Ее глаза горели безумием — безумием сидящего глубоко внутри, никуда не уходящего горя и старательно взращиваемой в себе ненависти.

Перезарядив винтовку, он вновь сконцентрировал внимание на долине. Там происходили уже несколько иные события. Немец, которого Флинн еще до этого заприметил в бинокль, пытался сформировать оборону из обращенных в бегство и обезумевших от страха носильщиков. Ему помогал здоровенный аскари, в которого Флинн не попал с первого выстрела. Этим двоим удалось выловить среди носильщиков вооруженных бойцов, уносимых охваченным паникой потоком, и, остановив их, вернуть под укрытие четырех громадных колес. Теперь они уже вели ответный огонь по отряду Флинна.

— Мохаммед! Убери того белого! — заорал Флинн и, выстрелив дважды подряд, оба раза промахнулся. Однако пули прошли настолько близко, что заставили немца нырнуть в укрытие — за металлический лист одного из колес. — Проклятие! — сетовал Флинн: все его расчеты на скорую победу не оправдывались. — Они пытаются там как-то организоваться. Нам нужно их рассредоточить.

Такая перспектива выглядела безрадостной. Исходя из опыта Флинн уже давно понял, что вояки его разношерстной бригады были мастера палить из засады или геройски отступать, а атака или любой другой маневр, требующий нападения на противника, были их слабым местом. Из находившейся под его командованием сотни бойцов положиться в этом плане он мог бы не более чем на дюжину. Флинн по понятным причинам не торопился с подобным приказом, поскольку оказаться в ситуации, когда после команды «Вперед, в атаку!» большинство смотрит на тебя с удивленным выражением «Кто — я? Вы серьезно?», ему определенно не хотелось.

Пришлось собрать в кулак всю свою волю, так как он понимал, что с каждой секундой боевой пыл его «солдат» угасал, уступая место здравомыслию и осторожности. Набрав воздуха в легкие, он уже открыл было рот, но тут его выручила Роза.

Она повернулась, поджав колени, вскочила на ноги и одним легким кошачьим прыжком перемахнула через гребень холма на открытое пространство. Она могла бы сойти за мальчишку, если бы не крутые бедра и изящество, с которым она бежала и палила из винтовки, держа ее на уровне бедер. Ее длинные волосы развевались на бегу, мелькали стройные ноги — она ринулась вниз по склону.

— Роза! — в ужасе взревел Флинн и, вскочив, бросился за ней, словно старый буйвол, неуклюже топоча следом.

— Фини! — завопил Мохаммед, устремляясь вслед за хозяином.

— О Боже! — Лежа по другую сторону лощины в засаде, Себастьян чуть не лишился дара речи. — Это же Роза! — Не помня себя, он вскочил на ноги и через мгновение уже несся прыжками вниз по каменистому склону.

— Акуэндэ! — заорал кто-то возле него в боевом запале, и, прежде чем многие успели сообразить, полсотни человек уже неслись в том же направлении. Сделав по полдюжины шагов, бегущие уже были лишены возможности выбора: начав движение вниз по крутому склону, они могли остановиться, только упав плашмя, — им оставалось лишь продолжать этот бег с ускорением.

Спотыкаясь, поскальзываясь на осыпающихся камнях, продираясь сквозь колючий кустарник, с криками и воплями они с обеих сторон обрушились на сгрудившуюся возле колес кучку аскари.

С разных сторон Роза с Себастьяном первыми достигли периметра германской обороны. Набранная скорость позволила им беспрепятственно прорваться сквозь передовую линию оборонявшихся, но вот теперь Роза с уже разряженной винтовкой была вынуждена лицом к лицу столкнуться все с тем же словно выросшим ей навстречу из-за скалы здоровенным аскари. Она вскрикнула, когда тот схватил ее, и от этого крика, точно от искры, ярость красной вспышкой сверкнула в голове Себастьяна.

В двадцати ярдах от него Роза сражалась с мужчиной, но была беспомощна, как ребенок, в его руках. Аскари стиснул ее и, перехватив тело, поднял над головой, чтобы, поймав равновесие, швырнуть на служившую ему укрытием остроконечную скалу. В набухших мышцах его рук, в толстой, скользкой от пота шее, в напряженно расставленных мускулистых ногах чувствовалась такая звериная сила, что Себастьян ясно понимал: Роза неминуемо погибнет, стоит тому бросить ее на камни: такого удара не смогут выдержать ни ребра, ни позвоночник, а внутренние органы просто разорвутся.

И Себастьян пошел на него. Убрав со своего пути двоих вояк менее внушительных размеров, орудуя «маузером», как булавой, из страха ранить Розу, набирая воздух для предстоящего удара, он преодолел разделявшее их расстояние именно в тот момент, когда аскари начал опускать руки.

— А-а-а! — От вложенной в размах силы из глотки Себастьяна вырвалось утробное рычание, он бил, словно топором, вкладывая в удар весь вес и силу. Приклад пришелся аскари по пояснице, и его почки лопнули, точно перезрелые плоды сатсума. Умирая, он повалился навзничь. Роза упала на него, так что его тело смягчило удар.

Выронив винтовку, Себастьян наклонился к Розе, чтобы поднять ее, одновременно закрывая своим телом.

Вокруг них Флинн со своими людьми, навалившись всеми силами, уже громили противника, выбивая у них из рук винтовки, вытаскивая из укрытий, с торжествующим смехом и возбужденными воплями упиваясь своей отвагой.

Себастьян хотел помочь Розе подняться. Он быстро посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что опасность миновала, и замер, затаив дыхание.

В тени одного из громадных стальных колес, в каких-то десяти шагах от них, он увидел стоявшего на коленях белого офицера — молодого, с зеленоватыми глазами, довольно смуглого для немца. От пятен пота и пыли его белая тропическая форма казалась залатанной, золотой шнур сдвинутой на затылок фуражки нелепо искрился на фоне напряженно злого выражения лица с поджатым ртом и стиснутыми зубами.

Он поднял сжатый в правой руке пистолет и стал целиться.

— Нет! — выкрикнул Себастьян, неловко пытаясь закрыть собой Розу, не сомневаясь, что немец выстрелит. — Mädchen! — завопил он на школьном немецком. — Nein shutzen dis ein Mädchen![27] — И увидел, как изменилось выражение лица молодого офицера: под воздействием призыва к рыцарскому благородству злой блеск светло-зеленых глаз тут же смягчился. Однако «люгер» был все так же направлен в их сторону, когда Себастьян с офицером встретились взглядами. Это произошло в считанные секунды, но и малейшего промедления было достаточно: колебаний офицера вполне хватило, чтобы выросший словно из-под земли возле него Флинн уперся дулом ружья ему в шею.

— Брось пистолет, дружок. А то я удалю тебе гланды вместе с кадыком.

56

По всей долине пестрела поклажа, брошенная туземными носильщиками в безудержном порыве убежать подальше. Многие тюки и упаковки разорвались, а выпотрошенное добро разлетелось по земле, часть вещей повисла на нижних ветвях колючего кустарника.

Контингент Флинна благополучно мародерствовал — занятие, в котором бравые вояки демонстрировали непревзойденные навыки и изобретательность. Деловые, как шакалы возле добычи льва, они не брезговали подбирать все, что валялось, и тут же устраивать дележ найденного с мелкими потасовками.

Немецкий офицер молча сидел возле одного из колес. Перед ним с «люгером» в руке стояла Роза. С холодным безразличием они неотрывно наблюдали друг за другом. Сидевший сбоку Флинн рассматривал содержимое германских карманов, Себастьян с готовностью ему ассистировал.

— Это морской офицер, — заявил Себастьян, с интересом разглядывая немца. — У него якорь на кокарде.

— Басси, сделай милость… — отозвался Флинн.

— Да-да, хорошо, — с готовностью согласился Себастьян.

— Заткнись! — все же закончил свою просьбу Флинн, не поднимая глаз от офицерских вещей, которые он кучкой складывал перед собой.

Однако Себастьяну за время общения с Флинном удалось приобрести достаточную толстокожесть, так что он не моргнув глазом продолжал:

— Интересно, а для чего морскому офицеру понадобилось катать по бушу эти штуковины? — Себастьян с любопытством посмотрел на колесо и потом все же решил, как умел, обратиться к немцу. — Bitte, was ist das?[28] — Он указал на колесо, но молодой офицер даже не взглянул на него — не отрываясь, он словно завороженный смотрел на Розу.

Себастьян повторил свой вопрос, но когда его вновь проигнорировали, слегка пожав плечами, наклонился, чтобы вытащить какой-то листок бумаги из небольшого вороха перед Флинном.

— Не трогай. — Флинн ударил его по руке. — Я читаю.

— Можно, я тогда хоть на это взгляну? — Себастьян показал на фотографию.

— Смотри не потеряй, — предупредил Флинн.

Положив фото себе на колени, Себастьян стал его разглядывать — на нем были три молодых человека в белых бушлатах и морских фуражках. Держась за руки, они широко улыбались для фотографии. За ними высилась надстройка военного корабля с орудийными башнями. Один из троих был их нынешним пленником, сидящим теперь возле колеса.

Повернув снимок обратной стороной, Себастьян прочел: «Бремерхафен. 6 августа 1911 года».

Флинн с Себастьяном были настолько поглощены своим занятием, что Роза с немцем, соединенные какой-то невидимой нитью, оказались будто бы совершенно одни.

Гюнтер Раубе был поражен. Глядя девушке в лицо, он испытывал неведомое ему доселе смешанное чувство страха и восторженного возбуждения. Несмотря на то что ее лицо оставалось практически безучастным, он ощущал затаенные в ней страсть и желание. Он не мог объяснить, что возникло между ними, но у него было предчувствие, что должно произойти нечто важное. Это будоражило его — он чувствовал, как волнение нарастает внутри, затрудняя дыхание. Но наряду с этим присутствовал и страх, который разливался в брюшной полости, словно теплое оливковое масло.

— Что это? — хрипло прошептал он, будто они были любовниками. — Не понимаю. Скажи мне.

Он чувствовал, что она не знает его языка, но от произнесенных слов в ее глазах что-то мелькнуло. Они потемнели, точно грозовое облако над зеленью моря. Раубе осознал, что она красива. Как от внезапной боли, он вздрогнул от мысли, что чуть не выстрелил в нее из того самого «люгера», что был теперь у нее в руке.

«Я же мог ее убить». Раубе вдруг захотелось протянуть руку, чтобы прикоснуться к ней. Он медленно подался вперед, и Роза выстрелила ему в грудь. От выстрела его вновь отбросило к железному каркасу колеса. Он так и остался лежать, глядя на нее.

Методично и размеренно она опустошала обойму пистолета. «Люгер» то подпрыгивал, то замирал в ее руке. Каждый раздававшийся выстрел казался оглушительно громким, на белой рубашке Раубе словно по волшебству появлялись раны, начинавшие кровоточить по мере того, как он валился на бок, так и не сводя с нее тускнеющего взгляда.

Пистолет щелкнул впустую, и Роза выронила его из руки.

57

Сэр Перси держал квадратик картона на расстоянии вытянутой руки, чтобы разобрать то, что было написано на обороте.

— «Бремерхафен. 6 августа 1911 года», — произнес он. За столом напротив него сидел капитан флагманского корабля. На краешке казенного стула с жесткой спинкой ему сиделось как-то не очень уютно. Он было полез правой рукой в карман, но тут же, словно что-то вспомнив, виновато остановился.

— Ради Бога, Генри, да курите вы эту свою штуку, если уж так приспичило, — проворчал сэр Перси.

— Спасибо, сэр. — Капитан Генри Грин с благодарностью вновь полез в карман, вынул оттуда шишковатую трубку из древесного корня и стал набивать ее табаком.

Отложив фотографию, сэр Перси взял в руки потрепанный листок бумаги и стал изучать нарисованные там от руки круги с соответствующими обозначенными стрелочками пояснениями. Эти примитивные художества являлись произведением Флинна Патрика О’Флинна и прилагались к его отчету.

— Так вы говорите, все это оказалось среди дипломатической почты из посольства в Лоренсу-Маркеше?

— Именно так, сэр.

— И кто этот… — сэр Перси сверился с листком насчет имени, — Флинн Патрик О’Флинн?

— Похоже, он — майор португальской армии, сэр.

— А имя?

— Эти ирландцы повсюду, сэр, — улыбнулся капитан. — Под его предводительством — отряд, который делает вылазки на германскую территорию. И они заработали себе репутацию отчаянных ребят.

Хмыкнув, сэр Перси бросил листок на стол, заложил руки за голову и посмотрел на висевший напротив портрет лорда Нельсона.

— Ну что ж, Генри, расскажите, что вы думаете по поводу всего этого.

Капитан поднес горящую спичку к трубке, смачно затянулся, чуть махнул спичкой, чтобы затушить пламя, и начал говорить, попыхивая кольцами дыма.

— Начнем с фотографии. На ней — три немецких офицера инженерной части на баке крейсера. Тот, что в центре, и был убит упомянутыми «отчаянными ребятами». — Капитан выпустил очередное кольцо дыма. — По данным специалистов из разведки, это крейсер класса «Б», с девятидюймовыми орудиями.

— Класса «Б»? — переспросил сэр Перси. — У них лишь два крейсера такого класса.

— «Баттенберг» и «Блюхер», сэр.

— «Блюхер»! — тихо повторил сэр Перси.

— «Блюхер»! — согласился Генри Грин. — Предположительно уничтоженный судами флота ее величества «Бладхаундом» и «Орионом» во время боевых действий в районе восточноафриканского побережья в период между шестнадцатым и двадцатым сентября.

— Продолжайте.

— Этот офицер мог оказаться одним из уцелевших членов команды «Блюхера», которому посчастливилось добраться до берегов Германской Восточной Африки, а затем он пополнил ряды армии фон Форбека.

— И вот он по-прежнему в полном обмундировании морского офицера катает по всей Африке эти странные круглые штуки? — скептически заметил сэр Перси.

— Согласен, сэр, — весьма необычное занятие.

— Ну а что вы думаете про сами эти штуки? — Сэр Перси ткнул пальцем в лежавшие перед ним рисунки Флинна.

— Колеса, — сказал Грин.

— Для чего?

— Для доставки материала.

— Какого материала?

— Стальных листов.

— Ну и кому же, по-вашему, могли понадобиться на восточном побережье Африки стальные листы? — удивился сэр Перси.

— Ну например, капитану поврежденного в бою крейсера.

— Пойдемте-ка в штурманскую. — Поднявшись с кресла, сэр Перси направился к двери.

Ссутулившись и выставив вперед массивную челюсть, адмирал Хауи задумчиво разглядывал карту Индийского океана.

— Где перехватили эту колонну? — спросил он.

— Здесь, сэр. — Грин показал указкой место на карте. — Около пятнадцати миль юго-восточнее Кибити. Она двигалась на юг в направлении… — Не закончив фразу, он сполз указкой вниз к мозаике островов, напоминавших своим скоплением в дельте реки голову длинной черной змеи под названием Руфиджи.

— Морскую карту Восточной Африки, пожалуйста, — обратился сэр Перси к лейтенанту, занимавшемуся картами, и тот вытащил второй том из многочисленных книг в синих обложках, выстроившихся на полках стеллажа у дальней стены.

— Насколько дельта Руфиджи судоходна? — поинтересовался адмирал, и лейтенант принялся зачитывать.

— Характеристика местности от Помбве до рукава Кикуния, включая мто Руфиджи с дельтой (восемь градусов семнадцать минут южной широты, тридцать девять градусов двадцать минут восточной долготы). На протяжении пятидесяти миль побережье представляет собой лабиринт из скопления болотистых островов, покрытых мангровыми лесами, изрезанных многочисленными протоками, включая дельту мто Руфиджи. В сезон дождей вся местность часто оказывается затопленной. Побережье в районе дельты делят десять крупных рукавов, восемь из которых постоянно соединены с мто Руфиджи.

— «Мто» — что за белиберда? — раздраженно перебил сэр Перси.

— Это по-арабски «река», сэр.

— Так почему бы так и не написать? Продолжайте.

— За исключением рукавов Симба-Уранга и Кикуния, все остальные протоки довольно мелководны и судоходны лишь для судов, имеющих осадку не более метра.

— Тогда давайте в первую очередь остановимся на тех двух, — проворчал сэр Перси, и лейтенант перевернул страницу.

— Рукав Симба-Уранга является судоходным и используется местными торговцами древесиной. Согласно данным германского адмиралтейства 1911 года, его средняя глубина десять фатомов. Рукав разделен клиновидным островом, и обе протоки судоходны для большегрузных судов. Однако речное дно не обеспечивает надежной якорной стоянки и предпочтительнее швартоваться к стволам прибрежных деревьев. Часто встречаются плавучие острова.

— Достаточно! — прервал монолог сэр Перси, и все выжидательно посмотрели на него. Сэр Перси сверлил взглядом карту, негодующе раздувая ноздри. — Где «Блюхер»? — сердито спросил он.

Лейтенант подошел к стоявшему позади него шкафчику и вернулся с черным деревянным кружком, который он же и убрал с карты два месяца назад. Взяв у него кружок, сэр Перси задумчиво теребил его большим и указательным пальцами. В комнате воцарилась полная тишина.

Сэр Перси медленно наклонился над картой и со щелчком положил кружок на застекленную поверхность стола. Все уставились на него. Точно раковая опухоль, кружок зловеще чернел в том месте, где зеленое побережье материка встречалось с синевой океана.

— Связист! — отрывисто бросил сэр Перси, и старший сигнальщик с готовностью шагнул вперед, держа наготове блокнот.

— Передать командующему военно-морской эскадрой в Индийском океане капитану Джойсу на корабль британских ВМС «Ринаунс». Сверхсрочно. Далее — текст следующего содержания: «По имеющимся разведданным, существует большая вероятность того…»

58

— Скажу вам, чертовски хороший джин, капитан Джойс. — Флинн О’Флинн жадно опрокинул стакан практически вертикально, не заметив положенного туда стюардом кусочка лимона. Булькнув, как водопроводный кран, из-за попавшего внутрь воздуха, с лицом, мгновенно принявшим еще более багровый оттенок, он, отчаянно закашлявшись, выплюнул лимон вместе с мощным фонтаном брызг джина и индийского тоника.

— Вы в порядке? — Капитан Джойс встревоженно подскочил к нему и начал стучать по спине между лопаток. Он живо представил себе главного героя предстоящей операции умирающим от удушья еще до ее начала.

— Чертов лимон! — прохрипел Флинн. — Чуть не подавился.

— Стюард! — крикнул через плечо капитан Джойс, продолжая барабанить Флинну по спине. — Принесите майору стакан воды. Быстрее!

— Воды? — с ужасом сдавленно прошипел Флинн — такая жуткая перспектива оказалась способной облегчить его спазм.

Стюард, по опыту безошибочно определявший пьющего человека, отреагировал на просьбу как нельзя более достойно — метнувшись через каюту, он тут же встал рядом с бокалом в руке. Щедрый глоток обжигающего алкоголя почти сотворил чудо — все еще сохраняя на лице багровый оттенок, Флинн, откинувшись в кресле, начал спокойно дышать. Джойс же, удалившись на свое место, с облегчением вдохнул едва ощутимо поступающий в открытый иллюминатор теплый и влажный тропический воздух. После невольного близкого знакомства с ароматом Флиннова тела тот казался ему запахом букета тюльпанов.

Вот уже недель шесть Флинн жил в полевых условиях, но ему как-то не приходило в голову сменить одежду. Он благоухал, как сыр «Рокфор».

Последовала небольшая пауза, в течение которой все смогли прийти в себя, и затем Джойс продолжил с того места, где его неожиданно прервали:

— Так вот, майор, я говорил о том, как здорово, что вам удалось так быстро выбраться на нашу с вами встречу.

— Я прибыл, как только получил от вас известие. Гонец дожидался нас в деревне Мтопо. Оставив свой отряд южнее Рувумы, я совершил трехдневный марш-бросок длиной сто пятьдесят миль — неплохо, а?

— Да, впечатляет! — согласился Джойс, взглядом приглашая в собеседники двух других мужчин, также находившихся в каюте: вместе с адъютантом португальского генерал-губернатора прибыл еще и некий молодой лейтенант. Никто из них не понимал по-английски ни слова. Адъютант сидел с вежливо-непринужденным выражением лица, а лейтенант, расстегнув верхнюю пуговицу своего френча, полуразвалился на кушетке с повисшей в уголке рта черной сигаретой, ухитряясь сохранять при этом нахальное обаяние матадора.

— Английский капитан предлагает вам передать генерал-губернатору его рекомендации о представлении меня к звезде Святого Петра, — так Флинн перевел адъютанту слова капитана Джойса. Флинн жаждал какой-нибудь медали и надоедал этим генерал-губернатору на протяжении последних шести месяцев.

— Скажите, пожалуйста, английскому капитану, что я с удовольствием передам его слова генерал-губернатору, изложенные в письменном виде, — вежливо улыбнулся адъютант. Продолжительные деловые отношения с Флинном научили его не слишком доверять всему, что тот говорит. Флинн бросил на него злой взгляд, и Джойс почувствовал, что атмосфера в каюте слегка накалилась. Он поспешил продолжить:

— Я просил вас о встрече в связи с необходимостью обсудить один очень важный момент. — Он сделал паузу. — Два месяца назад неподалеку от деревни Кибити ваш отряд атаковал некий германский караван.

— Было такое. — Флинн приосанился, сидя в кресле. — Бой получился что надо. Мы дрались как одержимые. Дело дошло до рукопашной.

— Да-да, — торопливо согласился Джойс. — Именно так. С этим караваном следовал офицер ВМФ Германии…

— Нет, нет, это не я, — встревоженно оборвал его Флинн. — Я тут ни при чем. Он пытался сбежать. Вам не удастся это на меня повесить.

Джойс несколько опешил.

— Прошу прощения?

— Он был убит при попытке побега, и попробуйте доказать, что это не так, — запальчиво продолжал Флинн.

— Да, я знаю. У нас есть копия вашего отчета. Жаль, конечно. Очень жаль. Нам бы хотелось его допросить.

— Вы пытаетесь обвинить меня во лжи?

— Боже правый, майор Флинн. У меня и в мыслях не было ничего подобного. — Джойсу стало казаться, что беседовать с Флинном все равно что пробираться вслепую сквозь заросли боярышника. — Кстати, я вижу, ваш бокал пуст. Позвольте предложить вам что-нибудь выпить?

Флинн уже открыл было рот, чтобы дерзко отмести новые нападки, но был неожиданно обезоружен гостеприимным предложением.

— Благодарю. Чертовски хороший джин — уже много лет не пил ничего подобного. Пары лишних ящиков для меня не найдется?

Джойс опешил в очередной раз.

— Я распоряжусь, чтобы вам выделили что-нибудь из офицерских запасов.

— Потрясное горючее, — повторил Флинн, потягивая из своего вновь наполненного бокала.

Джойс решил подойти к вопросу с другой стороны.

— Майор Флинн, а вам, случайно, не доводилось слышать о некоем германском военном корабле — точнее, крейсере — под названием «Блюхер»?

— Черт, и вы еще спрашиваете! — Флинн взревел с такой яростью, что Джойс решил, что вновь, сам того не желая, задел больное место. — Да эта скотина чуть не отправила меня на дно!

От сказанного в воображении капитана Джойса тут же невольно возникла драматичная картина: плавающий кверху пузом Флинн и палящий по нему из девятидюймовых орудий крейсер.

— Вас на дно? — переспросил Джойс.

— Он протаранил меня! Плыву я себе мирно на дау, никого не трогаю, вдруг появляется этот и — бабах! — прямо мне в задницу.

— Да-а, — протянул Джойс. — И что — намеренно?

— Да никаких сомнений.

— Но зачем?

— Потому что… — начал было Флинн, но быстро передумал. — Это длинная история.

— И где же это произошло?

— Милях в пятидесяти от дельты Руфиджи.

— Руфиджи? — Джойс порывисто подался вперед. — А вы знаете это место? Вы знаете дельту Руфиджи?

— Знаю ли я Руфиджи? — усмехнулся Флинн. — Да не хуже, чем вы путь до своего ночного горшка. До войны мне частенько приходилось бывать там по делам.

— Отлично! Просто превосходно! — Сложив губы, Джойс, даже не пытаясь сдержаться, насвистел первые два такта «Путь далекий до Типперэри»[29] — в его устах это являлось выражением неподдельной радости.

— Да? И что же в этом такого уж замечательного? — уже с некоторым подозрением поинтересовался Флинн.

— Майор Флинн. Исходя из сведений, изложенных в вашем отчете, военно-морская разведка считает весьма вероятным нахождение «Блюхера» в районе дельты Руфиджи.

— Кому вы рассказываете? Всем известно, что несколько месяцев назад «Блюхер» был потоплен.

— Предположительно — да. Он и два преследовавших его британских военных корабля просто исчезли с лица земли. Точнее — океана. Были обнаружены обломки, свидетельствовавшие о том, что эти три судна стали участниками боя. Вследствие этого родилось предположение о том, что в результате сражения все трое пошли ко дну. — Сделав паузу, Джойс пригладил на висках седеющие волосы. — Однако теперь появилась уверенность, что «Блюхер», серьезно пострадав в бою, укрылся в этой самой дельте.

— И эти колеса — стальные листы для ремонта обшивки!

— Именно, майор, именно. Однако… — Джойс улыбнулся Флинну, — благодаря вам они не добрались до цели.

— Как бы не так, — бросил в ответ Флинн.

— Что значит «как бы не так»? — резко переспросил Джойс.

— А то и значит — мы оставили их в саванне. А потом лазутчики доложили мне, что после нашего ухода немцы собрали новую группу туземных носильщиков, которые их куда-то уволокли.

— Почему же вы этому не помешали?

— А за каким чертом? Что в них толку? — отозвался Флинн.

— Проявленная противником настойчивость говорит о том, что толк был.

— Пожалуй. Противник оказался настолько настойчив, что даже снарядил вторую группу парой «максимов». А по-моему, так: чем больше «максимов» — тем меньшую ценность все это представляет.

— Ладно, но почему же вы, имея возможность, не уничтожили все это?

— Послушайте, дружище, как можно уничтожить двадцать тонн стали — разве что съесть?

— Но вы хоть понимаете, какую угрозу представляет собой этот корабль, будучи спущенным на воду? — Джойс на секунду замялся. — Скажу вам по большому секрету, что в Германскую Восточную Африку в ближайшем будущем готовится вторжение. Представляете, что будет, если на перебрасываемые войска из Руфиджи вдруг выползет «Блюхер»?

— Да, да — одни проблемы…

— Майор. — Голос капитана был хриплым от волнения и усилий держать себя в руках. — Майор. Я хочу, чтобы вы произвели разведку с целью обнаружения «Блюхера».

— Правда?! — громогласно воскликнул Флинн. — Вы хотите, чтобы я взял и галопом промчался по дельте, где за каждым мангровым деревом по «максиму»? Да для того, чтобы ее осмотреть, может понадобиться не меньше года — вы даже не представляете, что там такое.

— Не понадобится. — Развернувшись в своем кресле, Джойс кивнул в сторону португальского лейтенанта. — Это офицер авиационной части.

— Что это такое?

— Он умеет летать.

— Серьезно? И это такое большое достижение? Когда я был молод, то тоже полетывал во сне, да и сейчас случается.

Джойс кашлянул.

— Он может управлять воздушным судном. Аэроплан — знаете?

— О! — Это произвело впечатление на Флинна. — Ничего себе! Это правда? — Теперь он посмотрел на португальского лейтенанта с уважением.

— При поддержке португальской армии я намерен произвести разведку дельты Руфиджи с воздуха.

— Вы имеете в виду, полетать над ней на аэроплане?

— Именно.

— Черт возьми, отличная идея, — вдохновился Флинн.

— Когда будете готовы?

— К чему?

— К тому, чтобы отправиться в разведку.

— Погодите-ка, дружище! — Флинн перепугался. — Вы что — собираетесь запихнуть меня в одну из этих леталок?

Двумя часами позже они все еще продолжали препираться на мостике крейсера «Ринаунс». Судно под командованием Джойса шло в направлении материка, чтобы высадить Флинна с двумя португальцами там же, где их минувшим утром подобрал катер. Британский крейсер скользил по маслянистой на вид пурпурно-синей глади океана, на горизонте маячили неровные очертания береговой линии.

