Эдди Шах

Оборотни

Брайану Нихолсону, который пропускает крохи секса,

Брайану Макартуру, который этого не делает,

Джону Харрису

и всем тем, с кем я был рядом в Мессенджере

Предисловие

Аэропорт Тегель

Западный Берлин

12 января 1990 г.

Я прилетел в Тегель, когда немцы, чувствуя потребность снова стать единой нацией, только приступили к разрушению Берлинской стены.

Мне хотелось увидеть это знаменательное событие собственными глазами, без телевизионного посредничества. Никогда прежде я не бывал в Берлине и только слышал об этом бетонном барьере, чудовищном символе «холодной войны».

Остановился я в Восточном Берлине, проехав туда через печально знаменитый Карловский контрольно-пропускной пункт. Чуть позже он был пренебрежительно поднят гигантским подъемным краном и доставлен в городской музей, где и стоит по сей день, всеми забытый. Это было время изумительной новизны, лица прохожих как будто дышали предчувствием новой эры, надеждами на создание новой Европы, нового процветающего мира.

Только холод январского воздуха напоминал о хрупкости этих мечтаний. Я-то знал, как далека еще земля обетованная, как мучительна и тяжела будет дорога к свободе, к цели, которая нас всех объединяет, но которая, может быть, никогда и не будет достигнута…

Все же мне выпала удача в этот быстротечный миг своей жизни явственно ощутить поступь истории.

Два момента выделяются среди того, что я тогда испытал.

Первый из них символизирует собой молодость и тот неустанный порыв к предприимчивости, который мы на Западе считаем само собой разумеющимся, но который не столь очевиден на Востоке.

Подобно всем нахлынувшим туда туристам, я хотел оставить на память кусочек сносимой стены и прихватил с собой небольшой молоток и долото, но обстоятельства сложились так, что пришлось воспользоваться услугами одного молодого человека, который торговал бетонными обломками истории у Карловского контрольно-пропускного пункта.

Следуя своим капиталистическим инстинктам, я вступил с ним в переговоры, причем он оказался не немцем, а англичанином. Молодой человек прибыл из Манчестера (моего родного города) и зарабатывал на путешествие по Европе продажей туристам кусочков пресловутой Стены.

Согласитесь, это была не ординарная сделка, когда на фоне русских военных, носившихся на своих «ладах», на фоне еще не убранной колючей проволоки и сторожевых башен, с которых недавно шла прицельная стрельба по сотням беглецов, два англичанина торговались за кусок покрашенного бетона, разделявшего нацию, а теперь предназначенного стать фрагментом каминной облицовки частного дома.

Второй момент оказался более значительным и стал импульсом к написанию книги, которую вы сейчас читаете.

Я прилетел в Берлин на собственном самолете типа «Ситейшн» с реактивным двигателем. Возвратившись в аэропорт, я ждал, когда самолет заправится горючим. Заправщиком был немец предпенсионного возраста. Пока он занимался своей работой, мы разговорились о Берлине, о текущих событиях. Оказалось, что он, коренной берлинец, ни разу не был в Восточном Берлине с тех пор, как возвели Стену. За это время он успел побывать в Америке, Африке, Австралии. Как только Стена рухнула, он посетил Восточный Берлин и теперь использует большинство уик-эндов для поездок с женой по Восточной Германии на своем небольшом «мерседесе» с корзинкой для пикников в багажнике. Он уже осмотрел там все крупные города и с восторгом рассказывал мне о красотах Дрездена и Лейпцига.

— Они совсем не изменились, — говорил он на превосходном английском языке. — Поездки туда подобны путешествию в прошлое. Там мало современных зданий, у русских ведь никогда не было средств на строительство, только на оборону. Восток сохранил свой довоенный облик.

— Вот уж не думал! — Меня заинтересовал этот пожилой человек.

И тогда он произнес слова, от которых у меня волосы стали дыбом:

— Для восточных немцев война 1939 года только что закончилась.

В тот момент, больше чем когда бы то ни было, я был близок к пониманию происходящего с точки зрения рядового немца. Упразднение Берлинской стены не было для многих из них шагом к миру, к надежному будущему. Оно просто знаменовало собой завершение пятидесятилетней войны.

Книга первая

ИЗ ПРОШЛОГО

Пеенемюнде

Северная Германия

1945 год

Когда бомбардировщик «хейнкель» выпустил над Северным морем самолет-снаряд «V-1» в направлении Лондона, семеро ученых, еще остававшихся в Пеенемюнде, не знали об этом последнем акте отчаяния.

Они сжигали кучи бесполезных бумаг, понимая, что все их попытки повернуть ход войны в пользу Германии оказались тщетными. Ракеты уже не имели смысла, поскольку для их запуска совершенно не осталось топлива.

Внимание ученых было поглощено артиллерийской канонадой со стороны польской границы. Когда в небе стали видны первые всполохи снарядов, решено было оставить испытательный полигон и уходить в Берлин, под защиту столицы.

Стало ясно, что войне конец, что впереди плен и что следует сдаваться американцам. Русские исключались, как варвары, — от них ждали самой жестокой мести.

Не умолкавшие всю ночь звуки сражения на востоке напоминали о приближении Красной Армии. Приходилось бросать Пеенемюнде на произвол судьбы: испытательные площадки и пусковые ракетные установки не имели уже никакого значения.

Прежде чем уехать на последнем грузовике, они собрали секретные папки, извлеченные из кабинета генерала Вальтера Дорнбергера, облили их бензином и подожгли. Дорнбергер, возглавлявший отдел ракет, давно уже покинул полигон, решив сдаться американцам вместе с наиболее способным из своих помощников, Вернером фон Брауном, которому было тогда двадцать один год. Бумаги, сжигаемые этой группой молодых ученых, не касались секретных технических характеристик, которые тщательно разрабатывались на протяжении последних нескольких лет. Эти сведения прихватили с собой старшие офицеры для подстраховки своей безопасности в руках американцев. В сжигаемых документах речь шла об иностранных рабочих, — завезенных в Пеенемюнде, о поляках, чехах, других славянах… О евреях. На этом забытом Богом северном полуострове использовался труд многих тысяч заключенных. Место технического триумфа Германии стало местом обреченности на смерть ее рабов.

— Заводите машину! — распорядился начальник группы управления Гроб Митцер, которому было немногим более двадцати.

Самый младший из ученых бросился к грузовику и завел мотор. Остальные сгрудились вокруг яркого костра, некоторые все еще подбрасывали в него пачки документов, другие были как бы загипнотизированы языками пламени, которое стало последним напоминанием об их неудаче.

— Проклятье политикам! — воскликнул Митцер.

— Проклятье Гитлеру! — сказал стоявший рядом с ним Хайнрих Триммлер-Шпидаль.

— Нет. Это не его вина, Хайнрих. Он делал то, что нужно для Германии. Это вина других. Тех, кто не мог равняться с ним и кто его оставил. Политиканов и генералов, негодяев, подобных Герингу, этой жирной свинье.

— Он прав, Хайнрих. Они оставили его, — присоединился к разговору Альберт Гуденах. — Боже, теперь все они разбегаются в поисках укрытий. Даже Мартина Бормана видели по ту сторону границы вместе с русскими солдатами.

— Когда? — спросил Триммлер-Шпидаль.

— На днях. Помните группу медицинских сестер, которая проходила мимо нас в Росток?

Триммлер-Шпидаль кивнул.

— Одна из них и видела его. Какая-то генеральская дочка. Она встречалась с ним раньше.

— И она сказала, что это был Борман?

— Так она говорила. И он даже не находился под стражей. Просто сидел на заднем сиденье какой-то штабной машины, в панике направлявшейся на восток.

— Что-то не верится.

— Я просто передаю ее рассказ.

— С большими «шишками» все в порядке. Все они о себе позаботились. Но что же нам теперь делать?

— Начинать все с начала, — сказал Гроб Митцер. — Как после Первой мировой войны. Имея в виду слова фюрера о том, что это тысячелетняя война. Никогда не забывайте об этом.

Внезапная вспышка выстрелов в отдалении вернула их к действительности.

— Пора, — сказал Митцер, повернулся и закричал остальным: — Забирайтесь в грузовик! Пока не поздно. Альберт, Хайнрих, сядьте в кабину со мной.

Подгоняемые яростью последних выстрелов, все бросились к грузовику.

— Это вблизи Свинужци, — сказал кто-то, ни к кому не обращаясь. — Они, наверное, уже перешли границу.

— Живее, живее! — кричал Митцер. — Поехали!

Он следил, как люди его группы забирались в кузов грузовика, армейскую машину без каких-либо отметок, которая использовалась для перевозки на полигон рабочей силы из бараков по другую сторону песчаных дюн. В машине не было скамеек, только деревянный настил. Брезентовый верх, который крепился на металлических стойках, давно был утерян.

Когда последний взобрался в кузов, Митцер закрыл задний борт.

— Держитесь крепче! — прокричал он. — Будет тряска.

Он побежал вперед и открыл кабину, где уже сидели, тесно прижавшись друг к другу, молодой ученый, посланный заводить мотор, Альберт Гуденах и Хайнрих Триммлер-Шпидаль.

— Давай-ка в кузов, — приказал Митцер водителю. — Я поведу. Я знаю дорогу.

Юноша пытался протестовать, но Митцер силой вытащил его из кабины. Тот поскользнулся и упал, а когда начал подниматься, раздался пронзительный свистящий звук, за которым последовал громкий взрыв в какой-нибудь сотне метров от них.

— Быстрее, не то из-за тебя нас всех убьют! — завопил Митцер, протягивая руку упавшему. — Живее! Живее!

Юноша зашлепал по грязи к заднему борту грузовика, а Митцер влез в кабину и захлопнул дверцу. Мотор взвыл, когда он нажал на акселератор, но машина не двинулась с места.

— Проклятье! — закричал Митцер.

— Что случилось? — спросил перепуганный Альберт Гуденах.

— Мы слишком много весим. И слишком много этой чертовой грязи.

Митцер снял ногу с акселератора, распахнул дверцу и бросился к кузову грузовика.

— Все выходите! — прокричал он, откидывая задний борт. — Вес слишком велик: завязнем, придется толкать.

Никто не шевельнулся, здесь были люди, привыкшие думать, а не повиноваться немедленно.

— Живее вылезайте! Хотите все здесь подохнуть? — Он вскарабкался в кузов и начал их выталкивать; некоторые падали в липкую грязь. Он выпрыгнул, стал помогать упавшим. — Толкайте же, проклятые! Поторапливайтесь, нам нужно выбраться из этой грязи, и тогда мы окажемся на дороге. Поторапливайтесь, если хотите жить!

Он снова занял место в кабине, включил первую передачу и стал осторожно трогать.

— Нам тоже помогать? — спросил Триммлер-Шпидаль.

— Сидите, — ответил Митцер.

— Но…

— Делайте, как вам говорят, — приказал он, а затем выглянул из кабины и прокричал группе: — Толкайте же, будьте вы прокляты, толкайте, сколько хватит сил!

Опять послышался в отдалении свистящий звук, вначале тихий, затем все более грозный, завершившийся разрывом в песчаных дюнах, у экспериментальных пусковых установок ракет. Наконец грузовик, подталкиваемый сзади, вырвался из скользкого грязного месива и рванулся вперед. Толкавшие попадали, потеряв точку опоры.

Еще один снаряд разорвался поблизости.

— Стоп! — прокричал Триммлер-Шпидаль. — Подождите других.

Митцер держал ногу на акселераторе, боясь потерять скорость и снова увязнуть в мягком скользком грунте.

Проехав метров тридцать, он вырулил на дорогу и остановился, чтобы подождать остальных.

В этот момент Альберт Гуденах различил силуэт русского солдата, поднявшегося на дюну. Он не успел крикнуть — солдат открыл огонь по группе.

Митцер слышал, как взывали к нему ученые, просили его подождать, выбираясь из грязи. Еще он услышал, как пуля рикошетом отлетела от перекрытий кузова. Нажав на педаль, он устремился прочь. Крики оставшихся позади стали затихать, поглощенные выстрелами.

Трое в машине не оглядывались на Пеенемюнде, былую свою святыню. Трудно было говорить, невозможно признаться в очевидности проявленного малодушия.

Через пять минут Митнер остановил машину, чтобы проверить бензин в канистрах, привязанных за кабиной. Их было четыре, в общей сложности сто двадцать литров. Можно было добраться до Берлина. Он мельком взглянул на место разрывов, сознавая, что улизнуть от русских еще можно, пока грузовик на ходу. Может, и другие как-нибудь укроются от пуль этого дикого русского солдата? Помчались дальше, к Вольгасту и к дороге на Берлин, не глядя друг на друга, в полном молчании.

— Нам следовало бы ехать на запад, а не на юг, — сказал наконец Альберт Гуденах после почти получасовой езды.

— Почему? — спросил Митцер.

— Потому что Берлин будет сдан русским. Не сегодня, так завтра. Пеенемюнде находится прямо на север от Берлина. Все их усилия будут направлены туда. А нам нужно к американцам или англичанам.

— Хорошо. Мы поедем по местной дороге, ведущей в Гамбург. Согласен, Хайнрих?

Тот кивнул. Он страстно хотел вернуться к своей молодой жене Труди, с которой прожил всего четыре месяца. Она ожидала его в Дюссельдорфе. Он спрячется у нее, чтобы избежать вопросов о членстве в нацистской партии, об отношении к рабочим, которыми он распоряжался в Нордхаузене и Пеенемюнде, обо всем, что сам он считал нормой, а другие могли бы счесть преступлением.

И они повернули в сторону Гюстрова. По дороге тянулись беженцы, которые тоже убегали от русских. Иногда их пытались остановить, но Митцер нажимал на педаль газа и мчался дальше. Проскочили Гюстров, теперь дорога шла на Шверин.

Звуки войны остались позади, но зрелище поражения с рассветом становилось все очевиднее. Движение разрозненных групп беженцев превратилось теперь в сплошной поток. Некоторые ночью спали за изгородями и в канавах, а теперь подтягивались для последнего рывка к зонам расположения американцев. Местная дорога была заполнена армией бездомных людей, скорбной, жалкой толпой немцев, продвигавшихся на запад. Многие толкали ручные тележки, высоко загруженные домашним скарбом, другие тащили на спинах какие-то котомки и рюкзаки. Это было потрясающее зрелище поверженного народа, пытающегося спасти какие-то крохи от тех дней, когда он самонадеянно устремился к завоеванию мира. Дети еле поспевали за своими родителями, плакали от голода. Изможденные, едва волочившие ноги старики казались страшными привидениями.

Теперь машина была вынуждена едва ползти. Митцер держал руку на гудке, но это мало действовало на бегущих, идущих и бредущих людей. Грузовик еле проталкивался сквозь эту массу, став, по существу, ее частью.

Фермы и дома вдоль дороги, покинутые хозяевами, захватывались небольшими бандами вооруженных дезертиров, оставивших свои части, чтобы улизнуть на Запад. Другие же, чьи владельцы решили испытать судьбу под русскими, были забаррикадированы для защиты от грабителей. Некоторые даже забрали в дома свой скот и теперь охраняли его с ружьями и вилами. Так возникали спорадические перестрелки, хотя никто всерьез нё хотел овладеть этими укрепленными хозяйствами. Главная забота дезертиров состояла в том, чтобы бежать от наступавшей Красной Армии.

Были попытки забраться в кузов грузовика, и некоторым это удалось. Это не вызывало у Митцера особой озабоченности, так как машина на асфальтовом покрытии могла справиться с дополнительным грузом. Они только опасались открывать дверцы кабины, чтобы не вляпаться в какую-нибудь историю.

То, что развертывалось перед их глазами, постоянно напоминало о всевозможных опасностях. Мелькали картины жадности и отчаяния, страха и деградации: человек со срезанными пальцами, подвергшийся насилию из-за своих золотых колец; пожилая женщина, замерзшая ночью, раздетая догола и привязанная к изгороди — кто-то, видимо, воспользовался одеждой старухи; двое голодных мужчин дрались из-за дохлой собачонки, хотя с трудом шевелили руками; восемнадцатилетняя мать на обочине дороги тщетно пыталась накормить ребенка грудью, у нее давно исчезло молоко, а ребенок уже умер, не перенеся ночного холода. Они видели глаза потерянной нации, они видели самих себя, поскольку сами оказались потерянными.

Это была Германия, проклинавшая свой вчерашний день, перерезавшая себе вены и горло перед лицом очевидного поражения.

На краю деревни Кривитц, приблизительно в пятидесяти километрах от линии, которой суждено было стать границей между Восточной и Западной Германией, они стали свидетелями ужасной сцены.

Девочка лет шестнадцати, изнасилованная группой солдат, ползла к живой изгороди, пытаясь скрыть свой позор от проходивших мимо равнодушных людей. Шипы и сучья изгороди впивались в ее тело, но она ничего не чувствовала, кроме потребности скрыться и замкнуться в себе. Одежда, сорванная с нее, валялась между дорогой и изгородью. Какая-то женщина быстренько подхватила пальто девочки и убежала, другая куда-то запихивала туфли, пока девочка не пришла в себя.

Высоченные солдаты в форме Вермахта сидели неподалеку, безразличные к результатам своего скотства. Это были небритые, немытые, отчаявшиеся люди. Жизнь стала дешевкой на русском фронте, и закаленные ветераны, каковыми они считали себя, решили брать все, что попадется, назло тем, кто послал их на войну.

Девочка, прекрасная своей молодостью, просто оказалась на их пути, и они решили ею воспользоваться. Они оттащили ее от отца и опрокинули на землю, у обочины дороги, на глазах у всех проходивших мимо. Это была их манера демонстрации полного наплевательства на стыд, на честь, на жизнь.

Старший в группе, сержант, прикладом сбил с ног ее отца, который пытался защитить дочь. Когда же он поднялся и, слыша вопли дочери, вновь бросился ей на помощь, сержант проткнул его штыком.

Девочка онемела, увидев, как штык, словно нож сквозь масло, легко продырявил отца и тот рухнул навзничь. Она закрыла глаза и уже больше не противилась солдатам. Когда все они удовлетворились и потеряли к ней интерес, она с трудом поднялась на локтях и поползла к изгороди.

Машина с учеными как раз в этот момент проезжала мимо.

— Боже мой! — вскричал Альберт Гуденах. — Бедная девочка! Я просто не могу в это поверить.

— Мы здесь ничем не поможем, — сказал Митцер. — Совершенно ничем.

— Вам придется остановиться!

— Нет.

— Вы разве не видите, что здесь происходит? Остановитесь, ради Бога!

— Не глупите, нас трое. Мы не можем спасти всю Германию.

— Сволочь ты, Гроб. Скажите ему, Хайнрих.

Тот молчал, опустив голову. Ему хотелось быстрее добраться домой.

— Гроб, Христа ради! Остановимся и поможем. Просто подвезем ее.

— Дурак! — закричал Митцер, нажав на тормоза и резко остановив машину. — Спасай свою, трахнутую. Быстрее.

— Да-да, сейчас.

Гуденах выпрыгнул из машины.

— Закройте дверцу, — закричал Митцер Триммлер-Шпидалю, — если не хотите, чтобы сюда забрался кто-нибудь еще!

Хайнрих притянул дверцу, а Гуденах уже подходил к девочке. Они видели, что он что-то говорил ей и пытался взять на руки. Девочка же, находившаяся в слишком сильном шоке, чтобы понимать его благие намерения, стала отчаянно вопить. Чем сильнее он тянул ее, тем громче она вопила.

Кто-то из солдат заорал на Гуденаха:

— Оставь ее, скотина! Поищи себе другую суку.

— Поехали! — пронзительно крикнул Митцер. — Хватит.

Но Гуденах упорствовал, пытался что-то сказать солдату, а девочка буквально изошлась в крике. Тогда один из вояк направил на Гуденаха винтовку и выстрелил ему в левое колено.

— Проклятье, проклятье! — ругался Митцер, наблюдая, как Гуденах откатился от девчонки, сжимая простреленную коленку и вопя от боли. Ничего не оставалось делать, как включить мотор и драпать.

— Нет! — воскликнул Триммлер-Шпидаль.

— Они же убьют нас! Они убьют нас всех!

Солдаты были уже наготове. Сержант перебежал дорогу и, вскочив на подножку набиравшей скорость, машины, направил винтовку через закрытое окно на Митцера.

Тот нажал на тормоза.

— Вылезайте, — приказал сержант. — Немедленно.

— Делайте, как он говорит, — сказал потерпевший поражение Митцер Триммлер-Шпидалю. — Быстро. У этих людей чешутся руки.

Ученые вылезли из машины, а сержант уже кричал своим солдатам:

— Поехали! Забирайтесь побыстрее. И вышвырните этот сброд из кузова.

Один из солдат схватил девчонку и пытался оторвать ее от изгороди.

— Оставь ее, — приказал сержант. — Если не хочешь остаться здесь, чтобы на свой страх расплеваться с русскими мудаками.

Солдат выругался, дал ей последний крепкий пинок своим ботинком и устремился к грузовику, в то время как остальные выгоняли случайных пассажиров. Сержант и один из солдат сели в кабину, другие полезли в кузов.

Когда они уезжали, сержант насмешливо помахал Митдеру и Триммлер-Шпидалю. Гуденах сжимал колено и стонал от боли.

— Дайте посмотреть, — сказал Митцер, пытаясь оказать посильную помощь раненому. — Иисус Христос, вот так история!

Хайнрих Триммлер-Шпидаль оставался в стороне, наблюдая, как Митцер ухаживает за товарищем, который постепенно приходил в себя. Пуля прошла через мякоть, не повредив сустава. Это была кровоточащая мышечная рана, и Митцер перевязывал ее обрывками брюк Гуденаха и рукавами собственного плаща.

— Нужен доктор, — сказал Митцер. — Или кто-нибудь, способный остановить кровотечение.

Триммлер-Шпидаль снял шарф и передал его Митцеру.

— Используйте это в качестве жгута, — сказал он.

Митцер наложил шарф на ногу Гуденаха и с помощью небольшой ветки крепко затянул это подобие жгута, уменьшая тем самым кровотечение.

— Придется идти вместе, — сказал Митцер. — Идите в середине, опираясь на нас. Справитесь?

— Я сам виноват, — бормотал Гуденах. — Я хотел…

— Знаю. Помочь. — Митцер посмотрел в сторону девчонки, но ее и след простыл. Охваченная паникой, она повернула на восток, туда, откуда пришла, прямо навстречу русским войскам. Он покачал головой. Бог знает, что они станут делать, наткнувшись на нее, полураздетую. Проклятая история.

— Ладно, пошли. Мы поможем вам.

Они помогли Гуденаху подняться на ноги, поддерживая его с двух сторон. Не было иного выхода. Следовало продолжить свой маршрут, пока оставались силы.

До темноты удалось пройти около шести километров. С юга слышалась стрельба. Очевидно, русские, вступив в Берлин, направили свои части на север, чтобы подавить сопротивление в том районе.

— Вам придется оставить меня, — сказал Гуденах, понимая безнадежность положения.

— Нет, — ответил Митцер. — Мы вместе добрались сюда. Мы слишком долго были друзьями, чтобы теперь расстаться. — Он лгал, не зная, верят ли они ему.

— При таких темпах потребуется три недели, чтобы добраться до американцев или англичан. А мы ведь еще не знаем, лучше ли они русских. Послушайте, я виноват во всем. Если бы не я… мы уже теперь были бы там.

— Мы сможем справиться, — сказал Триммлер-Шпидаль, — если будем идти по ночам.

— Не болтайте. Он прав, — вмешался Митцер. — Если мы будем продолжать идти, он умрет от кровотечения. Ему нужна медицинская помощь.

— Идите. А то будет слишком поздно для всех нас, — повторил Гуденах. — Я постараюсь выкарабкаться.

Они помогли ему опуститься, посадив спиной к упавшему дереву.

Надо было еще многое сказать, но сил уже не хватало даже на разговоры. Они знали друг друга больше шести лет, сотрудничая в группе разработчиков ракет и других вооружений. Они не видели войны глазами окопных солдат и о смерти на войне только читали. Война для них была поводом для совершенствования своего искусства, своеобразной лабораторией, где успех не означал победу страны, а знаменовал собой достижение ученых. Они знали, что потерпели поражение, их ракеты запоздали и оказались не способны изменить судьбу войны. Все теперь стало абсолютно бесполезным.

— Если русские доберутся до вас, — сказал Митцер, — скажите им, что вы ученый.

— Зачем? — спросил Альберт Гуденах.

— Им пригодится ваш опыт.

— Я не смогу работать на них.

— Все мы теперь будем работать на кого-то.

— Но русские?..

— Мы ничего не знаем. Может быть, первыми окажутся американцы, — пытался подбодрить его Митцер. — Когда кто-нибудь найдет вас, попросите офицера. Скажите, что это чрезвычайно важно, вопрос жизни или смерти. Когда подойдет офицер, расскажите, кто вы, над чем работали. Скажите ему, что вам нужно переговорить с начальством. Вы должны им это сказать, Альберт.

Гуденах молчал. Сознание его обреченности было ужасно. Никто не знал, каковы его шансы выжить. Он мог умереть от кровотечения, мог быть пристреленным случайным грабителем или наступавшими русскими.

— Что бы ни случилось, — продолжал Митцер, воодушевляясь, — мы никогда не должны забывать, что мы товарищи. Не будем забывать прошлого, особенно наши неудачи. Мы должны оставаться единым целым. Это главное. Они разрушат Германию. Они пытались уже это сделать раньше. Но мы должны ждать, и верить, и трудиться во имя единства. Не расставайтесь с этой мечтой. Верьте в это, верьте всем сердцем, всегда помните об этом, и в один прекрасный день… все это… все эти беды… останутся лишь плохим воспоминанием.

Митцер протянул руку Гуденаху, который, опираясь на дерево, привстал и схватил ее.

— Будем думать о дне, когда мы встретимся снова. Будем стремиться к единству, оставаясь и на расстоянии друзьями.

— Но если мы окажемся на противоположных берегах? Как мы будем тогда говорить друг с другом?

— Die Lucie Geister.[1] Это должно стать нашим паролем, — сказал Митцер после долгой паузы. И затем он поведал им легенду о «Призраках Луцы», кем они были и кем станут. Он закончил. Светлые «Призраки Луцы» остались единственной гарантией их будущего единства. Наступил момент прощания.

Спустя два дня Митцер и Триммлер-Шпидаль натолкнулись на американскую часть у города Мариенштадта и были проведены к старшему офицеру, который организовал их перевозку в Гамбург, в штаб армейской разведки.

После ряда допросов и показаний Хайнриха Триммлер-Шпидаля присоединили к восьмидесяти девяти другим специалистам из Пеенемюнде, которых отправляли в США под руководством Вернера фон Брауна. Этой команде опытных и сплоченных специалистов по ракетам предстояло разработать космическую технику, которая двадцать четыре года спустя дала возможность Америке запустить на Луну первого человека.

Гроб Митцер остался в Европе и направил свои исключительные административные способности на создание крупнейшей электронной корпорации Западной Германии, краеугольного камня того экономического чуда, которое вдохнуло в эту страну новую жизнь.

Пройдет много времени, прежде чем они узнают, что произошло с их другом — ученым Альбертом Гуденахом.

Через два дня после того, как в армейском джипе США Триммлер-Шпидаль и Митцер совместно совершили свою последнюю пятидесятикилометровую поездку по Германии, русские ворвались в восточные пригороды Мариенштадта. Установленной ими границе предстояло расчленить немцев на следующие сорок пять лет.

Книга вторая

СЕГОДНЯ И ЗАВТРА

Рюмен

Финляндия

Настоящее время

Человек в красном кафтане, с подтянутым животом оперся о сани и в последний раз затянулся сигаретой, прежде чем выкинуть ее в снег и наступить на нее ботинком. Взглянул на часы: надо было приступать к делу. Достав из саней мягкую белую бороду, он прицепил ее к подбородку с помощью проволочных креплений, надевавшихся на уши. Начинался снегопад, хотелось закончить все побыстрее.

Старый северный олень терпеливо ждал команды. Можно трогаться. Тяжелые сани медленно потащились из укрытия на широкую утоптанную дорогу. Вот послышался возбужденный визг детей, ожидавших на балконе деревянного ресторана появления какого-то зимнего чуда.

Человек в кафтане вздохнул с тоской, представляя последовательность так надоевшего ему действа. Это было двадцатое представление за десять дней; на протяжении последних сорока лет — традиционный ритуал начала рождественских праздников в этой северной глубинке, известной под названием Лапландия, родина Санта-Клауса.

«А теперь наступает момент, которого все мы так ждали…» — прозвучал из развешанных по деревьям громкоговорителей женский голос с металлическим резонансом.

Санта-Клаус вылез из саней, взял правой рукой кожаные вожжи, одновременно придерживая животное за его раскидистые рога, чтобы олень ни на минуту не нарушил строго установленного регламента. Он ощущал волнение на балконе, нетерпение детей увидеть наконец долгожданного Санта-Клауса.

Олень был также давним участником игры. Он знал, что сейчас вожжи направят его вперед, в проезд, освещенный ярким светом фонарей.

«…момент, для которого круглый год трудились Санта-Клаус и его эльфы, чтобы принести игрушки и подарки детям мира».

Олень почувствовал, как рука хозяина соскользнула с его рогов, как ослабли и свободно повисли на его шее вожжи.

«Да, действительная причина, по которой мы все приехали сюда, в далекую Лапландию, родину Санта-Клауса…»

Послышался глухой стук, что-то тяжелое упало в сани, но олень не обратил на это внимания, зная, что подошло время выезжать.

«…из различных мест, как раз в том и состоит, что сейчас он появится, чтобы приветствовать вас».

Олень подался вперед, напрягаясь для движения, зная, что им предстоит ехать в тишине, которая всегда наступала за громким голосом, раздававшимся неизвестно откуда.

Но вожжи обвисли, и не было руки, которая всегда подталкивала его за рога.

Старый олень ступил вперед — это была инстинктивная реакция, — в яркий свет фонарей, установленных под кронами заснеженных деревьев.

Шестилетний мальчик из Шотландии первым увидел оленя, который вышел из-под деревьев на ярко освещенную полянку перед деревянной галереей ресторана.

— Мам, мам, там Санта-Клаус! Смотри, это действительно он! — возбужденно кричал мальчик, хватая за руку свою мать, стоявшую чуть сзади.

— Вижу, сынок, — отвечала она.

Теперь уже все присутствующие могли увидеть оленя, тащившего по снегу сани, в которых Санта-Клаус восседал с мешком игрушек на коленях.

Дети громко кричали, махали руками, радуясь рождественскому чуду.

Снег падал, искрясь под огнями фонарей.

Олень достиг центра полянки и остановился в точно назначенном месте, не дождавшись сигнала натянутых вожжей. Они совершали этот короткий, четко продуманный выезд множество раз в течение стольких лет!

«Дети, — раздался голос из громкоговорителей, — вы можете спуститься вниз, чтобы встретить Санта-Клауса. Идите же, дети, и помогите ему подняться в ресторан».

Часть детей побежала по наклонному спуску к саням. Другие, нервничавшие от возбуждения, не решались оставить родителей.

Шестилетний шотландский мальчик первым достиг цели, следом за ним спешила его мама. Мальчик влез в сани, переполненный радостью от предстоящего знакомства с Дедом, а у того внезапно выпал из рук мешок с подарками. Он и сам как-то странно завалился на бок. Голова его откинулась в сторону, белая борода упала в снег. Мать мальчика, внезапно поняв, что Санта-Клаус мертв, громко закричала.

Прежде чем она успела схватить ребенка, олень, испуганный ее пронзительным криком, рванулся вперед, сквозь толпу, уже окружившую сани. Мальчик все еще не понимал, что случилось, все еще радовался встрече с праздничным Дедом.

Когда олень устремился вперед, мать мальчика закричала еще громче и еще продолжительнее, все больше пугая оленя.

Один из присутствовавших бросился преследовать сани и ухватился за вожжи, которые тащились по снегу. Натянув их, он заставил оленя остановиться в каких-нибудь двадцати ярдах от людей. Когда рождественский красавец был наконец успокоен, мужчина повернулся и вытащил мальчика из саней.

— Я видел, я видел Санта-Клауса! — говорил взволнованный мальчик своей матери. — Он взял меня покататься.

Служащие, занимавшиеся рождественским приемом, уговаривали гостей вернуться в ресторан. Один из них, пожилой человек, который работал сторожем на стоянке автомашин, ласково похлопал оленя по голове, чтобы успокоить. Когда это удалось, он взглянул поверх головы животного в сани на опрокинутое тело Санта-Клауса.

Красный его кафтан был распахнут. Под кафтаном растеклась кровь. Сторожу стало плохо, и он отвернулся.

Спустя полчаса прибыли полицейские. Глубокие следы, которые вели от окруженного деревьями пространства, где олень и его хозяин готовились к праздничному выезду, были уже занесены падавшим снегом.

Единственным ключом к разгадке трагедии осталась глубокая ножевая рана, которая прошла через сердце Санта-Клауса…

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли, Вирджиния

США

В полночь телефон, давно не подававший признаков жизни, внезапно зазвенел на весь Центр связи с Европой.

Дежурный клерк, изумленный этим звонком, с досадой оторвался от терминала компьютера, на котором занимался индексацией вчерашних цен на Уолл-стрит, и быстро пересек большую комнату.

В дальнем ее углу стояли многочисленные телефоны прямой связи с различными городами, регионами и посольствами в Западной Европе.

Это были телефоны времен «холодной войны» на случай возникновения чрезвычайных ситуаций. Ими перестали пользоваться задолго до «потепления», а уж после кризиса в Персидском заливе окончательно утвердились микросистемы, факсы, спутниковая связь и еще более современные средства информации. Но разведывательные службы не спешили выбрасывать накопленное. В ЦРУ считали необходимым сохранить все открытые линии связи. Так остались телефоны, случайные звонки которых могли означать, что кто-то оказался в беде.

Малооплачиваемый клерк, специалист по компьютерным системам, который большую часть времени тратил на изучение секретной информации, собиравшейся ЦРУ по компаниям с Уолл-стрит (он делал это для собственной биржевой игры на те немногие доллары, которые мог сберечь из своего заработка), осмотрел все телефоны, чтобы выяснить, который из них звонил. Это заняло у него больше минуты.

— Да? — затаив дыхание, произнес он в трубку, не зная, что следует сказать еще. Его не инструктировали, как отвечать на такие звонки.

— Вашингтон? — послышался тихий женский голос с распевом и иностранным акцентом.

— Да. — Он не имел представления, откуда звонят.

— Америка?

— Конечно… — Он пытался не показать своего раздражения.

— ЦРУ?

— Безусловно. — Кто же, черт возьми, мог звонить, не зная, что это Лэнгли?! — Кто говорит?

— Мне сказали позвонить, если что-то произойдет, — говорила женщина. — Он передал мне конверт, который предстояло вскрыть, если с ним что-нибудь случится.

— Откуда вы звоните?

— Рованъеми.

— Откуда?

— Из Рованъеми. В письме говорится, что в случае несчастья мне следует позвонить по этому номеру телефона и сказать: «Северный Олень мертв».

— «Северный олень мертв»?

— Да. «Северный Олень мертв». — Это все, что она знала, никогда не влезая в дела своего мужа. После короткой паузы последовал вопрос: — А буду ли я и дальше получать деньги?

Он хотел уже повесить трубку, но вдруг понял, что эти телефоны соединены с прошлым. Надо свалить ответственность на верх.

— Подождите, — сказал он. — Я найду начальника для разговора с вами. Не вешайте трубку. Не уходите.

Он положил трубку на стол и быстро вернулся к своему терминалу, чтобы отключить программу от файла Уолл-стрит. Он опасался быть уволенным со службы за использование программы в личных целях. Навар был небольшой, но постоянный.

— Слушает Фил Такер, — ответил старший офицер на его звонок.

— Фил, это Грег из Центра связи с Европой. Прозвонила одна из линий прямой связи.

— Какой прямой связи?

— По старой линии. Одной из тех, которые мы держим на всякий случай.

Последовало молчание.

— Вы что, разыгрываете меня? Кто звонил?

— Не знаю. Какая-то женщина. Иностранка.

— По какому поводу?

— Говорит, что ей надо передать сообщение. Сказать: «Северный олень мертв».

— Северный олень?

— Именно так.

— Это открытый код?

— Еще не заглянул в справочник. — Он не добавил, что смутно представляет, по какому источнику можно сверить код.

— Херня какая-то! Я спускаюсь вниз. Что за северный олень?

Клерк не успел ответить, телефон отключился. В ожидании нового звонка он вспомнил, что с помощью этих телефонов засекли вторжение Ирака в Кувейт. Неужели начинается нечто подобное, на этот раз в Европе? Кризис мог быть вызван русскими. Чертовщина, успокаивал он себя, «холодная война» же закончилась. Впрочем, он усмехнулся, кризис означал бы падение акций. Он решил на всякий случай позвонить своему брокеру, чтобы тот учел возможную ситуацию до того, как информация просочится в печать и цены начнут падать.

А в комнате по другую сторону телефонной линии миссис Санта-Клаус терпеливо ждала ответа, означает ли смерть ее мужа прекращение выплат на содержание дома. Времена были трудные, и она надеялась, что эти добрые американцы по-прежнему будут высылать ей доллары, которые раз в месяц получал в простом конверте ее муж в местном почтовом отделении. У нее теперь никого не осталось. Никого, кроме этих добрых американцев, которые заботились о ее муже и, как она надеялась, позаботятся теперь о ней.

Ожидая ответа, она тоже задавалась вопросом: кем же, в конце концов, мог быть ее Северный Олень?

«Королевское бистро»

Гуз-Бей

Канада

Ханс Путилофф неторопливо цедил кофе, раздумывая над тем, как бы ему попасть в комнату 17 прежде, чем занимавший ее старший офицер германской Люфтваффе вернется с военно-воздушной базы Гуз-Бея.

Отель «Королевский» стал для немцев чем-то вроде рекреационного центра с того времени, когда, построив новый ангар для своих самолетов, они стали постоянными участниками натовских маневров. Приезжавшие экипажи останавливались в отеле еще до получения допуска на базу. Это создавало идеальные возможности для подслушивания непринужденных бесед военнослужащих.

Гуз-Бей, небольшой городок на негостеприимном восточном побережье Лабрадора, является одной из главных стратегических баз Запада. Имея две длинные взлетно-посадочные полосы, она превратилась в центр натовских маневров, и там постоянно квартировали значительные контингенты военно-воздушных сил Англии, Германии и других стран НАТО, дополнявшие военнослужащих Королевских ВВС Канады. Почти пять месяцев в году находясь под снежным покровом, база оказалась удобным укрытием и местом стоянки также и для многих частных самолетов, которые переправляются через Северную Атлантику в Европу и обратно.

Экономика городка целиком зависит от аэропорта, и три его отеля всегда заполнены. Два из них, «Лабрадор» и «Королевский», — это деревянные здания с тонкими перегородками между номерами. Право на сохранение личной тайны не входит в число удобств, предоставляемых постояльцам в этих трехзвездочных провинциальных отелях.

Но, как шутил Ханс Путилофф, неудобства для одного человека иногда оборачиваются выгодой для другого. Ему было около шестидесяти девяти лет, в Канаде он оказался в качестве иммигранта из Восточной Германии в 1956 году. Немец по происхождению, он выдавал себя за Лалека Видовски, умершего польского моряка. С поддельными документами на это имя он жил сначала в Западной Европе. Потом, заработав деньги на переезд в Канаду, он обосновался там в качестве иммигранта. До того как Берлинская стена расколола континент, это был легкий путь для всех желающих. Пять лет спустя он дал присягу канадскому знамени и стал гражданином этой страны. Изменив свое имя на Лу Виддерс, он начал работать заправщиком самолетов «Шелл эвиэйшн сервисиз» в гражданском терминале аэропорта Гуз-Бей. Канадская скороговорка постепенно растворила иностранный акцент рабочего. Окружающие понятия не имели о его польском происхождении и европейских предках.

Так Лу Виддерс стал канадцем. И это должно было радовать его начальников и наставников в учреждении, которое раньше именовалось ГРУ (Четвертое управление Генерального штаба Красной Армии, созданное Троцким после русской революции), а в более поздние годы трансформировалось в КГБ.[2] Именно там, в Москве, в доме номер два на площади Дзержинского, молодого Ханса скрупулезно готовили к будущей роли канадского гражданина. Ханс Путилофф, который стал Лалеком Видовски, а теперь именовался Лу Виддерс, входил в огромную армию неопознанных шпионов, давно отправленных на Запад в качестве «нелегалов». Они растворились в местных общинах, но всегда помнили, что в один прекрасный день Москва призовет их к исполнению своих прямых обязанностей.

Ожидание длилось долго. Теперь же, в перестроечное время, подобный призыв вообще стал маловероятен. Но это не смущало Лу Виддерса. Он принадлежал к редкому типу совершенно сознательных и внутренне инициативных шпионов. Он занимался этим делом с интересом. Не было у него и мысли о возвращении в объединившуюся Германию. Слишком специфическим было далекое прошлое Ханса, начисто смытое его русскими начальниками в первые послевоенные годы. Дахау. Небольшой городок возле Мюнхена. Место смерти, где до сих пор не поют птицы. Там начинался Ханс Путилофф, там получал он удовольствие, помыкая несчастными, которые отдавались на его попечение. Когда Ханс понял, что война подходит к концу, он бежал на Восток. Инстинкт подсказал Хансу, что русские оценят его жестокий талант. О Канаде он, разумеется, понятия тогда не имел. Надо было просто выжить.

Преисполненный рвения исполнитель, он не ждал приказов, которые могли не поступать длительное время. Самостоятельно стал он накапливать всеохватывающий банк данных по Гуз-Бею, его аэропорту, прилетавшим самолетам и их командам, по имеющимся и совершенствующимся системам вооружений. Эти данные, в течение тридцати лет хранившиеся в рукописном виде, теперь были полностью занесены на два 180-мегабайтных диска, подключенных к его компьютеру «Apple Macintosh II».

Он контактировал только с одним русским дипломатом, ежегодный отпуск которого совпадал с отпуском Ханса. Вместе они посещали Ниагарские водопады. Встречи их были очень короткими, но достаточными для того, чтобы Ханс продемонстрировал свое здоровье и готовность выполнять задания. Следующая такая встреча была намечена на предстоящий вторник.

Ожидая ее и педантично реализуя свою инициативу, Ханс выбирал удобный момент для проникновения в комнату 17. Проживавший в ней германский офицер мог оставить нечто такое, что послужило бы ценным дополнением к собранным им данным. Он улыбался, попивая вкусный кофе. Тонкие стены местных отелей очень его устраивали. Время от времени агент проскальзывал в пустую комнату, примыкающую к номеру того, за кем он следил, и подслушивал за перегородкой доверительные разговоры. Информация случалась не только интересной, но подчас и компрометирующей. У счастливого в семейной жизни командира воинской части обнаруживалось влечение к молодым мужчинам; приезжий дипломат оказывался избитым в своем номере черным французским летчиком; скромный шифровальщик между делом занимался торговлей наркотиками. Такие сведения тоже регулярно пополняли файлы компьютера.

— Все путем, Лу? — спросила пышная молодая буфетчица, которая могла бы своими выдающимися прелестями обогреть двух дровосеков в такую морозную ночь.

— Порядок, — любезно сказал он в ответ.

— Еще кофе?

— Хватит. Надо идти.

Он вынул из кармана долларовую бумажку и оставил ее на столе, надел теплую куртку с капюшоном, на спине которой красовалась эмблема «Шелл», и приготовился покинуть уютный ресторанчик у входа в отель.

— Увидимся, Лу.

— Непременно.

Открыв дверь, он ступил в черноту ночи, в колючие двадцать градусов ниже нуля. Та комната не была освещена, темным оставался и примыкавший к ней номер. Убедившись, что за ним не следят, он вынул общий ключ, украденный много лет назад, и двинулся к двери.

У комнаты 17 он остановился. Все было тихо. Осторожно постучал и подождал, убеждаясь, что никто не отвечает достаточно долгое время, за которое спящий мог бы проснуться. Теперь можно вставить в замок общий ключ и распахнуть дверь.

Он почти проскользнул в комнату, когда рядом раздался незнакомый голос:

— Извините.

Ханс с изумлением увидел высокого мужчину в пальто, стоявшего рядом с ним на пороге теперь уже открытой двери номера 16.

— Что вы хотите? — спросил Ханс, пытаясь скрыть волнение и как можно меньше шуметь.

Человек ничего не сказал, а только протянул Хансу скатанную трубкой газету.

— Что вы хотите? — повторил Ханс, все более тревожась странным появлением незнакомца.

— Читали сегодняшние новости? — послышался приглушенный голос с восточноевропейским акцентом.

— Какие новости?

— Вы попали в заголовки, товарищ. Ханс Путилофф ушел из жизни.

И прежде чем Ханс среагировал на это, незнакомец придвинул газетную трубку почти вровень с его носом и резко ее встряхнул. Последовал тихий хлопок, сопровождаемый как бы звоном разбитого стекла.

Ханс Путилофф, добросовестный шпион, вдохнув смертоносные пары ружья Сташинского, упал мертвым на покрытый снегом боковой проход. Все произошло точно и быстро. Не было стонов, не было крови, никаких следов насильственной смерти.

Убийца моментально подхватил безжизненное тело и втащил его в комнату 17. Прикрыв дверь, он отправился ловить аэропортовский автобус, чтобы попасть на самолет компании «Эйр Нова Скотиа», следовавший рейсом до Галифакса, Новая Шотландия. Ружье свое он выбросил. Кого могли бы заинтересовать свернутая в рулончик газета и металлическая трубка длиной в девять дюймов? Они стали частью повседневного мусора, совершенно естественного для быта Счастливой долины и ее городка Гуз-Бея.

Не ведая о том, что произошло за восемь тысяч километров к западу от Москвы, председатель КГБ отдыхал на заднем сиденье своего «ЗИЛа», который вез его со службы на площади Дзержинского домой, в один из пригородов столицы.

Давно прошли времена, когда вся коммунистическая номенклатура имела загородные государственные дачи. Теперь Российская Республика и Содружество Независимых Государств переживали тяжелый кризис, а в их руководстве шла внутренняя борьба.

Он предвкушал возвращение домой. Несколько давних и доверенных товарищей собирались прийти к нему, чтобы выпить чаю и водки, переброситься в картишки. Они встречались регулярно раз в неделю, на протяжении по крайней мере пятнадцати лет. Это стало знаком их дружбы и общей судьбы.

Перед ним цепочка машин прокладывала себе путь из города. Хорошие настали времена, думал он. Враг стал теперь нашим другом, хотя ему все равно не доверяют. Ему вспомнилось недавнее совещание в Центральном Комитете, посвященное вопросам безопасности. Это была обычная рабочая встреча, и от нее не ждали многого, нужно было лишь слушать, как члены комитета бессвязно твердили, что русским следует научиться работать с американцами, постоянно сохраняя при этом бдительность. Его американские коллеги, вероятно, получили такой же сценарий.

Сфера разведки внезапно пересеклась со сферой дипломатии. Это затруднило жизнь. Вдруг не стало ни явных врагов, ни преданных друзей, которым следовало доверять.

— Ох! — вздохнул он. — Так уж получается в нынешнем мире.

И неведомо было ему, когда он откинулся на сиденье и закрыл глаза, что смерть Ханса Путилоффа где-то у черта на куличках подвергнет суровому испытанию новый дух сотрудничества между разведывательными службами российского Содружества и Соединенных Штатов.

Кто-то пытался раскачать лодку, и КГБ не имел возможности противостоять этому в ближайшее время.

Лондон

Англия

Эдем Нихолсон никогда не интересовался проблемами КГБ и ЦРУ.

Его раздражала глупость собственных начальников.

Через двадцать минут после того, как он мелькнул на первой полосе газеты «Таймс», они выдворили его из Северной Ирландии.

И фотография-то относилась не к самому Эдему, снимали его коллегу с семьей, которые стали непреднамеренными жертвами взрыва бомбы в Белфасте. Но на заднем плане снимка оказался Эдем в военной форме с ясно различимым знаком его капитанского чина. Ситуация, конечно, нежелательная для секретного сотрудника 14-й разведывательной части САС в Северной Ирландии.

После выяснения обстоятельств его отослали домой в Лондон, в четырехнедельный отпуск, который должен был начаться немедленно.

— Мы хотим, чтобы вы на время исчезли с глаз долой.

— А я думал, что просто ухожу в отпуск.

— Мы не хотим, чтобы вас узнавали. Они могут попытаться разыскать вас. Пребывание в Лондоне не гарантирует вам безопасности.

— Я не собираюсь прогуливаться по главной улице Килберна. — Килберн слыл убежищем для членов Ирландской республиканской армии (ИРА) и их сообщников. — Лондон же велик.

— Вам объясняют положение дел. Возможен перевод вас в другое, совершенно изолированное безопасное место. Едва ли вам понравится такой вариант.

Эдем пожал плечами и направился к выходу.

— Я еще не кончил! — рявкнул опрашивавший его офицер.

Подойдя к двери, Эдем обернулся.

— Есть еще вопросы? — отчужденно спросил он.

Офицер повторил устало:

— Поймите, вам действительно необходимо на время исчезнуть.

Когда Эдем уехал из казармы на бронетранспортере, беседовавший с ним офицер облегченно вздохнул. Хотя Эдем и был одним из лучших в армии тайных агентов, его поведение шокировало многих. Меньше всего начальство хотело, чтобы этот самонадеянный шалопай слонялся без дела по казарме, сбивая с толку солдат пренебрежительным отношением к воинским традициям и армейской дисциплине.

Его посадили в армейский вертолет, и в тот же день к трем часам он вернулся на свою лондонскую квартиру с небольшой спортивной сумкой в руке.

Возвращение домой было ему приятно, хотя он и сожалел, что никогда больше не сможет оказаться в Белфасте. Эдем пробыл там почти два года и был доволен своей работой. У него была явная потребность испытывать ощущение опасности, поэтому пребывание в Северной Ирландии представлялось ему сейчас лучшим периодом его служебной карьеры. До этого была война в Персидском заливе, где работа в тылу противника научила его полагаться только на свои собственные силы. Прекрасно усвоенный урок несколько раз потом спасал ему жизнь. Нечего говорить, там, в песках пустыни, были хорошие денечки, игра шла ва-банк. Затем последовало короткое пребывание в Германии под видом военнослужащих и их семей, там они пользовались стрелковым оружием и минами-ловушками. Невозможность выкорчевать местную организацию террористов заставила его почувствовать себя беспомощным и бесполезным. Он научился говорить по-немецки, но это не пригодилось ему в ирландских провинциях. Там он получил представление об армейской жизни.

В тридцать два года Эдем представлял свое будущее только в униформе, вне какой-либо канцелярии. При этом он сознавал, что его военная карьера не будет успешной и продолжительной. Свою постоянную страсть к приключениям надо будет удовлетворять каким-нибудь другим способом.

Эдем распознал неприязнь в глазах опрашивавшего его офицера во время их короткой встречи. Он был доволен сознанием того, что все его ненавидят. Такому положению он отдавал предпочтение. Он сознательно культивировал в себе пренебрежение к окружающим с самых ранних школьных лет. Свой жизненный курс он определял самостоятельно. Это его устраивало, он никому ничего не был должен и жил так, как хотел. Постепенно идеальный имидж стал неотделим от реальной действительности. Он чувствовал себя чужаком и одиноким человеком. Как говорил один его сослуживец, «Эдем не совсем приятный человек и не совсем обычный парень».

Многое определялось тем, что он был богат. Родители Эдема погибли в автомобильной катастрофе, проводя отпуск в Испании, когда ему было всего лишь девять лет. Отец, преуспевавший торговец недвижимостью, создал для своих двух сыновей специальный фонд, который с годами вырос настолько, что Эдем мог вообще не заботиться О деньгах. Близнец его, Маркус, родившийся вторым, погиб вместе с родителями. Из родных осталась только стареющая бабушка, которая не намного пережила отца с матерью. Она умерла через три недели после их похорон. Эдем всегда помнил, как он стоял между адвокатом отца и его бухгалтером: этим людям было доверено будущее мальчика. Даже в том возрасте он понимал, что они меньше всего думают о нем. Когда он повзрослел, ему пришлось обнаружить, какое огромное вознаграждение установили они себе, выполняя роль опекунов и воспитателей.

Больше всего Эдему не хватало Маркуса. Ему часто вспоминалось то отчаяние, с которым он наблюдал, как опускали в землю последний гроб, самый маленький. На кладбище он не плакал, потому что отец не хотел бы видеть его плачущим. Адвокат, которого он не любил больше всех, схватил его за руку и почти насильно утащил от могил. Вероятно, он торопился на другое мероприятие. Эдем помнил, как другие участники похорон смотрели на него с выражением жалости в глазах: «Бедный маленький сирота! Ужасно терять родителей в таком раннем возрасте». Никто из них не был близким другом отца, по большей части это были его деловые партнеры. Но они считали важным присутствовать на похоронах. Ведь никогда не знаешь, с кем при этом можно повстречаться. Эдем выпрямился и вышел с кладбища с высоко поднятой головой. Он был сыном своего отца.

Он хотел остаться в ту ночь в своей квартире, лежать в кровати рядом с той, где всегда спал Маркус. Но его увели на квартиру бабушки, и он оставался там, пока она не умерла. Ему никогда не разрешали вернуться в квартиру своих родителей. Вскоре она была продана, и Эдем до восемнадцати лет жил то в школах-пансионатах, то в домах своих опекунов. Имея приличный доход в столь молодом возрасте, он должен был ждать до двадцати пяти лет, когда квартира его родителей снова поступила на распродажу. Он не возражал против спекулятивно запрошенной цены, ведь это был единственный дом, в который он всегда стремился, единственное место, которому, по его ощущениям, он принадлежал. Теперь он мог чувствовать себя снова поблизости от Маркуса; в его представлении брат-близнец никогда не умирал. Он был с ним и в школьные годы, и всю юность. Так что он жил не сам по себе, но всегда с памятью о брате.

Ему было неприятно, что квартира пуста, когда он находился вдалеке. Для него дом, где он жил когда-то со своими родителями, был как бы живым существом. Такими должны быть все дома. Его дом, даже при постоянном присмотре жившей отдельно домоправительницы, для сохранения своего духа нуждался в повседневном биении жизни.

Лили, престарелая домоправительница, на этот раз не ожидала его, поэтому огонь в камине не был разведен, а коммунальные удобства отключены. Он решил не вызывать ее, хотя знал, что старуха будет ворчать, почему он сразу же не позвонил. Ладно, пусть уж с завтрашнего утра начнутся ее заботы.

Бросив свою коричневую сумку на диван, он прошел через весь холл к большому георгианскому окну на другой его стороне, отомкнул замок безопасности и распахнул створки. В окно ворвался холодный декабрьский ветер и шум уличной жизни Лондона.

Звуковая палитра улицы ободрила его, он почувствовал себя снова дома. Всегда хорошо, когда квартира оживает.

Подхватив сумку, он вошел в спальню, достал бритвенный прибор и зубную щетку. Будучи щеголем и педантично аккуратным человеком, Эдем всегда старался выглядеть наилучшим образом. В ванной он снял свою грязную рабочую рубашку, сбросил порванные голубые джинсы.

Волосы его были в беспорядке, немытые и тусклые. Надо было нагреть воду, чтобы вымыть их. В стенном шкафчике нашлись гель для волос и яблочный шампунь. Он поставил их рядом с душем, чтобы все было под рукой.

Вернувшись в спальню, он открыл платяной шкаф. Костюмы на вешалках поджидали его, как солдаты, выстроенные в ряд, галстуки и рубашки размещались на своих полках. Проведя рукой по вещам, он с удовольствием ощутил подлинность их высокого качества и стал выбирать самое лучшее и удобное, чтобы почувствовать полный комфорт.

Спустя полчаса кисточка для бритья из волос барсука была промыта под краном и опущена в мыльную пену. «Превосходный крем для бритья из знаменитого магазина на Керзон-стрит, Мейфейр — королевский поставщик» — было написано на тюбике. Намылив лицо, он взял заточенную опасную бритву и осторожно сбрил щетину, которая последние месяцы являлась обязательной частью его облика.

Закончив бритье и вымыв лицо, он начал рассматривать его подробно. Беспокойство вызвала бледность нижней части лица, только что освобожденной от щетины. Она заметно отличалась от верхней части, потемневшей под солнцем и ветром. Сеанс кварцевого облучения вполне исправит этот недостаток. Карие глаза на чистом гладком лице казались ясными и широкими, более требовательными и осмысленными, чем полчаса назад. Это было уже лицо не рабочего, а молодого, здорового интеллигента. Он улыбнулся, довольный утонченностью своего облика. Хорошо все же возвращаться в свой собственный дом…

Когда Эдем вышел в тот вечер из лифта в подземный гараж, он уже совершенно не был похож на того небритого парня, каким несколькими часами раньше вошел в квартиру.

Теперь это был респектабельный горожанин.

На нем хорошо сидел коричневый костюм из первоклассной ткани с мягкой цветовой прожилкой; пастельно-голубая рубашка и галстук ручной окраски создавали гармоничный ансамбль. Брюки были подтянуты тонким ремнем из черной кожи, а на пряжке красовалась монограмма «Э.Н.». Густые мягкие волосы, слегка блестевшие от бриолина, короткими прядями были откинуты назад, со лба, а длинными, в стиле фараонов, спускались на шею. Волна фараоновской прически ниспадала на приподнятый воротничок его плаща, отвороты воротничка были вывернуты вперед в соответствии с последней модой. Черные, тщательно начищенные ботинки из мягкой кожи, без шнуровки, завершали эту приятную безупречность.

Он пересек общий гараж, подошел к месту стоянки личных автомобилей и включил свет. Вид его машины после длительной служебной командировки всегда вызывал в нем особое удовлетворение. Он называл их «Эмма» и «Стид», по именам своих любимых персонажей из телевизионного сериала «Мстители».

«Эмма» была красной спортивной машиной «Мерседес-Галуинг 300 SLC» 1955 года выпуска с белой внутренней облицовкой. Развивая скорость в сто пятьдесят пять миль в час, она, вероятно, была самой превосходной спортивной машиной, которая тогда производилась в стране. Эдем любил ее очертания, вызывавшие почти сексуальные эмоции, ощущение скорости даже на стоянке. Эта женственность «галуинга» всегда притягивала его.

«Стид», более мужественная машина марки «Феррари Ф-40» 1990 года выпуска, развивала скорость до двухсот миль в час. Как в свое время «мерседес», сейчас это была лучшая гоночная машина с кузовом, приспособленным для асфальтированных дорог.

«Эмма» и «Стид» были детьми Эдема. Их да еще квартиру наверху он считал своими подлинными ценностями.

Он решил взять «феррари».

Каковы бы ни были отданные ему приказы, Эдем Нихолсон хотел, чтобы люди знали о его возвращении.

Ла-Джолла Южная Калифорния

На расстоянии почти в семь тысяч миль от Лондона ранним калифорнийским утром Билли Вуд выглянула из своего дома в Ла-Джолле в накатывающийся седой волной океанский туман. За ее спиной по всей большой жилой комнате были развещаны рождественские украшения; елочные огни постоянно то вспыхивали, то гасли.

Стояла душная ночь, кондиционер непрерывно гудел, не справляясь с жарой. Но не температура мешала ей уснуть, а беспокойные мысли о ее бывшем муже Питере. Они прожили вместе почти семнадцать лет, теперь в разводе, потому что он бездумно устремился вдогонку за миражами своей ушедшей молодости. Возможно, и сейчас вертится вокруг какой-нибудь бимбо после очередной интрижки в диско-клубе.

Билли сорок один год, четыре года они в разлуке, а ей все недостает мужа. Она ненавидела безудержное стремление Питера к женщинам, выбрасывание им денег на последнюю подвернувшуюся пустышку, она презирала его борьбу с собственным возрастом. Но при всем этом ей не хватало его компании, его юмора, его способности вытащить ее из депрессии.

В темноте комнаты слышалось сонное шевеление Гейри, ее последнего сожителя. Гейри в свои двадцать с лишним лет был здоровяком, без сомнения, волнующим любовником, которого хотело бы иметь большинство женщин ее возраста. Он так отличался от Питера с его нулевой силой воли, склонностью к расточительству, с его мягкой обвисшей кожей — следствием безуспешных попыток сбросить лишний вес.

Почему же Билли по-прежнему недоставало его?

«Ты ублюдок, Питер. Я заслуживаю лучшей доли».

Пора готовиться к работе. Вот еще одно разочарование жизни. Дочь преуспевающего доктора в Лонг-Биче, Калифорния, она напряженно работала все давно прошедшие студенческие годы и закончила Беркли с ученой степенью в области права, которая внушала благоговейный страх самым рассудительным и прагматичным нанимателям. Любая юридическая фирма или крупная корпорация без малейших колебаний предоставили бы ей работу. Если к этому добавить ее беглое владение французским, немецким и испанским языками, то можно было считать, что Билли предназначалась жизнь, полная достижений и наград.

Но мы предполагаем, а Бог располагает.

Воспитанная в атмосфере шестидесятых годов, убежденная сторонница хиппи, Билли тем не менее поддалась искушению ЦРУ, которое тайно, через университетского руководителя, завербовало ее в свою агентурную структуру. При своих исключительных знаниях права и иностранных языков она оказалась идеальным кандидатом для этой организации.

ЦРУ, занимаясь прежде всего сбором информации об иностранных государствах и координируя деятельность всех разведывательных служб страны в целях проведения секретных операций за границей, вербует многих своих сотрудников в различных университетских городках Америки. Если ФБР, ответственное за национальную безопасность, работает методами полиции и открыто подбирает себе служащих, то ЦРУ действует только неявным и даже тайным образом.

Именно так и была завербована Билли Натсфорд, как она именовалась со своей свадьбы. Она еще училась в Беркли, когда ее проверили в ЦРУ и приняли на работу. Билли была зачислена в отдел сбора и распространения информации и осталась на западном побережье, сохраняя и умножая связи в студенческом братстве колледжей и университетов — питательной почве для различных бунтарей и агитаторов. При этом каждый день она ходила на работу в «Мейфейр кэб энд тэкси компани» и даже стала помощницей вице-президента по планированию. Сеть такси, которая раскинулась по всей Южной Калифорнии, открывала превосходные возможности для сбора информации, поскольку некоторые водители сами являлись агентами ЦРУ. Вскоре ее отдел, руководимый непосредственно исполнительным директором Центрального разведывательного управления, был преобразован в Управление внутренней администрации, планирования и обслуживания. Билли в одночасье оказалась, так сказать, нижней веточкой раскидистого дерева, доставленного под контроль заместителя директора ЦРУ по административным делам. Ее послали на компьютерные курсы; в ЦРУ разрабатывались целевые программы сбора и распространения информации, и огромная база данных предназначалась не для помощи ей в принятии решений, а для того, чтобы решать за нее. Она начала сожалеть о своем сотрудничестве с ЦРУ. Ее расстраивало постоянное вмешательство в рабочий процесс случайных людей, как она считала — молодых выскочек. После некоторого колебания она решила, что нужно терпеть и двигаться по выбранному пути в самые верхние сферы.

Неожиданная любовь нарушила ее амбициозные планы.

Она вышла замуж за Питера Вуда, сына преуспевающего владельца похоронного бюро в Сан-Диего. Билли была младше своего избранника на пять лет. Ей нравился житейский комфорт и тот уровень социального общения, который предложил ей муж. Для многих это было нечто недосягаемое, предмет зависти. Но она решила не бросать работу, сохранять свою независимость и индивидуальность, пока у нее не будет детей.

Увы, дети так и не появились. Причина была в Питере, это показали медицинские исследования. Родители Билли умерли, а через двенадцать лет был расторгнут ее брак. В этом не было чьей-то вины, брак наскучил им обоим. Питер стал волочиться за молодыми женщинами, вести жизнь стареющего плейбоя, она же отдалась работе, карьере, которая так и не получилась. Сквозь время, сквозь жизнь она шла со склоненной головой, по-прежнему собирая и распространяя информацию о ребятках в колледжах.

В прошлом осталось светлое будущее, которое вроде бы ей обещалось. Билли Вуд в реальности просто была хорошо оплачиваемым клерком в компании таксистов. И еще рядовым сотрудником той широко раскинутой по миру сети, которая работала на безликую бюрократию Лэнгли.

Ей вдруг вспомнился лежащий на столе меморандум, который на днях поступил из Лэнгли. Просят подготовить доклад по своей секции. На самом деле хотят, чтобы она оправдала свое существование. Знакомый мотив. В поисках сокращения расходов решили закрыть секцию.

Так обстоит дело с заработком на жизнь.

Ею овладело щемящее чувство досады за бессмысленно растраченную жизнь. Как хотелось сделать что-то значительное! Чего-то достичь. Страх за неудачу — вот сегодняшняя реальность. Тошнотворная тоска.

Часы в прихожей пробили семь раз.

Надо кончать это самокопание.

Пора идти на службу.

Телефон в гостиной окончательно привел ее в чувство. Она поспешила к аппарату, не желая, чтобы звонки разбудили Гейри.

— Хэлло, — прошептала она в трубку.

— Билли Вуд? — четко произнес женский голос.

— Да.

— Минутку.

Послышалось потрескивание, телефонистка переключала линию. В спальне было тихо, Гейри не проснулся. Она почувствовала облегчение. Когда раньше времени нарушали его глубокий сон, он становился бешеным медведем.

— Билли? — спросил голос, которого она никогда не слышала раньше.

— Да, — осторожно подтвердила она. Звонок, без сомнения, официальный, может быть, из Лэнгли.

— Говорит ЗДА. — Это был сам заместитель директора по административным делам. До этого она встречала его лишь раз в жизни. Это было много лет тому назад, вскоре после его назначения, когда он посетил Калифорнию, чтобы непосредственно познакомиться с их работой.

— Да, сэр, — почтительно произнесла она и мучительно устыдилась своего тона.

— Все, что вы услышите, никому не должно передаваться. Это ясно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Фил Такер из Центра связи с Европой находится по пути в Сан-Диего. Он везет несколько дискеток компьютера. Я хочу, чтобы вы оказали ему посильную помощь. Сделайте все, что он попросит.

— Да, сэр. — Она снова обругала себя за подобострастный тон.

— Это для нас важно. Чрезвычайно. Приложите весь свой опыт. Мой секретарь дополнительно сообщит вам относительно прилета Фила Такера.

— Я постараюсь, сэр, сделать все, что я… — Слишком поздно. Телефон отключился. Она повесила трубку.

Из спальни донеслись медвежьи звуки невыспавшегося Гейри.

Проклятье! Она почувствовала, что это будет тот еще денек.

«Шефердс Буш»

Лондон

— Сарнвингер?

— Пожалуйста.

— О’кей.

Эдем смотрел, как старый китаец за стойкой посыпал кусочки жареного картофеля солью, а затем добавил немного уксуса, Закончив с приправами, он вручил Эдему порцию, завернутую в газету. После всех этих изысканных блюд в лучших ресторанах Лондона простая рыба с картофелем показалась несравнимым удовольствием.

— Великолепно. Благодарю.

Старый китаец в белом халате повернулся к следующему посетителю, а Эдем вышел на улицу.

— Виноват. Я уезжаю, — сказал он наблюдавшему за движением инспектору, который осматривал «Эмму», припаркованную у двойной желтой черты.

— Никогда раньше не брал на учет такую старую машину.

Эдем откинул дверцу вверх. Затем он повернулся к инспектору и предложил ему картофель из своего газетного пакета.

— Не посчитайте за взятку, — пошутил он.

Инспектор засмеялся и взял кусочек.

— Надеюсь, мне не вынесут за это порицание, — сказал он. — Классная машина!

— «Мерседес-Галуинг 300 SLC», 1955 года. Пробег четырнадцать сотен, и еще остается сотни три.

— Гордая осанка для машины такого возраста. Какая скорость?

— Примерно сто пятьдесят.

— И хорошие тормоза?

— Не совсем. Колодки, а не диски. Потому и остается только около трех сотен.

— Небось дорогая?

— Очень.

— Скажите, пожалуйста, и сколько?

— Около четверти миллиона.

— Фунтов?

— Фунтов. Но с такой машиной деньги не в счет.

— Когда есть четверть миллиона на машину, можно позволить себе так говорить. Еще кусочек, а?

Он наклонился к Эдему и взял картофелину.

— А за вами следят, знаете?

— Следят?

— Да. Спокойно, вон серый «ровер» на той стороне улицы. Я видел, как он подтянулся прямо за вами. Когда вы зашли в закусочную, его пассажир вылез и стал наблюдать за вами в окно. Убрался как раз до того, как вы вышли.

— Спасибо.

— Не стоит. А вы не под следствием случайно?

— Нет. — Эдем рассмеялся. — И это не угнанная машина.

— Я и не думал. Впрочем, это не полиция. Я знаю все их непомеченные машины.

— А почему вы мне это говорите?

— А почему бы и нет? Парень, который делит со мной свой ленч, заслуживает одолжения. Даже если он водит машину, которая стоит мою зарплату за всю оставшуюся жизнь.

Инспектор отошел, а Эдем скользнул в машину. Посадка в «галуинг» требует определенных навыков, ловкости владения телом. Он опустил дверцу и стал изучать «ровер» через зеркало заднего вида.

Так и есть, машина армейская.

Он знал, чего они хотят, знал, что они сидят у него на хвосте с того момента, как он вернулся в Лондон. Это его раздражало.

Повернув ключ зажигания, он услышал привычный шум трехлитрового двигателя.

«Эмма» была машиной, рожденной для гонок с преследованием. Странный метод посадки в нее определялся открыванием дверцы кабины не вбок, а вверх, так требовала конструкция ее укрепленной рамы. Шестицилиндровый двигатель с карбюратором Боша имел мощность в 240 лошадиных сил. Усовершенствованная коробка передач с четырьмя скоростями позволяла за семь секунд развить скорость с места в шестьдесят миль в час. Главной особенностью машины был ее двигатель с наклоном шестьдесят градусов влево, что позволило сделать капот более низким, чем у любой другой спортивной или гоночной машины.

Эдем включил первую скорость и выехал на полосу движения.

«Ровер» быстро втиснулся в следовавший за ним ряд машин, заставив резко затормозить пожилую женщину за рулем «рено».

«Проклятые любители!» — усмехнулся он, услышав, как женщина сигналила «роверу».

Он помахал инспектору, который кивнул в ответ, направляясь к другой машине, стоявшей дальше по улице.

«Мерседес» промчался мимо закусочной «Шефердс Буш» на Бейсуотер-роуд, направляясь в центр Лондона. В это время движение еще не очень напряженное. «Ровер» сохранял дистанцию, безуспешно стараясь оставаться незамеченным на полупустой улице. Пять минут спустя Эдем проехал мимо Марбл-Арч и повернул на Парк-Лейн. Он держал постоянную скорость двадцать миль в час, посмеиваясь над «ровером», которого с негодующими сигналами обгоняли все следующие за ним машины. Оставаясь в ряду автобусов, он проехал «Гросвенор-Хаус» и Дорчестер, прежде чем выехать на обратную дорогу перед гостиницей «Хилтон». Он промелькнул мимо швейцаров у входа, мимо небольшой группы людей, ловивших такси и любопытно уставившихся на ярко-красную спортивную машину. Остановился он у бокового входа под навесом, где парковка была запрещена.

Он знал, что к машине не придерутся. Сторожа и полицейские обычно не штрафовали ее. Это было преимущество оригинальной модели.

Эдем вошел в отель и направился к лифтам в центре вестибюля. Немного выждал, понимая, что они последуют за ним. Вестибюль переполнен, лифты работали с полной нагрузкой. Он намеренно не спешил.

Один из его преследователей вышел из-за угла и резко остановился, увидев, что Эдем все еще стоит перед лифтом. Это был серьезный молодой человек, вероятно, канцелярский работник.

Эдем обратился к стоявшему рядом человеку:

— Надеюсь, эти лифты не останавливаются на каждом этаже?

— Que? — спросил испаноговорящий иностранец.

— Лифты. Очень медленно ходят. Как вам Лондон?

— Si, si. Очень хорош.

— В первый раз здесь?

— Que?

— Прекрасно. Очень хорошо.

— Si. Все очень хорошо.

— Ну и наслаждайтесь. Это же прекрасный город.

Эдем рассмеялся и похлопал иностранца по спине. Он знал, что Канцелярщик смутится, подумает, что Эдем знает этого человека.

Вдвоем они вошли в лифт, преследователь проскользнул за ними.

Иностранец нажал кнопку шестнадцатого этажа, Эдем выбрал себе семнадцатый. Канцелярщик, прислонившийся к задней стенке лифта, не двигался.

Лифт фирмы «Отис» останавливался на этажах 2, 7, 11 и 12, прежде чем достиг шестнадцатого.

Когда дверь открылась, он опять дотронулся до плеча иностранца:

— Желаю хорошо провести время.

— Si. Спасибо, — удивленно ответил человек, выходя в коридор.

— Увидимся, не уходите надолго! — прокричал Эдем через закрывавшуюся дверь.

Иностранец, совершенно сбитый с толку, ничего не понимая, помахал в дверь, которая закрылась перед его лицом.

В лифте остались Эдем, Канцелярщик и седовласый мужчина в плаще фирмы «Барберри» — неизменной примете американских туристов.

Остановились на семнадцатом этаже, и Эдем вышел. Канцелярщик, как этого и ожидал Эдем, остался на месте. Только когда начала закрываться дверь, он сделал шаг вперед, очевидно, чтобы нажать кнопку восемнадцатого этажа. Эдем быстро нашел каморку дежурного у запасного выхода, вошел в нее, закрыв за собой дверь, но не заперев ее.

Минуту спустя у двери запасного выхода появился Канцелярщик, который спустился туда с верхнего этажа. Эдем поставил ему пятерку за находчивость.

Канцелярщик повернул налево и исчез в глубине коридора.

Эдем выскользнул из каморки и начал спускаться по запасной лестнице. Голые бетонные ступеньки бесконечно тянулись вниз. Он побежал, прыгая через ступеньку.

Внизу, в фойе, коллега Канцелярщика высматривал своего партнера. После бесполезных поисков он обратился к консьержу с вопросом о ресторанах или кафе на других этажах. Как раз в это время Эдем выходил в дверь с лестницы, чтобы покинуть гостиницу через ее главный вход. Они не заметили друг друга в еще более увеличившейся толчее.

Обогнув здание, Эдем направился к боковому входу, где увидел запаркованный «ровер». Его «галуинг» привлек внимание двух мальчиков, они были с матерью. Эдем быстро подошел к машине.

— Извините, — сказал он, вставляя в замок ключ и поворачивая его, чтобы отпереть дверцу кабины.

— Это ваша машина, мистер? — спросил старший.

— Да.

— Очень красивая.

— Спасибо, — ответил Эдем, подымая дверцу.

— Смотри! — выпалил младший. — Она открывается вверх.

— Хотите в ней посидеть?

— А вы позволите? — спросила мать.

— Конечно. — Эдем знал, что ему надо ехать, но не мог отказать себе в удовольствии порадовать этих, двух славных мальчишек. Он потянулся, поднял младшего, которому было не больше семи лет, втащил в машину.

— Рулевое колесо сломалось, — сказал старший.

— Не сломалось, — ответил Эдем, потянув руль из наклонного положения и фиксируя его в рабочем состоянии. — Так задумано. Чтобы облегчить посадку. Ведь машина гоночная. Не многие умеют с ней управляться, не говоря о том, чтобы ее вести.

Он наблюдал, как младший поворачивал руль, воображая, что ведет машину.

— Осторожнее, Алекс, — сказала мать.

— С ним все в порядке.

— А теперь дай порулить брату.

Мальчик ничего не сказал и, очень недовольный, вылез из машины, освобождая место старшему. Эдем ответил на все его вопросы о назначении кнопок и рычагов. Любознательность детей была удовлетворена, и все трое, поблагодарив, направились в отель.

Эдем сел в «мерседес», включил мотор и выехал с обочины. Вспомнив о бумажном пакете с чипсами, остановил машину, вылез, подошел к «роверу» и воткнул пакет за «дворник» у лобового стекла.

Десять минут спустя Канцелярщик и его партнер, выйдя из бокового входа, увидели, что «галуинг» уехал.

— А, падла! — поморщился Канцелярщик, думая о неудачном отчете, который ему придется сдать. — Уехал, гад.

Они отперли «ровер» и забрались в него.

— Что это? — спросил партнер Канцелярщика.

Где?

— Под проклятым «дворником».

Как свидетельство их последней неудачи, под «дворником» красовался пакетик с картофелем, завернутый в обрывки вчерашней газеты.

— Очень умно, — произнес по телефону официальный голос. — И очень по-детски.

— А зачем следить за мной? — спросил Эдем, прижав трубку к плечу и рассматривая улицу из окна своей квартиры. Блондинка, которую он заметил в ювелирной лавке, скоро пойдет домой, закончив работу. Он все еще не придумал, как бы эффектней ей представиться. Возможно, на «Феррари Ф-40». Она определенно относилась к типажам «феррари», а «галуинг» был для нее слишком шумным и слишком основательным автомобилем. Завтра он заглянет к ювелиру, оставив красную спортивную машину перед витриной, чтобы блондинка обязательно увидела ее. Может быть, стоит показать ей что-то в окне…

— Вам же сказали не высовываться.

— Меня никто здесь не знает.

— Как военнослужащий, вы должны выполнять приказ.

— Мне сказали, что я ухожу в отпуск. Это вовсе не означает, что я должен залечь в своей квартире, как в норе.

— Вам было приказано держаться в тени и не привлекать внимания. Но все три дня отпуска вы только и искали повод уйти из дому. Ночные клубы, казино, поездки в ресторан на ленч. Да еще со спутницами, которые, скажем прямо, не были совсем уж незаметными. — Скрытая зависть офицера заставила Эдема улыбнуться. — Все это явно противоречит приказу, не так ли?

Эдем стал напирать, что он вполне способен позаботиться о собственной безопасности лучше этой парочки на «ровере».

— Что? — сурово спросил официальный голос.

— Я не нуждаюсь в няньках.

— Беда с вами, Нихолсон. Если ваш послужной список не продвинется, то это исключительно ваша вина. У вас даже нет страха смерти. Некоторые уверяют, что это делает вас выдающимся воином. Я думаю, что это ваш недостаток. Я не против того, чтобы вас убили, если вы того желаете. Но я не хочу, чтобы вместе с вами перестреляли с полдюжины прохожих, которые окажутся в лучах вашей славы. Вы обязаны оставаться дома. Это приказ.

— И как долго?

