Татьяна Веденская

Виртуальные связи

Аватары всех стран – соединяйтесь!

Добро пожаловать в мир иной…

НеПНИ[1]

www.loveplanet.ru

Планета «любви»

* * *

Я – девушка

Возраст – 28 лет

Место жительства – Москва/Московская область

Сексуальная ориентация: Гетеро/Би/Гомо

Ищу – парня от 30 до 40 лет

Цель – дружба, секс

Статус – не имеет значения

Никнейм: SistemError

Фото: нет

Состояние: отсутствует в Сети

* * *

SistemError – это я. Меня нет в Сети, потому что я лежу на узкой полуторной кровати в комнате, оклеенной черными с золотом обоями, с поцарапанной паркетной доской. Слева от меня устало дремлет мужчина – почти что красавец, среднего роста, с сильными руками. Накачанный пресс, широкая грудь. Он лежит так, что я вижу волосы на его груди – черные. Лет ему на вид около четвертака, может, чуть больше. Точно не знаю. В анкете у него возраст указан не был. Интересно, почему? Стесняется? Вряд ли. Уж больно хорошо. А вообще я ничего о нем не знаю. Я вижу его впервые в жизни. Мне даже неизвестно, как его зовут. Он говорил мне, но я не запомнила. Я слишком нервничала, и почти ничего из того, что он говорил, не дошло до моего сознания. Я помню только его ник: М@стер_д_д.

SistemError: Почему _д_д?

М@стер_д_д: я – мастер добрых дел ☺

А ты почему SistemError?

SistemError: Так уж по жизни получилось ☹

Слушай, а не хочешь сделать мне доброе дело?

М@стер_д_д: Смотря какое. А ты вообще – девушка?

SistemError: Сегодня – да.

Мне жарко. Комната маленькая, а батарея в ней большая и шпарит – дай боже. Середина января, отопительный сезон в самом разгаре, и в Жуковском коммунальные службы, получается, работают куда лучше, чем в Москве. Во всяком случае, у меня дома гораздо холоднее, может быть, потому что я живу в типовой панельной многоэтажке, а мой… м-м-м, новый друг обитает в старом кирпичном доме с толстыми стенами и маленькой кухней.

Моя кожа сухая и раздраженная. Сколько ни мажь ее кремом или маслом, не помогает. Каждую зиму я мажусь кремами как сумасшедшая, практически купаюсь в них, но все равно чувствую, будто покрыта не кожей, а какой-то пергаментной бумагой, даже хлопковая одежда ее раздражает. Неженка! Наверное, действительно нужно купить увлажнитель воздуха, как советуют умные люди, но как-то жалко денег. Господи, как же жарко!

– Можно, я открою окно?

– Что? – Мой любовник вздрагивает и открывает глаза. Взгляд у него такой удивленный, что я, усмехнувшись, прикидываю, а не забыл ли он, задремав, кто я и что тут делаю.

– Окно. Тут какие-то книги навалены, можно я их подвину?

– Зачем? – Любовник потягивается и садится на кровати.

– Жарко, – поясняю я, начиная раздражаться.

Мы с ним вроде бы на свидании, а он тут дрыхнет. Считает, что уже давно исполнил все положенные случаю ритуалы. Не так много и нужно, чтобы смотреться приличным парнем на свидании с виртуальной подругой, которая к тому же сама тебе и написала. Мог бы вообще не напрягаться, дать адрес и ждать с бутылкой чилийского вина. Но он все же встретил меня около какого-то памятника – самолетика с крыльями – и вручил букет. Смотрелся он при этом глупо. Стоял в своих брутальных штанах с миллионом карманов, альпинист чертов, в кроссовках, в свитере с огромным вязаным воротником, торчащим из-под куртки-пилотки, и эти цветы. Стоит, держит в руках умирающий от холода веник, переминается с ноги на ногу, а сам взглядом шарит по проходящей мимо толпе, боится, что опять придет либо старая, либо толстая, либо просто страшная от природы. В реале такое случается часто, в реал не придешь с подгруженной аватаркой Анджелины Джоли. Что тебе господь дал – с тем и тащишься.

Сомнения его мне были понятны. Я и сама довольно долго изучала его, разглядывала из окна машины, радуясь тому, что он там мерзнет, а мне тут тепло. Он не обманул моих ожиданий, я имею в виду внешне. Внутренне – черт его знает, что там у него внутри. Какой-нибудь пустой искатель приключений, вероятнее всего. Но внешне он вполне соответствовал заявленным на сайте в анкете параметрам: рост, возраст, вес там или цвет глаз. Зубы в порядке, цветы опять же притащил. Дома прибрался, как мог, простыни чистые. Но я все же не знала точно, сделаю я это или нет в конечном итоге. Было такое чувство, что я неожиданно свихнулась, сошла с ума. И что я сейчас немножечко отдышусь, заведу моторчик и улечу, как Карлсон, вдаль, пока фрекен Бок меня не узрела. Сейчас, только крышечку немного поставлю на место, и дворами, дворами. Не собираюсь же я всерьез… И вот… here we are! При-ехали. Я лежу рядом с ним, голая, усталая, не подумайте, что от любви, а он дрыхнет. А я даже не помню его имени. Красотка!

– Ну, открой, – наконец вымолвил он.

В реале он был ненамного разговорчивее, чем в Сети. Впрочем, действительно красив. Фанат разнообразного экстрима: альпинизм, сноуборд, парашюты. Секс с незнакомкой из Интернета.

– Спасибо! – скривилась я.

Все-таки мог бы встать и сам. Его же окно, разве нет? Я встала, не удосужившись прикрыть обнаженное тело простыней – я вас умоляю, к чему уж теперь-то? Окно было старое, двухрамное, с форточкой. Пришлось сначала открыть одну раму, потом другую, зато на меня тут же налетел злой колючий холодный январский ветер. Кожа моментально покрылась пупырышками, но я не отошла, я вдыхала обжигающий ледяной воздух, впускала его в легкие, вполне сознавая, что такие шутки могут кончиться плохо, воспалением легких или чем еще. Впрочем, пьяным, говорят, море по колено, а у меня в крови еще плескалось море выпитого за вечер. Набиралась Маша храбрости.

– А ты ничего! – бросил мой любовник.

Я обернулась и покраснела, как дура. Он разглядывал меня, лениво развалившись на подушках. Нашла время смущаться!

– Ты тоже в порядке, – ответила я, оглядывая помещение, призванное служить любовным гнездом для, вероятно, несчетного количества таких же «свиданий». В комнате все было старым, кроме черных обоев. Но и они, должно быть, были наклеены поверх какого-то старья в цветочек. Да и зачем, действительно, ремонтировать комнату в старой, дряхлой пятиэтажке в Жуковском?

– Ну-ка, иди сюда. Что же ты там застряла? – спросил он, улыбаясь.

Я вспомнила, как просветлело его лицо, когда я подошла к нему после двадцатиминутного опоздания. Он увидел меня – дубленка, шарф, сапоги и шапка – от меня был только нос и глаза. Но глаза все же голубые, а нос маленький, чуть вздернутый, симпатичный. У моего М@стера прямо отлегло, он улыбнулся и сунул мне букет. Он был вполне готов меня трахнуть, я не вызвала у него неприятных чувств. Он был рад.

У меня-то на сайте аватарка была вообще – какая-то муть фотошопная. Я взяла одну из своих фотографий и закрутила, заблюрила[2] ее до такой степени, что мое глупо улыбающееся лицо превратилось в цветастое месиво, похожее на отжатую тряпичную радугу. Я не собиралась оставлять следов, не собиралась рисковать, публикуя реальное фото. Мало ли что, Сеть – она как проходной двор, там кто угодно может упереться в твою фотку. Даже муж. Или, к примеру, собственный босс, будь она неладна. Может быть, она тоже раздобывает себе сексуальную жизнь на том же самом портале? А что, ведь это так просто и, главное, быстро. А моя начальница, времени на реальные отношения у нее нет, да и не станет живой человек в здравом уме рисковать, связываясь с моим боссом. Такие женщины, стоит их только узнать чуть получше, вызывают два чувства – паралич и желание отползать как можно дальше. Иногда мне кажется, что она вообще не женщина, а замаскированная змея типа анаконды. Но в Интернете заполучить свидание можно и не открывая своей истинной сути. Цена свиданию – три копейки, но секс – секс настоящий. Всегда же можно успеть познать друг друга еще до того, как узнаешь имя или там что-то более персональное. И уж если потом, после, что-то не заладится, можно не встречаться вообще. Отписаться, внести в черный список. Забанить, одним словом. Выбор – огромен.

Так что М@стеру_д_д пришлось обходиться до поры до времени моим синтетическим сине-желто-красно-черт-те каким еще пятном на аватарке и моими заверениями, что я – 90/60/90 и что это – не рост/возраст/вес.

М@стер_д_д: Нет, правда, какие у тебя глаза?

SistemError: А какие бы ты хотел? Голубые? А волосы светлые?

М@стер_д_д: Почему? Не обязательно. Я люблю и брюнеток. Ты брюнетка?

SistemError: Сегодня – да.

М@стер_д_д: Ты правда приедешь? У меня до завтра хата свободна, сосед уехал в командировку. А какого ты роста?

SistemError: Ты не любишь сюрпризы?

М@стер_д_д: Смотря какие.

SistemError: Приятные

– Ты там заледенеешь, – заботливо сказал он, пристально разглядывая мое обнаженное тело.

Я поежилась под его взглядом. Хоть он и был красив, причем вполне в моем вкусе, со всеми своими лохматыми челками, крепкими объятиями, улыбками победителя, я вдруг остро и до боли ясно почувствовала, насколько он вообще-то совершенно чужой мужик. Незнакомый чужой мужик, с которым я переспала. Молодец, Маша, ты сделала это. Теперь осталось убедить себя в том, что тебе это понравилось. Если вы переспали с кем-то, значит, это кому-нибудь нужно.

– Я устала, – бросила я, спрыгивая с окна на грязный пол.

– Иди ко мне, я сделаю тебе массаж, – промурлыкал он.

О, ясно дело, массаж. Он сделает его мне, конечно же. Знаю я этот массаж. Интересно, будет ли это удобным, если я прямо сейчас уеду? Идея возвращаться в постель к этому улыбающемуся незнакомцу показалась мне совершенно невозможной.

– А сколько времени? – Глупый вопрос, ясно же, что на дворе глубокая ночь и что ехать тебе некуда, ты приехала уже, моя дорогуша, ты именно там, где и хотела быть.

– Половина третьего, – М@стер потянулся и зевнул.

Да уж, ехать куда-то было рано. Или поздно.

– А выпить не осталось? – Я стащила с облезлого кресла плед и замоталась в него.

М@стер приподнялся на локтях, осмотрел содержимое заваленного всякой дрянью журнального столика. Потом крякнул, встал, не потрудившись одеться – мы же уже были так близки, – захлопнул открытое мной окно и принялся копаться в шкафу. В результате поисков из недр была извлечена бутылка дешевой водки, спрятанная явно про запас и не предназначенная для женщин, которых еще только предстоит соблазнить. Не наш случай. Я была уже… своя.

– Будешь? – спросил он, протягивая бутылку.

Я кивнула. К горлу подступала какая-то горечь, я чувствовала, что становлюсь как-то слишком противна сама себе, и что этот брутальный мачо из Сети противен мне еще больше, и мир вокруг какой-то омерзительно тривиальный, и что об этой ночи я уже жалею и хотела бы, чтобы ее никогда не было, хотя она еще даже не кончилась.

– А какая-нибудь конфетка осталась?

– Да. – Он сунул мне шоколадный батончик, посмотрел, как я опрокинула стопку обжигающей пакости в глотку, потом сощурился и требовательно притянул меня к себе. Его жест не оставлял никаких сомнений в том, что отказа он не примет. Он был в своем праве. А мне было решительно все равно. Беречь уже было нечего, я получила то, чего хотела, теперь он получал то, чего хотел он. И отказывать ему, объяснять, почему я теперь вдруг не хочу, не могу снова ему отдаться, почему он должен оставить в покое мое усталое тело, было сложнее, чем просто еще раз с ним переспать. Второе, кстати, было и гораздо быстрее.

* * *

– Как ты не понимаешь? Это же очень просто. Нереально просто! Чего ждать? Надо брать от жизни все, что она предлагает, – возбужденно жестикулировала руками женщина лет сорока. Она была чуть полновата, в основном в бедрах. Руки, плечи и корпус были на два-три размера меньше, чем нижняя палуба. Женщина была симпатичная. Голубоглазая, крашенная под пепельный блонд, но, к сожалению, линия бровей отчего-то резко задралась, морщины исчертили лоб. Их было видно даже через густой тональник. Возраст, чтоб его. Женщина поминутно курила. На ней было поношенное красное пальто, которое она не сняла, даже несмотря на то, что они сидели в кафе.

– Если бы это было так просто, все бы туда ломанулись, – заметила ее более молодая спутница, одетая намного лучше.

– Да все и ломанулись, моя милая. Только ты сидишь! – выразительно развела руками старшая.

Молодая женщина была ухоженна, но как-то все равно не производила сильного впечатления. Она сутулилась, одевалась в серый трикотаж, который вроде как был в моде, но на ней смотрелся блекло. Да и глаза у нее были потухшие, без стервоточинки, как говорила старшая. Звали старшую Яной, было ей на самом деле уже сорок один год, так что выглядела она в целом на свой возраст. Но ее это-то и беспокоило. Она чувствовала себя максимум лет на тридцать. Откуда взялись еще одиннадцать лет и как это она умудрилась их прожить незаметно для себя, ее волновало и нервировало.

– Я не сижу. У меня есть аккаунт.

– Где? Почтовый ящик, моя дорогуша, не аккаунт. Ты что-то перепутала. Ладно, я вышлю тебе ссылку.

– Вышли, – кивнула молодая – Ирина. В ее двадцать шесть ей давали и двадцать. Вместе с Яной они смотрелись странно. Как мать и дочь, только «мать» хлебала кофе и смолила сигареты, пропитываясь табачным дымом до самых печенок, а «доченька» сидела и ела салат без заправки.

– Ты могла бы отлично устроиться.

– Думаешь, там можно встретить приличного человека? Я читала, на таких вот порталах много брачных аферистов.

– Читала? Вот хорошая девочка. А тебе не приходило в голову, что брачного афериста вычислить – как нечего делать? – горячилась Яна.

– Как же? Как его вычислить?

– Да проще пареной репы. Аферисты – они никогда не платят. Всегда обещают – никогда не платят. Не спи с мужиком, пока он не потратил на тебя тысяч пять хотя бы.

– А на тебя тратят? – усомнилась Ирина.

Яна вздохнула.

– Ты на меня не смотри, я давно на тренерской работе. Я свою порцию личного счастья уже получила. – В ее словах сквозила странная двусмысленность. – А тебе нужно быть более активной.

– Тебе сайты должны приплачивать за рекламу. – Ирина усмехнулась, отпивая из чашки зеленый чай.

Вообще-то кафешка была – так себе, поганенькая. Дешевая, на Иринин взгляд, но чай-кофе делать умели. Нетрудно уметь, если кофемашина имеется. Сама Ирина пила кофе только с утра, чтобы успеть потом почистить зубы. У нее была маленькая турка, а кофе она покупала дорогой, в «Азбуке вкуса», по четыреста рублей за пачку. Мечтала о кофемашине для дома, но… Целое состояние нужно. Она столько не зарабатывала.

– Ты хочешь замуж?

– Что? – скривилась она в показном сарказме. Замуж Ирина хотела.

– Тебе двадцать шесть, сколько еще тянуть?

– Ты что-то будешь заказывать? – спросила Ирина, доедая последнюю маслину с тарелки.

Яна покачала головой. Фигура, внешность, холестерин. В ее возрасте…

– Нет, не буду, – вздохнула она. – Давай попросим счет.

– Скидочная карта есть? – спросил официант.

Яна помотала головой, расплатилась и пожалела о скоротечности обеденного перерыва. Когда еще посидит с подругой в кафе? Что-то в последнее время они все больше по Интернету, по телефону. Живут в разных частях необъятной Москвы, так порой добраться друг до друга – целое дело. То расписания не совпадут, то при одном взгляде на пробки Ирина передумает ехать. Ирина теперь ездила на машине, восьмерке, к сожалению. Лучше бы «Форд», конечно, но зато не в кредит, Ирина ненавидела кредиты.

– Мне кажется, на сайтах знакомств одни только проститутки и извращенцы, – вернулась к разговору Ирина. Тема ее все-таки волновала. Жить одной становилось все скучнее и скучнее. И острый привкус горечи, оставшийся от ее прошлого опыта совместной жизни с мужчиной, уже стал растворяться в ядовитом одиночестве ее устроенной, но пресной жизни. Она была готова снова полюбить. Немножко, без надрыва. Не выбиваясь из графика – кого-нибудь без проблем, материальных или иных, желательно все же неженатого, без вредных привычек. Но опуститься до вывешивания своей персоны на выставке желаний она все же боялась. Она считала, что это сродни объявлениям в желтых газетах. «Девушка 24 лет, 173, 62 кг, 2 размер груди, глаза голубые, ищет серьезного вдумчивого состоятельного мужчину без материальных проблем для создания семьи». Глупость какая.

– Одна моя знакомая… – затянула Яна, доставая из кармана красного пальто очередную сигарету. У нее всегда была «одна знакомая», даже смешно, откуда она их берет. И всегда по теме.

– Вышла замуж за олигарха? – усмехнулась Ирина.

– Ну почему? Она познакомилась с мужчиной, на форуме, кстати, не просто на сайте знакомств. На loveplanet, может, и извращенцы, но Интернет большой и толстый. Всех хватает, только успевай подбирать. Просто мужицкий дождь.

– Из тех, кому бы только потрахаться, – вставила Ирина.

– А что, это тоже, между прочим, нормально. Думаешь, тем, кто тут, в реале, нужно другое? – Ирина промолчала, и Яна продолжила. – Всем им нужно одно и то же. Так вот, она его на каком-то форуме нашла, кажется, он во что-то играл онлайн. Ну, конечно, не принц. Женат. Сам с Ашхабада, но русский, не подумай. Работает в ГИБДД. Зовут Валерой.

– Просто мечта! – фыркнула Ирина.

– Знаешь, для кого-то, может, и мечта. Она, моя знакомая, ей сорок лет, она совсем одна, у нее ребенок на руках. Да она была почти в отчаянии, билась как рыба об лед. У нее денег не было даже на колготки. А он искал себе любовницу для постоянных отношений. И он, кстати, сразу ее предупредил, что женат, так что никакого вранья. Но зато он ей телик подарил, починил краны.

– Муж на час, – фыркнула Ирина. – А денег-то давал?

– Ну и денег стал давать тоже, если она попросит. Сумку ей купил, Domani. Они встречаются уже год, наверное. Она очень довольна. И мужик он приятный, с ним ей хорошо. И живет он чуть ли не в соседнем доме, а познакомились в Интернете.

– Говорю тебе, в этом есть львиная доля проституции. Он спит с ней, деньги дает. Женат и не скрывает.

– Ну и что, что женат? Знаешь, это не приговор, – поморщилась Яна.

Когда она познакомилась с мужем, он был женат. Ирина об этом не знала. О Яниной «реальности» она знала вообще мало. Когда-то они познакомились на бухгалтерском форуме, Ирина что-то страшно напутала с КБК, искала помощи. Яна многого о себе не рассказывала. Зачем? Хорошо же общаются.

– Нет, я с женатыми не хочу, – поморщилась Ирина. У нее были принципы. И женатые мужчины у нее тоже уже были, только намучилась. Впрочем, неженатые не лучше.

– Ну и не надо. Хотя… Он ей подарки дарит. В ресторан водит. На дачу может отвезти, если надо. Где ты видела, чтобы проститутке чинили краны?

– Между прочим, чинить краны – это даже дешевле, чем оплачивать секс по тарифу.

– Слушай, а чем тогда вообще отношения отличаются от проституции? Условиями оплаты?

– Ага. – Ирина расхохоталась. – А знаешь, у меня был один такой мужчина, не по Интернету, правда, – мне его подруга подсунула. Она нашла его в каком-то клубе, сказала, что он – просто мой идеальный мужчина и что она, когда начала с ним переписываться, сразу подумала обо мне. Мне бы сразу спросить, чего это она идеальными мужиками разбрасывается, но я поперлась на свидание. Нет, вывеска у него была классная. На итальянца похож, черные волосы почти до плеч, вьются. Стройненький, обходительный. Одет просто – джинсы, футболка, но все чистое. Только вот ногти. Грязные, знаешь, как будто он их в мазут окунал. Ну да ладно. Мужик же. Надо быть терпимее. В общем, повел меня в «Эль Патио», стульчик отодвинул.

– Ну вот, видишь! – подняла брови Яна. И тут же вернула их на место, от такой вот мимики у нее весь лоб в морщинах. – Бывает же?

– Бывает. Дальше сидим мы с ним и не знаем, о чем говорить. Что вообще говорить человеку, которого ты видела один раз на фотографии с крайне маленьким разрешением? Ну ладно. Сидим, ждем кофе. Он мне сырную тарелку заказал. Рассказал, что работает в крупной корпорации. Заказал вина. Потом повез меня к себе, показать «вид из окна». Я поехала, хотя обычно на первом свидании, ты знаешь, с мужиками не сплю. А тут… накатило что-то. Думаю, а, ладно. Итальянец, страстный мачо. Вид был, кстати, паршивый, – из окна, я имею в виду. На площадь Ильича. Да и не его это была квартира, как мне теперь кажется. А потом, после секса, самого, кстати, банального и, можно сказать, неудовлетворительного, сидит этот мой итальянец перед большим своим зеркалом и смотрит на себя. У него, знаешь, такое трюмо – где одно большое зеркало и две узенькие створки. Так вот, сидит мой итальянец перед зеркалом, голый, скрюченный, и что-то там высматривает у себя в шевелюре. Честное слово, если бы он не сказал, я бы и не заметила. А он меня спрашивает: заметна ли у него лысина? Я ему: какая лысина? Тут он даже наклонился и принялся тыкать в макушку и чего-то там бормотать. Говорит, что думает в Real Trans Hair идти, только боится, что не поможет. У него, мол, наследственность. Представляешь?

– Урод! – улыбнулась Яна.

– Не то слово. Сидит голый и рассказывает, что читал там на форумах – луковички волос могут и не прижиться, а денег не вернут. Луковички! Меня уже почти тошнило, а он все говорил, что если он все-таки полысеет, то уж лучше ходить бритым совсем. Что это круто, как у Бондарчука или еще у кого-то там…

– Куценко?

– Нет, не Куценко. Да не важно. Я, в общем, еле убралась оттуда. Полный придурок. Напоследок все жаловался, что у него форма черепа не такая, какая нужна для брутальной лысины. Вот такие сейчас мужики. А в Интернете, думаю, вообще все такие – с луковичками вместо мозгов.

– Не только. И потом, разве он тебе встретился не в реале?

– А, ну да. Но и таких Валер, как у твоей знакомой, в реале знаешь сколько? Пруд пруди. Если бы я хотела с каким-то женатым козлом спать за сумку Domani, уж я бы, поверь мне, нашла такого вмиг. Безо всяких порталов.

– Я верю, верю. Ты-то нашла бы, – сказала Яна, то доставая, то пряча обратно телефон. Это нервное. Вечно она что-то крутит в руках. Она вообще дерганая. Что при ее жизни, кстати, не удивительно.

А Ира… понять, почему она одинока, было сложно. Молодая, красивая. Худеет все время, не жрет ничего. Может, завышенные запросы? В двадцать шесть еще можно носом крутить, хотя уже надо и задумываться.

– Знаешь, я все-таки попробую – пойду в Интернет. Может, выйду замуж и уеду в Новую Зеландию, – то ли в шутку, то ли всерьез сказала она.

– А как же я тут буду одна? Без тебя?

– Ну-у! У тебя-то все хорошо. – Ирина улыбнулась и встала из-за стола.

У Яны действительно в последнее время все было хорошо. Муж наконец-то хоть работал. Был и любовник, и даже любовники. Правда, сумок не дарили и денег действительно на нее не тратили, но не в этом счастье. Любовник нужен, чтобы чувствовать гармонию. Квит про кво. Яна не чувствовала себя одинокой на этом празднике жизни, на этой ярмарке аккаунтов.

– Я слышала, есть какой-то портал для топ-менеджеров и всяких крутых ребят. Такой – только для своих. Вот там бы я на твоем месте и погуглила, – предложила Яна, забирая сдачу.

– Я зарегистрируюсь, – согласилась Ирина. Необязательно же прямо сразу бросаться в пучину, пусть просто будет анкета. Она была открыта для энергии жизни. И хорошо знала: чтобы выиграть в лотерею, нужно хотя бы купить билет.

* * *

О том, что телефон отключен или, вернее, стоит на беззвучном режиме, Олеся вспомнила, только когда случайно достала его из сумки. Случилось это, только когда она расплачивалась за обед в ресторане гостиницы, которая смотрелась скорее рабочей столовой, располагалась на первом этаже. Как же это так вышло, что ее ничто не дернуло с вечера до самого обеда, Олеся понять не могла. Обычно ее телефон раскаляется от всяческих звонков, а тут – такое приятное молчание. Такие чудесные двенадцать часов. Надо же было почувствовать, что такие чудеса не случаются просто так. Но Олеся забегалась. Сама только что с поезда, всю ночь слушала чей-то заливистый храп. Потом мучительные попытки заставить представителей местной, принимающей стороны работать. Никто работать не хотел. Машины задерживались, телефоны не отвечали, коробки с книгами приходилось таскать на себе.

– Собачья работа, – ворчала Олеся, боясь, что, пока будет ловить приезжающих, коробки утащат.

Она встречала на вокзале делегацию писателей, в количестве семи штук, вылавливая их прямо из вагонных дверей, потому что писатели – народ рассеянный, могли и потеряться. Потом распределяла литераторов по машинам, причем все ее дергали, все хотели познакомиться, поговорить, переодеться, освежиться и покушать, конечно же. Писатели кушали всегда хорошо. Обычно с этим проблем не случалось.

Изо всех культурных мероприятий, что довелось организовывать Олесе, мероприятия с отцами (и с матерьми) российской современной словесности всегда проходили тяжело. Писатели много говорили, искали в глазах любых соприкасавшихся с ними людей признаки восхищения и обижались, если таковых не находили. Писателей было много, а читателей мало. А таких, чтобы знали писателей по имени-фамилии, вообще единицы. Большинство читателей приходили на встречи с писателями от скуки и от любопытства. Поглазеть да себя показать. Иногда, кстати, не с лучшей стороны. На периферии с читателями все же лучше, чем в Первопрестольной, где от многочисленных, практически ежедневных встреч с прекрасным у людей уже наблюдались аллергия и мозоли-натоптыши. На периферии читатель был вежливый, заинтересованный. Меньше психов опять же. Потому что живут люди в тишине и покое, пусть и бедно, но зато «крыши» стоят на месте.

Но и тут, в Тамбове, не было повода ожидать ажиотажа – провинция все-таки. К чтению большинство людей относилось как к перекусам в перерывах на работе, они проглатывали современную литературу, не разжевывая, и тут же забывали о ней, если, конечно, не возникало изжоги. В общем, уровень осведомленности никак не соответствовал писательским ожиданиям, и приходилось отыгрываться и отдуваться за всю пассивную перекормленную беллетристикой общественность. Тем более что на Олесину голову валились писатели преимущественно второго или даже третьего эшелона, никогда не звезды. Этих вообще мало кто знал. Но сами-то они себя знали, любили и тешили надеждами.

– Вы читали мою книжку… «Nechto»?

– Начала, – всем и каждому отвечала Олеся.

Врала она легко и непринужденно, не задумываясь ни на секунду, и, как правило, в тему и к месту. Можно было, конечно, опасаться, что писатель упомянет имена героев или какую-то сюжетную линию начнет освещать, но и в этом случае Олеся бы умело выпуталась, закрывшись общими фразами и комплиментами. Она не читала ничего, кроме русской классики девятнадцатого века, находя в ней удивительным образом ответы на все свои актуальные вопросы и узнавая мир, в котором живет, лучше, чем в поделках всех этих «гениев» нашего времени.

– Надеюсь, вам понравится. Кто читал, говорят, невозможно оторваться.

– Невозможно, – подтверждала Олеся, думая только о том, что ото всех этих амбициозных писак оторваться действительно невозможно. По крайней мере, на ближайшие три дня. К обеду удалось распихать писателей по номерам единственного пристойного тамбовского отеля, накормить, построить в колонну по одному – писатели с трудом объединялись в группы и крайне фальшиво дружили, не любили они друг друга, как ни старались, – и отправить по машинам, отрабатывать первые встречи. Таким образом, возможность прийти в себя и немного перекусить нашлась у Олеси только к обеду. Она и ее верная помощница Танечка стояли и смотрели на кассиршу, невыразимо медленно пробивавшую еду с подносов в, так сказать, ресторане отеля. Последний раз Олеся ела вчера днем, перед тем как сесть в поезд. Прием пищи под стук колес казался ей противоестественным, да и от всей этой колбасы соседа по купе ее мутило.

– Все. Хочу в отпуск! – заявила Танечка, глядя, как кассирша, желая разменять крупную купюру, скрывалась в недрах зала. – Холод собачий, у меня две недели еще с того года остались недогулянные. Я, представь, вчера сидела в этой идиотской гостинице, хорошо хоть тут WiFi есть, и смотрела на сайте на картинки отелей в Турции. Просто сидела и пялилась на все эти бассейны, шезлонги, тростниковые зонтики и представляла, что я там, а не тут.

– А мне уже даже и не хочется никуда. В Турции сейчас холодно. Я, может, летом поеду в Венецию с дочкой, – поделилась Олеся.

– А я хочу поехать в Китай. Там, говорят, дешево, а сервис – просто зашибись.

– Далеко, – усомнилась Олеся. – И одной скучно.

– А я не одна поеду. Я уже все придумала. У меня одна подружка так ездила – нашла себе по Интернету попутчицу.

– Может, попутчика? – хмыкнула Олеся.

– Ну, это не для меня, – помотала головой Танечка. – Это своего рода секс-туризм. Да, можно, конечно, найти какого-нибудь козла на loveplanet и вообще за его счет съездить. Там вообще есть раздел – отдых. Все туда пишут. Но там же и девчонки ищут компанию, просто чтобы не скучно и чтобы в номере не поселили черт-те с кем. А так знакомишься еще в Москве, договариваешься, как будешь отдыхать, куда ходить, расходы пополам. Чтобы, скажем, мужиков в номер не водить. И все! У меня куча девчонок так съездили. Чудесно.

– Я бы с дочкой поехала, я ее уже два месяца практически только по телефону слышу. Собачья работа, – снова вздохнула Олеся. Ее дочка Катя, тринадцати лет, практически всю жизнь прожила с Олесиной мамой в Твери, а сама Олеся ездила к ним по выходным. Так уж сложилось, и потом, надо же кому-то деньги зарабатывать. Школа, бассейн, английский, театральная студия. Что поделаешь, если родному отцу нет до всего этого никакого дела, если у родного отца новая молодая жена, другой ребенок, расходы, коттедж достраивается. И Таиланд так подорожал, так подорожал! Ай-ай-ай! Олеся давно уже смирилась с существующим положением вещей. Главное, она свободна и не должна больше жить с ним. С таким, как ее бывший муж, жизнь казалась ужасной и невыносимой в коттедже любого размера. Уж лучше одной, чем вот так, как они прожили. И прожили-то всего ничего – год до рождения дочери, два – после, в итоге всего три года, а вспоминается как тотальный кошмар. Хоть уже десять лет прошло – а до сих пор закроешь глаза, вспомнишь и думаешь: одной лучше.

– С вас двести тридцать рублей, – сказала вернувшаяся кассирша.

– Однако! – хмыкнула Танечка. – Хорошо еще, что это за счет фирмы.

– Хорошо, – согласилась Олеся, и именно в этот момент сунула руку в сумку, где валялся безмолвно разрывающийся от звонков телефон.

– О господи! – выпалила она, в ужасе наблюдая на экранчике двенадцать неотвеченных вызовов. От шефа из Москвы – два. От представителя администрации в Тамбове – аж четыре. Два от неизвестных абонентов, вероятнее всего, от писателей, которым, конечно же, ее телефон раздавали вместе с памяткой мероприятия. Один из писателей особенно беспокоил Олесю. Высокий бородатый мужчина лет за тридцать, с несколько пропитым, как и положено настоящему русскому писателю, лицом с самого перрона принялся к Олесе клеиться, требовать ее внимания, отдельную машину и персональную встречу с губернатором Тамбовской губернии. Наверняка это звонил он. Что делать с праздно пристающими мужчинами, Олеся знала, но что делать с праздно пристающим мужчиной, который представляется так – «Великий русский писатель Савва Захарчук!», – и смело хватает тебя под локоток, тут надо было еще подумать. Бить его по писательскому лицу и требовать соблюдения приличий время пока не пришло, нужно хотя бы закончить мероприятие. Огорчало то, что обратно в Москву Олесе полагалось ехать вместе с творческой интеллигенцией. И место великого русского писателя было в соседнем купе. Но… что ж делать, такая работа.

Олеся перебрала оставшиеся звонки. Остальные были от дочери. И еще одна SMS от Машки, Олесиной самой лучшей, самой близкой подруги.

«Олеська, я все-таки сделала это. Но почему-то ничего не чувствую, никакого удовлетворения. Только хочется нажраться. Ты когда вернешься?»

– Вот сумасшедшая! – воскликнула Олеська, покачав головой.

– Кто сумасшедшая? – спросила Танечка.

– Да тут одна. Решала одну проблему, теперь зато у нее две.

– А что за проблема?

– Да как обычно. Ей муж изменил.

– А она? – заинтересовалась Танечка, но в этот момент у Олеси зазвонил телефон. Великий русский писатель Савва Захарчук прилюдно пообещал подарить библиотеке детского дома в области всю антологию русской классики. А теперь менеджер в истерике спрашивал у Олеси, где эту самую классику раздобывать и за чей, собственно, счет. Ясно же, что великий русский писатель платить ни за что не станет.

www.yandex.ru

Найдется все

Лаура Джини, ударение ставится на последний слог – Джини́ и никак иначе, ненавидела Россию всей душой. Она не была русской, не хотела быть русской, не видела в русских ничего хорошего, и вообще глаза б ее на них не смотрели – с их дикостью, хамством, безвкусицей и воровством. Но в силу различных причин Лаура Джини была вынуждена здесь жить. Вернее, прозябать. Она прозябала тут, на тринадцатом этаже бесконечно серой унылой многоэтажки, вот уже двадцать восемь лет – всю ее жизнь. Ее тело, но не ее душа. Она давно уже жила в совсем других мирах, мысленно перебралась в свою любимую Италию, с ее солнцем, зеленью, страстными итальянцами, пьяцца, рыцарскими крепостями и Колизеем.

У нее был старый, потрепанный и видавший всякое ноутбук, у которого не хватало нескольких клавиш, а несколько имеющихся кнопок почему-то не жались вовсе, так что вводить эти символы приходилось с виртуальной клавиатуры, что дико Лауру бесило. На заставке – вид на Флорентийские горы. Любимая игра – Assassin’s Creed, бродя по ней, можно было почти воочию увидеть то, что в жизни Лауре пока увидеть не довелось. Конечно, она играла исключительно во Флоренции. Графика была прописана на редкость хорошо. Можно было обойти все площади, посмотреть на улицы, даже зайти в строения и побродить по анфиладам дворцов – в реале это было куда сложнее. Лаура знала виртуальную Италию как свои пять пальцев. Лучше Москвы. Впрочем, это ничего не меняло. Все это было так, развлечения запертого в многоэтажке ума. Способ потратить время, такое тугое и вязкое, что в нем вязнешь и застываешь – особенно зимой, как теперь.

– Лорочка, у нас нету творожка, – ласково, даже приторно щебетала Бьянка, высунувшись из ванной. Заспанная, растрепанная, в растянутой майке.

Творожка ей!

– И что? – нахмурилась Лаура. Сегодня она была на редкость зла. Может, потому, что мрачный московский январь висел за окном, как гигантский воздушный шар серого цвета. Может, потому, что опять не было денег. Творожок тоже, знаете ли, бесплатно не дают. Деньги, деньги. Проблемы.

– Ничего! – пожала плечами Бьянка. – Надо купить молока, я бы сейчас и сделала творог.

– Ты погладила белье? – спросила Лаура, только чтобы перевести тему. Слово «купить» было для нее сейчас хуже, чем матерщина.

– Не переводи тему! – возмутилась Бьянка.

А Лаура как раз хотела тему перевести. Бьянке что, сидит себе дома и ни о чем не тужит. Деньги ее не волнуют. Бьянку вообще мало что волновало, она почти ничего не хотела в этой жизни, только покоя и разве чтоб у Лауры все было хорошо. За что Лаура особенно ее ценила. Но творожок действительно нужен.

– Ты разместила на Яндексе нашу галерею?

– Только на My space, – отвела глаза Бьянка. Бесполезно ее о чем-то просить.

– Разместила?

– Размещу! – крикнула Бьянка и ушла, сильно хлопнув и без того некрепко прикрученной кухонной дверью. Дверь в кухню была расшатана псами. Они, когда голодные, были способны снести все на своем пути. Не только тонкую дверь, которую давно пора было починить.

– Вот и размести, – заорала ей вслед Лаура, зная, что теперь уж Бьянка точно не сделает ничего, а будет дуться весь день и требовать извинений. Ими и кончится, но сначала будут все эти невыносимые крики, слезы, упреки и спектакли с заламыванием рук. И ведь знает же Лаура, что нельзя вот так с Бьянкой. Что будет только хуже. И лучше вообще пойти и извиниться прямо сейчас. Но злое настроение брало верх, и Лаура и не хотела бы, а делала все назло, из вредности, чтобы позлить и ее. Денег не было и не предвиделось. А на руках одно дитё человеческое и трое четвероногих. И Бьянка, тоже как ребенок. За что ей только это все? Да еще и январь.

Бьянка не показывалась. Лаура, все больше раздражаясь не пойми на что, встала, вышла из кухни и подошла к раскрашенному фиолетовому стеллажу в холле. Она сама его сделала год назад, возилась, наверное, месяц. Днем и ночью выпиливала, прибивала, раскрашивала. Хорошая штука, красивая. Даже ручки – и те резные, в виде спиралей с прожилками. Авторская вещь. Может, продать?

– Ни черта себе! Куда весь мой лак делся? – выругалась Лаура после десятиминутного копания в недрах стеллажа.

– Ты же сама его и потратила! – послышалось из спальни. – И не ори!

– Я ничего не тратила, – крикнула Лаура. Не смогла удержаться и выругалась, хотя вроде и сама терпеть не могла такую вот атмосферу. Что поделаешь! Тут не то что материться, волком завоешь. Как может настоящий художник творить, сидя в этой московской квартире, да еще на тринадцатом этаже, да еще без копейки денег? Лаура в сердцах выругалась опять:

– Твою… мать!

– Не матерись при детях, – моментально донеслось из спальни.

– От…сь! – крикнула в ответ Лаура. Дети, дети.

Бьянка говорила о собаках, конечно. Заигралась с материнским инстинктом. Кузю вообще сыночком зовет. Творожку нет, блин. Когда все это кончится, когда кончатся все эти чертовы проблемы?

Лаура вышла в коридор и принялась копаться в куртках. Она ненавидела холод. В Италии холодом считались десять градусов по Цельсию. Там ни у кого не было шуб или тяжелых дутых сапог на искусственном меху. Там все улыбались и пили вино. И никто никого бы из-за этого не стал бы называть алкоголиком. Италия. В прошлом году они с Бьянкой ездили в Хорватию. Задаром им не сдалась эта Хорватия с ее фальшивым сервисом, фальшивой европейскостью – все вранье. Чуть от побережья отъедешь в сторону, все те же битые дороги, дешевые кафе с клеенками на столах, все те же угрюмые лица. Совок.

Единственная причина, почему они с Бьянкой оказались в Хорватии, было все то же страстное, неизбывное желание прорваться в Италию. Художник не может больше нигде существовать, кроме Италии, но пойди объясни что-то этим тупым туроператорам. Что уж они там напортачили, одному Богу известно, да только визу в Италию не дали. Сказали, нет постоянного места работы, поэтому и не дали. А какое может быть постоянное место работы у художника? Мольберт им приволочь? Слесарный набор? Красками перемазаться? То ли дело – менеджер. Надо было сказаться менеджером. Обидно, что ведь и деньги тогда были, а визу не дали. Ну, и Бьянка учудила с Хорватией.

– Вы можете въехать в Италию через любую европейскую границу. Просто проедете сами. Можно через Финляндию, правда, она далеко. Через любую страну Евросоюза. Они потом уже ни за кем не следят, – посоветовала туроператорша, которая (падла) денег так и не вернула за неполученную визу. Только отводила глаза.

– Через любую границу? – переспросила Бьянка, а потом выбрала Хорватию – умная девочка – единственную из всех стран, которая реально ни черта в этот самый Евросоюз не входит. Во всяком случае, в безвизовую зону не входит. А Бьянка сказала, там до Италии – всего один паром. Лаура не проверяла. У нее тогда было очень много работы. И потом, должна же Бьянка делать хоть что-то!

Да, правда, Бьянка не соврала. Там из Пореча до Италии – только один паром. Один или два парома – хоть три. Целая куча паромов, на которые пропускали, и фамилии не спросив, граждан всех стран от Израиля до Португалии, но только не русских. Россияне оставались на берегу, сушили весла. Ох, как тогда Лаура орала. Стояла на портике набережной в Порече и орала благим матом. Италия была так близко, рукой подать. Один час по хорошей волне, и ты в Венецианской лагуне. Осталась бы там, не вернулась бы. Закопалась бы в песок на берегу, на острове Мурано – хоть всю жизнь жить нелегалом, только бы там. Расписывала бы стеклянные сувениры, выдувала бы вазочки. Ела бы пиццу.

Можно было закрыть глаза и восстановить по памяти картинки из Интернета, увидеть синее небо, каменные улицы, гондолы. Даже запах моря там был такой же, как и в Порече. Но Италия не открыла свои объятия перед потерянной дочерью. Пришлось возвращаться в Москву и сидеть в пыли, смотреть на МКАД, будь он неладен. У кого хочешь пропадет рабочее настроение.

Лаура тяжело вздохнула, закрыла створки верхнего ящика, встряхнулась и вытащила из пыльной груды вещей дутую красную куртку. Она была сшита прошлым летом, красивая попалась ткань. Из остатков Лаура тогда умудрилась сделать лампу-бра, та продалась за три дня. А куртка вышла изящная, расшитая вручную стразами, с необычными рукавами. Лаура хотела еще воротник переделать, сделать его на манер палантина, но… как-то руки не дошли. А теперь только возиться, куртка уже старая. Такую не продашь, а сама и так поносишь, не сломаешься. Здесь, в России, у нее почему-то опускались руки. Делать ничего не хотелось. Она чувствовала себя бесконечно чужой, словно была цветком, вырванным из привычной почвы и засунутым в какой-то мерзкий глинозем. Хотелось выпить, а выпить было нечего. Они сидели дома практически безвылазно уже неделю, только Бьянка выходила с собаками по ночам – чтоб никто не видел, ни с кем не встретиться. Сталкиваться с этими людьми она не хотела категорически. У Бьянки это доходило до абсурда. Она могла бы неделями голодать, только чтобы ни с кем не встречаться. Если бы не собаки, она бы не выползала вообще. Бьянка этих людей ненавидела до судорог, до эпилептических припадков.

– Ну что? – невесело усмехнулась Лаура, глядя на двух доберманов, Санчо и Пансу, которые смотрели на нее внимательными, заискивающими глазами. Трудно было поверить, что таких вот красавцев могли выбросить на улицу. Впрочем, когда Бьянка их притащила домой, они выглядели иначе и красавцами их бы не назвал никто. – Жрать хотите?

Из глубины прихожей на Лауру таращилась еще одна пара глаз, лабрадор Кузя. Он появился только пару месяцев назад и еще не обвыкся, дичился всех – и нервной, взрывной Бьянки, и своих собратьев, Санчо с Пансой, – их он вообще боялся до одури. Только семилетняя Жанна вызывала у него умиротворение, видимо, за счет своего относительно маленького размера. Она его и кормила, у нее он даже с рук ел.

– А вот перебьетесь. На меня-то что вы смотрите? Смотрите на вашу разлюбезную Бьянку, это она забыла вам кости заказать. И главное – все равно она ни черта не делает, а забыла! – Лаура понимала, что не права, но уж такое у нее сегодня было настроение – то ли водки выпить, то ли зарезать кого. Скорее все-таки водки. Что еще пить в январе?

– Я так и знала, что весь мой труд для тебя – ни черта не значит. Я вчера мыла пол весь вечер! Пока ты винище хлебала! – моментально раздался крик.

Значит, подслушивает. Это хорошо.

Лаура хмыкнула:

– Что-то я не вижу чистого пола!

– Ты… ты!.. – Бьянка выскочила и чуть ли не с кулаками бросилась на Лауру.

Панса начал лаять и прыгать вокруг них.

– Я – ухожу. У меня встреча с заказчиком.

– А молоко?

– Сходишь сама. Вот деньги. – Лаура сунула Бьянке двести рублей. Еще двести рублей остались лежать в кармане, и это было – все.

– Я не пойду, – уперлась Бьянка.

– Тогда сиди без творога. Как дура! – закончила Лаура и, пока не начался следующий акт Бьянкиных причитаний, побежала прочь из баклажанового цвета недокрашенной прихожей. Два года назад Лаура неправильно подсчитала и основная краска кончилась на середине работ. А краска нужна была дорогая, рельефная. Идея была сделать прихожую на манер пещеры – под стеллаж, – и уже были выведены гипсокартоновые контуры, сделаны арка и конструкция на потолке. Зашпаклевали, прогрунтовали все, Лаура вручную рисовала тени и линии, а потом базовая краска кончилась, и как-то не нашлось времени ее купить. Прихожая так и осталась готовая наполовину. Как-то стало не до нее.

Лаура решительно отвела глаза от обшарпанных стен и понеслась к лифту. Никакой встречи с заказчиком у нее не было. Не только сегодня, вообще. В последнее время с заказчиками было плохо. И даже хуже. Кризис! Никому не нужно ничего, кроме картошки и прочих составляющих продовольственной корзины. Не до искусства. Но оставаться дома и терпеть все это – нет уж, увольте. Это тоже было выше ее сил. Лаура села в лифт и закрыла глаза.

Она запоздало подумала, что надо было бы на самом деле идти по лестнице, так не было бы риска встретиться с кем-то нежелательным, с кем-то из этих… Всегда можно постоять и послушать, подгадать, чтобы на первом этаже никого не было. Но… поздняк метаться. Через минуту двери лифта открылись, и (не везет – так не везет) Лаура увидела, что на площадке напротив лифта, у почтовых ящиков копается женщина в весьма затасканной и даже сальной, но все же норковой шубе.

Лаура подумала в ярости: «Двадцать первый век, столько материалов, не менее теплых, да и легких к тому же, а она все туда же, как на боярской Руси, норовит намотать на себя тулуп побогаче, чтоб побольше трупов пошло на шубу. Невозможные люди». Ее моментальным и вполне оправданным желанием было вскочить обратно в лифт и вернуться в свою баклажановую берлогу. Но она не успела. Женщина обернулась. Ее лицо исказилось одновременно от ненависти и радости. Попалась, Лаурочка!

– Ваши собачки. Они опять ночью лаяли! – визгливо завопила дама, бросаясь вперед. Лицо ее, и без того красное, стало буквально стекать вниз кусками макияжа.

– На то они и собаки, чтоб лаять, – пробормотала Лаура, не глядя на соседку снизу и стараясь аккуратно продвинуться к выходу. Соседка не давала проходу. Соседи – еще одна беда России, наряду с дураками и дорогами. Они, как сумасшедшие осы, роились вокруг Лауры и все время жалили, даже если она их не трогала. Она никого не трогала, но на нее же сразу начинали орать.

– Вы не имеете права. Никакого права! Я на вас напишу в управу. Тебя выселят, – неожиданно она перешла на «ты», чтобы, видимо, увеличить общую сумму презрения, которого никогда не было достаточно, по ее мнению. – Ты тут даже не собственник, я узнавала.

– Да что ты! – воскликнула Лаура, с трудом подавив желание отвесить соседке оплеуху. – Узнавала? А по какому праву? Это вообще не твое собачье дело.

– Мое! А твоя лесбиянка тут вообще не прописана. Я с милицией приду.

– С полицией.

– Вы наше электричество воруете, – это уж был полный бред. – За потоп когда заплатите? А собачек ваших надо усыпить. Они все небось больные. Да, усыпить.

– Тебя надо усыпить, – не удержалась Лаура и, не дожидаясь, пока соседка справится с волной возмущения, рванула к подъезду.

– Что-о?! Да я… да ты… кошка драная. Ты что о себе вообразила?! Матери твоей надо тебя выгнать! Ты у меня ответишь за все. Да ты, наверное, заразная! – понеслось вслед.

Знакомая песня. Лаура только хмыкнула, вылетая из дома, в котором по нелепой случайности застряла на все двадцать восемь лет, хотя давно должна была убраться отсюда, все равно куда. Какая глупость. Надо было поплыть вплавь. Не утонула бы небось, спасли бы. Вытащили бы на берег, доставили бы в больницу, а оттуда уже – дворами, каналами – в Неаполь, в Милан, в Рим, в конце концов.

Лаура добежала до магазина минут за десять, хотя в магазине ничего ей не было нужно. Да и денег не было, на двести рублей что купишь? Но ее гнало возмущение, застилавшее глаза. И холод. С красной стразовой курточкой она ошиблась. Не по сезону. Январский вечер в Москве – это вам не хрень собачья. Московскую стужу надо уважать, не отмахиваться от нее тонкими стразовыми курточками. Но любила она эту куртку, только ее и носила уже, почитай, второй год.

Без шапки, без перчаток, с мелочью в кармане – перспективы на вечер были хуже некуда. В магазине у дома было прилично народу, но это было даже и хорошо. Лаура послонялась между стеллажами, купила все-таки бутылку пива (теперь домой точно идти нельзя) и присела на скамейку около сейфов для сумок. Куда деваться – было непонятно. Можно было, конечно, найти к кому бы завалиться, только… поздно. Да и мало с кем Лаура общалась теперь. Тем более так, чтобы завалиться по-простому, без приглашения, без повода. Лаура совершенно не понимала, чем ей заняться без денег в кармане, в такой холод, с разобиженной вусмерть Бьянкой дома. Она крутила в руке свой любимый поюзанный IPhone и думала, кому бы позвонить.

* * *

– Я просто не понимаю, Машечка, как тебе в голову пришло являться на работу в таком виде. Нет, в самом деле, тебе не кажется, что это – чересчу-ур? Ты хочешь проблем? – Голос Карины, начальницы, звучал обманчиво мягко. Она всегда так тянула звуки и улыбалась – хищная анаконда – перед тем, как слопать очередного кролика.

Я стояла перед ней, испытывая мучительные приступы головокружения и тошноты, и мечтала о том, чтобы она сошла в ад. А что? Для нее там – все свои. А для нас мир станет лучше, если в нем не будет Карины Эдуардовны.

– Я… не из дома, – пробормотала я срывающимся в какое-то сиплое карканье голосом.

– Это уж я поняла, – хмыкнула Карина. – От тебя разит, моя дорогая. Машечка, от тебя я этого никак не ожидала. Ну, вот от кого угодно, но не от тебя. У тебя что, головы нет на плечах? А вот это что? Пятно на блузке? И как я должна на это смотреть? Работа тебе не нужна? Или ты думаешь, что я спущу такое без последствий?

– Не думаю, – кашлянула я. На мне все еще были надеты те же джинсы, голубые, потертые, – оторвала на распродаже в Levis. Отдала сорок баксов. Теперь они казались мятыми и грязными.

…прыгай ко мне на колени, детка. Не бойся, я знаю, что делать с такими ножками…

– Ты работаешь в приличном месте! – укоризненно помахала длинным пальчиком высокоморальная Карина.

Моя белая блузка была еще хуже штанов. Она вся измялась, на рукав этот М@стер опрокинул бокал, и теперь на нем имелось большое розовое пятно чуть ли не до локтя.

…вот за что я не люблю красное вино. И чего вы, женщины, в нем находите? А ты любишь текилу?..

– У меня… у меня в семье проблемы. Сложности, – пробормотала я, пытаясь сбросить, с глаз долой и желательно из сердца вон, все эти тонны фраз и ухмылок и особенно красивое молодое лицо искателя экстрима. Как бы я много дала, чтобы стереть его из памяти. Чтобы мы никогда не встречались.

– У всех, Машечка, сложности. Думаешь, у меня сложностей нет? – хмыкнула Карина. Она обожала сплетни, обожала быть ближе к народу. Народом, соответственно, была я. Но именно сейчас я очень хорошо понимала, насколько, насколько далека Карина Эдуардовна от народа. Она стояла – подтянутая, в красивом дорогом платье, в туфлях на десятисантиметровых шпильках. У меня были не чищены зубы. Я думала об этом постоянно. Моя кожа пахла М@стером_добрых_дел. Я была неприятна самой себе.

– Такой уж у нас дресс-код, – продолжала она. – Можешь хоть сто раз не ночевать дома, но блузку поменять обязана. Неужели ты не могла хоть на пять минут пораньше выйти и купить кофту? Кажется, мы платим тебе достаточно? Наверное, зря, – фыркнула Карина и внимательно посмотрела на свои длинные ногти. Она постоянно на них смотрела, будто у нее там на них была шпаргалка. И время от времени, раз в пять-десять минут, ей было нужно подсмотреть, что говорить дальше.

– Я… больше не повторится, – вяло бормотала я, понимая, как все это выглядит жалко и смешно. И зачем-то прибавила патетично: – Клянусь.

– Клянешься? – хмыкнула она.

Я пожалела, что не заехала домой переодеться. Тем более нельзя сказать, что у меня на это не было времени. Времени было – вагон с телегой. Я уехала от М@стера еще до того, как на улице начало светлеть. Сейчас вообще не светлело, мы жили, как жертвы ядерной войны, в вечной темноте, в таком холодном подземелье. Было, кажется, около шести утра, а я уже сидела за рулем своей тачки и кусала губы. Я не поехала домой, я отъехала на пару кварталов от М@стера и сидела в машине в тупом оцепенении, глядя на людей, пробегающих мимо. Я не думала ни о чем. Я не смогла поехать домой. Там был Алексей.

…зачем тебе уходить? Разве тебе не понравилось? Встретимся еще? Я напишу тебе в личку…

– Мне… мне нужно вводить кейсы, – аккуратно бросила я, но, конечно, я не надеялась всерьез отделаться так легко.

Карина оторвала взгляд от ногтей и нахмурилась.

– Я что, задерживаю тебя? Ты это хочешь сказать?

– Нет. Не хочу. Не это, – забормотала я, изворачиваясь, как уж на сковородке. Я бы хотела сказать ей, что она сука, что ей надо бы вылить на лицо кислоту или взорвать ее. Сегодня я была что-то кровожадна.

– Ты выглядишь, как жеваная бумага, – с убийственной точностью сказала она, внимательно разглядывая меня, будто я была шимпанзе в клетке ее личного зверинца.

Я же и чувствовала себя именно так. На моей коже еще оставался запах моего любовника. Я все еще чувствовала его руки на своем теле, я уже жалела о том, что сделала. Жалела обо всем. И главное, о чем я жалела, – что ничего не изменилось. Должно было измениться, но осталось прежним. Только вот эта легкая брезгливость, как будто ты подняла с земли кем-то выброшенный персик, откусила его и поняла, что он гнилой. Вот это – привкус гнили. Я что, не знала, что нельзя есть всякую дрянь? Спать с кем попало? Нет, не права Янка, совсем не права. Нет никакого чувства равновесия, только тупая пустота, усталость и желание увидеть Олеську. Сколько можно таскаться с писателями? Кто их сейчас читает? На земле остался только Livejournal! Весь мир – один сплошной ЖЖ.

…у меня презервативы кончились. Может, так?..

– Можешь не имитировать рабочий оргазм. Не поможет. Ну скажи, что случилось? – ободряюще кивнула мне Карина.