— Крайне необходимо, чтобы тот, кто знает дельту, полетал с пилотом. Сам он только что прибыл из Португалии и к тому же будет занят управлением машиной. Ему нужен наблюдатель, — продолжал приводить свои доводы Джойс.

Полностью утратив интерес к этой теме, Флинн уже обдумывал более важные вещи.

— Капитан, — обратился он, и Джойс, услышав в его голосе новую интонацию, с надеждой повернулся к нему. — Капитан, как насчет того, о чем мы с вами говорили?

— Простите, о чем вы?

— Как насчет обещанного джина?

Капитан военно-морского флота ее величества Артур Джойс был человеком хороших манер и умел достойно держать себя. У него было гладкое лицо без лишних морщин, пухлый, но мужественный рот, умные проницательные глаза и подчеркивавшие его благородство слегка посеребренные сединой виски. Об истинном характере говорили лишь его брови — они пересекали лицо одной сплошной линией, густые и мохнатые как над глазами, так и на переносице. Внешне сдержанный, он обладал суровым и неукротимым нравом. Десять лет власти, сосредоточенной у него — капитана военно-морских сил Великобритании, — ничуть не смягчили его характер, а лишь научили управлять собой. С самого раннего утра — с того самого момента, когда он впервые пожал здоровенную волосатую лапищу Флинна О’Флинна, — ему приходилось сдерживаться изо всех сил, однако теперь его терпению пришел конец.

Лишенный дара речи, Флинн очутился под непосредственным ударом всей мощи негодования капитана Джойса. Басовитым стаккато Артур Джойс высказал Флинну все, что думал о его храбрости, воспитании, порядочности, пьянстве и представлениях о личной гигиене.

Флинн был ошарашен и почувствовал себя глубоко уязвленным.

— Послушайте… — начал было он.

— Нет, это вы послушайте, — оборвал Джойс. — В данный момент ничто не доставит мне большего удовольствия, чем видеть, как вы покинете этот корабль. И далее можете быть уверены в том, что подробный доклад о вашем поведении ляжет на стол моего руководства, а копии будут отправлены генерал-губернатору Мозамбика и в военное ведомство Португалии.

— Постойте! — завопил Флинн. Он совершенно не хотел покидать крейсер без джина, к тому же ясно сознавая, что нескольких строк из доклада Джойса будет вполне достаточно для того, чтобы он никогда не получил заветную медаль. Его могут даже лишить комиссионных. В самый пик этого жуткого стресса его неожиданно осенило. — Есть человек — только он один знает дельту лучше меня. Он молод, отважен, и зрение у него, как у ястреба.

Тяжело дыша, пытаясь обуздать свой гнев, Джойс сверкнул на него взглядом.

— Кто он? — коротко спросил он.

— Мой родной сын, — проникновенно ответил Флинн — на его взгляд, это должно было прозвучать лучше, чем «зять».

— Он согласится?

— Согласится, я за этим прослежу, — заверил Флинн.

59

— Это не опаснее, чем на телеге с лошадью, — шумно уверял Флинн. Придуманное сравнение так ему понравилось, что он вновь повторил его.

— Интересно, насколько безопасны телега с лошадью, окажись они в облаках? — задумчиво произнес Себастьян, продолжая смотреть в небо.

— Ты разочаровываешь меня, Басси. Большинство молодых парней ухватились бы за такую возможность обеими руками. — Флинн буквально купался в своем приподнятом настроении. Джойс снабдил его аж тремя ящиками самого что ни на есть лучшего джина «Бифитер». Он восседал на бочке с горючим в тени растущих на берегу пальм, а вокруг в расслабленных позах валялись пара десятков его бойцов. Утро было теплым и безветренным, на небе ярко светило солнце, и песок сверкал ослепительной белизной на фоне темно-зеленого океана. Слабый прибой, словно вздыхая, тихо накатывался на берег, а где-то в полумиле от него стая морских птиц беспорядочно атаковала косяк рыб, их галдеж смешивался с шумом океана.

Несмотря на то что они находились в сотне миль от дельты Рувумы, в глубине германской территории, атмосфера была праздно-расслабленной. В ожидании скорого прибытия аэроплана каждый развлекался по-своему. Исключением были лишь Себастьян с Розой — держась за руки, они сидели и смотрели в небо.

— Ты должен его найти. — Роза произнесла это тихо, но не настолько, чтобы скрыть напряжение в голосе. Последние десять дней, с тех пор как Флинн вернулся со встречи с Джойсом на борту «Ринаунса», она только и говорила что о германском крейсере. Он превратился в очередную мишень для переполнявшей ее ненависти.

— Постараюсь, — ответил Себастьян.

— Ты должен, должен, — повторила она.

— Оттуда, наверное, открывается хороший вид — как с горы, только без горы под ногами, — сказал Себастьян и почувствовал, как от этой мысли по коже пробежали мурашки.

— Слышишь?! — воскликнула Роза.

— Что?

— Ш-ш-ш!

И он услышал нечто похожее на жужжание насекомого — звук то нарастал, то словно проваливался. Те, кто был под деревьями, тоже его услышали, и несколько человек, выйдя на солнце, стали всматриваться в небо в южном направлении.

Неожиданно там блеснул солнечный свет, отраженный то ли от металла, то ли от стекла, и среди наблюдателей раздался крик.

Он летел к ним — довольно низко, на хрупких крылышках, с нараставшим стрекотом двигателя и несущейся впереди него по белому пляжу тенью. Кучка туземных вояк в панике бросилась врассыпную, Себастьян упал на песок лицом вниз, и лишь Роза продолжала стоять не шелохнувшись, когда он с ревом пролетал всего в нескольких футах над ее головой, а затем, вновь набрав высоту, пошел над морем на разворот.

Поднявшись, Себастьян смущенно стряхнул песок со своей полевой куртки, а тем временем аэроплан, выровнявшись, приземлился на плотный мокрый песок у воды. Стрекот его двигателя, захлебываясь, постепенно стих, и он, словно ковыляя, медленно катил к ним, оставляя пропеллером песчаный шлейф позади себя. Казалось, его крылья вот-вот отвалятся.

— Так! — заорал Флинн своим стоящим поодаль под пальмами молодцам. — Давайте сюда эти бочки.

Когда двигатель смолк, стало невероятно тихо. Пилот выкарабкался из кабины на нижнее крыло — мешковатый и неуклюжий, в массивной кожаной куртке, шлеме и очках, — спрыгнул на песок и, освободившись от куртки, стянул с головы шлем. Это был тот самый молодой португальский лейтенант.

— Да Силва, — представился он, протягивая руку подбежавшему ему навстречу Себастьяну. — Эрнандес да Силва.

Пока Флинн с Себастьяном занимались дозаправкой самолета, Роза с пилотом сидели под пальмами: летчик завтракал привезенной с собой чесночной колбасой, запивая ее белым вином, — весьма необычное меню, вполне соответствующее образу «воздушного рыцаря».

Пока его рот был занят едой, он поедал Розу глазами. Даже с расстояния пятидесяти ярдов Себастьян с растущим беспокойством ощущал, что Роза вновь стала женщиной. Там, где раньше присутствовал гордо поднятый подбородок и твердый мужской взгляд, появились смущенно опущенные глаза, мелькающие загадочные улыбки и нежно розовеющая, несмотря на темный загар, кожа на шее и щеках. Прикоснувшись к волосам, она пальцем убрала за ухо выбившуюся прядь; одернув, расправила на груди полевую куртку, сидя на песке, скромно подобрала вбок длинные ноги, облаченные в штаны цвета хаки. Глаза пилота неотступно следили за каждым ее движением. Обтерев рукавом горлышко бутылки от песка, он галантно предложил Розе вино.

Пробормотав в ответ нечто вроде благодарности, Роза взяла бутылку и сделала несколько стеснительных глотков. С веснушками на щеках и облупленным носом, она выглядела юной и невинной, как подросток, думал Себастьян.

Португальский же лейтенант вовсе таким не казался — он был красавчиком, если кому-то нравился слащавый тип европейского мужчины с томным лицом. Себастьяну виделось нечто порочно-эротичное в этих маленьких черных усиках над верхней губой, подчеркивавших соблазнительно пухлый рот.

Наблюдая за тем, как тот, взяв протянутую Розой бутылку, прежде чем выпить, поднял ее тостующим жестом, Себастьян испытал два сильных желания. Первое — затолкать эту бутылку лейтенанту в глотку, второе — усадить его в летательный аппарат и как можно быстрее убрать куда-нибудь подальше от Розы.

— Пошевеливайтесь, — буркнул он Мохаммедовым подручным, плескавшим на верхнем крыле горючее в воронку.

— Ты бы лучше усаживал свою задницу в кабину и перестал давать указания: знаешь же, что это только действует всем на нервы.

— Не знаю, куда усаживать. Ты бы позвал этого смазливого, чтобы он показал, — я же не знаю его языка.

— Полезай в переднюю кабину — кабину наблюдателя.

— Позови чертова португальца, — уперся Себастьян. — Вели ему оставить Розу в покое и идти сюда.

Роза последовала за пилотом к аэроплану, и выражение восторга на ее лице, когда тот по-португальски начал давать указания, взбесило Себастьяна. По окончании всех мероприятий по запуску двигателя, когда гудевший и подрагивавший аэроплан уже был готов к взлету, летчик повелительно махнул из кабины Себастьяну подниматься на борт.

Тот вместо этого направился к Розе и властно заключил ее в объятия.

— Ты меня любишь? — спросил он.

— Что? — стараясь перекричать гул двигателя, переспросила она.

— Ты меня любишь? — крикнул он.

— Конечно, люблю, дурачок! — воскликнула она в ответ и, поднявшись на цыпочки среди поднятого вокруг них пропеллером вихря, с улыбкой поцеловала его. В ее объятиях почувствовалась страсть, от которой Себастьян уже успел за долгие месяцы отвыкнуть, и он с горечью пытался представить, насколько обязан этим известным посредникам.

— Сможете продолжить, когда вернешься. — Высвободив Себастьяна из объятий Розы, Флинн подсадил его в кабину. Аэроплан чуть дернулся, и Себастьян неловко ухватился за что-то, чтобы не упасть. Он обернулся. Роза, улыбаясь, махала рукой, и он не мог разобрать, кому была адресована ее улыбка, — ему или торчавшей позади него из кабины голове в шлеме, но его ревность была поглощена первобытным инстинктом выживания.

Ухватившись обеими руками за стенки, Себастьян уставился вперед, он даже поджал пальцы ног в ботинках, словно пытаясь вцепиться ими в дощатый пол кабины.

Берег исчезал под фюзеляжем, превращаясь в сплошную белую полосу, с одной стороны мимо проносились пальмы, с другой — море. Ветер бил в лицо, и по щекам ручьями растекались слезы. Аэроплан, подпрыгивая, набирал скорость — он подрагивал и подскакивал, затем будто подлетел, резко опустился и, вновь подскочив, взмыл ввысь. Земля стала плавно удаляться по мере взлета, и Себастьян будто воспарил душой. Все, что его угнетало, словно испарилось.

Вспомнив про очки, он натянул их, чтобы защититься от резкого ветра, и сквозь них теперь уже мог взглядом Всевышнего смотреть на этот мир, маленький и безропотный.

Когда он наконец оглянулся через плечо на летчика, то чудесное, доселе неведомое ощущение вечности возобладало над мирскими страстями, и они улыбнулись друг другу.

Пилот указал на кончик правого крыла, и Себастьян проследовал взглядом за его рукой.

Далеко-далеко на синем волнистом морском покрывале, под пышным нагромождением грозовых облаков, он увидел крохотный серый силуэтик британского крейсера «Ринаунс» с расходившимся позади него бледно-белеющим клином.

Он с улыбкой кивнул своему напарнику. Пилот вновь куда-то показывал рукой, на этот раз впереди.

В далекой голубоватой дымке, беспорядочно, словно кусочки еще не сложенной головоломки, между океаном и материком были разбросаны островки дельты Руфиджи.

С трудом наклонившись в крохотной кабине к своему вещмешку, Себастьян извлек оттуда бинокль, карандаш и планшет.

60

Стояла жара. Влажная всеобволакивающая жара. Даже в тени под разношерстными камуфляжными сетками палубы «Блюхера» обдавали горячие волны липкого дыхания болот. Пот, ручьями струившийся по блестящим телам полуобнаженных людей, не покладая рук трудившихся на баке, облегчения не приносил, поскольку при такой влажности воздуха влага не испарялась. Они двигались будто во сне, с тупым механическим упорством пытаясь закрепить толстый стальной лист в стропах, спускающихся с высокой стрелы крана.

Даже поток сквернословия из уст старшего инженера Лохткампера иссяк, словно источник воды в засуху. По пояс голый, он работал вместе со всеми, и татуировки на груди и плечах ходили ходуном, точно наездники, на его мощных мускулах.

— Перерыв, — скомандовал он, и все выпрямились, жадно хватая ртом затхлый воздух, разминая спины и с откровенной ненавистью глядя на лист металла.

— Капитан. — Лохткампер впервые заметил присутствие фон Кляйне. Высокий, весь в белом, тот стоял возле носовой орудийной башни; серебряный, с черной эмалью, крест, висевший у него под самым горлом, был наполовину скрыт его светлой бородой. Лохткампер подошел к нему.

— Все идет хорошо? — поинтересовался фон Кляйне, но инженер в ответ покачал головой:

— Не так хорошо, как я рассчитывал. — Он вытер лоб здоровенной ручищей, оставляя на лице мазутно-ржавый след. — Медленно, — пояснил он. — Слишком медленно.

— У вас появились проблемы?

— Сплошь и рядом, — проворчал инженер, окидывая взглядом жаркое марево и мангровые заросли, стоячую черную воду и илистые берега. — Здесь ничего не работает — ни сварка, ни лебедки, ни даже люди, — в этой жарище все только гниет.

— Сколько времени вам еще потребуется?

— Не знаю, капитан. Сказать по правде — не имею представления.

Фон Кляйне не собирался на него давить. Если кто-то и мог вернуть «Блюхеру» мореходность, так это именно Лохткампер. Если он и спал, то это происходило здесь же на палубе — свернувшись, как пес на подстилке, выбившись из сил, всего пару часов, прямо на полу, среди скрежета и стонов лебедок, треска ослепительной сварки и оглушительного грохота клепальных молотов. После короткого отдыха он вставал, чтобы вновь руководить работой, сквернословя, угрожая, одобряя и подстегивая.

— Еще недели три, — неохотно предположил Лохткампер. — Может, месяц, если все так пойдет.

Они замолчали, продолжая стоять рядом — два абсолютно разных человека, сплоченных единой целью и чувством обоюдного уважения к профессиональным качествам друг друга.

Их внимание привлекло некое движение по протоке примерно в миле от них — к крейсеру возвращался один из катеров. Но из-за солидного груза он напоминал скирду. Катер медленно плыл против течения, настолько осев в воду, что до края бортов оставалось лишь несколько дюймов, груз высился наваленной на него кучей, поверх которой сидели около дюжины туземцев.

Фон Кляйне с Лохткампером наблюдали за его приближением.

— Меня сильно смущает эта мерзкая древесина, капитан. — Лохткампер вновь покачал большой нечесаной головой. — Она такая мягкая и от нее столько золы, что как бы она не забила топку.

— Других вариантов у нас нет, — напомнил фон Кляйне.

«Блюхер» входил в дельту Руфиджи с полупустыми угольными бункерами — запаса топлива хватило бы не более чем на четыре тысячи миль хода. Едва ли этого было достаточно, чтобы даже по прямой уйти за сорок пятый градус южной широты, где он мог бы пополнить запасы топлива и боеприпасов на плавучей базе «Эстер».

Запастись углем не представлялось ни малейшего шанса, и фон Кляйне наладил комиссара Фляйшера организовать с тысячу туземцев на заготовку дров в лесах верхней части дельты. Мобилизовав всю свою изобретательность, комиссар Фляйшер пытался любыми способами увильнуть от подобного занятия: он счел, что успешной доставкой стальных листов из Дар-эс-Салама полностью исчерпал свои возможные обязательства перед «Блюхером». Однако красноречие ему не помогло: из стального листа Лохткампер умудрился изготовить пару сотен примитивных топоров, а чтобы в процессе заготовки дров пылкий энтузиазм Фляйшера не угасал, фон Кляйне снарядил с ним вверх по реке лейтенанта Киллера.

Вот уже три недели катера «Блюхера» планомерно сновали вверх-вниз по реке, и к настоящему моменту им удалось перевезти около пятиста тонн дров. Проблема заключалась в отведении дополнительного места для хранения этого громоздкого груза после заполнения угольных бункеров.

— Скоро придется грузить на палубу, — пробормотал фон Кляйне. Лохткампер открыл было рот, чтобы как-то ответить, но тут прозвучал сигнал тревоги, и из громкоговорителя раздалось:

— Капитана — на мостик. Капитана — на мостик.

Развернувшись, фон Кляйне бросился на зов.

Возле трапа он столкнулся с одним из лейтенантов, и оба ухватились друг за друга, чтобы устоять на ногах.

— Капитан, самолет. Португальский. Летит сюда. Низко.

— Будь он проклят! — Фон Кляйне бросился верх по трапу, задыхаясь, выскочил на мостик и крикнул: — Где он?

Опустив бинокль, наблюдатель с облегчением повернулся к фон Кляйне:

— Вон он, господин капитан! — и показал на ячейку в хитросплетении камуфляжа, нависавшего над мостиком, словно крыша веранды.

Выхватив у него бинокль, фон Кляйне стал наводить его на далекую крылатую точку в дымчатом мареве над мангровыми лесами, одновременно отдавая приказы.

— Предупредить людей на берегу — всем в укрытие, — резко чеканил он. — Поднять стволы орудий на максимальную высоту. Многоствольные зарядить шрапнелью. Пулеметчики — по местам. Без моей команды не стрелять.

Он следил за аэропланом сквозь круглые линзы бинокля.

— Да… португалец, — бормотал он. Зеленый с красным цвета были отчетливо видны на коричневом фюзеляже. — Ищет… — Точно пахарь в поле, то и дело разворачиваясь для продолжения незамысловатого рисунка, аэроплан методично прочесывал местность. Фон Кляйне мог даже различить в кабине голову и плечи напряженно подавшегося вперед человека. — Ну, вот и посмотрим, насколько хорош наш камуфляж.

«Значит, противник все же догадался. Видимо, доложили о переброске стали… или, может, их насторожила заготовка дров, — размышлял он, наблюдая за приближавшимся аэропланом. — Конечно, нельзя было рассчитывать, что нас так никогда и не обнаружат… но появления самолета я не ожидал».

Тут его словно молнией поразило, и у него перехватило дыхание. Развернувшись, он ринулся к переднему поручню мостика и устремил взгляд сквозь камуфляжную сетку.

Все еще на расстоянии около полумили, медленно волочась посреди протоки с расходящимся позади клиновидным следом, нерасторопный из-за чрезмерного груза, словно беременная бегемотиха, катер направлялся точнехонько к «Блюхеру». С воздуха он наверняка был заметен не хуже, чем жирная «галка» на белом листе бумаги.

— Катер!.. — заорал фон Кляйне. — Окликните его. Велите ему идти к берегу, в укрытие.

Он понимал, что все бесполезно. Когда катер окажется в пределах досягаемости, будет уже поздно. У него мелькнула мысль отдать приказ открыть по катеру огонь с целью его затопления, но он тут же от нее отказался, поскольку это неминуемо привлекло бы внимание противника.

Фон Кляйне стоял, нервно терзая поручень и осыпая проклятиями приближавшийся катер.

61

Себастьян свешивался из кабины — ветер бил в лицо, раздувал куртку и нещадно трепал его черные волосы. Со свойственной ему ловкостью он уже ухитрился выронить за борт бинокль. Бинокль был собственностью Флинна Патрика О’Флинна, и Себастьян прекрасно понимал, что за него придется расплачиваться. Это несколько подпортило впечатление от полета, поскольку он уже задолжал Флинну триста с лишним фунтов. Роза наверняка тоже выскажется по этому поводу. И тем не менее потеря бинокля не стала помехой: аэроплан летел так низко и неровно, что смотреть невооруженным глазом было гораздо удобнее.

С высоты пятисот футов мангровый лес казался перистым, туго набитым матрасом буйно зеленого цвета, простроченным каналами и соединявшими их протоками, поблескивавшими на солнце, как гелиогравюра. Белые хохолки облаков, будто потревоженные приближением аэроплана, проплывали мимо, как клочки бумаги. Впереди в бесшумном полете завис орлан-крикун — его широко раскинутые крылья напоминали растопыренные пальцы. Затем он нырнул в сторону, настолько близко от крыла, что Себастьяну был виден его хищный желтый глаз на словно покрытой белым капюшоном голове.

Себастьян расхохотался от восторга и тут же вцепился в борт кабины, чтобы не вывалиться, поскольку аэроплан резко дернулся. Пилот выбрал именно такой способ привлекать его внимание, и Себастьян про себя чертыхался, не имея возможности испросить делать это как-то по-другому.

— Да поосторожнее же ты, португашка бестолковый! — оглянувшись, с негодующим видом воскликнул он, безуспешно пытаясь перекричать гул двигателя и завывание ветра.

Да Силва отчаянно жестикулировал, выразительно вращая глазами за стеклами очков, его розовые губы под черными усиками энергично шевелились, а правой рукой он яростно тыкал куда-то вниз за правое крыло.

Посмотрев туда, Себастьян тут же увидел на широкой протоке катер, который был настолько заметен, что Себастьян удивился, как это он мог проглядеть его раньше, — правда, он тут же вспомнил, что в основном был занят осмотром местности непосредственно под самолетом, и простил себе эту оплошность.

Однако там больше не было ничего такого, что могло бы оправдать нынешнее возбуждение да Силвы, думал он.

Вместо военного крейсера они увидели лишь крохотное — примерно двадцатипятифутовое — суденышко. Быстро пробежав глазами по протоке до самого синеющего вдали океана, он убедился, что она была пуста.

Повернувшись, он посмотрел на пилота и покачал головой. Однако да Силва не унимался — к удивлению Себастьяна, он еще более яростно стал тыкать куда-то рукой. Чтобы не продолжать бессмысленные пререкания, Себастьян в ответ просто кивнул, и в тот же момент аэроплан резко ушел в сторону, так что ему вновь пришлось судорожно вцепиться в борта кабины.

В пологом пикировании да Силва развернул аэроплан так низко, что они теперь летели, едва не задевая шасси верхушки мангровых деревьев. Самолет устремился к протоке, и как только под ними промелькнули последние мангровые деревья, да Силва ушел еще ниже, и они оказались всего в нескольких футах от поверхности воды. Это была откровенная показуха, которая абсолютно не произвела на Себастьяна должного эффекта, — вытаращив глаза, он беззвучно клял да Силву на чем свет стоит.

Впереди, примерно в миле от них, на воде болталось перегруженное суденышко. Оставаясь над ним всего лишь в нескольких футах, они продолжали нестись к нему, поднимая пропеллером рябь на поверхности воды.

— Господи! — невольно в ужасе вырвалось у Себастьяна. — Да он решил в него врезаться!

Похоже, это мнение разделяли и те, кто находился на катере: по мере приближения ревущей машины они начали покидать судно. Себастьян увидел, как два человека прямо с высокой кучи дров сиганули в реку, оставляя на воде маленький белеющий всплеск.

В последнее мгновение да Силва взял вверх, взмывая над катером. На какую-то долю секунды Себастьян с расстояния около пятнадцати футов глянул в лицо немецкому офицеру, приникшему к румпелю на корме катера.

Затем катер был уже позади, а они, устремившись ввысь, пошли на разворот.

Себастьян увидел, что катер тоже развернулся, а его команда барахталась вокруг, пытаясь вернуться на борт. Уже сбавив обороты, аэроплан вновь устремился к протоке. Выровняв машину футах в пятидесяти над водой, да Силва неспешно полетел, держась поодаль от катера — ближе к северному берегу протоки.

— Что ты делаешь? — одними губами почти беззвучно адресовал да Силве свой вопрос Себастьян. В ответ тот указал в направлении растущих вдоль берега густых мангровых зарослей.

Озадаченный Себастьян таращился на растительность. «И что этот идиот делает — не думает же он, что…»

На берегу виднелся довольно высокий холм, поднимавшийся над уровнем реки футов на сто пятьдесят. Аэроплан подлетел ближе.

Словно перед охотником, беспечно бредущим по следу раненого буйвола, в редком буше, где не мог бы скрыться такой крупный зверь, и вдруг столкнувшимся с ним вплотную — да так, что можно было в мельчайших подробностях разглядеть его мощные рельефные рога, капающую из влажных черных ноздрей кровь и тлеющие угли маленьких свинячьих глазок, — перед Себастьяном неожиданно возник «Блюхер».

Он оказался настолько близко, что Себастьян без труда разглядел расположение заклепок на обшивке, стыки на палубном полу и веревки растянутой над ним камуфляжной сетки. Он увидел людей на капитанском мостике, артиллерийские расчеты многоствольных орудий и торчавшие на палубных надстройках пулеметы «максим». Притаившиеся орудийные башни жадно зияли жерлами пушек, поворачиваясь, следя за их полетом.

Он казался чудовищем — серым, зловещим, свернувшимся в своем логове среди мангровых зарослей, и Себастьян невольно вскрикнул от испуга и неожиданности, издав бессмысленный инстинктивный вопль. Двигатель взревел в полную мощь, повинуясь да Силве, рванувшему на себя рычаг управления, открывающий дроссель.

Одновременно с тем, как аэроплан взмыл ввысь, палуба «Блюхера» подобно вулкану разразилась громоподобным грохотом и пламенем. Огонь конусовидными разрядами извергался из стволов девятидюймовых пушек. Яростные огненные плевки безостановочно полетели из многоствольных орудий и установленных на палубах пулеметов.

Воздух вокруг крохотного самолетика кипел, шипел, бурлил и содрогался от пролетавших мимо крупных снарядов.

Что-то попало в него, и он подлетел вверх, будто лист из садового костра, — кувырком, с захлебывающимся двигателем и скрипяще-стонущей от напряжения оснасткой.

Себастьяна швырнуло вперед, он ударился переносицей о край кабины, и из носа на куртку тут же хлынули две кровавые струи.

Машина встала на дыбы, пропеллер, несмотря на завывания двигателя, безуспешно пытался зацепиться за воздух. Затем аэроплан, завалившись на одно крыло, рухнул вниз.

Да Силва мужественно пытался воспрепятствовать этому падению, чувствуя, как аппарат, словно очнувшись и избежав ухода в штопор, вновь стремится обрести скорость. Пушистые верхушки мангровых зарослей мчались ему навстречу, и он отчаянно старался остановить этот стремительный полет. Аэроплан будто отзывался на его усилия, ткань на крыльях морщилась от невероятных нагрузок. Вновь ощутив крен, Себастьян почувствовал, как машина коснулась верхушек деревьев, и услышал на фоне завываний двигателя слабый треск ломающихся о ее брюхо сучьев. И вдруг каким-то чудесным образом аэроплан словно вырвался на свободу — выровнявшись, он, постепенно набирая высоту, полетел прочь от алчущего болота.

Он казался тяжелым и неповоротливым, и внизу у него что-то болталось. Это «что-то» стукалось и билось в воздушном потоке, сотрясая фюзеляж. Да Силва не осмеливался маневрировать. Он даже не пытался менять случайно выбранный аэропланом курс, а лишь чуть приподняв нос, медленно набирал заветную высоту.

На тысяче футов он плавно развернул машину к югу — со стуком и перебоями, припадая на одно крыло, аэроплан, как пьяный, ковылял по небу к месту встречи с Флинном О’Флинном.

62

Медленно оторвавшись от пальмы, под которой он полулежал, притулившись к толстому стволу, Флинн с важным видом поднялся.

— Ты куда? — Открыв глаза, Роза подняла голову.

— Туда, куда тебе со мной нельзя.

— Уже третий раз за час! — подозрительно воскликнула Роза.