— Пока мы не скажем вам, что можно выходить.

Эдем услышал щелчок отключения. Он положил трубку и вернулся к своей домашней обыденности. На кухне Лили готовила ему ужин.

— Что будем есть? — закричал он через комнату.

— Подождите и увидите, — последовал приглушенный ответ.

Это была привычная игра: она никогда не говорила, что готовила, а он всегда спрашивал об этом. За шесть лет, которые она у него проработала, он никогда не был разочарован. Это была простая английская пища, очень вкусная и совершенно не похожая на «высокую кухню» дорогих ресторанов.

Он решил не оставаться дома. Даже если его узнают по фотографии, он предпочел бы находиться на открытом пространстве, где можно без помех защитить себя. Ему было тошно находиться под контролем штабных хозяев. Хотелось большего уважения канцеляристов к оперативным работникам.

Он не боялся особых подвохов со стороны армейских служащих. В Северную Ирландию ему все равно не вернуться. Там его карта бита.

Его ожидала неизбежная депрессия. Так случалось и раньше, когда он терял контроль над событиями. Это была его темная сторона, та часть души, которая время от времени повергала его в полное отчаяние и одиночество. Силу и решимость он находил в другой стороне души, в том, что касалось Маркуса. Но это резервуар, из которого нельзя черпать ежедневно.

Он стал думать о блондинке из ювелирного магазина, не переставая одновременно ругать анонимного офицера, отвечавшего за его безопасность. Надо же, не подрезал как следует фотографию, которая была послана в «Таймс» и появилась на ее первой странице…

Аэропорт Линдберг

Сан-Диего

Калифорния

Она ждала его в аэропорту и очень расстроилась, когда табло показало, что самолет «Юнайтед эйрлайнз» из Вашингтона задерживается.

Когда вторым объявлением известили и об увеличении задержки, вызванной какими-то метеоусловиями в районе Денвера, она вовсе пришла в отчаяние.

«Всегда что-то случается в этом Денвере, — подумала Билли. — Какой-то метеонеустойчивый штат».

Фил Такер появился через тридцать минут, опоздав в общей сложности более чем на полтора часа.

— Билли Вуд? — сказал он, вопросительно улыбаясь.

— Да. — Она чуть не добавила опять свое проклято-угодливое «сэр».

— Привет! — Он улыбнулся пошире, протягивая ей руку. — Фил Такер. Понимаете, я должен вылететь обратно через пятьдесят минут. Времени для разговора в офисе практически нет. — У него не было никакой возможности остаться на ночь, поскольку уик-энд следовало провести с женой, ненавидящей его отлучки из Вашингтона. — Можно ли найти что-нибудь подходящее здесь?

— Моя машина сойдет?

— Прекрасно.

Она повела его к парковке машин, к яркому желто-красному «джип-ренегейд» 1989 года. Билли отомкнула замок, и они сели в машину.

— Эти дискеты для вас. — Такер вынул из портфеля незаполненную коробку и передал ей. — Здесь куски из нашей базы данных в Лэнгли. С главного компьютера. Я хотел бы, чтобы вы для меня произвели их проверку.

— Что мне нужно искать?

— Прежде всего, это совершенно секретно, никому нельзя об этом говорить.

— Понятно.

— Хорошо. Ничего, если я закурю?

Она кивнула. Ей были ненавистны сигареты, запах в машине сохранится надолго. Она тоскливо наблюдала, как он вынул из мягкой пачки сигарету «Кэмел» и прикурил ее от зажигалки «Зиппо». Затем он рассказал ей о Северном Олене. Она опустила стекло. Здесь даже больше смога, чем в Сан-Франциско, подумалось ей.

— Кто же он был? — спросила Билли, когда Такер закончил рассказ.

— Никто. Один из тех, о ком мы забыли.

Но достаточно важный, чтобы кто-то другой вспомнил о нем, Лапландия находится в Финляндии, не так ли?

— Северному Оленю было за шестьдесят. Более десяти лет получал пенсию. По нашим обычным каналам. Спрашивается, зачем убивать пенсионера?

— Ведь могла быть и другая причина. Что-нибудь постороннее.

— Совершенно очевидно, что тут не замешан кто-то из его сограждан. Удар был нанесен слишком уж профессионально. Как бы то ни было, он оставил жене конверт, который предстояло вскрыть, если с ним что-нибудь случится. Она и позвонила по номеру, указанному там.

— Сколько же подобных агентов у нас еще есть?

— Не знаю точно. Однако не так много, как раньше. Ведь при администрации Картера мы перешли к наблюдениям со спутников, думаю все же, что достаточно, — на случай, если бы они нам когда-нибудь снова потребовались. Многие из них просто выбыли из операций, растворились в местах проживания, и нет способа снова достать их.

— Какого-то старика убили. Это же не значит, что русские или кто-нибудь еще сделали это целенаправленно. Могло быть местное убийство, несчастный случай, а мы, выясняя, пойдем по неверному пути.

— Нет, слишком профессионально все проделано.

— Может быть, «Северный Олень мертв» — открытый код? — спросила Билли. Так в ЦРУ называют шифровку, скрывающуюся за невинным сообщением. Японцы с успехом использовали такой метод во время Второй мировой войны. Перед самым нападением на Пёрл-Харбор предложение «Дождь при восточном ветре» означало приказ сотрудникам их посольства в Вашингтоне немедленно уничтожить важные документы. Такие коды систематически использовались и группами активистов в университетских коммунах Калифорнии.

— Это не код.

Через оконное стекло Такер бросил окурок сигареты.

— А что говорит компьютер?

— Ничего.

Билли поняла, что они добрались до сердцевины проблемы.

— Если он был агентом, то его фамилия есть в компьютере. Я помню, как мы переводили такие данные с бумаги на ленту. Мне пришлось провести три скучнейших года, закладывая в компьютер подобную информацию.

— Вот почему все это абсолютно секретно. — Он прикурил еще одну сигарету, не увидев ее осуждающего взгляда. — Когда мы первый раз справились у компьютера, информация об агентурной сети до 1958 года существовала. — Такер помолчал. — Похоже на бред, но в системе оказался вирус, который начал стирать информацию о нашей сети в Европе.

— Вы смеетесь?

— Мне не нужно было лететь так далеко, чтобы шутить. Напротив. Вирус активизировался вчера. Как только мы ввели вопрос о Гуннаре Якобе…

— О ком?

— О Северном Олене. Так его звали. Как только мы заложили его в компьютер, вирус оживился и стер запись. Слова стали исчезать на экране одно за другим. Сначала буква «Эй», потом «Би» и так до буквы «Зет». Какая-то стервь уничтожила файл. Когда же мы стали вызывать другие участки европейской агентурной сети, произошло то же самое. За пятнадцать минут было стерто десять процентов нашей информации об американской агентуре в Европе до 1958 года.

— Это невозможно.

— Это случилось. Мы опечатали компьютерный зал, отключили всю систему. Но когда мы опять ее включили, все продолжилось с того же самого места. Мы попытались перевести информацию на дискеты, но это не получалось. Появилось указание: «С ЭТОЙ ЗАСЕКРЕЧЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ КОПИЙ». Тогда мы решили изолировать всю секцию с информацией до 1958 года, пока не получим некоторые ответы.

— Только информацию до 1958 года?

— Только.

— А что же это? — Она указала на коробку, которую он ей передал.

— Некоторые файлы не подверглись порче. Затраты, простые сообщения и тому подобное. Просто подумалось, что в них можно найти ответ. Если вы поохотитесь в качестве дублера, учитывая наши сведения о Северном Олене и об уничтожении базы нашей агентурной информации. Этот материал по крайней мере будет полезен. Вы, может быть, наткнетесь на детали, которые позволят понять причину случившегося.

— А как долго этот вирус находится там?

Такер пожал плечами.

— Мы только что обнаружили это проклятое явление. А его не трудно заложить в систему, если только у вас есть доступ к терминалу или к любой из новых программ. Вирус мог быть внесен даже в Калифорнии. Чем черт не шутит!

— И поэтому вы… — У нее внезапно возникла тревога.

— Успокойтесь. Я упомянул это в качестве примера. Существует миллион способов это сделать. Может быть, не сейчас, а когда-то раньше. Никаких затруднений.

— А вы не делаете проверок на зараженность вирусом?

— Регулярно. — Вопрос вызвал раздражение у Такера. Он не хотел подключать эту женщину к делу. — Все хорошо, пока знаешь, что искать. Но ведь эти файлы никогда не открывались. Не было в этом потребности. Вирус мог быть занесен давно. Даже тогда, когда мы ничего не знали о вирусах. Он просто поджидал, никак себя не проявляя, когда мы обратимся к этим старым архивам. Все началось с этого Северного Оленя. Не представляя, о ком речь, мы хотели проследить его прошлое по файлам. Никто не обращался к ним почти пятнадцать лет.

— А мой терминал все еще действует. Он связан с Лэнгли.

— Если отключить основной компьютер, вся система хромает. Его диапазон огромен: от ваших расходов до вопроса о том, кто в действительности убил Джона Кеннеди. Отключите его, и у наших врагов будет выходной день. Если он выйдет из строя, люди вскоре станут задаваться вопросом, что происходит. Как долго сможем мы удерживать наши секреты? Нам еще недоставало, чтобы Советы узнали об этом балагане. Хотя не исключено, что они могли быть его инициаторами. При всех текущих переговорах о мире и торговле мы меньше всего желали бы обнаружить, что КГБ все еще занимается своими старыми трюками. И мы должны защищать своих агентов. Даже если им за шестьдесят и они давно одряхлели.

— И в этом все дело?

— Да. — Такер выбросил второй окурок в окно.

«Придется вскоре уходить. Они же добивают меня», — с тоской подумала она.

— Мне потребуется индекс. Список всего, что было стерто.

— О’кей. Есть вопросы?

— Скажите, почему я? Ведь в Лэнгли достаточно спецов по сбору и распространению информации.

— Потому что мы не знаем, кто ввел этот вирус. Лучше, чтобы вопрос решался на стороне. Вас обучали выходить с новыми идеями. Пришло время показать, насколько вы действительно в этом преуспели. — Такер нажал на ручку двери и вылез из машины. — Поезжайте. Я подожду вылета в терминале. — Он закрыл дверцу, но потом нагнулся к окну, когда она включила мотор. — Забыл. До того как компьютер вышел из строя, он высветил один факт о Северном Олене. Мы завербовали его после войны. Он немец. Едва ли служил в СС. Скорее, в СД.

— А что это такое?

— Части особого назначения. Состояли из парней, с которыми приходилось считаться.

— И для чего мы их использовали?

— Не знаю. Вероятно, их обучали методам разведки. Готовили для Управления стратегических служб в качестве агентуры в Европе. Вот все, что нам удалось извлечь из компьютера. — Он снова распрямился и улыбнулся ей. — Увидимся, Билли Вуд.

— Пока, Фил. — Она смотрела, как он шел к терминалу.

Это была неожиданная возможность. Ее прорыв в круг значимых.

Круазетт

Канны

Юг Франции

Отель «Карлтон» венчает собой все знаменитые отели, которые тянутся по набережной Круазетт в Каннах. Именно там лучше всего наблюдать за людьми, которые что-то собой значат, именно там богатые и знаменитые могут быть самими собой, ни у кого не вызывая смущения или протеста своими излишествами. Никто не спрашивает там, подлинны ли драгоценности — в Каннах это не имеет значения. Имеет значение само лишь пребывание там, возможность там себя показать.

Здание, гордящееся своим величием и выходящее парадным фасадом на средиземноморскую голубизну (она сохраняется даже во второй половине декабря), устремлено к небу двумя куполами-чашами, которые символизируют своей совершенной формой изумительные женские груди. Это создание влюбленного архитектора, напоминание о Ла Белль Отеро, самой красивой и самой знаменитой куртизанке Франции на рубеже нашего века. Левый купол немного больше правого, что является пикантным свидетельством стремления архитектора к фактографической объективности.

Наступило время после утренней кутерьмы, когда опытные завсегдатаи Канн устремляются из своих гостиниц к морю, зная, что лучшие места за столиками ресторанов на пляже будут освобождены семьями, которые уже устали от раннего пребывания на воздухе и направляются за покупками и развлечениями для себя и своих детей. Распутники, а их круглый год в Каннах более чем достаточно (от студентов и домохозяек, которые оплачивают свои отпуска, до закаленных профессионалов из Парижа, подрабатывающих на Рождество), отрываются от своих ночных занятий в спальнях, чтобы подцепить ранних клиентов и подготовиться к дневному приему вина, обмену недвусмысленными взглядами и к сексуальным упражнениям с незнакомцами или незнакомками, на которых тратится несколько коротких мгновений. Дельцы, сводники, сутенеры, пляжные рабочие, военные отставники, водители такси, официанты ресторанов, разномастные искатели приключений в одно мгновение появляются отовсюду, с разных сторон, превращая Круазетт в самую оживленную и яркую уличную артерию Европы.

А затем выползают зеваки, целая армия простых людей, которые хотят всего лишь полюбоваться развертывающейся перед ними картиной, как будто созерцание этой экстатической процессии жизни делает их ее составной частью. И толпа нарастает, живая масса переполняет Круазетт.

Хайнрих Триммлер вышел в этот бурлящий мир из относительного спокойствия отеля «Карлтон». Натурализованный американец, немец по рождению, шестидесятидевятилетний преуспевающий ученый, Триммлер проводил рождественские праздники в Каннах, используя свой месячный отпуск, чтобы хоть на время забыть «культурную пустошь Америки», как он выражался. Прожив в Калифорнии свыше сорока лет, он остался по духу европейцем. Американский стиль жизни был ему не по вкусу. Жена его, Труди, элегантная блондинка, только на несколько месяцев младше мужа, шла рядом. Они выглядели шикарной парой. Он был в голубой с белыми полосками рубашке и в белых хлопчатобумажных брюках, она — в пестрой шали, накинутой на темно-голубой спортивный костюм. Можно было сразу сказать, что они не являются частью галдящей толпы, а представляют мир богатых на Лазурном берегу.

Триммлер вел жену под руку через большую входную арку отеля вниз по ступенькам на улице Круазетт. Он указал ей на залив, где ночью стал на якорь американский авианосец.

— Как в портовом городе, — сказал он с американским выговором, все еще носившим заметные немецкие следы.

— Надеюсь, что они будут хорошо вести себя, — заметила Труди.

Обычно американские моряки ведут себя нормально, получая увольнение в город, но время от времени возникают драки, вызываемые чрезмерной выпивкой и женщинами.

— Надеюсь, дорогая, — ответил он, выводя жену на узкую полоску песчаного пляжа, которая принадлежала исключительно отелю «Карлтон» и его гостям.

Они прошли к ресторану, часть которого была покрыта тентом, но большинство столиков находилось на открытом деревянном помосте, завершавшемся спуском к воде.

— Прекрасный день. Вот так бы всегда, — сказал экспансивный метрдотель, когда, узнав Триммлеров, поспешил поприветствовать их.

— Очень хороший, очень хороший, — снизошел Триммлер.

— Ваши гости уже прибыли, — сообщил метрдотель, показав рукой на удаленный столик у воды. — Побывали в казино прошлым вечером?

— Да, конечно.

— Надеюсь, это был удачный для вас вечер.

— Безусловно, — соврал Триммлер. Он взглянул на Труди и улыбнулся. В действительности вчерашняя игра в баккару стоила ему более трех тысяч долларов. Но этой информацией он не собирался делиться с женой.

Друзья Триммлеров, сходная по возрасту и внешнему виду пара, уже поджидали их. Это были супруги Митцер из Западной Германии, Марта и Гроб. Он был промышленником, главным держателем акций одной из крупнейших в Европе аэрокосмических компаний. Мужчины стали друзьями в последние дни войны: Триммлер был тогда молодым, подававшим большие надежды конструктором, а Митцер командовал рабочей силой в ракетных центрах Пеенемюнде и Нордхаузене. Они вместе бежали к союзникам и никогда не прерывали своих отношений. Каждую зиму начиная с 1957 года они встречались во время рождественских отпусков на Лазурном берегу.

С Митцерами сидел молодой человек около сорока лет, Вилли Кушман. До объединения Германии он был гражданином ГДР, а сейчас являлся ведущим юристом нескольких крупных корпораций. Эти трое остановились в гостинице «Мартинец», дальше по Круазетт.

Мужчины встали, когда к их столику подошли Триммлеры, Митцер поцеловал руку Труди.

Они приветствовали друг друга по-немецки, а метрдотель приставил для Труди стул. Когда все уселись, подошел официант, чтобы принять заказ.

— Предоставьте нам пять минут, — сказал Митцер, а когда официант стал вынимать из корзины бутылку с шампанским, добавил резко: — Оставьте нас! Мы сами с этим справимся!

Кушман потянулся за бутылкой, а официант, извинившись, поклонился и отошел.

— Проклятые пудели! — выругался Митцер по-немецки, когда Кушман наполнял шампанским стаканы. Бутылка возвратилась в корзину, можно было начинать застолье.

— А где же Глория? — спросил Триммлер.

— Вероятно, все еще в постели, — ответила Трудц. Глория была их девятнадцатилетней дочерью — нежданным добавлением к троим старшим детям.

— За будущее, — произнес Триммлер, Подымая свой стакан и не желая продолжать разговор о дочери, которая вернулась в номер отеля в пять часов утра. Бог знает, на что она была способна.

— За новое будущее, — добавил Кушман.

Все пятеро подняли бокалы и поддержали тост.

— А вы видели последние фотографии рейхстага в Берлине? Вы обратили внимание на его внутренний вид? Там воссоздаются интерьеры, которые существовали до 1933 года.

— Что за фотографии? — спросила Труди.

— Во «Франкфуртер аллгемайне». Сегодняшний выпуск. И они собираются соответственно перестроить купол.

— Какой купол? — спросила Марта, медленно попивая шампанское.

— Разве вы, девушки, ничего не знаете? — пошутил Митцер. — Тот, который венчал рейхстаг. Он был разрушен пожаром, организованным коммунистами. Когда Гитлер перестроил здание, он ликвидировал купол. Весьма заметная деталь. Он покрывал всю крышу.

— Теперь они собираются восстановить его, — сказал Кушман.

— Но здание ведь уже используется. Для правительства, — стала уточнять Труди.

— С этим нет проблем. Сейчас идет строительство вокруг. Это обычная практика. Но какой великолепный центр для представительства страны! Германия, господа, снова становится великой. И ей нужен величественный парламент. — Он поднял бокал. — За новый рейхстаг и за нашу новую Германию. Нам пришлось долго ждать, но наш час наконец близится.

Все чокнулись с Кушманом, звон бокалов разнесся в наступившей после его слов тишине.

— И за Heide. За то, чтобы все получилось, — сказал Митцер.

Речь шла о крупном земельном участке, который он начал разрабатывать в Дрездене.

— Это символ нашего будущего, господа, — подхватил Кушман. — Ободряет, что так много сотрудников Штази присоединяется к нам. — Им, немцам, не надо было объяснять, что словом «Штази» называлось министерство государственной безопасности бывшей Германской Демократической Республики. — Потерянные души. С чувством вины за то, что их обучали делать. — Он поднял бокал. — За них и за другие потерянные души Германии.

— И еще один тост, — вскочил Митцер, когда они выпили. — За единую Германию и за окончание грустных шуток вокруг ГДР.

Все засмеялись и опять чокнулись.

— Мне нужно сказать вам одну вещь. Только одну, — продолжал Митцер, не обращая внимания на легкий гул шутливых протестов. — Как можно удвоить стоимость машины?

— Как? — заинтересовался Кушман.

— Я уже слышала это, — сказала Марта, подмигивая Труди.

— Скажите же нам, как? — кокетливо недоумевала Труди.

— Заполнив до отказа ее бак бензином, — закончил Митцер.

Снова все засмеялись, за исключением Триммлера, который резко поставил бокал на стол, удивив остальных.

— Вам не понравилась моя маленькая шутка, Хайнрих? — заметил, улыбаясь, Митцер.

— Когда же это случится? — спросил Триммлер. — Когда?

Кушман доверительно наклонился вперед:

— Терпение. Скоро.

В это время на тонкой полоске пляжа вблизи отеля «Марганец» показался эбеново-черный сенегальский разносчик. Он шел по направлению к отелю «Карлтон».

Сенегальцы торгуют на пляжах своими изделиями, соломенными и кожаными шляпами, дешевыми солнцезащитными очками, платками, ремнями, кожгалантереей. Торговля с туристами дает хорошие доходы этим некогда гордым воинам. Вызывая неудовольствие некоторых приезжих, сенегальские торговцы в своих племенных одеждах, ярких и цветастых, являются неизменной принадлежностью каннских пляжей.

Но так бывает летом, в разгар сезона. Зимой большинство из них возвращается к себе домой, в Африку.

Разносчик, появившийся на пляже в этот декабрьский день, представлял исключительное зрелище. Его одинокая черная фигура, увешанная разной дребеденью, была видна издалека. Он и одет был достаточно экстравагантно: в зеленой военной куртке поверх черных джинсов. Солнечные очки отличались такой же чернотой, как и его кожа, а на голове у него красовался клетчатый берет. На такой экземпляр трудно не обратить внимания. Две женщины, сидевшие вместе на одном складном стуле у кромки воды, прореагировали соответственно. Когда чернокожий разносчик проходил мимо, одна из них, пышная блондинка, подозвала его, помахав рукой.

Сенегалец помедлил, но все же подошел.

— Покажите, что у вас есть, — попросила женщина по-французски.

Он улыбнулся, вынул из кармана резиновую гориллу, игрушку размером в шесть дюймов, и протянул ее женщине.

Они на всякий случай, не зная, что за этим последует, захохотали.

Он усмехнулся и сжал аляповатую игрушку. Из гориллы выскочил резиновый пенис, окрашенный в ярко-красный цвет, но с черной головкой. Игрушечный орган был направлен прямо на женщин, которые рассмеялись стыдливо и удивленно. Улыбка разносчика стала еще шире.

— Он не очень велик, — подавляя смущение и подзадоривая торговца, сказала вторая женщина, маленькая брюнетка. — Я привыкла к большим.

Он немного опустил гориллу и прижал игрушечный пенис к ее левой груди. Она отодвинулась и чуть не упала со складного стула. Тогда он провел резиновой гориллой по внутренней стороне ноги другой женщины, а затем шлепнул ее по бедру своей крупной, грубой рукой.

Напуганные его вульгарной сексуальностью, женщины вскочили, собрали свои вещи и побежали по набережной. Он кричал им вслед, издевательски смеясь:

— У меня есть кое-что побольше, если хотите! Большой-пребольшой!

Но внимание его уже было направлено на группу немцев за последним столиком перед спуском к воде. Ему был слышен их смех, звон хрустальных бокалов.

Приблизительно за сотню метров до столика он вынул из своей нагрудной сумки тонкую стальную трубку длиной дюймов семь и не толще пальца, подсоединил ударник, который мог воспламенить небольшой заряд, вставил в конец трубки стеклянную ампулу и завернул собранный механизм в газету «Нис матэн». Для стороннего наблюдателя ружье Сташинского казалось только безобидной газетой, свернутой в привычный рулон.

Приближаясь к немцам, он замедлил шаг, все его действия были, очевидно, заранее продуманы. Он подошел к пляжному ресторану с надписью над входом: «МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОТЕЛЬ „КАРЛТОН“.

Расстояние между разносчиком и группой за крайним столом сократилось уже до нескольких метров. Застольный смех сопровождался легкой музыкой, доносившейся из-под тента внутренней части ресторана. А выше, на бульваре Круазетт, фланировали толпы радовавшихся декабрьскому солнцу людей.

Никто не интересовался группой, занимавшей крайний столик на деревянном настиле ресторана.

Сенегалец быстро оглянулся и, убедившись в своей безопасности, взял собранный механизм на изготовку.

Смех за столом прекратился, подавленный безотчетным предчувствием беды.

Труди взвизгнула, увидев вплотную подошедшего к ним разносчика. Его металлическая трубка, выступавшая из газеты, была направлена прямо на нее.

— У него ружье! — воскликнул Митцер, пытаясь подняться на ноги.

Трубка Сташинского, обойдя своим концом всех сидевших за столом, остановилась на Кушмане. Сенегалец нажал на спусковое устройство, выпустив смертоносные пары из капсулы с синильной кислотой.

— Внимание!

Развернувшись, чтобы иметь пространство для маневра, сенегалец, к своему удивлению, увидел молодого жандарма, спешившего к нему из ресторана. Реагируя на неожиданную ловушку, сенегалец запустил руку под куртку и вытащил спрятанный там пистолет. Жандарм, поняв, что это не простое ограбление, в панике потянулся за своим пистолетом, который никак не вынимался из кобуры.

Группа немцев рассыпалась в разные стороны. В явном замешательстве нападавший бросился назад, к столу. Труди Триммлер завопила еще громче: ей казалось, что пистолет снова направлен на нее.

Теперь уже многие посетители ресторана, привлеченные криками, вытянули шеи, чтобы наблюдать за драмой, которая развертывалась на кромке пляжа.

Дуло пистолета переместилось на Хайнриха Триммлера, и сенегалец нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло. Предохранитель оказался на своем месте. Пистолет был не только старым, но и грязным, спусковой крючок совершенно не действовал.

В этот момент, вытащив наконец свой пистолет, выстрелил жандарм. Он промахнулся, но отвлек убийцу от его цели. Разносчик еще раз повернулся и теперь побежал к жандарму.

Со второго выстрела жандарм, скорее случайно, чем прицельно, попал разносчику в левый глаз, убив наповал. Смертельная судорога свела большой палец чернокожего, и ее сила высвободила наконец предохранитель. Разносчик уже падал, когда очередь крупнокалиберных пуль из его пистолета прошила грудь Вилли Кушмана и выбросила тело с деревянного настила на песок.

Никто не понял, что Кушман умер до того, как был поражен пулями, — смертоносный цианистый калий сработал на мгновение раньше.

Церковь Вознесения в Кадашах

Замоскворечье

Москва

Алексей Ростов был глубоко верующим человеком, которому случилось стать заместителем председателя КГБ.

Ему такое положение не казалось противоестественным. Он всегда жил, подчиняясь законам своего христианского Бога, и никогда не позволял себе забывать, что является русским, удостоенным определенной ответственности. С первых же дней перестройки и гласности к распространению религии проявлялась терпимость, а затем это начали даже поощрять. Политические руководители прониклись сознанием, что для многих людей религия — единственный источник успокоения и в период драматических изменений общественного строя они нуждаются в ее помощи и должны ее получать.

Ростов всегда верил в духовные силы самого человека. Став еще в молодости членом Коммунистической партии, он считал, что партия была создана по велению людей. Но если вы верите в Бога (а в такой вере он тайно был воспитан родителями), тогда вы неизбежно должны прийти к мысли, что Бог имеет большее значение, чем Коммунистическая партия. И с таким сознанием Ростов прокладывал себе дорогу в партии и КГБ до самой верхушки. Если не считать его трехлетнего пребывания в Вашингтоне в качестве военного атташе, где он располагал как свободой ежедневных молитв в церкви, так и полным контролем за наиболее эффективной шпионской сетью в Соединенных Штатах, он провел всю свою жизнь в Москве, где его исключительные организаторские способности ценились очень высоко. Он продвигался по служебной лестнице значительно свободней и уверенней, чем мог себе представить. Никогда не отказываясь от самых трудных поручений, от решения не просто сложных, но даже неприятных задач, он не усматривал в своей жизни никакого двуличия и не ощущал в себе никаких признаков душевно терзающегося страдальца. Время и Бог ведут к решению любой драматической коллизии. Такова была его позиция.

Вышло так, что политический деятель по имени Михаил Горбачев, вызвав крупные изменения в стране, узаконил и официальное признание Бога, хотя и не уважение к нему со стороны партии.

Ростов еще более укрепился в христианской вере своего детства. Он допустил, чтобы его членство в партии потеряло силу и стал посещать службу в московских церквах, осторожно открывавших прихожанам свои двери. Его начальники как в КГБ, так и в правительстве с терпимостью относились к его образу жизни. Более того, это как бы ускорило его служебную карьеру. В возрасте сорока шести лет он стал вторым лицом в той всеобъемлющей государственной структуре, какой был КГБ. У Ростова вошло в привычку каждый день посещать по крайней мере одну из церквей, которые открывались тогда в Москве. Он покидал площадь Дзержинского во время обеда и ехал на своем служебном „ЗИЛе“ к избранному месту молитвы.

В тот день, после загруженного работой утра, когда под его руководством переводили на новый компьютер машинописные тексты секретных архивов, он решил помолиться в церкви Вознесения в Кадашах. Это один из самых ранних и самых прекрасных образцов московского барокко, расположенных за Красной площадью с ее необычайными маковками собора Василия Блаженного. В том районе Замоскворечья, на Большой Ордынке, находятся четыре великолепные церкви, построенные купцами, которые занимались производством и сбытом текстильных товаров. Несколько столетий здесь был центр московского промышленного мира.

Церковь Вознесения в Кадашах, сооруженная неизвестным архитектором, является самой известной из четырех. В отличие от многих других церквей, она избежала уродств сталинской реконструкции, не была вандализирована и превращена в рабочий клуб, как, например, расположенная по той же улице и подобная ей по архитектурному стилю церковь Иверской Богоматери.

Ростов стоял в глубине церкви со склоненной головой и молился. Церковь была заполнена наполовину, православный священник у алтаря вел службу. Прислушиваясь к священнику, он ощущал благодать, которая всегда охватывала его в подобных случаях. Здесь он находил внутренний покой, здесь набирался сил, помогавших ему безболезненно решать ту отвратительную прагматику каждодневности, которой он занимался за своим рабочим столом.

Боковым зрением он вдруг заметил черные начищенные ботинки своего помощника на том месте, где должен был находиться только его телохранитель. Повернув голову, он увидел, что там разговаривают двое. Лоб его порозовел. Для людей, которые с ним общались, это была легко различимая примета особого раздражения, даже гнева. Доступ к нему всегда был открыт, но священное время молитвы никогда никем не нарушалось.

— Зачем вы здесь? — спросил он подошедшего помощника ледяным голосом, не подымая глаз.

— Чтобы перехватить вас, — тревожным тоном ответил помощник.

— Вы знаете, что меня не следует беспокоить во время молитвы?

— Знаю.

— Что же такое стряслось, что меня нельзя было подождать?

— Председатель хочет немедленно видеть вас.

— И вы сказали ему, что я здесь?

Помощник был совершенно подавлен.

— Да, — ответил он, едва справившись со своим дыханием.

— Это ваша ошибка.

Помощник знал, что ему грозит увольнение.

— Мне приказано, — прошептал он, уповая на эти слова, как на пресловутую спасительную соломинку.

— Вы могли подождать еще двадцать минут — они значительней всего, что вы мне сообщите.

— Виноват, — сдался помощник. Ростов не относился к тем, кто меняет свое решение.

— Подождите меня. Снаружи.

— Слушаюсь.

Помощник вышел, и Ростов вернулся к молитве. Но благодатный миг был упущен, он мог думать только о причине столь поспешного вызова его на площадь Дзержинского.

Председатель сгорал от нетерпения. Наверное, Ростов уже найден. Он поднял трубку внутреннего телефона, потом передумал и опустил ее.

За дверью кабинета нервничала секретарша, чувствуя что-то неладное. Он уже вызывал ее раз пять, спрашивая своего заместителя.

Повернув голову к окну, председатель посмотрел на площадь Дзержинского, где мелькали люди, спешившие в магазины во время своего короткого перерыва на обед. Каким же будет этот новый нарождающийся человеческий тип? Каким будет человечество и кем будет вдохновляться? Конечно, не Феликсом Дзержинским, польским революционером, который основал КГБ, или ЧК, как он некогда назывался. Его мрачная, грязная статуя много лет стояла в центре площади прямо перед штаб-квартирой КГБ и была бесцеремонно сброшена москвичами в 1991 году. Как бы воспринимал старина Феликс все происходящее? Как бы воспринимал это его дискредитированный наставник Сталин?

Председатель подумал о лежащей на его, столе докладной записке. Вот ведь штука! Американцам, при всех их добрых словах, нельзя доверять. Ему были чужды новая открытость, безудержные призывы забыть „холодную войну“, притворившись, будто ее никогда не было. Пока мы хлопочем о мире и о помощи, которая вытащит Россию из экономической стагнации, американцы передали Восточную Германию под контроль НАТО и пытаются после кризиса в Персидском заливе создать свои базы по всему Ближнему Востоку. Нет, они продолжали быть врагами, им все равно нельзя доверять.

Он увидел, что у служебного входа остановился „ЗИЛ“, из него вышел Ростов.

„Уж эти мне христиане! — подумал председатель. — Трудно полностью доверять человеку, у которого два хозяина. В существовании государства нельзя усомниться, оно постоянно дает о себе знать, а как могут они убедиться в существовании своего Бога?“

Через две минуты заместитель вошел в кабинет, и председатель попросил его сесть.

— Сожалею, что пришлось оторвать вас от молитвы, — солгал он.

Ростов неопределенно хмыкнул, как бы заверяя, что это не имеет значения. Разумеется, и он лгал. Правила Ростова были хорошо известны обитателям этого здания.

— Я бы не стал этого делать, если бы не чрезвычайной важности информация. — Председатель наблюдал за Ростовым, который хранил молчание, сознавая, что это наиболее правильное поведение в момент, когда начальник заметно взвинчен.

Председатель подтолкнул через стол к своему заместителю копию доклада.

— Это получено с час тому назад. Материал захватывающий. О деталях чуть позже. — Сначала просмотрим его вместе целиком. — Он потянулся, взял чашку и налил себе немного чаю из самовара, стоявшего на передвижной тележке у стола. — Хотите?

— Нет, спасибо.

— Это о нашей сети нелегалов на Западе. Учитывая возраст некоторых агентов, я не удивлюсь, если окажется, что их заслали туда еще до революции.

Ростов улыбнулся этому милому начальственному желанию пошутить.

— Один из них, — продолжал председатель, — находился в Канаде, в Гуз-Бее. На авиабазе НАТО. Ханс Путилофф. Его биография приложена. — Он указал на папку. — Мы устроили так, чтобы, подобно большинству агентов, он контактировал с нами раз в год. Путилофф во время своего ежегодного отпуска приезжал к Ниагарским водопадам, где встречался с одним из наших сотрудников. При этом ничего не говорилось, просто проверялось, все ли в порядке. Очередная встреча должна была состояться две недели назад. Но Путилофф так и не появился. Как это ему и следовало сделать, агент поехал в Гуз-Бей, чтобы узнать причину неявки Путилоффа на встречу. Он выяснил, что Путилофф погиб около гостиницы, выйдя из ресторана. Не обнаружено видимых причин его смерти. Ни инфаркта, ни удушья, никаких очевидных признаков. Умер, и все. — Председатель допил чай и отставил чашку. — На прошлой неделе в Каннах чернокожий разносчик из Сенегала выстрелом из пистолета убил немецкого туриста. Судя по сообщениям газет и заявлениям властей, сенегалец хотел ограбить его и был вспугнут проходившим жандармом. Пытаясь убежать, чернокожий открыл огонь и в этой суматохе случайно пристрелил немца.

Председатель налил себе еще чаю и из-за кипящего самовара наблюдал за Ростовым. Заместитель слушал внимательно, и председатель ощущал его возраставший интерес.

— Вы что, действительно не хотите чаю?

— Обойдусь, — ответил Ростов, потянувшись за папкой с докладом.

Председатель достал из выдвижного ящика стола стальную трубку длиной в пять дюймов и толщиной с указательный палец. Она состояла из трех секций, и, развинтив, он положил их на стол. Нижняя секция была оснащена простейшим спусковым устройством, похожим на пару пинцетов. Оно приводило в движение небольшой металлический рычаг внутри центральной секций. Председатель взял маленькую стеклянную ампулку и поместил ее перед рычагом. Затем он вновь соединил все три секции, поднялся с кресла и, обойдя стол, приблизился к Ростову. Медленно подымая трубку, он задержал ее на расстоянии примерно восемнадцати дюймов от лица заместителя.

— Может быть, вы предпочитаете это? — сказал он, нажимая на простой спусковой крючок.

Послышался глухой звук от взрыва порохового заряда, вызвавшего удар среднего рычага, который разбил стеклянную ампулу и выплеснул ее содержимое из конца трубки.

Ростов не пошевелился.

— Сташинский, — сказал он.

— Великолепно. Высший класс, — подтвердил председатель. На него произвел впечатление железный самоконтроль Ростова. Не мог же он быть совершенно уверен, что ампула содержала воздух вместо обычно применяемой в таких случаях смертоносной синильной кислоты. Он вернулся в кресло и положил трубку на стол.

— И это же произошло с нелегалом?

— Наш человек в Гуз-Бее обшарил место, где был убит Путилофф, и нашел такую трубку. Кадровый сотрудник, он все знал о Сташинском. Трубку внимательно исследовали в Вашингтоне, следов цианистого калия не обнаружили, но метки от спускового устройства остались. Мы убеждены, что этот метод и был использован.

— А убитый немец тоже наш нелегал?

— Нет. Но она, — председатель снова поднял трубку, из которой стрелял в Ростова, — была найдена обернутой в газету. Никто не связал этот факт с убийством. Только позднее, когда оперативники задали некоторые вопросы, они нашли это оружие. Для полиции оно представлялось лишь мусором, оставленным на пляже. Наш сотрудник, к счастью, тоже вспомнил о своих ранних годах обучения и о Сташинском.

— Фольклор КГБ. Иногда мне кажется, что это все, чем мы располагаем, заметил Ростов.

Богдан Сташинский был одним из самых примечательных убийц КГБ, его называли „машиной смерти“. Украинец по рождению, он использовался советской разведкой прежде всего для слежки за украинцами. Главным предметом его наблюдений был известный эмигрант Лев Ребет. Спустя некоторое время он получил приказ уничтожить Ребета. Было придумано простое и эффективное оружие. Легко скрываемое, оно не оставляло следов насильственной смерти. Для того чтобы синильная кислота, бесцветная жидкость из цианистого калия, не уничтожила самого убийцу, КГБ создало противоядие. Им стали таблетки, содержавшие содиум тиосульфат.

— По моим данным, Сташинский был удачливым любителем, — добавил Ростов, всегда остававшийся дотошным историком.

Председатель, который был старше по возрасту, тоже знал Богдана Сташинского и тот фурор, который был вызван его бегством на Запад. Это случилось в 1961 году, Берлинская стена только еще возводилась. Сташинский сел тогда в электропоезд на станции Шенхаузер-аллее в Восточном Берлине и вышел на станции Гезундбруннен в Западном Берлине.

— Я встречал его, — вспоминал председатель. — В ОКР. — Отдел контрразведки был основан на базе СМЕРШа (Смерть шпионам), противоразведывательного подразделения КГБ, снискавшего не самую лучшую славу во всем мире. — Сташинский в общем принадлежал к особой категории неудачников, довольно запуганный парень, чья репутация разведчика весьма сомнительна. Американцы так и не выяснили, действительно ли он перебежчик или двойной агент.

Председатель рассмеялся, а Ростов раскрыл доклад и внимательно рассматривал приложенную к тексту фотографию Сташинского, темноволосого, привлекательного мужчины.

— Он умер? — спросил Ростов.

— Вероятно. Так много раз менял он свое имя, что мы уже потеряли его след. В любом случае это не его проделки. Даже если он жив. Для такой оперативной работы нужен человек помоложе.

— А какой интерес представляет для нас этот немец, Кушман?

— Никакого. Если не считать способа его убийства.

— Но в него же стреляли из пистолета.

— Возможно. Но я думаю, что он был мертв еще до пистолетных пуль. Чернокожий запаниковал, когда увидел жандарма. Только тогда он выхватил свой пистолет. Не исключено, что немец был уже убит ружьем Сташинского. Во всяком случае из обнаруженного нами ружья стреляли. — Председатель наблюдал за реакцией Ростова и был доволен, что заместитель в знак согласия кивнул. — В той группе был также и американец, ученый экстра-класса. Янки после стрельбы поспешно вывезли его обратно в Америку. Они решили, полагаю, что убить хотели именно его.

— Есть ли какие-то идеи у расследовавших эти происшествия?

— Никаких. Нет логики, как видите. Хоть я и не доверяю американцам, но не вижу здесь никакого их интереса.

— И совсем невозможно установить каких-то увязок?

— Ничего очевидного. Если не считать того факта, что убиты только немцы.

— У Путилоффа был большой послужной список. Дахау. Военные преступления. — Ростов поднял папку, которую пролистывал. — Не мог же он оказаться предателем?

— Он не был важным оперативным работником. В другой обстановке он давно вышел бы на пенсию. Его смерть, по крайней мере, даст нам экономию в твердой валюте.

Ростов улыбнулся, встал и взял доклад под мышку.

— С этого следует начинать.

— Как бы ни пошло дело, его нужно разрешить. В конце концов, если уничтожается наша сеть нелегалов, значит, кто-то добрался до самой секретной нашей информации.

— Я буду следить за этим делом лично.

— Хорошо. По крайней мере, у нас в руках есть теперь кое-что, представляющее профессиональный интерес. Эта задача отличается от охраны гуманитарных грузов или помощи милиции при столкновении с толпами демонстрантов. Наши руководители иногда забывают, с какой целью была создана ЧК.

— Мы живем в странное время.

— Действительно. Слова „шпион“, „агент“ превратились в ругательства. А вот теперь руководители страны нуждаются в нас. „Держите все на познавательном уровне“. И, как мне говорили в Кремле, „не раскачивайте слишком сильно лодку с американцами“. Запланированы встречи в верхах, мир и добрая воля стали лозунгами дня. Мне твердят: помните Гари Пауэрса и инцидент с „У-2“! Мы не хотим его повторения, даже если тогда мы это дело умышленно раздували.

— Может быть, следует разобраться с нашим дипломатическим составом в Вашингтоне?

— Только не приводите в смятение янки.

— Даже если это действуют они?

— Подумаем об этом особо, если у нас будут соответствующие доказательства.

В отдалении слабо и глухо прозвенел звонок предупреждения о пожаре.

— Ох уж эти тренировки! — фыркнул председатель. — Не слишком ли их много? А если это взаправду, то не лучше ли мне просто остаться здесь и поджариться?

Ростов усмехнулся и направился к выходу.

— С Рождеством Христовым, сказал председатель. Ростов с удивлением оглянулся. — Разве не так говорят православные?

— Так. Праздник через два дня. — Он улыбнулся, а председатель расслабился и тотчас превратился в старика. — С Рождеством Христовым и вас.

Они посмотрели друг на друга, между ними возникло какое-то особое понимание и тепло.

— Сожалею, что оторвал вас от молитв, — сказал председатель. — Дело, по-видимому, неординарное. И уж очень плохо пахнет. На мой взгляд, кто-то собирается нанести нам большой ущерб.

Ростов кивнул и покинул комнату. В коридоре было много сотрудников, метавшихся в различных направлениях. С нижнего этажа распространялись сигналы тревоги. Он решил не обращать на них внимания и прошел к своему кабинету. Секретарши не было, вероятно, пошла проверить, действительно ли возник пожар или это очередная тренировка готовности.

Он удобно устроился в своем внутреннем кабинете и углубился в доклад. Ничего нового, помимо уже сообщенного председателем, он не обнаружил. Приводилась подробная Информация о Сташинском, о двух погибших оперативниках. Убитый немец родом из Дрездена, последние годы жил в Берлине, ответственный адвокат нескольких корпораций, он проводил отпуск с друзьями. Увязать все эти факты в один узел казалось невозможным.

Ростов откинулся в кресле, обдумывая каждую деталь в отдельности. Сигнал пожарной тревоги все еще звучал в отдалении, но уже совсем глухо, а потом и вовсе прекратился. По внутреннему телефону он вызвал секретаршу. Она все еще не вернулась. Тогда он позвонил телефонистке и попросил соединить его с Дмитрием Зорге в российском посольстве в Вашингтоне. Он попросил ее позвонить Зорге домой и проверить, нет ли опасности прослушивания. Ему пришлось подождать минут пять, пока их соединили.

— Дмитрий, извини, что звоню так рано. — В Вашингтоне было только три часа утра, но дело не допускало промедления.

Закончив разговор, он снова вернулся к докладу, проверяя на всякий случай, не пропустил ли чего-нибудь важного с первого раза.

— Не думала, что вы уже вернулись, — сказала секретарша, удивленная его присутствием в кабинете.

— Надо было срочно повидаться с председателем.

— Хотите чаю?

— Неплохая мысль.

— Я вышла по сигналу тревоги.

— Еще одна тренировка?

— На этот раз действительно был пожар. Вспыхнули провода.

…. — В таком старом здании это неудивительно. Где горело?

— На четвертом этаже.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, но комната сгорела еще до того, как вмешались пожарные. Небольшая комната. В секторе информации.

— Какой информации? — внезапно встревожился Ростов.

— Старой. Там не было ничего важного. Я проверила, понимая, что вы захотите узнать. Никто за последние годы туда не заходил. Там была следующая порция данных, которую собирались заложить в компьютер.

— Какие же папки сгорели?

— Все послевоенные. На агентуру и другую контрразведывательную информацию с окончания войны и до 1956 года.

Сан-Диего

Ничего. Просто пустой экран, совсем пустой.

Билли стояла у окна, ее глаза отдыхали после многих часов сосредоточенности на экране компьютера. Яркое солнце, особенно резкое на фоне всей этой зимней ясности, добавило ей ощущение дискомфорта, и она вернулась обратно в комнату.

Оглядела свой маленький кабинет — единственное рабочее место, которое когда-либо у нее было. Никаких высоких технологий, ничего особенного. Просто затемненная комната, последняя направо на втором этаже здания, где помещалась компания такси. Она всегда не любила это место, казалось, что ее просто затолкали сюда нарочно, с глаз долой. А теперь она больше всего хотела остаться именно здесь. Она боялась, что безликие начальники в Лэнгли ликвидируют все это во имя экономии. В течение многих лет она укрывалась здесь от всех перипетий своей личной жизни, от того же Питера.

Что же, черт возьми, станет она без этого делать? Что знала она о внешнем мире? Кому могла бы сгодиться эта собирательница и распределительница разведывательной информации в возрасте сорока одного года, все свое время проводившая перед компьютером? Кого еще интересовала судьба всех этих файлов, которые она собирала многие годы, куча данных, которую она перекачивала в Лэнгли? Использовалась ли она, пригодилось ли там хоть что-то? Имело ли это хоть какой-то смысл? Что значила она сама, Билли Вуд?

К тому, что сегодня было известно в Лэнгли, она не могла добавить ничего. Абслютно ничего.

Она пересмотрела все индексы, подключала к программе все сколько-нибудь значимые факты, но это ни к чему не приводило. Никаких взаимосвязей между деталями, которые касались Северного Оленя, и вирусной зараженностью компьютера. Прошло три дня, она была на взводе, глаза покраснели, результат нулевой.

Вернувшись к столу, Билли попыталась сосредоточиться. Внезапно она ощутила во рту вкус сигареты, ей захотелось покурить. Бросив это много лет назад, она иногда, в состоянии напряжения, тосковала по сухому горькому вкусу дыма.

Зазвонил телефон, она потянулась снять трубку.

— Да.

— Билли?

Она узнала голос Такера.

— Хэлло, Фил. — Они теперь называли друг друга по первым именам.

— Как ваши дела?

— Пусто. — Она почувствовала тоску в собственном голосе.

— Постарайтесь, Билли. У нас здесь не лучше. А события развиваются. Возможен и прорыв.

— Что произошло? — Она несколько встряхнулась.

— Северный Олень больше не одинок. — Он говорил намеками, зная, что при всей закрытости телефонной линии возможность подслушивания не исключалась. — Присоедините к нему Крыло Запада.

— Где же?

— Ганновер. В Германии. Работал носильщиком. Только загрузил небольшой пассажирский самолет и наткнулся на один из его пропеллеров. Самолет направлялся на взлетную полосу, был поздний полет, так что до утра никто не нашел его или то, что от него осталось.

— Известны какие-нибудь подробности?

— Только то, что ему было примерно шестьдесят пять лет и он собирался уволиться.

— А что говорит полиция?

— Наши люди теперь это выясняют. Нам надо соблюдать осторожность. Мы не можем использовать обычные каналы.

Но по всему, что мы знаем, это отнесено к несчастному случаю. Я думаю, что у него были проблемы с алкоголем. Так говорит его жена.

— Вы с ней общались?

— Она нам дозвонилась. Так мы об этом и узнали. Она беспокоится по поводу пенсии.

„Кто же об этом не беспокоится?“ — подумала Билли.

— И это все?

— На сегодня — да. Я получу полный отчет и тогда перешлю его вам.

— А не показал ли что-нибудь компьютер? — на всякий случай спросила она, заранее зная ответ.

— Ничего. Как и раньше. Все та же история. Но это уже само по себе важно. И вам следует, учесть.

— Он немец? — спросила она, не зная, что побудило ее задать этот вопрос.

— Не знаю. Вероятно. А почему вы спрашиваете?

— Просто в поисках взаимосвязи. Не служил ли он, случаем, в СС? — Это была шутливая подковырка, которую оца позволила себе непроизвольно.

— Ну да, возможно, мы наконец обнаружим Адольфа Гитлера. Не знаю, черт возьми! И вряд ли мы теперь узнаем.

— Спасибо, Фил. — Она знала, что он не упустил сарказма в ее голосе.

Такер попрощался:

— Желаю удачи.

Она не сразу повесила трубку.

Две смерти. Пока она сидит здесь перед немым экраном, там умирают люди. А от нее ожидают ответа, какого-то решения из ничего. Как холодно, как тоскливо! Две жестокие, ужасные смерти в чужих странах, известных ей лишь по карте.

Она подумала о Крыле Запада, представила, как он был расчленен и разбросан крутившимся пропеллером, просто вышвырнут из жизни, будто никогда не существовал, даже тела его не осталось для нормальных похорон.

Ладно, забыть и не думать. Что пригодится для дела, ввести в ящик.

Но она была бессильна, не зная деталей, не зная последних мгновений его жизни. Когда Крыло Запада повернул в сторону от турбовинтового двухмоторного „Сверинген метролайнер“ с девятнадцатью пассажирскими местами, к нему подошли двое. Они несли длинные шесты и стали кружить вокруг него. Это происходило в отдаленной части аэропорта, на значительном расстоянии от основного терминала. Самолет готовили вырулить на взлетную полосу, когда эти двое стали подталкивать его шестами назад, к крутившимся лопастям. Он кричал, но никто его не слышал за ревом турбореактивных двигателей. Затем, когда он пытался пригнуться, чтобы избежать удара пропеллера, первая лопасть рассекла его череп, ставший месивом окровавленных волос, костей и мозга. Вторая лопасть разорвала пополам его тело, оторвав руки от торса и оставив мешок мяса на гудронированном покрытии под колесами самолета.

Два человека, вызвавшие его смерть, вернулись на удаленный терминал. Они оставили шесты в сарае строителей, где прежде их взяли. Оба были блондинами, коротко острижены и по-солдатски шагали в ногу.

А в Калифорнии Билли ввела в компьютер кличку „Крыло Запада“.

Это был маленький ключ, но он вселил в нее проблеск надежды. Возможно, когда они соберут больше информации, она сможет раскусить проблему. И тогда будет полный ажур. Может быть, ее оставят в покое.

Она спрашивала себя: какой инстинкт побудил ее поинтересоваться участием убитого агента в прошлой войне? Приходится посмеяться над собой. Какой-то инстинкт. До сих пор это ничего не дало ей в жизни.

Она вернулась к своему терминалу.

Факты. Только в них сокрыт ответ.

Да провались они, эти инстинкты! Они нужны только птицам.

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

Фил Такер сидел у края стола и наблюдал за работой двух компьютерных программистов.

Это были молодые люди, едва перешагнувшие рубеж двух десятков лет и способные решать сложные профессиональные проблемы. Они затратили более недели в поисках вируса, расстроившего компьютер в Лэнгли. Результата не было. Как только они включали систему, саморазрушение информации продолжалось с того места, где при выключении компьютера массив данных был еще цел.

Программистам удалось лишь установить, что вирусом был заражен только один фрагмент всей системы. Большая часть базы данных Лэнгли оставалась им незатронутой, повседневные операции ЦРУ беспрепятственно продолжались.

Разрушенные вирусом секции преимущественно содержали архивные сведения. Особенно пострадали данные о деятельности Управления стратегических служб, включая файлы о контрразведывательных операциях этого управления в Европе с конца войны и до 1947 года, когда оно прекратило свое существование, превратившись в ЦРУ. Но вирус захватывал и те файлы, которые касались продолжения этой деятельности вплоть до 1958 года. А именно эти файлы содержали информацию о раннем периоде „холодной войны“, о сетях агентуры, раскинутых американцами по всей Европе, когда нарастала напряженность между Востоком и Западом, и о многочисленных военных и научных секретах, добытых УСС в нацистской Германии в конце войны. И хотя большая часть этой информации уже потеряла свое значение, время от времени в ней возникала потребность, как это произошло в случае с Северным Оленем. Диски-дубликаты оказались также разрушенными вирусом. Машинописные документы были давно уничтожены в результате тотальной компьютеризации Лэнгли.

Такер думал о сегодняшнем телефонном звонке ранним утром. Речь шла не о Северном Олене, а о Крыле Запада. Он не обратился к компьютеру, понимая, что вирус моментально уничтожит всю наличную информацию. Поэтому он держал говорившую женщину у телефона, стараясь выяснить: кто он — Крыло Запада? Из разговора выяснилось, что агента звали Карл Брайтлинг, ему было за шестьдесят, он работал грузчиком в аэропорту. Она мало что могла добавить к этому, но Такер заверил, что постарается помочь ей с пенсией. Соответствующая информация пошла в Управление заместителя директора по административным делам, без компьютера они сами находились в таком же неведении. Ему было приказано переслать эту информацию в Калифорнию.

— Дадим ей возможность еще одной попытки, — сказал кто-то из программистов, отвечая на его мысли.

Такер кивнул в знак согласия, наблюдая за их подготовкой к просмотру поврежденных файлов.

Первый программист вставил в систему пораженный вирусом диск, подождал, когда на экране появится сигнал зарядки. Затем он подключил к информации Лэнгли и набрал код, разрешавший пользоваться ею. Когда доступ к информации был открыт, он выстучал код файлов УСС.

В ожидании начального сигнала он вопросительно посмотрел на своего коллегу.

— Если противоядие сработает, оно поступит в систему через десять секунд после открытия информации и предупредит ее разрушение, — сказал второй программист Такеру, который стоял теперь за их спинами.

Все трое наблюдали за экраном.

— Вы знаете разницу между сексом и компьютером? — спросил второй программист у Такера, скрашивая вынужденную производственную паузу.

— Едва ли.

— В компьютере мягкий материал вступает в жесткий… — Разговорчивый парень замолчал, ожидая реакции Такера.

— Продолжайте. Сегодня мысли у меня замедлены.

— А при сексе жесткость вводится в мягкость, — вмешался молчаливый.

— Тебе обязательно нужно встрять? — беззлобно возмутился его напарник.

Такер рассмеялся, а экран в это время ожил.

Из файла, хранившего архив передвижения русских воинских частей в Польше в 1951 году, на экран стала поступать информация: зеленый текст на черном фоне. Когда экран заполнился, началось разрушение текста. Сначала стали исчезать буквы „Эй“, потом „Би“ и так далее.

— Одна секунда, — начал считать программист.

Разрушение слов продолжалось.

— Две.

Никаких изменений.

— Три.

Начали исчезать буквы „Си“.

Такер поднялся. Это напоминало ожидание запуска ракеты. Из маленькой комнаты со стеклянными стенами просматривался главный зал, где сектор связи продолжал свою обычную работу. День был спокойным, но ведь многое замерло с началом перестройки. Время от времени, когда возникал новый кризис, вроде войны в Персидском заливе, все снова приходило в движение. Но в общем жизнь стала тише, ровнее. Он снова обратился к экрану.

— Восемь.

Вирус был занят уничтожением „Джи“.

— Девять.

Стали пропадать „Эйч“.

— Десять.

Опять ничего не произошло. Вирус перекинулся с „Эйч“ на „Ай“, а потом на „Джи“.

Программист досчитал до двадцати, прежде чем стали пропадать „Кэй“.

— Останови программу.

Считавший наклонился вперед и вырубил напряжение, экран почернел.

— Проклятье! — скривился Такер.

— Действительно.

— Никакого изменения. Мы уже ввели шестнадцатое противоядие. Не могу вспомнить, есть ли еще. Теперь мы должны их изобретать сами. Беда в том, что нам не известен ключ, мы не знаем, что было использовано для кода вируса. И узнать это мы можем в том случае, если позволим вирусу продолжать свою работу. Но к моменту завершения наших испытаний он перейдет в дубликаты, и мы сможем потерять большую часть данных.

— Мы не должны так рисковать. Мне пора на совещание. — Оно созывалось спонтанно, он не получил к нему никаких документов. Это говорило о чрезвычайном положении, о назревании скандала, и все же он надеялся, что вечером сможет выбраться домой, к Джин и ребятам. — Попробуйте найти другой подход к системе.

— А насколько это важно?

— Первоочередное дело. Вы же знаете. Есть вопросы?

— Завтра Рождество.

— Вам повезло. Я слышал, что комендант готовит индейку на поздний завтрак.

Усмехаясь, он вышел из комнаты, вслед ему неслись протестующие восклицания. Добро пожаловать в Лэнгли, мальчики!

Ответственность за работу Управления связи возложена на заместителя директора по административным делам (ЗДА). Он курирует медицинское обслуживание, внутреннюю безопасность, финансы, образование, специальную подготовку, информационные технологии, снабжение, службу связи и кадры.

И этот злополучный вирус проходил, так сказать, по его ведомству.

Исполнительный директор ЦРУ вызвал двух своих заместителей. Сфера деятельности заместителя директора по разведке (ЗДР) охватывала анализ положения в Европе и многие другие функции, а это означало, что он нес ответственность за всю контрразведку.

— Разложили не мой занюханный компьютер, — доказывал ЗДР. Для него была характерна подчеркнутая грубость, привычка, что называется, рубить с плеча. Целеустремленный и хитрый, отлично ориентировавшийся в оперативной обстановке, ЗДР слыл одним из самых преуспевающих функционеров ЦРУ. — Если бы вы занимались внутренней безопасностью так же эффективно, как занимаетесь всяким кухонным блядством, может быть, мы не оказались бы в этом дерьме. — ЗДР был также известен своей ненавистью ко всем администраторам, к ЗДА особенно.

— Личные выпады не помогут разрешить эту ситуацию, — ответил ЗДА с некоторым раздражением, но не опускаясь до вульгарного тона своего партнера.

— Расскажите это нашим бедолагам на местах, объясните им, как выбраться из этой трахомудии. Если они еще живы и смогут выслушать вас.

— Не будем преувеличивать. Мы потеряли одного, может быть, двух агентов. В Лапландии и в Германии. Это же не…

— Не забывайте о попытке покушения на одного из наших ведущих ученых.

— Мы не знаем об этом со всей определенностью.

— Ага. Подбегает чувак, вытаскивает ружье и угрожает жизни нужного нам человека. А вы мне пудрите мозги, что здесь нет определенности.

— Это должно еще быть доказано, — вмешался исполнительный директор. Он здесь был старшим, подчиняясь только директору центральной разведки и его первому заместителю.

— Доказано это или нет, мы не можем проходить мимо. Это впрямую касается существования моих людей.

— Предосторожность необходима. И еще нам нужна дополнительная информация. Выявлено что-нибудь существенное с помощью ваших связей?

— Ничего.

— А Триммлер уже дома?

— Конечно. Мы вернули его самолетом, как только узнали о случившемся. Он в Сан-Диего, дома, в полной безопасности.

— А что с Северным Оленем?

— Мрак. Он не оставил никакого сообщения, ничего, кроме жены, которая трепыхается из-за пенсии. — Он повернулся к ЗДА. — Надеюсь, вы разрешили этот вопрос?

— Безусловно.

— У нас не было времени получить что-либо относительно Крыла Запада. Я поручил моим людям разобраться в этом. Но чутье мне подсказывает, что это так же бесполезно, как и в первом случае. Неудивительно, эти парни были нелегалами. Они находились там с единственной целью — действовать в случае чрезвычайного положения. Они сами о себе заботились и были от нас отрезаны. Они просто надеялись, что мы позаботимся о них, об их семьях, если что случится. После окончания „холодной войны“ они стали нашей головной болью. Не знаем, что с ними делать. Не можем вытащить их оттуда, поскольку они могут понадобиться, не можем оставить их там, поскольку они могут быть разоблачены и все закончится плевком в нашу сторону. А теперь мы не знаем даже, как и где пребывает добрая их половина. Не можем сказать без этого дрянного компьютера.

— Мне не кажется, что это дело русских, — сказал исполнительный директор.

— А почему бы и нет?

— Неоправданный риск с их стороны.

— А если они готовятся к чему-то?

— К чему-то столь значительному, что приканчивают наших стариков? Нет, я так не думаю. В любом случае существует еще один момент, который следует прояснить. Тот, который ближе к нам.

Два заместителя выжидательно молчали.

— Вирус мог быть введен в систему только кем-нибудь в Лэнгли. Я понимаю, что нам трудно снова поставить ее под контроль. Но я думаю, что следует немедленно выяснить, кто ввел его туда и насколько глубоко это лицо или эти лица смогли проникнуть в базу данных. Не случилось бы так, что у нас и секретов-то больше не осталось. Может быть, нас давным-давно выдоили.

Когда Фил Такер вошел в зал заседаний, там уже одиноко присутствовал помощник ЗДА Картер.

Они встречались на прошлой неделе, когда Такер передал первое сообщение о Северном Олене и о компьютерном вирусе.

— Привет! — сказал Такер. Он недолюбливал Картера, его слишком агрессивные манеры, но понимал, что всем им в Лэнгли приходится уживаться вместе или по крайней мере изображать одну счастливую семью. Он придвинул стул и сел. — Будет еще кто-то?

— ЗДА.

— Крупный калибр. — Такер встревожился, он не ожидал встречи со своим начальником.

— И ЗДР, конечно.

— А, головка! — Такер нервничал. Ему не приходилось еще присутствовать на совещаниях такого уровня.

— Это вы приняли звонок относительно Крыла Запада?

— Да. Я дежурил.

— Теперь их двое. Он и Северный Олень.

Такер начал понимать, почему недолюбливал Картера. Констататор очевидного. Твердоголовый чиновник с узким кругозором.

— Слышал, что еще пытались пришить одного из наших светил, — попытался он заполучить немного информации.

— Трахнутый барабанщик из джунглей. Но это засекречено.

— Вроде он проводил отпуск во Франции, — сделал еще одну попытку Такер. — Какой-то парень подошел к нему на пляже и выстрелил в упор.

— Где вы это взяли?

— Ну, вы же и сказали. Барабанщик из джунглей.

— Кто?

— Кто-кто! Слышал, стоял в очереди к коменданту.

— Не дурачьте меня, Такер.

— Послушайте, это же нас обоих касается. Мы вроде на одной стороне. Я не собираюсь делиться с вами сплетнями и тем, что общеизвестно. Мне необходимо знать все существенное о Северном Олене и Крыле Запада.

Картер немного подумал, а потом разоткровенничался.

— Я расскажу вам то, что предназначено только для ваших ушей, — сказал он, понизив голос. — Я не хотел бы, чтобы даже мой начальник знал, о чем я говорю. Если они захотят вам что-нибудь сказать, это их дело.

— Не беспокойтесь. — Такер улыбнулся. От служащих Лэнгли всегда можно заполучить дешевый треп. Это способ казаться важнее, чем ты есть на самом деле. — У меня — как в могиле. Полный молчок.

— Это случилось с Хайнрихом Триммлером, одним из наших заправил в ракетном деле. Он работает на военно-воздушной базе Миримар под Ла-Джоллой. Там проводятся исследования и разработки. Не спрашивайте меня, что они делают, этого действительно не знаю. За исключением того, что этому придается весьма высокий приоритет.

— Он, надо полагать, американец?

— Теперь да. Приехал после войны. Не в том дело. Он сидел на пляже на юге Франции с несколькими друзьями, когда какой-то разносчик из Сенегала подошел и открыл огонь по всей группе. Промахнулся по Триммлеру, но убил одного из его друзей.

— А что потом говорил этот африканец?

— Промолчал. Полицейский уложил его с ходу.

— А почему вы думаете, что он охотился за Триммлером?

— Мы в этом не уверены. Мы просто знаем, что кто-то охотится за нашими людьми и что африканец целился в него и нажимал на спуск. Он потому лишь остался жив, что пистолет сенегальца заело. Триммлер — ученый весьма высокого ранга. Работал на мысе Канаверал и в Хьюстоне, был одним из главных сотрудников фон Брауна.

— Наверное, он там не остался, чтобы улучшить загар?

— Возможно. — Картер рассмеялся. — Произошел забавный случай.

— Что именно?

— Как только мы узнали о случившемся, в Ниццу послали „Джи-4“, чтобы немедленно забрать его в Штаты. „Галфстрим Джи-4“, вероятно, лучший в мире реактивный самолет дальнего действия, предназначенный для руководящих работников крупных корпораций. Он может летать на высоте в сорок три тысячи футов. Быстрее, чем большинство коммерческих самолетов. Им пользуются почти все правительственные ведомства в Америке. И когда он добрался туда, Триммлер и его жена уже находились в аэропорту, но не было и признаков их дочери. Ей девятнадцать лет, и при этом она, как говорят, не дурнушка. Поэтому один из наших людей отправился обратно в отель, чтобы найти пропажу. Ему это вполне удалось. Милашка занималась сексуальными упражнениями в стиле тяжелых порнофильмов с двумя дядьками, которые годились ей в дедушки. Происходило это в спальне, и даже на кровати ее родителей, там, где они спали весь свой отпуск. Замечательно то, что ей за упражнения платили. Наш парень заставил ее одеться и вытащил оттуда. Но клиенты подняли хай, требуя возвратить им деньги, поскольку сеанс был прерван. — Картер, рассмеявшись, поперхнулся. — Я говорю вам то, что не войдет ни в один отчет. На обратном пути она сидела застенчивой кошечкой. А по прибытии в Сан-Диего раздала нашим парням свои визитки, с указанием имени и номера телефона. Просила их звонить в любое время.

Наблюдая, как Картер смеется, Такер представил его в баре, с кружкой пива в руках и с грязными шутками на устах. Ему уже давно мерещилась такая картина. Любопытно знать, есть ли у Картера дочь и чем она занимается?

Открылась дверь, и в зал вошли два заместителя исполнительного директора.

Такер и Картер встали.

— Все в порядке. Садитесь.

Они сели, и вновь пришедшие заняли свободные места за столом.

— Насколько же велики эти компьютерные файлы, о которых идет речь? — спросил ЗДР у Такера без всяких проволочек.

— Весьма велики. Для того чтобы дать вам об этом представление, достаточно сказать, что в конце 1950 годов русский Комитет государственной безопасности, который ведал работой всех их секретных служб, имел около миллиона сотрудников в Советском Союзе и за его пределами. Мы не смогли занести каждого из них в нашу базу данных, хотя ежедневно получали информацию об этих кадрах со всего мира. Она поступала через аналитический центр по изучению СССР, одно из подразделений, находящихся у вас в подчинении, сэр. Мы получали данные из Европы, Южной Америки, Азии и Африки. Кроме того, мы проводили специальные расследования, касавшиеся их работы со студентами и другими возможными активистами в Соединенных Штатах. И не следует забывать о Маккарти, о всем том, вокруг чего он поднял такой шум. У нас есть подраздел, который касается Голливуда, есть анкеты на каждого актера, сценариста, режиссера и художника. Добавьте к этому архивы УСС, нацистской шпионской сети, войны в Корее… Можно было бы продолжить этот перечень. Так вот, вся эта информация не открывает и четверти того, о чем идет речь.

— Значит, в этой организации всегда увлекались занудной бумажной волокитой, — сказал ЗДР, с упреком поглядывая на ЗДА.

— И все это теперь под угрозой? — спросил ЗДА, игнорируя презрительное отношение своего коллеги.

— Может оказаться, сэр.

— Объясните это.

— Мы установили, что не все файлы подверглись разрушению. Азия оказалась нетронутой, весьма чисты Австралия и Северная Африка, зато Южная Африка почти полностью стерта.

— А Южная Америка?

— Уничтожена.

Оба заместителя исполнительного директора посмотрели друг на друга, но Такер продолжал, не обращая внимания на их эмоции:

— Любопытно, что кубинские файлы оказались нетронутыми.

— Или подмененными, — сказал ЗДР.

— Нет, сэр. Мы бы это установили. Большинство уничтоженных материалов по Южной Америке касается нижней части этого континента, от Бразилии к югу. Но самые большие разрушения в европейской части. Вся база данных начиная с 1943 года, все, что связано с контрразведкой или деятельностью УСС, теперь под угрозой.

— Вы приблизились к определению этого вируса?

— Нет, сэр.

— Почему?

— Потому что мы не знаем к нему кода. В этом деле есть какая-то внутренняя логика. Выяснилось, что вирус активизируется в определенное время при вызове определенной информации. Но непонятно, к чему сводится такая логика. Она настолько совершенна, что вирус активизируется, как только мы включаем компьютер для просмотра этих файлов. Он не позволяет ни сделать копий, ни перевести данные на другие диски. Мы провели уже свыше шестидесяти опытов, вывели множество противоядий, но и сейчас мы не ближе к решению проблемы, чем в самом начале пути.

— Пожалуй, мы можем добиться прогресса в этом деле, только уяснив, кто начал всю эту игру. Кому мешали Северный Олень и Крыло Запада? Есть ли между всем этим какая-нибудь взаимосвязь, хотя бы отдаленная?

— Не могу ее обнаружить. Наши сведения о Крыле Запада минимальны. Может быть, нам станет известно больше, когда наши люди займутся этим.

— Отныне вы будете докладывать прямо нам двоим. Не следует это обсуждать с кем бы то ни было. Никому не надо доверять. Понятно?

— Да, сэр. — Такер решил прикрыть свои тылы. — Мы подключили к работе эксперта по распространению информации из Калифорнии. Она знает столько же, сколько и я.

— Есть ли там какой-нибудь прогресс? — перебил его ЗДА.

— Пока нет.

— Хорошо. Следующая информация адресуется исключительно вам. — И ЗДР рассказал Такеру о покушении на жизнь Триммлера, о его научной весомости и о том, как следует эту важную птицу охранять. Такер кивал, будто слышал об этом в первый раз. Он чувствовал, что глаза Картера впились в его затылок.

— И вы думаете, что все это взаимосвязано? — спросил Такер, когда ЗДР наконец закончил.

— Этого мы не знаем. Но к чертям собачьим любую предвзятость, надо использовать самый вонючий шанс.

— Первейшая наша задача заключается в том, чтобы определить и ликвидировать вирус, — сказал ЗДА.

— Мы работаем в этом направлении, — ответил Такер. — Нет только гарантий успеха.

— Понятно. Нам нужно рассмотреть три других фактора. Подготовьте ваши предложения в письменном виде к завтрашнему утру.

Вот тебе и Рождество, подумалось Такеру.

— Во-первых, нам нужно обезопасить Триммлера. Не исключено, что его хотят убить. Сейчас он в Миримаре. Живет в офицерских казармах. Ему это не нравится. Нужно, чтобы кто-нибудь подстраховал его. Не обязательно крупные агенты, просто кто-нибудь способный быстро реагировать. Может ли Калифорния справиться с этим?

— Конечно, сможет.

— У нее есть опыт оперативных действий? — поинтересовался ЗДР.

— Нет, сэр.

— Здесь нужен именно такой опыт. Есть у вас кто-нибудь еще на примете?

— Сотрудники с таким опытом заложены в компьютер.

— Давайте решим этот вопрос особо, — снова вмешался ЗДА. Он хотел вернуть их к системе своих приоритетов. — Во-вторых, мы должны определить вирус, а затем и обезопасить базу наших данных. В-третьих, нам нужно прийти к выводу о причинах случившегося. Для начала у нас не так уж много данных, но давайте начнем расследование. — Он встал, а затем встал и ЗДР. — Встречаемся вечером, ровно в семь. В моем доме. — По крайней мере, ЗДА не собирался пропустить Рождество. У ЗДР был недовольный вид, ведь с остальными двумя не посоветовались при выборе дома. Как все другие родители, они хотели бы провести Рождество у себя дома.

— А если что выплывет, кому докладывать? — спросил Такер, боясь, что будет назван Картер.

— Мне, — бросил ЗДА. — Связь буду поддерживать я. Если вы не сможете связаться со мной, обращайтесь прямо к ЗДР. Картер будет заниматься вопросами внутренней безопасности.

Когда начальство ушло, Такер заметил:

— А у вас почему-то не оказалось никаких предположений.

— Чертовски правильно, — ответил Картер. — Ведь все завязано на неудачниках. Все дело в вашем трахнутом компьютере. Вот и мудохайтесь с ним.

Картер смылся, а Такер посидел еще некоторое время, придумывая, что бы ему сказать Джин и детям. Виноват, детки, в рождественский день все отдыхают, вплоть до президента. Но Санта-Клаус и ЦРУ работают даже в праздники.

Отель „Хиатт Регенси“

Вашингтон, округ Колумбия

Девушка с большим черным „дипломатом“ прошла через вестибюль, вызывая всеобщий интерес своими пронзительными черными глазами.

Как большинство действительно красивых женщин, она привыкла к этим обращенным на нее взглядам и как бы не замечала их. В свои двадцать с лишним лет Мэри Моникер не была каждодневной проституткой. Она работала на самое респектабельное в Вашингтоне агентство по сопровождению, клиентура которого состояла из достаточно состоятельных особ, прибывающих в этот столичный город по своим делам.

В красивом темно-сером деловом костюме, надетом на кремовую блузку, Мэри смотрелась как молодая, но уже влиятельная сотрудница какой-то преуспевающей фирмы, спешащая на важное заседание. Ее манера держаться, сдержанная и уравновешенная, не поощряла мужчин к немедленной охоте. Тем более что рядом шел весьма внушительных размеров джентльмен в черном костюме. Это был ее шофер, ее охранник и ее, так сказать, деловой представитель — в одном лице.

В это время в угловом номере девятого этажа специальный помощник государственного секретаря по вопросам европейской безопасности Филип Новак готовил себе выпивку. За ним с уже наполненным стаканом виски с содовой стоял заместитель военного атташе русского посольства Дмитрий Зорге и смотрел в окно на протянувшуюся внизу улицу.

— Очень сильное движение в канун Рождества, не правда ли? — сказал он.

— В Вашингтоне это время повышенной активности для всей холостой молодежи, которой негде приткнуться. А для средних администраторов — время вечеринок. — Новак подошел к Зорге. — А по какому важному поводу вы, Дима, вытащили меня из дома в канун Рождества?

— Простите за столь не подходящее для нашей встречи время, — ответил Зорге, возвращаясь от окна в глубь комнаты. — Не мне вам говорить, что распоряжения начальства мы должны немедленно выполнять.

Новак кивнул и усмехнулся. Он знал, что приказы Зорге поступали непосредственно от высшего руководства КГБ. Разумеется, Зорге знал, что и Новак напрямую связан с исполнительным директором ЦРУ. Такое взаимопонимание шло на пользу дела. Они представляли собой непосредственный информационный канал между двумя ведомствами безопасности. Руководители этих ведомств через них могли общаться друг с другом, когда не срабатывали все другие контакты. Новак и Зорге были знакомы больше десяти лет, видели закат „холодной войны“, крушение Берлинской стены и начало осуществления далеко идущих планов перестройки. Они были преданы своим ведомствам и сохраняли дружеское взаиморасположение, насколько это было возможно в реалиях постоянно менявшейся политической конъюнктуры.

— Вы уже доложили начальству, что я хотел встретиться с вами?

Конечно, Новак сразу же доложил это исполнительному директору ЦРУ и, к своему удивлению, немедленно был приглашен на совещание в Лэнгли. После опроса ему поручили выслушать Зорге и пойти на сближение, если идеи русских будут соответствовать американским интересам.

— И вы знаете, почему я хотел этой встречи?

Новак про себя усмехнулся. Для Димы было характерно назначить встречу, а потом попытаться прощупать, что знали американцы. Неудивительно, что русские так преуспели в шахматах.

— Нет, — ответил он.

— У нас хотели бы знать, не собираетесь ли вы реанимировать враждебность между нашими странами.

— Для чего же? — Новак был искренне удивлен подобным вопросом.

— Вот это мы и хотели бы знать.

— Постойте, Дима. Никто не желает возвращения к тому, что было. Какие у вас основания к беспокойству?

В дверь постучали.

— А! — сказал Зорге. — Надеюсь, что это наше вечернее развлечение.

Он прошел к двери и открыл ее. Там стояла Мэри Моникер со своим эскортером.

— Замечательно, что вы уже здесь. — Зорге пропустил гостей в комнату и закрыл за ними дверь.

— Но не в канун же Рождества? — воскликнул Новак, по лицу которого расплывалась широкая ухмылка.

— Разве можно было выбрать время получше? Ведь именно сейчас христиане раздают подарки.

— Мистер Зорге? — спросил эскортер.

— Да.

— Мне Нужна ваша подпись. — Внушительный мужчина вынул из верхнего кармана листок отпечатанного текста с копиркой на обороте. — По законам этого штата проституция запрещена и карается высокими штрафами и даже тюремным заключением. Наши сотрудницы по сопровождению предназначаются только для того, чтобы разделить компанию приезжающих по своим делам одиноких джентльменов. Не следует склонять девушку к сексу — за деньги или без денег, все равно. Стоимость услуг по сопровождению составляет 150 долларов в час. Дополнительная плата в 150 долларов в час или же части этого взимается за превышение времени работы вашей компаньонки. Для того чтобы удостовериться, что все вас устраивает, так же как и нас, сопровождающая вас должна ежечасно звонить нам по телефону. Наложенные платежи могут делаться по карточкам „Америкэн экспресс“ или „Дайнез-клаб“. Если вы согласны с этими условиями, подпишите, пожалуйста, контракт на вечер.

— И никакого секса?

— Никакого секса. — Эскортер не обратил внимания на иронию Зорге и вынул из кармана ручку. — Таково правило. Благодарю вас, — сказал он, вручая Зорге копию соглашения и пряча в карман его оригинал. — Приятного вам времяпрепровождения. С Рождеством Христовым. — Он повернулся и вышел из номера.

— Хэлло, Мэри, — сказал Зорге.

— Дима, — припомнила она, прислонившись к нему и целуя в щеку.

— А это мой друг, Филип Новак.

— Привет, Фил.

— Привет, Мэри, — ответил Новак, как старой знакомой.

— На обычных условиях? — Мэри снова обратилась к Зорге.

— Конечно.

— Что ж, ребята, заканчивайте вашу болтовню. Я пойду освежиться.

Мужчины наблюдали, как она прошла в спальню, а затем Зорге налил себе еще немного. Новак сидел в кресле, развернутом к спальне, и наблюдал, как Мэри положила на кровать свой „дипломат“ и открыла его. Подошел Зорге, сел на диван напротив него.

— А на нее можно положиться?

— Такие девицы слышат больше секретных данных, чем КГБ и ЦРУ, вместе взятые. Их работа зависит от того, насколько им доверяют.

— Итак, зачем же понадобилась встреча?

— Видите ли, перестройка оставила много пробелов в том, что касается разведки. Некоторые сюжеты завязались так давно, что иногда затруднительно поставить точку. У обеих сторон по всему миру раскинуты сети агентов-нелегалов. И если у нас их больше, чем у вас, то это потому лишь, что при президенте Картере вы сосредоточились на наблюдениях с помощью спутников и самолетов. Даже если вы перестали шпионить за нами, такие спутники остаются на своих орбитах. Потребуются секунды для того, чтобы снова включить камеры. Наши же шпионы находятся на земле. В Европе, в Африке, у нас агентура в большинстве регионов. Мы не используем их сейчас, но они там находятся… на всякий случай.

— Это приемлемо для обеих сторон. Даже выгодно. — Новак, очевидно, намекал на разрешение кризиса в Персидском заливе. Он старался не очень проявлять свой интерес. Разговор развивался в нужном направлении и темпе.

— Одного из наших нелегалов замели. Совсем недавно.

— Что такое? — Новак непроизвольно обнаружил свое удивление. Это было не то, что он ожидал, не то, о чем шла речь в Лэнгли.

— Именно так. Я не скажу где, но это было несомненное убийство.

— Как вы это определили?

— Использованы методы в стиле кагэбэшных акций пятидесятых годов.

— Вы шутите.

— Нисколько.

— А что это за методы?

— Это не имеет отношения к делу.

— И вы хотели бы знать, не замешаны ли мы в этом?

— Да.

— Но если бы мы даже были замешаны, мы бы просто отрицали это.

— И все же — замешаны?

— Нет.

— А поможете нам разобраться?

— Полагаю, что да. Но не мне решать этот вопрос. А вам действительно необходима помощь?

— Это тоже не мне решать. Мне просто поручили начать диалог.

— Хорошо. Я это передам. Дальше, Дима. Есть еще кое-что, не так ли?

— Конечно. Недавно ваши люди поспешно вывезли из Канн одного американского ученого. Чернокожий разносчик открыл стрельбу-по группе, в которой тот находился.

— Правильно. Мы подумали, что он мог бы оказаться в опасности.

Новак откинулся назад и взглянул в спальню. Люстра была выключена, и только на стене мерцал ночник. Девушки не было, но слышался плеск воды. Должно быть, она находилась в ванной.

Он решил пойти навстречу собеседнику.

— Перед тем как прийти сюда, меня вызвали в Лэнгли, — сказал он. — Был только исполнительный директор и я. Мы тоже потеряли двух оперативных работников. Как и вы, совсем недавно. Второй погиб вчера.

Зорге недоверчиво смотрел на своего давнего друга.

— Допустим, что использовались старые методы, но можно предположить здесь особую предумышленность. Слишком много совпадений.

— И вы считаете, что это наших рук дело?

— А как вы думаете, Дима? После всех этих лет. Поэтому-то мы и встревожились в отношении нашего парня в Каннах. Он занимается некоторыми жизненно важными делами.

— Нам известно, что в Каннах использовался тот же метод, с помощью которого убрали нашего нелегала, — откровенно заявил Зорге.

— Неужели? — недоверчиво выпалил Новак.

— Зачем мне лгать?

— Да херня все это, Дима. Черный использовал пистолет. В этом нет ничего странного. Даже для вашей компании. — Но он сейчас же пожалел о своей дешевой, ненужной самоуверенности.

— Это не так. Немец был уже мертв. До того, как его кокнули пулей.

— Не вижу в этом смысла. За исключением того, что наши люди видят в этом охоту на ученого. Вы уверены в том, что пули поразили уже мертвого человека?

— Как я уже говорил, это был испытанный метод КГБ.

— А зачем вы сообщаете об этом нам?

— Потому что наши руки чисты. Потому что кто-то пытается провести и вас и нас.

— Привет, мальчики. — Мэри появилась в дверях спальни. — Посмотрите, что вам принес Санта-Клаус.

Она стояла там в красной, отороченной мехом накидке, которая едва покрывала ее упругие груди, стянутые белой лентой. На ней не было ни панталон, ни бикини, и только искусственная белая борода рождественского деда прикрывала ее самое затаенное место. Длинными змейками тянулись по ее стройным ляжкам подвязки, поддерживая желто-коричневые чулки.

Определенно пора было кончать разговор.

— Итак, чего хочется мальчикам: слегка трахнуться или всерьез заняться любовью? — продолжала она.

— А в чем разница? — спросил Новак.

— Триста долларов или пятьсот долларов.

Мужчины рассмеялись от ее милой циничности. Зорге встал.

— Давайте поговорим в спальне, — сказал он.

Девушка повернулась на своих красных прямых каблуках, высотой в пять дюймов, и прошла в спальню. Мужчины последовали за ней. Верхний свет там был выключен, комнату освещали только пять тонких свечей, установленных в небольших подсвечниках из красного стекла. На полу стоял открытый пустой „дипломат“, а его содержимое было аккуратно разложено на одежном столике.

Там было два хлыста, один с тонкими кожаными ремешками длиной не более десяти дюймов, а другой более грубый, которым мог бы похвастаться сам Индиана Джонс. Рядом с ними располагался целый набор мужских фаллосов. Наименьший из них был тонким, длиной в три дюйма и сделан из твердого пластика с шероховатой поверхностью. Самый крупный можно было принять за инструмент из чистого и упругого каучука, был он свыше четырнадцати дюймов длиной, с пенисными головками сразу с двух сторон. Еще три несколько разнились очертаниями и размерами, входя в набор для удовлетворения всех потребностей и вкусов. Там были также разнообразные презервативы, кожаные мужские плавки и коллекция порнографических фотографий.

Мэри крутилась по комнате, предоставляя им возможность восхищаться собой и предвкушать заказанное удовольствие. Невозможно было поверить, что еще пятнадцать минут назад она проходила через вестибюль отеля с видом неприступно-скромной сотрудницы какой-то безымянной фирмы.

Новак взял самый маленький блестящий муляж и протянул ей.

— Немного выпадает из набора, не так ли?

Мэри засмеялась и взяла у него игрушку.

— Садитесь, мальчики, — прощебетала она. — Теперь небольшое представление.

Мужчины уселись: Зорге на единственный в комнате стул, Новак на край стола для раздевания. Он собрал фотографии и стал их перебирать, а Мэри уже лежала на кровати — с лицом, обращенным к своим зрителям, и раскинув ноги так, чтобы они могли созерцать ее последнюю открытость. Рождественская декорация была отброшена, и пальцы ее рук заскользили вокруг ничем не прикрытого отверстия, превращая его теплоту и сухость во влажность. Они видели и слышали эти потирания и поглаживания, сопровождающиеся вызывающе искусным мурлыканьем и дразнящей улыбкой ее совершенно беззастенчивого лица.

Как только она себя увлажнила, в ход пошел маленький фаллос. Она возбуждала себя короткими, резкими посылами муляжа в собственную плоть, в разверстое нутро. Потом она вытащила игрушку и стала ее лизать языком, обсасывать губами. Наконец она ввела ее в другое свое отверстие, которое в тот момент можно было назвать преисподней в соотношении с небесами передка.

Зорге распустил брючную „молнию“, вытащил свою жесткость, уже не умещавшуюся в штанах, и стал ее поглаживать. Новак, оставив в покое фотографии, был как бы прикован к видениям рая и ада, развертывавшимся перед ним.

— Смотрите же сюда, мальчики. Смотрите на это, — повелевала она, наслаждаясь той силой, которую возбуждала в них, призывно покачивая бедрами.

— А ты когда-нибудь делаешь это бесплатно, сладкая? — спросил Новак, не отрывая глаз от ее прелестей.

Она рассмеялась, прекрасно зная, что эти два трюка стоили запрошенной ею цены.

— Однажды был мальчик, не более восемнадцати лет, который затащил меня в свой гостиничный номер. Смотри сюда, негодник, — незлобно выругала она Зорге, который перевел глаза с раскрытого ею колодца на ее лицо, когда она стала рассказывать. Он вернулся к созерцанию того, как она умело дрочила свою собственную плоть. — Просто не подымай глаз отсюда, детка, следи за моими действиями. У того мальчика было только двадцать долларов. Двадцать несчастных долларов, не больше. Я сказала ему, что получила бы двадцатку, и только подзадорила его. Но когда он снял штаны, уф, я увидела, чем он располагает. Это было здорово, и даже еще больше. Я, ребята, почувствовала, что мне это нужно заполучить немедленно. И он сделал как надо. Восемнадцать лет, и самый большой петух, который я когда-либо видела. После этого я просто не могла заставить себя взять… Он сохранил свои двадцать баксов. Мальчики, если вы хотите от меня самого лучшего, это будет стоить немало. А теперь смотрите, старайтесь, чтобы головы у вас были заняты только этим.

Новак внезапно встал, взобрался на кровать, с головой уместившись между ее раскинутыми ногами.

— А ты продолжай смотреть, негодник. Не отвлекайся.

Зорге подался вперед на своем стуле и увидел, как голова Новака резко придвинулась к ней и стала то подыматься, то опускаться. Манипулируя своим языком, он делал длинные и быстрые движения по углублениям ее тела, потом прижался носом и ртом к ее влажности, умывая лицо ее соками, облизывая ее всю, пока она не начала отвечать так, как он хотел, как женщина, а не как шлюха, отрабатывающая свою пятисотдолларовую часовую смену. Никакой восемнадцатилетний мальчишка не мог бы превзойти Новака. Она сделала резкое движение, подняв ноги и освободив маленький муляж, потом обхватила голову Новака руками и почти утопила его лицо в глубине своей скважины. Он перестал лизать, почувствовав неподдельность ее желания и напрягшийся выступ ее маленького рая, который под его языком стал жестким и острым.

— Не останавливайся, — приказала она Новаку голосом тихим и глубоким, лучше всего свидетельствовавшим об охватившем ее голоде страсти. — Ради доброго траханья, не останавливайся. Не останавливайся, дружок.

Зорге смотрел, как голова Новака двигалась вверх и вниз между широко раскинутыми ногами Мэри, видел, как рот и язык его друга покрылись пеной. Когда же ее тело вдруг обмякло, ноги выпрямились и упали на постель, Новак взглянул на нее, а затем с улыбкой повернулся к Зорге.

— Ноу-хау янки, — сказал он, подымаясь и освобождая место между ее ног.

— Ловкость Нижинского, — в тон ему отметил Зорге.

— Уф! — произнесла Мэри, поворачивая голову к Зорге. — Каков же он, когда скинет шмотки?

— А теперь поговорим о доказательствах, — продолжил прерванную беседу Новак, снимая последовательно куртку, галстук, рубашку. — Ваши люди в Каннах. Какие же они нашли доказательства?

— Кое-что нашли из того, что вы просмотрели. — Зорге встал и начал раздеваться.

— Полиция и наши люди облазили весь пляж. И они ничего не нашли. Какое же это могло быть оружие, если… — Новак сбросил башмаки и распустил „молнию“ на брюках. Мэри следила за ним. Ее ноги вновь приняли положение, при котором Новак был между ними.

— Просто поверьте мне, — перебил его Зорге.

— Слишком много совпадений.

— Нет, совпадений еще не так много.

— В Лэнгли обеспокоены состоянием базы наших данных. Это дело достаточно новое.

— Итак, кто же первый начнет отзывать своих нелегалов?

Новак пожал плечами и скинул брюки, на его мужскую готовность к финалу игры не повлияла дискуссия с Зорге. Американец не спускал глаз с лица Мэри, желая сохранить охвативший его зуд.

— Не наступило ли время вывести наших людей из опасных зон? — спросил Зорге, теперь уже почти раздетый.

— Не нам решать это.

— Но нам хотелось бы знать, чего хотят ваши люди.

— Именно это и меня просили узнать. Что вы хотите? Это же дьявольский тупик. Я говорю о том, кто первый пойдет на такое решение. А как обеспечить за этим наблюдение? Кто же поверит, что другая сторона отозвала всех своих нелегалов?

Новак вновь был на кровати, определяя наиболее удобную позицию.

— Хотите ли вы сделать это первыми? — спросил он.

— Нет-нет. После вас. Это мне поручено передать.

— Как всегда, вы дипломатничаете, Дима. Всегда дипломатничаете. — Став на колени, Новак нагнулся над лицом Мэри и вставил свой пенис ей в рот. — Нам нужно знать, что происходит, Дима. Нам нужно это знать совершенно точно. — Голос его стал звучать напряженно и тихо, с некоторой прерывистостью дыхания. Дело было не в содержании слов, просто сотрудница по сопровождению, засовывая пенис глубже и сильнее, на миг лишила ответственного функционера госдепа ясности и четкости рассудка.

— Это должно быть остановлено. Прежде чем выйдет из-под контроля, — пытался еще по инерции бормотать русский, понимая, что его собеседник окончательно уже отключился от межгосударственной проблематики.

Зорге залез на кровать за Новаком, обхватил руками бедра девки и придал ее телу такое положение, чтобы войти в него, не нарушая ее занятости с другим клиентом. Он видел, как американец захвачен процессом, порадовался его крепкой мускулатуре и даже немного пожалел девушку. Теперь, когда ноги профессионалки крепко обхватили его, он обвил руками Новака, зная, что американец ошибочно думает, будто это понадобилось ему только для того, чтобы закрепиться на одном месте. Но затем он поднажал бедрами и услышал, как блудница охнула, когда он пробрался к другому ее, адскому, отверстию. Она постанывала уже не от удовольствия, а от острой боли, прижатая к кровати весом двух крепких мужчин, которые накачивали ее одновременно, пытаясь освободиться от напряжения похоти.

А за освещенным свечами окном на улицы Вашингтона начал падать первый снег. Прохожие торопились, водители машин в нетерпении прибавляли скорость, несколько последних реактивных самолетов пролетели над Потомаком из вашингтонского Национального аэропорта, и пассажиры предвкушали тепло и уют своих пригородных домов.

Осанна! Быть Рождеству белым…

Сан-Диего

В то Рождество в Сан-Диего не было снега.

Собственно, его там никогда не бывало, если не считать декоративной россыпи на искусственных деревьях универсамов, в витринах центральной части города.

Так что Билли Вуд никогда не видела Рождества с белым покровом, разве только по телевизору. Однажды ей пришлось провести Рождество в Атлантик-Сити. Там тоже не было снега, дул ветер, лил дождь, и пронизывающий холод заставил ее тосковать по родной Калифорнии. Ее компаньон, один из первых любовников после развода с мужем, был совершенно мокрым от непогоды. Большую часть времени он проводил за столом для игры в кости. Она оставила его там растрачивать состояние, которого у него никогда не было, но которое он пытался выиграть. При первой же возможности она возвратилась в Сан-Диего, чтобы в одиночестве провести праздники у телевизора, невольно терзаясь вопросами о Питере: где он сейчас и с кем проводит время?

— Хочешь на завтрак грейпфрутовый сок? — спросила Билли, хлопоча на кухне.

— Что ты говоришь? — прокричал Гейри издалека.

— Грейпфрутовый сок хочешь? — повторила она громче, чтобы он смог ее услышать.

— Да, — послышался приглушенный ответ.

Она наполнила два высоких стакана, поставив их на большой поднос рядом с чайником, двумя чашками и двумя пакетами швейцарской сыромолочной смеси. С подносом в руках она прошла из кухни через гостиную и спальню в комнату для гимнастики, которая выходила на балкон.

— Привет, малютка, — пропыхтел Гейри, пристегнутый ремнями к скамье для упражнений с гирями. Мощным нажатием рычага он заставлял тяжеленные гири легко скользить вверх и вниз по железной раме.

Тепло улыбаясь, Билли пронесла через вращавшиеся двери поднос на стол. Она восхищалась его двадцатишестилетним телом, бронзовым сгустком машинообразной мускулатуры. Его короткие шорты прилипли к телу от пота, мышцы играли от напряжения, хотя он выполнял упражнения без видимых затруднений. Да, это не Питер с его высохшими, дряблыми мышцами, обвисшим животом и редеющими волосами.

Он, правда, носит теперь модные вещи, желая казаться молодым. А девица, которую он вел тогда под руку, была его последним приобретением. Стильная шлюха, на фоне которой ему никак не обойтись без шикарных тряпок.

Ладно, Питер, пошел бы ты куда подальше. Этот день ничего общего с тобой не имеет…

Она прошла к Гейри, распахнув свой короткий домашний халат, под ним был только белый бикини. Склонив голову и поджав живот, стала поглаживать его белесые кудри, пропуская их через пальцы. Калифорнийский блондин. Именно такие мужчины ей и нравились. Ну да, был еще Питер, чтоб он сдох, проклятый!

— У тебя все в норме, малыш? — прошептала она на ухо Гейри с нежным поддувом.

— Подожди, малютка, мне нужно закончить. — Он, как всегда, находился в своем собственном мире, пытался преодолеть свои барьеры и не был рад ее вторжению.

Она же не могла и предположить, что может быть отвергнута. Ведь Рождество! Даже если нет снега…

Она скинула свой домашний халат и села на скамью, наблюдая, как пот струится по его груди, по мышцам живота. Ей нравился запах этого тела. Она провела лицом по его коже, попробовав языком ее солоноватую влажную поверхность. Он же не обращал на нее внимания, сосредоточившись на выполнении своих задач. Она двинулась дальше, не убирая языка и приближаясь к поясу его шортов.

— Мне нужно закончить, — выдохнул он, снова бросая вверх свое тело.

— Потом, малыш. Закончишь потом. — Она стащила шорты до колен. Правду говорят о культуристах. Все у них большое, хотя главное не больше, чем у большинства других. Она осторожно потянулась к заветному месту, полная искреннего восхищения. Ее всегда удивляло, как эта небольшая трубка из мяса внезапно вырастала и превращалась в твердое выражение мужественности, в предмет ее страстного желания. Это был магический момент, короткий промежуток времени между беспомощной дряблостью и отвердением экстаза. Она вся подалась вперед, рот ее приготовился поглотить его сладость.

— Христа ради, Билли! — закричал он, и тело его как-то вдруг поникло. Он не скрывал своего раздражения. — Мне же нужно кончить свою программу. Ты знаешь, что мне это нужно делать каждый день.

— Ты убил страсть! — взвизгнула она в ответ, вставая и подбирая халат. — Проклятье, ведь сегодня Рождество… Да застрелись ты со своей программой! Разве нельзя ее отставить на один прекрасный вонючий день? Разве ты не можешь этого для меня сделать?

Она запахнула халат и кинулась к двери. Затем повернулась и взглянула на него, кипя болью и унижением.

— У тебя совершенно паршивый вид, — стала она высмеивать его. — Лежишь себе, трудишься над своим телом со штанами, спущенными на твои отвратные коленки.

Скинув ноги со скамьи для упражнений, он попытался натянуть шорты, но они от влажности прилипли к ногам. Запутавшись в них, он грохнулся на пол. Боль пронзила его коленку, он обхватил ее ладонями, громко ругаясь и позабыв о спущенных шортах.

Билли со смешанным чувством ненависти и нежности бросилась на помощь, но он ее оттолкнул.

— Убирайся к такой-то матери! — закричал он. — Ты меня принимаешь за дерьмо. Но тебе придется оплатить все счета. Не…

— Извини, Гейри, малыш. — Она презирала собственные мольбы, но не могла себя остановить. — Я же не хотела этого. Я просто хотела тебя. Я просто…

— Я мог разбить коленку. Ужасно! Меня могли отправить в больницу.

— Извини. Я просто хотела побыть с тобой. Ведь Рождество.

— Могла бы и подождать.

— Хотелось быть с тобой.

— Ты просто хотела трахнуться. Только об этом и думаешь. Попался я. Тебе нужен мужик для ежедневной и регулярной случки…

— Нет, это неправда. Это не…

— Именно так. В этом все твои проблемы.

Он встал и оттолкнул ее, она упала. С трудом натянув шорты, он ушел, оставив ее лежащей на полу. Потом, немного успокоившись, она встала, подошла к окну и выглянула на побережье Калифорнии.

Ей было ненавистно ее одиночество, и она знала, что он был прав. Но дело было не просто в сексе; как большинство женщин, она смогла бы обходиться без него. Причиной всего было одиночество. Эта неприкаянность, пустота, которая возникает, когда приходишь домой, а там даже не с кем посплетничать о событиях дня.

Она хотела бы ходить на работу. Но ради чего? Был бы хоть какой-то смысл в том, что она делает… Она еще не продвинулась с той задачей, которую ей задали в Лэнгли, а теперь Такер извещает, что ей поручается нянчить какого-то ученого. Она задавалась вопросом: знают ли они сами, чего хотят?

Страх перед этим ужасным меморандумом на ее столе, перед необходимостью отвечать на него усилил ее депрессивное состояние. Неправильно было после всех этих лет уходить с работы. Проклятая жизнь!

Рождество оказалось совсем ни к черту.

В Вашингтоне ЗДА положил телефонную трубку. Удивительно, что предложенный им план действий исполнительный директор с такой готовностью одобрил. ЗДР, разумеется, будет возражать, поэтому и следовало выйти прямо на его начальника.

Исполнительный директор сказал ему, что свяжется непосредственно с Лондоном.

ЗДА надеялся, что к вечеру Рождества будет получен ответ. Хотелось бы сейчас посмотреть на выражение лица ЗДР. Он усмехнулся, представив себе неудовольствие и даже гневную реакцию своего соперника.

И тут его позвала жена. Начали подъезжать первые из их многочисленных гостей.

Он прошел в столовую, чтобы заняться рождественской индейкой, разрезать ее так же безукоризненно, как, он надеялся, его новости вчистую подрежут ЗДР.

Дрезден

Германия

Вилли Кушмана похоронили в том же городе, где он родился, на следующий день после Рождества. Было холодное утро с пронизывающим ветром. В 6 часов все еще была темнота. Грозовые тучи сулили дождь, который ожидался уже давно.

Кладбище располагалось на южной окраине этого старого города; переполненное место, за которым десятилетия не ухаживали. Многие надгробия были сломаны и в беспорядке валялись на территории акра в три. Для Восточной Германии, которая полвека занималась более важными проблемами, все это было в порядке вещей.

Дрезден, подобно Восточному Берлину, Лейпцигу и всей советской зоне в целом, был городом, где время как бы замерло. Его архитектура (вернее, то, что осталось после одной из самых разрушительных бомбардировок прошлой войны) представляла собой смесь неряшливости 1950 годов с фрагментами замечательного германского барокко. Прекрасный и жалкий город, смертельно усталый после полувековой русской оккупации и коммунистического правления.

Где-то подспудно, невысказано теплилась память о прошлом. Не столько о той Германии, которая когда-то существовала, сколько о той, какой она могла бы снова стать. Такова была затаенная надежда жителей города. Они знали о своем прежнем, они мечтали его возродить. Пример Западной Германии был для них очевиден, хотя, в отличие от Запада, в отрыве от инструментов демократического общества многие из этих людей тайно держались за традиционный национализм.

Для них война продолжалась до тех пор, пока не рухнула Берлинская стена, пока русские войска не покинули их землю. Теперь возникла острая необходимость восстановить то, что было утрачено, потребность снова гордо утверждать свои национальные символы.

На почве такой упрямой убежденности стали возникать отдельные националистические группы, эмбрионы политических партий, которые хотели отхватить для себя толику власти и полагали, что заслуживают большего влияния на будущее объединенной Германии. Многие из них не верили в западную систему демократии. Они скрывали свои намерения и списки своих членов. В отличие от своих сограждан на Западе, которых они считали размягченными излишествами современного общества, восточные немцы правой ориентации вновь обретенную свободу рассматривали в качестве первого шага к самоутверждению себя как наиболее могущественной нации мира.

Старые привычки умирают с трудом. Особенно если их подавлять в течение пятидесяти лет.

Вилли Кушман принадлежал к одной из таких групп и был в ней одним из самых влиятельных членов. Профессиональный юрист, он сосредоточил свое внимание на корпоративном законодательстве, как только понял, что две Германии будут объединены. Он осознал, что, вопреки его опыту в коммунистической структуре, верховенство в новой стране будет определяться экономической мощью. Ведущим корпорациям принадлежит голос, если не полный контроль в деле процветания и развития наиболее могущественных государств.

Западная Германия была одним из них.

Он мечтал, чтобы Восточная Германия сомкнулась с братской ей страной, чтобы немцы стали могущественной нацией. Его судьба была связана с Западом, и в этом направлении он сосредоточил все свои практические усилия. За удивительно короткий срок он профессионально освоился в частной юридической фирме Франкфурта и возглавил там отдел, ведавший исключительно юридическими аспектами объединения корпораций. Основной его специальностью стало слияние и поглощение компаний; он стал экспертом, в знаниях которого нуждались.

Расширился объем его деловых контактов, и, естественно, его стали приглашать на многие официальные общественные собрания. Он оказался интегральной частью установившегося порядка, и никто не задавался вопросом, каким образом он столь быстро добился успеха. Но он сознавал и ценил значение своих связей с прошлым. То была цепочка, которую не следовало разрывать. Объединение затрагивало не только экономические интересы, скажем, обмен их „трабантов“ и „вартбургов“ на „мерседесы“ и „БМВ“. Оно было связано с мечтой, которую преследовали все эти пятьдесят лет. Мечта передавалась от поколения к поколению, некоторыми была утрачена, но таилась в душевных глубинах других. Эмоциональный стимул, который долгие годы воодушевлял многих влиятельных людей на Востоке и на Западе Германии.

В условиях бесчестия и позора русского ярма старшее поколение сумело сохранить немецкую мечту. Она была передана людям, подобным Кушману, передана не в качестве воспоминания или примечания к истории, а как пламя, которое следовало поддерживать ярким и неугасимым.

На Вилли Кушмана возлагались надежды как на одного из тех, кто мог воплотить эту мечту в реальность.

И вот теперь провожали этого человека на забытом кладбище в его родном городе, в серый сумеречный час, когда не могло быть и просто не ожидалось присутствия на похоронах хоть какого-то количества людей. Но для таких, казалось бы, малозначительных похорон, в таком незаметном месте нашлось значительно больше скорбящих, чем можно было предполагать.

На булыжной мостовой, ведущей к моргу, образовалась цепочка машин, где смешались черные „мерседесы“, „трабанты“ и „вартбурги“.

Вход на кладбище, где когда-то стены соединялись большими деревянными воротами, охраняли трое. Один сидел на стене со свободно опущенными ногами. Двое других стояли прямо на дорожке, которая вела к захоронениям. Отсюда, со стороны входа, купы деревьев почти полностью маскировали торжественный акт прощания. Участвовали в похоронах крупные мужчины либо с коротко постриженными волосами, либо лысые, довольно угрюмого вида. На всех были надеты темные пальто, чтобы не привлекать к себе внимания. Под пальто — одинаковые горчично-коричневые рубашки с военной символикой в форме креста с соединявшимися концами и головой орла посредине. Одинаковы были и бриджи темно-коричневого цвета, заправленные в высокие, до колен, черные кожаные башмаки.

Кладбище находилось в общественном ведении, но никто из общественности не допускался на эти похороны без разрешения дежурных у ворот.

Еще семь охранников находились здесь, образуя кольцо вокруг собравшихся. В отличие от стоявших у ворот и несмотря на непогоду, они открыто носили свою форму, а их пальто лежали рядом с ними на земле. Они были без оружия, если не считать коротких полицейских палок, прикрепленных к поясам, а также охотничьих ножей, воткнутых у каждого в правый ботинок, с той же символикой, отчеканенной золотом на их черных рукоятках.

Похороны закончились, и гроб Кушмана был опущен в землю. Многие сразу же покинули кладбище, осталось человек сорок. Небольшими группами бродили они вокруг могил, изучали надгробия: забытые или вовсе не знакомые имена. Для некоторых это было возвращение на родину после долгих лет бегства и испытаний. Здесь, на Востоке, прошла их молодость, сейчас им было уже за шестьдесят. Ни одной женщины. Пожилые мужчины разного достатка: на одних дорогая, с иголочки одежда, другие — в заметно потертых костюмах, далеко не последней моды.

Тесная группа организаторов похорон не отходила от могилы Кушмана. Закончив разговор с пастором, к ней присоединился богатый промышленник Митцер.

— Какая потеря! — сказал один из скорбящих, сутулый лысый мужчина в поношенном костюме.

— Это конец определенного этапа, — заметил Митцер. — Надо двигаться дальше.

— Так всегда бывает: кажется, что цель близка, а на самом деле…

— Нет легких путей к победе, — перебил мужчина с жесткими волосами, он стоял слева от Митцера. — Нужны большие усилия.

— Вы правы. Главное сейчас — не терять темпа, идти вперед.

— Нам так будет не хватать Вилли! Кто заменит его? — спросил лысый.

— Незаменимых нет, — последовал ответ.

— По-моему, очень перспективен Фрик.

— Это должен решить совет.

— Следует собраться побыстрее.

— Но это может привлечь к нам ненужное внимание.

— Надо соблюдать осторожность, но не паниковать, — сказал Митцер, обращаясь к лысому и с трудом сдерживая раздражение. — Замена для Вилли найдется. Будем держать рты закрытыми, но нельзя пугаться будущего. Назло нашим врагам мы победим! Понятно?

Все хранили молчание, предупрежденные эмоциональностью Митцера.

Он глубоко вздохнул и продолжил в более спокойном тоне:

— Здесь мы среди старых друзей, тех, которые живы, и тех, которые умерли, а их так много. Давайте же не будем проявлять неуважение к ним. Воздадим им должное.

Жестом он пригласил всех пройти к надгробиям, но тут вновь раздался голос лысого:

— А как же „Призраки Луцы“?

Митцер, резко обернувшись, прошептал, отчетливо и явно пресекая любые разговоры на эту тему:

— „Призраки Луцы“? Говорил же я вам! Никогда не упоминайте о них на людях. Это нечто большее, чем стоит ваша жизнь.

Джорджтаун

Вашингтон, округ Колумбия

За двенадцать часов до похорон Вилли Кушмана состоялось рабочее совещание заместителей исполнительного директора ЦРУ с Филом Такером и Картером. На восточном побережье был еще рождественский вечер, празднование проходило в полном соответствии с традициями.

В отличие от Дрездена, Вашингтон представляет собой современный город, и Джорджтаун является его архитектурной и культурной жемчужиной. Эта старейшая часть города возникла в 1751 году как порт для вывоза табака. Наряду с живописным коммерческим центром там имеется целый набор ресторанов и магазинов, предназначенных для удовлетворения вкусов многонациональных обитателей этого района, многие из которых заняты в посольствах и правительственных ведомствах.

ЗДА жил на Массачусетс-авеню, в проезде, на котором располагается большинство посольств в Вашингтоне. Не в пример многим своим коллегам, которые проживали за городом, ЗДА никогда не скрывал своего положения. Дом его всегда был полон гостей, в том числе иностранных дипломатов.

Рождественский день в этом отношении не отличался от всех других. Хотя он традиционно посвящается детям, ЗДА усматривал в этом празднике еще и возможность потворствовать причудам вашингтонского общества. Поэтому дом его на время освобождался от детей. Они отсылались к теще и возвращались оттуда только на следующий день.

В то утро, в восемь часов, он получил доклад Новака и был им ошеломлен.

С этой информации он и открыл совещание. Говорил мало, понимая, что нужно время для осмысления такого поворота событий. Тут же перешел к вопросам.

— Есть ли новые сведения о Крыле Запада? — спросил ЗДА у Такера.

— Ничего особенного. Женился пятнадцать лет тому назад, довольно поздно для своего возраста. Детей не имел. Любил выпить, надравшись, ненадолго исчезал из дому. Неизвестно, откуда он родом И как мы его завербовали. Все это заперто в компьютере. Дом его обыскан. В ящичке у кровати найдено старое удостоверение: он был капралом СС. Специальной проверкой никаких материалов о его военных преступлениях не обнаружено.

— Северный Олень тоже служил в СС, не так ли?

— В других подразделениях. Мы не нашли никакой связи между ними.

— Это все?

— Да, сэр.

— Что-нибудь новое о вирусе?

— Ничего.

— Думаю, нам следует обратиться к вопросу, зачем кому-то понадобилось разрушать нашу агентурную сеть… так же как и у русских, — вмешался ЗДР, переакцентируя тему обсуждения.

— Если вы верите тому, что они говорят, — заметил ЗДА.

— Они всегда были хитрыми негодяями.

— И все же не ясно, чего они добиваются, если они просто не охотятся за Триммлером.

— На хрена он им? — резко возразил ЗДР.

— Трудно сказать. Но охота за ним не исключена. Вдруг он агент-двойник, не дай Бог?

— Он же ученый, а не… Сомнительно. Почему мы, кстати, не интересуемся тем, кого убили там? Кушман, если я не ошибаюсь? — ЗДА обернулся к Картеру.

— Ничего интересного, — сказал отвечавший за безопасность. — Рядовой юрист из Восточной Германии, недавно переместился во Франкфурт. Там приобрел вес как специалист по корпорациям. Но не настолько большой, чтобы его стоило убирать.

— А другой парень из той дружеской компании?

— Митцер. Крупный промышленник. В области обороны. Аэрокосмический бизнес. Активно поддерживает нас в Германии. Он мог быть целью похищения со стороны террористов. Но они не стали бы преследовать его в таком людном месте.

Такер внезапно понял, что на ответственного за безопасность было возложено особое поручение, засекреченное и не зависевшее от его собственного. В будущем ему следует быть более осторожным, поскольку, как он понял, о всех его действиях и мыслях докладывается начальству. Он отметил, что Картер умышленно избегает его взгляда.

— Продолжайте выяснять это. Копните глубже о каждом. Включая и женщин. И Триммлера. Могут всплыть до сих пор не учтенные обстоятельства, — велел ЗДА.

— Хотелось бы в таком случае надеяться на дополнительную помощь. У меня ведь в Лэнгли только два парня, а черновой работы невпроворот…

— Черт знает что! — перебил его ЗДР. — Даже президенту неизвестно, что происходит. — Здесь он почувствовал, что зашел чуть дальше в своей резкости, чем могли съесть эти подчиненные люди. — Послушайте, вам нужно руководствоваться нашими исходными установками. Не следует пользоваться случившимся как конъюнктурой. О нас плохо подумают, если мы станем бегать в Белый дом с каждой щепкой, на которую наткнулись. Сейчас мы можем быть уверены только в том, что наш компьютер частично трахнут. Это наша проблема. Мы потеряли двух агентов, а это теперь расследуется. Наконец, возможно, кто-то пытается убрать одного из ведущих наших ученых. Мы никому не будем докладывать об этом, пока не соберем больше фактов. О’кей?

— Есть и еще одна небольшая проблема, — добавил ЗДА. — Мы не знаем, кто внес этот вирус. Следовательно, мы не знаем, насколько уязвима наша система разведки. Если мы начнем с кем-нибудь делиться этой информацией, включая и специальных советников президента, можете ли вы гарантировать, что она не попадет к тем, кто хочет нанести нам ущерб?

— В таком случае, куда еще мы можем обратиться? „Дворец Загадок“ исключается. — ЗДР прошелся по американскому Агентству национальной безопасности, наиболее засекреченному ведомству в государственном аппарате США. — АНБ располагает бюджетом, который, по слухам, намного превышает бюджет ЦРУ и использует целый комплекс станций электронного прослушивания и спутники, которые действуют как в Америке, так и по всему миру. Его директор, вероятно, является наиболее влиятельным чиновником во всей разведывательной корпорации Америки.

— Почему?

— Потому что они могут с головой окунуться в это дерьмо, просто позабыв сказать нам об этом.

— И даже не пытаясь убрать наших людей?

— Конечно. Они так же опасны, как русские. Они играют в свои собственные дьявольские игры. Так что нам надо опасаться возможности их проникновения в наш компьютер.

В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее ЗДА:

— Все держим при себе. Вы, Картер, продолжаете раскапывать свой участок. ЗДР и я следим за русскими с помощью наших контактов. Особая задача — обеспечить безопасность Триммлера. На тот случай, если за ним ведется охота. Выяснить дело с компьютером я поручаю вам, Такер.

— Я никогда не принимал участия в оперативных мероприятиях, сэр.

— Поступайте, как вам говорят, — подтвердил ЗДР. — Я подключу к вам некоторых своих людей…

— Ваши люди исключаются, — прервал его ЗДА.

— Чьим распоряжением?

— Исполнительного директора.

— Мы же не будем выносить сор из избы.

— В любом случае.

— Почему? В чем провинились мои люди?

— Все их данные заложены в компьютер. Если использовать их в этом деле, то учинивший разор догадается, что мы оберегаем Триммлера. А мы хотим использовать Триммлера в качестве приманки. Уже установлен подслушивающий аппарат у его телефона. Если он им нужен, пусть думают, что путь открыт.

— Кого же мы задействуем для этого?

— Кого-нибудь за пределами разведывательных структур.

— Полицейских? Да вы шутите! У них самые длинные языки в городе. Они не привыкли работать в одиночестве. А нам нужны люди, способные это делать.

— Мы учли это. Подключена не полиция.

— А кто?

— Два человека. Профессиональный сыщик и специалист, умеющий тонко фильтровать информацию в поисках безнадежно утерянного.

— И вы предоставили им допуск? — Вопрос ЗДР прозвучал грубо. Его провели в глазах исполнительного директора. Он ругал себя за то, что не вышел со своим планом раньше.

— Нет еще. Я хотел бы сначала договориться об этом с вами, — изящно соврал ЗДА.

— Организация Громбаха? Эти двое принадлежат к ней?

— Нет.

В 1942 году полковник Джон В. Тромбах создал организацию, которая в середине пятидесятых влилась в ЦРУ. Это держалось в секрете, в традициях УСС времен войны. Она специализировалась на сборе и распространении разведывательных данных. Заигрывая с контрразведкой, она основную свою задачу видела именно в сборе разведывательных данных. В 1960 году она была распущена, но еще через двадцать лет поползли слухи о частной фирме, которая под названием „Организация Громбаха“ сосредоточила свои усилия на сборе информации в частном секторе промышленности. Некоторые полагали, что эта организация все еще существует и ведет свои дела непосредственно с исполнительным директором.

— Кто же в таком случае подключен?

— Оба находятся за пределами основных усилий разведки и не имеют отношения к компьютеру. Я говорю, во-первых, о женщине из Сан-Диего, которую вы уже знаете. Завербована ЦРУ в начале семидесятых, когда у нас были региональные центры. Но все изменилось, мы закрыли такие центры, и большинство их сотрудников переехало в Вашингтон. В силу особенностей университетских городков Калифорнии, из-за наркотиков и движения протеста небольшое подразделение в Сан-Диего осталось.

— Она же столоначальник!

— Ей поручались сбор и распространение информации. И она продолжает делать это.

— Под чьей крышей?

— Она заместитель в „Мейфейр кэб энд тэкси компани“.

— И не занимается там компьютерами?

— Только в качестве клерка. — ЗДА не добавил, что ее сектор должен быть закрыт в ближайшем будущем. — Имея опыт в работе компьютерами, она занимается нашей проблемой вместе с Такером.

— Кто же второй?

— Как я уже говорил, профессионал в этой области. Привык работать в одиночку и отвечать за себя. Военный.

— Из войск специального назначения? — ЗДР имел в виду служащих вооруженных сил, которых готовили для выполнения тайных и опасных заданий.

— Именно. Желателен такой, чтобы никто не мог его распознать. Лучше всего поискать кандидата на сторон?. Мы решили, — ЗДА сознавал, что его коллега готов уже взорваться; наступил наиболее подходящий момент, — остановиться на иностранном наемнике. Это английский военнослужащий, работает в САС.

— Вы всегда так паскудно шутите?

— Он у них в числе лучших. Привык к подпольной работе как военный разведчик. Только что вернулся из служебной командировки в Северную Ирланию.

— Значит, вы не шутите паскудно?

— Так складываются обстоятельства. — ЗДА повернулся к Такеру: — Он будет там через несколько дней. Эдем Нихолсон. Это его имя. Я предлагаю, чтобы он летел прямо в Сан-Диего, вам нужно будет побывать там, чтобы ввести его в курс дела. Девушку тоже.

— На этот компьютер уйдет масса моего времени.

— Выделите для этого кого-нибудь. Все знают о вирусе. Мало кто понимает серьезность положения.

— Мне нужно знать меру своей ответственности. Правила поведения в данной обстановке.

Такер подумал о жене и о том давлении, под которым он окажется в семье. До него Джин была замужем за армейским офицером и возненавидела эту жизнь в постоянных разлуках. За девять лет их брака он не провел ни одной ночи за пределами дома. Это стало нормой, это соответствовало их характерам. И теперь он испугался возвращения домой, вспомнив, как испортилось у нее настроение, когда он поехал на это совещание. Вернуться и рассказать ей, что он едет в Сан-Диего и Бог знает куда еще на неопределенное время, значило бы привести в хаос весь свой дом. Правда, в его распоряжении оставался следующий день; можно погулять всем вместе, заняться детьми.

— Встретимся завтра утром и проработаем проблему материально-технического обеспечения. В восемь часов утра. В моем кабинете. — Слова ЗДА прозвучали для Такера как смертный приговор, он застонал про себя.

— А какую информацию передадим мы этому парню? — спросил ЗДР, сознавая, что он уже утратил контроль над ситуацией и какое-то время будет плестись в хвосте событий.

— В меру необходимости, не больше. Конкретности оставим до завтра.

ЗДА откинулся в своем кресле и встал.

— Спасибо за службу. Я полагаю, что все вы вернетесь домой и сможете насладиться тем, что еще осталось от Рождества. Увидимся утром.

Две минуты спустя они стояли под желтым уличным фонарем, ЗДР подавал сигнал водителю своей служебной машины.

— Хотите, подвезу? — спросил он у Картера.

— Спасибо, сэр, премного благодарен, — отвечал Картер, стараясь не смотреть в сторону Такера.

— Хорошо. Увидимся утром, Такер. Извините, что не могу подвезти вас, мы едем другой дорогой.

— Никаких затруднений. Увидимся завтра. — Такер отпрянул назад, когда машина лихо подкатила к бровке. Картер открыл дверцу для ЗДР и, после того как тот влез в машину, последовал за ним.

Такер наблюдал, как машина направилась к Массачусетс — авеню. Чем больше он узнавал Картера, тем меньше нравился ему этот прохвост из корпорации. Сейчас, наверное, выкладывается перед высшим начальством, робко опустив свой зад на краешек массивного сиденья.

Он пошел к главной улице, сожалея, что не взял машину. Джин оставила их фургон на случай, если пожелает вывезти куда-нибудь детей. Найти такси в эту предрождественскую ночь не так-то просто. Даже позвонить Джин он не мог: она, наверное, уже уложила детей спать.

— Боже мой, я только зачуханный специалист в области связи, я же не проклятый секретный агент! — тоскливо пожаловался он в холод ночи.

Никто этого не слышал. Никому до этого не было дела.

Ботанический сад

Север Москвы

— Спасибо, Дмитрий Дмитриевич. Это дает возможность взглянуть на ситуацию под новым углом зрения. Вы должны сохранять бдительность и сосредоточить все усилия на этом деле. Если возникнут проблемы, немедленно свяжитесь со мной.

Ростов положил телефонную трубку и выглянул в окно. Преобладал белый цвет, улица была окрашена недавним снегопадом. Послеобеденное солнце ярко светило, И когда он поднял глаза, отблеск от стекла заставил его отвести взгляд. Он пытался припомнить нужный сейчас документ, сводку повседневной информации, которая в свое время не казалась важной, но которая могла быть увязана с тем, что Дмитрий Зорге рассказал ему только что по телефону.

Он услышал детский смех в соседней комнате. Затем раздался строгий голос жены, обращенный к тому, кто вел себя неправильно. Ему стало тепло — он любил семью, любил те дни, когда находился вне стен своего учреждения.

Можно выгнать евреев из России, но в их религии есть что-то хорошее, семейное. Шабат. Они всегда отключают телефоны в этот день. Это день отдыха. Он хотел, отдыхая дома, в семье, иметь такую роскошь: отключенный телефон.

Снова взяв трубку, он набрал номер дома 2 по площади Дзержинского. Когда телефонистка ответила, он попросил соединить его с председателем. Он знал, что тот обязательно на месте.

Ростов улыбнулся этой обязательности.

Совершенно ясно, что старик не верит в Санта-Клауса.

Автомагистраль „М-1“

Латон

Белая полицейская машина с деловито мигавшими красными и голубыми огнями выделила его в непрерывном потоке и преследовала почти две мили, пока не прижала к бордюру.

— Спешим, не так ли? — саркастически высказался полицейский, когда Эдем вылез из своего „Феррари Ф-40“. И добавил „сэр“ с обычным безразличием, которое вообще соответствует таким ситуациям.

— Нет, не очень, — улыбнулся Эдем.

— Но вы же гнали выше сотни.

— Разве? — Эдем знал, что сто миль в час сурово карается в судебных делах по дорожным происшествиям, поэтому он придерживался скорости в девяносто миль в час.

— Ограничение в семьдесят.

— Я знаю правила для скоростных дорог.

— Тогда вы должны их придерживаться. — Снова последовало насмешливое добавление „сэр“. — Следуйте за мной, пожалуйста.

Эдем проследовал за офицером до патрульной машины, возле которой стоял второй полицейский.

— Мистер Нихолсон? — спросил тот.

— Да.

— Садитесь, пожалуйста, впереди. — Он открыл дверцу, чтобы Эдем занял место пассажира, сам обошел машину и сел за руль. Наклонившись, он достал радиотелефон, сказал: „Я его здесь захватил“, а затем вручил трубку Эдему.

— Нихолсон, — произнес Эдем.

— Куда же вас на этот раз занесло в вашей маленькой игрушке? — послышался знакомый голос офицера для связи.

Эдем закрыл трубку рукой и повернулся к полицейскому.

— Не будете ли вы так любезны? — вежливо попросил он. — Государственные секреты и все такое… — Полицейский пожал плечами и вылез из машины, раздраженный тем, что его попросили покинуть собственную машину. — Что вы хотите? — спросил Эдем в трубку, как только захлопнулась дверь.

— Я хотел бы, чтобы вы следовали приказам.

Эдем не ответил. Он провел день в Ассоциации владельцев „феррари“ и на гоночном треке Кастл-Донингтон в Лестершире. Он пришел вторым на гонках машин неограниченных классов и все еще переживал удовольствие от скорости и великолепного автотрека.

— Но в любом случае вы нам здесь нужны. Немедленно, — продолжал голос.

— Речь идет об операции? — спросил Эдем, внезапно заволновавшись предчувствием дела.

— Так нам представляется.

— Где?

— Когда доберетесь сюда, вам все сообщат.

— Я в своей игрушке.

Радиотелефон отключился. Эдем положил трубку и вышел из полицейской машины.

— Спасибо. — Он прошел к „Феррари Ф-40“.

— Соблюдайте же скорость, пожалуйста, сэр.

Эдем кивнул и забрался в „феррари“.

Полицейская машина следовала за ним до следующего разворота, и он нахально держал скорость в восемьдесят пять. Он знал, что теперь его не остановят, ибо в глазах полицейских он обрел некоторую важность — как человек, которого ищут на шоссе и которому передают какое-то секретное послание.

А когда они отвалили в сторону, он разогнался до ста двадцати, и быстренько привел свою маленькую красную игрушку в Лондон.

Сан-Диего

Огромный „Боинг-747“ компании „Бритиш эйруэйз“ — единственный неуклюжий гигант, который приземляется по расписанию в Линдбергском аэропорту Сан-Диего.

Рейс „ВА-285“ совершается из лондонского аэропорта Гатуик прямо в Лос-Анджелес, затем, выгрузив там большинство своих пассажиров и располагая уже малым запасом топлива, самолет делает небольшой прыжок в Сан-Диего. Линдбергская взлетная полоса 09, направленная на восток, имеет в длину только 9400 футов, и „боинг“ может благополучно приземляться на ней, поскольку он утрачивает значительную часть своего веса.

Подлет к полосе 09 проходит через горы, которые возвышаются к западу от Сан-Диего. Здесь требуется особая внимательность пилота, поскольку взлетно-посадочная полоса находится недалеко от центра города. Со стороны кажется, что самолет скользит где-то между небоскребами, которых здесь целая куча и которые олицетворяют собой современность и процветание Сан-Диего.

Эдем был в числе пятнадцати пассажиров, оставшихся на борту „ВА-285“, и единственным, все еще находившимся в первом классе. Пришлось выдержать обычное столкновение с людьми из административного отдела, которые всучивали ему служебное разрешение на перелет в так называемом экономическом классе. В конце концов он вынужден был согласиться, поняв, что переспорить этих слепо выполняющих полученные распоряжения заполнителей бланков просто невозможно. Покинув их, он позвонил в „Бритиш эйруэйз“ и купил по своей карточке „Америкэн экспресс“ билет первого класса. Так решается проблема: ты сообщаешь, что потерял свое разрешение на перелет, и требуешь обратно с заполнителей бланков плату за перелет в экономическом классе. Следует, конечно, едкое замечание: „В следующий раз не потеряйте голову“ — или нечто подобное, которое очередной заполнитель форм всегда извлекает из глубины своего бюрократического кабинета или стандартного письменного стола.

Инструктаж в Лондоне был краток. Он хотел понять, что в действительности знали эти люди, кроме тех крох информации, которые передали им американцы.

— Янки полагают, что мистер Триммлер находится в опасности, что на него может быть совершено покушение. Они попросили нас о помощи, нуждаясь в человеке со стороны. Очевидно, существует некоторая озабоченность, что меры безопасности недостаточно надежны, — позволил себе самодовольный намек инструктировавший его офицер, которого звали капитан Кой, то есть застенчивый, что отнюдь не соответствовало его характеру, — и что опасность для этого столпа науки может возникнуть изнутри их собственной организации. Поэтому-то нас и вовлекают в дело.

— Значит, я становлюсь телохранителем?

— Я бы не стал характеризовать это таким образом. Вам поручается по возможности обезопасить его, но главная ваша задача заключается в том, чтобы выявить реальность самого заговора против Триммлера.

— Не лучше ли для такой задачи мобилизовать полицейского?

— Они просили найти человека с опытом тайных операций, кого-нибудь, кто смог бы самостоятельно справиться, если события примут зловещий оборот.

— Я буду вооружен?

— Да. Но только ничего экстравагантного. Не надо выходить из самолета с ручным пулеметом и гранатами на ремне. Ведь поездка осуществляется не в Ольстер.

— Вы бывали когда-нибудь в Ольстере?

— Это не важно, — обидчиво прореагировал Кой. Эдем знал, что попал в точку, что этот жалкий канцелярист никогда не знал настоящего дела. — Оружие приобретете в Америке. Нет необходимости, чтобы вас еще здесь задержала аэропортовская охрана до прибытия на место. Вам придется иметь дело с двумя американцами. Оба они, как я полагаю, из ЦРУ. Это мистер Фил Такер и Билли Вуд. Это американская операция, и вы будете отвечать непосредственно перед ними. Но если возникнут особого рода осложнения, обратитесь к военному атташе в британском посольстве и попросите его связаться с нами.

— Это все?

— Все, что мне известно. — Кой передвинул через стол небольшую папку. — Здесь краткая биография мистера Триммлера, его фотография, чек на перелет в Сан-Диего и второй чек на получение некоторой наличности, которая вам может понадобиться. У американцев есть кредитные карточки на ваше имя, которые вы сможете получить по прибытии. Это на дополнительные и необходимые, — он подчеркнул слово „необходимые“, — расходы. Для найма машин и нечто подобного при случае. Мне нечего добавить.

Эдем взял папку, но не стал ее просматривать.

— Почему выбрали меня? — спросил он.

— Не имею представления. Вы были под рукой и, как я понимаю, все еще причиняете всем головную боль.

— Так лечите ее. Отрежьте голову.

— Мне кажется, у вас довольно завышенное мнение о себе. Я ошибаюсь?

Эдем рассмеялся и встал.

— Помните же, что хотя это дело за пределами нашего непосредственного контроля, вы остаетесь в рядах Вооруженных Сил Соединенного Королевства и являетесь представителем правительства ее величества. Действовать вам придется по собственному разумению. Проявляйте соответствующие инициативы. Но это не означает, что мы будем поддерживать вас автоматически. Понятно? — завершил свои напутствия инструктировавший офицер.

Эдем понял. Он кивнул, не отдал чести старшему по званию и покинул его кабинет. Представить в деталях предстоящую работу было весьма затруднительно. Но самой поездке в Америку он радовался и уже ощущал запах надвигавшейся опасности. Хорошо снова вернуться к серьезной работе, даже если не до конца знаешь, в чем ее суть и чего, собственно, от тебя ожидают.

Подборка на Триммлера не была обширной. Хайнрих Триммлер-Шпидаль во время Второй мировой войны являлся блестящим германским ученым, который попал в водоворот событий и стал участником знаменитой команды ракетчиков, которая запускала ракеты „У-1“ и „V-2“. Как специалисту по системам наведения и гироскопам, ему ставилась в заслугу необычная точность первых ракет, накрывавших Лондон. Когда война закончилась, он оказался в той части команды из Пеенемюнде, которая под руководством Вернера фон Брауна и генерала Вальтера Дорнбергера сдалась американским войскам в 1945 году. Подобно своим коллегам, он легко освоился с американским образом жизни и стал играть важную роль в космической организации, которая была создана в пятидесятые годы, а в семидесятые запустила на Луну человека. Американские деньги и ресурсы стали легко доступны для людей, которые прежде принимали участие в разработке оружия против союзников. Триммлер, превратившийся в респектабельного американского ученого, стал выдающимся авторитетом в области управления ракетами и технологии электронного наведения. Он оказался важным приобретением для американцев, которые изменили его документы, сократили его имя, создали новый имидж человека, не имеющего никакого отношения к нацистскому прошлому.

В папке имелись некоторые сведения о семье Триммлера, которые давали представление о том, что он богат и живет в Ла-Джолле, привилегированном пригороде Сан-Диего. Материалов о его прошлой жизни в Германии не было, если не считать справок, что он не был членом национал-социалистической партии и родился в Лейпциге. И поскольку он был прежде всего, и даже только, ученым, Эдем удивился, зачем кому-то понадобилось убивать его.

За день до полета он вернулся домой, чтобы в последний раз отведать приготовленные Лили кушанья. Эдем позвонил по телефону из своего „феррари“, и когда он входил в квартиру, все было уже готово. Его ожидали бифштекс и пудинг из почек, приготовленные так, как умела только она, и когда он сел за стол, Лили продолжала суетиться.

— Завтра я вылетаю в Америку, — сказал он.

— А хватит ли у вас времени для завтрака? — спросила она.

Почувствовав неудовольствие в ее голосе, он вспомнил, что она жила в таком же, как и он, одиночестве.

— Я позавтракаю в самолете.

— Я подам вам пудинг, — сказала она, устремляясь на кухню.

Черт побери, он мог бы, он должен был поговорить с ней иначе. Когда-то, на Рождество, он подарил ей магнитофон „Сони CD Уолкмен“ с набором ее любимых песен пятидесятых годов. С тех пор она ходила в наушниках. Это было странное зрелище: пожилая, поседевшая женщина, которая готовила и убирала, прислушиваясь к песням Макса Байгрейвса и Бинга Кросби. Он улыбнулся своей мысли, что с нею все будет в порядке. Ведь он скоро вернется.

Он проводил ее вниз, усадил в такси и поцеловал в щеку. Она была очень довольна. При всей их близости и зависимости друг от друга им редко приходилось проявлять свои чувства.

Затем он направился в Уокинг, в сельскую местность Суррей. Машину он вел автоматически, погрузившись мыслями в прошлое, в ожидание встречи с местом, куда он ехал. Ему понадобилось около часа, чтобы из центра Лондона добраться до кладбища. Ворота, как он и предполагал, были заперты. Он припарковался неподалеку от них и вернулся немного назад, к дыре в заборе, обнаруженной им много лет тому назад. Проскользнув в знакомое отверстие, он направился к могильным камням на западном холме.

Он чувствовал присутствие людей, но старался никого не видеть. На кладбище можно было встретить подростков, познавших наркотики и секс, опустившихся бродяг. Опасности они не представляли, но когда впервые он пришел сюда, чувство страха надо было перебороть. Из-под какого-то куста выскочил голый мальчик, не менее испуганный, чем он сам. Где-то позади визжала девочка, теряя свою девственность. Он вспомнил, как еще в двенадцать лет боялся призраков, упырей, вампиров.

Три могилы, тесно прижавшиеся одна к другой, содержались в чистоте и порядке. Он наклонился над могилой матери и потрогал цветы. Они были свежими, и ему стало легко на душе. Встав между двумя надгробиями, он соединил их своими руками. Это был ритуал, который он всегда совершал.

Потом он перешел-к могиле по другую сторону от материной.

„МАРКУС ДЖЕЙМС НИХОЛСОН. ДЕВЯТИ ЛЕТ. ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН ХЕНРИ И МАРГАРЕТ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ БРАТ ЭДЕМА“. Немного ниже была меньшая по размерам надпись: „БОГИ ЛЮБЯТ ТЕХ, КТО УМИРАЕТ МОЛОДЫМ“.

Став на колени возле могилы, он наклонился вперед и руками дотянулся до земли.

— Привет. Я опять уезжаю, Маркус. В Америку. В Калифорнию. Тебе бы понравилась Калифорния. Хотя земля эта досталась не самым лучшим людям… Мне кажется, что я расстроил Лили. Я не подумал, что она стара и нуждается во мне. Когда достигаешь такого возраста, время начинает лететь, дорога каждая минута. Сегодня участвовал в гонках в Донингтоне. Замечательный заезд. „Энцо-феррари“ молодец, я показал лучшее время. Как прекрасно оставить о себе память, дорогую и нужную людям! Вынашивать мечту и превратить ее в реальность, разделить ее с миллионами… Не знаю, зачем меня посылают в Америку. Все это плохо пахнет. Я понимаю Ирландию и трудную ее жизнь — там есть враги, за которыми надо следить. Но это калифорнийское дело — не то, чему меня обучали. Я не могу понять, почему меня посылают туда. Но все же это какое-то дело, я буду занят… Ты меня понимаешь? Я одинок, Маркус. Мне кажется, что я не весь здесь, так много еще связано с тобой, с папой и мамой… Иногда я спрашиваю себя: что будет, если я попаду в опасность, если кто-нибудь приставит пистолет к моей голове и прикончит меня? Я не принадлежу этому миру, Маркус. Я так жестоко одинок. В таком ужасном одиночестве.

Пять минут спустя Эдем покинул кладбище, проехал на „галуинге“ обратно в Лондон, прошел в Трэмпс, прихватил первую же девицу, которая ему приглянулась. Он привез ее на свою квартиру и трахал до остервенения, пока не забрезжил рассвет и не наступило время ехать в Гатуик и в Южную Калифорнию.

Полет обошелся без происшествий, если не считать разговора с красивой англичанкой, летевшей на встречу с мужем в Лос-Анджелес. С нею было двое детей. Младший, только учившийся ходить, был полон жизни. Рядом с ней сидел загорелый калифорнийский чувак и клеил женщину подходящим к таком случаю трепом.

— Я так люблю детей, — слышал Эдем, когда проходил к своему месту.

Но после часа полета чувак уже не был так благодушен. Малыш вскарабкался на него, сначала смяв, а потом обмочив его новый итальянский костюм. Второй ребенок, не более четырех лет, пролил на него джин и тоник своей матери. Бедняга в отчаянии осматривался кругом в поисках свободного места. Но все кресла первого класса были заняты. Ему пришлось пострадать в молчании, пока дети наконец не заснули. За двадцать минут до посадки в Лос-Анджелесе он приподнялся, чтобы пройти в туалет. Малыш к этому времени уже уснул на его руке, и мать потянулась, чтобы взять его.

— Что вы, — нервно фыркнул молодой человек, — со мной все в порядке. Не будите его. — Он закончил путешествие со сдвинутыми ногами и первым выскочил из самолета, расталкивая на своем пути других пассажиров.

Эдем помог матери снять ручной багаж с полок над головой.

— Когда я женюсь, — сказал он, — постараюсь, чтобы моя жена повсюду путешествовала, оснащенная по крайней мере двумя маленькими детьми.

— Это всегда срабатывает, — сказала женщина, и они рассмеялись.

Затем она вышла, чтобы встретить мужа, который уже поджидал ее в толпе. Эдем позавидовал их браку, их взаимопониманию и уселся опять в кресло „Бритиш эйруэйз“ до конца путешествия на оставшийся пятнадцатиминутный перелет вдоль побережья.

Авиалайнер коснулся колесами гудрона и пробежал еще семь тысяч футов, а затем свернул направо и медленно проехал к терминалу.

Билли не ожидала, что он окажется столь небольшого роста. Она знала, что прилетит офицер-оперативник британской секретной службы, и представляла его в обычном для Калифорнии образе высокого, широкоплечего вояки. Черные его волосы показались ей слишком длинными на затылке, слишком напомаженными и блестящими на висках. Возможно, у нее несколько поехала крыша после всех этих лет ожидания настоящей оперативной работы в ЦРУ.

— Привет! — сказала она Эдему, когда он одиноко стоял в небольшом зале ожидания с сигаретой в руке, единственный оставшийся там пассажир. — Вы Эдем Нихолсон?

— Да, — осторожно ответил он.

— А я Билли Вуд. Добро пожаловать в Сан-Диего. В этом зале не курят.

— Не ожидал встретить женщину.

Его откровенность несколько шокировала.

— Как видите, это я, — как бы оправдываясь, ответила она.

— Билли ведь мужское имя.

— Вы никогда не слышали о Билли Холидей?

Он мотнул головой:

— Только о Билли Грэхеме. Но то был мужик. Никто не говорил мне, что придется работать с бабой.

— А какая вам разница?

— Никакой, если вы хорошо справляетесь с работой.

— Я с машиной, — сказала она, обиженная его безразличным тоном. Гнусные англичане. Думают, что им все еще принадлежит весь мир. Она повернулась и пошла к автостоянке. Он следовал за ней на небольшом расстоянии, теперь уже с сигаретой во рту.

Ее машина, ярко разукрашенный „ренегейд“, стояла рядом с кассой.

— Не могли бы вы… — Она показала на его сигарету.

— А не следует ли нам соблюдать осторожность и в отношении других вещей? — спросил Эдем, бросая сигарету на тротуар и наступая на нее.

— Вы о чем?

— Я бы не пользовался этой низкопрофильной жестянкой.

— Жестянкой?

— Автомобилем.

— Ну, можем и заменить для дела. Хорошо? — Билли открыла машину. Он казался ей все хуже, откровенное „не то“, с чехлом для костюмов фирмы „Луис Вюттон“.

Он медленно обошел машину, чехол этот самый положил на заднее сиденье, а сам сел вперед, на пассажирское место, внимательно наблюдая, как она включает двигатель.

— Где мне остановиться?

— У меня. Это подойдет. Мой парень думает, что вы здесь в деловой поездке от английского филиала нашей компании. Что еще?

— Сколько вам лет?

Хамская прямота вопроса окончательно вывела ее из равновесия. Румянец стал ярче, раздражение более очевидным. Бросив на него враждебный взгляд, она ничего не сказала, только вздернула подбородок, взбешенная его молодой мужской наглостью и еще более рассерженная на себя за поднятый подбородок, при котором морщинки вокруг шеи были менее заметны. Она ругала себя за мелкое глупое тщеславие.

— Это не личный вопрос. — Он был невозмутим. — Я хотел бы знать, сможете ли вы справиться с поручением.

— Не беспокойтесь, смогу.

— Не лезьте в бутылку. Мне сказали, что это опасное поручение. Я совсем не в курсе. Но я привык работать сам по себе. Если я вхожу в какую-то команду, подчиняющуюся чьим-то приказам, мне нужна уверенность в прочности тыла. Итак, сколько вам лет?

— Сорок один. — Лгать не было никакого смысла. В конце концов, он ведь заглянет в ее данные.

— Вы раньше участвовали в оперативной работе?

— Нет.

— Хреново.

— Какую школу хороших манер вы посещали? — отрезала Билли, с трудом подавив желание добавить какую-нибудь откровенную брань.

Весь путь до Ла-Джоллы, сорок пять минут по пятой дороге, они проехали в полном молчании.

Добро пожаловать в солнечную Калифорнию.

Штаб-квартира КГБ

Площадь Дзержинского

Москва

— Американцы либо врут, либо говорят правду. Задача в том, чтобы это выяснить, — сказал председатель, наливая себе еще чашку чая из самовара.

— Можно подбросить монетку, — предложил Ростов.

— Я принял вашу религиозность, но даже представить себе не мог, как далеко вы зашли по пути к капитализму. Теперь азартные игры? Что же еще последует?

Они рассмеялись. Шутка помогает разрядить напряжение.

— Следует отметить еще два момента. Сами по себе они не имеют значения, но, возможно, на них следует обратить внимание, учитывая незначительность наших отправных данных.

— Вы правы. На этой стадии все имеет значение, сколь бы приблизительными ни были связи между явлениями.

— Несколько недель тому назад я просматривал списки поездок. — Ростов вспоминал ежедневные сводки, поступавшие в КГБ относительно лиц, которые представляли особый интерес и запрашивали визы для поездок за границу. Такое правило осталось от прежних времен, оно было полезно для руководителей разведслужб. — Мне вспоминается, что там упоминалась группа ученых, которая должна поехать в Америку на конференцию по космосу. Весьма престижная конференция, акцентированная на ракетной тематике. Участвуют видные специалисты, как наши, так и американские. Я вспомнил, что там упоминалась фамилия Триммлера. Он возглавляет американскую делегацию.

— Тот самый?

— Он.

— Интересно.

— Это все, что там было. Просто совпадение.

— А второй момент?

— Митцер. Промышленник, который был в Каннах. Он большой специалист по электронике. Образовал крупный концерн в Западной Германии. Во время войны работал со специалистами по ракетам в Пеенемюнде.

— А почему он не попал к нам или к американцам?

— Он был там администратором. Он организовывал их работу, налаживал производство.

— И он применил свои знания для того, чтобы создать свое дело?

— Наверное.

— Для этого нужны были, конечно, большие деньги.

— Думается, что это были деньги „Призраков Луцы“.

— Что это такое?

Ростов пожал плечами:

— Я этого точно не знаю.

Они довольно долго сидели молча.

— Потребуются имена других делегатов, — сказал председатель.

— Они готовятся.

— С обеих сторон.

— Я приказал это сделать.

— Возможно, следует поставить в известность американцев. Сейчас не время отворачиваться друг от друга.

— С этим я не согласен. Надо убедиться, что они не возвращаются к своим старым трюкам.

— Кремль хочет, чтобы мы открыли свои досье для янки. Показать им списки наших нелегалов в обмен на их.

— Пока это глупо.

— Согласен. Но пусть это будет между нами.

— Я принесу вам список, как только получу его.

— Не теряйте связи с Дмитрием Зорге. Он там у нас один для контактов. И может на что-нибудь наткнуться.

— Буду следовать вашему указанию. — В намерения Ростова не входило выглядеть более предприимчивым и дальновидным, чем председатель.

Старик улыбнулся. Он знал, что Ростов уже связывался с Зорге. Ему нравились его тактичность и сообразительность. Россия нуждается в подобных людях. Он смог подняться до самой вершины, даже будучи христианином.

Ла-Джолла

Культурист крепко обхватил ладонь Эдема и сжал ее, демонстрируя свою силу.

Эдем знал эти мужские штучки и постарался быть невозмутимым. Трудно было на что-то надеяться, отвечая силой на такую силу.

— Это Гейри, — сказала Билли, все еще пребывавшая в плохом настроении.

— Очень приятно. А я — Эдем, — ответил он, пытаясь быть любезным и улыбчивым, хотя культурист продолжал сжимать и трясти его руку.

— Я рад встрече с вами, — ответил Гейри с удовлетворенной улыбкой во всю ширину лица. Этот маленький, слабый любезник не сулил ему угрозы. Отпустив наконец гостя, Гейри подхватил Билли и одарил ее продолжительным поцелуем взасос. Продолжая утверждать перед Эдемом свои права собственника, он сказал: — Привет, малютка. У нас этот тип, Такер.

Эдем заметил, что женщина несколько смущена этим показушным проявлением эмоций.

— Я хотел бы немного освежиться, это не сложно? — спросил он.

— Сюда. — Она провела его мимо Культуриста в свободную комнату. — Если нетрудно, пожалуйста, не курите в доме.

— Конечно, — ответил он, но дверь за ней уже захлопнулась.

Эдем хмыкнул и бросил свой чемодан на кровать. Расстегнув „молнию“, он достал коричневый костюм, несколько рубашек. Огляделся.

Это был драпированный ситцем будуар в калифорнийском стиле, очевидно предназначавшийся для подруг хозяйки дома. Он решил отложить полный разбор своих вещей на более удобное время и вынул лишь прилагавшийся к чемодану несессер фирмы „Вюттон“. Затем в смежной ванной, соответственно оформленной в женском вкусе, он включил свою электрическую бритву „Браун“. Вообще-то он предпочитал обычную опасную бритву и кисточку с кремом, но „Браун“ годился, когда следовало поторопиться.

Культурист, утвердив свое положение в качестве принимающего лица, скрылся в комнате для занятий гимнастикой.

— Привет, Фил, — сказала она.

Накануне вечером они уже встречались в кафе „Хард-рок“ на окраине Ла-Джоллы. Такер поведал ей о ходе событий, но умышленно избегал темы компьютера и связанных с ним проблем. Они пришли к мнению, что англичанин привлечен к делу из-за своего опыта проведения тайных операций и сможет быть полезен, если события осложнятся насилием. „Он у них один из сильнейших, — сказал тогда Такер, — и нужно использовать его по назначению“.

— Привет, Билли. Хорошо ли доехал наш гость?

— Да. Но это совсем не то, что я ожидала.

Он вопросительно посмотрел на нее, но решил не расспрашивать, почувствовав ее недоброжелательность.

— Прекрасное место для жизни. Какие виды! Даже просыпаться здесь, наверное, легко.

— Действительно. — Она посмотрела на береговую линию, на движение издалека набегающей волны.

— А в Вашингтоне идет снег. До моего отъезда его покров уже достигал трех футов.

— Соответственно вы и приехали в Калифорнию хорошо подготовленным, — пошутила она, вспоминая, каким увидела Такера в аэропорту: пальто на руке, свитер под пиджаком, на шее темный шарф.

— Мне все еще не верится, что здесь такая жара. Это кажется невозможным на Рождество. А куда же он подевался?

— Захотел помыться. Ему известно, что вы здесь.

Минут через десять Эдем вышел на балкон. Он переоделся, заменив джинсы и блейзер на розовую рубашку с застежками и монограммой и черные бермудские шорты с отворотами и хорошо отутюженными складками. Загорелые ноги были в черных ботинках из мягкой кожи, без шнуровки. На руке поблескивали золотые часы с браслетом.

Американцы явно не ожидали увидеть здесь, в Южной Калифорнии, атрибуты европейского пляжного шика на сотруднике САС.

— Вы Эдем? — сказал удивленный Такер, сделав к нему шаг с протянутой для рукопожатия рукой.

— Мистер Такер?

— Зовите меня Фил. Как все другие. — Они пожали друг другу руки, и Эдему сразу же понравился американец. Он почувствовал в нем теплоту и доброжелательность. — Хорошо летели?

— Никаких проблем.

— Прекрасно. Полагаю, что здорово устали.

— Нормально. — Не пускаться же сейчас в рассказы, как он привык к жизни с четырехчасовым сном, как при исполнении служебных обязанностей он проводил по нескольку дней без какого-либо отдыха!

— Очень хорошо. Значит, мы можем прямо перейти к делу. — Такер присел к столу, Билли и Эдем последовали его примеру. — Итак, что же вам известно о нашем совместном предприятии?

Эдем повторил содержание инструктажа в Лондоне, перечислил материалы папки, которые прочитал дома.

— Это все?

— Все.

С минуту Такер размышлял: англичанин был осведомлен о деле минимально.

— Мы полагаем, что в ЦРУ существует утечка информации. Если кто-то пытается добраться до Триммлера, мы не должны своими неловкими действиями предупреждать их о наших планах.

— С кем мне следует договориться о получении оружия?

— Зачем?

— Мне сказали, что я буду вооружен.

— А что вам нужно?

— Для начала обычный девятимиллиметровый полуавтомат системы „Браунинг“.

— Допустим. Что потом?

— Ручной пулемет „Хеклер энд Кох МП5К“.

— Это же мощная штука. Зачем она и где пригодится?

— Люблю работать в безопасности. К тому же короткая машинка. В нашем деле может понадобиться что-то хорошо бьющее на близком расстоянии.

— В какой части вы служили?

— В „CRW“. Это специальная группа по отражению подпольной террористической деятельности. Не беспокойтесь, как обращаться с оружием, я знаю. — Ответ Эдема не понравился Такеру, но американец промолчал. — Что у нас теперь?

— На сегодня все. Отдохните немного. Завтра мы отправляемся на свадьбу.

— Что за свадьба?

— Приглашен Триммлер. В отель „Торрей пайнз Шератон“. Недалеко отсюда. Это удобное место, если его действительно хотят взять на мушку. В настоящее время Триммлер находится на Миримарской военно-воздушной базе. В офицерских казармах. Отчаянно стремится оттуда вырваться и вернуться домой. Мы знаем, что там он в совершенной безопасности. Но после завтрашней свадьбы нам трудно будет не отпустить его домой. Возможно, и вас придется устроить там. А сейчас все свободны.

— Полагаю, вы оба не откажетесь перекусить, — сказала Билли, поднимаясь.

— Спасибо. Неплохо придумано.

— Я сыт, спасибо. — Меньше всего Эдему хотелось приятного вечера в компании Культуриста и случайных коллег. — Поеду в Ла-Джоллу. Осмотрюсь там. Кажется, это приятное место. — Он встал из-за стола. — Можно вызвать такси или где-нибудь арендовать машину?

— Пользуйтесь моей, — сказала Билли.

— Благодарю.

— Не стоит. Уверена, что ваш приезд будет замечен. — Сарказм ее не прошел мимо Такера, который не знал об их предшествовавших стычках. Она направилась к двери. — Пойду за ключами. Вы поздно вернетесь?

— Не знаю. Вряд ли.

— Я дам вам ключ от входной двери.

Она оставила их на балконе.

— Я ничего не пропустил?

— Нет.

— Между вами, кажется, довольно натянутые отношения.

— Мы прекрасно начинаем, — сказал Эдем и вышел вслед за хозяйкой.

Этого Такеру хотелось меньше всего. Первая его операция, а два оперативных сотрудника не могут ужиться. Дело дрянь, и не дай Бог, обернется какой-нибудь дьявольской штучкой.

Около четырех утра Билли услышала, как повернулся ключ в замке входной двери, как эта дверь открылась и осторожно закрылась.

Она лежала рядом с Гейри, храп которого напоминал пыхтение скорого поезда в длинном темном туннеле. Обычно он не мешал ей уснуть, за многие месяцы она к этому привыкла. Вывела ее из колеи грубость англичанина. Она приготовила ужин для него и для Такера, но он исчез раньше, чем она успела ему об этом сказать.

Ладно бы ужин, можно извинить, в конце концов, приезжего человека за отказ от домашнего стола. Но уж вовсе не простительно использовать ее дом как гостиницу.

Не будь порученное ему дело столь важным, она бы просто собрала его вещички и выставила перед входной дверью.

Отодвинув руку Гейри, она выскользнула из постели и завернулась в халат.

Эдем собирался войти в свою комнату, когда она вышла в коридор.

— Вернулись? — вопросительно сказала она, невольно чувствуя себя в роли воспитательницы, ищущей подход к непослушному ребенку.

— Вернулся, — ответил он. — Прекрасное место. Прекрасные развлечения… Особенно в „Сингинг кэнери“. — Так назывался ночной клуб на задворках Ла-Джоллы.

В руке он держал букет желтых и красных роз.

— Как красиво! — сказала она, смягчаясь при мысли, что это принесено ей в подарок.

— Вам нравится? Никогда еще девицы не преподносили мне розы. Очень дружелюбные люди у вас в Калифорнии. Очень славные. Спокойной ночи.

Прежде чем она смогла как-то отреагировать, дверь его комнаты закрылась. Она оказалась в дурацком положении. Ну в самом деле, какого черта этот грубиян станет приносить ей розы?

Миримарская дорога начинается в центральной части города Ла-Джолла. Его не следует путать с одноименной деревней, которая выходит на пляж к западу от города, касается его торговой части и достигает на востоке Миримарской военно-воздушной базы. Вдоль дороги на протяжении четырех миль тянутся блоки различных учреждений, банков, одноэтажных магазинов, выставочных залов и закусочных. Типичная коммерческая инфраструктура Соединенных Штатов, смесь городской неуклюжести, архитектурной неразберихи, современных стекляшек для торговли и тысяч рекламных щитов и вывесок, в которых отражается многоликость „американской мечты“.

Они отправились в отделение компании „Хертц рент-э-кар“ в торговой части города, чтобы взять в аренду менее приметную машину, чем „ренегейд“. Эдем, имея массу свободного времени, прошел по Миримарской дороге мимо лавок с „порше“ и „ягуарами“ к торговцам „корнесами“ и огромными „роллс-ройсами“. Страстный интерес к машинам привел его наконец к „феррари“, которые заполняли витринные стекла одного магазина, и скоро он втянулся в разговор с внимательно слушающим его торговцем.

Спустя двадцать минут коллеги обнаружили его за рулем красной „тестароссы“, припаркованной в переднем дворике магазина. Рядом с ним сидел торговец, и они с энтузиазмом обсуждали преимущества и недостатки различных моделей автомашин, как старых, так и новых.

Такер, который арендовал коричневую „гранаду“, поставил ее за „тестароссой“ и стал сигналить. Эдем распрощался с торговцем, положил в багажник сумку, которую носил постоянно, и устроился на заднем сиденье „гранады“.

— Куда теперь? — спросил он.

— Заедем за Триммлером, — ответил Такер, — и отвезем его на свадьбу.

— Звучит хорошо. Может, есть новости?

— Никаких. — Такер принял решение не рассказывать Эдему ничего лишнего. В конце концов, он находится здесь для защиты Триммлера. И только. Все остальное его не касается.

В молчании они проехали к Миримарской военно-воздушной базе. Поездка заняла немногим более пяти минут. Такер подкатил к КПП и предъявил свои документы. Его ожидали, и дежурный охранник, подняв стальной шлагбаум, объяснил, как проехать к офицерским казармам.

Эдем припомнил, что там проживают лучшие в Америке пилоты реактивных истребителей, искуснейшие асы. И он пожалел, что не вступил в Королевские военно-воздушные силы вместо армии. По крайней мере, он не возился бы сейчас с этими дилетантами.

Триммлер ожидал их у входа в один из самых больших домов базы. Он был одет в серый утренний костюм, в левой руке держал шляпу. На лице его отчетливо читалась взволнованность. Сбежав с лестницы дома, он распахнул дверцу Такера еще до полной остановки автомобиля.

— Вы запаздываете, — бросил он.

— Извините, сэр, — сказал Такер, поднимаясь с места, — нам была нужна новая машина. Ваша жена едет?

— Кто эти люди? — спросил Триммлер, не обращая внимания на вопрос Такера и указывая на Билли и Эдема.

— Это ваше сопровождение.

— Что вы! Это же глупо! Три человека?

— Я действую по инструкции.

— И вы думаете, что я поеду с вами — одетыми, как гангстеры?

— Ничего не поделаешь, сэр.

— Вы хотите, чтобы мы приехали такой бандой? Вы думаете, что я Эл Капоне или что-то в этом роде? Нет! Я с вами не поеду.

— У меня есть приказ, чтобы…

— Мне нет дела до ваших приказов. Достаньте мне другую машину. Если они хотят ехать, пусть следуют за мной.

— Мы можем опоздать на свадьбу.

— Глупо. Какая-то ерунда. Нам нужно оставить их здесь.

— Не могу этого сделать, сэр.

Триммлер в негодовании захлопнул дверцу, чуть не прищемив при этом палец Такеру. Они смотрели друг на друга, испытывая взаимную неприязнь.

— Хорошо, — закричал Триммлер, — я буду сидеть спереди! Женщина — сзади… — распорядился он.

— Билли, пожалуйста! — сказал Такер.

Билли покинула пассажирское место и пересела назад. Триммлер, устроившись впереди, резко захлопнул дверцу. Такер, развернув машину, поехал к выезду.

Поездка в раздраженном состоянии и в полном молчании заняла у них примерно тридцать минут… Лишь однажды Триммлер открыл рот, потребовав отключить кондиционер. Такер наклонился и подправил его ручку.

— Теперь лучше? — спросил он через несколько минут.

Триммлер кивнул, шляпа его теперь покоилась на коленях.

На заднем сиденье Эдем и Билли тщательно избегали друг друга, стараясь не только не касаться телами, но и не встречаться взглядами. Всю дорогу Билли старательно задирала подбородок.

„Торрей пайнз Шератон“ является одной из тех низкопробных неуклюжих гостиниц, на строительстве которых продолжает настаивать Калифорния, чтобы минимально нарушать целостность окружающей среды. Она выходит на муниципальный стадион „Торрей пайнз гольф корс“, который сооружен по мировым стандартам и где проходили многие знаменитые игры в гольф. Контуры гостиницы имеют форму широкой буквы W с тремя крыльями, выступающими к стадиону. Между внешними крыльями и центральным крылом располагаются две террасы, которые используются для свадеб и других торжеств. Хотя строительство гостиницы было закончено только в 1988 году, она уже не считалась самым модным местом для семейных праздников в районе Ла-Джоллы.

Триммлер был приглашен на свадьбу одного из своих молодых коллег, еврея, работавшего в его лаборатории.

Такер остановился, не доехав немного до навеса над входом. Триммлер поспешно выскочил из машины и направился в гостиницу. Служитель парковки приветствовал Такера через открытое окно автомобиля и предложил свои услуги. Такер поблагодарил, но отказался от помощи.

Он развернул машину на центральной площадке и подогнал ее к одному из пустовавших мест поближе к гостинице. Стоянка была запружена „бентли“, „роллс-ройсами“, „мерседесами“ и другими дорогими, преимущественно европейскими машинами. Эдем понял, что они оказались на свадьбе высшего общества. Следить за Триммлером в таком многолюдном собрании будет нелегко.

— Что мне делать? — спросил Эдем.

— Держаться в стороне, но не спускать с него глаз, — ответил сотрудник ЦРУ.

— Мне нужно заглянуть в башмак.

— Не понял.

— Ему нужен багажник, — пояснила Билли.

— Он открыт.

Эдем прошел к задней части машины и нажал на кнопку замка. Такер и Билли последовали за ним.

Из своей объемистой коричневой сумки он вынул ручной пулемет „Хеклер энд Кох МП5К“ и обычный девятимиллиметровый полуавтоматический „браунинг“.

— Вы собираетесь взять это с собой? — спросил изумленный Такер.

— Разумеется, если наша задача — защищать этого деятеля.

— Но зачем же… ручной пулемет?..

— Не будьте идиотом, — резко ответил Эдем.

Он стянул куртку и огляделся, убеждаясь, что за ними не следят. Удостоверившись, что все спокойно, он вынул подплечную кобуру и надел ее. Проверив, что она держится достаточно крепко под его левым плечом и достаточно свободно, чтобы не мешать движению руки, он взял девятимиллиметровый „браунинг“ и вставил его в кобуру. Затем закрыл крышку багажника и снова надел куртку.

— Теперь порядок. Только проверьте включение сигнала тревоги. Лучше, чтобы эта вещица пролежала сегодня без дела, согласны? — Он показал на ручной пулемет.

Когда Такер повернулся, чтобы включить сигнал тревоги, Эдем покинул их и прошел в гостиницу. Билли и человек ЦРУ последовали за ним, соблюдая дистанцию.

У входа, на доске объявлений, бросалась в глаза крупная надпись: „ЛОПИАН-РОБИНС: СВАДЬБА НА ТЕРРАСЕ С ВИДОМ НА ГОЛЬФ“. Ниже красными печатными буквами на белом фоне значилось: „ТОРРЕЙ ПАЙНЗ ШЕРАТОН“ ПРИГЛАШАЕТ ВСЕХ ГОСТЕЙ СВАДЬБЫ ФИЛА И ДЖЕЙН».

— Извините, — сказал Эдем одной из встречавших, красивой рыжеволосой женщине со значком на левой груди «ДЕББИ ХЭННИФ — ВСТРЕЧАЮЩАЯ». — Дебби?

— Я могу помочь вам? — спросила она с улыбкой.

— Пожалуйста, мне нужна терраса с видом на стадион.

— Это внизу, — указала она на правый коридор. — Идите по коридору до больших стеклянных дверей. Они выходят прямо на террасу. Вы приехали на свадьбу?

— Да. Благодарю вас, Дебби.

— Приятного времяпрепровождения, сэр.

Эдем повернулся и пошел по мраморному коридору, а два его спутника шли следом. У больших стеклянных дверей стоял швейцар в сером утреннем костюме.

— Привет, — поздоровался швейцар.

— Хэлло, — ответил Эдем, делая очередной шаг к открытой террасе.

— У вас есть приглашение? — спросил швейцар, преграждая дорогу.

— Для меня — нет.

— Простите, это частная свадьба. Только для приглашенных.

— Замечательно. Я просто хочу посмотреть, как здесь организуются такие события.

— Вы из Англии?

— Проклятый акцент всегда меня выдает, — пошутил Эдем.

— Сожалею, но это частная свадьба.

— Понимаю. И все же мне до зарезу нужно увидеть эту церемонию. Вот мои друзья, — он указал на Билли и Такера, которые теперь стояли за его спиной, — они могут подтвердить, что я из «Татлера». Это видный в Англии журнал. Крупнейший. Мы описываем светские свадьбы. Нашим читателям это нравится. Я хотел бы посмотреть, как это выглядит здесь. Возможно, мы посвятим этому целую страницу.

Швейцар взглянул через плечо Эдема на Такера, который кивал, подтверждая эти слова.

— Ладно. Там, в глубине, есть несколько свободных мест. И лучше вот наденьте это. — Он вручил Эдему и Такеру две маленькие шапочки, белые сатиновые ермолки, на которых сзади красовалась надпись: «ТОРРЕЙ ПАЙНЗ ШЕРАТОН».

— Фантастика! — воскликнул Эдем. — А может, мне удастся потом поговорить со счастливой парой?

— Уверен, что они будут этому рады. Имейте в виду, это одна из наиболее примечательных свадеб в Ла-Джолле.

Эдем смог убедиться, что почти все гости уже прибыли. Их было человек двести. Проход от стеклянных дверей вел на большую открытую террасу. По обе стороны от прохода тянулись ряды белых полированных стульев, большинство из которых были заняты мужчинами в безупречных костюмах и богато одетыми модными женщинами. Конец прохода занимал четырехугольный балдахин — хупа, с гордо вышитой на его вершине Звездой Давида. Раввин и кантор, стоя у хупа, оживленно беседовали, когда Эдем и двое его американских коллег усаживались на задних местах. К этому времени Эдем уже видел Триммлера. Тот сидел с правой стороны от прохода. Наклонившись к американцам, он показал им, где находится ученый.

— Так вы еще и законченный лгун, — саркастически произнесла Билли, намекая на разговор со швейцаром.

Эдем усмехнулся и ничего не сказал, снова занявшись наблюдением за происходящим. Если покушение замышляется, то оно, скорее всего, будет произведено с одного из балконов гостиницы, ближайших к террасе. На балконах уже стояло много народа. Без сомнения, это были постояльцы гостиницы, вышедшие из своих номеров, чтобы посмотреть на происходящее внизу действо. Заиграли трубы, и через стеклянные двери на террасу к хупе направился шафер и подружка невесты. Достигнув балдахина, они разделились: шафер прошел налево, а подружка — направо. За ними последовали следующие пары, одинаково одетые. Всего их было десять.

Согласно предписанию иудаизма, по которому мужчины и женщины молятся раздельно, они образовали два самостоятельных ряда. Потом к балдахину подошли близкие родственники обеих брачующихся семей. Вышел жених, сопровождаемый отцом и будущим тестем. Жених встал рядом с раввином. Теперь ожидалось появление невесты.

Эдем наблюдал за Триммлером, сохраняя максимум бдительности. Если кто-то собирался нанести удар, это может произойти в кульминационный момент церемонии, когда внимание всех присутствующих будет сконцентрировано обрядовым молитвословом под хупой.

Ничего странного, вызывающего тревогу, не происходило.

Через стеклянные двери вышла невеста в сопровождении матери и будущей свекрови. Все они несли зажженные свечи. Невеста оказалась довольно грузной женщиной лет тридцати. Эдем отметил, что белое подвенечное платье невесты не в состоянии скрыть ее весьма округлый живот. Пожилые женщины, достигнув балдахина, прошли к своим местам в первом ряду, в то же время вышли вперед их супруги, чтобы сопровождать невесту в ее последнем коротком переходе; Когда кантор затянул «Mi Adier», они семь раз, в соответствии с ортодоксальным обычаем, провели невесту вокруг жениха и балдахина. Завершив последний круг, она присоединилась к своему будущему мужу, стоявшему рядом с раввином. Пара взялась за руки. Раввин, подняв чашу вина, начал произносить благословения.

Не отчетливое, но достаточно странное движение бросилось вдруг в глаза Эдему.

Справа от него, на балконе третьего этажа гостиницы, заволновался опущенный занавес — не порывисто, как можно было бы ожидать при дуновении ветра, но осторожно и предумышленно, будто кто-то придерживал его за край, чтобы все видеть, но самому оставаться невидимым.

А затем он увидел, как сквозь занавес выдвинулся блестящий черный ствол. Выдвинулся всего на несколько секунд, чтобы опять исчезнуть.

Не раздумывая, Эдем вскочил с места и через стеклянные двери бросился туда, где, по его мнению, мог находиться снайпер. Билли и Такер, удивленные его внезапным порывом, ринулись вперед.

Раввин продолжал свои благословения.

Эдем не воспользовался лифтом, а бросился по служебной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Достигнув третьего этажа, он остановился у стальной двери и подождал. Он слышал, как его спутники бежали следом.

— Спокойно! — крикнул он в пролет. — Спокойно.

Услышав, что они замедлили бег, он выхватил из кобуры свой девятимиллиметровый «браунинг». Эдем опасался, что эта шумная беготня насторожит того, кто должен оказаться по другую сторону двери. И когда американцы подбежали, тяжело дыша, он знаками приказал им сохранять тишину, а затем медленно повернул круглую дверную ручку и нажал на дверь.

Коридор оказался пуст.

Он прошел по коридору к той комнате, где, очевидно, засел снайпер.

— Что здесь происходит, черт возьми? — спросил Такер, достигнув наконец Эдема.

— Я кое-что увидел. В одной из этих комнат.

— Что?

— Не знаю. Возможно, ствол ружья.

— Проклятье! Вы уверены в этом?

Эдем остановился у двери номера, держа наготове свой пистолет. Прислушался и, когда убедился, что в комнате тихо, попытался повернуть ручку. Дверь, как он и ожидал, была заперта.

— Надо достать запасной ключ, — прошептал за его спиной Такер.

— Нет времени, — ответил Эдем. Он отступил на шаг и выстрелил из пистолета в дверной замок, который в результате был разбит и вырван из деревянной двери. Эдем распахнул дверь ногой и бросился вперед, перекатываясь по мягкому ковру с изготовленным для стрельбы «браунингом». Когда он поднялся на ноги, из раздвинувшегося занавеса выступил человек с удлиненным черным цилиндром в руке. На нем был утренний костюм, и Эдем признал в нем швейцара, который пустил их на свадьбу.

— У него ружье! — взвизгнула у двери Билли.

Этот крик удивил швейцара. Он не успел сделать и шага, как Эдем в последнем прыжке повалил его, выбил из рук продолговатую трубку и приставил к его голове ствол «браунинга».

Церемония свадьбы нарушилась, поскольку раввин, новобрачные и все гости стали смотреть вверх, откуда раздавались непонятные крики и звуки.

И в этот момент Эдем понял, что швейцар делал всего лишь снимки для семейного альбома, пользуясь преимуществом балкона.

— Вляпался.

Эдем спрятал оружие в кобуру и отошел от постанывающего человека.

— Это всего лишь сраный фотоаппарат, — скривился Фил Такер. Он подбежал следом и поднял удлиненный объектив «Никон Ф4» с трехсотмиллиметровыми линзами.

Эдем мельком глянул вниз на собравшихся гостей и увидел, что вся свадьба уставилась на него. Он убрал голову за полотно занавеса и растворился в полутьме комнаты.

— Ну и трюк, дошлый наш супермен, — сказала Билли. — Что будет дальше? Захват жениха?

Он слышал, как за его спиной по другую сторону занавеса Такер пытается успокоить впавшего в истерику швейцара. Эдем посмотрел на Билли и усмехнулся. Она позабыла вздернуть подбородок. Глупая женщина, зачем она это делает? Но какая-то живая привлекательность в ней была, даже в самой издевке над ним была какая-то милость.

— Никчемные калифорнийцы! — пробормотал Эдем, следуя за Билли, чтобы подождать остальных на автостоянке.

Вот оно, Маркус, место «американской мечты».

Обратная поездка на Миримарскую военно-воздушную базу проходила в еще более гнетущем молчании. Даже Триммлер не просил Такера выключить кондиционер.

В гостиницу прибыла полиция, но Такер, придя в себя, объяснил, что они действуют по поручению ЦРУ. Свадьба возобновилась, только без швейцара, который почти в невменяемом состоянии едва добрался до своей комнаты. Триммлер потребовал, чтобы его увезли немедленно по завершении церемонии.

— Я свяжусь с вашим начальством! — рявкнул он, выходя из машины на Миримарской базе. — Меня не удастся снова поставить в такое глупое положение.

Они смотрели, как ученый гневно протопал в свои временные апартаменты, а затем вернулись в дом Билли.

— Вам лучше не уходить отсюда, — сказал Такер, — пока мне не скажут, что с вами делать.

— Небось домашний арест? — съязвил Эдем.

— Черт побери, вы еще пытаетесь шутить, чуть не убив случайного человека.

— Но не убил же.

— Что вы этим хотите сказать?

— Подумайте на досуге, — ответил Эдем и ушел в свою спальню.

— «Но не убил же»! — передразнил Эдема Такер. — Парень говорит загадками, — сказал он Билли.

— Он просто хотел сказать, что всегда сохраняет контроль над ситуацией.

— Какой-то чокнутый контроль. Какая-то вообще чепуха. Но в нашем управлении это понравится. Пошлите Такера в широкий мир, и получите стрельбу. Неплохо для моего послужного списка.

— Но ведь могло быть и ружье.

— Его не было.

— Но оно вполне могло там оказаться. И это вы должны заявить Вашингтону.

Такер обдумал ее совет, в котором присутствовал какой-то здравый смысл.

— О’кей. На этот раз мы его поддержим. Но если он снова отчубучит такое… Вам не кажется, что он какой-то неуравновешенный человек?

— Он из другого теста. Не нам ровня. Он профессионал. И поступил, как его обучали. Мы для него просто дилетанты. И это факт.

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

Заместитель директора по административным делам читал отчет, который Такер лично передал по факсу на следующее утро. Рядом с ним сидел ЗДР, человек, про которого было известно, что он не любит тщательно изучать письменные материалы. ЗДР откинулся в своем кресле и ждал, когда его коллега закончит чтение. Пробежав отчет по диагонали, он понял, что события развиваются в его пользу.

Фил Такер, связанный с ними телефоном, можно сказать, присутствовал на совещании. Ему казалось, будто его готовы сию же минуту пригвоздить и распнуть. И они понимали, с каким волнением ожидает этот сотрудник реакции на свою бумагу.

— Нехорошо, — произнес ЗДА, поднимая наконец глаза от разложенных перед ним листков.

— Не то слово, милейший, не то слово! — взорвался ЗДР. Терпение его лопнуло, когда он дошел до описания действий англичанина. — Какой дурак разрешил ему брать оружие?

— Я, — спокойно ответил ЗДА.

— Очень умно, не правда ли?

— Британцы хотели, чтобы их человек был вооружен. Нам пришлось на это согласиться.

— Нам?

— Исполнительному директору и мне.

— Но почему бы вам, черт возьми, не посоветоваться со мной?

— Поставьте этот вопрос перед исполнительным директором.

— Нашли профессионала! Стрелять в бедного фотографа!

— Выстрелов не было.

— Но все его видели. Это же курам на смех — искать профессионала и найти, этого сучьего британца.

— Оставьте. Нам все еще нужно держать это дело в тайне. Мы по-прежнему имеем дело с этим проклятым компьютером. — ЗДА повернулся к внутреннему телефону. — Фил, хоть немного удалось продвинуться с этим ящиком?

— Пока нет. — Такер уже успел переговорить с обоими программистами. — Существует общее мнение, что нам следует обратиться к частным специалистам. Из Силиконовой долины.

— Вот это здорово! Давайте привлечем весь мир! — фыркнул ЗДР.

— По какой причине? — спросил ЗДА у Такера.

— Там есть люди, пользующиеся доверием, — ответил Такер металлическим голосом. — Хорошие программисты. Может быть, лучшие в мире. Они и раньше делали для нас секретную работу. Утечки не будет, они работают на правительство.

— О’кей. Но убедитесь, что они понимают секретность этого дела. Иначе они потеряют все правительственные контракты. Добейтесь, чтобы они осознали это.

— Хорошо, сэр.

— Выполняйте задание. Я свяжусь с вами, если будут какие-то изменения.

— Как быть с Триммлером?

— Продолжайте, как раньше. Только скажите этому… э… бриту, чтобы в следующий раз он был поосторожнее.

— Да, сэр. — Они услышали, что Такер отключился от связи.

— Клеркам следует водить перьями по бумаге, а не осуществлять тайные операции такой важности. — ЗДР говорил о Такере.

— Но мы же так решили.

— Мы?

— Исполнительный дир…

— А почему вы встречаетесь без меня?

— Спрашивайте не меня, а исполнительного директора. — ЗДА знал, что его коллега не посмеет признаться в том, как еще недавно каждое утро он поджидал исполнительного директора, чтобы пройти к нему в кабинет, лично передать ежедневную сводку и снискать начальственное расположение. Это простая, но эффективная тактика, поскольку она убеждает руководителей других департаментов, что у него особые отношения с исполнительным директором. Но все это и поощряется самим исполнительным директором. Тот всегда полагал, что следует поддерживать напряженность между своими подчиненными. Это помогает держать их в узде и укрепляет его собственное положение.

— Пришло время вышвырнуть британца, — сказал ЗДР, сознавая, что он снова утрачивает свое преимущество, — и подключить наших собственных людей.

— Не могу этого сделать.

— Но, Христа ради, ведь он вытащил пистолет на публике.

— Не создавайте нам имидж глупцов. Нельзя же сначала запрашивать помощь, а потом отзывать человека, потому что он пытался защитить Триммлера.

— Ладно. А что с Новым Орлеаном?

— Им придется ехать. Вместе с британцем. Может быть, когда это закончится, у нас возникнет более ясное представление о том, что происходит. И, может быть, тогда мы с легким сердцем отправим его домой.

— Дело дрянь. Ничего это нам не даст. Ничего.

ЗДА ощутил прилив удовлетворения. Его соперник прав. Ничего это ему не даст. Но для ЗДА ход дела вновь принимал какие-то нормальные очертания.

— Что ж, — пожал он плечами, — нам нужно время. Тогда все прояснится. Так всегда в конце концов получается.

Ла-Джолла

Эдем, сидя на балконе, размышлял о своих делах, когда прозвенел дверной звонок.

— Билли, это к тебе, — услышал он Культуриста.

— Иду, — раздалось из кухни.

Минуту спустя послышался ее пристойный крик и визг, дверь захлопнулась.

Что там, в конце концов, происходит? — недоумевал культурист в комнате для гимнастических упражнений.

— Этот негодяй, — визжала она, — принес мне повестку. Для оформления этого гнусного развода, без всякого учета договорных отношений.

— А чего ты, дорогуша, ожидала от этого дерьма?

Она в ярости выскочила на балкон, размахивая пачкой документов, подбежала к балюстраде, чтобы еще раз обругать доверенного своего мужа. Культурист вышел вслед.

И тогда она увидела Питера собственной персоной.

— Ты, дерьмо! — прокричала она через ограду в сторону яркой желтой «бентли-малсенн», стоявшей на улице. — Не слишком ли ты желт, чтобы делать свою грязную работу?

Он сидел в машине и улыбался самоуверенно и озорно.

— Поднимись-ка сюда, просто поднимись сюда, — присоединился к ее крикам культурист.

Питер помахал рукой, наслаждаясь ее раздражением.

— Ты говорил, что подождешь, — продолжала она пронзительно кричать, — что не оставишь меня без средств! Ты лгун и сволочь.

Доверенный залез на свое место, Питер включил мотор.

— Я буду бороться с тобой за каждый цент. Ты обещал мне справедливую долю. За каждый дохлый цент, который я смогу получить. — Гнев ее пропал даром, поскольку он в последний раз на прощанье махнул рукой и выехал с парковки.

Она не могла прийти в себя, полная ненависти и обиды. Затем увидела Эдема, с ужасом понимая, что он оказался свидетелем этой отвратительной сцены.

— Ну, что уставились? — прошипела она ему.

— Ничего, простите, — осторожно ответил он. Не хватало еще этого семейного скандала. За ее плечом маячил культурист, ожидая, что он ответит. Уголком глаз Эдем заметил подъехавшую машину. — Кажется, вернулся Такер.

В самом деле, на стоянку въезжала «гранада», из которой вышел Такер, улыбнулся стоявшим на балконе и, не подозревая о разыгравшейся только что драме, пошел к дому.

— Открой ему, Гейри, — сказала она культуристу, который спустился вниз. — Не смейтесь надо мной, мистер, — предупредила она Эдема.

— С чего вы взяли? — ответил он. — У всех нас есть свои проблемы.

— Я не нуждаюсь в вашей жалости.

— Я не проявляю ее, — сказал он, поднимаясь со стула. — Если Такер спросит, я в своей комнате.

— Эй, подождите! — Тон ее внезапно изменился. — Не уходите, — попросила она. — Извините. Я просто не люблю… чтобы меня видели с этим, подстерегавшим меня внизу. Подонок, никогда этого от него не ожидала.

— Может, приготовить кофе?

Она рассмеялась:

— Нет. Это все же моя забота. Почему бы мне самой не приготовить?

— А если вместе?

— Договорились.

Он протянул ей руку, и она пожала ее как бы в шутливом примирении.

— Рад видеть вас наконец при взаимном согласии, — сказал Такер, выходя на балкон.

— А где же Гейри? — сказала Билли, отдергивая руку от Эдема.

— Пошел в гимнастическую. Я сказал ему, что у нас будет деловой разговор. — Такер сел на стул, Билли присела рядом. — Никак не могу привыкнуть к этой жаре на Рождество. Все кажется не так. — Он снял куртку и повесил ее на спинку стула. Потом взглянул на Эдема, который стоял, прислонившись к балюстраде. — Вы создали большие проблемы, — откровенно заявил он.

Эдем ничего не сказал, ожидая, когда Такер выложит все необходимое.

— Тем не менее мы должны продолжить выполнение своей задачи, — сообщил Такер. — Для нас очень важно держаться в этом деле вместе, одной командой. Мне приходится говорить это… потому что мне сказали… чтобы вы полегче вели игру с пистолетом.

— Ее и не было, — ответил Эдем.

— Вы знаете, что я имею в виду. Дело дрянь, я всю дорогу объяснялся с полицией и сотрудниками нашего управления после вашего маленького фокуса. Не говоря уже о том, что пришлось успокаивать две сотни свадебных гостей, жениха и невесту, а также всю проклятую администрацию Шератона. Как бы не пришлось еще извиниться перед раввином и государством Израиль! — Такер остался доволен своей шуткой, когда увидел, что Эдем заулыбался. — Берегитесь. Вы же находитесь на иностранной территории с официальным поручением. Действуйте полегче в будущем. Хорошо?

— Ситуация всегда оставалась под контролем. Я действовал правильно.

— Ну хорошо. Она была под контролем. За вами даже может остаться последнее слово. Сейчас. Но в следующий раз…

— Я думаю, что последнее слово будет за мной всегда.

— Побиты, — сказала Билли.

— Ну, не наваливайтесь же вдвоем на меня, — сказал Такер во вновь обретенной им манере легкого трепа. — Как бы то ни было, мы еще все, как говорится, в одной корзине.

— А что дальше?

— Новый Орлеан.

— Новый Орлеан?

— В Луизиане. Туда отправляется Триммлер. Крупная конференция с учеными русского Содружества.

— Когда?

— Завтра.

— Я не могу ехать.

— Приказ.

— Выплыло кое-что. Мне нужно с этим разделаться. — Билли посмотрела на Эдема. Он понимал, что имелась в виду повестка на развод, полученная ею перед приездом Такера.

— Все придется отложить. Наш долг — оберегать Триммлера. Где бы он ни находился.

Она в раздражении поднялась.

— Ну хотя бы сейчас обойдитесь, пожалуйста, без меня. Мне надо сделать несколько звонков. — Она смылась с балкона, собрав на столе ворох бумаг.

— Что происходит? — спросил Такер.

— Развод.

— Вы шутите?

— Нет. Я бы пока оставил ее в покое. Вы же знаете, что в таких случаях лучше не встревать между мужем и женой.

— Я этого не ожидал. Тайные операции, будь они прокляты! — пробурчал Такер. — Вроде прогулки любителей, сотрудников детского сада. Какие тут, к черту, операции! Мне понадобится телефон, когда она кончит говорить. Надо позвонить Джин и сообщить ей, что происходит. — Такер боялся этого звонка, зная, что жена начнет выговаривать ему и за поездку в Новый Орлеан, и вообще за продолжительное отсутствие дома. Завтра ведь начинаются новогодние каникулы.

Они слышали, как Билли отключила в гостиной телевизор, передававший программу новостей, и звонила своему адвокату. Новости касались Берлина: там возникли беспорядки, разрывавшие город на части. Происшествие, впрочем, не столь уж значительное в огромной панораме мировых событий.

Отель «Бельвю»

Дрезден

Гроб Митцер не привык, чтобы его заставляли ждать, особенно в день Нового года. Он нервно вышагивал по коридору туда и обратно перед номером 217 на третьем этаже отеля «Бельвю» (улица Кепкештрассе, проходящая по берегу Эльбы).

Дрезден. Город разбитых надежд, принявший на себя в 1945 году последний удар Черчилля по гитлеровскому «третьему рейху». Тогда английские бомбардировщики практически сровняли город с землей и в одну ночь уничтожили тридцать пять тысяч его жителей. Эта ужасная ночь получила известность как «Месть Черчилля».

Дрезден. После окончания Второй мировой войны он стал центром подпольной деятельности национал-социалистов Германии, подавленной русским вторжением. Эта деятельность не давала окончательно умереть разгромленной политической доктрине, которая еле теплилась в первые годы поражения и оккупации, пережила новый коммунистический порядок ГДР и заявила о себе в освободившейся в конце концов объединенной Германии. Это было движение затаенных слов, тайной мечты, вынашиваемой теми, кто помнил, чего мог бы достичь «третий рейх», и кто передавал эту мечту другим германским поколениям. Эта мечта легко хранилась и пестовалась при русских. Любое существование было лучше, чем ничтожная жизнь коммунистического режима. Для многих такая мечта при всей ее неопределенности была как бы воротами в будущее.

А когда коммунизм потерпел поражение с помощью простого уничтожения бетонной стены, национал-социализм вновь стал грязным словом, напоминанием о расправах с детьми и массовых убийствах. Он действительно мог пробуждать такие воспоминания в остальном мире, но мечтатели связывали с ним идею величия, идею обретения новой Германии. И поэтому, сохраняя под спудом свои жестокие секреты, они предприняли первые попытки выйти из подполья, заявить о себе как об организованном движении. Они стали набрасываться на поляков, турок и других иностранцев, которые работали на Востоке, избивать их своими цинковыми трубами и бейсбольными битами, заставляя уезжать туда, откуда те прибыли. «Германия — немецкое Отечество (фатерланд)». Это стало распространенным и популярным лозунгом для безработных, для стремящихся к национальному самоутверждению. Сплотившись, мечтатели стали работать над тем, чтобы их затаенные слова были подкреплены современной техникой, современными организациями, финансовой поддержкой крупных предпринимателей, осознающих значение германской судьбы. Но будущее нуждалось в хаосе. Из этого хаоса в один прекрасный день они выведут Германию к свету и величию. Именно так, как это сделал Гитлер в 1930-х годах.

Вилли Кушман был выбран идеологом и лидером, который поведет их вперед в тот день, когда национал-социалисты заявят о себе в полный голос. Но Вилли Кушмана не стало, и Совет двенадцати, одним из членов которого был Митцер, избрал нового лидера.

Тридцатишестилетний Петер Фрик, как и покойный Вилли Кушман, был дрезденским юристом и выполнял обязанности личного секретаря прежнего лидера, а также технического организатора нарождавшегося движения. Он действовал как Яго при Отелло — человек из стали, вынужденный находиться в тени вождя-мечтателя.

Кушман был ставленником Митцера. А Фрик хотел иметь лично ему преданных людей, свою собственную программу на будущее. Он устал от мечтателей, которые говорили только о прошлом. Но ему нужны были их деньги, их связи. Они должны были стать его таранами. Он мог бы вести такую игру как угодно долго, в меру необходимости. Митцер и другие полезны на своих местах, но они должны понять его собственные планы и возможности.

Именно поэтому он и заставлял ждать крупного промышленника в коридоре, делая вид, что проводит важную встречу организационного характера.

А за рекой, на Театерплац, которую окружали Цвингер, Хофкирхе Кафедраль и опера Семпер, Митцер мог видеть толпу туристов. Стоял холодный день, но небо было ясным, и площадь купалась в солнечном свете. Хороший день для прогулок, хороший день для того, чтобы жить.

— Сожалею, Гроб, что пришлось заставить вас ждать, — услышал он за спиной голос Фрика. Митцер обернулся. Фрик подошел с приподнятой в знакомом жесте рукой.

— Петер, — сказал Митцер, также поднимая руку, но чувствуя определенную неловкость от этого запретного приветствия.

Наигранная улыбка Фрика хорошо гармонировала с его широкими белыми усами. Он опустил руку для обычного приветствия. Митцер ответил рукопожатием. Новый вождь был одет в деловой костюм, серый шерстяной джемпер вполне соответствовал облику преуспевающего юриста. За ним в дверном проеме стояли одетые в коричневые рубашки телохранители, которым в будущем предстояло занять традиционное место штурмовиков в рядах нового национального движения.

— Счастливого вам Нового года. Надеюсь, что это будет знаменательный год для нашего движения, — сказал Фрик. Митцер отметил, что он и не извинился за встречу, назначенную в праздничный день, заставив промышленника пролететь через всю Германию на своем личном реактивном самолете. — Что вы рассматриваете с таким интересом? — спросил Фрик, подходя к окну.

— Смотрю на Цвингер и находящихся там туристов. Приятно опять видеть на площади толпы народа после всех этих жутких лет.

— Приятно. И им следует приходить к Цвингеру. — Фрик посмотрел на один из самых прекрасных дворцовых ансамблей Германии в стиле барокко, на семь соединяющихся друг с другом павильонов, которые образуют самый примечательный архитектурный образ Дрездена. — Они выстояли под всеми бомбами. Они выстояли, когда все другое было сожжено до основания. Это наше прошлое и наше будущее. Великое время, Гроб. Историческое время. — Фрик повернулся к своему гостю. — Проходите же в комнату, — сказал он, беря Митцера за руку.

Двое из телохранителей остались у двери, которую Фрик закрыл. Небольшой кабинет с простым столом и несколькими креслами был оборудован в прежнем будуаре.

— Вы же знаете Хельмута, — сказал Фрик. — Я попросил его присутствовать на нашей встрече. Просто на случай, если нам понадобится какая-нибудь помощь.

Митцер кивнул Хельмуту Крагану, потомку пруссака с бычьей шеей, который был личным помощником Фрика. Краган ответил улыбкой столь же теплой, как давно потухшие языки пламени. Митцер почувствовал какое-то различие между хозяином кабинета и его помощником, но не смог сразу определить, в чем оно заключается.

— Я подумал, что нам безопаснее встретиться здесь, — продолжал Фрик. Его немецкая, речь отличалась большей нормативностью, чем у Митцера, что вообще свойственно жителям Восточной Германии. — К сожалению, приходится соблюдать тайну. Но, возможно, это ненадолго. — Он жестом пригласил Митцера сесть в одно из кресел, а сам опустился в стоявшее рядом. — Я знаю, что вы не голосовали за меня на заседании руководства. Мне понятны ваши мотивы, поиски кого-то более… — он помедлил, — зрелого. Надеюсь, что вы сможете убедиться в моих качествах руководителя.

— Это было вчера. Сегодня я обещаю вам полную поддержку. Буду рад действовать под вашим руководством.

— Благодарю. Я не обойду вас. Рассчитываю на вашу постоянную поддержку и ваши советы, когда они мне понадобятся.

Оба немного помолчали, покончив с формальными любезностями.

— Не хотите чего-нибудь выпить? — спросил наконец Фрик.

Митцер, поблагодарив, отказался.

— Вы слышали сегодняшние новости из Берлина? — продолжал Фрик.

— Да.

— Для нас это хорошо. Все телевизионные репортажи о головорезах, которые нападают на противоповстанческие части полиции, имеют определенный педагогический смысл.

— Это люди из «Нового форума», — презрительно бросил Краган, стоявший около своего лидера. Митцер теперь ясно увидел внешнюю особенность Крагана. Тот подкрашивал сероватые волосы, создавая белесые пряди. Он помнил, что когда-то так делал Мартин Борман, чтобы походить на настоящего блондина-арийца.

— Из нового ничтожества, — переоформил мысль своего сотрудника Фрик. — Коммунисты и сионисты. Анархисты. Со своими могиканскими прическами и своими реликтовыми одеяниями. Кожаные куртки, джинсы и, как говорят англичане, бычьи ботинки. Чем активнее они нападают на полицейских, тем больше станет людей, поддерживающих подлинный закон и порядок.

— Там свыше трех тысяч полицейских.

— С бульдозерами и бронетранспортерами. С полицейскими дубинками и слезоточивым газом. Девяносто полицейских ранено. Многие арестованные оказались радикалами из Франции, Италии и Нидерландов. Они пересекли старую границу, бывшую Стену, чтобы разнести свои политические взгляды по остальной Германии. А средства массовой информации, — он фыркнул с презрением, — скрывают правду. Они возлагают вину на несостоятельность местных и федеральных властей. Вам это знакомо?

— Совсем как в 1933 году.

— Точно. Хаос перед порядком. В 1933 году был фюрер. На этот раз будем мы. — Фрик заливисто рассмеялся, возбужденно и по-девичьи. — Вам известна старая шутка: «Дай немцу винтовку, и он направится во Францию»?

— Надеюсь, что теперь смогу послужить партии, — сказал Митцер, возвращаясь к разговору по существу дела.

Фрик с пафосом обратился к промышленнику:

— Вы же краеугольный камень будущего. Руководитель бизнеса. Настоящий создатель индустриальной нации страны.

Он играл на самолюбии Митцера и видел, что его восхваления оказывают на промышленника желаемое воздействие. — Когда в 1933 году национал-социалисты пришли к власти, это произошло благодаря поддержке крупного бизнеса. Преуспевающая промышленность возможна только в организованном обществе. Поэтому-то они и поддержали нас в 1933 году. И поэтому вы поддержите нас теперь. Именно здесь нам нужна ваша помощь. Надо показать предпринимателям, что в нас их спасение и что мы залог их успеха. На этот раз нам не потребуется военная сила, чтобы добиться наших целей. При единой валютной политике Европы, при полномочиях «Бундесбанка», управляющего финансовой политикой Европы, мы все сможем сделать без единого выстрела. Даже проклятые англичане утратят свой суверенитет. Но чтобы сделать это, нам нужно быть в правительстве. А для этого необходим хаос.

— Западногерманские бизнесмены подвергались нападениям со стороны «Красных бригад», руководимых Баадер-Майнхофом и другими. Это стало частью нашей жизни почти тридцать лет назад. И так продолжается до сего дня, что подтверждает случай с Роведдером и некоторыми другими.

— Вы знали его?

— Он был одним из моих друзей. — Хороший друг, вспомнилось Митцеру. Он припомнил шок, пережитый им, когда Детлев Роведдер, политический деятель, ответственный за приватизацию значительной части государственных предприятий в Восточной Германии, был застрелен в своем доме в Дюссельдорфе в 1991 году.

— Да. Это красные. — Фрик не упустил возможности напомнить Митцеру, что группировка «Роте арме» взяла на себя ответственность за это нападение. — Вашим коллегам следует знать, что только мы можем вывести их из этой сумятицы. Что мы являемся единственной альтернативой анархии и беспорядку. Это наша общая судьба. И я надеюсь, мой дорогой Гроб, что вы подскажете им правильную дорогу. Для их же спасения. Для спасения Германии.

Сила этого человека захватила Митцера. Он почувствовал мощь и чары, которых никогда не было у Кушмана. Действительно, сейчас время радикальных действий, и Фрик обладает магнетизмом, необходимым лидеру национального движения.

— Я… можете рассчитывать на мою преданность… на мои усилия, — промямлил Митцер, не чувствуя больше возможности называть Фрика по имени. Лидер партии заслуживает большего уважения.

— Ничего большего я и не ожидал, Гроб. Я предоставлю вам средства для достижения наших целей. Не стану вас сегодня обременять всеми этими планами, но в нужную минуту вас снабдят всем необходимым, чтобы убедить ваших коллег. А тем временем давайте позволим коммунистам, сионистам и другим анархистам драться вместо нас за наше дело. — В тоне его нарастала ненависть. — Даже еврейское дерьмо требует возвращения якобы их собственности на территории Восточной Германии. Они обескровили нас перед 1930 годом и теперь снова хотят проделать то же самое. Как на это должны реагировать простые немцы? Их дома, их земли были отобраны коммунистами, а теперь, когда они снова начали работать на себя, евреи используют германские суды, чтобы опять захватить их собственность. По какому праву? А потому, говорят они, что эта собственность украдена у них до войны. Украдена у них? Да ведь они сами являются жуликами истории. Как же, черт возьми, можно украсть у жулика?

Фрик отвалился на стуле, гнев его вдруг иссяк. Митцер, только собравшийся поддержать разговор, увидел по лицу собеседника, что тема исчерпана.

— Мы никогда не позволим им вернуться, — спокойно констатировал Фрик. — Никогда. — И он внезапно поднялся. — Вам нужно идти. Нас ждет большая работа.

Митцер последовал за Фриком к двери. Фрик повернулся лицом к промышленнику.

— И еще одна вещь. «Призраки Луцы».

— Это соответствует нашим планам, — сказал Митцер.

— Да, но это же непрактично. Напрасные усилия.

— Но они ключевые люди.

— Люди прошлого.

— С жизненно важными знаниями.

— Двадцатилетней давности. Не нынешними.

— Мы же обещали, что…

— У нас нет для этого не только ресурсов, но и потребности. События в Берлине показывают, что все быстро развивается нам на пользу. Мы должны сосредоточить усилия здесь, в фатерланде.

— Остановиться уже невозможно. Дело приобрело инерцию…

— Я оставляю это на ваше усмотрение. Поступайте, как сочтете возможным. И все же остановиться надо.

— Но ведь это работают их деньги! — Митцер пожалел о своих словах, запнулся. Он увидел, что в глазах Фрика блеснула ярость. Он тут же изменил тактику: — Ведь были и несчастные случаи.

— Несчастные случаи?

— Смерти.

— А что вы хотите? Они уже стары.

— Насильственные смерти. Убийства друзей, которые хотели вернуться домой.

— Друзей? Нет. Людей, которые вынуждали нас вернуть их домой, зная, что условия для этого еще не созрели.

Слова Фрика привели Митцера в оцепенение. Он стоял с широко раскрытым ртом, но Краган поспешил объяснить сказанное лидером:

— Это не мы, Гроб, не мы несем за это ответственность.

— Извините. Это был большой удар. Особенно смерть бедняги Вилли.

— Фюрер хотел сказать, что у нас другие приоритеты. У нас своих дел по горло. И нам не нужно дополнительное давление со стороны.

— Сколько же умерло? — спросил Фрик.

— Около двадцати.

— Так много?

Митцер кивнул.

— К сожалению, трое из них были агентами. Двое работали на американцев, а один на КГБ.

— Действительно?

— Боюсь, что истина может оказаться еще трагичнее.

— Оставим эту шушеру, — опять вмешался Краган. — У нас достаточно своих забот, чтобы разбираться с ними. Как говорит фюрер, нам нужно сосредоточиться на более важных вопросах. Вам следует сказать им, чтобы они набрались терпения.

Митцер понял, что ничего поправить уже нельзя.

— Я постараюсь все уладить.

— Разумеется, вы сделаете это, — сказал Фрик. — Но помните, что они умерли вместе с Борманом. Нет никаких призраков, Гроб. Только воспоминания стариков. Меня не интересует прошлое. Помогите мне открыть будущее. Революция предполагает общество крайностей. Оно налицо, так же как и в 1933 году.

Фрик открыл дверь в прихожую и жестом поручил телохранителям проводить Митцера.

— Спасибо, что не пожалели своего времени. Помните, что порядок возникает из хаоса. До свидания, мой давний друг, — попрощался Фрик с Митцером. Он не пожал ему руку, а отдал нацистское приветствие.

И прежде чем Митцер ответил на него, он закрыл дверь, оставив своего гостя с двумя телохранителями, один из которых предложил себя в качестве провожающего.

Разговор закончен.

Никто не пожелал счастливого Нового года.

Был нарушен обет, и Митцер оказывался исполнителем этого печального акта.

Внутри номера Краган наблюдал за молчаливо стоящим у окна Фриком. Нельзя было нарушать течения его мысли. Внезапные перемены в настроении фюрера были хорошо известны окружающим.

— Он никогда не должен обнаружить это, — сказал наконец Фрик. — Он стал бы опасным противником.

— Об этом знают немногие люди.

— А в Каннах? Он не был одним из наших.

— Мы наняли его. Чтобы никто не мог проследить до…

— Я знаю, как было дело. Но я не хочу, чтобы снова использовались какие-то черные ублюдки или вообще иностранцы. Теперь мы будем использовать только наших.

— Но это может подвергнуть нас риску.

— Не думаю. Наши люди лучше всех. Они не станут совершать таких ошибок, как этот черномазый.

— Он запаниковал.

— Именно. Если бы не это, если бы он выполнил данный ему приказ, то мы бы оплакивали не Вилли.

— А если вмешаются ЦРУ и КГБ?..

— Они ничего не обнаружат. По крайней мере, будет слишком поздно.

— Предлагаю воздержаться от дальнейших акций в отношении «Призраков Луцы».

— Не моя это вина. Думаю, не нужно было так настаивать на возвращении. Меньше всего мы хотим… несчастья «Призракам Луцы». Но я не могу жить прошлым. Германия нуждается в том, чтобы мы определили ее будущее.

Штаб-квартира КГБ

Площадь Дзержинского

Москва

— И это все, что удалось спасти? — спросил Алексей Ростов у руководителя архивов, когда оба они вошли в большую комнату, куда перенести с четвертого этажа все оставшиеся материалы.

— Это более половины той информации, которая там складывалась.

Ростов прошел вдоль длинного ряда обгорелых и покоробленных шкафов для хранения досье. В комнате стоял тяжелый и острый запах гари.

— Многие шкафы для досье были деревянными, — продолжал архивист. — Они целиком сгорели. Но металлические, вроде этих, сопротивлялись огню значительно дольше. Большинство нам удалось спасти. Пропали те, которые стояли ближе к центру пожара. Слава Богу, пожарная команда прибыла очень быстро. — Говоривший задержал дыхание. Бог все еще был посторонним в пределах КГБ. И он быстро закончил: — Если бы не тренировки, которые мы проводили, потеряли бы все.

— А перевод на компьютер? — Ростов проигнорировал ссылку на Бога, но внутренне усмехнулся.

— Работаем по расписанию. Не думаю, что мы потеряли действительно ценный материал.

Ростов остановился у одного из рядов и стер гарь с передней стенки ближнего шкафа. Показалось изображение, которое являлось символом нацистской партии — орел, распростертый над свастикой.

— Что это такое? — спросил Ростов.

— Военная добыча. Конфисковано после войны.

Ростов усмехнулся такому объяснению кражи — столько полезных вещей забрали у немцев: шкафы для досье, пишущие машинки…

— Танки, ракеты, — подхватил Ростов. — Надеюсь, что они никогда не представят нам список всего, что было отобрано, и не потребуют это обратно. А в чем причина пожара?

— Это и есть наша главная проблема, — сказал руководитель архивов, понижая голос, — поэтому я и попросил встретиться за пределами вашего кабинета.

— Предумышленная?

— Мы так думаем.

— Мы?

— Глава администрации, я и начальник внутренней безопасности, который и поднял этот вопрос. Больше никто пока этим не занимался.

— Объясните все по порядку.

— Комната, где возник пожар, посещалась редко. Но, учитывая деликатный характер некоторых архивов, касавшихся контрразведывательной работы с конца войны и до 1956 года, ящики закрывались на замки с полной гарантией безопасности. Входные ключи и коды к сигналам тревоги содержались в сейфе моего служебного кабинета. В административном управлении имелись дубликаты ключей. Пожар обнаружили случайно. Просто одному из шифровальщиков понадобилось зайти в хранилище за какой-то информацией. Наши служащие быстро получили доступ в комнату и начали тушить огонь. После ликвидации опасности они попытались определить причину пожара. Она оказалась в электрическом обогревателе открытого типа с натянутыми нитями накала, которые и вызвали короткое замыкание.

— А почему возникло подозрение?

— Потому что эта комната обычно не обогревалась, и, конечно, ее нельзя обогреть с помощью прибора.

— Может быть, там кто-нибудь работал и хотел согреться?

— Никто не спрашивал ключа от комнаты на протяжении двух последних месяцев.

Ростов ничего не сказал, осознав реальную возможность саботажа.

— У нас возникло предположение, что кто-то, включив обогреватель, положил на него мокрую тряпку. Это дало ему время снова запереть дверь, ввести в действие систему тревоги и покинуть место до того, как тряпка воспламенилась. Это старый метод, который мы использовали для…

— Мне известны эти методы, — перебил его Ростов. — Но тот, кто там предположительно был, имел в распоряжении не больше десяти минут. А видел или слышал что-нибудь необычное работавший в архиве шифровальщик?

— Нет.

— И он вне подозрений?

— Она. Это женщина шестидесяти лет. Собирается на пенсию. Специалист по немецкому языку. В конце войны была офицером разведки и прослужила в армии, в Группе войск на территории ГДР, до 1975 года. Если бы она совершила поджог, то оставила бы все гореть, не сообщая об этом до того, как пожар разгорелся. Мы так думаем.

— Займитесь ею. Ничего нельзя знать заранее. И шкафы у обогревателя — наверное, они-то и были уничтожены. Известно ли вам, что в них находилось?

— Некоторые полностью уничтожены. Но те, что изготовлены в Германии, несгораемы. Они сильно повреждены, но нам удалось спасти большую часть их содержимого. Они стоят вон там, позади.

Он провел Ростова в глубину комнаты, где было собрано около двадцати покоробленных металлических шкафов.

— Значительная часть их материалов пострадала от огня. Пламя пробивалось через отверстия в металле, к тому же в них проникла вода и пена. В результате многие документы оказались уничтоженными.

— Мне нужен список этих документов.

— Его готовят.

— Сколько понадобится для этого времени?

— Неделя.

— Слишком много.

— Бумаги слиплись от воды. Нужно, чтобы они высохли естественно, нельзя ускорять этот процесс.

— Тогда в течение часа представьте мне список того, что вы уже определили.

Когда Ростов возвращался в свой кабинет, с московского аэропорта Шереметьево взлетал самолет Аэрофлота «Ил-62М» с четырьмя реактивными двигателями «Соловьев Д 30-КУ», закрепленными в конце фюзеляжа.

На его борту находилось около сорока русских экспертов по аэронавтике. Группе предстояло пересесть в аэропорту Кеннеди на «Боинг-757» фирмы «Америкэн эйрлайнс», который должен был доставить ее на первую российско-американскую конференцию по проблемам совместного запуска человека в космос.

Конечным пунктом назначения «боинга» был Новый Орлеан.

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

ЗДА просматривал только что представленный ему перечень файлов, пострадавших от компьютерного вируса.

Объемистый, в девяносто три страницы, перечень мало что давал. В нем были сверстаны однострочные заголовки, которые касались событий и лиц, связанных с деятельностью американских контрразведывательных организаций на Европейском театре с 1945 по 1958 год. На каждой странице распечатки было до ста двадцати строчек, всего свыше одиннадцати тысяч сюжетов, из которых предстояло сделать выборку. Один заголовок мог охватывать от ста до пяти тысяч элементов, затрагивающих определенный сюжет. Это означало, что от тридцати до сорока отдельных сюжетов в этом сегменте компьютера систематически продолжали стираться при включении.

Следовало признать, что это бессмысленная потеря времени.

Четырежды он просмотрел перечень вдоль и поперек, не имея никакого представления о том, что же следует искать.

Наступило время открытой игры.

Он решил ничего не говорить ЗДР, поскольку тот все равно станет возражать.

Подняв телефонную трубку, он попросил секретаря соединить его с Филом Новаком.

— Я собираюсь приоткрыться русским, — сказал он Новаку. — Как далеко могут они пойти?

— Думаю, что им, как и нам, желательно разрешить этот вопрос побыстрее.

— О’кей. Я убежден, что существует прямая связь между проблемой компьютерного вируса и нападениями на нашу агентурную сеть. Тот факт, что под ударом оказываются и русские агенты, означает, что мы находимся по одну сторону. Если только они сами не пытаются нанести нам удар.

— Не вижу, что могли бы они выиграть от этого.

— Я тоже. У меня здесь перечень различных файлов, которые повреждены компьютерным вирусом. Думаю, что нам следует показать им его. — Он почувствовал, как у Новака перехватило дыхание. Оба ясно представляли необычность предполагаемой акции. — Понимаю опасность, но не вижу другого выхода. Я хотел бы переправить этот перечень через вас и вашего контактера. Там может оказаться что-то общее для обеих сторон, что-то, поддающееся осмыслению только с двусторонней позиции.

— На это получено добро? — Новак подразумевал исполнительного директора.

— Конечно. — ЗДА не добавил, что тот разрешил ему действовать на собственный страх и риск. И если будут положительные результаты, ЗДА непременно будет повышен в должности.

— О’кей. Я это устрою.

— Вы получите перечень. Но прежде чем показать его, скажете, что они должны открыться в той же степени, что и мы. Оставьте ему время связаться с Москвой и выяснить, есть ли у них что-нибудь важное для нас. Я хотел бы удостовериться, какова их готовность сотрудничать с нами, прежде чем брать на себя обязательства.

— Сейчас же займусь этим.

Телефон отключился, ЗДА аккуратно положил трубку. Он не успел убрать руку, как аппарат вновь передернуло звонком. Он снова поднял трубку.

— Да? — сказал он.

— Есть новости? — спросил ЗДР.

— Никаких, — соврал он.

— А где Грязный Хэрри? — Так он называл англичанина.

— Вот-вот вылетит в Новый Орлеан.

— Позвоните мне, если что-нибудь сорвется.

Трубка вернулась на рычаг. Взяв перечень, он снова пролистал его. Ответ заключался в компьютере. Ему вдруг стало жаль, что он послал Такера присматривать за Триммлером. Такер — хороший специалист по компьютерам, если бы он зарылся в это дело, ответ был бы найден. Но теперь поздно сожалеть. Нужен хоть проблеск удачи.

Может быть, с помощью русских удача станет реальностью. Или, напротив, он получит прямой удар в лицо.

Снова зазвонил телефон. Это был исполнительный директор.

— Неплохо бы вам подняться ко мне, — произнес начальник. — Нам нужно обсудить предстоящую поездку президента в Берлин.

Книга третья

ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Воздушное пространство Америки

Техас

Пустынный пейзаж исчез, и Эдем наблюдал теперь длинные ленты рек, извивавшиеся по зеленой земле, блики песка и воды, отраженные ослепительными лучами молодого утреннего солнца.

«Очень поэтично, — подумалось ему, когда он смотрел вниз через иллюминатор. — Чертовски поэтично».

Рядом с ним сидела Билли, читавшая последний выпуск журнала «Пипл». А через проход болталась из стороны в сторону голова уснувшего Такера и доносилось тихое его похрапывание.

Они летели административным классом. Триммлер с женой находились впереди, в первом классе. Купи Эдем билет туда же, в первый класс, Билли и Такер могли бы его просто возненавидеть. Сейчас это ни к чему. Наверное, и на Триммлера это произвело бы немалое впечатление. Может, и стоило погоношиться, чтобы вконец удивить этого маленького обидчивого ученого?

— Вы бывали раньше в Новом Орлеане? — спросила Билли, откладывая журнал. Она испытывала облегчение от того, что в полете запрещалось курить — ей была невыносима эта вредная привычка.

— Никогда. А вы?

— Я была. В свадебном путешествии.

— Хорошее мероприятие.

— Возможно.

— Договорились с адвокатом?

— Да.

— А я думал, что в Калифорнии жена автоматически получает половину средств своего мужа.

— Я подписала брачный договор, когда мы поженились.

— Передававший все в его распоряжение?

— Что-то вроде этого. Я его любила. Когда любишь, о таких вещах не задумываешься. А когда я подписала, он пообещал, что будет всегда обо мне заботиться, если даже мы разойдемся. Вроде клятвы.

— А что говорит ваш адвокат?

— Что нужно якобы подавать в суд. Их это не интересует. В любом случае они выигрывают.

— Так обстоит дело во всем мире. Чем тяжелее дело, тем они больше получают. — Он помолчал. — Вы долго прожили вместе?

— Двенадцать лет. Четыре года назад расстались. Были хорошие и плохие времена. Иногда было прекрасно, иногда — отвратительно. А осталась только мерзость. Какая-то сумятица.

— Недостает вам его?

— Вы что, детектив?

— Виноват. Мне просто показалось…

— Ладно, вы ошиблись.

Некоторое время они сидели молча, все еще не уверенные во взаимной лояльности.

— Нет ничего плохого в том, что вам недостает человека, с которым прожито двенадцать лет.

— Я вовсе не так думал.

— Да, мне недостает его, что из этого следует?

— И никакой возможности вернуться к…

— Если мне потребуется ваш совет, я попрошу его.

— О’кей.

— Никакой возможности вернуться нет. Я достаточно долго пыталась это сделать.

— А почему вы расстались?

— Вы продолжаете на меня давить, с какой стати? Не можете остановиться?

— Я себя веду ужасно. Моя мать всегда говорила, что…

— Почему бы вам просто не оставить меня в покое? Мы же здесь для работы, а не для тетушкиных расспросов.

— Извините. Молчу.

— Ладно. Что вам всегда твердила мать?

— Что мой язык болтается быстрее мозгов.

— И она была права.

— Так почему же вы расстались?

— Потому что я стала для него слишком стара. Вы ведь так и думаете, крутой вояка!

— Кто это сказал?

— Вы сами. В первый же раз, как мы встретились. Что я слишком стара для такой работы.

— Да бросьте, я не говорил о вас как о личности. Я реагировал на вас как на оперативного работника.

— Старая и неопытная, ведь так?

— Не наговаривайте на себя. В этом нет необходимости.

— И в самом деле, ведь вы делаете это за меня.

— Перестаньте травить себе душу.

— Заткнитесь, — огрызнулась она.

— Шанс может оказаться прекрасным.

— Что?

— Шанс может оказаться прекрасным. Старая английская поговорка. Вы действительно хотите, чтобы я заткнулся?

— Конечно нет.

— Так почему вы расстались?

Она начала смеяться, невольно сокрушая всю систему душевной обороны.

— Я же сказала вам почему. Потому что я постарела. Хотя это не совсем правда. Он хотел остаться молодым. У него вдруг проснулся интерес к несовершеннолетним девочкам. Чем старше становился он, тем моложе становились они. Однажды, вы не поверите, я застала его плачущим. После того как у нас все сломалось, я стала узнавать кое-что. И вы знаете, почему он плакал? Потому что двадцатилетняя девчонка, с которой он тогда жил, вовремя не подошла к нему, не потрогала. Он сказал тогда, что это заставляет его чувствовать себя старым. А все случилось после того, как он увидел ее в игре с одним мальчиком в парке. Она подходила к нему сзади и обхватывала руками за плечи. Обнимала его, как я догадываюсь. Питер сказал, что это самая естественная вещь, которую он когда-либо видел. И он разнюнился, потому что за те три месяца, что они были вместе, она никогда не обнимала его так. И знаете, что я сделала? Я встала за ним и обвила его руками. Мне было его жаль. Он заслуживал лучшего.

— А что сделал он?

— Сказал, чтобы я отвалила. Представьте, он не любил их. Он просто стал каким-то одержимым. Их свежими телами, их мягкими волосами, их широкоглазой невинностью.

— Но, может, вы хотели чересчур много?

— Да нет. Я знала ему цену. Я просто не хотела его отпускать. Мне никогда не был нужен кто-нибудь другой. И вот теперь я лечу в этой металлической трубе в Новый Орлеан, где я проводила свой медовый месяц, и наблюдаю за каким-то ничтожным ученым, имея в качестве партнера безумного стрелка, а там, дома, адвокаты стараются отнять у меня все, что я имела. Справедливо, по-вашему?

— Несправедливо. А как же Гейри?

— Гейри? Вероятно, уйдет, пока мы будем в Новом Орлеане. Конечно, и это несправедливо. Но у него свои дела. Он же не… постоянный. Дело не в Гейри. Может быть, и Питер не единственный, кто меня привязывает…

— К чему?

— Ко всему, что было. Он просто запуган. Средний возраст — это как песок. Чем крепче вы пытаетесь его удержать, тем быстрее он убегает от вас сквозь пальцы. Но вы навострились задавать вопросы. О других. А что вы можете сказать о себе?

— О себе?

— Не отвечайте вопросом на вопрос.

— Почему?

— Потому что это грубо. Я считала, что англичане всегда вежливы.

— Иногда.

— Вы женаты?

— Нет.

— Есть подружка?

— Нет.

— Разведены?

— Нет.

— Веселы?

— Только когда счастлив.

— А что это значит?

— Предпочитаю эксцентричность. Однозначное слово «веселье» вытеснило из английского языка важное понятие.

— Вы предпочитаете такой тип человека?

— Думаю, что это норма.

— Вы богаты?

— Пожалуй.

— А ваша работа вам нравится?

— Да.

— Вы в ней преуспеваете?

— Больше других.

— Ничего не упустите? — Ее не шокировала самоуверенность его тона, даже если все так и было.

— Ничего.

— А если мы попадем в беду и я буду прижата к стенке, вы станете выручать меня?

— Подождем и посмотрим.

— А где же тогда ваше рыцарство?

Эдем рассмеялся:

— Скажу вам, когда вас прижмут к стенке.

Штаб-квартира КГБ

Площадь Дзержинского

Москва

— Дмитрий говорит, что у американцев возникла проблема архивных данных о контрразведывательной деятельности с 1945 по 1958 год.

— Что за проблема?

— Вроде ничего особенного. Но они полагают, что это может соответствовать нашим собственным затруднениям аналогичного характера.

— Чего же они хотят от нас? — Председатель знал, что все Имеет свою цену, что филантропия не является разменной монетой в играх шпионажа, даже в эти либеральные дни гласности.

— У них есть перечень всех сюжетов, затрагиваемых в их архивах за соответствующий период. Они хотели бы знать, готовы ли мы представить наш подобный список им для выяснения причины двух за последнее время нападений на агентов ЦРУ.

— Пожар в этом здании может вызвать новое осложнение.

— Следует выяснить, какая именно проблема с архивами беспокоит американцев.

— Но в тех досье из сгоревших шкафов есть сюжеты, которые доставили бы нам неприятности, выплыви они наружу.

— Сколько можно отвечать за прошлое? Есть возможность, которую, я думаю, не следует упускать.

— А если американцы готовятся обвести нас?

— Наша агентура продолжает там существовать.

Председатель поднял брови.

— Я надеюсь, в этом нет ничего противоречащего духу сотрудничества между нашими двумя великими державами?

— Конечно нет, — соврал Ростов, как это от него и ожидалось. — Насколько это необходимо, мы будем следить за их действиями. — Он знал, что больше этого говорить не следует. Совершенно очевидно, что председатель должен обезопасить себя, если ему придется столкнуться в Кремле с неудобными вопросами. — Мы все будем делать постепенно. Если они окажутся готовы показать нам перечень своих файлов, не раскрывая при этом конкретные детали, то тогда и мы сделаем то же самое. Я уже подготовил соответствующий перечень. Мне это тоже важно. Может быть, действительно обнаружится общность интересов.

— У нас нет выбора. Особенно когда американцы делают такой недвусмысленный жест. Но будьте осторожны. Все время берегите спину.

— Хорошо.

— А вы знаете, как американцы называют контрразведку?

— Дантовым адом. С девяносто девятью кругами спуска.

— Именно. Было бы странно, — сказал председатель, — очень тесно работать с ними. Десять лет тому назад мы держали друг друга за глотку. Теперь мы союзники. Но где же, дорогой мой Алексей, наш враг?

Международный аэропорт

Новый Орлеан

Рейс осуществлялся строго по графику, и двухмоторный широкофюзеляжный «боинг» с хриплым гулом опустился на посадочную полосу минута в минуту.

Он медленно подруливал к терминалу, и Такер, который проспал большую часть перелета, теперь вглядывался в окно, мучительно стараясь прийти в норму и преодолеть наконец зевоту.

— Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пока не погаснет табло «Пристегните ремни», — предупредила стюардесса Эдема, который поднялся раньше, чем самолет покинул посадочную полосу, и стал доставать свои вещи с верхней полки. Оружие его находилось в чемодане; разрешение на его провоз было получено в отделе безопасности в Сан-Диего с помощью сотрудников ЦРУ.

— О’кей, — произнес Эдем, продолжая вытаскивать свои вещи с полки.

— Пожалуйста, сядьте, сэр.

— О’кей, — повторил Эдем. Выполнив свою работу, он игриво подмигнул ей и уселся в кресло, держа пальто и «дипломат» на коленях. Задача его заключалась в том, чтобы оберегать Триммлера, и он должен был подготовиться на тот случай, если ученый первым выйдет из самолета.

— Бунт без причины, — съязвила Билли.

— Мы потерянное поколение, — откликнулся он.

Предосторожность Эдема оказалась правильной. Когда самолет остановился, Триммлер, схватив под руку жену, стал расталкивать других пассажиров, чтобы первым оказаться у трапа. Англичанин шел чуть позади, причем его проход был значительно менее стремительным и невежливым.

Коллеги догнали Эдема у стойки выдачи багажа, где он стоял перед табло прилета, наблюдая, как Триммлер с нетерпением ждет появления своего чемодана.

— Зачем такая спешка? — сказал Такер. — Ему все равно придется ждать.

— Надеюсь, что он не получит свой багаж раньше вашего, иначе он умчится отсюда без вас, — сказал Эдем.

— Что-нибудь да не так! Лучше я прямо скажу ему, чтобы он нас подождал. — Такер повернулся к Билли: — А транспорт готов?

— Да, — ответила она. — Две машины от моей компании должны стоять на улице.

— О’кей. Пройду к Триммлеру. Вы пока оставайтесь. Нужно будет подготовить машины. — Такер направился в сторону Триммлера.

— Это ваш? — спросил Эдем у Билли, показывая ей на обычный кожаный чемоданчик, стоявший рядом с его крупным чемоданом для одежды от фирмы Льюиса Вюттона.

— Весьма внушителен, — сказала она, стараясь не показать своего удивления. Лента багажного транспортера оставалась неподвижной.

— А не хотите узнать, как я заполучил его?

— Нет.

— Тогда я не расскажу вам. — Он усмехнулся. Черт с ней! Она ведь не знала, что он не погрузил, как это всем предлагалось, свой чемодан в багажное отделение, а дал взятку одному из стюардов, чтобы пронести его в самолет как ручную кладь. Любители никогда не понимают профессиональной необходимости быть чрезвычайно мобильным.

Одной рукой он подхватил ее чемоданчик вместе со своим «Вюттоном».

— О’кей? — спросил он.

— Благодарю вас. — Она повернулась и вышла из багажного отделения. Эдем последовал за ней.

У входа уже стояли два больших автомобиля довольно жалкого вида и устаревшей конструкции, под стать Новому Орлеану, чьи лучшие времена остались позади. Первый был голубым «шевроле-импала» 1988 года, а второй — белым «кадиллаком-флитвуд» 1976 года.

На обоих можно было увидеть эмблему «Мейфейр кэб энд тэкси компани».

Билли подходила к машинам, когда водитель голубой вышел ей навстречу. Это был негр лет шестидесяти, его имя, Мариус Байдербеск, было выведено на заднем крыле классической готикой.

— Мисс Билли, — тепло приветствовал он ее.

— Хэлло, Мариус, — улыбнулась она в ответ. — А это Эдем Нихолсон. Он с нами.

— Мистер Эдем.

— Хэлло, — кивнул Эдем, руки его были заняты багажом. Мариус, помогая ему, взял маленький чемоданчик, поскольку большой Эдем не выпускал из рук.

— Положите это в машину Фрэнки, пожалуйста, — велела Билли, — мы поедем с ним. У нас еще три человека. Они получат свой багаж и поедут с вами.

— К отелю «Ривер-Уолк Хилтон»? — спросил Мариус, открывая багажник белого «кадиллака» и размещая там чемоданы.

— Конечно. — Билли прошла к дверце водителя «кадиллака». Его имя, Фрэнки Мистлето, было выведено с правой стороны машины в том же стиле, что и на голубом «шевроле». — Были проблемы?. — спросила она у водителя.

— Нет. Если не считать полицейского, который пытался передвинуть нас.

— А это…

— Я уже слышал. Привет, Эдем. Я Фрэнки.

— Хэлло, Фрэнки.

Эдем подошел к машине.

— Вы англичанин?

— Так и есть.

Когда Эдем нагнулся, он понял, что водитель был инвалидом. Его кресло на колесиках тесно прижималось к месту пассажира, головой он почти упирался в переднее стекло, по-видимому, из-за горбатой спины. Пальцы рук были деформированы артритом. На рулевом колесе выделялась большая пластиковая накладка, помогавшая управлять машиной. Ручка автоматической коробки передач тоже имела специальную добавку, чтобы облегчать переключение скоростей. По лицу водителю можно было дать лет тридцать, не более.

— Что, никогда раньше не видели инвалида?

— За рулем — нет. — Эдем попытался сгладить неловкость. Он был рассержен на самого себя. Шофер в самом деле поразил его своим внешним видом, и он вовремя не сумел скрыть удивления.

Фрэнки рассмеялся.

— Лучший водитель в Новом Орлеане, — отрекомендовался он.

— Готов поспорить, что вы получаете крупнейшие чаевые.

— Чертовски верно. Все время есть работа. Залезайте.

Эдем забрался на заднее сиденье, предоставив Билли возможность подождать остальных.

— Я не хотел бы, чтобы вы беспокоились по поводу безопасности, — продолжал Фрэнки. — Моя правая нога — хорошая нога. Жмет и на тормоза, и на акселератор.

— Если вы доехали сюда, чтобы прихватить нас, то, уверен, доставите и по назначению целыми и невредимыми.

— Хорошо сказано. А что вы там сжимаете? — спросил Фрэнки. — Должно быть, что-то важное, раз вы так об этом заботитесь?

— Я слышал о хулиганских нападениях в этом городе. Везу с собой двадцать ручных гранат, крупнокалиберный пистолет, три автомата Калашникова и установку для запуска ракет.

— При такой игре ничто меня не удивит. Ничто. — Оба они рассмеялись, довольные словесными подачами друг друга. — Я ездил в Англию, да будет вам известно. В Оксфорд. Бывали в Оксфорде?

— Еще бы.

— Красивое место. Обошел вдоль и поперек. Около семи лет назад. Провел там два месяца. Прекрасная страна. Но Оксфорд — вне сравнений. А вы что делаете здесь с нашими людьми?

— Помогаю.

— Правда? Вы, наверное, удивляетесь, что может делать здесь кто-нибудь вроде меня?

— Это мне приходило в голову.

— Мягко сказано. Точнее, это бросилось вам в лицо. Ха! Вы слышали о «Мейфейр кэб энд тэкси компани»?

— Билли мне рассказывала. Большая компания. Действует по всей Америке, в большинстве крупных городов. Подчиняется Управлению, которое насаждает там агентов в качестве водителей.

— Крупная сеть. Удивительно, что вы ездите на такси.

В это время Такер и Триммлер вышли из входа в терминал, а Билли подошла к ним.

— Это они? — спросил Фрэнки.

— Да.

— Хорошо. Можем ехать. И пусть мое тело не вводит вас в заблуждение. Оно поддерживает мозги здесь, наверху… — Он постучал по лбу, говоря это. — Они хитрее, чем вы думаете. Можете позвать меня, когда окажетесь в дерьме, я помогу.

— Договорились.

Поездка в Новый Орлеан была медленной, движение машин напряженным.

Новый Орлеан — увядающий город, жалкий в своем желании постоянно напоминать о неком бурном прошлом. Известный своей «большой терпимостью», а то и просто как Город Греха, он культивирует образы карнавала, джаза, вуду и секса в сочетании с карибско-галльским населением в преимущественно англо-саксонской культурной среде. Это смешение духовных начал было кем-то описано как перекресток между Порт-о-Пренсом, Гаити и Пэттерсоном, штат Нью-Джерси, с какими-то нерастворимыми элементами Генуи, Марселя, Бейрута и египетской Александрии. Это нашло свое отражение даже в названиях городских районов: Алжир, Араби, Грента, Вествего, Бридж-Сити, округ Кахун, Французский квартал.

Аура декаданса является, по существу, отражением его бедности. А там, где существует бедность, неизменно существует и преступность. Плата за секс, плата за наркотики, плата за насилие и плата за чувственность — это разменная валюта города, которая открыто циркулирует в водовороте туристов, стремящихся увидеть и то, что скрывается от посторонних взоров, и, естественно, то, что пышным цветом демонстрирует себя на площадях и тротуарах.

Население города на шестьдесят процентов составляют негры. Это самый черный город среди крупных городов Северной Америки. При наличии оригинальных исторических корней, восходящих к открытию Луизианы в 1699 году группой французских канадцев, смесь римского католицизма, ориентированного на Ветхий Завет, протестантизма и массового рабства африканцев привела к образованию культуры вуду, которая представляет собой особую темную специфику города.

Новый Орлеан. Город, где все легко, где нет ничего невозможного. Дом, населенный миллионом людей. Дом, где ежегодно гостит четыреста тысяч туристов. И крупнейший в Соединенных Штатах центр международных встреч и собраний.

Эдем спокойно сидел на заднем сиденье белого «кадиллака», поглядывая на Большую Терпимость. А на переднем сиденье Билли слушала Фрэнки, который оказался еще и неплохим гидом. Он подробно рассказывал об особенностях дороги к центру города. Его кресло на колесиках не было жестко закреплено и могло откатываться до заднего сиденья.

— Французский квартал хорош, — слышал он разъяснения Фрэнки, — но вам нужно помнить, что это приманка для туристов. Место легких денег. На каждом углу лакомый кусочек ждет, чтобы его подобрали. Если вы попадете туда, берегитесь проходимцев. И не ходите в одиночку по Бейсин-стрит или на север этого квартала. Вдвоем тоже не ходите. Это плохое место. Зарежут ни за грош, просто так зарежут, для смеха.

Они выехали на дорогу 61, Эйрлайн хайуэй. Место совершенно ровное — город ведь строился на заболоченной почве у реки Миссисипи. Свернув с дороги 61 у Благотворительного госпиталя, они проехали по Коммон-стрит к Торговому центру, где и находился отель «Хилтон». Справа от себя Эдем увидел огромный крытый стадион, место рождения команды «Нью-Орлеанз Сейнтс». А впереди, когда они ехали по Коммон-стрит, мелькнула могучая река, протекающая по южной половине города. Ему бросилось в глаза напряженное движение по воде: баржи, барки, пароходы, прогулочные яхты бороздили реку непрерывно с тех пор, как человек впервые ступил на Миссисипи — основную артерию юга.

«Хилтон», состоящий из двух двадцатипятиэтажных башен-близнецов, находится на набережной Ривер-Уолк.

Машины подъехали к входу почти одновременно. Триммлер, по обыкновению, поспешил выйти, за ним устремилась жена. Такер пошел договориться со швейцаром относительно багажа. Спокойно выбравшись из «кадиллака», Эдем с тем же большим чемоданом проследовал за Триммлером в отель и поднялся на эскалаторе до офиса дежурного администратора. Проходя по вестибюлю мимо находившихся там посетителей, он держался на некотором расстоянии от Триммлера. Ничего, что могло бы вызвать беспокойство или тревогу. Все обычно и спокойно. Он наблюдал, как Триммлер зарегистрировался у дежурного администратора, а затем неторопливо прошел к лифтам.

— Я получу ваш ключ, — сказал сзади него Такер. — Мы все будем жить на восемнадцатом этаже. Встречу вас там. Оставайтесь с Триммлером.

Эдем пересек холл приемной и присоединился к небольшой группе, ожидавшей лифт. Когда наконец раскрылись двери, он вошел в кабину вместе с Триммлерами. Это был обзорный лифт со стеклянными стенками, двигавшийся по внешней стене здания, чтобы постояльцы отеля могли осматривать город, подымаясь до двадцать пятого этажа.

Труди улыбнулась Эдему, но Триммлер игнорировал его. Он демонстративно не обращал внимания на англичанина-со времени инцидента на свадьбе. Это не обижало Эдема, напротив, так легче сосредоточиться на своей главной задаче, не боясь оказаться вовлеченным в пустой разговор.

Ответив улыбкой на улыбку Труди, он повернулся и стал смотреть на расстилавшийся внизу город. На пути к восемнадцатому этажу лифт остановился дважды.

Когда Триммлеры вышли, он устремился за ними, едва успев проскочить в закрывавшиеся двери. Супруги пошли налево по коридору, и Эдем, соблюдая дистанцию, последовал за ними. Остановились у номера 1844, Триммлер вставил ключ и вошел в комнату вместе с Труди.

Дверь с треском захлопнулась.

Он возвратился к лифтам, поджидая остальных.

— Все в порядке? — спросил Такер, появившийся вместе с Билли пять минут спустя. Швейцар двигал вслед за ними тележку с багажом.

— Вполне.

— Хорошо. Вы — в номере 1842. Билли в 1840-м. Я — по другую сторону от Триммлеров. Когда разложим вещи, выработаем нашу программу. — Такер повернулся к швейцару и, указывая на багаж, сказал: — Этот голубой саквояж в номер 1844.

Эдем взял с тележки багаж Билли и снова двинулся по коридору. Она следовала за ним, оставив Такера разбираться с другими вещами.

— Добро пожаловать в Новый Орлеан, — сказала она.

— Я чего-то не знаю, что знаете вы? — внезапно спросил он.

— Вы о чем?

— Я о том, что мы охраняем человека, которому как будто ничто не угрожает.

— Мы этого не знаем. Отчего у вас такое впечатление?

— От того, что если за ним охотятся, то следует принять большие, чем теперь, меры безопасности. Если один из нас не находится с ним в одном номере, мы не можем ничего гарантировать.

— Но они так решили.

— Кто «они»?

— Вышестоящие.

— Я знаю, Билли, Что мне не говорят всего. Остается надеяться, что, если нечто все же случится, я не буду выглядеть олухом.

Памятник Линкольну

Вашингтон, округ Колумбия

Блаженное холодное утро. Такое утро, когда воздух охлаждает легкие и заставляет гореть щеки. Но солнце светит, и пока снова не вернулась плохая погода, два дипломата встречаются в условленном месте и наслаждаются солнечными лучами. Держа в руках одинаковые кейсы, они выглядят как обычные чиновники, не спеша идущие в свои офисы.

Группа туристов осматривает огромную статую погруженного в раздумья Авраама Линкольна, а эти двое, прогуливаясь, ведут содержательную беседу.

— В Москве беспокоятся, не прячете ли вы чего-нибудь за пазухой, — сказал Зорге, чуть не поскользнувшись на обледенелом снегу.

— Того же опасаются и наши.

— Старые привычки умирают медленно.

— У нас говорят то же самое.

— С вами-то они вполне откровенны? — внезапно остановившись, спросил Зорге.

— Друг мой, они не видели, как я общался с кошечкой, но это видели вы. — Новак засмеялся. — Такое всегда вроде бы сближает. Не знаю, Дима, не знаю. По-моему, вы тоже ощущаете, как временами вас подставляют свои же люди. Но на этот раз они явно нервничают, не понимая, что происходит. Я думаю, что сейчас и мои и ваши боссы вполне прямолинейны.

— Я тоже так думаю.

— Вас Москва информировала достаточно?

— Да, но мне было предложено дать вам возможность говорить первым. Посмотреть, как много вы знаете, прежде чем принимать на себя какие-либо обязательства.

— Моя компания предписала мне такой же сценарий.

— Итак, кто же начнет?

— О’кей. Поскольку у меня есть ваше слово…

— Я все расскажу вам. Будем же по крайней мере честными между собой.

Новак подошел к деревянной садовой скамье, стоявшей возле прохода, подобрал полы пальто и уселся. Зорге немедленно подсел к нему.

— Одну вещь я не сказал вам в прошлый раз — это то, что наши убитые агенты тоже были людьми пожилыми, — начал Новак.

— Вы хотите сказать, что нанимаете пенсионеров?

— Не могу судить обо всех. Но эти были агентами с большим стажем.

— Полноте.

— В годы президентства Картера Агентство национальной безопасности перешло к наблюдениям с помощью спутников, и все правительственные учреждения отозвали свою агентуру на местах. Но ЦРУ продолжало содержать часть своей секретной армии из числа давно внедренных и оставшихся на всякий случай.

— Но разве существует возможность и у вас и у нас отозвать их всех и немедленно? Как можно это сделать? Разве что объявить всеобщую амнистию под шумок сегодняшнего кочевья через границы. У нас теперь нет даже четко обозначенных мест для перехода, не то что в прежние времена. Нет больше ни Берлинской стены, ни Кардовского пропускного пункта. Не лучше ли предоставить этим старикам спокойное одиночество, пусть даже с тоской, но без насилия?

— Получается нечто иное: люди уходят с выстрелами, а не с воспоминаниями о прошлом.

— В этом, мой педантичный друг, и заключается вся проблема.

— Мы потеряли еще одного. Перед самым Рождеством. На этот раз в Португалии.

— В Португалии? А я думал, что они на вашей стороне.

— У нас были люди повсюду. О союзниках известно, что они могут переходить на другую сторону.

— Насколько мы знаем, больше не было смертей.

— Это насколько вы знаете. А что случилось с вашими архивами? Почему вы поспешили предложить эту встречу?

Новак рассказал Зорге о компьютерном вирусе, об электронном противнике, который уничтожает заложенную в компьютер информацию. Закончив, он откинулся назад и стал наблюдать за русским, который играл в крестики-нолики, чертя носком ботинка по снегу. Когда ему удалось провести линию, пересекшую все три крестика, он наконец рассказал Новаку о пожаре в штаб-квартире КГБ.

— Чем глубже в лес, тем больше дров, — прокомментировал это сообщение Новак.

— Кто-то здорово шурует в обеих наших конторах.

— Да. Но у кого же есть такие длинные щупальца? Или кого-то из нас подставляют свои же?

— А если нас обоих? — Зорге пожал плечами, открыл свой кейс и вытащил пачку бумаг. Американец взял их и положил в свой кейс, тут же передав русскому сверток аналогичного содержания.

Больше никаких слов не требовалось. Давно зная друг друга, они прекрасно понимали, когда говорилась правда.

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Часов в девять утра Билли случайно увидела Эдема сквозь стеклянные двери гостиничного центра здоровья. Он упражнялся на многоцелевой установке, этой современной камере пыток, состоящей из различных блоков, брусьев и расположенных одна под другой гирь. На нем были шорты, майка, а шея обернута полотенцем, чтобы вытирать пот. Он лежал на спине, откинув голову на обитую войлоком доску, а ноги покоились на высоко поднятой планке. С руками, закинутыми за голову, он то поднимался в положение сидя, то опять опускался. Довольно трудное упражнение, которое в утренней зарядке у себя дома, в комнате для гимнастики, она выполняла до двадцати раз, пока вконец не уставали мышцы живота. Гейри каждое утро делал свыше сотни подобных упражнений и еще сотню по вечерам. Он говорил ей, как трудны, иногда просто мучительны последние двадцать.

Билли насчитала сто девять подъемов, прежде чем Эдем сбросил ноги и уселся, скрестив их, на полу. Вытирая лицо полотенцем, он увидел ее, улыбнулся и махнул рукой, приглашая войти.

— Вы когда-нибудь спите? — спросила она, входя в зал.

— Немного. Пустая трата времени.

— Не думала, что вы так заботитесь о своем весе. Это совсем по-калифорнийски.

— Не совсем так, — сказал он, подымаясь. — Вес сам собой держится на уровне в полевых условиях, когда целиком занят делом. Но здесь, при этой легкой жизни, упражнения необходимы. Не желаете позаниматься?

— Нет. Я просто хотела проверить, помните ли вы, что у нас в программе.

— Поездка на пароходе.

— Точно. Он отходит в двенадцать.

Днем планировался прием для американских и русских ученых, но Триммлер настаивал на прогулке по Миссисипи до официального мероприятия. Пароход «Креол куин» отходил от расположенного рядом с отелем причала, и Такер хотел, чтобы Билли и Эдем сопровождали Триммлеров.

— На надлежащем расстоянии, — инструктировал он их.

— Я буду в вестибюле гостиницы в одиннадцать тридцать, — сказал Эдем. — Билеты нужны?

— Я их приобрету.

— Идите же переоденьтесь и заберитесь на один из этих станков. Это только на пользу.

— О’кей, — ответила она. — Через десять минут буду здесь.

Она не представляла себе занятий гимнастикой с кем-то другим, кроме Гейри, который делал это чрезвычайно серьезно. Но компания англичанина начинала ей нравиться. Возможно, он не так уж задирал нос и не был столь самодовольным, как это показалось с первого взгляда. Что значит сумка с оружием, которая находилась при Эдеме, даже когда он занят упражнениями?

Здесь и становится понятным различие между ним и Гейри. Один занят совершенствованием своего тела, удовлетворением собственной прихоти, другому эти самые гимнастические упражнения напоминают о незримой черте между жизнью и смертью.

И она, давний собиратель и распространитель информации, тоже является участницей подлинной борьбы не на жизнь, а на смерть. Внезапно осенившее ее понимание этого обстоятельства вызвало какую-то необычную волну возбуждения.

Она почувствовала свою принадлежность серьезному делу.

Странно, что именно гимнастический зал вызвал у нее такое ощущение. С Гейри упражнения были сами по себе. С Эдемом они становились частью оперативного задания.

В конце концов, она ведь тайный агент, и ей хотелось поведать об этом всему миру. Но это была тайна, и она, проходя через вестибюль, сожалела, что не может прокричать об этом хотя бы на весь отель.

Спустя двадцать минут Эдем увидел Билли на станке для раскачивания. Полные ее груди подпрыгивали вверх и вниз под облегающей закрытой майкой. Он надеялся, что ей не придется столкнуться с тем, что, как он знал, могло случиться. Насилие присутствовало в его существе. Оно приходило внезапно и стремительно, в полном соответствии с его природой. Он знал, что в такой момент она бы с ним не совладала.

Он не мог ей сказать, что подлинная причина его прихода в гимнастический зал определялась инстинктом приближающейся опасности, которую необходимо встретить в самой лучшей форме. Сейчас ему была нужна вся его легкость, проворность, вся его сила.

Он знал, что ситуация может быстро измениться.

Он не пытался сформулировать свои предчувствия.

Но они никогда не подводили его в прошлом.

Дорога явно становилась все более опасной и ухабистой.

«Креол куин» — колесный, однотрубный речной пароход, выкрашенный в белый цвет, напоминал о тех днях, когда азартные игроки прогуливались по палубам с тонкими сигарами в зубах; когда мужчины в дорогих костюмах и женщины в элегантных платьях пускались в плавание, вдохновляемые «американской мечтой»; когда мальчишки, ловившие рыбу на берегах Миссисипи, слышали постукивание поршней речных судов, огибавших излучину реки; о днях хлопка и пара, о капитане, обозревавшем со своего мостика дикие, неосвоенные места, о Глубоком Юге, о Марке Твене, о всем том, что создало величие Америки.

Все это было. А теперь «Креол куин» и другие пароходы того же класса предназначены для туристического обслуживания. Наполовину меньшие, чем первоначальные королевы реки, они будят ностальгические воспоминания о прошлом, а иногда вызывают Стыд за нашу мельчайшую эпоху.

Триммлеры, осмотрев набережную, взошли по трапу на пароход. Эдем и Билли, соблюдая дистанцию, следовали за ними.

Триммлер, явно взволнованный, то и дело оглядывался по сторонам, будто искал кого-то, вместе с тем пытаясь эту свою нервозность скрыть. Когда они подошли к лесенке, ведущей в ресторан, он заговорщически прошептал что-то на ухо Труди, а затем указал через палубу на группу пассажиров. Труди посмотрела туда.

Эдем последовал ее примеру. Там стояло несколько мужчин и женщин различного возраста. Ничего особенного в них не было, обычные туристы, как и все на этом пароходе.

Внезапно загудел буксир, тянувший по реке несколько тяжело нагруженных барж. Он подавал сигнал предостережения небольшой прогулочной яхте с шестью пировавшими на ее борту людьми. Близкий и громкий звук привлек внимание пассажиров «Креол куин», все как один повернулись в сторону буксирного каравана, надвигавшегося на маленькое суденышко, которое с трудом проскочило налево, огибая баржи со стороны берега.

— Вы видели, что произошло? Едва не столкнулись, — взволнованно сказала Билли.

— Разве? — спокойно ответил Эдем. Внимание его было приковано к Триммлеру. Ученый, по-видимому, тоже не очень следил за инцидентом на воде. Взмахом руки он подавал сигнал кому-то из группы, стоявшей на противоположной стороне палубы. Солидный пожилой человек с резкими чертами лица и копной седых волос, прислонившийся к перилам, понял, что эти сигналы обращены к нему, и сразу как-то внутренне подобрался. Эдем немедленно ощутил установившийся между ними контакт. Седовласый, мягко улыбнувшись, обратил теперь спокойный взгляд на речное происшествие. Триммлер, довольный состоявшимся обменом приветствиями на расстоянии, взял за руку Труди и повел ее по лесенке в ресторан. Человек, явившийся предметом их внимания, оставался пока с группой, которая живо обсуждала опасный дрейф прогулочной яхты мимо каравана барж. Сам он не был захвачен происшествием и вскоре медленно пошел вдоль борта, чтобы покинуть палубу. Он прихрамывал и опирался на палку, которую Эдем раньше не заметил, поскольку она висела на верхней планке бортовых перил.

Билли продолжала что-то говорить об инциденте на реке. Воспринимая ее вполуха, он прошел к туристам по другой стороне палубы, удостоверившись вначале, что Триммлер не покинул пароход до поднятия трапа.

— Триммлер исчез, — бросилась за ним Билли.

— Все в порядке, — ответил Эдем. — Он здесь.

Они прошли всю противоположную сторону палубы, и Эдем, облокотившись о перила, оценил наконец опасность, которой подвергалась прогулочная яхта.

— Вы можете объяснить, что происходит? — спросила Билли, заняв место рядом с ним.

Эдем приложил палец к губам, показывая, что нужно соблюдать осторожность. Она замолчала, теперь уже не любопытствуя, а беспокоясь непониманием происходящего.

Туристы, возбужденные недавним зрелищем и вообще всей атмосферой на великой американской реке, были иностранцы и говорили по-русски.

Эдем подвел Билли к лесенке, по которой незаметно для нее исчезли Триммлеры. Слева, в стороне от группы, седоволосый человек смотрел на Миссисипи.

— Объясните, наконец, что происходит? — настаивала Билли.

— Объясню, когда узнаю.

— Это русские?

— Русскими являются и участники конференции по космосу, на которую как раз и прибыл Триммлер.

— Вы хотите сказать… — Внезапно она смолкла.

— Что? — Не оборачиваясь, он начал спускаться по лесенке.

Она спешила следом.

— …что они и русские, и учены…

— Не знаю. Но это интересно. Вы так не думаете?

— Но это же простое совпадение.

— Может быть. Как и то, что Триммлер, которого мы знаем не в качестве туриста, совершает на этом пароходе развлекательную поездку. Такое же совпадение.

Она догнала его у конца лесенки и хотела что-то сказать, когда к ним приблизилась другая группа весьма оживленных туристов. Это были американцы из Теннесси.

— Хорошо проводите время? — весело спросил один из них.

— Великолепно, — ответил Эдем. — Прекрасное место для развлечений.

— Конечно, конечно, — подтвердил турист из Теннесси. Тут же прозвучал свисток, и «Креол куин» отчалил в ежедневную утреннюю прогулку по Миссисипи.

Включился громкоговоритель: «На нижней палубе подается поздний завтрак. Блюда местной креольской кухни. Поспешите на нижнюю палубу».

— Так где же Триммлер? — спросила Билли.

— Он спустился сюда.

Триммлеры сидели в ресторане на носу, увлеченные карибским супом. Играл небольшой джаз-оркестр, звучание которого в этом тесном, переполненном помещении напоминало разрывы праздничных петард. Чтобы слышать друг друга, надо было почти кричать на ухо. Стоя в очереди, они наблюдали за Триммлерами, сидевшими за столиком у окна. Вскоре освободились места в другом конце. Пять минут спустя появилась компания русских (без седовласого человека), а Триммлеры ожидали очередную порцию экзотики — джамбалайю с красными бобами.

— Я могу обойтись без этих деликатесов, — сказала Билли: суп из стручков бамии уже давал о себе знать в ее калифорнийском желудке. Эдем кивнул в знак согласия и закурил сигарету. Она неодобрительно покачала головой, ее взгляды на эту паршивую привычку были ему известны.

— Не надо ссориться. Я ни с кем не обсуждаю вопросов политики, курения и религии.

Она пожала плечами и всецело отдалась наблюдению за Триммлерами.

— Если они расстанутся, я хочу остаться с ней.

— Почему вы думаете, что они расстанутся?

— Посмотрите, как он нервничает. Она ест, а он делает вид, что занят пищей. Может, ему не нравится джамбалайя?

— Увидим. — Когда он произнес это, Триммлер наклонился к Труди, затем внезапно вышел из-за стола. Он заметил Эдема и Билли, но не показал виду, что знаком с ними.

— Ну вот и нам нужно идти, — сказал Эдем, притворяясь, что поглощен своим супом. Когда ученый покинул зал, Эдем поднялся и пошел на раздачу. — Оставайтесь с ней, — сказал он Билли.

Труди искоса посмотрела на них и с еще большим усердием занялась своим кушаньем. Эдем, стараясь не попадаться на глаза Труди, скользнул из своей очереди на кухню.

— Эй, что вы тут делаете? — закричал один из поваров.

— Мне плохо, — ответил Эдем, притворным жестом прикрывая рот, будто его могло вырвать. — Мне нужен свежий воздух. Мне нужно… Я хочу…

— В ту дверь, — взвизгнул повар, отнюдь не беспокоясь, что под вопрос поставлена его профессиональная честь. — Вали пошустрее. Вверх по этой дрянной лестнице.

Эдем выскочил из кухни, подавляя внезапный смешок, и поднялся на среднюю палубу. Она была пуста. Он двинулся на верхнюю палубу, где находилось несколько человек, все еще любовавшихся Миссисипи, но не было и признака Триммлера или седовласого. Пришлось снова спуститься на среднюю палубу и пройти на корму.

Седовласый медленно и осторожно ковылял к апартаментам для совещаний. Спрятавшись за лесенкой, Эдем наблюдал, как русский вошел в одну из этих комнат и плотно закрыл за собой дверь. Тогда он тихо прошел вперед и заглянул в замочную скважину.

Триммлер и седовласый смотрели друг на друга долгим ожидающим взглядом, как делают это обычно старые приятели, которые не виделись долгое время.

— Хайнрих, — услышал он голос седовласого.

— Альберт! Альберт! После всех этих… — Глаза у Триммлера наполнились слезами.

Эдем понял, что Триммлер безотчетно, спонтанно заговорил по-немецки.

Он увидел, как старики обнялись, похлопывая друг друга по спине и неподдельно радуясь этой встрече. Потом, отступив на шаг, снова стали рассматривать друг друга.

— Я мог бы сказать, что вы не переменились, — сказал Триммлер, — но это было бы ложью.

— По крайней мере успехи не отразились на моем пузе, — ответил седой, ткнув Триммлера в живот. — Если не считать этого, вы выглядите прекрасно. Западный образ жизни, не так ли?

— Невозможно поверить… после всех этих лет… Альберт, дорогой… после всех этих лет…

— Кто бы мог подумать тогда… что мы встретимся здесь, на пароходе, в Америке. Но теперь я окончательно осознаю, что война действительно закончилась.

— Помните, как говорил Гроб Митцер? Именно об этом.

Эдем возвратился к столику Билли.

— Ну что? — спросила она.

— Триммлер встретился со старым другом.

— С кем же?

— С одним из русских.

— Действительно?

— Вне сомнений.

— К чему бы это?

Эдем пожал плечами.

— Пусть этим занимается Такер. Мы здесь для того, чтобы охранять Триммлера и сообщать о происходящем.

— Вы только выполняете свою задачу?

— Таков уж я. — Эдем достал сигарету и закурил. Она скривилась. — Между прочим, они говорили по-немецки.

— Русский, говорящий по-немецки?

— Немец, говорящий по-немецки. По имени Альберт. Это все, что мне удалось выяснить.

— Вы думаете, что он с русскими?

— По крайней мере, уверен, что он не из Теннесси.

Час спустя пароход пришвартовался. Альберт первым сошел с трапа, ни разу не оглянувшись.

Триммлер последовал за ним немного погодя.

Не было никаких признаков, что эти люди когда-либо встречались.

Гамбург

Германия

Предстоял исторический день.

Первая синагога, построенная в послевоенное время в городе Гамбурге, в полдень открывала свои двери перед прихожанами.

Раввин Леви Шамиев и его жена Джулия пришли в синагогу еще до рассвета, чтобы завершить все необходимое к церемонии открытия.

Раввин Шамиев, британец по рождению, но немецкого происхождения, лет тридцати с небольшим, руководил бирмингемской общиной, когда его пригласили возглавить новую синагогу в Гамбурге. В довоенной Германии было много синагог, крупнейшей считалась берлинская. Это была массивная синагога на Ораниенбургерштрассе, уничтоженная, а теперь заново восстановленная. Работы по ее восстановлению сопровождались мелкими неприятностями, когда на свежей штукатурке появлялись свастики или коммунистические эмблемы. Но все равно дело хорошо продвигалось, и сейчас берлинская синагога уже не отличима от той, что была прежде.

Первое, что обнаружил Шамиев, приехав в Германию, — малочисленность немецких евреев. Лишь немногие из них после войны вернулись в страну своего рождения. Но с появлением единой Европы некоторая часть еврейской диаспоры, преждё всего молодежь, решила попытать счастья в Германии вопреки естественным опасениям, что старые предрассудки, вылившиеся в ужас Холокоста, вновь оживут. Возможно, в новое время все будет хорошо.

На таком фоне сбор средств в пользу гамбургской синагоги не составил большого труда, и квадратное кирпичное здание было построено в течение года. И вот теперь, через двенадцать месяцев после утверждения проекта, раввин Шамиев готовился открыть двери еврейского храма для внешнего мира. Были приглашены почетные гости: политические деятели, религиозные лидеры, руководители промышленности, работники социальной сферы, люди высокого положения.

Действительно, предстоял большой исторический день.

Джулия Шамиева оставила двоих своих маленьких детей с бабушкой. Вся семья проживала на южной окраине Гамбурга, в небольшом доме, который был предоставлен им в аренду городскими властями. Предполагалось, что детей привезут на церемонию чуть позже. Еще раз осмотрев все сидячие места и убедившись, что карточки с именами гостей были разложены правильно, она облегченно вздохнула и оглянулась на мужа.

Он стоял под аркой в своем черном каноническом облачении. Арка напоминала большой буфет; композиционно — это центральная глубина синагоги, в христианских церквах соответствующее место занимает алтарь. Некогда в Иерусалимском храме был ковчег завета, где хранились скрижали, врученные Моисею самим Господом. Теперь самая святая вещь в синагоге — свиток Торы, то есть пятикнижие Моисея или ветхозаветная Библия. Тору читают с особого подиума, который называется Бима. К Биме ведут два ряда ступеней, один из которых используется для вноса Торы, а другой для выноса. Джулия наблюдала, как муж ее готовил свиток Торы к первому историческому чтению, которое должно было состояться вслед за торжественным открытием синагоги. Свиток привезли из Иерусалима лишь за два дня до праздника, он получил специальное благословение главного раввина Израиля.

Глядя на священную значительность действий мужа, Джулия с гордостью думала о том, чего уже достиг ее Леви и что ему еще предстояло достичь.

Держа в руке список приглашенных, она хотела подойти к мужу с каким-то вопросом и вдруг увидела первого взломщика. Он был в черном свитере и черных штанах с красным кушаком на поясе. На голове у него была черная повязка. В руке — деревянная бейсбольная бита, которой он угрожающе помахивал у бедра.

— Леви! — услышала она свой голос, и тут же чудовищный страх сковал ей рот.

Раввин повернулся на крик. В синагоге была уже целая банда. Некоторые из пришельцев держали бейсбольные биты, другие — забрызганные канистры с краской. Один, за пределами видимости Шамиева, втащил в синагогу банку парафина.

— Что вам нужно? — спросил раввин, чувствуя необходимость защитить Джулию. Она инстинктивно подалась к мужу, прижалась к нему, и Леви положил свою руку ей на плечо. — Что это значит?

Вожак группы с угрожающим видом вплотную подошел к Шамиевым.

— Здесь Божий дом, — сказал ему раввин. — Дом Бога и…

— Еврейский дом. Дом разврата, — прервал раввина человек, первым ворвавшийся в синагогу. Он взмахнул своей битой и раскроил череп Леви Шамиева, который не успел даже отшатнуться в сторону и тут же умер под многократно повторенными ударами.

Взломщики, наблюдавшие за этим градом смертоносных ударов, весело смеялись.

— Паскудные духовные плуты! — гаркнул кто-то из них. — Евреи в доме разврата.

Джулия Шамиева изо всех сил пыталась открыть рот, закричать, но второй взломщик сильнейшим ударом уложил ее рядом с мужем.

Тут же стали малевать на стенах красные изображения серпа и молота, разрушили арку и уничтожили свиток Торы. Здание синагоги было подожжено.

На все это ушло не более семи минут.

Удовлетворенный действом, вожак банды снял с головы черную повязку. Это был молодой человек среднего роста, блондин с длинными, падавшими на плечи волосами. У него было узкое лицо, узкие губы, тип совершенно не эмоциональный. На его левой щеке красовался яркий шрам. Это была ножевая рана, которую он получил десять лет назад, когда служил полицейским и наткнулся на четырех головорезов, грабивших магазин в Восточном Берлине. Вожак приказал всей банде снять маски и вывел ее из горящего здания. Взломщики бесследно рассеялись еще до того, как утреннее солнце поднялось над спешившими в Гамбург пассажирами.

Когда пятнадцать минут спустя приехала пожарная команда, синагога представляла собой пламенеющий ад. Но все же пожарные могли увидеть красные серпы и молоты, выведенные на стенах.

— Бедняги! — сказал пожарный, который обнаружил обуглившиеся тела Шамиевых в синагоге. — Почему эти сволочные красные не дают евреям жить в мире? Подлые они негодяи, эти коммунисты!

Он не знал, что в годы войны отец его был членом «Гитлерюгенда».

Другой пожарный, стоявший рядом, хранил молчание. Он был из Лейпцига и переехал на Запад, как только была снесена Стена. Лично он ничего против евреев не имел. Просто он помнил слова своего отца, что эти люди были раковой болезнью, которая привела к падению Германии, причиной той боли, которая обрушилась на Германию после 1945 года. Отец обычно помалкивал насчет политики, но евреи, по его мнению, получили то, что заслужили. «Они получили свой Израиль, — вспоминал он слова отца. — Какого дьявола они опять лезут в Германию?..»

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Девяносто американских делегатов к шестидесяти из русского Содружества — таков был общий состав открывшейся конференции. Миновали те дни, когда русские непременно посылали равное с американцами количество делегатов, чтобы не пасовать перед потенциальным противником и быть на равных с Западом во всех отношениях. Экономика и новое политическое устройство требовали другого подхода.

Специализация ученых, работающих в области космонавтики, выявляет множество аспектов и проблем. На космос работают металлурги и физики, диетологи и специалисты по связи с общественностью. Собрались лучшие силы науки, объединенные общей целью — обратить военные достижения в плоды мира.

Перед началом работы состоялся прием с обилием шампанского, с массой возможностей для неформального общения. Многие русские хотели познакомиться с легендарным фон Брауном или просто увидеть его воочию.

Эдем сразу же отметил отсутствие на приеме седовласого мужчины. Просмотрев список участников, он обнаружил, что зовут его Альберт Гуденах, что он является русским экспертом по твердым топливам. Триммлер присутствовал, как всегда, с Труди и большую часть приема находился поблизости от фон Брауна.

— Леди и джентльмены, — произнес слащавый администратор-американец с серебристыми волосами, который уже пытался заигрывать с Билли, как только она появилась в зале. У Эдема возникла инстинктивная неприязнь к этому типу. Он отнес его к той многочисленной армии бесполезных людей, которые осуществляют возможные административные функции и часто присваивают себе заслуги экспертов. — Леди и джентльмены, пожалуйста, — проговорил он в микрофон с возвышения в конце зала. Он очаровывал аудиторию улыбкой победителя и поднятием руки призывал ее к тишине. Постепенно шум в зале утих, ученые и их гости повернулись к слащавому.

— Мне выпала честь быть здесь, — сказал он и сделал паузу. Стоявший за ним переводчик повторил это по-русски в другой микрофон. Они напоминали пару танцоров, постоянно сбивающихся с ритма. — Честь и привилегия… быть здесь, среди некоторых из самых знаменитых ученых в мире… я хотел бы сказать, быть здесь в такое историческое время, на пороге того, что станет когда-нибудь рассматриваться в качестве величайших научных достижений человечества… Теперь мы сможем вместе работать над проблемами, волнующими всех людей, проблемами медицины… охраны окружающей среды… возможностей науки предоставить каждому человеку, от самого бедного до самого богатого, перспективы лучшей жизни… Итак, добро пожаловать, друзья мои и коллеги, на это первое совместное мероприятие по космосу, проводимое нашими двумя великими странами… и с каким великим намерением! Освоить космическое пространство для человечества, изучить Вселенную, и делать это совместно, объединив все наши ресурсы, все наши таланты, все наши перспективы на будущее… в качестве интегрального научного движения… Завтра мы начинаем работать, а сегодня мы можем познакомиться друг с другом. Я не буду говорить много, я только призову вас поднять ваши бокалы и присоединиться к моему тосту за совместные космические деяния, за наши огромные возможности и наше блестящее будущее. За всех вас…

— Ну и дерьмо! — прошептала Билли, когда собравшиеся аплодисментами проводили выступавшего.

— Судя по его повадкам, я думаю, что это знакомый вам типаж, — сказал Эдем.

— Ух, ненавижу я их, когда они обретают такую силу.

— Где же Такер?

— Передает сообщение в Вашингтон. А почему я не вижу немецкого дружка Триммлера?

— Вероятно, слинял с приема.

— Вот будет интересно, если Триммлер окажется на их стороне.

— Не мочитесь в панталоны. Это не…

— Вы решились на самую низкую гадость, которую я когда-либо слышала.

— Почему?

— Да так. Унижает достоинство.

Эдем пожал плечами.

— У вас все принимают слишком всерьез.

— Ладно, забудем об этом… — Она была недовольна собой, неадекватной реакцией на язык молодого англичанина.

Между тем сквозь толпу гостей пробирался Такер, и Билли помахала рукой, чтобы привлечь его внимание.

— Прием счастливцев, — сказал он, подходя к ним. — А что же наш подопечный?

— В порядке, — ответила Билли, указывая на другую сторону зала, где Триммлер стоял в оживленно беседовавшей группе американских и русских ученых. — Поговорили с Вашингтоном?

— Поговорил. Они требуют усилить нашу бдительность.

— В каком смысле? — спросил Эдем.

— В смысле сказанного.

— Усилить нашу бдительность? Может, переместиться к нему в номер? Ходить с ним вместе на «очко»?

— «Очко»?

— Мужская комната, — пояснила Билли.

— Послушайте, — огрызнулся Эдем, раздраженный тем, что его перебили. — Мне важно знать, что они под этим подразумевают. Как далеко нам позволяется идти? — Эдем по природе был солдатом, приказы для него были основным продуктом потребления, даже если он их нарушал.

— Хорошо, хорошо, — ответил Такер, захваченный врасплох внезапным нахрапом Эдема. — Я полагаю, что нам прежде всего следует перекрыть все возможности нападения.

— Мы сможем это сделать, только плотно его прикрывая.

— Было также сказано, что мы не должны это делать слишком откровенно.

— Но это же нелепость!

— Я передаю вам то, что мне сказали. — Такер был недоволен англичанином. — Будем больше настороже, о’кей?

Эдем покачал головой. Если кто-то охотится за Триммлером, он может убить его запросто. Настоящая защита требует больших усилий.

— Нам могут выделить дополнительную помощь? — спросил он.

— Людьми?

— Да.

— Я спрошу их об этом, когда еще раз позвоню. А пока будем работать прежним составом. Постарайтесь держаться поближе к нему, но ненавязчиво. Я останусь с ним, пока он не отправится спать. Сегодня будет еще официальный обед здесь, в отеле. Я буду на нем присутствовать.

— А что, если он опять пойдет шляться?

— Вашингтон попросил его никуда не ходить в одиночку, если только это не официальная поездка. У вас обоих свободный вечер. Встретимся снова приблизительно в десять тридцать — одиннадцать.

Такер покинул их и пошел к группе, где находился Триммлер.

— Ого, свободный вечер, — сказала Билли.

— Чрезвычайно секретная служба, черт меня побери!

— Что это значит?

— Это значит, что нас пригласили на дьявольский пикник. Со свободным временем для хорошего поведения. Если бы вы побывали в некоторых местах, где я… Вопрос-то ясен: охраняем мы жизнь этого парня или нет? Здесь не может быть серединки.

— Скажите прямо, вас интересует Новый Орлеан или нет?

— Какие сомнения? — засмеялся Эдем. — Не я же плачу за эту увеселительную поездку, не так ли? Куда вы предлагаете?

— Давайте превратимся в туристов. Прошвырнемся по Французскому кварталу и посмотрим на развлечения аборигенов.

— Ето есть карашо, — сказал он, играя француза среди англичан. — Во Фланцузский квалтал. В ето плахая место, а?

Он заставил ее рассмеяться. Она вспомнила первый свой приезд сюда. Жизнь-то — дерьмовая штука. Просто способ заработать пенсию.

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

— Кто такой, черт возьми, этот Альберт? — спросил ЗДР.

— Один из ученых, — ответил ЗДА.

— Такер что-нибудь еще представил?

— Только свой оперативный отчет. Они посменно дежурят около Триммлера.

Исполнительный директор наблюдал через стол за своими заместителями. Каждый из них старался показать себя с лучшей стороны, чтобы произвести на него впечатление. Но по причинам вполне объективным ни тот, ни другой не мог стать его естественным преемником. ЗДА — исключительный администратор, но не больше. ЗДР, занимаясь тайными операциями, руководствуется шаблонами агрессивного напора. Они не обладают многообразием интеллектуальных качеств, которые нужны для выполнения руководящих функций. Что говорил об этом Конфуций? «Учитель должен учить свойх учеников всему, за исключением того, как стать учителем». Подходящая поговорка, вполне к случаю, думалось исполнительному директору.

— А Гроб Митцер? Я никогда не слышал о нем. Пока он не засветился в Каннах, — продолжал спрашивать ЗДР в присущем ему пренебрежительно-наступательном тоне.

— Крупный германский промышленник, — быстро ответил ЗДА. — Заправляет электроникой. Глубоко задействован в европейской космической программе. И в нашей, кстати.

— А это правда? — задержал разговор ЗДР, не желая представлять как свою слабость малую осведомленность об этом Митцере. — Смешно до чертиков. Ведь он сидел рядом с Триммлером, когда черный парень стал в них стрелять. У него были три Возможные цели — Триммлер, Кушман и Митцер.

— Все время приоткрывается что-то новое, — прокомментировал это исполнительный директор. Он повернулся к ЗДА: — Думаю, что вам следует также пояснить смысл той работы, которую мы проводим сейчас с русскими. — Он бросил взгляд на ЗДР, на лице которого не возникло и тени удивления. Сказывался большой опыт сидения на острие разведки. Выставляя ЗДА как инициатора контактов с КГБ, исполнительный директор осторожно снимал с себя главную ответственность за возможный провал. — С обеих сторон имели место некоторые интересные события. Сходные и интригующие.

ЗДА начал объяснять недавние контакты между ЦРУ и КГБ. ЗДР не проявил никаких эмоций, если не считать поднятия брови, когда было сказано, что обе стороны обменялись информацией относительно их наиболее секретных досье.

— Что скажете? — спросил исполнительный директор, когда ЗДА закончил свое сообщение.

— Следует максимально обезопасить моих людей на местах, — с подчеркнутой значительностью проговорил ЗДР. — Мы не должны подвергать опасности их жизни.

— Никакие отдельные имена не были переданы. Мы показали им лишь список того, что было занесено в компьютер, — возразил ЗДА. — Полная засекреченность агентурной сети и ее защита продолжают оставаться нашим бесспорным приоритетом.

— А можем ли мы им верить? — Инстинкт подсказывал ЗДР, что верить никому нельзя, особенно тому, кто был его непосредственным антагонистом с тех самых пор, как он стал работать в этом управлении. — Все это выглядит довольно скользко. Мы теряем агента — и они тоже. У нас сбой в компьютере, а у них пожар в комнате для архивов. И с нашей, и с их стороны утрачиваются сходные данные, касающиеся одного и того же периода времени. Это гнусно попахивает. Какая-то сатанинская ловкость.

— Что же нам, игнорировать факты? — риторически возвысил свой голос исполнительный директор и тут же обратился к ЗДА: — Получив их списки, мы что-нибудь для себя прояснили?

— Да, сэр. Мы сопоставили их заголовки с нашими, а потом прошлись по всем спискам, обнаруживая в них базовую общность.

— Какими же материалами вы интересуетесь? — спросил ЗДР.

— Местами убийств наших и русских агентов. Датами и временем их совершения. Любыми внешними организациями, которые могли быть связаны с нашими агентами или же с агентами-двойниками. Иностранными спецслужбами дружественных нам и других стран, которые могут иметь агентов-двойников. Любыми операциями времен войны, результаты которых желательно скрыть. Компьютерными компаниями, которые имели связи с нашим компьютером. Убийствами прошлых лет, в осуществлении которых просматривается сходство. Черт возьми, мы ввели свыше четырех тысяч различных ключей. Мои люди все еще выдвигают идеи по установлению взаимосвязанных фактов.

— И тем не менее вы до сих пор имеете перед собой чистый лист?

— Нам все еще предстоит многое сделать. У меня над этим работают тридцать программистов, все в условиях строжайшей секретности. Свыше пятидесяти оперативников разрабатывают разные версии. Пока достаточно определенна (и это вне базовых данных о нашей агентуре) взаимосвязь между Триммлером, компьютером и периодом 1945–1958 годов, затронутым вирусом, между Гробом Митцером и так называемой «Конспирацией вырезок». В дополнение к этому русские установили, что Альберт — это некто Альберт Гуденах, немецкий ученый, которого они захватили в конце войны. Он стал активным участником их ракетной и космической программы.

— А Митцер?

— Его подобрали наши войска в конце войны. Вместе с другим ученым, Хайнрихом Шпидалем. Митцер был сильно замешан в административных делах как Нордхаузена, так и Пеенемюнде. Наши люди не ощутили тогда потребности в Митцере, и он остался в Германии. С его знаниями и связями неудивительно, что он стал такой крупной птицей в Западной Германии.

— А этот Хайнрих… Триммлер-Шпидаль, кажется, так?

— Это и есть Триммлер.

— То есть он бывший нацист?

— Имя было изменено из-за прошлых связей. Вы же знаете, что произошло с «Конспирацией вырезок». Мы перетащили сюда людей, частично изменив некоторые имена, и для удобства забыли об их делах военного времени. А когда пресса наложила на это свою лапу, поднялась ужасная вонь.

— По крайней мере, это дало нам разбег в космической гонке.

— А что же с компьютером? — спросил исполнительный директор.

— Большинство этих ученых имели связи с нашим компьютером. Это же элементарно, они находились здесь, на первом этаже. В те дни многие государственные ведомства помогали друг другу. Они-то и могли внедрить вирус.

— Звучит маловероятно.

— Мы повязаны также с германской компанией, называемой «Митцер метельверк». Они поставляют нам различные технические детали. Их люди прибывают сюда для установки и обслуживания некоторых механизмов. Все это касается несекретных областей, но существуют и какие-то отношения с основными системами.

— «Митцер метельверк». Не приходится гадать, кто ее владелец?

— Гроб Митцер.

Некоторое время все молчали, обдумывая последнюю информацию.

— Промышленный шпионаж? — предположил ЗДР. — Может быть, Триммлер помогает Митцеру получать доступ к нашей космической технологии, а теперь его вспугнули?

— Не думаю, — сказал исполнительный директор. — Из-за этого они бы не стали наносить удар по нашей агентурной сети. А русские?

— Они еще не смогли выявить ничего серьезного.

— Это и не должно сойтись. Кто же станет нападать и на ЦРУ, и на КГБ одновременно? А что у нас имеется о прошлом Триммлера?

— Немного, — сказал ЗДА. — Когда мы подступили к его делу, начал свое пожирание вирус. Операция с «Конспиративными вырезками» на своей ранней стадии осуществлялась УСС, а потом другими секретными службами. Вся эта информация находится в файлах 1945–1958 годов. Мы не можем до нее добраться, не подвергнув систему разрушению.

— А как же тогда мы получили данные о Митцере?

— Он стал известен только в последние двадцать лет. Мы информированы о нем через германскую резидентуру…

— Вы связывались с моими людьми? — рявкнул ЗДР. — Почему вы проигнорировали меня? Создается впечатление, что я не знаю, кто кого трахает даже в своем собственном отделе.

— Я сказал им, что вы поставлены в известность. — Он лгал даже перед исполнительным директором.

— Все равно, вам следовало предварительно договориться со мной. — ЗДР раздраженно откинулся назад. Он был недоволен, что сорвался и утратил свою невозмутимость.

— Информация нам требовалась немедленно, — как можно мягче стал объяснять ЗДА, довольный, что подколол своего коллегу. — Информация о Гуденахе и Шпид… Триммлере была в их файле. Мы также откопали интервью Митцера одному журналу, где он рассказывал о работе Пеенемюнде и о том, как он бежал оттуда с двумя друзьями.

— Он их назвал? — спросил исполнительный директор.

— Да, сэр.

— А есть ли у него какие-нибудь связи с русскими?

— Никаких. Долгие годы он не подымал головы, создавая свой бизнес. Неизвестна и его причастность к какой-либо политической организации.

— А можно ли через другие каналы получить информацию о Триммлере?

— Теперь, когда мы ведем более тщательный поиск, что-то может и проясниться. Большинство из этих старых ученых уже умерли. Так же как военные и другие ответственные лица, зафиксированные операцией «Вырезки». Ведь это было, не забывайте, господа, почти пятьдесят лет тому назад.

— Давайте же не будем провоцировать израильтян, — сказал ЗДР.

— По какому поводу?

— Они могут наткнуться на что-то дьявольское в прошлом Триммлера или даже Митцера. Вы же знаете, что им не терпится организовать еще один процесс Эйхмана.

— Я не усматриваю такой возможности. А что собираются делать русские?

— Может быть, они в данный момент обставляют нас. Мы не уверены, действительно ли они теряли людей. Нам известно, кого и где потеряли мы. Нужно, чтобы они говорили нам первыми.

— Осторожность никогда не помешает, — подтвердил исполнительный директор.

— А как же быть с последней информацией? — спросил его ЗДА.

— Передайте ее им. Там нет ничего такого, что могло бы поставить нас в затруднительное положение. И постарайтесь поглубже покопаться в Триммлере. Что он делал во время войны, каковы его связи, характер его нынешней деятельности. Поспешите. Нужно разыскать его старых приятелей, тех, кто живы, и поговорить с ними.

— Я займусь, — быстро прореагировал ЗДР, полный решимости восстановить утраченную самостоятельность.

— Хорошо. Но все время информируйте нас. Мне также нужны сведения о Митцере. Получите их из германской резидентуры. — Исполнительный директор снова обратился к ЗДА: — Посмотрите, что есть у русских относительно Митцера и Гуденаха. Уверен, что их досье побывали в том пожаре. Если был сам пожар.

— Они запросто могли все это выдумать, — вмешался ЗДР.

— И не спускайте глаз с Триммлера. На него еще может готовиться покушение.

— А могу я распорядиться, чтобы команда была непосредственно при нем?

— Пока еще нет. До того, как не будет снята компьютерная загвоздка, нам следует тщательно все камуфлировать. Пусть Такер со своими людьми действует в уже заданном режиме. И чаще докладывает вам о всех своих шагах.

— Ему может потребоваться некоторая помощь, — заметил ЗДА.

— О’кей. Но незаметная.

ЗДА кивнул. Он собирался на следующее утро послать в Новый Орлеан Картера.

— Не следует ли нам отозвать британца?

— Пока нет. Мы не должны дразнить Лондон. Если все пойдет вкривь и вкось, свалим вину на них. А сейчас держите их на расстоянии. При случае сообщите, что он находится там для защиты Триммлера, как это было и раньше. Уж слишком они субтильные, эти англичане. Их всегда было легче всего обдурить. И они премного благодарили за эту услугу.

Новый Орлеан

Яркое зимнее солнцестояние, семьдесят градусов по Фарингейту. Вихри красок, звуков и людей на Джексон-сквер, где когда-то вешали воров, отрубали головы убийцам, сжигали ведьм и четвертовали насильников.

Новый Орлеан. Французский квартал. Часы пробили шесть после полудня. Вы идете с одного конца Ройал-стрит на другой, влекомые фантазиями, которые постоянно расцветают и меркнут. Надо быть достаточно выносливым и надо иметь в кармане нечто бренчащее — тогда мечта ваша воплотится в действительность непременно. «Американская мечта» жила здесь задолго до кукурузных хлопьев, до кока-колы, до ядерной энергии.

Эдем и Билли, договорившись с Фрэнки, что воспользуются его услугами в семь тридцать, прошли от «Хилтона» по Кэнел-стрит мимо новых универсальных магазинов и свернули вниз по Ройал-стрит в район, известный как Французский квартал.

Обрамленная элегантными испанскими домами в колониальном стиле с нависающими над тротуарами балконами с тонкими перилами из кованого железа, Ройал-стрит тянется от канала до площадки для прогулок параллельно Бурбон-стрит. Закрытая для движения автомашин, улица эта заполнена толпами туристов, чей безмятежный променад изредка нарушается замысловатыми мотоциклами с восседающими на них полицейскими в черных шлемах.

Первым музыкантом, которого увидели наши фланеры, оказался толстяк, весом, наверное, в триста дряблых фунтов, одетый в белую водолазку и эластичные черные шорты с «молнией» на заднице. Он плелся с болтавшейся на плече двенадцатиструнной гитарой и картонной коробкой в руках, присматривая, где бы остановиться и поиграть для толпы. Они последовали за ним, но жирный кудрявый парень не очень спешил работать.

— Может, он совсем не поет, — сказала Билли. — Наверное, ему просто нравится, чтобы все думали, будто он может петь.

Эдем удивился отсутствию исполнителей джаза: он ждал, что они будут попадаться на каждом углу. Билли объяснила, что они работают в клубах и выходят на улицы по вечерам, когда квартал по-настоящему оживает.

— Сейчас время фраеров, — сказала она. — На фраерах не очень-то заработаешь.

Он был готов прислушиваться, впитывать в себя новизну. Одетый в розовую хлопчатобумажную рубашку и темно-серые брюки со складками, купленные в местной лавке, Эдем походил на культурного европейца, выехавшего за город. Через руку у него был перекинут черный блейзер, элегантный по стилю и достаточно вместительный, чтобы в его кармане можно было держать девятимиллиметровый браунинг.

Билли с удовольствием шла с ним рядом. Несмотря на небольшой рост, Эдем привлекал внимание прохожих. Он был из тех мужчин, которые могут нравиться женщинам. Она чувствовала себя хорошо, свободно, хотя была одета с калифорнийской простотой, без малейшего признака европейского шика.

Дальше по улице раздавал детям воздушные шарики клоун с белым лицом и красным носом, одетый в многоцветный спортивный костюм. Исполнитель народных песен, прислонившись к стене, пел баллады Кристофферсона в известной манере Дайлана; его работа оставалась пока без оплаты, о чем свидетельствовала лежавшая перед ним пустая, «а-ля Леннон», шляпа. Жирный гитарист обошел певца, вызвав его усмешку, и пересек улицу, сопровождаемый музыкальной фразой: «…как улыбку, пронося вчерашние несчастья».

Они остановились у лавки с мороженым. Билли предпочла ореховое с шоколадом, а Эдем выбрал черничное в вафельном стаканчике. Многочисленные крикливые вывески возбуждали его. Это было воздействие испытанного сочетания убогой вульгарности туризма с красотой исторической улицы.

ОРГИЯ ВО ФРАНЦУЗСКОМ СТИЛЕ. ДЕВУШКИ, ДЕВУШКИ, ДЕВУШКИ.

ЛЮБИТЕЛЬСКАЯ БОРЬБА ЖЕНЩИН. ПРИСУТСТВУЮЩИЕ УЧАСТВУЮТ. МЫ ВЫХОДИМ НА УЛИЦУ, ЧТОБЫ НАЙТИ ДОСТОЙНОГО.

ФАБРИКА МАСОК.

ГУРУ ВОДОЛАЗОК.

ВАШЕ ЖЕЛАНИЕ — ЧЕРЕЗ ЭТИ ДВЕРИ.

ОРГИИ ЛЕСБИЯНОК — ТОЛЬКО ДЛЯ ЖЕНЩИН.

Это были те немногие, которые он прочитал, стоя с Билли на углу возле мороженщика.

— О чем вы задумались? — спросила она его с полным ртом орехового шоколада.

— Как бы чего поесть. — соврал он в ответ.

«Дворик двух сестер» расположен в пределах строения, которое было возведено еще в 1832 году и которое славится одним из самых красивых внутренних пространств в этом квартале. Название сохраняет память о двух сестрах, которые на рубеже веков держали здесь лавку галантерейных товаров. Носит же это название замечательная закусочная на открытом воздухе, очень известная в Новом Орлеане.

Эдем провел Билли через затемненный портик во двор, где им указали столик. Через минуту черный официант по имени Матеус, судя по значку на лацкане пиджака, принес им воды со льдом и принял заказ.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросила она его.

— Интересно. И необычно.

— А что вы собираетесь делать сегодня вечером?

— Не думал. А вы?

— Я хотела бы чего-нибудь возбуждающего.

— Есть идеи?

— Мне не приходилось, например, бывать на этих сексуальных зрелищах.

— Лесбиянских?

— Ну да.

Он ухмыльнулся:

— Только для женщин.

— А, черт…

— Стыдно.

Лжец.

Он рассмеялся.

— Итак, на чем мы остановились? Я помню, что мы говорили о вашей свадьбе. Вы сказали, что провели здесь медовый месяц.

— Это было вчера. В самолете. И больше я не буду о себе рассказывать. — Он увидел боль в ее глазах и пожалел, что упомянул о медовом месяце. Но она преодолела себя и продолжила: — Давайте изменим тему. Давайте поговорим о вас.

— Нечего сказать.

— Преисподняя тоже бессловесна.

— Не знаю, с чего начать.

— С самого начала. Каким вы были в школе?

— Ужасным.

— Почему же?

— Настоящим маленьким бесом.

— Не поверю я этому, — улыбнулась она.

— Это правда. А вы действительно хотите знать?

— Конечно.

— О’кей. За короткое время я поменял шесть, кажется, разных школ, хотя принято начинать и кончать одну.

— Почему же так?

— Потому что меня выбрасывали из каждой. Исключали.

— Не верится.

— Ну, если вы не будете мне верить, что же мне рассказывать?

— О, виновата.

— Я не видел смысла в школе. Думал, что это потеря времени. Стал прогуливать. Торчать, по-вашему. Затесался в группу переростков, у всех нас водились деньги. Я стал играть в карты с этими парнями. В покер. В железку. Мне определенно везло. Однажды я выиграл старую машину, «мини». Вы помните их?

— Такие маленькие машины?

— Да. Если не говорить о том, что моя «мини» была для меня велика. В ней не было подогрева. — Он засмеялся. — Я прошел по гаражам, чтобы найти подходящий. Но они просили дорого. Один механик сказал мне, что когда я торможу у светофора или подъезжаю к стоянке, мне надо болтать вверх и вниз рычаг переключения скоростей, ставить ногу на акселератор и отжимать педали. Говорил, что так можно поддерживать циркуляцию воды. Лучший способ сохранять тепло.

— И вы делали это?

— Всю дорогу. Нажимал и катал по всему Лондону. За три месяца до этого я водил машину, которую проиграл в другой игре. После уроков я обычно подъезжал к воротам школы, подбирал своих дружков, и мы отправлялись разбазаривать мои выигрыши. Это было лучшее время моей жизни.

— Сколько же вам было лет?

— Четырнадцать.

— Вы шутите?

— Вам придется мне верить.

— Виновата, — сказала она, поднимая руки и прося прощения.

Матеус принес им вина, они помолчали, пока он раскупоривал бутылку и наполнял стаканы.

— Я был в совершенном отчаянии, когда потерял эту машину, — продолжил Эдем, когда Матеус ушел, — и поэтому украл «бентли» одного из моих попечителей.

— Украли машину?

— Позаимствовал. Но он-то не знал об этом. У него была старая машина марки «Бентли». Держал он ее в запертом гараже за углом от своей квартиры. Использовал машину только по уик-эндам. Так вот, я нашел лишний ключ от гаража и брал машину с понедельника до пятницы.

— И что же произошло?

— Я вывез как-то одну девчонку. Можете вообразить, какую я приобрел популярность у этих пташек, разъезжая в пятнадцать лет на «бентли». Так вот, я подвез ее домой, куда-то за город, а на обратном пути застрял в снегу. Это проблема — зарыться до осей. Все бы не так плохо, не случись это в четверг вечером. Когда он отправился в гараж в пятницу, во время ленча, машины, конечно, не было. Я попался. Не было смысла вызывать полицию. Все равно они бы все раскрыли.

— Готова поспорить, что он остался доволен.

— Немного. В течение недели отказывался со мной говорить. Тогда я купил ему бутылку виски, и он простил меня. Он был неплохой мужик. Единственный из опекунов.

— А где же были ваши родители?

— Уехали, — соврал он. — Большую часть времени жили за границей.

Она почувствовала его нежелание говорить о родителях, ощутила, что он весь напрягся. Потом взял стакан и немного выпил. Она переменила тему:

— Сколько же экзаменов вам удалось выдержать?

— Их нельзя выдержать, если не сдавать вовсе.

— Никаких?

— Никогда не сидел на экзамене. Теперь я называю это достижением. — Он усмехнулся. — Но это не совсем точно.

— Что именно?

— Что я не сдал ни одного экзамена. Я получил удостоверение за плавание.

— Что это?

— Удостоверение, что я проплыл дистанцию. Правда, и здесь я пошел на обман. Под конец я почувствовал дно и прошелся по мелкому месту.

Оба они рассмеялись, а официант появился с первым блюдом.

— Так в этом и был секрет вашей жизни? Тогда. А как теперь?

— А! Есть такие вещи, которые лучше запрятать поглубже.

— Почему же? Что делает людей такими… замкнутыми… что они не могут поделиться с другими? — Она думала о Питере и о том, что он никогда не мог признаться в своих изменах, даже тогда, когда она выводила его на чистую воду.

— Не спрашивайте, не знаю. Возможно, мы просто нуждаемся в собственном пространстве, куда никто другой не должен забираться.

За его спиной начал играть джаз-оркестр. Вот такой и должна быть жизнь: сидеть в этом залитом солнцем дворике, пока не наступит ночь, не покроет все тенью и не снимет последнюю завесу с Города Греха.

Они на десять минут опоздали к Фрэнки, но он их ожидал.

— Есть указания? — спросила Билли, усаживаясь на заднее сиденье. Эдем сел рядом.

— Нет. Такер хотел убедиться, что вы вернетесь к одиннадцати.

— Таким образом, у вас есть три часа на чистилище, — сказал Эдем. — Что же вы хотите делать?

— Уже говорила. Возбуждаться, — ответила она.

— Есть идеи? — Эдем повернулся к Фрэнки.

— В этом-то городе? Ха! Не знаю, ребята, что для вас выбрать. У нас есть джаз-клубы, борьба обнаженных мужчин и женщин. Есть сексуальные зрелища, в которых вы сами можете принять участие. Не хотите ли стать звездой, а?

— Нет, спасибо, — сказала Билли.

— А как насчет картишек? Любые карты, какие вы пожелаете. И при любых ставках. И не только на деньги. Можно прокрутить рулетку на женщину или на мужчину. Все, что пожелаете. Не хотите ли поиграть, англичанин?

— Только не сегодня. Что у вас еще на примете?

— Вы привередливы, однако.

— В этом городе должно быть что-то действительно оригинальное. Такое, чего нигде больше не встретишь.

— Вы здесь слишком мало, чтобы такое вам понравилось.

— Что именно?

— Обряд.

— Чего?

— Вуду.

Эдем усмехнулся. Да, это действительно что-то своеобразное.

— Большинство таких обрядов проводится в полной темноте. Я имею в виду настоящие обряды, а не розыгрыши для туристов.

— Подойдет? — спросил Эдем у Билли.

— А почему бы и нет? Если только нам удастся вернуться к одиннадцати.

— О’кей, Фрэнки. Посмотрим, на что вы способны.

Белый «кадиллак» сорвался с места и полетел по Кэнел-стрит на север, а потом свернул на Бургунди-стрит.

Эдем с любопытством наблюдал за толпой на улицах. Она заметно изменилась по своему составу. Прежде всего, уменьшилось количество детей. К приманкам плотской стороны жизни косяками спешили их родители.

Клоун с воздушными шариками раздавал теперь рекламные листки с приглашением посетить клуб Криса Оуэна на Бурбон-стрит, 500, последнее в квартале традиционное шоу с участием только одной женщины. Не видно было ни жирного гитариста, ни исполнителя баллад Кристофферсона, зато появился парнишка не более шестнадцати лет и ростом около пяти футов в карнавальном, белого цвета одеянии ангела. Он предлагал одиноким пожилым мужчинам пройти на стриптиз. Это был один из многих сводников и зазывал, которые обслуживали зрелище раздевания.

Эротические секс-лавки вели бойкую торговлю. Билли указала на исполненное золотой краской изображение мужского члена, двадцати дюймов в длину и шести дюймов в диаметре. От руки написанная информация поясняла: «ЗОЛОТОЙ РОГ — ВСЕГО 25 ДОЛЛ. В ПРОДАЖЕ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ШЕСТЬ». По тому, как надпись загибалась с краев, можно было судить, что шесть в продаже оставалось длительное время.

Клубная музыка гремела вовсю, лишь крики толпы перекрывали эту какофонию ожившего Города Греха.

Фрэнки повернул на Думейн-стрит и подъехал к тротуару.

— Здорово, Джули! — закричал он крупной девице в короткой рабочей рубашке, которая усиливала пышность ее тела.

— Здорово, беби, — отозвалась она и двинулась к машине. — Привез мне клиентуру?

— Привезу попозже. Посмотрю, что у меня будет. Ты, часом, не видела, где здесь ошивается Малыш Фруктовый Сок?

— Не видела. — Она посмотрела в другую сторону улицы, закрытую для проезда автомашин вплоть до городского Музея вуду. — Не, не вижу его около музея. — Затем она наклонилась к машине, минуя Фрэнки, и улыбнулась Эдему: — Здорово, приятель. Какую забаву ты ищешь в этом магическом дерьме? У меня есть кое-что поинтереснее, чтобы занять вас двоих.

— Не сегодня, дорогуша, — вмешалась Билли, раздраженная тем, что девица игнорировала ее. Эдем ухмыльнулся и пожал плечами.

Девица выпрямилась.

— Так вы хотите, чтобы я передала ему, если увижу, что вы его ищете? — спросила она у Фрэнки.

— Ну да. Я буду поблизости. Если увидишь его, скажи, что я у Конго.

— Договорились, беби Фрэнки.

— Осторожно, — сказал он, давая задний ход, чтобы снова повернуть на Бургунди-стрит.

— Не забывай о клиентах! — прокричала вслед Джули.

— Непременно. Попозже, — бросил он в ответ, не отрывая глаз от зеркальца заднего вида. При его увечье надо было исхитряться, выполняя такие сложные маневры. К тому же он не забывал своих пассажиров: — Сводничание на Бурбон-стрит — часть работы ЦРУ. Докладываете об этом в своих отчетах?

— Вы тоже в игре? — удивилась Билли.

— Представьте себе. Только не в Новом Орлеане. Сами понимаете, что жить на этот самый мизер, который платит наше управление, нельзя.

Он наконец вывернул на Бургунди-стрит и сделал следующий левый поворот на Сент-Филипп-стрит, в северном направлении от Центра туризма.

— Кто такой Малыш Фруктовый Сок? — спросил Эдем.

— Мужик, — ответил Фрэнки. — Кровопийца! — Он засмеялся и ничего не стал пояснять. — Если где-то что-то происходит, ему немедленно сообщают, — добавил он.

«Кадиллак» проехал через Норт-Рэмпат к парку Луиса Армстронга, крупнейшему парку, названному в честь выдающегося сына города. Статуя его гордо возвышается у ярко освещенного входа. Музыкант как бы обозревает знакомые места юности, богатые клубы, так и не удостоившие Армстронга приглашения за все годы его бурной карьеры.

— Раньше это называлось Конго-парк, — сказал Фрэнки, выбираясь из запаркованного «кадиллака». Как многие инвалиды, он гордился своей самостоятельностью и совсем не просил помощи. Эдем, принимая это во внимание, просто вытащил кресло и раскрыл его для Фрэнки, как помог бы вполне здоровому человеку справиться с багажом. Именно тогда он заметил на груди Фрэнки девятимиллиметровый пистолет «Хеклер энд Кох П7».

— Не знал, что ваши парни это носят, — сказал он.

— Это не для ЦРУ, — ответил Фрэнки, похлопывая по пистолету, — это для Нового Орлеана.

Они проследовали за Фрэнки в парк, большая часть которого была погружена в темноту, лишь некоторые извилистые дорожки были освещены сверху фонарями.

— Сюда раньше приходили рабы, — рассказывал Фрэнки. — Здесь они танцевали и сближались. Проводились и большие религиозные сборища с барабанным боем и выступлениями зажигательных проповедников вуду. Вся эта черная магия и началась в этом месте, куда белые приходили по воскресеньям поглазеть на их выкрутасы. И называли они это «Черным Шабатом». Вон там, у маленького фонтана, резали цыплят для жертвоприношения их языческим богам. Этот фонтан и был центром Конго-парка. Теперь тоже иногда эти парни собираются здесь.

Никого не было, в том числе и загадочного Малыша. Только явственный шорох в ближних кустах показывал, что за ними наблюдают невидимые люди.

— Не тревожьтесь, — сказал Фрэнки, — они просто высовывают головы посмотреть, кого можно ограбить. Пока вы проходите по дорожке, они не нападут. Разве что вы покажетесь им действительно беспомощными. Меня они знают. Знают, что я вооружен.

Когда они вернулись, у «кадиллака» их ждал высокий чернокожий мужчина в белом костюме. У него были седые вьющиеся волосы, тщательно приглаженные. Лицо казалось совсем молодым, не больше двадцати. Узкие китайские глаза, а нос негритянский, приплюснутый, с раздутыми ноздрями. В неожиданно тонких его губах таилось что-то зловещее.

— Здорово, Фрэнки! — закричал он. — Слышал, ты ищешь меня.

— Здорово, Фруктовый Сок. Как делишки? — ответил Фрэнки, продвигаясь вдоль машины. Он протянул руку, и высокий пожал ее. — Встречай моих друзей. Они хотят чего-нибудь посмотреть.

— Посмотреть? Что именно?

— Обряд.

— Обряд? Убей меня Бог, ты же знаешь, Фрэнки, что это запрещено законом.

— Послушай, это не туристы. Это друзья. Вот Билли из Калифорнии. Знаю ее много лет. А это — Эдем. Он из Англии.

— Из Англии? Ну и чертовщина! Что же нужно такому хорошему парню здесь, на пороге леса?

— Посмотреть на мир, — ответил Эдем.

— Новый Орлеан — это целый мир, мальчик. Такого больше нигде нет.

Он полез в карман и достал плоскую высокую бутылку, наполненную жидкостью цвета темно-красной крови. Он отвинтил пробку и предложил Эдему выпить из нее. Руки, державшие бутылку, были старые, скрюченные — дикое несоответствие его молодому лицу. Эдем понял, что возраст этого человека невозможно определить.

— Примем глоток, мальчик?

— Что это?

— Кровь и моча. От новорожденной девочки. — Он подмигнул Эдему. — Помогает сохранить молодость.

Эдем посмотрел ему в глаза.

— На этот раз пропущу. Если у вас нет возражений.

— Никаких возражений. — Он засмеялся и приложился к бутылке, сделав большой глоток и причмокнув от удовольствия. Затем он завинтил бутылку и сунул ее обратно в карман. Повернувшись к Фрэнки, он сказал: — У тебя действительно добрые друзья, Фрэнки.

— Какие есть. Так ты нам поможешь?

— Слишком рано для таких дел.

— Вроде темно.

— Может быть.

— И никакой туристической швали.

— Тебе это надо, Фрэнки? — Фруктовый Сок разразился каким-то потоком повизгиваний.

— Ну, что скажешь? — настаивал калека.

— В зависимости от порядка.

— Сколько?

— Сам назови.

— Тысяча долларов, — вмешался Эдем.

— Две тысячи.

— Тысяча.

— Не «Америкэн экспресс», — пошутил Фруктовый Сок. — Даже если в платине. — Он подался вперед, вплотную к англичанину, впиваясь в него взглядом, потом отступил. — Ты, мальчик, какой-то малахольный. Я вижу в твоих глазах желание смерти. — Фруктовый Сок повернулся и пошел.

— Так по рукам или нет? — прокричал ему вслед Фрэнки.

— Мобыть. Если так, увижу вас у Старого Номер Один. Через час. Если нет, хорошего вам вечерка.

Фруктовый Сок исчез в темноте за огнями фонарей.

— Ну что? — спросил Эдем, поворачиваясь к Фрэнки.

— Посидим, подождем.

— А что это такое — «Старый Номер Один»? — нервозно спросила Билли.

— Старое кладбище. Сент-Луис номер первый. Просторное место на Бейзин-стрит в конце парка. Занимает почти весь квартал. Видели фильм «Спокойный наездник»? Ну вот, это кладбище там было показано. Огромные замысловатые мавзолеи, белый мрамор и все такое. Полно склепов и надгробий.

— Отвратительно, — прокомментировала Билли.

— Еще бы, только в торговом центре вуду не подается. Это уж определенно, — усмехнулся Фрэнки. — Так у вас есть сегодня вечер? — спросил он у Билли.

— Ни за что этого не пропущу.

— А почему он зовется…

— …Малыш Фруктовый Сок? — перебил его Фрэнки. — Потому что никто не знает, что в бутылке. Никто никогда не пил из нее. Большинство думает, что это смесь томатного сока с лимонным. Но предполагать-то легко. Ни один сосунок не пошел еще на такой риск.

— А сколько ему лет?

— Спросите чего полегче. Он здесь крутится с тех пор, как я могу это припомнить. А я здесь работаю таксистом уже десять лет. И выглядит он теперь не старше, чем в первый день, когда я его увидел.

Штаб-квартира КГБ

Площадь Дзержинского

Москва

Ростов через стол рассматривал эту пожилую женщину. Она нервничала — ведь не каждый день шифровальщиков вызывают ответить на вопросы заместителя председателя КГБ.

— Пожар в архиве, — сказал он, — вызвал у нас большую озабоченность. Вы понимаете почему?

— Да, товарищ заместитель председателя, — мягко ответила она, слегка кивнув в знак понимания.

— Только уже не «товарищ», — ответил он также мягко, располагая ее к доверию. — Заместитель председателя или господин — на западный манер — это лучше соответствует новой реальности. А могу я вас называть по имени-отчеству?

— Конечно, това… господин. — Она была застигнута врасплох его неформальным отношением. Молодой негодяй внизу, который руководил отделом, мог бы поучиться хорошим манерам у этого человека.

— Хорошо. Стакан чаю?

— Нет, спасибо. — У нее вдруг зародилась надежда, что он не будет ее оскорблять. — У меня уже был перерыв на чай, — объяснила она.

— Хорошо. Расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили пожар.

— Мне нужно было достать некоторые дела для работы. Спустившись в хранилище, я почувствовала какой-то странный запах. Немного погодя поняла: что-то горит. Попыталась установить, где именно. Там, как вы знаете, очень много комнат. И коридоры. Наконец я увидела струю дыма под одной из дверей. Я кинулась назад и сообщила об этом.

— Вы не увидели там ничего странного?

— Нет, господин заместитель председателя.

— Попытайтесь вспомнить. В конце концов, ведь пожар только начинался. Никаких звуков, никто не пробегал?

— Нет, господин заместитель председателя, абсолютно ничего.

Он кивнул, а затем взял один из лежавших перед ним листков бумаги.

— У вас хороший послужной список. Вы неплохо поработали в КГБ.

— Спасибо, господин заместитель председателя.

— Это мы должны вас благодарить за такую безупречную службу в органах. Мало того, вы были замечательной разведчицей во время войны.

Если бы тот негодяй, внизу, мог услышать это!

— Я была только переводчицей.

— В Берлине?

— Да.

— Прекрасно. Я тогда пешком под стол ходил. Здесь говорится, что вы видели бункер…

— Где умер Гитлер. Да.

— История. И вы — часть ее. Завидую. Но почему же вы не вернулись домой, когда все закончилось?

— Из-за своей склонности к языку, господин заместитель председателя. Наши войска нуждались в тех, кто мог говорить по-немецки.

— Вы прослужили там до 1975 года. В каком городе жили?

— В Дрездене.

— Красивый город.

— Был. До того, как его разрушили англичане.

— Да, печально, но война делает некоторые вещи необходимыми.

— Но не убивать же, когда в этом нет необходимости! Они бомбили незащищенный город и убили тысячи людей. Мирных, гражданских. В этом не было никакой необходимости.

— Вам стали нравиться немцы?

— Некоторые из них.

— И вы прожили там тридцать лет.

— Да.

— В казармах.

Он заметил, что она почувствовала какой-то подвох в его словах.

— Нет, господин заместитель председателя, не все время.

— В городе?

— У меня была маленькая квартирка.

— И там вы наслаждались свободой от службы. Это очень понятно. Всегда хорошо иметь свой собственный дом, что-то тебе лично принадлежащее…

— Это была лишь небольшая квартирка, — подчеркнула она.

— Вы жили там одна?

— Да, господин заместитель председателя.

Он знал, что она лгала. Он провел многочисленные расспросы, прежде чем начать этот разговор. И он решил изменить тему.

— А зачем вы спустились вниз, в архивное хранилище?

Она ощутила внезапную перемену в его голосе.

— Мне нужно было кое-что найти.

— Что именно?

— Некоторые данные. По теме, которую я изучаю.

— По словам вашего начальника, вы попросили разрешения спуститься вниз, чтобы найти досье для своего коллеги.

Начальник. Этот плюгавый проныра, который весь рабочий день лапает девиц своего отдела и не способен организовать даже элементарного застолья для своих сотрудников.

— Возможно, я сделала это, — ответила она.

— Он утверждает, что вы это сделали.

— Теперь я вспоминаю. Я не очень хорошо себя чувствовала. В комнатах было сильно накурено, а окна в отделе закрыты. Мне захотелось немного подышать свежим воздухом.

— У вас часто случаются головные боли?

— Не очень.

— Ваш начальник утверждает, что вы редко спускаетесь в архивное хранилище.

— Он так говорит?

— Более того, он никогда не просил вас об этом из-за вашего возраста.

— Извините, он лжет. Единственная причина, почему он не хочет, чтобы я туда ходила, заключается в том, что я не так молода, как остальные. Посмотрели бы вы, чем он там занимается. Думает, что никто не видит. Он же все время проводит внизу, в архиве, с одной из своих девиц.

— Но его не было внизу, когда начался пожар?

— Нет.

— Мы проверили все отделы в здании. Каждый сотрудник может отчитаться за свои действия и передвижения во время пожара…

Она осознала вдруг серьезность своего положения и то, что ее открытая ненависть к начальнику играет против нее. Она думала, что ее вызвали разобраться, почему этот начальник пытается избавиться от нее. На самом же деле она, оказывается, на подозрении.

— …что и заставляет нас обратиться к вам за разъяснением, — сказал Ростов, теперь уже угрожающим тоном.

— Зачем бы мне понадобилось… — Она остановилась, отчаянно пытаясь освободиться от этого ужасного предположения.

— Я намерен использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы узнать правду. Вы пережили войну, будучи знакомой с нацистами и со сталинскими чистками. Нужно ли мне напоминать вам, какими возможностями располагает эта организация?

Ростов увидел, что душа ее начала уходить в пятки. Теперь следует надавить на нее, и она будет в его распоряжении. Возраст ее не имел значения, важно лишь то, что она сделала.

— Вы были героиней государства, — холодно сказал он, — а теперь вы пойманы с поличным. Вы будете разжалованы. Ваши прошлые дела, ваши награды, ваши заслуги, даже ваша пенсия будут отобраны, будто их никогда не было. — Он увидел, что она начала рыдать, закрыв руками лицо.

— Перестаньте! — рявкнул он. Она резко подняла глаза. — Для меня вы предатель. Если понадобится, я вас сломаю. Вы пожилая женщина, которую легко сломать. Расскажите мне чистосердечно, зачем вы совершили поджог. Расскажите мне все и подробно. И тогда я, возможно, позволю вам уйти с работы, не затронув вашего достоинства. Даже вашей пенсии.

Когда она закончила, когда рассказ ее оказался полным, он вызвал свою секретаршу.

На этот раз ему нужна была запись того, что здесь говорилось. Все последующие действия, предпринимаемые по его инициативе, надо будет хорошо обосновать.

Настало время подумать о защите собственного тыла.

Новый Орлеан

— Сказать, что вечер полон возбуждений, никак нельзя, — констатировала Билли, опершись о «кадиллак». Битый час они топтались у Старого Номер Один.

Высокая белая стена сент-луисского кладбища протянулась во всю длину квартала. Поверх нее в жестком зимнем свете луны они могли видеть заостренные купола и черные как смоль крыши склепов и гробниц.

— Раньше бывало так, что во время сильных дождей гробы всплывали на поверхность, — объяснял Фрэнки. — Уровень воды в округе дьявольски высок. Поэтому-то всех стали хоронить над землей, в этих склепах.

Стоянка находилась у входа со стороны Бейзин-стрит. Высокие металлические ворота кладбища были закрыты на ночь.

— Послушайте, — продолжала Билли, — давайте поедем в отель.

— Погодите, — сказал Фрэнки. — Народ в Новом Орлеане никогда ничего не делает, не подготовившись.

Десять минут спустя (Эдем как раз закурил еще одну сигарету) неизвестно откуда появился жирный малый с гитарой, все еще перекинутой через плечо, и с картонной коробкой в руках. Он подошел к ним и протянул коробку Эдему. Она была пуста.

— Вам придется мне спеть, если вы чего-то от меня ждете, — сказал англичанин.

— А что бы вы хотели услышать? — спросил жирный малый повышенным и раздраженным голосом.

— А что вы можете?

— Не много. — Он поставил коробку на тротуар и передвинул гитару на голый живот. Потом брякнул по струнам, взял пару аккордов, тут же опять закинул инструмент за плечо, вновь протянув коробку Эдему.

Эдем запустил руку в карман, вынул долларовую бумажку и бросил ее в коробку.

— Не густо, — сказал жирный малый.

— Сообразно работе.

— Черт возьми, то ли вы совсем тупые, то ли спешите отправиться в ад.

Жирный малый откинул назад голову и испустил пронзительный крик, который заставил Билли вскочить на ноги, а Фрэнки высунуть голову из окна такси.

— Вы же обещали. Вы обещали! — театрально негодовал жирный малый. — Вы говорили! Вы говорили!

— Что я обещал? — заинтересованно спросил Эдем.

— Тысячу баксов. Тысячу баксов.

Эдем рассмеялся, а жирный малый начал приплясывать вокруг него, повизгивая:

— Тысячу баксов, тысячу баксов.

Металлические ворота сент-луисского Старого Номер Один распахнулись, и показался Фруктовый Сок.

— Вырубись, Эрби! — закричал он на жирного малого. — Вырубись сейчас же!

— Но он обещал. Он обещал.

— И он сдержит свое слово. Не так ли, мальчик?

Эдем усмехнулся и вынул из кармана куртки несколько банкнотов.

— Вот пятьсот. И пятьсот потом.

— Он нарушил свое обещание! Он нарушил свое обе… — снова завизжал жирный малый.

— Я сказал — отрубись! — рявкнул на него Фруктовый Сок. Он повернулся к Эдему: — Но у него есть довод.

— Я просто хотел убедиться.

— Деньги. Мать моя мамочка, это отвратительно между друзьями — считать деньги. О’кей, мальчик, пусть будет по-твоему. Но не меняй своих решений. У меня друзья… в потаенных местах. — Он повернулся и повел их на кладбище. — Пошли. Время вуду.

Эдем подошел к Билли и взял ее за локоть.

— О’кей? — спросил он.

Билли кивнула, но он почувствовал ее неуверенность. Эдем мягко пожал ей руку, чтобы ободрить и успокоить.

— Фрэнки? — Эдем повернулся к таксисту.

— Нет. Вы, ребята, развлекайтесь сами. Я подожду вас. Помните, в одиннадцать вы должны быть в отеле. Воспринимайте все легко, здесь и так почва из-под ног ускользает.

Фрэнки смотрел, как они миновали ворота. Последним шел жирный малый. Металлические створки закрылись, и опустилась тишина ночи. Фрэнки захлопнул дверцу, поднял стекло, щелкнул замком. Не такое здесь место, чтобы расслабляться поздним вечером. Он уселся поудобнее, положив пистолет рядом с собой на сиденье.

У гробницы со свеженачертанными мелом знаками «Икс» было только шестеро.

Эдем ожидал, что будет больше, но его представление о церемониях вуду было почерпнуто из случайных газет и фильмов.

Группа, собранная с разных участков Старого Номер Один, в ожидании начала действа пританцовывала, издавала какие-то негромкие, неясные звуки. Небольшая полянка была освещена несколькими пылающими факелами, ненужными при ярком лунном свете, но, как понял Эдем, необходимыми для создания должного эффекта.

Когда они подошли, группа, приветствуя гостей, расступилась, образовав подобие открытого треугольника. На земле у основания гробницы лежали три большие коробки, закрытые крышками.

— А где же танцовщицы? — спросил Эдем.

— Я думал, вы хотели увидеть подлинный обряд, — ответил с пренебрежением Фруктовый Сок, подчеркивая слово «подлинный». — Все эти танцовщицы и джазы — для сопляков. Здесь нет Барона Самди.

Присмотревшись к группе, Эдем увидел, что она состояла из четверых мужчин и двух женщин. Мужчины были одеты в длинные черные пальто и шляпы, лица их были закрыты весьма выразительными масками животных. Они изображали обезьяну, козла, курицу и свинью. Маски были покрыты белой краской.

Женщины, обе небольшого роста, были в длинных сатиновых платьях, напоминавших стиль 1820-х годов. На одной была маска обезьяны, другая стояла с открытым лицом. Это было лицо поразительное, креольская смесь африканской и испанской кровей, какая-то гипнотическая и ошеломляющая красота.

Она подошла к Эдему и Билли, взяла их за руки. Подведя к гробнице, она пригласила гостей сесть у ее основания. Один из мужчин, козел, взял барабан и начал тихо выстукивать на нем какой-то ровный ритм, немного более звучный, чем тиканье старых часов.

— Вуду, — сказал Фруктовый Сок, — это не то, что вы видели в кино. Йоруба как основание вуду утверждает существование жизненной силы, которая объединяет всех живущих, мертвых и еще не родившихся. Поэтому мы носим маски. Вся жизнь едина, во всех вещах существуют духи. Когда мы приносим жертвы, мы убиваем не цыплят, козлов или змей, а ту самую жизнь, в которой мы с вами пребываем.

Раздался звук другого барабана, в игру вступил мужчина в маске обезьяны. Ритм стал более интенсивным, первый барабан как бы перекликался со вторым, но мягкость звучания оставалась.

— Маска и барабан — это одно и то же, — комментировал Фруктовый Сок. — Они выражают язык и образ духа. Когда наших прародителей обращали в католическую веру в те далекие годы на Гаити, они смешали все лучшее из двух религий. Они приняли Высокую Мессу и обратили ее К нашим целям. Кровь, которую пили католические пастыри, стала кровью наших жертвоприношений. Таким образом мы сумели наконец объединить мертвых, живущих и не родившихся. Духи стали единой сущностью.

— В гробнице, у которой вы сидите, находится Мари Лаво. В ее жилах текла кровь черных, индейцев и белых. Она была королевой вуду в Новом Орлеане. Она первая стала прокалывать булавкой куклу, чтобы навредить духу личности через боль и даже смерть. Для нее секс был объединяющим началом, порывом духа через флюиды тела. Когда она умерла, ее дочь, тоже Мари, продолжала эту идею и ввела экстатические танцы и сексуальные оргии, которые люди называют вуду. Но если, мать вашу, вы хотите секса, то ступайте на Бурбон-стрит. Там секс на все вкусы. Если же вы хотите духа, то вы обнаружите его здесь. Именно здесь живет вуду.

— По тысяче долларов за раз, — прошептал Эдем Билли.

— Нет, брат! — воскликнул жирный малый из-за гробницы. — Это вы захотели заплатить за это. Вы сами этого хотели.

Эдем был изумлен, не подозревая, что его могут услышать.

— Довольно, — распорядился Фруктовый Сок. — Помните, что быть здесь — это привилегия. На ваши деньги просто куплено ваше время. Вы здесь для того, чтобы увидеть обряд. В обряде нет смысла, если вы не подключитесь к нему. Мы собираемся обнаружить твой дух, мальчик! — крикнул он Эдему.

Потом, подойдя к основанию гробницы, вместе с креольской красавицей поднял Эдема на ноги. Они стояли замерев, обращенные лицом к гробнице, — креолка, Фруктовый Сок, Эдем между ними. Билли, оставшись одна, вовсе струхнула.

Барабанный бой усилился. Теперь в унисон били все четыре барабана.

— Зачем ты носишь оружие, мальчик? — спросил Фруктовый Сок у Эдема, придвинувшись к нему вплотную и ощущая пистолет в его кармане.

— По той же причине, что и вы. Для охраны здоровья.

Фруктовый Сок рассмеялся, удивленный, что англичанин вычислил пистолет, который у него был. Он раскрыл перед Эдемом свою ладонь.

— Ну, англичанин, отдай его ради самого себя.

— Нет.

— Дай сюда.

— Зачем?

— На всякий случай. Некоторых заносит, и они не знают, как с этим справиться. Другие просто теряют контроль над собой.

— Нет. Я ни за что его не отдам.

— А если ты…

— Я никогда не теряю контроля над собой.

— О’кей. Но если произойдет что-нибудь неладное… — Фруктовый Сок оглянулся на остальных, — здесь у всех есть оружие.

— Я понял.

Фруктовый Сок шагнул вперед и знаком попросил креолку сделать то же самое. Затем он поднял взгляд на луну, ярко светившую высоко над городом. В отдалении можно было время от времени слышать сирены полицейских машин, которые носились по улицам. Ничего больше. Тишина.

— Начнем! — прокричал он с вытянутыми к луне руками. — Пусть этот человек встретится со своим духом. О, Вадун, взываю к тебе. Пусть твоя кровь прошлого смешается с той, которая должна пролиться сегодня, да будет так!

И пока он обращался к богу вуду, заклиная его проявить силу жизни, креолка танцевала перед Эдемом медленный чувственный танец. Затем Эдема стали осыпать белым, наводящим чары порошком, известным как пыль грис-грис, средство магической защиты.

Женщина в маске обезьяны присоединилась к креолке, но ее движения соответствовали карнавальному образу животного. Она прыгала и дергалась перед четырьмя барабанщиками, все время обращенная к ним спиной. Наконец она высоко задрала свое стильное сатиновое платье, дразня их голым задом. И тогда барабанщик в маске обезьяны, возбужденный ее наготой, начал громко стонать и производить такие движения, будто уже обладал ею.

— Вадун, ниспошли на нас свою благодать. Вадун, здесь, на земле, позволь нам услышать твое слово. Позволь нам лицезреть твою сущность. Смотри, как мы готовимся к твоему приходу. Вадун, пролей на нас свои животворные соки, прояви свою мощь…

Уже вся группа участвовала в этом радении, в этом взывании к мощи и милости бога. Человек-обезьяна, дико раскачивавший свое тело, отошел от других барабанщиков и приблизился к оголенному женскому заду. Он встал на колени и распустил «молнию» своих штанов. Затем подхватил танцовщицу со спины, примеривая ее к своему члену, который чудовищно вырастал, длинный и твердый, больше всего, что Эдем когда-либо мог представить. Член был всажен в зад женщины-обезьяны, и она пронзительно завизжала.

— О Боже! — услышал Эдем восклицание Билли, но не обратил на нее внимания, поглощенный тем, что видел перед собой.

Женщина-обезьяна перестала кричать, бросилась коленями на землю и замерла, беря нападавшего в свой плен. Человек-обезьяна тоже перестал двигаться, встав на колени. Его таз находился почти в двенадцати дюймах от женской задницы. Они были соединены его черным пенисом, твердым как гранит, и толщиной с лом. Хотя оба они вовсе не проявляли никакой активности, член двигался в своем собственном ритме, взад и вперед, в бешеном эротическом акте, забираясь в ее мягкость с животной яростью.

И тогда-то Билли схватилась за Эдема.

Он потом был готов поклясться, что видел, как пенис превратился в змею, которая, покачиваясь и извиваясь, исчезла в женщине-обезьяне.

Партнер же ее, у которого уже больше ничего не высовывалось из расстегнутых штанов, заревел и в беспамятстве грохнулся на землю.

Вадун ниспослал свою сущность. Пение закончилось.

Эдем знал, что это был трюк, только как они, проклятые, могли это устроить? Но больше ничего не было видно — только стоявшая на коленях женщина с обнаженным и высоко поднятым задом и ее потерявший сознание партнер.

Снова забили барабаны, на этот раз уже громче. Креолка приблизилась к Эдему и стала петь что-то непонятное, но явно в африканском ритме.

Фруктовый Сок открыл одну из трех коробок и вынул мачете.

Стальная полоса ярко блеснула, подтверждая свою остроту в отблеске лунного света. Он вытянул орудие убийства в ночь и стал повторно взывать к богу:

— Вадун! Вадун!

Барабанщик в маске козла отложил свой инструмент и раскрыл вторую коробку, вытащив оттуда за ноги белого цыпленка. Он высоко поднял отчаянно бившую крыльями птицу и подошел к встречавшей его креолке.

Человек-козел высоко держал птицу прямо над лицом и грудью красавицы. Фруктовый Сок замахнулся над цыпленком, и резкий удар мачете прошел через его шею. Обезглавленная птица, исполнявшая теперь танец смерти, извергала кровь на креолку, на ее лицо и грудь. Эдем увидел, как пятна крови покрыли ее сатиновое платье, как она выпучила глаза в эмоциональном трансе. Она продолжала напевать, тело ее двигалось в такт песне и бивших за ней барабанов.

Затем она потянулась обеими руками, взяла цыпленка и погрузила свое лицо в его кровоточившее горло.

Эдем увидел, что она вгрызалась в еще трепетавшую птицу. У Билли, все еще сжимавшей его руку, упала голова. Все это становилось слишком невыносимым. И будто для того, чтобы ее успокоить, из-за гробницы выступил жирный малый.

На этот раз у него не было ни гитары, ни картонной коробки. На нем вообще ничего не было. Он отвратительно обнажил свою тучность, складки свисавшего жира.

Пройдя мимо Билли, Жирный приблизился к стоявшей на коленях женщине-обезьяне. Он обхватил ее обеими руками за обнаженные ягодицы, развернул прямо перед Эдемом и запечатлел долгий поцелуй взасос, найдя своим ртом ее рот через животную маску.

— Вадун, дай нам узреть твою сущность! — пронзительно закричал Фруктовый Сок. — Вадун, яви нам свой дух! Будь же богом, которого мы могли бы увидеть, как ты видишь нас!

Пока он восклицал это, а пара непристойно целовалась, креолка, отбросив цыпленка, подошла к Эдему, достала из своего кармана пригоршню грис-грис и помазала им его щеки и нос, глубоко втирая в кожу.

Когда она отступила, к нему повернулся Фруктовый Сок.

— Посмотри на себя, каким бы тебя мог лицезреть бог Вадун! — воскликнул он.

Оторвавшись от женщины-обезьяны, Жирный повернулся к Эдему, а Фруктовый Сок отступил от него на шаг.

Жирный раскрыл свой рот и запустил туда руку.

Эдем с ужасом увидел, как Жирный вытаскивает изо рта головку змеи, а затем и все ее длинное, извивающееся тело. Вытаскивает все это прямо из себя.

Фруктовый Сок вплотную приблизился к Эдему и крепко схватил его руки.

Эдем не сопротивлялся, не пытался даже отстраниться.

Барабанный бой прекратился. Билли начала тихо всхлипывать, но он даже не повернулся к ней.

— Посмотри же на себя, каким мог бы тебя увидеть бог Вадун! — повторил Фруктовый Сок, когда Жирный держал головку змеи у лица Эдема, держал крепко, так, чтобы она не могла ужалить. Змея была длиной почти в четыре фута, диаметром в шесть дюймов.

— Водяная мокасиновая змея, — продолжал Фруктовый Сок. — Вадун посещает нас в виде самых смертоносных духов.

Головка змеи, находившаяся в каких-нибудь трех дюймах от лица Эдема, выбрасывала к англичанину свой раздвоенный язык.

— Очень хорошо. А что еще будет? — спокойно спросил англичанин. Он ненавидел и опасался змей, но ни за что не проявил бы перед этими шарлатанами своей слабости.

Голова Жирного механически покачивалась в такт головке змеи. Он пристально всматривался в Эдема.

— А их двое, — сказал Жирный уже более глубоким и угрожающим голосом.

— Двое? — спросил стоявший за ним Фруктовый Сок.

— Две души в одной паре глаз. Два духа. Одно тело.

— Пошел в жопу! — сказал Эдем, заметно волнуясь.

— Две души. Того, что есть, и того, что было. Того, что никогда не может быть. Две обеспокоенные души. Две. Две. Два лица, составляющие одно. Вас двое.

Эдем попытался отвернуться. Память о Маркусе и его далекой могиле жгла его нестерпимо, вызывала на глаза слезы. Но хватка Фруктового Сока была мертвой.

— Двое. Я вижу, двое. Хорошая и плохая. Плохая и хорошая. Которая какая? Это хорошая плохая, а плохая?..

Змея опять выпустила жало, и Эдем в ярости закричал:

— Проклятые трюкачи! Продолжайте, гады, посмотрим, кто кого! Пугай меня, ублюдок, пугай еще!

Усилием воли Эдем вырвался из кольца страховавшего его Фруктового Сока и хотел схватить змею, но Жирный подался назад и, к изумлению англичанина, освободил ее головку. Змея кинулась на Эдема с ощеренными ядовитыми зубами. Эдем успел схватить ее за шейку и предотвратить смертельную свободу действий змеиного жала. Все отпрянули и с безопасного расстояния наблюдали за его борьбой с рептилией.

Змея, очутившись в чужих руках, запах которых был непривычен, ощутила опасность и быстро обвилась вокруг запястья Эдема.

Эдем крепко держал ее за шейку, но чувствовал, как сильно она сжимает его руку, перекрывая доступ крови. Он стал сжимать ее еще крепче, но это не имело большого эффекта. Оставалась одна возможность освободиться от этой смертельной близости со змеей: раздавить головку пальцами левой руки. Опасность заключалась в том, что ядовитому укусу подверглась бы свободная левая рука, прежде чем удалось бы раздавить змеиную головку. Между тем его хватка начинала ослабевать, а давление обвившей его руку змеи становилось сильнее. Тогда он попытался дотянуться до верхнего внутреннего кармана куртки, чтобы достать пистолет. Это оказалось невозможным: его левая рука не дотягивалась до кармана.

Он слышал, как засмеялся Фруктовый Сок, затем Жирный и все другие, довольные этим развлечением. Упав на колени, он попытался размозжить голову змеи об основание гробницы, но и это ему не удалось.

— Эй, что вы делаете? — раздался крик Фруктового Сока.

Эдем обернулся и увидел, как сверкнуло мачете, вонзившись в головку змеи.

Он поднял глаза на Билли, в руках которой оказалось мачете. Она всеми силами нажимала на него, придавив голову змеи к камню.

Кольца вокруг его руки начали ослабевать, крики Фруктового Сока усилились. Затем он увидел, что Фруктовый Сок старается отобрать мачете у Билли. Эдему удалось высвободить руку от змеи и, отступив, почувствовать себя наконец вне опасности.

Фруктовый Сок все же вырвал мачете из рук Билли, а полумертвая змея сползла с камня в траву.

— Что же вы, падлы, делаете? — визжал Фруктовый Сок, и его молодое лицо вдруг стало выглядеть старым и усталым. — Этот удар обойдется мне в сотню долларов. Вы теперь должны мне за это сотню.

Стоявшие за ним все еще продолжали смеяться.

— Она же могла убить… — сказала пораженная Билли.

— Ничего она не могла. Дура, мы уже высушили ее яд. Подрезали ее вонючие зубы. Она не могла бы убить и бабочку.

— Это же не… — Билли, вне себя от ярости, не находила слов.

— Может, поцарапала бы его. Может, просто сорвала бы немного кожи. Дура! Это была хорошая змея.

Эдем обхватил рукой Билли.

— Успокоитесь, — сказал он. — И благодарю вас. — Он повернулся к Фруктовому Соку: — Что-нибудь еще? Или это все?

— Вы должны мне пятьсот баксов.

Эдем полез в карман и вытащил банкноты. Он добавил к пачке еще одну бумажку и вручил деньги Фруктовому Соку.

— За мной еще сотня.

Фруктовый Сок не потрудился посчитать деньги, просто положил их в карман пальто.

— Доверяете? — спросил Эдем.

— Вы же не жулик. Но у вас действительно есть желание умереть.

— У него это есть, — сказал, дрожа, Жирный. — Наверняка есть.

— Я еще такого не видывал. Вы позволили бы змее укусить вас. Провались я на этом месте, но вы бы ей позволили!

— Я тоже такого не видал. Настоящее сумасшедшее желание умереть.

— Почему вы хотите умереть?

— Никто не хочет умирать, — спокойно ответил Эдем.

— Может, вы не хотите умереть, но вы не заботитесь о жизни.

— Интересное зрелище, — сказал Эдем, меняя тему. Он взял руку Билли. — Получен хороший опыт. С вами все в порядке? — спросил он, когда они шли к выходу.

— Теперь да. Боже, что же мы там делали?

— Спасибо за выручку.

— Не могла бы поверить такому. Эта змея… ой… думала, что она вас ужалит.

— А я-то удивлялся, почему они все смеялись. Мерзавцы, высушили ее мешочек с ядом.

— Ну и представление!

— Понравилось? Вот мы и развлеклись в Новом Орлеане.

— И все это только для развлечения?

— Кто знает?

— А что они имели в виду, говоря, что вас двое? Два духа в одном теле.

— Не знаю. — Эдем не хотел рассказывать ей о Маркусе. Но это была именно та часть обряда, которая потрясла его. Как, черт возьми, могли они узнать?

— Это перетряхнуло вас. Вы стали безумны.

— Еще бы! Змея прямо уставилась на меня. Готовилась меня сожрать, — пошутил он.

— И вынесли вы что-нибудь из этого?

— Нет. А видели вы эту сексуальную штуковину между ними?

— Не могла поверить в это.

— Забавно. Забавно. Удивляюсь, как могли они исполнить такой трюк. И как могли вытащить змею изо рта.

— Ведь не из рукава — он был голым.

— Наверное, из жира. Из складок жира вокруг живота. — Он шутил и понемногу расслаблялся, удовлетворенный тем, что отвлек ее от темы Маркуса.

Маркус, Маркус… Итак, кто-то другой наконец увидел тебя. А кто же хорош и кто плох? Это я плох, Маркус? Я? С руками, обагренными кровью. Этот жирный мерзавец увидел меня таким, каков я есть. Плохой. По крайней мере, ты был там. По крайней мере, ты тот, кто позволяет мне держаться прямо.

Площадь Свердлова

Москва

Большой лимузин «ЗИЛ» застрял в уличной пробке. Это становилось обычным явлением. Ему способствовал наплыв дешевых импортных машин и ничем не ограниченное передвижение по России.

— Мы стремительно догоняем Запад. Люди голодают, но отдают все, чтобы их увидели в новой машине, — сказал Ростов своему заместителю, поглядывая на неподвижные вереницы машин.

— Равняюсь на Бориса, как пишет журнал «Тайм». Новое пижонство, — ответил Номер Второй, молодой человек чуть старше тридцати, предназначавшийся для дел большого масштаба. Как и Ростов, он был ревностным христианином, и оба чувствовали себя легко в компании друг друга. Доверительность эта установилась давно, еще с тех дней, когда свою религиозную веру они старались не афишировать. — Этим журналистам легко наводить критику. Попробовали бы они пожить в революционном обществе, которое изменяется день ото дня. Хотел бы я посмотреть, как справились бы они, если бы их возлюбленный капитализм заменили на нашу систему.

— Этого никогда не случится. Потому мы и застряли в этой пробке. Нам не следовало выезжать на центральную полосу. Не очень-то уютно сидеть в такой большой машине, когда некуда ехать. — Ростов имел в виду центральную полосу на основных дорогах в город, которая когда-то предназначалась для партийных руководителей и официальных автомашин и была отменена при новом режиме. — С Новым Орлеаном все в порядке? — спросил он, внезапно понижая голос.

— Все в порядке. Никто и не ожидал, что мы продвинемся так скоро.

— Возможности не следует упускать.

— Возникла одна проблема.

— Только одна?

— Вероятно, будет и больше. Личность, с которой мы имеем дело, — двойной агент.

— Проклятье! Не хотел бы, чтобы американцы все узнали.

— В данном случае это единственно существующий для нас связной. Поиски других возможностей потребуют времени. Наверное, длительного.

— Тогда нужно использовать эту возможность.

— Я уже задействовал ее. — Заместитель заметил вопросительный взгляд Ростова. — Как я понял, этим и было вызвано ваше указание о немедленном ответе.

— А остальное?

— В процессе подготовки. Мы сыграем это на слух.

— А пожилая женщина?

— Отправлена на пенсию и выслана в государственный дом в Пермь.

— Под наблюдением?

— Как ястреб. Включая и телефон, к которому она имеет доступ.

— Хорошо. Но если будете использовать германскую резидентуру, сохраняйте осторожность. Никому не доверяйте. Особенно немцам. Они либо у вас на горле, либо подбираются к вашему заду.

Ростов откинулся назад. Процесс пошел. Можно надеяться, что это вызовет реакцию, благоприятную для окончательного решения. Небольшой нажим здесь, небольшой нажим там. Стоит нажать в одном месте, как что-то проявится в другом. Иного способа нет.

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

— Они рано разошлись по своим комнатам, — сказал Такер. — Как только закончились речи.

Эдем и Билли встретили его в коридоре у номера Триммлера. Он выдвинул стул из своей комнаты и сидел недалеко от двери ученого.

— Не слишком ли явно? — прокомментировал это Эдем.

— Послушайте, мудрый парень, мне было сказано сторожить их. Только этим я и занимаюсь.

— А что, если кто-нибудь придет сюда с пистолетом? — Эдем поднял руку, направив указательный палец в голову Такера и щелкнув большим пальцем. — Бам. Вам следовало бы это лучше понимать.

— Зачем? Я ведь просто занюханный клерк. — Такер рассмеялся и был поддержан коллегами. — А что мне следовало делать?

— Не попадаться никому на глаза. Тогда и пасти вас не будут.

Такер встал.

— Что ж, теперь ваша очередь бдеть.

Эдем повернулся к Билли.

— Я приму смену. — Он видел, как она устала, измученная впечатлениями этого вечера.

— Но вы дежурили всю прошлую ночь, — ответила она.

— Не беспокойтесь, я справлюсь. А вы поспите.

— Спасибо. Спокойной ночи, выносливый вы мой.

— Спокойной ночи. И спасибо за помощь.

— Какую помощь?

— Со змеей. Я у вас в долгу.

Такер уже подхватил свой стул, а Билли поплелась к себе.

— Какая змея?

— Никакая. Это просто шутка.

— Вы, очевидно, неплохо провели время.

— Новый Орлеан. Какие сомнения!

— У меня была некоторая возможность повидать Новый Орлеан.

— Спокойной ночи, Фил.

Эдем видел, как Такер вошел в комнату, волоча за собой стул. Он решил расположиться на том же наблюдательном пункте, что и прошлой ночью.

Триммлер вышел час спустя, вначале осторожно приоткрыв дверь своего номера и проверив, нет ли кого снаружи. Удостоверившись, что предоставлен самому себе, он стал спускаться по запасной пожарной лестнице.

Эдем выскользнул из своей каморки и последовал за ним на некотором расстоянии. Триммлер подошел к двери пожарного выхода. Эдем прислушивался, пока не уловил звука закрывшейся двери. Он быстро спустился по лестнице на три этажа и успел заметить, как Триммлер исчез в конце коридора.

Эдем знал, что Триммлер направился в комнату 1589. Там был зарегистрирован седовласый мужчина. Эдем проверил это загодя.

В комнате они опять обнялись.

— Альберт, дорогой мой!

— Хайнрих!

— Шнапс, — сказал Гуденах, держа два стакана.

Они выпили.

— Порой я думал, что этот день никогда не наступит, — сказал Триммлер.

— А у меня не было сомнений, — ответил Гуденах.

Они заговорили о своих семьях, о старых друзьях. Гуденах никогда не был женат, его занимала только работа, только мечта вернуться в Германию. Он вспомнил, как его нашел взвод русских, с которыми был говоривший по-английски политический комиссар. Как и проинструктировал его Митцер, Гуденах рассказал комиссару, что он ученый-ракетчик. Понимая большое значение своей находки, комиссар немедленно вызвал врача из другой части, чтобы тот осмотрел поврежденную коленку Гуденаха. В полевом медсанбате ему сделали операцию самыми устаревшими инструментами и вскоре отослали в Москву. Он ехал в поезде вместе с ранеными солдатами, немецкими пленными и даже с овцой. В Москве его присоединили к группе немецких специалистов, работавших над воссозданием ракет «V-2». Ситуация странная, но у него не было выбора. Их жилые помещения были тесными, пища простой, но ничего лучшего Россия предложить не могла. Это был самый минимум, по западным стандартам, но ученые, занятые бесконечным и всепоглощающим трудом, с этим мирились.

— Как же вы сделали запуск прежде нас? — спросил Триммлер.

— Да, это поразительно, — рассмеялся Альберт. — Был Вернер со своей едкой, самодовольной улыбочкой, который заявил на весь мир, что американцы первыми окажутся в космосе, и мы решили побить их. Пока он разглагольствовал, мы работали. Хотя Ничего не было. Только наши руки и наша «изобретательность». — Говоря это, он похлопал себя по лбу. — Все было так, как в конце войны, когда Берлин ничего нам не давал.

— У Берлина ничего и не оставалось для того, чтобы давать.

— Так случилось и с Советами. Когда мы услышали о проекте «Авангард», мы подумали, что вы побьете нас. С вашими ракетами «WAC Корпорал» и «Викинг» вы имели огромное преимущество.

— Идиотизм! Мы использовали ракету «Редстоун», усовершенствованный вариант «V-2». Вернер блефовал, когда во всеуслышание объявил, что мы готовы для космоса. Так же заверяли в свое время Гитлера, что у нас все готово. Пресса, телевидение, кинокамеры, политики всего мира паслись на пороге наших конструкторских бюро, поджидая, когда это случится, а вы в один прекрасный момент вывели спутник в космос.

Гуденах лукаво улыбнулся.

— Мы знали, что вы не готовы. Ваши ракеты не развивали скорость семь миль в секунду. И не отличались надежностью. А наши отличались. Важно было иметь спутник весом меньше сотни килограммов. Руководил проектом русский. Спокойный человек. Не то что Вернер со своей машиной рекламы. Сергей Королев. Он боролся за нас, за всякую мелочь, в которой мы испытывали потребность. Мы вышли в космос вопреки Кремлю и всем тем аппаратчикам, которые думали, что мы теряем время и зря тратим их деньги.

— Я ругал вас, когда мне рассказывали о спутнике. Потом вы запустили эту маленькую собачку… — Триммлер сделал паузу, припоминая.

— Лайку. Маленькое милое животное.

— Вас называли варварами в западных средствах массовой информации. Закинуть такую маленькую собачку в космос, на верную гибель!

— Ах! Ваши люди поместили бы туда породистую собаку и затем потратили бы миллионы, чтобы вернуть ее обратно. Нам не нужно было создавать сумятицу вокруг животных, у нас имелись люди.

— Я еще больше ругал вас в 61-м, когда Гагарин полетел на космическом корабле «Восток».

Гуденах продолжал улыбаться.

— Но мы обошли вас, доставив человека на Луну, — постарался поставить точку Триммлер.

— Нам пришлось позволить вам победить хоть в чем-то, — пожал плечами Гуденах. Он потянулся за бутылкой и налил своему другу в подставленный стакан.

— Это нужно было сделать ради фатерланда, — сказал Гуденах. — И мы это сделали. А они никогда не знали об этом. Они никогда не понимали, почему ни одна из сторон не вырывалась далеко вперед. Но теперь этот рывок нужно сделать. Для Германии.

— Слишком поздно. Мы стары. Люди вчерашнего дня.

— Но мы обладаем знаниями.

— Сегодня все дети ими обладают. Наши знания — это то, что они изучают по своим учебникам в начальной школе. Молодые смогут прорваться к новым горизонтам. Они не представляют, что большинству из нас было только двадцать, когда мы работали в Пеенемюнде.

— Германия в нас нуждается. Именно поэтому для нас расчищают путь к возвращению.

— Увы, это не так.

— Чего же мы ждали все эти годы? Получить эти проклятые послужные списки из наших файлов и прибыть домой, не стыдясь, что нас назовут нацистами? К черту все это! Когда-то мы гордились, что нас называли нацистами. Раса господ! А теперь из-за того, что они переписали историю, мы стыдимся самих себя.

— Вы сделали ошибку, отправившись в Канны, — предостерег Гуденах.

— Мы всегда туда ездим. Каждый год. Кушман и Гроб тоже там были.

— Но это заставило американцев наблюдать за вами.

— Поймите, убийца целился в меня. Нажал на курок. Именно за мной он и охотился, — сказал Триммлер в свою защиту.

— А вы уверены в этом?

— Конечно. Если бы это не сорвалось, меня теперь бы здесь не было.

— Но кому же понадобилось вас убивать?

— Я этого не знаю. Неужели это просто мое воображение? Может быть, он просто хотел нас ограбить, но у него не получилось?

— Теперь это уже не имеет значения. После смерти Вилли они нас больше не хотят.

— Кто это говорит? — Триммлер внезапно встревожился.

— Фрик.

— А что же Гроб?

— Он напуган. Боится за себя.

— «Призраки Луцы». Это была мечта. Путь к возвращению.

— Фрика это не волнует. Если нам и суждено вернуться, то на свой страх и риск.

— Негодяи.

— Это новый порядок, Хайнрих. Может быть, мы сами виноваты, и теперь нам придется за это расплачиваться. Нам следовало бы вернуться домой раньше, в те давние дни, когда Германия только оправлялась от войны.

— Но они не хотели нам этого позволить.

— Несмотря ни на что, нам следовало пытаться.

— Мне все равно. Я все еще хочу домой.

— Я тоже, Хайнрих. Я тоже.

— Тогда так и сделаем.

— Вы понимаете, что они используют против нас наше прошлое, а это значит, что появятся израильтяне и другие и начнут за нами охоту. Вы хотите стоять в стеклянном ящике, как Эйхман?

— Он был убийцей. Мы же — ученые, — отклонил эту мысль Триммлер.

— Для них нет разницы.

Триммлер немного подумал, прежде чем ответить.

— Если мы предоставлены сами себе, тогда нам нужно отправиться домой и все посмотреть самим. Поговорить с Гробом, поговорить с Фриком. Лицом к лицу. Надоело, Альберт, я хочу быть дома. Ездили вы когда-нибудь снова в Пеенемюнде или в Нордхаузен?

— Однажды. В Пеенемюнде. Там все по-прежнему. Здания, установки для запуска ракет. Гнилые и ржавые, но все на месте.

— Мне очень хотелось бы это увидеть. Послушайте, когда конференция закончится, давайте встретимся там. У меня будет свободное время. Я приеду у Германию. Прежде всего в Нордхаузен.

— Я еще не располагаю вашей западной свободой.

— Не говорите мне, что вы не можете вернуться в Россию через Германию. В эти-то дни?

— Ну, допустим, — согласился Гуденах.

— Встретимся в Нордхаузене. В гостинице «Куротель», около металлургического завода.

— Это не так просто.

— Через… — Триммлер немного подумал, — семь дней. Конференция завершится через три дня, а затем у нас будет достаточно времени, чтобы устроить свои дела и встретиться.

— Не знаю. А что же Гроб?

— Да ничего. Мы ему позвоним и попросим, чтобы он нас встретил. Если захочет. Он-то в Германии. Это мы в изгнании, Альберт! Давайте покончим с разговорами и пожеланиями, что нам делать. Давайте сделаем. Глупо, если мы не сделаем этого теперь…

— Хорошо. Давайте делать. Завтра же решим.

— Через семь дней. Я буду ждать вас.

— Посмотрим.

Они еще раз запили свои печали и горести, опорожняя постепенно бутылку со шнапсом.

— Фрик и другие, — сказал Триммлер. — Мы сделали все это возможным, а они хотят выбросить нас на свалку.

— Так принято в этом мире, мой друг.

— Так не принято. Во всяком случае, мы с этим не должны мириться. Все было нацелено на наше возвращение. Деньги и все остальное. Надо исправить положение именно в этом смысле.

Триммлер покинул номер 1589 полчаса спустя. Он не совсем твердо держался на ногах и на этот раз воспользовался лифтом, чтобы попасть на восемнадцатый этаж. Разумеется, он не видел, как из номера 1591 вышел Эдем, прослушавший этот разговор в соседней спальне, дверь которой ему пришлось взломать.

Через пятнадцать минут Такер связался с ЗДА в его доме в Джорджтауне и представил своему начальнику полный отчет о происшедшем.

Двадцать минут спустя на телефон-секретарь Новака поступило указание позвонить ЗДА.

— Где вас черти носят так рано утром? — спросил его ЗДА. — Я звонил вам и домой, и на работу.

— Играл в покер. С приятелями. Собираюсь уходить, — ответил Новак.

— О’кей. Не отвечайте мне. Но я хочу, чтобы вы ушли оттуда, когда я закончу говорить, и передали все нашим друзьям. Понятно?

— Понятно. — Новак знал, кого он подразумевает под «нашими друзьями». Он внимательно слушал, когда ЗДА передавал ему отчет Такера о разговоре двух ученых. Когда он закончил, Новак сказал: — Я тотчас это передам.

Повесив трубку, он откинулся на спинку дивана и потрогал свой пенис, который тотчас же стал подниматься. На Новаке были только носки, один ботинок и рубашка.

— Два валета, — сказал Зорге, заглядывая в свои карты. Он был одет соответствующе.

Мэри Моникер захихикала и бросила свои карты на стол.

— Два очка, — сказала она, встала и сбросила бюстгальтер.

— Позволь, ты не видела мою руку, — запротестовал Новак.

— Я предпочитаю видеть вашу руку только на моей попке.

Мужчины рассмеялись.

— Это из компании. Они хотят связаться с нами, — обратился Новак к Зорге. — Дело продвинулось.

— И может подождать, — сказал Зорге.

— Естественно. Надо закончить игру.

— Хорошо. Что же было у вас на руках?

Новак перестал дрочить себя, взял лежавшие около него карты и положил их на стол вверх картинками.

— Три короля. Вы выиграли, — сказал Зорге.

— Не совсем. При этой игре выигрывают все.

Франкфуртское отделение «Дейли ньюс»

Франкфурт

Редактор новостей проводил утреннюю летучку, когда раздался звонок телефона.

— Миклер на проводе, — сказала секретарша, сообщив по селектору о важном событии. — Новое нападение террористов. Взорвана бомба в «Гравенбрух Кемпински» в Неу-Изенбурге.

— Вот дерьмо! — выругался редактор новостей, — Подключите его. — Он прикрыл трубку рукой и сказал находившимся в комнате: — Отложите все. И приготовьтесь перекраивать все страницы. — Затем рявкнул в трубку: — Что там случилось?

— В Неу-Изенбурге произошел большой взрыв. Вызваны пожарные из центра города. Это крупное происшествие. Мой корреспондент сказал по телефону, что, по его мнению, взорвана бомба. Говорил еще что-то о Звездах Давида и других лозунгах, намалеванных на стенах.

— Где вы теперь?

— В машине. Еду туда.

— А фотограф?

— Со мной.

— Сколько же вам добираться?

— Двадцать минут. Мне повезло. Я ехал на брифинг в полицию, когда получил…

— Позвоните снова, как только приедете. И держите меня в курсе дела.

— О’кей.

Но редактор новостей уже положил трубку, спеша повидаться с Главным.

— Могла быть и бомба, — сказал он своим подчиненным, открывая дверь. — Приготовьте запасную группу при Миклере.

И оставьте линию связи открытой исключительно для него. А все остальное располагайте так, как мы решили утром.

Главный проводил запланированную встречу с местным политическим деятелем, когда позвонил секретарь и сказал, что редактор новостей просит срочно принять его. Он положил трубку, извинился и вышел из кабинета. Это был солидный человек, скорее полный, чем здоровый с широкими покачивающимися бедрами при коротких ногах. Никто не считал его выдающимся журналистом и даже хорошим редактором, но он делал все, что говорил ему владелец газеты. По правде говоря, он был липким приспособленцем, который бесстыдно использовал пост редактора в своих собственных целях.

— Извините, что потревожил вас, — сказал редактор новостей.

— Рад, что вы это сделали. Он меня уже замучил. Политиканы всегда плачутся. — Главный наслаждался проявлением своей значительности перед подчиненным сотрудником.

— Есть сведения, что взорвана бомба в Неу-Изенбурге.

— Опять все тот же Гамбург.

— Возможно. Мы получаем информацию о некоторых «ости», желающих восстановления коммунистического государства. Очевидно, они получают значительную поддержку со стороны, включая «Красную бригаду».

— А какая-нибудь неонацистская активность?

— Не наблюдается. Исключая тривиальные выходки.

— Значит, коммунисты?

— Похоже, что так.

— О’кей. Тогда мы будем атаковать «Новый форум» и другие радикальные организации. Пытаются разделить объединившуюся Германию. Об этом скажет наш лидер. Но я тоже буду действовать аналогично. — Главный помолчал. — Чушь какая. У меня ведь здесь этот политикан.

— Я все устрою. — Редактор новостей привык прислуживаться. — Я подключу к этому Корду. — Он упомянул ведущего автора передовиц. Корда был надежной ставкой. Он всегда следовал линии владельца газеты. — У нас масса материалов об этих группах. А что делать с нацистскими фракциями?

— Ничего. Не будем копаться в прошлом. Это не усилия правых, они безобидная свора.

— Я снова сообщу вам, когда получу что-нибудь более конкретное.

Через час стало известно самое худшее.

Несколько людей погибло во время взрыва. Бомба разнесла в щепы конференц-зал отеля «Гравенбрух Кемпински», шикарную резиденцию в частном парке на тридцать семь акров в пригороде Франкфурта. Это было излюбленное место проведения; съездов и других крупных собраний. Для Евро-израильской торговой конференции ничего лучшего нельзя было отыскать. Ее делегаты могли ходить на заседания, не покидая своего отеля. Безопасность самого высокого уровня.

Как потом было установлено, бомбу заранее поместили в систему воздушного кондиционирования.

Когда пожарные погасили пламя, на внешней стене здания обнаружилась выведенная белой краской Звезда Давида, а на ней еще и красный серп и молот. «СМЕРТЬ ЕВРЕЯМ И ИЗРАИЛЮ!» — таков был лозунг, начертанный на стене гаража позади конференц-зала.

Никто не заметил худощавого человека со свежим рубцом на левой щеке. Он покинул отель за два часа до взрыва.

Считалось удачей, что погибло только семь человек. Из других сорока двух делегатов трое были помещены в больницу в критическом состоянии, в то время как остальные отделались легкими ранениями.

Из семи погибших трое были израильтянами, один — ирландским и один — итальянским евреями, а также два немца.

В одном из немцев признали Гроба Митцера, ведущего промышленника. Он был последним из опознанных.

Вашингтон, округ Колумбия

— События развиваются слишком быстро.

Пробки при интенсивном уличном движении одинаковы во всем мире. Москва и Вашингтон, при всех их различиях в образе жизни и расстояниях, испытывают одни и те же транспортные проблемы. Они обостряются при оттепелях из-за тающего снега и раскисшей грязи. Это самая тоскливая сторона зимы.

Черный правительственный лимузин «линкольн-таун-кар» застрял между «Тойотой-Королл» 1964 года и «фордом-турбо-мустангом» 1990 года. Водители обеих машин (длинноволосый студент колледжа в рваной водолазке и кожаной куртке и деловая женщина в темном костюме) заглядывали в лимузин, стараясь определить, кто там находится внутри.

ЗДА, направлявшийся к исполнительному директору, чтобы оповестить его о развитии событий, не обращал на них внимания. Он был скрупулезно аккуратным человеком с приверженностью к вещам и делам, имеющим определенно аккуратные очертания. Дело Триммлера не только не было аккуратным, но оно быстро вырвалось из-под контроля. Если оно когда-нибудь находилось под ним.

— Просто дьявольски быстро, — повторил он.

Студент, водитель «мустанга», наклонился к «таун-кару» и постучал в окошко. ЗДА игнорировал его. Если бы это было в России, такого засранца, наверное, поставили бы к ближайшей стенке и пристрелили. Он позавидовал своим коллегам в КГБ, которые могли наслаждаться некоторыми преимуществами. Не очень многими, но некоторыми.

Студент постучал еще раз, затем повернулся и прокричал что-то непристойное женщине в «тойоте». Та дернула плечами и отвернулась. В тихом раздражении она нажала на гудок, дополнив тем самым общую звуковую картину остановившегося потока; волнение нарастало столь же быстро, как и температура автомобильных двигателей.

Через свое затемненное стекло ЗДА увидел, что студент начал ковырять в носу, очевидно получая удовольствие от своего вдохновенного занятия.

— Говнюк! — сказал ЗДР, сидевший рядом с ним. — Замечаете, что все в остановившихся машинах кончают тем, что начинают ковырять носы? Вот дрянная привычка!

— Кто такие эти «Призраки Луцы»? — спросил ЗДА, возвращаясь к теме дня.

— Кодовое название, полагаю. Если английский парень правильно расслышал.

— Его доклад Такеру довольно основателен. Он определенно расслышал эти слова. «Призраки Луцы».

— А Фрик?

— Полная неясность.

Поток чуть двинулся вперед и снова остановился.

— А передали мы об этом русским?

— Да. Но пока ничего еще не получили взамен, — ответил ЗДА. — Им ничего неизвестно о Митцере. А Гуденах был одним из ведущих ученых в их космической программе. «Был» — они использовали именно это слово. Его рассматривают теперь скорее в качестве показной фигуры. Они не могли обнаружить никаких связей между ним, Митцером и Триммлером. Известно лишь, что досье на Гуденаха находилось в комнате, где случился пожар.

— И оно было уничтожено?

— Этого не сказали.

— А продвигается ли у нас дело с этим вирусом?

— Нет. Но все указывает на организацию Митцера. Черт возьми, им было легко ввести вирус в систему! Они ведь работали с нами почти двадцать лет. Он мог быть оживлен в любое время.

— Но зачем же нападать на нашу агентурную сеть?

— Именно это не вписывается в развитие событий. Но все указывает на Триммлера и Митцера. Может быть, это широко раскинутая сеть, как-то связанная с Фуксом и «Атомным кольцом». Вы помните, что у британцев оставались русские агенты, когда Филби удрал в Москву? Не исключено, что мы сидим на крупнейшей в истории организации шпионажа, выходящей на самый верхний уровень. И вот приходится работать с русскими — провались они ко всем чертям! — чтобы раскопать ее.

— Но чья же это шпионская сеть, если она не их?

— Я думаю, что все заверчено вокруг этих проклятых ученых. Мы видим конец карьеры Гуденаха. Может быть, здесь находится связующее звено.

ЗДР покачал головой.

— Это безумие. Чтобы мы оберегали военных преступников, будто они герои? Глупо. Нам следовало бы получить все, что мы хотели, от Триммлера и его приятелей, а затем вернуть их обратно.

— Но мы этого не сделали. Теперь они на нашей ответственности. Можете ли вы вообразить, что случится, не приведи Господи, если все это выплывет? Политические последствия для Белого дома были бы катастрофическими.

— Вы напомнили мне. Придется остаться у исполнительного директора после этого совещания. За мной приедет моя машина, так что нет необходимости ждать.

О чем пойдет речь? — ЗДА заинтриговал такой внезапный поворот беседы.

— Пустяки. О поездке президента в Берлин. Надо рассказать им о складывающемся там положении. При всех этих беспорядках на улицах нам нужно быть уверенными, что не возникнет случайных проблем.

— Вы увидитесь с президентом? — Это редко выпадало ЗДА. Он надеялся, что ЗДР не почувствует зависти в его вопросе.

— Да, разумеется. — ЗДР не знал, удастся ему или нет повидать президента, но не будет никакого вреда, если другие подумают, что ему это не внове.

Затрещал телефон машины, и водитель поднял трубку.

— Это из вашего офиса, сэр, — сказал он ЗДА.

ЗДА взял трубку.

Да, сказал он, а затем смолк. Когда его секретарша закончила сообщение, он заговорил снова: — О’кей. Если еще что-нибудь произойдет, сразу свяжитесь со мной.

Он положил трубку и сделал Медленный выдох, собираясь с мыслями.

— Проклятое уличное движение! — сказал он.

— Что случилось? — спросил ЗДР, предчувствуя, что новость касалась их обоих.

ЗДА помолчал, прежде чем ответить. Он предпочел бы подождать, пока они не доберутся в офис исполнительного директора.

В Германии произведен взрыв. Бомба. По сообщению «Ассошиэйтед пресс», один из убитых — Гроб Митцер.

— Суки! — выругался ЗДР. — Черепашье движение!

Студент в «турбо-мустанге», наскучавшись ковыряться в носу, развернулся и опять уставился на лимузин.

— Чтоб им всем подохнуть! — сказал ЗДА.

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Конференция началась хорошо.

Билли дежурила утром. Она сидела в глубине конференц-зала, откуда были хорошо видны и Триммлер и Гуденах. Она пыталась следить за ходом конференции, но скоро утратила к ней интерес. Такие встречи предназначены для средств массовой информации, а серьезная работа начнется, когда они скроются с глаз общественности.

Гуденах с энтузиазмом аплодировал каждому выступавшему. У Триммлера был до странности спокойный вид, он расположился в темном углу, в стороне от других участников.

Перед самым ленчем на свободный стул возле нее присел Эдем.

— Вы действительно можете обходиться без сна? — поинтересовалась она.

Он усмехнулся.

— Это профессиональный трюк. Как идут дела?

Она рассказала ему об отсутствии заинтересованности у Триммлера.

— Возможно, устал после ночной встречи.

— Я сменю вас. А вы пока перехватите что-нибудь и пару часов отдохните.

— Хорошо. Я вернусь раньше.

Двадцать минут спустя на конференции был объявлен перерыв на ленч. Эдем последовал за Триммлером в фойе. Тут же появился Гуденах. Они отделились от основной группы, и Триммлер возбужденно потрясал пальцем перед своим спутником, что-то ему доказывая. Гуденах пытался отвечать, но Триммлер не давал себя перебить. Вскоре это приняло вид жаркого спора, но внезапно Триммлер ушел. Эдем последовал за ним в лифт. Триммлер гневно уставился на англичанина, но Эдем не обращал на него внимания, пока они подымались на восемнадцатый этаж. Ученый бросился по коридору к своему номеру. Когда он ворвался туда, Эдем прошел в свою комнату, оставив дверь открытой, и стал поджидать ученого.

Час спустя он снова появился в конференц-зале, опять же в сопровождении Эдема.

Послеобеденную смену принял Такер, который уже передал полный отчет о странном поведении Триммлера. Пока Такер оставался на конференции, Билли и Эдем пошли в гимнастический зал, где Эдем занялся своими обычными упражнениями. Она же подумал о Гейри, извинилась и юркнула в свою комнату, чтобы позвонить ему.

Ответа по-прежнему не было. Она старалась подавить возникавшую в ней панику. Стала звонить своему адвокату. От него тоже не поступало никаких известий. Ей посоветовали подождать. Она бросила телефонную трубку, нервы были на пределе. Тут же она набрала номер Питера, чтобы накричать на него. Ответа не последовало… А, чтоб вас… Она решила не думать об этом, приняла душ и пошла вниз, чтобы подождать в вестибюле Эдема.

События начали нарастать после дневной части конференции.

— И вы называете это серьезным занятием? — прорычал Триммлер, когда Эдем сменил Такера. — Это же не работа, — бросил он в лицо своему охраннику, — это нянченье. Я давно вырос из этих пеленок.

Эдем не отвечал. Он понял, что в Триммлере нарастало напряжение. За спиной ученого он увидел, как Такер исчез в кабине лифта, направляясь купить подарки для Джин и ребятишек.

Триммлер и сам направился к лифтам. Эдем следовал за ним на безопасном расстоянии, не желая ухудшать обстановку. В лифте они оказались вдвоем, других пассажиров не было.

— Нянька! — шипел Триммлер. — Вы знаете, куда мне ехать. Нажмите на кнопку.

Эдем нажал кнопку восемнадцатого этажа. Лифт начал подыматься.

— Вы же не американец. Почему вы здесь? — задал вопрос Триммлер.

— Для того, чтобы охранять вас.

— Чепуха. Мне не угрожает опасность.

— Некоторые люди думают по-другому.

— Люди? Какие люди? Это персонажи комиксов.

— Ваше раздражение напрасно. Я немедленно вас покину, как только получу приказ.

— Нянька! Шутник!

Билли вышла из своей комнаты, когда Триммлер ворвался в свою.

— Проблемы? — спросила она у Эдема.

— Не то слово! Человек раздражен;

— Опять вы будете дежурить всю ночь?

— Конечно.

— Тогда позвольте мне посторожить его теперь.

— Нет. — Ответ был как бы автоматический, но, произнеся это слово, Эдем осознал, что должен быть сейчас же предоставлен самому себе. Опасность, ее острый вкус — это обострилось безотчетно и внезапно, требуя адекватной ответственности. Билли или Такер в этот момент стесняли бы его решения. — Нет. Со мной все будет прекрасно. Не беспокойтесь, я увижусь с вами позже.

Он взял ее за руку и вежливо проводил обратно в комнату, тщательно прикрыв за нею дверь.

Тут же в коридор вышел Триммлер, пальто у него было перекинуто через руку, а шляпа надвинута на лоб.

— Моя жена, — громко, объявил он, — отправилась за покупками. Я хочу посмотреть Французский квартал. Вместо того чтобы тащиться за мной наподобие собаки, я разрешаю вам идти рядом со мной.

Они в молчании опустились вниз, а затем, вышли на Кэнел-стрит. Эдем увидел запаркованную машину Фрэнки и помахал ему. Белый «кадиллак» ринулся вперед и затормозил перед другим такси, подъезжавшим к ним.

— Эй, что ты делаешь? — пронзительно закричал водитель такси на Фрэнки.

Эдем открыл заднюю дверцу для Триммлера и сел рядом с ним.

— Французский квартал, — сказал он Фрэнки. — Что-нибудь конкретное? — поинтересовался Эдем у Триммлера.

— Надо перекусить. В каком-нибудь спокойном месте.

— О’кей? — спросил Эдем у Фрэнки.

— Есть такое место, — сказал Фрэнки, направляя машину по Кэнел-стрит, а вслед ему несся поток ругательств оставшегося с носом таксиста.

Они проехали на Чартрес-стрит, где Фрэнки остановился у «Кей-Полз луизиана китчен».

— Лучшие каджунские кушанья в городе, — сказал он, но Триммлер уже выскочил из машины, направляясь в ресторан. — Может, мне следовало заехать в кафе-мороженое? Чтобы немного охладить его, а?

— Не отрывайтесь, пожалуйста, слишком далеко, — попросил Эдем, следуя за Триммлером.

— А разве я когда-нибудь отрываюсь? Черт возьми, разве я отрываюсь?

Триммлер нашел столик в углу. Он дал знак Эдему сесть рядом с ним, и к столику подошел официант.

— Всем привет. Добро пожаловать в «Кей-Полз луизиана китчен», — затараторил он, ставя на стол два стакана воды со льдом. — Это заведение названо в честь великого вождя каджунов Пола Прудомма и его жены Кей. У нас лучшая во всей Луизиане каджунская кухня. — Он положил на столик меню. — Пожалуйста, посмотри, а я скоро вернусь принять заказ.

— Я хотел бы просто выпить, — сказал Триммлер.

— О’кей. Здесь есть коктейли, начиная с…

— Скотч. Просто скотч. Со льдом.

— О’кей. Что еще?

— Апельсиновый сок.

— И это все?

— Это все. Только скотч принесите побыстрее.

Официант отошел с надменным видом. Они сидели молча, ожидая заказ.

— Еще один, — распорядился Триммлер, немедленно опорожнив свой стакан.

— Вы гости, — улыбнулся официант и пошел к бару за вторым стаканом виски.

Эдем медленно потягивал свой апельсиновый сок и ничего не говорил.

— В чем дело, нянька? Не любите алкоголь?

— Иногда пью.

— Ага! Вы при исполнении обязанностей. Не в этом ли дело?

— Так точно.

Триммлер рассмеялся:

— При исполнении обязанностей! Для смены моих пеленок. И за это вам платят? Побыв нянькой, можно научиться и пить.

— Мистер Триммлер, оскорбления в мой адрес излишни. Они не производят впечатления. Если вы от этого лучше себя чувствуете, то валяйте. Но тогда я, пожалуй, пойду и посижу за другим столиком, чтобы наслаждаться пищей, не отвлекаясь.

Триммлер чуть откинулся на стуле и внимательно оглядел Эдема.

— У вас легкая жизнь. И вы знаете об этом. Вы делаете то, что вам прикажут. Не нужно думать, просто исполнять. Я провел всю свою жизнь в раздумьях. И вот приходит день, когда начинаешь думать: для чего же нужны были все эти раздумья? Просто на пользу науки. Просто для того, чтобы вывести еще одного человека в космос. Сделать все это возможным, а самому не почувствовать, на что же все это похоже, самому никогда не понять, что же действительно означает эта невесомость, когда человек висит над нашей маленькой планетой, плавает в космосе. Вся мировая наука, все размышления никогда не заменят действительного пребывания там. — Он сделал большой глоток, опорожняя свой стакан, и официант подошел, чтобы снова наполнить его.

— Вы готовы сделать заказ? — осведомился он.

Триммлер показал, чтобы официант ушел.

— О’кей. Я подожду.

— Еще один такой, — потребовал Триммлер, подымая свой, снова наполненный стакан.

Эдем понял, что он не относится к людям, которые, выпивая, чувствуют свою норму. Блеск в его глазах подтверждал это.

Триммлер доверительно наклонился над столом, когда официант опять пошел к бару.

— Мечты, — продолжал он, — не являются достоянием только молодых. Слишком самонадеянно для вас, людей молодых, думать так. Но именно так вы и думаете. Слишком многие путают успех с мечтами. Я добился успеха. Большого, смею вас заверить. Я богат. Я знаменит, не как поп-звезда, но в моем собственном мире. Я был причастен к истории, я ее трогал, я ее делал с семнадцати лет. Но я никогда не был ее частью. Я никогда не летал в своих космических кораблях, никогда… мечты, которые я вынашивал молодым человеком, превратились в достижения других, в чужих странах. Но мечты обретают все большее значение по мере нашего старения. И знаете почему? Потому что остается мало времени, чтобы воплотить их в жизнь. И вот приходят молодые и сокрушают ваши мечты, будто они вовсе не существовали. — Он снова сделал большой глоток. — У вас даже нет представления, о чем я говорю, не так ли?

— Я понимаю, о чем вы говорите.

— Гм… — недоверчиво промычал Триммлер. — Вы англичанин, да?

Эдем кивнул.

— Европеец. Как я. Ближе ко мне, чем эти американцы со своим варварским образом жизни. Эта страна — культурная пустошь. Доллар! Только он их и заботит. Их доллары и что можно на них купить. Когда мне было тринадцать лет, мой отец водил меня на концерты. До войны я слушал некоторых величайших музыкантов мира. Я жду здесь чего-то почти пятьдесят лет. Чего я здесь жду?

Эдем увидел, что к ним опять направился официант.

— Думаю, что нам следует сделать заказ. Иначе нас выставят отсюда.

— Закажите. Что-нибудь. Цыпленка, если он у них есть.

Официант поставил на стол новый стакан с виски и льдом и принял от Эдема заказ: цыплят по-каджунски для пьющего и печеную краснорыбицу для себя. Блюдо из красной рыбы одно время было столь популярно, что в конце 1980-х годов был наложен запрет на ее отлов в коммерческих целях. В соответствии со стилем Эдема это было также самое дорогое блюдо в меню.

В это время в дверях появился Фрэнки в своем кресле и подал Эдему сигнал подойти. Эдем извинился, прошел через ресторан к таксисту.

— Вам послание от Такера, — сказал Фрэнки. — Он передал, что некто Гроб Митцер только что погиб. В здании, которое было взорвано. В Германии. Вашему другу, если он еще не знает об этом, ничего не говорите. Вас просто ставят в известность.

— О’кей. Увидимся позже.

Митцер… — размышлял Эдем, возвращаясь обратно к столику. Это имя упоминалось во время встречи Триммлера с Гуденахом. Триммлер говорил, что им следует встретиться с Митцером в Нордхаузене. И вот теперь он мертв. Сигналы опасности нарастали с каждой минутой.

— Что там такое? — спросил Триммлер, когда Эдем сел.

— Такер. Он хотел бы знать, когда мы вернемся.

— А при чем здесь калека? Он же встречал нас в аэропорту.

— Он входит в команду Такера.

— Любят они играть в бирюльки, эти американцы.

Если ему так сильно недостает Европы, почему же он не возвращается туда? — подумал Эдем. Имея доллары, имея фунты. Если Германия для него все еще дом, зачем же он остается здесь?

Триммлер пристально взглянул на него, затем улыбнулся и покачал головой.

— Жизнь не так легка, как кажется.

— Но не деньги же удерживают вас здесь! Вы заработали свое. Что же тогда?

— Все. Сорок пять лет. Вот сколько я прожил здесь. Кто вы такой? Детектив? Нянька?

— Нет, сэр. Я просто понимаю, что вы достигли многого, немыслимо многого для остальных нас. Но вы сделали это здесь, в этой стране. А Германия переменилась с тех пор, как вы покинули ее. Я могу вам сказать это именно потому, что живу в современной Европе. Никто там больше не ходит на концерты в тринадцать лет. Скажу больше: родители тратят все свое время, пытаясь помешать своим детям ходить на концерты поп-музыки. У нас есть наркотики, высокая преступность, СПИД и все другие проблемы, которые получила Америка. Все это одно и то же, где бы вы теперь ни жили.

— Может быть, так на Западе. Но в других местах иначе.

— Где же?

— В Восточной Европе даже после русского вторжения все еще живы старые ценности.

— И нищета. И голод. На Западе имеется прогресс.

— Вы называете экономические проблемы. Они могут быть решены. Но как вернуть моральные устои, значимость человеческих ценностей? Вы говорите о прогрессе. Знаете ли вы, что он означает для ученого? Какая-то доля прогресса? — Триммлер осушил свой стакан и подал знак официанту принести еще. Выпивка раскрывала его внутреннюю сущность. — Давайте я расскажу вам о прогрессе. Когда я мальчиком покинул университет, а это случилось из-за войны, меня направили в исследовательское подразделение авиации в Бремене. Это было в 1939 году. Мы испытывали нагрузки на самолет. Требовалось определить воздействие высотных полетов на человека. Мы не могли помещать крыс и мышей в раскомпрессированные емкости. Мы не могли видеть, что происходило с ними, не могли слышать, как они реагировали на это. Мы нуждались в людях. Вначале у нас были добровольцы из «Люфтваффе». После того как мы сорвали несколько барабанных перепонок и отослали нескольких людей в клиники для слабоумных из-за кислородного отравления, мы поняли, что, пока мы найдем решение проблемы, в наших военно-воздушных силах уже никого не останется. Тогда мы стали использовать других добровольцев. Преступников и прочий сброд. И благодаря этим испытаниям, благодаря риску, который мы приняли на себя, пассажиры могут летать теперь по всему миру в полной безопасности на любой высоте, которая вообще возможна. Вот, дорогой мой друг, откуда исходит прогресс. Из риска и смерти других.

Да, подумалось Эдему, из боли евреев, поляков и других восточноевропейцев, на которых экспериментировал Триммлер и его друзья. Он боролся со своим отвращением, стараясь справиться с ним прежде, чем продолжит беседу.

— Я не представлял себе этого, — услышал он свою собственную ложь.

— И никто себе этого никогда не представляет. Они забывают о тех тяжелых битвах, которые нужно выиграть для того, чтобы обеспечить легкую жизнь. — Триммлер потянулся через стол и выбрал среди предметов сервировки простую пластмассовую масленку. — Здесь, как вы знаете, маргарин. Во время войны это было все, что мы могли достать. Не масло, а маргарин, потому что его легче производить. Мы называли его гитлеровским маслом. Вы видите, даже это наследие продолжает жить.

— Почему же Восточная Европа так отличается от Запада и теперь?

— Потому что они все еще располагают старыми ценностями. Потому что их подавляли в течение сорока пяти лет. Потому что они все еще помнят, как было раньше. И отсюда воспрянет новая Германия. А также и новая Европа. Из прежних ценностей. Из прежнего образа жизни.

— И только поэтому вы хотите вернуться обратно?

— Так я полагал. Пока мне не сказали, что я слишком стар. А я ждал все эти годы, ждал здесь.

— А кто вам это сказал?

Триммлер покачал головой, на его лице была смесь горечи и гнева. Затем он внезапно поднялся.

— Я не могу ждать этих блюд. Это слишком долго. Я ухожу.

Он почти выбежал из ресторана, заметно шатаясь. Эдему пришлось вручить удивленному официанту стодолларовую бумажку и последовать за ним.

Триммлер повернул на Тулуз-стрит, перешел через Ройал-стрит и остановился на углу Бурбон-стрит. Эдем следовал за ним на коротком расстоянии, не желая еще больше расстраивать ученого. Фрэнки, почти затертый возрастающей толпой, оставался на месте. Если он понадобится, его можно будет найти. Масса ночных бездельников смешалась с проститутками, с торговцами всяческими удовольствиями, которые вышли собирать свою привычную жатву.

Какая-то девка, полногрудая и белокурая, в коротких розовых штанах и облегающем свитере, подошла к Триммлеру и вызывающе улыбнулась ему улыбкой тысячелетней давности, полной эротического обещания. Триммлер сделал отрицательный жест, перешел дорогу, а потом повернулся и стал наблюдать за ней с безопасного расстояния. Он увидел, как она предложила себя другому человеку, взяла его под руку и увела.

Триммлер помахал Эдему, следовавшему за ним.

— Я не хочу, чтобы вы и дальше таскались за мной, — распорядился он.

— К сожалению, обязан продолжить.

— Говорю вам, прекратите преследовать меня.

— А я вам отвечаю, что я на службе.

— У меня есть право на свою частную жизнь?

— Устройте, чтобы мне изменили указания, и я буду счастлив оставить вас в покое.

— Тогда держитесь вне пределов моей видимости, чертова вы нянька.

Эдем понял, что Триммлер утратил над собой контроль, что любое огорчение имело теперь для него второстепенное значение сравнительно с ненавистью к охранявшим его людям. Эдем извинился и отошел, растворившись в толпе, которая уже начинала прислушиваться к раздраженным выкрикам Триммлера.

Следующие девяносто минут он издалека наблюдал за Триммлером, который заходил во все разбросанные по проезду бары. Везде он неизменно заказывал скотч со льдом и становился все более мрачным, забиваясь в темные углы и погружаясь в свои собственные мысли. Он подымал глаза лишь тогда, когда к нему приближались одинокие женщины, почти всегда проститутки. Но он не проявлял инициативы и возвращался неизменно к возникавшему перед ним стакану.

В своем хождении по этим распивочным точкам он не забывал оглядываться, опасаясь «няньки», но англичанин мобилизовал весь свой опыт, чтобы не попадаться ему на глаза.

У крайнего бара, куда Триммлер заходил уже трижды, появился человек с африканской прической, в джинсах и размалеванной куртке. Эдем решил, что он следит за ученым. Эдем узнал этого человека. Его высокая и худая фигура подсказала образ барабанщика из вчерашнего вечернего обряда.

Эдем осмотрел улицу. Казалось, все спокойно. Он продолжал оставаться на должном расстоянии от ученого. Его небольшой рост имел здесь бесспорное преимущество: он легко растворялся в толпе зевак.

Между тем Триммлер направился в клуб стриптиза и секса. «СЕКС, КОТОРОГО ВЫ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛИ», — призывала вывеска над входом. «ПОСЕТИТЕЛИ УЧАСТВУЮТ ТОЛЬКО ЗА 20 ДОЛЛАРОВ», — предупреждала под ней надпись поменьше.

Козлоликий последовал за ним.

Эдем сознавал, что алкоголь повысил храбрость Триммлера и он уже готов действовать. Меньше всего он хотел, чтобы пьяный ученый попал здесь в сексуальную ловушку. Нужно было думать, как можно без особого шума доставить его обратно в отель.

— Привет, — сказал он девице, которая не выглядела проституткой, хотя занималась этим делом, как и ее подруги.

— Привет, — ответила она, улыбкой и глазами выражая готовность быть полезной.

— Мне нужна компания.

— А кому же нет? Вы англичанин?

— Да. Давайте выпьем. — Он взял ее за руку и повел в клуб стриптиза.

— Милок, — сказала она, задерживаясь у входа. — Нам все это не нужно. Или, может, это нужно вам?

Он улыбнулся:

— Я же сказал, мне нужна компания. Хочется посмотреть на одно из таких мест. Никогда не бывал здесь раньше.

— О’кей. Но мой счетчик работает. Сто пятьдесят в час.

Он вынул из кармана две стодолларовые ассигнации и сунул ей в ладонь. Она улыбнулась и взяла его под руку. Он провел ее в клуб.

Эдем нашел столик с краю, вдали от сцены.

— Вам нравятся темные уголки? — спросила она, садясь на стул, который он ей пододвинул. — И что мы будем здесь делать?

— Смотреть на объявленное представление. Я слышал, что оно лучшее в городе.

К ним подошел официант, и они заказали себе выпить. Эдем осмотрел зал и увидел, что Триммлер сидел у самой сцены уже со стаканом в руке, наблюдая за воспроизведением сексуальных действий буквально в нескольких футах от его столика. Он смотрел с нескрываемым удовольствием на клубок обнаженных тел, катавшихся на матрасе, протянутом во всю длину деревянного помоста. Две эротически одаренные женщины с худенькими телами насиловали двадцатилетнего блондина, который, вероятно, зарабатывал на обучение в колледже и родители которого ужаснулись бы, узнав о такой работе своего сына в свободное время.

Козлоликий оказался за столиком на противоположной стороне зала, с какой-то туристической парой. По тому, как они там сидели, Эдем понял, что орлеанец просто к ним подсел, что они незнакомы…

— Я могла бы предоставить вам большее удовольствие, чем вы получаете здесь, — вмешалась девушка в его наблюдения.

— Мне нравится здесь. Такого не получишь в кабаках Лондона.

В это время врубили песню «Эти ботинки сделаны для ходьбы» в исполнении Нэнси Синатры. Одна из сексуальных женщин покинула блондина и свою подругу и спустилась в зал. Как змея, пробиралась она между столиками у сцены, а затем прижалась своим обнаженным телом к толстому мужчине, сидевшему рядом с Триммлером. Она села ему на колени, обняла и стала нашептывать на ухо грязные, скабрезные выражения. Он не знал, куда деться, смутившись этой похабной публичностью, а присутствующие вопили, свистели, выражая полное свое одобрение. Притворяясь разочарованной, голая женщина двинулась к Триммлеру, но, уловив пьяный блеск его глаз, отпрянула к другому столику, где занялась приятным молодым человеком. На этот раз предмет ее внимания оказался более восприимчивым, и под шумные аплодисменты она вскоре раздела его и вывела на сцену.

Представление достигло нового накала, когда все четверо переплелись друг с другом, причем три профессиональных возбудителя секса старались, чтобы новичок работал вовсю.

— Вам действительно нравится это? — сказала девушка, увидев, что Эдем осматривает зал.

— Я же сказал, что здесь есть свои особенности.

— Вы могли бы прийти сюда и один. Если вам нужно только таращить глаза. — Ее рука медленно скользнула по бедру Эдема и стала углубляться дальше. — Или, возможно, вы этого хотите? Принять участие незаметно для других? Нравится вам это? Это вас возбуждает?

Он опустил руку под стол и, остановив это движение, возвратил руку девушки на ее же колено. Она поддразнивала его улыбкой. Определенно, клиент ей попался сегодня странный.

Блондинистая дева, которая первая стала приставать к Триммлеру на углу Тулуз и Бурбон-стрит, вошла в тот момент, когда четверка на сцене настолько закружилась, что стало трудно различать, что кому принадлежит. Глаза Триммлера вылезли из орбит. Сплетение тел на расстоянии вытянутой руки обращало его помыслы к беспорядочной эротике и будило собственную сексуальность. Она узнала Триммлера и пошла к нему через зал, примостив затем свой покрытый сатином зад на свободный стул рядом с ним. Наклонившись, она опустила тяжелые свои груди на руку Триммлера и что-то стала шептать ему на ухо. Он кивнул, соглашаясь. Она встала, взяла его под руку, чтобы поддержать, и повела через галдежный зал на Бурбон-стрит.

Эдем не двигался, пока не увидел, что Козлоликий последовал за парочкой.

— Благодарю, — сказал он девице. — Время распрощаться.

— Эй, милок! У вас же еще осталось сорок минут по моему счетчику.

— Понимаешь, мне надо идти. Хотелось бы развлечься, но есть дело.

— Да. Ну что ж, не стоит благодарности. Мне не нравится быстро менять вас, ребята, — доброжелательно призналась она.

Эдем оставил ее в зале и вышел на Бурбон-стрит. Блондинка, вцепившись в Триммлера, рулила на север, в квартал с испанскими фасадами, где трудилось большинство орлеанских надомниц.

Эдем следовал за ними на достаточном расстоянии, не понимая, куда пропал Козлоликий.

Квартира, где Триммлеру обещались удовольствия, была расположена на втором этаже за металлической балюстрадой, которая изгибом выходила на лестницу. Когда дверь закрылась, Эдем внимательно осмотрелся. Он знал, что сзади наверняка есть окно, но наблюдать с двух позиций одновременно он не мог. Оставалось затаиться на противоположной стороне улицы и ждать. Не было никаких признаков Козлоликого, но Эдем чувствовал, что тот где-то поблизости. Он надеялся, что не был обнаружен.

Триммлер вышел, двадцать минут спустя и перешел на его сторону.

— Я думаю, что теперь нам следует вернуться обратно в отель, мистер Триммлер, — спокойно сказал Эдем.

Ученый не промолвил ни слова. Эдем ощущал плохой запах его дыхания. Он сомневался, что Триммлеру удалось что-нибудь сделать с маленькой блондинкой. Вероятно, он провел большую часть двадцатиминутки стоя над унитазом.

Фрэнки оживленно беседовал с двумя горожанами на том же месте, где они его оставили.

— Я продолжал держать связь с Такером, и он сказал, чтобы я ждал здесь, — сказал водитель такси, наблюдая, как Эдем усаживает Триммлера на заднее сиденье «кадиллака».

Они проехали короткое расстояние до «Хилтона», и Эдем помог Триммлеру выйти из такси и пройти в вестибюль. Там уже находился озабоченный Гуденах, который взял друга под руку и отвел в изолированный коридор.

Эдем подошел к ним достаточно близко, чтобы расслышать некоторые слова, но не выглядеть навязчивым.

Гуденах упомянул Митцера.

Триммлер при всем своем полусознательном состоянии был охвачен ужасом. Казалось, что он упадет, но Гуденах удерживал его за плечи.

Эдему не нужно было видеть слез на глазах своего подопечного, чтобы понять, как значимо для него это сообщение о смерти друга. С трудом он доплелся до кожаной кушетки, крайней в длинном ряду, тянувшемся вдоль коридорной стены. Гуденах сел рядом, закинув руку ему за плечо.

В этот момент по эскалатору поднялся Козлоликий в сопровождении другого, старчески семенившего человека. Волосы у второго были коротко подстрижены, лицо молодое, как у двадцатилетнего, а узловатые руки, в которых он держал палку, явно свидетельствовали о пожилом возрасте. Это был Фруктовый Сок.

Они не заметили Эдема, который спрятался за одну из широких квадратных колонн. Козлоликий, как только увидел Триммлера, взял под руку своего провожатого, как это сделал бы сын, заботясь о своем стареющем отце. Они уселись за столиком кафе, откуда могли наблюдать за вестибюлем.

Гуденах помог Триммлеру подняться на ноги, и они медленно пошли к лифтам. Эдем не мог последовать за ними, боясь попасться на глаза двум хранителям культа. Он прошмыгнул к запасному входу и взбежал по лестнице на пятнадцатый этаж, перепрыгивая через две, а то и через три ступеньки. Он проверил этот этаж и, убедившись, что ученых там не было, перебрался по запасной лестнице на восемнадцатый этаж.

— Где вы носитесь? — спросил Такер.

— Вы видели?..

— Да. Они в комнате Триммлера. И жена его тоже там. У вас такой вид, будто вы занимались марафоном.

Эдем криво усмехнулся. Дыхание его было затруднено, а по лицу струился пот.

— Мне пришлось отстать.

— Так где же вы были?

— Вы же прекрасно знаете, где я был. Наблюдал, как Триммлер запивал свои горести. Наш друг Гуденах только что рассказал ему о Митцере.

— И это, и попойка должны задержать его в своем номере. Теперь я приму смену. А вы отдохните.

— О’кей.

— А ничего больше не случилось там, на улице?

— Нет. — Эдем решил не упоминать о соглядатаях внизу. Это бы излишне растревожило Такера. Был и другой способ справиться с этим делом.

Эдем спустился на лифте в вестибюль.

— Хэлло, ребята, — приветствовал он их в лучшем английском стиле, входя в кафе. Придвинув стул, он присел рядышком. Меньше всего они ожидали увидеть его здесь. Он почувствовал их замешательство.

— Ну, что же ты тут делаешь, мальчик? — спросил Фруктовый Сок.

— Я здесь остановился. А что вы делаете здесь? Это немного за пределами вашего обычного места, не так ли?

— Каждому нужно пространство. Даже и тем, в могилах, мальчик. Даже и тем, кто не привык к этой земле.

— Вижу, что у вас новая прическа?

— Уличная, для туристов.

Эдем подозвал официанта и заказал себе кофе.

— Я не хотел бы показаться недотрогой, — сказал Фруктовый Сок, — но у нас частная встреча.

— Я же заплатил тысячу долларов!

— Это было вчера, мальчик. Сегодня вам придется все начинать заново.

— Опять доллары за еще один день?

— Что-то вроде этого.

— Ай-ай-ай! На этот раз не будет змеи, — злобно вмешался Козлоликий. — Просто хорошенькая теплая кошечка. Горячая и пылкая. Вы это ищете?

— Уже попробовал это. Я смотрел то же сексуальное представление, что и вы. Видел, как четверо извивались в клубе на Бурбон-стрит. Голышом. С час тому назад.

— Меня там не было, — ответил Козлоликий. Двое чернокожих обменялись быстрыми взглядами.

— Не стоит смущаться, все мы делаем такое, испытываем тягу к темным сторонам жизни.

— Говорю вам, что меня там не было.

— Я же знаю, что я видел. Нас там было двое. Я и пожилой мужик. Вы могли видеть его. Он сидел у сцены. Седовласый немец. Ушел с блондинкой в коротких сатиновых штанах. Вспоминаете?

— Вы меня с кем-то спутали, — пожал плечами Козлоликий. — Мы все выглядим для вас как будто на одно лицо.

— Пора идти, — сказал Фруктовый Сок, вставая. — У вас определенно плохие манеры. Сказано же, частная встреча.

— Виноват, ребята. Недопонял вас. А почему бы вам не остаться и не выпить еще кофе? За мой счет. — Эдем знал, что они не останутся. Какое бы грязное дело они ни планировали — возможно, ограбление Триммлера, — теперь это сорвалось.

— Держись-ка в стороне от того, что тебя не касается, мальчик. Это же город, где можно и в беду попасть.

Он повернулся и пошел, а Козлоликий последовал за ним в нескольких шагах.

— Держитесь и вы в стороне от грязных зрелищ, — сказал Эдем им вслед. Козлоликий резко остановился, но затем, решив не реагировать на эти слова, пошел за Фруктовым Соком вниз по эскалатору, а затем и на улицу. Большие часы наверху вестибюля пробили девять сорок пять.

Такер опять расположился в коридоре вблизи номера Триммлера. Эдем решил больше не предупреждать его, что он представляет собой легкую цель. Можно снабдить этих любителей носовым платком, но нельзя ведь постоянно прочищать за них носы.

— Я сделаю сейчас перерыв в работе, что-нибудь поем, — сказал он. — Сменю вас около двенадцати.

— Билли искала вас.

— Я буду внизу, если понадоблюсь.

Он прошел в свою комнату, переоделся и проехал на лифте в центр здоровья. Там было пусто, и он принялся за серию упражнений, вначале разогревая мышцы легкими движениями, постепенно переходя к напряженной и болезненной процедуре нагрузок.

Когда возникла боль, по мышцам стали пробегать мучительные судороги, Эдем, как обычно, обратился к Маркусу, который помогал ему преодолевать препятствия. Он ощущал, как откуда-то глубоко изнутри брат сообщал ему дополнительные силы, которые делали его умственные и физические возможности выше других людей.

Боль ослабевала, силы возрастали, и Маркус заполнял его мысли, его чувства, все его существо. Двое становились одним, объединенным в сотрудничестве не на жизнь, а на смерть.

Дрезденский Heide

Дрезден

Черный «Мерседес-300 SL», ведомый штурмовиком в темно-сером костюме, несся по Отто-Буквитц-штрассе, Это была одна из основных дорог на север, к аэропорту. Она была похожа на многие другие трясучие скоростные дороги бывшей Восточной Германии. С частыми пробоинами, тяжелым покрытием и ненадежной конструкцией.

На заднем сиденье находились Петер Фрик и Хельмут Краган, похожие на двух обычных предпринимателей, направляющихся на деловое свидание. Они впрямь ехали на совещание, но их предприятие было совершенно необычным.

— Вы связались со всеми членами Совета? — спросил Фрик.

— За исключением Лидера. Он отдыхает, занимаясь лыжным спортом в Валь д’Изере. Но я договорился, что его поставят в известность, и он прилетит на совещание.

— Хорошо. Их соображения поступили к нам?

Краган понял это непрямое напоминание о нежданной смерти Митцера.

— Пока нет. Я ожидаю, что они представят свои соображения на совещании. Не по телефону же!

— Нам нужно держать их под контролем. Особенно тех, которые постарше. Сейчас не время паниковать.

— Они меньше всех склонны поддаваться панике. Для этого они слишком долго ждали.

— Я имею в виду, что нужно обезопасить мое положение. Митцер был романтиком, мечтателем прошлых времен. Но он располагал влиянием. По связям в деловом мире с ним никто не сравнится. Его трудно заменить. И все это знают. Я должен убедить их, что мы сможем продолжать дело и без него.

— Разумеется. Есть и другие промышленники, которые симпатизируют нашему делу.

— Они не столь влиятельны, как Митцер.

— Я могу подготовить список тех, кто проявил желание присоединиться к нам.

— Подготовьте. Но сначала мы должны договориться об этом на Совете. Нужно заставить их почувствовать необходимость замены Митцера. И они станут думать о будущем, а не о прошлом.

— Список будет готов к совещанию.

«Мерседес» следовал вдоль линии голубых бетонных плит длинной четырехкилометровой стены, которая отделяла дрезденский Heide от Отто-Буквитц-штрассе. Машина съехала с дороги и остановилась около ворот с двойными стальными створками, которые перекрывали любой нежелательный проход на эту территорию.

Штурмовик в таком же сером костюме, какой был и на водителе, отсалютовал машине и дал сигнал своему коллеге раскрыть ворота. «Мерседес» миновал ворота и въехал в Heide.

Дрезденский Heide был крупнейшим городским парком вплоть до 1945 года, до появления здесь русских танков. На протяжении последующих лет, до своего ухода в 1990-м году, русские создавали здесь огромный танкодром, проходивший через лес и парковые насаждения, возводили жилые дома, тянули взлетно-посадочную полосу длиной в четыре тысячи футов, с которой летали небольшие транспортные самолеты и вооруженные пушками вертолеты. Кроме армии, там располагались также отделения КГБ и военной разведки. Это была военная база в непосредственном соседстве с завоеванным городом.

Большие куски дрезденского Heide были моментально проглочены предпринимателями-строителями после объединения Германии. На этой ниве отличилось дочернее предприятие строительной компании, находившейся в частной собственности Гроба Митцера — «Митц Франкфурте». Оно отхватило большую часть Heide, закрыло ее и держало почти в том же виде, в каком эта территория находилась при русских.

Официальная версия гласила, что это — капиталовложение в будущее и что там по мере необходимости начнется строительство самых разных объектов. Часть этой территории была сдана в аренду фирме, которая проводила обучение руководителей компаний и других людей, стремивщихся получить от этого выгоду.

Но правда заключалась в том, что здесь была развернута военная подготовка штурмовиков и других групп, связанных с идеологией национал-социалистов. Здесь закладывался фундамент движения, которое должно было в корне пересоздать объединенную Германию на принципах традиционно национального фатерланда.

Машина проехала по выложенной булыжником дороге к большому старому дому, который стоял в глубине рощи. Это было четырехэтажное здание в стиле барокко, приютившее теперь Фрика и его штаб. Небольшой, поросший деревьями пятачок был окружен стандартными русскими бараками, где проживало около тысячи членов штурмовых частей будущего.

Когда «мерседес» подъехал к дому, небольшая группа штурмовиков по-нацистски приветствовала вышедшего лидера.

— Газеты прореагировали в соответствии с нашими ожиданиями, — сказал Краган, наблюдая, как Фрик отвечал на их приветствия в известной манере Гитлера, которого он видел в старых документальных фильмах. Этот человек уже старается подражать облику героя, подумал Краган.

— Они последуют за стадом. Этим-то они и хороши, — ответил Фрик. — Подкиньте им сплетню, и они назовут ее новостью, потому что из-за нее продаются газеты и они могут считать себя значимыми. Но почему оказался там Митцер?

— Он принял решение в последнюю минуту. По словам его секретаря, приглашение вначале было отклонено, но затем позвонил какой-то его друг, сказал, что им следовало бы пойти туда вместе, а потом уж и на деловой ленч.

— Разве мы не могли его удержать?

— Могли, конечно, если бы знали. Он всегда информировал нас о том, что делает. А это произошло совершенно неожиданно.

— Мы нуждались в нем. Митцер открывал такие двери, которые не могут открыть другие.

— Придется искать иные способы.

— Это займет слишком много времени. Нет. Давайте дадим этим людям основание открывать для нас двери. Мы должны ускорить выработку нашей программы.

— Чем быстрее мы будем продвигаться, тем больше у нас будет возникать возможностей для ошибок.

Но Фрик уже утратил всякую осторожность.

— Нет! — воскликнул он. — Теперь мы двинемся быстрее и вызовем хаос. Тогда Германия станет просить нас навести порядок. Так, как это сделал Гитлер.

Машина остановилась у здания, и охранник, спустившись с лестницы, распахнул дверцу перед Фриком, снова отдав ему принятое приветствие.

— Мы не допустим унификации, — продолжал Фрик, поднимаясь по лестнице. Краган следовал немного сзади него. Он остановился на верхней площадке и повернулся к своему помощнику. — Пусть Митцер и ушел, но есть еще кое-кто из стариков, на чью помощь можно рассчитывать. Триммлер и Гуденах. И другие, которые только и ждут, чтобы вернуться на родину. Митцер был не единственным, кто имел доступ к фондам. Но это не значит, что мы хотим вернуть всех остальных. Еще нет. До тех пор, пока мы этого не захотим.

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Он спал под двусторонней лампой солнечного света, когда они пришли за ним.

Эдем закончил свою программу упражнений; его никто не отвлекал, если не считать короткого посещения Билли, которая зашла посмотреть, как он себя чувствует. Увидев рядом с центром здоровья оборудованный аппаратурой солярий, он решил привести свой внешний вид в соответствие с физическим состоянием. Смуглый от природы, он всегда старался поддерживать загар, если был свободен от обычных секретных поручений.

Солярий запирался на ночь, но он вынул из бумажника свою кредитную карточку «Виза», просунул ее между дверью и косяком, надавил защелку замка и вошел в комнату. Там оказалось три кушетки для приема солнечных ванн, составленных вместе, как столы в морге. Он закрыл дверь и проверил контрольные приборы на средней установке.

Это хитроумное устройство было двусторонним. Пациент находился выше батареи для загара и под электрическим пологом, в котором тоже помещалось несколько элементов. Все было похоже на флюоресцирующий сандвич с человеческим телом в виде прокладки. Установка была эффективной и обеспечивала загар в течение тридцати минут.

Он разделся, взял небольшие зеленые очки для защиты глаз и скользнул между двумя секциями. Приспустив полог, он включил часы и через пять минут задремал.

Эдем привык к полусну, который был ему всегда достаточен, чтобы отдохнуть, но никогда настолько глубоким, чтобы его захватили врасплох те, кто мог бы причинить ему вред. У него было внутреннее убеждение, что и Маркус охраняет его, предупреждая о любой приближающейся опасности.

Все было хорошо. Будить его не следовало.

Первое предостережение он получил, когда кто-то схватил его за руки, которые были сложены на подушке под его головой, и потащил вверх.

В тот оке момент другой схватил его за ноги и крепко их прижал.

— Не двигайся, а то перережу горло, — сказал третий, справа от него. — Поверь, что так и будет, мальчик.

Эдем почувствовал остроту ножа, приставленного к его шее. Люди, которые сжимали его, были сильными; но он не мог их видеть, ослепленный ярко горевшими трубками. Остальная часть комнаты была погружена в темноту.

— Чего вы хотите? — спросил он. Голос его прозвучал ровно, без всяких эмоций.

— Просто поговорить, — сказал Нож. Этот голос Эдем узнал.

— Я захваченный собеседник.

— Не храбрись, сопляк. — Нож нажал на него сильнее. Эдем почувствовал, что кожа его лопается.

— Хорошо у тебя идет кровь, сопляк. Хочешь, еще позабавимся?

Эдем отрицательно покачал головой.

— Хорошо. Теперь расскажи, что ты здесь делаешь?

— Солнечный загар… — Эдем остановился. Эти шутки могли укоротить его жизнь, если он не проявит осторожности.

— Вы хотите сказать, в Новом Орлеане?

— Начинаешь понимать.

— Я здесь для сообщений о конференции по космосу.

— И это все?

— Все.

— Репортер?

— Нет. Я особый делегат. Я должен составить отчет для британского правительства.

— Зачем?

— У нас есть Европейское космическое агентство. Мы не входим в вашу организацию, но нам нужно знать, что происходит.

— Ты заливаешь?

— Зачем?

— Скажи мне это сам. — Нож сильнее нажал на свой инструмент, надрез стал глубже.

— Я сказал вам правду.

— Мы хотим проучить тебя, сопляк. Не вмешивайся в то, что тебя не касается.

— Буду рад заниматься собственными делами.

— Все же проучим тебя. Отрежу-ка я тебе палец на ноге. При сопротивлении перережу глотку. Если еще остался смысл в твоей костяной башке, будешь лежать тихо.

Эдем знал, что он сделает это не поморщившись, и потому лежал тихо.

Послушай, Маркус, помоги мне перенести это. Пожалуйста, мне нельзя двигаться. Помоги же!

— Давай, — приказал Нож тому, который держал Эдему ноги.

Хватка колен усилилась. Он почувствовал, что Нож продвинулся к его ступням. Потом почувствовал острую боль, распространившуюся от пальца по всему телу, в мышцы, в кости; Маркус был с ним, помогал сопротивляться боли и напряжению, помогал выдержать, не кричать.

— Упорный фраер! — услышал он того, который держал его руки.

Затем все кончилось.

Один из них, кажется, это был Нож, резко толкнул его в бок, заставив взлететь, пробить головой полог и сломать одну из трубок.

И так же быстро, как появились, они исчезли.

Какое-то время он лежал без движения, преодолевая апатию смерти, а потом выкатился из солнечной установки на пол.

Усилием воли он приподнял голову, открыл глаза и наклонился к ступне. Они не отрезали палец, а просто затянули вокруг него кусок колючей проволоки так, что она врезалась в кожу, а некоторые шипы проникли до кости. Он осторожно оттянул проволоку, снял ее и, окончательно придя в себя, почувствовал нарастание гнева. Какая игра, какая чудовищная шутка! Они издевались над ним, над Маркусом, они попрали его достоинство.

Взгляд его случайно упал на бутылку в углу. Простую бутылку с красной жидкостью.

Кровь маленькой девственницы с мочой.

Он вспомнил, что они наблюдали за Триммлером.

Стой, надо контролировать себя. Надо приглушить свой гнев. Это не его оружие.

Он быстро оделся. Пистолет все еще находился в коричневом мешочке, и он засунул его за пояс.

Затем он добрался лифтом до восемнадцатого этажа.

Ни Билли, ни Такера там не было.

Кровь маленькой девственницы и моча. Они, должно быть, охотились за Триммлером.

За холлом открылась дверь, и он прицелился браунингом прямо в человека, который должен был сейчас показаться.

— Бога ради! — сказала Билли, перепуганная его движением.

— Шшшш! — предостерег он ее. — Где Такер?

— Не знаю. Он наблюдал…

Эдем прервал ее, развернувшись к двери Триммлера с пистолетом в руке. Он повернул ручку; дверь раскрылась легко, она не была заперта.

Он спокойно вошел в комнату. Билли оставалась на месте, не зная, что предпринять. Затем она последовала за ним.

Свет был включен. В гостиной никого не было.

Сперва он увидел Труди. Она лежала на полу, у туалетного столика в спальне. Крови не было. У нее просто была переломлена шея, как у цыпленка, и свернута под углом к ее обнаженному телу.

Триммлер лежал на кровати. Там была лужа крови, пропитавшей простыни. На полу валялись шерстяные одеяла.

Быстрым взглядом Эдем осмотрел всю комнату. Кто бы ни сделал это, он давно уже скрылся.

Эдем видел смерть в различных видах, но он не был подготовлен к тому, что сделали с Триммлером.

Ученый был голым. Тело, неправдоподобно белое на фоне красной кровати, очевидно непривлекательное при жизни, теперь выглядело какой-то гротескной тушей: большое брюшко сползло на бедра, а талия стала почти плоской.

Это было странное зрелище, отвратительное в своей садистской изощренности: обе его руки были отрезаны выше локтя и положены друг на друга так, что кисти, согнутые и скрученные, изображали свастику.

Почти час Эдем оставался в своей комнате, прежде чем у двери появился глава сыскной полиции. За это время он дважды видел Такера.

— Какого черта вы вызвали полицейских?

И:

— Достанется же вам от управления!

Кроме того, он видел Билли, которая зашла провести с ним минут десять и мало что говорила, а также местного доктора, который перевязал ему палец на ноге и посоветовал несколько дней не ходить на работу.

Он не был готов рассказывать полиции больше того, что те и так уже знали.

— Видели вы кого-нибудь? Ничего подозрительного в отеле?

— Ничего, — ответил он.

Полицейский покачал головой. Он был в затруднительном положении, понимая, что в этом деле много чего намешано. Но ЦРУ уже предостерегало его начальство, и ему приходилось ограничиться простыми вопросами. Распоряжайся он сам, всех бы забрал в полицию и допросил бы по всей строгости. А так что?

Когда полицейский ушел, Эдем лег на кровать. Он осознавал, что происходило в его голове: там боролись силы добра и зла.

Отстранись от этого. Все закончено. Отправляйся дамой, к «Эмме», «Стиду» и к домашней готовке Лили.

Но ты же знаешь, кто эти мерзавцы! Накрой их. Ведь ты никогда раньше не сторонился работы, никогда не оставлял ее незаконченной. А они завязали проклятый кусок проволоки на твоем большом пальце ноги и потешались над тобой.

Уезжай домой, Эдем. Это не место для тебя. Занимайся собственным делом, отправляйся домой.

Не могу, Маркус. Они кружили вокруг меня, и я не могу этого оставить.

Брось все немедленно.

Почему? Это не по мне.

Как всегда, победила темная сторона.

Он надел пальто, спрятал браунинг в заплечную кобуру, прихватил дополнительные патроны и вышел.

Коридор тщательно охранялся, в обоих его концах стояли полицейские. Он заглянул в номер Триммлера и увидел разворачивавшуюся активность. Доктора, полицейские фотографы, все эти томы, дики и хэнки из полицейских служб. Должно быть, в остальной части этого старого города вечером наступило спокойное время.

— Куда вы идете? — спросил Такер, увидев его.

— Подышать свежим воздухом.

— Вам не следует покидать отель.

— Почему? Охранять больше некого.

— Вы должны оставаться здесь.

— Я больше не работаю на ваших людей.

— И все же я не думаю…

— Может, вы меня арестовали?

— Вы гнусный хитрец. — Такер сознавал свою здесь ненужность. — Они захотят увидеть вас. — Он сделал последнюю отчаянную попытку. — Послушайте, они захотят узнать, что произошло на самом деле.

— Спрашивайте у Билли. Она вошла туда вместе со мной.

— Она говорит, что у вас в руке был пистолет, когда она вас увидела. Что вы подозревали возможность случившегося. Это правда?

— Не глупите. Не думаете же вы, что я отрезал его руки своим пистолетом?!

— Но зачем он вообще, этот пистолет?

— А чего вы от меня ждали? Вас здесь не было, Такер. Я был предоставлен самому себе.

Агрессивность Эдема сработала. Цэрэушник заметно побледнел от этого напоминания о своей опрометчивости.

— Я же сказал. Говорят, что вы хотели… какое все дерьмо…

— Ваши люди. Ваши проблемы.

Билли перехватила Эдема, когда он поджидал Фрэнки, чтобы проехать в город. Коричневая сумка, как всегда, была перекинута через его плечо.

— Такер сказал, что вы хотите уехать. Зачем? — спросила она.

— Нет смысла ошиваться здесь. Все кончено.

— Могу я поехать с вами?

— Нет. Вы же из ЦРУ. Они потребуют от вас отчет.

— Я начинаю понимать вас, упрямый парень. У вас опять в глазах тот давешний блеск.

— Не ищите того, чего нет.

— Они говорили, что вас тянет к смерти.

— Пустяки. Мне просто не нравится, когда меня пытаются задвинуть.

— Кто же?

— Мне просто нужно выбраться отсюда. А как вы? Получше?

Она не обратила внимания на его озабоченность. Ее плохое самочувствие никого не волнует. И когда он невольно напомнил об этом, она почувствовала, как тошнота подступила к горлу, и надо было как-то удержаться.

— Могу я все же поехать с вами? Одной здесь невмоготу.

Эдем положил руку ей на плечо.

— Так надо. Не спрашивайте меня почему. Просто… оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

Он забрался в такси и хлопнул дверцей. Билли стояла на тротуаре и наблюдала за ним; он помахал ей, пытаясь успокоить. Не в силах дальше сдерживать рвоту, она метнулась обратно в отель.

— Куда теперь? — спросил Фрэнки.

— Не спеша к Французскому кварталу. Поехали.

«Кадиллак» тронулся с места и повернул на Кэнел-стрит.

Через зеркальце заднего вида Эдем смотрел, как Билли побежала в отель. Он сожалел, что бросает ее в такое время, но ему нужно было остаться наедине с собой.

— Слышали, что там произошло? — спросил он у Фрэнки.

— А как же! Полицейские машины, вой сирен, половина полицейских Нового Орлеана подкатила к отелю. Наша цель?

— Мне хочется еще немного посмотреть на вуду.

— Вы шутите? — Фрэнки в зеркальце посмотрел на Эдема и сам ответил на свой вопрос: — Нет, вы не шутите.

— Мне нужен Фруктовый Сок. — Эдем вынул из кармана бутылку, которую обнаружил в солярии, и протянул ее через сиденье, чтобы Фрэнки мог лучше рассмотреть. — Я думаю, что это его.

— Выглядит знакомой. Где же вы ее достали?

— Это не важно. Я хочу повидать этого человека.

— Можно попытаться. Но не следует ли оповестить об этом управление?

— Это личное дело. Касается только меня.

Фрэнки пожал плечами, проехал по Кэнел-стрит и повернул на Бейзин-стрит. Жизнь в квартале продолжалась полным ходом, но здесь, На северной стороне, улицы были пустынны, верхнее освещение слабым, обстановка казалась угрожающей. Фрэнки подкатил к бордюру.

— Почему здесь? — спросил Эдем.

— Он должен быть где-то тут. В это время ночи его «малина» здесь. Плохое место. Но вы же хотели быть предоставленным самому себе.

— Как мне найти его?

— Он сам найдет вас. Если захочет.

Эдем открыл дверцу и вылез.

— Вы безумны, — сказал Фрэнки. — Они уже знают, что вы здесь. Как только они увидели эту машину.

— Они?

— Люди. Какого черта вам нужен Фруктовый Сок?

— Он убил Триммлера. И он оставил свою визитную карточку, чтобы показать мне, кто это сделал.

— Нужно было сказать Такеру.

— Он бы не знал, с чего начинать. Если бы даже он призвал все это паскудное ЦРУ, они бы ничего не смогли сделать.

— Тогда оставьте это. Не ходите туда, где у вас нет никаких шансов.

— Это не в моем характере, ничего не попишешь.

— О’кей. Но не можете же вы просто шляться по улицам?! Здесь делать нечего.

— Тогда откуда мне начать?

— Со Старого Номер Один. — И когда Фрэнки проговорил это, Эдему вспомнилось сент-луисское кладбище, где происходил обряд вуду.

— Но вам придется бродить в темноте черным, как ночь, и легким, как тень. Я знаю наверное, что они наблюдают за вами.

— Я начну там.

— Зачем? Они будут поджидать вас.

— Вот первое правило сражения: бейтесь на территории, которую знаете. Второе правило: захватите мерзавцев врасплох. Это же единственный ход, который я здесь знаю, Фрэнки. Увижусь с вами по возвращении в отель.

— Подождите. Примите некоторую помощь. — Фрэнки потянулся к отделению для перчаток и вытащил оттуда две ручные гранаты.

— И вы таскаете их в машине? — спросил изумленный Эдем.

— Никогда не знаешь, что может произойти в этом «кадди». Это скорее танк, чем машина. А мне нравится быть тайным агентом. Лучше, чем вкалывать на фабрике для инвалидов. И мое имя не появляется на рождественских плакатах.

— Спасибо, — сказал Эдем, забирая обе гранаты и укладывая их в свою сумку.

— А с остальным все о’кей?

— У меня теперь есть все, что нужно.

Коричневая сумка все еще болталась у него на плече. Двигаясь вдоль обветшалых стен старинных домов, давно уже нуждавшихся в ремонте, Эдем постепенно растворялся в темноте. Фрэнки вдруг понял, почему Эдем был одет в черное. Может быть, он с толком использует свой маленький шанс.

Палец Эдема саднил, когда он шел вперед, придерживаясь стен, служивших ему укрытием. Но он подавлял ощущение боли, взывая к Маркусу и одновременно к другой своей, темной, половине, которая будет бодрствовать с ним этой ночью, пока он станет заниматься осуществлением своей мести.

Люди вуду уловили его желание смерти, они поняли, что движет им. Это было его естественным преимуществом — способность находиться лицом к лицу со смертью и не бояться ее. Он использует это против них.

Они же одурачили меня, Маркус. Они дьявольски обвели меня, а затем отняли жизнь у Триммлера.

Не поддавайся этому. Сохраняй спокойствие. Не забывай об опасности. Владей ею. Старайся, чтобы опасность работала на тебя.

Сделали из меня трахнутого дурака. Я волью эту проклятую кровь и мочу прямо ему в хлеборезку.

Думай же!

Не могу. Все окрашено кровью.

Думай. Почему они убили Триммлера?

Я не знаю.

Почему именно они?

Потому что они часть чего-то большого.

Они могут быть агентами.

Чьими?

Кого угодно. Русских. Даже американцев.

Что-то причиняет тебе боль.

Почему?

Не знаю. А ты действительно хочешь добраться до Фруктового Сока?

Да.

Почему?

Потому что он знает ответы.

Вот теперь ты думаешь. Пошли.

Эдем знал, что должен вызвать изумление. Этого можно добиться, сделав что-то неожиданное. Он улыбнулся сам себе. Это не трудно. Но именно это ставит его в положение, о котором он кое-что знает.

Прямо в пасть льву, Маркус. Это единственный путь.

Тишина на Старом Номер Один стояла такая же, как и в предыдущую ночь. Было только темнее. Небо покрывали густые облака. Безветрие предвещало дождь. Эдем надеялся, что он скоро пойдет. Шум и ветер, которые сопровождают дождь, были бы ему на пользу.

Он шел по основной дорожке вокруг кладбища, ориентируясь на гробницу, где в предыдущую ночь состоялся обряд вуду. Очень скоро он услышал за собой треск кустов. Он продолжал идти, изучая особенности территории, уверенный в том, что стрелять в него пока не будут. Фруктовый Сок, конечно, заинтригован его посещением Старого Номер Один. Если же ему не суждено выйти отсюда живым, врожденная любовь этих людей ко всему театральному подскажет им, как поэффектнее покончить с ним.

Обойдя кладбище и миновав величественные склепы и гробницы, он свернул на дорожки, ведущие к могилам бедняков и гробницам людей среднего класса. Минут через двадцать он уже был у гробницы Мари Лаво. Эдем считал, что Фруктовый Сок должен ждать его именно здесь. Так и случилось.

— Что у вас в сумке?

Фруктовый Сок стоял перед гробницей, одетый, как и в предыдущую ночь. Только волосы его теперь были выкрашены в белый цвет и закручены короткими завитками. Когда он заговорил, начался дождь.

— Изготовитель дождя. Прямо для вас, верно?

— Все зависит от магии вуду, мальчик.

— А где ваши друзья?

— Здесь. Явятся по первому зову. Что же у вас в сумке?

— Магические трюки. Собственного изобретения.

Фруктовый Сок рассмеялся:

— Пистолеты. Здесь, в королевстве, магия ни к чему.

— И это говорите вы, перевоплотившийся Уолт Дисней?

В кустах послышался какой-то шорох. Войско собиралось. Надо и ему приготовиться к любой неожиданности. Хорошо, что пошел дождь. Он только не представлял, что такое луизианские ливни с их короткой, но ужасной яростью.

— То другой вид магии, мальчик. А эта настоящая. — Он двинулся к Эдему. — Как палец?

Эдем понимал, что его окружают, что Фруктовый Сок своей болтовней хочет отвлечь его внимание.

— Почему Триммлер? — спросил он.

— Приказ.

— Чей?

— Тех, у кого есть деньги.

— Русских?

— Не нам это обсуждать.

— Почему? Вы же не собираетесь выпустить меня живым.

— Никаких шансов.

— Тогда скажите, чей это приказ?

— Поди к черту, мальчик.

Эдем резко сбросил сумку с плеча, Фруктовый Сок в замешательстве отступил. Эдем выхватил ручную гранату и вставил запал. Подскочив к Фруктовому Соку, он левой рукой сорвал с него пояс, а другую руку с гранатой запустил ему в штаны.

— Если начнется стрельба, эта штука взорвется. До того, как вы коснетесь «молнии» на ширинке. Эта кутерьма обернется для вас настоящим адом.

— Стоять на месте! — крикнул Фруктовый Сок. — Не двигаться!

— Так-то лучше. Теперь поговорим. Кто дал приказ?

— Трахал я тебя, мальчик.

— Если будете упорствовать, то уже никогда никого не трахнете. — И он еще сильнее прижал гранату к мошонке Фруктового Сока.

— Дай этой штуке взорваться, и ты сам подохнешь. Откуда я, к чертям собачьим, знаю, кто дал приказ? Нам просто заплатили. Нам сказали сделать парня в 1844-м. После того, как ты нас взял на пушку в вестибюле, я решил немного позабавиться.

— Зачем же надо было отрезать руки? Или это тоже приказ?

— Да отстань ты! Я делал, как велели. Устройте заварушку, сказали они. Это сумасшествие, но я сделал то, за что мне уплатили.

— Кто платил?

— По обычным каналам. Мог быть любой, любая шайка. Это нельзя проследить.

Эдем верил ему, он мог читать по его глазам.

— Остынь немного, — продолжал Фруктовый Сок, — взгляни трезво, он же болтался без присмотра, просто так.

— Я за него отвечал. Из-за вас я остался в дураках.

— Это не нарочно.

— И это тоже. — Эдем обхватил сзади Фруктового Сока и попятился в кусты, используя его в качестве щита. Фруктовый Сок завизжал, следом за ним и остальные со своих наблюдательных пунктов.

Все было сработано мгновенно. Никто не успел ничего предпринять, а Эдем уже очутился под прикрытием кустов.

— А что в бутылке, кровь или томатный сок? — спросил он у Фруктового Сока.

— Говно, сумасшедший! — визжал Фруктовый Сок.

Неподалеку раздался выстрел.

Эдем так и не узнал, что произошло. Он закрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, толкнул своего заложника обратно к гробнице Мари Лаво и побежал через кустарник, пригибаясь к земле.

Он уже не видел, что Фруктовый Сок упал на землю, не увидел, как корчился и кружился на земле этот маг, отчаянно пытаясь вытащить из штанов гранату. А затем время вышло.

Эдем лишь услышал взрыв. Он не знал и не интересовался, избежал ли Фруктовый Сок смерти. Это не его проблема. Сейчас все ринутся за ним, и только это было важно в данный момент.

Земля под его ногами была мягкой, дождь настойчиво давал о себе знать. Эдем поскользнулся и упал. Чувства его были напряжены до предела, он слышал крики за спиной, затем раздалось несколько выстрелов и последовал треск кустов, через которые пробирались люди. Кто-то призывал к тишине, но это не произвело большого эффекта, и он слышал, как приказ повторяли несколько раз.

Он развернулся, вытащил браунинг из заплечной кобуры и трижды выстрелил в темноту, откуда раздавались приказы. Он слышал, как кто-то завопил от боли и закричал, что ранен. Но он знал, что ранение не тяжелое, иначе не было бы такого громкого ора.

Теперь еще один голос стал взывать к тишине.

— Заткните ваши вонючие глотки, а то все пойдете в расход! — изо всех сил заорал он.

Это возымело действие, и крики затихли. По поднятому шуму Эдем определил, что их было не больше семи или восьми человек, не такое число, с которым он не смог бы справиться.

Эдем все еще мог слышать, как на расстоянии примерно в сорок ярдов стонал кто-то, получивший его пулю. Продвигаясь к другой части Старого Номер Один, Эдем соображал, как бы ему ввести их в заблуждение, запутать их так, чтобы они не знали, где произойдет следующее столкновение. Он понимал, что времени в обрез. Взрыв гранаты, как бы он ни был приглушен телом Фруктового Сока, будет услышан, и, может быть, об этом уже сообщено в полицию. Даже в Городе Греха гранаты не стали еще обычным делом.

Пробираясь по западной стороне кладбища, Эдем забрался в старую гробницу, которую он присмотрел при первом обходе этой территории. Стальная дверь была немного приоткрыта, и он проскользнул через образовавшуюся щель.

Там было холодно и сухо. С трудом различил он большие каменные полки по трем сторонам гробницы. На полках размещались гробы, один над другим, их было больше тридцати — разукрашенных деревянных ящиков, установленных в этом мавзолее.

Радуясь хотя бы временному избавлению от дождя, он стряхнул воду — с волос, открыл коричневую сумку и достал ручной пулемет «Хеклер энд Кох МП5К». Вставив в него обойму, он перекинул его через плечо, сунул еще две обоймы и ручную гранату в карман и стал ждать у двери, кто появится снаружи.

Ждать долго не пришлось.

В поле его зрения оказались двое преследователей, продвигавшихся по кустам с другой стороны парка. Шли они как любители, как уличные бродяги, хотя держали в руках изготовленные пистолеты. Они были слишком легкими целями для военного разведчика.

Убийства были свойственны профессиональной жизни Эдема. Он это делал, не размышляя о последствиях. Но это были ситуации, в которых противники возбуждали его инстинкт, когда опасности подвергалась его собственная жизнь. Эти же были похожи на цели в тире, — на что-то такое, за поражение чего вручают премию в виде игрушечного мишки. Он позволил им подойти близко, слышал их реплики столь же отчетливо, как если бы они разговаривали с ним. Они пошли дальше, а он стал ждать, кто появится еще.

Никого.

Его преследователи, очевидно, рассеялись по кладбищу.

Выйдя из гробницы, он последовал за двумя, промелькнувшими перед ним. Продвинулись они немного, он хорошо видел их спины. Сильный дождь и шум кустов облегчали его задачу. Они разошлись, обходя большое дерево, ствол которого окружали крупные кусты. Эдем выбрал того, кто оказался слева.

Как только он оторвался от своего спутника, Эдем бросился вперед и вонзил нож, который всегда носил с собой, в горло.

Когда другой преследователь наткнулся на труп, Эдем уже успел вернуться назад, в старую гробницу. Он услышал испуганный крик, за которым последовало четыре выстрела. Тот либо в панике палил, не разбирая куда, либо подавал сигналы своим приятелям. Эдем услышал, что они сбежались туда, где лежал убитый, видел, как в темноте мелькнули факелы.

— Он, зараза, кончил его. Смотри перерезал горло.

— Спокойно…

— Ударил его, когда я был совсем рядом.

— Подожди. Нам нужно…

— Будь ты проклят! Говорили, что у него желание смерти. Он же гнусное привидение!

— Не вали напрасно дерьма. — Это был Козлоликий.

— Он, как ночь, невидим. Прямо, гад, под моим носом.

Эдем усмехнулся, выходя из гробницы, и дал в их направлении очередь из ручного пулемета. Это была короткая очередь, но достаточная для того, чтобы заставить их попрятаться в зарослях. Когда он кончил стрелять, наступила полная тишина. Никаких голосов, никаких звуков.

И вдруг вдали завыли полицейские сирены, которые по мере приближения звучали все громче и громче. Эдем побежал к выходу из Старого Номер Один, слыша за спиной возобновившиеся крики своих преследователей. Вскоре он вышел к воротам на Бейзин-стрит.

— Опять через вас город шумит? — шутливо приветствовал его Фрэнки.

Таксист сидел в своем кресле на колесиках прямо на тротуаре, на коленях у него лежал старый ручной пулемет «Райзинг М 50» 1950-х годов. Эдем прошел мимо него, сложил в сумку свое оружие и затолкал ее в багажник.

— Поехали, — сказал он.

Две минуты спустя на кладбище появилась первая полицейская машина безо всяких обозначений, но с красными мигающими огнями на крыше.

К этому времени Фрэнки, с поразительной легкостью забравшийся вместе со своим креслом обратно в машину, уже поворачивал к Кэнел-стрит, имея своей целью отель «Хилтон».

Джорджтаун

Вашингтон

— Лучше бы все было хорошо в такую рань.

— Русские знают, кто такие «Призраки Луцы», — сказал ЗДА в телефонную трубку. Он только что получил сообщение от Новака. Оставаясь дома, он пытался скоординировать операции в Новом Орлеане, в то время как его помощник, Картер, был послан туда на принадлежавшем управлению реактивном самолете, чтобы принять дела у Такера.

— И кто же они? — спросил исполнительный директор, выбираясь из постели.

— Это информация, которую нельзя передавать по телефону. Для передачи ее необходима санкция высшего начальства.

Исполнительный директор знал, что при этом подразумевается президент. Ну и ну. Меньше всего он хотел бы, чтобы это дело прошумело в Белом доме и на Капитолийском холме. Одно за другим, одно за другим.

— Почему же?

— Потому что их собственное начальство поставлено в известность. По словам Новака, это носит сенсационный характер.

— А он сам знает?

— Говорит, что нет. Только то, что сообщил ему связной.

— О’кей. Я получу санкцию.

— Они хотят быстрейших действий.

— Не буду же я будить през… кого бы то ни было… в такое время! Я позвоню часов в семь.

— Там будет четыре после полудня.

— Я же сказал вам. Сделаю первым делом.

— Был еще звонок от Такера… — ЗДА самое главное приберег напоследок.

— Такера?

— Нашего представителя в Новом Орлеане.

— Ну и…

— Триммлеров убили.

— Проклятье! Вы… Я не верю… Когда же?

— Примерно два часа тому назад.

— Почему же мне не позвонили?

— Я звонил, сэр. Никто не ответил.

Исполнительный директор, недавно женившийся на двадцатишестилетней дочери одной известной светской дамы Вашингтона, вспомнил, что он отключил телефон, когда принялся демонстрировать молодечество в ночной игре с женой на кровати. Он забыл включить его опять и вспомнил об этом, когда минут за пятнадцать до разговора отправился освежиться в ванную.

— Что-то случилось с телефоном, надо полагать. Как это произошло?

— Убили его и жену. Ножом. Затем отрезали руки у Триммлера.

— Что?

— Именно так. И положили их сложенными в форме свастики.

— О Боже! — последовала многозначительная эмоция.

— Может быть, вам следует получить совет высшего начальства, сэр?

— О’кей. А вы дома?

— Да, сэр. Я руковожу отсюда.

— Знает ли ЗДР последние новости?

— Нет. Я хотел сначала переговорить с вами.

— О’кей. Сообщите ему. Позвоните прямо из дому. И не занимайте телефон слишком долго. Мне придется снова звонить вам. Нам нужна стенографистка. Я хочу, чтобы полный доклад был передан отсюда по факсу.

Исполнительный директор собирался позвонить руководителю ЦРУ, самому директору. Если кто-нибудь пожелал бы тревожить президента Соединенных Штатов в три часа утра, он, черт возьми, не стал бы подставлять при этом свой зад.

Телефон замолк. ЗДА положил трубку. Он уже вызвал стенографистку. Она находилась за соседней дверью, в его жилой комнате. Но, прежде чем он смог подняться от стола, телефон зазвонил снова. Он схватил трубку.

— Да, — выдохнул он.

— Такер, сэр.

— Что случилось, Такер?

— Новые затруднения.

— Кажется, все уже достаточно плохо.

— Англичанин покинул отель, как только обнаружил Триммлера. Водитель отвез его во Французский квартал. Только что они вернулись. Мне позвонил руководитель сыскной полиции. Говорит, что в этом квартале произошла стрельба. Ручные пулеметы и гранаты. Говорит, что в ней участвовал один из наших. Хотел бы напомнить вам, что мы разрешили англичанину носить оружие. У него был и ручной пулемет.

— Почему вы считаете, что это был он?

— Об этом мне только что рассказал наш водитель. Кажется, он отправился за парнем, убившим Триммлера.

— Откуда вы это знаете?

— Это опять же говорит водитель. Что-то связанное с кровью маленькой девственницы и мочой, сэр.

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Эдем все еще спал, когда специальный уполномоченный ЗДА Картер в пять тридцать утра прилетел в Новый Орлеан. Он привез С собой двух помощников, Уиндраша и Фейвора. Как и Картер, они были посыльными, иначе говоря, помощниками при посыльном помощнике.

Мариус, другой водитель из ЦРУ, встретил их у специального реактивного самолета и привез на такси в «Хилтон».

Прежде всего они встретились с Такером. У него были заспанные глаза, но он испытывал облегчение от передачи ответственности Картеру. Такер представил им полный отчет о своей деятельности, включая и разговор с ЗДА. Встреча состоялась непосредственно перед тем, как Эдем лег спать.

— Сопливый негодяй, — заметил Картер. Его коллеги согласно кивнули.

— Но он прав. Мы не можем допустить, чтобы полицейские забрали его в город. Есть ли у вас представление, почему он пришел в такое неистовство?

— Нет. Полагаю, что вам нужно переговорить с Фрэнки Мистлето.

— Что это за имя? — презрительно усмехнулся Фейвор. Уиндраш кивнул, считая, что выразил согласие с ведением дела.

— А как обстоят дела с этой женщиной?

— С ней все в порядке. Она наблюдала за Триммлером, как все мы, — ответил Такер.

Потребовался почти час, чтобы он ответил на вопросы, поскольку Картер, в соответствии с полученным указанием, трижды возвращался к событиям последних нескольких дней. Спрашивал он и о поездке Фрэнки с Эдемом на кладбище, и о последовавшей за этим перебранкой с руководителем сыскной полиции.

— А знает ли Нихолсон о том, что таксист рассказал вам о его поездке туда? — спросил Картер.

— Не знает. Я получил эти сведения от Фрэнки после того, как Нихолсон отправился спать.

— А полиция знает?

— Нет. Только находящиеся в этой комнате.

— О’кей. Оставим это как есть. — Затем он послал Такера вниз за Фрэнки.

Поджидая их, Картер позвонил руководителю сыскной полиции в полицейское управление Нового Орлеана. Разговор их был коротким; Картер знал, что с ними уже связывались из Вашингтона и соответственно предостерегли. Самая крупная схватка была с ФБР, которое хотело сунуть в это дело свой нос. Но все было согласовано, и операции на месте были предоставлены ЦРУ. Все следовало решать без промедлений. Полиция Нового Орлеана не станет этого тянуть, поскольку ей нужно расследовать свои собственные дела об убийствах.

Руководитель сыскной полиции, которому уже приказали передать всю ответственность Картеру, был, естественно, раздражен, но Картер успокоил его, заявив, что нуждается во всякой помощи и хотел бы работать совместно с ним.

К тому времени, как в комнату вкатился Фрэнки, Картер успел нейтрализовать полицейского и договорился встретиться с ним в десять утра.

Никто не предупредил Картера, что Фрэнки — инвалид, и его удивление было нескрываемым.

— У нас равные возможности во всем, — подколол его таксист. — Вы видите перед собой кажущегося инвалида.

Картер был смущен и сердит, что ему ничего не сказали.

— Итак, вы отвезли Нихолсона во Французский квартал? — начал он после того, как бросил укоризненный взгляд на Такера. — Расскажите же мне все об этом, пожалуйста.

Когда Фрэнки кончил, наступило продолжительное молчание.

— И он взял с собой оружие, когда пошел на кладбище? — нарушил наконец тишину Картер.

— Да.

— А где же он получил гранаты? Я не давал на это разрешения.

— Он взял у меня.

— А вы какого черта делаете с гранатами?

— Это же трудный город. Когда вы привязаны к креслу на колесиках, то нужно быть готовым к разным случайностям.

— Но вы же понимаете, что не должны были давать ему ручные гранаты?

— Он увидел их и захотел прихватить, — соврал Фрэнки. — В конце концов, подразумевалось ведь, что мы по одну сторону.

— А эта женщина знала, что происходит?

— Нет. Насколько я знаю, нет.

— Но она ходила на обряд вуду.

— Я думаю, что это просто определялось наличием свободного вечера.

— Итак, почему он думал, что ему нужен именно этот парень, Фруктовый Сок?

— Я уже говорил. Я не знаю. Он просто забрался в машину, показал мне эту бутылку и сказал, что это визитная карточка Фруктового Сока. Наверное, он говорил о Триммлере. Ничто другое не могло бы его так взбесить. Ведь он профессионал. А смерть Триммлера как бы обесценила его работу.

— Плохо и безумно, — прошипел помощник Картера Фейвор.

— Мне он не показался безумным. Он отчаянный, но он же отправился за убийцей Триммлера. И он его настиг.

— Мы не можем утверждать это с уверенностью, — оборвал его Картер. — И если даже он прав, ему следовало подождать приказа. Он же находился в нашем подчинении, а не работал в качестве вольного ландскнехта.

Картер чувствовал во всем этом определенную для себя опасность. Никто не предупреждал его о действиях англичанина, но никто в тот момент ничего толком о них и не знал. История обретала дипломатические нюансы, которые выходили за сферу его полномочий. Ему предстояло успокоить судно, не потопив при этом негодяя.

— Если он не руководствовался другими мотивами…

— Сэр? — спросил Такер, не понимая, куда клонит Картер.

— Мы исходим из того, что Нихолсон действовал в наших интересах. Наступило время посмотреть, не было ли у него иных мотивов.

— Зачем же ему было нужно…

— Вот это вы мне и скажите. Вы ведь работали с ним.

— Я даже подумать не могу о чем-то… ни о чем, что могло бы вызвать у меня подозрения. Он… серьезно относился к своим обязанностям. Никогда не допускал положения, при котором Триммлер оказался бы в опасности. Черт возьми, он даже вывозил его в город на вечер. Если бы Нихолсон охотился за ним, он мог бы что-нибудь сделать именно тогда.

— Не все столь очевидно, как кажется. Это первейший закон расследования. Так он все еще в своей комнате?

— Насколько я… Да, сэр.

— Уиндраш, я хочу, чтобы вы находились там, наверху. Пусть он никуда не уходит, пока я не скажу. — Когда Уиндраш вышел, Картер повернулся к Такеру: — Я хочу повидать его чуть позже, но не следует, чтобы он знал о нашем разговоре.

Они не смогли повидать Эдема, так как события перемешали все их планы.

Мариус, приятель Фрэнки, услышал, что другой таксист получил заказ на поездку в аэропорт. Пассажиром был какой-то русский или немец, который хотел сесть на первый же самолет, направлявшийся не то в Германию, не то в Нью-Йорк, где можно сделать пересадку. Таксист обсуждал это со своими коллегами, когда все ждали утренних заказов.

— Напуганное дерьмо! — говорил таксист. — Просто хотел драпануть из Нового Орлеана. Накажи меня дьявол, ему приснилось что-то страшненькое ночью…

Другие таксисты, включая и Мариуса, рассмеялись и стали напоминать друг другу о страшных ночах и перепуганных туристах, которые уезжали и никогда больше не вспоминали о Новом Орлеане.

Пятнадцать минут спустя Мариус сообщил об этом разговоре Такеру, который нашел Картера в закусочной. Когда они справились в регистратуре, то обнаружилось, что за два часа до этого из отеля выбыл Альберт Гуденах. К тому времени, когда они связались с аэропортом и постарались выяснить, куда направился Гуденах, ученый уже улетел в Нью-Йорк, где намеревался пересесть на аэробус, вылетавший прямо во Франкфурт.

К 9.30 Эдем побрился, принял душ, надел свежую рубашку и направился позавтракать. Картер остановил его и сказал, что желает немедленно с ним поговорить.

— Прекрасно. Давайте поговорим за завтраком, — холодно ответил Эдем.

— Нет, к черту! Мы не можем обсуждать такие вопросы на публике.

— Но я умираю от голода. Поэтому либо присоединяйтесь ко мне, либо устройте так, чтобы мы могли повидаться позднее.

— Думаю, что нам нужно переговорить сейчас же.

— Это мне подходит, — улыбнувшись, сказал Эдем и пошел дальше.

— Послушайте, я же хотел сказать, что… — вскипел Картер, но уже было слишком поздно, и ему не оставалось ничего другого, как проследовать в дежурный ресторан, где они уселись за угловым столиком. Картер кивнул на вопрос Эдема, хочет ли он кофе, откинулся назад и стал ждать, когда англичанин оторвется наконец от меню. Далее последовал заказ: яичница из двух яиц, две порции бэкона, три сосиски, овсяная каша, суфле из черники и дарджилийский чай с молоком.

— Ну и любите вы пожрать! — прокомментировал это Картер, не в силах скрыть своего раздражения.

Эдем не обратил на это никакого внимания.

— Чем могу быть вам полезен, мистер Картер?

— Вы же напрашиваетесь на беду. — Знаете ли вы это?

— С холестерином у меня все в порядке. Мне всегда нравилась жирная пи…

— Не хитрите со мной.

— Зачем мне это? — усмехнулся Эдем. Человека ЦРУ легко было подколоть.

— Почему вы нам не сообщили, что обстреляли половину Нового Орлеана? — Картер уничтожающе посмотрел на Эдема, но это не вызвало у англичанина никакой реакции.

— Мы знаем, что там происходило.

— Где?

— На этом поганом кладбище. Мы знаем, что там случилось.

— Тогда расскажите мне. — Эдем решил притвориться несведущим. Он не верил, что Билли могла рассказать что-нибудь. Сведения поступили извне, возможно, из полиции. Или от Фрэнки.

— Подразумевалось, что вы работаете с нами.

— Нет. Я работаю на свое собственное правительство. Временно использовался вами. Меня прислали сюда для защиты Триммлера.

— Не совсем успешной, не так ли? — съехидничал Картер.

— Ваш человек, ваше управление были на дежурстве, когда они убили Триммлера. Вам не следует об этом забывать.

— Трахнуть бы вас.

— Найдите такую прекрасную возможность.

— Что?

— Ничего. Я делал то, что меня просили. Ваши люди прошляпили.

Картер изменил тактику. Он великодушно улыбнулся и протянул руки ладонями вверх, как символ примирения.

— Мы знаем, что вы участвовали в стрельбе. Черт с вами, я был бы рад, если бы копы забрали вас. Но объясните одну вещь. Вы полагаете, что те парни на кладбище замешаны в убийстве Триммлера. Но это значит, что они могли находиться под контролем иностранной службы. Мы должны это расследовать.

— Что заставляет вас думать, будто они замешаны в смерти Триммлера?

— Это не мы. Это вы так думаете. И только это нас сейчас интересует.

— Тогда я представлю полный отчет, когда вернусь в Лондон.

— Желательно, чтобы это было сделано немного побыстрее. — Он наклонился над столом. — Я знаю о бутылке.

— Бутылка? — Эдем уже не сомневался, что это Фрэнки рассказал ЦРУ.

— Да. Бутылка. С кровью и мочой.

— С кровью маленькой девственницы и мочой?

— Извольте, с кровью маленькой девственницы и мочой.

Картер был доволен, что заставил его приоткрыться.

— Не знаю, о чем вы говорите. — Он усмехнулся, заметив выражение гнева на лице Картера. — Ну, не расстраивайтесь. Вы же знаете, как это плохо для артериального давления.

Прежде чем Картер смог ответить, подошел официант и поставил на стол завтрак Эдема.

— Выглядит неплохо, — сказал Эдем, настраиваясь на еду.

— Вы напрашиваетесь на беду. Мне следовало бы передать вас копам. Пусть бы они поговорили с вами по-своему.

— Вы не можете этого сделать. Вам не разрешат.

— Тогда расскажите мне, что произошло. Какого черта отправились туда? Что вам известно такого, чего не знаем мы?

— Все это будет в моем отчете. Как только я вернусь.

— Мы переговорим с Лондоном.

— Прекрасно. Если они мне скажут, я представлю полный отчет вам.

Картер резко поднялся, чуть не свалив стул. Он подхватил его и придвинул к столу.

— Не уезжайте, пока я не вернусь.

— А знаете, что мне совершенно непонятно?

— Что?

— Почему при всех ваших технологиях и экспертных знаниях вы, американцы, не можете приготовить настоящий бэкон. — Он поднял на конце вилки тонкий ломтик. — Слишком жесткий. Ну куда, к черту, такая жесткость! — Картер метнулся к выходу, не в состоянии более сдерживать свои эмоции. — Эдем усмехнулся. — Да не вскипайте вы, пожалуйста, только потому, что мне не нравится ваш бэкон.

Овальный кабинет

Белый дом

Вашингтон, округ Колумбия

На этот раз ЗДА хранил молчание.

Он прибыл с директором и исполнительным директором ЦРУ, которые докладывали президенту о таких делах. Сам он присутствовал здесь на случай потребности в дополнительной информации. Он был побочной, незначительной деталью в этом механизме исторических решений.

Когда исполнительный директор закончил свой доклад, президент откинулся в большом кожаном кресле своего кабинета и развернулся, чтобы посмотреть в окно.

— События развиваются с адской скоростью, — сказал руководитель штаба президента Чарлз Мейги. — Вы уверены, что ничего не случилось с тех пор, как мы начали это совещание?

— Моим сотрудникам приказано информировать меня незамедлительно о любом значительном событии, — ответил директор.

— Это дело может протекать миллионом мельчайших ручейков. В нем может быть замешан любой, пытающийся нанести нам ущерб. В том числе и русские.

— Мы понимаем это.

— И вы все еще не продвинулись с компьютером?

— Пока нет. Но мы сужаем сферу поиска в нужном направлении.

Мейги вспылил:

— Не окажетесь ли вы вообще без необходимого стране фундамента данных, если будете сужаться с такой скоростью?

— Горячность не может решить проблему, — сказал президент, разворачивая кресло так, чтобы видеть всех. — Могут ли это быть русские? — спросил он директора.

— Я так не думаю, мистер президент.

— Почему же нет?

— Потому что не вижу в этом их интереса. У них слишком много сегодняшних проблем, чтобы возвращаться к своим старым трюкам. При любом раскладе у них нет повода выбивать агентов, которые просто стары, чтобы представлять для них угрозу.

— А китайцы?

— То же самое. Никакого выигрыша, — ответил директор.

— А когда прояснится дело с «Призраками Луцы»? — спросил президент.

— Сегодня, во второй половине дня, в моем офисе состоится совещание, на котором наш русский связной проинформирует нас, что они знают.

— О’кей. Держите меня в курсе дела. Триммлер… Я когда-нибудь с ним встречался? — спросил президент у Мейги.

— Да, мистер президент. Я думаю, что он был вам представлен. Он участвовал в некоторых наших делах по научному обмену. Всего раза три. — Мейги оперативно поставлял президенту всевозможные сведения и потому был нужным человеком.

— И у него оказалось нацистское прошлое?

— Да, сэр. Хотя мы не знаем всех деталей. Они находятся в компьютере, а свидетельские показания о прошлом получить весьма трудно. Мы же скрывали очень многое. Военный министр того времени, Роберт Паттерсон, и генерал Джон Хилдринг просто препятствовали идентификации личности нацистов. Хилдринг говорил, что следует похоронить мертвую нацистскую лошадь.

— Но закопать ее достаточно глубоко не позаботились, — сухо прокомментировал президент. Затем он обратился к директору: — Ведь этот компьютер имеет большое значение. Он может дать нам ответы, в которых мы нуждаемся.

— Мы стараемся сделать все, мистер президент, — ответил директор.

— Я это ценю. Но нам нужны позитивные сдвиги. Не будем забывать, что и англичане включены в это дело. И мы не хотим выглядеть плохо перед русскими. Там еще много напряженности. Мы являемся свидетелями провала некоторых направлений их деятельности, неожиданных и частых изменений их политического курса. Если мы закрутились в этом деле, это станет известно англичанам и остальным европейцам. Не забывайте, что мне предстоит поездка в Европу. Я не хочу прибыть туда с пустым чемоданом в руках.

— Если уж говорить об англичанах, то как много знает их парень, включенный в нашу команду? — спросил Мейги.

— Не очень много. Он знает, что прибыл для охраны Триммлера. Сейчас он хочет вернуться домой, — сказал исполнительный директор.

Перестреляв половину Нового Орлеана! Они, должно быть, с ума сошли, предложив нам подобного типа.

— Как я уже говорил, он думал, что преследует убийцу Триммлера, — вмешался директор.

— Вы хотите сказать, что так мы предполагаем. Из вашего отчета явствует, что сам он ничего определенного не сказал.

— Пока нет. Мы связались с Лондоном. Они дадут ему приказ отчитаться прямо перед нами. Но даже при этом, мобилизуя все наличные свидетельства, мы думаем…

— Окольные свидетельства. Сами-то вы ни черта не видели. Он просто мог хорошенько проводить свободный вечер. Наркотики и тому подобное. Непонятно, зачем ему понадобилось посещать этот самый обряд вуду. Может быть, отсюда все и пошло вкривь и вкось. А он не хочет отчитываться, чтобы не быть пойманным. Вся эта история с вуду просто напоминает охоту на диких гусей.

— И это возможно? — спросил президент.

— Да, сэр. Все возможно, — ответил директор.

— Это дело чертовски запутано, он мог быть даже частью заговора. Есть ли уверенность, что не он убил Триммлера? В конце концов, он же первый нашел тело. — Мейги стал нажимать сильнее.

— Маловероятно. — Директор стал покрываться потом.

— Такер говорит, что его позвали, когда он покинул Триммлера.

— Да, его вызвал Нихолсон. Но трудно поверить, что он от своего имени просил Такера спуститься.

— Почему же? Использование такого имени было бы одним из способов получить гарантию, что Такер действительно спустится в вестибюль. Ваши люди опросили обслуживающий персонал отеля, кто позвал Такера вниз?

— Был использован внутренний телефон для того, чтобы передать эту просьбу в регистратуру.

— О’кей. Но не исключайте ничего. Эта штука так запутана, что кто угодно мог участвовать в игре. Это же очевидно. Пробелы настолько велики, что Саддам Хусейн мог бы провести через них целую танковую дивизию. У нас совершенно нет представления, кто стоит за всем этим. Так начиналось и в Кувейте, когда туда вступили иракцы. И все потому, что у ваших людей не было даже представления, что беда вот-вот разразится.

— Это чепуха. — Директор стал обороняться. Они всегда вспоминали провалы, и никогда — успехи. Тут же он пожалел, что сорвался на глазах у президента.

— Но так же случилось, разве нет? — опять стал нажимать Мейги.

— Все тогда недоглядели. И чего можно было ожидать при сокращениях, которые нам пришлось произвести?

— Всегда возможно вмешательство израильтян. Может быть, они обнаружили прошлое Триммлера. Это могла быть просто месть. Но ведь возможна и сеть шпионажа, подобная делу Фукса. Вот была бы для нас проблема! Разве ваши люди не понимают, чем все это чревато?

— Хорошо, — подвел итог президент. — Не будем набрасываться друг на друга. Но Чарли прав. Может быть, мы следовали по слишком узкому руслу. Расширьте его. Присмотрите за вещами, которые не бросаются в глаза. Введите в дело большие ресурсы. Выясните, что происходит. Я не хочу, чтобы политическая бомба взорвалась у меня в штанах.

Руководство ЦРУ вышло в коридор.

— Позаботьтесь о том, чтобы это было сделано, — сказал директор, обращаясь к исполнительному директору. — Установите, наконец, что происходит, или на очереди окажется ваш зад.

— Слышали вы его? — обратился к ЗДА исполнительный директор, когда они сели в служебную машину. — Если я уйду, уйдут также и вас. Выясните же, почему англичанин бросился сломя голову на кладбище! Мне нет дела до того, как вы узнаете это, важен результат.

— А как насчет дипломатических последствий?

— Как быть с ними? Да не важно, если этого ублюдка даже укокошат. Важно прояснить это дело до конца.

Франкфуртское отделение «Дейли ньюс»

Франкфурт

— Это какая-то дьявольская история времен войны. — Главный бросил на стол записки, которые были переданы ему для прочтения. Его грузный корпус размяк, когда он откинулся во вращающемся кресле и самым пристальным образом уставился на редактора новостей. — Хотя правда ли это? Нас и раньше околпачивали.

— Но это никогда не мешало нам основательно прослеживать нить, — отвечал редактор новостей, совершенно не смутившийся вниманием своего начальника.

— Я хорошо знал Гроба Митцера. Бывал гостем в его доме здесь, в загородном поместье тоже. — Главный не упомянул, что Митцер был также большим другом владельца газеты, что они часто проводили уик-энды в горах, занимаясь охотой на кабанов и лыжным спортом. — Это был великий немец. — Он по-казал на кипу бумаг, лежавшую перед ним. — Писулька не соответствует действительности.

— Тогда мы докажем его невиновность.

— Это не требует доказательств. Они не нужны тем, кто этого человека знал.

— Но если не возьмем их мы, это сделает какая-нибудь другая газета. Мы же им не запретим печатать этот материал.

— Никто и не пытается запрещать! — гаркнул Главный, понимая, что преступает грань непредвзятости. — Я просто хотел спасти репутацию одного из величайших людей современной Германии.

Редактор новостей подхватил заметки.

— Это требует ответа. Даже если это ложь, нужно на нее ответить.

— Хорошо, хорошо. Послушайте, я не, собираюсь скрывать правду. Я никогда не допущу такого. Но не относитесь к этому серьезно. Я полагаю… что это ложь. Я не хотел бы обычного газетного трюка с угрозами, инсинуациями, интригами. Давайте исходить из того, что обвиняемый невиновен, и убедим всех в этом, прежде чем печатать что-нибудь.

— О’кей. Но здесь же масса информации. Правда это или нет — дело другое. Членский билет нацистской партии… массовые убийства рабочих, завезенных в Нордхаузен и Пеенемюнде… личная ответственность за транспортные средства, на которых перевозили рабочих на эти ракетные предприятия. Они были настолько истощены, что сотнями умирали еще в дороге. Особое обвинение заключается в том, что он сам убивал совсем ослабевших рабочих, чтобы сэкономить их скудный паек. Знание нацистских успехов в области ракетостроения он использовал после войны для продвижения своих собственных интересов, скрывая эту информацию и от правительства, и от промышленных кругов. Материалы такого рода особенно интересны для израильтян. Если хотя бы доля этого — правда, то речь идет о крупных военных преступлениях.

— Нельзя преследовать мертвеца. Можно разрушить его репутацию. Странно, почему это не выплыло раньше, когда он был жив? Кому понадобилось пересылать нам эту информацию?

— Бог его знает. Придерживать эти материалы в течение многих лет. На всякий случай. Это немыслимо!

— Если это правда. Если это правда… Помните ли вы, как английская «Санди таймс» опубликовала «Дневники Гитлера»? Это оказалось большим жульничеством.

— Мы получаем немало информации о группах национал-социалистов.

— Нацистов?

— Это уже самое плохое. Просто национал-социалистов.

— Сумасбродные политиканы!

— Но это не только болтовня. Существуют предположения, что они причастны к убийствам в синагоге… взрыву бомбы в гостинице Неу-Изенбурга.

— Национал-социалисты скорее заинтересованы в создании партии, вызывающей уважение в народе, нежели в бомбах и пожарах. Мне в это не верится.

— Но это возможно, — настаивал редактор новостей. — Держите людей под гнетом свыше сорока лет, и у вас появится человеческий материал для фашизма.

— Возможно, но маловероятно. Согласен, что у нас неразбериха, а благодаря ей и Гитлер в свое время пришел к власти. Но он поправил экономику и объединил страну. И что бы ни говорили, партию, которая сегодня могла бы сделать это для Востока и Запада страны, партию с хорошим лидером, следовало бы принимать всерьез. Гитлер провалился из-за своего параноидального отношения к евреям и жажде новых территорий. Новый лидер мог бы учесть это. Евреи теперь не проблема, я хочу сказать, что их больше нет в Германии. А что касается вторжения в другие страны, то этим никого нельзя увлечь. Это в наше время актуально, может быть, только для некоторых воинствующих арабов. Но не для нас. Русские и американцы не допустили бы, чтобы это случилось. Если и есть такое движение, давайте выясним это. Но не будем осуждать его заочно, оно может быть тем, что хочет страна. — Главный говорил совершенно в тоне владельца газеты. — Хотелось бы все же знать, кто прислал нам это досье на Гроба Митцера.

— А если там правда?

Главный вздохнул, затем, кивнул, задвигался его тройной подбородок.

— Давайте. Если там правда…

«Ривер-Уолк Хилтон»

Новый Орлеан

Эдем оставался в отеле, потому что ему некуда было больше идти.

Заказывать билет на самолет тоже не имело смысла… Он уже звонил капитану Кою в Лондон — радости мало.

— Оставайтесь на месте, пока я не приеду к вам, — только это и сказал Кой, выслушав длинный рассказ Эдема, который его изрядно напугал. Эдем и не ожидал другого. В конце концов, Кой — всего лишь связной офицер.

Билли позвонила ему по внутреннему телефону и спросила, не хочет ли он поесть. Они встретились внизу, в ресторане.

— Я слышала, что вы переговорили с Картером, — сказала она, когда официант принял у них заказ.

— Быстро же путешествуют новости в Новом Орлеане!

— Об этом мне сказал Такер. Он озабочен.

— Не обо мне ли?

— Как вы понимаете, своим собственным положением.

— Даже канцелярская крыса…

— Не будьте слишком жестоки, — прервала его Билли. — Он знает то, чему его обучали.

— Что еще он говорил вам?

— Что они вам не верят, что вы нечто скрываете.

— Проницательно, не правда ли?

— Почему вы не рассказали им то, что говорили мне?

Эдем пожал плечами и отпил из стакана воды со льдом.

— Почему вы не сделали этого?

— Не в моем характере.

— Что это значит?

— Я не люблю раскрываться, пока мне это не нужно. Но почему вы не сообщили им то, о чем я вам рассказал?

— Но ведь вы доверились мне не для того, чтобы я этой доверительностью пользовалась.

— Спасибо. А как у вас дела? Вы связались с домом?

— Думаю, что вы могли догадаться. — Билли подробно рассказала, как она позвонила домой и автоответчик проинформировал ее, что Гейри переехал к своей новой приятельнице, которая, насколько она знает, на пятнадцать лет ее моложе.

— У него не хватило мужества рассказать мне это лично. Прибегнул к техническому средству.

И тогда она даже порадовалась, что Питер не звонил; ей было бы крайне неприятно, узнай он, что Билли не может удерживать своих дружков.

— Извините, что спросил об этом, — сказал Эдем, когда она закончила свой рассказ.

— Не стоит. Я завидую вам.

— Не могу взять в толк почему?

— Потому что вы занимаетесь своим делом, по своим собственным мотивам. Я же всегда стараюсь, чтобы все и каждый в отдельности были счастливы. А в конечном счете всегда именно мне достается зуботычина.

— Перестаньте жалеть себя.

— Я этим не занимаюсь.

— Именно этим.

— Ну, самую малость. Вы должны понять, это прерогатива женщины. Но хватит об этом. Все они подонки, каждый из мужчин, которых я знала. Это, конечно, говорит и обо мне, приходится признать.

— Не повезло. Бывает.

— А вы когда-нибудь влюблялись, Эдем?

— Никогда не испытывал к этому склонности. Наверное, слишком был занят самим собой.

Билли посмотрела на него внимательно.

— Они пока не хотят отпускать вас обратно в Англию.

— Знаю.

— Кто же еще был замешан в этом деле?

— Никакого представления. Я даже не знаю, почему они его убили. Знаю кто, но не знаю почему.

— А вы уверены, что это сделал Фруктовый Сок?

— Разумеется. И я знаю, что у него не было других мотивов, кроме получения денег. Это самое легкое. Убить за определенную цену. Особенно в таком городе. Наверняка больше никто ничего не знает. За исключением, может быть, одного человека.

— Кто же он?

— Гуденах. Думаю, что он знает…

— Но он же уехал.

— Что вы хотите сказать?

— Этим утром. Сел на самолет, вылетающий отсюда.

— Кто вам сказал?

— Такер.

— Проклятье! — Эдем ударил кулаком по столу. — Куда он смотался?

— В Германию. Так сказал Такер.

— Похоже, что они все провалились.

— В чем дело, Эдем, объясните!

— Дело в Гуденахе. Ответы знает он. А не Фруктовый Сок и вся его шайка.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую это. Но я хочу понять, что происходит. Меня послали для того, чтобы защитить Триммлера. А преследование Фруктового Сока — это как бы мой личный гнев по поводу того, что меня запачкали. Я не хотел его убивать, я хотел выяснить, что произошло. Смерть этого мага была простой случайностью. Я сам мог умереть. Могло случиться и так и сяк. Но теперь я влип в дерьмо, о котором ничего не знаю. За исключением того, что оно опасно и что я оказался в самой середине. Я не спрашивал об этом раньше потому, что не хотел подвергать вас риску. Но теперь мне нужно знать, почему Триммлеру придавалось такое большое значение и что же в действительности стоит за всем этим?

Официант принес их поздний завтрак, и они ждали, пока он закончит свои хлопоты.

— Итак, вы мне можете объяснить? — спросил он, когда официант ушел.

— Я хочу сказать, это не должно…

— Ладно, Билли. Не надо лишних слов. Мы ведь друзья.

Она вздохнула, подхватила пальцами кусочек запеченной по-французски картошки, подула на него и медленно прожевала. А потом рассказала все. Рассказала о компьютере, о вирусном расстройстве, о смерти агентов, о покушении на жизнь Триммлера в Каннах, о том, что имели место контакты с русскими, хотя она совершенно не знала их смысла.

— Лучше поешьте, — сказал он, когда она закончила. — Ваша еда совершенно остыла.

Он сидел молча, пока она ела.

— Запутались? — спросила она.

— Совершенно.

— Что теперь?

— Посмотрим.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы говорили об этом со своими людьми.

— Это их совершенно не касается. Мне велели быть здесь и охранять Триммлера. Это все, о чем мне нужно отчитаться перед ними.

В тот же день по телефону поступило распоряжение Коя, чтобы Эдем подготовил для американцев полный отчет.

— И оставайтесь там, пока они вам не скажут возвращаться домой, — добавил он. — Между прочим, мы разочарованы вашими действиями. Вас послали для страховки, а не для расследований. Нам трудно поддержать такие действия. Если только не было исключительных обстоятельств, которые вынудили вас либо устанавливать правду, либо защищать самого себя.

Эдем понял, что он предоставлен самому себе; так всегда безликие канцелярские чиновники устранялись от всякой ответственности, предлагали ему самому выбираться из неприятных ситуаций.

Ему стало как-то легко, вернулось настроение молодого озорства: пусть Картер, если он ему нужен, побегает за ним. Эдем направился в магазин одежды на Кэнел-стрит. В регистратуре он оставил записку для Билли с указанием своего маршрута.

Магазины выглядели не так уж внушительно, как он надеялся. В большинстве крупных американских городов торговцы предлагают более обширный ассортимент товаров, чем в Европе, и они всегда дешевле. Новый Орлеан не отвечал этим стандартам.

Фрэнки и Билли, объезжавшие Кэнел-стрит в поисках Эдема, увидели его выходящим из «Куотер мэн», одного из небольших магазинов на этой улице.

— Они хотят, чтобы вы вернулись! — крикнула Билли из «кадиллака».

— Кто «они»?

— Картер. Он просто в ярости. Говорит, что Лондон велел вам отчитаться перед ним. Совершенно вышел из себя.

— Ладно, только не Картеру. Вы знаете, это отвратительное место для покупок. Никакого выбора. Я ожидал лучшего.

— Ничего не подошло?

— Абсолютно.

Эдем уселся рядом с ней.

— У меня не было случая рассказать вам, — сказал Фрэнки, продолжив путь, — что они дотошно расспрашивали меня о Фруктовом Соке и о Старом Номер Один.

— Я так и подумал.

— Я просто сказал, что вы поехали туда…

— Полностью вооруженным.

— Но я не говорил, что вы делали там что-нибудь.

— И вы же не видели этого, что особенно важно.

— Но они и сами все обнаружат. Даже в тех кругах полиция имеет своих информаторов.

— А не был ли вон тот на церемонии вуду? — прервала его Билли, указывая на трех человек, которые шли в северном направлении по Кэнел-стрит.

В середине этой тройки, весело разговаривавшей, выделялся Козлоликий.

— Стоп. Подъезжайте! — прокричал Эдем. Его стремительная реакция опережала осторожность.

Фрэнки рванул к обочине, пересекая первые полосы движения и вызывая негодование других водителей. Машина еще не остановилась, а Эдем уже выскочил из нее с браунингом в руке. Билли с тоской подумала, что она невольно усугубила этот нескончаемый бред.

Чертыхаясь, выбрался из своего «кадиллака» Фрэнки. Билли с трудом распахнула собственную дверцу, сердце ее отчаянно колотилось. Она едва могла перевести дыхание, а Фрэнки, справившись с костылем, уже держал на взводе «Райзинг М50».

— Эй, козлиная морда! — крикнул Эдем, догоняя тройку.

Билли увидела, как они одновременно повернулись. Двое по краям в тревоге отступили, а Козлоликий остался на месте. Он откинул голову и засмеялся.

— Чтоб ты сдох, чокнутый! — внятно произнес он.

Билли заметила, как Фрэнки изменил позицию, чтобы никто не загораживал ему тройку.

— Вы хорошо владеете словом, — сказал Эдем. — А раз так, мне хотелось бы проводить вас к некоторым людям, которые с удовольствием выслушают все, что вы могли бы рассказать.

— Никуда я не пойду. Ты меня понял, чокнутый?

Козлоликий продолжал смеяться и легким движением развел по сторонам своих спутников, как бы готовя место для схватки с Эдемом. Прохожие, чувствуя опасность, подались кто куда.

— Тебе придется забрать всех нас, — сказал Козлоликий Эдему. — Иначе один из нас заберет тебя, сраная ты морда.

Эдем, с нацеленным на Козлоликого пистолетом, старался не упускать из виду его спутников.

— Билли, держитесь в стороне, — сказал Фрэнки. Его ручной пулемет тоже был направлен на Козлоликого.

— А, это твоя поддержка? — смеялся Козлоликий. — Чертов инвалид?

Он потянулся в карман и вытащил пистолет, сработанный в 1945 году в Городе Греха, — «Особый для субботних ночей».

— Вы готовитесь к смерти, — предупредил Эдем.

С другого конца улицы послышался повелительный крик. Краем глаза Эдем увидел бежавшего полицейского, который на ходу вытаскивал пистолет из кобуры. Случайный прохожий, неожиданно вынырнувший из какого-то переулка, развернулся и бросился к закрытой двери ближайшего магазина.

Сбитый с толку этим непонятным движением, Фрэнки отвел пулеметный ствол от намеченной цели, и Козлоликий именно в этот момент поднял свой пистолет и выстрелил в ногу таксисту.

Эдем бросился к Козлоликому.

— Не стрелять! — закричал он. И прежде чем Козлоликий поднял пистолет, чтобы выстрелить еще раз, Эдем нанес ему удар в лоб рукояткой своего браунинга.

Козлоликий упал на тротуар, пистолет оказался на мостовой. Эдем рванулся к одному из его спутников, пытавшемуся скрыться. Размахивая пистолетом, по Кэнел-стрит подбегал полицейский. Фрэнки продолжал стоять, будто ничего с ним не случилось. Затем он спокойно поднял свой пулемет, и Билли услышала: тра-та-та-та! — выстрелы в голову Козлоликого. Кровь и кости разлетелись по тротуару, и она в ужасе отвернулась.

Полицейский, панически не понимавший что к чему, стал стрелять в воздух.

— Прекратите! — крикнул Фрэнки полицейскому и бросил на тротуар свой пулемет. — Мы от правительства. Прекратите огонь!

Полицейский перестал стрелять и осторожно приблизился к инвалиду.

— ЦРУ, — подтвердил Фрэнки. — Позовите на помощь. Будьте прокляты, добудьте какую-нибудь помощь!

Полицейский, все еще державший в руке пистолет, свободной рукой стал настраивать свою рацию.

Эдем, мгновением раньше поваливший Билли на тротуар, чтобы избежать случайной пули, помог ей подняться на ноги. В другой руке он все еще сжимал пистолет.

— Эта сволочь прострелила мне больную ногу, — услышали они слова Фрэнки. Он стоял, опираясь на свой костыль, и смеялся как ни в чем не бывало. — Он выстрелил в мою негодную ногу. И что бы вы думали? Не чувствую никакой боли. Никакого уважения к инвалиду!

Эдем отпустил руку Билли и повернулся к таксисту.

— Я же кричал вам не стрелять. Он был нам нужен живым.

— Я не слышал вас. Подумал, что мерзавец собирался…

— Пол-улицы слышало меня.

— Бросьте пистолет. Сейчас же! — приказал полицейский Эдему, направляя на него свой ствол. Эдем кивнул и швырнул браунинг на тротуар. — А теперь станьте ко мне спиной и заложите руки за голову.

Когда Эдем выполнил это, послышался звук приближающейся сирены.

События вновь выходили из-под его контроля. Он вздохнул.

Вот, Маркус, в каком я дерьме. Меня засасывает все глубже и глубже.

Картер приказал Эдему явиться к нему в комнату, как только тот вернулся с Кэнел-стрит.

— Разберусь в этом идиотизме и займусь непосредственно вами! — бросил он, покраснев от гнева. — Надо быть совсем безумным, чтобы среди дня, на многолюдной улице начать стрельбу. Глупая, пустая башка…

Эдем на это не прореагировал. Он не собирался соревноваться в крике с этим младшим чиновником и объяснять, что он ничего не начинал, а хотел только привести Козлоликого для допроса.

Как только Эдем остался один, он начал укладываться. Он уже принял решение относительно дальнейших действий. Неприятности носились в воздухе, ему нельзя было здесь оставаться. Он вспомнил слова Коя: «Действуйте по своему усмотрению».

— Куда вы собираетесь? — спросила Билли, когда он впустил ее.

— Вам не следует этого знать.

— Почему?

— Вы же не станете рассказывать того, что не знаете.

— Но я же не ребенок.

— Конечно.

— И я знаю, что замышляет Картер в отношении вас.

— Это шантаж.

— Это доверие.

— Тогда расскажите мне.

— Забавно. Он думает, что вы определенно причастны к этому делу. Даже говорит, что английское правительство может быть замешано.

— Он рехнулся.

— В этой безумной неразберихе можно подумать и о таком варианте. Вполне возможно, что они могут обвинить и Папу Римского. Кто-нибудь поверит даже этому. Короче говоря, он хочет прихватить вас в Вашингтон для допроса.

— Вот поэтому я и уезжаю. Надо разрешить этот вопрос, Билли. Но я не смогу этого сделать, привязанный к Вашингтону. А все нити к решению здесь оборваны. — Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой. — Оборваны и закопаны.

— Но куда же вы едете?

— За герром Гуденахом. В место, которое называется Нордхаузен. Это может оказаться и пустым делом, но все завязано там. И никто больше не представляет себе этого.

— Позвольте мне поехать с вами? — Она сама поразилась своему вопросу. Вроде бы и рот открыла не для этих слов.

Он изумленно взглянул на нее, оторвавшись от своих сборов.

— Я действительно хотела бы этого, — продолжала она. — Мне здесь нечего делать.

— Но вы же оперативный работник ЦРУ.

— Я просто клерк. Передатчик информации. К тому же мне, как вы знаете, за сорок. Я вот-вот потеряю свою работу.

— То есть?

— Когда вернусь. Именно тогда. Послушайте, мне нечего терять, кроме банды адвокатов и плохих воспоминаний.

— Но вы же рискуете всем из-за ничего.

— Это столь же хороший мотив, как и ваш. И не просите меня расписаться в верности, если только вы не шпион. А в этом я сомневаюсь.

— Вы потеряете свою пенсию.

— Весьма забавно. Я полагаю, что теперь нам следует ехать.

— А если я скажу «нет»?

— Я постараюсь, чтобы вы не смогли выбраться отсюда.

— Мне придется пристрелить вас.

— Слишком много шума.

— Тогда я перережу вам горло. Наложу руки, вырву ваши голосовые связки и… — Эдем сделал паузу.

— Что еще?

— Если вы поедете, вам придется выполнять все мои требования. — Он говорил уже всерьез, без всяких подковырок. — Ваша жизнь может зависеть от этого.

— О’кей.

— Я же знаю, о чем говорю. Я не хотел бы беспокоиться еще и о вас, когда надо будет защищаться.

— Я это понимаю.

— Надеюсь, что да. А теперь идите и упаковывайтесь. Берите самое необходимое. Что-нибудь прикупим по пути. Будьте готовы через пять минут.

— А как же мы попадем в Германию?

— Подумаем об этом, когда выберемся из отеля. — И вдруг ему представился выход. — У вас есть паспорт?

— Да. Это предусматривается управлением. Всегда быть в готовности. Ну, вы ушлый парень! — мягко сказала она. Он вопросительно посмотрел на нее. — А что, если бы я оказалась при вас просто для присмотра? Для управления вами?

Он усмехнулся:

— Это было бы совсем интересно. Дальше некуда.

— А то, что я говорила вам о моих мотивах поездки? Они вам понятны?

— Обычно люди, подъезжая к светофору, нажимают на тормоза. Но некоторые пытаются проскочить и давят на акселератор. Вы, Билли, готовы проехать на красный свет?

Выбраться незаметно из отеля не представляло труда. Сотрудникам ЦРУ, не знающим, что такое неповиновение в своем мире серых костюмов и постепенного повышения по служебной лестнице, в голову не могло прийти, что Эдем покинет отель без разрешения, причем здесь, в Новом Орлеане.

Он знал, что так оно и есть. И это фундаментально. Они были штабными чиновниками, далекими от смертельной опасности тайных операций. Они были людьми, боровшимися за славу на верхних этажах.

И все же он принял меры предосторожности. Спустившись с восемнадцатого этажа по запасной лестнице, он вывел Билли к заднему выходу, обращенному к набережной Миссисипи. Она вполне поспевала за ним, и он вспомнил, что она хорошо натренирована упражнениями.

Они пошли вдоль северного берега, где речные баржи деловито тянули свои грузы, обмениваясь при встрече друг с другом ревущими сигналами доисторических чудовищ. Пешеходов не было, они свернули на север, мимо находившегося на набережной аквариума, вверх по Спэниш-плейс к Чупитулас-стрит.

— Эй, вы куда? — спросил Фрэнки, остановившись чуть впереди на дороге. Он засек их по возвращении в отель, после того как отвез пассажира на Сент-Чарлз-стрит. — По-видимому, вам, ребята, нужно такси.

Не выражая малейшего удивления, Эдем открыл заднюю дверцу и пропустил Билли в машину. Затем он взял ее чемодан и сумку, прошел к багажнику, открыл его и аккуратно разместил вещи. После этого он подсел к ней на заднее сиденье, положив на колени свою коричневую сумку.

— Куда едем? — спросил Фрэнки.

— В аэропорт, — ответил Эдем.

— Кто-нибудь знает, что вы уезжаете?

— Кто же это им скажет?

Фрэнки, посмотрев в зеркальце заднего вида, увидел в руке у Эдема браунинг и кривую ухмылку на его лице. Он ведь был каким-то полоумным.

— Меня не надо, — выразительно сказал он, заводя машину и погружаясь в уличное движение. — В конце концов, я же у вас в долгу. Я имею в виду, что они заставили меня рассказать о Фруктовом Соке. Я не хотел этого, мне пришлось, сами понимаете.

— Поехали в аэропорт.

— Это не составит труда. А зачем?

— Со мной.

— Они спросят почему.

— Для моей безопасности.

— Это правда? — спросил Фрэнки у Билли.

— Да, — ответила она, стараясь запутать дело. — Этот негодяй принудил меня. Своим паскудным пистолетом.

— Вы все глубже погружаетесь в дерьмо. Давайте возвратимся, пока все не стало совершенно непоправимым.

— Не заставляйте меня повторять. Поскорее в аэропорт, — бросил Эдем.

— Кто же вы такой, черт бы вас побрал? Вы значительней, чем кажетесь.

— Вы тоже, Фрэнки. Заткнитесь, пожалуйста.

Остаток поездки прошел в молчании, только раз Билли спросила у Фрэнки, как его нога.

— Никаких проблем. Просто вытащили пулю и перевязали. Хотели дать дурацкую анестезию. Когда же я запротестовал, они стали настаивать на местном наркозе. Это на моей-то бесполезной ноге, которую я не чувствую уже десять лет! И они произвели все-таки свое гнусное замораживание.

Эдем приказал Фрэнки запарковаться на третьей стоянке, в самом дальнем углу. Вынув ключ зажигания, он разоружил таксиста и забрал все остальное оружие из отделения для перчаток. Затем открыл капот и сорвал верхушку карбюратора. Вытаскивая из машины складное кресло Фрэнки и его костыль, он распорядился, чтобы Билли достала сумки. Своим галстуком он связал за спиной руки Фрэнки, который ничего не говорил и вообще не проявил никакого знака протеста. Впрочем, этому способствовал платок, засунутый ему в рот. Можно было надеяться, что пройдет много времени, прежде чем кто-нибудь найдет таксиста-инвалида.

Используя складное кресло на колесиках как тележку, они перевезли свой багаж к основному терминалу, где наняли другого таксиста.

Он высадил их у входа железнодорожного вокзала Нового Орлеана перед большой рекламой «ЭмТрака», и Эдем провел Билли в кассу предварительной продажи билетов. Там стояли две очереди, одна на местные поезда, а другая на Восточный региональный экспресс, который проезжал через все восточные и центральные штаты от Грэнд-Рейпидса до Нью-Йорка, от Нового Орлеана до Майами. Очередь на поезда дальнего следования состояла из четырех человек. Эдем с Билли оказались пятыми.

В Нью-Йорк. Два, пожалуйста, — сказал Эдем кассиру уже через пять минут.

— У вас есть заказ?

— Нет. Мы только что решили поехать на поезде. — Когда Эдем ответил, Билли улыбнулась: на нее произвел впечатление его говор уроженца глубокого юга.

— Мы работаем по заказам.

— А нет ли у вас отказов?

Придется вам подождать. Поезд в Нью-Йорк отходит только в семь часов утра. До этого ничего сказать нельзя.

— Здорово началось. Десять часов околачиваться возле кассы.

— Поезд только что прибыл из Нью-Йорка. Его же нужно убрать для обратной поездки.

— Вы уверены, что все места заказаны?

— Мы не можем этого знать до отправления. Ведь бывают заказы в пригородных кассах. У нас нет информации в это ночное время.

— А могу я заказать два билета? На случай, если кто-нибудь не придет.

— Да. Это можно. Но посадка будет только после 5 часов утра.

— О’кей.

— Здесь полно хороших отелей. Можно нормально отдохнуть. Хотите спальные места?

— Конечно.

Остановились на сдвоенном спальном купе в экспрессе. Кассир выписал посадочный билет и вручил Эдему.

— Вы потом можете заплатить за проезд здесь же, в пять часов. Если будут отказы.

Они нашли небольшой отель фирмы «Байдербек» на следующей же улице и зарегистрировались там как мистер и миссис Ачер из Де-Мойна, Айова. Билли захихикала, когда Эдем расписался в регистратуре перед покрытой стальным листом кабиной кассира. Это был производственный отель для трудящихся девушек. Кассир настоял, чтобы они уплатили двадцать долларов вперед. В такого рода заведениях гости обычно не проводят целую ночь.

— Что вам показалось таким забавным? — спросил он, когда они подымались по лестнице на второй этаж.

— Мне никогда не приходилось регистрироваться в гостинице для шлюх, — сказала она.

— Не тревожьтесь. Я не попрошу вас заработать на проезд до Нью-Йорка.

Комната была маленькой, стены темными, кровать убогой, а матрас давно уже утратил свою упругость. Единственный стул с деревянной спинкой, дешевый столик для раздевания, на нем небольшое побитое зеркальце. Дыра дырой, но хоть какая-то безопасность.

— А почему мы едем в Нью-Йорк? — спросила она, усаживаясь на край кровати. Он хотел закурить сигарету, но она остановила его: — Разве вы не можете обойтись без этого? В такой маленькой комнате…

Он пожал плечами и убрал сигарету.

— Потому что мы не можем сесть на самолет. Они же выследят нас.

— А при чем здесь Нью-Йорк?

— Чтобы податься на север. Там нас не остановят.

— Может, вы растолкуете мне, каким образом мы пересечем границу и окажемся в Европе?

— Доверьтесь мне.

— Но все может сорваться.

— Вот это и делает авантюру волнующей.

Билли прикорнула на краешке кровати и в конце концов забылась в коротком сне, чувствуя себя неловко в этом неприглядном убежище. Эдем уселся на стул, чтобы провести в таком положении ночь.

В четыре тридцать он разбудил ее, и после элементарного умывания они пошли на вокзал. Удача сопутствовала им. Были отказы, и они могли сесть на экспресс как раз в пять тридцать. Билли ликующе уселась на единственный вращающийся стул у окна, но Эдем потянулся и задернул занавески: на всякий случай, если люди Картера окажутся на перроне, когда они наконец нашли способ отвалить. Она поворчала, хотя понимала, что он прав. К этому времени их отсутствие, вероятно, обнаружили. Они были беглецами, и Билли наслаждалась ощущением захватывающей новизны.

Купе предназначалось для двоих взрослых, с большим диваном и вращающимся стулом. Оно могло быть превращено в спальню с двумя кроватями, одной из которых служил диван, а другая закладывалась в стенку. К услугам были душ, туалет, подставка для чашек. Здесь предстояло провести тридцать часов, железнодорожное путешествие в Нью-Йорк. Билли занимал вопрос, как же они потом продолжат свой путь.

— Все в вагон! — услышала она крик проводника, который шел по платформе со своими сигнальными флажками. Это было его царство, сфера его полной ответственности. — Поезд трогается в Бирмингем, Атланту, Шарлотт, Вашингтон, Балтимор, Филадельфию, Ньюарк и Пен-Стейшн в Нью-Йорке. Занимайте свои места.

Экспресс отошел от станции по расписанию в семь утра.

Билли наконец раздвинула занавески, чтобы понаслаждаться пейзажем. Она никогда раньше не путешествовала в поезде.

Фрэнки, уже освободившийся из своего неожиданного заточения, наблюдал за тем, как экспресс с грохотом отходил от Нового Орлеана. Ему не потребовалось много времени, чтобы выследить их; он же знал Большую Терпимость как свои пять пальцев. Таксист, который отвез их на вокзал, был обнаружен с помощью радиотелефона, а остальное было простым делом.

Пока, сосунок. Ты оказался проще, чем я думал.

Книга четвертая

ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

Никогда раньше Зорге не бывал в Лэнгли. Русским там нечего было делать.

Но вот после девяти часов утра Новак провез его за ворота, мимо охранников, на огромную подземную стоянку для автомашин.

— Почему же в Лэнгли? — спросил его Зорге на выезде из Вашингтона.

— Хотят показать, что доверяют вам.

— Не думаю, что увижу хоть что-нибудь.

Новак рассмеялся:

— Правильно думаете. Мы запаркуемся на подземной стоянке, сядем на особый лифт, поднимемся на пятый этаж и пройдем по коридору в специальный зал заседаний.

— Это доверие?

— Считайте так.

Исполнительный директор был уже в зале для встреч.

— Добро пожаловать в Лэнгли! — Он протянул руку, приветствуя гостя.

Когда состоялись все представления, исполнительный директор, ЗДА, ЗДР, Зорге и Новак уселись вокруг небольшого стола для совещаний.

— У нас возникла проблема, — начал исполнительный директор. — Английский оперативный работник, который охранял Триммлера, сбежал. Он прихватил с собой нашего агента. В качестве заложника. Женщину. Мы полагаем, что они все еще находятся в Новом Орлеане.

— Почему же это произошло? — спросил обеспокоенный Зорге.

— Этого я пока не знаю. А что с Гуденахом? — Он решил переместить давление на русских.

— Он вылетел во Франкфурт. Там он арендовал машину, которая позже была найдена брошенной в далеком пригороде. Сейчас идет поиск нашего пропавшего ученого.

— А подключены ли к этому германские власти?

— Нет. Мы располагаем собственными средствами. — Зорге увидел тревогу в глазах исполнительного директора, внезапно поднятые в вопросе брови. — У нас свои методы работы. Даже в независимой Германии. В конце концов, именно смерть наших людей при сходных обстоятельствах свела нас вместе.

Исполнительный директор пожал плечами. Хитрые русские все еще придерживаются своих старых трюков. Он проигнорировал многозначительный взгляд, который кинул ему ЗДР.

— Я думаю, что лучше всего, если руководитель наших операций в Новом Орлеане бегло ознакомит вас с тем, что произошло там до настоящего момента.

Он предоставил возможность ЗДА сделать полный отчет о событиях, включая и поездку на обряд вуду и все то, что за этим последовало. Зорге не выразил никаких эмоций, даже при упоминании об ужасной смерти Триммлера, его отрубленных руках, сложенных в форме свастики.

— Мы все еще не убеждены, что смерть Триммлера имела какое-то отношение к убийству наших агентов. Здесь нет определенной связи.

— Ситуация может стать более ясной, когда я сообщу наши сведения. — Зорге бросил взгляд на присутствующих и увидел их неприкрытое любопытство. — В 1942 году в Германии у нас была сеть ГРУ, называвшаяся Rote Kapelle…

— Что это означает? — спросил исполнительный директор.

— «Красный оркестр». Так назвали это нацисты, поскольку у нас были радисты с кодовым названием «музыканты». Ею руководил Леопольд Треппер, мы его называли «шеф». Именно эта группа передала по радио предостережение о «Голубой операции», нападении на Сталинград, которое привело Гитлера к крупнейшей военной катастрофе на русском фронте.

— Кто же передавал для вас всю эту информацию в Германии? — спросил исполнительный директор.

— Высокопоставленные деятели. Как в военных кругах, так и в правительстве. Они были недовольны ущербом, который наносил Германии Гитлер. Впрочем, они не были согласны с его методами — цели под сомнение не ставили. Когда они поняли, что война не может быть выиграна, некоторые из них установили связь с нами и с англичанами. Это случилось довольно рано, в 1941 году.

— А мы не получали такого рода материалы до конца 1944 года, — сказал ЗДА.

— Вы же не европейцы. Удивляться не приходится: мы опираемся на традиции вековых контактов. Но при всей храбрости и информированности этих людей, многое пропадало втуне из-за недоверия Сталина. Он ведь вообще мало кому верил. Немцы же, обладая совершенными средствами радиоперехвата, стали выслеживать «музыкантов». Схвачен был и сам Треппер, и Rote Kapelle была разгромлена в конце 1942 года. Некоторое время информация продолжала к нам поступать, но она уже приняла сомнительный характер. Треппер был допрошен в Гестапо и, как у нас полагали, стал агентом-двойником. В Москву поступала масса дезинформации. — Зорге нагнулся над столом, допил свой кофе и продолжал: — Но мы все же нуждались в информации. Новой информативной сетью с источниками внутри Германии стали Rote Drei.

— Красные — кто? — сказал исполнительный директор, довольный тем, что понял первое слово названного кода.

— Три. «Красная тройка». Базировавшаяся в Швейцарии и названная так из-за трех радиопередатчиков, которыми она пользовалась. Наиболее важным источником информации от агентов внутри Германии стала группа, руководимая Рудольфом Ресслером. Его кодовое имя было «Луцы», а всей группы — «Кольцо Луцы». Ресслер, или Луцы, был офицером швейцарской разведки немецкого происхождения. У него были широкие контакты в Германии. Четырьмя главными осведомителями Луцы были: генерал-майор Остер, который возглавлял Абвер, адмирал Канарис, которого повесили как участника заговора и взрыва 1944 года, Карл Геделер, который был лидером официальной оппозиции Гитлеру, и полковник Бетцель, руководящий работник аналитической службы. Были и другие, но Луцы никогда не раскрывал нам их имена.

— Даже после войны?

— «Кольцо Луцы» распалось в 1943 году, проделав чрезвычайно важную работу. Между прочим, через нас поддерживали связь с группой и англичане. Группа обладала замечательными специалистами по шифровке и расшифровке радиосигналов. Но и это «кольцо» распалось из-за маниакальной подозрительности Сталина, когда наша разведка попыталась, игнорируя Ресслера, иметь дело непосредственно со вторым в группе человеком.

— Но где же здесь увязка? — перебил русского ЗДА, сгорая от нетерпения.

— Важно понять подоплеку дела, — сказал Зорге, не позволяя американцу подталкивать себя. — Ничего больше не поступало от этой группы вплоть до последних нескольких недель войны. При наступлении союзников на Восточном и Западном фронтах многие высокопоставленные немцы стали подумывать, как спасти свои головы. «Кольцо Луцы» снова активизировалось, но англичане об этом уже не знали.

— Как и американцы, — заметил исполнительный директор.

— По этому поводу вы можете посетовать на товарища Сталина, — парировал Зорге. — Это было внушительное дело. Они располагали не только знаниями. У них были огромные богатства. В различных формах. Предметы искусства, недвижимость, многое другое. «Кольцо» действовало внутри Швейцарии, сохраняя независимость и от швейцарских банков, и от «Русского медведя». Это была сложная структура.

— То есть они купили себе неприкосновенность, когда наших парней все еще убивали.

— Так же как и наших, — бросил в ответ Зорге. — Но ваши руки не были столь уж чистыми. Как мы, так и вы, охотились за учеными. В Америку вывезли многих специалистов с нацистским прошлым, людей, запачкавших себя жестокостью, военными преступлениями.

— Джентльмены, пожалуйста, — сказал Новак, старавшийся всегда сохранять дипломатичность. — Будем придерживаться темы обсуждения. Продолжайте, Дмитрий.

Зорге был недоволен собой, тем, что погрешил ненужной эмоциональностью.

— Конечно, — улыбнулся он Новаку. — Так вот… да… мы использовали «Кольцо Луцы». Многие немцы со своими богатствами переходили в Швейцарию. Они приезжали на машинах, на военных грузовиках, прилетали на самолетах. Достояние их оседало в банках на личных счетах, а затем частично переводилось через Чехословакию в Восточную Германию, в Советский Союз.

— Всех?

— Тех, кто нарушал свое слово.

— От них освобождались?

— Некоторым приходилось напоминать, что мы рассчитывали на соблюдение ими своего слова. Это бывали холодные напоминания из мира бизнеса, мира, в котором они повседневно вращались. Существовала большая колония нацистов собственно в Советском Союзе. Не все они были учеными, и фактически от большинства из них было мало пользы. Им выделили земельные участки и фермы к западу от Москвы. Они сохраняли тайну своей личности и платили за это со счетов в швейцарских банках. Но они оставались немцами, постоянно мечтавшими о возвращении в фатерланд.

— Сколько же нацистов перевезли вы в Россию после войны?

— Народный комиссариат внутренних дел отвечал за…

— Никогда не слышал о таком, — остановил его ЗДА.

— НКВД, — снисходительно пояснил ЗДР. — Уничтоживший для Сталина двадцать миллионов русских. Правильно? — с вызовом спросил он у Зорге.

— Тридцать миллионов. Согласно официальным источникам, — не замедлил поправить Зорге. — Чрезвычайно полезная организация. — Это должно было заткнуть им рты. Он заметил недоверчивые взгляды, которыми обменялись исполнительный директор и ЗДА. Другой же заместитель просто наблюдал за ним с насмешливой улыбкой на губах. — Тридцать тысяч. Вот сколько немцев мы депортировали после войны в Советский Союз.

ЗДР перестал улыбаться.

— Тридцать тысяч нацистов? О Боже!

— Да. И мы содержали еще сто двадцать тысяч между 1945 и 1954 годами в прежних гитлеровских концлагерях. Не все были нацистами, попадались предприниматели и лица свободных профессий без нацистского прошлого. Около трети из них погибло. Остальные постепенно освобождались и растворялись в ГДР.

— Включая нацистов и симпатизировавших им?

— Разумеется.

— И это вас не беспокоило?

Зорге пожал плечами.

— Не очень. Мне в то время было только восемь лет. — Это был не тот ответ, которого ожидал ЗДР, и Зорге пожалел о своих словах. Здесь собрались не для шуток. — Тридцать тысяч в Советском Союзе, о которых я говорил, превратились в сообщество, жившее по своим собственным правилам. Без нашего ведения, пользуясь своими швейцарскими связями, они установили контакты с теми, кто оставался в Восточной Германии. У них была одна мечта: увидеть Германию объединенной, восстановить то, что они утратили. Между собой они пользовались кодовым названием. Оно, естественно, должно было быть безопасным, невинным, не привлекавшим особого внимания. И они вспомнили сеть Луцы, открывшую им путь из Германии. Они стали называть себя Die Lucie Geister.

— «Призраки Луцы»?

— Да.

— А распространялась ли эта организация на Америку? — В голосе исполнительного директора чувствовалась тревога. — Какого черта они…

— Гуденах… Думаю, он был одним из них? — спросил ЗДР.

— Мы в этом не были уверены, но, в свете его неожиданного отлета, я бы сказал, что да.

— И к этому, значит, привязан Триммлер. И Бог знает, кто еще. А имя Гроб Митцер что-нибудь для вас значит?

— Он был одним из их лидеров. Именно «Призраки Луцы» снабжали его средствами и помогли ему создать свою империю.

— Почему же вы не остановили это, если вам все давно было известно?

— Мы не представляли, насколько это важно. Мы думали, что они не отличаются от других групп военного времени, зацикленных на воспоминаниях и военных маршах. Старые люди, ностальгирующие по своей молодости. Значение этой группы не выплыло на поверхность даже при объединении Германии. Все прояснилось только сейчас, когда англичанин услышал разговор между Триммлером и Гуденахом.

— Но почему же этому, английскому парню понадобилось бежать вместе с нашей женщиной? — переменил тему разговора ЗДР.

— Вот это ваша проблема. Спросите об этом ваших союзников. Может быть, он просто авантюрист, и этим все сказано. Вы же его проверяли?

— Конечно. — Исполнительный директор не желал обнажать перед этим русским свое грязное белье. — Хотите что-нибудь добавить?

— Только то, что бывшая ГДР, Восточная Германия, сильно отличается от Западной. Там все еще много людей, которые не забыли войны. Их отношение к нам различно. Некоторые все еще ждут, чтобы кончилась война. Это традиционные настроения. Многие бывшие нацисты и даже гестаповцы работают и живут там нормальной повседневной жизнью.

— Работали на Штази. — ЗДР напомнил всем о секретной полиции, которая железной рукой правила Восточной Германией.

— Да, были такие. Другие вернулись к своим довоенным занятиям. В новой же Германии многие из них оказались не у дел. Их тайное прошлое становится известным. Больше всего они боятся израильтян.

— А Фрик относится к этим ребятам? — спросил ЗДА, вспоминая имя, услышанное Эдемом в Новом Орлеане.

— Нет, — соврал Зорге. Указания ему были даны вполне конкретные: не упоминать никаких имен, не создавать для янки условий форсировать события.

— Вопрос остается открытым. Как же это все связано с гибелью наших агентов? — продолжал ЗДА.

— Здесь мы не вполне уверены. Возможно, в тех массивах информации, которые обе наши стороны утратили, есть материалы для точных выводов. Но совершенно очевидна связь между смертью Триммлера, внезапным отлетом Гуденаха в Германию и упоминанием «Призраков Луцы» в их разговоре, подслушанном в отеле. Согласитесь, что это важнейшая нить, которую нам следует распутать.

Некоторое время все молчали, наконец исполнительный директор возобновил обсуждение:

— А есть ли у Москвы какие-нибудь замечания относительно нашего способа ведения этого дела?

— Нет, — ответил Зорге. Это как раз было велено подчеркнуть. — Мы надеемся, что вы сами найдете правильное решение.

— Уверен, что так оно и будет.

— Не могли бы вы назвать имена некоторых этих «Призраков Луцы»? — вмешался ЗДР. — Тех, которые в России. Как высоко они забрались?

Зорге наслаждался своим предстоящим ответом.

— Со временем, да. Но могу сказать определенно, что вы, например, зря затрачиваете свои усилия в поисках Мартина Бормана в Южной Америке. Он умер двадцать лет тому назад.

На лицах всех присутствующих читалось изумление. Они были глубоко потрясены.

После этого мало что было сказано, и вскоре Зорге в сопровождении Новака вновь оказался в подземном гараже. Пять минут спустя они уже возвращались в Вашингтон.

— Борман. Неуловимый Борман! Он все время был у них, — говорил изумленный ЗДР. — Как в это поверить? А если они заодно припрятали самого Гитлера?

— Да. Это действительно раскрыло нам глаза, — сказал исполнительный директор. — Но не будем забывать о своем текущем кризисе. Найти англичанина — вот наша главная цель, выявить его и посмотреть, что собрался делать этот негодяй.

Новоорлеанский экспресс

Атланта

Джорджия

Поезд отошел от вокзала Атланты в 7.39 вечера, на четыре минуты позже расписания.

Они хорошо поспали, хорошо поели, и в конце концов им наскучило проносившееся в окне сельское однообразие. Тем не менее Эдем настоял, чтобы они оставались в купе. Она не нашла достаточной причины, чтобы противоречить ему. Бесчисленный раз пролистывая газету «Ньюс тудей» в поисках чего-нибудь еще не прочитанного, он услышал ее короткий смешок. На фоне опустившейся ночи Билли сидела у окна на полюбившемся ей вращающемся стуле и озорно улыбалась.

— Что вас так забавляет? — мягко спросил он, откладывая газету.

— Вы наверняка знаете, как подарить девушке приятные воспоминания.

— Почему бы нет?

— Судя по кинофильмам и книгам, жизнь тайного агента полна очарования. Мы провели уже вместе двадцать четыре часа, и за это время меня искусали клопы в кровати для привокзальных шлюх, я связывала безногого парня и украла его кресло на колесиках, оставалась запертой в купе с привлекательным мужчиной и вела себя как девственница. Не истолкуйте это превратно, но Джеймс Бонд вел бы себя по-другому.

— Поскольку он шотландец, а я англичанин. Они предпочитают колотить направо и налево. Мы же более деликатны в своих действиях.

— А что произойдет дальше?

— В какой области?

— В той области, куда мы направляемся.

— Мы направляемся в Нордхаузен. Туда, где Триммлер договорился встретиться с Гуденахом.

— Триммлер мертв.

— А Гуденах убегает от русских, не желая вернуться под их начало. Из того, что я слышал, следует, что Германия все еще для них родной дом. А Нордхаузен — это место, где они вместе работали над чем-то особым. Они мечтали пробраться туда. Если Гуденах напуган и хочет спрятаться, это место для него не хуже других.

— Нордхаузен. Где это, поточнее?

— В Центральной Германии. К югу от Берлина, недалеко от прежней границы между Востоком и Западом. Промышленный город. Там во время войны нацисты выпускали большую часть своих ракет, «У-1» и «V-2». Насколько я знаю, они переместили туда основные свои мощности по производству ракет. Чтобы их не могли достать бомбардировщики, построили предприятие в горах. Там использовался рабский труд. Думаю, что масса людей погибла на этом предприятии еще до того, как ракеты были запущены в направлении Лондона.

— Почему их так тянуло туда?

— Не знаю. Может, из-за работы, которую они так и не закончили.

— Но они ведь чего-то добились? Запускали астронавтов в космос, на Луну. Разве это недостаточный успех?

— Они просто делали хорошую работу. Делали не для себя, не для Германии. Они работали на своих победителей.

— Вы как-то сказали, что все эти ученые, живя в Америке, не могли дождаться возвращения домой.

— Не все. Большинство из них стали хорошими американцами. И хорошими русскими, как я полагаю. Но эти двое хотели вернуться. Они всегда оставались немцами. Может быть, это и есть подлинный мотив их действий.

— Рок.

— Разве? Хотеть вернуться домой?

— К тому, что они восприняли в юности. Вернуться, чтобы вернуть утраченное.

— Разве мы все не стремимся к этому?

Она пожала плечами и задумалась.

— Пенни за ваши мысли, — сказал он.

— Я была… э… просто женщиной.

— Поделитесь.

— Думала о Питере.

— А! Уязвимое прошлое.

— Что поделаешь, мы такие, напрашиваемся на беды и Бог знает на что еще. Я в середине вашего рассказа о Нордхаузене переключилась памятью на Питера. Задаюсь постоянным вопросом, как он живет, что делает. Это эмоциональный женский склад ума.

— Перестаньте убиваться.

— Вносит разнообразие. Но обычно я предоставляю это вам.

Он засмеялся.

— О’кей, ушлый парень. Теперь вас что-то веселит?

— Ну вот, мы здесь, заточенные в небольшом купе поезда, несущегося через всю Америку, за нами охотятся ЦРУ, ФБР и черт знает кто еще, а вы беспокоитесь о сексуальной жизни бывшего супруга. Боже, наверное, достойный человек.

— Он был дерьмом.

— Зачем же тогда… — Эдем замолчал, развел руками.

— Затем, что некоторым из нас нравится дерьмо. Не спрашивайте почему. — Она засмеялась вместе с ним. — Он ведь был еще и дешевкой. Однажды купил мне ручную сумку Луиса Вюттона. Ваш чемодан, когда мы уходили из отеля, напомнил мне о ней. Это случилось на вторую годовщину нашей свадьбы. У сумочки сломался замок, и я отнесла ее обратно в магазин. Мне сказали, что это не Вюттон. Дешевая подделка из Гон-Конга. Можете ли вы в это поверить?

— А что он сказал?

— Что он купил ее в Нью-Йорке во время своей поездки туда. И если он вспомнит адрес магазина, то вернется и подаст в суд на мерзавцев. Вот вам и Питер. Дешевый лжец и бабник. А я не могу его забыть. Какая смешная патетика, правда?

— Нет, это просто человечно.

— Глубокое понимание. А что же вспоминаете вы?

— Не женщин, нет. Своих родителей, своего брата-близнеца.

— У вас есть близнец?

— Был. Все они умерли, когда мне исполнилось девять лет.

— Вы же говорили, что они уехали, что у вас были опекуны.

— У каждого есть что скрывать.

— И это был совершенно похожий на вас близнец?

— Да.

— Это значит, что вы произошли из одного яйца. Правильно?

— Как будто. — Верный своей обычной сдержанности, он не добавил, что когда-то тщательно изучал все, что касается близнецов и их взаимоотношений.

— В средней школе я дружила с одним мальчиком. Он был близнецом, его брат играл в футбольной команде. Если тот получал травму, мой мальчик тоже страдал. Мы обычно вместе ходили на игру, и мне приходилось видеть, как он вдруг начинал корчиться от боли. Вроде бы без причин. А я смотрела на поле и видела, что брата подковали.

— Да. Что-то вроде этого. — Он засмеялся. — Мне вспоминается, что однажды я получил от отца затрещину. Я что-то сделал неправильно. И я помню, он сказал, что ему стыдно наказывать нас обоих, когда лишь один из нас провинился. Та затрещина досталась нам обоим.

— Вы хорошо его помните?

— Он всегда со мной.

— Тогда вы счастливчик. Вы не одиноки. Разве это плохо?

— Но я не знаю, почему я жив, а он мертв.

— А как его звали?

— Маркус.

— Приятное имя. Я рада, что у вас есть, кого любить. Это важно.

Кремль

Москва

Они вместе вышли в коридор, Ростов чуть сзади, пропуская вперед более пожилого и старшего по званию человека.

— Ваша голова на плахе, — сказал председатель, когда они пошли рядом. — И вы это должны знать, верно?

Ростов пожал плечами. Он был в форме, при погонах.

Шли медленно, в темпе пожилого, молча. В этом коридоре власти, где даже стены имеют уши, не очень-то разговоришься.

— Быть президентом в такое время, — сказал председатель, — работа незавидная. Со всеми проблемами, которые у нас возникают в республиках. Я бы себе такого не пожелал.

Они провели с президентом полчаса. За все это время председатель не произнес ни слова, предоставив Ростову возможность сообщить о событиях последних нескольких недель.

— Запутанная история, — сказал президент, когда Ростов закончил. — Но, вне сомнений, в ней есть и последовательность, и особая логика. Моя озабоченность, помимо безопасности наших людей, касается того, чтобы снова не столкнуть американцев с нами. Всегда трудно верить прежним противникам. Когда я встречусь с американским президентом в Берлине, я сделаю все возможное, чтобы он мне поверил.

Прощаясь, он попросил держать его в курсе событий. Он уважал американского президента. Ему не хотелось, чтобы все это дело встало между ними.

— Он им тоже полностью не доверяет, — сказал председатель, когда они вышли во двор. Стоял ясный день, хотелось чуть подышать свежим воздухом. Председатель сделал знак водителю, чтобы тот не спешил с машиной. За пределами слышимости спокойней говорить о главном. — Но ему приходится пытаться. Точно так же, как нам. И, я полагаю, как американцам. В прежние дни все было проще. Мы знали, где находимся. Теперь, в это мирное время, хрупкое доверие легко подвергнуть испытаниям и поломать. Надеюсь, что все это пройдет хорошо у Дмитрия Дмитриевича.

— Его доклад должен быть готов к моему возвращению.

— А было ли разумно сказать им о Бормане?

— Это необходимая приманка. Надо их взволновать.

— Они, чего доброго, подумают, будто и Гитлер у нас.

— Наши источники всегда сообщали нечто невнятное о Бормане. Его видела какая-то генеральская дочь…

— Его видели везде. Отличная дезинформация. А теперь, когда им стало известно о деньгах, всегда можно ожидать, что они сообщат об этом немцам. И те могут попросить вернуть их.

— Это касается прежде всего швейцарских банков. И лишь того, что от далекого прошлого осталось.

Председатель рассмеялся:

— Не так уж много. Все это помогало Сталину финансировать послевоенные пятилетки. — Старик помолчал и сказал молодому совсем тихо: — «Призраки Луцы»… Важно, чтобы они не покидали Россию. До того, как будет утрясен этот вопрос.

— После войны мы депортировали тридцать тысяч немцев. Это будет не так-то просто. Сейчас, в период перестройки.

— Я знаю. Я это хорошо знаю. Но Германия была мирной потому, что Восточная Пруссия находилась под нашим контролем. Вы понимаете… так же, как и я… пруссаки всегда были поджигателями войны. Мы не можем позволить им… неонацистам… провоцировать беспорядки. И еще в такое время, когда вся Германия бурлит, а ее экономика так напряжена.

— Неонацисты… это в характере пруссаков. И это не изменится, даже если они необыкновенно разбогатеют…

— Но вы уверены, что избрали правильный курс действий? — Председатель намеренно не уточнял, какой именно, не желая ставить себя под угрозу, если бы дела пошли плохо.

— Да.

— А если он провалится?

— Это будет моей ошибкой.

— Грустный момент, когда человек понимает, что он заменим.

— Не я первый.

— Увы, через это проходят все, когда отстаивают правильность своих действий. Вы же понимаете, почему вопрос стоит так.

— Безусловно. Ничто не должно наносить вреда нашим отношениям с Западом.

— Если все сработает, никто никогда ничего не узнает. Если же нет, тогда… — Он пожал плечами. Оба они сознавали, что для Ростова это будет концом карьеры. Председатель подал сигнал своему шоферу.

— Вы едете со мной?

— Нет. Я пройдусь немного. Прекрасный день.

— В церковь?

— В церковь.

— Будем надеяться, что Он сможет помочь там, где бессилен КГБ.

Старик понял, что шутка не совсем уместна.

— Будьте, пожалуйста, осторожны. Зайдите ко мне, когда вернетесь. С докладом Дмитрия Дмитриевича.

Ростов вышел из Кремля, миновав синие фуражки охранников КГБ, и пошел вдоль реки. Он смешался с туристами и другими прохожими, наслаждаясь быть никем в бурлившем городе.

Он думал о силах, которые привел в действие. Он знал, что они опасны, и надеялся на то, что они реализуются в кратчайший срок.

Пока же оставалось только наблюдать и анализировать. Так можно поджечь один из нескольких запалов и смотреть за ним, пока он не выгорит до конца. Он чувствовал интуитивно, что исчезновение англичанина имеет первостепенное значение для его собственной игры. Этот человек не прятался. Он относился к людям другого сорта. Он за кем-то гнался. И в этом могла заключаться развязка проблемы.

Он готов был молиться за безопасность англичанина.

Он нуждался в любой помощи, которую мог предоставить случай.

Дрезденский Heide

Дрезден

Новоорлеанский экспресс подходил к станции Калпепер, Вирджиния, когда Петер Фрик открыл заседание Совета. Присутствовали все двенадцать его членов. Происходило это в огромном старинном доме, в отдельном зале, когда-то служившем столовой. Фрик сидел во главе длинного стола, как законно избранный лидер. Хельмут Краган расположился справа от него, несколько в стороне от стола, как это и подобает тому, кто ведет протокол, не являясь членом Совета.

— Мы находимся, — сказал Фрик после долгой паузы, длившейся свыше полуминуты, пока он не убедился, что все слушают с полнейшим вниманием, — в начале исторического процесса. Все, чего мы ждали, стало очевидностью. Немцы разделились. Объединение страны восстановило классовую структуру, основанную не на личных качествах, а на принципах собственности. На имущих и неимущих. Это ситуация, в которой мы работаем. Наш долг национал-социалистов — объединить немцев. Предоставить тем, кто имеет, возможность спокойно владеть заработанным. А менее состоятельным — способность подняться до процветания, на которое имеет право любой немец.

Он медленно обвел глазами зал, вглядываясь во всех одиннадцать членов Совета. Непосредственно слева от него сидел Карл Шиллер, самый новый член Совета, ускоренно избранный вместо Митцера с помощью эмоциональных и требовательных телефонных звонков. Инвестиционный банкир и финансист со связями и влиянием, простиравшимся на всю промышленность и правительство, Карл Шиллер был немцем нового склада со значительной международной репутацией в Соединенных Штатах и Японии. Ему было пятьдесят лет.

Фрик знал, что Шиллер отличается большой жадностью. Его предки владели огромными поместьями на Востоке, которые были потеряны после Первой мировой войны, когда неистовой инфляцией разрушались самые прочные состояния. Эти поместья перешли к еврейской семье, которая через некоторое время погибла в концентрационных лагерях. Гитлер пообещал его отцу за верную службу режиму вернуть поместья. Но поражение в мировой войне и переход Восточной Германии под контроль русских сделали это невозможным. Как только произошло воссоединение Германии, Шиллер занялся проблемой семейных поместий. И он с ужасом обнаружил, что семья английских торговцев бакалейными товарами, близких родственников тех евреев, к которым некогда перешли эти земли, располагала документами, подтверждавшими ее право на родовую собственность Шиллеров. Завещание, которое предоставляло ей это право, было написано на вырванном листке календаря за 1938 год, единственном листке бумаги, который оказалось возможным получить семье, знавшей о своей неминуемой смерти в газовой камере. Поместья были завещаны другому заключенному, отдаленному родственнику, с условием, что, если они когда-нибудь будут возвращены в еврейские руки, все деньги и прибыли, полученные от них, будут переданы на создание сионистского государства. Сами же поместья должны были использоваться на благо тех евреев, которые пострадали от рук нацистов и других угнетателей веры.

Шиллер понял необходимость бескомпромиссной борьбы с теми, кто, как всегда учил его отец, был ответственен за разгром Германии и принижение ее достоинства. Они были ворами и снова хотели красть землю, которая им не принадлежала, землю и поместья, которые по праву наследования были его собственностью.

Карл Шиллер с большим интересом и желанием вновь обратился к делу. Ненависть его подогревалась Гробом Митцером, которого он знал и которому верил как другу и коллеге по предпринимательству. На протяжении последних нескольких лет он помогал финансировать партию и тесно сотрудничал с Митцером в создании той финансовой базы, с которой могли бы начать воплощаться в жизнь мечты о новой Германии. Смерть Митцера привела его в оцепенение, но не надолго. Уже через полчаса он связался с теми, кому доверял в Совете, и представил веские соображения, почему ему следовало бы занять освободившееся место. Последний его звонок был Фрику, которого, как он знал, следовало убедить в первую очередь.

— Я пока не считаю вас готовым занять место в Совете, — сказал Фрик, когда Шиллер закончил говорить. Он лгал, поскольку финансист был очевидной кандидатурой. Он знал подноготную Шиллера, знал о его жадном стремлении к тому, что тот считал принадлежащим ему по праву, знал о его врожденной ненависти к евреям. Они были давно лично знакомы, и Фрик доверял Шиллеру настолько, насколько он вообще мог доверять другому человеку.

Шиллер продолжал просить, вновь и вновь доказывая необходимость своего участия в Совете. При этом он заверял Фрика в личной своей верности ему и всему руководству партии. И тогда Фрик сделал вид, что сдается на мольбы Шиллера.

— Когда мы придем к власти, дорогой мой Шиллер, — сказал в заключение того разговора Фрик, — мы возвратим земельные владения тем, кто поддерживал нас. Это самое меньшее, что мы можем сделать. — И даже по телефону он ощутил, как Шиллер затрепетал от восторга.

Итак, новый лидер продолжал осмотр зала. Взгляд его задержался на Клаусе Бюле, владельце франкфуртской «Дейли ньюс» и телевизионной станции. На эту сферу следует оказать большое давление, здесь недостаточно влияние национал-социалистов.

Надо раскачать Бюле, сделать его газету рупором национальных идей. Другие газеты последуют его примеру, средства массовой информации хорошо известны своим стадным характером.

— Но, — продолжал Фрик, — если нам предстоит занять принадлежащее нам по праву место в истории, мы должны выйти из подполья. — Он сделал паузу, ощутив общее напряжение. Они давно привыкли скрывать свои чувства, таить свои желания. Они не протестовали, когда на званых обедах, по телевидению или в газетах проклинали Гитлера и «третий рейх». Ненависть к нацизму превратилась в крупный бизнес. И они держали язык за зубами, никогда не высказывали открыто своих убеждений.

А теперь их призывают выйти с открытым забралом.

Он чувствовал их волнение; они как бы находились в тоннеле, и грохот приближавшегося экспресса уже сотрясал рельсы.

— Нам нечего стыдиться, — сказал он спокойно, преодолевая логикой состояние чистой эмоции. — Не можем же мы всегда извиняться за прошлое. Германия двинулась вперед. Мы должны чувствовать время, чтобы не оказаться людьми вчерашнего дня.

Он встал, сознавая, что все наблюдают за ним. Они были перепуганы, даже Шиллер застыл на своем месте, словно аршин проглотил. Что же, черт возьми, они ожидали после всех этих лет?

— Легко стать запуганными, — продолжал Фрик, медленно обходя стол и сопровождаемый взорами присутствующих. — Вот и я, увы, тоже запуган. Но мы не должны допустить, чтобы вбитый в нас страх исказил наши цели, помешал нашему долгу. В нашей стране были большие силы тьмы, чем «третий рейх». Американцы, британцы. Даже эти пуделеобразные французы. Они диктовали нам свой образ жизни и с помощью оккупации кое в чем преуспели. Они говорили нам приятные вещи, зная, что военной силой смогут подавить наше собственное мнение. Наконец, русские, которые творили свои темные дела за Стеной. Они насиловали нашу страну, лишали нас чести, плевали на нас за якобы преступления, совершенные пятьдесят лет тому назад. И как бы ужасны ни были их преступления против нас, они всегда оправдывали их, говоря, будто наши были еще хуже. Мы превратились в две страны. И только воля народа заставила их убраться и снести Стену. Я не забуду ту великую ночь. Вместе с другими я разбирал ее голыми руками, по кусочкам, эту чудовищную Стену. Люди заработали свою свободу, но не знают, как ею пользоваться. Нет стада без пастуха, говорил Ницше. Сейчас немцы уязвимы для коммунистов, для фашистов и даже для ненавистных сионистов. Вы же видели беспорядки в Берлине, разрушение синагог, даже взрыв бомбы, при котором был убит Гроб Митцер. Его смерть с определенностью должна показать вам, что мы не можем дальше оставаться в подполье. Для нас наступило время занять принадлежащее нам по праву место. Время, чтобы мы стали пастухами. У нас для этого есть средства. У нас даже есть собственная тайная полиция. Люди из Штази, тайной полиции Хонеккера, стали для нас хорошими штурмовиками. Целая армия людей, которым некуда деваться.

Он еще раз спокойно и внимательно обвел взглядом всех присутствующих. Его слова начинали производить требуемый эффект. Многие уже кивали в знак согласия. Чего ждать? Сколько времени можно еще ждать?

— А знаете ли вы, сколько было служащих в Штази? — внезапно спросил он. — Знаете?

— Больше двадцати тысяч, мой фюрер, — сказал Бюле, спеша воспользоваться возможностью выдвинуться вперед.

— Больше этого, дорогой мой Клаус. Таков был состав постоянных служащих. Но у них еще было девяносто тысяч частично занятых. Сотрудников резерва, различных информаторов и так далее. Только представьте себе! Мы можем выбирать из армии более чем в сто тысяч обученных солдат. Это больше, чем вся английская армия. Не все они пойдут с нами. Но если только один из четырех последует за нами, под нашей командой окажется тридцать тысяч обученных людей.

— Уникальное положение, — заметил Бюле.

— Действительно, уникальное. Обладать такими возможностями, когда Германию рвут на части. То же самое, должно быть, имело место и в ранний период существования рейха. — Фрик апеллировал к их жажде власти. — Представьте себе тот день, когда Он пришел к власти. — Все знали, кто такой «он». — Представьте. После всей неразберихи, после многих лет позора оказаться в положении абсолютной власти, когда будущее Германии в надежных руках. Разве вы не можете увидеть Его? Стоящим там, в Берлине, принимающим присягу в качестве канцлера в 1933 году. Какое знаменательное время, какой исторический момент! В окружении своих соратников, членов нового правительства. Поверьте, это же может произойти снова. — Он дарил им свою мечту. — Поверьте. Поверьте. Все это может стать нашим. Но это не запрыгнет нам в глотки. Это премия, которой мы должны добиться. А чтобы добиться этого, нам нужно себя показать. Иначе все то, во что мы верили, за что все мы и наши предшественники страдали, будет потеряно. Такая ситуация долго не повторится.

Он вернулся на свое место во главе стола.

— Воссоединение… не должно быть потеряно. — Это произнес самый новый член Совета, Шиллер. Остальные в удивлении подняли взоры. Они не ожидали, что новичок так скоро заговорит. — Гроб Митцер, наш друг, мой ближайший друг, отдал свою жизнь за такую возможность. То же произошло со множеством других, тысяч и тысяч, которые ждали. А многие уже умерли. В Южной Америке, в Африке и в других отвратительных местах, в потаенных частях мира. И они из мест своего изгнания посылали нам средства, чтобы поддержать наше движение. Наш фюрер прав. Отсрочка означала бы конец. Как большинству из вас, мне грозит потерять очень многое, если все сорвется. Я не хочу, чтобы меня обзывали носорогом из-за того, что я национал-социалист, чтобы они дискредитировали меня в своих средствах массовой информации. Премия стоит риска.

— Хорошо сказано, — зааплодировал Фрик. — Браво. Хорошо сказано. Все мы — уважаемые люди. Все мы имеем влиятельное положение. Но анархия нарастает, и от нас будут ждать, чтобы мы использовали это влияние. Клаус Бюле с помощью своей газеты и телестанции может заронить нужные для нас семена. Он может защищать нас, может отделить нас от прошлого, от концентрационных лагерей и проигранных войн. Он может сравнить Германию с тем, какой она была в тридцатые годы. Национал-социалисты вывели тогда страну из депрессии, национал-социалисты могут сделать это и теперь. Мы не поджигатели войны, мы — освободители. Боремся за ценности нашего наследия. Средства массовой информации должны раскрыть положительный потенциал нашего движения. — Фрик уже знал о существовании очерка, который должен был опорочить Митцера. Следовало предотвратить его публикацию. Бюле должен занять твердую позицию. — Только нас они должны представлять как реальную альтернативу анархистам и коммунистам. Ваши имена в руководстве партии много значат. Вас нельзя назвать поджигателями войны или убийцами.

— Это на тот случай, если беспорядки и взрывы будут продолжаться, — сказал Свинглер, один из старейших членов Совета. — Однако полиция заявляет, что контролирует положение.

— Они всегда так говорят, — ответил Фрик. — У них нет никакого представления о том, что происходит. — Он, разумеется, умалчивал, что прямо занимался организацией многих террористических актов и что собирался обеспечить их продолжение. — Такие вещи длятся дольше, чем думают люди.

— Но если и так, — настаивал Свинглер, — ведь за нами стоят «Призраки Луцы». Именно их деньги многое определили. Когда они вернутся, в средствах массовой информации начнут перебирать их прошлое, поднимется крик о военных преступлениях. Стоит связаться с ними, и на нас начнутся нападки, как на нацистов.

— Пусть остаются там, где находятся. Пока мы не придем к власти.

— Но они хотят вернуться сейчас.

— Придется подождать.

— Они ждут этого так долго! Сидя в своих лесах и болотах, запрятавшись от всего мира.

— Им придется подождать еще. Я ничего не могу сделать в этом отношении.

— Но мы же истратили миллионы на то, чтобы уничтожить данные об их прошлом. Мы…

— Тратил миллионы Вилли Кушман. Разбазаривал средства. Я высоко его ценю, но он был только мечтателем. Теперь наступило время прагматиков, реалистов. Единственный путь к возвращению «Призраков Луцы» — через создание такой Германии, которая захочет их возвращения. Помогите выиграть эту борьбу, и мы их вернем скорее, чем вы ожидаете.

Вокзал Ньюарка

Нью-Джерси

Они так и не завершили свое путешествие на поезде до Пен-Стейшн.

Эдем настоял, чтобы они покинули новоорлеанский экспресс на промежуточной остановке, в Нью-Джерси. Они съели свой ранний ленч, собрали вещи и вышли из поезда в 1.19 дня. На Эдема произвело впечатление то, что поезд после почти тридцати часов пути и тысячи миль опаздывал только на две минуты.

Они услышали крик: «Все в вагон!» — когда уже покидали вокзал и спрашивали такси в аэропорт Тетерборо. Он был довольно далеко; в течение часовой поездки они воздерживались от разговоров.

Тетерборо с такой же интенсивностью обслуживает частные самолеты, с какой Ла-Гардия и Кеннеди обслуживают коммерческие рейсы в Нью-Йорк и из него. Реактивные самолеты высших администраторов корпораций и маленькие поршневые самолеты то и дело приземляются на посадочную полосу этого аэропорта, который находится всего лишь в пяти милях от сдвоенных башен манхэттенского Международного торгового центра.

«Могла бы дотянуться до них рукой», — подумала Дженни Дейл, провожая взглядом небоскребы, но затем снова сосредоточилась на управлении небольшим двухмоторным самолетом «Пайпер-Сенека» при заходе на посадку. Последние пять миль она придерживалась высоты в двести футов.

— Посадка разрешается, — прохрипел в наушниках голос авиадиспетчера.

— Ладно. — Она опустила педали моторов и полностью продвинула вперед винтовые рычаги.

Оглянувшись направо, она опять увидела контуры Манхэттена на фоне вечеревшего неба. Она улыбнулась. Приятно чувствовать себя хозяйкой собственной судьбы, не теряться в толпе крысоподобных, мечущихся по улицам в поисках средств к существованию. Хорошо быть летчицей, смотреть на жизнь сверху вниз, быть достойной в собственных глазах. Она двинула вперед ручки управления, и самолет клюнул носом, начав снижение на посадочную полосу.

Дженни Дейл, темноволосая женщина с пышущей здоровьем фигурой, в двадцать девять лет имела уже двенадцатилетний стаж летной работы. Она была пилотом по перегонке самолетов из Дейгенхема, графство Эссекс. Обучил ее мужскому делу отец, который летал на «Конкорде» старшим летчиком «Бритиш эйруэйз». Свой первый самостоятельный вылет Дженни совершила, когда ей исполнилось семнадцать лет. Полеты были у нее в крови, она заменила родителям сына, которого они так и не дождались. Получив права частного пилота, она стала инструктором в летной школе в Биггин-Хилл, а потом начала в возрасте двадцати одного года свои коммерческие рейсы. К этому времени она налетала свыше двух тысяч часов.

Коммерческие полеты на чертовски больших аэробусах ей не нравились. В ней был силен дух авантюры, и она довольно скоро обратилась к перегонке небольших самолетов. Дженни Дейл обслуживала авиарынок Великобритании. Поскольку же большинство легких самолетов производится в Соединенных Штатах, она научилась летать на небольших летательных аппаратах через Атлантику. Северный путь из Канады в Европу включает посадки в Гренландии и Исландии. Это достаточно трудные полеты, особенно в зимние месяцы с их колебаниями температур и нередко плохой погодой, когда отдельные аэропорты оказываются закрытыми довольно продолжительное время. То есть работа волнующая и опасная, на которую не каждый решится.

Дженни приземлилась в «сенеке» на посадочной полосе и отрулила влево к стоянке перед небольшим, но оживленным терминалом.

— До краев, — сказала она заправщику, — и еще запасные канистры.

Она распахнула сдвоенные задние дверцы кабины и показала на два бака по сорок пять галлонов, которые у нее были на чрезвычайный случай, если аэропорт вдруг будет по метеоусловиям закрыт. Баки закреплялись вместе, бок о бок, между задними сиденьями. Целая серия трубок и кранов позволяла пилоту подключать баки во время перелета.

Отдав распоряжение заправщику, она вошла в терминал и направилась в кафе самообслуживания.

— Хэлло, — сказал ей какой-то англичанин, когда она несла себе к столику кофе.

— Привет, — улыбнулась она в ответ.

— Вы собираетесь перелететь большую лужу? — спросил он.

— Допустим.

— Куда?

— В Манчестер.

— Может, подбросите?

— Едва ли.

— Получите тысячу фунтов.

— Что за прыть?

— Просто фантазия. Иногда хочется немного оригинальности. Мы путешествуем.

— Кто это «мы»?

— Моя приятельница, — он показал на сидевшую поодаль женщину, — и я.

— Некоторые пытаются таким путем провозить наркотики. Нам это запрещают.

— Я же солдат. — Он показал ей свой паспорт и воинский билет. — Наркотиками не торгую.

— А не могли бы вы подбросить деньжат? Я, к вашему сведению, работаю по найму.

— Пятнадцать сотен?

Она кивнула:

— О’кей. Будьте готовы к вылету через полчаса. Ей придется сидеть сзади. Немного тесно, но мне нужен более тяжелый вес впереди. Чтобы сбалансировать самолет.

Эдем понял ее невинную ложь. Ей просто хотелось поболтать с мужиком.

— Никаких проблем, — сказал он, вернувшись к Билли. — Нас подбросят.

— Почему же таким способом? — спросила она.

— Потому что таможенная и иммиграционная службы никогда не проверяют людей, покидающих страну. Только тех, кто в нее приезжает. При таком способе нам не придется приводить своих данных при покупке билета, пока мы не переберемся в Европу.

— Хитро.

Он представил Билли летчице и увидел на ее лице недовольную гримасу, когда Дженни объяснила, что ей придется сидеть сзади, у запасных баков. Эта гримаса была бы еще большей, если бы Билли знала, насколько в действительности неудобно находиться там.

Через сорок минут небольшой самолет, теперь уже перегруженный непредусмотренными пассажирами, поднялся в небо, причем два его турбовинтовых двигателя, каждый в 220 лошадиных сил, ревели на полную мощность, и направился на высоте одиннадцати тысяч футов к северу, в Канаду, чтобы переночевать там в Гуз-Бее, на Лабрадоре.

Это было путешествие на восемьсот миль, причем полет происходил при пасмурной погоде, и их немного покачивало. Они редко видели землю, только пятнышки озер или лесистой местности иногда мелькали в разрывах густых облаков.

Помогал попутный ветер в двадцать узлов, и при их полетной скорости в двести узлов перелет сократился до четырех часов.

Но эти четыре часа показались бесконечными для Билли, сдавленной запасными баками. Воздушные ямы вызывали у нее тошноту и головную боль, но она удерживалась от жалоб. Она уже стала сожалеть, что присоединилась к этой охоте на диких гусей, да еще с препятствиями.

Что касается Эдема, то он, сидя впереди, с удовольствием наблюдал, как молодая женщина управляла самолетом — легко и с полным знанием дела. Когда они пролетали над Массачусетсом, Мэном и пересекали границу с Канадой у Новой Шотландии, летчица включила систему автопилота. Таким образом она свободно могла объяснять своему пассажиру, как работает система навигационного контроля. Более того, разрешила ему управлять самолетом рычагами второго пилота. Он безукоризненно выполнял все необходимые операции.

— Вы уверены, что никогда раньше не держали рычаг самолета? — спросила Дженни, удивленная его инстинктивным пониманием искусства управления.

— Уверен. — Он не добавил, что управление «сенекой» не шло в сравнение с подавлением грубой силы «Феррари Ф-40». Но все равно приятно было снова вести мощную машину.

Им пришлось садиться во время снегопада. Когда «сенека» снизился на последний заход, перед их взором замелькали фонари недавно расчищенной от снега посадочной полосы.

Она уже объяснила ему всю процедуру посадки с помощью двигателей и руля управления, как использовать элерон для удержания самолета в равновесии. Она держала руки на своем рычаге и следила за его движениями на случай промаха, но он безо всяких затруднений посадил «сенеку» на посадочной полосе 27 в Гуз-Бее, которая простиралась на одиннадцать тысяч футов.

Затем она полностью приняла на себя управление и вывела самолет с посадочной полосы в тот момент, когда немного к северу в тренировочный полет поднимались три «F-11» канадских военно-воздушных сил. Когда она подводила «сенеку» к маленькому гражданскому терминалу, Эдем увидел, как три истребителя, задрав носы в небо, взмыли вверх со скоростью свыше тридцати тысяч футов в минуту. Вот это была мощность! Его «Феррари Ф-40», разумеется, детская игрушка на фоне этих гигантов.

Билли, сраженная внезапным холодом, устремилась в тепло терминала. Эдем и Дженни последовали за ней с багажом в руках.

— Вы что же, команда? — спросил таможенник.

— Да. — Эдем указал на Билли, которая уже вытирала ноги у терминала. — А она моя подруга. Полетела с нами прокатиться.

— Улетаем на рассвете, — добавила Дженни.

Таможенник кивнул. Он подменял еще иммиграционного чиновника, который ушел домой посидеть с детьми, пока его жена с сестрой были в кино. Никаких отметок об их прибытии не было сделано. Перегоночные полеты в Гуз-Бее считались обычным делом.

Как отель «Аврора», так и «Лабрадор» были полностью заполнены, и таксист в конце концов высадил их у отеля «Королевский». Там им повезло: оказалось два свободных номера, и женщины решили спать вместе.

Эдему достался номер 17, тот самый, где был убит русский агент Ханс Путилофф в первые дни развития этого дела. Эдем запер дверь, принял душ, чтобы освежиться перед ужином. Покинув свой номер, он постучал к женщинам, сказав через дверь, что будет ждать их в небольшом ресторане у гостиницы.

Они присоединились к нему через десять минут. Он стоял у бара, беззаботно флиртуя с бесформенной молодой официанткой, одетой в еще более бесформенный свитер. Она наслаждалась беседой — не каждый день случались в этой дыре такие славные парни.

— Я заказываю бутерброд с лосятиной, — сказал он, указывая им на столик у окна. — Бутерброд с лосятиной! Хотите?

Официантка приняла заказ. Ее мечта о приятном вечере мгновенно испарилась.

Разговор носил общий характер; Дженни рассказывала о своем летном опыте, а Билли вспоминала о теплоте ее родной Южной Калифорнии. Это было вполне понятно; поскольку она дрожала от холода и тоскливо поглядывала через окно на толстый слой снега, отражающий свет уличных фонарей. Она поехала совершенно неподготовленной к северному климату и по настоянию Эдема купила себе кое-что из одежды в Ньюарке по пути в аэропорт Тетерборо. Так она и сидела в ожидании ужина, глубоко завернувшись в пальто.

— Вы что же, вместе проводите время? — услышала она слова Дженни, проглатывая свой кофе, как воду, для согрева.

— Нет. Мы просто друзья, — ответил Эдем, понимая, что она имела в виду.

— Это не совсем так, — вмешалась Билли. — Мы просто хорошие друзья.

— Почему же вы путешествуете вместе? — продолжала настаивать Дженни.

— Смотрим на мир.

— Но для этого существуют и более комфортабельные маршруты.

— Ощущение авантюры! — объяснил Эдем.

— Чепуха! — Дженни повернулась к Билли. — Ведь меньше всего вы хотели бы оказаться в этом месте. Вам не нравится холод. Вы даже ненавидите его. Все, что вам следовало бы сделать, это нанять здесь самолет и вернуться обратно на юг. Вы могли отправиться в Англию прямо из Нью-Йорка. Но вы почему-то захотели лететь этим путем. Если вы считаете, что здесь холодно, то подумайте о Гренландии. При сухом воздухе там температура опускается до минус сорока. А здесь только минус десять. Может, вы убегаете от кого-то?

Позже, когда обе женщины поднялись в свою комнату, Билли показалось, что летчица как-то подозрительно ее осматривает.

— В чем дело? — спросила она у Дженни.

— Вы уверены, что между вами ничего нет?

— Уверена.

— Тогда почему вы с ним? Он из тех людей, которые путешествуют поодиночке.

— Откуда вы это знаете?

— Угадайте сами.

— Просто мне захотелось. Тогда это представлялось хорошей идеей.

— Это еще не основание. Почему бы вам не пройти в следующую дверь?

Билли была застигнута врасплох словами Дженни.

— Я здесь не для этого. — Ей была неприятна беспардонная прямота Дженни. Она вдруг с ужасом почувствовала себя старой развалиной рядом с этой пышущей здоровьем девицей.

— Так вы уверены?

— Да, уверена. Что вы в самом деле!

— Тогда вы не станете возражать, если пройду я?

Такая примитивная бесхитростность вовсе привела ее в замешательство. Девица делала все, что хотела. Да черт с ней, холодно только, вот что плохо.

— Пожалуйста, — услышала она свой ответ, а в голове застучало: «Да, возражаю. Да, я против этого…»

— О’кей. Имейте в виду, он может меня выпихнуть. С некоторыми людьми никогда не знаешь, как себя вести.

Билли слышала, как Дженни постучала к Эдему, слышала, как дверь открылась и закрылась. Она немного подождала, а затем разделась и забралась в постель, набросив поверх одеяла пальто, чтобы верней согреться. Она лежала головой к тонкой стенке, отделявшей ее от тех двоих.

Подслушивать было мерзко, она не хотела, но каждый звук казался ясным, понятным и знакомым.

Она старалась лежать как можно спокойнее, кровать перестала скрипеть, и все, что, наверное, происходило там, воссоздавалось в ее голове.

— Ничего не делайте. Я сама, — услышала она слова Дженни. Все было ужасно ясно. Она воспылала ненавистью и слушала дальше.

Он рассмеялся. Негодяй смеялся! Он наслаждался этим. Глупая ты баба, сказала себе Билли, чего же ты ожидала?

— И вам всегда нравится делать все самой? — услышала Билли.

— Всегда. Вы, голубые, не имеете права делать это только по-своему. Не двигайтесь, — предостерегла Дженни. — Не делайте дурацких движений.

И Билли лежала замерев, представляя себе Эдема с гнусной ухмылкой на лице, жадно осматривающего молодую голую суку и облизывающего ее тело с головы до пят.

— Тихо, негодяй, сказала же вам, тихо. — Она, вероятно, играла языком с его пенисом, а потом пальцами гладила гениталии, вызывая эрекцию. Интересно, сделали ему это собачье обрезание? Они при этом становятся вроде лучше. Ползая по нему снизу доверху, вероятно, она и облизала уже все его тело, сгибалась над ним и поднималась, а его пальцы уже проникли в женское лоно.

— Лижи, лижи меня такой, какая я есть… Готовой и мокрой для тебя. — Теперь скользнуть на его вершину и запустить его в себя, задохнуться от удовольствия, ощущая его круговые движения в своей глубине и наконец, сидя на нем, почувствовать влажную полноту кульминации. — Тихо, негодяй, побудь там еще, милый!

Звуки нарастали, поскрипывания становились сильнее, голова ее, наполненная видениями, пошла кругом. Она повернулась на спину и запустила пальцы между ног. Влажность растекалась по ее пальцам, по вещам. Она погрузилась в свои собственные соки, и они смачивали простыню. Стук двери прозвучал как удар механического барабана, как грохот пневматического молотка. Он нажимал и нажимал на Дженни, она кричала. Ее крики были ужасны. Дрянь, дрянь, дрянь! Почему ей всегда приходится трахать саму себя… Почему?

— С вами все в порядке? — спросила Дженни, трогая ее плечо.

— Что? — Билли была в полном отпаде. С трудом открыла глаза, не понимая, где она, кто эта девушка.

— С вами все в порядке? — повторила Дженни.

Билли кивнула. Кажется, она задремала. Все было влажным: простыня, рубашка, тело.

— Вам слишком жарко, — продолжала Дженни, убирая пальто, которое Билли для полного согрева положила поверх одеяла. — Это совсем не нужно. На улице, может быть, и холодно, но здесь знают, как обогревать внутри.

— Который час? — Билли сбросила одеяло, чтобы прийти в себя. Тело было жарким, потным. Она как будто провалилась в сон.

— Только что пробило одиннадцать.

— Вы скоро вернулись.

Дженни рассмеялась:

— Ему приспичило поговорить о полетах. Я предлагаю ему свое тело, а он хочет говорить о полетах. Забавный тип. Приятный, но с причудами. Ну, как самочувствие, нормально?

Билли улыбнулась:

— Прекрасно. Послушайте, вам же надо поспать, если вы собираетесь завтра отвезти нас в Англию. Вам нужен хороший сон.

— Для чего? Он транжирится здесь впустую, не так ли?

Олимпийский стадион

Шарлоттенбург

Берлин

Беспорядки начались без видимой причины; никто не ждал какой-нибудь беды.

Готовился марш безработных, организуемый оппозиционными социалистическими партиями. Полиция, поставленная в известность о демонстрации, прислала пятнадцать людей в форме и два фургона, чтобы сдерживать толпу. Предполагалось, что это будет небольшое шествие, которое начнется на Олимпийском стадионе и завершится у восстановленного здания Рейхстага на платц дер Республик в Тиргартене. Считалось, что соберется не более тысячи человек.

Организаторы с громкоговорителями в руках пытались выстроить толпу в колонны, когда появились бритоголовые. Их было около сорока, надвигавшихся со всех сторон группами в три-четыре человека.

Полиция меньше всего ожидала неприятностей. Полицейские стояли расслабившись возле своих фургонов, обмениваясь между собой шутками. Им повезло с дежурством на мероприятии, где не ожидалось скандалов, после нескольких недель бурных шествий и насилия. Некоторые полицейские сидели на траве, покуривали и наблюдали за неумелыми попытками организаторов сформировать колонну. Автобусы и грузовики, которые привезли участников марша в город, были запаркованы у входа на стадион и далеко вытянулись вдоль дороги. За полицией высился огромный Олимпийский стадион, рассчитанный на девяносто тысяч человек. Выстроенный в 1934 году для пресловутой гитлеровской Олимпиады 1936 года (тогда черный герой Америки, Джесси Оуэнс, бегун на короткие дистанции, победил своих внушительных соперников из Германии), этот стадион пережил бомбардировки союзников периода войны и превратился в символ новой Германии, когда Берлин был разделен стеной на две половины.

Это было прекрасное место для начала марша, который символизировал общее прошлое. Но ему предстояло стать и символом всего того, что раздирало Германию, символом существующих центробежных тенденций в обществе.

Бритоголовые и задиристые рокеры, чувствуя свою силу, замешались в толпе. Все они были в красных рубашках с коммунистическими эмблемами, скрытыми под кожаными куртками и пальто. Пять человек были специально подготовлены для провоцирования насилия, остальные штурмовики (или Sturmabteilungen), рассеявшись в толпе, должны были размахивать дубинками, бейсбольными битами, а иногда и ножами. Готовилось отвратительное зрелище буйства и грабежа, которое, благодаря телевидению, могло потрясти всю страну.

На верхней ступени лестницы, которая ведет к центральным воротам стадиона, появился молодой человек лет тридцати в красной рубашке. Убедившись, что штурмовики рассеялись в толпе и заняли свои места, он стал кричать в мегафон:

— Коммунисты, друзья народа, объединяйтесь с нами, чтобы изгнать тех, кто извлекает прибыль из вашего тяжелого труда, кто ворует пищу с ваших столов и живет за счет пота простых людей. Рабочие, объединяйтесь! Не позволяйте лакеям капиталистов…

И пока эти зычные лозунги сотрясали воздух, штурмовики, сняв пальто, подняли свои дубинки и ножи, запели боевые песни и стали избивать всех, кто находился рядом с ними. Красных рубашек оказалось чрезвычайно много. Полицейские, осознав, что начинаются крупные беспорядки, двинулись в толпу, пытаясь обнаружить зачинщиков столкновения и драк. Поток разбегавшихся людей оказался слишком густым, и полицейские в нем утонули.

На лестнице стадиона кто-то установил красный флаг с серпом и молотом и размахивал им в сторону толпы и нескольких присутствовавших корреспондентов газет и телевидения.

В толпе упала женщина с ребенком, он тут же был раздавлен бегущими. В нескольких шагах от них бейсбольной битой был убит школьный учитель. Шествие быстро превратилось в кровавую бойню.

К развевавшемуся флагу от линии фургонов бросились двое полицейских, пытаясь к нему приблизиться. Люди побежали на стадион, загородив в него вход. Полицейские прорвались туда. Лидер банды, увидев их, подозвал к себе шесть штурмовиков, и они тоже проникли на стадион. Завязалась драка. Одного полицейского повалили на землю и вырвали его пистолет из кобуры.

Второму полицейскому удалось произвести предупредительный выстрел, тут же один из бритоголовых раздробил его плечо бейсбольной битой и сбросил с лестницы. Полицейский пытался подняться, но на него навалились сразу четверо, избивая дубинками. Полицейский умер через десять секунд.

Следователь по уголовным делам впоследствии сообщил, что по телу полицейского было нанесено свыше шестидесяти ударов. Только по документам удалось потом его идентифицировать.

Глубоко потрясенный смертью своего коллеги, первый полицейский яростно сопротивлялся, не имея никакого оружия. Избитый дубинками, он был поставлен на колени. Один из нападавших выхватил мачете из глубокого кармана своего пальто и срубил верхнюю часть его черепа. Хлынула кровь, но убийца продолжал колоть мертвое тело до самых костей и внутренностей.

Затем они набросили красный флаг на полицейского, обернули полотнищем его разрубленное и кровоточащее тело, а сами побежали через боковой выход со стадиона.

Стычки распространились на соседние улицы. Были вызваны новые наряды полиции, а берлинские бродяги, всегда стремящиеся к насилию, присоединились к беспорядкам. Они продолжались девять часов, причем захлестнули территорию целого округа Шарлоттенбурга. Только специальному подразделению полиции с бронетранспортерами и водометами удалось взять положение под контроль.

Всего было убито четырнадцать человек, в том числе трое полицейских.

Было произведено свыше шестисот арестов.

Среди арестованных не оказалось молодого человека с вьющимися волосами и шрамом на левой щеке. Вероятно, у него не было необходимости присутствовать при этом бедламе.

Белый автобус «Мерседес», который поджидал штурмовиков за припаркованными машинами, уехал через двадцать минут после начала нападений.

К моменту подавления беспорядков белый автобус уже вернулся в Дрезден.

Воздушное пространство над Северной Атлантикой

Она дала ему пилотировать самолет.

Прирожденные способности Эдема произвели впечатление на Дженни. Он уверенно держал самолет на курсе, не смущаясь ни его мощностью, ни отсутствием собственного летного опыта. Он естественно вошел в мир, где пилотами не рождаются, а становятся.

Из Гуз-Бея, где она управляла самолетом при наборе высоты в одиннадцать тысяч футов, преодолевая снеговые тучи, они полетели прямо на Нарсарссуак, южную оконечность Гренландии. Как только небо очистилось от туч, она передала управление Эдему, инструктируя его по ходу, как использовать рычаги регулировки мощности и пропеллеров, как правильно накренять самолет, как подыматься и спускаться с учетом мощности и равновесия машины. Ей самой нравился этот урок. Исчезла обычная тоска длинных перелетов с постоянным напряжением и короткими минутами радиосвязи.

Билли, теперь уже вполне доверявшая Дженни, скорчившись между баками, провела большую часть полета во сне. Неожиданная страсть к Эдему расстроила ее. Большую часть предыдущей ночи она провела без сна, думая о нем, о своей собственной жизни, о неясности их операции. К чему бы она ни обращалась, она не находила утешения. Жизнь ее просто пришла к полной бессмысленности.

Нарсарссуак, небольшое поселение датских ученых и привыкших к западному образу жизни эскимосов, располагает посадочной полосой в семь тысяч футов, которая вырезана в леднике. Подлет к ней проходит вдоль сорокамильного фиорда. Маршрутная инструкция требует от пилота при входе в это пространство повернуть налево у торчащего из фиорда затонувшего грузового судна, чтобы выдержать курс и не врезаться в отвесные горы, которые поднимаются на семь тысяч футов в конце длинного и узкого морского коридора.

Дженни и Эдем спускались на фиорд с высоты двухсот футов над поверхностью воды. На фоне леденящего душу пейзажа самолет казался какой-то игрушкой, подвешенной между высоченными горами.

Они обнаружили затонувшее судно с торчащим вверх мостиком, и он повернул налево к находившейся в четырех милях дальше по фиорду посадочной полосе.

— Можно приземляться? — спросил он.

— Все на ваше усмотрение, — ответила она, удерживая руки на рычагах управления. Он хорошо вел самолет, но все же страховка была нелишней.

Приземление прошло с тряской, им пришлось даже в конце дорожки перескочить через небольшую наледь, которая сползала в фиорд. Это огорчило Эдема, поскольку он всегда стремился в работе к совершенству. Дженни улыбнулась. Пришло время, чтобы он, образно говоря, спустился на землю с шишкой.

— Любое приземление, после которого вы способны отойти от самолета, нормально, — сказала она, когда самолет подруливал к небольшому терминалу. Огорченное выражение его лица еще более ее развеселило.

Билли стала массировать свои ноги, Дженни занялась дозаправкой самолета, а Эдем пошел в кафетерий, в конец терминала, чтобы купить какой-нибудь еды для следующего перелета.

Никто не спросил у них паспорта, и через полчаса они уже снова были в полете, направляясь в Кефлавик на восточном берегу Исландии, где благополучно приземлились семь часов спустя. Это был легкий участок. Последний бросок до Манчестера, занимающий почти пять часов летного времени, обещал быть более изнурительным.

Они поднялись в темноте. Эдем выбрался из воздушного пространства Исландии и устремился на запад к Шотландии, намереваясь пересечь береговую полосу у Сторновея. Дженни задремала, и он включил автопилот. Он обещал ей, что, если случится что-то необычное, какая-то непонятная вспышка на пульте управления, он ее разбудит. Билли тоже быстро заснула; для нее это было длительное и неудобное путешествие. Он предложил ей на последнем перелете сесть впереди, но она отказалась. Эдем понимал, что она не хочет мешать ему наслаждаться полетом. Билли оказалась хорошим человеком, и они вполне притерлись друг к другу, обладая одинаковым чувством юмора. Но что впереди? Не станет ли она бременем, если дело дойдет до опасных событий? Следует подумать, как можно избежать этого.

Он был удовлетворен, что До сих пор никто не спрашивал его паспорт.

Предстоял последний, чреватый опасностями, этап. Надо было все досконально обмозговать.

Нордхаузен и Альберт Гуденах уже маячили на горизонте.

Сад Тюильри

Рю де Риволи

Париж

Сад Тюильри — небольшой парк в центре Парижа, площадью всего шестьдесят четыре акра. Там расположена знаменитая оранжерея с экзотическими цветами и уменьшенная Триумфальная арка, построенная в ознаменование многочисленных побед Наполеона. И там же находится увеселительный пятачок, который посещают самые сомнительные и нахальные приезжие. В дешевых современных одеждах, они обычно тусуются здесь в декабре и январе. Увеселения, конечно, дурного вкуса, тем не менее здесь можно потратить франки на выпивку, на разного рода аттракционы.

Хельмут Краган прилетел в Париж сразу же после заседания своего Совета. Он зарегистрировался в отеле «Интерконтиненталь», в нескольких минутах ходьбы от этого увеселительного места. Регистратор ничего особенного в Крагане не заметил. Он выглядел как обычный бизнесмен, в темном костюме, в шерстяном пальто фирмы «Либерти».

Тот же самый регистратор дежурил и два часа спустя, когда Краган, в девять вечера, выходил из отеля. Регистратор узнал его и ответил на его взмах рукой.

Выйдя из отеля, Краган повернул направо и пошел к рю де Риволи. Завернул за угол и снял пальто, перекинув его через руку.

Теперь он выглядел не бизнесменом. На нем была кожаная одежда мотоциклиста, черная и блестящая, заправленная в высокие ботинки из телячьей кожи. Он пересек рю де Риволи и вошел на увеселительную площадку.

Она была, как обычно, оживлена. В громкоговорителях гремела поп-музыка. Он шел через толпу, состоявшую преимущественно из молодых людей, которые ищут мимолетных развлечений и не прочь поскандалить. То тут, то там возникали драки, повизгивали девицы, тискались любовные пары, не обращая внимания на окружающих, вовсю работали карманники — в общем, каждый наслаждался как мог.

Стараясь оставаться в тени, он прошел мимо комнаты смеха. Желающих попасть туда было много. Внутри тоже была толкучка, все старались занять удобную позицию перед кривыми зеркалами.

За игровыми электрическими машинами он увидел «Танцующую муху». Она находилась в движении, взлетая вверх и вниз на своих роликах. Это было двухместное вращающееся кресло. Выбиравшие этот аттракцион то визжали, то в страхе сжимали зубы, то оставались деланно холодными, будто ничто не беспокоило их. Краган усмехнулся. Он никогда не понимал дураков, которые платили деньги за то, чтобы перепугаться до полусмерти.

Он увидел человека с вьющимися волосами и красным шрамом на левой щеке, который разговаривал с двумя девицами лет шестнадцати в коротких юбках и на высоких каблуках. Утрированный макияж и ярко накрашенные губы не могли замаскировать их возраст. Молодой худощавый человек, одетый в синие джинсы и куртку из грубой хлопчатобумажной ткани, управлял «Танцующей мухой». Его скромное занятие едва ли приносило ощутимый доход. Но это компенсировалось обилием молоденьких клиенток, которые находили волнующим это минутное вращение на кресле.

Краган замедлил шаг и взглянул сквозь толпу, двигавшуюся перед комнатой смеха. Он убедился; что остался незамеченным, и вернулся в темноте к «Танцующей мухе». Шум гульбы не утихал. Он потрогал пистолет в своей заплечной кобуре.

Девицы все еще стояли там, где он их увидел. Человека с вьющимися волосами рядом с ними не было. На душе стало как-то тревожно. Рука нащупала спусковой крючок пистолета и освободила предохранитель.

— Это пистолет системы «Кольт» с настоящими свинцовыми пулями, — услышал он голос позади себя. — Это не игрушка для увеселений. Он убьет вас, если я спущу курок.

Краган почувствовал, что в спину ему уперся ствол, как раз напротив сердца.

— Отвяжитесь. Надеюсь, что не вашу же колючку вы заталкиваете в мою спину, — сказал он, быстро развернувшись.

— Не в такую погоду, майор, — сказал человек с вьющимися волосами. Он придвинул к телу Крагана большой гаечный ключ. — Это лишь предосторожность на холоде.

— Как же, черт возьми, вы…

— Как я смог увидеть вас? Глазами на затылке, господин майор.

Краган кивнул в знак удовлетворения.

— Я-то думал, что вы хотите трахнуть двух малышек, которые отвлекали от меня ваше внимание. — Он хорошо знал репутацию Кааса и его сексуальные возможности. Он вообще все знал об этом человеке. — Поблизости никого не было?

— Никого подозрительного, господин майор.

Краган верил ему.

— Нам нужно поговорить. Вы можете?

— Да, сэр.

— На рю де Риволи есть ресторан самообслуживания «Атлантик». Будьте там через пять минут.

Вальтер Каас был его лучшим человеком в Штази, выполнявшим любые поручения. Краган обратил внимание на молодого офицера в отделении Пренцлауер-Берг — Каасу было не более восемнадцати лет. Он уже тогда выделялся грубой и жестокой полицейской работой, которая поощрялась в Штази. Пренцлауер-Берг считался одним из наиболее обездоленных районов Восточного Берлина, с обостренной криминальной обстановкой, своего рода раем для преступников, которые жили за счет бедняков. Соответственно это было идеальное место для служебного взлета молодого полицейского. Репутация Кааса возрастала по мере того, как он непрерывно и безжалостно выслеживал преступников. Его боялись. Ходили слухи о его способности получать признания с помощью пыток даже от людей невинных.

Краган взял Кааса под свою опеку и перевел его в отделение предварительного заключения Штази — в Берлин-Хохеншонхаузен. Там, в атмосфере режима Хонеккера, Каас совершенствовал методы унижения и пыток, которые лежали в основе деятельности Штази. Он любил смаковать чужую боль. Он умел внушить другим, что не обладает чувством страха. Конечно, это было нетрудно в условиях единовластия коммунистов, при отсутствии любой оппозиции. К концу восьмидесятых он был самым молодым капитаном в ударном гвардейском полку имени Феликса Дзержинского. Но Стену снесли, и жизнь изменилась. Лишенный всяких перспектив и надежд на будущее, Каас снова обратился к Крагану. Тот и сам чувствовал себя обездоленным в новом мире и был завербован Петером Фриком в уже сложившуюся группу национал-социалистов. Восхищаясь отсутствием страха у Кааса и рассматривая это как важнейшее качество оперативного работника, Краган познакомил своего подопечного с национал-социалистическим подпольем. Здесь он мог реализовать свои возможности, здесь нашлась для него подходящая работа. Выросший в дисциплине полицейского государства, Каас получил подходящую для себя нишу в условиях иного общества.

Краган уже сидел с чашкой кофе, когда появился Каас. Стиль их одежды вполне подходил для «Атлантика». Популярный дешевый ресторан самообслуживания был набит молодыми людьми, возвращавшимися домой после увеселений.

— Договорились с ними? — спросил Краган в тоне, исключающем признак зависти.

— Нет, господин майор. Я же не знал, что вы захотите делать.

— Мы здесь не для удовольствий, Вальтер. К сожалению.

Каас промолчал. Он знал о пристрастии Крагана к молоденьким девочкам, обычно менее четырнадцати лет. Это ничего не значило для Кааса, каждый имел свои личные секреты. И Каас быстро усвоил, что часть его обязанностей в уголовном отделении Штази заключалась в том, чтобы поставлять высокой номенклатуре все необходимое в плане эротики и извращений. В преступном мире всегда имелся соответствующий материал.

— Я читал, что в Берлине произошли беспорядки. На Олимпийском стадионе, — продолжал он.

— Совершенно точно.

— Но говорят, что это были крупные беспорядки.

— Крупнее, чем ожидалось.

— Рад узнать, что они могли работать сами по себе. — Каас подразумевал молодых штурмовиков.

— Это было нетрудно. Все остались довольны вашим руководством в Гамбурге и в Неу-Изенбурге.

— Готов ли основной проект?

— Планы составлены. Нам нужно, чтобы вы находились в Дрездене. Настало время тренировать ваших людей.

— Сколько всего?

— Четверо, включая вас.

— Жестко. — Он пожал плечами. — Но достаточно. Я подбираю людей?

— Конечно. — Краган знал подопечных Кааса, кого он мог выбрать. Важно, чтобы операция такого масштаба имела свое продолжение. Каас должен постараться. — Все это дело проводится строго на основе лозунга «Знай только то, что надо». Предупредите об этом свою команду.

— Когда я смогу рассказать им?

— В самый последний момент. Сначала тренировки.

— Сколько дается времени?

— Неделя. Вполне достаточно.

— Мы возвращаемся вместе?

— Нет. Вылетайте в Берлин. Самолет отправляется из аэропорта Шарль де Голль завтра в девять утра. В аэропорту Тегель в Берлине вас встретит водитель, который и отвезет в Дрезден. Заканчивайте вашу работу сегодня вечером. Никаких подозрительных акций. Возможно, я вернусь раньше вас. — Краган вынул из своего пальто газету и как-то значительно передал ее Каасу. Со стороны можно было подумать, что друзья обсуждают важные новости. — