Валентин Рич

Приключения словес

Лингвистические фантазии

Рождаются и умирают —

кто молодым, кто стариком.

Одни на подвиг вдохновляют,

другие волю подавляют, —

а в памяти стоят рядком.

И те, кто с нами долго будет,

и те, кто держится едва.

Совсем такие же, как люди…

Но все-таки я про слова.

Скнятино

В начале было слово. И слово было — «Скнятино». Так назывались, да и сейчас называются, железнодорожная платформа и поселок неподалеку от города Кимры, некогда обувной столицы России, главного поставщика сапог, штиблет, дамской и детской обувки на главную ярмарку страны — Нижегородскую.

Сообщение между поставщиком и дилером было по тем временам идеальным: и тот и другой располагались на берегах одной и той же реки, да не какой-нибудь, а тоже главной — Волги. Теперь Кимры, как и поселочек, давший название упомянутой нами железнодорожной станции, омываются не быстрыми струями речного потока, а сонными водами Рыбинского водохранилища.

Но в отличие от течения воды, течение жизни в тех краях сонным я бы не назвал.

В Кимрах была построена первая в СССР фабрика, выпустившая по немецкой технологии новомодную всесезонную спортивную, полюбившуюся не только спортсменам обувь — кроссовки. А в Скнятине — радиостанция, обслуживающая водный транспорт, и гостиница для столичных любителей порыбачить, облюбовавших здешние омуты, полные плотвы, окуня, а бывает и леща, и щуки, даже судака.

В отличие от рыбачков меня привлекли в Скнятино не рыбки, а пустые окрестные деревни с продаваемыми по дешевке усадьбами.

Когда-то здешние крестьяне сеяли лен, держали домашнюю скотину, гусей с утками, били лесную дичь, ловили рыбу, шили обувь для Кимр, заготовляли грибы-ягоды, в изобилии наполнявшие окрестные леса и болота. В деревнях, соединенных между собой и с Кимрами доступными летом для телег, зимой для саней дорогами, действовали продуктовые лавки, в крупных — и школы. Дома строили в два этажа с теплой подклетью и крытым двором. На втором этаже располагались жилые горницы, на первом — мастерские, подклеть — для телят с ягнятами, на случай больших морозов.

Все порушила советская власть. Когда в середине семидесятых годов прошлого столетия я приобрел в десятке километров от Скнятина одну из четырех десятков покинутых усадеб (а не покинутыми оставались две), расчищенные в лесу делянки еще засевались (колхозы выполняли план посевных работ), но уже не убирались, дороги были полностью искорежены гусеницами тракторов. Местность эта стала охотничьим хозяйством Генерального штаба Советской армии. В сезон два-три раза на вышках появлялись «охотники», стрелявшие в прикормленных егерями, практически домашних животных. Изредка проезжали «ковбои» с небольшим стадом коров, всегда вдребезги пьяные, привязанные к седлам — чтоб не свалились.

Даже две мировые войны плюс одна гражданская не смогли сотворить такого экономического чуда, какое сотворило государственное чудовище, пришедшее на смену Российской империи.

И совсем трудно предствить себе, что в еще более давние, доимперские, великокняжеские времена эти места были, можно сказать, столичными. Ибо, как мне объяснили здешние знающие люди, слово «скнятин» это переиначенное местными жителями неизвестное им греческое имя Константин («постоянный, неизменный, неподдающийся»). Так назвал своего сына тогдашний великий князь Владимир из династии Рюриковичей и этим именем нарек новый город, определенный сыну в удел.

Когда мне это рассказали, меня поразил не только ряд волшебных изменений милого лица родины, но и две особенности родного языка.

В дошедшем до нас почти через тысячу лет названии сохранились, правда, в переставленном порядке, все пять согласных звуков первоначального слова: к-н-с-т-н.

Как будто согласные представляют собой скелет слова, а гласные — его сравнительно недолговечные мягкие ткани. Вот и Мария стала где Марой, где Мурой, где Мирой, где Мэри, где Марьей, где Мари. А Георгий — Юрой, а Тамерлан — Тимуром, Александр — Искандером и Скандербегом.

Впрочем, чему тут удивляться? В отличие от гласных звуков согласные образуются (по-научному — артикулируются) с опорой на нечто плотное — губы, зубы, язык, нёбо — представляющее собой для говорящего подобие коня, бревна, турника и колец для гимнаста.

Знакомые незнакомцы

Все же слову «Константин» безусловно повезло. Из столкновения с другим языком вышло оно со сравнительно небольшими потерями. Большинству слов при таких столкновениях везло куда меньше. Они не только теряли свои гласные, но и согласные у них преображались до полной неузнаваемости. Как у библейского Иоанна, которого англичане превратили в Джона, французы в Жана, немцы в Ганса.

С одним таким случаем я столкнулся, когда судьба забросила меня в Канаду и мне пришлось погрузиться в английский язык, хоть и чужой для меня, но принадлежащий к той же, что и русский, языковой семье — индоевропейской. Не такая близкая родня, как белорусский и украинский, можно сказать, родные братья русского, или польский с чешским — так сказать, двоюродные братья. Но все-таки одного роду-племени. Так что в Канаде я встретил немало языковых знакомцев, которых, чуточку приглядевшись, нетрудно было опознать. В словах mother, sister, son, — к примеру, увидеть наших «матерь», «сестру», «сына», в слове three наше «три», в слове dream нашу «дрему», в слове talk наши «толк», «толковать», «толковище».

Однако в большинстве случаев с ходу опознать слова-соплеменники мне удавалось только после того, как я видел их написанными.

С одним таким словом я познакомился еще в мои молодые годы, на войне, когда был солдатом Ленинградской армии противовоздушной обороны.

К 1942 году все самолеты-истребители Ленармии ПВО — тихоходы «чайки» (И-15) и «ишачки» (И-16) были сбиты гораздо более быстрыми немецкими мессерами, и наши летчики, те, что сумели уцелеть в боях, и молодое пополнение, стали летать на самолетах, присланных нам союзниками — англичанами и американцами. На фотографиях силуэтов самолетов, розданных артиллеристам-зенитчикам, чтобы мы могли различать эти самолеты в воздухе и случайно не сбивали их, американские истребители именовались «аэрокобрами», английские «харри-кейнами».

Что значит слово «аэрокобра», все, конечно, поняли сразу. А вот что значит слово «харрикейн», я догадался только спустя пятьдесят три года, когда впервые увидел его написанным по-английски: hurricane. Ураган, конечно ураган! Нисколько не менее подходящее имя для боевого самолета, чем та же аэрокобра, даже, пожалуй, еще покруче. Очень тогда, полвека назад, они выручили нас, эти «ураганы».

На слух распознать в слове «харрикейн» слово «ураган» я бы и теперь вряд ли смог: из восьми звуков совпадают лишь два. И только в письменном виде, сохранившем, как это обычно бывает, более старую огласовку, я получил нужную подсказку. А что английской буквой «с» в определенных сочетаниях обозначается звук, соответствующий русскому г, и артикулируется так же, как он, — с помощью языка и нёба, только без подключения голосовых связок, было понятно и безо всякой подсказки.

Англичане вообще народ экономный, связки свои берегут, нашим звонким звукам предпочитают глухие. Типичные примеры: наше «два» у них «two», наше «древо» у них «tree», наш «гарпун» — «harpoon», наша «гармония» — «harmony», наш «уголь» — «coal».

Но и не улавливая на слух смысл, заключенный в звуках, образующих название английского самолета, я, помнится, сразу почувствовал в них что-то грозное — еще, пожалуй, резче ощущаемое в звуках русского эквивалента этого названия. Произнесите вслух достаточно громко: ура-ган! — и вы тоже, скорее всего, эту грозность ощутите.

Сказание о Ррр

С чего есть пошла членораздельная человеческая речь?

Животные выражают свои желания всеми частями тела. Собаки и кошки более всего хвостом. Да и человек, судя по свидетельству нынешнего членораздельного языка, сперва для общения прибегал к языку жестов, а именно «говорил» руками. В словах речь и рука проглядывает один и тот же корень, в котором скелетом, словообразующим каркасом служили звуки р и к. Мы и сейчас изрекаем, упрекаем, пререкаемся, а наши недавние предки пользовались глаголом ректи вместо теперешнего сказать.

Однако руки все больше и больше становились заняты работой, между тем как человек нуждался во все новых и новых словах. Где он находил их источник? Да там же, где находит его сегодня. Изначально — в подражании звукам, сопровождающим то или иное явление. Буквально только что, после первых же запусков искусственных спутников Земли, услышав с неба «бип-бип-бип», люди придумали слово бипер.

Попробуем проследить долгий и замысловатый путь одного из самых важных звукоподражаний, давших начало великому множеству замечательных наших слов.

Все началось с грозы, или, точнее, с грома. С раскатистого звука, который кому-то слышался как РРР, кому-то как АРР, кому-то как ОРР, УРР, ГРР, РРА, ГРРА и так далее.

Гром раздавался с неба. В небе находился источник света и тепла, источник жизни — Солнце. И небо, и Солнце люди стали обозначать теми же звуками, что и гром. Эти обозначения сохранились в русском языке в выражении «возвести очи гОРЕ», в словах: гОРизонт, РАдуга, РАдиус, АвРОРА, аУРА, ОРбита, ОРЕол, утРО, завтРА, вечЕР, зАРя. Солнце считалось богом. И этого бога, а затем и других богов стали обозначать теми же звуками, что и Солнце: ГОР, ХОРс, КРОнос, РА, РАма, БРАма, АРтемида, АРЕс, МАРс, МитРА, ИндРА, ДеметРА, ГеРА, ГЕРмес, УРАн, СатУРн, ПеРУн, ЯРИло.

Главная функция бога — творение. И его обозначили теми же звуками: твОРЕние, твОРЕц, твАРЬ, РАбота, РУка.

Главной божьей тварью человек считал себя. Поэтому те же звуки стали входить в состав слов, обозначавших: человека — матЕРЬ, бРАт, сестРА, дочЕРЬ, патЕР, РОдитель, РОдственник, стАРик;

имена — АвРАам, РАмзес, КсЕРкс, АРтаксЕРкс, САРда-напал, АРтУР, АРмен, ГеРАкл, РОмул, РОман, ГенРИх, РЮРИк, КАРл, СигУРд, ШАРль, РАхиль, АУРел, ИРИна, МАРия, ТамАРА;

профессии — мытАРЬ, пахАРЬ, пекАРЬ, слесАРЬ, столЯР, малЯР, скОРняк; чины и статусы — АРистократ, сенатОР, тиРАн, АРхонт, РАджа, сатРАп, РЕкс, цАРЬ, пРАвитель, мУРза, мИРза, эмИР, РЕгент, импеРАтОР.

А также племена, народы, созданные ими государства, построенные ими города — АРии, АРмяне, пАРфяне, пАРсы, пЕРсы, шумЕРы, гРЕки, ибЕРы, хазАРы, РУсичи, РОмеи, вАРяги, татАРы, фРАнки, бРИтты, гЕРманцы, тЮРки; УРАРту, ИРАн, АРмения, АссИРИя, ПАРфия, СпАРта, ИзРАиль, ФРАкия, СенаАР, ОРда; УР, РИм, ТРОя, КАРфаген, ЕРшалаим, САРды, САРАй, БулгАР, УРга, УРгенч, МЕРв, БухАРА, СамАРканд, ТебРИз, ТмутАРАкань, ТегЕРАн, АнкАРА, ПАРИж, МадРИд, БЕРлин, ВАРшава, ПРАга, БухАРЕст, ПетЕРбУРг.

Непосредственно от звука, обозначавшего Солнце, произошли слова, обозначающие цвета: ЯРкий, чЕРвонный, ОРАнжевый, кРАсный, РОзовый, БагРОвый.

А также — при закономерном чередовании согласных: зОЛОтой, зЕЛЕный, жЕЛтый, гОЛУбой.

А также краски: ЯРЬ-медянка, кАРмин, охРА, лазУРЬ.

А также драгоценные камни: хРИзолит, хРИзопРАз, смАРАгд, сапфИР, РУбин, лазУРИт, пЕРл.

Теми же звуками, отождествлявшимися с небом, только не дневным, а ночным, наши далекие предки обозначали такие понятия, как чЕРный, мРАк, смЕРть.

Кроме неба и Солнца с громом у человека изначально было связано представление о дожде и вообще воде. Поэтому соответствующие звуки попали в хеттское слово, обозначавшее воду, — вадАРАн, в немецкое название воды — wassER, в английское и турецкое названия дождя — RAin и ygmUR, во множество слов, обозначающих самые разные водные объекты — РОдник, РУчей, РЕка, пРУд, озеРО, мОРЕ, АРЫк, АР Ал, АРгун, АРАкс, АРАгви, УРАл, КУРА, АмУР, РОна, ГАРОна, ЭбРО, РЕЙн, РУбикон, РИО-гРАнде, РИОни, Аму-дАРЬя, СЫР-дАРЬя, ТЕРек, НУ-Рек, Лоб-НОР, БуИР-НУР, ИРтыш, ИРгиз, ИРпень, УгРА, НЕРО, ТиГР и ЕвфРАт.

А по-арабски море—bAHR (одно из приморских арабских государств называется Бахрейн, вроде нашего Приморья).

А откуда взялись рыбы? И русалки откуда?

И какими путями дошла до славян и немцев первая часть хеттского обозначения воды?

У части арийских племен в доисторические времена произошла замена звука р звуками з, ф, т, д — так получились слова: ЗЕвс, ФЕб, ФЕмида, ФЕОдосия, ФЁдор, ТЕОкРАтия, ТЕОгония, ТЕОРия, ТЕАтр, НепТУН, ПоссейДОН, ДЕус, ДИв, ДАждь-бог, ДИонис, ДИана, ДЕнь, ДЕяние, ДЕло, ДЕлать, ДЕсница, ДОждь, ДУнай, ДОн, ДОнец, ДНЕпр, ДНЕстр, ДЕсна, ДАугава, ДВИна.

А у какого-то племени, сохранившего детскую картавость, вместо р укоренилось л. Так возникло название нашей великой реки ВОЛга («Большая Вода»), слова ВОЛглый, ВЛАга.

БлагодАРя великому множеству понятий, обозначенных звуком ГРома, этот звук, несмотря на сравнительно трудную артикуляцию (предки китайцев ее так и не одолели!), не замЕР в языке с течением вРЕмени, и без него не обходится самая совРЕменная РЕчь.

Мы говОРим: мИР, пРОстРАнство, вРЕмя.

Мы говОРим: ИстОРИя, госудАРство, пАРламент.

Мы говОРим: РУбль, доллАР, евРО.

И даже: кРЫша, РЭкет, КОРРУпция.

Ратник

Итак, в Египте верховным существом был РА, в Индии ИндРА, в Иране МитРА, в Греции КРОнос, в Риме УРАн, на Руси ПеРУн. И поскольку все самое важное для человека исходило от Бога, который до сих пор верующими людьми именуется «всеблагим», множество действий и предметов, связанных с пищей, тоже содержало в своем названии эти звуки. Древнейшее земледельческое орудие именовалось РАло, сам земледелец — ОРАтай, рыхление земли под посев — ОРАти. Да и главные злаки первые земледельцы назвали так, что в употребляемых и нами названиях те же звуки содержатся: РОжь, РИс, кукуРУза.

Но я хотел поговорить о терминах, обозначающих занятия не мирные, а военные, на которые, к величайшему сожалению, люди с первых своих шагов и до нынешнего дня тратят огромную часть своей жизни.

Происхождение слова, вынесенного в заголовок, не может вызывать каких-либо сомнений. Это слово произведено от слова рать, которое когда-то имело два смысла, четко обозначенные в солдатском фольклоре: «Нас рать турецкая не победила, и битвою мать-Россия спасена» и «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати».

Однако РА сюда вряд ли в буквальном смысле с неба свалилось. Все же в убийстве себе подобных видеть принципиальное благо могут заставить только чрезвычайные обстоятельства. Недаром же первой заповедью в Библии значится «Не убий».

Думается мне, что с небом слово рать было связано опосредованно, через уподобление битвы важнейшему этапу земледельческой страды — жатве. Очередность здесь видится мне такая: РА — оРАти — РАть — РАтник.

А слова жать и жито (первоначальное название ржи) явно произведены от слова жить, вернее когда-то все три понятия были неразделимы. И было это «когда-то» в период превращения собирательства в полеводство, которое первоначально тоже было делом сугубо женским, о чем свидетельствует женский род существительных жатва и жизнь. И разве не о том же говорит глубочайшая укорененность этого факта в человеческом сознании, ярчайше выраженная в знаменитой скульптуре работы Веры Мухиной?

Калаш

Самым известным во всем мире российским несырьевым товаром безусловно является «калаш» — автомат Калашникова.

По первому впечатлению может показаться странным, что у русского оружейника фамилия не оружейная, а какая-то булочная. Но главным хлебным товаром у русских тогда были калачи. И до сих пор нередко можно услышать на Руси стародавнюю базарную присказку: «Не лезь со свиным рылом в калашный ряд».

Так что предки создателя смертоносного «калаша» не в пример ему занимались ремеслом исключительно мирным.

Поневоле задумаешься — а так ли уж прогрессивна эволюция человеческой цивилизации?

Пламя и племя

Поскольку скелет слова, его смысловой каркас образуют согласные, при «археологических раскопках» в русском языке именно согласные могут выявить скрытую при повседневном употреблении родственную связь многих слов.

Вот, например, вроде бы совершенно разные два слова: пламя и племя, образованные тремя одинаковыми согласными: плм. (При более пристальном взгляде обнаруживается еще и скрытое за буквой я четвертая согласная — н, открывающаяся в таких словах, как племена, племянник, пламень.)

Может ли быть, что три субъекта собрались вместе да еще и выстроились в одинаковом порядке совершенно случайно? Представить себе такое довольно трудно. Гораздо проще попытаться сообразить, где, как и для чего они могли бы собраться. В данном конкретном случае первое, что приходит на ум, это пещера, в которой пылает вечный огонь костра, вокруг которого собрались люди, связанные кровным родством. Пламя и племя. Не было бы племени, не было бы пламени. Не было бы пламени, не было бы племени. Вот и назвали и то, и другое каким-то одним словом, от которого до нас дошел только его образованный согласными каркас.

Очень похожая история произошла, по всей видимости, и с такими парами слов, как пещера и печь, дом и дым.

Первоначально, покинув на какое-то время (например, для охоты) свою пещеру, люди устраивали себе самое примитивное временное укрытие, представлявшее собой одну только крышу, — шалаш (сходное французское слово — шале, английское — шелтер).

Затем, когда жизнь заставила людей покидать пещеры надолго и вообще обходиться без них, они научились устраивать хранилища для огня в своих новых жилищах, назвав эти хранилища старым именем — печь (пещь), а заботу о совместно живущих — словом печься (пещись). Кстати, отсюда, вероятно, берет свое начало и слово пища.

А где печь, там и дым. А где дым, там и дом.

Огонь

Судя по тому, что когда-то жители Индии бога пламени называли Агни, так он именуется на санскрите в древнейшем из дошедших до нашего времени письменных памятников — Ведах, и слово огонь возникло там же. Скелетные согласные гн имеются в обоих этих словах.

Понять, откуда эта парочка согласных пришла, моих знаний не хватает. Зато вполне понятно, куда она пошла дальше. Потому что и в наше время в русском языке живет слово ягненок. Вроде бы логичней это милейшее существо называть овчонок или бараненок, поскольку его папу мы зовем бараном, а маму овцой. Ан нет! Никак не можем расстаться с древнейшим родичем Агни словом «агнец». Вот и Христос, пожертвовавший собой ради всех сынов человеческих, у нас Агнец Божий.

Когда и как перескочили гн из Агни в агнца догадаться нетрудно. Это произошло во время жертвоприношений. Овечку или барашка клали на раскаленные угли, как это делают сейчас, когда готовят бешбармак.

Возможно, что к помощи все той же парочки согласных прибегли в гораздо более близкие к нам времена создатели слова агония, пожелавшие как-то назвать предсмертный трепет. А не могут ли находиться в числе отпрысков санскритского божества такие болезни, как цинга и ангина, такие имена, как Игнат, Инга, даже, чем черт не шутит, — Ингеборга?

Холод и голод

Сейчас эти два слова воспринимаются как обозначающие два разных понятия. Между тем их «согласный» скелет хлд — глд свидетельствует о том, что изначально это было одно слитное слово-понятие. Когда я, вчерашний школьник, угодил в армию, то среди новых для меня выражений, к которым прибегало наше начальство, когда мы сбавляли рабочий темп, было: «Едим — потеем, работаем — мерзнем!». По-видимому, само это обстоятельство было замечено людьми задолго до того, как для «сугреву» они стали принимать спиртное. И в русском, и в английском языке холод обозначается практически одинаковым словом. По-английски холод — raid, звуки х и к артикулируются почти одинаково. На то же намекают дошедшие до нашего времени слово «околеть» и выражение «голодная смерть». А о смерти от охлаждения повествует одна из трогательнейших русских песен. Помните? «Степь да степь кругом, путь далек лежит. В той степи глухой замерзал ямщик. И, набравшись сил, чуя смертный час…»

Крым

Древние греки, западные и восточные римляне, генуэзцы, венецианцы, основывавшие свои поселения на этом благодатном черноморском полуострове называли его Таврией, то есть страной тавров — диких быков, единокровных братьев американских бизонов. Так же, как бизоны в Северной Америке, тавры громадными стадами паслись по всему югу Евразии. О древнейшем коренном населении никаких сведений нам не оставлено.

Так было до XV века, когда на полуострове появились византийцы, печенеги, половцы, караимы, монголы, турки и… название Крым.

Никакого вразумительного объяснения, откуда оно, это название, взялось, я не нашел. Большинство лингвистов производит его от тюркских слов, обозначавших то же самое, что обозначается русским словом «перекоп»: ров с валом. Будто бы когда-то такое защитное устройство имелось на Арабатской стрелке. Ни одно из этих тюркских слов не обладает полным набором согласных, они имеют только один нужный согласный звук — к. Между тем как в названии одного из народов, оказавшихся в XV веке в бывшей Таврии, их полный набор как раз имеется. И ни одного лишнего согласного. Я имею в виду караимов.

Слово караим образуют согласные крм. И те же самые крм образуют слово Крым. Почему до такого решения не додумались профессиональные этимологи? Думаю, что им помешел разнобой в исторических трудах о караимах. Одни историки считают их древнейшими поселенцами Крыма, другие связывают караимов с хазарами, которые двинулись на запад после разорения монголами их прикаспийской отчизны.

Мне же помог мой давний личный интерес к этому удивительному племени, объясняющийся тем, что к нему принадлежит один из самых близких моих товарищей по журналу «Химия и жизнь» замечательный художник Владимир Семенович Любаров.

Макрокосм и микрокосм

Человек — дитя природы, макрокосма, и одновременно ее маленький двойник, микрокосм, наделенный сознанием, явленным в речи, которая сперва выражалась в виде, присущем его предкам — обезьянам, то есть в основном в виде жестов, затем стала выражаться и в виде звуков, а со сравнительно недавних пор еще и в виде букв, символизирующих эти звуки.

В современных языках звуки и соответствующие им, как правило, буквы кажутся не связанными между собой ничем, кроме обычая. Однако так не могло быть изначально, потому что перенять нужные ему звуки для обозначения определенных понятий человек мог только у природы, подмечая связь того или иного явления с теми или иными звуками. Это хорошо видно по тем редким исключениям, которые сохранились до нашего времени и обозначают предметы и явления, отличающиеся от других природных феноменов своим звуковым сопровождением: гр-р-р — гроза; тр-р-р — треск; р-р-р — рычанье; шу-шу-шу — шепот; хр-р-р — хрюшка; ча-а-а — чайка; пи-пи-пи — пичуга. Позже так создавались и новые слова, которые затруднительно было образовывать по аналогии со старыми, поскольку соответствующих предметов в природе не было. Бом — бомба, бомбарда, бомбардир, бомбардировка. Пу — пушка, пуля. Бам — бампер.

Первичных — звукоподражательных слов из первых тысячелетий становления биологического вида Homo sapiens сохранилось в современном языке очень мало. Все остальные слова, образующие гигантские словарные массивы многих национальных языков, представляют собой метафорические конструкции, переносящие основной смысл первоначальных слов на новые осмысливаемые человеком явления природы и общества.

Гены и мемы

Страсть к познанию, один из самых удивительных императивов, вложенных природой в человека и отличающих его от других живых существ, удовлетворяется им с помощью одного универсального метода — аналогии, познания неизвестного через известное. Действенность этого метода объясняется единством мира, устройством всего сущего по единым законам.

Человеческий разум практически воплощен в языке — человек мыслит словами. Слова же, все без исключения, построены по принципу аналогии, начиная с младенческого лепета, в котором непроизвольное шлепанье губами — ма-ма-ма, па-па-па, ба-ба-ба или язычком о десны — та-та-та, да-да-да и т. п. во всех языках мира сопоставляется со склоняющимися над младенцем лицами матери, отца, бабушки, дедушки, тети, дяди. Некоторые слова, как уже было сказано, имеют звукоподражательное происхождение: пи — писк, гр — гром, пу — пушка, бам — бампер, бом — бомба, хо — хохот и т. д. Громадное же большинство слов представляет собой производные от слов этих двух типов и производные от производных, образованные путем переноса смысла от старого к новому, от известного к доселе неизвестному.

Путь аналогии — естественный и, более того, единственный путь логического познания в случае, когда аналогия осознается, и интуитивного познания, когда она не осознается.

Именно аналогия лежит в основе атома умозаключения — силлогизма. И она же лежит в основе всех видов искусства — здесь ее чаще называют метафорой.

Кстати, метафоричность искусства служит косвенной уликой в пользу того, что оно, как и наука, представляет собой метод познания мира.

Аналогия между творениями человеческого разума и творениями природы подмечена давно. «Нам разум дал стальные руки — крылья, а вместо сердца пламенный мотор». В середине ХХ века изобретательная человеческая мысль, сотворив компьютер, замахнулась и на сам разум.

Посягнув на прерогативы Творца, человек очутился в ситуации, когда сотворенный им мир стал посягать на него самого. Вися над экологической пропастью, люди все еще изощряются в изобретении все новых и новых средств и методов внутривидовой борьбы, тратя на нее почти все свои силы. Это вовсе не значит, что выхода нет. Это значит только, что протоптанные ранее дороги ведут в быстро приближающийся тупик.

Свойственный человеку эгоцентризм долго не давал ему возможности распознать устройство природы. Постоянно ставя себя в ее центр, человек не допускал и мысли о своем подчиненном положении во множестве жизненных процессов. А уж о таком важнейшем процессе, как воспроизводство себе подобных, что и говорить! Между тем, даже если считать человека венцом творения, то вовсе не факт, что атомом, мельчайшей самовоспроизводящейся частицей человечества в небесной книге рекордов числится именно отдельно взятый человек, человеческая особь. Согласно теории английского ученого Докинза, которая представляется мне соответствующей действительности, атомом всего живого следует считать не особь, но ген. А любая биологическая особь, неважно — человек, ромашка, бледная спирохета — нужна (природе? Богу?) лишь для того, чтобы жили, множились, эволюционировали гены.

Вот такой неожиданный в канун третьего тысячелетия от Рождества Христова был получен ответ на вечный вопрос: «Зачем человек?».

Правда, взамен возникает другой вопрос: «А зачем ген?».

Единственное, что коренным образом выделяет человека из сонма живых существ, — это культура, эволюционирующая по тем же законам, что и природа.

В основе эволюционного процесса всегда находится наименьшая самовоспроизводящаяся единица информации. Для живых организмов это ген.

Для феноменов культуры: идей и образов, — это единица информации, которую Докинз назвал «мем», образовав этот термин от латинского слова «memori» — память. Ме-мами являются, например, буквы, цифры, нотные знаки. А также имеющие самостоятельный смысл системы букв — слова; системы цифр — многозначные числа; системы нотных знаков — музыкальные темы. А также системы слов — предложения, стихотворения, романы, энциклопедии; системы чисел — таблица умножения или таблицы логарифмов; системы музыкальных тем — романс, соната, симфония. Все это самовоспроизводящиеся, далее не делимые единицы человеческой культуры. Гены цивилизации.

Мемы и в самом деле поразительно похожи на гены.

Гены живут в особях. И мемы живут в особях — но созданных не только природой. Кроме человеческого мозга они могут жить в книге, в партитуре, на магнитной ленте, на экране телевизора, в электронной памяти компьютера.

Гены сильно отличаются один от другого по срокам жизни. Ген сине-зеленой водоросли, например, насчитывает сотни миллионов лет, тогда как ген человека — всего несколько десятков тысяч. То же и мемы. Есть среди них долгожители: слово «мать», семидневная неделя, лунный календарь. Есть однодневки: реклама очередной распродажи, слух о болезни очередного правителя, тост по случаю очередного дня рождения. Мем «Нагорная проповедь» живет уже две тысячи лет. Мем «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» не дотянул и до двухсот.

Важнейшая особенность генов — их способность качественно изменяться. Мы ощущаем ее на собственной шкуре каждый раз, когда сталкиваемся с болезнетворными микробами-мутантами, на которых уже не действуют лекарства, ранее помогавшие выздороветь. Способны мутировать и мемы. Первоначальный индоевропейский мем mater ныне существует в русском языке в виде множества мемов-мутантов: мать, матерь, мама, мамочка, маменька, мамуся, мамка, мамаша, маманя, матушка. Даже оставаясь в мозгу одного и того же человека, мем может с течением времени изменяться в соответствии с изменением всего комплекса мемов, находящихся в этом мозгу.

А сам комплекс изменяется в зависимости от изменения окружающей человека природной и общественной среды, а также внутренней среды — собственного организма.

Но ни в чем, пожалуй, сходство с геном не проявляется у мема так выразительно, как в стремлении к безудержному распространению. Мало того что для этого мемы создали массовые средства информации — книги, газеты, журналы, радио, телевидение, интернет, они создали еще и специальные организации, изобретающие все более эффективные способы распространения мемов.

Мемы не только походят на гены, но и отличаются от них. Отличаются, в общем-то, настолько, насколько «вторая природа» отличается от собственно природы.

Сотни миллионов лет понадобилось биосфере, чтобы создать светлячка.

А человек, если вести отсчет от первых шагов науки и техники, изобрел люминофоры за считаные сотни лет. То же самое можно сказать о стрекозе и вертолете, о гусенице бабочки и гусенице танка, о мозге и компьютере.

В ста последовательных копиях гена может не произойти ни одной мутации, изменяющей, например, группу крови или способность усваивать молочный сахар. То ли дело мемы! От изменения одной-единственной буквы в слове или даже в целой фразе смысл написанного или сказанного может измениться до полной неузнаваемости. Замените одну звонкую согласную на соответствующую глухую в известной фразе из однажды уже процитированного гимна, и вместо «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» у вас получится, что «Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью», что, кстати, больше соответствует действительности.

А во многих случаях для полного изменения смысла достаточно просто сменить ударение. Смените его в одной из форм глагола «миновать», и вы получите в одном случае минуты, а в другом — вид секса.

Ген только и может что пересесть из одной особи в другую — как правило, того же биологического вида. Попытка пересесть в другой вид чаще всего одной такой пересадкой и заканчивается, общеизвестный пример — мулы и лошаки, существа бесплодные. Мем же, любой мем, всеяден: нейронные структуры человеческого мозга — хорошо, гитарная струна — прекрасно, электромагнитное поле — тоже годится.

Превосходство мемов над генами обеспечило человеческой цивилизации возможность несравненно более быстрого развития, чем эволюция природы. Чуть было не написал — прогрессивного развития, да во время остановился. Мем «прогрессивное развитие человеческой цивилизации» к нашему времени мутировал почти до полной своей противоположности не только в головах бывших приверженцев коммунистической доктрины. Он радикально изменяется в мозгу всех мыслящих людей нашей планеты, видящих, что бездумная приверженность изначальному эгоцентрическому мему прогресса привела человеческую цивилизацию на крайне опасную экологическую грань. На магистрали, по которой все мы продолжаем двигаться, все большее число водителей замечает знак «Проезд запрещен».

Достоверность любой гипотезы полагается проверять ее предсказательной способностью. И если гены культуры, мемы, действительно существуют, то следует предположить, что во «второй природе» должны наблюдаться некие обусловленные ими события, аналогичные наблюдаемым в природе, без кавычек обусловленные генами.

Например, очень заметный природный феномен это взрывоподобное расширенное воспроизводство генов-мутантов — скажем, во время пандемии гриппа. Существуют ли аналогичные «пандемии», вызываемые мутантами-мемами? Безусловно! Хотя бы смена моды на длину юбок, ширину брюк, величину галстучных узлов. И разве не так ведут себя мутировавшие мемы бритости-бородатости, причесок, танцев, песенных шлягеров?

Другой, не менее заметный природный феномен — взрывоподобное расширенное воспроизводство генов в новых для них географических ареалах. Самый неприятный пример представляет собой победный марш по всей земной суше вырвавшихся из Индокитая крыс. На наших глазах то же самое произошло с европейскими кроликами в Австралии, с дальневосточными моллюсками-рапанами в Черном море, с прибывшими оттуда же рыбками-ротанами в пресных водоемах Европейской части России и — самый страшный пример — с вырвавшимся из Африки вирусом СПИДа. Наблюдается ли что-то похожее в сфере мемов? Несомненно! Припомним, как сравнительно спокойно вел себя мем марксизма на своей родине — в Западной Европе и каких дров наломал, попав в Восточную Европу, Азию, Африку, Латинскую Америку.

Этим же механизмом можно объяснить такие неожиданные, никем не предсказанные процессы, как выдвижение на авангардные позиции в мировой науке и технике Японии и появление в роли экономических призеров Гонконга, Тайваня, Сингапура, Южной Кореи. С позиций гипотезы о мемах — это первые ласточки наступающей мировой гегемонии народов Востока и Юга, идущей на смену гегемонии народов Запада и Севера.

В многочисленных дискуссиях о причине гибели динозавров обычно фигурируют вспышка сверхновой звезды поблизости от Солнечной системы, ее прохождение через наполненные смертоносными веществами или излучениями области нашей Галактики, гигантские извержения вулканов, падение на нашу планету крупного астероида. Но какую бы из этих версий ни принять, получается, что динозавров подвели их гены, не успевшие отреагировать на гибельные изменения среды.

Мемы — не такие тихоходы. Они уже выручали биологический вид Homo sapiens многократно. Последний раз, по всей видимости, 10–12 тысяч лет назад, когда населявшие Европу и Азию народы-охотники уничтожили основной свой корм — полностью мамонтов и почти полностью туров. Тогда от голодной смерти людей спасло превращение мема охоты в мем скотоводства, а мема собирательства дикорастущих растений в мем земледелия.

Нет оснований сомневаться в том, что мемы выведут человечество и из нынешнего экологического тупика.

Фольклор

Распространеннейшим видом народного творчества в СССР были, как и в Киевской Руси, граффити, то есть надписи на стенах. Но в отличие от Средневековья, когда темные народные массы испещряли надписями стены храмов, в просвещенную коммунистическую эпоху люди, потеряв такую возможность вследствие закрытия и разрушения таковых, оставляли рукописную память о себе, нередко сопровождаемую изображениями сексуальных фантазий, на стенах общественных туалетов. Не становясь в позу чистоплюя и не отрицая определенного общественного интереса, который представляет этот вид фольклора, я все же решил не выносить его образчики на страницы «Я — Энциклопедии» — по той чисто эгоистической причине, что лично мне он никогда не доставлял удовольствия. Единственным исключением оказалась надпись, которую я обнаружил в 1946 году на стене туалета Ленинградского Дома писателей имени Герцена:

Я так хочу отдать мочу,

что, отдавая, хохочу.

Тогда же уцелевший в блокаду ленинградский писатель Семен Бытовой сообщил мне, что в конце двадцатых годов на той же стенке красовалось двустишие заглянувшего в туалет Владимира Маяковского:

Хер цена

вашему Дому Герцена.

Кстати уж, среди ленинградских литераторов ходило неизвестно кем сочиненное четверостишие, касавшееся особы вышеупомянутого ленинградского писателя:

Семен Михайлович Буденный.

Семен Михалыч Бытовой.

Один для жизни создан конной,

Другой — для жизни половой.

С большим количеством фольклора мне довелось столкнуться в армии, в которой я находился шесть лет — с 1940-го по 1946 год. Наиболее глубокий пласт его относился к временам досоветским. Например, песня «Поручик»:

Раз ехал в поезде один военный,

обыкновенный

поручик-франт.

По чину своему он был поручик,

от дамских ручек

был генерал.

Сидел он с края,

все напевая:

Провирвиртуци-туци-наци

наци-туци вирвирца.

Жизнь как с перцем,

шишкой вертим,

ламца-дримца-опцаца!

На станции одной, весьма серьезна

и грациозна,

вошла мадам.

Поручик увидал великий шанец

и сразу к ручкам

мадам припал.

Поручик хочет,

мадам хохочет.

И началось провирвиртуци

туци-наци вирвирца.

Жизнь как с перцем,

шишкой вертим,

ламца-дримца-опцаца!

Вот поезд подошел к желанной цели.

Гляжу я в щели:

мадам уж нет.

Сидит поручик весь в изнеможенье,

с опухшим хером

и без штиблет.

По-гиб по-ру-чик-чик-чик-чик

от дам-ских ру-чек-чек-чек-чек,

и подцепил он триппертуци

туци-наци вирвирца.

Жизнь как с перцем

шишкой вертим,

ламца-дримца-опцаца!

С царских времен дошла до нас и другая бытовавшая в армии песня, которая не могла быть сочинена ранее Первой мировой войны, поскольку в ее тексте упоминается боевое средство, до 1915 года не применявшееся:

…А там, на комбаторском пункте,

отравленный хлорной волной,

под разбитой треногой буссоли

умирал командир молодой.

Припев же этой песни:

Марш вперед, друзья, в поход,

батарея, стройся!

Звук лихой зовет нас в бой.

Заряжай, не бойся! —

был явно содран с известного в армии Российской империи «Марша черных гусар»:

Марш вперед, друзья, в поход,

черные гусары!

Звук лихой зовет нас в бой,

наливайте чары!

Да и вся песня артиллеристов пелась на мотив этого марша, начинавшегося словами, впоследствии, лет через сто после их сочинения, вдохновившими Эльдара Рязанова на роскошное начало роскошного фильма:

Оружьем на солнце сверкая,

под звуки лихих трубачей,

по улицам, пыль поднимая,

проходил полк гусар-усачей…

Дожил до моего призыва в Красную Армию и фольклорно-песенный пласт времен Гражданской войны. Чаще всего в полку, в который меня определили, пели модернизированного в Гражданскую войну дореволюционного «Пулеметчика», сконструированного по принципу, авторство которого нередко приписывается родившемуся, по меньшей мере, тридцатью годами позже мастеру однострочного стиха Владимиру Вишневскому. Запевала провозглашал первую строку песни, а затем хор повторял ее, причем дважды —

Запевала:

Я пулеметчиком родился, в команде «Максима» возрос.

Хор:

Я пулеметчиком родился, в команде «Максима» возрос.

Я пулеметчиком родился, в команде «Максима» возрос…

Модернизация же заключалась в том, что после первого куплета в нашем полковом варианте следовали слова, которые были рождены именно в Гражданскую войну: «Мы в бой поедем на тачанке и пулемет с собой возьмем». Как известно, тачанка — изобретение Нестора Махно.

В 1945 году, вскоре после Дня Победы, я услышал однажды, как шедшая в баню соседняя батарея завершила эту старую историю новеньким, политически выверенным призывом: «Вперед! Мы — сталинцы лихие, не в первый раз нам наступать!»

В армии мне довелось значительно пополнить и мои знания по части блатного фольклора, достаточно убогие в школьные годы, потому что в школьной среде гораздо более широким распространением пользовался городской фольклор.

Дореволюционный:

Ах, мать моя — артистка,

отец мой — капитан,

сестренка — гимназистка,

а сам я — хулиган.

Я мать свою зарезал,

отца свово убил,

а младшую сестренку

в колодце утопил.

Нэповских лет:

У Лукоморья дуб срубили.

Златую цепь в Торгсин снесли.

Русалку паспорта лишили.

Кота в пушнину превратили.

А лешего сослали в Соловки.

Тридцатых годов:

Мустафа дорогу строил,

Мустафа по ней ходил.

А Жиган его зарезал.

А Жиган его убил.

Русский характер, в отличие, скажем, от древнегреческого, вообще не склонен к катарсису или, в отличие от американского, — к хеппи-энду. Путинское «мочить в сортире» в этом смысле обнажает его русское нутро, можно сказать, до самого дна. Разин топит свою княжну. Ермака топит Кучум. «Варяг» топит сам себя. А «братец Иванушка»? А «Бесприданница»? А «Леди Макбет Мценского уезда», исхитрившаяся не только сама прыгнуть в воду, но и утянуть на дно своего неверного возлюбленного? Без большой натяжки, мокрое место можно назвать общим местом русского гения. Но я немного отвлекся.

Одной из самых колоритных фигур, встретившихся мне в моей армейской жизни, был Вася Минченко — бывший вор, начавший войну командиром орудийного расчета, а закончивший капитан-лейтенантом медицинской службы.

В годы войны Вася прославился многими подвигами, но более всего тем, что в разгар блокады, когда Ленинград лишился электроэнергии, пробрался в немецкий тыл и вывез оттуда в расположение нашей части немецкую походную электростанцию. А до войны, когда мы коротали наши дни в полковом военном городке в Девяткино, он любил петь нам, вчерашним школярам, настоящие ленинградские блатные песни, с настоящим блатным приплясом, которого, к сожалению, я не могу здесь воспроизвести. Кое-что из его репертуара с тех пор застряло у меня в памяти:

…Сижу я цельный день скучаю,

в окно железное гляжу,

а слезы катятся, братишки, постепенно

по исхудавшему лицу…

…Бедный мальчишка с разбитой башкою

три дня уж на нарах лежал.

Бедный мальчишка с разбитой душою

из центра кассацию ждал.

И еще —

…Зачуха Сонька, и что ты задаесся?

Подлец я буду, на тебя упал.

Я знаю всех, кому ты отдаесся,

мне Ванька-Грач по блату рассказал…

«На тебя упал» — на фене, блатном жаргоне, означает «влюбился». Это типичное заимствование из английского языка: по-английски «влюбиться» — fall in love, буквально «упасть в любовь». Подобные заимствования, скорее всего, пришли к нам через портовые города, по большей части, через Одессу, но, как видно, кое-что и через Питер.

Строение речи

Начавшиеся в конце девятнадцатого века великие открытия в области строения вещества, продолженные в двадцатом, привели к пониманию единой природы массы и энергии, вплотную подведя к признанию принципиальной принадлежности к той же единой категории явлений так же информации. Важнейшей уликой в пользу такого понимания мироустройства служит учение о мемах — единицах информации, ведущих себя подобно генам живых существ. Это учение перекидывает мостик от явлений биологических к явлениям социальным.

Важнейшим феноменом человеческой культуры безусловно следует признать членораздельную речь, без овладения которой человек остается животным, маугли. А раз так, то и выражаемый ею процесс мышления должен подчиняться основным законам природы.

Действительно, если посмотреть на строение речи, то оно очень походит на строение вещества. Атомы ее — звуки, молекулы — слова, химические вещества — фразы, физические тела — составленные из фраз сообщения. Речевые аналоги атомов благородных химических элементов, не вступающих в соединение с другими сортами атомов, это звуки, не образующие при совместном произнесении какого-либо слова, за исключением междометий. Но «ахи», «охи», «ухи» на самом деле нельзя считать настоящими членораздельными словами — они выражают не мысли, а чувства. Подобно нотам и цвету.

Чувств у человека несравненно меньше, чем мыслей. Потому и нот в октаве и цветов в радуге всего семь, а количество слов в языках может достигать сотен тысяч.

Кстати, у профессионального музыканта или художника, у первого ухо, у второго глаз — различают не семь, а гораздо больше «изотопов», разновидностей соответствующих «элементарных частиц». Достаточно посмотреть на клавиатуру рояля и на палитры, которые художники берут с собою на этюды. А семь — это среднестатистическое для человека число одновременно различаемых предметов.

В конечном счете, чувства порождаются нервными клетками органов чувств, а мысли на много порядков более многочисленными нервными клетками мозга.

Поэтому, в частности, создание музыкальных инструментов оказалось вполне достижимым делом уже в древности, в то время, как создание полноценного искусственного интеллекта вряд ли вообще возможно. Разве что эквивалентного бубну.

Охота на Тавра

Первые 20–30 тысяч лет наши прямые предки — кроманьонцы поддерживали свое существование собирательством неподалеку от пещер. И охотой, дававшей пищу мясную.

Собирательством занимались преимущественно женщины, и в тех случаях, когда именно оно и естественно следовавшее за ним земледелие давали основной прокорм, в обществе устанавливался матриархат, память о котором сохранилась в словах ведьма (ведающая, то есть знающая), баба-яга (яга — то же, что йога).

А добавляемое обычно выражение костяная нога свидетельствует о существовавшем тогда поклонении умершим предкам.

Собирали в основном зерна (в английском слове grain из трех согласных два те же, что и в русском).

Охотились же мужчины в основном на крупных животных послеледниковой эпохи — мамонтов, носорогов, быков. На быков — больше всего, потому что их и было больше всего — неисчислимые стада. И добыть быка было гораздо легче, чем гиганта-мамонта или крайне опасного носорога. На американском континенте охота на бизонов была основой существования местного населения еще каких-то пятьсот лет назад. В гораздо раньше и гуще населенном Старом Свете быков подъели на 10–15 тысяч лет раньше того, чем это произошло в Новом. Но благодарная память о них сохраняется и сегодня в языке практически всех европейских народов, хотя сами носители языка этого, как правило, не осознают.

Кто из русскоязычного люда вспоминает об этом животном, произнося такие, к примеру, слова, как алфавит, торос или затор? Никто, кроме специалиста-языковеда. Между тем и алфа, и тор в этих словах обозначают ту самую персону, которую наши не столь уж далекие предки, оставившие нам былины, сказки, легенды и летописи, называли словом тур, римляне — таурус, греки — тавр. И по всему свету благодаря Просперу Мериме и Жоржу Бизе разошлось слово тореадор — быкоборец.

Родной брат Скнятина

Откуда взялись тур, тавр, таурус — не знаю, нет в моей голове ни одного предположения. Другое дело — алфавит, альфа, алеф. Первая буква русской азбуки — «А» по своему начертанию и сегодня напоминает голову с рогами, только повернутую «кверху ногами». Это изображение восходит к рисуночному письму древних египтян. А поставили его древнеегипетские мудрецы в начало своего алфавита потому, что любой строй логично начинать с чего-то крупного — и сегодня на правом фланге любого воинского подразделения стоят самые рослые воины. Вот и поставили в Египте в начало буквенного строя быка. Там это животное называли «алеф». Почему не «бык», не «вол»? Я думаю, что, в принципе, потому же, почему жители Великого княжества Владимирского вместо «Константин» говорили «Скнятин».

Вообще-то в незапамятной древности предки народов, населяющих ныне Европу и значительную часть Азии и Африки, понятие «большой» передавали, по всей вероятности, тем же набором звуков, что и мы. Ведь величина входит в первый десяток самых основных понятий любого разумного существа.

Мы говорим: большой, богатырь, боярин, буйвол, бык, богач, батя, болван, бай, вол, великий, великан, величина, владыка, власть, велеть. Самое большое озеро Азии называется Байкал («бай» — большой, «кал, кол, кул» — вода; есть озеро Иссык-Куль). Болванами наши предки называли статуи языческих богов. В языческом пантеоне славян «скотий» бог назывался Велес. В Библии неоднократно упоминается Ваал, божество, которому поклонялись многие народы Ближнего Востока и которое изображалось в вице быка. А слона — самое большое существо на земле, славяне в древности называли верблюд (вельблад). А у их азиатских соседей были еще в обиходе слова батыр, бахадур, имя Бату. А китайский император именовался богдыхан.

БЛ, ВЛ — как минимум одно Б.

А у египтян получилось ЛФ. Ведь Ф артикулируется точно так же, как В, только голосовые связки не подключаются.

Думаю, что название самой большой реки, текущей в Европейской части России — Волга — означает просто «большая река». У финских племен, населявших Поволжье до того, как туда пришли славяне, долгий звук а обозначал реку. Недаром же к западу Днепр, к востоку — Обь да Иртыш, к югу — Дон да Яик, а между ними Двина, Даугава, Нева, Волга, Кама, Ока, Клязьма, Нара, Воря, Угра, Пахра, Уча, Истра, Сестра, Яуза, Руза, Москва.

В Древней Руси

В середине прошлого столетия в Петербурге два архивных служителя разбирали старинные книги. В одном судебном сборнике они обнаружили текст, относящийся к времени Александра Невского. Отрывок из этой книги, в котором говорится о том, кого, как и за что судили в те далекие времена, попался на глаза мне. Вот он:

«За голубя Ѳ кун. За утку Л коун, за гуся Л кун, за лебедя Л кун, за жерв Л кун, за кошку Г гривны, за собаку Г гривы, за кобылу Ѯ кун, за вола Г гривны, за корову М коун, за третак Л коун, лонщин полгривны, за теленка Є кун, за борн ногата, за порс ногата, за овцу Є кун, за жеребца гривна, за жрб S ногат. Передни идет а задний что найдет не делитьс с передним а передни делитьс з задним».

Прочел я этот отрывок и сперва огорчился: уж очень много в нем было непонятного. Но потом обрадовался: ведь в моих руках оказалась машина времени, с помощью которой можно попасть в Древнюю Русь.

Текст явно подразделялся на две части. В первой говорилось о штрафах, которые полагалось уплачивать за причиненный ущерб. Во второй — о дележке каких-то передних с какими-то задними.

Оставив вторую часть на потом, я решил сперва попытаться расшифровать первую — про штрафы. А если конкретней, передо мной стояло два вопроса: сколько надо было платить и за кого именно?

На вопрос «сколько?» — прапрапредок отвечал так: «Ѳ кун, Л коун, Л кун, Л кун, Г гривны, Г грив, Ѯ кун, Г грив, М коун, Л коун, пол грив, Є кун, ногата, ногот, Є кун, гривн, S ногат».

Сущая китайская грамота!

Ответ на вопрос «за кого?» — соответственно: «За голубя, за утку, за гуся, за лебедя, за жерв, за кошку, за собаку, за кобылу, за вола, за корову, за третак, за лонщин, за теленка, за борн, за порс, за овцу, за жеребца, за жрб» — был, напротив, понятен почти полностью.

Сперва в нем шла речь о водоплавающей домашней птице — утках, гусях, лебедях, к которым почему-то примазались голуби и какой-то жерв.

Потом — о кошке с собакой, кобыле, и коровьем племени, среди которого затесались какие-то третак с лонщин.

Потом называлась скотинка помельче — борн (очевидно, баран), порс (очевидно, поросенок либо, скорее свинья) и овца.

Завершали список отставшие от кобылы жеребец и жрб (очевидно, жеребенок).

Так что выводить на чистую воду тут надо было всего трех таинственных персонажей: жерва, третака, лонщина. Не так уж много!

Расположенный между птицами и кошкой жерв мог быть либо птицей, либо зверем. Но единственные домашние животные, название которых начинается с буквы ж, это жеребец и жеребенок. А они уже были в списке.

Может быть, писец ошибся, упомянул кого-то из них дважды? Но тогда бы он написал не жерв, а жрб. И потом — за жерв штраф исчислен в кунах, за жеребца — в гривнах, за жеребенка — в ногатах. Увы, это три разных персонажа.

Какое же еще животное начинается с буквы ж? Жаба, жираф, желтопузик. Единственный хоть сколько-нибудь возможный претендент — жираф живет, к сожалению, в Африке. И еще: все остальные звери в списке домашние, а жираф на скотном дворе — чужак. Выходит, что зверя из жерв не получается. Не беда, поищем его среди птиц.

В древнем тексте сперва идет сравнительно небольшой голубь, за ним птица побольше — утка, за ней еще более крупный гусь, дальше еще более крупный лебедь. Значит, жерв должен быть больше лебедя. На территории Древней Руси таких птиц было три: цапля, аист и. журавль. Неужели это он — жура-жура-журавель, журавушка молодой? Пожалуй, другой кандидатуры не найти. И рост подходит, и имя. Жерв, жервь, жеравь, журавль!

Можно было считать, что одна загадка разгадана. И приниматься за следующую.

Вол, корова, третак, лонщин, теленок. Похоже, что тут писец сменил порядок, принятый им для птиц, на противоположный: все начинается с самого крупного существа — вола. А кончается самым маленьким — теленком. Кто же в таком случае находится между взрослыми родителями и их маленьким детенышем? Дети повзрослее? То есть телка или бычок? Других наименований, чем теленок, для более взрослых коровьих отпрысков как будто бы нет. Но это у нас. А как было у наших предков?

С этим вопросом надо было обращаться к знатокам русской старины и в первую очередь к Владимиру Ивановичу Далю. Он жил в позапрошлом веке и всю жизнь записывал слова, которыми пользовались тогда жители самых разных краев обширной Российской империи. Эти слова вошли в составленный им «Толковый словарь живого великорусского языка». «Толковый» — потому что каждое слово там растолковано. «Живого» — потому что в словарь вошли слова, которые при Дале еще употреблялись в живой речи. Помнил ли тогда русский крестьянин стародавние наименования подростков коровьего племени или уже забыл?

Смотрю у Даля слова на букву л. Ло, Лон. Есть! Лонись — в прошедшем году. Лонщина — жеребенок или бычок на втором году жизни.

Но если так, то, по всей вероятности, третак — то же самое животное, только на третьем году жизни. Что скажет Даль? Так и есть!

Итак, с одним ответом прапрапредка дело начинало проясняться. За кого в Древней Руси полагалось платить штраф? За голубя, за утку, за гуся, за лебедя, за журавля, за конское поголовье, за вола, за корову и ее разновозрастное потомство, за барашка, за овечку, за свинку, за кошку с собакой.

После того как удалось понять названия животных и птиц, древний текст можно было читать, не спотыкаясь на каждом слове. Особенно если предположить, что коун, кун — одно и то же. И гривны, грив, гривы — одно и то же. И ногата, ногот — то же самое.

Такими уж, видно, грамотеями были тогдашние писцы — где с ошибкой напишут, где с сокращением, а звук у изображали двумя разными способами. Итак:

«За голубя Ѳ кун. За утку Л кун, за гуся Л кун, за лебедя Л кун, за журавля Л кун, за кошку Г гривны, за собаку Г гривны, за кобылу Ѯ кун, за вола Г гривен, за корову М кун, за двухлетнюю телку Л кун, за годовалую телку полгривны, за теленка Є кун, за барана ногата, за поросенка ногата, за овцу Є кун, за жеребца гривна, за жеребенка S ногат».

Цифры наши прапрапредки обозначали буквами. До проведенной Временным правительством Керенского реформы в азбуке значились для звука две буквы.

Одна именовалась «восьмеричной», поскольку когда-то изображала число восемь, другая, изображавшая число десять, — соответственно, «десятиричной».

Чтобы не путаться, где буква, а где цифра, ставили над цифрами особую закорючку.

Значит, теперь мне предстояло выяснить, какими цифрами являются буквы в тексте. Хочешь узнать, например, сколько кун стоил голубь, выясни, какой цифрой была для нашего прапрадедушки старославянская буква л — «люди». Хочешь прицениться к кошке, разгадай, какой цифрой была буква г — «глаголь». А сколько ногат давали за кобылу, узнаешь, переведя в цифру греческую букву «кси». Сложновато, конечно, но что поделать!

Снова пришлось обращаться к знатокам: на этот раз — к «Энциклопедическому словарю» под редакцией Брокгауза и Эфрона. Заглянул в него, и сразу буквы с закорючками превратились в нормальные цифры. И текст стал почти совсем прозрачным:

«За голубя 9 кун, за утку 30 кун, за гуся 30 кун, за лебедя 30 кун, за журавля 30 кун, за кошку 3 гривны, за собаку 3 гривны, за кобылу 60 кун, за вола 3 гривны, за корову 40 кун, за двухлетнюю телку 30 кун, за годовалую телку полгривны, за теленка 5 кун, за барана ногата, за свинью ногата, за овцу 5 кун, за жеребца гривна, за жеребенка 6 ногат».

Еще один шаг, и я — в Древней Руси. Узнать, что такое гривна, куна, ногата, — и всё.

У нас есть рубли и копейки. А как было полтыщи лет назад? Если гривна — древний рубль, а куна — древняя копейка, тогда что такое ногата?

И какое странное название — ногата! Да и куна — странноватое. Откуда они взялись — эти слова?

Польский злотый — золото. Шведская крона — ясное дело, корона, королевский герб, оттиснутый на монете. Болгарский лев — он и есть лев, тоже герб. Английский фунт стерлингов, наверно, фунт серебра. В общем, все это — кусочки драгоценного металла определенного веса.

Народы, которые своего собственного злата-серебра не имели в древности расплачивались тем, что у них было и достаточно ценилось. Скотоводы — скотом, жители Океании — редкими ракушками. Славянские и финские племена, жившие в обширной лесной полосе Восточной Европы, — пушниной.

Самыми мелкими деньгами были шкурки белок (векш), более крупными — шкурки соболей и куниц (вот откуда куны!), а самыми крупными — лисьи, волчьи и медвежьи шкуры (их и называли ногатами — этим словом и сейчас эстонцы, народ финской языковой группы, называют мех).

Но чтобы расплатиться за нечто более ценное, чем утка, гусь, баран или жеребенок, уже и лисьи, волчьи, медвежьи меха не очень-то годились. К примеру, за трех жеребят надо заплатить восемнадцать лисьих шкур. А если у тебя только медвежьи? Какой груз придется тащить к продавцу!

Вот и появилась еще одна денежная единица — гривна.

В давние-предавние времена гривной называли ожерелье. От древнего слова грива, которым сейчас называют волосы на конской шее, а когда-то просто шею — хоть конскую, хоть человечью.

Наши прапрапрадедушки и прапрапрабабушки более всего ценили привозные гривны — обычно они были из серебра, но иногда даже из золота. Ожерельями на территории Древней Руси расплачивались за самые ценные покупки — до тех пор, пока не догадались специально для торговли отливать металлические бруски определенного веса. Полуфунтовый золотой брусок называли «гривна золота», серебряный — просто «гривна».

Так что упоминаемая в нашем тексте гривна — это полфунта, или, по-современному, приблизительно 200 граммов серебра.

Гривну делили на 20 ногат. То есть в ногате было около десяти граммов серебра.

А если ту же гривну разделить на пятьдесят равных частей, то получались четырехграммовые дольки — это и были куны. Меньше куны была только «векша». Если на одну чашу весов бросали куну, то для равновесия на другую чашу приходилось бросать 20 «векш».

В нашем тексте «векши» не упоминаются вовсе. Значит, прапрадеды ценили всех домашних птиц и животных достаточно высоко. Немного потрудившись, я узнал, на какое количество драгоценного металла тянули все поименованные в тексте существа. Выстроив их в ряд, начиная от самых дешевых, получил: баран и свинья — по 10 граммов серебра, овца, теленок — 20, голубь — 36, жеребенок — 60, годовалая телка — 100, двухлетняя телка, утка, гусь, лебедь, журавль — 120, корова — 160, жеребец — 200, кобыла — 240, вол, собака, кошка — 600.

Почему бык?

Пока я рылся в книгах, подсчитывал, выстраивал, мне некогда было особенно вникать в смысл получавшегося. Но когда появилась возможность окинуть все это одним взглядом, стало ясно: приехали! Машина времени привезла меня в поразительную страну — можно, пожалуй, даже сказать, в «Страну дураков».

Кошку там ценили дороже коня. Голубя запросто выменивали на трех баранов.

В птичнике среди домашних птиц разгуливали журавли.

Но больше всего поражало, пожалуй, то, что чемпионами по ценности в этой стране оказались три существа, совершенно не сопоставимые друг с другом ни по величине, ни по значению: вол, собака, кошка. Именно эта тройка опередила всех остальных участников состязаний, да к тому же, с громадным отрывом, более чем в два раза.

Почему?

Расследование я начал с поисков ответа на другой вопрос: почему в азбуке на первом месте стоит буква «А»? Чем хуже другие гласные, например, буква «О», которая, кстати, в русских словах встречается чаще, чем «А», и вообще чаще всех других букв?

В русскую азбуку буква «А» попала из старославянской, в старославянскую — из древнегреческого алфавита, в древнегреческий — из финикийского, в финикийский — из египетского.

В Древнем Египте буквами стали бывшие иероглифы, в которые, в свою очередь, превратились употреблявшиеся в эпоху рисуночного письма изображения наиболее важных для тогдашних египтян предметов. Так вот, вспомним, что родоначальником нашей первой буквы был древнеегипетский рисунок, изображавший голову быка. И в финикийском алфавите ножки «А», были рожками и еще торчали вверх.

Называли финикийцы эту первую букву алфавита алеф, что на их языке означало — бык, вол (согласный звук ф артикулируется так же, как в, только без подключения голосовой связки; а в возможности рокировок мы убедились на примере превращения «Константина» в «Скнятин»).

Мог ли кто бы то ни было совершенно случайно присудить первое место одному и тому же персонажу дважды — и в алфавите, и в древнерусской шкале ценностей?

Если бы мне поручили составить рейтинг оперных арий, то в первый десяток я бы, как, вероятно, большинство любителей оперы, непременно поставил арию Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст», начинающуюся общеизвестными словами:

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный,

Он царит над всей вселенной,

Тот кумир — телец златой!

Почему «златой» — понятно: золото символ богатства. Но причем тут «телец», слово, которое можно встретить сейчас только в одном еще контексте — астрологическом? Так называется одно из созвездий, изображаемое рисунком не теленка, как закономерно может подумать нынешний человек, а вполне взрослого, с большими рогами, быка. Или, как говорили еще недавно на Руси, а в некоторых других славянских странах говорят и сегодня, — вола.

Слово же вол, судя по его каркасу вл, берет свое начало в древних царствах Ближнего Востока, народы которых поклонялись богу по имени Ваал, воздвигали в своих святилищах его статуи — кумиры в виде золотых быков. В Библии имеются упоминания о том, что этим занимались даже иудеи, время от времени под давлением более сильных соседей нарушая запрет изображать царя небесного, предавая своего родного Саваофа.

Вот откуда «растут ноги» нашего оперного «кумира».

Но почему жители древнейших государств мира избрали в объект своего поклонения именно это животное?

Согласно Брокгаузу и Эфрону, предпочтение, оказанное быкам, объяснялось многими причинами.

Эти животные, прежде всего, отличаются отменным трудолюбием. Недаром вошло в поговорку работать не как осел или даже жеребец, а именно как вол.

Волы обладают огромной силой — могут тянуть воз в семь тонн. Не животное — тягач! На стенах древнеегипетских погребальных камер сохранились рисунки, изображающие строительство пирамид. Никаких других животных, кроме быков, там нет.

«Вол, — написано в «Энциклопедическом словаре», — рабочее животное, во многих местностях предпочитаемое лошади. Это предпочтение основывается: а) на меньшей стоимости содержания; б) большем количестве получаемого от них навоза и пригодности последнего для всякого рода почв; в) большей выносливости, стойкости для тяжелых работ и меньшей подверженности порче; возможности значительного повышения ценности тех из В., которые признаются негодными для работы, посредством превращения плохого рабочего животного в хорошее мясное».

То есть он и тягач, он и фабрика удобрений, он и ходячие мясные консервы.

После вола пришла очередь разбираться с двумя другими рекордистами.

Это теперь говорят — «как собак нерезаных». А когда-то собак было гораздо меньше, и относились к ним с таким почтением, что даже хоронили, как людей, и на том же самом кладбище.

В этом убедились археологи, раскопав могильник на Черной Горе, где в течение многих столетий жили люди, пришедшие в междуречье Оки и Волги пять тысяч лет назад. Среди людских могил там было найдено четыре собачьих захоронения.

А потом в Поволжье нашли остатки огромного средневекового города Великий Булгар, основанного в Х и разрушенного полчищами татаро-монголов в XIV веке. За пять лет раскопок были обнаружены кости, принадлежавшие почти тысяче особей разных домашних животных, а собак среди них оказалось всего одиннадцать.

Редкое всегда ценится больше. Но дело не только в том, что в далекие от нас времена собак было меньше, чем теперь. Главное, роль была у них гораздо более важная. В те времена, когда векши, куны и ногаты не стали еще кусочками серебра, да и в последующие несколько столетий, охота, особенно для жителей лесной полосы, была важнейшим средством существования. А без собаки какая охота? Охотник без собаки — что пахарь без вола.

Не потому ли и цена этим живым орудиям производства была одна, и притом наивысшая?

Собаки были редким домашним животным еще и потому, что их приходилось кормить мясом, что в средневековых условиях мог себе позволить редкий крестьянин. Поэтому собака — привилегия зажиточного или родовитого человека.

По костям палеонтологи восстановили внешний вид собак, живших в Великом Булгаре и городах Древней Руси, — все они оказались похожи на нынешних сибирских лаек.

В ту эпоху первый друг человека научился и другой профессии, которая стала, пожалуй, главной. Во всяком случае, именно она отразилась в слове пёс, которое, по-видимому, находится в родстве с русскими словами запас, пасти, а также латинским словом specio — смотрю. Из трех согласных звуков два — общие.

Чтобы прокормиться, еще недостаточно было купить вола и с его помощью удобрить и вспахать поле, а потом вывезти урожай. И за волом, и за полученным урожаем нужен глаз да глаз. Как тут обойтись без верного пса?

Вот и поднялся он тоже на верхнюю ступень пьедестала почета.

Ну ладно, собака — еще куда ни шло. В конце концов, и на Клондайке, по рассказам Джека Лондона, за хорошую собачью упряжку (еще одна профессия!) отваливали чуть не мешок золота. И русские баре в не столь отдаленные времена за добрых борзых отдавали целые состояния. Но кошка — это уж, как говорится, ни в какие ворота.

Несложный расчет показывает, что в Древней Руси одну мурку можно было обменять на трех сивок-бурок, или на четырех буренок, или на тридцать (целое стадо!) овец, или на шестьдесят свиней. А любитель разнообразия мог получить за нее довольно обширное хозяйство: лошадь с жеребенком, корову с теленком, четыре овечки с барашком да еще трех свинок.

За что мурке такой почет? Не ошибка ли это нерадивого писца?

Нет, не ошибка.

Вол вспашет им же удобренную землю, крестьяне сожнут жито, обмолотят цепами, свезут зерно в амбар. А дальше? А дальше надо — и как еще надо! — запускать в амбар ту самую, за три гривны, драгоценную кошку. Недаром в Египте, древнейшем земледельческом государстве нашей планеты, не только приручили усатого зверька, но и обожествили его. Точно так же, как и другого любителя мышатины — ихневмона (мангуста). Набальзамированные мумии и тех и других археологи находили во множестве.

Полянам, древлянам, дреговичам, чуди, — когда от охоты и рыболовства перешли они к земледелию, — на ихневмонов рассчитывать не приходилось: климат не тот. И чтоб летние труды не пошли прахом, обзаводились они редчайшим в средневековой Европе истребителем грызунов — усатым-полосатым.

Вол создавал урожай, кошка его сохраняла. В этом жизненно важном деле (недаром у слов жито и жить один корень) ни лошадь, ни корова, ни баран, ни даже собака заменить ее не могли.

А о редкости кошек в ту пору свидетельствует, опять же, археология. В том же Великом Булгаре, где на тысячу домашних животных пришлось одиннадцать собак, кошачьих останков обнаружено было на ту же тысячу всего-навсего шесть…

Разделавшись с призерами, находящимися на верхней ступеньке пьедестала, я занялся серебряными медалистами — голубем и журавлем.

За одного голубя наши прапрапредки должны были по закону отдавать либо двух телят, либо трех баранов. Если бы законодатель имел в виду какого-то особо выдающегося представителя голубятни, вроде нашего турмана, он бы это как-то отметил. Но ничего подобного в судебнике отмечено не было — просто: за голубя z кун, и пошли дальше.

Довольно долго это ставило меня в тупик. Но постепенно я стал прозревать.

Это сейчас почти в каждом доме имеются телефон, радио, телевизор; почту развозят поезда и самолеты, над планетой летают спутники связи. А когда-то вместо всего этого были голуби. За десятки и сотни верст несли они вести о торговых и хозяйственных делах, о событиях в других странах, о здоровье и чувствах близких людей, а также самые различные просьбы и наставления.

И все доставляли прямо в руки адресату.

Жителям древних Киева и Новгорода или того же Булгара 36 граммов серебра не казались чрезмерной платой за почтальона, приносящего такие бесценные послания.

Тем более что наши прапрапредки очень любили переписываться. Это подтверждают находки в древних пластах новгородской земли, из которых были извлечены обрывки множества берестяных посланий.

Вполне может быть, что этой своей любовью они были обязаны не только крылатым почтальонам, но и бересте. Если б им приходилось пользоваться не таким легчайшем писчим материалом, а как римлянам — телячей кожей, уж не говоря о шумерах и ассирийцах, которые писали на глиняных табличках, то вряд ли переписка была бы столь оживленной.

Если цена голубя на первый взгляд оказалась для меня неожиданной, то само его присутствие в старинном документе рядом с домашней живностью все же не вызвало у меня внутреннего протеста. В редком московском дворе не встречал я в мои детские годы голубятни.

Иное дело — журавль. Не то что в городе, но и на природе он встречался мне считаные разы.

Журавля нынче можно увидеть разве что в зоопарке. А еще — в сказке, где действует лиса. Обычно она бывает самой хитрой: и колобка ей удается обмануть, и волка. Только журавль оказывается не слабей ее умом. Конечно, ему неудобно есть размазанную по тарелке кашу, но ведь и лиса не может просунуть голову в кувшин с узким горлышком. Тот, кто придумал эту сказку, несомненно, питал к журавлю немалое уважение.

И все же одно дело — уважать, а совсем другое — числить домашней живностью. Что журавлю делать на крестьянском дворе?

Обратившись к уже известным нам знатокам, Далю и Брокгаузу, я узнал еще одну важную подробность: издавна на Руси убить журавля считалось грехом, а это уже больше, чем просто уважение. Чем же заслужил журавль такое к себе отношение? Цаплю убить не грех, аиста не грех, даже лебедя — и то не грех.

А журавля — нельзя. Почему?

Ответ на этот вопрос мне посчастливилось найти в двенадцатитомной «Энциклопедии Южакова». На 419-й странице девятого тома я прочел: «В неволе Ж. обнаруживают большую привязанность к человеку, а также значительное развитие умственных способностей. В курятниках Ж. следят за порядком, разнимают дерущихся птиц; они пасут также скот не хуже овчарки и защищают вверенное им стадо против неприятелей».

Вот, оказывается, какой важной персоной был в древности журавль!

Но вернемся из Древней Руси к себе домой.

Где журавли, следившие за порядком в птичнике и пасшие скот не хуже овчарок?

Где лебеди, плававшие в любом пруду?

Где могучие туры?

Жизнь меняется незаметно, но быстро. Кто знает, сколько граммов или килограммов драгоценного металла будут готовы отдать наши внуки-правнуки не то что за живого жирафа, а за живого головастика?

Жизнь меняется быстро, и какой она будет завтра, зависит от нас.

Вспомним, в старинном тексте было две части. Мы занялись первой и прочли ее. Осталась вторая: «Передний идет, а задний, что найдет, не делится с передним, а передний делится с задним».

Когда мы только приступали к расшифровке, нам эти слова казались непонятными. А теперь?

Разве и мы — не передние? Разве и мы не обязаны поделиться с теми, кто идет за нами, всем, что нашли в этом мире? Всем, что еще осталось на нашей планете?

Воздухом и водой.

Деревьями и цветами.

Животными и птицами.

Всем, чем поделились с нами те, кто шел впереди нас.

Руза. Яуза. Вазуза.

Лебединая страна.

Отчего распались узы,

опустели стремена?

Отчего той дивной речи

отзвенели бубенцы?

Словно кости после сечи —

слов забытых останцы.

Где те люди? Где те кони?

Где потомки тех коней?

В опустелые ладони

льет потемки Водолей…

…Окровавленный подранок,

в милый край, где мирно рос,

прилетаю спозаранок

на последний чистый плес.

Нет на свете горше груза,

чем избытая до дна —

Руза, Яуза, Вазуза —

лебединая страна.

Сон и Смерть

Наши предки не отличали сон от смерти, а смерть — от покоя. Доказательства сохранились в языке.

Вместо «рыба умерла» до сих пор говорят — «рыба уснула», вместо «мертвая» рыба — «снулая». Гамлет, размышляя о «быть или не быть», произносит: «Умереть, уснуть». И многие выражения подтверждают эти уподобления. «Спи спокойно, дорогой товарищ», «Успение Божьей Матери», «И спал я вечным сном», «упокоиться», «покойник», «заупокойная молитва».

Кстати, слова «будить», «разбудить» произошли из слова «будь», которое, в свою очередь, произошло от слова «быть». То есть «будить» изначально подразумевало возвращать к жизни.

А когда верующий человек на похоронах молит Бога: «Упокой, Господи, душу раба Твоего», — то, желает, конечно, не смерти той душе, а успокоения.

Приключения недели

Случается так, что в языке сосуществуют два разных слова, обозначающих одно и то же явление. Так до сих пор в русском языке сосуществуют слова автомобиль и машина, шофер и водитель, летчик и пилот.

В любой такой паре одно из слов употребляется чаще, другое — реже. Как правило, постепенно выходят из массового употребления слова иноязычного облика, имеющие меньше однокорневой родни, более сложные для произношения.

Но иногда сосуществующие пары слов бывают образованы одинаково родными для языка словами. В этих случаях одно из них приобретает иной смысл.

А иногда другой смысл приобретали оба слова. Типичный пример представляет собой пара: праздник и неделя. Изначально слово праздник, образованное от прилагательного праздный, обозначало, как и слово «неделя», образованное из отрицательной частицы не и глагола делать, нерабочий день.

Какой именно день, сказать трудно. Мне представляется, что первоначально нерабочим днем и на Руси, как у евреев, была суббота. Недаром же конец работы еще и в наше время объявлялся словом шабаш, почти полностью повторявшим ивритское название субботы — шабат. Да и общеизвестная каторжная песенка: «Каждый знает — во субботу мы не ходим на работу, а у нас суббота каждый день», — намекает на то же самое. И скелетообразующий звук ш из всех чисел первой десятки присутствует в наименее изменившихся со временем индоевропейских языках только применительно к шестерке.

Наконец, еще одним, вероятно важнейшим доводом в пользу этого мнения, служит само появление второго слова этой пары — неделя, с самого начала относившегося не к шестому, а к седьмому дню семидневок, на которые без остатка делился лунный месяц. От того времени нам досталось слово понедельник для первого дня семидневки — дня после недели.

Когда вместе с христианством в Киевскую Русь пришел византийский календарь и седьмой день стал воскресеньем, слову неделя нашли новое применение. Даже существование понедельника не помешало. Уж очень, видимо, соответствовало менталитету местного населения объявление нерабочими всех семи дней. Хотя бы только по названию.

Почему славяне «славяне»

Нынешний район Москвы Лефортово, названый по имени одного из ближайших сподвижников царя Петра Первого голландца Франца Лефорта, до того именовался Немецкой слободой. Немцами на Руси называли выходцев не только из германских земель, но также из почти всех других — неславянских, расположенных на Западе. Вплоть до девятнадцатого века народы у нас различали по языку и обозначали именно этим словом. Нашествие Наполеона именовали нашествием «двунадесяти язык». Пушкин в своем знаменитом стихотворении писал:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

А всех, кто не владел понятным языком, именовали немцами, то есть немыми. Или по примеру римлян, придумавшими слово «варвар» для окружавших Римскую империю народов, чья речь напоминала им невнятное бомотанье — «вар-вар-вар», все племена к востоку от Руси называли словом «татар». Так что организованное монголами «татарское нашествие» к нынешним казанским и крымским татарам не имеет никакого отношения. Казанские — это болгары («волгари»), крымские — хазары. В основном, конечно. Кстати, европейцы называли доскакавших до Адриатического моря азиатов не татарами, а тартарами. Варварвар — тар-тар-тар.

А для всех народов, не доросших до единобожия, в современном русском языке имеется «языковой» термин: язычники.

В соответствии с собственной речью этнически родственные «немцам» жители Древней Руси называли и себя. Дело в том, как мне представляется, что некогда согласные звуки слв, обозначавшие понятие «слово», в акающих говорах произносились вместе с гласными не о, но а. Вместо «слова» получилось «слава», обозначавшее то же самое понятие. До сих пор сохранилось выражение «дурная слава», обозначающее, что о ком-то отзываются, говорят плохо.

И как не сказать о том, что «православие» это «правильное слово». Так что «славяне» это люди, которые владеют понятными словами. То, что сегодня разные славянские народы не всегда могут понять друг друга, следствие расселения на разных территориях, соприкосновения с разными другими языками. Вот и германские племена теперь говорят кто по-немецки, кто по-голландски, кто по-шведски, датски, норвежски, а кто и вовсе по-английски.

Кстати, два этнически близкородственных русскому окающих народа Европы сохранили в своих названиях изначальное произношение — это словаки и словенцы.

В связи с вышесказанным мне представляются никчемными многовековые поиски российскими историками варягов на географической карте. Народа с таким самоназванием нигде и никогда не существовало. Существовали норманны — северные люди, скандинавы, захватившие не только русские земли, но и Британию, север Франции, юг Италии.

Для славянского населения, попавшего под власть Рюрика и его дружины, говоривших на непонятном языке, варваров, было совершенно уместно называть их варягами. Вар-вар-вар. Плюс еще не переделанное на славянский лад окончание таких иноземных слов, как конунг и викинг, из которых вскоре получатся слова князь и витязь. На манер того, как античная лингва на Руси превратилась в язык.

По аналогичной причине нелепо искать на географической карте «тартар» Чингисхана и возлагать вину за «татаро-монгольское иго» на ни в чем таком не повинных потомков создателей и жителей Великого Булгара.

Кол

У кого-то из современных авторов я прочитал, будто село Коломенское — бывшее некогда летней резиденцией русских царей, было названо так по той причине, что было основано выходцами из города Коломны.

Если поверить этой смелой догадке, то и события, происходившие в Пушкинской поэме «Домик в Коломне», придется привязывать к потомкам выходцев из того же города.

Между тем все объясняется гораздо проще. Еще не так давно по историческим меркам, во времена Петра Первого, словом коломна обозначалось по отношению к городу то же самое, что по отношению к деревне обозначалось словом околица: то, что расположено «около».

В этих словах отчетливо проглядывает один из древнейших корней, и не только восточнославянский или общеславянский, но даже, может быть, ведущий свое начало из еще более глубокой тьмы веков.

Судя по всему, изначально звукосочетание «кол» обозначало такое понятие, как круг. Вероятно, самое первое геометрическое понятие, возникшее в круглой голове сапиенса, круглые глаза которого постоянно натыкались то на круглое солнце, то на круглую луну, то на круглый съедобный плод, то на округлые части человеческого тела. И палочка, с помощью которой, быстро крутя ее в наполненной сухим мхом лунке, добывали огонь наши прапра-предки, была округлой. И первый испеченный на огне хлеб — что-нибудь вроде нынешнего лаваша.

И сегодня корень «кол» остается одним из самых распространенных словообразующих корней во многих языках. Знаменитый сербский народный танец называется коло. А знакомое практически каждому человеку по «Трем мушкетерам» Александра Дюма бриллиантовое ожерелье французской королевы даже в русском переводе всегда именуется французским словом колье. У англичан слово cole, кроме того же ожерелья, обозначает массу круглых предметов — воротник, ошейник, хомут, обруч, шайбу, втулку, сальник, кольцо.

А у нас есть и кольцо, и околица, и околоток, и колобок, и колокол, и колбаса, и колесо, и околесина, которую стали путать с околесицей, и потерявшее л око, и еще десятки, а может быть, сотни слов.

В том числе и таких, истинный смысл которых давно и прочно забыт. Вроде нашей коломны.

Еще интересней, пожалуй, поискать этот «круглый» корень в других языковых семьях. Например, в тюркских. На физических картах Азии можно обнаружить его включенным в названия Байкал, Иссык-Куль, Халхин-Гол, Таштагол, Терскол. Как тут не вспомнить тот факт, что на плоском месте пролитая вода принимает круглую форму. Как не сопоставить его с тем, что предки тюрков обживали гигантские азиатские равнины? А еще с тем, что наше слово озеро образовано теми же согласными зр, что и «круглое» слово зрак?

И наконец (фантазировать так фантазировать!): кто, когда и почему обозначил круглое число 0 «круглым» словом зеро?

Кажется, мы вляпались в темные сферы нумерологии…

Каббалистика

Первые два года своей жизни моя мама провела у своего дедушки, отца моей бабушки Марии Иосифовны Перельман. И после, когда подросла, часто гостила в его доме.

Дедушка Иосиф происходил из ученого ашкеназийского рода, выдвинувшего из своей среды немало мудрецов — знатоков и толкователей Торы, Талмуда, книги Зогар, других замечательных книг, и сам был ученым раввином. Мама рассказывала мне, что, живя в его доме, когда бы ни проснулась, всегда заставала дедушку Иосифа уже на ногах, склонившимся над конторкой, на которой лежал какой-нибудь фолиант.

Рассказ об этом я слышал от мамы много раз. И когда был еще пионером, и в комсомольском возрасте, и после войны, когда, несколько поумнев, перестал донимать окружавших меня людей всяческими вопросами. Но и в этом, последнем своем состоянии, выслушав в очередной раз мамино воспоминание о дедушке Иосифе, я редко когда мог воздержаться от вопроса — а чем же таким увлекательным он всю свою жизнь занимался? Но мама, по-видимому, представляла себе это не слишком четко, поскольку обычно ограничивалась односложным ответом: «Богословием». И только раз, призадумавшись, пояснила: «Ты знаешь, скорей всего он был погружен в каббалистику».

Сказала и сказала. Я тогда пропустил эти ее слова мимо ушей. И только войдя в возраст дедушки Иосифа, каким он помнился маме стоявшим за домашней конторкой в белорусском местечке Воложин еще до наступления ХХ века, я начал догадываться, каким потрясающим детективным сюжетом он был увлечен, каким наиважнейшим, с его точки зрения и с точки зрения окружавших его людей, занятиям он посвятил свою жизнь.

Почему я не понял этого раньше, будучи, в сущности, его копией? Только потому, что в течение почти всей своей жизни был почти полностью оторван от огромной части общечеловеческой культуры и полностью от той, представителем которой значился в пятом пункте доброй сотни анкет, заполненных мной.

Мама моя была убежденной атеисткой. Для папы насущными были только лишь чисто земные проблемы, к небесным он относился вполне равнодушно. Школьные занятия, книги, газеты, радио, кино — все средства воздействия могучего советского государства на серое, можно даже сказать — очень серое вещество моего мозга были пропитаны невежественным, а потому особенно воинственным отрицанием религии. Религия, внушалось мне, — иррациональна, ее последователи — фанатики. А я был поздним дитем эпохи Просвещения, провозгласившей разум единственной силой, способной гармонизировать отношения между людьми, между человечеством и природой.

Натыкаясь на факты, свидетельствующие в пользу религии, я попросту отмахивался от них. Великий русский ученый Павлов ходил в церковь исключительно в пику коммунистическим властителям России, думал я, вглядываясь в Третьяковке в замечательный нестеровский портрет создателя современной физиологии, на котором он походил не на почтенного академика, парящего в научных эмпиреях, а более всего на боярыню Морозову с картины Сурикова или, если искать мужскую аналогию, на Ивана Грозного с картины Репина. А глубокую набожность Ньютона я объяснял неразвитостью современной ему науки: если б он знал все, что сегодня известно любому школьнику, то… Ну, в общем, ясно.

Но сколько веревочке ни виться, конец всегда находится. В конце концов дошло и до моего поколения все то, что давно уже знают все культурные люди во всех нормальных странах мира. В том числе и то, что свои научные подвиги Ньютон совершал во имя постижения замыслов Творца, создавшего Вселенную и определившего законы ее существования. Великие силы рождаются только для великих целей.

Я не хочу тем самым утверждать, что мой прадедушка был конгениален знаменитому англичанину. Но, по-видимому, он был воодушевлен той же целью, стремясь к которой, ощущал себя продолжателем великого дела, начатого тысячи лет назад его предками в Иерусалиме и Вавилоне, подхваченного в Средние века мудрецами в мавританской Испании, продолженного затем ученейшими талмудистами Баварии и Саксонии, Речи Посполитой и России. Он рассуждал просто и вполне логично.

Мог ли Господь продиктовать Моисею однодневку, элементарный текст, доступный пониманию невежественного кочевника? Нет, не мог.

Мог ли Господь продиктовать Моисею текст, столь глубокомысленный, что его смогут понять лишь через океан времени цивилизованные потомки тех кочевников? Опять же нет. Но как тогда должно было поступить наделенное высшим разумом Божество, чтобы один и тот же текст был доступен самому примитивному уму и вместе с тем необъятно содержателен?

К счастью для дедушки Иосифа, ответить на этот вопрос оказалось под силу уже мудрецам древности, жившим на скрещении всех трех древнейших магистралей культуры — африканской, азиатской, европейской.

К тому времени цивилизация Нильской долины насчитывала не менее восьми тысячелетий, Месопотамии — не менее трех-четырех, немалый опыт был накоплен жителями Крита и Микен, других городов европейского Средиземноморья. Пирамиды, зиккураты, лабиринты, величественные храмы, украшенные скульптурами и художественными росписями, кроме своего прямого культового назначения служили еще и хранилищами ценнейшей информации о важнейших свойствах пространства и времени, движении небесных светил, связанных с ним явлений земной природы, информации, скрытой в пропорциях и деталях этих сооружений, рассчитанных их создателями на века. Это была красноречивая подсказка тем, кто стремился проникнуть в глубочайший смысл преданий — устных и письменных.

Более или менее конкретное представление о ходе мыслей иудейских мудрецов — искателей Божественных истин, а вслед за ними и моего воложинского прадеда можно почерпнуть в трудах современных каббалистов. Вот, к примеру, некоторые рассуждения Исраиля Меира Лау — главного раввина Тель-Авива, столицы Израиля: «Первым в истории младенцем, которого обрезали на восьмой день после рождения, был Ицхак. А об отце его Аврагаме сказано в Торе: “И устроил Аврагам великий пир в день отнятия (гигамель) Ицхака от груди”. Слово “гигамель” можно разделить на две части: гаг и маль. Гиматрия первого из них — восемь, а слово маль означает — обрезал. Это намек на то, что Ицхак был обрезан на восьмой день своей жизни».

«Гиматрия» это искаженное греческое слово «геометрия». Но если у греков оно означало измерение земли, то у евреев — измерение слов и текстов. Каждая буква одновременно означала и цифру.

Другое рассуждение ребе Лау: «Зажжение свечей в честь жениха и невесты вносит гармонию в жизнь молодой пары. Каким образом? В организме жениха 248 органов, невесты — 252. Гиматрия слова «свеча» — 250, то самое число, которое находится между числами 248 и 252. Так что зажжение свеч выражает стремление к единству, к тому, чтобы найти золотую середину между женихом и невестой».

Свой труд «Практика иудаизма в свете устной Торы» Исраиль Меир Лау издал на исторической родине евреев примерно через сто лет после того, как туда прибыл из Российской империи на постоянное жительство дедушка Иосиф. Да, под конец своей долгой и, как считал он сам и все другие воложинские хасиды, весьма плодотворной жизни мой прадед распрощался со своим местечком и уехал в Палестину. Он очень уговаривал уехать вместе с ним свою любимую внучку — мою маму, особенно упирая на тот факт, что там растут апельсины и финики. Но мама, которой было тогда двенадцать лет, мечтала не столько об апельсинах и финиках, сколько о других плодах — плодах науки, и не о далекой земле Израиля, а об украинском городе Никополе, где ее старшая сестра Дина училась в коммерческом училище, в котором хотела учиться и мама. Не потому, что она так уж стремилась стать бухгалтером, а потому, что в гимназию — парадный вход в университет — еврейке в те годы путь был заказан, а золотая медаль коммерческого училища давала право на поступление на математическое отделение университета. Отказаться от этого шанса войти в мир науки мама не могла.

Дедушка Иосиф любил свою младшую внучку не за красивые глаза, впрочем, действительно красивые, в точности такие, как у самого дедушки Иосифа. Он чувствовал в ней родственную душу, жаждущую познать таинства мира. Только, в отличие от дедушки Иосифа, рожденная в канун нового, двадцатого, века, мама не могла уже верить, что ключ к тем таинствам находится в ветхозаветных преданиях.

Никель

Смотрю на лежащую у меня на ладони пятицентовую монетку. Для всех окружающих это просто пятицентовая монетка, а для меня — целый роман.

В Америке ее называют nickel. А сходным словом — nickname обозначают кличку, псевдоним. В одной из многочисленных анкет, которые мне пришлось заполнять в Канаде, после пункта «name» значился пункт «nickname». Видимо, заокеанским иммиграционным властям часто приходится иметь дело с уголовниками. «Name» — Иваньков, «nickname» — Япончик.

Но что общего между кличкой и монетой? Почему и там, и там затесался какой-то «nick»? И кто он такой, этот «Коля»?

В определенном смысле пятицентовик дважды родственник доллара.

Во-первых, и то, и то — деньги. Во-вторых, они родня по именам. «Доллар» это испорченное «талер», талер же получил свое имя от города Иоахимсталь — в Богемии, ныне Яхимова, в чешских Рудных горах. Кстати, того же происхождения и русский ефимок — серебряная монета, имевшая хождение в Московии. В Средние века в Иоахимовой долине находился крупнейший в Европе центр горнорудной и металлургической промышленности, главной продукцией которого были серебро и свинец. А еще время от времени иоахимстальским рудокопам попадались какие-то словно заколдованные камни, с виду похожие на свинцовую и серебряную руду, но из которых не удавалось выплавить никакого металла.

Видимо, считал средневековый рудознатец, над ними хорошо потрудились зловредные хозяева Рудных гор — горные гномы. Одни такие камни получили название «вольфрам» — волчья пена. Другие — по имени самых изощренных горных духов кобольдов — «кобальт». Третьи — по имени гнома Ника — «никель».

Расколдовать их удалось только в XVIII столетии. Полученные из них металлы обладали ценнейшими свойствами. Никель, например, практически не ржавел. И когда его добавляли к другим металлам, к меди, например, полученный сплав тоже не ржавел. Первый такой сплав назвали «нейзильбером» — новым серебром, из него стали делать столовые приборы, портсигары, цепочки, по своей красоте ничуть не уступавшие серебряным. Теперь их называют мельхиоровыми.

Через некоторое время тонким слоем никеля научились покрывать изделия из железа, меди, бронзы, тоже для красоты, но главное — для защиты от коррозии.

А когда возникла реактивная авиация, никель стал и вовсе незаменимым — из его сплава с кобальтом и молибденом изготовляют лопатки газовых турбин, сохраняющие работоспособность при таких высочайших напряжениях и температурах, при которых деформируется и разрушается самая прочная сталь.

В молодости, когда я около года проработал на авиационном заводе, я занимался тем, что испытывал такие лопатки «на текучесть». Брал лопатку, помещал ее в растягивающее устройство, находившееся в электрической печи, и включал ток. Если в течение двух суток лопатка не изменяла своих размеров, которые контролировались стерженьками из тугоплавкого кварца, то она считалась пригодной для работы в турбине.

Это занятие еще больше сроднило меня с никелем, который впервые заинтересовал меня еще в детстве, когда мама однажды, вернувшись из командировки на Урал, привезла с собой подаренный ей орскими металлургами никелевый кирпичик, отлитый из первой партии этого металла, полученного в СССР. Меня поразил и сам впервые увиденный мною металлический кирпичик, и оттиснутая на его поверхности надпись «Никель. Орск. 1 мая 1934», и более всего его цвет — светло-серебристый, с каким-то телесным, теплым отливом. Я уже знал тогда, что в Менделеевской таблице никель соседствует с медью, и решил, что именно от своей соседки он приобрел этот очаровавший меня оттенок.

А маме никелевый кирпичик был подарен не просто так. Мама возглавляла маленький научный коллектив, создавший лабораторную технологию получения никеля из орско-халиловских руд, которая затем была перенесена в заводские цеха. По горячим следам этих работ мама написала первую в стране монографию, посвященную свойствам и методам получения двух родственных металлов — никеля и кобальта. А еще через несколько лет, когда началась Великая Отечественная война, помогла наладить их производство в легендарном заполярном гиганте — Норильске.

Гляжу на лежащую у меня на ладони пятицентовую монетку, а вижу то сказочных гномов из диснеевской «Белоснежки», то похожую на детский совочек для песка газотурбинную лопатку, то серебристый кирпичик в маминых руках, то мамино лицо, каким оно было тогда — молодое-молодое.

Идет в школу Вася

Если бы Господь подарил мне вторую жизнь, то я употребил бы ее на исследование двух предметов, более всего меня интересовавших всю мою жизнь, но в силу житейских обстоятельств не ставших объектами моей профессиональной деятельности: истории и языка.

Правда, если говорить об истории, то время от времени мне удавалось забредать в ее пределы — когда я работал над книгами «Третий полюс» (об истории открытия и освоения Курской магнитной аномалии), «Сквозь магический кристалл» (об истории создания искусственных алмазов), «Виток спирали», «Охота за элементами», «В поисках элементов» (об истории открытия химических элементов и элементарных частиц), «Для жатвы народной» (о жизни Дмитрия Ивановича Менделеева на историческом фоне России второй половины XIX и первых лет ХХ века).

А вот сколько-нибудь основательно заняться языком мне не пришлось ни разу. Между тем язык во многие периоды моей жизни интересовал меня еще больше, чем история, поскольку в нем, помимо истории конкретных народов, отражен и внутренний мир человека, его психическая конструкция.

Это всегда поражало меня, но особенно поразило, когда я, поселившись в Канаде, вплотную столкнулся с английским языком и замечательно выраженным в нем рациональным характером англичан.

Конечно, известная всему миру английская поговорка «Time is money» («Время — деньги») вполне соответствует менталитету этой нации. Но если бы я был англичанином, я сделал бы своим девизом другие слова, которые характеризуют английский менталитет, как мне представляется, еще более точно: «Time is life» — «Время — это жизнь».

При сравнении английского языка с русским сразу же бросается в глаза всеохватное и безудержное стремление англичан к экономии времени. Толковый словарь русского языка, как правило, представляет собой многотомное издание, между тем, как классический Webster преспокойно укладывается в один том.

Так же четко выражена в английском языке другая отличительная черта англичан — их законопослушность. Достаточно сопоставить строго установленное место членов предложения в английском языке с полной расхлябанностью и своеволием их расположения в русском. Можно сказать, например: Вася идет в школу, но вполне допустимыми будут еще пять вариантов: Вася в школу идет, Идет Вася в школу, Идет в школу Вася, В школу Вася идет, В школу идет Вася. Между тем как англичанин имеет право сказать только: Basil is walking to the school — и баста. Закон есть закон.

Менталитет

Это слово, вместе со словом ментальность, появилось в русском языке в середине 80-х годов XX века, когда с началом горбачевской перестройки рухнула железная стена, отделявшая СССР от остального мира и в распахнувшиеся двери и окна в страну ворвалась огромная стая иностранных, в основном английских, слов. Какие из них уживутся с русским языком, какие обречены на кратковременное существование, сказать трудно, потому что даже те слова, которые имеют свои аналогии в отечественной речи, могут отличаться от них по своей экспрессии уже в силу иноземного вида и звучания, создающих иные аналогии, чем соответствующее русское слово. Взять хотя бы тот же менталитет или ту же ментальность. В английском языке слово mentality обозначает ум, мышление, склад ума, умонастроение, психику — как, кстати, и во французском.

В русском же языке оно приняло несколько более узкое значение — только как склад ума, умонастроение, причем в преимущественном применении не к отдельной личности, а к группе людей, обычно к народу, нации. Так что выражение «наш менталитет» нередко употребляется вместо выражения «наш национальный характер». По сравнению с последним выражением, а также со словом «умонастроение» и словосочетанием «склад ума» слово «менталитет» имеет очевидные преимущества, так как те же самые понятия выражает более кратко, более резко, более целенаправленно.

В первые годы своего появления на страницах газет и журналов, на экранах телевизоров, на радио это слово вызывало к себе отрицательное отношение у языковых пуристов. У меня тоже. Я даже сочинил по этому поводу «чукотскую» частушку:

Мой милок — мент Алитет

Раньше был болезный.

А теперь менталитет

У него железный.

Но через какое-то время оно стало выскакивать у меня изо рта как-то само собой вместе с обычными словами.

Что же касается сути нашего менталитета, то в определенном отношении он характеризуется той легкостью, с какой подобные чужеродные словеса входят в нашу речь. Но если искать эту суть не в образованном слое русского народа, а во всем народе в целом, то тут, пожалуй, лучше обратиться к важнейшим понятиям, укорененным в русском языке. К такому, например, как работа, труд.

В русском языке слова рабочий и раб имеют один и тот же корень. Так же, как один и тот же корень наличествует в словах труд и трудно. Тогда как в английском рабочий — это worker, а раб — slave, — ничего похожего. Физический труд по-английски labour, а трудно — difficult — тоже ничего похожего.

В Советском Союзе усердно работавшего человека стали называть «работяга» — словом, образованным по аналогии со словами бродяга, бедняга, коняга.

Наконец, об отношении к работе русского народа красноречиво свидетельствуют русские пословицы и поговорки: «От работы лошади дохнут»; «Работа не волк — в лес не убежит»; «Дураков работа любит»; «Работа не… — постоит и неделю».

При советской власти появилась еще одна: «Где бы ни работать, лишь бы не работать». Но было бы неверно за все эти филологические феномены предъявлять счет именно и только тоталитарному режиму СССР. Они укоренены глубоко в истории страны. Наиболее отчетливо об этом свидетельствует такой фундаментальный «вещдок», как неделя.

Где бы ни работать, только бы не работать… Вот и весь наш менталитет.

Как на ладони.

В березовом лесу

Очень интересным для меня оказалось наличие в русском и английском языках свидетельств того, что предки наших народов говорили на одном языке: день — day, ночь — night, солнце — sun, месяц (луна) — moon, матерь — mother, брат — brother, сестра — sister, дочь — daughter, сын — son, один — one, два — two, три — three, семь—seven, двенадцать — twelve, быть — be, делать — do, любить — love, вода — water, есть (в смысле питаться) — eat, яблоко — apple, древо — tree, новый — new, струя — stream, холод — cold, пламя — flame…

Особенно показательны слова с соседствующими коренными согласными б и р. Поскольку согласные вообще образуют скелет слова и дольше сохраняются в первоначальном виде, они способны доносить до нас разнообразную информацию из глубочайшей древности. В частности, упомянутые согласные донесли до нас сведения о том, где обитали общие предки русских и англичан. Припомним русские слова, связанные с лесом: бор, боровик, береза, бревно, брус, брусника, барбарис, бересклет, боярышник, берлога, бурый, барсук, бирюк (волк), борода и бровь (как мох у дерева), бурундук, бортничество, собирательство.

И берендеи (лесные духи?), возможно, сюда же. А вот некоторые английские слова с теми же согласными: birch (береза), branch (ветка), bar (брусок), board (доска), brace (подпорка, распорка), bracken (папоротник), brake (чаща, кустарник), browse (молодые побеги), berry (ягода), bear (медведь), brown (бурый). А пчела у них — bee, без r, — наверное, чтобы не путать с медведем.

И говорили на одном языке, и жили в одном и том же месте — в березовом лесу, полном ягод и медведей.

А еще мне кажется подозрительным, что те же согласные бр входят в состав таких «ветреных», с северным оттенком, слов, как Борей, бореальный, буран, буря, бора (ураган в районе Новороссийска). С чего бы это?

Не оттого ли, что самые сильные ветры валили деревья, устраивали бурелом?

Пробирали насквозь?

Заставляли произносить: бррр?

Устная речь

Самое трудное для иностранца в зрелых годах не читать по-английски, не писать и даже не говорить, а понимать, что тебе говорят. Разница между нормативной речью и разговорной — не меньше, чем между каллиграфией и скорописью. Безударные звуки редуцируются, гласные становятся все на одно лицо, создается множество звуковых рефлексов — взаимовлияний соседствующих звуков, слова сливаются между собой, а попадая во фразеологические сочетания, принимают совсем иные значения. Уж не говорю о жаргоне. Поэтому выученный на пятерку в школе или вузе иностранный язык может служить лишь фундаментом, на котором еще предстоит выстроить пригодное для обитания жилище. Пятилетний ребенок может сделать это за неделю, десятилетний — за месяц, мужчина до тридцати лет и женщина до сорока — за год, человек пенсионного возраста, в лучшем случае, — лет за пять-шесть. В худшем же, в особенности это относится к мужчинам, чьи вербальные способности, как правило, хуже, чем у женщин, — не могут никогда.

Наилучшим способом постижения чужой речи служит, конечно, погружение в нее в процессе повседневной жизни, когда все слышимое функционально связано с теми или иными предметами и действиями и запоминается на уровне условного рефлекса. К сожалению, у меня такого полноценного погружения в океан английской речи не получилось. С самого начала канадского периода моей жизни я оказался в так называемом русском районе, населенном в основном выходцами из Советского Союза и государств, на которые он распался. Русская речь постоянно звучала вокруг меня, где бы я ни находился — на улице, в парке, в магазинах, в офисах врачей, в банках. Было полно русских книг и газет. Можно было слушать русское радио и смотреть русское телевидение. Поэтому на пятом-шестом году пребывания в Канаде я мог: заполнить анкету, чек, бланк заявления; понять общий смысл прочитанного в книге, журнале, газете; написать письмо — личное и деловое; изложить свои нужды в магазине, банке, кабинете врача и больнице, государственном учреждении.

Но понять, что мне говорили по телефону, что вещали по радио и телевидению, о чем беседовали киногерои, мне было крайне трудно, я не всегда умел ухватить даже тему разговора.

Кроме всего прочего, дело вероятно, и в том, что устная речь изменяется гораздо быстрей письменной.

К вопросу о Фоменко

Недаром хорошие врачи при первом знакомстве с новым пациентом расспрашивают его о том, чем болели его родители, а самые лучшие просят рассказать и про дедушек с бабушками. Все мы чем-то походим на наших предков. Вот и во мне, например, явно сказываются гены маминого дедушки Иосифа.

Я всегда любил фантастику — прежде всего за то, что она пробуждает новые взгляды на мир. И все мои друзья ее любили за то же самое.

Поэтому в своем журнале — «Химия и жизнь» мы публиковали кое-что, не признаваемое «настоящей» наукой. Так, первыми из массовых изданий мы напечатали и ставшую ныне широко известной историческую гипотезу академика-математика Фоменко, развивающего взгляды шлиссельбуржца Морозова, изложенные в его знаменитом труде «Христос». Морозов считал, что события, о которых повествуют евангелисты, на самом деле происходили не в древности, а в Средние века, и не в Палестине, а в Италии.

Мне самому хронологическая теория Морозова-Фоменко чаще всего представляется лишь занятной игрой ума. А построенные на ее основе позднейшие гипотезы, отрицающие, скажем, монгольское нашествие на Восточную Европу, даже и не очень остроумной. Ведь приход чингисидов на Русь не был изолированным событием. В те же времена именно монголы завоевали Китай, Среднюю Азию, Северную Индию. В Китае стала править монгольская династия. Созданное монголами в Индии государство так и называлось — государством Великих Моголов. Отсутствие буквы н в последнем слове меня как-то не смущает.

И тем не менее время от времени я возвращаюсь мыслями к фоменковской хронологической доктрине.

Не служит ли уликой в ее пользу повсеместно распространенный среди образованной части народов, живших на территории бывшей Римской империи, в качестве языка международного общения не только в раннее Средневековье, а вплоть до семнадцатого столетия, латинский язык, которому еще и сегодня обучают четыре обширные группы людей — священников, филологов, медиков и юристов. В царской России латынь входила даже в число обязательных гимназических, то есть не университетских, а школьных предметов.

И не стоит ли числить в разряде самостоятельных языков, а не диалектов латинского, другие романские языки только с того времени, когда они оказались в состоянии обслуживать все главные сферы культуры?

Конечно, очень подвижная устная речь разошлась в романских языках кардинально, однако про письменную этого не скажешь, в основном массиве слов решительно просматриваются одни и те же корни. Даже в английском и французском одинаковых или очень близко артикулируемых хватает, несмотря на то что английский относят к числу германских, а не романских.

А что у нас

Каких-либо собственных диалектов русского языка, объездив практически всю Россию — от Ледовитого океана до Каспийского и Черного морей с севера на юг и от Балтики до Тихого океана с запада на восток, — я не обнаружил нигде. Но различия в словарном составе языка бросались в глаза довольно часто.

Так, например, в первый раз попав в Питер, я был изумлен тем, что тротуар там называли панелью, авторучку вставочкой.

Еще больше нового было для меня за Уралом. Привычные валенки сибиряки называли пимами, их изготовителей — пимокатами, сильный снегопад пургой, изобретя новый глагол «пуржить». Вместо «да», «конечно» и «неужели» употребляли одно и то же словечко «ну». Наше «однако» потеряло у них противопоставительный смысл и представляло собой паразитное словцо, вставляемое в речь без какого бы то ни было изменения ее смысла. Впрочем, какую-то эмоциональную разницу между просто «пуржит» и «пуржит, однако» улавливало и мое грубое ухо.

Долина между горами, междугорье, в Сибири — «падь», невысокая гора, высокий холм, — «сопка». Если первое слово напомнило мне русские слова, обозначающие низ, — под (у печи), подол (у платья), падение, то второе поставило меня в тупик. Не может же холм сопеть. И соплей у него нет и быть не может.

Правило пыли

Исторические бури ведут себя подобно комнатным сквознякам, сметая остатки былых культур с обширных территорий, на которых некогда жили их носители, в глухие углы континентов. Роль стен в таких случаях играют океаны и моря, неприступные горы, безводные пустыни.

До первых индоевропейцев территорию Европы населяли предки нынешних испанцев и грузин. Находящаяся на восточном краю Средиземноморья Грузия еще на памяти наших отцов именовалась Иверией — до сих пор одна из святынь Русской православной церкви именуется иконой Иверской Божьей матери. А древнее, очень похожее название Испании — Иберия отражено в современном названии полуострова, на котором она расположена, — Иберийский. И в названии испанской реки Эбро. А вообще по-испански река называется «рио». Захватив Латинскую Америку, испанцы одну из тамошних рек назвали Рио-де-Оро — Золотая река, а другую Рио-Гранде — Великая река. Знаменитый бразильский город Рио-де-Жанейро, стоящий на реке того же названия, означающего Река святого Януария, был назван так португальцами, тоже потомками иберов. А теперь вспомним, что одна из грузинских рек именуется Риони. И что реки со сходными названиями текут по всей Европе — Рона во Франции, Рейн в Германии.

Одним из народов, оттеснивших древнейшее население Европы к Атлантическому океану на Западе и к Средиземному и Черному морям на Юге, были кельты. Я собственными глазами видел на берегу Черного моря, близ Туапсе, остатки кельтских дольменов — культовых сооружений из каменных глыб. А самое знаменитое скопление дольменов находится на противоположном краю Европы, в Англии. Англичане называют его Стоунхендж — Каменная ограда. В тех же краях дольше всего сохранились кельтские языки, на которых еще совсем недавно говорили жители Шотландии и Уэльса, чуть пораньше — галлы, а один кельтский язык жив и сегодня — ирландский.

Кельтов туда оттеснили более молодые индоевропейские народы. Один из них занял обширную полосу земли в Центральной Европе, протянувшуюся от Средиземного до Балтийского моря. Потомки одного из его племен, поселившегося в Италии, латиняне, основали величайший город античного мира — Рим и тысячелетнее римское государство. Согласно легенде, их предками были троянцы, выходцы из Азии.

Еще раз повторим имя этого народа — латиняне. А небольшие народы с близкими названиями — латыши, латгальцы, литовцы и ныне населяют часть побережья противоположного Средиземному Балтийского моря. Одного из римских богов, кстати, согласно античной мифологии, прибывшего с севера, звали Аполло, а одного из литовских князей — Ягелло. Знаменитого римского поэта звали Вергилиус, знаменитого римского императора Аугустус, знаменитого римского философа — Аврелиус, а литовских и латышских коммунистических лидеров — Снечкус, Бразаускас, Лацис.

Мифологический эпос финских народов, некогда населявших всю лесную зону Восточной Европы и Северо-Западной Азии, сохранился в виде отдельных фрагментов лишь у берегов Балтики, где на их основе в XIX веке были воссозданы «Калевала» и «Сын Калева».

Сходная история произошла и с богатырскими былинами восточных славян. Рожденные в Киевской Руси, эти сказания к XIX столетию сохранились только на севере России, в местностях, примыкающих к Северному Ледовитому океану.

Там они и были записаны.

Одним из самых поразительных подтверждений «Правила пыли» может служить история еврейского народа, который сохранился и приумножился не вопреки рассеянию, как принято считать, а конечно же благодаря ему. Благодаря троекратному изгнанию из Палестины и последующим изгнаниям из Северной Африки, из Западной Европы. Благодаря массовым преследованиям и, страшно вымолвить, катастрофам, массовому истреблению в странах, в которых он находил временный приют.

Где великий народ фараонов и пирамид?

Где потомки строителей Вавилонской башни?

И гордые римляне, разрушившие Иерусалимский храм и заставившие его прихожан покинуть историческую родину, — где они?

А прапраправнуков превращенных в дорожную пыль жителей двух крохотных древних царств Палестины можно встретить сегодня в любой столице мира.

Пыль скапливается по углам, сохраняя там накопленные ценности.

Иногда мне кажется, что наша Земля, расположенная на самом краешке Млечного Пути, представляет собой что-то вроде такого угла. Единственного уголка Вселенной, в котором сохранилась бесценная пыль Мирового Разума — в виде человечества.

Единственного.

Не потому ли не откликается на наши зовы ни одна другая планета?

Большой ученый

Товарищ Сталин, вы большой ученый.

В языкознанье знаете вы толк.

А я простой советский заключенный,

И мне товарищ — серый брянский волк.

Юз Алешковский

Вряд ли какая-нибудь из политических кампаний, проводившихся властями Советского Союза в конце сороковых — начале пятидесятых годов, казалась и до сих пор кажется более загадочной, чем та, что официально именовалась «борьбой с аракчеевским режимом в языкознании». И по крайней немногочисленности затронутых ею советских граждан. И по той причине, что сигнал к атаке на очередного супостата дал на этот раз сам вождь, разразившийся своей первой и последней работой в области лингвистики — «Марксизм и вопросы языкознания». Обычно с открытым забралом он предпочитал не выступать.

Удивляла также бескровность этой кампании — в отличие от других тогдашних видов борьбы: «с преклонением перед иностранщиной», «с космополитизмом», «с формализмом в искусстве», «с антипатриотизмом в литературе», не говоря уже о так называемых «делах» — «Ленинградском», «Артиллерийском», Еврейского антифашистского комитета, где буквально хрустели кости. А тут карательная гора родила даже не мышь, а мошку. Ну лишился своего директорского поста в Институте русского языка и своего членства в Президиуме Академии наук главный «марровец» академик Иван Иванович Мещанинов. Ну лишились своих кафедр несколько профессоров из числа сторонников умершего еще до войны академика Николая Яковлевича Марра. И всё. Так из-за чего было городить весь этот сыр-бор?

Политические взрывы подобны взрывам бомб, снарядов, мин. В обоих случаях необходима определенная масса взрывчатого материала, а еще необходим запал. В гигантской волне государственного террора, обрушившейся в начале второй половины ХХ столетия на страны коммунистического лагеря и их сателлитов, вплоть до Индонезии и Камбоджи, Эфиопии и Анголы, Кубы и Никарагуа, роль запала сыграли их лидеры, взрывчаткой же послужили «широкие массы трудящихся».

В России, где этой взрывчатки всегда хватало — и на Смуту начала семнадцатого века, и на разинщину, и на пугачевщину, и на три революции двадцатого столетия вкупе с Гражданской войной, и на раскулачивание, и на ежовщину, в первые годы после Второй мировой войны ее накопилось особенно много. Насчитывавшая к концу военных действий примерно 20 миллионов человек Советская армия была сокращена в пять раз. 15–18 миллионов молодых дееспособных мужчин, отвыкших от нормального, мирного труда, внезапно ощутили себя отторгнутыми от питавшего их сосца матери-родины. А получить прокорм на гражданке было далеко не просто — практически все теплые места оказались заняты людьми, по тем или иным причинам избежавшими фронта и так, за здорово живешь, не собиравшимися отдавать их кому бы то ни было.

Аналогичная ситуация в России уже складывалась и раньше — после Первой мировой войны, когда переход огромной царской армии на мирные рельсы привел к серии грандиозных политических взрывов.

Россия не была исключением. Сходная ситуация сложилась и в других воевавших странах. Социальное напряжение возросло тысячекратно. Наряду с Российской империей рухнули Германская, Австро-Венгерская, Оттоманская, по всей Европе, от Испании до Польши, прокатилась волна национальных революций, в Китае началась революция коммунистическая, восстания охватили Латинскую Америку, повсеместно возникали тиранические режимы.

Типичным представителем человеческой взрывчатки той эпохи был Адольф Гитлер, демобилизованный ефрейтор германской армии, не успевший до войны получить какую-либо гражданскую профессию, готовый ради места под солнцем шагать по головам хоть врагов, хоть друзей — и юнгштурмовцев Тельмана, и штурмовиков Рема, бывших фронтовиков из «Стального шлема» и генералов рейхсвера, не говоря уже о еврейских и цыганских. Для человека гитлеровского типа превращение войны между государствами в войну гражданскую было простейшим способом обрести теплое место в послевоенной жизни да и просто еду, жилье, возможность обзавестись семьей и продолжить свой род. Эта цель оправдывала любые средства — предательство, грабеж, убийство. Деклассированные люди такого типа составляли немалую часть всех наций, но особенно много было их в нациях по преимуществу крестьянских. В конце сороковых — начале пятидесятых годов прошлого столетия горожане в СССР составляли всего 30 процентов населения.

И поэтому сводить подоплеку послевоенных политических кампаний к злой воле Сталина без учета злой воли, уж не знаю, какой в точности, но безусловно огромной части советского народа, было бы глубоким заблуждением.

Развертывая кампанию «борьбы с аракчеевским режимом в языкознании», Сталин преследовал, по меньшей мере, две цели.

Первая полностью соответствовала его обычаю, проводя очередную массовую террористическую операцию, кричать «Держи вора!» А завершив ее, искать и находить «кошку-дуру». Классическим сталинским «держи вора» была его статья «Головокружение от успехов» во время расправы с крестьянством. Классическими «кошками-дурами» он сделал сперва всех своих бывших товарищей по Центральному Комитету, затем своего верного слугу Генриха Ягоду, затем его преемника на посту наркома внутренних дел Николая Ежова. Теперь, организовав в стране беспрецедентную травлю интеллигенции, загнав в ссылку десяток народов — крымских татар, греков, болгар, калмыков, чеченцев, ингушей, балкар, турок-месхетинцев, немцев Поволжья, корейцев Приморья, готовясь к депортации евреев, — Сталин придумал трюк с сокрушением «аракчеевского режима» не где-нибудь, а в одном из почти никому неведомых закоулков науки. Тем самым дракон — пожиратель людей рассчитывал предстать перед своими подданными в роли Георгия Победоносца, сокрушителя очередного страшилища.

Вторая цель была новой. Вторая мировая война похоронила большевистскую мечту о мировой революции. Пролетарии всех стран соединиться не пожелали. Единственной реальной силой, способной сокрушить фашизм, оказались свободолюбивые народы и тот, над которым властвовали большевики. Сталинский тост на празднике Победы — «За русский народ!» — продемонстрировал миру, что Сталин перестал разыгрывать карту «международной солидарности трудящихся», что его козырем стал русский национализм. Разгон Коминтерна, замена «Интернационала» гимном, в котором прославлялась «Великая Русь», сочиненная по сталинскому заказу Константином Симоновым пьеса «Русский вопрос», поставленная во всех театрах страны, снятый по ней кинофильм, прошедший по всем киноэкранам, — все это были звенья одной цепи. А верней, одно звено, ухватившись за которое, Сталин рассчитывал вытащить всю запутавшуюся в собственных противоречиях большевистскую цепь.

По всему тому предстать перед собственным народом в образе августейшего спасителя русского языка было для Сталина крайне заманчиво.

Ну а кем на самом деле был новоявленный Змий?

Академик Николай Яковлевич Марр, родившийся в 1865 году и успевший умереть за пятнадцать лет до того, как был объявлен супостатом, прославился прежде всего как археолог, восстановивший историю древнейшего на территории СССР государства Урарту, название которого сохранилось в названии горы Арарат, библейского убежища Ноя, а также как крупнейший знаток древних и современных языков Кавказа. В отличие от большинства своих коллег, Марр не был равнодушен к марксистским идеям, в чем-то его теоретические воззрения даже напоминали лысенковские. Как Лысенко в живом веществе, так и Марр в словесном материале переоценивал непосредственное влияние среды, отдавая в некоторых случаях предпочтение истории народов — носителей языка, а в этой истории классовым взаимоотношениям, перед внутренними закономерностями развития самих языков. В языковом фенотипе он искал и, как ему думалось, находил не изменившийся под влиянием языковых контактов генотип, а прямой слепок исторических реалий.

Однако в своих теоретических построениях Марр никогда не достигал лысенковской категоричности, а в практической деятельности вообще был полным его антиподом — нормальным исследователем, отличавшимся самыми корректными отношениями с коллегами, всегда выносившим свои научные суждения на их суд. Точно такими же нормальными учеными были и сравнительно немногочисленные приверженцы Марра, в обычных условиях не представлявшие какой-либо опасности для большинства специалистов в области языкознания, исповедовавших принятые в мировой науке взгляды, не имевшие ничего общего с марксизмом.

Но о каких нормальных условиях могла идти речь в Советском Союзе, особенно в послевоенные годы, когда нормой стали взаимные политические обвинения, подсиживание, доносы?

Я был тогда студентом редакционно-издательского факультета Московского полиграфического института. И в течение всех пяти лет моей учебы там шла постоянная драка за все денежные и просто сколько-нибудь комфортные места, начиная с директорского кресла и кончая койкой в студенческом общежитии. Доносы шли косяками. Не было ни одного партийного собрания, на котором не рассматривалось бы чье-нибудь «персональное дело», кого-нибудь не лишали партбилета, за чем следовало автоматическое изгнание из института.

Поскольку я поступил в институт после армии, к тому же имел кое-какой литературный опыт, меня сразу же привлекли к работе в студенческой многотиражной газете, а через некоторое время сделали ее секретарем. Это была оплачиваемая должность — мизерно, но оплачиваемая, что не могло не сделать меня мишенью для самых разнообразных нападок. До поры до времени меня защищало мое фронтовое прошлое, да и академические успехи — на всем нашем потоке, кроме меня был еще только один круглый отличник. Однако в конце концов и на меня нашлась управа.

На четвертом курсе нам было предложено написать сочинения по современной советской литературе. Я решил проанализировать семейные отношения героев трех романов, опубликованных в трех «толстых» московских журналах — «Новом мире», «Знамени», «Октябре». Во всех трех романах семьи распадались, и в своем сочинении я посмел утверждать, что причиной распада послужило неравноправное положение женщины в нашем обществе, тяжелые бытовые условия, отсутствие бытовой техники, способной облегчить домашний труд.

Что тут поднялось! Преподавательницы с кафедры советской литературы сочли мое сочинение провокацией против них лично и, опасаясь последствий, решили нанести упреждающий удар, подав в партком института заявление, обвинявшее меня в троцкизме. Троцкий, как утверждалось тогда в партийной печати, ратовал за первоочередное развитие не тяжелой промышленности, а легкой. Насмерть перепуганный секретарь парткома на ближайшем же партсобрании потребовал моего немедленного исключения из партии.

Правда, мои товарищи-студенты из числа фронтовиков выдвинули спасительное предложение: объявить мне выговор без занесения в учетную карточку — самое мягкое из возможных партийных взысканий. Но и его хватило, чтобы отлучить меня от многотиражки и связанного с ней денежного ручейка, позволявшего мне купить лишнюю (далеко не лишнюю!) парочку апельсинов моей подраставшей дочке.

Сторонники Марра накликали на себя беду сами. В конце сороковых годов некоторые из них, чтобы упрочить свое положение в этом «безумном, безумном, безумном мире», а возможно, просто по той причине, что разрабатывать языковые проблемы классическими методами в русле сравнительного языкознания стало небезопасно, принялись пропагандировать и развивать «марксистское» марровское направление. Появление таких работ не только в специальных изданиях, но и в массовых, некоторыми лингвистами-классиками было воспринято как подготовка к очередной погромной кампании. У страха глаза ох как велики! И самые испуганные решились нанести по предполагаемому противнику упреждающий удар — в точности, как мои институтские преподавательницы.

Кто именно сумел добраться до Сталина и подкинуть ему в виде заманчивой приманки «аракчеевский режим в языкознании», доподлинно неизвестно. Судя по последующему возвышению, скорее всего — академик Виктор Владимирович Виноградов, про которого в академическом кругу говорили: «Сундук знаний, но. сундук».

Правда, трудно представить себе, как этот, в общем-то рядовой ученый мог прорваться к Вождю и Учителю. Так что нельзя исключить и других доброхотов. Например, им мог быть тогдашний президент Академии наук академик-химик Александр Николаевич Несмеянов, решивший таким образом отвести удар от родной ему квантовой химии, над которой в то время сгущались политические тучи.

Но, так или иначе, это рискованное предприятие имело полный успех. Главный «марровец» академик Мещанинов и его сподвижники, никого не трогавшие и честно делавшие свое дело, были ниспровергнуты с административных вершин. Их места заняли новые выдвиженцы и выскочки.

А Сталин обрел еще одну, крайне нужную ему личину — борца против всех и всяческих аракчеевских режимов, стоящего на страже ценнейшего сокровища русской нации — великого и могучего русского языка.

В результате этой так и не разгаданной большинством современников политической интриги он получил то, что хотел. До конца его жизни миллионы подданных видели в нем универсального гения: «Товарищ Сталин, вы большой ученый!..» И в числе задавленных на его похоронах находилось немало таких, кто искренне горевал о кончине полубога, знавшего толк даже в такой мудреной штуке, как языкознание.

Для меня же эта наука осталась в разряде хобби. А занятиями профессиональными стали редактирование, журналистика, писательство. Некоторые образчики последнего, имеющими отношение к теме этой книги, я в нее включил.

Фантазия

Как-то раз на заседании Президиума Академии наук СССР, обсуждавшего очередной пятилетний план, нобелевский лауреат академик Петр Леонидович Капица рассказал такую историю. Приступая к подготовке Второго пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР, тогдашний Председатель Совета Народных Комиссаров Вячеслав Михайлович Молотов попросил Академию наук дать научный прогноз — какого наивысшего технического достижения следует ожидать в XX веке? Хорошенько поразмыслив, академики сообщили главе Советского правительства, что главным техническим достижением XX века будет доведение КПД паровоза с 8 процентов до 12 процентов.

Что же изменилось в нашем мире, в коренном фундаменте человеческой цивилизации всего за несколько десятилетий настолько, что прежние прогнозы превратились в анекдоты? Если попытаться ухватить главное, то, вероятно, все дело в изменении соотношений между основными составляющими процесса производства — сырьем, машинами, рабочими руками и потребными знаниями. На передний план вышли знания.

Во второй половине XX столетия стал моден термин «информационный взрыв», под которым понимается переизбыток информации. Между тем в мире явно ощущается острая ее нехватка. Нерешенных проблем накоплено гораздо больше, чем рецептов их решения, в особенности в области взаимоотношений цивилизации с природой. И это в эпоху, когда культурный уровень населения многих стран позволяет участвовать в выработке новой информации и ее приложении к производству уже не одиночкам, как в прежние времена, а многим тысячам и даже, возможно, миллионам людей.

Известен, например, такой эксперимент. Осенью 1970 года Астонский университет в Бирмингеме обратился через городскую газету к населению города с просьбой присылать новые идеи, которые можно было бы использовать в промышленности. За первые полтора месяца было прислано более двух тысяч предложений, из которых двести сорок оказались патентоспособными.

Если еще в первой половине ХХ века наибольшую выгоду предпринимателям давал захват новых колоний, то есть сырья и рабочих рук, то во второй половине — захват новых идей. Американский бизнес организовал усиленную откачку мозгов из Европы, Азии, Латинской Америки. Японский — сделал ставку на скупку патентов и лицензий плюс рост образованности населения своей страны и почти стопроцентное вовлечение в изобретательскую деятельность работников предприятий. В результате, имея вдвое меньше людей, в двадцать раз меньшую территорию и в сотни раз меньшее количество сырьевых ресурсов, чем Соединенные Штаты, Япония вплотную приблизилась к ним по объему производства.

Однако для того чтобы создать нечто воистину новое, одних только знаний еще недостаточно. Первый нобелевский лауреат по химии Якоб Гендрик Вант-Гофф однажды прочел в Амстердамском университете лекцию под названием «Фантазия в науке», в которой утверждал: «Факт это фундамент, фантазия — строительный материал, гипотеза — план строительства». Еще круче полустолетием позже, выразился наш Капица: «Лучше ошибочная работа, которая содержит оригинальную мысль, чем правильная с тривиальной идеей».

Общественная необходимость в развитии фантазии вызывается не только потребительской нуждой производителей новых идей, в неменьшей степени она способствует ускорению реализации этих идей в науке и практике, потому что быстрота их реализации зависит от способности к их восприятию не только специалистами, но и самыми широкими массами людей. А способность к восприятию, в свою очередь, зависит от того, насколько развито воображение у воспринимающего. Тут важно попасть в резонанс.

Никогда еще в истории человечества не бывало так, чтобы общество в чем-то остро нуждалось, а этот спрос не удовлетворялся. Можно только удивляться тому, что в многочисленных попытках анализа одного из культурных феноменов второй половины XX столетия — взрывоподобного роста выпуска фантастической литературы именно этот коренной аспект был обойден вниманием. Конечно, были и иные причины того, что властителями дум в СССР в 60—70-е годы стали братья Стругацкие, — например, засилье так называемого соцреализма. Но ведь и в тех же Штатах, не знавших цензуры, возникли подобные гиганты научной фантастики — Рей Брэдбери, Роберт Шекли, Клиффорд Саймак.

И дело не ограничилось одной литературой. Общественный спрос на развитие воображения поднял высокую волну фантастических кинофильмов, театральных постановок, телевизионных программ, фантастического художества, фантастической музыки.

В XXI веке фантастика достигла новых высот. Достаточно упомянуть «Гарри Поттера».

В наше время оригинальное важнее правильного.

Подвиг профессора Царта

Среди великих подвижников науки особую благодарность потомков заслужил профессор Царт из НИИРАЖа (Научно-исследовательского института разумной жизни), доказавший от противного гипотезу о решающем значении труда в процессе превращения обезьяны в кассиопейца. Профессор Царт и его небольшой, но сплоченный коллектив (старшие научные сотрудники Брок-первый, Брок-второй, Брок-третий, младшие научные сотрудники Кек-первый, Кек-второй, Кек-третий, лаборантки Мэсси-первая, Мэсси-вторая, Мэсси-третья и Хэсси-первая, Хэсси-вторая, Хэсси-третья) изолировали себя на небольшом участке лесопарка, предварительно обеспечив непрерывную подачу на этот участок света, тепла, воздуха, продовольствия (в готовом для употребления виде) и одежды.

Через год профессор Царт перестал ежедневно менять сорочку, старший научный сотрудник Брок-второй— чистить зубы, остальные старшие и младшие научные сотрудники, а также лаборанты — делать утреннюю гимнастику.

Через два года мужская половина коллектива отпустила бороды, усы и бакенбарды, а женская — сделала себе ожерелья из оторвавшихся пуговиц. Общее число употребляемых в коллективе слов сократилось до двухсот двадцати двух.

Через три года число употребляемых слов сократилось до трех: все Броки, Кеки, а также профессор именовались «чуваками», все Мэсси и Хэсси — «чувихами», все действия живых существ и стихий природы обозначались одним и тем же глаголом «хилять».

Через четыре года профессор Царт с помощью старших научных сотрудников Брока-первого и Брока-третьего съел старшего научного сотрудника Брока-второго, а младшие научные сотрудники Кек-первый и Кек-второй произвели аналогичную операцию над младшим научным сотрудником Кеком-третьим. При этом все Мэсси и все Хэсси со своими детьми забрались на деревья.

Вскоре после того профессор Царт управился с Броком-первым, Броком-третьим, обоими Кеками и оказался единственным вожаком стада, так и оставшегося жить на деревьях.

Когда через пять лет члены ученого совета НИИРАЖа прибыли на территорию лесопарка, чтобы ознакомиться с результатами эксперимента, проведенного небольшим, но сплоченным коллективом профессора Царта, профессор встретил их угрожающими воплями и, напружинив волосатую грудь, забарабанил по ней кулаками.

Результаты эксперимента были единогласно признаны положительными.

Седьмое чувство

Для того, чтобы живые существа могли ориентироваться в пространстве и во времени, контактировать с другими существами, сохранять себя и размножаться, Природа наделила их чувствами. Практически всех млекопитающих — шестью: зрением, слухом, обонянием, осязанием, вкусом, интуицией. А человека — еще и седьмым, вербальным, то есть словесным, то есть разумом, выраженным в произносимых или непроизносимых нормативных или ненормативных словах и словосочетаниях. Прямым доказательством того, что слова если не полностью, то хотя бы частично относятся к сфере чувств, может служить уже само наличие в человеческой речи вышеупомянутых ненормативных лексических форм.

Так же, как и другие чувства, седьмое чувство может притупляться, что создает для человека опасность искаженного восприятия окружающей среды — природной и социальной, чревато принятием неадекватных решений, не способствующих самосохранению. Когда такое притупление охватывает не единичные особи, а значительную часть общества, оно принимает меры к освежению, обострению седьмого чувства путем изменения смысла наличных слов и введения в обиход новых.

В кризисные эпохи, когда седьмое чувство не просто притупляется, но и способно обманывать, люди прибегают к его ограничению или даже полному отключению — возникают обеты молчания, игра в молчанку, выражения типа «Слово — серебро, молчанье — золото», «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь», «Мысль изреченная есть ложь» и даже «Язык мой — враг мой».

Во времена, когда седьмое чувство перестает надежно обслуживать людей, ему приходится потесниться перед другими чувствами, выходящими в некоторых случаях на передний план. Один из крупнейших театральных деятелей первой кризисной эпохи XX столетия в России Всеволод Эмильевич Мейерхольд утверждал в частности: «Слова в театре — это только узор на канве движений», — и в своих спектаклях на первый план выдвигал пантомиму, музыку, цвет, то есть средства, непосредственно обращенные к зрению и слуху. В конце столетия все это приобрело массовый характер, особенно в так называемой попсе.

Рудименты одной из более давних кризисных эпох российской истории проглядывают в слове «врать», первоначально означавшем — «произносить слова», «говорить».

Более всего этот первоначальный смысл сохранился в слове «врач», которым некогда называли человека, умевшего лечить словом, например заговаривать зубы.

Менее всего первоначальный смысл сохранило слово «вор», когда-то означавшее человека, говорящего неправду, лжеца. В исторической памяти народа сохранилось выражение «Тушинский вор» — так в Смутное время начала XVII века называли одного из Лжедмитриев, ставка которого находилась в подмосковном селе Тушино. Тех же, кого называют ворами теперь, тогда называли татями — до сих пор сохранились выражение «словно тать в нощи» и фамилия Татищев, первоначально присвоенная то ли сыщику, то ли очень крупному татю. В ту же кризисную эпоху слово «врать» приобрело смысл «лгать», а выражения, в которые оно входило, — новые значения. Так, выражение: «Ври, ври, да не завирайся», — первоначально означало: «Не говори лишнего».

В XX веке смутные времена наступали в России дважды. И оба раза притупившееся седьмое чувство было подвергнуто решительному освежению путем введения в оборот целых новых словесных пластов. Для ныне живущих русскоязычных особенно заметна языковая революция конца века, когда в более или менее устоявшийся словарь, бесцеремонно расталкивая канцелярит и стершиеся от долгого казенного употребления нормативные слова и выражения, ворвались матерщина, воровская «феня», иностранная, в основном англоязычная, лексика.

Но бояться за русский язык не стоит. Исчезнет общественная потребность в обостренном седьмом чувстве, и языковой океан снова войдет в свои берега, оставив себе только те новации, которые имеют явное преимущество по сравнению с традиционными словами и выражениями, а в первую очередь — не имеющие аналогов в родной речи. Вероятно, слово компьютер в ней останется. Хотя, кто знает? Прилетевший к нам в начале века аэроплан довольно быстро превратился в самолет, его пропеллер — в винт, авиатор — в летчика.

В течение долгого времени перенапрягать свои чувства не может никто.

Глагол

Когда Пушкин наделял своего «Пророка» умением «глаголом жечь сердца людей», он вовсе не имел в виду то, что имеет в виду сегодняшний сколько-нибудь образованный человек — часть речи, которой обозначаются действия. В то время глаголом именовали любое слово. Глаголать означало — говорить. Первая славянская азбука, созданная Кириллом и Мефодием, называлась «Глаголица».

А самыми первыми человеческими словами были, скорей всего, комбинации звуков, обозначавших не предметы, не их качества, а именно действия: гляди, иди, стой, бей и т. п. Ведь членораздельная речь возникла как инструмент совместных действий.

И даже на той стадии развития, когда люди додумались до такого понятия, как бог, первое имя он получал, по-видимому, по тому главному действию, которое было очевидно, или, лучше сказать, очевидно и ушеслышно, поскольку явным действием верховного существа было деланье грозы. Во всяком случае, так было у индоевропейцев — древних греков, римлян, славян. Кронос, Уран, Перун, — все они были громовержцами. И только на следующей стадии своего развития наши прапредки дали небожителям более разумное занятие — сотворение мира. Громовержцев сменили творцы, делатели: Прометей, Зевс, Деус, Див. Поскольку дел на земле невпроворот и до единобожия еще не додумались, каждое божество должно было трудиться на своем участке — кто на охоте, как Артемида, кто на пашне, как Ваал, кто ведать морями, как Посейдон, кто войнами, как Марс, кто работать в кузнице, как Гефест.

И только на последнем этапе, можно сказать, современном, начавшемся менее двух тысяч лет тому назад, появилось слово Бог. К нам оно пришло из Индии, где в древности было сначала эпитетом: «бхага» — дарующий, всеблагий.

У нас это стало «Даждь-богом», а потом просто «Богом». «Даждь» же сохранилось до сегодняшнего дня в молитве: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь».

Об авторе

Валентин Рич

(Валентин Исаакович Рабинович) — редактор, писатель, журналист, автор документальных, научно-популярных, фантастических повестей, рассказов, очерков, а также стихотворений, изданных в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Воронеже, Варшаве, Токио, Торонто, Нью-Йорке, Балтиморе.

Родился в 1922 году в Риге, с 1923 года москвич, с 1994 года живет в Торонто. Ветеран Великой Отечественной войны, артиллерист-зенитчик, участник боев по прорыву блокады Ленинграда. После войны окончил редакционный факультет Московского полиграфического института. Двенадцать лет проработал в старейшем российском журнале «Горный журнал», один из основателей популярного среди советской интеллигенции журнала «Химия и жизнь», в котором проработал тридцать лет.

© Валентин Рич, 2012

© «Время», 2012

Content

Валентин Рич
Приключения словес
Лингвистические фантазии

Скнятино

Сказание о Ррр

Ратник

Калаш

Пламя и племя

Огонь

Холод и голод

Крым

Макрокосм и микрокосм

Гены и мемы

Фольклор

Строение речи

Охота на Тавра

Родной брат Скнятина

В Древней Руси

Почему бык?

Сон и Смерть

Приключения недели

Почему славяне «славяне»

Кол

Каббалистика

Никель

Идет в школу Вася

Менталитет

В березовом лесу

Устная речь

К вопросу о Фоменко

А что у нас

Правило пыли

Большой ученый

Фантазия

Подвиг профессора Царта

Седьмое чувство

Глагол

Об авторе