— Отсюда и название — восточноафриканский квикстеп[30], — отозвался Флинн, тяжелой поступью удаляясь в кусты. Дойдя до зарослей лантаны, он осмотрительно огляделся, не будучи уверенным, что Роза не последует за ним. Убедившись в своем одиночестве, он опустился на колени и запустил руки в рыхлый песок.

С видом заправского пирата, выкапывающего сундук с золотыми монетами, он достал из песка бутылку и вынул из нее пробку.

Уже приложившись к горлышку, он услышал приглушенный рокот возвращающегося аэроплана. Не вынимая бутылку изо рта и продолжая делать жадные глотки, Флинн, прищурившись, поднял глаза.

С явным наслаждением вздохнув, он вновь закупорил бутылку, положил на место и, забросав песком, направился к берегу.

— Видишь их? — крикнул он Розе, проходя мимо пальм. Выйдя на открытое место, она так задрала голову, что длинная коса свесилась ниже пояса. Роза не отвечала, но ее лицо было тревожно-напряженным. Собравшиеся вокруг нее тоже молчали, словно предчувствуя беду.

Посмотрев вверх, Флинн увидел аэроплан, летевший, как подстреленная птица — с то и дело захлебывающимся двигателем, с длинным шлейфом синеватого маслянистого дыма позади, с трепещущими крыльями и болтающимся под брюхом обломком вместо колеса шасси.

Он обессиленно снижался над берегом, перебои двигателя были так заметны, что явно слышался шелестевший в оснастке ветер.

Коснувшись плотного песка единственным колесом, аэроплан пробежал около пятидесяти ярдов по прямой и резко завалился набок. Левое крыло зарылось в песок, увлекая его к океану, хвост задрался, переворачивая машину. Раздались треск, скрежет и скрип. Поднимая бурю песка, летательный аппарат полетел кубарем.

Вгрызаясь в берег, пропеллер разлетелся в щепки, а из передней кабины, раскинув в воздухе руки и ноги точно спицы колеса, вылетел человек. Он упал в воду возле самого берега, а аэроплан, разлетаясь на куски, продолжал кувыркаться. Отломилось нижнее крыло — тросовые ванты стали лопаться с хлопками, напоминавшими ружейный залп. Оказавшись в воде, корпус машины еще проскользил какое-то расстояние, и застыл, омываемый волнами. Да Силва неподвижно свисал из задней кабины, поддерживаемый ремнями безопасности, его руки безвольно болтались.

На несколько секунд наступила мертвая тишина.

— Помогите пилоту! Я — к Себастьяну, — первой опомнилась Роза. Мохаммед с двумя аскари поспешили за ней туда, где, словно выброшенный на берег обломок затонувшего судна, лежал в воде Себастьян.

— Вперед! — заорал Флинн тем, кто стоял рядом с ним, и неуклюже поспешил по песку к обломкам аэроплана. Однако добраться туда никому так и не удалось.

Последовало мощное сотрясение — воздушная волна будто вдавила им барабанные перепонки: воспламененный бензин взорвался. Все вокруг мгновенно превратились в бушующее море огня.

От раскаленного жара «спасатели» отпрянули назад. Пламя было темно-красным, с сатанински-черным дымом, оно пожирало холщовую обшивку, точно кожу с тела аэроплана, обнажая его деревянный скелет-каркас.

В самом пекле да Силва продолжал висеть в кабине, его почерневшая фигурка в обгоревшей одежде была похожа на силуэт обезьянки. Потом огонь спалил его стропы, он тяжело плюхнулся в воду, и пламя на нем с шипением потухло.

Пожар еще догорал, когда Себастьян, придя в сознание, попытался приподняться на локте. Он бессмысленно уставился на курившиеся обломки. Тени пальм, словно полосы на шкуре тигра, лежали на песке, матово позолоченном вечерним солнцем.

— Да Силва? — хрипло и невнятно произнес Себастьян. Его сломанный нос, казался расплющенным на лице. Хотя Роза смыла почти всю кровь, она все еще чернела в ноздрях и в уголках рта. Глаза напоминали узенькие щелки в распухших фиолетовых глазницах.

— Нет! — покачал головой Флинн. — Он не выжил.

— Погиб? — прошептал Себастьян.

— Мы похоронили его в буше.

— Что произошло? — спросила Роза. — Что там могло такого случиться? — Она сидела возле мужа, как мать, оберегающая ребенка. Медленно повернув голову, Себастьян посмотрел на нее.

— Мы нашли «Блюхер», — ответил он.

63

Капитан ВМФ Великобритании Артур Джойс был доволен. Склонившись над столом в своей каюте, он оперся ладонями о края разложенной на нем морской карты. С нескрываемым удовлетворением он смотрел на нарисованный синим карандашом жирный кружок, словно это президент Английского банка подписал чек на миллион фунтов стерлингов.

— Отлично! — сказал он. — Просто великолепно. — Он сложил губы так, будто собирался насвистеть «Типперэри». Но вместо этого, причмокнув, улыбнулся стоявшему напротив Себастьяну. Несмотря на расплющенный нос и синеву вокруг отекших глаз, Себастьян тоже ответил ему улыбкой.

— Превосходная работа, Олдсмит! — Выражение лица Джойса несколько изменилось — в нем появился намек на то, что он что-то вспомнил. — Олдсмит? — вновь произнес он. — Не вы ли это участвовали в открытии сезона по крикету в Суссексе в тысяча девятьсот одиннадцатом году?

— Так точно, сэр.

— Боже мой! — Джойс расплылся в улыбке. — Никогда не забуду тот первый матч с Йоркширом. Вы дважды оставили не у дел Грэма и Пенриджа, а?

— Дважды, верно. — Себастьяну нравился этот человек.

— Фейерверк! А потом… Сколько у вас было проходов — пятьдесят пять?

— Шестьдесят пять, — поправил Себастьян. — Девятые воротца, с Клиффордом Дюмоном — сто восемьдесят шесть!

— Да! Да! Я отлично помню. Фейерверк! Очень жаль, что вам не довелось сыграть за Англию.

— Ну, не знаю, — скромно помялся Себастьян.

— Нет, правда. — Джойс вновь сложил губы трубочкой. — Очень жаль.

Флинн О’Флинн не понял из всего этого ни слова. Изнывая от нестерпимой тоски, он ворочался в своем кресле, как старый буйвол в западне. Роза Олдсмит смогла понять не больше его, но пришла в восторг. Совершенно очевидно, что капитану Джойсу были известны некие достижения Себастьяна, а раз такой человек, как Джойс, знал о них, значит, Себастьян был известен. Она чувствовала, как ее распирает от гордости, и она тоже улыбнулась Себастьяну.

— Себастьян, я не знала. Почему ты мне об этом не рассказывал? — Она вся светилась.

— Ну потом, потом, — быстро спохватился Джойс. — Сейчас у нас другие заботы. — Он вновь обратился к разложенной на столе карте. — Я хочу, чтобы вы вновь мысленно перенеслись туда назад. Закройте глаза и попробуйте воспроизвести увиденное. Попытайтесь вспомнить все до мельчайших подробностей — это может оказаться существенным. Вам удалось заметить какие-нибудь повреждения?

Себастьян послушно закрыл глаза и удивился, как страх быстро помог ему воспроизвести запечатлевшийся в памяти «Блюхер».

— Да, — сказал он. — В нем были дыры — сотни маленьких черных дыр. А спереди, на носу, у самой воды на веревках висели люльки — знаете, типа тех, с помощью которых красят высокие дома…

Кивком Джойс велел секретарю фиксировать каждое слово.

64

В кают-компании чуть слышно гудел единственный висевший над столом вентилятор, его лопасти методично помешивали воздух, который был влажным и теплым, как простыни больного малярией.

Единственным звуком, нарушавшим тихое монотонное постукивание столовых приборов о посуду, было хлюпанье, с которым комиссар Фляйшер прихлебывал суп. Суп был густой, гороховый и настолько горячий, что Фляйшер считал нужным как следует дуть на каждую ложку, прежде чем отправлять ее в рот. Эти звуки напоминали спуск воды в унитазе. Сделав паузу, чтобы покрошить в суп черного хлеба, Фляйшер взглянул на лейтенанта Киллера.

— Значит, вам так и не удалось найти вражеский летательный аппарат?

— Нет. — Киллер, не поднимая глаз, продолжал вертеть в руке винный бокал. В течение сорока восьми часов лейтенант со своими подчиненными прочесывал болота, протоки и мангровые леса в поисках обломков аэроплана. Он был изможден и искусан насекомыми.

— Ja, — мрачно закивал Фляйшер. — Упал где-то неподалеку, но деревья не задел. Так я и знал. Рябчик так иногда делает, если по нему палить из дробовика. Бах! И он вот так падает… — Фляйшер поболтал рукой в воздухе, имитируя падение себе в суп. — А потом вдруг происходит вот что. — Он возобновил полет руки в сторону суровой неандертальской физиономии инженера Лохткампера. Все внимательно наблюдали за этим. — И птичка-малышка улетает себе восвояси. Как можно было так плохо стрелять с такого близкого расстояния, — продолжил Фляйшер и, завершив «полет», опять взялся за ложку. Кают-компанию вновь окутала теплая влажная тишина.

Старший инженер Лохткампер методично набивал рот, словно одну из корабельных топок. Костяшки пальцев на его руках были сбиты в кровь от постоянного «жесткого контакта» со стальными листами и тросами. Даже летевшая в направлении его лица рука Фляйшера не могла отвлечь инженера от мыслей, занятых железом и оборудованием, соотношением веса и угла наклона. Для того чтобы обнажить на днище «Блюхера» большую площадь для сварки по правому борту, ему был нужен угол в двадцать градусов. Это требовало смещения тысячи тонн груза и казалось нереальным. «Если только затопить трюмы по левому борту и демонтировать орудия, сняв их с лафетов, — размышлял он, — тогда под него можно приспособить камели…»

— Дело вовсе не в плохой стрельбе, — возразил командир артиллерии. — Самолет пролетал слишком близко, со скоростью… — Не договорив, он провел указательным пальцем по своему длинному носу и раздраженно посмотрел на скатившуюся по нему капельку пота. Все равно этот жирный индюк ни черта не поймет, так что не стоит тратить энергию, вдаваясь в технические подробности, он ограничился тем, что лишь вновь повторил: — Дело вовсе не в плохой стрельбе.

— Я думаю, самолет противника благополучно вернулся на базу, — сказал лейтенант Киллер. — Исходя из этого следует ожидать, что в ближайшее время противник может предпринять против нас некие атакующие действия. — Киллер получал истинное удовольствие от своего привилегированного положения в кают-компании. Никто из младших офицеров не осмелился бы так свободно высказывать свое мнение. Правда, никто из них и не смог бы высказаться более разумно, чем он. Когда он говорил, старшие офицеры прислушивались, если и не уважительно, то как минимум внимательно. Киллер принимал торжественную присягу в Военно-морской академии в Бремерхафене в 1910 году. Его отец — барон и близкий друг кайзера — был адмиралом имперского флота. Однако лейтенант слыл любимчиком не за красивые глаза и хорошие манеры, а за искреннее трудолюбие, педантичность и сообразительность. Будучи хорошим офицером, он стал для крейсера достойным приобретением.

— Ничего нам здесь не грозит, — пренебрежительно возразил Фляйшер. Он не разделял всеобщего мнения об Эрнсте Киллере. — Да и что тут можно сделать? Мы в полной безопасности.

— Даже если припомнить историю морских сражений, герр комиссар, станет понятно, что от англичан можно ждать всего, чего угодно. Причем сделают они это решительно и молниеносно. — Киллер почесал распухшие за левым ухом красные укусы.

— Пф-ф! — Яростно выражая презрение, Фляйшер фыркнул, брызгая гороховым супом. — Англичане по меньшей мере трусы и кретины и будут держаться от дельты реки подальше. Они не осмелятся сунуться к нам сюда.

— Не сомневаюсь, время докажет вашу правоту, герр комиссар. — Киллер неизменно употреблял эту фразу, выражая свое несогласие с мнением высшего руководства. Зная об этом, капитан фон Кляйне со старшими офицерами едва заметно улыбнулись.

— А суп горчит, — довольный результатом спора заявил Фляйшер. — Повар использовал морскую воду.

Обвинение прозвучало настолько возмутительно, что даже фон Кляйне оторвался от своей тарелки.

— Прошу вас не терзать себя нашей скромной трапезой из вежливости, герр комиссар. Вам, видимо, необходимо спешно возвращаться к исполнению своих обязанностей по заготовке дров.

Фляйшер тут же умолк, сосредоточившись на еде. Фон Кляйне перевел взгляд на Киллера.

— Киллер, вы не едете с герром комиссаром. На этот раз с ним отправится младший лейтенант Пруст. Вы назначаетесь командиром первой линии обороны, которую я планирую выставить в дельте на случай атаки англичан. После еды прошу вас быть на совещании в моей каюте.

— Благодарю вас, господин капитан. — Голос у Киллера даже охрип от гордости за возложенную на него честь. Фон Кляйне перевел взгляд на командира артиллерии.

— Жду и вас тоже. Хочу освободить вас от ваших любимых многоствольных на верхней палубе.

— Вы имеете в виду их демонтаж, господин капитан? — Артиллерист с тоской взглянул на него, уныло повесив длинный нос.

— Сожалею о такой необходимости, — с сочувствием в голосе ответил фон Кляйне.

65

— Ну что ж, Генри, мы не ошиблись — «Блюхер» жив-здоров.

— К сожалению, сэр.

— Два тяжелых крейсера еще какое-то время будут участвовать в блокаде. — Адмирал сэр Перси, скорбно выпятив нижнюю губу, смотрел на фигурки «Ринаунса» и «Пегаса» на просторах Индийского океана. — А у них работы хватает.

— Так точно, сэр, хватает и без этого, — согласился Генри Грин.

— Кстати, Джойс спрашивал насчет двух торпедных катеров…

— Да, сэр?

— Следует предполагать, он задумал атаковать дельту торпедами.

— Похоже на то, сэр.

— Может, и получится — в любом случае стоит попробовать. Что мы можем ему предложить?

— В Бомбее стоит целая эскадра, сэр, а еще одна — в Адене.

В течение секунд пяти сэр Перси Хауи прикидывал, насколько скудны резервы, с помощью которых ему приходилось стеречь два океана. Из-за возникшей недавно угрозы подводных лодок он не мог выделить ни одного корабля из района Суэцкого канала — оставался Бомбей.

— Пошлите к нему торпедный катер из Бомбейской эскадры.

— Речь шла о двух, сэр.

— Джойс прекрасно знает, что получает от меня только половину того, что хочет. Поэтому неизменно запрашивает в два раза больше.

— А как насчет рекомендации о представлении к награде, сэр?

— Того парня, что обнаружил «Блюхер»?

— Да, сэр.

— Тут все не так просто — он и в португальской-то армии толком не числится, не говоря уж об остальном.

— Однако он британский подданный, сэр.

— Тогда что он делает среди этих португашек? — возразил сэр Перси. — Ладно, оставим это до окончания операции. Решим, когда затопим «Блюхер».

66

Закат окрасил небо в кроваво-красный и эротичнорозовый цвета с матовой позолотой. Британское блокирующее соединение направлялось в сторону материка.

Впереди шел «Ринаунс» с развевающимся на топ-мачте флагманским флажком. По широкой глади кильватерной струи следом скользил «Пегас». Их черные силуэты четко вырисовывались на фоне непристойно яркого заката. В очертаниях тяжелого крейсера было нечто стародевичье-чопорное — ничего общего с торжественной величавостью линкора и тем более с бесшабашным безрассудством эсминца.

Тут же рядом, но скрытый от берега «Пегасом», точно лебеденок за лебедем, поспевал торпедный катер.

Его захлестывало водой даже при таком легком волнении. Волны одна за другой накатывались ему на нос и потом пенисто-зелеными потоками струились по палубам. Брызги тарабанили по тонкой парусине, натянутой для защиты мостика.

Прячась от брызг, Флинн О’Флинн проклинал себя за неуемные амбиции, приведшие к тому, что он вызвался быть в этом походе проводником. Он взглянул на Себастьяна, стоявшего на незащищенной половине возле укрытых парусиной орудий — тот улыбался летевшим в лицо и струившимся по щекам теплым брызгам.

Джойс рекомендовал представить Себастьяна к ордену «За выдающиеся заслуги». Флинн едва мог вынести такое. Он тоже хотел награду. Только поэтому он решился на подобную авантюру. Таким образом, именно Себастьян и был виноват в том, что Флинн в данный момент терпел определенные неудобства. Поглядывая на почти негроидный теперь нос Себастьяна, Флинн ощущал злорадное чувство удовлетворения. «И поделом тебе, сопляк», — думал он, желая зятю дальнейших наказаний.

— Орден «За выдающиеся заслуги» и прочее… — ворчал он. — Это и шимпанзе могла бы сделать без особой дрессировки. А кто первым обнаружил эти колеса? Нет, Флинн Патрик, справедливости в этом мире не сыщешь, но мы еще покажем сукиным детям…

Возникшая на мостике небольшая суета нарушила ход его мыслей. Впереди, высоко в темноте на борту «Ринаунса», замигал сигнальный фонарь.

Командир торпедного катера вслух расшифровал сообщение:

— Флагман — ИН-2. И… П — исходная позиция. Удачи. — В накидке с поднятым воротником он выглядел маленьким и бесформенным. — Премного благодарен, старик. И тебе того же. Нет-нет, сигнальщик, это не передавай. — Он поспешно продолжил: — ИН-2 — флагману. Принято! — И, развернувшись к переговорной трубе: — Стоп, машина.

Гул двигателей стих, и катер закачался на волнах. «Ринаунс» с «Пегасом» степенно уплыли прочь, оставляя крохотное суденышко болтаться в бурлящих кильватерных струях. Крупинка в пяти милях от дельты Руфиджи была слишком далека, чтобы береговые наблюдатели смогли разглядеть ее в угасающем вечернем свете.

67

Лейтенант Эрнст Киллер наблюдал в бинокль, как два британских крейсера, один за другим удаляясь от материка, слились с темнотой, быстро сгущавшейся как над океаном, так и над сушей. Корабли ушли.

— Каждый день одно и то же. — Киллер опустил бинокль на грудь и достал из кармана кителя часы. — За пятнадцать минут до заката и за пятнадцать минут до восхода они проплывают мимо, напоминая о своем присутствии.

— Точно, господин лейтенант, — отозвался матрос, сидевший на наблюдательном посту в «вороньем гнезде» возле Киллера.

— Я спускаюсь. Восход луны сегодня — в одиннадцать сорок четыре, не спать.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

Свесив ноги, Киллер пытался нащупать веревочную лестницу, чтобы спуститься с пятидесятифутовой пальмы на берег. Пока он добрался донизу, окончательно стемнело и песчаный берег смутно белел, постепенно сливаясь с фосфоресцирующей зеленью прибоя.

Киллер направился к ожидавшему его катеру, песок хрустел под подошвами ботинок, как сахар. Мысли лейтенанта были заняты деталями его оборонительной системы.

Из многочисленных рукавов Руфиджи англичане могли использовать для атаки лишь два. Их разделял низкий клиновидный остров с песчано-илистыми берегами и мангровыми зарослями. Именно на этом острове со стороны океана Киллер и расположил многоствольные орудия, демонтированные с верхней палубы «Блюхера».

В мягком иле он утопил нечто вроде бревенчатой платформы, сделав таким образом для орудий жесткое основание, и вырубил мангровые заросли для создания сектора обстрела, охватывавшего оба рукава. Не меньшее внимание он уделил и установке прожекторов, расположив их таким образом, чтобы они, поворачиваясь, не слепили свои же орудийные расчеты.

Ему удалось выхлопотать у инженера Лохткампера кусок четырехдюймового стального троса — это было все равно что несостоятельному должнику получить необеспеченный заем, поскольку командир Лохткампер весьма неохотно расставался со своими припасами. Младший лейтенант Пруст велел своим лесорубам повалить с полсотни гигантских махагониевых деревьев выше по реке, а затем сплавить стволы вниз по течению. С помощью троса Киллер сделал из этих огромных бревен боновое заграждение, перекрывавшее оба рукава, — грозное препятствие, способное пропороть днище даже идущему на скорости тяжелому крейсеру.

Киллер не успокоился на достигнутом, поскольку, обладая тевтонской чертой стоически переживать мучительные тяготы, не искал для себя легких путей. Он поднял из воды зловещие круглые рожковые мины, хаотично оставленные позади себя «Блюхером» на пути вверх по реке, и расположил их в строго геометрическом порядке за бревенчатым заграждением. Таким каторжным трудом он довел подчиненных практически до полного изнеможения.

На это ушло десять дней, и Киллер сразу же приступил к сооружению наблюдательных пунктов. Он расположил их на всех возвышенностях, с которых открывался вид на океан, — на макушках пальм и на маленьких, выдающихся в сторону океана островках. Он условился со своими сигнальщиками о способах оповещения: днем — флажки с гелиографами, ночью — ракеты.

В темное время суток вдоль бревенчатого заграждения непрерывно курсировали две лодки. Сидевшие в них матросы, угрюмо и методично отбиваясь от зудящих над головами ореолами москитов, коротко, но веско то и дело поминали недобрым словом лейтенанта Киллера вместе со всей его родней.

В 22.00 безлунной ночью 16 июня 1915 года британский торпедный катер ИН-2 на самом малом ходу двигался прямо в тщательно разработанную лейтенантом Киллером, «гостеприимно» распахнутую западню.

68

После чистого прохладного морского воздуха это напоминало запах обезьянника в лондонском зоопарке. По мере приближения суши бриз пропадал вместе с легким игривым прибоем. Торпедный катер крадучись пробирался в дельту, и болотная вонь распростерла ему навстречу свои обволакивающие объятия.

— Боже, ну и аромат. — Себастьян скривил расплющенный нос. — Какие приятные воспоминания.

— Здорово, правда? — отозвался Флинн.

— Мы практически вошли в протоку. — Себастьян вглядывался в ночную темень, он скорее ощущал, чем видел, мангровые нагромождения впереди и по обеим сторонам.

— Сам не знаю, какого черта мне понадобилось на этом корыте, — ворчал Флинн. — Полный идиотизм. Скорее сами нарвемся на неприятности, чем отыщем здесь «Блюхер».

— Потеряли веру, майор О’Флинн? Позор! — с резким провинциальным акцентом пропел командир торпедного катера. — Мы полагаемся на вас и на Господа. — И уже изменившимся тоном коротко скомандовал рулевому: — Право на борт. Стоп машина.

Длинный нос катера с трубами торпедных аппаратов, напоминавших стеллаж с огромными бутылками шампанского, слегка покачивался. Командир напряженно прислушивался к тому, что ему шепотом сообщал стоявший на носу лотовой[31].

— Двенадцать фатомов, — задумчиво повторил он. — Лиха беда начало. — Он повернулся к Флинну.

— Ну, что ж, майор, я слышал. Вы хвастали капитану Джойсу, что знаете эту реку как свои пять пальцев, точнее, «как путь до ночного горшка» — кажется, так вы выразились? Похоже, вы несколько подрастеряли свою уверенность. Что случилось?

— Темень, — мрачно отозвался Флинн.

— Да, ну и что же теперь? Подобная неприятность не должна смущать такого опытного речного лоцмана, как вы.

— Тем не менее.

— А если мы, зайдя в протоку, подождем до восхода луны, это как-то поможет?

— Во всяком случае, не повредит.

Тема, похоже, была исчерпана, и в течение следующих пятнадцати минут напряженное молчание на мостике нарушалось лишь тихими командами капитана рулевому, который старался держать судно на глубине не менее десяти фатомов.

Себастьян разрядил обстановку:

— По-моему, впереди что-то есть.

Среди слабых отражений звезд на фоне водной глади что-то темнело. Отмель? Подводный камень? Послышался всплеск, будто от опущенного в воду и вновь поднятого весла.

— Сторожевая лодка! — воскликнул командир и нагнулся к переговорной трубе. — Полный ход.

Палуба под ногами резко накренилась, и шепот двигателя вырос до монотонного гула — задрав нос, торпедный катер ринулся вперед, точно бык на красную тряпку.

— Держитесь! Я иду на таран. — Командир говорил нормальным разговорным тоном, а спереди уже донеслись разноголосые вопли и судорожные всплески весел: сторожевая лодка стремилась уйти из-под удара.

— Прямо на них, — спокойно руководил командир, и рулевой чуть скорректировал курс.

Вспышка и хлопок, вспышка и хлопок — кто-то в сторожевой лодке умудрился стрелять в тот момент, когда катер ударил по ней. Удар получился скользящий; лодку развернуло, и торчавшие сбоку весла с хрустом и треском срезало.

Оказавшись под планширом катера, лодка вскоре уже бултыхалась за кормой продолжавшего идти своим курсом судна.

И вдруг темнота кончилась. Со всех сторон в небо устремились искрящиеся огни, которые, превращаясь в голубоватые шары, озарили все вокруг жутковатым сиянием.

— Сигнальные ракеты, ей-богу! — воскликнул командир катера.

Теперь им по обе стороны были видны мангровые заросли, а впереди — развилка с двумя рукавами.

— Идем в южную протоку. — На сей раз командир уже несколько повысил голос, и судно ринулось вперед, носом рассекая воду белыми крыльями, то подлетая, то падая на небольшом, вызванном отливом волнении, так что стоявшим на мостике пришлось крепко ухватиться за поручень.

И тут все разом ахнули от резкой боли в глазах, вызванной мощным потоком ослепительно белого света. Он бил с темнеющего клина земли, разделявшей два рукава, и почти сразу же следом за ним на внешних берегах двух проток вспыхнули еще два прожектора. Их лучи сомкнулись на катере, словно щупальца кальмара на летающей рыбке.

— Заткните эти прожекторы! — крикнул капитан катера своим артиллеристам, сидевшим у орудий по углам мостика. Трассирующий снаряд, описывая плавную дугу, полетел в направлении прожекторов. Выглядел он весьма неубедительно на фоне тех источников света, которые ему надлежало потушить.

Торпедный катер ворвался в протоку.

Послышался новый звук — ритмичное тум-тум-тум, — словно где-то вдалеке заработал водяной насос. Лейтенант Киллер вступил со своими скорострельными многоствольными орудиями.

С темнеющего острова полетели трассирующие снаряды. Поначалу будто бы медленно, но быстро набирая скорость по мере приближения, они проносились мимо с жужжанием, точно огненные фазаны.

— О Господи! — невольно вырвалось у Флинна, хотя он вряд ли вкладывал в свои слова какой-то смысл. Поспешно присев на палубу, он стал развязывать шнурки ботинок.

В мертвенно-бледных лучах прожекторов торпедный катер рвался вперед сквозь тучи брызг, поднятых рвущимися вокруг снарядами. Выпущенные его орудиями трассирующие все так же описывали пунктирные дуги в направлении острова и неожиданно достигли желаемого результата: луч одного из прожекторов пропал. Когда пуля разбила стекло, нити накаливания, прежде чем перегореть, краснели в течение еще нескольких секунд.

Благодаря уменьшенной интенсивности слепящих лучей Себастьян смог посмотреть вперед и увидел… морского змея. Тот лежал поперек протоки, будто бы покачиваясь на воде, растянувшись от берега до берега, то обнажая спину среди волн, то прячась между ними — длинный, извилистый и зловещий. Бревенчатое заграждение лейтенанта Киллера раскрыло им навстречу свои объятия.

— Боже правый, а это что?

— Лево на руль! — заорал командир катера. — Полный назад.

Однако прежде чем судно успело отреагировать на эти команды или на вращение своих винтов, оно уже налетело на четырехфутовое бревно длиной футов сто. Бревно, точно гранитная скала, намертво остановило его, с хрустом вонзившись в носовую часть.

Стоявшие на мостике кучей покатились по палубе. Первой от этой кучи отделилась внушительная фигура Флинна Патрика О’Флинна; в одном носке он устремился к борту катера.

— Флинн, куда ты? — крикнул ему вслед Себастьян.

— Домой, — отозвался Флинн.

— Подожди меня. — Себастьян успел подняться на колени.

Взревевшие двигатели стащили катер с заграждения задним ходом, но треск и скрип фанерного днища говорили о нанесенном ему смертельном ранении. Судно начало тонуть с поразительной для Себастьяна скоростью. Вода уже подступала к рубке.

— Покинуть судно! — заорал капитан.

— Да уж, пожалуй! — воскликнул Флинн и, нелепо размахивая руками и ногами, прыгнул в воду.

Словно игривый тюлень, торпедный катер вдруг, извернувшись, оказался на боку. Себастьян прыгнул за борт. Уже в полете он набрал воздух и невольно напрягся, готовясь к падению в холодную воду.

Вода оказалась на удивление теплой.

69

С капитанского мостика крейсера ВМФ Великобритании «Ринаунс» потерпевшие кораблекрушение напоминали кучку ободранных водяных крыс. На рассвете они бултыхались вокруг устья с темной протухшей водой там, где Руфиджи выплюнула их, словно фекалии из городской канализации. Благодаря отсутствию крови «Ринаунс» успел подобрать их еще до акул. Были сломанная нога, сломанная ключица, несколько ребер, но каким-то чудесным образом обошлось без крови. Таким образом, «Ринаунсу» удалось спасти весь экипаж в составе четырнадцати человек, включая двух «лоцманов».

Они появились на борту со спутанными волосами, перемазанными лицами и распухшими, воспаленными от машинного масла глазами. Поддерживаемые с обеих сторон членами команды крейсера, жалкой вымокшей толпой они проследовали в корабельный лазарет, оставляя позади себя смердящий шлейф Руфиджи.

— Так, — рассуждал Флинн О’Флинн, — если мы и теперь не получим по медали, я возвращаюсь к своему прежнему ремеслу — и пошли они все!

* * *

— Так, — рассуждал капитан Артур Джойс, ссутулившись над своим столом, — ошеломительного успеха мы не добились. — Насвистывать «Типперэри» ему совершенно не хотелось.

— Даже ни намека на то, сэр, — подтвердил капитан торпедного катера. — Боши[32] явно готовились к такому нападению.

— Бревенчатое заграждение… — Джойс покачал головой, — подумать только — да они тут наполеоновскую войну затеяли! — Он произнес это обиженным тоном, словно стал жертвой нечестной игры.

— И надо сказать, весьма успешно, сэр.

— Да, пожалуй, — со вздохом согласился Джойс. — Что ж, по крайней мере мы выяснили, что атаковать по протоке нецелесообразно.

— За те несколько минут, что нас относило течением от заграждения, я успел взглянуть по сторонам и увидел, как мне показалось, нечто похожее на мину. Почти уверен, что боши установили за своим заграждением мины, сэр.

— Благодарю вас, капитан, — кивнул Джойс. — Я позабочусь о том, чтобы высшее командование было должным образом осведомлено о ваших действиях. Считаю их весьма достойными. — Затем он добавил: — Мне было бы также важно услышать ваше мнение о майоре О’Флинне и его сыне. Вы считаете, на них можно положиться?

— Как вам сказать… — Капитан несколько замялся: ему не хотелось быть необъективным. — Плавать они умеют, а у того, что помоложе, вроде бы неплохое зрение. А так — вряд ли я могу судить о них, сэр.

— Что ж, понятно. И все же мне бы хотелось узнать о них побольше: на следующей стадии этой операции на них придется серьезно полагаться. — Он встал. — Надо бы с ними поговорить.

* * *

— Вы что — серьезно хотите, чтобы кто-то отправился на борт «Блюхера»? — ошеломленно переспросил Флинн.

— Я же уже объяснил вам, майор, насколько мне важно знать, в каком он состоянии. Мне нужно прикинуть, когда он может появиться из дельты. И мне нужно знать, каким временем я располагаю.

— Безумие, — прошептал Флинн. — Это же откровенный идиотизм. — Он уставился на Джойса в полном недоумении.

— Вы рассказывали мне, что на берегу у вас хорошо организованная разведка и люди, которым вы доверяете. И действительно, мы ведь благодаря вам узнали о заготовке немцами дров и об отправке их на судно. Нам известно, что они набрали среди туземцев целую армию, которую используют не только на рубке деревьев, но и на тяжелых работах на борту судна.

— И? — настороженно спросил Флинн.

— И один из ваших людей мог бы внедриться в ряды тех, кто работает на «Блюхере».

Флинн тут же воспрял: он предполагал, что ему — Флинну Патрику О’Флинну — Джойс предложит лично руководить операцией по выяснению полученных «Блюхером» повреждений.

— Вполне возможно. — Последовала длительная пауза, в течение которой Флинн обдумывал различные нюансы такого сотрудничества. — Разумеется, вы понимаете, капитан, что мои люди не такие пламенные патриоты, как мы с вами. И они за так не работают. Они… — Флинн подыскивал подходящее слово. — Они…

— Наемники?

— Да, — согласился Флинн. — Именно.

— Гм… — задумался Джойс. — То есть им надо будет заплатить?

— Да, и немало. Они наверняка захотят кругленькую сумму, и ведь их нельзя за это винить, не так ли?

— Человек, которого вы пошлете, должен быть настоящим профессионалом.

— Он таким и будет, — заверил его Флинн.

— От имени правительства ее величества за полный и подробный отчет о месторасположении и состоянии «Блюхера» я бы мог предложить сумму в… — он чуть призадумался, — тысячу фунтов.

— Золотом?

— Золотом, — согласился Джойс.

— Думаю, этого будет вполне достаточно. — Флинн закивал и перевел взгляд на Себастьяна с Розой, сидевших рядышком на кушетке. Они держались за руки и явно испытывали гораздо больший интерес друг к другу, нежели к теме беседы Флинна с капитаном Джойсом.

«Хорошо, — думал Флинн, — что племя уакамба, из которого комиссар Фляйшер в основном набирал рабочую силу, предпочитает бритые головы». Европейцу ни за что не добиться схожести своих прямых волос с жесткой шерстяной «шапочкой» туземца. А еще хорошо, что есть дерево мсенга». Из коры мсенга рыболовы Центральной Африки делали отвар, которым пропитывали свои сети. От такой пропитки сети становились прочнее, а кожа рук сильно окрашивалась. Флинн как-то макнул палец в такой отвар, и тот, несмотря ни на что, в течение двух недель оставался черным.

И наконец, теперешний нос Себастьяна тоже оказался кстати: его новые контуры смотрелись определенно негроидными.

70

— Тысяча фунтов! — восклицал Флинн О’Флинн словно благодарение и, набрав очередную пригоршню черной жижи, выливал ее на выбритый череп Себастьяна Олдсмита. — Только представь себе, Басси, малыш, — целая тысяча фунтов! И твоя доля составит ровно половину — пятьсот фунтов. Невероятно! Ты сможешь полностью расплатиться со мной и наконец вылезешь из долгов.

Они расположились на реке Абати — одном из притоков Руфиджи — в шести милях выше по течению от лесозаготовок комиссара Фляйшера.

— Можно сказать, дармовые деньги, — дорассуждался Флинн. Он уютно расположился в кресле из полосок сыромятной кожи возле оцинкованного корыта, в котором, поджав колени к самому подбородку, скрючился Себастьян со скорбным ликом спаниеля, которого купают в противоблошином шампуне. Цветом и вязкостью жидкость, в которой он восседал, походила на кофе по-турецки, его лицо и тело уже приобрели темный пурпурно-шоколадный оттенок.

— Себастьяна не интересуют эти деньги, — сказала Роза Олдсмит. Стоя возле корыта на коленях, точно заботливая мамаша, купающая свое дитя, она пригоршнями отвара мсенга поливала плечи и спину Себастьяна.

— Знаю-знаю! — поспешно отозвался Флинн. — Мы все руководствуемся чувством долга. Все мы помним малышку Марию — да хранит Господь ее крохотную душу! Но деньги-то не помешают.

Себастьян закрыл глаза, когда очередная пригоршня жижи заструилась по его голове.

— Вотри ее в морщинки под глазами и под подбородком, — посоветовал Флинн, и Себастьян послушно последовал совету. — Давай-ка еще разок повторим, чтобы ты там все не испоганил. Один из двоюродных братьев Мохаммеда руководит группой, что грузит дрова на катер. Они располагаются на берегу Руфиджи. Сегодня ночью Мохаммед проведет тебя туда, а завтра его брат проведет тебя на один из катеров, которые возят груз на «Блюхер». Тебе лишь нужно внимательно смотреть по сторонам. Джойс просто хочет знать, что у них там за ремонт, работают ли котлы и прочее в таком духе. Понял?

Себастьян мрачно кивнул.

— Завтра вечером вернешься вверх по реке, улизнешь в темноте из лагеря — и к нам сюда. В общем-то плевое дело, а?

— Ага, — пробубнил Себастьян.

— Тогда вылезай и сохни.

Сухой горный ветерок обдувал тело, и пурпурный оттенок кожи постепенно сменился матово-шоколадным. Роза целомудренно удалилась в расположенную позади их лагеря рощицу. Флинн то и дело подходил к Себастьяну и трогал его кожу.

— Все нормально, — оценивал он, — почти готово. — Или: — Да ты лучше настоящего туземца. — В конце концов он велел на суахили: — Так, Мохаммед, займись его лицом.

Мохаммед уселся перед Себастьяном, держа крохотную бутылочную тыкву в качестве палитры с косметикой — смесью животного жира, золы и охры — и стал пальцами наносить ему на щеки, нос и лоб традиционную раскраску племени. Склонив голову набок, как художник, он машинально причмокивал в течение всего процесса работы пока наконец с удовлетворением не завершил ее.

— Готов.

— Давай одежду, — скомандовал Флинн. Это прозвучало явным преувеличением: едва ли облачение Себастьяна можно было назвать одеждой.

На шее болталась лубяная полоска, на которой висел рог антилопы с затычкой, наполненный нюхательным снадобьем, да на плечи был накинут пропахший дымом костра и человеческим потом кусок звериной шкуры.

— Воняет! — воскликнул Себастьян, передернувшись от соприкосновения с «одеждой». — Небось еще и вшивый.

— Зато настоящий — не подделка, — радостно отозвался Флинн. — Отлично, Мохаммед. А теперь покажи ему, как приспособить истопо — «шапочку».

— Не буду же я и ее надевать, — запротестовал Себастьян, испуганно наблюдая, как к нему с улыбкой направился Мохаммед.

— Будешь как миленький, — решительно отмел его возражения Флинн.

Под «шапочкой» подразумевался полый шестидюймовый кусок горлышка бутылочной тыквы — калебасы. Антрополог назвал бы это футляром для пениса. Применялся он с двойной целью: во-первых, уберечь носителя от острых шипов и укусов насекомых, а во-вторых, подчеркнуть его мужское достоинство.

В штатном положении он выглядел весьма внушительно, еще более увеличивая Себастьяновы и без того завидные размеры.

Роза, вернувшись, промолчала. Бросив всего один продолжительный ошеломленно-красноречивый взгляд на «шапочку», она поспешно отвернулась, но ее щеки и шея густо покраснели.

— Господи, Басси, да ты должен это с гордостью демонстрировать. Выпрямись и перестань прикрываться руками, — наставлял зятя Флинн.

Опустившись на колени, Мохаммед натянул Себастьяну на ноги сандалии из сыромятной кожи и протянул скатанное в маленький, перевязанный лубяным шнурком рулончик одеяло. Себастьян повесил скатку на плечо и взял в руку метательное копье с длинным древком. Тут же, как по команде, воткнув его тупым концом в землю, он оперся о древко, поднял левую ногу и приставил ее ступней к икре правой ноги, принимая «страусиную» позу для отдыха.

Он был до неузнаваемости похож на представителя племени уакамба.

— Годишься, — одобрил Флинн.

71

На рассвете, когда комиссар Фляйшер спускался берегом к импровизированному бревенчатому причалу, маленькие клочки стелившегося над рекой тумана вились у его ног.

Он окинул взглядом оба катера, проверяя закрепленный канатами груз. Катера сидели низко в воде, их выхлопные газы голубоватым дымком стелились по зеркальной поверхности реки.

— Готовы? — крикнул он сержанту аскари.

— Люди едят, Буана Мкуба.

— Пусть пошевелятся, — буркнул Фляйшер. Требование было бессмысленным. Расстегивая штаны, он подошел к краю причала и, не смущаясь, звонко помочился в реку. Сидевшие на причале вокруг трехногого котелка мужчины с интересом, но не прерывая завтрак, пронаблюдали за этим.

Накинув от речной прохлады на плечи накидки из звериных шкур, они по очереди тянулись к котелку, брали оттуда рукой щепотку густой маисовой каши, лепили из нее подходящий по размеру для рта шарик и, выдавив в нем большим пальцем ямку, опускали эту «чашечку» в меньшую по размеру эмалированную посудину, наполняя углубление содержавшейся в ней тягучей желтой подливой — сногсшибательной смесью тушеного сома и собранных с деревьев гусениц.

Себастьян впервые отведал этот деликатес. Он сидел вместе с остальными и пытался подражать их манере еды, заставляя себя впихивать в рот кусочки специфического маисового яства. Тошнота душила его, подступая к самому горлу: на вкус это было нечто среднее между рыбьим жиром и свежескошенной травой — вовсе не так отвратительно, но мысль о жирных желтых гусеницах не давала покоя. Однако аппетита у него не прибавилось бы, даже если бы это были сандвичи с ветчиной.

Живот скрутило от страха. Он был шпионом. Одно неосторожное слово его напарников, и комиссар Фляйшер велит принести веревку для повешения. Себастьян не забыл дерево с повешенными на берегу этой же самой реки, он вспомнил роившихся на распухших, болтавшихся языках мух. Воспоминания не способствовали возникновению здорового аппетита.

Притворяясь, что ест, он вместо этого следил за комиссаром Фляйшером. Впервые он мог вот так запросто наблюдать за ним. Грузное тело, облаченное в серую вельветовую форму, розово-распаренная физиономия с почти бесцветными, чуть золотистыми ресничками, пухлый капризный ротик и здоровенные веснушчатые ручищи — все это производило на Себастьяна отталкивающее впечатление. Он почувствовал, как страх затмевают вновь нахлынувшие эмоции, испытанные им возле свежей могилки дочери на холмах Лалапанзи.

— Черные свиньи! — застегиваясь, заорал на суахили Герман Фляйшер. — Хорош! Вы только жрете и дрыхнете. Пора за работу. — Утиной походкой он поковылял по бревнам причала к сидевшим небольшим кружком грузчикам. От его первого удара с громким бряканьем покатился трехногий котелок, второй удар достался Себастьяну по спине, и тот упал вперед на колени.

— Rasch! — Фляйшер хотел было наградить пинком еще кого-то, но туземец увернулся, и все врассыпную бросились к катерам.

Себастьян поднялся. До этого его ударили подобным образом единственный раз в жизни, и Флинн О’Флинн хорошо усвоил: больше так не делать. Для Себастьяна не было ничего более унизительного, чем получить пинок ногой, к тому же еще и болезненный.

Отвернувшись, Герман Фляйшер отправился подстегивать остальных и не мог видеть, с какой ненавистью, напружинившись, словно леопард, Себастьян смотрел ему вслед. Казалось, еще доля секунды — и он Фляйшера разорвет. Он мог убить его еще до того, как в него выстрелил бы кто-нибудь из аскари, однако этого так и не произошло.

Чья-то рука легла ему на плечо — возле него стоял двоюродный брат Мохаммеда.

— Успокойся! Это пройдет. Иначе нас тоже убьют, — едва слышно сказал он.

И когда Фляйшер вновь повернулся, они вдвоем уже шли к катеру.

На протяжении всего пути вниз по реке Себастьян сидел, сгрудившись с остальными. Так же, как и они, он, прячась от солнца, с головой прикрылся накидкой, только в отличие от остальных не спал. Прикрыв глаза, он наблюдал за Германом Фляйшером, и от ненависти в его голове роились безобразные мысли.

Даже несмотря на течение, плавание на тяжело груженном катере заняло четыре часа, и когда они, миновав последнюю излучину, направились к мангровым лесам, настал полдень.

Себастьян посмотрел, как Герман Фляйшер, проглотив кусок колбасы, тщательно упаковал остатки в свою сумку, затем, поднявшись, сказал что-то рулевому, и оба стали вглядываться вперед.

— Приехали, — сказал брат Мохаммеда, высунув голову из-под накидки. Кучка грузчиков, просыпаясь, зашевелилась, и Себастьян поднялся вместе со всеми.

Уже зная, куда смотреть, он увидел мрачные очертания скрывавшегося под камуфляжем «Блюхера». Снизу он казался гигантским, как гора, и у Себастьяна по спине пробежал холодок от воспоминаний о том, как ему уже довелось видеть крейсер примерно под таким же углом, идущим на них на таран, точно острый топор. Однако сейчас он сильно кренился на один бок.

— Корабль-то на боку.

— Да, — подтвердил брат Мохаммеда. — Немец приказал. Внутри пришлось все переносить, чтобы наклонить его.

— Зачем?

Пожав плечами, африканец повел подбородком в сторону судна.

— Они подняли из воды дно — посмотри, как они огнем заделывают его продырявленную шкуру.

Крохотные, словно жуки, на обнаженном днище корабля копошились люди, даже в лучах полуденного солнца сварка ярко вспыхивала и искрилась голубовато-белым пламенем. Листы новой обшивки выделялись матово-коричневым цветом оксида цинка на фоне изначально серой окраски боевого корабля.

По мере приближения Себастьян внимательно изучал, что там делается. Он понял, что работа близилась к завершению — сварщики заделывали последние швы обновленной обшивки. Кое-где маляры уже покрывали красный сурик уставной матово-серой краской.

Оспины, остававшиеся в палубных надстройках от осколков снарядов, были уже заделаны, и висевшие в шатких люльках люди мерно водили кистями.

Весь «Блюхер» был охвачен кипучей деятельностью. Повсюду сновали люди, занятые различной работой, а по палубам то и дело мелькала белая форма офицеров.

— Они уже все дыры на днище заделали? — спросил Себастьян.

— Все, — ответил брат Мохаммеда. — Смотри, как выплескивается вода из его чрева. — Он вновь повел в сторону судна подбородком. Неустанно работавшие насосы «Блюхера» выкачивали из трюмов потоки бурой воды.

— Из него идет дым! — воскликнул Себастьян, впервые заметив слабое жаркое марево над трубами.

— Да. Внутри его они разожгли огонь в железных ящиках. Там работает мой брат Уалака. Он помогает поддерживать огонь. Поначалу огонь был маленький, но с каждым днем он становится все больше.

Себастьян машинально кивнул — ему было известно, что холодные печи следовало разогревать постепенно, чтобы не потрескалась огнеупорная глина.

Катер подплыл к крейсеру и ткнулся носом в высокий, как скала, борт.

— Пойдем, — сказал брат Мохаммеда. — Поднимемся на корабль и будем работать с теми, кто носит дрова внутрь. Там еще кое-что увидишь.

Себастьяна вновь охватил страх. В самое логово врага ему подниматься не хотелось. Однако его проводник уже карабкался по свисавшему с борта «Блюхера» трапу.

Поправив «шапочку» и накидку, Себастьян глубоко вздохнул и последовал за ним.

72

— Иногда вот так и происходит. Поначалу — ужас: все через пень-колоду. А потом вдруг все выправляется и — дело сделано. — Стоя под навесом на баке, старший инженер Лохткампер чувствовал удовлетворение от проделанной работы, окидывая взглядом судно. — Всего пару недель назад казалось, что мы проковыряемся здесь до конца войны, а теперь…

— Вы отлично справились, — сдержанно заметил фон Кляйне. — И вновь оправдали мое доверие. Однако я приготовил вам новое испытание.

— И какое же, капитан? — Хотя Лохткампер старался говорить непринужденно, в его глазах мелькнула настороженность.

— Я хочу немного изменить корабль внешне, чтобы он походил на британский тяжелый крейсер.

— Каким образом?

— Фальшивая труба позади радиорубки. Парусина на деревянном каркасе. Маскировка орудийной башни «Х», еще кое-что. Если мы ночью наткнемся на британское блокирующее соединение, это подарит нам несколько минут, которые могут решить исход сражения. — Фон Кляйне продолжил говорить уже на ходу: — Идемте, я покажу вам, о чем речь.

Стараясь идти в ногу с капитаном, Лохткампер сопровождал фон Кляйне в направлении кормы. Они выглядели совершенно негармоничной парой — инженер в мешковатом грязном комбинезоне, с непропорционально длинными ручищами переваливался возле капитана как дрессированная горилла. Фон Кляйне возвышался над ним в кипенно-белой отглаженной тропической форме. Он неторопливо шел, заложив руки за спину, чуть опустив на грудь золотистую бороду и несколько склонившись из-за крутого наклона палубы.

— Когда я смогу отплыть? — стараясь выразиться точнее, продолжал фон Кляйне. — Мне необходимо знать наверняка. Работа на нынешней стадии дает вам возможность ответить на этот вопрос?

Лохткампер помолчал, обдумывая ответ, пока они пробирались бок о бок сквозь толчею матросов и туземных грузчиков.

— К завтрашнему вечеру в котлах будет достигнуто рабочее давление, еще день понадобится для завершения работ на днище судна, плюс еще два дня для наведения порядка и изменения внешнего вида надпалубных надстроек, — вслух прикидывал инженер. Он вскинул голову, фон Кляйне наблюдал за ним. — Четыре дня, — сказал Лохткампер. — С моей стороны все будет готово через четыре дня.

— Четыре дня. Вы уверены?

— Да.

— Четыре дня, — задумчиво повторил фон Кляйне, останавливаясь на полпути. Этим утром он получил из Дар-эс-Салама депешу от губернатора Шее. В ней содержалась информация, полученная из адмиралтейства в Берлине: по данным морской разведки, три дня назад гавань Дурбана покинул караван судов с индийской и южноафриканской пехотой. Пункт назначения не сообщался, однако по всем признакам можно было догадаться, что британцы намерены открыть новый театр военных действий. С участием южноафриканцев кампания в Германской Западной Африке быстро пришла к решительному завершению. Бота со Смэтсом организовали наступление вдоль железных дорог в направлении столицы Виндхука, и последующая капитуляция германской западноафриканской армии создала возможность для переброски южноафриканской армии куда-то еще. Можно было почти не сомневаться, что караван военных кораблей, шедший в данный момент на север вдоль восточного побережья Африки, имел своей целью зайти в один из многочисленных маленьких портов восточноафриканского побережья — возможно, в Тангу или Килву-Квинье, а может, даже и Дар-эс-Салам.

Ему надлежало быть во всех отношениях готовым, прорвав британскую блокаду, уничтожить этот караван.

— Приведение судна в порядок отнимет много времени и потребует немалых трудов: перегрузить склады, запасы снарядов, установить демонтированные орудия…

Лохткампер прервал его размышления:

— Понадобится рабочая сила.

— Я дам указание Фляйшеру привести сюда на работу всех, кто у него есть, — тихо произнес фон Кляйне. — Но через четыре дня мы обязаны быть на ходу. В ночь на тридцатое луна как раз будет нам сопутствовать — вот тогда мы и должны выступить. — Его лик святого был несколько омрачен напряженными раздумьями: опустив золотистую бороду на грудь, капитан размеренно шествовал, формулируя свои планы вслух. — Киллер запрудил протоку. Ему следует начать расчищать ее от мин. Само заграждение можно рассечь в последний момент, течение отнесет его в сторону.

Они дошли до середины крейсера. Фон Кляйне был настолько погружен в свои мысли, что Лохткамперу пришлось взять его за плечо, чтобы вернуть к реальности.

— Аккуратнее, господин капитан.

Фон Кляйне вскинул голову. Они оказались в плотном окружении грузчиков-африканцев — представителей какого-то дикого племени, полностью обнаженных, за исключением грязных кожаных накидок на плечах, с лицами, размалеванными желтой охрой, они таскали на корабль охапки дров, привезенных на катере, который болтался возле борта «Блюхера». Тяжелая вязанка, поднятая краном, раскачивалась футах в двадцати над палубой, и фон Кляйне чуть было не оказался под ней, когда Лохткампер остановил его.

В ожидании, когда уберут груз, фон Кляйне машинально наблюдал за туземцами-грузчиками.

Один из них привлек его внимание: он был выше других, стройнее, без узловатых мускулов. У него были крепкие красивые ноги. Мужчина поднял голову, и фон Кляйне увидел его лицо, тоже отличавшееся от типично африканского — более тонкие черты, менее пухлые губы, более широкий и высокий лоб.

Однако больше всего фон Кляйне поразили его глаза — карие, темно-карие и живые, именно они помешали фон Кляйне вернуться к мыслям о караване судов. Фон Кляйне научился определять, когда его подчиненные были в чем-то виноваты, по их глазам. И ощущение некоей вины мелькнуло во взгляде этого человека. Фон Кляйне лишь на мгновение встретился с ним взглядом, и грузчик, тут же отведя глаза, склонился к вязанке дров. Этот человек чем-то насторожил его, поселил смутное чувство беспокойства. Решив поговорить с ним — допросить его, он направился к нему.

— Капитан! Капитан! — Комиссар Фляйшер, отдуваясь, взобрался с катера по трапу — толстый и потный, он стремился схватить фон Кляйне пухлой лапой за плечо. — Мне надо с вами поговорить, капитан.

— А, комиссар, — прохладно поздоровался фон Кляйне, стараясь избежать пожатий его властной руки. — Одну минуту, я бы хотел…

— Это крайне важно. Младший лейтенант Пруст…

— Секунду, комиссар. — Отпрянув, фон Кляйне намеревался было отвернуться, но не тут-то было — Фляйшер решительно встал перед ним, преградив ему путь.

— Этот Пруст — малодушный сопляк… — И далее последовала пространная кляуза об отсутствии у лейтенанта Пруста должного уважения к персоне комиссара. Он не подчинялся, спорил с герром Фляйшером и дошел до того, что вслух обозвал герра Фляйшера «жирным».

— Я поговорю с Прустом, — коротко ответил фон Кляйне. Суть была настолько банальна, что ему не хотелось продолжать эту тему. Затем рядом вырос инженер Лохткампер, напомнив капитану поговорить с герром комиссаром о выделении последним дополнительных сил для перемещения груза на судне. Они пустились в долгое обсуждение, а в это время грузчики, перетащив дрова к корме, смешались с разношерстной толпой прочих рабочих.

Ощущая дрожь и тошноту, Себастьян вспотел от страха. Он явно почувствовал подозрения немецкого офицера. Эти холодно-голубые глаза прожгли его, словно сухой лед. Согнувшись под тяжестью груза, он пытался преодолеть мощно овладевший им испуг и съежиться до неузнаваемости.

— Он увидел тебя, — шаркая рядом с Себастьяном, прошипел двоюродный брат Мохаммеда.

— Да. — Себастьян согнулся еще сильнее. — Еще смотрит?

Старик глянул через плечо.

— Нет. Он говорит с Мафутой — толстым.

— Хорошо. — У Себастьяна слегка отлегло от сердца. — Нужно вернуться на катер.

— Грузить почти закончили, но надо поговорить с моим братом. Он нас ждет.

Они повернули за орудийные башни. На палубе возвышалась гора дров, аккуратно сложенных и перетянутых канатом. Чернокожие люди толпились вокруг, расстилая над дровами огромный кусок зеленого брезента.

Дойдя до дров, Себастьян с братом Мохаммеда добавили к ним свои вязанки. Затем, как принято в Африке, они остановились передохнуть и поговорить. К ним присоединился отделившийся от общей толпы человек — живенький старичок с жесткой шапочкой поседевших волос, в накидке из шкуры и с футляром для пениса. Брат Мохаммеда уважительно поприветствовал его, и оба отведали нюхательного снадобья.

— Этот человек — мой брат, — сообщил он Себастьяну. — Его зовут Уалака. В молодости он убил льва копьем. Лев был большой, с черной гривой. — Подобная информация показалась Себастьяну несколько неуместной, страх быть обнаруженным делал его рассеянно-нервозным. Повсюду вокруг них были немцы — здоровенные белесые немцы, то и дело гаркавшие приказы, подстегивавшие рабочую силу, наблюдавшие за ними с высокой надпалубной надстройки и расталкивавшие их локтями, освобождая себе проход. Себастьяну было трудно сосредоточиться.

Двое его подельников принялись обсуждать свои семейные дела. Похоже, младшая дочь Уалаки родила замечательного сына, но за время отсутствия Уалаки напавший на деревню леопард убил трех его коз. И радость от рождения внука не могла покрыть горя, испытанного Уалакой от потери коз. Он пребывал в унынии.

— Леопарды — это экскременты мертвых прокаженных, — заявил он, уже готовый как-то развить эту тему, но Себастьян прервал его:

— Расскажи-ка мне о том, что ты видел на этом каноэ. Только быстро — нет времени. Мне нужно уйти до того, как немцы придут по наши души с веревкой.

Упоминание о веревке сразу дисциплинировало присутствующих на собрании, и Уалака начал свой доклад:

— В брюхе каноэ в железных коробках горит огонь. Горит с такой силой, что, когда открывается дверь в коробку, больно глазам, а жар от него равен сотне пожаров в буше — пожаров, пожирающих…

— Да, да, понятно, — резко оборвал Себастьян лирические отступления. — Еще что?

— Много всего перетаскивали на одну сторону каноэ, чтобы наклонить его в воде: перетаскивали ящики с тюками, снятое оборудование и орудия — вот сколько всего передвинули. Из комнат под крышей убрали очень много больших пуль и белых мешков с порошком для пушек, а положили это в другие комнаты на дальней стороне.

— Еще что?

Еще можно было много, очень много чего понарассказать. Уалака с восторгом пустился в описания мяса, появлявшегося из маленьких железных банок, фонарей, горевших без фитиля, пламени и масла, громадных вращающихся колес и железных коробок, которые визжали и жужжали, и чистой пресной воды, хлеставшей из пастей длинных резиновых змей — то холодной, то горячей, словно ее вскипятили на костре. Многочисленные чудеса явно потрясли этого человека.

— Все это мне знакомо. Больше ничего не видел?

— Как не видел — видел, конечно! Германцы стреляли в троих местных грузчиков — построили их и закрыли им глаза полосками белой тряпки. Потом эти мужчины подпрыгивали, извивались и очень смешно падали, а потом германцы смыли с палубы кровь водой из тех самых длинных змей. С тех пор за такую непомерную плату ни у кого из остальных грузчиков не возникло желания воспользоваться ни ведрами, ни одеялами, ни какими бы то ни было другими хозяйственными мелочами.

Описание Уалакой расстрела произвело на Себастьяна убийственное впечатление. Выполнив то, за чем пришел, он теперь ощущал непреодолимое желание покинуть «Блюхер» как можно быстрее. И это желание было тут же подкреплено непрошеным появлением возле их компании немецкого унтер-офицера.

— Ленивые черные бабуины! — заорал он. — Вы что, сюда с воскресной школой на пикник приехали? Работать, свиньи, работать! — И он принялся раздавать пинки. Возглавляемые братом Мохаммеда, они поспешили покинуть Уалаку не попрощавшись и ретироваться вдоль по палубе восвояси. Однако перед самым их конечно-отправным пунктом Себастьян резко остановился: два немецких офицера по-прежнему стояли на том же месте, только теперь они смотрели на высокие трубы судна. Тот, что повыше, с золотистой бородой, что-то описывал, широко разводя рукой, а приземистый внимательно слушал.

Прошмыгнув мимо них, брат Мохаммеда исчез за бортом в направлении катера, оставив Себастьяна в нерешительности под ледяным взглядом бледно-голубых глаз.

— Манали, скорее. Лодка плывет, тебя могут оставить! — донесся откуда-то снизу голос брата Мохаммеда — уже слабый, но еще различимый на фоне гула двигателя катера.

Себастьян вновь бросился вперед, внутри у него все сжалось, точно от холода. Чуть больше десятка шагов — и он был уже возле трапа.

Повернувшись, немецкий офицер заметил его. Вслед за резким окликом, офицер направился было к Себастьяну, протягивая руку, словно стремясь его задержать.

Мгновенно развернувшись, Себастьян метнулся вниз по трапу. Катер уже отдавал швартовы, винт вспенивал воду за кормой.

Добравшись донизу, Себастьян увидел, что до катера было уже около десяти футов. Прыгнув, он на какое-то время завис в воздухе, а затем ударился руками о планшир катера. Ноги все еще бултыхались в теплой воде, но пальцы все же сумели за что-то зацепиться.

Брат Мохаммеда, подхватив его за плечо, втащил на борт, и они вместе повалились на палубу.

— Проклятый черномазый! — воскликнул Герман Фляйшер и, не поленившись, нагнулся, чтобы треснуть им по ушам. Затем он направился к своему месту на корме, Себастьян почти с любовью улыбнулся ему вслед. После смертоносного взгляда голубых глаз Герман Фляйшер казался не страшнее плюшевого мишки.

Себастьян оглянулся на «Блюхер». Немецкий офицер все еще стоял наверху возле трапа, наблюдая, как они уплывают, взяв курс вверх по течению. Затем он, развернувшись, удалился.

73

Сидя на кушетке в капитанской каюте крейсера ВМФ Великобритании «Ринаунс», Себастьян привалился к подлокотнику и пытался сопротивляться изнеможению, которое накатывалось на него в виде серых волн.

За тридцать часов он не сомкнул глаз. За бегством с «Блюхера» последовала нескончаемая «прогулка» на катере вверх по реке, во время которой его все еще трясло от пережитого напряжения.

Оказавшись на берегу, он должен был незаметно для аскари выскользнуть из лагеря Фляйшера и среди ночи бежать к месту встречи с Флинном и Розой.

Наспех перекусив, все трое оседлали предоставленные в их распоряжение ВМФ ее величества велосипеды и всю ночь колесили слоновьей тропой туда, где на одном из притоков Руфиджи среди камышей было спрятано их каноэ.

На рассвете они, проследовав по одному из неохраняемых рукавов дельты, направились на рандеву с лодкой с борта крейсера ВМФ Великобритании «Ринаунс».

После двух беспокойных дней Себастьяна буквально шатало. На кушетке рядом с ним сидела Роза. Склонившись к мужу, она тронула его за руку, в ее темных глазах была тревога. Ни один из них не принимал участия в совещании, проходившем в многолюдном помещении.

Председательствовал Джойс, а возле него сидел более коренастый мужчина старше его, с мохнатыми поседевшими бровями и агрессивно выдававшейся вперед челюстью, пряди зачесанных назад волос весьма неэффективно скрывали лысину. Это был Армстронг, капитан крейсера ВМФ Великобритании «Пегас» — другого судна блокирующего соединения.

— Что ж, похоже, «Блюхеру» удалось-таки восстановиться после полученных повреждений. При горящих котлах его появления можно ожидать в любой момент — фон Кляйне не будет просто так жечь топливо, лишь бы занять своих кочегаров. — Это было произнесено со смаком — воякой, предвкушавшим хороший грозный бой. — Хотелось бы передать ему кое-что от «Бладхаунда» с «Орионом» — надо расплатиться по старому счету.

Однако у Джойса тоже было кое-что — послание, рожденное на столе адмирала сэра Перси Хауи, командующего ВМФ в Южной Атлантике и в Индийском океане, и говорилось там, в частности, вот о чем:

«Задача сохранности Вашего соединения является вторичной при рассмотрении необходимости нейтрализации «Блюхера». Риск, связанный с ожиданием выхода «Блюхера» из дельты, слишком высок. Считаю крайне необходимым ликвидировать или блокировать его в месте его нынешней якорной стоянки. Последствия прорыва «Блюхером» блокады с последующим нападением на караван судов, перебрасывающий сухопутные войска в Тангу, могут оказаться катастрофическими. С учетом неприбытия в срок двух направленных к Вам трамповых судов в целях использования их в качестве блокирующих, а также при отсутствии успешных боевых действий против «Блюхера» до 30 июля 1915 года Вам надлежит затопить «Ринаунс» и «Пегас» в рукаве Руфиджи, чтобы воспрепятствовать выходу «Блюхера» из дельты».

Этот приказ заставил капитана Артура Джойса содрогнуться от страха. Затопить такие замечательные суда — мысль об этом казалась не менее отвратительной, чем инцест, отцеубийство, человеческое жертвоприношение. Было уже 26 июля — в его распоряжении оставалось лишь четыре дня на поиски альтернативного решения, прежде чем приказ вступит в силу.

— Это, конечно, произойдет ночью — не иначе! — В голосе Армстронга чувствовалась жажда сражения. — Но на сей раз ему придется иметь дело не со старушкой и девчушкой, как «Орион» с «Бладхаундом». — Его тон чуть изменился. — Мы должны быть готовы. Через три дня новолуние, так что в распоряжении «Блюхера» будут темные ночи. Может измениться и погода… — Армстронг выглядел уже несколько озабоченно. — Мы должны быть во всеоружии…

— Прочтите, — сказал Джойс, протягивая Армстронгу листок тонкой бумаги. Тот стал читать.

— О Боже! — У него чуть не перехватило дыхание. — Затопить. Господи!

— «Блюхер» может воспользоваться двумя рукавами, — негромко продолжал Джойс. — Нам следует блокировать оба — и «Ринаунс», и «Пегас»!

— Боже милостивый! — с ужасом воскликнул Армстронг. — Должен же быть какой-то другой способ.

— И мне кажется, есть, — сказал Джойс и посмотрел через каюту на Себастьяна. — Мистер Олдсмит, — деликатно начал он, — а нет ли у вас возможности вновь попасть на борт немецкого крейсера?

В уголках воспаленных глаз Себастьяна скопилась желтая слизь, однако темная краска скрывала круги усталости под глазами.

— Лучше бы не надо, друзья. — Он медленно провел рукой по бритому черепу и почувствовал колкий ежик отраставших волос. — Проведенные там часы стали самым неприятным временем в моей жизни.

— Понимаю, — согласился капитан Джойс. — Прекрасно понимаю. Я бы и не просил вас, если бы не считал это делом первостепенной важности. — Сделав паузу, Джойс сложил губы и тихо насвистел первый такт «Похоронного марша» Шопена, затем со вздохом покачал головой. — Если бы я сказал вам, что вы — тот самый единственный человек, который может спасти от уничтожения оба крейсера этого соединения и защитить от смерти пятнадцать тысяч британских солдат и матросов, как бы вы на это ответили?

Себастьян вновь уныло осел на кушетку и закрыл глаза.

— Можно мне сначала немного поспать?

74

Устройство было размером с коробку из-под двадцати четырех гаванских сигар «Монте-Кристо», поэтому над содержимым пришлось хорошенько поработать главному кудеснику машинного отделения и артиллерийскому специалисту крейсера «Ринаунс».

Теперь оно лежало посреди стола капитана Джойса, и старший техник объяснял собравшейся вокруг почтенной аудитории принцип действия и назначение.

— Все очень просто, — начал он с акцентом родины виски.

— Иначе и быть не может… — тут же заметил Флинн О’Флинн, — а то Басси не поймет.

— Нужно лишь поднять крышку. — И техник не замедлил проиллюстрировать свои слова соответствующим действием. Даже Флинн вытянулся вперед, чтобы взглянуть на содержимое коробки. В ней аккуратненько лежали шесть гелигнитовых палочек — они выглядели как свечи, завернутые в жиронепроницаемую бумагу. Еще там были плоская батарейка из фонаря с выпуклым стеклом и часы-будильник в футляре из свиной кожи. Все это соединялось между собой хитросплетением медных проводов. На металлической подставке будильника было выгравировано:

Моему дорогому супругу Артуру.

С любовью,

Айрис. Рождество, 1914.

Капитан Артур Джойс подавил в себе сентиментальные терзания мыслью о том, что Айрис отнеслась бы к этому с пониманием.

— Затем… — продолжал техник, явно наслаждаясь вниманием аудитории, — заводите этот маховичок на часиках, — он дотронулся до него указательным пальцем, — закрываете крышку, — он закрыл крышку, — и через двенадцать часов — ба-бах! — Шотландец с таким воодушевлением озвучил взрыв, что слюна мельчайшим спреем разлетелась по всему столу, и Флинн поспешил отпрянуть, чтобы оказаться вне досягаемости.

— Двенадцать часов? — переспросил он, вытирая все же попавшие ему на щеки брызги. — А отчего так долго?

— Это я приказал сделать двенадцатичасовую отсрочку, — ответил вместо техника Джойс. — Поскольку мистеру Олдсмиту придется, пробравшись на «Блюхер», внедриться в рабочую группу, занятую перемещением снарядов, ему, вероятно, будет не так просто выйти из состава этой группы, чтобы покинуть судно после размещения взрывчатки. Полагаю, мистер Олдсмит был бы вправе отказаться от данного задания, если бы мы не смогли обеспечить ему достаточное количество времени на побег с «Блюхера» после… э-э… — он подыскивал подходящее по стилю продолжение, — после успешного завершения его миссии. — Джойс был доволен собой и своей речью и повернулся к Себастьяну в поисках поддержки. — Я правильно отразил ситуацию, мистер Олдсмит?

Чтобы не уступить капитану в красноречии, Себастьян на мгновение задумался, прежде чем ответить. Пять часов мертвецкого сна в объятиях Розы освежили его тело и обострили восприятие до остроты толедского клинка.

— Доподлинно, — с важным видом сказал он, гордо сияя.

75

Они сидели рядом, пока угасающее солнце окрашивало в кровавый цвет облака. Сидели рядом, на накидке из обезьяньей шкуры среди эбеновых деревьев на краю балки, плавно переходившей в долину Руфиджи. Оба молчали. Склонив голову, Роза была занята рукоделием — пришивала потайной карман к замызганному куску шкуры, лежавшему у нее на коленях. Карман предназначался для коробки из-под сигар. Себастьян наблюдал за ней, и его взгляд был полон нежности. Сделав последний стежок, она завязала узелок и наклонилась, чтобы перекусить нить.

— Ну вот! — сказала она. — Готово. — И, подняв голову, посмотрела ему в глаза.

— Спасибо, — произнес Себастьян. Немного помолчав, Роза дотронулась до его плеча; мускулы под окрашенной в черный цвет кожей были упругими и теплыми.

— Иди ко мне. — Она притянула его голову к себе, и так, прижавшись щеками, они пробыли в объятиях друг друга, пока не начало темнеть. Африканские сумерки сгустили тени эбеновых деревьев, и где-то внизу жалобно затявкал шакал.

— Готов? — Возле них возникла темная мешковатая фигура Флинна. Сзади маячил Мохаммед.

— Да, — ответил Себастьян, поднимая голову.

— Поцелуй меня, — прошептала Роза, — и возвращайся скорее.

Себастьян мягко высвободился из ее объятий, он стоял, возвышаясь над ней, в накидке поверх обнаженного тела, коробка из-под сигар весомым грузом висела у него между лопаток.

— Жди меня, — сказал он и пошел прочь.

Укрытый одним-единственным одеялом, Флинн Патрик О’Флинн без конца ворочался и мучился отрыжкой. Помимо того что в горле стояла едкая изжога, ему было холодно. Земля под ним уже давно растратила накопленное за минувший день тепло. Маленький кусочек убывающей луны едва освещал ночь серебристым светом.

Он лежал и слушал ровное дыхание спящей возле него Розы. Это его раздражало, и ему не хватало лишь предлога, чтобы разбудить ее и заставить поговорить с ним. Однако вместо этого он сунул руку в свой служивший ему подушкой вещмешок и нащупал там гладкое стекло холодной бутылки.

В балке негромко крикнула какая-то ночная птица, и Флинн, отложив бутылку, резко сел. Сунув два пальца в рот, он повторил птичий крик.

Точно маленькое черное привидение, через пару минут в лагере возник Мохаммед. Подойдя к Флинну, он присел на корточки.

— Вижу тебя, Фини.

— И я тебя тоже, Мохаммед. Все хорошо?

— Все хорошо.

— Манали пробрался в лагерь к немцам?

— Он сейчас спит возле того, кто приходится мне братом, и на рассвете они вновь поплывут вниз по Руфиджи к большой германской лодке.

— Ну и хорошо! — пробормотал Флинн. — Ты молодец.

Мохаммед тихо кашлянул, давая понять, что рассказ еще не окончен.

— Что там еще? — спросил Флинн.

— Когда я благополучно привел Манали к своему брату, то пошел назад долиной и… — он несколько замялся, — возможно, не время говорить о таких вещах сейчас, когда наш Манали безоружный отправляется в германское логово.

— Говори, — настоятельно потребовал Флинн.

— Тихо и бесшумно я пришел туда, где долина спускается к маленькой речушке под названием Абати. Знаешь это место?

— Да, если идти балкой, то примерно в миле отсюда.

— Да, это там, — кивнул Мохаммед. — Именно там я увидел какое-то движение в ночи — словно гора вдруг обрела ноги.

Холодок молнией пробежал у Флинна по спине, и у него мучительно сперло дыхание.

— Ну? — еле слышно выдохнул он.

— Эта «гора» была вооружена зубами, которые едва не касались земли при ходьбе.

— Землепашец! — прошептал Флинн, и его рука тут же упала на покоившееся возле лежанки заряженное ружье.

— Это был он, — вновь кивнул Мохаммед. — Он пасется, направляясь к Руфиджи. Однако звук ружья донесется до ушей германцев.

— Я не буду стрелять, — прошептал Флинн. — Просто хочу на него взглянуть. Еще разок. — И лежавшая на ружье рука задрожала, как у больного лихорадкой.

76

Солнце взошло и расположилось на холмах бассейна Руфиджи огненно и красочно, будто расплавленное золото. От его тепла над болотами и заводями притока Абати стал струйками подниматься туман, и они курились, словно угли гаснущего пожара.

Под сенью эвкалиптов воздух еще хранил прохладу, как ночные воспоминания, но пробивавшиеся длинными стрелами сквозь ветви солнечные лучи пронзали и рассеивали ее.

Трое канн-самцов поднялись от реки — крупнее домашнего скота, коричневые, с синеватым отливом, и бледно-белыми, будто прочерченными мелом полосами вдоль туловища, они прошлись друг за другом, покачивая солидными подгрудками, мощными короткими рожками и пучками более темной шерсти на лбу. Когда животные поравнялись с эвкалиптами, первый самец, неожиданно насторожившись, остановился. На несколько секунд они будто замерли, глядя сквозь частокол эвкалиптовых стволов, куда из-за густой листвы и ветвей свет еще не успел проникнуть в полной мере.

Первый самец мягко фыркнул и свернул с тропы, ведущей к деревьям. Легко ступая для таких крупных животных, канны обогнули лесок и удалились вверх по склону в сухую колючую поросль.

— Он там, — прошептал Мохаммед. — Канны увидели его и свернули.

— Да, — согласился Флинн. — В таком месте он может проторчать и целый день. — Он сидел футах в десяти над землей на разветвлении дерева мбанга и вглядывался в плотную стену эвкалиптов, которую отделяли от него примерно триста ярдов открытого пространства. От волнения и выпитого джина бинокль в его руках дрожал, а сам он сильно вспотел, очередная капелька пота, появившись где-то на линии волос, скатилась по щеке, зудя, как насекомое, он смахнул ее.

— Мудрый человек не трогал бы его и тихо ушел, как это сделали канны, — высказал свое мнение Мохаммед. Он стоял внизу, притулившись к дереву, прижимая к груди ружье Флинна. Флинн ничего не ответил. Не отрывая глаз от бинокля, он медленно водил им вокруг.

— Он, должно быть, где-то среди деревьев, я отсюда его не вижу. — Высвободив ногу, Флинн спустился вниз к Мохаммеду, взял ружье и проверил, чтобы вновь убедиться, что оно заряжено.

— Не трогай его, Фини, — упорно твердил Мохаммед. — Это бессмысленно: мы все равно не сможем унести бивни.

— Оставайся здесь, — сказал Флинн.

— Германцы услышат, Фини. Они близко, очень близко.

— Не буду я стрелять, — ответил Флинн. — Мне надо его снова увидеть — и все. Я не буду стрелять.

Мохаммед протянул ему вынутую из вещмешка бутылку. Флинн выпил.

— Оставайся здесь, — повторил он хриплым от крепкого спиртного голосом.

— Осторожнее, Фини. Он стар, и у него дурной характер — будь осторожнее. — Мохаммед наблюдал за тем, как Флинн вышел на открытое пространство. Он шел не спеша, с уверенностью человека, вовремя вышедшего на давно запланированную встречу. Дойдя до эвкалиптов, он без остановки направился вглубь.

Землепашец спал стоя. Его маленькие, плотно закрытые глаза терялись в обвисшей морщинистыми мешками коже. Слезы темной дорожкой струились по морде, а вокруг прозрачной пеленой роились мошки. Изодранные, похожие на боевые знамена безветренным днем уши не шевелились. Бивни, словно костыли, подпирали старую бугристую голову, а между ними, серый, обмякший и тяжелый, свисал хобот.

Увидев слона, Флинн стал пробираться к нему среди стволов эвкалиптов. Картина казалась несколько нереальной, так как свет низкого солнца, пронизывая золотыми лучами ветви деревьев, отражался в переливающейся зеленой дымке эвкалиптовой листвы. Лесок оглашался пением цикад.

Флинн двинулся в обход, пока не оказался прямо напротив спящего слона, а потом пошел к нему. Шагов за двадцать до слона Флинн остановился. Он стоял расставив ноги, держа ружье наготове и слегка задрав голову, чтобы полностью видеть гигантскую тушу старого самца.

До самого последнего момента Флинн верил, что не выстрелит. Он ведь пришел лишь для того, чтобы еще разок взглянуть на него, однако это было сродни обещанию алкоголика сделать один-единственный глоток. Он почувствовал, как безумие овладевало им откуда-то снизу, от основания позвоночника. Тело, словно сосуд, наливалось чем-то горячим, подступавшим к самому горлу. Флинн попытался его остановить, но ружье стало подниматься словно само собой. Он ощутил, как в плечо уперся приклад. Затем он с удивлением услышал голос — голос, раздавшийся в лесу совершенно отчетливо и от которого тут же стихли цикады. Это был его собственный голос — крик, словно брошенный самому себе вызов.

— Ну, так давай же! — заорал он. И старый слон, пребывавший в состоянии грозной окаменелости, будто в одно мгновение ожил. Он двинулся на Флинна, словно черная глыба подорванной динамитом скалы. Флинн увидел это в прицел ружья, твердо нацеленного прямо между глаз — туда, где кожа у самого основания хобота образовывала мощную горизонтальную складку.

Выстрел прозвучал точно гром, тысячным эхом разлетевшийся среди эвкалиптовых стволов. Слон умер прямо на бегу. Его ноги подогнулись, и он, увлекаемый собственным весом, полетел по инерции вперед, будто сошедшая с гор лавина из мяса, костей и длинных бивней.

Флинн попытался отпрянуть в сторону — как матадор от разъяренного быка он словно в танце успел сделать три шага, а затем один из бивней настиг его. Удар пришелся по бедру и был такой силы, что Флинн, выпустив из рук ружье, кубарем пролетел футов двадцать по мягкому ковру из травы и опавшей листвы. Нижняя часть туловища извернулась под немыслимым углом; как фарфор, крушились его старые хрупкие кости — он получил перелом шейки бедра и таза.

Оказавшись лицом вниз, Флинн слабо удивлялся, что не было боли. Он ощущал, что острые края переломанных костей при малейшей попытке движения глубоко впиваются в плоть, но боли не чувствовалось.

Медленно, упираясь локтями, Флинн стал подтягиваться вперед, волоча за собой ноги, — он полз к туше старого слона.

Добравшись до него, он одной рукой погладил покалечивший его пожелтевший бивень.

— Ну вот, — прошептал он, щупая гладкую слоновую кость так, как человек мог бы прикасаться к своему новорожденному первенцу. — Теперь-то наконец ты мой.

И потом пришла боль. Закрыв глаза, он сжался возле груды мертвой остывающей плоти, еще некоторое время назад бывшей Землепашцем. Боль звенела у него в ушах, словно цикады, но сквозь нее он все же услышал голос Мохаммеда.

— Ты поступил не мудро, Фини.

Открыв глаза, он увидел встревоженную обезьянью физиономию Мохаммеда.

— Позови Розу, — прохрипел он. — Позови Длинную Косичку. Скажи, пусть придет.

Он закрыл глаза и вновь остался один на один с болью. Ее обличье постоянно менялось: поначалу это были ударные — тамтамы, которые стучали и пульсировали у него внутри. Затем она становилась морем с мощными волнами мучений. Потом вдруг превращалась в ночь — черную и холодную настолько, что он дрожал и стонал, и она отступала, уступая место солнцу — боли в виде огромного огненного шара, который жег и пускал ослепительные стрелы, вонзавшиеся в плотно закрытые веки. И вновь начинали звучать тамтамы.

Время потеряло смысл. Он оставался с болью уже целую минуту, а может, и миллион лет, но все же сквозь истязающий ритм ударных до него донесся какой-то шорох — шарканье ног по упавшей листве и какие-то голоса, выбивавшиеся из всеобъемлющей агонии.

— Роза, — прошептал Флинн, — ты пришла!

Повернув голову, он с усилием разомкнул веки.

Над ним стоял Герман Фляйшер. Он улыбался. С лицом алым, как цветок розы, и капельками пота, выступившими на белесых бровях, он дышал часто и тяжело, словно ему пришлось бежать, но его физиономия сияла улыбкой.

— Так-так! — прошипел он. — Ну наконец-то!

Эффект его появления получился несколько смазанным из-за боли, в пелене которой пребывал Флинн. Начищенные сапоги Фляйшера были в пыли, а толстый серый вельветовый китель промок под мышками от пота. Держа пистолет «люгер» в правой руке, Фляйшер левой сдвинул широкополую шляпу на затылок.

— Герр Флинн! — воскликнул он и хихикнул. Это была самодовольная усмешка сытого, упитанного малыша.

Флинн несколько удивился, как это Фляйшеру удалось так быстро его найти среди зарослей и оврагов. Выстрел, конечно, привлек его внимание, но что могло привести его прямо к эвкалиптам?

Затем он услышал в воздухе над собой характерный шелест и посмотрел вверх. Сквозь замысловатый орнамент ветвей он увидел грифов, круживших на фоне небесной синевы. Они то падали в полете, то вновь взмывали и парили, расправив черные крылья, настороженно вскидывая головы, наблюдая яркими глазами-бусинами за тушей мертвого слона.

— Ja! Птицы. Мы пошли туда, где птицы.

— Шакалы всегда ходят туда, где птицы, — прошептал Флинн, и Фляйшер рассмеялся. Запрокинув голову, он захохотал с неподдельным наслаждением.

— Отлично. О ja. Просто великолепно. — Он пнул Флинна. Лениво поставив на него свой сапог, он попробовал пошевелить его, и Флинн вскрикнул. Смех Фляйшера тут же стих, и он, быстро нагнувшись, стал его осматривать.

Он впервые заметил, как нелепо была изогнута у Флинна нижняя часть туловища. Фляйшер плюхнулся возле него на колени. Заботливо пощупав лоб Флинна, он не на шутку встревожился — кожа была холодной и липкой.

— Сержант! — В его голосе прозвучали нотки отчаяния. — Этот человек сильно пострадал. Он долго не протянет. Быстро! Неси веревку! Нужно обязательно повесить его до того, как он потеряет сознание.

77

Проснувшись на рассвете, Роза обнаружила, что она одна. Рядом небрежно валялись вещмешок Флинна и откинутое одеяло. Ружья не было.

Нельзя сказать, что она сразу же встревожилась. Она предположила, что он вновь, как всегда, отправился в буш, чтобы в одиночестве «попить свой завтрак». Однако когда часом позже Флинн все еще не появился, ею стала овладевать тревога. Она сидела с ружьем на коленях и испуганно реагировала на каждый птичий или звериный шорох в эбеновой чаще.

Еще через час она уже едва сдерживала тревогу. То и дело вскакивая, она подходила к краю опушки и прислушивалась. Затем возвращалась на свое место и вновь терзалась беспокойством.

Где же носило Флинна? И почему не возвращался Мохаммед? Что происходило с Себастьяном? Все ли с ним в порядке, или его обнаружили? Не отправился ли Флинн ему на выручку? Ждать ли ей здесь или идти балкой вслед за ними?

С затравленным взглядом и поджатыми от смятения губами она сидела и нервно накручивала кончик косички на палец.

Наконец появился Мохаммед. Он неожиданно вынырнул из зарослей возле нее, и Роза подпрыгнула, тихо охнув от облегчения. Однако при виде его лица у нее тут же перехватило горло на полувздохе.

— Фини! — воскликнул он. — Ему плохо. Громадный слон переломал ему кости, и он страдает от боли. Он послал за тобой.

Не совсем понимая, о чем речь, Роза в ужасе уставилась на него.

— Какой слон?

— Он выследил и убил Землепашца — громадного слона. Но, умирая, слон рухнул на него и поломал ему кости.

— Вот идиот! Какой же идиот! — прошептала Роза. — И именно сейчас, когда Себастьян в опасности, ему надо было… — Опомнившись, она прекратила свои бессмысленные стенания. — Где он, Мохаммед? Отведи меня к нему.

Мохаммед побежал звериной тропой, и Роза последовала за ним. На опасения времени не было — торопясь отыскать Флинна, они даже не думали соблюдать какую-то осторожность. Добравшись до речки Абати, они остались на ближнем берегу, но свернули с тропы. Затем пересекли поросшее ковылем поле, обогнули какое-то болотце и оказались в зарослях буйволиной колючки. Миновав заросли, Мохаммед, резко остановившись, взглянул на небо.

Стервятники кружили на фоне синевы, словно некие обломки в медленном вихре. Интересовавшее их место находилось примерно в полумиле.

— Папа! — порывисто выдохнула Роза. В одно мгновение вся возникшая в ней с той роковой ночи в Лалапанзи твердость исчезла с ее лица. — Папа! — вновь воскликнула она и бросилась бежать. Отшвырнув в сторону ружье, она, не дожидаясь Мохаммеда, выскочила из колючих зарослей на открытое пространство.

— Подожди, Длинная Косичка. Осторожно! — Мохаммед ринулся за ней. В смятении он, потеряв осторожность, наступил на валявшуюся ветку колючего кустарника. На подошве его сандалии была протертость, сквозь которую трехдюймовый шип с красным острием полностью вошел в ногу.

Он умудрился сделать еще с дюжину шагов в погоне за Розой, подпрыгивая на одной ноге, размахивая руками, стараясь не упасть и продолжая негромко окликать ее.

— Подожди! Осторожно, Длинная Косичка.

Однако она, не обращая внимания на его окрики, бежала вперед, и он, выбившись из сил, опустился на землю, чтобы осмотреть раненую ногу.

Выбиваясь из сил, Роза широкими нетвердыми шагами пересекла открытое место перед эвкалиптами. Она бежала молча, экономя силы, чтобы добраться до отца. Уже в леске выступившая капелька пота попала ей в глаз, затуманивая видимость, и она едва не налетела на дерево. Сохранив равновесие, она побежала среди стволов дальше.

Германа Фляйшера Роза узнала сразу же. Налетев на его громадную тушу, она едва не ткнулась ему в грудь. Вскрикнув от ужаса, она выскользнула из его раскрытых медвежьих объятий.

Двое местных аскари, возившихся с грубо сработанными носилками, на которых лежал Флинн, тут же подскочили и, словно гончие за зайцем, бросились ей наперерез. Они схватили ее вдвоем и потащили, невзирая на крики и сопротивление, туда, где стоял Герман Фляйшер.

— Ah, so! — довольно закивал Фляйшер. — Вы как раз вовремя. — Он повернулся к своему сержанту. — Свяжите женщину.

Крики Розы проникли сквозь легкий туман беспамятства, окутавший сознание Флинна. Он зашевелился, пробормотал что-то бессвязное, помотал головой из стороны в сторону и, с трудом раскрыв глаза, попытался их сфокусировать. Когда он увидел сопротивлявшуюся аскари Розу, сознание полностью вернулось к нему.

— Отпусти ее! — заорал он. — Убери от нее этих животных. Оставь ее, немецкий ублюдок.

— Вот и хорошо! — обрадовался Герман Фляйшер. — Пришел в себя? — И, перекрикивая вопли Флинна, скомандовал: — Быстрее, сержант, свяжите женщину и накиньте на дерево веревку.

Пока одни связывали Розу, кто-то из аскари вскарабкался по гладкому желтому стволу эвкалипта. При помощи штык-ножа он обрубил лишние ветки с толстого горизонтального сука у них над головой. Сержант подбросил ему конец веревки, и со второй попытки аскари сумел поймать его и перекинуть через сук. После этого он слез с дерева.

На веревке красовался узел-удавка — виселица была готова к употреблению.

— Голову — в петлю, — скомандовал Фляйшер, и сержант направился туда, где лежал Флинн. При помощи нарезанных с деревьев веток они смастерили некую комбинацию носилок с лангетами. Выструганные шесты были зафиксированы вдоль тела Флинна от лодыжек до подмышек при помощи лубяных волокон таким образом, что тело было неподвижно, точно египетская мумия, и он мог шевелить лишь шеей и головой.

Сержант наклонился к нему, и Флинн смолк, злобно наблюдая за ним. Когда руки сержанта с предназначавшейся для Флинновой головы петлей приблизились к нему, Флинн неожиданно ожил — резко выбросив голову вперед, точно нападающая гадюка, он сомкнул челюсти на оказавшемся перед ним запястье. Сержант взвыл и попытался было отпрянуть, но Флинн не отпускал, мотая и дергая головой в ответ на прилагаемые сержантом усилия вырваться.

— Кретин! — зарычал Фляйшер, направляясь к носилкам, и поставил ногу на нижнюю часть туловища Флинна. Стоило Фляйшеру надавить, как Флинн, застыв от боли, отпустил руку аскари. — Вот как надо! — Решительно подавшись вперед, Фляйшер схватил Флинна за волосы и грубо дернул его голову на себя. — А теперь — веревку, быстро!

Аскари опустил петлю Флинну на голову и затянул узел так, что он плотно прилегал к уху.

— Отлично. — Фляйшер отошел на шаг назад. — Четверо — к веревке, — скомандовал он. — Плавно. Не дергайте за конец. Отходите медленно. Я не хочу, чтобы вы сломали ему шею.

Роза смолкла, ее охватило леденящее оцепенение, но, наблюдая за методичной подготовкой к казни, она вновь обрела голос.

— Прошу вас, — прошептала она. — Это же мой отец. Не надо. Прошу вас, не делайте этого.

— Замолчи, девочка! — зарычал Флинн. — Не позорь меня своими просьбами перед этим мешком с дерьмом. — Повернув голову, он скосил глаза в направлении четырех аскари, державших веревку и готовых выполнить команду. — Тяните! Черные сукины дети, тяните! И будьте вы прокляты. Вам несдобровать — уж я скажу дьяволу, чтобы он вас кастрировал и утопил в свином сале.

— Слышали, что Фини велел вам делать? — улыбнулся Фляйшер своим аскари. — Тяните!

И они попятились друг за другом, шаркая по опавшей листве, налегая на веревку.

Носилки стали медленно подниматься с одного конца, поднялись вертикально и затем оторвались от земли.

Роза отвернулась и крепко стиснула веки, однако руки ее были связаны, и она не могла закрыть уши, чтобы не слышать предсмертных звуков, издаваемых Флинном Патриком О’Флинном.

Когда наконец воцарилась тишина, Розу охватила дрожь — мощные приступы сотрясали тело.

— Так, — сказал Герман Фляйшер. — С этим покончено. Женщину берем с собой. Если поторопимся, можем успеть вернуться к обеду.

Они ушли, оставив носилки с телом висеть на эвкалипте. Слегка покачиваясь, они медленно поворачивались на веревке. Неподалеку лежала туша слона. Гриф медленно спланировал и, захлопав крыльями, неуклюже примостился на верхних ветвях дерева. Он уселся там, нахохлившийся и подозрительный, затем вдруг вскрикнул и шумно взлетел, завидев приближающегося человека.

Тщедушный старичок, прихрамывая, медленно вошел в лесок. Остановившись возле мертвого слона, он поднял голову и взглянул на того, кто был его другом и господином.

— Покойся с миром, Фини! — сказал Мохаммед.

78

Проход представлял собой узкий коридор с низким потолком, переборки были выкрашены бледно-серой краской, уныло блестевшей от резкого света установленных через равные промежутки электрических лампочек в проволочных каркасах.

В конце коридора за тяжелой водонепроницаемой дверью отсека, ведущего в перегрузочное отделение носового склада, стоял часовой. Он был одет лишь в тонкую белую майку и белые фланелевые штаны, но на тканом поясном ремне болтался зачехленный штык-нож, а на плече висела винтовка «маузер».

С поста ему были видны как перегрузочное отделение, так и весь проход.

По всему проходу растянулись две цепочки туземцев уакамба: по одной передавались кордитовые запалы, по другой — девятидюймовые снаряды.

Африканцы трудились с тупым равнодушием рабочего скота — принимая зловещие цилиндрически-конические болванки, прижимая сто двадцать фунтов стали со взрывчаткой к груди и передавая их следующему по цепочке.

Обернутые в толстую бумагу кордитовые запалы были не такими тяжелыми и передавались по цепочке значительно быстрее. В процессе работы каждый человек то приседал, то раскачивался, и казалось, будто обе цепочки задействованы в каком-то замысловатом танце.

От всей этой подвижной людской массы поднимались теплые запахи человеческих тел, заполнявшие коридорное пространство и сводившие на нет все усилия трудившихся вентиляторов.

Себастьян чувствовал, как пот струится у него по груди и под кожаной накидкой по спине, а еще он ощущал тяжесть скрываемого накидкой груза всякий раз, когда поворачивался за очередным кордитовым запалом к стоящему возле него соседу по цепочке.

Он стоял сразу за дверью перегрузочного отделения и, передавая запал, всякий раз заглядывал внутрь склада, где трудилась уже другая группа, которая укладывала запалы на полки, тянувшиеся вдоль стен отсека, и помещала девятидюймовые снаряды на стальные стеллажи. Там — на складе — стоял еще один часовой.

Работа продолжалась с самого раннего утра с получасовым перерывом в полдень, так что внимание немецких часовых уже несколько ослабло — они с нетерпением ждали смены. На складе стоял толстый часовой средних лет, который на протяжении всего дня периодически нарушал монотонность бытия оглушительными выхлопами газов. Каждый залп он сопровождал хлопаньем по спине ближайшего туземца и радостным комментарием типа: «А попробуй-ка вот такого!» или «Веселей — я же без запаха».

Но в конце концов и этот весельчак несколько сник. Он доплелся до двери перегрузочного отделения и, притулившись к двери, окликнул стоявшего в проходе коллегу.

— Вот так пекло, а запах — как в зоопарке. Ну и воняют же эти сволочи.

— Ты исполняешь свой долг.

— С удовольствием бы побыстрее освободился.

— На складе-то не так жарко — там у тебя вентиляторы.

— Господи, присесть бы на пару минут.

— Не советую: лейтенант Киллер бдит.

Беседа происходила всего в нескольких футах от Себастьяна. После того как он слегка оживил свой скудный словарный запас, ему стало проще понимать немецкий, но сохранять присутствие духа приходилось с двойным усердием. Он был встревожен: дневная смена близилась к концу, и африканцев должны были, выдворив на палубу, препроводить затем в катера для отправки в расположенный на одном из островов лагерь. Никому из туземцев не разрешалось оставаться на борту «Блюхера» на ночь.

С самого полудня он пытался улучить момент, чтобы установить на складе взрывное устройство с часовым механизмом, но из-за постоянного присутствия часовых сделать это никак не удавалось. Было уже около семи вечера, и назревала необходимость как-то действовать. В очередной раз заглянув на склад, он встретился взглядом с Уалакой, братом Мохаммеда. Тот стоял возле полок с кордитом и, продолжая руководить работой, выразительно пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд Себастьяна.

Неожиданно в коридоре позади Себастьяна раздался глухой стук упавшего тяжелого предмета и нарастающий шум голосов. Он быстро обернулся. Кто-то из грузчиков упал от жары в обморок, выронив из рук снаряд. Покатившийся снаряд сшиб другого грузчика. В проходе образовалась свалка. Часовые с грозными криками двинулись туда, расталкивая черные тела, орудуя прикладами направо и налево. Это и был тот самый шанс, которого так дожидался Себастьян.

Перешагнув порог складского отсека, он направился к стоявшему возле полок с кордитом Уалаке.

— Пошли кого-нибудь на мое место, — прошептал он и, сунув руку в складки своей накидки, достал оттуда коробку из-под сигар.

Спиной к двери, пользуясь накидкой как ширмой, он открыл защелку и откинул крышку коробки.

Дрожащими от волнения руками Себастьян стал поспешно заводить дорожный будильник. После нескольких щелчков он увидел, что секундная стрелка начала бесконечный путь по циферблату. Даже несмотря на вопли и возню в проходе, приглушенное тиканье часового механизма казалось Себастьяну отчаянно громким. Поспешно закрыв коробку, он через плечо воровато оглянулся на дверь. Там стоял Уалака с лицом, посеревшим от страха быть обнаруженным, однако он все же кивнул Себастьяну — знак, что охранники все еще заняты снаружи.

Дотянувшись до ближайшей полки, Себастьян воткнул коробку из-под сигар среди завернутых в бумагу кордитовых упаковок и заложил это место другими запалами так, чтобы ее совершенно не было видно.

Отпрянув, он с удивлением обнаружил, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал, как на его выбритой голове выступили маленькие капельки пота. При белом электрическом свете они казались стеклянными бусинками на бархатистой, окрашенной в черный цвет коже.

— Готово? — хрипло спросил подошедший Уалака.

— Готово, — так же хрипло отозвался Себастьян. Неожиданно его охватило непреодолимое желание вырваться из этого железного помещения с коробкой, содержимое которой несло смерть и разрушение, вырваться из этой удушающей массы окружавших его весь день тел. Ему в голову закралось жуткое предположение о том, что техник мог ошибиться в своих расчетах относительно часового механизма, что уже сейчас батарейка грела провода детонатора, приближая момент взрыва. Он чувствовал себя на грани паники, дико озираясь среди окружавших его тонн кордита и снарядов. Ему хотелось бежать, растолкать всех и вся и вырваться наружу. Он уже было сделал первый шаг и тут же застыл.

Шум в коридоре странным образом стих, и звучал теперь лишь один голос. Он раздавался откуда-то сразу за дверью, и краткие фразы подчеркивали начальственный тон. В течение долгого дня Себастьян неоднократно слышал этот голос и стал его бояться. В нем чувствовалась угроза.

— Немедленно верните их к работе! — отрезал лейтенант Киллер, переступая порог склада. Вынув из кителя золотые часы, он посмотрел на время. — Сейчас пять минут восьмого. До окончания работы еще почти полчаса. — Убрав часы, он окинул помещение всевидящим взглядом. Лейтенант был молод, высок, в безупречно скроенной тропической форме. Позади него двое часовых суетливо одергивали одежду, пытаясь тоже выглядеть внушительно.

— Есть, господин лейтенант, — хором отозвались они.

Взгляд Киллера на мгновение задержался на Себастьяне. Причиной тому, возможно, было его телосложение, благодаря которому он выделялся среди грузчиков — возвышаясь над остальными, он казался одного роста с Киллером. Однако Себастьян почувствовал, что этим интерес лейтенанта не ограничивался. Он чувствовал, что Киллер словно видит его без краски на коже, что взгляд этот пронзает его насквозь. Ему казалось, что Киллер мог его вспомнить, потому что он значился где-то у него в памяти.

— Что это там на полке? — Отвернувшись от Себастьяна, Киллер пересек склад и подошел прямо к той полке, где было спрятано взрывное устройство. Он похлопал по упаковкам кордита — те лежали несколько небрежно. — Быстро переложить, — велел Киллер.

— Есть, господин лейтенант, — отозвался толстый часовой.

Взгляд Киллера вновь уперся в Себастьяна. Казалось, будто лейтенант вот-вот что-то скажет, но он раздумал и, пригнувшись, вышел в дверь.

От отданного Киллером приказа Себастьян словно окаменел. Толстый часовой скорчил недовольную гримасу.

— Вот же деловой, черт. — Он еще раз посмотрел на ту самую полку. — Лежат себе и лежат. — Подойдя поближе, он что-то машинально подправил, а затем поинтересовался у часового, стоявшего возле двери: — Ушел Киллер?

— Да. Спустился в лазарет.

— Слава Богу! — буркнул толстяк. — Черта с два я буду терять полчаса, чтобы перекладывать здесь все с места на место. — Ссутулившись и приподняв плечи, он скроил мучительно-напряженную физиономию. Раздался похожий на завывание волынки звук, и часовой расплылся в расслабленной улыбке.

— А это — в честь лейтенанта Киллера, храни его Господь!

79

Темнело. Температура упала всего на несколько градусов, но в сочетании с легким бризом это создавало впечатление вечерней прохлады. Завернувшись поплотнее в накидку, Себастьян медленно плелся в цепочке туземцев, вившейся по палубе германского крейсера и далее — через борт к ожидавшим их катерам.

После тяжелого дня он был настолько измотан как физически, так и морально, что, спустившись по трапу, занял место в катере в состоянии полного отупения. Когда катер, отчалив, направился по протоке к расположенному на ближайшем острове лагерю, Себастьян смотрел на «Блюхер» таким же безучастным взглядом, как и сидевшие возле него на дощатом полу люди. Он машинально отметил, что катер комиссара Фляйшера стоял пришвартованный к крейсеру.

«Хорошо бы жирная свинья была еще на борту, когда все взлетит на воздух, — устало думал он. — Будем надеяться, что так оно и будет».

Откуда ему было знать, кого еще Герман Фляйшер привез с собой на крейсер? Когда пришел катер и Розе Олдсмит было лично комиссаром предложено подняться по трапу на борт, Себастьян трудился внизу, в перегрузочном помещении склада.

— Прошу, Madchen. Пройдемте знакомиться с доблестным капитаном этого замечательного корабля, — довольно пыхтел Фляйшер, забираясь по трапу вслед за ней. — Уверен, вам удастся рассказать ему массу интересного.

Изнуренная усталостью и убитая горем, бледная от страшных воспоминаний о смерти отца и переполненная лютой ненавистью к человеку, устроившему это жуткое зрелище, Роза споткнулась, ступая с трапа на палубу. Ее руки оставались связанными впереди, и она никак не могла сохранить равновесие. Даже не пытаясь ни за что ухватиться, она повалилась вперед и вдруг с удивлением почувствовала, как чьи-то руки подхватили и удержали ее.

Она подняла голову, чтобы взглянуть на того, кто помог ей, и в безумном смятении решила, что это Себастьян — высокий, темный, с сильными руками. Затем, увидев форменную фуражку с золотистой кокардой, она негодующе отпрянула.

— А! Лейтенант Киллер! — воскликнул позади нее комиссар Фляйшер. — А я привел в гости прекрасную даму.

— Кто это? — Киллер окинул взглядом Розу. Не понимая ни слова, она молча понуро стояла, еле держась на ногах.

— Это… — торжественно начал Фляйшер, — самая опасная молодая леди во всей Африке. Она — одна из главарей шайки бандитов-англичан, напавших на караван со стальными листами из Дар-эс-Салама. Именно она застрелила вашего инженера. Я схватил ее сегодня утром вместе с отцом. Ее отец — тот самый пресловутый О’Флинн.

— Где он? — резко спросил Киллер.

— Я его повесил.

— Повесили? — возмутился Киллер. — Без суда?

— В этом не было никакой необходимости.

— Без допроса?

— Для допроса я привел эту женщину.

Киллер разозлился, и это отчетливо звучало в его голосе:

— Предоставляю капитану фон Кляйне решать, насколько мудро вы поступили. — Он повернулся к Розе, и его взгляд упал на ее руки — сокрушенно охнув, он прикоснулся к ее запястьям.

— Сколько времени она оставалась связанной, комиссар Фляйшер?

Фляйшер пожал плечами:

— Я не мог рисковать: вдруг она убежит?..

— Взгляните! — Киллер показал ему руки Розы — они распухли, пальцы раздулись и посинели, они неестественно торчали и казались неподвижными, неживыми.

— Я не мог рисковать, — упрямо повторил Фляйшер в ответ на подразумевавшийся упрек.

— Дай мне твой нож, — велел Киллер дежурившему возле трапа унтер-офицеру, и тот, вынув большой складной нож, раскрыл и протянул его лейтенанту.

Киллер осторожно провел лезвием между запястьями Розы, перерезая веревку. Роза вскрикнула от боли, вызванной притоком в сосуды свежей крови.

— Если она не станет калекой, считайте, что вам повезло, — злобно твердил Киллер, массируя Розе опухшие руки.

— Она — преступница. Причем опасная преступница! — возмутился Фляйшер.

— Она в первую очередь женщина и заслуживает такта, а не такого варварского обращения.

— Ее повесят.

— Она будет отвечать за свои преступления должным образом, но до суда с ней надлежит обращаться как с женщиной.

Роза ничего не понимала из разразившегося вокруг нее яростного спора на немецком. Она лишь молча стояла, не сводя глаз с ножа, который держал в руке лейтенант Киллер.

Рукоятка ножа скользила по ее пальцам, пока он массировал ей руки, помогая восстанавливать кровообращение. Лезвие было длинным и серебристым. Насколько оно острое, она могла судить по тому, с какой легкостью разрезались веревки. Глядя на него, она в своем воспаленном воображении представляла, что на стальном клинке выгравированы два имени. Это были имена тех, кого она любила, — имя ее отца и имя ее ребенка.

С трудом оторвав взгляд от ножа, она посмотрела на ненавистного ей человека. Фляйшер подошел к ней почти вплотную, словно намереваясь забрать из-под опеки Киллера. Его лицо было красным от злости, а когда он возмущался, под подбородком подрагивала дряблая складка кожи.

Роза сжала пальцы. Они еще были онемевшими и непослушными, но она чувствовала, как в них возвращается сила. Ее взгляд упал на живот Фляйшера.

Он торчал вперед — большой и круглый, он выглядел мягким под серым вельветовым кителем, и вновь ее воспаленное воображение представило, как в него входит лезвие ножа — легко и бесшумно, по самую рукоять, а затем — вверх, чтобы он раскрылся как кисет. Роза представила это настолько живо, что даже содрогнулась от удовольствия.

Киллер был занят диалогом с Фляйшером. Он почувствовал, как пальцы девушки скользнули в его правую ладонь, но прежде чем успел среагировать, она ловко выхватила нож из его руки. Он было дернулся к ней, но она, увернувшись, проворно отпрянула. Сначала быстро опустив руку с ножом, она затем выставила ее вперед, нацелив на выпирающий живот Германа Фляйшера.

Роза предполагала, что из-за своей толщины тот окажется неповоротливым. Она рассчитывала, что, ошеломив его своим неожиданным нападением, она сразу ударит ножом точно в цель.

Однако Герман Фляйшер оказался начеку чуть ли не до начала ее броска. Он был стремителен, точно атакующая мамба, и неожиданно силен. Он не сделал ошибки, пытаясь перехватить нож руками, а вместо этого просто двинул ей в правое плечо кулаком размером со здоровенную плотницкую киянку. Мощный удар отбросил Розу в сторону, сбивая прицел ножа. Плечо будто парализовало, а нож, вылетев из руки, заскользил по палубе.

— Ja! — торжествующе завопил Фляйшер. — Ja! So! Теперь убедились, что я был прав, когда связал эту тварь? Она злобная и опасная.

И вновь подняв здоровенный кулак, он собирался ударить Розу в лицо, пока она поднималась, держась за больное плечо, всхлипывая от досады и боли.

— Хватит! — Киллер встал между ними. — Оставьте ее.

— Ее надо связать, как дикого зверя, она опасна! — орал Фляйшер, однако Киллер покровительственно положил руку Розе на поникшие плечи.

— Унтер-офицер, — скомандовал он, — отведите эту женщину в лазарет. Пусть ее осмотрит главный врач Буххольц. Следите за ней, но будьте с ней обходительны. Поняли, что я сказал? — И Розу увели вниз.

— Я должен видеть капитана фон Кляйне, — потребовал Фляйшер. — Я должен все ему доложить.

— Идемте, — ответил Киллер. — Я провожу вас к нему.

80

Прикрывшись накидкой, Себастьян лежал на боку возле маленького дымного костерка. Снаружи доносились звуки ночного болота, слабые всплески рыбы или крокодила в протоке, звонкие рулады древесных лягушек, пение насекомых и шумные вздохи маленьких волн, накатывавшихся на илистый берег возле хижины.

Это была одна из двадцати открытых с одной стороны примитивных построек, в которых размещалась туземная рабочая сила. Земляной пол казался буквально устлан спящими телами. Их сонное дыхание сливалось в один сплошной ропот, временами прерывавшийся то чьим-то кашлем, то ворчанием во сне.

Несмотря на усталость, Себастьян не спал: напряжение, в котором пребывал весь день, не желало отпускать его. Он думал о лежавшем среди взрывчатки и мерно тикавшем походном будильнике, отсчитывавшем минуты и часы, а затем его мысли переключились на Розу. Мышцы рук невольно напряглись, напоминая о затаенном желании. Завтра, думал он, уже завтра я увижу ее, и мы уйдем прочь — подальше от этой вонючей реки в горы, где воздух чистый и свежий. Его мысли вновь переключились. В семь, завтра в семь утра все будет кончено. Он вспомнил голос лейтенанта Киллера, стоявшего в дверях склада боеприпасов с золотыми часами в руках. «Сейчас пять минут восьмого…» — сказал он тогда, и Себастьяну стало известно с точностью до нескольких минут, когда должно сработать взрывное устройство.

Утром он должен помешать грузчикам отправиться на борт «Блюхера». Он уже попытался внушить старому Уалаке не ходить завтра на рабочую смену. Им надо…

— Манали! Манали! — его имя было произнесено шепотом в темноте где-то рядом. Себастьян приподнялся на локте. В слабо мерцавшем свете костра угадывалась тень, ползущая на четвереньках по земляному полу и заглядывавшая в лица спящих людей. — Манали, где ты?

— Кто это? — тихо отозвался Себастьян, и человек, подскочив, заспешил туда, где он лежал.

— Это я, Мохаммед.

— Мохаммед? — опешил Себастьян. — А почему ты здесь? Ты же должен быть с Фини в лагере на Абати.

— Фини мертв, — чуть слышно горестно прошептал Мохаммед, и Себастьян решил, что ослышался.

— Что? Что ты сказал?

— Фини мертв. Пришли германцы с веревками. Они повесили его в эвкалиптах недалеко от Абати и оставили мертвого птицам.

— Что ты такое говоришь? — резко оборвал Себастьян.

— Это правда, — скорбно отозвался Мохаммед. — Я сам видел, а когда германцы ушли, я обрезал веревку и опустил его. Я завернул его в свое одеяло и похоронил в норе муравьеда.

— Флинн мертв? Не может быть!

— Правда, Манали. — При красном мерцании костра лицо Мохаммеда выглядело старым, высохшим и осунувшимся. Он облизнул губы. — И это еще не все, Манали.

Но Себастьян уже не слушал его. Он пытался заставить себя осознать факт Флинновой смерти, но у него никак не получалось. Он не мог представить себе повешенного Флинна, со следами веревки на шее, с раздутым и побагровевшим лицом, завернутого в грязное одеяло и упрятанного в какую-то нору муравьеда. Флинн мертв? Нет! Здоровенный Флинн был им не по зубам, его нельзя было убить.

— Манали, послушай меня.

Ошеломленный, недоумевающий Себастьян качал головой — нет, он не мог в это поверить.

— Манали, эти германцы забрали Длинную Косичку. Они связали ее и увели с собой.

Вздрогнув, Себастьян отшатнулся, словно ему влепили пощечину.

— Нет! — Он словно пытался отгородиться от смысла этих слов.

— Они схватили ее рано утром, когда она шла к Фини. Они отвезли ее в маленькой лодке вниз по реке, и теперь она на большом германском корабле.

— На «Блюхере»? Роза на «Блюхере»?

— Да, она там.

— Нет, Господи, нет!

Через пять часов «Блюхер» взорвется. И через пять часов Роза может погибнуть. Резко повернувшись, Себастьян взглянул в темноту: он смотрел в открытую сторону хижины на протоку — туда, где в полумиле стоял на якоре «Блюхер». На воде были видны отблески тусклого света, падавшего от горевших на главной палубе фонарей с козырьками. Но силуэт корабля даже не угадывался на фоне темной массы мангровых зарослей. Между ним и островом гладкой бархатной чернотой простиралось водное пространство, на котором, словно блестки, были разбросаны отражения звезд.

— Мне надо к ней, — сказал Себастьян. — Я не могу допустить, чтобы она погибла там в одиночестве. — Решимость крепла в его голосе. — Я не дам ей умереть. Я расскажу немцам, где спрятана взрывчатка. Я расскажу им… — Его голос сорвался. — Не могу. Нет, не могу. Я не могу стать предателем, но… но…

Он отшвырнул накидку в сторону.

— Мохаммед, как ты попал сюда — на каноэ? Где оно?

Мохаммед покачал головой:

— Нет. Я приплыл. Мой брат подвез меня на каноэ поближе к острову, но он уплыл. Здесь нельзя оставлять каноэ: его могут найти аскари. Они бы его заметили.

— На острове нет ни одной лодки — ничего, — пробормотал Себастьян. Немцы оказались предусмотрительными на случаи дезертирства. Каждую ночь высаженных на остров туземцев стерегли патрулировавшие илистый берег аскари.

— Послушай меня, Мохаммед. — Себастьян положил руку старику на плечо. — Ты мой друг. И я благодарен тебе за то, что ты пришел и все мне рассказал.

— Ты уходишь к Длинной Косичке?

— Да.

— Иди с миром, Манали.

— Займи мое место, Мохаммед. Когда завтра утром охранники будут всех пересчитывать, ты встанешь за меня. — Себастьян легонько сжал костлявое плечо. — Оставайся с миром, Мохаммед.

Его черное тело слилось с темнотой, Себастьян прокрался под раскидистые ветви кустарника, и аскари-часовой, проходя мимо, чуть не задел его. Аскари брел с винтовкой на ремне, и ее дуло торчало у него из-за плеча. В результате регулярного патрулирования вокруг острова возникла протоптанная тропа, и он шел по ней машинально. Пребывая в полусне, он совершенно не подозревал о присутствии Себастьяна. Обо что-то споткнувшись в темноте, он сонно выругался и двинулся дальше.

Себастьян на четвереньках пересек тропу, а затем, распластавшись, как ящерица, пополз к берегу. Если бы он попытался идти, то из-за громкого чавканья под ногами его бы услышал любой охранник в радиусе ста ярдов.

Отвратительно холодный, маслянистый ил налип ему на грудь, живот и на ноги, настолько шибая в нос вонью, что вызвал у него рвотный рефлекс. Вскоре он уже добрался до воды. Вода была температуры тела, он почувствовал течение, и дно тут же ушло у него из-под ног. Себастьян поплыл на боку, старательно избегая всплесков руками или ногами. На поверхности торчала лишь голова, как у выдры, и он чувствовал, как с тела смывается ил.

Себастьян плыл поперек течения, ориентируясь на отблеск далеких фонарей на палубе «Блюхера». Он плыл не торопясь, стараясь беречь силы, так как знал, что они в полной мере пригодятся ему позже.

Его голова раскалывалась от многочисленных угнетающих мыслей и опасений, наименьшим из которых являлась таящаяся в темной воде угроза: его двигавшиеся в воде ноги были отличной приманкой для кишащих в Руфиджи хищников. До них наверняка доносило течением его запах, и вскоре они начнут рыскать в поисках добычи. Однако он продолжал методично грести руками и ногами: у него был шанс, единственный шанс, которым он мог воспользоваться, и он старался игнорировать опасения, сосредотачиваясь на поисках практических решений стоявших перед ним задач. Как ему забраться на «Блюхер», когда он до него доберется? Единственным способом подняться на борт пятидесятифутовой высоты был трап, но все трапы зорко охранялись. Эта проблема с отсутствующим решением не выходила у него из головы.

Ко всему прибавлялось бесконечное горе — скорбь по Флинну.

Но самым страшным и тяжелым переживанием было то, что случилось с Розой. Роза, Роза, Роза.

Он вдруг поймал себя на том, что произносит ее имя вслух.

— Роза! — С каждым рывком тела вперед. — Роза! — С каждым вдохом. — Роза! — С каждым толчком ног в направлении «Блюхера».

Он даже не знал, что будет делать, если доберется до нее. Возможно, ему и мерещился некий смутный способ побега вместе с ней, надежда вырваться со своей любимой женщиной с «Блюхера», спасти ее, прежде чем судно исчезнет в объятой огнем преисподней. Это было ему неведомо, но он продолжал бесшумно плыть.

Спустя какое-то время он оказался под бортом крейсера. Стальная громада закрыла ночное звездное небо. Замерев на месте, он задрал голову и посмотрел из теплой воды вверх, на корабль.

Вокруг раздавались негромкие звуки. Слышались гул оборудования изнутри, тихое бряканье металла о металл, приглушенный шум голосов, глухой стук приклада о деревянный пол палубы, мягкий плеск воды о корпус судна, и затем прибавился еще один, более близкий и отчетливый звук — почти ритмичное поскрипывание и постукивание.

В поисках источника этого нового звука он подплыл ближе к корпусу. Звук доносился откуда-то с носовой части судна — скрип-стук. Поскрипывание каната и постукивание чего-то деревянного о стальную обшивку. Себастьян увидел то, что оказалось прямо у него над головой, и от радости чуть не вскрикнул.

Люльки! Подвесные платформы, на которых работали маляры и сварщики, все еще болтались над водой.

Дотянувшись до края деревянного каркаса, Себастьян подтянулся на платформу и, передохнув пару секунд, начал взбираться по канату. Поочередно перехватывая канат руками и зажимая его ступнями босых ног, он лез вверх.

Когда его голова поравнялась с палубой, он остановился и внимательно осмотрелся. Ярдах в пятидесяти он увидел пару матросов. Никто из них не смотрел в его сторону.

Фонари с козырьками бросали на палубу пятна желтого света, но за их пределами была тень. Темно было и вокруг передней орудийной башни, кроме того, там оставались лежать остатки расходных материалов, сварочное оборудование, канаты и парусина, среди которых можно было укрыться, если пересечь палубу.

Он вновь бросил взгляд на двух часовых в проходе — те все еще стояли спиной к нему.

Набрав полные легкие воздуха, Себастьян приготовился действовать. Он одним махом подтянулся и перекатился через борт. Мягко приземлившись на ноги, он нырнул через палубу в тень. Оказавшись за горой парусины и веревочных сетей, он старался сдерживать дыхание. Ноги сильно дрожали, поэтому он сел на дощатый пол, притаившись за парусиной. Речная вода стекала с бритой головы по лбу и попадала в глаза. Себастьян смахнул нависшие на ресницах капли.

— А что теперь? — Он попал на борт «Блюхера», но что делать дальше?

Где они могли держать Розу? Была ли здесь какая-нибудь охраняемая камера для пленных? Или, может, они посадили ее в одну из офицерских кают? Или в лазарет?

Себастьян примерно представлял, где находится лазарет. Работая на складе боеприпасов, он слышал, как часовой сказал, что Киллер «спустился в лазарет».

Значит, лазарет должен находиться где-то под носовым складом боеприпасов. Боже мой! Если Роза действительно там, она окажется почти в самом эпицентре взрыва.

Поднявшись на колени, Себастьян выглянул из-за парусины. Стало светлее. Сквозь камуфляжную сетку ему было видно, что на востоке ночное небо начало бледнеть. Рассвет был не так далеко. Ночь прошла невероятно быстро, уже наступало утро, и лишь несколько часов отделяли стрелки походного будильника от конечного пункта, где электрический контакт решит как судьбу самого «Блюхера», так и всех находившихся на его борту.

Надо было действовать. Себастьян стал медленно подниматься и тут же застыл. Оба часовые насторожились. Они замерли с винтовками на плече, и в тусклом свете появилась высокая, одетая в белое фигура.

Его трудно было с кем-то перепутать — это оказался тот самый офицер, которого Себастьян видел в носовом складе боеприпасов. Они звали его Киллер, лейтенант Киллер.

Ответив на приветствие часовых, Киллер остановился о чем-то с ними поговорить. Их голоса были едва слышны, и речь неразборчива. Отдав честь, Киллер двинулся дальше. Уверенной поступью он направился по палубе к носовой части. Его лицо под козырьком оставалось темным.

Себастьян вновь притаился, осторожно выглядывая из-за парусины и со страхом наблюдая за офицером.

Киллер внезапно остановился. Нагнувшись, он посмотрел себе под ноги, почти сразу же выпрямился, и его правая рука скользнула к висевшей у него на ремне кобуре.

— Часовые! — заорал он. — Ко мне! Бегом!

В свете фонаря на белой отдраенной палубе блестели оставленные Себастьяном мокрые следы. Киллер смотрел именно туда, куда они вели, — на убежище Себастьяна.

Сапоги часовых тяжело застучали по палубе. Они на ходу срывали с плеча винтовки.

— Здесь кто-то поднялся на борт! Рассредоточьтесь и начинайте поиски! — крикнул им Киллер, направляясь в сторону Себастьяна.

Охваченный паникой, Себастьян вскочил и бросился бежать к орудийной башне.

— Вот он! — Это был голос Киллера. — Стоять! Стой или буду стрелять!

Себастьян не останавливался. Мощно отталкиваясь ногами, помогая взмахами локтей, пригнув голову и шлепая босыми ногами по палубе, он несся сквозь темноту.

— Стой! — Киллер резко остановился, расставив ноги и сохраняя равновесие, с правой рукой, выброшенной вперед в классической стойке стрелка из пистолета. Рука стала медленно опускаться и затем дернулась вверх, одновременно с прозвучавшим выстрелом и вспыхнувшим из дула «люгера» желтым пламенем. Попав в сталь орудийной башни, пуля с завыванием ушла в рикошет.

Себастьян почувствовал, как пуля просвистела где-то рядом с головой. Угол орудийной башни был совсем близок, и Себастьян метнулся к нему.

Затем в ночи прогремел второй выстрел Киллера, и почти в то же мгновение Себастьян получил сильный удар под левую лопатку. Потеряв равновесие, он стал падать вперед и налетел на орудийную башню. Пальцы, безуспешно пытаясь за что-то зацепиться, скользили по гладкому металлу. Его тело, распластавшись, приникло к боковой стенке башни, и кровь из пробитого пулей выходного отверстия, окрасила бледно-серую поверхность орудия.

Ноги подогнулись, и он стал медленно сползать вниз, все еще пытаясь найти судорожно скрюченными пальцами какой-нибудь выступ. Его колени коснулись палубы, и на какой-то момент он замер в позе истового богомольца — упираясь в орудийную башню лбом, коленопреклоненный, с широко разведенными руками.

Затем его руки опали, он стал заваливаться набок и навзничь упал на палубу.

Подоспевший Киллер встал над ним, все еще держа пистолет в опущенной руке.

— Боже мой! — В его голосе слышалось искреннее сожаление. — Это всего-навсего кто-то из грузчиков. И зачем только идиоту понадобилось бежать?! Если бы он остановился, я бы не выстрелил.

Себастьян хотел было спросить у него про Розу. Он хотел объяснить ему, что Роза — его жена, что он любит ее и хотел ее разыскать.

Он пытался сфокусировать взгляд на склонившемся над ним лице Киллера, старательно составляя предложения из своего школьного немецкого.

Но стоило ему открыть рот — он едва не захлебнулся пошедшей горлом кровью. Себастьян мучительно закашлялся, и кровь запузырилась изо рта розовой пеной.

— У него прострелено легкое! — сказал Киллер, а затем — подоспевшим часовым: — Носилки. Быстро. Нужно поместить его в лазарет.

81

В лазарете «Блюхера» было двенадцать коек — по шесть с каждой стороны узкой каюты. На восьми лежали немецкие матросы — пять больных малярией и трое с травмами, полученными во время ремонта носовой части судна.

Роза Олдсмит лежала на дальней от двери койке за раздвижной ширмой. По другую сторону ширмы сидел охранник. С пистолетом на поясе он был целиком и полностью занят просмотром годовой давности журнала, на обложке которого красовалась грудастая блондинка в черном корсете, высоких сапогах и с хлыстом в руке.

Каюта была ярко освещена, и в ней пахло антисептиком. Один из больных малярией бредил — он то смеялся, то кричал. Вдоль коек ходил санитар с металлическим подносом и раздавал утреннюю порцию хинина. Было пять утра.

Ночью Роза спала урывками. Она лежала поверх одеял в полосатом махровом халате, надетом на ночную сорочку из голубой фланели. Халат был на несколько размеров больше, и ей пришлось закатать рукава. Ее распущенные волосы, мокрые на висках от испарины, разметались по подушке. Она выглядела бледной и осунувшейся, с синяками под глазами, а плечо — там, куда ее ударил Фляйшер, — беспрестанно ныло.

Она уже проснулась и лежала с открытыми глазами, глядя в низкий потолок каюты и прокручивая в памяти события, происшедшие с ней за последние двадцать четыре часа.

Ей вспомнился допрос капитана фон Кляйне. Он сидел напротив нее в своей роскошно обставленной каюте и был весьма любезен. Капитан говорил с ней по-английски негромким голосом, несколько смягчая согласные и, наоборот, более напряженно произнося гласные звуки. Язык он знал хорошо.

— Когда вы в последний раз ели? — поинтересовался он.

— Я не голодна, — ответила Роза с нескрываемой ненавистью. Она ненавидела их всех — и этого импозантного джентльмена, и стоявшего возле него высокого лейтенанта, и Германа Фляйшера, сидевшего напротив нее, расставив колени, чтобы поудобнее расположить свой отвисший живот.

— Я закажу поесть, — сказал фон Кляйне, игнорируя ее отказ, и вызвал стюарда. Когда принесли еду, Роза не смогла противиться естественному желанию организма и стала есть, стараясь не выдавать получаемого удовольствия. Колбаса и соленья показались ей необыкновенно вкусными, поскольку она не ела с полудня минувшего дня.

Во время еды капитан фон Кляйне любезно переключил свое внимание на беседу с лейтенантом Киллером, но когда она закончила и стюард убрал пустой поднос, капитан вернулся к допросу.

— По словам герра Фляйшера, вы — дочь майора Флинна, командующего португальскими ополченцами, воюющими на германской территории?

— Да, но его повесили, зверски убили! Он был ранен и беспомощен. Его привязали к носилкам и… — Роза сверкнула глазами, на которых навернулись слезы.

— Да-да, — поспешно вставил фон Кляйне. — Я знаю. И мне это крайне неприятно. Нам еще предстоит обсудить это с комиссаром Фляйшером. Могу лишь сказать, что сожалею о случившемся и выражаю вам свои соболезнования. — Сделав паузу, он взглянул на Германа Фляйшера. По злости в его голубых глазах Роза могла судить, что он говорил искренне.

— Однако должен вас спросить еще кое о чем…

Роза продумала свои ответы, зная, о чем ее будут спрашивать. Она отвечала довольно честно и прямо на то, что не могло бы помешать Себастьяну установить взрывное устройство на борту «Блюхера».

Чем они с Флинном занимались, когда их схватили?

Вели наблюдение за «Блюхером», чтобы подать сигнал о его выступлении против блокирующего соединения крейсеров.

Как британцы узнали, что «Блюхер» находится в дельте Руфиджи?

Разумеется, по переброске стальных листов. А затем и воздушная разведка подтвердила.

Планировалось ли как-то атаковать «Блюхер»?

Нет, они ждали его появления из дельты.

Каковы были силы блокирующего соединения?

Она видела только два крейсера, но не знала, были ли за горизонтом другие боевые корабли.

Фон Кляйне тщательно формулировал свои вопросы и внимательно выслушивал ответы. Допрос продолжался около часа, пока Роза не начала откровенно зевать, и от физического изнеможения ее речь порой становилась не очень внятной. Фон Кляйне понял, что ничего нового он от нее не узнает — все, что она рассказала, было ему либо уже известно, либо он об этом догадывался.

— Благодарю вас, — подытожил он. — Я намерен оставить вас у себя на судне. Это небезопасно, поскольку очень скоро меня ждет встреча с британскими военными кораблями. Однако я уверен: этот вариант для вас предпочтительнее, чем если бы я передал вас местной немецкой администрации. — Сделав паузу, он взглянул на комиссара Фляйшера. — Среди представителей любой нации встречаются злодеи, глупцы и варвары. Не судите о нас по одному человеку.

Презирая себя за такое в определенной степени предательство, Роза признавала, что не испытывала ненависти к этому капитану.

— Вы весьма любезны.

— Лейтенант Киллер позаботится о вашем размещении в лазарете. К сожалению, не могу предложить вам более комфортных условий: на нашем судне довольно многолюдно.

После ухода Розы фон Кляйне зажег манильскую сигару и, вдохнув ее успокаивающий аромат, остановил взгляд на висевшем напротив портрете двух белокурых дам. Затем, выпрямившись в кресле, он заговорил уже совершенно другим, лишенным всякой любезности голосом с рассевшимся на кушетке человеком:

— Герр Фляйшер, мне трудно выразить, насколько я разочарован тем, как вы вели себя в данной ситуации…

После приемлемого ночного сна Роза лежала в лазарете на койке за ширмой и думала о муже. Если все прошло хорошо, Себастьян уже должен был к этому времени спрятать взрывное устройство и покинуть «Блюхер». Возможно, он уже спешил к месту их встречи на речке Абати. Если так оно и было, она его больше не увидит. Это казалось одним из того немногого, о чем она сожалела. Представив его в нелепой маскировке, она едва заметно улыбнулась. Милый, любимый Себастьян. Узнает ли он когда-нибудь, что с ней произошло? Узнает ли он о том, что она погибла вместе с теми, кого так ненавидела? Она очень хотела надеяться, что нет, — ему не придется терзаться мыслью о том, что он собственными руками запустил механизм ее смерти.

«Жаль, что мне не дано хотя бы еще разок увидеть его, чтобы сказать, насколько не важна моя гибель на фоне смерти Германа Фляйшера и уничтожения этого немецкого крейсера. Жаль, что я не смогу все это увидеть. Жаль, что у меня нет возможности узнать точное время взрыва, чтобы я могла сообщить о нем Герману Фляйшеру минутой раньше, когда уже поздно что-либо сделать, и посмотреть на него. Может, он расхныкался бы или развопился от страха. Я бы понаблюдала за этим с удовольствием, с большим удовольствием».

Ненависть вновь вспыхнула в ней с такой силой, что спокойно лежать не удавалось. Роза села и завязала пояс халата. Ее охватило зудящее возбуждение. Это произойдет сегодня — она даже не сомневалась, — именно сегодня ей суждено утолить жгучую жажду мести, которая мучила ее на протяжении столь долгого времени.

Свесив ноги с койки, она раздвинула ширму. Охранник выронил журнал и, схватившись за висевший на поясе пистолет, стал приподниматься со стула.

— Я не трону тебя… — Роза с улыбкой посмотрела на него, — пока!

Она показала на дверь, ведущую в крохотную душевую с туалетом. С некоторым облегчением охранник молча кивнул и проследовал по каюте за ней.

Роза медленно шла между коек, глядя на лежавших больных.

«Все вы, — злорадно думала она. — Все без исключения!»

Защелкнув задвижку, Роза осталась в душевой в одиночестве. Она разделась и наклонилась к висевшему над раковиной маленькому зеркалу. В нем отражались лишь голова и плечи. Красно-фиолетовый синяк тянулся от самой шеи до белого возвышения правой груди. Роза осторожно дотронулась до него кончиками пальцев.

— Герман Фляйшер, — выразительно произнесла она, — сегодня — я обещаю тебе, — сегодня ты умрешь.

И она неожиданно расплакалась.

— Я очень хочу, чтобы ты сгорел так же, как сгорел мой ребенок, чтобы ты задохнулся, болтаясь на веревке, как это случилось с моим отцом. — Крупные слезы медленно катились по щекам и капали в раковину. Плач перешел в полные горя и ненависти рыдания с сухими судорожными спазмами. На ощупь повернувшись к душу, Роза включила оба крана на полную мощь, чтобы шум воды заглушил издаваемые ею звуки. Ей не хотелось, чтобы кто-то это слышал.

Позже, приняв душ, она причесалась, оделась и, отперев дверь, собралась выходить. Но тут же резко остановилась в дверном проеме и, моргая покрасневшими, опухшими от слез глазами, попыталась понять, что происходит в лазарете.

Там было как-то многолюдно. Главный врач, два санитара, четверо немецких матросов и молодой лейтенант — все дружно сопровождали проносимые между коек носилки. На носилках лежал мужчина — она видела очертания его фигуры под тонким серым одеялом, которым он был укрыт, но из-за спины лейтенанта Киллера не могла видеть его лица. Пятна крови были на одеяле и на рукаве белого кителя Киллера.

Она двинулась по проходу, вытягивая шею и заглядывая за Киллера, но в этот момент один из санитаров нагнулся над лежавшим на носилках, чтобы вытереть ему рот белой салфеткой. Ткань закрыла лицо раненого мужчины, сквозь нее проступила ярко-красная кровавая пена, и от ее вида Роза ощутила тошноту. Отвернувшись, она проскользнула к своей койке в конце каюты. Уже проходя за ширму, она услышала позади себя стон — кто-то тихо застонал в бреду, и этот звук заставил Розу замереть на месте. Она почувствовала, как грудь сдавило так, что стало трудно дышать, и медленно, испуганно обернулась.

В этот момент мужчину поднимали с носилок, чтобы переложить на пустующую койку. Его голова безвольно свесилась набок, и под впитавшейся в кожу темной краской Роза узнала дорогое ее сердцу, любимое лицо.

— Себастьян! — вскрикнула она. Кинувшись к мужу мимо Киллера, Роза бросилась на прикрытое одеялом тело, просовывая под него руки, пытаясь обнять. — Себастьян! Что они с тобой сделали?!

82

— Себастьян! Себастьян! — прильнув к нему, повторяла ему на ухо Роза. — Себастьян! — негромко, но настойчиво повторяла она, касаясь его лба губами. Кожа была холодной и влажной.

Он лежал на спине, укрытый по пояс, его грудь была перевязана, а дыхание было сиплым и булькающим.

— Себастьян. Это Роза. Роза. Очнись, Себастьян. Очнись, это Роза.

— Роза? — Наконец он разобрал ее имя и прошептал его в ответ мучительно, хрипло, и свежая кровь окрасила губы.

Роза была на грани отчаяния. Она сидела возле него уже около двух часов. С тех пор как врач закончил перевязку, она сидела рядом и, прикасаясь к нему, звала по имени, пытаясь привести в чувство. И вот она увидела первые признаки жизни.

— Да! Да! Это я — Роза. Очнись, Себастьян. — В ее голосе послышалось облегчение.

— Роза? — Его ресницы дрогнули.

— Очнись. — Она слегка ущипнула его холодную щеку, и он поморщился. Его веки раскрылись.

— Роза? — чуть слышно просипел он.

— Да, Себастьян. Я здесь.

Вращая глазами, он отчаянно пытался сфокусировать взгляд.

— Я здесь. — Склонившись над ним, она обеими руками обхватила его голову и посмотрела ему в глаза. — Я здесь, дорогой, здесь.

— Роза! — Его губы скривились в жуткой пародии на улыбку.

— Себастьян, ты установил взрывчатку?

Его дыхание стало еще более частым и хриплым, и рот задрожал в мучительных усилиях что-то вымолвить.

— Скажи им, — прошептал он.

— Что сказать?

— В семь. Нужно остановить.

— Семь часов?

— Не хочу… чтобы ты…

— Она должна взорваться в семь?

— Ты… — Это уже было для него слишком — он закашлялся.

— В семь часов? Ты это хотел сказать, Себастьян?

— Ты… — Закрыв глаза, он силился что-то сказать. — Прошу. Не умирай. Останови.

— Ты установил ее на семь часов? — Продолжая держать его голову, она от нетерпения дернула ее к себе. — Скажи же, ради Бога, скажи мне!

— Семь часов. Скажи им… скажи им.

Все еще не отпуская его, она взглянула на висевшие в лазарете часы.

Изящные стрелки на белом циферблате показывали без четверти.

— Только не умирай, прошу тебя, не умирай, — бормотал Себастьян.

Роза уже почти не слушала его едва различимые мольбы. Она злорадно торжествовала: теперь она знала когда. Она знала точно. И могла попросить привести Германа Фляйшера.

Она нежно опустила голову Себастьяна на подушку. На столике под часами среди всевозможных скляночек и кювет с инструментами лежал блокнот с карандашом. Она подошла к столику и под подозрительным взглядом охранника написала записку.

Капитан,

мой муж пришел в сознание. У него есть крайне важное сообщение для комиссара Фляйшера. Он будет говорить только с комиссаром Фляйшером лично. Это сообщение может спасти Ваше судно.

Роза Олдсмит.

Она сунула свернутый листок бумаги в руку охраннику.

— Это — капитану. Для капитана.

— Kapitan, — повторил охранник. — Jawohl. — И направился к двери лазарета. Она наблюдала, как он, что-то сказав стоявшему за дверью часовому, передал тому записку.

Роза опустилась на край койки возле Себастьяна и нежно провела рукой по его бритой голове. Начавшие отрастать волосы были жесткими и колючими.

— Дождись меня, милый. Я пойду с тобой. Дождись меня.

Но он вновь провалился в небытие. Тихо мурлыча что-то, Роза приласкала его. Улыбаясь своей внутренней радости, она ждала, когда минутная стрелка доползет до макушки циферблата.

83

Капитан Артур Джойс лично руководил распределением необходимой для затопления судна взрывчатки. Возможно, давным-давно кое-кому уже довелось испытать то же самое — неизбежность подчинения гласу, прозвучавшему из горящего терновника.

Заряды были маленькими, но расположить их следовало в двух десятках мест непосредственно под обшивкой: планировалось, что взрыв полностью оторвет днище крейсера. Была открыта водонепроницаемая переборка, для минимизации опасности взрыва отсеки с боеприпасами заполнили водой. Жар в печах был спущен, давление в котлах снижено настолько, чтобы пара хватило лишь на последнее плавание «Ринаунса» в один из рукавов дельты Руфиджи.

Крейсер лишился большей части своей команды — для управления судном на борту оставили лишь двадцать человек, остальных перебросили на «Пегас».

Джойс намеревался, преодолев бревенчатое заграждение, провести «Ринаунс» через мины и затопить его выше по течению — там, где две протоки сливались в одну магистраль.

В случае успеха он бы надежно блокировал «Блюхер», пожертвовав лишь одним-единственным судном.

Однако в случае неудачи — если «Ринаунс» затонет среди мин, не дотянув до места слияния двух проток, — Армстронгу придется заводить в дельту с целью затопления и «Пегас». Джойс сидел ссутулившись на мостике в своем парусиновом кресле и смотрел на землю — зеленую линию африканского континента, которую утреннее солнце подсвечивало ярким золотистым блеском.

«Ринаунс» шел параллельно суше в пяти милях от берега. Позади, точно скорбящий на похоронах, плелся «Пегас».

— Шесть сорок пять, сэр, — отрапортовал дежурный офицер.

— Что ж, хорошо. — Джойс поднялся. Он надеялся до последнего. Однако время пришло, и «Ринаунсу» было суждено умереть.

— Сигнальщик, — негромко сказал он, — передай на «Пегас»: «Приступаем к плану “А”». — Это означало, что «Ринаунс» менял курс на рукав дельты. — Будьте готовы принять на борт раненых.

— «Пегас» подтверждает прием, сэр.

Джойс был рад, что Армстронг не передал ничего дурацкого, типа «Желаю удачи», а лишь кратко подтвердил, как оно и должно быть.

— Ну, командир, веди нас к цели, — сказал он.

84

Было прекрасное тихое утро и спокойное море. Однако капитана эскортного эсминца это вовсе не радовало, он бы с удовольствием уступил год своего старшинства за неделю дождей и туманов.

Его судно шло вдоль транспортного каравана к последнему кораблю, чтобы вынести выговор за то, что тот выбился из общего порядка. Капитан посматривал в сторону западного горизонта. Видимость была превосходной, с топ-мачты какого-нибудь боевого немецкого корабля караван неповоротливых транспортных судов можно было увидеть миль за тридцать.

Двенадцать судов, пятнадцать тысяч человек при том, что существовала угроза появления «Блюхера», — тот мог вынырнуть из-за горизонта в любой момент, сверкая своими длинноствольными девятидюймовыми орудиями. От этой мысли у него по коже пробежал холодок. Вскочив со стула, он подбежал к левому поручню мостика и окинул взглядом караван судов.

Вблизи тащилось одно из них. Там на юте играли в крикет. Он видел, как здоровенный, бронзовый от солнца южноафриканец, одетый в одни шорты цвета хаки, взмахнув битой, нанес удар, и до него долетел звук щелчка по шарику. Взмыв ввысь, шарик с тихим всплеском упал в океан.

— О, какой замечательный удар, сэр! — радостно захлопал в ладоши стоявший рядом с капитаном лейтенант.

— Здесь вам не закрытый королевский клуб, мистер Паркинсон! — рыкнул капитан эсминца. — Если вам нечего делать, я найду для вас занятие!

Лейтенант обиженно удалился, а капитан вновь окинул взором цепь судов.

— О нет! — простонал он. — «Третий» опять задымил. — С самого момента отплытия из гавани Дурбана «третий» периодически напоминал курящийся Везувий, словно нарочно дразня наблюдателей с «Блюхера».

Капитан потянулся к мегафону, готовый, поравнявшись с «третьим», высказать тому все нехорошее, что он о нем думает.

— Хуже детского сада. Они меня добьют. — И, приблизившись к «третьему», поднес мегафон к губам.

Торчавшие вдоль поручня пехотинцы радостным эхом откликнулись на его красноречие.

— Идиоты. Посмотрим, как они обрадуются, если появится «Блюхер», — проворчал капитан, вновь пересекая мостик, чтобы посмотреть на запад, где сразу за горизонтом тянулось побережье Африки. — Дай Бог сил «Ринаунсу» и «Пегасу». — Он вкладывал в свое пожелание пылкие искренние чувства. — Господи, помоги им выстоять против «Блюхера». Ведь если он прорвется…

85

— Бесполезно, Буана. Они не пойдут, — доложил сержант аскари младшему лейтенанту Прусту.

— А в чем дело? — строго спросил Пруст.

— Они говорят, кораблем завладели злые духи, и сегодня они туда не пойдут.

Пруст окинул взглядом сборище темнокожих людей. Они с мрачным видом сидели среди хижин и пальм, кучками и поодиночке, угрюмо съежившись под своими накидками, так что их лиц не было видно.

Два моторных катера ждали на илистом берегу острова, чтобы перевезти их на «Блюхер» к рабочим местам. Команды катеров — немецкие матросы — с интересом наблюдали за происходящим — эдаким глухонемым бунтом, и лейтенант Пруст прекрасно сознавал, что находится в центре их внимания.

Пруст был в том возрасте, когда вера в собственную проницательность подкрепляет уверенность в себе, а с лица никак не сходят юношеские прыщи.

Другими словами, ему было всего девятнадцать.

Он нисколько не сомневался, что туземные старейшины решили так вести себя лишь для того, чтобы вызвать его замешательство. Это была прямая и непосредственная попытка подорвать его авторитет.

Подняв правую руку, он поднес ее ко рту и стал в напряженной задумчивости грызть ногти. Острый кадык, двигался, словно подыгрывая работе челюстей. Внезапно осознав свои действия — это была дурная привычка, от которой Пруст пытался отделаться, — он резко отдернул руку от лица и заложил ее вместе с другой за спину, добросовестно подражая капитану Отто фон Кляйне — человеку, которым он в высшей степени восхищался. Пруста здорово обидело, когда лейтенант Киллер грубо высмеял его просьбу позволить отрастить бороду, как у капитана фон Кляйне.

И вот теперь, опустив голый подбородок на грудь, Пруст принялся мрачно расхаживать по небольшому пятачку на илистом берегу. Сержант аскари в окружении своих людей покорно ждал, когда лейтенант примет решение.

Можно было, конечно, отправить катер на «Блюхер» за комиссаром Фляйшером, поскольку на самом деле это была его, комиссарова, шори (на манер заправского «африканера» Пруст стал употреблять в своей речи диковинные словечки на суахили). В то же время он понимал, что вызов Фляйшера означал бы признание собственной несостоятельности в сложившейся ситуации. Комиссар Фляйшер наверняка бы стал потом по этому поводу язвить, в последнее время тот и так не упускал случая понасмехаться над Прустом.

— Нет, — решил лейтенант, вспыхивая настолько, что красные пятна на коже стали менее заметными, — эту жирную деревенщину я звать не буду. — Остановившись, он обратился к сержанту аскари. — Скажи им… — начал было он, но его голос стал предательски срываться на визг. Подкорректировав тембр, Пруст придал голосу грубоватости и продолжил на более низких тонах: — Скажи им, я буду считать это очень серьезным проступком.

Отсалютовав в ответ, сержант с показушной гримасой и демонстративным топаньем ног громко перевел послание Пруста на суахили. Однако из рядов темнокожей братии никакой реакции не последовало, там никто и бровью не повел. Члены команд катеров оказались более восприимчивыми. Кто-то из них даже расхохотался.

Кадык младшего лейтенанта Пруста дернулся, а его уши подобно хамелеонам приобрели цвет хорошего бургундского вина.

— Скажи им: это же бунт! — Последнее слово вновь предательски взвизгнуло, а сержант замешкался, подбирая подходящий аналог на суахили. В конце концов он решил представить это таким образом:

— Буана Керон очень рассержен. — Пруст получил свою кличку за остренький нос и длинные тонкие ноги. Однако туземцы, не смутившись, достойно восприняли и эту сдержанную угрозу.

— Скажи им, я приму исключительно строгие меры.

«Вот теперь, — рассудил про себя сержант, — он, пожалуй, говорит дело». И, взяв на себя смелость позволить себе некоторую литературную вольность при переводе, объявил:

— Буана Керон говорит, что деревьев на этом острове хватит на всех, а веревки у него предостаточно.

Толпа ответила тихим взволнованным вздохом — словно легкий ветерок прошелестел по пшеничному полю. Головы стали медленно поворачиваться в сторону Уалаки.

Уалака неохотно поднялся, чтобы держать ответ. Он понимал, насколько неосмотрительно переключать на себя внимание с началом разговоров о веревке, однако было уже поздно: выделяя его для немцев из общей толпы, на него обратились сотни глаз. Буана Интамбу всегда вешал того, на кого смотрели все.

Уалака начал говорить. В его голосе, напоминавшем скрип калитки на ветру, было нечто успокаивающее. Он продолжал нескончаемо монотонно вещать, словно пытаясь уболтать от принятия некоего закона.

— Что он говорит? — сурово поинтересовался Пруст.

— Он говорит о леопардах, — ответил сержант.

— Что он о них говорит?

— Помимо всего прочего, он говорит, что леопарды — экскременты прокаженных мертвецов.

Пруст опешил: он никак не ожидал, что речь Уалаки будет так далека от обсуждаемой темы. Однако он нашел в себе силы достойно ответить:

— Скажи ему, что он — мудрый старец. И я рассчитываю, что он убедит всех вернуться к работе.

Сержант строго вперился в Уалаку.

— Буана Керон говорит, что ты, Уалака, — сын дикобразов и, как стервятник, питаешься падалью. А еще он говорит, что на танец с веревкой ты отправишься впереди всех.

Уалака замолк. Вздохнув от безысходности, он поплелся к ожидавшему катеру. Пятьсот человек встали и последовали за ним.

Размеренно попыхивая, оба судна направились к якорной стоянке «Блюхера». На носу первого катера, уперев руки в бока, словно викинг, возвращавшийся из победного плавания, с гордым видом стоял младший лейтенант Пруст.

— Я понимаю этих людей, — собирался он сказать лейтенанту Киллеру. — Среди них нужно отыскать вожака и взывать к его чувству долга.

Он вынул из нагрудного кармана часы.

— Без пятнадцати семь, — пробормотал он. — Ровно в семь будем на борту. — Повернувшись, он по-доброму улыбнулся понуро сидевшему возле рулевой рубки Уалаке.

— Вот молодец! Я доложу о его достойном поведении лейтенанту Киллеру.

86

Лейтенант Киллер скинул китель и присел на кровать. Положив китель на колени, он слегка потеребил рукав. Пятно крови подсохло и, когда он потер ткань пальцами, слегка отшелушилось.

— Нечего было ему бегать. Мне пришлось стрелять.

Он встал и повесил китель в небольшой шкаф у изголовья кровати, затем вынул из кармана золотые часы с крышкой и, вновь присев, стал их заводить.

— Без пятнадцати семь, — машинально заметил Киллер и положил часы на откидной прикроватный столик. Он прилег на спину и, поправив под головой подушки, безучастно уставился на скрещенные, все еще обутые ноги.

«Он пробрался на борт, чтобы спасти свою жену. И в этом нет ничего удивительного. Удивляет его маскарад — бритая голова и крашеная кожа. Это наверняка было хорошо продумано и заняло немало времени».

Киллер закрыл глаза. Он здорово устал. Дежурство выдалось долгим и богатым на события. И все же что-то не давало ему покоя: у него было ощущение, что он упустил какую-то важную мелочь, жизненно важную… а может, смертельно опасную?

Уже две минуты спустя после того, как девушка узнала раненого мужчину, Киллер с главным врачом уяснили, что тот оказался не туземцем, а лишь загримированным под одного из них.

Киллер знал английский весьма относительно, но все же понял, что девушка кричала о любви и о своем негодовании в их адрес.

— Вам удалось погубить и его. Вы всех погубили. Моего ребенка, отца, а теперь и мужа. Вы убийцы, мерзкие свиньи!

Поморщившись, Киллер прижал к воспаленным глазам кулак. Да, он ее понял.

Когда он доложил обо всем капитану фон Кляйне, тот не придал инциденту особого значения.

— Этот человек пришел в себя?

— Нет, господин капитан.

— Что говорит врач — каковы его шансы?

— Он умрет. Вероятнее всего, до полудня.

— Вы все правильно сделали, Киллер. — Фон Кляйне понимающе взял его за плечо. — Не стоит себя укорять. Вы выполняли свой долг.

— Благодарю вас, господин капитан.

— А теперь ваше дежурство закончено. Отправляйтесь к себе в каюту и отдыхайте — это приказ. К ночи вы будете нужны мне воспрявшим и бодрым.

— Что — сегодня, господин капитан?

— Да. Сегодня выступаем. Минное поле расчищено, и я отдал приказ демонтировать заграждение. Новолуние — в одиннадцать сорок семь. Отправляемся в полночь.

Но Киллер не мог найти покоя. Его преследовало лицо девушки — бледное, все в слезах. В ушах стоял звук сдавленного дыхания умирающего мужчины, и продолжали терзать сомнения.

Он должен был что-то вспомнить и безуспешно пытался взнуздывать уставшую голову.

Почему этот человек маскировался? Если бы он пробрался сюда, как только узнал, что его жена в плену, у него бы не было времени на весь этот маскарад.

Где был этот человек, когда Фляйшер схватил его жену? Его не оказалось рядом, чтобы защитить ее. Где же он был? Ответ находился где-то рядом.

Перевернувшись на живот, Киллер уткнулся лицом в подушку. Он должен отдохнуть. Ему необходимо уснуть, потому что нынешней ночью им предстоит прорываться сквозь блокирующее соединение английских военных кораблей.

Им предстояло противостоять англичанам в одиночестве. Шансы на то, что удастся как-то проскользнуть, казались ничтожно малы. Бурная ночь была гарантирована. Его обостренное жуткой усталостью воображение рисовало картины надвигавшихся на «Блюхер» английских крейсеров в свете вспышек их же собственных орудий — противник, жаждущий возмездия, противник, превосходящий по мощи, противник со свежими силами и только что пополненными запасами угля и боеприпасов, с командами, не отравленными малярийными миазмами Руфиджи.

И они — одинокое, наспех залатанное после боевых повреждений судно, на котором половина команды больна малярией, где в топки забрасывают зеленую древесину и огневая мощь которого ограничена недостатком снарядов.

Ему вспомнились ряды полупустых стеллажей для снарядов и поредевшие полки с запасами кордита в переднем складском отсеке.

Складской отсек? Вот оно! Склад! Он должен был вспомнить что-то связанное со складом боеприпасов. Именно это и не давало ему покоя. Склад боеприпасов!

— О Господи! — вскрикнул он в ужасе и, вскочив с кровати, одним махом оказался в центре каюты.

Руки до плеч покрылись «гусиной кожей».

Именно там он впервые увидел того англичанина — он трудился среди туземцев в переднем складском отсеке.

И оказаться он там мог с одной-единственной целью — устроить диверсию.

Полураздетый Киллер вылетел из своей каюты и понесся по коридору.

«Нужно найти инженера Лохткампера. Нужно с дюжину человек — крепких, здоровых. Нужно перелопатить тонны взрывчатки, нужно все разобрать и найти то, что там спрятал англичанин. Господи, прошу тебя, дай нам время!»

87

Капитан Отто фон Кляйне откусил кончик манильской сигары и пальцами убрал прилипший к языку кусочек черного табака. Стюард поднес ему спичку, и фон Кляйне прикурил. За столом офицерской кают-компании пустовали кресла Лохткампера, Киллера, Пруста и чье-то еще.

— Благодарю вас, Шмидт, — сказал он, выпуская клубы дыма. Отодвинув кресло, он вытянул скрещенные ноги и откинулся на мягкую спинку. Хотя завтрак и не отличался гастрономическими изысками — хлеб без масла, выловленная в реке рыба с сильным привкусом тины и черный кофе без сахара, — герр Фляйшер, казалось, ел не без удовольствия: он уже принимался за третью порцию.

Фон Кляйне раздражало его одобрительное сопение. Этот отдых мог оказаться для фон Кляйне последним на долгое время вперед. И он хотел прочувствовать его, наслаждаясь манильской сигарой, однако кают-компания, похоже, оказалась для этого не совсем подходящим местом. Помимо смачного пожирания герром комиссаром своего завтрака и рыбного запаха, царившее среди офицеров за столом настроение казалось почти осязаемым. Этот последний день наполнило гнетущее ожидание того, что готовила им ночь, и все были нервными и напряженными. Ели молча, уткнувшись в свои тарелки, и выглядели откровенно невыспавшимися. Решив докурить сигару у себя в каюте в одиночестве, фон Кляйне поднялся из-за стола.

— Прошу прощения, господа.

В ответ послышалось официально-вежливое бормотание, и фон Кляйне было направился к выходу.

— Слушаю вас, Шмидт. В чем дело?

Стюард почтительно стоял у него на пути.

— Это вам, сэр.

Зажав зубами сигару, фон Кляйне взял в руки записку и прищурился от синеватого витка табачного дыма. Прочитав, он нахмурился.

Эти женщина и мужчина, которого она называла своим мужем, не давали ему покоя, отвлекая внимание, которое он должен был полностью сосредоточить на подготовке «Блюхера» к грядущей ночи. Теперь вот какая-то записка — что она хотела сказать: «…может спасти Ваше судно»? У него возникло неприятное опасение.

Он резко развернулся.

— Герр комиссар, прошу вас — на минутку.

Фляйшер поднял голову от своей тарелки, у него на подбородке блестел жир.

— Ja?

— Пойдемте со мной.

— Я только закончу…

— Прошу вас, немедленно. — И чтобы не продолжать этот бессмысленный диалог, фон Кляйне вышел из помещения кают-компании, оставляя Германа Фляйшера в жутком замешательстве. Но тот не мог все просто так взять и бросить — подхватив со своей тарелки оставшийся кусок рыбы, он поспешил запихнуть его в рот и, не успев толком прожевать, умудрился залить в себя еще и полчашки кофе. Затем он наспех подчистил тарелку куском хлеба и с этим хлебом в руке торопливо заковылял вдогонку за фон Кляйне.

Он еще продолжал жевать, ввалившись следом за фон Кляйне в лазарет, но тут же в изумлении остановился.

На одной из коек сидела все та же женщина. В руке у нее была салфетка, которой она вытирала рот лежавшему на койке чернокожему мужчине. На салфетке виднелась кровь. Женщина взглянула на Фляйшера. До этого на ее лице были горе и сострадание, но его выражение быстро изменилось, как только она увидела Фляйшера. Она тут же встала.

— Ой, слава Богу, вы пришли! — воскликнула она с такой радостью, словно встретила близкого друга, а затем почему-то посмотрела на часы.

На всякий случай держась подальше, Фляйшер пробрался к койке с противоположной от нее стороны и, наклонившись, присмотрелся к лицу умирающего мужчины. Оно показалось ему весьма знакомым. Методично пожевывая, он призадумался. Память освежило именно то, что раненый находился рядом с этой женщиной.

Фляйшер чуть не поперхнулся, и изо рта разлетелись крошки непрожеванного хлеба.

— Капитан! — завопил он. — Это один из них — один из тех бандитов-англичан.

— Я знаю, — ответил фон Кляйне.

— Почему мне ничего не сказали? Этого человека надо немедленно казнить. Как бы сейчас уже не было поздно. Это же обман правосудия.

— Прошу вас, герр Фляйшер. У этой женщины есть для вас важное сообщение.

— Просто непостижимо. Мне должны были сообщить…

— Успокойтесь, — резко оборвал фон Кляйне и обратился к Розе: — Вы послали за мной? Что вы собирались нам сообщить?

Роза гладила Себастьяна по голове, но смотрела на часы.

— Вы должны сказать герру Фляйшеру, что сейчас без одной минуты семь.

— Простите?

— Передайте ему то, что я сказала, дословно.

— Вы шутите?

— Передайте ему быстрее — очень мало времени.

— Она говорит, сейчас без одной минуты семь, — протараторил перевод фон Кляйне. Затем он вновь перешел на английский. — Я передал ему.

— Скажите ему, что в семь часов он умрет.

— Что это значит?

— Сначала скажите. Говорите же! — потребовала Роза.

— Она говорит, в семь часов вы умрете. — Прервав злобный бубнеж в адрес почти бездыханного тела Себастьяна, Фляйшер уставился на женщину и глупо хихикнул.

— Передайте ей, что я чувствую себя прекрасно, — сказал он и, рассмеявшись, добавил: — Уж получше, чем этот персонаж. — Он ткнул Себастьяна. — Ja, гораздо лучше. — И он расхохотался уже в полную силу, оглушая небольшое замкнутое пространство лазарета.

— Скажите ему, что мой муж установил на этом корабле бомбу и она взорвется в семь часов.

— Где? — резко спросил фон Кляйне.

— Сначала передайте ему.

— Если это правда, вы тоже в опасности — где она?

— Передайте Фляйшеру, что я сказала.

— На судне бомба.

И Фляйшер перестал смеяться.

— Она лжет, — забормотал он. — Английская брехня.

— Где бомба? — Фон Кляйне схватил Розу за плечо.

— Уже слишком поздно, — с умиротворенной улыбкой ответила Роза. — Посмотрите на часы.

— Где она? — Фон Кляйне исступленно тряс ее.

— На складе. В носовом отсеке.

— Среди боеприпасов! Боже милостивый! — Негодуя на ходу по-немецки, фон Кляйне устремился к двери.

— Среди боеприпасов? — завопил Фляйшер, бросаясь следом. — Нет, этого не может быть. — Он пустился за ним, не помня себя от отчаяния, а позади раздавался торжествующий смех Розы Олдсмит.

— Вам — конец. Вы умрете, как умер мой ребенок, как умер мой отец. Поздно куда-то бежать, слишком поздно!

88

Фон Кляйне взлетел по трапу, перепрыгивая через две ступеньки. Он выскочил в проход, который вел к складу боеприпасов, и остановился как вкопанный.

Почти весь проход был завален горой кордитовых запалов, ожесточенно выбрасываемых со склада кучкой кочегаров.

— Что вы делаете? — крикнул он.

— Лейтенант Киллер ищет бомбу.

— Что-нибудь нашел? — Фон Кляйне бросился мимо них.

— Еще нет, господин капитан.

Влетев в отсек, фон Кляйне вновь остановился. Там царила полная сумятица. Несколько человек во главе с Киллером яростно метались возле стеллажей с кордитом, сбрасывая его с полок по всему складу.

Фон Кляйне бросился помогать.

— Почему вы не послали за мной? — спросил он, пытаясь дотянуться до верхних полок.

— Нет времени, господин капитан, — прохрипел оказавшийся рядом Киллер.

— Откуда вы узнали про бомбу?

— Догадался, но я могу ошибаться.

— Вы не ошибаетесь! Эта женщина нам все рассказала. Бомба установлена на семь часов.

— Боже, помоги нам! Помоги нам, Господи! — воззвал Киллер, кидаясь к следующей полке.

— Она может оказаться где угодно — где угодно! — Стоя по колено в раскиданных кордитовых упаковках, капитан фон Кляйне трудился, словно портовый грузчик.

— Необходимо очистить корабль — снять с него людей. — Киллер набросился на следующую полку.

— Времени нет. Надо найти ее.

И тут среди общего шума прозвучал тихий звон — приглушенное металлическое треньканье маленького походного будильника.

— Вот! — заорал Киллер. — Это она! — И он ринулся через склад одновременно с фон Кляйне. Налетев друг на друга, они упали, но Киллер в ту же секунду был вновь на ногах и уже запустил руки в аккуратно уложенные на полке кордитовые упаковки.

Звоночек будильника, казалось, гремел у него в ушах. Протянув руки, он схватил старательно завернутые упаковки со смертью, и в то же мгновение два медных контакта внутри кожаного футляра будильника, невероятно медленно сближавшиеся друг с другом на протяжении последних двенадцати часов, наконец соприкоснулись.

Хранившееся в маленькой батарейке электричество побежало по контуру, добралось до волоска нити накаливания в детонаторе и раскалило ее добела. Детонатор сработал, передавая свою энергию аккуратно уложенным в коробку из-под сигар гелигнитовым палочкам. Взрывная волна понеслась от молекулы к молекуле со скоростью света, и все содержимое отсека с боеприпасами «Блюхера» вместе с лейтенантом Киллером, капитаном фон Кляйне и работавшими бок о бок с ними людьми оказалось задействованным в сотую долю секунды.

Оказавшись в самом эпицентре огненного безумия, они превратились в пар.

Взрыв сотряс «Блюхера». Его сила устремилась сквозь палубы вниз с такой мощью, что днище судна оторвало, словно у бумажного пакета. Она прошла сквозь десять фатомов воды и, отразившись ото дна реки, подняла на ее поверхности пятнадцатифутовые волны.

Она устремилась в стороны — сквозь водонепроницаемые переборки «Блюхера», сминая и разрывая их, словно они были сделаны из фольги.

Она набросилась на лежавшую у Себастьяна на груди и нежно обнимавшую его Розу — та даже не услышала ее приближения.

Она настигла едва добравшегося до палубы Германа Фляйшера и изничтожила его в одно мгновение.

Она прокатилась по машинному отделению, разрывая громадные котлы и выбрасывая на судно миллионы кубических футов раскаленного пара.

Она устремилась вверх, вырывая из палубы носовую орудийную башню, взметывая ввысь вместе с облаком пара и дыма тонны стали и обломков.

Она умело расправилась на борту со всеми живыми существами, не просто убивая их, а превращая в пар и мельчайшие частички костей и плоти. Затем, все еще не удовлетворенная, она с неуемной яростью мощным ураганом вырвалась из искореженного «Блюхера» на волю и, набросившись на ветви мангровых лесов, лишила их листвы.

Она подняла в ясное утреннее небо над дельтой Руфиджи столб, сплетенный из дыма и пламени, от которого, словно из эпицентра бури, по реке разошлись волны.

Они обрушились на подходившие к «Блюхеру» два катера, захлестывая и переворачивая их, швыряя и подбрасывая вновь и вновь, вытряхивая из них весь «человеческий груз» в кипящую и бурлящую воду.

А ударные волны, прокатившись по дельте, громом отозвались в далеких горах и растворились в просторах Индийского океана.

Над британским крейсером «Ринаунс» они пронеслись, когда тот входил в протоку среди мангровых зарослей. Они пролетели по небосводу над головой, словно гигантские пушечные ядра.

Подскочив к поручню мостика, капитан Артур Джойс увидел поднимавшийся впереди из болот зловещий столб дыма. Он походил на невероятных размеров фантастическое живое существо — черный, серебрящийся, пронизываемый языками пламени.

— Получилось! — заорал Артур Джойс. — Клянусь Богом, они это сделали!

Его охватила дрожь — все тело тряслось, а лицо побелело как снег. Не в состоянии оторвать глаз от взвившейся в небо разрушительной колонны, он чувствовал, как они медленно наполняются слезами. Совершенно не стыдясь, он позволил слезам катиться по щекам.

89

Два старика зашли в эвкалиптовую рощу на южном берегу речки Абати и остановились возле груды громадных костей, которые падальщики, очистив от мяса, оставили беспорядочно белеть на земле.

— Бивней нет, — сказал Уалака.

— Нет, — отозвался Мохаммед. — Аскари вернулись и утащили их.

Они прошли вместе еще немного и вновь остановились. На опушке рощи высился небольшой холмик. Земля уже осела, и на нем прорастала свежая трава.

— Настоящий мужчина, — заметил Уалака.

— Оставь меня, брат. Я побуду здесь немного.

— Оставайся с миром, — сказал Уалака и, поправив висевшее на плече скатанное одеяло, продолжил путь.

Мохаммед сел возле могилы и неподвижно провел так весь день. Вечером он поднялся и двинулся дальше на юг.

© Wilbur Smith, 1968

© Перевод. М.В. Жученков, 2011

© Издание на русском языке AST Publishers, 2012

Примечания

1

Традиционное арабское судно (в Индийском океане), обычно одномачтовое.

2

Государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии (разг.).

3

Императорский двор.

4

Передняя часть верхней палубы.

5

Афганское фитильное или кремневое ружье, мушкет.

6

Клайв Роберт — барон, британский генерал и чиновник, положивший начало расширению влияния Британии на территории Индии, что привело к созданию Британской Индии.

7

«Бостонское чаепитие» — акция протеста американских колонистов против действий британского правительства, в результате которой в Бостонской гавани был уничтожен груз чая, принадлежавший английской Ост-Индской компании.

8

Название туземных подразделений в европейских колониальных армиях.

9

Быстро! (нем.)

10

Фетровая шляпа (по названию местности в Индии и Непале).

11

Немцы! (фр.)

12

Пистолет, разработанный Георгом Люгером в 1900 г. для вооружения германской армии. Известен также как «парабеллум».

13

Живо! Быстро! (нем.)

14

Шотландский дворянский род и клан, многие представители этой семьи становились военачальниками, являлись силой и опорой королевской власти.

15

Капитан 1 ранга (нем.).

16

Известный английский игрок в крикет.

17

Сосуд из горлянки, или «бутылочной тыквы»; помимо других применений, плод часто используется в качестве емкости для питья и пищи (исп.).

18

Разные виды антилоп.

19

Традиционное круглое жилище в странах Южной Африки, как правило, изготавливается из материалов, доступных в природе.

20

Духовный глава англиканской церкви в Соединенном Королевстве.

21

Правила ведения боксерских поединков от 1867 г.

22

«Тебя, Бога, хвалим» — благодарственная молитва (лат.).

23

«Steinhager» (нем.) — известный немецкий джин.

24

Тяжелый хлыст длиной от одного до полутора метров из шкуры гиппопотама, применявшийся в странах Африки и Азии погонщиками скота, а также для телесных наказаний. Kiboko на суахили — гиппопотам.

25

Озеро в лондонском Гайд-парке.

26

Большой африканский нож с широким лезвием.

27

Девушка! Не стреляйте в девушку! (нем.)

28

Скажите, что это? (нем.)

29

Маршевая песня британской армии во времена Первой мировой войны.

30

Название быстрого танца.

31

Матрос, измеряющий глубину лотом.

32

Boche (нем.) — пренебрежительное прозвище немецкого солдата.

Content

Уилбур Смит
Крик дьявола

Предисловие

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Часть вторая

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

Примечания