Она, бедная, надеялась, что я ей расскажу, что со мной происходит. В деталях, с подробностями. О том, как я слаба и несчастна, как меня больше не любит муж. Сейчас я была ей мила, глядя на меня, Карина доподлинно убеждалась, насколько успешна ее жизнь. Что бы ни происходило, Карину интересовало только одно: она ль на свете всех милее, всех умнее и хитрее. А сейчас даже невооруженным глазом было видно, насколько удачна ее жизнь в сравнении с моей и всех остальных таракашек нашего офиса. Сияющая бизнес-леди и ее ручные серые мышки.

Я поморщилась.

Я не люблю Карину, но я завидую ей. Она настолько полна собой, погружена в свой маленький жалкий мир, что даже не осознает, насколько бессмысленна и пуста. И вся ее жизнь, все ее так называемые интересы – пустота в квадрате. Но ей – ничего. У нее есть МВА. Она умеет говорить так, чтоб было видно, насколько она умна. Она хочет карьерного роста. Мне бы так. Легко и без угрызений совести переносить полнейшую бессмысленность собственного бытия.

– Со мной все в порядке, Карина Эдуардовна, – сказала я, и она погрустнела.

Что поделать. Откровенничать с ней опасно – она как американская система правосудия. Все, что ей сказано, может быть использовано против вас.

– В любом случае я сделаю пометку в твоем деле. И еще. Останешься после работы на час завтра, а еще раз придешь в таком виде – уволю. Сейчас, Машечка, кризис. Люди за такое место, как твое, биться будут и в ногах валяться.

– Да я готова, – ляпнула я, с трудом сдерживая желание плюнуть в Каринино лицо. Прямо поверх ее MaxFactor.

– Чего ты готова? – опешила она и снова пристально посмотрела на ногти.

– Валяться.

– Что? – нахмурилась она.

– В ногах валяться ради этой работы. И все отработаю. И спасибо большое, Карина Эдуардовна. За все! – Я юродствовала, хоть и понимала, что это – уже чересчур. Это уже лишнее. Если я сегодня еще и работу потеряю, это будет достойное завершение идиотического дня (и ночи) и вообще – полный кошмар. Но мне почему-то ужасно захотелось, чтобы все это случилось. Чтобы меня уволили, чтобы муж меня выгнал из дома, чтобы я пришла вечером в дом к М@стеру:

…Я решила остаться с тобой навсегда…

Хотелось потерь и увольнений, хотелось бурь и торнадо.

Я злобно улыбалась. Но, конечно, это только похмелье.

– Поговори у меня, – хмыкнула начальница и ушла наконец к себе. Ее невиданная щедрость. Не орала, не возила меня прилюдно об стол мордой. Даже разрешила ехать домой. Но домой я не хотела. Как я сказала, дома Алексей.

www.newsru.com

Дети российских олигархов погуляли в итальянском клубе на 80 000 евро, после чего отказались платить по счетам.

* * *

Известный московский актер погиб в ДТП в центре столицы.

Предварительно – он управлял машиной в нетрезвом состоянии.

* * *

Люберецкая прокуратура возбудила дело по факту кражи плаща великого воина и других реликвий.

Общая сумма хищений с аккаунтов в интерактивной игре «Путь воина» составила более чем сто восемьдесят тысяч рублей.

* * *

Алексей сидел за столом и пялился в монитор. Он не искал чего-то определенного, он просто скользил от одной бессмысленной новости к другой. Политический и экономический разделы были употреблены им в первые же двадцать минут бодрствования и не сказали ничего нового или интересного. Теперь он читал все, на что падал глаз. Так начинался любой день Алексея. Он открывал глаза, он был жаворонком, а не совой, поэтому его глаза открывались куда раньше глаз его жены. Так что он открывал глаза, несколько минут смотрел в окно, расположенное прямо напротив кровати. Иногда это было не очень удобно, яркие лучи били прямо в комнату, с шести утра заливая светом всю их супружескую кровать. Это жена была помешана на солнечной стороне, на море света, от которого повышалось настроение… Начиталась в Сети какой-то дряни об эндорфинах и солнце, а Алексей из-за солнечного света по утрам не мог разобрать букв на экране своего IPad. Яркость гаджета была несравнима с солнечным светом. Солнечные лучи заставляют даже белесый свет от ксеноновых фар выглядеть тусклой, еле заметной керосинкой.

Если день был солнечным, Алексей просыпался, брал IPad и шел в ванную комнату. Да, это идиотизм, даже на толчке сидеть и пялиться в экран. Но Алексей новости любил и не представлял себе дня без того, чтобы не окунуться в гущу новостной шелухи. Признаться честно, без ежедневного браузинга он чувствовал себя как бы… в изоляции, что ли. Это была странная потребность – читать новости. Он читал их все, сравнивал разные материалы на разных сайтах. Ругался, если журналисты лепили откровенную фигню.

…золото Америки, хранящееся в резервных хранилищах Форт-Нокса, – поддельное.

Американцы снова всех обдурили…

– Какая глупость! – сказал он вслух. – Любой спектрометр тут же покажет разницу.

Рядом с Алексеем не было никого, и поэтому никто не отреагировал на его фразу, не стал поддерживать разговор. Он, конечно, был бессмысленным, этот разговор об американском золоте из вольфрама. Но тишина нервировала Алексея. Солнца не было, зимой солнце не то чтобы всходит – выползает из-за горизонта, кутаясь в облака. А в такие дни, как сегодня, всходили одни только облака, никакого солнца. Москва была укрыта толстым слоем непогоды, которая периодически прорывалась через дырявые тучи и смешивала остатки пространства в снежный вихрь.

Алексей лежал в кровати, с IPad в руках, а рядом никого не было. Жена не пришла ночевать – это было странно. Об этом следовало подумать, но Алексей решил для начала почитать новости. Убаюкивающие строчки мелькали перед глазами.

…Доллар упал на 5 копеек, евро потерял 1 копейку…

…Сайт одноклассников стал причиной разводов в 80 000 семей…

Алексей встал, положил гаджет на тумбочку и прошел в кухню. Тарелки все еще валялись в раковине, грязный стакан с недопитым чаем стоял на кухонной тумбе. Есть не хотелось. Не в том дело, что он утратил навыки и не мог бы пожарить себе яичницу. Не так уж долго он был женат, не так уж хорошо готовила его жена, чтобы не бросить на сковородку пару яиц. Просто не было аппетита. Надо было ехать на работу, причем пешком по непогоде, ведь машина-то осталась у жены.

– Мы снимаем квартиру, поэтому не ездим в отпуск. У меня уже три года одни и те же сапоги. А на машине ты мне ездить вообще не даешь! Можно подумать, она только твоя, – негодовала Машка.

В чем-то она была права. К машине Алексей относился трепетно. Взял в кредит, долго выбирал. Полгода, наверное. Секретки поставил. А жена водит так, что хочется закрыть глаза и выпрыгнуть на ходу.

– Да бери ты ее, пожалуйста, – кричал Алексей, но, конечно, лукавил.

Женщина за рулем… Оказалось, все совсем не так очевидно. Машка водила аккуратно. Он ей тачку фактически отдал, и что? Машка не пришла ночевать. А он должен стоять в кухне и смотреть на грязные тарелки. И думать, что это ее отсутствие должно означать. И готовить себе завтрак, который он совсем не хотел есть. Все это было категорически неправильно.

– Проверю почту, – пробормотал Алексей, развернулся и вышел из кухни.

Дело было не в завтраке, конечно. С Машкой что-то происходило, а у Алексея не было ни желания, ни сил заниматься этим.

– Оставь меня в покое! – говорил он ей.

Но он же, в общем, не это имел в виду. У него столько проблем. А у Машки столько желаний. Столько глупостей в ее маленькой глупой голове. И не скажешь, что ей двадцать восемь лет. Скорее пятнадцать. Переходный возраст.

Алексей вернулся в комнату, взял IPad и потер усталые глаза. Чувство было такое, что в глаза бросили горсть песку. Самое обидное, что он проглядел все глаза, вычитывая эти глупые новости. Он посмотрел на часы и ужаснулся – он уже почти наверняка опоздает, а ведь даже не начал собираться. И кому, скажите, интересно, фальшивое в Америке золото или нет? Зачем лить себе в голову весь этот информационный понос? Вот опять целых полтора часа растворились в прохладном сухом воздухе без следа. И уже пора было бежать.

Засыпал Алексей тоже под шуршание телевизора. Жена злилась, она терпеть не могла этот новостной шум. Кто кого где взорвал, куда летят штатовские беспилотные истребители. Какая разница? Для нее это была бессмысленная информация. Положа руку на сердце, Алексей и сам бы не смог объяснить, почему ему так нужно каждую минуту знать, каков курс доллара и сколько стоит баррель нефти. И все эти конференции, большие восьмерки, аресты политических деятелей и крушения поездов – все это было, конечно, неважно. А важным было то, что сегодня утром он в доме один. И не знает, например, где находится его жена. Почему она не пришла ночевать? Просто осталась у подруги? Или эта тишина в доме означает что-то важное?

Россия в опасности. России грозит исчезновение.

После распада СССР Запад под знаменем демократии пытался захватить Россию и был близок к цели.

Распад России не волновал Алексея. Алексей сидел на краю кровати и думал, звонить жене или не звонить. Наверняка она была у Олеськи. Олеська вечно затягивает Машку в пространственно-временную воронку, из которой нет выхода до самого утра. И потом… может, это и к лучшему, что Машки нет дома. Тихо. Он уже забыл, как это, когда с утра дома тихо. Впрочем, не совсем тихо. Работал телевизор. Обещали метель. Зима, похоже, будет вечно. Звонить все-таки или не звонить?

Алексей сосредоточился и сделал себе кофе. Конечно, разлил его, пока варил, а как же. Кофе убежал, и Алексей, естественно, оставил это большое грязное пятно засыхать, пригорая, на плите. Подарок супруге. Потом он поднял лежащий на столике телефонный аппарат, IPhone, конечно. Дорого и не очень-то удобно. Набирать телефонный номер с сенсорного экрана толстыми мужскими пальцами – та еще проблема. Но работодатель считает, что все топ-менеджеры должны ходить именно с IPhone. Алексей подозревал почему. Они говорили – тысячи приложений. Любой форум, постоянное соединение с Интернетом. Но дело не в этом. Это был поводок и ошейник в одном флаконе. По IPhone можно было оттрассировать любого сотрудника – где он и когда. Даже можно было прослушивать разговоры. Причем препятствовать этому было очень сложно, из IPhone даже батарейка не вынималась. Алексей был всегда на связи. С ним всегда можно было связаться, и тем не менее жена с ним не связалась. Сейчас ей уже пора выезжать на работу, а она так с ним и не связалась.

…нет неотвеченных вызовов… нет новых сообщений…

Их кухонька была уютной. Машка притащила откуда-то благородные бордовые шторы и белоснежный тюль, поставила телевизор на холодильник. В холодильнике обычно всегда были какие-нибудь котлетки. Пусть даже и из полуфабрикатов.

Она уехала на машине. Вдруг с ней что-то случилось? С Машкой, конечно, не с машиной, будь она неладна! Когда-то он так хотел эту машину. Рассчитывал каждую копейку, чтобы дали этот чертов кредит, справки собирал. Теперь он ее ненавидел. Машину, конечно, а не Машку.

У Алексея болели глаза, он очень плохо спал, устал и чувствовал себя больным. Оказалось, что он без Машки не мог заснуть. Странно, потому что Машка всегда ворочалась, стаскивала одеяло, телевизор выключала опять же. Но с ней рядом, даже с ворочающейся, как пропеллер, он всегда хорошо высыпался. Иногда ночью он неожиданно открывал глаза, особенно если приснится что-то, какая-нибудь муть, морок. Тогда он властно выдергивал Машку из того плотного кокона, который она сплетала вокруг себя из их общего одеяла, притягивал к себе, овладевал ею так же бесцеремонно, не обращая даже внимания на то, проснулась она или нет.

– Ну ты медведь! – ворчала она, но постепенно всегда таяла в его руках, изгибалась, тянулась к нему, подставляла губы.

– Ах ты медведь! Ах ты… – шептала она, прижимаясь к нему всем телом. Он ужасно любил вот так ее будить, покоряя, подчиняя себе ее теплое спящее тело. С ней у него никогда не было проблем со сном. Оказалось, что в ее отсутствие в спальне слишком много тишины, слишком много одеяла для него одного.

– Черт! – Алексей отпил кофе, тот оказался горьким, как хина, и горячим. Он отставил чашку, отхлебнул холодной воды из-под крана, снова вернулся к экрану телефона. Открыл приложение, зашел на почтовый ящик.

Входящие. У вас 3 непрочитанных сообщения.

Алексей просветлел. Может, она не дозвонилась, поэтому бросила письмо? Он нажал на ссылку, закрутились песчаные часы. Интернет дома медленный и дорогой. Yota. Наверняка осталась у Олеськи, а мужу письмо написала. Нормально? Вечно эта Олеська, никак от нее не отделаешься. Машка к ней привязана, как к какой-то прямо родственнице. Фактически к родственникам Машка привязана была вообще мало. С сестрой они встречались раз в год на праздники. Очень уж они с Янкой были разные. А от мамы вообще бегала как от чумы.

Он открыл почту.

«MALINA» robot@malina.ru

18 января У вас есть накопленные баллы

09:18

Олег Данилов dania1976@mail.ru18 января Без темы

09:40

Олег Данилов dania1976@mail.ru18 января Без темы

9:44

Алексей почувствовал, что расстроен. «Малина» эта чертова, даже и захотел бы, Алексей не смог бы вспомнить, чтобы регистрировался в этой мути. Но шлют, шлют какие-то баллы. Наверное, Машка регистрировалась. С его адреса? Странно, но возможно. Машка.

Не написала. Алексей почувствовал, что злится. Он взял телефон и подумал, что сейчас все-таки наберет ее номер и наорет на нее. Алексей зашел в «Контакты» своего телефона, нашел там номер жены, к нему была прикреплена ее маленькая фотка. На аватарке Маша улыбалась, все руки перемазаны в тесте. Делала пирог, когда он ее щелкнул. Алексей сморщился и отключил экран. Он еще секунду подумал, потом набрал номер.

– Данилов, ты мне не те прайсы прислал. Это старые прайсы, Данилов! – злобно фыркнул Алексей.

– Ты оба письма посмотрел? – как всегда невозмутимо, спросил Данилов.

– Оба, оба я посмотрел. Ты меня за идиота считаешь? – возмутился Алексей, хотя действительно посмотрел только первый присланный файл.

– Я тебя за идиота не считаю, хотя файл ты не посмотрел, – еще спокойнее проговорил Данилов. – У нас встреча с «Триксервис» в двенадцать. Есть шанс, что ты успеешь?

– Я без машины, так что даже не знаю…

– Почему ты теперь постоянно без машины? – удивился Данилов. – На черта ты тогда ее вообще покупал?

– Я доеду на такси. Жди, – бросил Алексей. О том, что машина теперь вечно у Машки, он говорить не собирался. Не Данилова это дело. Он отключил связь, посмотрел на экран телефона. 10:42. Потом вздохнул и набрал Полину.

* * *

Работать не хотелось до одурения. Я слонялась по страницам, перепрыгивая с баннера на баннер. Никакая информация не оседала в моем мозгу. Рядом лежала стопка чьих-то паспортов. Все они жаждали быть проштампованными, пропечатанными и украшенными визами. Я посмотрела на стопку и снова зевнула. Бессонная ночь, да еще с таким сомнительным наполнением, давала о себе знать. Когда зазвонил телефон, я даже обрадовалась. Еще немного наедине с паспортами, и я уснула бы прямо за столом.

– Марьяна? – голос Яны, моей сестры, звучал строго и деловито.

– Яна?

– Ну что? Как? Как это было? – спросила она совсем другим голосом.

– Что – это?

– ЭТО! Ты же встречалась… сама знаешь с кем? – Она была заинтригована.

Я огляделась. Начальница, гидра вездесущая, отсутствовала. Можно было поговорить. У нас в визовом центре телефоны сто пудов прослушиваются, и говорить тут о личных делах не рекомендуется, но все говорят. Надеюсь, у тех, кто прослушивает их, не ссыхается мозг от всей нашей белиберды. У меня бы ссохся.

– Ужасно. Ян, это было ужасно, – призналась я.

– Вот это новости! – возмутилась Яна. – Почему же ужасно?

– Чужой мужик. Какая-то мерзость.

– Что, так плохо? Он что, тебя обидел?

– Нет, – вздохнула я. – Не обидел. Может, лучше бы обидел. Подрались бы и разошлись. А теперь я чувствую себя шлюхой.

– Какая глупость! Ты отомстила этому, – заверила меня Яна. Я привыкла к ее авторитетному тону, привыкла прислушиваться к ее мнению и редко спорила с ней. Так бывает, если у вас старшая сестра, особенно если она настолько старше – на двенадцать лет.

– Вдруг ему не за что было мстить? – высказала я крамольную мысль.

– То есть?

– Вдруг он мне и не изменяет? – предположила вдруг я.

– Ты же была уверена? – опешила Янка.

Еще вчера мы обе были уверены на 100 %, что мой муж Алексей мне изменяет. Я даже прочитала статью о признаках мужских измен, Яна выслала мне ссылку на какой-то форум. И я нашла все перечисленные признаки и была готова броситься в бой, в чужую постель. И чувствовала в тот момент, как говорится, глубокое удовлетворение.

– А вдруг я ошиблась? Я подумала – это же Алексей! Это же мы с ним! Все это какой-то дурной сон. А теперь этот кошмар и не кончится. Теперь я и сама… такая же.

– Ты это прекрати. Вечно ты себя пилишь. Из всего делаешь спектакль. Совсем как мама! – высказалась Яна. Это в нашей семье было ударом ниже пояса. Ни я, ни сестра на маму быть похожими не хотели.

– Мегера идет! – пробормотала я и выключила связь. Говорить с Яной, когда она перешла к силовым приемам, я не хотела. Мегеры, т. е. Карины, не прослеживалось. Появилась надежда, что она куда-нибудь уехала по делам. Может, у нее маникюр. У нее всегда идеальные длинные когти, красные и вульгарные. Брр!

Я загрузила страницу. Где-то на yandex – вторая ссылка сверху – я нашла статью, которая в конечном счете и стала решающей в деле моей страшной мести.

…Ученые считают, что жена о похождениях супруга узнаёт последней.

Почти всегда это верно, но умная женщина всегда сумеет распознать, что к чему и почему…

Янка перезвонила. Упорная. Не отвяжешься. Совсем как мама.

– Даже если так. Даже если он тебе не изменил – ну и что. Зато теперь у тебя всегда все будет в порядке с самооценкой.

– Я хотела, чтобы у меня все было в порядке с мужем.

– Муж – штука, конечно, важная, но к любви имеющая весьма отдаленное отношение. Поверь умной опытной женщине, любовь умирает всегда. Как раз через пять лет. И измены – это что-то вроде необходимых реанимационных мероприятий.

– Я… я чувствую себя несчастной, – пробормотала я после небольшой паузы. Янкин взгляд на мир был прост, мой – запутан и невнятен. Я всегда считала ее умной женщиной. И красавица, и умница, и комсомолка. Я комсомолкой не стала – опоздала с годом рождения лет на десять.

…Первый сигнал – изменение привычек.

Другое время подъема, новая туалетная вода, желание отпустить бороду…

Янка работает бухгалтером, а я себя бухгалтером даже представить не могу. Та еще работка. Но я вообще никем себя представить не могу. Лучше всего я себя чувствую, сидя на пассажирском сиденье нашей машины. Я переключаю радиостанции, мешаю Лешке слушать бесконечные новости и разговоры, подпеваю всем песням подряд. Меньше всего я могу себя представить тем, что я есть на самом деле. Клерк в визовом центре, вся задача которого – проштамповать определенное количество бумажек. Бессмысленность всей моей жизни чудовищна. Иногда мне кажется, что я застряла в каком-то безвоздушном пространстве и мне нечем дышать. Только Алексей – что-то реальное, подлинное. Мы с ним легко можем просидеть всю ночь на кухне, абсолютно голыми, и есть руками вафельный торт, потому что в доме всего один ножик, но и он грязный. И смеяться. Мы с ним постоянно смеемся. Смеялись. Сейчас мы почему-то даже почти не разговариваем. Почему?

…смена режима работы, частые отлучки из офиса,

выключенный или поставленный на «бесшумный режим» телефон,

пропущенные звонки, частые командировки – еще один признак…

– А ты его видела? Сегодня?

– Нет. Я же от… оттуда – сразу на работу.

– И он даже не звонил? – заинтересовалась Яна. То, что муж мне даже не позвонил, меня тоже нервировало до невозможности. А если звонила я, Лешка теперь частенько пропускал мои звонки. Только представьте, звонит телефон, на экранчике высвечивается моя фотка, звучит песенка Seven Seas – установленная именно для меня. Он смотрит, потом немного сводит брови и нажимает кнопку «отбой». Ужас! А однажды он тоже не пришел ночевать. Где-то, наверное, с полгода или больше назад. Уехал к якобы друзьям, Данилов его, конечно же, прикрыл. Как всегда. Позвонишь Данилову – он всегда скажет, что Алексей только что уехал домой. Или что еще не уехал, но к телефону не подойдет – в туалете. А уж где Лешка на самом деле – пойди узнай. В тот день он явился к утру – потасканный, пьяный в жопу, грязная рубашка, брюки, непонятно в чем он извалялся. Как будто масло или жир, какой бывает, когда курицу в духовке запекаешь. В общем, вся одежда в дряни какой-то. Он все с себя снял и бросил на полу в ванной. А я, значит, стирай. И думай. А на все вопросы один ответ: оставь меня в покое, я устал.

…резкие изменения во внешнем виде.

Если муж начинает маниакально следить за собой, стоит насторожиться. Также опасный признак, если супруг по-другому постригся и уж слишком часто моется в душе…

– И я не звонила. Вдруг с ним что-то случилось?

– А ты его почту проверяла?

– Ян, ты чего? – нахмурилась я. Все-таки есть что-то в моей сестре, чего я никак не могу понять. Как можно копаться в почте?

– Очень даже можно. Ты его пароль знаешь?

– Нет.

– Ну и дура. Подгляди. Из писем многое можно узнать. И из СМС.

– Я уже не уверена, что хочу многое узнать. Я бы предпочла неведение.

…Если муж упорно избегает близости с вами – вероятно, он имеет уже с кем «сближаться» и помимо вас…

С близостью у нас всегда было отлично. И даже лучше. Его руки… м-м-м… мы могли даже просто лежать и смотреть друг другу в глаза, в темноте, и от блеска глаз уже бы заводились. Правда, в последнее время действительно мы с Алексеем больше смотрим телевизор. Курим бамбук. Он – в Интернете, а я – у телефона. Такая вот личная жизнь. Все признаки налицо, но уверенность – это другое, верно? Может, у него проблемы со здоровьем. Может, не стои́т у него. А я – любовница, любовница. Впрочем, почему-то я не сомневалась, что со здоровьем у Лешки все в порядке. Мерзавец.

– Машка, ты меня слышишь? – крикнула вдруг Янка прямо мне в ухо. Я вздрогнула и оглянулась вокруг.

– А чего?

– В этом-то и прелесть Интернета. Ты можешь быть кем хочешь.

– Ты о чем? – смутилась я.

Кажется, я пропустила все, что она вещала. Опять что-то об аккаунтах. Страсть моей сестры к Интернету – это что-то в самом деле ненормальное. Она обожала крутиться в виртуале. Однажды даже была мужиком. Успешно, кстати. Мы, бабы, на нее велись, как зайцы на морковку.

– Ладно, ты меня не слушаешь, – обиделась она.

– Почему? Я тебя уже послушала. Я была уже аккаунтом по имени SistemError, переспала с другим аккаунтом. Все, как ты учила. Но у нас с ним, знаешь, не совпали операционки. У него явно голимая Vista. И потом, вдруг он был завирусованный? Правда, мы антивирусник использовали, резиновый…

– Ты невыносима, – фыркнула Яна и замолчала.

Мне же стало как-то весело. Я взяла, да и снова отключила связь. Да, повела себя неприлично, невоспитанно до ужаса. Но Яночка – она как мать-земля. Перезвонила, конечно.

– Что-то разъединилось, – сразу сказала она, и в мыслях не держа, что это я – та самая помеха на линии.

Я не стала снимать с себя вину. Мне хотелось ее позлить. Я призналась, что отключила связь намеренно, и на минуту между нашими разговорными устройствами повисла тяжелая пауза. Ей и хотелось на меня наорать, но она не стала. На мужа своего она бы орала как оглашенная. Он тоже был любитель пошвырять трубки. Мы у нее все такие, с закидонами. Впрочем, его закидоны хуже. Ведь даже если кому иногда и хочется броситься на кого с кулаками, это же нельзя.

– Ты бы заехала к маме, – неожиданно сказала она.

– Зачем? – удивилась я.

Поездки к маме я практиковала нечасто. Как-то не были мы особенно близки. Она и любила больше Яну. Всегда отрицала это, но я знала, что с Янкой у нее всегда были отношения, а со мной – одни проблемы. Я и родилась поздно, когда мама была, как бы это сказать, измотана действительностью. Такого «подарка» от жизни она уже и не ждала. Хотела на пенсию, хотела покоя. А тут я. Да еще и памперсов тогда не изобрели.

Обычно любят младшеньких, но не в нашем случае. В чем тут дело – пойди разбери. Может, в том, что Яна была ответственным взрослым человеком, с сыном – мужем – квартирой – деньгами – обязанностями, тянула, как мама выражалась, воз. Я же каждый раз вызывала у мамы недоумение.

– Не верится, что тебе уже дали паспорт. Я бы тебя так за ручку бы и водила, – пожимала мама плечами, когда видела меня.

Бессмысленная рутина моего бытия проходила сквозь меня, не оставляя особенных следов, и к двадцати восьми годам я умудрилась сохранить беззаботный, даже раздолбайский вид. Как говорит мама, меня постоянно хочется покормить манной кашей и посадить за уроки. Ей кажется, что из меня никогда не выйдет никакого толку. Потому что я ничего не хочу. И это правда. Единственное, к чему я расположена, это сидеть с ногами на диване и слушать, как Алексей разговаривает по телефону. А самой потихоньку расстегивать его рубашку. Но это, кажется, не может считаться достойным делом жизни. Жаль.

– Она там что-то тебе хотела отдать. Сказала, что хочет тебя навестить.

– Ужас-то какой. Только не говори, что у нее остались еще банки! – испугалась я.

Речь шла об очередной порции огурцов в уксусе, которые я ненавидела с детства. А мать консервировала и консервировала с упорством маньяка – огурцы, помидоры, лечо, синенькие, которые мне казались тухлыми, даже если были только с грядки, – они так противно расползались после термической обработки. Еще мама героически варила варенья, хватаясь за поясницу и переводя целые тонны сахара. В ход шли колючий крыжовник, клубника, малина, смородина и, конечно же, черника, которую мы – в принудительном порядке – всеми семьями были обязаны собирать по окрестным дачным лесам. Лешка выл, отказывался, кричал, что не позволит убивать машину на этих убогих дорогах, – но ехал. Не мытьем, так катаньем. Вот только… прошлым летом. Я вдруг вспомнила, что никуда он со мной не ездил. Мы таскались на дачу с Олеськой и ее дочкой, я была за рулем. Странно.

Вот это – сто процентов – страннейшее изменение в его поведении. Мало того что он проигнорировал дачу. Он дал мне машину. Даже туда. Постоянно мне ее дает. Лишь бы отделаться от меня. Ну, не иначе он мне действительно изменяет. Что пишут форумы про мужчин, разлюбивших машину?

– Банки кончаются только к весне. Так что, – Янка продолжала с ноткой счастливого садиста в голосе, – если не заберешь сама, она поедет к тебе. А ей тяжести таскать – сама понимаешь, нельзя.

– Я… я заеду. Завтра, – тут же сдалась я. Буду завтра сидеть за маминым столом, давиться смородиновым вареньем и уклоняться от вопросов о моей жизни. Высижу максимум часа три. Как раз до того момента, как мама перейдет к инструкциям. И она, и Яна обожают давать мне инструкции. Они даже говорят с одинаковыми интонациями – менторскими, строгими. Только вот говорят разное. Одна учит меня смирению и призывает не дурить, другая настоятельно требует, чтобы я изменила мужу. Почему-то я слушаюсь вторую.

– Ну, как знаешь. Мне пора, звони. – Яна засуетилась, в голосе ее появилась досада. Будто я ее отрываю от дел своими разговорами.

– Вообще-то ты мне звонила. От работы меня оторвала, – едко уточнила я.

– Ты чего такая гадюка сегодня? Яду скопила? Девать его некуда?

– Как твой муж поживает?

– Нормально поживает, – нахмурилась Яна. – Работает.

– Разведись с ним.

– Ты мне что, решила совет дать? Дождись, пока я у тебя его спрошу.

Я снова отключилась, на сей раз любимая сестричка не стала перезванивать. Я посмотрела на часы. Рабочий день неумолимо клонился к вечеру, пора было потихонечку выкатываться домой. Но не хотелось. Одно дело сидеть на работе и предаваться безделью. Другое – предстать перед Лешкой. Больше всего я боялась посмотреть ему в глаза. Мне казалось – он сразу все поймет. И выкинет меня из окошка. Прямо в сугроб. Проблем-то больших не будет, мы живем на первом этаже. Выбросит, закроет форточку и больше никогда обо мне не вспомнит. Ужас. Но еще больше, чем этого, я боялась, что он, когда я приду, не обратит на это никакого внимания. Так и будет читать новости в Интернете. Потом попросит котлет. И все. Вот будет ужас. Поэтому я сидела и сидела, упорно игнорируя требования трудового законодательства.

– Ты домой-то идешь? – спросила наконец Верочка, девушка из-за стола напротив.

– Придется, – вздохнула я.

Верочка – добрая душа. Мы с ней всегда вместе ходим обедать, а за соседними столами мы просидели вот так добрую пятилетку. Если Карина лютовала и торчала в нашем отсеке, мы переписывались по «аське»[3]. Только без «о-о!», это было бы слишком заметно. Верочка знала все о моей затее с изменой мужу. На самом деле, хоть она, кажется, была против, но М@стера_д_д мы с ней выбрали вместе. Он ей показался относительно приличным парнем. Сама она жила с каким-то жутким типом, который писал диссертацию и считался гением. Он ее писал, кажется, уже лет восемь. Верочка зарабатывала немного, но он, ее гений, был неприхотлив. Правда, выпивал. Я его никогда не видела. Не думаю, что он бы мне понравился.

– Идешь? – спросила она, стоя уже в пальто.

Я вздохнула и выключила компьютер.

* * *

В целом писатели вели себя хорошо. Главным образом потому, что выбора и возможностей вести себя плохо писателям дадено не было. Незачем баловать творческую интеллигенцию излишней свободой. Их график был составлен умело, с тем чтобы свободными оставались только поздние вечера. Обеды не в счет, они проходили под строгим контролем принимающей стороны – библиотекарей. И хотя разведка донесла, что великий русский писатель Захарчук все же раздобыл себе где-то водки, в целом мероприятие двигалось вперед без заносов. Чего, кстати, не скажешь о транспорте. Тамбовская область оказалась весьма занесенной снегами и почти совсем не расчищенной.

Было холодно. Именно поэтому Олеся особенно тщательно следила, чтобы состав просветительской бригады не имел бесконтрольного доступа к горячительным напиткам. И все складывалось неплохо, не считая Захарчука.

– Писатели выступают, народ хлопает. Журналисты снимают, – докладывала Олесе помощница Танечка.

К вечеру первого дня начали поступать первые отзывы и впечатления.

– У нас в машине не работает печка!

– У меня в номере не течет горячая вода.

– Ишь ты, чего захотели. Горячая вода! Вам, беллетристам, мыться незачем. Вам не привыкать в грязи ходить. – Это, конечно, выступил все-таки набравшийся великий писатель. – Вы в деньгах купаетесь.

– Да как вы смеете! – возмутилась одна поэтесса, некто Кроликова, тоже, кстати, из малотиражных. Такими добирали делегации, если уж совсем никого не удавалось достать из «приличных». В Тамбов зимой, знаете ли, не всякий поедет. – У меня премия!

– А меня в школе проходят, – «уделал» ее Савва.

Олеся удивленно осмотрела его еще раз. Что-то она ничего об этом не слышала. Не дай бог, ее дочери такого вот кадра дадут читать. Что он, кстати, написал? Хоть знать бы. Впрочем, незачем. Не надо.

– Так, успокаиваемся. Душ починят. Или вас переселят. Савва, друг мой. Не изволите ли отужинать, да посытнее? Вам надо.

– Что вы говорите, – тут же завелся великий. – Вы тут нас совершенно не кормите! Совершенно.

– Как же. Вы ж весь день пьяный, – фыркнула поэтесса.

Впрочем, за ужином идейные разногласия были преодолены. Поэтесса выпила тоже немножко, Олеся разрешила. И они с Захарчуком весь вечер потратили на какие-то литературные дебаты. В поведении поэтессы, дерзком и непримиримом, начали прослеживаться эротические намеки. Поэтесса не была замужем и писала в основном о любви.

– Господи, как я устала! – воскликнула Танечка, когда первый день все же закончился.

– Да уж. Хорошего мало. Но бывало и хуже, – философски заметила Олеся, пожимая плечами. – Хотя бы появилась эта поэтесса, и этот деятель не пристает ко мне больше. А ей он, может, – бальзам на раны.

– Брр! Врагу не пожелаешь.

– Почему? Врагу как раз можно, – хмыкнула Олеся. – Себе – нет. А потом о них будут писать: «Самобытная творческая пара, союз двух талантливых людей».

– Слушай, а кажется, этот Захарчук женат, – усомнилась Танечка. – Точно. Женат. Жена у него живет в Питере, а любовница в Москве. Вернее, в Перловке, рядом с Мытищами. Он у нее останавливается, когда наезжает к нам.

– Час от часу не легче. Он еще и не наш. Откуда мы его вообще взяли? – Олеся расстелила постель. Спать она не хотела. Слишком устала, чтобы спать. Мысли крутились и крутились вокруг всякой ерунды. Дочка должна была писать контрольную. Матери надо будет выслать денег. Машка с кем-то переспала. Наверняка теперь обливается слезами и корит себя. Машка была – как бы это сказать… ветер. Не в том смысле, что в голове. Хотя и в голове, и в заднице – ветра гуляли. Просто такая вот сумасшедшая наша Маша. Одни глупости делает и всех любит. И заглядывает всем в глаза, думая, что люди никогда не врут и никогда не делают гадостей. Вот из-за этого-то Олеся всегда боялась за Машку. Из-за ее странной взрослой наивности. Из-за того, как сильно она привязывается к людям. К мужу, в частности. К мужьям привязываться опасно втройне, с ними надо особенно держать ухо востро. Но Машка – она всей душой, в ней какое-то ненормальное, опасное для жизни количество любви. И не в том слащавом фальшивом смысле, в котором принято теперь говорить о любви. Машка любила как собака, преданно, бездумно, безусловно. Кого из наших мужчин можно вот так любить? А он, ее муж, конечно, ничего этого не понимает. Ему бы только на Nissan Qashqai накопить. В этом его счастье.

– Алло, гараж! Олесь, ты здесь?

– А? – Олеся дернулась, посмотрела на Танечку. Та, оказывается, что-то говорила.

– Повторить?

– Ну… да, повтори. Я отрубилась.

– Я и вижу. Говорю, Захарчук – он получил какую-то, знаешь, премию. Не помню, то ли Большая Книга, то ли просто Книга. Его издает Белкин, в Питере. Я тебе о нем говорила, мировой мужик.

– Кто мировой мужик? Захарчук?

– Женя Белкин. Мы с ним на всех выставках работаем, всегда четко в срок. Он вообще фантастику издает, всяких историков тоже. Ну и лауреатов, у него такая есть серия. Собственно, наш Гений среди удобрений – из этой серии. Тираж – две тысячи экз.

– Так его что, серьезно проходят в школе? – опешила Олеся.

– Нигде его не проходят. В каком-то обозрении указали его книгу как часть наследия.

– А, наследие. А мы тут теперь отдуваемся. У человека же корона выросла такая, что скоро крышу гостиницы пробьет. Интересно, что он написал?

– Что-то зубодробительное про непонятную войну. Окопы, дерьмо и матерщина.

– Ну, все как сейчас принято. Тогда понятно, чего ему премию дали.

– Белкин говорил, что премию ему дали случайно, – усмехнулась Танечка. – Две группировки играли друг против друга, вот и накидали «шаров» нормальным писакам. Сами были в шоке, когда наш Савва вылез в лидеры.

– А ему идет премия. К лицу, – рассмеялась Олеся. – К бороде. Если не вслушиваться в то, что он говорит, – чистый Толстой. И шапка творческая, с рисуночком.

– И с помпоном.

– Вот так и делается пиар, на пустом месте.

Сон мало-помалу все же затуманивал мозг. Танечка утихла и засопела. Спать оставалось всего ничего. На завтра был запланирован обед у губернатора, а также фотосессия с прогрессивными московскими писателями. Так сейчас было модно – поддерживать культуру лично.

Все это, покрутившись немного в Олесиной голове, потихоньку исчезло, и перед глазами появилась дочь Катя. Во сне она стояла посреди зеленой лужайки около их дома в Твери, в летнем платье, в платочке, слетевшем немного назад. Катюшка улыбалась и махала рукой. И если бы кто-то посмотрел в этот момент на саму Олесю, то увидел бы, как беззаботно улыбалась во сне эта женщина. Ее жизнь, не считая писателей, была хороша и, самое главное, спокойна. Спокойствие, только спокойствие. За этот ее принцип Машка часто звала ее Карлсоном.

– Надо же кого-то любить?

– Я люблю дочь.

– Это другое.

– И слава богу, – качала головой Олеся. – Да уж, это точно другое.

– Ты должна полюбить мужчину!

– Ты смерти моей хочешь? Ты мне зла желаешь?

– Я тебе счастья желаю, – вздыхала Машка.

– Нет, моя дорогая. Тут, на этой планете, нет мужчин, достойных того, чтобы их любили. Если бы я такого встретила – я бы сразу узнала, я бы сразу пошла за ним на край света. Но таких нет. Поверь, я знаю. Я все время пробую.

– Пошлячка! – фыркала Маша.

Она знала, как много каких-то случайных, мимолетных связей было у ее лучшей подруги. Знала, как та легко и без сожаления отдается первому встречному, а наутро уходит и забывает, как того зовут. Олеся будто коллекционировала мужские слабости и недостатки, и с каждым романом, с каждой связью, такой непрочной, фальшивой, такой виртуальной, Олеся будто бы лишний раз доказывала самой себе, что мир этот давно пуст и обездолен. А ради этих, оставшихся, – заспанных, судорожно бегущих к жене, жмущих деньги в ресторане, не желающих жениться, заводящих любовниц – ради этой массы пустых серых лиц не стоит и напрягаться.

Женщина может полюбить, если захочет. Причем кого угодно. Если никого приличного рядом нет, женщина, которая ищет любви, полюбит какое-нибудь ничтожество. Уж найдет способ договориться со своим бессознательным.

– Вообще-то он хороший! Его просто никто не понимает! Он совсем не такой, каким его считают! – Брр! Сколько Олеся такого видела. Да и сама… Однажды Олеся уже любила вот так – просто потому что. Олесин бывший муж – высокий, сероглазый, вечно хмурый, закрытый, весь в себе. Полюбить такого легко. Не любить – сложнее. Олеся долго этому училась – не любить. Двенадцать лет училась, можно уже давать докторскую степень. Теперь она не любила никого, кроме дочки и, наверное, матери. И такое положение вещей ее более чем устраивало. Олесе снилась ее дочь Катя, тринадцати лет. Олеся улыбалась.

* * *

Когда я устраивалась на работу в этот визовый центр, я, честное слово, думала, что это место – временное. Работа – ужас. Ничего бессмысленнее в жизни не видела. В первый же рабочий день Карина, она тогда еще была только ЗАМОМ, вывела меня в архив, показала на бесконечные полки стеллажей, металлические такие, серые, и сказала:

– Мы решили изменить порядок делового оборота. Надо отсортировать уже выданные визы за последние пять лет по типу, а также по годам. Все отсканировать и поместить в электронную базу данных. Ты этим и займешься.

– Хорошо, – кивнула я, думая, что это – дурной сон.

Бесконечные ряды папок, в них файлы, файлы… Имена, года, фотографии. Мелкие отметки. То, чем я занимаюсь уже пять лет, бессмысленно и невыносимо одновременно. Я переставляю папки местами. Распечатываю визы. Мечтаю о другой жизни. Засыпаю. Сижу на форумах. По вечерам иногда у меня трясутся пальцы, столько бумаг я пересматриваю и перекладываю за день. Нет, физически это не особенно тяжело. Работа, как говорится, не пыльная. То есть как раз пыльная, но в остальном простая и тупая. Я терплю это все уже пять лет. Зачем?

Хотелось бы сказать, что эта мутота – временная. И что я стремлюсь к чему-то, ищу какие-то более важные вещи, для которых бы стоило жить. На самом деле все просто. Я совершенно не знаю, как бы я могла все это поменять. И на что. И, честно говоря, зачем. Вот если бы мне предложили совершить что-то значимое. Подвиг там или какое геройство, спасать голодающих детей или бороться с какими-нибудь врагами. Тогда да, было бы понятно, ради чего. А так… Самый значимый поступок моей жизни к этому моменту – встреча с М@стером_д_д. Я героически изменила мужу, дайте мне медаль.

Моя работа имеет свои плюсы и минусы. Рабочий день нормированный, но, зевая от скуки, есть риск сломать челюсть. Профессиональная деформация. Зарплата стабильная, но, на мой взгляд, маленькая. Впрочем, кто скажет, что у него зарплата большая и даже чересчур огромная, пусть присылает СМС-ку, я ему лично изготовлю нимб. И помогу справиться с проблемой.

Зарплата позволяет мне более-менее прилично одеваться, более-менее прилично проводить отпуск и иногда сидеть с подружками в маленьких уютных ресторанчиках. И эта возможность быть «более-менее в порядке» держит меня круче всяких цепей. Теперь еще машина. Кредит и страховки. Я заправляю ее бензином и понимаю, что он дорог. Все дорого. И кто скажет, что может жить без денег, тот врун несчастный.

Радио оглушительно гремело, пела Мадонна. Я машинально двигала головой в такт музыке и жевала жвачку. Конечно, вряд ли у меня в крови до сих пор могли быть следы алкоголя, но кто может быть в этом уверен? Я жевала свой Орбит без сахара и ненавидела все и вся. Жили мы далеко, по пробкам еще дальше – в Медведкове. Три дня на оленях, на «Кашкае» же – часа полтора-два. Но сегодня я не спешила. Спокойно «тошнила» в среднем ряду, слушала попсу и ни о чем не думала. Практически я спала за рулем. Убийца на дороге.

Открывая дверь в нашу съемную квартирку, я засыпала на ходу. Я уже устала бояться и волноваться. Я, как мне казалось, уже была готова ко всему. К скандалу, к битью посуды – все равно. У меня были заготовлены шаблоны диалогов, которые должны были произойти между нами. Я подготовилась. Даже сделала злое лицо. Боевая Матрена.

Но мужа не оказалось дома!!!

В квартире была духота, темнота и тишина, а больше ничего не было. И никого. Вот это номер. Я прошла в комнату, не снимая сапог. Компьютер на столе мерцал синим огоньком, экран был погашен. Незастеленная кровать, смятые простыни. Пока меня не было, Алексей ворочался. Наверное, смотрел телик допоздна. Сердце застучало как сумасшедшее. Я как-то не подумала, что его может не быть дома. И что теперь? Лечь спать? Я бросила сапоги посреди комнаты, сняла дубленку. Часы показали половину седьмого.

– Эге-гей! – крикнула я, в полной уверенности, что Алексей выскочит, как черт из табакерки. Но его просто не было.

Я походила по комнате, туда-сюда, туда-сюда. Чем заняться, даже не представляла. Через десять минут я не выдержала, сделала себе чай и все-таки, слабачка, набрала номер Алексея. Хоть и не хотела звонить. Но я ненавижу неопределенность. Я же уже была готова к ядерному взрыву и ледяной зиме. Вот и не выдержала. Не продержалась.

…Абонент временно недоступен. Out of coverage…

Вот, блин! Сев в кресло, я закрыла глаза и попыталась расслабиться. Я старательно убеждала себя, что сейчас усну, но спать не хотелось. Я пошла на кухню, достала с верхней полки шкафа сигареты, их туда прятал Алексей, и закурила. А что? Его нет, никто меня не останавливает. Он всегда раньше вырывал из моих рук сигареты. Хоть и курил сам, а ненавидел, когда я дымила. Правда, я курить-то не умею. Так, пыхчу, как паровоз. Но не без удовольствия.

От дыма мне стало еще хуже, начало как-то даже мутить. Я затушила сигарету в цветочном горшке. Кактус стоял рядом с компьютером, ему полагалось впитывать радиацию. Я подумала, что, пока компьютер выключен, радиация же ведь не идет. И кактусу кушать нечего.

– Бедняжка! – пробормотала я. – А еще и я тебя обкурила! – И включила компьютер. Оказалось, он не был совсем отключен. Висел в спящем режиме. Алексей, видимо, качал какой-то фильм. И страничка www.newsru.com не была закрыта. Я прочитала:

Россия в опасности. России грозит исчезновение.

После распада СССР Запад под знаменем демократии пытался захватить Россию и был близок к цели.

– Господи, какой бред! – усмехнулась я. Все знакомые мне мужчины, включая Алексея, мечтали спасти Россию. В основном для этого нужно было либо развязать кровавую войну, либо стереть с лица земли Америку. Почему-то в этом вопросе – об Америке – они все были едины.

Я долго смотрела на страницу, пытаясь понять, о чем думал Алексей, читая всю эту белиберду. Потом я зашла на Yandex, посмотрела погоду. Даже на погоду в Таиланде глянула, представила себе, что это я лежу на морском берегу в купальнике и смотрю на небо сквозь темные очки. Потом почитала немного новости. Чего не сделаешь от скуки и нервов?! А потом вздохнула и ввела в адресную строку:

www.loveplanet.ru

Мне было интересно, написал мне или нет мой М@стер_д_д. В конце концов, что же это, я что, вообще никому не нужна? Мужа нет, любовник после первой же ночи страсти не подает признаков жизни.

Аккаунт молчал. Да уж, получалось, что я не была самой лучшей женщиной в его жизни. А чего ждать от женщины, чей муж не поинтересовался, где она ночевала, и сам неизвестно куда исчез.

M@стер_д_д

Состояние: отсутствует в Сети

Может, он прямо сейчас встречается с кем-то еще? С Huppybitch или с snegurochka? Аккаунтов полно. Никаких сообщений. Я прошлась курсором по страничке.

Написать сообщение?

– Ну уж нет, – фыркнула я. Сдался мне этот М@стер_д_д! Он не интересуется мной. Я, кстати, тоже им не интересуюсь. Я интересуюсь, где лазит мой собственный супруг. Может, он мне в почту написал? Может, у него телефон разрядился и он бросил мне что-нибудь в ящик. Чтобы я, так сказать, не волновалась.

Вот тут я и перешла на почту. Просто подгрузила страничку из памяти и зашла во «Входящие». Но писем не было. Лешка действительно на меня забил. Странно. Еще смутно странным показалось, что на самом деле писем в ящике не было вообще. Даже прочитанных. Ни одного. Я еще удивилась. Как это? Стерли мне, что ли, весь архив? Там болталось писем двести, куда они исчезли? Вирус, что ли?

– Никому я не нужна, – сказала я компьютеру, который только холодно мерцал, подмигивал рекламой. Тогда я нажала на кнопку «написать письмо». Ввела адрес: Matyushkin@mail.ru и написала мужу какую-то белиберду:

…что за скотство, ты где? Абонееент? Поболтаем?..

Посидела, подождала, пощурилась на экран. Он не ответил, естественно. Я ушла, сделала себе чай. Постояла, попялилась в окно на пару алкоголиков, употребляющих у подъезда горячительный напиток. Из горла бутылки. Мужички были потрепанные, в телогрейках. Рабочие или, может, дворники. Шапки-ушанки, красные носы. Они выпивали, приплясывая от холода, и о чем-то оживленно беседовали. Им не было скучно и одиноко. Им, может, завтра обратно на завод. У них, может, получка. Они, наверное, планируют приползти домой на четвереньках, а холод мешает выполнению программы.

Я бы должна была проникнуться отвращением, а мне почему-то захотелось выпить. Вот так и начинают спиваться. Меня мама как раз предупреждала. Она почему-то предупреждала меня обо всем, искренне полагая, что я, как морально нестойкая и политически нестабильная, обязательно рискую либо спиться, либо скуриться, либо с работы вылететь.

Я вернулась в комнату и с удивлением обнаружила на голубом экране письмо от мужа. Четыре слова, которые вызвали во мне справедливое негодование.

…задолбали. Идите к чертям…

Я обозлилась. Мы что же, будем теперь ругаться даже по Интернету? Что-то с нами случилось, люди! Вызовите мастера, почините нас. Это не мой Алексей. Это какая-то другая версия. Срочно нужен специалист. Как сделать мужу downgrade?[4] Хочу того, за кого я выходила замуж, а не этого!

Я шмыгнула носом.

…Зачем ты так? Прямо обидно!..

…Откуда вы берете адреса? Достали!..

Происходящее откровенно поставило меня в тупик. Откуда я беру адреса? Из головы беру. Может, я что-то перепутала и это не мой муж? Было бы здорово. Я открыла сообщения и перепроверила.

matyushkin@mail.ru

Все верно. Адрес его. Вот только… я вдруг опустила глаза на строчку вниз и поняла, в чем дело. Адрес отправителя:

SistemError@bk.ru

Я написала мужу не с того аккаунта! Этот почтовый ящик я регистрировала специально для вероломных дел! Только чтобы изменить мужу и сразу все стереть. Вот дурища, зашла автоматически, ведь я из дома регистрировалась в этой чертовой loveplanet, вот теперь меня и забросило не в тот ящик. Все-таки права Яна. Балда я, к тому же неуклюжая и безмозглая. Глаз за мной и глаз. Теперь вот… сдала себя с потрохами. Умница, Машечка! Останешься без мужа.

– А разве я уже не осталась без него?! – зло спросила я себя. – Разве прямо сейчас я не одна?

– Он меня больше не любит! – сказала я себе и сразу стала несчастнее и злее раз в сто. Он меня не любит.

Не любит? От мысли, что мы с ним, возможно, больше не будем вместе, я заплакала. В последнее время я постоянно плакала и еще мне постоянно снились кошмары. Алексей меня не любит. Я люблю его, а он меня – нет.

…иди ты сам в жопу. Я тебе не спам, между прочим…

Я послала сообщение. Когда на экране появилась надпись «сообщение отправлено», я нахмурилась. Что я творю? Я встала из-за компьютерного стола, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Усталая, осунувшаяся женщина, потрепанная, с размазанной тушью под глазами. Кстати, хоть бы одежду поменяла. Я будто срослась с пятнами на своей одежде.

– Красотка! – хмыкнула она, потом достала помаду и раскрасила бесцветные искусанные губы в привычный бордовый. Яркие губы на фоне бледного лица смотрелись вульгарно. – Я сейчас пойду и все ему расскажу.

– Давай-давай! – ухмыльнулась я.

Тут вдруг от Алексея пришел ответ.

– Да? И кто ты? Хочешь сказать, что не хочешь предложить мне платного секса?

Я таращилась на экран. Он что, всерьез не понимает, кто ему пишет?

– Платный секс? Нет, спасибо. Сегодня у меня уже был секс, – написала я, сама не знаю почему. Хотелось Маше нарваться, а когда я в таком состоянии, меня не остановить.

Я отправила письмо, но меньше чем через минуту получила ответ.

– Да что ты! Уже был? Ты хочешь мне об этом рассказать, верно? Сейчас ты дашь мне телефончик и скажешь, что с тобой нет и не может быть запретных тем? Почем минута? Не смеши меня. Кстати, для таких целей нужно было назваться Кариной или там Сусанной. Что за SistemError на хрен? И, кстати, неправильно написано. Надо писать System…

– Мы в Интернете. Здесь правилам следуют только дураки. Хочешь – зови меня Карина.

– И что ты мне предложишь? Поговорить?

– Да, я – платный секс. Сижу – бабушка семидесяти лет, вяжу варежки внучку, а сама рассказываю всяким козлам вроде тебя о том, что на мне надета только дырка от бублика. Ха-ха! Ну ты и дурак, мужик. Ты ведь мужик, да? Сидишь где-то, уткнулся в компьютер, хотя время уже – черт-те сколько. Думаешь, все только и мечтают о сексе?

– Все мечтают о деньгах. Ты точно ничего не хочешь мне продать? SistemError? Фигня какая-то. А чего ты мне пишешь? Откуда у тебя мой адрес, если ты не спам?

– Кстати, о сексе. Хочешь, я расскажу тебе о нем совершенно бесплатно. For free.

– Только если ты женщина, – ответил муж. Чем потряс и окончательно меня обозлил. Как он разговаривает с незнакомыми женскими аккаунтами? Подлец, однозначно. Сейчас я ему.

– Да уж. Написала я тебе, мой незнакомый друг, потому что тупо перепутала буквы в твоем чертовом «мыле». Кто ты – не знаю и знать не хочу. И секса мне тоже не надо. Как я сказала, он у меня уже был сегодня. Я изменила мужу.

– Да ты что?! Респект! ☺☺ И уважуха.

– Спасибки, – юродствовала я.

– И как оно? А как муж? – заинтересовался Алексей.

– Муж? А, муж торчит на работе. Думаю, ничего не поймет. Ему нет до меня никакого дела.

– А за что ж ты с ним так, SistemError? Что, он такой плохой? Постой, я угадаю. Он тебя не ценит, денег не дает, плохо носит на руках. Не ценит, какая ты классная?

– Злорадствуешь?

– Если это правда и ты действительно живой человек, то ты полная дура, SistemError.

– А ты ангел? Ты идеал? У тебя в жизни все хорошо и прекрасно? Дом, жена, трое детей, да? Только такие убогие самоуверенные снобы могут быть уверены в непоколебимости собственной правоты. Сама не знаю, зачем я тебе пишу. Я даже имени твоего не знаю. К черту тебя! – Я отправила письмо и в ярости выключила программу «Эксплорер». Отлично поговорили.

Я включила телевизор, открыла окно, впустив в комнату холодного сырого воздуха. Потом включила еще и магнитофон, и комната наполнилась какофонией перемешанных громких звуков. Я дергалась в такт музыке, не обращая внимания на злые слезы, рекой льющиеся из глаз. Полная дура! Он невыносим даже через Интернет. Что это? Мужская солидарность? Да. Я и есть полная дура. Идиотка в квадрате.

Я вырубила и телевизор, и магнитофон. Включила свет и посмотрела по сторонам – моя квартира была пустынна и неприбрана, обои старые, обшарпанные, мебель тоже потрепанная. Какой, на фиг, дизайн! Все, что есть, разное, дешевое, из ДСП. Хозяева предоставили, а мы почти ничего своего не покупали. Зачем, в чужую квартиру? Но поначалу мы были же тут счастливы. Пять лет назад.

Я включила «Эксплорер» обратно. В почте лежало одно непрочитанное письмо.

– У всех свои проблемы. Мне просто кажется, что изменить мужу – это довольно странный способ решать проблемы, тебе не кажется? Я, кстати, Алексей. А тебя как зовут? Мне показалось, что ты реально обиделась. Я не хотел. У меня самого с женой проблемы.

– Проблемы? – тут же отписалась я. – Какие проблемы?

– Не важно. Слушай, мне нужно тут уже уезжать. Так как тебя зовут-то? Сложно общаться с кем-то по имени SistemError.

– Можешь сам придумать мне имя. Хочешь, я буду Тамарой? Или Жанной? Или Клодеттой?

– Трудно с тобой.

– Я буду Юлей.

– Так ты уверена, что ты женщина, SistemError? Какая-то ты странная, – спросил он мирным тоном, если только можно почувствовать чей-то тон через строчки и буквы. Мне показалось, что можно.

– Сегодня – да! – написала я и тут же почувствовала – все это для меня, как говорится, too much.

www.vkontakte.ru

Поиск друзей

Яна отлетела к стене и больно ударилась плечом о холодильник. Кухня у них дома была маленькая, как и в любых других маленьких двушках в пятиэтажных домах. Она, конечно, попыталась все тут обустроить так, чтобы максимально заставить это пространство работать. Но что ты сделаешь на шести метрах? Одно радует – лететь недалеко. В таких ситуациях, как сегодня, это было важно.

– Ты свихнулся?

– Мало тебе? Мало? – орал муж. – Достала меня.

– Я достала? – взвизгнула Яна, хотя понимала – лучше остановиться. В таком состоянии муж может быть по-настоящему опасен.

– Я тебя закопаю. Дрянь! Куда ты там забилась! – Муж пытался вытащить Яну из угла, но она умело уворачивалась. Ловкости мужу не хватало. Сказывались годы, лишний вес.

– Скотина. Выметайся. Ненавижу тебя. – Яна перелезла через стул и попыталась выскочить из кухни. Но муж заслонил проход – красный, разъяренный, пьяный.

– Жить надоело, тварь?

– Милиция! – заорала Яна, бросаясь к приоткрытому окну.

– Да я тебя!..

Муж бросился к Яне и принялся отцеплять пальцы от оконной ручки. Впрочем, на улице была ночь, никого из прохожих крики с верхнего, пятого этажа особенно не заинтересовали. У всех же свои проблемы. Мало, что ли, алкоголиков. Дерутся? Да на здоровье. Кто ж полезет?

– Павлик! – истошно заорала Яна, когда мужу все-таки удалось оттащить ее от окна. Но Павлик, их сын, не отозвался. В наушниках, сто пудов. Сидит и пялится в компьютер, «чатится» со своими бесконечными друзьями «в контакте». Большую часть из которых он никогда в жизни даже не видел. В ушах музыка, в зрачках отражается динамическая картинка экрана. Как-то раз Яна пробовала прочитать, что там пишут на этой самой странице. В каком же они контакте и с кем. Она ужаснулась. Не поняла ничего.

2:48 «освободительное движение Казахстана»… два сообщения… Колодцы на Усть-Юрте показаны на наших картах крайне неверно…

3:04 «Gertsog» Поп Панк Кавер Бэнд (П.П.К.Б.) – Чужие губы

3:07 «Бензовампир»…тогда понятно, что ты пел.

4:20 «Gertsog»…мафия всесильна. В понедельник идешь? У прудов?

По некоторым косвенным признакам (фото, анкета на странице) было понятно, что Gertsog – и есть ее сын Павел, почти четырнадцати лет, школьник, которому в этом году предстоит сдавать ГИА. О чем он говорит и кто эти «люди» – бензовампир и уж тем более освободители Казахстана… Черт ногу сломит, но и в этом случае не сможет разобрать, что делается в голове этого вроде бы еще мальчика? Ее сын жил там, в Интернете, играл во что-то, смотрел какие-то ролики (сплошь мат-перемат), что-то слушал и скачивал. Бесконечно скачивал, бесконечно просил каких-то терабайтных дисков, хлопал дверьми и требовал не лезть в его личную жизнь. Хотя можно ли было это назвать жизнью?

Сын криков матери не услышал. Может, и услышал, но не пришел. Он предпочитал считать, что к своим предкам никакого отношения не имеет. Иногда Яна вспоминала про стакан воды и понимала, что ее Павлик может ей стакан и не донести. Вырос сыночек, в компьютер уткнулся и огрызается. Говорит, что черпает энергию из космоса, учиться не хочет. Иногда Яна испытывала отчетливое желание сдать мочу сына в лабораторию – на анализ. Его странные глаза, туманный взгляд, неуверенная крадущаяся походка. Уж не наркотики ли? Этого только не хватало!

Яна очень, очень устала. Глядя на разъяренное лицо мужа, который что-то кричал ей прямо в лицо, она подумала, что действительно давно надо было с ним развестись. Зачем ей все это? Почему не взять и не уволиться из семейной жизни? Зачем ей этот козел?

– Ты сама меня довела! Ты хоть понимаешь, насколько ты невыносима? Ну чтобы тебе не заткнуться? Что тебя принесло на кухню? Я… у меня уже сердце болит!

Яна неожиданно почувствовала, что хватка мужа ослабла. Да, он выпустил ее плечи, так что Яна дернулась, вырвалась, прошла к двери и быстро оставила место сражения. То, что у мужа что-то с сердцем, ее никак не обеспокоило. У него всегда с чем-то что-то было. С сердцем, с легкими, с нервами… наверняка и с печенью тоже что-то происходило, но только он ее, Яну, в этом не обвинял. А так во всех проблемах его неудавшейся, безуспешной жизни была виновата Яна. Так уж повелось.

– Я не могу с тобой даже рядом находиться! У меня стенокардия! Ты меня вампиришь, ты же энергетический вампир! – полетело ей вслед.

Семья. Яна зашла в ванную, включила воду и обессиленно опустилась на край ванны. Она решительно не знала, что ей делать. Подняла взгляд и долго изучала в зеркале свое лицо. Глаза потускнели, и их голубизна уже не была такой уж глубокой и небесной. Когда-то у них с Машкой у обеих были сияющие голубые глаза, от которых мужики буквально дурели. У Яны еще была и грудь. Но уже не то, все не то.

– Черт, кажется, синяк останется, – пробормотала Яна, стирая кровь с щеки.

За стенкой ванной комнаты послышалось какое-то бормотание и возня.

– Пошли вон, – проорала она через дверь.

– Ян, ты как? – раздался голос мужа.

– Ты еще спрашиваешь? Псих ненормальный. Я милицию вызвала!

Тут Яна врала. Никакой милиции она не вызывала. Никогда не вызывала, хотя каждый раз думала, что вот он – край.

– Ян. Ты… это… ты в порядке?

– Я не в порядке. Не в порядке. Ты мне, кажется, синяк поставил.

– Я не мог, – пробормотал он. – Я тебя только толкнул… нечаянно. Слушай, я не хотел. Яна, выйди, поговорим.

– Нет уж, – буркнула Яна, умываясь холодной водой.

Поговорим. Он уже остыл и готов к переговорам. Какая дурнота. И будет смотреть коровьим взглядом, и скажет, что это все – нервы. И что она просто не должна была… Чего, кстати? В этот раз-то чего? Она пришла домой на час позже. Кажется, все из-за ужина. Боже, какая же он скотина. Из-за ужина!

– Яна, Ян. Ты же должна понимать, что сама виновата. У меня был тяжелый день. Ты же ужасная жена. Ужин…

– Да уж, ужин! Пошел ты со своим ужином! – проорала Яна, жалея, что мыслью нельзя убить. Она была бы отличной вдовой.

– Так, а кто это тебе пишет? – вдруг другим тоном спросил он.

Яна дернулась, хлопнула себя по карману. Черт, телефон выпал. Значит, все это время он стоял тут, канючил, а сам копался в ее телефоне? Что там было? Яна не помнила.

– Молчишь? «Завтра встречу тебя у работы, не опаздывай»? Это кто тебя встретит у работы? Любовник?

– Это я с твоей любовницей встречаюсь. Она мне написала, хочет тебя с поличным сдать, ты ее чем-то заразил! – крикнула Яна. – Ты номер-то что, не узнал?

За дверью наступила выразительная тишина. Муж, поддавшись на провокацию, явно изучал номер. На самом деле сообщение было от любовника, они решили съездить с ним на распродажу в «Мегу», Яна – прикупить уцененных кофточек, он – купить жене подарок. У него жена – Татьяна, так что подарок нужен был к Татьяниному дню. Любовнику нравилось, когда Яна помогала выбирать подарки. Так что Яна действительно чуть не попалась. Но (спасибо природной смекалке), судя по тишине за дверью, провокация удалась. Вряд ли милый муженек помнит все номера всех своих любовниц, так что явно сейчас стоит и пытается вспомнить, кто бы это мог быть.

– Никого я ничем не заразил! – его голос – обиженный, детский.

– Да что ты. Откуда такая уверенность? Да только я от тебя столько лечилась – это же просто неприлично! Ну что? Вспомнил? Посмотри, что ты наделал! – Яна распахнула дверь ванной, продемонстрировала припухшую щеку и уставилась на супруга, предварительно вырвав у него из рук свой мобильник.

Муж стоял и озадаченно смотрел на жену. Он волновался, поскольку любовницы у него действительно были, благо он красив и хорош, эдакий веселый скоморох на вечных каникулах. На лице его блуждала неуверенная улыбка. Он чувствовал, что сегодня хватил через край. Но жена бесила его до невозможности. Главным образом тем, что жила и плевать хотела на всех, кроме самой себя. Плевала с высокой колокольни и, самое обидное, вполне могла себе это позволить. Она нуждалась в муже меньше, чем он в ней. Это было неправильно. С этим необходимо было что-то сделать. Только вот что?

– Ян…

– Я с тобой разведусь.

– Что? – нахмурился он. – Думаешь, ты мне нужна? Разводись на здоровье.

– И разведусь! – крикнула она, уходя в спальню.

Из другой комнаты вышел худой голубоглазый подросток, длинный, нескладный – только этим летом вытянулся. Бледный, как вампир.

– Вы достали. Не можете хоть пару дней не сраться? У меня друзья спрашивают, кто это дома визжит, как свинья!

– Тебя не спросили! – разорался на него отец. – Сопляк.

– Как же я вас ненавижу, – пробормотал сын, отрезал себе колбасы и хлеба, налил чаю, немного посмотрел футбол по ящику, затем взял остатки еды и ушел обратно – в комнату, к монитору.

Нормальный вечер. Муж, покрутившись по кухне, тоже проследовал в спальню, где еще долго они с Яной вели бессмысленную и беспощадную словесную (слава богу, только словесную) войну. Упреки, обвинения, пустые разговоры постепенно как-то сами собой перешли в секс. Странный переход, но так получалось.

Если уж муж хотел мириться, он считал, что секс подходит для этого лучше всего. Эта странная злая любовь, которой он занимался исступленно, яростно, была его единственным оружием, его страховкой и средством контроля. Как бы Яна ни презирала мужа, – а в глубине души она давно уже призналась себе, что презирает его совершенно, – она почему-то никак не могла отказаться от жизни с ним. Миллион раз мечтала, как уйдет, как останется одна и будут только тишина и шелест новостей, и будут долгие разговоры, другие мужчины, деньги для себя одной. Но она лежала в его объятиях, отдавалась ему, и тот факт, что в этот момент Яна пыталась вообразить себе, что занимается сексом с каким-то другим мужчиной, ничего не менял. Это была такая ее форма мести мужу. Мужу, правда, было все равно.

– Господи, за что мне это все! – прошептала Яна, когда, усталые, они откатились в разные стороны. Никакого особенного удовольствия ни она, ни муж не испытали, но почему-то это было им обоим нужно. Физическая близость была чем-то вроде клея, залепляющего дыры в их давно уже дырявом судне. И зря ей придают такое большое значение – на самом деле в этом вообще ничего нет.

Потом она представила, что вот она осталась одна. Как она приходит на работу – разведенная в сорок один год. И как ее будут жалеть на работе, как она будет для всех – одинокой. Любовники? Один точно тут же уйдет. Он не хочет проблем. У него жена Таня и двое детей. Был у Яны еще один – моложе ее лет на десять. Ну как был? Звонил, когда выпьет. Иногда приглашал встретиться, говорил о себе, денег однажды одолжил – не отдал. Он был какой-то неправильный, запутавшийся и совсем потерянный. Но красивый, и с каким-то отчаянием в глазах. Этот, пожалуй, не уйдет. Но с этим Яна уже несколько раз решалась и сама расстаться. Слишком много проблем. И потом, у него явно есть еще женщины. Нет, разводиться надо, когда есть варианты.

Муж обнял Яну и моментально заснул, распространяя алкогольные пары по небольшой душной комнате. Яна аккуратно выбралась из-под его руки, накинула халат, прошла на кухню и закурила, с наслаждением слушая гулкую, наполненную случайными звуками тишину.

* * *

– 23–42 слушай, SistemError! Ты вообще-то из Москвы или из какой-то другой дыры?

– 23–43 А разве есть бо́льшая дыра, чем Москва? А как поживает твоя жена? Тебе удобно звать меня так? Может, выберешь имя? Хочешь, сегодня буду Леной?

– 23–43 Будешь сегодня рыбкой. Так удобнее. Чтобы потом не путаться. Или буду звать тебя ошибкой.

– 23–44 Вот это правильно! Я и есть – ошибка. Системный сбой, в результате которого я появилась на свет, оставил на мне что-то вроде родимого пятна. Я сошла с ума и теперь только летаю по Интернету и улыбаюсь. И от скуки разговариваю с незнакомцами.

Происходящее было по-настоящему странно. Я писала, высунув язык, старательно маскируясь. Мы вышли в Майл-Агент[5], так было удобнее. Не нужно было ждать писем. Наш нереальный разговор в режиме реального времени… Мои щеки порозовели от возбуждения, глаза горели. Настроение было боевое, огнедышащее. Я переписывалась с собственным мужем.

– 23–47 По ком ты скучаешь, SistemError?

– 23–52 Мой муж, кажется, больше меня не любит.

– 23–55 Какая глупость. Вы, женщины, придаете этому слишком большое значение. Не поцеловал на прощание в щечку – все, вселенская драма. А у мужика, может, голова забита проблемами. И потом, что удивительного, ведь ты ему изменяешь?

– 23–57 Я изменила ему только один раз. Ты не поверишь, конечно, но я сделала это от отчаяния. Моя… – Я чуть не написала «сестра», но вовремя стерла слово. – Моя подруга посоветовала мне изменить мужу. Сказала, это будет «квит про кво».

– 23–57 Ну и бред. Такую подругу надо срочно расстрелять. А у тебя нет своей головы на плечах? То есть ты изменила ему, чтобы отомстить?

– 23–58 Вроде того.

– 00–00 Ужас. И как эффект? Чувствуешь себя наконец настоящей сукой? Вы же любите быть стервами? Даже публикуют учебники, как стать настоящей стервой. Пункт первый – красные ногти. Пункт второй – изменить мужу. Пункт третий – машинка и сапожки одного цвета. Ты такая?

– 00–01 Ой, я не такая! Я другая (три ха-ха!). Я вот интересуюсь, а у тебя с женой все – лучезарно и образцово-показательно, как я понимаю? Расскажи. А то распинать меня на кресте проще всего. Плохая девочка SistemError обманывает мужа. Нехорошо. А сам-то как живешь?

– 00–04 Тут парой слов не отделаешься. Моя жена… она хорошая вообще-то. Настоящая. Только… как бы сказать, она далека от меня. Или я от нее. Она как бабочка, порхает. Думает, что мир идеален. А он вот такой, для таких, как мы, SistemError.

– 00–08 Ты мне зубы не заговаривай. Изменяешь?

Я написала это, потому что это было уместно. Я не очень-то хотела услышать ответ. Впрочем, нет. Хотела. Любопытство? Пожалуй. А еще это как попасть без билета за кулисы. Как узнать суперкрутую инсайдерскую информацию и не воспользоваться ею. Я неожиданно получила доступ в самый закрытый участок сознания самого Алексея. Завтра может быть слишком поздно, завтра у меня, возможно, не получится задать этот вопрос в такой вот уместной игривой, шутливой форме.

– 00–11 А что такое измена, на самом деле? – витиевато ответил он.

– 00–13 Поясню! – Я глубоко дышала, пытаясь успокоиться. – Это когда ты занимаешься сексом с другой женщиной – не с законной супругой. Я думала, ты большой мальчик и знаешь такие вещи. Тебе, кстати, сколько лет? Тебе мама разрешает сидеть за компьютером в такое время? Или тебе жена вместо мамы?

– 00–15 С тобой сложно. Так тебе нужны конкретные ответы? Ну, изменял. Я не думаю, что это было серьезно, так, какие-то отдельные эпизоды. Знаешь, SistemError, я думаю, ты права. Физическая измена – она не самая страшная. Главное, чтобы это не мешало семье. Впрочем, я иногда думаю, что было бы лучше, если бы люди не изменяли друг другу. В идеальном случае.

– 00–16 А твоя жена, как думаешь, изменяет тебе? – спросила я, еле сдерживаясь, чтобы не начать биться в истерике и не наброситься с кулаками на мужа, прямо так, здесь и сейчас, через невидимые терабайты Сети, разделяющие нас.

Ты хотела ответа, глупая Матрена? Вот тебе, получи. Янка была права. Изменял. И думает, что это не было серьезно. Ушам своим не верю! Вернее, глазам. Реальность наваливалась на меня, стены начали сходиться и давить, мне не хватало воздуха. Игра была сыграна, очко в мою пользу. Обманула, обвела вокруг пальца, только кого? Саму себя? Его?

Ответное письмо не приходило долго. Да я уже и не ждала, я уже знала все, что нужно. Кроме того, что мне делать дальше. Позвонить моему опять «задержавшемуся» на работе мужу и потребовать развода? Позвонить Олеське? Янке? Только не ей. Вообще ничего не делать? Продолжить жизнь как ни в чем не бывало? А смогу?

И вот тут мне пришел ответ, поиски которого заняли у Лешки двенадцать минут.

– 00–28 Машка – не такая. Она бы никогда не поступила так со мной.

Я заледенела, почувствовав одновременно приступ ужаса и головокружение, точно от морской качки.

– 00–29 Почему?

– 00–30 Потому что. Она-то настоящая. В этом и проблема. Когда она смотрит на меня, мне кажется, что она смотрит на кого-то другого. Знаешь, как на кого-то лучше меня. А я – самый обычный мужик, и желания в жизни у меня самые обычные. К тому же у меня тут были сложности. Она бы не поняла… Слушай, ошибка, я тут принял… немного. Я пьян в жопу. У меня в последнее время столько проблем. Странно, что я говорю это кому-то с именем SistemError. Черт, жена, наверное, уже спит. Я, знаешь, начинаю жалеть, что сижу тут с тобой, ошибка. А она вчера ночевала у подруги. Даже не позвонила мне. Не пришла. Ладно, это фигня все. Пусть делает что хочет. Лишь бы была счастлива.

Я вскочила и закричала:

– Свинья! Не смей так говорить со мной. Ты сам все испортил. Я ненавижу тебя!

Я была вне себя от ярости, однако села обратно и написала:

– 00–31 Может, она тоже не такая хорошая. Может, ты мало ее знаешь. Вдруг она тоже встречается с кем-то? Представь, что ты ошибся. Мужья далеко не все знают о женах. Мой муж, дурачок, совсем ничего не знает обо мне. Может, и твоя… как там ее? Маша. Может, она не у подруги была, а у друга…

– 00–35 Заткнись, ты. Не смей так о ней говорить! Черт, да кто ты вообще такая? Пошла ты… к своему рогатому мужу.

– 00–40 То есть тебе можно изменять, а ей нет? – окончательно взбеленилась я.

– 00–42 Я не говорю, что ей нельзя. Я говорю – она не станет. Ты понимаешь? Ты, SistemError, понимаешь меня?

– 00–47 Не-а! Ни черта я не понимаю тебя. Я сижу одна перед монитором и разговариваю с незнакомцем. И он убеждает меня, что его жена – глупый ангел, но при этом он все же изменяет этому ангелу. А я, знаешь, в ангелов не верю. И вообще, уж лучше бы ты попробовал с ней поговорить, чем изменять ей.

– 00–49 Кто бы говорил!

Алексей, кажется, был взбешен. Я лихорадочно прикидывала, в какой момент мне следует открыться. Страшная правда билась через край, но почему-то я продолжала молчать.

– 00–51 Ты прав. Я такая же, как и ты. И тоже хочу выпить. За здоровье твоей жены!

– 00–52 Так выпей. Лучше выпей за здоровье своего мужа.

– 00–53 Я его ненавижу, – написала я и почувствовала, что на сегодня хватит с меня этого странного разговора.

Мир как-то подозрительно начал разваливаться на два куска. Я устала. Я вдруг вспомнила и остро ощутила, что так и не приняла душ, что у меня от компьютера слезятся и краснеют глаза. Что лучше будет, если я покончу с этим.

– 00–55 Ну, это глупо.

– 00–58 А я – глупая. А знаешь, Алексей… Хочешь, открою тебе страшную тайну?

– 01–05 Странная ты какая-то. Не думаю, что ты трезвая.

– 01–07 Конечно же, нет. Ни в коем случае. Пьяная в зюзю. Аривидерчи. Приятно было поболтать, Алексей!

Я вышла из Сети. Было ощущение, будто я физически отсоединилась от собственного мужа, вынув из своей головы какой-то невидимый проводок. Disconnect! Руки дрожали, глаза как сумасшедшие ощупывали реальность. Я вскочила и бросилась на кухню. Достала из холодильника початую бутылку красного вина – я держала его для всяких кулинарных экспериментов. Наивная дура, хотела мужа вкусно кормить. Хотела найти путь к его сердцу через желудок.

Отпила прямо из горла и расхохоталась, встретившись с собственным отражением в витрине кухонных шкафчиков. Я была бы сейчас идеальной компанией для тех вчерашних алкашей под окном. Третьим будешь? Я отхлебнула еще. Вообще-то я допила всю почти полную бутылку. Разговаривала сама с собой, что-то кричала. К компьютеру я больше не подходила, так и легла спать. Не знаю, во сколько и как, но Алексей вернулся домой. Под утро, наверное. Его длинные ноги свисали с кровати, на носке левой ноги имелась дыра. Взлохмаченный, усталый и небритый – такой родной и такой странно чужой, он показался мне инопланетянином.

Я не стала его будить. Мне незачем было его будить, что мы могли сказать друг другу? Стойкие пары́ алкоголя все еще не исчезли, спиртовые пары́ наполняли комнату, чувствовалось, он вчера явно много пил – возможно, всю ночь. Алексей в последний год стал чаще и чаще пить. Может, из-за этого машина, которую он так обожал еще год назад, теперь стала ему не нужна? Пить за рулем – это, знаете ли, не так уж комфортно. Только вот раньше он не пил.

Он очень изменился. Спал беспокойно, крутил головой и стонал. Он лежал на нашей кровати, запрокинув голову и прикрыв часть лица ладонью. Я всегда так любила смотреть на его лицо. Любое – усталое, сердитое, смеющееся, хмурое – оно нравилось мне до невозможности. Сейчас мне хотелось АСАП[6] собраться и убежать. Я была совершенно не готова вот так взять и посмотреть ему в глаза – в его реальные, настоящие глаза, покрасневшие и сухие после бессонной ночи.

Так что я уехала на работу. Предварительно я выключила компьютер, выйдя из аккаунта SistemError, убрала все следы вчерашней ночи. И ушла, оставив ключи от машины на столе. Не сказала ему ни слова, не оставила записки. Однако все это, как ни странно, свидетельствовало об обратном. К моему собственному изумлению. Я спасалась бегством, экстренно эвакуировалась из собственного дома, потому что неожиданно поняла, что, несмотря на всю эту правду, пока что я совершенно не хочу (или не могу?) уходить.

* * *

И все-таки проблемы прилетели. Причем именно от великого русского писателя Саввы Захарчука. Кто бы сомневался! И именно тогда, когда Олеся уже писала отчеты и собиралась присвоить поездке статус мирной. Первые жалобы начали поступать к обеду. Жалобы странные – такие, каких Олесе слышать не приходилось, почитай, никогда.

– Матушка моя, Олесечка, не могу я больше кушать. Они сегодня как сговорились! – стенала поэтесса Кроликова. – У меня изжога, я сала не ем, я почти что вегетарианка.

– Ну, не ешьте, – пожала плечами Олеся, по первости не придав значения произошедшему.

– Они заставляют. Я сегодня, почитай, трижды уже пообедала. Два раза суп давали! В библиотеке на Озерах мне вообще сказали, что коли не поем – они меня не выпустят. Прямо шантаж!

– Ну что за ерунда, – помотала головой Олеся и, заверив Кроликову, что есть согласно программе необязательно, отключилась. Однако, получив подобные же «сигналы» еще от пары прозаиков и сведения о конфузе, случившемся с романисткой, призадумалась. Конфуз случился такой: в одном из поселков, крупных и достаточно населенных, романистку, упитанную милую женщину, никому не желающую зла, также принялись кормить. И тоже где-то третий раз за день, причем по полной. Предложили сначала домашних котлеток, сальца с картошечкой и повели романистку в местный краеведческий музейчик, располагавшийся на первом этаже двухэтажной старинной избы.

– Мне бы… нужно тут, очень! – страдая от неловкости, попросилась романистка, однако выяснилось, что ни в библиотеке, ни в музейчике заведения, в котором так нуждалась романистка, не имеется.

– Давайте досмотрим и потом пойдем, у нас тут, в соседнем дворе, есть… – заверила ее библиотекарь, милейшая, между прочим, женщина. Поклонница Тургенева, страстная читательница и сама тоже немного поэт.

– Мне нужно… правда, – пробубнила романистка, пройдя еще две комнатки с ручными ткацкими станками и предметами народного промысла.

– Конечно, конечно. Сейчас идем. Вот, посмотрите, у нас тут печь старинная. Гжель, между прочим. В рабочем состоянии! Мы ее даже затапливали зимой.

– Где ваш туалет?! – закричала романистка и бросилась прочь от объектов культуры, во двор, где в темнеющей зимней ночи заметалась в поисках нужника.

– Ой, ну что же вы. Уж нас простите, у нас тут по-простому. По-деревенски. Свет-то провели, а вот канализации-то нет. Откуда! Вы осторожнее! – причитала библиотекарь, осознав, как не права она была. Романистке было уже все равно. Она залетела в деревянное сооружение с пугающей темной ямой и затихла. Сидела она там довольно долго, выходить не хотела, невзирая на январские морозы и отсутствие освещения. Библиотекарша испереживалась, потом все-таки додумалась принести туалетную бумагу, вернее, газету, и только после этого романистка соизволила вернуться к реальности. Бледная, с явными признаками отравления, романистка закуталась в тоненькое пальто и мученически огляделась.

– А что это? – удивилась она, только сейчас заметив, что на крыше нужника самым нелепым образом возвышается огромная, гигантских размеров спутниковая тарелка.

– У нас теперь Интернет, телефония тут! – гордо пояснила библиотекарь.

– Что же вы ее сюда? – поморщилась писательница.

– Ну… а что такого? Тут сигнал хороший. Мы тут больше ста каналов ловим.

– Лучше бы канализацию сделали, честное слово! – размахивала руками романистка, под вечер вернувшаяся с библиотечной вахты в тамбовский отель. – Нет, вы подумайте. Спутник у них есть, а туалета нет. Еще и огурчики эти, будь они прокляты. Вы как хотите, Олесечка, а завтра я ни крошки в рот не возьму. Пусть хоть стреляют! Есть я отказываюсь.

– Как-то все это странно, – удивилась Олеся, переглянувшись с еще более обескураженной Танечкой. – Я понимаю, когда творенцию не кормят.

– Творенцию? – нахмурилась романистка. Олеся хмыкнула, а Танечка пояснила, что так она именует сокращенно творческую интеллигенцию. Ничего такого, простая аббревиатура.

– Да уж, но чтоб перекармливали, да еще заставляли?!

– У меня сегодня тоже было что-то подобное, – вмешался один прозаик, приятного вида чуть лысоватый мужчина.

– Спутник на туалетной будке? – подняла на него смешливые глаза романистка.

– В одной из областей я отказался даже от чая, так меня библиотекари буквально умоляли. Сказали, если я не съем хоть что-то, им будет строгий выговор, а то и увольнение. Потому как тут – распоряжение губернатора.

– Губернатора? – моментально нахмурилась Олеся. – При чем тут губернатор? Зачем ему, интересно, закармливать нашу творенцию?

– Так и сказали! – для убедительности повторил прозаик. – А я не понимаю, зачем они делают эту черемшу. Мерзость какая, и желудок болит.

– Так, господа писатели, тут какая-то ошибка. Не ешьте и не пейте ничего в библиотеках до особого распоряжения. И вообще не мог губернатор отдать такое распоряжение.

– А может, это какой-то саботаж в сторону Первопрестольной? Может, он тут пытается делать политику через наши желудки? – предположил он. – Воздействует на умы кратчайшим способом?

– Тогда уж на сердца. Но ведь путь к сердцу через желудок лежит только у мужчин, – усмехнулась романистка, держа в руках чашку с горячим ромашковым чаем.

И только тут Олеся заметила, что великий русский писатель Савва Захарчук в дискуссии не участвует. Хотя обычно он любит быть ближе к народу и высказываться. Причем частенько высказывается громко, разгромно и с использованием ненормативной лексики, ибо так, по его мнению, только и должен выражаться великий современный русский писатель. А тут – тишина и приличие.

Олеся огляделась и поняла, что гения вообще не наблюдается в штаб-номере библиотечного каравана.

– А где наш великий? – поинтересовалась она. – Интересно, а его-то как кормили?

– Не понимаю, с чего весь сыр-бор! – возмутился Захарчук, обнаруженный, естественно, в баре.

Он был найден по телефонному звонку, в качестве которого у него на аппарате выступал старый советский гимн. Савва сидел за потрепанной самодельной барной стойкой, попивал водочку, беседовал с бледным измученным барменом о судьбе России и закусывал чипсами, которые принес с собой. Бармен, впрочем, уже не сопротивлялся, ничему не удивлялся и не пытался избавиться от плохого клиента.

– Вам ничего не известно о том, что за странное распоряжение отдал губернатор? Почему наших кормят? – приперла его к стенке Олеся. Правда, и до Олеси Захарчук уже приваливался к стене. Вообще гения прилично штормило. Интересно, как он в таком виде мог выступать? Или он прямо тут так набрался?

– Конечно, известно! – хмыкнул он. – Только, знаете, поздно.

– Что поздно? – удивилась Олеся. – Сидеть тут? Так идите спать, Захарчук. У вас завтра интервью, вы как на нем собираетесь выступать?

– А кормить нас поздно. Надо было сразу встречать как положено! – прокричал Савва и принялся махать руками.

Олеся стиснула зубы и побежала звонить помощнику губернатора по культуре.

Ситуация начала проясняться. Действительно, оказалось, что, когда группу московских писателей представляли губернатору, случилось непоправимое, хоть это как-то умудрились не заметить и проглядеть и Олеся, и Танечка. Была суматоха, вся встреча у губернатора шла бодро и быстро и была затеяна ради одной простой цели – дать журналистам повод написать в местных газетах о встрече губернатора области с творческой интеллигенцией и о его широких взглядах. Для этого-то и приехали они в здание местной мэрии, для этого-то губернатор и жал руки неизвестно кому, и улыбался, и стоял в привычной фотопозе на фоне карты области. В общем-то под эти нужды – поднятие престижа местной администрации – и был профинансирован библиотечный караван в целом и визит московской писательской элиты – уж какую нашли – в Тамбов. Ну модно сейчас принимать у себя творенцию!

В общем, все шло хорошо, улыбались в камеру, губернатор похлопывал писателей по плечу, улыбался дамам и задавал всякие дежурные вопросы, в числе которых случился и такой:

– Как вам тут у нас, на тамбовской земле? – банальный вопрос, и только по чистой случайности он был задан не Кроликовой, к примеру, которая бы тут же процитировала себя и этим бы дело и кончилось. Но вопрос достался Захарчуку. А он возьми да и ответь:

– Земля у вас знатная, и люди настоящие – наши, русские. Только что же вы писателей совсем не угощаете? Так ведь не делают, где же извечное русское гостеприимство, – сказал Захарчук свои волшебные слова и ушел пить водку.

А губернатор побелел и зама по культуре, приличнейшего человека, отца четырех детей от двух жен, чуть не порвал на части. Громы и молнии метал в приемной – уже и фотографии были нехороши, и улыбки недостаточно убедительны.

– А если эти твари писучие в Москве скажут, что их тут, у нас, голодом морили? Им что – ляпнут, и все, а нам пятно позора на всю жизнь.

– Не понимаю, как он мог, – оправдывался зам по культуре. – Кто его сюда пригласил?

– Кормить их! Чтобы они лопнули, эти диссиденты недобитые. Пущай всеми деревнями готовят им столы. Особенно этому, в шапочке. Народовольцу хренову! А перед отъездом им… сволочам… ужин забабахай. В нашем в Дворянском гнезде! Да чтобы по пять перемен блюд.

– Будет сделано, – пообещал зам по культуре и не подвел.

Олеся, как ни извинялась, как ни старалась сгладить впечатление от выступления Саввы Захарчука, сделать ничего не могла. Процесс кормления был запущен на самом высоком уровне. Оставалось только запасаться фесталом. Единственное, Олеся пообещала себе, что ни с Саввой Захарчуком, ни с издателем его, господином Белкиным, она больше работать никогда не будет.

http://aum.fatal.ru/rasv/osho/begin.html

Ежедневная медитация

– Зачем ты это делаешь? – спросила мама, вынув меня из недр бессознательного.

– Делаю что?

– Облучаешь мой дом своим дурацким телефоном. Ты же знаешь, что я этого терпеть не могу, – строго сказала мама, обиженно поджав свои тонкие, как бледно-розовая нитка, губы.

Я знала, что она не может этого терпеть. В доме нашей с Яной мамы не было ни телевизора, ни кнопочного телефона, ни какой другой техники. Ни, боже упаси, никакой микроволновки! Она же облучает все в радиусе пяти метров. Никаких радиоволн, стеклопакеты тоже плохие – не дают воздуху гулять.

– Зато у тебя воздух не просто гуляет, он у тебя тут свистит за ушами. Сквозняки жуткие, из-за них-то ты и болеешь постоянно, – пыталась достучаться до мамы Яна. К ее мнению мама еще хоть как-то прислушивалась. К моему – нет. Да и кто, собственно, в этом мире, прислушивался к моему мнению? Даже я сама не очень-то себя уважала. Бесполезное создание в дешевых сапогах.

– Яночка, ты почему не ешь свеколку?

– Мама, я уже наелась, – Яна вежливо ковырялась в невыносимо экологически чистой свекле без майонеза.

У мамы были свои представления о здоровом питании, весьма, кстати, странные. Майонез – зло, согласна. Зато мамина настоящая деревенская сметанка (ням-ням, даже ложка стоит, сорок процентов жирности) убивала наповал, особенно сосуды, но мама кушала ее с большим аппетитом, по пачке в день, приговаривая, что от нее одно только здоровье. Как и от молочка.

– Из-под коровки, настоящее, сверху плавают сливочки. Яночка, хочешь стаканчик?

– О нет, – испуганно хваталась за свой стакан сестрица. Молочко это было странное, какое-то желтое, похожее на соевое, и пахло соответствующе – коровкой. Бррр! – И тебе, мам, нельзя такое пить. С твоим диабетом нужно все обезжиренное.

– Знаю я эти все технологии. Выжмут всю пользу, а потом туда химии насыплют. Нет уж. Маша, ну что такое. Прекрати тыкать в свой облучатель.

– Мне надо отправить сообщение, – уперлась я.

– Это же радиация! Мария!

– А я люблю радиацию, – высказалась я, рискуя окончательно разозлить маму. – Могу выйти в коридор.

– Разрушишь себе мозг весь этим бесовским устройством, – фыркнула мама, собирая со стола тарелки. Она мыла посуду натертым хозяйственным мылом, стирала руками, растила на подоконнике редиску – в общем, пыталась вести натуральное хозяйство в условиях одной отдельно взятой двухкомнатной квартиры.

– А я покурю, – радостно кивнула Янка и проследовала за мной.

Мама фыркнула. Курение, конечно, тоже не было в списке правильных вещей, но промывать Янке мозг мама боялась – предпочитала меня.

Мы вышли к лифтам. Там, за круглым мусоропроводом с надписью «Бросать бычки запрещается», была спрятана консервная банка – пепельница. Яна прикурила и затянулась. Я посмотрела на нее и подумала, что ей и правда надо бы бросать. Кожа на лице стала морщинистая и желтоватая, как мятый лен. Впрочем, это же не моя проблема. Я склонилась над мобильником.

– Кому пишешь? – вежливо поинтересовалась Яна.

– Да так, – ответила я, махнув свободной рукой. – Одному знакомому.

– Ого! Рассказывай, что за знакомый!

– Ну, просто один… знакомый. – Я пожалела, что позволила ей затеять этот разговор. К тому же я ждала сообщение, и мне не терпелось погрузиться туда, в мою виртуальную жизнь в алюминиевом корпусе старенькой «Нокиа».

– О-о! – звякнула «аська».

Я непроизвольно дернулась и прикрыла телефон ладонью, то ли защищая его от Янки, то ли маскируясь и заглушая весьма известный и популярный звук. У меня была запущена «аська» – приложение для быстрого общения, которое я с некоторых пор выключала только дома, когда, по сути, не было и шанса получить письмо. У меня был друг, писем которого я все время ждала. Но когда дома был муж, он никогда мне не писал. Ясен пень, не писал. Не будешь же при жене переписываться черт-те с кем.

– Слушай, SistemError. А у тебя на работе есть дресс-код? Как я ненавижу костюмы, ты не представляешь! А галстуки – это просто орудие пытки. У нас тут в офисе нельзя без галстука, у нас переговоры с иностранными партнерами, и мой шеф – натуральный урод – сам ходит застегнутый на все пуговицы и нас пытает. А у меня шея чешется.

– Ну, что пишут? – Янка попыталась заглянуть через мое плечо на экранчик, но, понятное дело, ничего не разглядела. Мелко. С ее-то близорукостью!

– Погода завтра хорошей не будет. Это прогноз погоды пришел, – ухмыльнулась я и отвернулась.

– Я однажды приперлась на работу после пьянки. Так меня чуть не уволили за то, что я была в одной и той же блузке два дня подряд. Мой начальник… тоже маньяк. Я теперь на всякий случай таскаю с собой в машине запасную блузку. На случай, если зависну у «подруги».

– Рассказывай! Машка, что за тайны? Я знаю о тебе все, – разозлилась Янка. – Даже о твоем Мастере… – Еще бы, если ты и толкнула меня на путь порока. – Откуда он?

– Кто он? – «тупила» я.

– Этот… «О-о!»

– С чего ты взяла, что это он.

– У тебя есть машина?

– Да. Есть.

– Какая?

– Нет, это не она. Точно – ОН! – Янка выдохнула на меня целое море сизого дыма и скорчила рожицу.

– Мы познакомились в Интернете.

– Ага!

– Ну да, радуйся. Дался тебе этот Интернет. – Я усмехнулась.

Янка выкинула непотушенный бычок в мусоропровод и тут же прикурила новую сигарету. К маме за праздничный стол возвращаться не спешил никто.

– «Лексус», – написала я, хихикнув.

– О! Крутая?

– Я – красивая, молодая, крутая блондинка с грудью Семенович и губами Анджелины Джоли.

– Не люблю Джоли.

– А кого любишь? Бреда Питта? Тогда пусть мои губы будут как у него!

– Нет, правда, как ты выглядишь, SistemError?

– Разговор становится жарким. Может, тебе лучше позвонить на горячую линию? «Я жду тебя, для меня нет запретных тем». Помнишь, ты меня принял за них? Так вот, это не так.

– Просто пытаюсь представить себе человека, с которым общаюсь.

– Представь себе, что я – это тонны мегабайтов информации, обретшие разум и осознавшие себя личностью прямо тут, в СЕТИ. Я – ошибка, помнишь? SistemError. Можешь представить меня любой. Сегодня – брюнетка, невысокого роста, с тонкими пальцами и темными кошачьими глазами. Меня зовут Изабелла…

– Фу. Изабелла.

– Тогда Ирина?

– У тебя правда «Лексус»? Откуда? Твой муж – олигарх?

– Ага. Ходорковский. Кстати о дресс-коде. А ко мне сегодня пристали в автобусе. Я ехала в час пик, мне нужно было успеть, я же в гости приглашена. В общем, стою в вечернем платье, тоже, кстати, в дубленке, с букетом. Выгляжу глупо, а вокруг люди, люди – и все злые. На билетик попросишь передать, а тебе в морду плюнут или даже по ней съездят… ☹ А я в маленьком черном платье.

– Звучит эротично.

– Очень. Оно из полиэстера, колется ужасно, хочется почесаться, но мешают торт, дубленка и люди. Сразу понимаешь – на машине лучше. А без машины – плохо.

– А я сегодня на машине – и никакого удовольствия. Слушай, ошибка…

– Девочки, вы что там застряли? Идемте есть сливовый пирог! – позвала мама.

– Да, сейчас, – крикнула Янка, снова преступно бросив горящую сигарету в мусорку. – Ну, это явно серьезно. Ты совсем потерялась для общества.

– А? – Я вынырнула из «аськи».

– Не о чем стало с тобой говорить! – возмутилась сестра.

– О’кей, – не растерялась я. – Расскажи, как Шурик поживает. Как вы с ним вообще поживаете?

– Ой, знаешь, мне тут такой сон приснился, – начала Яна, – прямо не знаю, как и трактовать.

– Спроси у мамы. Она в снах дюже разбирается.

– О нет. Такой сон я ей не расскажу, – с таинственным видом хмыкнула сестра.

– Какой такой? – озадачилась я. От Яны постоянно поступали какие-то сны. Она вообще была сновидцем. Но обычно она с удовольствием делилась своими мечтами и грезами со всеми, включая маму.

– Ты же знаешь, какие у нас с Шуркой непростые отношения, – начала она.

– Если честно, – я взмахнула рукой, пытаясь очистить хоть немного воздушного пространства от дыма, – не знаю. Ты же ни черта не рассказываешь. Я у тебя и в гостях была сто лет назад. Хороша сестра. Значит, у вас непростые отношения? Продолжай.

– Как с тобой трудно, Машка, – нахмурилась она.

– Вот и муж мой мне постоянно говорит – как с тобой трудно, Машка. А что со мной трудно – не пойму. Все со мной легко. Я просто уже не знаю, как мне всем вам угодить.

– Маш, ты чего? – Яна стояла и таращилась на меня.

Я отвернулась и уперлась взглядом в окно. Пейзаж за окном, как и все эти годы, красотой не баловал. Серое небо, уродливая трансформаторная будка, только раньше было видно хотя бы немного лесополосы, теперь же построили дом до небес – видно только его.

– Ладно, прости, – буркнула я.

Сестра вздохнула, достала еще одну (третью?) сигарету и примирительным тоном продолжила:

– Проехали. В общем, сплю я. Устала я в тот день страшно. Хотя никак это не отразилось, мы с Шуркой даже успели сексом позаниматься, так все славно было…

– Ян, ты что? – вытаращилась я. – Без этих подробностей я бы точно пережила.

– Да что такого? Женатые люди. В общем, все было хорошо, а потом я уснула, и снится мне сон, будто мой муж, Шурик, с моим же исполнительным директором сексом занимаются.

– Что?! – Как вы понимаете, мои глаза еще больше округлились.

– Именно. Ты моего исполняшку видела? Мужик ростом с чемодан и такой же в ширину. Зрелище омерзительное, а мне еще все снится так, знаешь, в подробностях. И такой, знаешь, ясный сон…

– Это не сон, а кошмар какой-то!

– Точняк. В общем, просыпаюсь я в холодном поту, на часах шесть утра. За полчаса до будильника. Открываю глаза, еще темно, а рядом он лежит.

– Кто? Исполняшка?

– Тьфу на тебя, Манька. Муж лежит, Шурик. И сопит. А я смотрю на него сквозь дымку эту утреннюю, серую, и так мне стало вдруг противно. Ведь вот минуту назад он самый, собственной персоной да с моим исполнительным директором. Добро бы с кем, с директором! И тут я поднимаюсь (заметь, это все уже наяву) и говорю громко, прямо вслух: «Ну ты, Шурик, и пидорас!»

– Да ты что! – Я прикрыла рот рукой, но хохот пробрался под ладонь и прорвался оттуда. Я представила себе лицо Шурика, Янкиного мужа. Он никогда мне не нравился.

– Ладно, Машка, пошли трескать пирог. А скажи, вы с ним уже виделись в реале?

– С кем?

– С «О-о!».

– Как сказать. Может быть.

– В смысле? – Янка смотрела на меня и явно думала, что я сумасшедшая. Я сощурилась и снова покосилась на аппарат.

– Слушай, ошибка… А почему ты ехала на автобусе? Как же «Лексус»?

– Люблю иногда проехаться на большой и сильной машине с мощным мотором!

– Ты идешь?

– Да иду я!

Я сунула телефон в карман. Слышала, как он там о-окал, но мама и так уже взирала на нас с сестрой возмущенно. Сливовый пирог ее фирменный. И день рождения бывает раз в году. Неблагодарные, измученные современной радиацией дочери. О, безумный мир!

Янка склонилась и прошептала мне на ухо:

– Вот и молодец, я рада.

– Чему? – недоумевая, посмотрела я на нее.

– Да, я рада. Я всегда говорила, что твой муж – это не то. Он тебе не подходит. И вполне объяснимо, что ты общаешься с кем-то еще.

– Ничего серьезного. Мы только разговариваем.

– Ну и что? Сейчас разговариваете, а там, глядишь, и что-то серьезнее начнется. Ты хоть его фото видела?

– Слушай, это не то, что ты думаешь. Он женат.

– Если бы у него все было хорошо с женой, он бы не тусовался в Нете.

– Да? Ты права, у него есть проблемы с женой. Пошли жрать пирог! – я разозлилась. Проблемы. Со мной проблемы?

– Сколько ему лет?

– Тридцать пять.

– Ну, нормально. Значит, точно женат?

– Да, точнее не бывает. – Я откровенно наслаждалась.

– Кем работает?

– Ну… на какую-то крупную фирму.

– Может оказаться аферистом. Я читала тут, на «Ньюс. ру», один такой втирался в доверие, а потом занимал крупную сумму и смывался.

– У меня все равно нет крупной суммы, – пожала я плечами.

– Он одну заставил даже квартиру продать.

– Квартиры у меня тоже нет.

– Разве в этом дело? – обиделась Янка.

– Вы о чем, девочки? – вмешалась мама, раскладывая нам пирог, выпеченный на каком-то безумном деревенском масле и со сливовым вареньем. Пирог был вкусный, кстати. Мама в нашем с Янкой детстве всегда пекла нам пироги. Тогда деревья были большими, мы маленькими, а радиации в воздухе почти не было. Папа был жив, мама была полна забот и улыбалась. Сейчас она, кажется, занята только тем, чтобы после глобального потепления выжить и пережить апокалиптическое человечество. Остаться одной на серых постиндустриальных руинах. Брр!

– Да об одной женщине, которая связалась с мужиком по Интернету. Она так была влюблена, как кошка. Все отдала, теперь живет у подруги, работает массажисткой. Массажисткой! Знаю я этих массажисток. – Яна сделала неопределенный жест рукой в воздухе, держа при этом пирог.

Естественно, часть пирога покинула Яну прямо в полете и упала к ней на кофту.

– Вот черт!

– Ничего-ничего. Я застираю, – засуетилась мама.

Янка скинула кофту, обнажив сильно поношенный, когда-то бежевый, а теперь землисто-серый бюстгальтер, туго стягивающий ее грудь. Она обхватила себя руками, то ли от холода, то ли от так несвойственного ей смущения, и сразу стала похожа на нормальную женщину, так что мне захотелось ее обнять.

– Мам, оставь. Дай мне какую-нибудь майку, и все. Я сама дома постираю.

– Опять будешь пропитывать вещь химией. Я мыльцем… А Интернеты ваши… Мне соседка предложила прибор один. Восемь тысяч стоит, правда. Измеряет волновой фон и ауру.

– Ауру? – удивилась я, думая, что будет, если, пока она стирает, я все же извлеку телефон из кармана. Наверное, ничего хорошего. Но я его достала.

– Продолжай… Ау, ошибка? Что с автобусом?

Я воровато забилась в угол и набросала ответ:

– Я вдруг почувствовала, что кто-то держит меня за талию. То есть, чтобы ты понимал, Алексейчик, я стою, вернее, вишу на поручне среди толпы, мне жарко, душно, цветы эти в лицо, полиэстер колется, а тут эти руки. Прямо как влитые. И как-то так мерзко, особенно потому, что я никак не могу понять, кто же это в меня вцепился. И даже не совсем в талию, а, так сказать, ниже…

– Приставали? В автобусе? Фу, гадость какая.

– В общем, было мерзко!

– Ты опять! – мама возникла прямо из-за моей спины.

Я была поймана на месте преступления, терпение мамино кончилось. Она начала кричать. И о том, что кругом одни зомби, что людям проедают мозг, что ФСБ следит за всеми с помощью видеокамер в подъездах, что я глупая (с чем не поспоришь) и что, если я не прекращу постоянно болтать по телефону, у меня родятся уроды. В итоге я тоже не выдержала, начала огрызаться, говорить, что за восемь тысяч рублей я готова ей сама тут ауру намерять и заодно могу снять порчу и почистить карму. А за пару тысяч сверху могу и бесов погонять.

– Прекрати! – обиделась мама.

Яна бегала между нами в своем сером лифчике, из которого ее грудь немного вываливалась, и убеждала прекратить ругаться и соблюдать приличия. В итоге мы все же остыли, надели на Янку мамину жилетку, уселись за стол и допили чай. После чего я встала, собираясь уходить.

– Еще же рано! – обиделась мама. – Ты уходишь, потому что тебе надо в этот свой Интернет?!

– Нет, мне просто пора. Меня дома будет муж ждать (вранье! Муж меня ждет прямо по телефону. И вообще я теперь предпочитаю мужа не видеть, а читать!).

– Вот ты просто вся облучена с ног до головы. В деревне надо жить. Корову доить.

– Ну конечно, – хмыкнула я.

– Сейчас дети пошли такие, все облученные. Биоритмы изменились, дети теперь все дерганые, их бы раньше считали шизофрениками, а сейчас – нормально.

– О, я точно шизофреник! – согласилась я.

– Ты просто ничего не хочешь замечать. Наш мир – сумасшедший. Правительство должно запрещать все эти компьютеры, телефоны и рации. И Интернет. Да ты меня не слушаешь! Что там в этом твоем телефоне?

Мама попыталась заглянуть, но я сунула телефон в карман пальто. Алексей в виде нескольких килобайт в моей программе был со мной.

– Кошмар. Какая мерзость, ненавижу таких типов. Это какое-то извращение. А скажи, SistemError, почему ты ездишь в вечерних платьях на автобусе? Куда смотрит твой муж?!

Действительно, куда?

Я вышла из родного маминого дома, Янка еще осталась там, ждала, пока высушится кофта. Я же решила завернуть в небольшой магазинчик за углом, чтобы пристроиться где-нибудь там и спокойно… что? Попереписываться с мужем, конечно. И так бы и было, если бы не неожиданное. Не успела я пристроиться на скамейке рядом с сейфами для сумок, как вдруг заметила старую школьную подругу, с которой не виделась лет сто, наверное, Ленку Симагину, с которой мы дружили как сумасшедшие десять лет и даже больше, наверное. Мы жили в одном доме, в соседних подъездах, а еще наши мамы дружили, пока Ленкин папа не ушел к молодой любовнице. После этого Ленкина мама уже ни с кем не дружила. А мы с Ленкой были очень, очень близки. В какой-то степени, после того как Ленка вышла замуж и уехала куда-то в Новосибирск к мужу, я жила, как потерянный щенок, и пришла в себя только после того, как в моей жизни появилась Олеська.

– Ленка! Господи, Ленка! Это ты? Ну, ты изменилась! – завизжала я во весь голос.

Ленка стояла напротив меня, длинноногая, худющая, в высоких сапогах-ботфортах, в совершенно потрясающей красной куртке с кучей стразов, и смотрела на меня, как на призрака из потустороннего мира.

* * *

Людей в вагоне было на удивление немного. Алексей подумал, что это странно. Обычно в такое время рыжая ветка переполнена. Впрочем, а какая не переполнена? Только перегон от метро «Выставочная» до «Международной». Самый никому не нужный перегон в Москве был знаменит практически полной пустотой вагонов в вечернее время. Так что, если у кого имелось желание разнообразить сексуальные отношения и внести в жизнь какого-то экстрима, можно было умудриться заняться сексом в летящем по длинным тоннелям поезде. Впрочем, даже если бы и пришлось оказаться пойманными, это только добавляло бы перца.

Алексей не любил эксперименты. Он был серьезным мужчиной в дорогом костюме (черт, как же они достали, на самом деле), но в последнее время он что-то устал. Слишком много неприятностей, слишком много назойливых людей, кричащих имейлов, изнурительных совещаний, косых взглядов руководства.

Алексей сидел в вагоне и глазел по сторонам, хотя ему, в общем, было чем заняться. У него в сумке, в его любимом кожаном портфеле, который ему подарила Машка, как и всегда, лежал IPad. Это сейчас вообще не было редкостью, и даже в эту конкретную минуту, обозревая народ в этом странно недоукомплектованном вагоне, Алексей отметил четырех людей с теми или иными электронными книжками. Одну такую, но не IPad, а Samsung, кажется, читала сидящая напротив Алексея молодая кучерявая сверх всяких мер девушка в сером пальто. Чуть поодаль от нее, в потертых джинсах с оттопыренными карманами, сидел, развалившись и вытянув ноги, долговязый паренек лет двадцати. Землистый цвет его лица гармонично оттенял синяки под глазами. «Компьютерщик», – подумал Алексей и улыбнулся. Молодой человек не отрываясь следил за происходящим на маленьком экране Sony Playstation Portable. Там явно происходила битва, и пальцы молодого человека скакали как сумасшедшие по боковым сторонам устройства. Однако смешным было не это: рядом с пареньком сидела бабулька – божий одуванчик, чем-то отдаленно напоминавшая Алексееву тещу. Такая же старая, потрепанная жизнью, в страшном коричневом пальто и с сединой, беспорядочно выбивающейся из-под вязаной коричневой же шапки. Старушка сидела, выгнувшись и неестественно склоняя голову в сторону паренька. Происходящее на экране приставки бабулю явно интересовало и увлекало, ее взгляд скакал из стороны в сторону в погоне за быстро меняющимися образами. И было видно, бабуля болеет. За кого – за гоблинов или за эльфов, – разобрать было, конечно, невозможно, но когда паренек, не справившись с заданием, раздосадованно скривил лицо, бабуля тоже выдохнула и принялась качать головой. Алексей подумал: «Интересно, они вместе или нет?» И тут же получил ответ на свой вопрос. Паренек вскочил и выскочил на «ВДНХ», только в последнюю минуту осознав, что уже приехал. Два мира – реальный и виртуальный – создавали заторможенность в его реакциях, информация обрабатывалась перегруженным мозгом с задержкой. Парень вышел, а бабуля воровато огляделась, будто бы пытаясь сделать вид, что… нет-нет-нет, она не интересуется подобной ерундой. Через минуту лицо ее потеряло живость, она заскучала.

Алексей встал и поплелся к выходу. Работа снова втягивала его в себя, несмотря на все оказываемое им сопротивление.

Я не знаю, зачем я туда хожу. Это же совершенно бессмысленно! Деньги отнимают мое время, я не понимаю, на что я вообще трачу свою жизнь.

Это он получил вчера ночью. Видимо, долго шло. Или у него был недоступный канал связи, потому что сообщение в «аську» пришло часов в одиннадцать. Машка торчала на кухне и только поэтому не увидела, как поменялось лицо Алексея. Почему-то он испугался, что она узнает о SistemError больше, чем о Полине. Переписка с девушкой из Интернета, а Алексей все же был уверен, несмотря на отсутствие доказательств, что это была именно девушка, причем достаточно молодая, была странным образом волнующей. Она, девушка, порой самым непостижимым образом высказывала мысли, которые Алексей разделял полностью или частично, по большей части. Бессмысленность невыносимо долгих трудовых будней ошеломляла его, а с некоторых пор он начал остро ощущать, насколько на самом деле стремительна и конечна жизнь. Алексей понял, что люди смертны, и это новое, пугающее и жестокое в своей неизменности знание заставило его на все посмотреть по-новому. Бессмысленная жизнь.

Алексей чуть было не проехал свою остановку. Его мозг не был отвлечен компьютерной игрой, и хотя частично его внимание было занято звуками громкой музыки, доносившейся из наушников мальчишки у дверей вагона, Алексей просто задумался. Ему хотелось одного – взять отпуск и уехать куда-нибудь. Пусть даже на Машкину чертову дачу, куда угодно. Он действительно устал. Да и выпивать что-то стал в последнее время больше, чем нужно. Лечил нервы.

– Где тебя носит! Рыба уже здесь! – Данилов, как всегда стремительный и невозмутимый, подлетел к Алексею, засовывая тому в руки какие-то бумаги.

– Черт, у тебя аспирина нет?

– Болеешь? – с пониманием уточнил приятель. Вернее, коллега, вернее, конкурент, или черт его знает кем именно ему был Данилов. Может, даже и друг. Ну, не такой, с которым в разведку…

– Что-то утомился.

– Авитаминоз. Ты, надеюсь, больничный брать не собираешься? – нахмурился он. – У нас тендер.

– Армянский тендер, – хмыкнул Алексей. Все прекрасно знали, что конкурс на организацию единой базы данных и сети для всех их отделений и магазинов уже расписан, согласован и распределен по откатам.

– И что? Подумаешь! Все равно танцевать придется. Ты написал немцам?

– Они на нашу родину нападали, а я должен им писать? – поднял бровь Алексей.

Данилов крякнул, недовольно фыркнул и прошел за Алексеем в кабинет. Рыба, Владимир Александрович Рыбин, их начальник, сидел в окружении финдиректора, безопасника, начальника отдела обеспечения и еще нескольких представителей руководства. При виде всей этой своры Алексей почувствовал, что головная боль усиливается. И мысль взять больничный, так уместно поданная Даниловым, наполнила его жизнь смыслом. «Карету мне, карету!» Уехать. Действительно, на дачу. Ото всех подальше, особенно от Машки, с которой они в последнее время только ругаются.

Этот момент Алексея искренне расстраивал. Он понимал, что не прав. Почти всегда он вел себя невозможно, с ним действительно были одни проблемы. И когда Машка смотрела на него глазами больного котенка, он ненавидел себя еще больше. Но сделать ничего не мог. В него словно бы бес вселился.

– Ты не мог бы съездить со мной за картошкой и банками? Мама хочет, чтобы я их забрала, но они такие тяжелые, – спросила она его вчера.

– Банки! Да кому они нужны?

– Ты же любишь?.. И потом, картошка-то все равно нужна, чего уж там. А у мамы еще несколько мешков осталось.

– Не понимаю, почему бы тебе не съездить самой? Машину я тебе отдал, теперь ты не можешь пожаловаться, что я тебя ущемляю!

– Леш, я так и не говорю! – обиженно поджала губы она.

Действительно, не говорила. Сейчас. А полгода назад только и делала, что постоянно обвиняла его в автомобильном эгоизме.

– У меня дела. Работа.

– У меня тоже!

Градус их разговора нарастал быстро, стремительно. В последнее время для того, чтобы начать кричать и обвинять друг друга черт знает в чем, хватало десяти минут.

– Твоя работа – детский лепет. Если бы мы жили на твою зарплату, мы бы ходили в лаптях. Так что позволь мне не отвлекаться и нормально отдыхать по вечерам. А не таскаться к твоей мамаше!

– Я не мешаю тебе отдыхать по вечерам. На самом деле я вообще не знаю, где ты отдыхаешь по вечерам. И по утрам. И днем!

– Я работаю! А ты бы лучше мне объяснила, почему ты сама торчишь у подруг вместо того, чтобы заняться домом. Ужинать приходится в городе. А возвращаться с работы на метро, потому что ты взяла машину.

– Я ее вообще могу не брать!

– Но берешь. Я не против. Хоть вообще ее забирай насовсем, я ее больше видеть не могу.

Это было правдой, машину Алексей теперь ненавидел. Но Маша этого не понимала, да и не замечала особенно. Она жила своей жизнью – незамутненная, не знающая никаких проблем. И, глядя на нее, Алексей испытывал одновременно чувство вины и желание бежать.

– Я не могу быть дома, потому что тебя там больше никогда нет! Я не могу сидеть в пустых стенах и слушать, как тикают дебильные часы в коридоре. Я сойду с ума. Чего ты хочешь? Как я должна жить? Скажи, что нужно сделать, чтобы между нами все было нормально? Чтобы ты не смотрел на меня вот так! Думаешь, мне нужна машина? Мне нужен был ты. А теперь… теперь мне вообще только Олеська и нужна.

– Вот с ней и живи. – Алексей понимал, что так говорить – гадко и уходить с работы в семь, а приходить домой к двенадцати – тоже подло. Оставлять Машу одну, ничего не понимающую, обиженную, одинокую, – совсем уж никуда. Но он делал все это и знал, что будет продолжать, пока весь этот искусственный мирок из сладкой ваты не развалится сам собой. И он, пожалуй, даже ждал, когда останется один и сможет с чистой совестью оплакивать свою жизнь, сидя посреди пустой квартиры наедине с бутылкой. А пока, в ожидании спектакля, он честно проводил практически ежедневные репетиции.

– Ну что, сильно Рыба тебя достал? Я слышала, он недоволен, – сказала Полина, усаживаясь на краешек Алексеева стола.

– Слышала? А разве Рыбы разговаривают?

– Только пускают пузыри. Слушай, что-то ты бледненький какой-то.

– Устал.

– Хочешь расслабиться? Наши собираются в сауну. Можем и мы пойти. Если тебя, конечно, жена отпустит, – ехидно улыбнулась Полина.

Алексей понятия не имел, что в нем нашла начальница отдела кадров, уверенная в себе тридцатидвухлетняя Полина, замужняя женщина легкого нрава и поведения. Нельзя сказать, что он ломал над этим голову. Так, задумывался иногда, когда Полина была особенно доступна и открыто пыталась его соблазнить. От него толку – как от козла молока. Но она, как говорится, пришла, увидела и победила. Они играли в странную игру. Она с ним бежала от своего скучного пьющего неудачника-мужа, он с ней – от мерзкого сосущего чувства собственного скотства. Он был порченый, он все делал не так, не находил нужных слов, пропускал моменты и боялся до дрожи там, где нужно было встать и действовать. Трус, негодяй и подлец. Не мужик. Рядом с Машей это все чувствовалось особенно сильно, то, насколько он на самом деле не мужик. Рядом с Полиной это не имело никакого значения, поэтому-то он и оставался с Полиной уже полгода, хотя и относился к ней, как к женщине секонд-хенд.

– Не думаю, что это хорошая идея. Я, может, больничный возьму. Наверное, я вообще простыл. Потом тендер этот, надо рассылать запросы. А у меня голова чугунная, так и хочется упасть лицом в клавиатуру и заснуть. Или на дачу.

– Ну, совсем расклеился. Пошли, пропарим тебя как следует. Вышибем все микробы. Ну, чего тут киснуть? А больничный – плохая идея. И так Рыба хвостом бьет, злится. Зачем будить в нем демонов?

– Слушай, а ты понимаешь, насколько глупо и пошло выглядишь в юбке такой длины? – поинтересовался он с невинным видом.

Полина вскочила, побелела от ярости и вылетела из кабинета. Но это ничего не меняло. После окончания еще одного бессмысленного рабочего дня они сидели в ее машине и ехали в эту ее сауну, она болтала о какой-то ерунде, о взаимопонимании, о глобальном потеплении, о распродажах, а он молча слушал этот бред и думал о том, что на самом деле было бы здорово уехать на Машкину дачу и напиться там до безумия. Но это нереально. И потом, у Машки на даче не ловит Интернет. А Интернет ему сейчас был в общем-то нужен.

Скажи, SistemError, за что женщины любят мужчин? Чего они от них ждут на самом деле? Ведь мужики – сволочи. Практически поголовно. Причем, заметь, сволочи трусливые, лживые и слабые. За что же их любить?

* * *

– Ты понимаешь, что это ведь неправильно, когда во благо сохранения одного животного убивают целую кучу других? Читала о том, как птицефабрики выращивают птиц?

– Нет, честно говоря, не читала.

– Ужасно. Просто волосы дыбом встают.

– Я смотрела фильм, называется «99 франков». Хороший, кстати, фильм. Там есть такой момент, показывают всякие ужасы про животных на фермах. Но там больше про рекламу. Это же тоже кошмар. Вот так соберешься худеть, а из ящика тебе: «Ешь, ешь, покупай. Больше, больше…» Я ненавижу наше телевидение.

– Реклама – это ерунда. Задумайся, сколько животных съедает одна даже собака!

– Как съедает?

– В виде кормов. Или мяса.

– Ну… да, в общем.

– Получается, людоедство.

– Куроедство или там коровоедство. Но если и так, что же делать? Люди все равно всех съедят.

– В одном только собачьем корме содержится столько продуктов переработки после убийства животных. Я тебе дам ссылку на один портал, там все написано. Мы с Бьянкой после этого портала есть мясо больше просто не смогли. И собаки у нас – вегетарианцы.

– А разве такое бывает?

– А почему нет? Современный мир предлагает все, что только можно, чтобы избежать убийства. Кстати, вступай в группу «В Контакте». Забей «Группа защиты собак», и мы тоже там. Мы теперь решили даже от молока отказаться.

– Здорово. – Я кивала, с некоторым смутным удивлением оглядываясь вокруг. Я сидела в квартире Ленки Симагиной, которую знала с детства, но не узнавала и, главное, ничего не понимала. Квартира была трехкомнатная, с большим холлом между тремя дверьми, с раздельным санузлом, просторной кухней – мы сотни раз играли в этой квартире, в этом холле, а на этой кухне Ленкина мама поила нас чаем и кормила блинчиками. Мама у Ленки была мировая, молчаливая, правда, немного усталая и чрезмерно худая. После того как Ленкин папа ушел к кому-то, о ком никогда не говорили, мама совсем осунулась и почти перестала улыбаться. Впрочем, блинчики пекла, чай заваривала с какими-то травами. Мы общались до самого последнего момента, пока Ленка не уехала в Новосибирск, к мужу, и не пропала. Я пыталась как-то найти ее в «Одноклассниках». Там, как ни крути, можно найти всех и каждого. Но не Ленку. Она как в воду канула. А потом и я уехала, мы с Лешкой стали жить вместе. Так теряют людей, но эта женщина, которая стояла около серебристого холодильника, с резкими чертами лица, длинными руками и странными разговорами, не была вполне моей Ленкой Симагиной, которую я так любила.

– Ну, а ты как поживаешь? Чем занимаешься? Не фотографируешь?

– Ой, что ты! – усмехнулась я и махнула рукой.

Только Ленка и могла вспомнить об этом моем увлечении детства. Мы с ней вообще много чем увлекались, но, говоря по правде, увлекалась всегда она, а я только вяло тащилась следом, как привязанная на веревку корова. Куда поведут, туда и ползу, перебирая копыта. Кружок рисования – конечно. Лепка – не вопрос. Секция акварели или поделок из кожи? Естессно! Ленка была гениальная, я была больше для мебели. Но фотографировать любила. Бегала лет в пятнадцать со «Сменой», перещелкала всех дворовых галок.

– Так что? Офис, компьютер, социальные гарантии? – ухмыльнулась Ленка, и в ее ухмылке сквозило такое презрение, не злое, но откровенное и исчерпывающее, что мне стало не по себе.

– Ну… в визовом центре. Бумажки печатаю. В общем, да. Офис, компьютер.

– Замужем? – коротко поинтересовалась Ленка.

– Как бы да, – вздохнула я, подумав, что с моей ситуацией слово «замужем» применимо лишь отчасти. Я своего мужа лично, не спящего и не пьяного, видела, наверное, только на Новый год. Да и то трезвым он перестал быть в рекордные сроки и Новый год встретил уже спящим. С другой стороны, я все чаще провожу с мужем время в Сети, но там-то мы вовсе и не женаты. И чем лучше я узнаю его там, тем меньше понимаю того человека, который приходит в мою реальную жизнь обычно поздно по вечерам, хмуро бросает мне пару слов и утыкается в компьютер. Этот, реальный, мятый и уставший, у которого на меня никогда нет времени, смотрит на меня исподлобья, изменяет мне и пахнет чужими духами. Другой, виртуальный, чьи аккаунты я знаю на десятке сайтов и порталов, скучает по мне, пытается со мной флиртовать, пишет о своих проблемах. Второй однозначно нравится мне больше.

– Как бы да? – подняла бровь Ленка.

Тут в просвете кухонной, очень странной, изрезанной и местами распиленной двери появилась голова молодой и весьма симпатичной девушки, которую я уже мельком видела, когда входила в квартиру.

– Чего? – недовольно подняла голову Ленка.

– Лаурочка, а что твоя гостья скажет, если я все же покормлю Кузю? Мальчик не ел с самого утра. Он весь извелся.

– Ну, пусть поест, – согласилась Ленка, а мне оставалось только еще сильнее подобрать под себя ноги и молиться Богу, чтобы новоиспеченный вегетарианец лабрадор Кузя не передумал и не съел меня вместо своего соевого корма. И еще задаваться вопросом, почему это Ленка Симагина – Лаура? Такая творческая кличка? Или псевдоним?

– Как бы да, а как бы нет. Мне муж изменяет. Он мне сам сказал, правда, он не знал, что это – я. А я не могу от него уйти. Бабы – дуры, – быстро пробормотала я.

Мне было необходимо поделиться с кем-то. Олеська – да, можно было бы все рассказать и ей. Но она была слишком близко, слишком рядом с Алексеем и всей моей реальной жизнью. Я рассказала Ленке обо всем. О М@стере_д_д, о той ночи, когда потеряла свое честное имя и совесть, о чем, кстати, как ни странно, так и не пожалела в итоге. Как-то не было времени. Мы все так заврались и столь беспечно бросались собственными телами, что не было необходимости придавать слишком большое значение отдельно взятому половому акту. Подумаешь, делов-то! Так что я рассказала. И о том, что странное унылое оцепенение иногда хватает меня за горло, и тогда не хочется ни кофе, ни яичницы-глазуньи. И о том, как мы с Алексеем можем провести целый выходной молча, глядя в разные стороны.

Но о том, что происходит у меня на страницах, в виртуальных пространствах, в потусторонних цифровых мирах, и о нашей странной связи, собранной из пустых малозначительных слов и смайликов, я не рассказывала никому. Страшно. Вдруг одно реальное слово разобьет вдребезги невидимый код, благодаря которому мы там существуем.

Ленке я бы могла сказать больше, чем кому-то другому. Она была – как случайный попутчик, подсевший ко мне где-то посреди перегона Москва – Владивосток. Она не знала обо мне ничего, кроме того, что я сама была готова ей рассказать. Я сама не понимала ничего в ее жизни. Ее мир, полуразрушенная квартира с сорванным паркетом, с неопределенным количеством собак, женщин, детей, валяющихся старых вещей – все это тоже не казалось мне особенно реальным.

– Это мужики – дуры. От них все проблемы, – с неожиданной злостью сказала Ленка.

Я поежилась от того, как это было сказано. О ее муже я помнила немногое, а здесь, в этой странной фиолетовой квартире, не было никаких признаков его пребывания. Он был, как помнится, кареглазый, серьезный парень лет двадцати пяти, выпускник, кажется, МАДИ, среднего роста, чуть ниже Ленки, которая имела агрессивно-модельную фигуру, потому что выросла ужасно длинной, в маму, и такой же худощавой и угловатой, но при этом великолепно выглядела в любой одежде. Женщины с такой фигурой обычно вызывают жгучий интерес у мужчин, но в том, как Ленка держалась, было что-то, обо что ее женский магнетизм разбивался, – что-то грубое, сосредоточенное, более присущее мужчинам.

– Ну… не поспоришь. А как твой муж поживает?

– Я развелась, – коротко ответила Лена и не стала ничего пояснять.

Я догадывалась, что Ленка испытывала изрядные трудности в желании пояснить или придать какое-то логическое строение тому, как выглядела теперь ее жизнь. Мы не виделись много лет и теперь имели весьма смутное представление друг о друге, но если я, пассивная любительница мягких диванов, изменилась слабо, то с Ленкой случилось что-то большое и, честно говоря, обескураживающее, вводящее в ступор. Прокуренный воздух, неработающий унитаз, одеяла на полу в холле… Эта квартира была как будто нежилой. По косвенным признакам, по рисункам на стенах, странным лампам, по разбросанным кускам тканей и каких-то блестящих стеклянных шаров, можно было сделать вывод, что это – мастерская художника.

– Ты пишешь?

– Что? – Ленка вынырнула из задумчивости, сфокусировалась на мне.

– Пишешь? Картины?

– Я-то? Да, конечно. Сейчас как раз готовлю коллекцию, портреты собак. Думаем организовать акцию протеста.

– Круто! – фальшиво воскликнула я, не совсем понимая, как мне реагировать на все это. – Лен, а можно посмотреть? Ну, на какие-нибудь работы. Я помню, как ты классно рисовала!

– Слушай, Маш, я хочу тебя кое о чем попросить. – Она нервно дернулась и опрокинула бокал с красным вином, которое мы пили.

– Да, конечно. Все, что хочешь, – кивнула я, озираясь в поисках тряпки.

Кухня, как и вся квартира, была странной. Сиреневые стены были расписаны очень красивыми листьями – десятки вариантов, разные цвета, разная фактура. Некоторые лепестки словно спускались по стенам, выходя из них, были будто трехмерными. На потолке была закручена нереальная бело-розовая спираль из света и гипсокартона. Таких штук я тоже никогда не видела. Это было по-настоящему круто. Но если взгляд опускался ниже, в область сбитых вручную кухонных шкафов, все менялось. Грязь, наваленные вповалку тарелки, странные раскрашенные синим бутылки и кастрюли с неприятно пахнущей застарелой едой.

Тряпки я так и не нашла.

– У нас тут кран не работает, не обращай внимания. Я сейчас… вытру. – Ленка смутилась от своей неловкости, возможно, вызванной небольшим опьянением. – Бьянка! Дай тряпку!

– Слушай, да давай я салфеткой промокну, – засуетилась я, доставая одноразовые салфетки из сумки. – Чего человека дергать.

– Этот человек пусть хоть иногда дергается, – зло добавила Ленка. – Слушай, я понимаю, что это прозвучит странно, но я, честно признаться, ни с кем из нашего детства не общаюсь. У меня другая жизнь. Я уже давно… как бы это тебе объяснить… не разделяю эти дебильные обывательские ценности. И не желаю участвовать в этом безумии, которое творится вокруг.

– О, я тоже, – кивнула я, думая, что на самом деле знаю, что она имеет в виду.

– Работа, деньги, законы – это все ерунда и оковы. Человек должен делать только то, что хочет. И быть тем, кем желает быть.

– Да, но ведь не всегда получается, – вздохнула я.

– Должно получаться, – резко бросила она и даже почти ударила кулаком по столу. – Иначе такая жизнь не имеет смысла.

– Да жизнь вообще бессмысленна, – согласилась я. – Ленка, я живу как растение. Думаю, и все мои проблемы от этого – я ничего не делаю. Бегаю, устаю, зарплату жду, сапоги вот – старые. Надо поменять. Но ведь это же не имеет никакого смысла. А в чем он, смысл, черт его знает. Вот ты говоришь, работа – зло. А что мне без нее делать? Где жить? Что есть?

– Да разве человеку так уж много нужно, чтобы выжить? Знаешь, сколько стоит килограмм гречки? А капуста? Не надо делать проблемы там, где ее нет.

– Конечно, – покачала я головой. – Можно жить и в шалаше, питаться кореньями и носить рубище…

– Рубище? – расхохоталась Ленка. Она осушила за раз полбокала вина, шмыгнула носом и строго сказала: – Сегодня, чтобы быть одетой, достаточно пройтись по любой московской помойке. Но никто же не хочет одеваться на помойке. Всем подавай бренды. Вранье, такое вранье! Вот я сама себе все шью. И мне не нужно вещей сложных, замороченных. Мне нужно, чтобы они выражали меня. Лично меня, понимаешь?

– Ну, если вещи будут выражать лично меня, люди начнут показывать на меня пальцем, – усмехнулась я, представив, как выхожу из дома в сказочном платье Золушки.

– И что? – хмыкнула Ленка. – Ну покажут пальцем, и что? Пускай!

– Ну, не знаю, Лен.

– Слушай, Маш, ты зови меня Лаурой, ладно?

– Псевдоним? – с пониманием кивнула я.

– Нет, не псевдоним. Имя. Совершенно официальное, по паспорту.

– А разве так можно?

– А почему нет? Кто сказал, что родители имеют такие вот права – определять мое имя? Это все – фигня, мы сами себе хозяева. И должны зваться так, как себя чувствуем, ощущаем. И быть теми, кем хотим.

– Лаура? – опешила я. – Почему Лаура?

– Так… получилось. Я же сказала, что не общаюсь ни с кем. Я теперь совсем другой человек, и имя у меня совсем другое. Я – Лаура, и раз уж мы с тобой общаемся, зови меня так. Я не знаю почему, но с тобой мне почему-то не кажется, что мы чужие. Хотя со всеми…

– Даже с мамой? – нахмурилась я, подозревая, как мало на самом деле можно понять о моей Ленке-Лауре, глядя на ее дикую полуразрушенную квартиру.

– С мамой тоже, – пространно кивнула Лаура, глядя в окно – она жила высоко, на тринадцатом этаже. За окном светился город, дымили трубы, лил мерзкий мартовский дождь.

– Лаурочка, ты бы не могла посмотреть? Там Санчо что-то лапой ушко трет, – снова заглянула к нам девушка… кажется, Бьянка. Я посмотрела на нее, прямо ей в глаза, и было в них что-то такое дикое, вызывающее, вооруженное до зубов и испуганное одновременно. Мы видели с ней друг друга впервые, но теперь я начинала догадываться, кем именно эта девушка приходится моей Ленке Симагиной. И от этого понимания все усложнялось и упрощалось одновременно. Как бы запутано все ни было, суть была вполне очевидна. Моя Ленка Симагина теперь как раз и была той, на кого все показывают пальцем. Вот так.

http://www.livejournal.com/

Никогда не кормите тролля

О великом русском писателе Савве Захарчуке Олеся забыла довольно быстро. Работы много, да и слишком много чести такому, с позволения сказать, бумагомараке. За те несколько дней в российской глубинке Олеся успела наслушаться от нового русского «Достоевского» такого, что уши у нее в трубочку свернулись, потом развернулись и дальше уж только краснели. От стыда преимущественно. По возвращении в Первопрестольную Олеся избавилась от Захарчука, сунув его в такси. За свой, естественно, счет. Хотя такси Захарчуку положено не было, он от него сам отказался еще вначале, потребовав все причитающиеся деньги наличными. Но уже в поезде гений начал приставать к стонущей от перекорма писательской общественности с вопросом о том, кому куда ехать.

– Вам куда ехать-то? Вы где живете? – методично опрашивал Захарчук всех и каждого, кому все-таки было оплачено такси. Олеся с ужасом взирала на происходящее, и примерно за два писателя до романистки она с ужасом вспомнила, что гений, когда приезжает в Москву, проживает у любовницы в Перловке, в то время как измученная банкетом в Дворянском гнезде романистка обитает на Бабушкинской, что, как известно, вполне к Перловке близко. Олеся смекнула, что, как только романистка признается литератору, где ее место жительства, она будет обречена разделить с ним такси.

– Савва, друг мой, считайте свою проблему решенной, – заверила его Олеся за секунду до романистки. – Я уступлю вам свое такси, считайте это подарком от фирмы.

– А вот это правильно, – одобрил Савва ее решение. – А вот это нормально. Вы, акулы литературного бизнеса, испортившие народный вкус и разложившие русский народ морально, подсадившие его на дешевое бульварное чтиво, должны и даже обязаны оплатить мне такси.

– Ну, конечно, обязаны, – шире улыбнулась Олеся, предчувствуя, что еще, как говорится, не вечер. Поезд Тамбов – Москва идет долго, почитай, всю ночь. А великий русский писатель скучал без водки и был готов толкать речь. Пришлось принимать удар на себя и вести (за свой счет, разумеется) писателя в вагон-ресторан. Там он пил дешевый (и на том спасибо) коньяк, заедал его лимоном, одобрительно кивал бутербродам с явно подпорченной колбасой и промывал Олесе мозги речами и планами по поднятию России из нравственных руин. Желудок, как и психика, у русского лауреата был крепким и невосприимчивым к микробам. Напоследок, перед закрытием ресторана, он сообщил Олесе грандиозную новость:

– Я почти завершил работу над романом, который перевернет всю литературу.

– Да что вы! – фальшиво улыбнулась Олеся. А про себя подумала – не дай бог. И ранним утром, с трудом распихав усталых и недовольных писателей по машинам, Олеся шла пешком по холодной Москве и думала о том, как хорошо, что она никогда в жизни не увидит господина Захарчука. О, если бы она только знала, как ошибалась.

Она встретила его снова, буквально через пару месяцев, торжественно вещающего о судьбе русского православия, по щиколотку в ледяной серой кремообразной питерской грязи, на мартовской выставке-ярмарке книг. Едва завидев Захарчука, Олеся поняла, что мероприятие обещает быть не только долгим, но и мучительным. Захарчук заметил ее раньше, чем она успела отпрыгнуть и спрятаться за плакатом ЭКСМО. Савва сосредоточенно уставился на Олесю, затем вспомнил ее и сделал шаг вперед. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу и явно вынашивая планы побега, стоял и затравленно озирался невысокий средних лет мужчина с чуть седыми всклокоченными волосами, высоким лбом и умными глазами.

– А это, дорогой мой Женя, та самая ужасная Олеся, которая убивает свободу слова в России и продвигает вперед всяких бездарностей.

– Простите его, – с мученическим видом пробормотал мужик, яростно пытаясь слиться со стеной.

– Ну что, Олеся, привезли в Питер очередную порцию бездарных ремесленников? – добродушно громыхал Захарчук.

Это и было самое странное в нем, он умудрялся делать отвратительные вещи и говорить невообразимо неприличные слова, сохраняя при этом добродушный и даже дружественный вид. И, судя по общей конфигурации его поведенческих и мимических сигналов, он был рад видеть Олесю и никак не хотел ее обидеть. Олеся широко улыбнулась.

– Еще какую порцию, – «просияла» она от счастья. – А как ваш роман? Что, уже перевернули Россию?

– Быстро только кошки родятся. Ждите, и воздастся вам, – пробасил Захарчук, путаясь в библейских цитатах, но тут где-то вдали показались журналисты, вполне ясно определяемые по массивной передвижной камере и скучающей девушке с огромным микрофоном. Конечно же, Захарчук поспешил туда, успеть поделиться своим мнением с общественностью. А Олеся и грустный некто Женя остались стоять тут, словно выжившие после стихийного бедствия, потрясенные и немного потерянные.

Первым тягостное молчание прервал Женя.

– Иногда мне кажется, что я открыл ящик Пандоры, издав его, – сказал он, кивнув в сторону гения. – И теперь возмущенные потомки предадут анафеме и меня, и род мой в семи поколениях.

– Определенно. И я первая буду в рядах тех, кто бросит в вас камень, – строго проговорила Олеся. – Вы, значит, Белкин?

– Глупо отрицать, – вздохнул он и жалобно улыбнулся. – Белкин. Значит, вы тоже пострадали? Как вас, простите, величать?

– Олеся. Он мне чуть не отравил целую группу писателей в Тамбове. Зачем вы мне его подсунули?

– Он мне угрожал. Сказал, что, если я не буду его достойно представлять миру, он поселится у меня в офисе, будет там голодать и рассказывать журналистам о нищании русского духа. Что я мог сделать? И потом, я думал, что Тамбов – это очень далеко. И там он не сможет слишком накуролесить.

– Он смог. – Олеся покачала головой и улыбнулась.

– Не сомневаюсь, – кивнул и тоже улыбнулся Белкин. Лицо у него было открытое и доброе и какое-то умное. Он выглядел человеком начитанным, каких сейчас встретишь редко.

Олеся потянулась, разминая затекшие плечи, и подумала, как в общем-то скучна и неразнообразна ее личная жизнь в последнее время.

– Могу я как-то компенсировать ущерб? Вы пьете или за рулем?

– Я, бывает, и за рулем пью, но тут я еще пока на работе.

– Жаль, очень жаль. Я бы угостил вас красным «Романе-Конти» девяносто шестого года.

– Да что вы? – вытаращилась на него Олеся. – С чего бы такая честь? Или это ваш дежурный компот? Впрочем, если помнить о Савве Захарчуке… Вполне ничего себе эквивалент.

– Случайно завалялась бутылочка. Значит, вечером? – с обезоруживающей улыбкой уточнил Белкин.

Олеся усмехнулась, посмотрела на него сквозь ресницы и сказала медленно:

– Почему бы и нет. Как вы сказали? «Романе-Конти»?

– Да. А что, вы предпочитаете другие вина? – обеспокоился он.

– Понятия не имею. Но у меня еще есть время, чтобы прошерстить Интернет и узнать об этом вине хоть что-то. Верно? – улыбнулась Олеся и пошла к выходу быстрым уверенным шагом. На Олесе было нежно-бирюзовое платье длиной чуть выше колена, которое удивительно ей шло. И, даже не оборачиваясь, она отлично знала – Женя Белкин смотрит ей вслед.

* * *

GPS, прикрепленный к передней панели, показывал девятибалльные пробки. Я нервно перетягивала маленький сенсорный экран из стороны в сторону и разочарованно изучала изображение: улицы все сплошь были покрыты красным. Выхода не было. Треугольник, обозначающий мою машинку, плотно застрял в красном пауке ВДНХ. Пятница. Шансов доехать куда-то нет, объездов – тоже. Я стояла на улице Академика Королева, потому что стоять на Ярославке уже надоело. Кто ж знал, что красный тут окажется еще краснее? GPS – вполне бесполезная в Москве вещь, но я привыкла уже ездить с ним. Следить краем глаза, как перемещается по виртуальной Москве виртуальный треугольник моей машинки, читать записи, оставленные в GPS-системе другими участниками дорожного стояния.

…Правый ряд в область, баран на ВАЗе в фуру…

…Газель в кювете. Сдохните, обочники!!!

…Суууки в погонах перекрыли съезд на Галушкина…

Народ в выражениях не стеснялся. Иногда мне казалось, что если где и присутствует та самая пресловутая свобода слова, так это тут, на экране навигатора в моем телефоне. Однажды кто-то даже звал на баррикады. Но никто не поехал, все застряли.

Движение было медленным. Я вырубила GPS, подключила громкую связь, в моей машине имелся Bluetooth, чему я была несказанно рада, и набрала Олеську. Мы не виделись уже месяца, наверное, два. Работа, работа. Только устройства и спасали. Телефон соединился с колонками машины, и в эфире раздался Олеськин голос:

– Что, Машка, стоишь в пробке?

Я рассмеялась:

– Скоро спать ляжем. Движения – ноль. Как ты поживаешь? Я скучаю. Ты хоть в Москве?

– В Питере, на выставке.

Я чертыхнулась.

– Так что, ты в роуминге? С тобой больше пяти секунд и поговорить нельзя?

– Говори, Мария, роуминг за счет фирмы.

– Хорошая у тебя фирма!

– Твоя тоже ничего. Стресса по крайней мере куда меньше.

– А меня хотят с работы выгнать, – пожаловалась я. – Моя мегера считает, что я утратила деловую хватку.

– Нельзя утратить то, чего никогда и не было, – уверенно заявила Олеська.

– Ты просто настоящий друг.

– А то. И что же ты делаешь не так? Спишь за рабочим столом с неправильным выражением лица? Или ты стала храпеть? О, немедленно исправляйся.

– Знаешь, я, кажется, даже хочу, чтобы меня уволили. Мне кажется… я там медленно умираю. Не живу, а только впадаю еще дальше в какую-то спячку. Я теряю ощущение реальности.

– А зачем оно тебе? – удивилась Олеська. – Летаргический сон офисного пространства – лучшее омолаживающее средство. Реальность разрушает и старит людей.

– Очень много людей бегут от реальности – и что? Где они? Одна моя одноклассница сошла с ума, сменила имя на какое-то итальянское – Лаура – и воображает, что она теперь не с нами. Но правда-то в том, что она сидит в своей же собственной старой квартире, тут, в Москве, не в Италии, и боится быть здесь и сейчас и принимать себя такой, какая она есть. Вернее, какой была. Она хочет стать кем-то еще, нацепить маску, даже паспорт получить на имя этой маски. Разве паспорт может помочь примириться с самой собой? Я смотрела на нее и хотела плакать.

– Ну, это случай понятный. Терапия может помочь, – рассмеялась Олеська. – А ты всегда хочешь всех оплакать и пожалеть. Я удивляюсь, как в этом городе еще могут оставаться голодные котятки, когда есть ты!

– Терапия. Легко сказать. Она живет, считай, вполне полноценной жизнью. Закрыла двери, завела трех собак, стала лесбиянкой. Ненавидит весь мир, считает свою жизнь досадной ошибкой. Думает, что Италия – ответ на все молитвы. А что в той Италии будет? Кто она там – разве своя? Там тоже люди, тоже деньги, тоже проблемы. Что-то случилось. Она была другой, весь мир лежал у ее ног. Знаешь, как она рисует! А какие сумки шьет! Что-то случилось. Куда, скажи, делся ее новосибирский муж? Она делает вид, что вся ее прошлая жизнь просто исчезла, как стертый файл. А так ведь не бывает. Откуда взялась ее молодая кудрявая любовница? И вдруг я не права? Но она пьет, это ведь плохо?

– Тогда это многое объясняет.

– И моя мама. Я знаю, почему мы с ней и двух слов не можем сказать друг другу, чтобы не поругаться. Я же вижу все ее уловки. Она решила жить где-то там, не в двадцатом, а даже в каком-то пятнадцатом веке. Машина времени в отдельно взятой двухкомнатной квартире. А все, кто не с нами, тот против нас. Отсюда и ярость, и крики, стоит только достать из кармана мобильный телефон. Откуда он в стародавние времена.

– Многие ненавидят наши времена.

– При чем тут времена? Мама хочет, чтобы нигде не было никаких радиоволн, чтобы по дорогам ходили лошади, а дочери бы сидели на печи в сарафанах и почитали бы ее, кланялись бы в пояс.

– Это, наверное, самое главное?

– Возможно. Или, скорее, она просто боится увидеть человека в зеркале. Она не может вынести того, что там будет стоять она – морщинистая пенсионерка, которой не удалось воплотить в жизнь свои планы, у которой умер муж. Просто старая женщина, испуганная женщина, не поспевающая за временем.

– Ну, тебе легко говорить. Ты – молодая и сильная девка. Нельзя ее осуждать.

– Нельзя. Я и не осуждаю. Я хотела бы… встретиться с ней, знаешь, в реальности. Чтобы узнать, что она на самом деле думает о своей жизни. Что было в ней лучшего, а что можно было бы и изменить. И что это такое, на ее взгляд, – любить. Как она пережила эту пустоту, когда папы не стало. Но она… она не здесь. Она закрыла глаза, зажала уши, выбросила телевизор, покупает какие-то устройства – блокаторы излучений. Она просто сидит дома, смотрит в окно и ждет конца света. И не видит ничего. Даже нас с Янкой. Она ненавидит не мир вокруг себя, – она его даже не знает, – она ненавидит свою жизнь. Мне кажется, это неправильно.

– Мне кажется, тебе надо переставать задавать себе философские вопросы. Скажи, а вы с Алексеем еще не думали завести ребенка? Кажется, если нормальная здоровая баба начинает вести такие речи, это значит, у нее слишком много свободного времени.

– Свободное время – я его боюсь. Когда ты приедешь уже?

– Кстати, как там твой муж? – перевела тему Олеська. – По-прежнему разрешает тебе ездить на машине? Прямо хороший мальчик.

– Плохой, плохой мальчик. Он тоже куда-то вылетает, в какую-то трубу. И делает вид, что в домике. А сам только в Интернете и сидит. Живет там. И в реальный мир выходить не хочет ни за какие коврижки. Так и ходит, как зомби. Мы с ним живем, как два призрака в параллельных мирах.

– Ну, так это и есть нормальная семейная жизнь. Куда хуже, когда тебе в лицо орут и угрожают отобрать ребенка, а тебя посадить, наркотиков подкинуть. Такая реальность на фиг не нужна, – хохотнула Олеся, она явно бежала куда-то и немного задыхалась. Надо признать, что ее опыт семейной жизни для всех нас стал поучительным. Ее дорогой первый супруг, мужчина весьма солидный, обеспеченный, при бизнесе и пиджаках, оказался, однако, совсем неадекватным. Стоило Олеське родить, как он принялся гулять направо и налево, налево особенно, а когда она попыталась сказать слово против, начал затыкать ей рот кулаками, отнимать кошельки и шмотки, однажды даже пальто унес, чтобы она зимой выйти из дома не смогла. Глядя на ее бывшего мужа, представить невозможно, на что такой приятный и улыбчивый мужчина может быть способен. Я видела его пару раз на днях варенья Олеськиной дочки, он дарил той новые ноутбуки и роскошные букеты самой Олесе, произносил красивые тосты и брызгал остроумием, и невозможно было представить, как он угрожает подбросить Олеське наркотики и посадить ее в тюрьму. Как только стало потеплее, Олеська убежала от него с ребенком, в чем была, жила в коммуналках, дочку прятала у матери, сама работала на трех работах. А все ее знакомые тогда говорили ей, что она – круглая дура. Из особняка, от такого мужа…

– А как ты?

– Не поверишь. Снова поддаюсь разлагающему влиянию мужчин.

– С кем-то познакомилась? – оживилась я. – Кто он?

– Странный тип. Знаешь, идеальный вариант – живет далеко, женат, все как я люблю. Никаких проблем. Казалось бы, чего тут опасаться? А он, понимаешь, пригласил меня на свидание и целый вечер со мной говорил. То есть говорила в основном я. Причем в основном о великом русском писателе Савве Захарчуке. А он рассказывал об их питерском книжном тараканнике, в принципе все как у нас. А потом катал на машине, показывал мосты. Их, правда, пока еще не разводят, так он мне в лицах это показывал.

– Прикольно. Просто лулз[7], наверное.

– Да не очень-то и лулз. Мы с ним так и не переспали! Я уже прямо беспокоюсь, может, я уже старею? Все-таки тридцать пять – это вам не двадцать. Может, мужчины начинают со мной просто дружить? – Олеся хохотала, но что-то в ее голосе говорило, что она и в самом деле удивлена.

– Может, просто он импотент? – предположила я, старательно подрезая медленно ползущий мимо меня рыжий мусоровоз. О, это особенное искусство – перестраиваться из ряда в ряд на практически недвижимой дороге. И я, надо признать, владела им не слишком-то хорошо. Учитывая мой не слишком богатый опыт вождения.

– Хороший вариант. Возможно, что и да. Ладно, разберемся. Мы сегодня с ним идем в Мариинку, он сказал – у него там гнездо. То есть знакомый администратор нас должен чуть ли не в царскую ложу посадить. Наверняка там-то он и перейдет наконец к грязным приставаниям.

– Но это же не кино.

– Но там тоже гасят свет. И можно хватать за коленки. Кстати, я купила себе платье. И это был прикол.

– Платье – это не смешно. Это серьезный вопрос. – Я улыбалась, глядя на то, как позади остается мусоровоз. Я победила. На то, чтобы его обогнать, я потратила десять минут. Такими темпами я доеду до дома за восемь часов.

– Я пошла в один новый бутик на Невском, хороший такой, штукатуркой еще пахнет. Продавщицы улыбаются, сервис, платьев – море. Беру несколько, иду примерять. Надеваю одно, малиновое, с переливом книзу, – классное.

– На такой тощей жирафе все смотрится классно, – с завистью пробормотала я.

– Я тоже так думала. Выхожу из примерочной, чтобы, значит, оглядеть всю неотразимость малинового прикида. Мне же надо как-то стимулировать мужчину к действиям. Мужчина-то мне нравится, мой любимый цвет, мой любимый размер.

– Ну и? Хороша?

– Какое там! Смотрю на себя в зеркало – а там толстая коротконогая обезьяна в необъятном балахоне. И даже лицо не мое. Я, как бы это точнее выразиться, онемела. Стою как парализованная, наслаждаюсь небывалым зрелищем.

– Не поняла? Ты там что, совсем от рук отбилась? Я же тебя сколько лет пыталась раскормить. Это же невозможно.

– И тут выходит из другой кабинки еще одна женщина, которая, ты меня прости, примерно твоего телосложения. Невысокая, с мягкими бедрами, с какой-никакой грудью.

– Спасибо, – скривилась я.

– Пожалуйста. Она встает рядом со мной, и на нас обеих из зеркала начинают пялиться две коровы без глаз, зато со щеками до стен, а платья просто бесформенные и расползаются по стеклу. Дама, к слову сказать, очень даже приятная и милая (прямо как ты)…

– Не поможет.

– Глаза ее становятся все шире, а к нам уже бегут две продавщицы и орут: «Только не смотрите туда. Оно увеличивает и искажает, проклятые поставщики привезли не те зеркала!» Мы приходим в себя. Я говорю, что теперь благодаря их зеркалу я впервые в жизни испытала непреодолимое желание сесть на диету. А дама поворачивается и медленно так произносит: «За такое надо расстреливать!» – и уходит из магазина, ничего не купив.

– А ты?

– А что я? – хмыкнула Олеська. – У меня теперь вообще нервный тик при виде всего малинового. Я вдруг поняла, что такое быть толстой. А зеркала эти – явно происки конкурентов. И в этот бутик, знаешь, никто никогда не вернется. Лучше бы они их тряпками завесили, было бы меньше ущерба. Ладно, в общем. Платье я купила, естественно, в «ХЦ», другой альтернативы нет. И теперь я не совсем уверена, что мне удастся совратить моего мужчину. А завтра уже уезжать.

– Ну, хоть в Мариинку сходишь.

– Мужчина хороший, – вздохнула Олеся. – Слушай, я тут уже добралась до магазина, мне надо идти за книжками. Давай перезвоню тебе из Москвы.

– Давай, – огорчилась я.

– Ты сама-то вообще как?

– Я-то? – Я замолчала. – Знаешь, мне кажется, я несчастна.

– Что, прямо вот так серьезно?

– Ну… нет, не серьезно. Понарошку. Ладно, ты приедешь, и мы поговорим.

– Ты там, это, не дури, – обеспокоенно пробормотала Олеся. – Не нравится мне твой голос.

– Мне самой он не нравится.

– Я перезвоню, – пообещала она.

Bluetooth отключился, я осталась наедине с радиостанциями и бестолковой и бессмысленной болтовней диджеев. Я подключила «аську», посмотрела, нет ли мне там каких сообщений. Алексей молчал и был «вне Сети». Я оставила приложение активным, переключилась на GPS. Пробки местами пожелтели, но не там, где была я. Если бы я оставалась на Ярославке, я бы, возможно, уже смогла продвинуться куда-нибудь. Но тот путь, который выбираю я, всегда оказывается неправильным. У меня такая интуиция наоборот. Если из ста мясорубок одна сломанная, я обязательно выберу именно ее. Выберу неправильную дорогу. Неправильного мужчину. Неправильный поворот.

– Куда прешь! – раздался громкий крик и завывание клаксона.

Вокруг все имитировали движение, и только я, почти отключившись, утратила желание ехать вперед. Я всерьез задумывалась о том, чтобы просто выключить двигатель прямо тут, посреди дороги, и выйти из машины. Бросить ее тут к чертовой матери и пойти по мокрой, наполовину растаявшей мартовской жиже. Найти какую-нибудь кафешку, затеять с каким-нибудь алкашом долгий бессмысленный разговор, потратить оставшиеся до зарплаты полторы тысячи рублей.

– Сам куда прешь! – крикнула я, без особой, впрочем, злости, мужику, который настойчиво пытался не пустить меня в правый ряд.

Слева народ стоял налево, мне надо было направо. Тут я сделала некий маневр, пытаясь обойти мужика по… как бы это сказать… ну, немножко по встречке. А что такого? Объехать и встроиться перед ним – нормально. Несильно, переехав двойную сплошную всего на четверть капота, я уже могла бы встроиться куда мне и было надо. Все так делают, когда машины превращают дорогу в движущуюся и злобно сигналящую кашу. Все здесь сами за себя.

– БДЕНЦ! – раздалось где-то в области моего левого крыла, впереди. Я с удивлением повернулась и увидела, что слева от меня (!!!) еще более по встречке, чем я, оказывается, ехал тонированный «ВАЗ»-девятка, пытавшийся объехать сразу и мужика, и меня.

– Твою мать! – пробормотала я, вылезая из «Кашкая» и с ужасом осматриваясь вокруг. Наши машины стояли, продолжая сливаться в поцелуе, прямо посреди дороги, перегородив к тому же и нашу полосу, и большую часть встречной полосы. Было понятно, что теперь пробка останется на этой маленькой улочке навсегда.

– Ну что здесь? – подошел ко мне молоденький чернявенький паренек, говоривший с легким армянским акцентом. – Что ж ты дернула машину?

– Я не дергала. А ты чего ж на встречку вылез? – огрызнулась я в ответ, но незло.

И он, и я были, скорее, обескуражены произошедшим. Глупо, как глупо! Что я теперь скажу Алексею? И что он скажет мне в ответ? Я все-таки разбила его любимую машину. Как он, великий и ужасный, непогрешимый и идеальный, всегда и говорил. Ой, не ждет меня теперь ничего хорошего.

– Тут у нас обоюдка. Ты тоже на встречке. Страховка есть?

– Не знаю, – ответила я.

Он усмехнулся, покачал головой и подошел к машинам.

– Да уж, – протянул он, склонившись над поцелуем наших, так не подходящих друг другу машин. Правый борт «девятки» был, конечно, смят и вдавлен внутрь, а также разбилась фара, выперся вверх уголок капота. У «Кашкая» было помято левое переднее крыло – длинная некрасивая вмятина перекосила контуры моего дорогого-любимого «Кашкая», а говорить о том, кто виноват и что делать, было глупо.

– Вы оба бараны! – довольно кричали водители стоявших вокруг машин.

Для них это все было хоть каким-то развлечением на фоне бесконечного вечера, затекших ног, ноющих спин и шей, пропущенного из-за пробки футбола. А я наконец ощутила всю подлинную реальность моей жизни. Я сидела в кабине своего разбитого корыта и думала, что скажу мужу. В GPS-навигаторе, прямо в том месте, где располагался красный треугольничек моей подбитой машинки, вдруг появилась надпись, оставленная кем-то из проезжающих мимо водителей:

… «девятка» и «Кашкай». Два идиота не поделили встречку. Потеряны две полосы, в город и в область. Хорошего всем вечера!..

* * *

Лаура Джини сидела на краю расшатанного старого стула и сосредоточенно рассматривала старую, местами облупившуюся, но все еще яркую, разрисованную почти целиком стену. Она сделала эту картину давно, несколько лет назад, почти сразу по возвращении из холодного, ужасного Новосибирска. Она рисовала сиреневые листья, фиолетовые стебли странных колючих, хищных растений, наполняла невыразительную квартиру цветами и голосами фантастических существ. Играла музыка, отбивая бешеный танцевальный ритм, на полу стояла бутылка красного вина «Шато Марго»… Несоразмерно длинные, как у инопланетян, фигуры, гибкие и пластичные, как у грациозных диких зверей, уходили прочь по странным малиновым джунглям, уводя зрителя подальше из реального мира в параллельные реальности, которых, как известно, миллион. Тонкие вытянутые лица с большими глазами, похожими на глаза стрекозы, кожа оливкового цвета, изгибы тонких шей… Лаура рисовала и забывала бесконечные снега Новосибирска, тягучие, засасывающие в трясину разговоры, обвинения и заламывания рук.

– А папа приедет?

– Поедешь к нему на каникулы, – отвечала она маленькой Жанне. Они с мужем Константином расстались навсегда, и если бы было можно, она бы больше никогда не вспомнила ни имени его, ни глаз василькового цвета, ни перекошенного от обиды лица.

Память была ее союзником, и за чередой дней, наполненных вязким изматывающим бытом, Лаура наконец перестала видеть его в снах. А потом появилась Бьянка, и все встало на свои места. Во всяком случае, Лаура так думала. Они обе были – как близнецы – усталые и нервные и обе приходили в ужас от того, как устроен мир. Бьянка жила словно бы на автопилоте, механически исполняя программу, вложенную в нее ее глумливым, наполненным пороками отцом. Она делала вид, что хочет карьеры, хотя приходила в ужас просто от одного вида большого количества людей. Она ездила на какие-то вечеринки, забирала пьяного отца из казино. Иногда срывалась и начинала кричать, кидаться стаканами, рыдать, заламывая руки, потом просила прощения и ненавидела себя за это. Сто раз она клялась, что уйдет навсегда, и даже хлопала дверьми, но всегда оставалась. Она нуждалась в Лауре, привязалась к ней сразу, словно найденный на помойке и взятый домой голодный замерзший щенок. Они были нужны друг другу – две инопланетянки, заброшенные в чужой мир и случайно оставленные в нем навсегда. Они с Бьянкой познакомились в маленьком клубе, игравшем в основном блюзы, и где-то через год официально стали Бьянкой и Лаурой. Большего друг для друга они сделать просто не могли.

Конечно, никто не понимал. И даже не пытался, потому что зачем это надо. Фиолетовые стены, лесбиянки, странная жизнь – все это вызывало моментальное желание заткнуть уши, закрыть глаза.

– Кто она такая? Почему торчит в моей квартире все время? Пусть едет к себе, – кричала мать, напичканная соседскими сплетнями и упреками. Она жила на другом конце Москвы, но была незримо рядом, продолжая держать телефонную связь с Лилией Ивановной с третьего этажа и Дианой Борисовной с восьмого. Мать терпела все только ради Жанны. Меньше всего она хотела, чтобы бывший Лаурин муж забрал Жанну в Новосибирск, как не раз грозился. Это было бы навсегда. А ведь Жанна была ее единственной внучкой. Поэтому она терпела. Не потому, что понимала. Не потому, что одобряла. Боже упаси. Однажды она увидела, как дочь целуется с этой… Случайно увидела, когда привела Жанночку с прогулки, – застыла, замерла от ужаса, не в силах произнести ни слова. Она вдруг все поняла, разом, в целом, без разночтений и недомолвок. Ее дочь живет с какой-то девахой, как лесбиянка, какой кошмар. Какой позор! И к чему это все приведет. Этот дом… тут же ведь ребенок живет, между прочим.

– Она должна уехать! – твердо сказала мать, показывая пальцем на эту «кудрявую лахудру». Лахудра же сидела на старом диване и, обхватив себя руками за плечи, качалась из стороны в сторону, молчала и не сводила глаз с Лауры. Лаура поняла, что мать объявила ей войну.

– Она останется, – коротко ответила Лаура.

– Это моя квартира.

– Ну и что. Я тут прописана.

– Она не имеет права здесь быть.

– Она есть, и все!

Дальше была милиция, проверка паспортов, нелепые сцены, крики и угрозы, и все это на глазах у соседей. Жанна бегала от одной женщины к другой и плакала, соседи махали руками и что-то злое бросали ей в спину. Мама считала, что поступает правильно. На самом деле она всего лишь хотела, чтобы жизнь стала простой и понятной. Такой, как у всех. Других объяснений не было. Лаура смотрела на беснующуюся толпу и думала, что за всем этим есть только один вопрос: чем же мы, собственно, вам помешали? Не шумели, не пили крепких алкогольных напитков, не включали музыку громко ни до, ни после одиннадцати часов, не дебоширили и не создавали пожара. Мы просто были чуть-чуть не такие, как все. И из-за этого пришлось вызывать милицию.

– Ваша… м-м-м… подруга не имеет права здесь находиться без разрешения собственника, – цедил сквозь зубы невысокий, немного развязно державшийся сотрудник милиции.

– Тогда мы уйдем вместе, – покачала головой Лаура. В этот раз, она знала точно, она не допустит никакой глупой ошибки, не поддастся своему страху или слабости, потому что одна секунда такой вот слабости может стоить всей жизни. Может развести людей так далеко в стороны, что ничего уже будет не поправить. – Если Бьянке надо уйти, нам придется уйти вместе. Потому что так правильно.

– Ты с ума сошла? – завизжала мать, когда Лаура, покидав в сумку какие-то детские шмотки, направилась к выходу. – Не пущу.

– Не можешь. Оставайся в СВОЕЙ квартире!

– Ты погубишь ребенка.

– Это мой ребенок. Нравится тебе это или нет!

– Устройся на работу, веди нормальную жизнь. Зачем тебе это! – Мать бежала следом, пыталась вытащить их из лифта, это было невероятно омерзительно и унизительно, и бессмысленно тоже. Против лома нет приема.

Через полгода у мамы не осталось никаких возражений. Лаура вернулась в пустую обшарпанную квартиру, с чемоданами, первой еще тогда собакой, с Санчо, которого забрали у бывших хозяев.

Мама теперь молчала – ради внучки, чтобы та хоть не жила черт-те где, раз уж приходится жить черт-те с кем. Но не заезжала и не звонила почти никогда. Они перестали общаться. И Жанночку она теперь почти не получала в руки, Лаура не хотела ее давать. Зачем, чтобы ребенку гадости говорили? И так вокруг полно дерьма. Москва – не Италия. Косые взгляды на каждом шагу, недаром Бьянка сидит дома безвылазно. Только дома и существовал тот мир, в котором можно было хоть как-то жить.

И все кругом делали вид, что никого не существует. И до этого дня такая сознательная слепота прекрасно работала. Пока не появилась эта Машка. Откуда ее только черт принес? Наивная мордаха, радость щенячья и эта полная Машкина стерильная неосведомленность – все это ошеломило Лауру. Это как увидеть себя вернувшейся из Зазеркалья, из параллельной реальности. Машка не знала ничего о разводе, совершенно ничего не знала о том, как бурный бессмысленный пьяный роман с молодым коллегой мужа буквально разнес на куски болотистый мир ее брака. Машка не слышала криков, истерик, пьяных обвинений и глупых, жалких оправданий, не видела всех этих омерзительных сцен, особенно Костиного лица, которое он спрятал в ладонях. Машка не знала ничего о жгучем чувстве вины.

Машка смотрела на Лауру так, словно бы обе они были по-прежнему школьницы, мечтающие о великом будущем, а конкретно – о поступлении в Строгановку. Лаура тогда исступленно писала акварелью, а Машка звонила и часами болтала о чем-то по телефону с длинным-предлинным шнуром. И сейчас она смотрела и не замечала тех стен, которые Лаура старательно строила, кирпич за кирпичом, чтобы накрепко отгородиться от реальности. У нее была своя реальность, и другой ей было не надо. Да она и не видела той, другой, потому что никуда не смотрела, кроме стены с инопланетянами и странными листьями. Это и был ее мир.

Как так вышло, что Машка свободно и легко прошла сквозь все эти стены? И что теперь с этим делать? Забыть? Можно было бы, конечно, и забыть, и забить, дать неправильный номер телефона, никогда не брать трубку, уйти в небытие… Лаура все это умела, делала многократно, но почему-то вычеркивать Машку из жизни не хотелось.

Она оказалась такой… настоящей, не фальшивой, не поддельной, а нормальной – она сидела, держала бокал с вином, на губах ее блуждала неуверенная, полудетская улыбка, в интонации голоса сквозила какая-то уязвимость, слабость, делавшая ее живой. Лаура так давно не видела по-настоящему живых людей. И потом, какая-то легкая, еле заметная грусть в глазах, то, как она морщилась, отвечая на вопросы о семье и муже, – эта грусть объединяла их сейчас, когда воспоминания юности скорее могли разъединить их, чем дать пищу для разговоров.

– А она странная, твоя школьная подруга, – сказала Бьянка, ревниво разглядывая лицо Лауры.

Машка уехала, впрыгнув в красивую бордовую тачку.

– Еще бы. Это же моя подруга. Какая же еще она должна быть?

– Она тебе нравится?

– Что за глупости! – возмутилась Лаура, впрочем, вполне довольная этим направлением мыслей Бьянки.

– Ты знаешь, что у нас кран на кухне течет?

– Господи, опять? Ты его дергала, наверное.

– Ничего я не дергала! – возмутилась Бьянка.

Ее бледное, почти обескровленное лицо перекосилось от возмущения. Лаура подумала, что всем им, по-хорошему, не помешало бы уехать в какие-то теплые страны, пока окончательно не упал гемоглобин. Италия подошла бы идеально. Италия! Усмешка, а не мечта.

Лаура включила компьютер и попыталась сосредоточиться на работе. Ей заказали сайт о собаках, нужно было готовить исходники, графику, анимацию. Photoshop[8] грузился мучительно долго, к тому же западали клавиши. И те яркие картины-вспышки, что мелькали в ее голове, переезжали в реальность мучительно трудно, теряя по дороге половину выразительности и яркости. Как же так, почему не получается воплотить в жизнь то, что в воображении кажется таким простым и ясным. Вот бы завести флешку, которая бы перекачивала мыслеформы и образы сразу в PDF-формат.

http://www.google.com/intl/ru/earth/download/ge/agree.html

Планета Земля для Windows, Mac или Linux

– Как ты думаешь, могут ли люди меняться? Вообще меняться. Не только в мелочах, а по-крупному, чтобы вся жизнь по-другому? Мне кажется, что нет. Вернее, люди могут поменяться, только не по своей воле, а в силу обстоятельств, собственных недостатков и злого рока. И меняться они могут только к худшему.

– Откуда такой пессимизм?

– А откуда взяться оптимизму? Или ты, SistemError, оптимистка? А я – пессимист. И я меняюсь только к худшему. И мне это даже нравится.

Алексей отправил сообщение и жестом подозвал бармена. Он сидел в маленьком замызганном баре на Широкой улице, на высоком стуле за барной стойкой, курил, пил какое-то мерзкое разливное пиво, темное, хотя вообще-то всегда любил светлое. Он находился здесь уже второй час, не отвечал на Машкины звонки, брызгал ядом и ненавидел себя. Домой не шел и даже не собирался. Машка звонила раз десять, потом перестала. Наверное, легла спать. Разбила эту чертову машину и легла спать. Вот ведь блондинка за рулем! Трудно было, что ли, пропустить дурака, дать ему дорогу? Надо же было найти на жопу приключений.

– Я вчера встречалась с подружкой…

– Вечно у тебя, SistemError, найдется подружка. Или это вообще у всех баб так?

– Бабы – они все на дойке. А при чем тут я?

– Женщины, женщины – ладно? Только не надо этого, а? Мне и так хреново. Не хватает мне еще лаяться с духом бесплотным из Интернета! Это же смешно.

– Я буду сегодня мужчиной. Хочешь? А то тебя явно женщины достали! Итак, братан, чего стряслось? Достали эти дуры? Меня тоже. Одна моя подруга…(не бей!) стала лесбиянкой. Каково? Предала весь наш мужской род, живет с какой-то молоденькой кучерявой особой, даже ведет себя как мужик.

– Вау! Прямо действительно полегчало! Это звучит даже сексуально. – Алексей повернулся, сел на стул поудобнее и привалился спиной к стойке. Было поздно, он устал, хотел спать, но домой не торопился. Сидел в этом гадючнике, пялился в экран возлюбленного IPad и злорадно думал, что Машка сейчас все-таки, возможно, нервничает. Почему он так этого хотел? А что в этом странного? Она разбила машину. И позвонила ему, чтобы сообщить эту радостную новость.

– Алеш, что мне делать? – голос наивный, дрожит. – Вызывать полицию?

– А кто виноват? – спросил он.

– Я не знаю. Кажется, мы оба. То есть он виноватее, чем я, он совсем выехал на встречку. Но и я тоже вылезла на половину корпуса. Не знаю, наверное, будет обоюдка. Вот я и думаю, может, никого не вызывать? Починимся по страховке, у нас же КАСКО, да?

– А что с машиной? Сильно ты ее разбабахала? Не можешь нормально ездить? Зачем только я ее тебе дал? Так и знал, что ты в итоге ее разобьешь. Ты же совершенно не умеешь смотреть по сторонам. Ты же растяпа!

Он наорал на Машку, причем грубо и несправедливо. Орал, не имея сил сдержаться, почему-то говорил все те гадости, которые говорить вообще-то даже не собирался. Страховки не было. Машка не знала этого, Машка, как всегда, витала в облаках. Она живет в выдуманном мире, как кролик Роджер из Мультауна, и страсти у нее все рисованные, ненастоящие. Разбила крыло. Дура! Идиотка! Не могла разбить раньше, полгода назад? Тогда страховка действительно была. А теперь – нет. Почему? А не ее собачье дело!

– Как нет страховки? Вот же она, в «бардачке»? – изумилась эта идиотка.

Алексей побагровел и еще десять минут орал благим матом. Потому что как ей объяснить, что за страховку он не заплатил? Да, должен был, но не заплатил. Почему? Да потому что денег не было. За страховку надо выложить полторы тысячи баксов, а у него и так долгов – на двадцать тысяч долларов. А она – ни сном ни духом. Никто ничего не знает. Кроме него самого.

– Она не действует!

– Но почему? Тут же написано, до июля включительно, – продолжала тупить Машка, отчего он, Алексей, повел себя окончательно мерзко: стал что-то кричать, материться и в итоге просто бросил трубку. Просто ничего не желал слышать. И говорить с ней тоже не хотел. Да и не мог. Что ей скажешь? Что она живет с полным ничтожеством? Поздравляю, дорогая!

– Страховки нет. Как хочешь, так ее теперь и чини. Или так прямо и езди.

– А почему ты не заплатил?

Вот тут-то он и бросил трубку.

Потом, уже дома, разорвалась бомба. Машка кричала, хлопала дверьми, требовала, чтобы он перестал быть «скотиной последней», а он орал в ответ, что «ее никто не удерживает» и что «никто не заставляет ее с такой скотиной жить». Это был уже совсем натуральный кошмар. Конечно, темное пиво помогло изрядно размыть четкость картинки, и все же где-то в глубине души Алексей весь сжался в комок и подумал – а вот это конец.

– Лесбиянки, конечно, заведут любого, да, братан? В общем, я хотела… то есть хотел сказать – люди действительно могут меняться. Правда, вот как понять, изменение ориентации – это хорошо или плохо? Не знаю даже. Эта моя подружка… она стала как-то серьезнее, что ли. Она так себя ведет, как и должен вести себя глава семьи. Говорит «мне надо чем-то семью кормить» и что-то об ответственности. Потом, она стала вегетарианкой. И даже не вегетарианкой, а веганкой – они даже не покупают мыло, если в нем содержатся животные элементы. Одежда, все. И у нее дочка маленькая на руках. Она изменилась, и вроде бы это даже хорошо. Но когда я оглядывалась вокруг, в ее доме, то приходила в ужас. Грязь, собаки всюду, ребенок спит на матрасе с собаками. Кран течет. Никуда не ходят, не гуляют, бледные, как вампиры. И денег нет. Разве это все нормально? Дело не в том, что они лесбиянки. Дело в том, что они живут ужасной жизнью.

– Денег ни у кого нет.

– Это да. Ну, не знаю. Сложно это.

– А у меня жена машину разбила. – Алексей написал это сообщение и сам на себя разозлился. Здесь уж, сидя в этом дурацком баре, можно себе признаться, что он был не прав. Подумаешь, Машка помяла крыло. С кем не бывает? И про страховку, в конце концов, она действительно не знала. Потому что он ей не сказал. Он же ей вообще ничего не сказал, ни о чем. И это он – полный идиот, который довел ситуацию до края. Кругом в полной жопе, а туда же. Ищет у какой-то сумасшедшей блоггерши сочувствия. Жена разбила машину.

– О, какая негодяйка! Хорошая машина-то? Сочувствую. Сильно разбила? Бабы водить не умеют. То ли дело мы, мужики!

– Слушай, SistemError, это просто смешно. Я же знаю, что ты женщина!

– С чего ты взял? Может, я Николай, тридцати восьми лет, работающий на хлебозаводе? ГЫ! ☺

– Ладно, Николай, скажи, как тебя реально зовут?

– Эсмеральда. Ну, а ты у жены машину отбери. Все равно бабы водить не умеют. Пусть ходит пешком, теперь уже и весна, не так холодно. Гулять полезно. А водить машины – вредно.

– А ты любишь гулять?

– Я? Вообще-то да. Особенно по центру Москвы, да в теплый вечер, и чтобы пройти больше мостов. Ты видел, как сияет набережная ночью? Из машины этого так не заметить, потому что сидишь сама как игрушка на этой большой новогодней елке и светишься. А вот с моста вид на пробку просто потрясающий.

– Сто лет не гулял по Москве.

– Почему?

– Времени совсем нет. Работаю, скоро сдохну от этой работы. Толку – ноль. Слушай, SistemError, а ты не хочешь со мной пройтись по Москве?

– Что-что? Мы же договорились, я останусь только вирусом в твоем устройстве. Меня нет, я – только нули и единицы. Какие, на фиг, мосты?

– Гюльчатай, открой личико!

– Оно нежное и шелковистое. Слушай, не дури. Зачем тебе это? Интернет – это не настоящее. Все это – фикция. Вот машина разбитая – это реальность. Жена, которая не умеет водить, – это жизнь. Мой муж, который, к примеру, вычисляет рубашку, чистая она или нет, по запаху, – вот реальность.

– Мы можем пойти по одним и тем же мостам. Я не знаю тебя, ты – меня. Даже если мы будем стоять рядом – мы не узнаем друг друга. Разве это не здорово? Разве это не самые правильные отношения? Я бы хотел иметь такие с женой. Ходить мимо друг друга, но по одним и тем же мостам.

– Кажется, она тебя достала.

– Я просто устал. Она ни при чем. Ей бы мужика хорошего, нормального, ребенка родить.

– А ты не хочешь ребенка?

– Ладно, Эсмеральда, не гони. Таким, как я, детей иметь нельзя. Я и так уже почти спиваюсь. Все как-то глупо. Я бы тебе рассказал… Знаешь, здесь это легче, чем где-то еще. Тебя как бы и нет, так что можно сказать все. Идеальный случайный попутчик. Но нет, не буду тебя грузить своими проблемами.

– Да ладно, грузи. У тебя сегодня стресс. Все мужики от своих машин тащатся.

– Я эту машину просто ненавижу. А Машка… Она только и всего что крыло разбила. Это ерунда. Я сорвался на нее, а зря. Она, в сущности, не виновата. Просто… проблема в том, что, знаешь, я думаю, мы с ней должны расстаться. А как сказать ей об этом, я ума не приложу.

Алексей отправил сообщение и подумал, как странно, что он обсуждает это с кем-то реальным. Впрочем, нет никакой гарантии, что с той стороны эфира не сидит действительно старый пердун с радикулитом, не развлекается от нечего делать. Впрочем, нет, наверняка не пердун. Алексею казалось, что с той стороны сидит какая-то женщина, скорее всего лет тридцати. Или нет, немного моложе. Взрослые бабы в Сети столько времени не проводят, а эта, Эсмеральда, там торчит всегда. В «аське» статус «в Сети» практически круглосуточно. Что-то она замолчала, кстати.

– Алло, ты куда делась? Я тут, понимаешь, делюсь самым сокровенным, а она, значит, решила выпасть из Сети? Эсмеральда, ау? Ты никогда не думала уйти от мужа?

Ответа не было. Алексей разочарованно перелистал пару сайтов, проверил почту, посмотрел телефон – Машка больше не звонила. В виртуальной тишине, заполненной грохотом ужасной попсы из колонок бара, он испытал практически непреодолимое желание набрать Машкин номер, разбудить ее и сказать, что она ни в чем не виновата, что он сам во всем виноват и что сделать с этим уже ничего нельзя. Из его ситуации лучше выпутываться в одиночку. Завтра он придет и скажет, что у него нет денег на оплату их квартиры. Придется что-то объяснять, так не лучше ли просто встать и уйти, собрав вещи? Соблазн велик.

Интернет молчал.

– Ну ты даешь, SistemError. Муж у тебя, что ли, пришел? Ну, я пошел. На Голгофу.

* * *

Проблем было две. Первая – Яна ощущала себя старой. Откуда взялось это чувство? Почему она вдруг перестала чувствовать себя на привычные тридцать? Она уже лет десять чувствовала себя на тридцать, не больше, и вдруг – бац! Тащишься, перебирая отяжелевшими ногами, с варикозом, на ненавистных каблуках, а тебе сорок пять, не меньше. Хотя в действительности их еще нет, а ощущаешь себя чуть ли не на пятьдесят.

– Это пройдет, – убеждала она себя. – Это временно. Мне просто надо отдохнуть, развеяться. Это все из-за НЕГО! – И было понятно, кого она имеет в виду. Это все из-за него, ее мужа, который присосался к ней, как огромный прожорливый комар, и сосет ее кровь. Вот тут и скрывалась вторая проблема – с квартирой. Квартира – это все, что у нее было. Она заработала на нее, она ее купила, такую уж, какую смогла. Никто ей не помогал. Да и кто бы помог? Машка? У нее самой всегда проблем полно. Сейчас она вообще выпала из адеквата – кажется, какие-то проблемы с мужем. После истории с изменой все стало только хуже. Да потому что у Машки головы на плечах нет. Разве ее муж стоит всех ее слез и переживаний? Надо быть умнее.

Мама? От мамы тоже никакого толку. Она как сидела, так и сидит в своем коконе, покупает какие-то льняные ткани и шьет простыни вручную, как будто это что-то меняет. Хоть весь мир одень в сарафаны, ничего не вернешь. Все изменилось. Скромность, о которой с нравоучительно поднятым пальцем мама так любила говорить, на самом деле утратила актуальность. Нет, без шуток. Скромность больше не в почете, умение продавать себя – самый главный навык, которым стремятся овладеть люди. Его не изучают в институтах, но те, у кого дар всюду пролезть развит от природы, всегда успевают поработать локтями. Как можно этого не понимать? Мир изменился, и, чтобы успеть за летящим в бездну бесконечности поездом, нужно принимать все как есть, без жалоб и возражений. К чему мечтать о том, чтобы лошади ходили по улицам вместо машин? Нужно принимать этот мир таким, какой он есть. И вообще лучше мечтать о домике в Швейцарии, разве нет?

Ну, до домика в Швейцарии Яне было как до луны, той самой, которая была сейчас, согласно данным сайта http://astrolab.ru/cgi-bin/moon.cgi, убывающей. Убывающая луна – плохо. А квартиру Яна купила сама. Повезло, подсуетилась вовремя, когда квартиры еще не стоили этих запредельных денег. Кредит выплачивала, не банковский, правда, а такой – пришлось одалживаться у начальства. Потом к тому же работать с тройной отдачей, реализовывать благодарность на деле. А теперь с квартирой была проблема. Купила ее Яна сама, а в случае развода часть ее должна была достаться мужу. И этот момент Яну угнетал.

– Почему я должна с ним делиться? – жаловалась она по телефону Иришке.

– Ну так не делись! – соглашалась та. – Ты уверена, что хочешь развода?

– Я уверена, что мне по вечерам домой идти не хочется. Так я от них обоих устала. Сын считает, что я отцу всю жизнь испортила. Хамит, обвиняет меня во всех смертных грехах. Я попыталась ему как-то объяснить, как его папочка со мной обращается. А он, представляешь, мне заявил на это – ты, говорит, заслужила.

– Вообще! Кошмар. Вот и рожай после этого детей, – возмутилась приятельница.

Ирина рожать вообще пока не собиралась. Только-только освоившись в Интернете, она вполне комфортно существовала в прилагаемых обстоятельствах. Искала настоящую любовь, преимущественно где-нибудь за границей, а пока что съездила с хорошим человеком в Турцию. Ну да, человек был немного женат. Уехал как бы в командировку. Зато на доске катался просто отлично и Ирину научил. Потом, разве же лучше было бы мутить с турком каким-то? Уж они-то там точно к нашим девчонкам как к проституткам относятся. Еще заразят чем-нибудь, не дай бог. А так – пять звезд, три бассейна, все за его счет. Чего еще нужно от жизни? Загару до сих пор в офисе завидуют. А настоящая любовь – ее надо искать долго. Главное, не забывать обновлять статус и поддерживать аккаунт. Фотки добавлять, писать в ЖЖ.

Ирина слушала Яну вполуха.

– Я, наверное, совсем уже состарилась. Даже не хочу уходить от него. Я просто хочу приходить по вечерам в пустую квартиру. Надоели эти скандалы, как незнамо что. Толку от него нет, денег уходит уйма. Зачем я вообще это все тащу?

– А кстати, зачем? – поддакнула Ирина.

– Не знаю.

Яна чувствовала, что устала. И жалеет, что вообще затеяла этот разговор. Надо было и дальше держать как-то марку, изображать благополучие. У Яны на столе на работе была фотография – она, муж и сын, ему там лет восемь, он учится ездить на двухколесном велосипеде. Их сфотографировала Машка, они в тот день все вместе ездили гулять в Лианозовский парк. Машку укачало на карусели, и она ходила, смешная и жалкая, бледная, ела сладкую вату в руке и мучилась от дурноты. Все пили пиво и ели шашлыки. Вот, пожалуй, и все счастье, какое было у нее в браке. Ах да, еще секс. Да, остается еще секс, беспощадный, чувственный и даже всегда с оргазмом, хотя от этого ничего не менялось. Любовь-то тут при чем? И потом, кто его знает, с кем у него еще секс? Нет, определенно, надо было разводиться. Столько лет, все впустую, и никакого удовольствия. Вот только квартира. Как бы так сделать, чтобы не делиться с мужем, который, по-хорошему, никакого права на эту жилплощадь не имел.

– Яночка, ты знаешь, у меня где-то был хороший сайт. Там юридические всякие советы, можно бесплатно вопрос задать. Где же он? Слушай, если надо, я в почте посмотрю. Я тут пользовалась, выясняла там кое-что про арбитраж.

– Нет, Ириш, не надо. Спасибо, не надо. Я буду двигаться очень аккуратно.

– Аккуратно – это правильно, но долго. Нужно просто все продумать.

– Ладно, там посмотрим. В любом случае достал он меня, – поделилась Яна, потом закрыла крышку ноутбука, отключила телефон.

– Ну, так действуй, – подбодрила ее Ирина, хотя, по большому счету, ей было безразлично, разведется Яна с мужем или нет. И скорее она была уверена в том, что не разведется. Ну так просто, на уровне ощущений. Ирине так казалось, что Яна ни на что не решится. Так и будет сидеть со своим маргинальным мужем, скандалить, строить всякие коварные планы, которым никогда не суждено воплотиться в жизнь. Потому что все эти мечты о разводах – это все воздушные замки. Вот, мол, разведусь, стану свободной, начну новую жизнь, буду делать именно то, что хочу. Пойду в театр, брошу курить. Все это – сказки. Фантазии женщины средних лет. Кому она нужна, кроме ее мужа? И разве кто-то реально по доброй воле захочет остаться один? Одни слова. Дураков нет.

* * *

Все было не в порядке. Интернет не работал. Страница FireFox висела, пустая, и отказывалась грузиться. Почему – кто ж его знает. Ни почта, ни Facebook, ни даже прогноз погоды на выходные. Я сидела согнувшись в кресле и маниакально обновляла страницу – проверяла, не заработала ли она. Она не работала. И я – тоже. Будем считать, что я тоже зависла. Не выспалась, замерзла, завтракала в «Макдоналдсе» – съела какую-то ужасную масляную картофельную котлету. До десяти утра они отказались продавать мне бигмак. Кофе, правда, был ничего. Я сожгла весь бак бензина, греясь в машине, и вся извелась в ожидании открытия этого приюта голодающих всего мира. Вообще какого черта они закрылись? На их дверях было черным по белому написано, что работают они круглосуточно. Мало того что оказалось, у них там какой-то санитарный час, так и вообще они с двенадцати ночи до семи утра работали только как «Макавто», через окошечко. А мне-то нужен был туалет.

Ладно, дотянули. Опять, правда, на работе в черт знает каком виде. Карина бегает с утра, орет на всех, а на меня даже не смотрит. Интернет не работает, как и моя голова. И мне это все – до лампочки. А что? Мир вокруг рушится, а я наблюдаю за этим из первого ряда. Спина, кстати, еще болит. Посидите в машине восемь часов подряд – все задубеет.

– Маришка, ты бы хоть вид сделала, что работаешь! – шепнула мне соседка Танечка и передала с соседнего стола пачку бумаг.

– Не хочу.

– С ума сошла? Ты Карину видела?

– Плевать. – Я махнула рукой, потом потянулась, уронила голову на клавиатуру и закрыла глаза. Мне даже хотелось, чтобы случилось что-нибудь грандиозное. Пусть уж все взорвется и разлетится на мелкие кусочки, все полностью, а не только мой брак. А то как-то странно: трамваи ходят по расписанию, погода не меняется, ветер – северный, а у людей все то же унылое, покорное выражение лица. Все ждут зарплату, ждут майских праздников, чтобы наконец отлететь к югам из наших морозильников. И только я сижу, как выловленная из озера рыба, и не могу найти сил, чтобы дышать. Алексей меня бросил. Я знала это, хотя он еще не успел мне этого сообщить. Я сбежала из нашей квартиры, пока он расплачивался в своем кабаке. Я заводила мотор и сматывалась, пока он собирал с залитого пивом дощатого пола рассыпавшуюся мелочь. Я отключила телефон, не оставила никакой записки, вырубила компьютер, с трудом подавив в себе желание его разбить чем-нибудь тяжелым. Я ненавидела все, что создала, – все аккаунты, чаты, форумы, это глупое имя SistemError. Я ненавидела себя. Что-то было со мной не так, причем до такой степени, что Алексей расхотел со мной жить. Что со мной не так? Почему я не спросила об этом прямо из «аськи» у моего мужа? Но я закусила губу до крови, отрубила компьютер, нацепила старый пуховик и, глотая слезы, бросилась прочь со двора. Только в машине я закричала, стуча кулаками по рулю:

– Почему? За что? Почему?! – Ответа не было.

Я улетела по пустым ночным дорогам куда-то в центр, пока не поняла, что еду в общем-то неизвестно куда. И неизвестно зачем. Остановилась, попыталась уснуть. Замерзла страшно, несмотря на то что работала печка. И потом испугалась, что могу угореть от выхлопных газов – машина-то работает. Черт его знает, в фильмах народ кончает с собой, включая машину в герметичном гараже. Но кто знает, мы же в России. Вдруг тут можно угореть просто так, в работающей машине посреди ночи. Я испугалась и не смогла уснуть. Пошла, купила чай в «Макдоналдсе» – через окошко. Потом в каком-то супермаркете попыталась купить коньяк – не вышло. Продажа крепких алкогольных напитков даже для свихнувшихся молодых женщин у нас теперь почему-то запрещена. До десяти утра, между прочим. Можно сказать, закон удержал меня в рамках приличий, даже смешно. Нельзя пить до десяти! А в девять я уже на работе. В общем, ночь удалась. И жизнь – тоже. А теперь у нас в офисе не работал Интернет.

– Мария, вы подготовили пакеты для штамповки? Я вам их еще вчера отдавала. О, вот же они – две коробки! – подлетела наконец ко мне Карина Эдуардовна.

Ну конечно, какая ж беда меня минует? Я же просто магнит для проблем.

– Я их не подготовила, – ответила я, желая, чтобы все кончилось поскорее.

Что именно будет потом – я понятия не имела. Честно признаюсь, после того, как Алексей в частной виртуальной беседе признался мне, что жить со мной больше не желает (без определенных на то причин, просто потому, что устал и вообще), я рассматривала разные варианты развития своей жизни. Можно было уехать спасать кого-нибудь от голода. Куда-нибудь в Нигерию или на Бали, главное, чтобы подальше. Также можно было стать донором органов. Нет, это – не для меня. И потом, ну, отдам я почку, а ее продадут за бешеные деньги какому-нибудь козлу-миллионеру. Нет уж, лучше пойти работать в детский дом, помогать детям. Или уйти в монастырь. В общем, у меня было много планов и вариантов. И к увольнению я была вполне готова. Лучше, конечно, было бы быть уволенной в мае – было бы тепло и зелено. Но и конец марта – нормальное время, чтобы начать совершенно новую жизнь.

– Ты думаешь, я буду это терпеть? Вот это ваше безделье и неуважение? Ты эти чертовы коробки даже не трогала! Торчишь в Интернете, форумы читаешь. Из-за таких, как ты, мы не выполняем план, имеем нарекания. Визы вовремя не даем. Я не потерплю халатности. И штрафом ты не отделаешься. Уволю! Что молчишь?

– Так вы же… это… говорите все время, – вставила я и с удовольствием наблюдала целую гамму эмоций, мыслей и чувств, промелькнувших на ухоженном лице Карины.

– Ты… как ты смеешь? Я… да я тебя… я этого так не оставлю.

– Хорошо, – кивнула я.

– Что хорошо? – остолбенела она.

– Не оставите. Вы этого так не оставите. Думаете, мне есть до этого дело? Что вы меня отсюда уволите? Да от меня муж уходит! Я не знаю, как буду дальше жить, где буду жить и вообще – зачем мне жить. Увольняйте меня – тоже мне проблема. Я сейчас этого даже не замечу. – Я вскочила и вылетела из комнаты.

То, что Интернет не работал, было плохо, плохо. Мне нужно было подумать. Алексей уже несколько раз звонил мне, я не ответила. Каково это – жить, зная, что любимый муж, с которым вы прожили пять лет и хотели бы прожить еще пятьдесят пять, хочет от вас уйти и что любой ваш с ним разговор может стать последним. Я не была готова к этим словам – «Нам надо расстаться». Я не хотела их услышать. Или увидеть на экране компьютера. Телефон стоял на беззвучном режиме. Вокруг и без телефона хватало шума.

– Ты забываешься. Ты… ты… – Карина развернулась и вылетела из нашего отсека.

Я вернулась в комнату, плюхнулась на свой стул и схватилась за голову руками.

– Ты чего творишь? – прошипела Танечка, вытаращившись. – С ума сошла? ПМС? Ты что, хочешь реально вылететь?

– Реально? А почему нет? – Я покачала головой и снова попробовала загрузить страницу. Интернет не работал. Куда мне идти вечером? Что будет дальше? От Алексея пришла СМС.

«Мне нужно с тобой срочно поговорить».

– Она теперь тебя точно уволит. Может, тебе взять больничный?

– У тебя Интернет работает?

– Нет.

– А почему? Почему вообще ничего не работает? И почему на меня орут, я не понимаю? Почему я должна перебирать эту кучу бессмысленных бумажек? Только потому, что мне за это перечисляют деньги на хлеб насущный? Неужели в жизни не может быть чего-то более интересного, чем вводить эти кейсы в компьютер?

– Да какая муха тебя укусила?! – Таня смотрела на меня, ничего не понимая.

– У меня, знаешь, есть свое мнение.

– Да?

– Да! ИМХО[9]. И я с ним не согласна.

– С чем? – хмыкнула Татьяна. – С мнением своим?

– Что? – Я запуталась. – А, да нет. Не знаю. Ты понимаешь, ему нужно со мной говорить. Срочно. Какая, к черту, срочность? Не терпится, что ли, меня бросить?

– Да с чего ты взяла, что он хочет тебя бросить? Может, он хочет тебя попросить хлеба купить. Ты странная какая. Ты что, можешь читать его мысли?

– Да, могу, представь себе. Вот увидишь, все так и будет. И знаю совершенно точно, что именно он собирается делать. И что мне с этим знанием делать? Продать на биржу, как инсайдерскую информацию? Интересно, от такой информации может обрушиться токийская биржа?

– Ох, Маша, Маша. Пошла бы ты извинилась перед Кариной. И выпей персену, тебе надо успокоиться.

– Ну уж нет. А знаешь, Танюш, чего я сделаю? Пойду сейчас и скажу Алексею, что ненавижу его. И чтобы он убирался к черту. Брошу его первой. Говорят, это же имеет значение, кто кого первым бросает. Пусть убирается к свой любовнице. А я снова активирую свой аккаунт. Выйду замуж за миллионера. Мне нет еще и тридцати, у меня все впереди. Я вообще-то не пропаду.

– Точно, не пропадешь.

– Да? – Я села на стул и почувствовала, что смертельно устала. – А вдруг пропаду? Кажется, я уже давно пропала. Почему я не родила ребенка? Конечно, какая это семья – без ребенка. Глупо следовать каким-то планам. Вот у Олеськи есть дочь – и плевала она на мужиков. И мне было бы плевать. А теперь… что я без Алексея? Пустое место. Я не представляю даже, что мне вообще делать. Я и на работу-то эту ходила, потому что он так сказал. Чтобы хоть что-то делать.

– Так, Мария, – ко мне в кабинет! – Карина, как смерч, залетела к нам, взвинтила воздух и вылетела обратно.

– Ну, началось. А вдруг ты реально уходишь? Это же какая-то ерунда, – растерялась Танечка.

Я покачала головой. Какой там ухожу? Куда мне податься? На что мне жить? Слишком много вопросов, а у меня в голове сейчас ураган. Я вообще не соображаю. Мне бы отдохнуть. На дачу, что ли, к маме поехать? А что, не самая плохая мысль. Да, не время. И дорогу там, наверное, развезло, она же там только до поворота асфальтовая, а последние три километра – грунт. Все в воде по колено, но вот бы сейчас действительно оказаться среди деревьев. Пусть даже и лысых, без листьев и сил, спящих, но настоящих, подлинных. И пусть там не берет телефон.

Алексей всегда ненавидел мамину дачу за то, что там телефонная связь очень-очень плохая. В доме вообще не ловит. Там, в маленьком домишке, всегда пахнет дровами и сухой травой, стены из дерева, кровать жесткая, потому что вместо пружин на ней доски. И заниматься любовью неудобно, что, впрочем, нам не мешало. Телевизора там нет, это же мамина дача. Может, действительно это важно – не жить там, где радиация и излучения? Может, мы с Алешкой насквозь засвечены, как фотопленка? И отсюда все проблемы?

Пару лет назад на даче он утопил в туалете свой мобильник. Туалет на улице, в конце шести соток, с выгребной ямой. Смех в том, что только около туалета-то телефон и фурычил. Две палочки сигнала. А потом телефон выскользнул из кармана джинсов, дорогой аппарат. Алексей матерился, бегал по участку в одной футболке и трусах, кричал, чтобы я несла грабли и половник, что аппарат надо выловить, потому что у него там все контакты.

– Брось, ну его к черту! – хохотала я, потому что это было действительно похоже на цирк.

Алексей злился, ковыряясь в говнище, но своего добился – выловил рыбак рыбку. Но телефон не заработал. Еще бы, после обработки садовым шлангом. И долгие, невыносимо долгие и невыразимо счастливые выходные мы просидели там, на деревянной кровати, только вдвоем. Без телефона, без зависающего мобильного Интернета, и Алексей потащил меня на рыбалку, поймал двух щук, держал меня голой в палатке, говорил, что теперь мы останемся здесь, на берегу реки, навсегда. И купались голыми, он говорил, что, если бы аппарат не погиб смертью храбрых в ядреной яме, все было бы совсем не так хорошо. Может, надо было нам с ним меньше созваниваться и больше встречаться?

Телефон завибрировал, на экране высветилась аватарка. Он. Алексей. Сердце стукнуло и замерло, потом ухнуло и куда-то исчезло, оставив на пустом месте саднящую боль. Я взяла трубку и заставила себя поднести ее к уху.

– Ну, Машка, ты с ума сошла? Где тебя носило? Хочешь доказать, что ты совсем свихнулась? Я уже собирался в милицию звонить! Почему в вашей конторе не соединяют с сотрудниками? Где ты была ночью? У Олеськи? Ты письмо мое получила?

– Нет, – пробормотала я, с трудом заставив голосовые связки работать. – У нас не работает Интернет.

– Да? – Он замолчал, явно собираясь с духом. – Ну что ж… Я не знал, как тебя поймать. Мне нужно с тобой серьезно поговорить.

– Говори, – еле слышно пробормотала я.

– Давай я тебя встречу… после работы, – сказал он после долгой паузы.

Я облизнула высохшие губы:

– У меня планы на вечер. Встреча кое с кем. Лучше скажи сейчас.

– Не думаю.

– Давай тогда обсудим все потом. Мне… мне надо бежать. У меня дела…

– Маша, мы разводимся. Мне нужно было сказать тебе давно. Ты все равно прочитаешь письмо.

– У нас не работает Интернет, – автоматически сказала я, а тело стало каким-то ватным, чужим.

Итак, все. Кончено. Game over. Алексей говорил быстро и много. Я улавливала смысл сказанного краем сознания. Ему, наверное, казалось важным, что нам теперь не получится вместе платить за квартиру. Что у него какие-то там проблемы с деньгами, но что он хочет, чтобы я вернулась к маме. И что он готов оплатить какие-то расходы и что-то еще, про машину. Про ежемесячные платежи, про то, что ему машина не нужна. Я слушала, а сама смотрела на экран компьютера – у нас заработал Интернет. Я зашла на Яндекс, чисто автоматически. Посмотрела погоду. Ожидалось потепление. Температура – до плюс десяти. Я открыла почтовый ящик и нашла там пару писем со скидочных сайтов, сообщение от Янки – она не могла мне дозвониться. А как дозвонишься, если я трубку не беру? Ха-ха!

– Ты меня слышишь? – окликнул меня Алексей. – Ты в порядке?

– Да. В порядке, – бросила я ему, копаясь в почте.

От Алексея было аж целых три письма. Я положила трубку. И письма его я стерла, даже не читая. А зачем? Я подгрузила www.youtube.com и принялась смотреть всякие разные ролики, типа программы Стаса Давыдова http://www.thisishorosho.ru/. Я смеялась, смеялась и не могла остановиться.

Если у вас кризис, любой, личный, семейный, карьерный или еще какой, или, как у меня, все сразу – приходите сюда и пейте щедро из источника забвения, бьющего виртуальной струей из информационных потоков Инета. К вам уже спешат на помощь, уже сняты мувики, подложена озвучка, выложены в Сеть миллионы хороших и не очень шуток, песен, ракурсов, щенков и котят, танцующих утят и прочего домашнего и рабочего видео. Перемещаясь мышкой со ссылки к ссылке где-нибудь на www.youtube.com, можно улететь так далеко, что никакого кризиса не останется. Весь выйдет вместе с минутами и часами, исчезающими в лабиринтах загрузок и прикольного контента. И в нашем мире, слава богу, больше нет ни одного шанса остаться одной. Даже когда очень плохо и больно, ты больше не одна, ты вместе с миллионами других пользователей, висящих на сайте вместе с тобой. И очень может быть, что, если захотеть и покопаться, я бы смогла найти правильный форум, где совершенно такие, как я, брошенные женщины собрались бы со всех концов планеты, чтобы разделить в чате мегабайты общей и в принципе совершенно одинаковой боли. Главное, правильно сформировать запрос в поисковиках. И… This is хорошо!

baraholka.ru

Отдам в добрые руки…

– Понимаешь, я должна туда ехать. Она там одна, крепится, дует щеки, но я должна быть там. Она слабая, она может просто сломаться. Понимаешь ты меня, Белкин? – Олеся стояла и смотрела на Неву через мутное запыленное стекло. – А, Белкин? Ты меня вообще слушаешь? Закажи мне билет, Белкин.

– Я тебя слышу, да, Олеся. Но я не понимаю тебя. Она что, ребенок?

– Она хуже, чем ребенок. Белкин, я приеду еще. Ну что за проблема? – Олеся повернулась и посмотрела на мужчину, к которому она уже во второй раз приезжала в Питер, хотя никакого уже официального повода для этого не было. Они сидели на покрывале, мебели почти не было, только пара шкафов и стеклянный столик, непонятно и неуместно стоящий у батареи. Квартира была старая настолько, что вполне уже могла называться старинной. Но вид из окна был потрясающий, на набережную. Машины ездили, поднимая столбы водяных брызг, теплело.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – нахмурился Белкин. – Хочешь, забирай сюда свою Машу. Тем более что ей сейчас все равно надо сменить обстановку. Как думаешь, можем мы так решить нашу проблему?

– Мне нужно же и работать, ты понимаешь, Белкин. Все это прекрасно, но что я скажу на работе? Я отгуляла все отгулы на полгода вперед. Я скоро еду в Болгарию, мне нужно визу делать. Белкин, ну не надо так на меня смотреть. Ты же знаешь, я – девушка на одну ночь. Хочешь, приезжай ко мне в Москву.

– Девушка на одну ночь, ты будешь обедать?

– Я позвоню! А ты кушай, кушай, мой лев! – Олеся ободряюще улыбнулась и потянулась к телефону.

– Ну, звони. – Женя Белкин вздохнул, провел ладонью по Олесиному плечу и пошел на кухню, делать бутерброд.

Олеся набрала дочку, спросила, как контрольная. Пятерка порадовала. Вообще дочь радовала. Много читала, звонила по десять раз на дню, спрашивала, что Олеся думает об Онегине, и называла Татьяну Ларину лохушкой. Олеся всегда боялась, что такая вот жизнь на два дома разрушит зыбкую связь с дочерью – все-таки подросток, все-таки живет с бабушкой в Твери. Видятся не каждую неделю, говорят в основном по телефону. Олеся помнила, как сама виделась с отцом раза три в год – когда он приезжал ее навестить, – сидели молча в гостиной их теплой, уютной тверской квартиры, молчали и не знали, о чем говорить. Она любила отца безумно, но не будешь же с совершенно, в сущности, незнакомым человеком обсуждать подружек, учительниц и мальчиков. А вот они с Катюхой обсуждали. И мальчик у Катюхи был, одноклассник, Павлик. Общались они в основном в чатах и «ВКонтакте». Катюха рассказывала, как поссорились и помирились – прямо так, через почту. Но Олесе как маме, знаете ли, это даже импонировало. В конце концов, через контакты vkontakte не залетишь и не заразишься ничем. А ссорятся – пусть.

– Бери бутерброд, мадам. Можешь ты хотя бы уехать утренним?

– Ладно. – Олеся усмехнулась и набрала Машкин номер.

Женя Белкин был самым странным мужчиной из всех, с какими Олесе приходилось встречаться последние десять лет. Во-первых, хоть он и был женат, на обычного женатика, которых так хорошо знала и, можно сказать, высоко ценила Олеся, не был похож: он не спешил домой, не посылал СМС о том, что задерживается на совещании, не отключал телефон на период «свидания», а, наоборот, оставался на ночь, на звонки отвечал всегда, дарил цветы и даже затащил ее как-то на какую-то квартиру, где праздновали чей-то день рождения, и перезнакомил с кучей бородатых балагуристых мужиков. Олеся любила встречаться с женатыми, потому что знала, вечером они соберут манатки и безропотно отбудут в свою жалкую жизнь, оставив ее с пустотой и свободой, которую она так ценила.

Белкин сунул ей в руки бутерброд и сказал:

– Я приеду к тебе. На той неделе у меня будут два свободных дня, я прилечу на самолете. Ты будешь мне рада?

– Буду, – вздохнула Олеся.

– Я буду путаться у тебя под ногами, не дам работать. А если ты будешь таскаться со своей подругой, я буду таскаться с тобой. От меня будут одни проблемы, – гордо пообещал он, притянув Олесю к себе. И прошептал на ухо: – Я буду к тебе грязно приставать.

– Напугал! – фыркнула Олеся, освободив руку с телефоном.

Когда они только познакомились, вместо того чтобы грязно приставать, Белкин водил Олесю по театрам-галереям и вел бесконечные разговоры о жизни. Поначалу она думала, что он просто псих. Или импотент. Ну зачем, скажите, мужчина, которому ясно дали понять, что согласны на близость, будет стараться выяснить ваше мнение относительно этой жизни? Да и не любила Олеся этих душещипательных разговоров. Не для нее это все. Пришлось срочно самой совращать человека, чтобы не лез в душу. Но он в нее все равно каким-то образом пролез, паршивец.

– Алло. Маша, ты куда там пропала? Как ты? Ты где, на работе?

– Олеська, ты? Ты что, вернулась? Ты в Москве? Можно я к тебе приеду? Я на работе. Меня вроде неделю назад грозили уволить, но что-то никак не доуволят до конца. Сижу пишу отчет. Змея третий день к нам даже не заходит.

Машкин голос был хриплым и каким-то сиплым. Простудилась, что ли? Но хоть не такой подавленный и тихий. Несколько дней назад ее почти не было слышно. Нет, понять, почему ее идиотский муж устроил ей этот кошмар, невозможно. Мужики – козлы. Все. Кроме Белкина, наверное. Белкин – блаженный.

– Смотри, может, и не уволят.

– Думаешь? – Машка замолчала и вздохнула. – Я не уверена, что хочу этого. Впрочем, жить не на что, так что лучше бы пронесло. Так ты дома?

– Нет, моя птичка. – Олеся покачала головой. – Я буду завтра.

– А!

– Ты, как ты там вообще? Чем занимаешься?

– Дел – по горло. Учусь курить. Янка говорит, что я должна выбить себе компенсацию, я уже не знаю, как мне от нее прятаться. Она сама хочет разводиться, так, прежде чем ругаться со своим мужем, она взялась за мое воспитание. Спасай меня, Олеська.

– Приезжай завтра вечером ко мне.

– Завтра? Ой. А я завтра с квартирной хозяйкой встречаюсь.

– Ну, после встречи заезжай, – пожала плечами Олеся.

Маша помолчала, потом добавила, явно стараясь придать голосу беззаботность:

– Ты понимаешь, меня тут выселяют. Не знаешь, кстати, куда можно деть мебель? У нас, оказывается, столько хлама. Я в шоке. Как можно было натащить в квартиру столько барахла! Может, тебе нужен диван?

– Не поняла, – опешила Олеся. – А где ты жить собираешься? Почему съезжаешь? Другую квартиру будешь снимать? А что Алексей делает? Пусть он решает, ты лучше не лезь в это!

– Ой, Олеся, ты лучше приезжай. Алексей уехал, оставил мне десять тысяч и уехал. Велел мне переезжать к маме. Мне кажется, у него проблемы.

– Да это у тебя проблемы! – Олеся возмущенно хлопнула ладонью по стене. – Ты что, сидишь там без денег и без жилья? Возвращайся к маме, слушай. Блин, я завтра с вокзала заеду к тебе.

– Ой, меня мегера вызывает. Олесечка, я тебя очень люблю. Ты уж приезжай. Только к маме я не поеду. Да ты за меня не волнуйся, на самом деле. Я, знаешь, многое поняла… Побегу, мне пора. – Машка исчезла, телефон замолчал, а Олеся растерянно смотрела перед собой, на Неву, на чужой, красивый, мокрый город за окном.

* * *

Выжить было возможно, надо было только вообще ни о чем не думать. Что такое, в сущности, это – выжить? Минута за минуту, час за часом – они цеплялись друг за друга и тащили меня за собой в новый день. Медленно, мучительно, в час по чайной ложке, я сидела и пила чай, делая глоток за глотком. Сидела на ковре в пустой квартире и старательно гнала от себя мысли. Не думать – тоже подвиг. Сохранять блаженную пустоту в голове, когда вопросы, как мухи, как осы, роились надо мной, норовя ужалить и развалить этот шаткий искусственный покой.

Почему именно я? Ярость то разгоралась, то угасала помаленьку, но оставался внутренний мандраж. Почему я? Почему именно со мной жизнь обошлась так жестоко? Куда делся человек, которого я люблю? Как мог он вот так просто оставить меня тут, на этом ковре, в чужой квартире, из которой тоже придется уйти?

– Так вы не планируете продлевать аренду? – В глазах квартирной хозяйки читалось раздражение. – А почему вы мне не сказали раньше? Я бы хоть объявление дала.

– Мы… муж просто сейчас на работе и… у нас сложности… – Я никогда не объяснялась ни с кем, не договаривалась, не решала вопросы, все это делал Алексей. Я просто не знала, что говорить.

– И вы решили переложить эти сложности на меня? Умный ход. У вас есть еще две недели, но я буду показывать квартиру. Вас надо предупреждать?

– О чем? – не поняла я.

Хозяйка покачала головой и прошлась по квартире.

– Тут обои порваны. И на полу царапины. – Это Алексей тащил стиральную машину по полу, и она случайно съехала с коврика. И что теперь?

– Здесь так и было, – пробормотала я и густо покраснела.

Денег не было. Черная полоса – она же во всем. Квартирная хозяйка потратила еще минут десять, пытаясь показать мне, насколько она недовольна таким внезапным расторжением контракта. Мы были стабильными клиентами, мы вовремя платили, соседи на нас не жаловались. Мы вообще-то хорошо жили, и она не могла понять, чего это нам в голову взбрело вот так, без уведомления и предупреждения, расторгнуть контракт. Мне самой это было сложно понять.

Я сидела на ковре и тянула время. Была ночь, все устройства в моей квартире работали. В кухне шипело радио, на столе жужжал ноутбук – его вентилятор работал громко и обычно меня раздражал, но не сегодня, потому что сегодня меня раздражала только тишина. Нужна была шумовая завеса. На столе лежал телефон, мигал синим огоньком роутер[10], под телевизором горел красным DVD. Огоньков было на удивление много. Как-то я раньше жила, не замечая, какое количество датчиков, таймеров и устройств окружает меня каждую минуту жизни. Может, мама права? Может, это действительно не совсем правильно – вот так окружать себя механизмами? Я больше живу с телевизором, чем с живыми людьми. Но сейчас без телевизора я бы сошла с ума. Я внимательно смотрела рекламу, текст входил в одно ухо и выходил из другого, странным образом трансформируя мое сознание и направляя мысли в сторону.

НА ПРАВАХ РЕКЛАМЫ

«Фитолакс – ключ от всех запоров». И девушка, у которой явно не было в жизни никаких проблем.

РЕКЛАМА

«Курица охлажденная за 99 рублей». Это вообще круто. Я сама сейчас как курица охлажденная.

РЕКЛАМА

«KFC раздает 100 000 сэндвичей» – кошмар, после такого и фитолакс не поможет.

Такое ощущение, что весь мир сейчас заморочен на двух вещах – сожрать как можно больше, а потом, соответственно, фитолакс. Ну, еще ипотека. И, конечно, автомобиль. И на все это – РЕКЛАМА

«Шок-цена!»

Ешь больше, покупай таблетки, бери кредит. Сдохни, пытаясь воплотить в жизнь рекламные ролики. Совмести виртуальный мир со своей жизнью или ходи, как лох, в никому не известном тряпье. Почувствуй нашу любовь – мы отымеем тебя так, что ты даже не почувствуешь. И, возможно, тебе даже понравится.

Я смеялась, старательно переключала каналы, стоило только кончиться рекламе. Она была – как психотерапевтический сеанс. Пластмассовая жизнь, предлагаемая к продаже, была сейчас как анестезия. Я вдруг вспомнила, как рядом с моей работой как-то видела припаркованную машинку. Сто лет в обед, маленький фургончик, кабина на двух человек – старая и страшная тачка, видимо, все еще скрипела, но ездила. А сзади, на кузове, прямо поверх многолетней грязи прилеплен самодельный стикер:

«ИЖ-каблюк – управляй мечтой!»

И снизу, пальцем по грязи: ЗАЧЁТ!

Почему все это произошло со мной? На работе мне ясно дали понять, что терпеть меня в таком состоянии не будут – можно паковать вещи. В наше время человек имеет право на ипотеку, но не на кризис. Мы должны бегать и улыбаться. Демонстрировать успех. Я не могла. Я плохо спала по ночам, не понимала, как жить дальше. И работу эту, по большому счету, хотелось потерять.

Может, все потому, что у Алексея завелась другая? Может, он устал быть в ответе за тех, кого приручил? Может, понял наконец, какая я беспомощная и бесполезная – только и гожусь на то, чтобы прижиматься к нему всем телом, чтобы гладить его? Сейчас в моде бойкие умные женщины, которым горы по плечу.

Может, не надо было его любить? Говорят же, чем меньше мы кого-то любим… Я не умею не любить. И не страдать я тоже не умею. Мне не хватало Алексея. Никакие устройства не могли мне его заменить. В моей голове не умещалась мысль, что я никогда больше его не увижу. Вот это – больше никогда – было совершенно невозможно. И от злой необходимости научиться со всем этим как-то жить я затыкала уши и начинала качаться из стороны в сторону, словно лунатик. Хотелось кричать и плакать, в то время как надо было идти спать.

Часов в двенадцать невыносимо длинной ночи на журнальном столе заработал мой телефон. Раздалось «О-о!». Оно было коротким и тихим. Я бы вполне могла его не заметить в моем-то состоянии. Тем более что реклама работала очень громко. А приложение в телефоне было поставлено на минимальный звук. Но я услышала. «О-о!»

– Что за фигня? – дернулась я, потому что приложение это – «аську» – давно уже отключила. На черта оно мне было теперь? И тут, понимаешь, «О-о!».

Я тяжело приподнялась, вытянулась и взяла со столика телефон. По телевизору мне предлагали купить какую-то приправу с пакетом. Счастливая экранная семья с нереально сияющей кожей, картинно улыбаясь, лопала пережаренную курицу, политую клеем ПВА для блеска. Я видела по телевизору, как делают эти рекламы, – ужас. В телефоне «аська» была почему-то открыта.

– Одно новое сообщение, минуту назад. – Не понимаю!

Я нахмурилась. Только один человек мог написать мне сюда, в этот чат, и именно поэтому-то я и отрубила все эти предложения. Я просто не могла, не имела никаких сил его слышать. Вернее, читать. Почему я?

– Привет, SistemError, куда пропала? А мы тут с пацанами пьем. Черт, кажется, я все время пишу тебе, когда пьян. Как там твой муж? Ты вообще чего молчишь?

Из моих глаз полились слезы. Уже потом, после, я примерно поняла, как так получилось. Телефон у меня дурной, старый. Все никак не решалась его поменять, работает вроде – и ладно, чего еще надо. А он дурил. То переставал подключаться к сотам, хоть вроде сигнал есть, а дозвониться никто не может. Иногда зависал и переставал реагировать на нажатие кнопок. А иногда – как сейчас, получается, – брал и самопроизвольно отрубался, а потом подрубался обратно. Черт его знает почему. Но такое случалось. А при перезагрузке приложение ICQ подгружалось и активировалось автоматически. Такие там были настройки. Так вот и получила я это самое сообщение.

– Да будь ты проклят! – закричала я на всю комнату и отшвырнула от себя телефон. – Скотина, скотина полнейшая ты. Ненавижу! Свинья! – Телефон отлетел неожиданно далеко и разбился об стену – от него отскочили кнопки, но экран не погас. Я быстро поднялась, схватила его с пола, в полнейшей истерике и прострации распахнула окно и выбросила. Затем села на корточки у теплой батареи под окном и заплакала, глотая сопли и как-то глупо, по-детски хлюпая и закрывая лицо руками. А через пару минут из открытого окна до меня донеслось едва различимое «О-о!».

Почему я?

– Какие вы все сволочи! – Я вскочила, захлопнула окно, потом бросилась на постель, закрыла уши подушкой и так и лежала, плакала и выла в подушку и в конце концов затихла. Боль не может длиться вечно. Я вытащила голову из-под подушки, села на край дивана, вытерла краем простынки глаза. Телевизор показывал «Дом-2». Люди строили любовь, выставляя себя на обозрение общественности. К любви происходящее имело такое же отношение, как стриптиз к рождению детей. Лицо горело, глаза были красными, как у кролика-альбиноса. Я подошла к стенке, решительным движением выключила телевизор, потом подумала и зло выдернула шнур из розетки. Потом всунула ноги в резиновые сапоги – это было быстрее всего, набросила на плечи Лешкину старую куртку и вылетела из дома.

– Ну где же ты, а? Тоже мне, мировой лидер! – Телефон нашелся в старом сугробе, почерневшем и покрытом грязной ледяной коркой. Аппарат пробил корку и лежал прямо в подтаявшем снегу. Чертыхаясь и стараясь не думать о том, что бы мне на все это сказала Олеська или Янка (не дай бог), я занесла останки устройства домой, вынула батарейку, включила фен и стала сушить аппарат, положив его на батарею. Я не помнила паролей «аськи», они были только в телефоне. Я включала его с замиранием сердца. Я помнила, как Лешкин телефон погиб смертью храбрых в потоках нечистот на маминой даче. Мой аппарат промок насквозь. Но все-таки ожил. Видимо, московский грязный снег все же не такой страшный реагент. Аппарат завелся. Правда, пришлось наугад жать кнопки-точки, используя спичку. Но интерактивный интерфейс поддался – я загрузила «аську». Зачем? Ну, я могла бы сказать, что хочу узнать, что он напишет мне еще. Но на самом деле мне было так одиноко, так страшно сидеть в этой персональной пустоте. Реальность моего мира была невыносима, а там, по ту сторону Зазеркалья, меня ждал Алексей. Буквы и цифры соединяли нас, пусть даже никто и не спорил с полнейшей бессмысленностью такой затеи. Он написал:

– Слушай, Эсмеральда, а ты вообще-то в Москве? Хочешь, можем пойти по этим московским мостам прямо сейчас? Ах да, у тебя же муж! Ну, завтра. Что скажешь? – Вот что он написал.

Кровь отлила от моего лица. Он сидел там, живой, бросивший меня и все, что нас связывало. И вместо того чтобы сказать ему все, что я думаю и чувствую по этому поводу, я взяла телефон и написала первое, что пришло мне в голову. Как если бы я была… куклой, Программой, живущей в Сети, обремененной интеллектом, но лишенной сердца и души. Игра, ничем не хуже тупого просмотра рекламы.

– А вы чего там пьете? – написала я, тыкаясь спичкой в слепую раскладку сломанного аппарата, а руки дрожали. – Я вот – шампанское. Муж уехал. Скучаю и думаю вызвать стриптизера.

– О-о! Да ты шалунья, Эсмеральда. Хочешь, приезжай ко мне, я сам покажу тебе стриптиз!

– Хочешь увидеть меня в реале? Этого не будет НИКОГДА!!! – А что я еще должна была говорить?

– Почему? – Фразы перелетали по воздуху, оседая в недрах убитого телефона.

Я прикусила губу и старательно вывела:

– Потому что меня не существует. Я – только глюк в твоем подсознании.

– Эсмеральда, я еще не настолько пьян. Ты же реальный человек.

– Откуда ты знаешь? Может, я вирус? Не имеет значения, потому что, раз ты здесь, значит, это кому-нибудь и нужно. Кстати, если хочешь – можешь закачать свой стриптиз в Сеть. Я живу тут, так что его увижу.

– Я могу нанять ментов и найти тебя! – пригрозил Алексей.

И за этими словами я словно увидела его, живого, пьяного, реального. Он всегда ненавидел неопределенность, желал держать нити контроля в своих руках. Что ж, сейчас у него это не получится по-любому.

– И найдешь пятидесятилетнюю домохозяйку с пятью детьми и обвисшей грудью, которая пишет тебе от скуки и безнадеги. Тебе это надо?

– Я сам не знаю, чего мне надо. Я, кажется, устал общаться с реальными людьми. Но ты – не домохозяйка.

– Верно, у меня и дома-то нет. Так, сервер голимый.

– Издеваешься?

–

– А мы пиво пьем. Надоело, на самом деле. Мне кажется, я уже не хочу спиваться. Но хотел, и очень сильно хотел.

– Почему? Зачем? Странное желание

– А, ты же ничего обо мне не знаешь. Ты же – программа. Или человек? Ты как думаешь, возможно ли любить человека, но понимать, что все это уже обречено. Ты сам уже давно все испортил и сам во всем виноват, как дурак последний.

– Ты говоришь загадками. Мне нужно больше оперативной памяти. Я зависаю.

– Ты почему не спишь, Эсмеральда? Поздно уже, ты поэтому и зависаешь.

– Не спится. Одиноко. Я не люблю быть одна, не умею. Вот, смотрю рекламу всякую по телевизору, двигаю прогресс. Так в чем ты виноват, друг мой? И перед кем?

– Ты уверена, что хочешь это знать? У каждого в шкафу свои скелеты, у меня целый гардероб.

– Может, ты не так и виноват? Ну, чего только не случается в человеческих отношениях. Это из-за твоей жены, да? Ты мне писал, кажется, что хочешь с ней расстаться. Как вы, кстати? Ну, даже если ты и сделал что-то, не можешь же ты винить себя за это? Все мы люди!

– Все – люди, а я – нелюдь! Три ха-ха! Страшно? Нет, ты и в самом деле ничего не знаешь обо мне. Я никогда не думал, что могу вот так жить, как живу сейчас. И это меня сжигает, как ад кромешный. Понимаешь? Не думаю. С женой я должен был расстаться и расстался. Да не в этом дело!

Я замерла, протирая усталые глаза. Не в силах поверить в то, что вижу. Ну же, даже сейчас, даже в Интернете мой муж говорит, что ему не до меня, что он должен был со мной расстаться. Вот тебе и Большая Любовь. Я сижу тут и задыхаюсь от обиды, а он говорит, что не в этом дело. За что это все происходит со мной?

– Ад кромешный. Звучит угрожающе. Но перед кем же ты виноват? – спросила я, но в глубине души совершенно точно знала, что виноват он только передо мной и ни перед кем больше. Я любила его – он предал меня. Не подумал обо мне, оставил меня, не подхватил, когда я полетела в эту пропасть. Из-за него я сижу тут одна, на грязном ковре, полная мучительных мыслей, и не знаю, как дотянуть до утра. Перед кем еще он может быть виноват и в чем?

– Я не знаю. Я… я убил человека, Эсмеральда. Может, мужчину, может, женщину – не знаю. Но скорее мужчину. Что, думаешь теперь, что я монстр? Да, это так. Я – монстр. А плевать. Самое страшное – я трус. Чмо последнее, сижу тут, переписываюсь с тобой. А кто ты – понятия не имею. А должен пойти и сесть в тюрьму. Но не пойду, SistemError, не пойду. Теперь уже и этого не смогу. Лучше скажи мне, что на тебе надето. Пусть это будет красный кружевной корсет. Никогда не видел в реале на женщине красный кружевной корсет, только в кино. Интересно было бы… О чем я вообще! Пойду еще выпью. Пиши мне, Эсмеральда!

* * *

Лаура шла по небольшому бульвару, удерживая на плотном кожаном поводке Пансу и Кузю. Санчо приходилось выгуливать отдельно, так как он был совершенно ненормально (или как раз нормально) активным, запутывал поводок, бросался на всех местных кошек и собак. И вообще скакал, лаял и создавал проблемы. С поводка его спускать было – одно мучение. Приставал к прохожим. Все-таки большой доберман, страшная пасть – все такое, да еще Санчо… что-то с ним не так было. Может, прошлые хозяева его били или морили голодом, как подозревала Лаура. Он был нервным, не совсем адекватным. Если бы Лаура его не согласилась взять в свое время, его бы усыпили – так и собирались.

Вообще отношение людей к животным как к какому-то мусору, барахлу Лауру поражало. Кругом все сидели ровно, спокойно и смотрели на то, как проводятся опыты на животных, как морят кур на этих фермах, как у коровы отбирают телят и режут, чтобы продать и съесть. Только начни читать, информации полно, весь Интернет забит – волосы дыбом встают. Но никому никакого дела. Самый страшный хищник на земле – человек. Научился не только охотиться и убивать добычу, нет, не остановился на этом. Пошел дальше, научился порабощать добычу, выращивать ее, рождать и держать в клетках. Научился защищать себя на годы вперед, ставить свои интересы выше всех остальных. Чем хуже человека лебедь, лошадь или черепаха? Или вот Санчо? Кто дал человеку право решать, жить этой собачке или нет? Кто заглядывал ей в глаза?

В то, что мир справедлив, Лаура уже давно не верила. Но жить-то как-то надо? Двигаться, если не вперед, то хоть топтаться на месте. Об Италии Лаура уже давно не мечтала. Училась довольствоваться малым. Жизнь спокойно струилась по бульвару, Кузя скакал от радости и норовил подобрать с земли какую-нибудь дрянь.

– Фу! – крикнула Лаура, дергая Кузю за поводок. Тут под теплым свитером, в кармане рубашки с костяными пуговками, а-ля men’s style, завибрировал телефон. – Вашу мать, кому не спится в ночь глухую. Алло?!

– Лаура Джини? – раздался в трубке незнакомый голос.

Лаура остановилась и вся как-то внутренне подобралась.

– Да, а с кем имею честь?

– Меня зовут Марина. Мне ваш телефон дала Алла Жданова, сказала, что вы можете создать нам авторский сайт и коллекцию постеров с собаками. Мы объединяем два клуба и хотим сделать достойную презентацию. Нам еще нужно продумать дизайн для выставки. Алла сказала, вы сама собачник.

– Мы… да, в каком-то смысле. Мы, правда, в основном работаем не с клубами, а с приютами… Ладно, не важно. Как мы могли бы встретиться? – Лаура говорила небрежно, спокойно, хотя голос немного и дрожал.

Алла Жданова была ее старая знакомая и клиентка, кстати, тоже. Лаура для той делала дизайн визиток и сайт-визитку. Это было, когда Лаура еще только вернулась из Новосибирска. Алла была серьезным человеком, а сейчас Лауре бы совсем не помешал хороший заказ. Только не станешь же показывать этого в разговоре. Тут надо имитировать равнодушный профессионализм.

– Вы сможете приехать к нам в офис, это на «Молодежной»?

– О, это не совсем рядом, – засомневалась Лаура. Они с Бьянкой старались не углубляться в город, он их раздражал, угнетал. Каждый такой визит почему-то кончался или скандалом, или ссорой с какой-нибудь продавщицей или кондукторшей. Кто его знает, чем Лаура всех так бесила? Высокая, худая, одежда необычная – яркая. Даже попытайся Лаура выглядеть серо, у нее бы не получилось. А Москва не любит ярких людей, особенно та Москва, что едет на метро, усталая и с авоськами. И потом, у Лауры с деньгами было плохо.

– Я могу подъехать к вам, – моментально сориентировалась Марина от Аллы Ждановой. – Дадите адрес?

– Знаете, я, возможно, смогу подъехать завтра. Лучше у вас, чтобы сразу посмотреть материал, исходники, – моментально сыграла в обратку Лаура. Куда уж эту Марину вести сюда. Да она не поймет, выпадет в осадок от ее совершенно невероятной квартиры. Пока Лаура в квартире просто жила, она не замечала того, что не успела доделать, починить. Покрасить или восстановить. Краны текут, в ванной комнате на старом кафеле грибок. В кухне дверь с петель слетает. А как ей не слетать, если ее то Бьянка шарахнет – характер показывает, а то и собаки штурмуют, хотят незаконным образом проникнуть на кухню, пожрать. Они все свыклись, сжились и не замечали ни пыли, ни старости, обветшалости их дома, но чтобы кого-то приводить… Было ясно, что придется переться на «Молодежную».

– Ну что ж, отлично, – согласилась Марина и, быстро обменявшись координатами и договорившись о времени, отключилась.

Лаура сунула телефон обратно в карман рубашки и принялась лихорадочно соображать, в чем же таком пойти на встречу. Чтобы было достаточно креативно, с вызовом, но при этом без перебора. Тут был еще большой вопрос, чтобы вещи оказались чистыми. Бьянка не всегда образцово-показательно выполняла свои обязанности. И вообще капризна была и категорична. Борец за мир во всем мире, непримиримый мизантроп, Бьянка любила только животных и ее, Лауру. С Бьянкой было сложно, а без нее было вообще невозможно, без нее этот мир становился совершенно непереносим. Только там, в укрытии их пещеры, невыносимая ущербность и неправильность этого мира становилась не такой давящей. Только там можно было хоть как-то жить.

– Так, домой! – скомандовала Лаура, дергая Кузю за поводок. И только тут заметила, что, пользуясь задумчивостью хозяйки, Кузя нашел и раскопал какую-то вонючую гниль, которую теперь на пару с Пансой восторженно пожирал.

– Ну, как ты мог! Ты же приличный пес. Ты же не Санчо, в конце концов, – возмутилась Лаура, но лабрадор только счастливо облизнулся и тявкнул. Природа брала свое.

Лаура усмехнулась и потащила собак домой.

http://www.skype.com/intl/ru

Не нужно быть рядом, чтобы быть вместе

– И что ты думаешь делать? Это же все-таки ребенок!

– Ну нет, пока что это только какое-то временное желудочное расстройство, не больше. Я могу выпить таблетку, практически так же, как «Маалокс», чтобы не было изжоги. – Слова звучали жестко, даже грубо. Яна никогда не видела Ирину такой. Бледное, без косметики, ее лицо было перекошено от ярости и паники одновременно. Она держала в руке банку с каким-то алкогольным коктейлем – в ее-то положении. Иногда Иринино лицо пропадало с экрана, и тогда было видно, что в ее кухне ужасный бардак, а в раковине полно посуды.

– Нельзя так говорить! – покачала головой Яна, разворачивая компьютер от окна – блики мешали.

За зиму Яна отвыкла от яркого солнца и теперь, когда оно вдруг неожиданно выкарабкалось из-под бесконечного неба цвета «серебристый металлик», глаза начали болеть и слезиться. Так, наверное, чувствует себя крот, вылезая из норы на свет божий. Закопайте меня обратно! Дайте темные очки, желательно от Prada. Желательно с семидесятипроцентной скидкой.

– Да что ты! А что я должна делать? Бежать в женскую консультацию и вставать в очередь на материнский капитал? Ты что же, считаешь, я мечтаю стать матерью-одиночкой?

– Ты же знала, что он женат?!

– И что! Я не планировала залетать. И вообще, почему ты тут меня учишь морали? С каких пор ты стала такая правильная? – Ирина билась в истерике.

Она уже жалела, что вообще рассказала о «ситуации» Янке. Надеялась, дура, на поддержку. Вот и поддержала Яночка. Хороша подруга. У нее самой, главное, в голове только одно – как бы выселить из квартиры своего муженька. Но советы-то – вот, раздает же. Что может быть проще, чем дать такой совет? Через Skype Янкино лицо было видно даже слишком хорошо. Она смотрела осуждающе. У, змея.

– Ты успокойся, Ириш. Никто ничего не планирует, само все происходит. Просто мы должны принимать правильные решения.

– И ты знаешь, какие решения правильные, а какие нет?

– Иногда это очевидно.

– Ну, знаешь, – возмутилась Ира.

– Ой, Ирка, я не о тебе, – всполошилась Яна.

– Да что ты? А о ком? О Пушкине? Зря он с Дантесом дрался? Лучше бы пошел в ментовку да заявление написал?

– Ох, Ирка. Какая ты нервная. Точно, беременность – это как детонатор. Подрывает в человеке все нервы. Я вообще говорила о Машке. Сестра у меня вообще свихнулась. Ее же муж бросил…

– Беременную? – тут же заинтересовалась Ира.

– Нет. Просто бросил. Без денег, без квартиры, а ее еще с работы выгоняют. А он ей еще машину оставил вместе с недоплаченным кредитом. А она его еще и защищает. Говорит, что не хочет его тревожить, что у него какие-то проблемы. Да у нее самой полно проблем.

– А, ну это как-то скучно и банально. Проблемы у всех. Но не все беременные. Слушай, ты можешь сесть чуть более в центр, а то у меня половина твоего лица съехала?

Яна бросила короткий взгляд на экран и передвинулась.

– Просто… если и есть в жизни что-то хорошее, так это дети. Жалко же вот так…

– И твой сынок – это просто лучезарное счастье, да? Лучшее, что у тебя есть в жизни? – моментально отреагировала Ирина.

Яна зло поджала губы и замолчала. Ей, конечно, было что сказать. Когда ее сын был еще маленьким, он хохотал, если его щекотали, целовался без устали и рыдал, если папа приходил пьяным. А папа приходил. И скандалы были спутниками всей Яниной жизни. Ее муж только на людях умел ласково улыбаться и произносить тосты «за любимую подругу жизни, мою дорогую жену Яночку». На деле все же Ирина была права, чтоб ей пусто было. Сын вырос, орал, отращивал патлы, не учился совершенно и уже, кажется, курил. В открытую не решался после того, как Яна однажды залепила ему пощечину – поймала с сигаретой на кухне. Ну а как обязана мать реагировать на такое? С другой стороны, потом долго мучилась угрызениями совести. Сама-то курит ведь. Какой пример ребенку? Теперь бы она его и пальцем не тронула, но он если и курил, то по-тихому, на улицах, у друзей. В общем, вырос теленок, и все счастье. Любила ли его Яна? Да, наверное, любила. Свое же, родное. Обнимала же, теплого, прижимала к себе. Сказки читала. Но Ирина права, она должна решить. Может, оно и не стоит того. Такие мысли, страшные, Яна старалась от себя гнать. Она прикурила сигарету, посмотрела на Ирину и другим тоном, мягко спросила:

– В конце концов, ты-то сама не хочешь родить?

– Да ты соображаешь, что говоришь? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? У меня таких денег нет и не будет. А фигура? Кому я буду нужна потом? Не этой же скотине? – Ирина отвернулась и попыталась сдержать слезы.

Надо же, не успела забеременеть, а уже глаза на мокром месте, грудь тяжелая. Какой бред. С какой скоростью природа понеслась разрушать все, что с таким трудом и усилиями создавалось. Природе на Иринины проблемы плевать. Действительность была проста, как три рубля. Как две полоски на тесте. И кто бы мог подумать, что ее любовник поведет себя вот так, как тварь последняя? Вроде бы приличный человек. Бывший фээсбэшник, с красивым ртом, с сильными руками. Познакомились на форуме про автомобили, не на какой-то там любовной помойке, не на виртуальной панели. Долго разглагольствовал о мужском долге, о нормальных ценностях, о том, что за Россией будущее. Потом пригласил в театр. В театр, не в пивную. И вообще было хорошо. Встречались, правда, у нее, у Ирины. Так было просто удобнее. Он провожал ее до дома, долго сидели в его «бэхе», разговаривали. Он часто бросал фразы типа «Надо мне тебя на природу вывезти, ты что-то у меня бледненькая» или «Я думаю, тебе нужно бросить работу и заниматься домом, женщина не должна работать». И вот на тебе, «Не хочу больше ничего об этом знать». От такой его реакции Ирина вообще оторопела, не знала, как реагировать.

– Деньги – не главное. Бог дает ребенка – Бог дает и деньги, – промолвила Яна.

Ирина с минуту смотрела на нее, пытаясь понять, а осознает ли подруга всю чудовищную банальность того, что она только что сказала. Потом фыркнула.

– Да что ты? То есть всем нашим деткам денег как раз хватает? Раздал Боженька?

– Ну…

– Зачем это надо? Нищету плодить не буду. Я не собираюсь решать демографические проблемы за свой счет. У меня машина, квартира, шмоток нет совсем. Я должна работать. И вообще я не люблю детей. А у него уже есть ребенок, ему вообще ничего не надо.

– Может, он передумает? – Яна немного отошла от монитора, налила себе чаю.

Разговоры по Skype оказались невероятно удобной штукой. Особенно когда переться куда-то нет никакого желания. Кто сказал, что апрель, начало весны – это хорошо? Ну да, солнце. Слепит до боли, а в остальном пока что ветрено и сыро, и плюсовая температура никак не помогает. Грязища. А так – сидишь на своей родной кухне, кушаешь бутерброд, болтаешь с подругой. Кажется, можно умудриться поругаться по Skype.

– Ни черта он не передумает! – взвизгнула Ира. Так что звук в динамиках противно задрожал.

Яна поспешила уменьшить звук, подсела обратно.

– Мужчины ужасные трусы. Им нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что им предстоит стать папашами. Нужно быть мудрее, подождать.

– Он пришел ко мне, как всегда, как обычно. Я думала тоже, как бы получше ему все это сказать, чтобы он не очень среагировал. Можно было бы договориться, чтобы он ребенка записал на себя или просто, не знаю, денег чтобы давал. Мы ж не при коммунизме живем. Да даже и на аборт, тоже он должен был бы предложить. Делали-то мы ребенка вместе, да?

– И что он сказал?

– Ты не поверишь. Сидим, пьем чай, я ему, значит, картошки с мясом сделала. Он притащил яблочный штрудель. В общем, спрашивает, как у меня дела на работе. А я ему и говорю, что вот, мол, даже не знаю, радоваться мне или плакать. Мол, жду я ребенка. И сама к нему на колени пытаюсь сесть, прижаться, так сказать, к широкой мужской груди. А он, представь, аккуратно так кладет вилку и нож рядом с тарелкой, двигает меня, встает, поворачивается ко мне и говорит: «Я об этом ничего больше не хочу знать».

– Кошмар! – ахнула Янка.

Ирина кивнула и отпила из банки с коктейлем.

– Слушай, а давай вместе выпьем? А что? Можем даже чокнуться через экран. У тебя есть что выпить?

Яна покачала головой про себя. Кажется, решение уже было принято, так что пить или не пить – теперь было не так уж и важно. И вообще Яна тоже пошла и достала из холодильника ледяную бутылочку. Мужнина заначка. У него в последние годы все по расписанию, пьет не так много, не нажирается, но зато каждый божий день.

– Встал и ушел. Больше не сказал ни слова. Ни единого, и так уже неделю. Не позвонил, не написал в личку. Я вообще не знаю, как реагировать. Я что, такая страшная? Или на меня порчу навели?

– Да все с тобой в порядке! – возмутилась Яна.

– В общем, я записалась к врачу. Ну, будем! – Ирина демонстративно подняла банку и чокнулась с камерой.

На секунду на экране не было ничего, кроме темного пятна, потом картинка снова стала четкой. Ирина сидела и смотрела в окно. Было видно, что она недавно плакала, все лицо было опухшим и каким-то помятым. Наверное, и не спала.

– В платную? – уточнила Яна.

Ирина очнулась и повернулась к компьютеру.

– А в какую? Чтобы мне полматки оттяпали? Нет уж. Все прилично, я отзывы почитала. Народ говорит, что вообще ничего не чувствуешь. Вакуумный аборт – и все такое. Или вообще медикаментозный, как врач скажет. Мне еще и больничный дадут.

– Да уж. Жалко.

– Кого? Меня должно быть жалко. И потом, я тут видела выступление одного священника.

– Только не говори мне, что священник одобрял аборты, – фыркнула Яна. Каким-то образом она считала себя вполне верующей, хоть и не ходила никогда в церковь, не считая Пасхи и нескольких случаев, когда ставила свечку Николаю Чудотворцу, если ей было что-то очень нужно.

– Нет, конечно. Но он сказал, что аборт – это вообще мужской грех, а не женский. Что женщина за это сполна расплачивается, что она мучается, переживает, и все. А этот мой козел просто встал и ушел. И думает, что для него это ничего не значит. Что он не имеет к этому никакого отношения. Вот уж нет. Это его грех – не мой.

– Как-то это все неправдоподобно, – пожала плечами Яна.

– Священник сказал. В общем, потом, я думаю, надо будет как-то собой заняться. Я вот думала в Египет потом поехать. Ты, кстати, в отпуск не собираешься? – Ирина отошла от экрана, раздался характерный звук открывающегося холодильника, и через секунду она вернулась с новым коктейлем в руке.

– Нет, в Египет не поеду. Я сухую эту жару ненавижу, мне там очень плохо.

– Странно. Мне, наоборот, просто чудесно. Это тут я чувствую себя ужасно, в этой слякоти и сырости. Как микроб какой-то.

– Ну, это да. Если б я могла, я бы в Италию поехала.

– Знаешь, губа не дура. А у меня денег на Европу нет. Там сейчас вообще кризис, дорого все… – Тут изображение померкло, вернее, застыло на месте, а речь стала проходить с какими-то металлизированными искажениями. Они попытались еще немного поговорить, но звук бесил, а изображение и вовсе зависало и задергалось. В общем, закончили. Потом, правда, Янка выяснила, отчего Интернет обрубился. Потому что сынок ее пришел домой и тут же, ни о чем не спрашивая, врубил торренты[11], которые предусмотрительная Яна перед разговором отключила. Плевать ему на то, что мать разговаривает, у него Devil-May-Cry[12] качается, новый. Детки, детки. Счастье вы наше. Да.

* * *

– Это все для меня – полнейшая ерунда. Пустые отмазки. Ты мне нужна. Ты нужна мне здесь!

– Белкин, ты меня умиляешь. Ты же только что от меня уехал.

– Не только что, а уже неделю назад. – Женя Белкин сидел напротив большого экрана стационарного компьютера и мучительно кусал губы. – И что это за отношения через Skype? Ерунда.

– Вот и я тебе о том же говорю. Ну чего ты ко мне привязался? Ты же вообще-то хороший мужик, Белкин. Ну, приедешь еще, как-нибудь на майские. Я тебя буду ждать, как верная девочка. Как из армии! И обязательно дождусь. – Олеся сидела на работе, печатала параллельно отчет и перебрасывалась с Белкиным ничего не значащими фразами. Когда фразы заканчивались, они и вовсе замолчали. Потом заговорили о всякой ерунде. – Живи спокойно, не нервируй меня, а то перестану с тобой в Skype висеть.

– Ладно, проехали.

– Вот и хорошо, – довольно улыбнулась Олеся. – Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– Давай. – Белкин некоторое время молчал. Видимо, думал. Потом покачал головой. – Ну а что там у вас вообще нового? В последнее время?

– Ты имеешь в виду последние пять часов? Я же только о них тебе не доложилась, – Олеся смеялась, но смех ее был не злым, а нежным, звонким, как колокольчик. И вообще она не злилась. И странную, ненормальную привязанность Белкина воспринимала как какой-то неожиданный системный сбой.

– Хоть бы и пять часов. Просто расскажи что хочешь. Я тут по тебе скучаю, – сказал он так, будто это правда.

Олеся фыркнула.

– Скучаешь? Займись делами. А у нас здесь все как всегда. Творенция творит, а мы расхлебываем. Вот собираем группу для Италии, будем с ними творческим опытом меняться. Согласно финансированию госпрограммы, у меня художник один должен был поехать, а оказалось, что он невыездной. За кредит не расплатился и до суда довел. Художник, блин. Кстати, Белкин, у тебя никого нет из звезд, чтоб шенген открытый был? Только, чур, не Захарчук.

– А чем тебе Савва плох? Шучу!

– Савва твой плох всем. Но главным образом аппетитами. Все наши деятели почему-то говорят о высоком, но живо интересуются гонорарами. Прямо все забыли, что художник должен быть голодным.

– Это еще ладно. Мне кажется, художник должен быть грамотным. Слушай, почему у нас такие сейчас журналисты? Все статьи приходится за ними редактировать.

– Ладно журналисты, они вообще ничего, кроме редактора Word, не знают. – Олеся ухмыльнулась. – Тут такие писатели попадаются. Просто хоть стой, хоть падай. Не знаешь, куда бежать, как редактировать. «Он настороженно сосал ее соски!» Как это? Как чупа-чупс? И почему настороженно? Хоть не читай! Ой, Белкин, у меня звоночек. Подождешь? Или тебе потом перенабрать?

– Я подожду, – кротко согласился Белкин.

Олеся ухмыльнулась. Странный он. Ну, чего еще нужно мужику? Встречались там, у него. Встречались тут, у нее. Жена у него есть. Дочери у них одного возраста, тем для разговора хватает. Чего ему нужно? Понятно, если бы он добивался легкого секса. Ну, так этого-то Олесе только и было надо. У нее и так проблем хватало. Бывший муж собрался ехать в Германию, хотел Катерину взять с собой. И не то чтобы Олеся была против. Пусть общаются. Это ей он – бывший, который ее унижал, который грозил ее в тюрьму посадить, а потом ни разу не вспомнил, ни копейки не дал, бизнесмен, олигарх чертов. А Катюхе он – отец. Пусть едут. Только они поедут с его новой женой двадцати лет, с ее новым ребенком и с еще одним ребенком от промежуточного, так сказать, брака. Каково будет Катюшке? В общем, хотелось запретить, но дочка на отце была помешана, обожала его. Черт, почему так получается? Ну что этот козел сделал, чтобы ребенок его любил? Вовремя разместил порцию спермы? Нет, жаловаться грех. Катюшка для Олеськи – как открытая книга, вся на ладони. Как подружки, болтают, тряпки ездят выбирать, треплются о мальчиках. Но мама – это проза жизни, она была, есть и будет, так ведь? А папа – он небожитель. Загородный дом, блестящая машина, дорогие бессмысленные подарки типа IPad, зачем он ребенку? Впрочем, полезный подарок. Вместо книжки можно использовать. Только глазам вредно.

Звонила Машка. Спрашивала, можно ли какое-то время пожить у Олеськи на ее съемной квартире. Голос ее звучал легко, даже легче, чем должен в ее ситуации. Беззаботно, как у человека, которому нечего терять. Сказала, что ее теперь точно уже уволят, ее ядовитая Карина орала на весь офис и велела в понедельник предоставить окончательный отчет. И так посмотрела! Машка говорила об этом, но не так, чтобы Олеся ее пожалела или там прониклась трудностью момента и дала ключи. Она просто поделилась, как делятся новостями или говорят о погоде. Просто подружка, которая позвонила поболтать, а заодно спросить, нельзя ли у подруги пожить. А где там жить, в крошечной однушке, в пятиэтажке, где сама Олеся на птичьих правах? Все деньги – в Тверь, Катюшке. Ничего себе!

– Слушай, если это проблема, не надо, даже в голову не бери. Я найду, куда пристроиться.

– Не говори глупостей. Приезжай и ночуй, сколько надо. Только дверь никому не открывай и на звонки не отвечай.

– Идет. Мне и надо всего несколько ночей перебиться.

– А потом что? – спросила Олеся.

Маша замолчала. Олеся не хотела этого говорить, но все же сказала:

– К маме-то не поедешь? Все-таки ты там прописана. И комната там есть.

– Нет. Не поеду.

– Почему? Может, она уже и не будет тебя доставать.

– Не в этом дело. Мама, знаешь… она живет в иллюзиях. Витает в облаках, защищенных от радиации. Мечтает о том, чтобы мы снова жили в деревянных домах. Я не смогу. Я не могу больше… в этом Зазеркалье. Я должна, должна найти наконец что-то свое. Что-то реальное, что существует на самом деле, что имеет ко мне отношение… В общем, это я сама еще не понимаю, несу какую-то бессмыслицу. Но к маме – нет, не поеду.

– А как тогда? У меня? – Олеся покачала головой. Конечно, не прогонять же ее. Только бы… Хозяйка сдавала квартиру за сущие копейки, и то только потому, что Олеся никого не водила (Белкин не считается, это системный сбой), следила за квартирой, поливала множество цветов и никогда не создавала проблем. Каждый год хозяйка норовила довести квартплату до реального уровня, но в итоге они сходились на какой-то золотой середине, но с условиями. И проживание Машки в эти условия не входило.

– Нет, конечно. Ты не волнуйся. Буквально пару ночей.

– Приедешь сегодня? – Олеся улыбнулась, потому что вообще-то, если бы не хозяйка, они бы с Машкой чудно зажили. Может, предложить хозяйке увеличить взнос за Машку? Правда, опасно. Машка потом уедет, а квартплату уже не опустишь обратно. Но ведь это же Машка! Надо подумать. Надо подумать!

Машка сообщила, что приедет через три дня. Олеська повесила трубку и задумчиво посмотрела в окно. О Белкине она вообще забыла. А он был тут, незримое сознание, перенесенное по высокоскоростному каналу связи, и он сидел за семьсот километров от Олесиного офиса и смотрел на нее. Ее лицо через виртуальные каналы изменялось, казалось еще более худым и заостренным. Вся она была – острая, напряженная, как натянутая струна, закрытая – вся в себе. Он смотрел и молчал. Его лицо на компьютере становилось шире, чем в жизни, хотя и в жизни харя была – что надо. Широкое, симпатичное, хоть и потрепанное жизнью лицо медвежонка. Белкин смотрел и покорно ждал. Олеся вздрогнула, почувствовав на себе его взгляд.

– Господи, Белкин, ты еще тут?

Он, довольный, заулыбался еще шире.

– Олеська, я хочу тебя забрать сюда.

– Я уже поняла. Напиши заявление в письменном виде, рассмотрим. У вас какие ближайшие мероприятия?

– А у вас?

– А у нас в квартире газ. Мы только что закончили серию мероприятий под лозунгом «Книга – лучший подарок». Вчера одна писательница, мы с ней много лет работаем, забыла, как меня зовут. Нормально? Или вообще не знала! Я ее прошу подписать мне книгу, думала Катьке взять. В кои-то веки решила, так-то мне эти книженции даром не сдались. А она спрашивает – кому подписать-то. Я отвечаю – мне. И тут у нее ступор. Она белеет и начинает падать в обморок. Выясняется, что не помнит она родных имен-то. Смех! А теперь у нас затишье. – Олеська сидела вполразворота, перебирая стопки бумаг и одним глазом косясь на экран. Хорошо, что в ее фирме, в ее кабинете не было никаких дурацких начальников, никаких штрафов и слежки, их фирма была маленькой, уютной и мирной, состояла из давно сработавшихся и приятных друг другу людей. И работать здесь было приятно и легко. Можно было болтать по Skype, можно было курить в кабинете.

– Вот и приезжай.

– Не приеду. Белкин, ты же знаешь, как это непросто. Может, приеду через пару недель. Или ты ко мне давай. Черт, это какой-то уже роман «Из Петербурга в Москву» получается. Вообще ты меня морально не разлагай. Тебе самому-то работать не пора?

– Слушай, приезжай ко мне насовсем, – сказал он, сосредоточенно таращась в экран. Олеся замерла и повернулась к нему. Он нервно скомкал салфетку и перестал улыбаться. – Да-да, приезжай насовсем. Я уже все понял, я не могу и не хочу жить без тебя.

– С ума сошел, Белкин? – открыла рот Олеся.

Он отвернулся и молча посмотрел в сторону. Потом перевел взгляд на нее, смотрел прямо в глаза, серьезно и как-то до странности сосредоточенно, словно от ее ответного взгляда в экране зависело его будущее.

– Я думаю, нам следует быть вместе. Мы оба – подразбиты, поломаны годами и всяким ненужным жизненным опытом. В общем, местами требуем капитального ремонта. Но я ждал тебя всю жизнь. Мы не должны этого потерять, Олеся. Я ушел от жены. Я все ей сказал, еще вчера. Я хочу быть с тобой. Теперь все зависит от тебя.

* * *

Толпа соединялась где-то в конце коридора и плотной стеной отгораживала проход в зал приема и выдачи документов. Пройти не мог никто – ни те, у кого на талончиках автоматической очереди значился актуальный номер, ни собственно персонал, призванный эти самые документы выдавать. Визовый центр жил своей обычной жизнью, только интенсивность этой жизни с каждой неделей все усиливалась. Весной птицы прилетали в Москву, а люди стремились улететь. Великая миграция жизни по земле приводила к локальным заторам на отдельно взятом первом этаже двухэтажного особнячка неподалеку от Полянки. На втором этаже тоже стояла суета, все бегали, демонстрируя полнейшую занятость, загруженность и аврал. И только я была совершенно спокойна. Мне было хорошо. Потоки коллег свободно обтекали меня, но ни шум, ни нервозность не трогали меня лично. Я уже не участвовала в этих тараканьих бегах. Я сидела на своем (теперь уже ненадолго) стуле и думала о том, что вот теперь я буду свободна. Это, конечно, не та свобода, о которой все мечтают. С глянцевых страниц и из мелькающих двадцать пятым кадром роликов прямо в наши мозги перекочевала идея свободы, в которой ты стоишь на борту белоснежной яхты, в платье от Гуччи, с коктейлем в руке. И никакие проблемы не могут коснуться твоей божественной свободной головы.

Моя свобода начиналась тут, а заканчивалась энной суммой денег, на которую я собиралась жить практически вечно. Свобода, больше выраженная в мыслях о том, что скоро будет лето, станет тепло и на крайний случай можно будет переночевать в машине. Пока что у Олеськи, а там будет видно. Вся моя свобода заключалась в этих словах: там видно будет. Главное, я думала, что теперь уж не стану заниматься всякой ересью и перебирать бумажки по восемь часов в день.

– Машка, к Карине. Вызывала.

– Ну, все! – Я улыбнулась, почувствовав легкое головокружение, и встала.

В последние дни я жила, как больной проказой. Меня не трогали, чтоб не заразиться, ко мне не подходили, но и не поручали ничего, кроме обычной технологической рутины. Все эти дни я счастливо торчала в Интернете, просаживая глаза, переписывалась со всеми подряд, а в особенности с Ленкой… то есть Лауркой. Нет, это непросто – вот так сменить имя. И вообще глупость какая-то. Можно подумать, что, сменив имя, она действительно стала другим человеком. Если бы можно было меняться в соответствии с именем, я бы назвалась вообще как-нибудь… невообразимо! Нандырна. Или Талаидуя. А что? Красиво.

– Ты идешь? – крикнула мне вдруг Карина Эдуардовна, ради меня высунувшись даже из собственного кабинета.

Я не сразу поняла, что это она мне, но поняла в итоге. Все наши замерли и расступились передо мной, как воды перед Моисеем. Никому не хотелось попадаться Карине сейчас на глаза. Она жаждала крови, и причем моей.

– Добрый день, – вежливо пробормотала я, запихивая себя в глубокое кресло напротив начальственного стола. – Вызывали?

– Ты что, издеваешься? – тут же рявкнула на меня Карина Эдуардовна. – Зачем мне тебя вызывать, тебя надо сразу просто на улицу выкинуть. Ты же совсем не работаешь. Все, я больше ничего не собираюсь слушать. Если ты так работаешь, если ты непрофессиональна, несобранна, безответственна, беспорядочна…

– Я вполне порядочна, – вставила я черт его знает зачем. Настроение у меня такое… накатило. Надоели все. Жизнь в последнее время так бурно скрутилась вокруг меня в тугой узел, и все вещи стали видеться совершенно иначе. Я все теперь могла разделять на важное и неважное. То, что мой муж (пусть и бывший) в глубокой депрессии, он задавил человека и никак не мог себе этого простить, – важно. То, что у моих сапог отлетает подметка, – нет. То, что мы с Олеськой сможем пообщаться наконец лично, то, что я ее очень люблю, – важно. То, что Карина хочет меня уволить, – нет. Мы придаем слишком большое значение работе. Она для нас – сама по себе, как языческий божок. Мы молимся на нее, боимся ее гнева, панически страшимся ее потерять. А что такое она – только способ добыть хлеб насущный. Так ли это важно? Так ли я люблю хлеб? Так ли много мне надо?

В общем, я ляпнула. Карина оторвалась от сиденья, дорогого и кожаного, приподнялась, покраснела и начала, натурально, орать.

– Ты тупая идиотка. Ты вообще не понимаешь, что такое этика, деловая этика. Ты как со мной разговариваешь? Я вообще не понимаю, кто тебя на такую работу взял? Ты же не способна! Ты… ты одеваешься ужасно. У тебя никакой мотивации! Образование вообще непонятное. Офисный планктон…

– Вы не должны так со мной говорить. Это тоже, знаете ли, не по этикету. И вообще мы почему на «ты»? Я с вами брудершафта не пила. Вы мне – никто.

– Что-о?! – Тут она вскочила и разъярилась окончательно. Она орала долго. Иногда даже плевалась, и до меня долетали следы ее биологических жидкостей даже через этот большой стол. Это было так противно и мерзко, что я металась между двумя одинаковыми желаниями: выйти из этой комнаты или схватить Карину Эдуардовну за ее прекрасные длинные ухоженные волосы и начать стучать ее головой по столу, пока из нее не вылетит наружу весь бред, который она несла. Хотелось мне больше второго, логичнее и безопаснее было первое. Но в итоге я сидела на месте и молчала. И заговорила, только когда поток ее обвинений и воплей с упоминанием ее регалий, ее MBA, сертификатов и дипломов, а также вышестоящего руководства и полученных ею благодарностей и рекомендаций иссяк.

– Карина Эдуардовна, зачем этот цирк? Вы хотите меня уволить? Ну так и не стоит тратить ни ваше, ни мое время. Я вполне понимаю, к чему вы клоните.

– Нет, ты совершенно невыносима. Кто тебя воспитывал? – взвизгнула она.

– О, вам лучше не знать. Моя мама… – Я улыбнулась, вспомнив, как в детстве мамочка сажала меня напротив, на диван, и долго объясняла, какая я неправильная, как я пропаду в жизни, как сопьюсь, встречу плохих людей, наделаю глупостей и кончу в какой-нибудь канаве. И что лучше бы я была как Яночка. И что Яночка, конечно же, гораздо правильнее и лучше. Детство – самое счастливое время. Впрочем, допускаю, что я помню все слишком однобоко. Острые яркие картинки, преимущественно из старшего школьного периода моей жизни, живо отпечатались в памяти. Гораздо труднее было извлечь из файлохранилища, как папа катал меня зимой. Привязывал санки к лыжным палкам и тянул. Он бежал на лыжах, а я кульком сидела в кузовке, замотанная в пять платков, и смеялась от счастья. Или как мама пекла торт «Наполеон» и домашнее овсяное печенье. А я его обожала. Но теперь не могла бы даже и вкуса вспомнить, память – тоже змея подколодная, сохраняет жизнь неравномерно, криво.

– Нет, тебя надо уволить по статье! За грубость и неуважение!

– Да как хотите. – Я пожала плечами и подумала, что надо будет поехать и поговорить с Ленкой… то есть с Лаурой. Черт, как бы переучиться? Каждый раз, когда я по старой памяти называла ее так, она обижалась и говорила, что я должна отнестись с уважением к ее новой жизни. Я пыталась. Получалось плохо. Но ее мысли, ее странные, вывернутые наизнанку идеи о мире без мяса, о том, что в жизни не нужно ничего хотеть, что все мы – дети Космоса, которым не нужны ни родители, ни общество, ничего вообще, – все это странным образом интересовало меня теперь. Лен… Лаура была, пожалуй, хоть и странным, но самым свободным человеком из всех, кого я знала. Это не делало ее счастливой, но отличало ее от всех остальных. Я решила, что, когда меня наконец уволят, я поеду к ней. Но тут случилось что-то совершенно странное.

Карина Эдуардовна отвернулась к компьютеру, что-то там судорожно начала искать – наверное, приказ о моем увольнении, а потом вдруг отпрянула от компьютера, плюхнулась обратно в свое кресло и зарыдала, приложив ладони к своему идеально загоревшему и накрашенному лицу. Ее плечи сотрясались, она плакала бесшумно, но динамично, а я вообще остолбенела, как если бы увидела Николая Валуева, нежно вышивающего крестиком розочку на платочке, и не знала, что делать. Только смотрела на ее тонкие руки, закрывающие лицо, на ее идеальный красный маникюр и на кольцо с большим рубином – прекрасная работа. Может, у нее критические дни? У всех же по-разному проходит ПМС. У кого-то вот так.

– Все вы сволочи. Всем вам на работу плевать. Думаешь, тебя надо одну уволить? Да всех надо разогнать.

– Э, не надо! – испугалась я. – Народ ни при чем. Это все я.

– Да что ты? Что ты? Думаешь, я не понимаю? Думаешь, у меня нет сердца? – спросила она, продолжая всхлипывать и размазывать дорогую тушь «Диор» (я знаю, потому что давно сама такую хочу).

Отвечать я не стала. Ежу понятно, что анатомически сердце у нее есть. И слезные железы, получается, тоже.

– Может, водички? – Я вскочила, но она остановила меня рукой и вдруг заревела еще сильнее.

– Достали. Достали, сил моих больше нет! Я тут уже пять лет торчу, в этом гадючнике. Никаких нареканий, одни только поощрения. Бьюсь за каждую запятую, личной жизни – никакой. Вот ведь у тебя муж ушел, а у меня и не было никогда. Только эта чертова работа, только карьера. У меня секса не было уже полгода. Я уж не говорю о любви, ее, кажется, не было никогда.

– Я… вы знаете, я не уверена, что мне все это положено знать, – забормотала я. – По штатному расписанию.

– Да пошли они! – Она сделала неопределенный жест рукой. О ком она говорила, я не поняла.

– Хорошо.

– Я уже два года бьюсь, чтобы меня перевели на работу в Европу. В Италию или в Германию. В Голландию, на худой конец. Думаешь, зачем я тут торчу, в этой помойке? У меня же уже и сертификаты есть международные, и два языка. Я бы там и искала себе мужа. Тут, в России, какая, к чертям, любовь? С алкашами?

– Почему? Не только… Если настоящая любовь, то она-то может и тут случиться.

– Ерунда, нет ее, никакой любви. Особенно настоящей. Только в сериалах слюнявых. Зато можно выйти замуж удачно, а можно – неудачно.

– Ну… да.

Я кивнула и подумала: интересно, а я как вышла замуж? Кажется, уж точно неудачно. И еще неудачнее из него вышла. Но почему-то мне наша с Лешкой любовь всегда казалась настоящей. Нет, не искрящейся, не самой счастливой или выдающейся – обычная, средняя любовь. Как у всех. Нет, не как у всех, но как у многих. Настоящая.

– Вот и да. Надо уезжать. Только там можно нормального мужика найти. А мне уже скоро тридцать пять, мне рожать станет поздно. Понимаешь, мне нужно уже давно было уехать, а я тут торчу. Да я бы ушла отсюда. Сама бы ушла! Так эти суууки (она именно так пропела – суууки) меня дразнили. Два года обещали взять в службу по документообороту в Иммиграционной службе в Берлине. И что? Поехал туда в итоге какой-то австрияк. Сказали, у них там у самих кризис, безработица. А мне что? Тут пропадать, в этой крысиной дыре? Сколько я могу бегать с паспортами? Это же вообще не мой уровень.

– Может, пожаловаться? – осторожно бросила я.

Карина вдруг очнулась и вполне осмысленно посмотрела на меня.

– Они со мной сегодня разговаривали. По Skype, черт бы побрал эти технологии. Раньше хоть на конференции или на учебу нас за границу отправляли, а теперь вот – Skype. Никакой жизни.

– И что?

– Что? А сказали, что в будущем году непременно придумают что-нибудь. Сказали, что я их очень устраиваю как профессионал.

– Ну вот. Это же хорошо?

– Да? Чего же хорошего. Еще год как минимум здесь. А я уже и квартиру в Берлине себе присмотрела, у меня там подруга живет. Черт, не могу. Уволюсь! Ей-богу, не останусь тут. Все мне это на фиг сдалось.

– Ну, тоже хорошо. Правда, сейчас с работой не очень. Кризис же. Хотя вас, может, это и не касается. Вы же – высококлассный специалист, – бубнила я, чтобы как-то ее успокоить.

Неправильно все пошло, не так, как я рассчитывала. Карина Эдуардовна встала, вытерла глаза, потом нажала кнопку на своей персональной крутой кофемашине, и кабинет наполнился умопомрачительным ароматом.

– Будешь?

– С удовольствием, – кивнула я.

Она передала мне чашку с эспрессо. Конечно, я бы выпила с сахаром, но, уж раз так, просить его специально не стала. Кофе был хорош и так, горьким.

Карина молча выпила две чашки, потом повернулась ко мне.

– Ну, в общем… Мария, я считаю, что вы должны все осознать. Вы сами сказали, сейчас с работой не очень, кризис. Так что возьмитесь наконец за ум. Я понимаю, вы в трудной жизненной ситуации, у вас с мужем проблемы (о, она даже не представляет какие. Я и сама до недавнего времени подумать не могла!). Могу вам выписать некоторую материальную помощь. Зайдите в бухгалтерию. И, пожалуйста, давайте уже приходите в норму. Надо нам всем начать работать с новыми силами. Скоро сезон отпусков, сами должны понимать.

– Что? – вытаращилась я на нее.

Тут, так сказать, ситуация была обратная. Я, конечно, домика в Берлине не присматривала, но уже коробку собрала с рабочим барахлом. Планировала на курсы какие-нибудь записаться, начать жить. И что, меня не уволят? Как это?

– Ну, не смотри на меня так. Я не зверь. Не буду я тебя увольнять.

– Нет?

– Нет. – Она улыбнулась. – Да и не так много у нас нормальных работников. Возьмут какого-нибудь нового бездельника, учи его, мучайся с ним. А он напортачит, все перепутает или вообще уволится через три месяца. Ты, в конце концов, своя. Пять лет? Сколько ты тут работаешь? Надо ж учитывать? Работай, Мария, и, дай бог, ничего не изменится. Ладно?

– Ладно, – с удивлением пробормотала я.

– Ну, иди. Иди давай, а то мне еще в посольство звонить. Видеоконференция. Тем, кто этот Skype выдумал, надо руки вырвать. Или отрубить голову.

– Так я пошла? – на всякий случай уточнила я.

– Давай-давай. – Она махнула рукой, указывая мне на дверь.

Я попятилась и вышла, совершенно изумленная, не понимая, что делать дальше.

– Ну что, уволила? Уволила тебя мымра? – спросила меня Верочка, которая болела за меня как за родную. Мир полон хороших людей, только их, как правило, не замечают.

Я замотала головой.

– Нет?

– Нет.

– Здорово! – улыбнулась она. – Остаешься? Ура! Я так рада. А ты… ты как сама-то?

– Даже не знаю, – покачала я головой. Кто бы мог подумать, что я буду так разочарована тем, что меня оставили в родимом болоте? Хотелось развернуться и пойти сказать Карине, что я все-таки увольняюсь. И что я совсем не хочу, чтобы «ничего не менялось». Наоборот, хочу снести мой мир до основанья, а затем… Вот только что будет затем, я не совсем представляла. А тут все-таки зарплата. Стабильное место. Мне надо думать о квартире. За машину еще пока надо платить, кажется, полгода. А мечты? Да какие мечты? Если бы я хоть знала, а так – гоняться за невидимой птицей. Может, она и вообще не существует, как и настоящая любовь. А тут – нормальная, стабильная синица в руках. Надо бы позвонить Олеське, спросить, что она об этом думает. Может, по Skype?

http://www.webmoney.ru/

Зарабатывай и живи в Сети!

– Что ты делаешь сейчас? Ты дома?

– Я на работе.

– А кем ты работаешь?

– Никем.

– Опять тайны? SistemError, достала. Ты знаешь обо мне все, но не говоришь ничего о себе. Это нечестно, не так ли? Если бы ты теперь захотела, ты могла бы сдать меня в полицию – и дело с концом. Ты теперь имеешь надо мной власть. Странно, правда?

– Я не знаю тебя. Алексей, аккаунт в «аське» – так мне и написать в милиции?

– А ты бы стала? Скажи, Эсмеральда, ты считаешь, меня надо посадить?

Я застыла перед экраном компьютера, на своем рабочем месте, будь оно проклято. До сих пор моем месте, на веки вечные.

– Я считаю, что это ужасно – так переживать. Ты совершил ошибку.

– Ты еще скажи, это может случиться с каждым! С ума сошла? Я сбил человека. Это не ошибка, это преступление!

Я уже знала об этом. Он говорил… то есть писал. Иногда наши разговоры становились такими громкими, такими яркими и реальными посреди моего карикатурного «настоящего», катастрофически теряющего очертания и смысл. Иногда по ночам, сидя с ноутбуком на полу около одиноко стоящего в пустой квартире дивана, я почти слышала его голос, его смех. Я узнала, что внутри моего бывшего мужа живет настоящий ураган, разрушающий его. Бушующая стихия разрывала его душу, его сердце и прорывалась в микроскопические щелочки в сознании – через безликие буквы и строки прямо ко мне в ладони, открывая то, что в реальном мире оставалось за семью печатями.

Дело было не во мне. Я могла бы давно догадаться, по одному его виду, по молчанию, по количеству выпитого спиртного, по его странным глазам, потерянному взгляду. Но я была так зациклена на себе, так глупа! Я всерьез считала, что спасти положение можно парой разговоров, новыми сапогами или сброшенными килограммами. Что мы утратили «сексуальное влечение», что дело в другой девушке, в том, что я давно не загорала или что дело в привычке и бытовухе. И все из-за того, что он разлюбил меня.

А мой муж ненавидел себя. Он презирал себя больше, чем мог кого-то любить. За этой стеной отчаяния пропали и наши чувства, и наша жизнь. Он сбил человека. Не знаю, что случилось и как, но знаю точно, что в тот момент он сбил и самого себя, и меня тоже. И мы лежали, уничтоженные, в пустыне, и мучительно умирали друг без друга. Я вспомнила, что надо дышать. Глубоко вдохнула и склонилась к экрану.

– Это преступление, но ведь никто не делает этого специально! Ты же не хотел, так, видимо, получилось. Иногда в жизни случаются ужасные вещи. Просто случаются. И даже если мы в них виноваты, это не значит, что вина на нас. Разве ты мог сделать что-то, чтобы изменить то, что произошло? – Черные буквы на пыльном экране – как этого было мало, как недостаточно для того, чтобы сказать, что я чувствую. Несколько слов в сообщении, квинтэссенция моих мыслей, настолько сумбурных, что облечь их в печатную форму было почти абсурдным.

– Я действительно МОГ ИЗМЕНИТЬ ВСЕ! – Он ответил через несколько минут. – Ты хочешь узнать, SistemError, что случилось на самом деле?

– Хочу.

– Уверена? Ты на самом деле готова меня выслушать?

– Вычитать.

– Это глупо. Зачем тебе это?

– Это нужно тебе.

– Ну скажешь ты мне, что я ни в чем не виноват, что не должен переживать, что всякое бывает и что ты меня понимаешь и не осуждаешь. Что это изменит? Если я сам прекрасно знаю, что я такое. Какая я жалкая трусливая тварь. Впрочем, изволь. Ты же никто, виртуальный глюк, случайная связь, системный сбой – потерять тебя не страшно. Потому что тебя и нет, не существует. Ты не дорога мне, я не могу сделать тебе больно, и мне не будет больно, если завтра ты удалишь свой аккаунт и больше не появишься никогда. Какое мне дело до того, что ты обо мне думаешь?

– Действительно. Я только бесплотный дух, полный праздного любопытства. Давай, выкладывай. Захочешь, я отпущу тебе грехи. Могу по Интернету, достаточно только будет нажать Delete. – Я издевалась, сама не зная почему, но чувствовала, что именно это ему сейчас и нужно.

– Итак, сказочка на ночь. Я ехал от Данилова.

– Кто такой Данилов? – спросила я для поддержания образа.

– Это мой… как бы это назвать… коллега. Заклятый дружок. Мы с ним вместе давно. Он меня позвал обмывать его контракт, у него жена на дачу уехала. Ну а мы решили посидеть нормально, только мужики. Хороший контракт, он с него первый взнос сделал за ипотеку. Вообще ипотека – это какая-то натурально современная форма рабства. Не думаешь?

– Я как человек потенциально бездомный не могу не согласиться. Но не отвлекайся, продолжай, сын мой!

– А почему ты бездомный? Муж из дома выгоняет?

– Надоел он мне. Скучный и мутный. ПРОДОЛЖАЙ!!!

– Трудно. Написать еще труднее.

– Боишься спалиться?

Он замолчал. Минут пять экран мерцал в тишине, и я уже начала волноваться, что он передумал. Но нет.

– Плевать. Честно, я уже сто раз пожалел о том, как все вышло. Не представлял я, как тяжело будет с таким жить. Банальная штука – груз вины. Но ведь невыносимая. Знаешь, я иногда просыпаюсь ночью, потому что мне снится один и тот же сон. Я стою на похоронах и вижу людей – они рыдают и все показывают на меня пальцем. И я понимаю, что хоронят того, кого я сбил. И я пытаюсь заглянуть в гроб, чтобы увидеть его лицо. Или ее, потому что я толком не уверен, кто это был – мужчина или женщина. В общем, я пытаюсь увидеть, а гроб опускается. Все ниже, ниже, и я перегибаюсь, чтобы успеть, и тут срываюсь и лечу туда, в грязную яму. И просыпаюсь. Так уже раз десять точно.

– К психиатру тебе надо.

– Я обхожусь коньяком.

– Тоже метод. Психологически эффективный.

– Да уж. Знаешь, я тогда с женой поругался. Она ко мне пристала как банный лист – оставь машину и оставь. Ей то ли в «Ашан» надо было ехать, то ли в «Карусель», с подружкой ее, Олеськой. Та, кстати, вообще с Машкой моей – как сиамский близнец, только телефонный. Ни дня без Олеськи. В общем, она меня пилила, а я с ней ругался. Ну какой «Ашан», а я как к Данилову должен добираться? На метрополитене? Я тогда вообще эту машину обожал, будь она неладна.

– Какая машина-то?

– «Кашкай». Да не важно.

– Не дал жене тачку? Вот и мой никогда мне ее не давал, пришлось завести свою. Теперь, правда, думаю продавать – надоело тратиться на ремонт, на бензин. – Это я врала, конечно. Для маскировки. Но ведь машина и правда большой расход.

– Зато я теперь свободен как ветер – оставил жене машину, мне она больше вообще не нужна. Спасибо, накатался. В общем, уехал я в тот день на колесах. Напоследок сказал ей, что, если ей нравится, она может с Олеськой скинуться и на такси. А продукты в руках притащить – это святой долг замужней женщины. В общем, нес какой-то бред. Реально глупости и причем обидные. Потому что машину ей давать я не хотел, просто не хотел, и все. Машка надулась, конечно. Хотя она у меня вообще-то хорошая.

– Если хорошая – чего ж бросил?

– Я плохой. А она слишком, знаешь, небесная. Парит в облаках, ни в ком зла не видит.

– Может, ты ошибаешься? Таких вообще не бывает.

– Когда она на меня смотрит своими влюбленными глазами, мне плохо так, что хоть из окна прыгай. Я-то этого не стою, я – свинья. Мне бы только чтобы все было по-моему. Я и любовницу завел, хотя жену любил. Зачем? Ты меня спроси. Просто так ведь положено – жена, любовница, машина. Чтобы как у людей. Смотрю на эту любовницу, и хочется ее попросить выйти и чтоб она никогда больше не возвращалась. Гадость. Машка – она такая одна.

– Ты, похоже, все еще ее любишь? – написала я, внутренне подсобравшись.

– Да никого я не люблю. Любил – да, очень любил. И сам все развалил. А в тот день она на меня так посмотрела, именно вот как мудрая любящая богиня, и спокойно так сказала: ты, мол, пожалеешь, что так со мной поступаешь. Ты, мол, не должен бы так с человеком, которого приручил. Процитировала Экзюпери. Я потом ее слова знаешь как вспоминал! Да я ей эти слова простить не мог потом, мне все казалось, что это она накаркала.

– Как так?

– Ну, вот так. Говорю тебе, я – свинья ужасная. Мне так было удобно думать. Всегда же нужен кто-то еще, чтобы быть виноватым. Она сказала, что я пожалею? Ну, так я пожалел. В ту ночь к Данилову жена вернулась с дачи. Ей стало плохо, она попросила соседа, и он ее привез. Пришлось мне уезжать. И главное, ведь думал я о том, чтобы заказать такси. Но подумал, что у Данилова двор стремный, могут машину угнать. Или не угнать, так повредить. Поцарапать или попытаться что-то украсть, стекло выбить. Но главным образом подумал, что потом обратно тащиться, машину забирать, время терять…

– В общем, поехал. Пьяный! – Я написала, а сама сидела и вспоминала тот день. Честно говоря, память практически ничего не выдавала. Для меня это был еще один обычный день с еще одной обычной ссорой. Алексей всегда был такой, капризный, немного эгоистичный – машину у него было действительно не выбить. И болтал всегда какую-то чушь, чтобы от меня отболтаться. Ну и что? Кто так не делает?

– Не то чтобы пьяный, я был почти никакой. Правда, сам я считал себя совершенно в норме. Конечно, боялся. ГИБДД боялся, что придется откупаться. Сейчас это дорого. В общем, ехал я, как мне казалось, аккуратно. Но никого же и не было, время-то уже около двух ночи. Садовое кольцо вообще пустое. Я несся не помню с какой скоростью. Музыка играла. Какая же песня?

– Да какая разница! – злилась я.

– Я помнил. А, вот. Джерри Холливел, It’s raining man. Я еще на www.youtube.com потом видел переделку, называется «Мужицкий дождь». Не слышала?

– Слышала. Мне ее подруга скачала. – Это была не подруга. Это был сам Алексей, он тогда очень повеселился, эта песня была переведена на русский язык, причем крайне близко к тексту, и оказалась ужасно смешной и пошлой. Как раз как он любит. Мужики вообще любят всякие глупые пошлые приколы. Правда, перевод песни был реально смешной.

– Ну вот, она и играла. Не переделка, конечно. Оригинал. А я летел. Знаешь, как это бывает. Когда ты выпил, музыка громкая, ты на скорости. Класс. Просто кайф. И откуда ОН взялся – я понятия не имею. Кажется, он медленно шел через Садовое кольцо. Я, кажется, помню его – серая мешковатая фигура, странная. Как привидение, но только я не понял, как он оказался именно передо мной. Кажется, он шел по другой стороне. Или он шел все-таки быстрее, чем я думал.

– Что значит «кажется»?

– Да не помню я ничего точно. Только удар. Слушай, как жутко даже сейчас вспоминать. Я помню удар. Сильный такой, конкретный. И еще звук. Это он упал, наверное. А я не сразу затормозил. Еще метров сто пролетел. Реакция-то была ни к черту, я же пьяный был. Выхожу, дорога пустая. Там – он. Не шевелится.

– Кошмар.

– Нет. Это не самый кошмар. Да, конечно, это ужас, но ведь он сам, скорее всего, был пьян. Кто же на пустой дороге идет прямо под колеса. Впрочем, может. Я несся быстро. И ни на что не смотрел особо. Но самый кошмар начался после этого. Я, конечно, сразу протрезвел. У меня как-то все отнялось, ноги стали ватными… Я сел на асфальт, прямо у машины, и как-то завис. Мысли побежали как сумасшедшие. Что теперь меня посадят в тюрьму. Потому что там же ограничение скорости 60, а у меня никакого тормозного пути. Я его ведь и не видел. И глаза Машки передо мной: «Ты пожалеешь». Тут я вспомнил, что я сильно пьян и что в этом случае посадят в любом случае. В общем, я кое-как встал, стараясь не смотреть ТУДА, залез в машину и уехал.

– А тот, он был жив?

– Я не знаю. Не думаю. Он лежал без единого звука, без движения. Такой серый куль на асфальте. Как собаки или кошки на дорогах лежат, и сразу понятно, что они мертвые. Наверное, какой-то пьяный бомж. Кому еще там оказаться в это время?

– И что дальше?

– А вот дальше и начался кошмар. То есть, Эсмеральда, ты меня пойми правильно. Конечно, то, что случилось, – ужасно. Но в тот момент я как-то еще не осознал этого. Вот когда ты по телевизору смотришь в каком-то дорожном патруле, как кого-то сбили, ты сразу говоришь – какой подлец. Как же так, сбил человека? Куда он смотрел? Кто его пьяного за руль посадил? А тут-то ты сам, лично, и все принимает другой оборот. Все становится очень субъективным. Ты же действительно не хотел. Ты не специально. И он сам шел, качался, пьяный. Не смотрел на дорогу. И, главное, сделать-то уже ничего нельзя. Ты уже в капкане. Уже не отмотаешь назад, не изменишь ничего. Вот ты жил – и вот все кончилось. Вот ты обмывал контракт, хотел помириться с женой, хотел, может, с ней ребенка родить, квартиру купить в кредит. И все – тебе в тюрьму, на несколько лет как минимум. И что будет дальше – только мрак. И жены не будет, и ребенка, и ничего. Кончено.

– Разве это так? Может, все бы и не так сложилось. Может, жена бы от тебя никуда не делась.

– Машка-то? Не знаю. Может быть. Машка бы простила, наверное. Принялась бы меня же и утешать. Только в тот момент мне казалось, что все будет кончено. И потом – ты же помнишь это ее «ты пожалеешь». А я и пожалел, тут же. Вот я и уехал. Думал, что так будет лучше. Для меня, естественно. Думал, что раз уж я ничего не могу сделать – зачем же буду сам себе жизнь портить?

– А вдруг он был жив? Тот, бомж.

– Я хотел вызвать «Скорую». Честно, мне же тут незачем врать. Я заехал в какой-то двор, думал, оставлю там машину, дойду до телефона-автомата и заявлю об угоне машины. Ну, чтобы получилось, что это не я за рулем был, когда… случился инцидент.

– Умно.

– Да уж. Только во двор за мной въехала иномарка. BMW, вся сияющая, как из салона. А там сидели ребята, мощные, с удостоверениями. Сказали, что я поступил нехорошо и неправильно, уехав с места происшествия. И что они выполняют свой гражданский долг, задерживая меня.

– Что?! – Я изумилась. Ничего такого я вообще не ожидала.

– Да, вот так. У них оказался видеорегистратор, они, оказывается, в тот самый момент ехали по другой стороне кольца. Вот и засняли в лучшем виде, как я… как моя машина… в общем, ты поняла.

– Я поняла. Но… ты же говорил, что ты так и не попал в полицию.

– Не попал, – согласился он. – Только ты, Эсмеральда, забываешь, что в нашем мире все продается и все покупается. Только иногда очень дорого.

– Что ты имеешь в виду?

– А то и имею. Что те ребята, сами вроде как из полиции или около того, пообещали все закрыть и стереть, но только за определенное вознаграждение, вполне, кстати, сопоставимое с ипотекой на квартиру.

– Вот сволочи!

– Нет. Сволочь тут только одна – это я. Мне бы лучше пойти, мужику этому «Скорую» вызвать, а заодно и ментов. Ну, посадили бы меня. Да и черт с ним. Все равно живу как в аду. А я стал откупаться. И влип по полной. До утра с ними таскался, где-то они мне по-быстрому машину починили. Деньги снял с карт, все, что были, да еще и в долг влез. Потом еще полгода откупался. Чтобы дело не завели, чтобы не проводили расследования, чтобы меня не пришили к делу. Ну, главным образом за видеорегистратор, конечно. А сейчас думаю – зачем? Если Машка от меня все равно ушла. А я с тех пор сам себе омерзителен. Вот и скажи мне, SistemError, как, можно меня понять и простить? Скажи мне, что я хороший человек, которому просто не повезло. А? Чего молчишь?

– Я не знаю, что сказать.

– Ну что ж…

– Я бы не хотела оказаться на твоем месте, – напечатала я через пару минут.

Вся эта «страшная тайна» потрясла меня. Как можно было жить с человеком рядом и совершенно ничего о нем не знать! Да еще при этом быть уверенной, что мы с ним близки, что мы доверяем друг другу? Что мы вместе. Не было никаких «нас». Была только я и какой-то странный костюм, с которым я жила, думая, что это – большая любовь. Настоящая. Что такое настоящая любовь? Покажите мне тех двух людей, которые на самом деле вместе? Мы сидим, каждый запертый в своем сознании как в клетке, и только думаем, что видим перед собой кого-то. Но сами продолжаем упорно вглядываться в собственное отражение, не видя никого вокруг. И, сидя на полу в квартире, которая уже завтра перестанет быть моим домом, я впервые вдруг задумалась, что это, в сущности, не так и плохо. И что раз это так, то мне лично для того, чтобы жить, не нужно никого, кроме себя самой. А уж этого у меня пока что никто не забирал.

– Что ж, радуйся. Ты же все-таки на своем месте. Все встало на круги своя. Все, Эсмеральда, мне пора. Хочешь – пиши. Не хочешь – черт с тобой. Мне уже все равно.

– Я напишу.

– Как хочешь, мне без разницы.

Даже буквы в его послании выглядели обиженными и разочарованными. Я была слишком холодна?

Я послала ему смайлик.

–

– Что еще скажешь?

– На мне надет красный кружевной корсет. Именно такой, какой ты хотел бы на мне увидеть в реальной жизни. И мне совершенно все равно, кого ты убил. Я буду тебе писать, потому что хочу с тобой говорить. Но не сегодня. Сегодня на мне кружевной корсет. Думай об этом. Пока!

* * *

Ситуация выглядела сложной. Адвокат, которого Яне посоветовала Ирина, был настроен скорее скептически, чем оптимистично. Выяснялись подробности. В свое время Яна умудрилась провернуть номер – потерять паспорт, а в новом не поставить (за вознаграждение, конечно) штамп о браке. Так что ей удалось купить квартиру только на себя, как честной незамужней девушке. И она, признаться, была уверена, что с этой стороны защищена. Оставалось только придумать, как именно все обстряпать, чтобы мужу было не к чему придраться.

На деле все обстояло сложнее. Простая потеря паспорта и отсутствие в нем штампа о браке еще не могли гарантировать Яне полной победы. Разнообразные схемы, придуманные ею, тоже у адвоката восторга не вызывали.

– Но вы же мой адвокат, вы должны действовать на моей стороне, – возмущалась Яна.

Адвокат нес какой-то бред:

– Я действую в соответствии с законом. То, чего вы хотите, – незаконно.

– Но я заработала на эту квартиру. Сама! Он же висит на моей шее всю жизнь. Он… он бьет меня.

– Вы заявляли о побоях?

– Что? Нет, конечно. Это же позор!

– Ну что ж, в таком случае будет сложно что-то доказать. А в каком смысле это ваши деньги? Вы получили наследство? – Адвокат забрасывал Яну вопросами, какими-то статьями кодексов, судебной практикой. Факт был прост – квартиру придется делить.

– Сын у вас совершеннолетний? – задал еще один вопрос адвокат.

Яна покачала головой и загрустила. Получалось, что, хоть квартира и оформлена только на нее одну, фактически она принадлежит ей и мужу. Причем даже не так, что ей больше, а ему меньше. Закону плевать, кто работал, а кто пил и дрался. Закон делит все пополам.

– Но это же несправедливо! – воскликнула Яна.

Однако адвокат только пожал плечами и сказал, что, если уж ей это действительно так важно, есть один вариант: можно, пока суд да дело, переоформить квартиру на какое-то третье лицо. К примеру, на сестру или мать.

– На маму нельзя, – тут же замотала головой Яна.

– Тогда на сестру. Ваше положение облегчается тем, что вам не надо представлять на сделку согласие мужа – он же не значится в документах. Но вы должны понимать, что все это будет подлогом и что при желании ваш муж может спокойно признать эту сделку недействительной.

– Ему для этого надо будет идти в суд? – поинтересовалась Яна.

– Ну… да, конечно. Однако, если вы впишете в договор купли-продажи не слишком большую цену, он сможет только претендовать на половину якобы полученных вами денег.

– Каких денег? – нахмурилась Яна.

Адвокат принялся заново что-то терпеливо объяснять. Напоследок он сказал ободряюще:

– Если вы готовы изворачиваться и выдерживать бои без правил, все может получиться. Как и что он докажет – непонятно. Но, сделав все до развода, вы обеспечиваете себе фору. Только не теряйте времени. Он уже знает, что вы собираетесь разводиться?

– Не думаю. – Яна махнула рукой и отвернулась. Она и сама еще не знала точно, что именно она собирается делать. Жизнь стала сложной. Она была совсем уже не так молода, и ее вечная уверенность во всем на свете, и особенно в собственной правоте, теперь трещала по швам. Что именно ей нужно? Развод? Квартира? Возможность начать все заново? А так ли ей надо это – начать заново? Одиночество – сомнительный старт. Особенно в ее возрасте. Яна усмехнулась.

– Говорить «в моем возрасте» – это так пафосно! И все же… – Она пожала плечами. В ее возрасте… многое действительно меняется. С возрастом ты утрачиваешь что-то, еле уловимое, незначительное, но очень важное. К примеру, в ее возрасте она очень редко с кем-то знакомилась по-настоящему. Так, только по работе или в Интернете, да и то поверхностно. За последние годы она ни с кем не встретилась по-настоящему. Как-то уже не хотелось узнавать людей по-настоящему, не было на это сил. В ее возрасте. И вот в таком настроении прийти на развод, устроить судилище, отбирать квартиру, вышвыривать на улицу человека, с которым ты проругалась чуть ли не двадцать лет? Это было сложно. Но необходимо. Потому что такая жизнь продолжаться дальше тоже не могла.

– Значит, так. Готовьте доверенность, я составлю исковое заявление на развод. А о квартире подумайте.

– Я подумаю, – пообещала Яна и обещание выполнила.

Она думала о квартире, о муже, о любовнике, с которым, кажется, рассталась. Почему – кажется? Она посмотрела записи на почте и поняла, что за последние полгода они только иногда, изредка переписывались, но не встречались. Они стали скорее друзьями. Она нашла поздравления с днем рождения сына – от любовника. Письмо, где он спрашивал, чем можно лечить цистит, потому что у его жены острейший приступ и она мучается. И Яна ответила, потому что знала кое-какие способы лечения. Посоветовала «Монурал», кинула ссылочку на медицинский форум и даже купон на скидку. Хороший роман!

Конечно, она подумала. Между Сциллой и Харибдой, она металась между страхом остаться в одиночестве и вполне понятной жадностью, требующей отвоевать что получится любой ценой. Весь апрель в этом году стал просто месяцем Дурака – она никак не могла собраться с мыслями и на что-то решиться. Может, ей не хватало каких-то витаминов? Какие-то все мы стали старые и больные.

– Я дома, – прокричала она, скидывая мокасины в прихожей.

Стало уже совсем тепло, снег таял как сумасшедший и стекал бурными реками в сточные решетки, бурлил и пел песни, сливаясь в тугие реки где-то там под землей.

– Ой, мам, как хорошо, что ты пришла! – высунулся из комнаты сынок. Почему-то не из своей, а из их спальни.

– Я удивлена. Ты мне рад? Что, денег нужно? Денег нет. Ты бы лучше готовился к ГИА, ни черта ведь не сдашь. – Яна бормотала что-то не потому, что это ей было действительно важно. Скорее выдавала заученный текст по привычке, потому что, если из года в год репертуар не меняется, очень сложно вдруг сменить роль, выражение лица, эмоциональный посыл. Какое ГИА? Она бы хотела прижать сына к себе, пойти с ним на кухню и выпить чаю, рассказать ему про адвоката, про то, что чувствует себя почему-то глупой и заторможенной, не иначе как авитаминоз. Спросить у него, что там творится в Интернете. В конце концов, ну почему они не могут вот так запросто посидеть и попить чаю? Другие-то могут? Бывают же такие семьи, настоящие. С большим столом, с общими праздниками. Но она хмурилась на автопилоте. Она была в ловушке своего собственного стереотипа. Сын нахмурился в ответ.

– Папе плохо. Я не знаю, что делать, – сказал он сквозь зубы. – Может, посмотришь? Или тебе все равно, если он коньки отбросит? Может, тебе даже понравится.

– Что ты несешь? – Яна пролетела через коридор и влетела в спальню, пропахшую корвалолом. – Что с тобой? Шурочка, где болит?

– Сердце, – прохрипел он, – сердце болит.

– Что случилось? Ты вызвал «Скорую»? – Яна встревоженно обернулась к сыну.

– Может, обойдется? – пробормотал сын, маячивший за ее спиной.

– Ты с ума сошел? Как давно он в таком состоянии? – Яна чувствовала, как острые щупальца паники подбираются к ее собственному сердцу.

– Он пошел в ванную. Говорил, что ему холодно. Что надо прогреться. Хотя как же холодно, в доме жара. – Сын сейчас вдруг стал тем самым, которого Яна так любила и так редко видела. Растрепанный испуганный подросток, мальчишка, волнующийся и краснеющий от этого. Ее сынок. Зайчик.

– Алло, «Скорая»? Приезжайте срочно! Что?

«Скорая» отвечала металлическим искусственным голосом:

– Ждите ответа. Ждите ответа. Ждите ответа.

– Мам, что с ним?

– Не знаю. Шурочка, ты скажи, как ты?

– Грудь как каменная. Как будто кто-то мне на грудь сел и сидит. – Голос мужа звучал прерывисто, неоднородно. Он скорее шептал, чем говорил. Лицо его было бледным и осунувшимся, землистым.

Яна бегала по квартире, делала какие-то йодные сетки на грудь, прислушивалась к его сердцу, приносила чай, посылала сына за нитроглицерином. В конце концов «Скорая» приехала и забрала мужа в больницу.

– Доктор, что с ним? – спросила потная от волнения и страха Яна.

– Инфаркт. – Доктор, молодой крепкий парень в синей форме, ответил еле слышно, чтобы пациент не разобрал его слов.

– Да вы что! – Яна ахнула и закрыла рот руками.

– Куда мне? В «Скорую»? Дайте я хоть переоденусь, – простонал муж.

Но врач тут же бросился к нему и уложил обратно:

– Вам нельзя шевелиться. Сейчас придут санитары и вынесут вас на носилках.

– Что, я совсем уж инвалид? – по-детски обиделся Шура. – Могу и сам.

– Делай, что врачи говорят. Не надо сейчас, Шурочка. Нельзя тебе. – Яна вдруг заметила, что из глаз ее текут непонятно откуда взявшиеся слезы. Что это делается? А вдруг он?.. Это самое, страшное и неизбежное – она даже не смогла сама про себя назвать это словом – было настолько близко, что ощущалось в комнате, как невидимый гость, сидящий в стареньком протертом кресле напротив. Жизнь, о которой Яна совсем не вспоминала, которую не замечала за рутиной ежедневных дел, о которой не помнила, полная мыслей о квартире, разводе, правах и мечтах о лучшей жизни, – эта простая и громогласная жизнь заполнила комнату целиком. Так уж получалось, что лучше всего чувствовалось биение жизни именно тогда, когда она грозила оборваться.

– Да как же они меня поднимут. Я ж тяжелый, – волновался муж.

Яна натягивала ему рубашку и спортивные брюки, металась по дому, собирая сумку. Ложки, чашка, полотенце. Не забыть зубную пасту.

– Справятся. Они крепкие, им полезно. – Врач улыбнулся и почесал коротко стриженный затылок. – А вы отдыхайте и не думайте ни о чем. А вещи потом подвезете, сейчас только полис его возьмите и паспорт.

– Да, сейчас. – Яна даже не заметила, как змея времени закрутилась в тугой узел.

Под вой сирены машина «Скорой» перелетела несколько кварталов и остановилась во дворе простой серой больницы с обшарпанным приемным покоем. Яна долго еще чего-то ждала, оформляла бумаги, рвалась поговорить с врачом. Инфаркт подтвердили, сказали, что это вообще чудо, что он выплыл из ванны. Самая ужасная идея при инфаркте – принять горячую ванну. Тут уж сердце не выдерживает.

– Рубец большой. Сейчас главное – пережить эту ночь. Критический срок – неделя. Если за неделю не станет хуже – выживет. Только полный покой. Поговорите с ним. Ему даже поворачиваться нельзя на постели, только лежать пластом и дышать. Больше ничего.

– Господи, доктор!

– Не надо так волноваться. Вы сейчас должны быть сильной, и тогда все будет хорошо. Вы его не потеряете.

– Спасибо.

Яна сунула доктору две тысячи рублей, последнее, что осталось из наличных. Сунула их, сама не совсем понимая зачем. Попросилась остаться – ей разрешили. Санитарок и нянечек не хватало, так что в реанимации родственников оставляли спокойно и даже одобряли это. Яна долго еще сидела у кровати. У мужа не было сил на разговоры, но он держался за ее руку, как за спасательный круг. Она наливала ему воду, подносила к губам, вытирала пот со лба, выносила утку. Мучительно хотелось, чтобы все это исчезло, чтобы все было как раньше – чтобы он был дома, ругался бы, пил бы пиво, обнимал бы ее сильными требовательными руками, любил бы ее по ночам – и не надо никакого счастья, просто жить, просто дышать, ругаться и кричать, смотреть вместе телевизор, воевать с сыном. Яна смотрела на совершенно бледного, своего нелюбимого и постылого мужа и с удивлением обнаруживала, что совершенно не готова его терять. Их связь, пропитанная ссорами и претензиями, взаимным презрением и упреками, вдруг оказалась такой реальной, такой настоящей – в отличие от всего остального, приз-рачного, придуманного ею самой, как какой-то нелепый домик в Швейцарии.

Рядом с мужем лежал еще один, такой же серый и недвижи́мый, старый-престарый старик. Седой и усталый. Он лежал один, но к вечеру приехала сноха. Они договорились, что сегодня ночью сноха побудет с обоими, а с утра приедет и останется на весь день Яна. Нужно было еще приготовить клюквенный морс и купить простынки-памперсы, подкладывать на матрас.

Потом она брела через мокрые улицы к метро – больница была очень далеко, до дому добираться пришлось чуть ли не полтора часа, хотя туда они доехали минут за двадцать. Да и не очень-то хотелось домой. Зашла в банк, сняла денег с карточки. Потом позвонила Машке и со странным удовлетворением выслушала ее сочувственные слова, ее крики и причитания, она отказалась от предложенной помощи, но почувствовала, что немного оттаяла от голоса своей взбалмошной и такой уютной, родной сестры.

Зайдя в пустую квартиру, усталая и обессиленная, Яна села на пуфик в прихожей и вдруг подумала, что, если муж умрет, никаких проблем с квартирой и разводом не будет. Она, как и мечтала, останется одна – полноправной хозяйкой своей в общем-то скучной и серой жизни. Не будет никаких войн, не надо будет переоформлять квартиру на сестру, не придется ходить в суд. Все решится – просто и страшно, быстро и эффективно, прямо по ее молитвам. Не об этом ли она мечтала, не на ее ли четкий запрос Вселенная отвечает с такой страшной силой?

– Ну, как он? – спросил сын, выйдя в прихожую.

– Пока не известно ничего. Завтра все будет ясно.

На следующее утро, примерно часов в семь утра, из больницы позвонили: Янин муж скончался от повторного приступа, врачи не смогли ничего сделать. Сидя в ледяной кухне, Яна курила сигарету за сигаретой, молчала, смотрела в окно и никак не могла собраться с силами, чтобы встать и поехать в больницу. Она не могла отделаться от странного острого чувства, что каким-то необъяснимым, мистическим и непостижимым образом в этой смерти виновата именно она.

http://rutracker.org

Закачаешься!

То, что я придумала, не понял никто. Я не могу сказать, что сама до конца поняла то, что придумала, но – так ведь бывает. Кто сказал, что мы должны всегда в жизни руководствоваться здравым смыслом? Особенно если в целом это не слишком-то получается. Во-первых, я, сама не зная как, пошла и уволилась. Прямо так и сделала. Встала со своего рабочего места, пошла в кабинет Карины Эдуардовны и сказала:

– Я ухожу.

– В каком смысле? Надолго? Имей в виду, я тебя оставила на испытание, прогуливать не позволю. Совсем от рук отбились. – Карина бубнила, не особенно вслушиваясь в то, что говорит.

Вообще это, кажется, стало модным, говорить с самой собой, не обращая внимания на внешний мир. Жить в собственном коконе, надежно свернувшись калачиком, и просиживать все дни напролет в позе зародыша – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего ни от кого не хочу.

– Я ухожу совсем. Увольняюсь, – я сказала это и немножко заволновалась, так как по выражению лица Карины не было понятно, услышала и поняла ли она меня на этот раз. Я вполне допускала, что она сейчас кивнет и скажет что-то вроде: «Отлично, только завтра не опаздывай». Слишком быстро неслась ее жизнь, чтобы успевать услышать все, что говорят вокруг. И вообще она одновременно говорила со мной, читала свою почту на экране, набирала номер на IPhone и следила за маникюром – не потрескался ли.

– Ты… уверена? – спросила она, наконец оторвавшись от экрана. – Почему?

– Хочу заняться фотографией.

– Чем?

– Фотографией, – повторила я.

На лице моей руководительницы отразилось непонимание. Она даже немного «зависла». Если бы мы были не люди, а компьютерные программы, на ней сейчас должны были возникнуть песочные часы. Или вертящийся кружок – подождите, данные обрабатываются.

– Что за чушь?

– У меня была такая детская мечта, – снова попыталась я достучаться до ее оперативки.

– Что? Какая, к чертям, мечта. Что ты несешь? Иди работай и не мели ерунды.

Ну вот же, я же говорила. Файл не считался.

– Вот заявление.

– А на что ты будешь жить? У тебя же даже квартиры нет.

– Буду жить в машине, – сказала я.

Карина усмехнулась и пожала плечами.

– Ты с ума сошла. Вот до чего людей доводит развод.

– Возможно, – осторожно кивнула я.

Она постояла, явно немного не в своей тарелке, потом спросила:

– А деньги?

– Деньги мне безразличны, – коротко ответила я.

Это было правда. В какой-то момент, где-то между разговорами с виртуальным Алексеем и распитием дешевого красного вина у Лауры, я вдруг обнаружила, что деньги стали мне безразличны. Я утратила к ним интерес, как в свое время перестала верить в Деда Мороза. Аванс и получка, бесконечное беличье колесо из квартплаты, беготни по забитому злыми людьми метрополитену – разве можно верить во все это, как в главный жизненный смысл?

Ленкина-Лаурина мама в ответ на наши детские максималистские мечты о лучшей жизни говорила: «Но надо же что-то есть!» И этот лозунг был для нее и для многих других непреложным и непреодолимым. Надо же что-то есть. Надо же где-то жить. Надо же с кем-то жить, откладывать на отпуск, на новое пальто. И пусть жизнь неинтересна и пуста – надо же как-то жить!

Забавно, когда я узнала, что именно снедало моего мужа, я вообще усомнилась, что когда-либо любила его. Можно ли любить человека, которого вообще не знаешь? Могу ли я любить Карину Эдуардовну? Может ли она любить меня, если я для нее – только спина за компьютером номер 4.

Он жил своей жизнью – я своей. Мы вообще не пересекались – никогда не пересекающиеся прямые. Комфортная картинка семьи – как заставка на рабочем столе компьютера. Мы жили так, чтобы позволить друг другу погрузиться в бесконечный сон и перемотать свою жизнь в ускоренном режиме перемотки. Я больше не хотела так.

– Вы подпишите, пожалуйста, – сказала я.

Карина помедлила еще некоторое время, но потом махнула рукой и подписала мое заявление.

– Имей в виду, две недели тебе все-таки отработать придется.

– Хорошо, – согласилась я.

Так я совершила первый опрометчивый поступок. Вторым было приобретение фотокамеры стоимостью в одну тысячу сто долларов США. С объективами, которые я могла менять, с упором, со вспышками для ночных съемок и прочими атрибутами профессиональной техники. Также я приобрела переносной софит и зонтик – выставлять свет. Когда я рассказала об этом Олеське, которая (ну, конечно) приболела, но почему-то не здесь, в Москве, а в Питере (может, там врачи лучше?), в общем, она смеялась до упаду, а потом сказала, что всегда ждала от меня чего-то в этом духе.

– Ты тоже считаешь, что я свихнулась?

– Конечно! – бросила она через Skype, а потом добавила: – Я видела на торрентах программы, обучающие работе с фотками. Скачай, может, пригодится. Только ты скажи мне, а где ты собираешься жить? У мамы? У меня-то больше нельзя.

– Не знаю. Я думаю.

– Думаешь? Знаю я, как ты обычно думаешь. Уже сидя на чемоданах где-нибудь в районе метро «Павелецкая».

– Я буду жить в машине, – вздохнув, ответила я.

Олеська замолчала и помрачнела. Я быстро бросила вдогонку, что сейчас уже не так и холодно – май все-таки. Что это ненадолго, что у меня есть масса вариантов…

– Варианты – глупее не придумаешь. Впрочем, я не сомневаюсь, что к маме ты не пойдешь.

– Не пойду. Категорически. И к Янке не пойду. После смерти Шурика она стала сама не своя, я просто не знаю, как мне быть рядом с ней.

– Но в машине? Это же безумие.

– Это все – ерунда. Скоро лето. Уеду в деревню, я хочу там фотографировать людей.

– Зачем?

– Всегда хотела. Будет коллекция русских людей. И вообще ты не волнуйся. Меня еще Лаура звала к себе, сказала, поможет с фотографиями. Ей, кажется, тоже интересно что-то такое, – сказала я, отметив про себя, что не назвала ее Ленкой. Вот что делает с людьми практика! – Может, я к ней и поеду. Вот только собак боюсь. Но она звала настойчиво. Так что, если буду мерзнуть, не пропаду.

– Ты псих.

– Спасибо.

– А как там Алексей? Не звонит?

– Не звонит, – покачала я головой, но не стала уточнять, что он мне пишет.

– А я, знаешь, тоже, кажется, сошла с ума, – после небольшой паузы пробормотала Олеська.

Я усмехнулась.

– Да ты никогда и не была нормальной, – вернула я ей комплимент. – Что, решила вообще переехать в Питер? Нравятся тебе мосты?

– Ты откуда знаешь? – опешила она. Между нами повисло молчание, сквозь которое до меня доходила эта брошенная в шутку мысль – Олеська уезжает. И это реально. Как же я буду без нее?

– Ты его любишь?

– Я сама в шоке. Не понимаю, откуда он взялся на мою голову. Он снял квартиру, требует, чтобы я познакомила Катерину с его дочкой – они ведь ровесницы. Я когда думаю обо всем этом, у меня даже голова болит от напряжения. Хочется сесть в «Сапсан» и испариться, до того все сложно. Жена его забрала себе все. Вернее, он сам сказал, что не сможет забрать даже рубашки. Любовь, блин. В моем-то возрасте? Машка, это же бред еще больший, чем жить в машине. Разве нет?

– Ты молодец, – пробормотала я, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Только с тобой могла произойти такая история.

– Почему? – удивилась она.

– Потому что ты принцесса.

– Что? – Она расхохоталась и отошла от экрана. – Что ты выдумала.

– А то и есть. Принцесса в высокой башне. И ты ждала своего принца, хоть и сбрасывала свои волосы всем, кто только хотел. Но в башню никто не лез и не полез бы, кроме принца. Понимаешь?

– Ни слова, – улыбнулась она.

– Ну и зря. Пока все мы тут играем в игры и идем на компромиссы, ты просто сидишь в башне и ждешь принца. К кому же еще он придет? Только вот когда же мы увидимся? Я тут подсчитала и поняла, что мы с тобой уже не виделись кучу времени – только вот так и живем, через устройства. Это же ненормально.

– А ты приезжай в Питер. Тут скоро будут белые ночи, – Олеська улыбалась, и я увидела на ее лице счастье. Против воли ее глаза сияли и светились ярче, чем теплое майское солнышко, отогревающее людей после долгой зимней спячки. Тут компьютер отключился, потому что на сеансы в «Макдоналдсе» существует ограничение – полчаса, а мы их с Олеськой уже явно проговорили.

Я завела двигатель и поехала совершать следующую глупость, искать парковку и вставать на ночлег.

* * *

Кино было неинтересным. И вроде бы Алексей никого не мог винить: закачал первую попавшуюся ссылку – триллер с боевым сюжетом про несправедливо обвиненного в убийстве полицейского. По замазкам все должно было быть интересно, но оказалось мутным и каким-то медленным до одурения. Сюжет раскручивался по абсолютно предсказуемой спирали, и до тошноты хотелось выключить телевизор. Но он досмотрел. Было лень даже подниматься с дивана, дойти до кухни и сделать себе чай. О том, чтобы пойти на работу, не было даже и мысли. Он взял больничный. Хорошо, врач попался мировой, старичок с таким философским взглядом на мир.

– Если уж очень нужно отдохнуть – отсутствие температуры не должно помешать. Упадок сил есть?

– Да, – вяло кивнул Алексей.

– Вот и отличненько. Авитаминоз налицо. Вам бы гулять побольше на солнышке. И глюконат кальция поколоть. Мальгаму опять же.

– Мне бы больничный. – Ходить в поликлинику и что-то там засаживать себе в задницу он не собирался. Вчера Алексей встречался с Борисом. Гладко выбритый, ухоженный, в дорогих часах, Борис приехал на другой машине, он вообще их менял часто.

– Я хотел бы узнать, кто все-таки это был. Кого именно я сбил. Вы не могли бы мне передать запись с вашего видеорегистратора? – спросил Алексей, отдавая денги, которые ему еще год как минимум отрабатывать. Он увяз во всей этой истории, как в болоте, и все чаще теперь задумывался, что зря хотел ее похоронить. Чего он боялся? Почему покрывался холодным потом при мысли о тюрьме, о безвозвратно испорченной жизни? Разве теперь его жизнь хороша? Он сидит в квартире своих родителей, снова смотрит, как они вяло переругиваются для разминки, как считают копейки, чтобы купить хлеба или пельменей, как говорят о пенсии. И отчетливо понимает – он плох как сын, он плох как муж, он вообще как-то плох. Что он боялся потерять?

– Зачем вам это, Алексей? Эта история окончена. Больше никакого риска. Думаю, вы должны радоваться. Ну зачем вам знать что-то? Это был бомж, это была случайность. Мы вам помогли, вы нам. Все в расчете. Не надо ворошить старое, – сказал Борис и очень убедительно посмотрел.

Да, от того, что случилось, не осталось ничего. Никто не пришел, никто не позвонил в дверь и не сказал ему собирать вещи, не предъявил обвинений, не посмотрел ему в глаза с отчаянием и ненавистью. Словно бы действительно ничего не случилось. Только вот жить дальше как-то совершенно не хотелось.

Алексей взял телефон. SistemError в сети не было. Ни в «аське», ни по почте, она не отвечала уже пару дней. Только бросила короткое сообщение, что уехала за границу отдыхать. Конечно, май же. Все устремились на юг, косяками из самолетов. Копить загар, доставать из шкафов соломенные шляпы. Машка бы его сейчас обязательно потащила на дачу.

Он вдруг вспомнил, как сидел у Машки на даче, в их доме, который – слезы, а не дом. К маленькому старому деревенскому срубу приделаны две пристройки, в них ветер гуляет, воды нет, удобства на улице – полный кошмар. Алексей даже ходил там с опаской, потому что не ровен час поскользнешься и полетишь в грязь. И вообще там заниматься было совершенно нечем. Да еще и электричество отключили – для полного соответствия, для полного единения с природой. И они с Машкой торчали в темном доме, за окном то шел дождь, то проглядывало нежное солнце. Даже говорить не хотелось, от свежего воздуха голова становилась тяжелой и глаза слипались, невыносимо тянуло в сон. Кажется, они тогда проспали все три дня. Спали и занимались любовью, прямо так, не особенно напрягаясь из-за отсутствия удобств. А потом Алексей топил печку, а Машка сидела голая под толстым, ручным лоскутным одеялом и несла какую-то чушь. Потом, в одной только его старой тельняшке и резиновых сапогах, она чистила картошку, он поливал ей руки теплой водой из кувшина, и по рукам ее текла грязная вода. Картошка с маслом, с укропом и малосольным огурцом была вкусной, вкуснее всех ресторанных блюд. И было хорошо. Была жизнь.

Сейчас он бы и хотел, но не смог бы уснуть. Была какая-то апатия. Телефон работал, компьютер тоже, а делать ничего не хотелось. И SistemError уперла небось в Египет. Дался он всем россиянам. Лежать под обжигающим солнцем, получать ожоги, упиваться вусмерть… Вот это отдых!

Алексей загрузил Google, посмотрел, сколько скачалось из нового фильма, теперь по Стивену Кингу. Можно надеяться, что хоть его не испортили. Скачалась треть. Алексей ввел в поисковую строку:

«в три часа ночи 18 июля на Садовом кольце был совершен наезд»

Выпали ссылки. Какой-то адвокат искал свидетелей ДТП с участием «КамАЗа», в новостях писали о том, как на пешеходном переходе сбили школьника – 20 июля, днем. Зачем-то выползла сводка ГИБДД по Челябинску. Ни слова ни про какого пешехода на Садовом кольце. Алексей поменял запрос. Попробовал вбить фразу «скрылся с места ДТП», тоже с датой, но без времени. Выпал таксист из Барнаула, задержанный и посаженный в тюрьму. Ссылки были почти одинаковыми, он ковырялся в них час, не меньше.

Из Собеса вернулась мать.

– Алешенька, тебе дали больничный? – Мать заглянула в его комнату, а он посмотрел на нее и подумал, что она очень, очень постарела. И что он ее вообще-то любит до слез. Какой-то он стал сентиментальный и глупый. Может, вправду заболел?

– Дали, мам.

– Хочешь, я тебе чаю с малиной сделаю?

– Ма-а, я сам сделаю. Ты отдыхай. Я ничего не хочу. – Он хотел было встать и пойти к ней, но сил не было. Он устал. Глаза скользили по сайтам, но он уже прекрасно понимал, что все это бессмысленно. И что либо надо как-то научиться жить с этим, либо встать и идти в милицию – сдаваться. Пусть делают что хотят. Машку вот только не вернешь.

– Алешик, скажи, что с тобой происходит? – Мать зашла в комнату и вздохнула. На столе валялись обертки конфет, стояли грязные чашки, повсюду была разбросана одежда. – Почему вы с Машей разошлись? Хоть, ты знаешь, я изначально ее и не очень-то одобряла… Ну уж лучше с ней, чем так. Может, тебе работу сменить?

– Мам, все со мной в порядке, – с досадой отмахнулся он.

Мать покачала головой и вышла. Сын ее беспокоил. Да что уж там, он и сам себя беспокоил.

Алексей снова взял телефон и набрал Машкин номер. Вдруг ужасно захотелось узнать, как у нее дела. Уж она-то точно не в Египте, нет у нее на это денег. Как-то она там справляется? Все-таки он – совершеннейшая свинья. Еще и звонить ей, после того как бросил.

Алексей нажал отбой.

* * *

Лаура трижды подумала, прежде чем это предложить. Главным образом она думала о Бьянке. Как можно вот так запросто привести в дом еще одну женщину, пусть даже и старую подругу, пусть даже и совершенно с традиционной ориентацией? Бьянка не из тех, кто поймет такие аргументы, как «с ней легко и здорово» или «иногда мне просто не хватает сил жить». Лаура чувствовала, что увязает в каком-то бесконечно вязком болоте, в котором нет и не будет никакой опоры. Их жизнь приобрела определенные черты. Она больше не напоминала самой себе звезду, сбитую с небес и летящую в пропасть, в тартар. Все было вполне понятным и стабильным. Они жили на то, что присылал Константин из Новосибирска, на то, что получали от сдачи в аренду комнаты в коммуналке, принадлежавшей Бьянке, и на те скудные копейки, которые удалось заработать. Последний заказ на проектирование веб-сайта Лаура сдала только наполовину, да и то со страшными задержками. И ведь нельзя сказать, что это очень уж сложная работа. Ерунда. Нарисуй, обработай, запрограммируй. Тем более работа с собачками, с их фотками, и дизайн можно было делать любой. Но не клеилась работа. Почему-то опускались руки.

Машка говорила, что у нее проблемы с завершающей стадией. Машка считала ее талантливой, но недостаточно собранной, с проблемами чисто технического характера. Машка теперь увлеклась фотографией, делала бесконечное количество малопрофессиональных кадров с какими-то старушками, коровами, многодетными мамашами и увлеченно махала руками, объясняя, каких именно эффектов ей недостает.

Вот поэтому-то Лаура и хотела, чтобы Машка приехала и пожила у нее. Когда Машка садилась напротив и болтала без умолку, у Лауры появлялись силы, она хотела рисовать, что-то делать, даже шить. Машка даже обещала, что самолично купит ей ткани для новой коллекции осень-зима.

– Сейчас же май? – удивлялась Бьянка.

Машка и Лаура, как бывалые бойцы, переглядывались и ухмылялись.

– Весна-лето уже давно должна была бы быть готова. Да и для осень-зимы мы уже опоздали.

– Почему?

– Потому что коллекции должны быть выставлены за несколько месяцев до начала сезона. Но мы плюем на условности. Будем жить – и все.

Лаура даже принялась рисовать эскизы. Машка где-то по Интернету раздобыла педаль к оверлоку – свою Лаура давно уже сломала. Машка кипела энтузиазмом. Она говорила, что когда коллекция будет готова, то лично сделает снимки, а в качестве модели будет выступать красивая свежая Бьянка (тут даже Бьянка покрылась румянцем и разомлела от удовольствия).

– Надо будет запустить сайт, авторский – желательно на двух языках. Договориться о показе. Можно на показ взять Санчо с Пансой. Представляешь, как будет красиво – модели с доберманами. Или устроить презентацию.

– Так давай, оставайся у нас.

– Слушай, я вот не понимаю, как это – жить в машине. Как ты там спишь? – удивлялась Бьянка.

– Нормально. «Кашкай» – очень хорошая машина. Можно так разложить сиденья, что будет очень даже удобно. Вот только… умываться в «Макдоналдсе» не очень удобно. Люди тебя не понимают, оглядываются. Крутят у виска. И вообще помыться – это проблема. Зато времени свободного море. Могу делать фотоколлаж. И оказалось, что в Москве все очень даже неплохо с Интернетом. Вполне можно работать. Я даже торренты качаю, программы. Фотошоп даже закачала. В «Меге» есть хороший бесплатный канал. В «Шоколадницах» почти везде вообще безлимитный. Все условия для работы.

– Настоящая любовь? – спросила из коридора Бьянка. Она сидела там на плюшевом розовом пуфике (ручная работа, естественно). – Почему ты думаешь, что то, что ты снимаешь, – настоящая любовь?

– Но я же сняла и вас! И вас с Лаурой, и собак. У вас же любовь? Во всяком случае, я с удивлением должна признать, что из всех отношений, которые я вижу и в которых живу, ваши на редкость реальны. Вы – как в подполье, живете как партизаны, только чтобы быть вместе. Есть еще Олеська и ее Белкин, но я их еще не видела. Еще одна многодетная семья – там у матери лицо усталое, мешки под глазами, а одежда вся поношенная. Бедненько, но чистенько. А детей – восемь. И муж – тоненький, высокий, на трех работах, но все равно копейки получает. И им дали, представляешь, таунхаус. Правда, смешно – Очаковское шоссе, рядом ЛЭП, какие-то заборы, промзона – и таунхаус. Но когда они все пили чай – было понятно, вот она – Настоящая Любовь. Как у вас.

– Ну, не знаю, – пожала плечами Бьянка. Впрочем, больше из кокетства. – Живу вот с ней уже четыре года. Ни с кем никогда столько не жила. Но дня не проходит, чтобы я не желала ей смерти или увечья. Так иногда она меня бесит.

– Ага, а ты – ее, – усмехнулась Машка.

Лаура смотрела на них и думала, что впервые со своего возвращения из Новосибирска чувствует хоть некоторое подобие покоя. Тогда ей тоже пришлось однажды ночевать в машине. Она была пьяная в хлам, разругалась с Витей, любовником, весь роман с которым – ошибка – случился по пьяни и от скуки. Костик все время работал, а она все время тосковала, ругалась со свекровью, ненавидела холод и темноту и чувствовала себя так одиноко, так одиноко. Поэтому Витя, брат их общего друга, молодой, сильный, страстный, заполнил ее мир каким-то разухабистым, залихватским пьяным счастьем с плясками в кабаках, глупыми эсэмэсками, ожиданием встреч, бездумным сексом в любых темных углах. О чем она тогда думала? О Косте? О нем – нет.

Он терпел, надеялся, что она изменится, не слушал разговоров, старался бывать дома чаще, но даже и так он был далек от нее, как от Луны. Он садился в кресло, открывал газету и читал ее, а потом смотрел «Новости». Он не вспоминал о том, что его жена рисовала. Не хотел ничего менять. А потом на одной вечеринке она целовалась с Витей в прихожей, около гардероба, и все давно уже обо всем знали, и кто-то привел Костика. Все было якобы случайно. Он ударил ее по лицу, один-единственный раз – бледный и спокойный, как труп, – а потом ушел. Больше не стал ничего выяснять и склеивать. Просто ушел.

Потом она всю ночь сидела в машине и грелась. Было минус тридцать, в машине кончился бензин. Костик не пустил ее домой, сказал, что она может убираться на все четыре стороны, и тогда она утром вылетела в Москву. Что бы с ней было, если бы не Бьянка.

– Мы друг друга стоим, – ухмыльнулась Лаура. – Слушай, Машка, я не хочу тут перед тобой распинаться. Нехорошо это – жить в машине. Давай-ка перебирайся к нам, мы постелем тебе в гостиной. Я помогу тебе с твоей Настоящей Любовью, а ты мне – с коллекцией. Идет?

* * *

Олеся полулежала, опершись на правый локоть, и смотрела на Белкина. Он спал, беспокойно и тяжело дыша. Высокий лоб, усталые глаза, глубокие морщины вокруг рта, тронутые сединой волосы, не слишком-то волевой подбородок. Он разбросал руки по кровати, но одной ладонью даже во сне касался Олесиного плеча. Она смотрела на него, с трудом веря в то, что реальность может быть такой нереальной. Бесконечные поезда, пролетающая мимо российская глубинка. Путешествие из Петербурга в Москву и обратно, каждую неделю незнакомые квартиры, страх, что вернется хозяйка, ожидание звонков и почты, прогулки под луной. Реальная романтика, с замерзшими ладонями и промокшими ногами, с проблемами на работе, с долгими прощаниями, с чувством вины перед бывшей женой. И что теперь? Олеся уже написала заявление об уходе. Она проработала в их маленькой богемной фирмочке больше десяти лет.

Уходить было странно и нелепо. Вся ее реальная жизнь теперь оказалась за бортом. Посиделки с Машкой, писатели, поездки – все, чем она заполняла короткие, быстро бегущие дни, все осталось где-то в стороне. Можно было бы сказать, что жила она так раньше из-за денег. Но нет, деньги никогда не значили для Олеси много, иначе бы она, уж конечно, договорилась с собой и осталась бы с мужем. Никто из знакомых не мог понять, как это так, с годовалым ребенком на руках, из прекрасного загородного дома, в норковой шубе, с загаром на лице – и в нашу жизнь? Ну, гуляет. Ну, буянит. Ну, не любишь ты его больше, ну, презираешь. И что? Лучше, что ли, отчищать сковородки на пятиметровой кухне, говорить с дочерью только по телефону, отсылать всю зарплату в Тверь, а загорать там же, на балконе? Не смеши людей!

Нет, деньги для нее никогда не играли определяющей роли. Как и мужчины. Она не боялась одиночества, не шла на компромисс с собой и обстоятельствами, только чтобы иметь счастье стирать чье-то белье и видеть кого-то, сидящего на диване. Это не имело для нее значения. Гораздо проще было жить на те деньги, что платили за продвижение культурки в массы, ездить отдыхать к Машке на дачу, растить и лелеять дочь, спать с теми, кто казался этого достоин, и просто ждать. Вернее, не ждать, а жить. Просто жить. Причем вполне счастливо. А что теперь?

– Ты что, не спишь?

– У вас тут ужасно светло. Невозможно заснуть, – соврала Олеся.

– Скоро вообще будут белые ночи. – Белкин перевернулся на бок, лицом к женщине, которая притягивала к себе, на которую можно было смотреть часами, пересчитывать все ее морщинки, разглядывать линию ее губ. – Северная столица. Ты теперь тут живешь, со мной.

– А северного сияния у вас не бывает? – Олеся хмыкнула и запустила ладонь под одеяло, провела по его плечам, потом положила голову ему на грудь и стала слушать, как бьется его сердце.

– Можно закрыть занавеску, и будет темно.

– Я не хочу, чтобы было темно. – Она покачала головой и добавила: – Вообще темноты в жизни и так хватает.

– Слушай, мне нужно поехать на работу, встреча по поводу сетей книжных магазинов в Тюмени.

– Ты что, уедешь в Тюмень? – испугалась Олеся.

– Пока только в офис. Зачем ездить в Тюмень, когда Тюмень приезжает к тебе сам?.. И потом, есть же Интернет. А ты пока, может, все-таки купишь нам какую-нибудь мебель? Хотя бы холодильник, потому что я уже сомневаюсь, что можно есть те продукты, что мы храним за окном. Мне кажется, там все протухло.

– Потому что ты ничего не ешь.

– Ты тоже.

– А мне не хочется. Мне вообще хочется только вот так лежать и смотреть в окно. И мебели не хочется.

– Почему? – Белкин нахмурился и приподнялся на кровати.

Олеся села, натянув одеяло на голое тело, она немного замерзла.

– Никак не могу привыкнуть, все кажется каким-то ненастоящим. Нереальным, знаешь. Когда я с тобой болтала по телефону, все казалось какой-то шуткой. А теперь… я не понимаю, что мне делать, как жить. Ты говоришь, что мне не надо работать. Но я не представляю, что делать.

– Ты хочешь работать?

– Не то чтобы хотела работать. Я свою работу вообще-то в последние годы уже терпеть не могла. Особенно когда такие, как Захарчук, появлялись на горизонте. Но вот теперь сижу и думаю, что делать. В не моей квартире, с белыми ночами, с тобой. А вдруг завтра все это исчезнет? Пойми меня правильно, я ничего не боюсь. Исчезнет и исчезнет. Я ничего ни от кого не жду…

– Ты несешь чушь. – Он склонился и поцеловал ее волосы, прижал к себе и так держал, пока она не начала смеяться и вырываться.

– Белкин, у меня спина затекла.

– Плевать. Пока ты не пообещаешь пойти и купить мебель, я тебя не отпущу. И на Тюмень я забью, буду сидеть тут с тобой, пока ты не поймешь, что это все – всерьез.

– Думаешь? Зачем тебе это, Белкин?

– Сколько нужно слов, чтобы ты поняла: я просто хочу прожить с тобой вместе лет сорок-пятьдесят, больше у меня вряд ли получится, и потом еще немного, в доме престарелых, в соседних палатах. Будем там перестукиваться.

– И чтобы в один день умереть? Какая милая мечта!

– Желательно. И я совершенно не шучу. Ну что, ты хочешь, чтобы мы прожили их тут, на Литейном, без холодильника?

– Я куплю мебель. Где у вас тут «Икея»? – Олеся с преувеличенной неохотой согласилась и принялась одеваться.

В сырости она постоянно мерзла, хоть в квартире и не было холодно. Белкин промурлыкал что-то себе под нос, не сводя с нее глаз, потом попросил одеваться не так быстро, помедленнее и в итоге вовсе стащил с нее все обратно, решил, так сказать, взять инициативу в свои руки и доказать делом серьезность своих намерений. Это-то Олесю и пугало. Сколько лет она вглядывалась в толпу людей. Там были все: приспособленцы, ловцы легких и быстрых удовольствий, запуганные, боящиеся женщин и одинокой старости мужчины-мальчики, уверенные в себе мерзавцы, домашние тираны и бесполезные прожигатели жизни. Она привыкла к ним, она смирилась с ними, как с частью нашего несовершенного, но все же прекрасного мира. Поэтому голубые глаза Белкина, его устаревшие понятия чести, малая толика слов и большие дела – все казалось неправильным, не согласующимся с тем, как устроен этот мир. И он хотел с ней жить.

Квартира была хорошая, большая. Он выбрал ее сам, когда Олеся еще была в Москве, но выбрал именно такую, какую она и хотела. С красивым видом из окна, с просторной прихожей, с комнатой для Катьки, которая должна была приехать в середине июня, как раз к белым ночам, после экзаменов. Как-то еще она отнесется ко всему этому? По телефону она, конечно, визжала от восторга и кричала, что матери давно было пора подцепить достойного мужика.

– Что за выражения?! – фыркнула Олеся, впрочем, без энтузиазма. Такие уж у них были отношения, как у двух подруг. Олеся столько лет делала все, чтобы сохранить эту тоненькую ниточку душевного родства между ними, а теперь предстояло все изменить, ввести дочь в дом, в котором пока даже холодильника нет.

Самое странное то, что теперь вести оборону совершенно не нужно. Достаточно быть просто женщиной. Взять из тумбочки деньги, которых предостаточно, – Белкин, хоть и оставил все жене, оказался человеком не бедным. Пойти и купить мебель. Сделать уютной квартиру. Просто быть женщиной… Снова, в тридцать пять-то лет…

http://11x11.mail.ru/

Территория игр. Купи футболиста!

Комаров было великое множество. Они наплодились в невообразимом множестве, что в общем-то совершенно нормально в конце мая. Но за зиму я успела подзабыть о том, каково это – спать в кровати, покрытой куском марли, и втыкать во все розетки фумигаторы. Может, в городе они и эффективны, но деревенские летающие «крокодилы» плевать хотели на достижения современной химии. Я чесала укусы, жалея, что не купила еще и мазь. Бьянка тоже рыдала и кляла жизнь, говоря мне, что только ради собачек она пошла на такое противоестественное единение с природой. Лаура же была словно заговоренная.

– Она просто невкусная, – ворчала Бьянка, раскладывая овсянку с соей по собачьим и человечьим мискам.

Честно говоря, готовила она из рук вон плохо. Результатом ее усилий становились недоваренные баланды, жрать которые соглашались только собаки. Зато Лаура, если была в настроении, могла из пары жалких морковок и зеленой фасоли соорудить что-то действительно стоящее.

– Ну, мы будем работать? – спросила она, включая компьютер в сеть. Это была моя идея – поработать и пофотографировать на природе.

– И как вы собираетесь работать без Интернета? – съязвила Бьянка.

– У нас есть модем, – пожала плечами Лаура. – И потом, Машка наснимала такое количество настоящей любви между пенсионерами, гастарбайтерами и детьми, что мне и без Интернета есть чем заняться.

– Это так прозвучало – между гастарбайтерами и детьми, как будто они между собой чем-то там занимаются, причем вместе с пенсионерами. – Я усмехнулась.

На самом деле я действительно набрела как-то на большую стройку, и мое внимание привлекли развешанные прямо посреди бетономешалок и вагончиков простыни. Я пролезла туда – это было несложно. Там жили таджики. Несколько женщин, с трудом говорящих по-русски, приехали помогать своим мужьям. Они готовили, стирали, а также иногда впрягались в стройку: красили, штукатурили. Я просидела у них целый день. Странное чувство, я никогда не смотрела на этих людей. В строительном вагончике было тепло и пахло мясной похлебкой. Они предложили мне с ними пообедать. Я согласилась. Каюсь, после жизни с Лаурой и воинственной Бьянкой я просто не могла пройти мимо мясного блюда. А если очень хочется – то можно.

– Смотри, какая фотка классная! – вдруг воскликнула Лаура.

Я подошла, аккуратно протискиваясь между доберманами. Санчо с Пансой, тоже известные поклонники искусства, топтались около Лауры, загораживая проход. На меня они уже никакого внимания не обращали.

– Да, слушай, сильная штука, – пробормотала Бьянка.

Я пригляделась. Это был поцелуй. Я попросила гастарбайтеров Заира и Сати поцеловаться и, пока они, краснея, нелепо прижимались друг к другу губами, нащелкала кадров двадцать. Они, конечно, отказывались, но что с людьми делает тысяча рублей! Особенно с людьми из Таджикистана.

– Настоящая любовь, – удовлетворенно кивнула Лаура. – Недострой подретушируем, небо проявим, лица сделаем под фильтром. Но они у тебя получились.

– Они у себя получились, – поправила я ее.

Сати и Заир были совершенно потрясающими. Как и бабушка, которая кормила голубей у своего дома. Не каких-то там белых, породистых. Обычных серых, помоечных. Она любила голубей, а они ее. Соседи их ненавидели, но на фотке они были не нужны. А любовь осталась. И Сати смотрела на Заира так, что я сама подумала о том, как удивительна фотография – может запечатлеть краткий миг счастья, которого никак не успеет увидеть быстрый, суетливый человеческий взгляд. Любовь жила совсем не там, где я раньше ее искала. Ее не было в сияющих торговых центрах, не было в офисах и на больших автострадах. Она пряталась в укутанном в сто одежек малыше и глазах его матери. В улыбке отца, подбрасывающего в небо ребенка. В стариках, держащихся за руки, проживших одной семьей пятьдесят лет. Найти такую любовь было сложно, потому что она не спешила выставить себя напоказ в рекламных плакатах и роликах между ток-шоу. Я искала ее, потому что мне хотелось ее увидеть. После всего того, что случилось со мной, я хотела видеть как можно больше любви.

Интересно, что того – убитого моим мужем человека – мне в общем-то не было жалко. Совсем не было жалко. То есть можно было сказать, конечно же: «О, какая ужасная история», но только так – номинально. Насколько может быть реально жалко людей из хроник ДТП по телевизору или из «Дорожных войн». Это чувство – не жалость. Скорее что-то острое и личное, на грани инстинкта, виртуальное сочувствие уязвимости человеческой природы. «Ой, кошмар. Хорошо, что мы здесь, а не там». Но чтобы жалеть людей – это вообще редкость в наше время. А тот, о котором мне писал Алексей, он был для меня только фигурой в тумане, образом, переданным словами и паузами. Алексей был гораздо важней, хоть и вся эта позиция была, кажется, немного аморальной. Но я так чувствовала. Это было реально. Реальность оказалась вообще-то очень далека от морали. Как бы я могла жалеть человека, которого я вообще не знала, не видела и не чувствовала, что он существовал. Алексея я жалела. Нет, я его любила. Вот так и любила, безо всяких слов, сама с собой, глубоко внутри любила его таким, какой он есть, любила, сидя на даче, отбиваясь от Кузи, тычущегося в меня своей мордой, – он тоже жаждал любви.

– Я пойду… поищу связь, – пробормотала я и вышла во двор.

Интернет ловил только неподалеку от туалета. Соединение было нестабильным, но оно было. Я пять минут загружалась в Сеть, входила в «аську», ставила статус «в Сети». Алексей был там. Он был рядом со мной.

– Я теперь знаю, что настоящая любовь есть, – написала я ему.

Он откликнулся почти сразу.

– Ты в Москве? Эсмеральда, ты не могла бы больше вот так не пропадать?

– У меня не было Интернета. Я не в Москве.

– А я решил бросить курить.

– Зачем?

– Не знаю. Устал сидеть на диване и утопать в ненависти к самому себе. И мать огорчается, что я курю. Вот, думал, сделаю хоть что-то хорошее, порадую мать. Начитался Аллена Карра, скачал его с торрентов. Не покупать же. И вроде он там умные вещи пишет. Я даже загорелся, делал психологические установки, мыслеформы.

– Пока не захотел курить ☺))

– ГЫ! Точно. А теперь понимаю, что не могу. Не курил уже два дня и ни о чем другом не могу думать. Набросился в кафе на официанта.

– Да ты что?! Не верю, как Станиславский.

– Я, конечно, не прав. Но вот почему официанты все такие отстраненные, ничего не слушают, пять раз говоришь им, что спешишь, что платить будешь картой, а они приносят счет и уходят навсегда. Мне нужно было только выпить кофе, а наличку я не взял. Так я сто рублей платил двадцать минут. Ну и накипело. Я его за грудки схватил, к стене припер, а потом смотрю – а он испуганный такой, как заяц. Мальчишка, лет восемнадцать. Может, не выспался? У них же сейчас сессия, зачет. Я ушел, на чай ему оставил сотню, извинился.

– А почему и куда ты спешил? – Я хлопнула по плечу: очередной комар отравлял мое существование. Но в доме Сети не было. Пришлось мириться с кровопотерей.

– Я-то… да никуда, в сущности. Странно, что ты это спросила. Машка бы тоже так спросила. А я просто с утра не курил, вот крыша и поехала. Как там твой муж поживает?

– Так закури сейчас. Не стоит портить себе жизнь из-за такой ерунды.

– Да уж. У меня других проблем полно. Ты ничего не сказала, что ты думаешь обо всей этой моей истории. Я, конечно, ценю такую тактичность, но, Эсмеральда, ты – единственный человек, которому я об этом рассказал.

– Тебе стало легче? Может ли в такой ситуации стать легче просто от того, что ты кому-то об этом сказал? Я просто не знаю, что говорить. Было бы лучше, если бы ты не был пьян, если бы ты вызвал «Скорую», если бы да кабы… Но это же прошлое, ты все еще живешь в нем, и оно засасывает тебя и убивает. А муж у меня в порядке, спасибо. Мы, правда, решили пока пожить отдельно, но я все еще его люблю. Может, мы и помиримся.

– Когда это вы так решили? У вас же все было хорошо.

– Помнишь, я говорила, что изменила ему? Вот тогда, наверное, я поняла, что нам лучше пожить отдельно. Мне сейчас нужно время, я хочу понять, как жить дальше.

– Поразительно, я хотел бы понять то же самое.

– Может, тебе найти семью того человека и дать им денег?

– Ты знаешь, я тоже все еще люблю Машку. Я вообще не понимаю, зачем мы с ней развелись. Я хотел ей позвонить, но она бы не поняла. Она не такая… open-minded, как ты.

– Может, ты ее плохо знаешь?

– Не знаю. Кажется, я вообще ничего не знаю. Денег, кстати, дать – я думал. У меня, правда, денег нет вообще. Я отдал этим, на «бэхе», все на год вперед. Почти миллион рублей.

– Ни хрена себе! – Я ахнула и подпрыгнула на лавочке. Ее в свое время сколотил еще мой отец из двух досок. Он любил эту дачу, проводил на ней все лето, они с мамой вечно таскались с огурцами и помидорами, помешались на экологической чистоте. А лавочка стоит, только починить некому. – Миллион рублей!

– Не говори. А может, правда попробовать их найти? Может, он и не помер? Может, кто-то вызвал «Скорую», хоть бы даже и эти с «бэхи». Ну что, Эсмеральда, – пойти и признаться?

– Хочешь от меня отпущения грехов? Лучше найди продажного полицейского и заплати ему, пусть он тебе достанет информацию. Потом уж подумаешь куда – в тюрьму ты всегда успеешь. А людям лучше просто дать денег. И заказать какой-нибудь молебен.

– Бред. Эсмеральда, я был о тебе лучшего ИМХО.

– Ну, как хочешь.

– Я закажу. Чем черт не шутит. Слушай, SistemError, а ведь ты дело говоришь. Надо попытаться исправить хоть что-то. Может, он инвалид? Может, ему жить не на что? Я могу его хоть всю жизнь содержать.

– Машка, иди жрать! – крикнула Бьянка.

– Сейчас, – крикнула я, испытывая приступ тошноты при мысли о тушеных бобах с соевым майонезом.

– Меня зовет муж.

– Ты же сказала, вы живете раздельно?

Черт, об этом-то я и забыла. Всегда имела большие проблемы с враньем. Но в Сети у тебя всегда есть время обдумать ответ. И то, как ты краснеешь, никто не видит.

– Я соврала. Ты же помнишь, я не скажу тебе здесь, в виртуале, ни слова правды. За исключением того, что думаю.

– С тобой невозможно. Слушай, а давай встретимся? Ты когда вернешься в Москву?

– Никогда. Оставайся на диване, Алексей. А я буду твоей сексуальной фантазией, хочешь? Представь, я пойду сейчас к мужу – мы с ним в загородном доме, в гостиной камин…

– И шкура убитого лося?

– Ага, и рога. И я разденусь, буду кружиться и танцевать перед живым огнем под музыку Тарантино. Далеко от тебя.

– Эсмеральда…

– Что?

– Пришли хотя бы Джепег, плизззз!

– Легко. – Я выслала ему фото Дженифер Анистон.

Возникла пауза.

– Надеюсь, что ты не старый, разбитый остеохондрозом извращенец, живущий где-нибудь в Екатеринбурге? Я этого не перенесу.

– Почему?

– Потому что не хочу мечтать о каком-нибудь мужике из Екатеринбурга. Это нарушает мои принципы. ☺

– Твои проблемы.

Я вышла из Сети и пошла в дом, к комарам и соевой похлебке. На губах у меня блуждала улыбка.

* * *

– Ты можешь мне нормально объяснить, как эта чертова штуковина включается? Яна, может, я лучше сама доберусь? Это все очень сложно.

– Я уже согласовала все с Машкой. Она тебя заберет со станции, когда твой автобус приедет, только надо будет позвонить с этой чертовой штуковины. Или топать с тремя сумками через лес добрых полтора часа. Мам, что за детский сад. От одного раза не облучится твой мозг.

– Я не понимаю. Что, вот сюда нажать? Вот же, я жму – не работает.

– Надо ждать долго. – Терпение Яны истончалось, как хлопковая ткань после многократной стирки. Мать ее измотала. Она уже начинала думать, не нанять ли такси от дома и до самой дачи. Так бы вышло дешевле, по крайней мере нервы были бы целы.

– Как долго? А когда держишь – надо давить?

– Ну, конечно!

– Что ты злишься? Ты же не написала. Вот у тебя написано: нажать на красный кружочек с точкой. Во-первых, это не совсем даже и точка. Это же скорее палочка.

– Ма-ам!

– Что? Не мамкай. Надо писать все как надо, – возмущалась мать. – А то ты совсем как Машка. Бросит два слова, прыгнет в свой кабриолет и была такова. Хоть бы сказала, как у нее дела. Хоть бы забежала на пару минут. Вот где она, что она делает? Уволилась, с этой палкой бегает. Так, что дальше. Введите PIN… нет, это невозможно.

– Я это уберу. Этого не будет. – Яна потянулась к телефону. Вписывать еще и графу про PIN в список из девятнадцати пунктов по работе с телефоном было выше ее сил.

– Ох уж эти телефоны. Все их накупят, потом теряют, переживают, ходят все в долгах. Все мозги свернули. Нет, вот в таких ситуациях, как у нас, на дачу поехать, это удобно. Я же не спорю. Раньше я бы могла надеяться, что дочь приедет меня встречать, а теперь я должна мучиться с этим списком и звонить. – Мать вздохнула и склонилась над списком. К операции «звонок» она готовилась обстоятельно, измотав Яне все нервы.

– Это не так уж и трудно. Только набрать номер. В крайнем случае попросишь кого-нибудь.

– Ага. Встану на шоссе и попрошу этих… плечевых.

– Господи, это-то ты откуда знаешь! – поразилась Яна.

Мать ответила загадочно:

– Я тоже прессу читаю.

– Лучше бросай это дело. Так, давай дальше. Когда загорится экран, нужно дождаться приветствия.

– Он меня будет приветствовать? – хмыкнула мать. – Может, он мне и в ноги поклонится? Ладно, молчу. Нет, правда. Как дела у Маши? Она какая-то ходит не такая. Сама не своя.

– Веселая, ты имеешь в виду? – Яна улыбнулась. Только их с Машкой мать могла волноваться из-за того, что дочь ходит веселая и занята каким-то своим, пусть и сомнительным делом.

– И что это за глупости с фотографиями? Мою соседку напугала. Перещелкала у нее всю семью. Чего там щелкать? Там плиту не мыли лет двести, потому что невестка свинья. Нарожала троих детей, а плиту не моет. Я сама видела – борщ выкипел и на плиту. А она и бровью не повела. Свинья. И потом, какая там настоящая любовь? Ты слышала про их племянника?

– Нет. А что такое? – Яна понимала, что так просто она от матери не уедет. Но… не очень-то и хотелось. Куда ехать-то? Домой? Теперь, когда в доме стояла та самая вожделенная тишина, особенно когда даже сын уходил в Интернет, надевал наушники и застывал в своей комнате перед экраном, ей хотелось бежать куда-нибудь, куда угодно. У маминой соседки была трехкомнатная квартира, старый муж, сын с невесткой и тремя детьми, а теперь еще и племянник. И Яна начинала догадываться, почему Машка захотела их фотографировать. Настоящая любовь не бывает без загаженной плиты и племянника. Она вообще не выглядит как любовь, иногда она выглядит как каторга, а понять, что это была именно любовь, можно только потом, когда вокруг становится тихо и чисто. Слишком тихо и невозможно чисто.

– Приехал из Таганрога, вроде он там отсидел. За мелкое хулиганство или за кражу. Я его видела, тихий такой. Маленький. Все молчит и извиняется как оглашенный. Приехал, значит, устраиваться в Москву. И к моей соседке. Мало ей невестки с внуками. Они его приютили. Мне все газеты носил из почтового ящика, а иногда чай мы с ним пили. Газеты мои почему-то к ним в ящик кладут постоянно.

– Потому что ты же с почтальоншей поругалась из-за рекламы, вот она и мстит, – рассмеялась Яна, подливая себе ромашкового чаю. Ромашка, конечно, с дачи, своя. Сушеная, она всю зиму и весну провисела на веревочке в кухне.

– А почему я должна читать эти проклятущие буклеты? Рассадники всякой дряни. Я телевизор выкинула, так этот ваш треклятый прогресс ко мне в почту лезет. Не просила я. – Мать от возмущения раскраснелась. Война с почтальоншей длилась уже несколько месяцев с переменным успехом. Сейчас в пользу почты.

– Как-нибудь она тебе что-то важное не донесет.

– Да черт с ней. Ты про племянника слушай. В общем, он жил тут где-то полгода, никто ничего не замечал. Уходил вроде на работу, потом возвращался. Квартплату платил, продукты приносил. По вечерам все в компьютере пропадал, чертей гонял там.

– В смысле?

– Он был на каких-то футболистах помешан. Даже мне однажды всю голову заморочил, рассказывал про какую-то «Барселону», что у нее сила – 92. Клялся, что там, в этих футболистах, можно большие деньги зарабатывать. Я ему – какая ж это работа, гонять чертей в компьютере, будь он неладен. Но он все равно сидел. А днем уходил. Говорил, что работает в салоне связи. А, вот я почему про него вспомнила, из-за этого салона связи. Надо ж такое придумать.

– А что такое? В чем проблема?

– Проблема была потом, через полгода. Он как-то вернулся домой с работы, сказал, что устал очень, ушел в комнату, включил телевизор, причем довольно громко, и отключился. Спал до утра. Ну, устал человек, бог с ним. Так он и наутро не просыпается. И к обеду все тот же телик грохочет. В общем, они дверь выломали, а он-то сбежал.

– Третий этаж. Куда он сбежал?

– По клену и сполз. У них же клен прямо напротив окон. Окно открыто, сквозит, телевизор грохочет. А его нет. И в комнате, не поверишь, нашли тридцать восемь вот этих… – Тут мать заглянула в инструкцию из девятнадцати пунктов: —…симку. То, что ты пихала внутрь.

– Краденые? – кивнула Яна.

– Нет, с работы принес! – фыркнула мать. А сбежал он, потому что за ним слежка велась. Теперь опять сидит. Вот так он работал. В салоне связи. Вот тебе и настоящая любовь. Кому это надо.

– А что, не соврал. – Яна пододвинула к матери список. Та вздохнула и склонилась над ним снова.

– Вы меня в могилу сведете. Ты хоть Машке скажи, чтобы она мне звонила. Совсем забыла меня.

– Скажу, – покорно кивнула Яна, а про себя подумала, что если мать узнает, где теперь живет Машка, то упадет со стула. Повернуть за угол дома, сделать два шага – и вот, пришли. Дорогая дочь, в лучшем виде, у двух лесбиянок/художников/неформалов/модельеров и вообще не пойми кого. Ведь Яна предлагала ей у нее остановиться. Места же полно. Могла и у мамы. Но тут Машку понять можно. И Олеська, кстати, предлагала поговорить с хозяйкой, чтобы Машку насовсем поселить в ее квартире, раз уж она уехала. С этим Олеськиным романом вообще история какая-то странная. Нереальная. Как бы ее не кинули. Но жить у этих сумасшедших… Что в этом нормального? Да еще так улыбаться!

http://ru.wikipedia.org/wiki

Жизнь, которую редактирует каждый

С Лаурой было что-то не так. Странно, потому что с приходом лета все вокруг расцветали, отогревались у солнца, как у большого пионерского костра, и становились сильнее, успешнее или хотя бы немного счастливее. Она же часами могла валяться на диване и читать какую-нибудь книжку. Она хотела изучить итальянский, она была помешана на Италии. Но вместо этого читала старые книги из маминой библиотеки. Агату Кристи, Конан Дойла, поваренную книгу. Иногда казалось, что она читает, не вдаваясь в смысл прочитанного. Работать она не хотела. Мне приходилось садиться напротив нее и подсовывать ей в руки куски кожи, ткани, ее собственные эскизы.

– Мы и так уже опоздали. Можем начинать коллекцию весна-лето, – злилась я.

– Мне завтра нужно сходить в поликлинику. Пусть меня проколют витаминами, – отвечала Лаура. – У меня просто не хватает витамина В.

– Пусть проколют, – соглашалась я.

Но дело было не в витамине В. Я оглядывалась и видела, что Лаура живет в мире незаконченных вещей, несшитых коллекций, невыпущенных сайтов и ненаписанных картин. Она бросала одно и бралась за другое, в ее доме всегда шла перестройка, она всегда хотела все изменить, но никогда не принимала того, что есть. Даже если бы она завтра оказалась в Италии, через пять минут она бы уже улеглась где-нибудь на диване и оставила бы незаконченными браслеты, которые хотела там продавать.

– Ты ничего не понимаешь. Я не могу здесь жить, – отвечала она. – Я не пью, почти не пью. Бокал вина в день не считается. Я питаюсь правильной пищей, я забочусь о собаках, о Жанке, я… я…

– Ты не желаешь просыпаться.

– Глупости. Просто я вижу, что эта коллекция никому не нужна. Ты хоть понимаешь, как это трудно – продвинуть хоть что-то здесь, в России? А выйти на Европу вообще невозможно.

– Но ведь делать это нужно не для этого?

– А для чего?

– Для себя.

– Для себя я могу пойти и сварить овсяной кашки. Или какао с соевым молоком.

Лаура отмахивалась от меня как от назойливой мухи. Иногда она загоралась. Я как маньяк требовала от нее помощи в обработке моих работ, спрашивала совета, показывала эскизы на сайт. Я хотела сделать серию больших-пребольших постеров в тяжелых рамах. Часть из них выделить в отдельную серию с разными цветовыми эффектами. У меня была любимая работа, моя удача – мамина соседка и ее семья, теплая и живая, как новорожденные котята в коробке. Как я могла раньше этого не видеть? Эта работа, семья на бедной, очень бедной кухне, была, пожалуй, лучшей. А еще у меня была фотография Олеськи и Белкина, они приезжали в Москву. Такие получились глупые, улыбающиеся лица. Постеры – это, конечно, дорого. А что делать? Я пошла в банк и взяла кредит на потребительские нужды. Немножко денег удавалось получить, фотографируя свадьбы, выпускные (удалось получить два заказа через Интернет). Денег можно было достать, продав «Кашкай».

– А ты думаешь, тебя ждет успех на твоей дурацкой выставке? – наконец спросила Лаура, нахмурив лоб.

В этот момент я поняла, что пора уходить.

– Нет, я не думаю.

– Сраный Дом культуры в Химках, кому там это будет нужно? Ты же никто.

– Я знаю. Ну и что? Ну и пусть никто не придет. Я же просто хочу ее как-то обозначить. Потом отчет повешу на сайт.

– Это бред. Ерунда, ты ничего не получишь.

– Ну и что. Потом буду делать открытки. Я уже говорила с Белкиным, он сказал, что, если открытки будут интересными, он их выпустит. И на выставку они с Олеськой обещали приехать, так что кто-то да будет.

– Ты наивная дура, тебе еще предстоит отрезветь, – сказала Лаура и ушла, хлопнув дверью.

– Тебе тоже. Тоже предстоит протрезветь! – крикнула я ей вслед.

Я была потрясена. Она ведь и сама много работала, чтобы эта коллекция появилась на свет. Да и впереди было еще море работы. Материал был готов только наполовину. Только десять или двенадцать действительно подходящих фото, а нужно около двадцати-тридцати. Серия. Сайт почти закончили, нашли программиста.

Лаура пришла только под вечер. Пьяная и злая как черт. Я видела, что она жгла на балконе какие-то листки. Потом уснула.

– Жанна уезжает в Новосибирск. Кажется, Костик все-таки решил забрать ее насовсем. Они виделись вчера, – сообщила мне Бьянка. – Ты не обращай внимания. Дело не в тебе.

– Дело не во мне, – вздохнула я. – Ты хоть понимаешь, что она пропадает? Пусть бы ехала в Италию, пусть бы делала сумасшедшие вещи. Но вот так – просто сидеть и смотреть, как все разваливается на части. Ведь так она и тебя потеряет.

– Ну, это в последнюю очередь.

– Не знаю. – Я встала и пошла к дверям.

Мне надо было развеяться. Я надела на ноги легкие сандалии, подхватила ноутбук и поехала в ближайший «Макдоналдс», где есть Сеть.

– Что делаешь?

– Тебя где опять носило? SistemError, пожалей меня, я заболел.

– Бедненький.

– У меня тридцать семь и два.

– О, это кошмар!

– Моя жена была бы рада!

Я озадаченно уставилась на экран, попутно запихивая в рот вредный жирный филе-о-фиш.

– Не поняла? Глупенькая Эсмеральда. Когда у мужчины 37 и 2 – это круто.

– В каком месте? – подколола я его. И почему мужики так помешаны на размерах своего детородного органа? Сколько жила с Лешкой, столько слушала его глупые выступления на эту непонятно кем заданную тему.

– Нет, правда, я заболел. Горло саднит, кашляю, скучаю. Но хожу на работу. А то меня с нее вообще выгонят.

– И что? Боишься? А я вот готовлю выставку, буду выставлять настоящую любовь на люди.

– В каком смысле?

– В смысле серии художественных работ, – пояснила я, уже жалея, что затронула свое реальное настоящее, свою реальную жизнь. Мы с ним уже привыкли касаться друг друга только мысленно, посылая сигналы кириллицей, принимая за эмоции смайлики и восклицательные знаки. И это было хорошо, безопасно и хорошо.

– Опять врешь? Ты же не художник.

– А кто я?

Он отключился минут на пять.

– А я не знаю. Странно. Я действительно ничего толком о тебе не знаю. Слушай, а давай я приду к тебе на выставку?

– Приходи. Она будет в Нью-Йорке. Виза есть?

– Что за ерунда?

– Ладно, расскажи, как твои дела. Ты болеешь. А в остальном, прекрасная маркиза? – Я переводила тему.

– А когда у тебя будет выставка?

– Не раньше осени. Летом никто и не выставляется.

– И что по-твоему – настоящая любовь?

– А по-твоему?

– По-моему, это все сказки.

– А я верю в сказки.

– Значит, осенью?

– Может, зимой.

– Слушай, Эсмеральда, а я ведь ходил в полицию.

– Не может быть. Звезда в ШОКЕ!!! – Я с ужасом оглянулась, почему-то испугавшись, что сейчас случится что-то ужасное. К примеру, его признания прочитают и его арестуют. А может, он мне вообще уже пишет из СИЗО. Интересно, в тюрьмах есть Интернет?

– Я ходил. Подумал – какого черта? Пусть будет что будет. Не могу с этим жить. И так уже достаточно поломал. Пусть обо мне плохо думает кто угодно, пусть Машка все узнает – лишь бы выяснить, кто там был, на дороге. Я пришел, а меня вообще сначала послали. И заявления писать не дали, сказали, что я свихнулся. Потом, правда, посмотрели права, посмотрели документы на кредит на машину – сама-то тачка осталась у жены. Записали показания, сказали, что выяснят.

– И что?

– А ничего. Сказали, что в ту ночь никакого ДТП не зарегистрировано в этом квадрате.

– Может, он просто встал и ушел?

– Может, Эсмеральда. Может, меня вообще подставили? Я же пьяный был. Что я видел? Фигуру, которая маячила на дороге, очень, кстати, странно одетый тип. В серую то ли робу, то ли телогрейку, какие надевают, знаешь, эти – которые собак дрессируют. Потом я слышал звук, видел – что-то летит. А потом уже смотрел назад метров с двадцати – лежит куль без движения. Мне менты сказали – могло быть кидалово. У них были случаи. Человек бросает на дорогу специальную куклу, а сам падает и накрывает ее. Потом стонет, плачет, тут появляются специальные ребята – забирают его якобы в больницу, срочно. А с тобой разбираются. Предлагают договориться с потерпевшим, чтобы не вызывать ментов и так далее.

– Но с тобой же все было по-другому.

– Да. Потому что я пьяный был и с места ДТП уехал. Карт-бланш. Впрочем, может, все и не так. Хотя… похоже. Они же меня сразу повезли машину чинить. Я, по сути, даже следов от удара толком не видел. Я вообще ничего не видел, был в шоке.

– И что теперь?

– А что? Ничего. Пойду и денег дам в церковь. Или вот – фонду «Подари жизнь», мне присылают спам. Я его раньше выбрасывал, а теперь думаю – почему нет? Правда, может, они эти деньги себе прикарманивают? Что думаешь?

– Думаю, это не твой вопрос. Это уже их вопрос. Ты хочешь оплатить долги – оплачивай.

– Долги… ох, Эсмеральда. Денег нет и не будет теперь очень, очень долго. Плевать. Я просто хочу это сделать. Может, все-таки и в фонд. Там детишки смертельно больные. Смотреть больно. Машка бы рыдала, если бы только главную страницу увидела. Да я сам чуть не разрыдался – мальчишка лет десяти, а у него какая-то фигня в трахее или еще где-то там, не может сам вообще дышать. Ужас. Нужна операция. Собирают деньги на перелет. Врачи и так уже согласны оперировать бесплатно, только бы долететь. Представляешь – не может дышать!

– Я не представляю. Ужас. Жизнь порой так несправедлива! – Машка почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Да уж, всегда готова рыдать над любым котенком. Может, тоже денег перевести? Которых нет.

– А порой очень даже справедлива. Со мной справедлива. Не хрен было пьяным ездить и бояться в тюрьму сесть. Глядишь, был бы жив-здоров да и с женой бы не разошелся. Не попался бы в капкан да и этим свиньям бы не платил.

– А может, в суд на них подашь? У тебя же есть их телефоны. Можно заявление написать.

– Ну уж нет. С меня довольно. Я узнал, что по крайней мере в ту ночь под моими колесами никто не погиб. Все. Я счастлив.

– Я рада.

– Честно? Может, все-таки встретимся? Мне иногда кажется, что я по-настоящему только с тобой и общаюсь. Мы уже ближе, чем я был с кем угодно. Но до сих пор, если думаю о тебе, вспоминаю Дженифер Анистон. Глупо же. Почему не перейти в реал?

– Мы и так в реале. У каждого своя жизнь. И потом, может, ты будешь слишком шокирован тем, что увидишь в реале, и не сможешь со мной потом общаться, даже так – по Сети. Я, признаюсь, тоже немного привыкла к тебе. Не хотелось бы вот так, на ровном месте, это потерять только из-за того, что я окажусь кем-то, к кому ты будешь не готов.

– Я вполне готов. И потом, мы же вообще-то просто друзья. У тебя муж, ты говорила, что любишь его.

– Люблю.

– Какая ты вредная.

– Но не живу с ним. И, возможно, больше не буду никогда. Жизнь – сложная штука.

– Слушай, я все понимаю. Тут, в Сети, очень удобно держать дистанцию. Все это комфортно, но… мы же живые люди. Хочешь, сходим на концерт? Ты кого любишь? Я хорошо отношусь к блюзу.

– Я серьезно. Вряд ли ты будешь рад увидеть меня в реале. Честно.

– Пусть даже ты страшная старая толстуха – мы сможем просто общаться. Черт, да ты единственная, кто знает, что со мной случилось. Я однозначно хочу тебя видеть.

– Ну, давай подождем до выставки. Раз ты так любишь толстух.

– Ты толстая?

– Как бочка.

– …ну и пусть! Мне все равно. Эсмеральда, мне кажется, ты дуришь меня снова. Думаю, ты совсем даже и не толстая. Не может неуверенная в себе страшила быть ТАКОЙ!!!

– Много ты знаешь о страшилах. У них храбрые сердца, им только нужно немножко ума ☺

– Давай встретимся!

– Да ты задолбал, – разозлилась я. – Я предупреждаю тебя совершенно серьезно, десять из десяти, что после нашей встречи мы больше не станем общаться. Я знаю, что говорю. Так что, ты готов поставить на кон наш с тобой необременительный виртуальный треп, зная, что после этого все изменится? И то, что ты увидишь, окажется для тебя полнейшей неожиданностью.

– Ну и что.

– Ты уверен, что ты готов?

– Да ни в чем я не уверен. Ты меня уже напугала. SistemError, ты зачем хочешь все испортить? Я теперь не знаю, что и делать. Только вот… я уже прожил целый год, страшно боясь узнать правду о том, что я наделал, – и сломал себе жизнь. Ну и что, теперь мне сидеть и бояться увидеть тебя только потому, что ты считаешь, что в реальность наши отношения перенести нельзя? Да какая разница. Они и тут кончатся, если мы будем бояться взглянуть друг на друга на самом деле. Не сейчас – так через полгода, через год. Или ты думаешь, что можно вот так переписываться всю жизнь?

– Можно.

– Но я так не хочу. А ты? Какое твое ИМХО? Рискнем, чего нам терять, кроме своих цепей? Посидим в кафе, выпьем по чашке кофе, поговорим. Ничего страшного не случится. Я уже вообще ничего не боюсь. Ну, решайся. Когда? Завтра в три?

– Почему завтра, почему в три? – опешила я, а глаза высохли – от ужаса.

– Хочешь, можем сегодня в восемь. Мне все равно. Ну? SistemError?

Я молчала минут десять, тупо читая пересылаемые им смайлики. Но, как всегда, в какой-то момент желание делать глупости пересилило, и я решилась, хоть за секунду до этого и говорила себе, что нет-нет, ни в коем случае, не сейчас, может быть, через месяц-другой.

– Хорошо. Как скажешь, мой герой. Только сначала я вышлю все-таки тебе свою фотографию.

– Еще одну Дженифер Анистон?

– Практически. И уж потом сам решай, где и когда. Идет?

– Идет.

– Только потом не жалуйся, – ответила я и отключилась.

Меня трясло. Я сидела и дрожащими руками перебирала папки в поисках одной фотографии. Там мы с Алексеем сидели на даче, грязные, как два партизана, я – в тельняшке и резиновых сапогах, а он в папином рваном свитере и дурацких шортах, с «беломором» в зубах. Он держит меня на руках, но я как-то смешно сползаю вбок, потому что он меня не очень-то удачно подхватил, а фототаймер оказался длинным и стоять пришлось долго. Я эту фотку тоже решила включить в серию, потому что тогда, я знаю точно, между нами была она – настоящая любовь. Что же мы сделали с ней потом?

И я решилась. Открыла почтовый ящик – тот самый, SistemError@bk.ru, провозилась с паролем, потому что напрочь забыла его, сколько времени-то прошло. Потом загрузила файл в письмо. Файл был небольшой, снимали «мыльницей», так что большого разрешения ждать не приходилось. Я измучилась, когда делала из этого файла материал для постера – приходилось дорисовывать практически вручную. Зато сам файл загрузился в одну секунду. Я еще помедлила, прежде чем нажать кнопку «отправить». Мне было страшно. Мне показалось, что в то мгновение, когда письмо полетит по невидимым виртуальным линиям, в моей жизни наступит долгая ядерная зима, тишина, с которой мне придется справляться, как Яне, в одиночку. Долгая, долгая одинокая жизнь. Но почему-то мне было не страшно. Почему-то я решила, что как-нибудь переживу это. Сделаю открытку «Одиночество – это хорошо». Или даже серию открыток. Демотиваторов, только с другими словами внизу.

Мои размышления были прерваны телефонным звонком. Я опустила взгляд к телефону – он валялся на полочке под магнитофоном, рядом с недоеденным филе-о-фиш. На экране телефона высветилось лицо Алексея. Я дернулась от неожиданности. Я же отправила письмо только что. Еще и минуты не прошло, как оно улетело. Может, он просто звонит?.. Машину хочет забрать? Это вряд ли. Я слушала и слушала, как звонит телефон. Мне было как-то не по себе.

– Алло? – сказала я после того, как Алексей перезвонил еще раз.

– Я ничего не понимаю, – сказал он тихим, низким голосом, который я так любила. – Это ошибка?

– Да, – ответила я. – Да. Это – системная ошибка.

– С ума сойти! Это ты! Это всегда была ты?

– А это ты.

– Ты где?

– Я? В «Макдоналдсе».

– Кто бы сомневался, что ты будешь где-то в таком вот месте. – Лешка засмеялся, его смех был легким, переливчатым, знакомым, как мелодия рекламы «I’m loving it».

– Я люблю «Макдоналдс». Тут отличный WiFi.

– Я сейчас приеду. Но ты не отключайся. Говори со мной, говори. Неужели это происходит на самом деле?!

IITYWISWYBMAD

Если я скажу тебе, что это значит, ты мне купишь выпить?

Олеся узнала о своем, мягко говоря, интересном положении, будучи в Италии, в свадебном путешествии. Свадьбы, правда, не было. Жениться они пока не могли, это было связано с какими-то проблемами в бизнесе. Там надо было разводиться по суду и разделять имущество. И хотя споров между Белкиным и женой не было, да и быть не могло, так как супруга оставалась с квартирой, машиной и комфортабельным коттеджем в районе Царского Села, делить имущество пока было сложно, причем не в связи с разногласиями супругов, а просто сложно, технически. Прежде надо было закончить финансовый год и подготовить документы.

Но, как сказал Белкин, отсутствие свадьбы еще не повод для отсутствия свадебного путешествия. Они выбрали Италию. Сначала хотели выбрать тур, побродили по сайтам, почитали рекламу, поняли, что на их взыскательный вкус Интернет предложить ничего не может. Белкину хотелось в Рим, к Фонтану Любви, в Колизей, к привидениям в Ватикан, а Олеся давно мечтала побывать в Сан-Марино, который, если быть точным, Италией не являлся, но представлял собой город-крепость, возведенный на самом верху огромной горы или скалы. Старинные башни, замок, площадь, с которой можно было увидеть пол-Европы. Белкин хотел купаться, Олеся хотела на винодельни. И оба они никак не желали ходить организованной группой.

– Езжайте так, – посоветовала Машка. – Лаура говорит, там все в этом смысле очень демократично. Можно взять в аренду машину и кататься, пока не надоест. Останавливаться в маленьких пиццериях.

– Поедем так, – согласился Белкин, уставший от споров.

– Но ведь твоя Лаура там никогда не была! – уточнила Олеся. – Она машину-то сама хоть водит?

– Она не была, но знает буквально все. Она же помешана на ней, на этой Италии.

– Вот ведь странно. Она помешана, а я туда на самом деле не слишком-то даже и хочу. Мне бы вполне подошла и Франция. Или вообще Новая Зеландия. Или в пансионат какой-нибудь под Питером – все едино. Но я поеду, а она нет. Почему? Что ей мешает? Это же так легко! И не так уж дорого.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Похоже, все самое вкусное достается тем, кто не слишком-то голоден. А вы в Венеции будете?

– Белкин сказал – пройдем всю Италию насквозь. А я так устала от бесконечных разъездов. – Олеся вздохнула.

Жизнь, которая неожиданно обрушилась на нее, была совсем другой. Но она-то осталась прежней. И она никак не могла справиться с некоторой настороженностью, общей бдительностью. Верить в простые чудеса было очень непросто.

– Как я тебе завидую, – вздыхала Машка. – А Катерина с вами едет?

– Ну да. Конечно, самое классное для медового месяца – взять с собой парочку тинейджеров. И носиться с ними, как бы чего не вышло. А потом ловить их и оттаскивать от жарких горячих итальянских мужчин. Зачем нам проблемы? Нам в поездке проблем не надо. Тем более что Катерину ее папаша везет в Германию, так что теоретически мы будем недалеко.

– Какие у них отношения?

– Да какие отношения? Отличные у них отношения. Она ему в рот смотрит, он ей покупает мороженое. Это он мне – бывший муж, ей-то он – отец. Так что у нас идиллия. Главное, нам случайно не встретиться на дорогах Смоленщины. Итальянщины то есть.

– Ну, поцелуй ее от меня.

– Кого его? Белкина? – не расслышала Олеська. Связь между городами была так себе. – Обязательно поцелую. Именно так и скажу: это тебе от Машки. Как именно его поцеловать?

– Катюху поцелуй, вредная женщина. Блин, как же твоему Белкину повезло! – Машка, как всегда, излучала тепло. Она была как восторженный щенок. Впрочем, не такой уж и щенок. Олеся видела фотографии, огромные, выполненные в теплых тонах постеры, от которых не хотелось отводить глаз. Она уже сказала, что ее квартира в Питере вся будет в этой Машкиной «Настоящей любви». Как талисман. А что? И это не было актом доброй дружеской воли. Что-то было в этих работах… что-то такое удалось Машке зацепить краешком, еле уловимым бликом, игрой света и тени, что-то, что приоткрывало конкретный смысл отдельно взятой целой жизни, скрытой в изгибах губ, в морщинах, улыбках и взглядах, в лицах всех этих людей. И самой Олеси тоже. Ее лицо тоже было на одном постере, и то, как Женя Белкин смотрел на нее, когда они стояли друг напротив друга в пустой комнате, около большого старого окна, – она никогда не думала, что на нее могут так смотреть. И что у нее самой может быть такое лицо. Какой-то непонятно откуда взявшийся внутренний свет. Или это свет от Машкиного зонтика и лампы?

А потом они поехали в Италию. Сияющий, обжигающий ярким солнцем Милан обещал безоблачное счастье, полное сочных фруктов, белой моцареллы и ярко-зеленого салата. Но реальность оказалась немного другой. Олесю тошнило на пароме около Милана, ее рвало в прекрасной Венеции от одного вида фирменного местного тирамису, ее выворачивало наизнанку от болоньезе в Болонье. Купаться в Римини Олеся тоже не хотела. Полюбопытствовала, как Белкин относится к женщинам, которых выворачивает на море, на пляже, по дороге на пляж.

Белкин извелся, пытаясь найти для нее какое-нибудь подходящее средство от отравления. Но ее выворачивало и от этого средства. В общем, культурная программа была сорвана. Кульминацией стала их посиделка в одном маленьком местном баре в Риме. Они пришли туда выпить по стаканчику пива, причем бар был совершенно пуст, они там были одни, но на всех столах и стульях у барной стойки имелись таблички «зарезервировано». Они заняли два последних места у кассы, да и то, кажется, просто случайно успели туда упасть до того, как бармен – черноволосый и небритый, как и положено итальянцу, – успел положить таблички.

– А что происходит? – спросил Белкин после того, как бармен с хмурым видом продал им пива.

– Сейчас будет матч. «Рома» – «Лацио».

– Ага! – загорелся Белкин.

Олеся поняла, что из бара теперь не уйти. В течение получаса бар наводнили красивые черноволосые мужчины разных возрастов. Они здоровались, пожимали друг другу руки и хлопали по плечам. На Белкина они косились, Олеся их смущала своим нездоровым цветом лица. Но – Европа – никто ничего не сказал. Так и прошла вся игра. Белкин кричал что-то, болел за «Рому», раз уж они находились в Риме, и уже сдружился с барменом. Олеся тихо качалась, с трудом (и не каждый раз) справляясь с приступом тошноты. Когда она в очередной раз выползла из туалета, злая на весь мир, Белкин сказал:

– Проиграли.

– Кто?

– Наши проиграли.

– А кто наши? – хмыкнула Олеся.

– Ну, «Рома».

– Так они у тебя потому и проиграли, что ты за них болел.

– Это почему? – нахмурился Белкин.

– Да потому что, за кого бы ни болели русские, их команда всегда проиграет. Лучше бы ты за «Лацио» болел, раз уж притащил меня сюда. Не испортил бы людям праздник. Давай, Белкин, вези меня домой. Плохо мне.

– Сейчас, конечно. Сказала бы, ушли бы раньше, – Белкин был огорчен. Конечно, не могли они уйти раньше. Видел бы Белкин свое лицо. Олеся смотрела и думала, как он все-таки по-детски прекрасен. Большой добрый медведь.

Из бара уныло расползались по домам местные мужчины. Парочка по-боевому раскрашенных девушек тоже понуро плелись, уже не надеясь на знакомство. Итальянские мужчины могут потерять голову и влюбиться, только если их команда выиграла. Сегодня был не тот день, чтобы искать себе мужа в баре. На самом деле сегодня был день Олеси. Они зашли в аптеку, купили термометр и что-то итальянское от желудка.

– Хочу домой. Устала я от этого рая. Хочу домой, цитрамон и смекту.

– Слушай, что за Италия? Даже этот градусник ни черта не работает, – возмущался он, сидя в уютном номере, в гостинице неподалеку от Ватикана, в Риме. – Показывает, что у тебя тридцать пять и восемь.

– Мне, видимо, Италия не подходит.

– Может, ты беременна? – высказал крамольную мысль Белкин.

– Беременна? Ха! – расхохоталась Олеся. – В моем-то возрасте. А это вообще возможно?

– А какой у тебя возраст? Вот у меня – да, возраст. А у тебя как раз все нормально. Сколько тебе? Тридцать?

– Белкин, не заставляй меня тебя убивать. Что ж ты такое спрашиваешь? Ой. Что ж это такое! – Олеся снова поскакала в высококомфортабельную уборную, а Белкин – снова – в аптеку. Через час они с ним озадаченно смотрели на целых три теста с двумя (в сумме с шестью) полосками.

– Н-да.

– Н-да, – соглашалась Олеся. – Италия, мать ее.

– Теперь, как честный человек, я просто обязан на тебе жениться. Черт с ним, с финансовым годом.

– Сдурел, Белкин? У нас еще как минимум восемь месяцев. Не надо на мне жениться, я в это давно не верю. Просто скажи, ты, значит, рад? Я вот даже не знаю.

– Я – рад? Да я потрясен! Это же просто потрясающе. Ты родишь мне ребенка, это просто удивительно. Это же чудо, разве нет?

– Чудеса в решете.

– Слушай, а ведь теперь тебе надо бросить курить? – вдруг обеспокоился он, глядя на то, как Олеська потянулась за пачкой Vogue.

– Может, тебе пить бросить? Дай мне сигарету.

– Не дам.

– Издеваешься? Я не буду бросать курить. Значит, рожу так. Я курю двадцать лет.

– Ладно, ничего. Мы что-нибудь придумаем. Будешь больше есть витаминов. Блин, ты беременна!

Белкин бегал по номеру, улыбаясь и бледнея одновременно. И только бог знает, с какой скоростью в этот момент свистели мысли в его голове: беременность, врачи, витамины, клубника ночью или лобстеры под утро – срочно, потому что хочется! Коляски, первые шаги, уроки рисования и танца в садике. Школа, дневники, английский, утренники и Новые года.

– Надо позвонить Машке. Вот ведь дожили. На старости лет. Что я Катьке скажу? – Олеся сидела на кровати ровно, чтобы не спровоцировать новый приступ вполне теперь понятной дурноты.

– А я Надьке! – поддакнул Белкин. – Что у них у обеих будет сестричка.

– Радуешься? – хмуро переспросила Олеся. – И вообще, почему это сестричка? Может, братик будет.

– От меня? Вряд ли. Я не тот человек. Я люблю девочек.

– Я однажды видела на Youtube ролик. Мальчик лет пяти сидит в машине. Его мама спрашивает, знает ли он, кто у нее родился. Он радостно так – мальчик! Она говорит – ну что ты, ты же знаешь, что девочка. И он тут как заревет! И орет благим матом, что у него уже есть четыре сестры и что это вообще ужас и мрак. И какого черта они рожают одних только девочек. Такой бедный малыш.

– Ну вот скажи, что теперь тебе запомнится в Италии? А, Олесь? Что тебе запомнится больше всего?

– Венеция.

– Почему? – удивился Белкин. Он все-таки был больше впечатлен Римом.

– Венецианские маски. Это просто потрясающе. Знаешь ли ты, Белкин, что их надевали, чтобы скрыть бесчестье?

– В каком смысле?

– Дома в Венеции сам помнишь, стоят вплотную, окна в окна. Пойди выйди на свидание с любовницей на глазах у всего города. Вот они и надевали черные плащи и маски, в которых уже можно было творить все, что заблагорассудится грешной душе.

– Умно. Жаль, сегодня этой моды уже нет, – хмыкнул Женя Белкин. – Я знаю парочку людей, которые бы носили такие маски, не снимая.

– Ошибаешься, Белкин. Такие маски есть, и мы все их носим.

– Что ты имеешь в виду?

– Это наши аккаунты, наши ники и аватарки. Все эти «Лельчик», «Красотулечка» или «Леди Осень». Маски на все времена. Разве нет?

* * *

– Ты понимаешь, как это все странно? Я тут подумала, что я вообще-то и сама искусственная. У меня наращенные волосы, к тому же крашеные и ламинированные.

– Как это – ламинированные?

– Да примерно так же, как ты ламинируешь бумажки, которые тебе надо долго хранить. Нет, для волос есть свой, специальный состав. Он даже укрепляет волосы, создает структуру, дает им дополнительные питательные вещества. Там же, внутри, под ламинирующей смесью, остаются всякие составы, их кладут перед процедурой.

– Прикольно. А надолго?

– Ну, недели на три. До месяца. Примерно как покраска. Значит, волосы – это раз. Причем знаешь, что самое смешное?

– Что?

– На работе все спрашивали, умирали, что я такое сделала с волосами. Они же блестят. – Ирина показала на свои действительно очень ухоженные и сияющие здоровым блеском волосы. – И вообще выглядят натурально. Забавно, что после аборта я ничего не могла сделать. Волосы выпадали, а ногти ломались. Зато теперь порядок. Ногти гелевые – лучше прежних. И надолго хватает, не надо беспокоиться. Всегда прекрасный маникюр и не ломается. Выглядит как натуральный, только лучше. Потом зуб. Я тут вставила имплант – теперь у меня корень зуба титановый, а сам зуб керамика с цирконием, лучше натурального. Еще лифчик Пуш-Ап, но это не считается.

– Да, это у всех есть.

– Да все у всех есть, – махнула Ирина, потом подняла бокал с коктейлем и отпила немного через трубочку. – У меня на работе одна женщина сделала татуаж губ – ужас, теперь у нее они бордовые, как будто все время в крови. А ей нравится. Но я считаю, что все эти штуки должны выглядеть точь-в-точь как настоящие, естественно. Не всем от природы даны волосы с сиянием и здоровьем, так что мы просто исправляем ошибки природы.

– Действительно, волосы классные. Ламинирование, говоришь?

– Ага. С покраской. Там, понимаешь, после покрытия свет начинает по-другому отражаться – отсюда и сияние. А я девчонкам на работе рассказываю про витамины, про гимнастику и массаж головы. Вру, как Троцкий. – Ира засмеялась. – А чего это я буду всем подряд рассказывать, какой у меня где ламинат? Господи, как смешно. У меня ламинат на голове! Тридцать второй класс прочности. Только ты, Ян, никому тоже не говори.

– Не буду, успокойся. Ну, а твой-то как, вернулся?

– Какой мой? Фээсбэшник? Да пусть он горит в аду, козел. – Ирина нахмурилась и снова отпила коктейля. Потом, помолчав, продолжила: – Между прочим, он приезжал. Пытался вернуться. Ты знаешь, через пару недель пришел, причем без звонка.

– Извинялся? – предположила Яна.

– Какой там. Сказал, что мимо проезжал, решил зайти на чашку чая. А? На чашку чая! Ну, в общем, я ему сказала, что чай я больше не пью. И в дом не пустила. Он посмотрел на меня так, знаешь, строго и зло, сказал, что я сама дура, раз так делаю.

– Придурок.

– Это да, – вздохнула Ирина. – Денег много, вот и думает, что ему все можно. Даже не спросил, как я себя чувствую. Слушай, может, у них какое моральное уродство? У современных мужчин? Почему они такие скоты?

– Не у всех, я уверена. И ты обязательно найдешь нормального. – Яна говорила это всегда, это был ее текст. Да, она не верила в него, но говорила, потому что обе они так привыкли.

– А я уже! – довольно улыбнулась Ирина.

– Нашла? Встречаешься с кем-то? На работе познакомились.

– Нет, ты знаешь, в Интернете. Причем именно на сайте знакомств.

– Ну, вообще и там на самом деле есть нормальные мужчины. Правда, можно и напороться, – покачала головой Яна.

– Тут другой случай. Мы встречаемся уже месяц. Он реально потрясающий. И он совершенно адекватный. Любит ходить в походы. Сказал, мы в августе поедем в Карелию, будем ловить лосося. Ты не знаешь, там реально есть лосось? Я думала, он только в Норвегии.

– Мне кажется, в Карелии форель.

– А, да. Точно, он так и говорил, про форель. – Ирина захихикала и снова схватила коктейль.

Яна тоже пила коктейль, но вообще-то предпочла бы сейчас тяпнуть водочки. Лето, все кругом бегают в шлепках, радуются. А она устала.

– Так у вас все серьезно? – спросила Яна, внезапно почувствовав, что не просто устала, а устала вот от этих самых разговоров, от этой Ирины, ее личной жизни, пустой болтовни об одном и том же, и что лучше бы она оказалась сейчас где-нибудь в другом месте: на даче или даже в той же самой Карелии, где можно сидеть, смотреть на таежную реку, на ее холодные прозрачные воды и молчать.

– Ну, он у меня оставался ночевать. Мы ездили к его друзьям, они помешаны на артхаусном кино. Показывали нам «Большого Лебовски». Вообще прикольный фильм. Только про полного придурка.

– Я не смотрела. – Яна еле сдержалась, чтобы не зевнуть.

– Посмотри обязательно. Хочешь, я тебе кину ссылку в торрентах?

– Ой, не знаю. Мне, если что, сын скачает. Значит, у тебя любовь?

– Ну, любовь, не любовь. Кто ее знает? Он классный. Хочет быть со мной. У нас вполне серьезные отношения.

– Сколько вы встречаетесь? Месяц? Ну, пока рано говорить. А он сам откуда?

– Из Жуковского. Знаешь, он не слишком-то богат, конечно. Но он – реальность. С ним может что-то получиться. Он сам искал серьезных отношений. Говорит, что уже устал от пятиминутных романов. Нет, я понимаю, как банально это все звучит. Но он не такой. Он… не из тех молодчиков, которые только и норовят подцепить девушку в Интернете и провести с ней одну ночь.

– Ладно-ладно. – Яна подняла руки, как будто сдавалась в плен. – Я же не спорю. Он прекрасный. В жизни всегда есть место чудесам. Ну, расскажи мне о нем.

– Он классный. Веселый, очень сильный. И вообще в моем вкусе. Я зову его мастером. Это вообще смешная история, потому что у него такая дурацкая была аватарка – он стоял там на вершине какой-то горы и корчил рожи. И ник – М@стер_д_д. Ну, я ему и написала, что могу стать его Маргаритой. Так и повелось – Мастер и Маргарита.

– Красиво. Подожди, как, ты сказала, у него ник? – Яна вдруг похолодела. Она вспомнила Машкино перекошенное страданием лицо, темные круги под глазами, ее громкий истерический смех и все остальное – ледяной январь и полную пустоту во взгляде сестры, ее измену, больше похожую на жертвоприношение. Она прекрасно вспомнила, о ком идет речь.

– М@стер_д_д. А что? – Яна помедлила.

А что сказать? Да и надо ли? Да и ее ли это дело? Ну мастер, ну и что? И потом, а кто знает, может, это другой М@стер_д_д. Или с Машкой он был одним – искателем легкого дешевого секса, а с Ириной, да еще с ее новыми ногтями и волосами, с ее улыбкой, с ее квартирой – может, это действительно серьезно. Яна не верила в это. Но кому какое дело до того, во что она верила, а во что нет.

Она подняла бокал с почти уже допитым до конца коктейлем и покачала головой.

– Ничего. Интересный ник.

– Это точно. – Ирина кивнула, забросила ногу на ногу и принялась щебетать дальше.

Яна слушала ее, но не слышала. Внезапно она вспомнила один ничем в общем-то не примечательный день. Они с Шуриком только-только поженились – много лет назад, и они поехали за город, там они пили пиво, а он чистил для нее копченую скумбрию и выкладывал ей на тарелку, а она брала кусочки рыбы и ела. Скумбрия досталась им случайно, по знакомству, от старого армейского друга, с которым Шурик служил. С продуктами было трудно, с деньгами еще хуже. Яна не могла устроиться на работу, кругом все разваливалось – какой-то очередной кризис.

Сейчас тоже кризис – теперь глобальный, сквозь континенты и страны, бушует, как океанское цунами, и никто не знает точно, чем это кончится. Но всем интересно. Все сидят в первых рядах, на лучших местах, в домашнем кресле, как в почетной ложе патриция в Колизее, – и смотрят, как рушится мир. Лучшие крупные планы, плачущие женщины, бастующие мужчины, горящий огнем Восток – только на нашем канале, в наших новостях, наши ролики на Youtube. Можно смотреть, пока не прилетят и не разбомбят наш дом. Но в это же не верится. До нас-то не докатится. Нет, конечно. У нас все обойдется.

Кризисы уходили и забывались, даже если после них где-то оставались руины. Зато вкус копченой скумбрии остался. Она была такой вкусной, что этот вкус запомнился Яне на всю жизнь. И Шурик, разливающий светлое пиво по высоким пластиковым стаканам. И сигареты «Ява». Вот тогда она действительно жила, тогда ее жизнь была вся у нее на ладонях. А она этого даже не понимала. Впрочем, может, и понимала, только думала, что это будет продолжаться вечно.

Яна усмехнулась: «Ну вот, я уже вспоминаю старые добрые дни. Дожили, что же тогда ждет меня в будущем? Какая тогда у меня будет жизнь? Впрочем, наверное, это тоже нормально – думать вот так. Когда у тебя никак не хватает сил смотреть с оптимизмом в будущее, пришло время смотреть с оптимизмом в прошлое. Этот момент – тоже часть жизни».

– Алло, гараж. Ты заснула? – окликнула ее Ирина.

– Нет-нет. Ты хочешь еще чего-нибудь?

– Может, по чизкейку?

– Давай.

– Ты не знаешь, у них тут есть WiFi? – Ирина оглянулась в поисках официанта.

– А у тебя что, ноутбук с собой?

– У меня IPad, я тебе хочу наши фотки показать. Мы ездили с Мастером на шашлыки. Ну и просто на него посмотришь. Только фотки у него на файлообменнике. Не знаю, есть ли здесь Сеть?

– Сейчас спрошу. – Яна кивнула и жестом подозвала официанта. Оказалось, что Сети не было. Вернее, она была, но именно сейчас, в этот самый момент времени, не работала.

– Черт, как жалко, – расстроилась Ирина.

– Да. Жалко. – Яна подумала, что очень рада, что связь не работает, потому что смотреть на человека, с которым так неудачно переспала ее сестра, она не хочет. Зачем ей это? – Ну, в другой раз. Слушай, а как его зовут-то?

– Ну… ты понимаешь, – на лице Ирины отразилась высшая степень удивления. – Я как-то… я же всегда его Мастером звала. Черт, какой бред. – Она неловко рассмеялась. – Я сейчас ему позвоню.

– Да не стоит.

– Почему? Позвоню и спрошу.

– И что ты скажешь? Слушай, мы с тобой уже месяц как встречаемся, а я так и не узнала твоего имени? Лучше потом выяснишь как-нибудь аккуратненько.

– Да, точно. Нет, ну ты подумай, как глупо. Разве так бывает? Какой бред. Надо зайти на его страничку, может, там есть? Как я действительно у него спрошу? Лучше уж как-нибудь по Интернету, да?

– По крайней мере намного проще, – кивнула Яна и попросила чизкейк.

Оффлайн

ЗЫ:[13] Виртуальные адреса, появляющиеся на страницах этой книги, размещены тут for free, сообразно только тому факту, что эти адреса играют большую роль в моей реальной жизнь независимо от того, нравится мне это или нет. Наличие или отсутствие тут какого-либо портала не может быть истолковано как реклама/антиреклама. Автор широко открыт для знакомства и живет по адресу www.vedenska.ru.

Примечания

1

Не претендуя на истину (компьютерный сленг).

2

Blur – один из эффектов компьютерной программы Photoshop, сильно искажающий вид изображения.

3

ICQ – социальная сеть, где абоненты общаются в режиме реального времени, обмениваясь короткими сообщениями в специальном окне на экране. Новые сообщения поступают, как правило, с характерным звуком «о-о!».

4

Переход на более старую, предыдущую версию программного обеспечения.

5

Программа, позволяющая обмениваться короткими сообщениями в режиме реального времени, диалоговое окно.

6

Как можно быстрее (компьютерный сленг).

7

Шутка, забавный момент (компьютерный сленг).

8

Программа, обрабатывающая изображения и фотографии.

9

IMHO (англ.) – по моему скромному мнению (компьютерный сленг).

10

Устройство для раздачи беспроводного Интернета.

11

Файлообменная программа, качающая фильмы и музыку из Интернета. Сильно замедляет скорость работы других виртуальных программ.

12

Популярная компьютерная игра.

13

P.S. (компьютерный сленг).

Content

Татьяна Веденская
Виртуальные связи

www.loveplanet.ru Планета «любви»

www.yandex.ru Найдется все

www.newsru.com

www.loveplanet.ru

www.vkontakte.ru Поиск друзей

http://aum.fatal.ru/rasv/osho/begin.html Ежедневная медитация

http://www.livejournal.com/ Никогда не кормите тролля

http://www.google.com/intl/ru/earth/download/ge/agree.html Планета Земля для Windows, Mac или Linux

baraholka.ru Отдам в добрые руки…

http://www.skype.com/intl/ru Не нужно быть рядом, чтобы быть вместе

http://www.webmoney.ru/ Зарабатывай и живи в Сети!

http://rutracker.org Закачаешься!

http://11x11.mail.ru/ Территория игр. Купи футболиста!

http://ru.wikipedia.org/wiki Жизнь, которую редактирует каждый

IITYWISWYBMAD

Оффлайн

Примечания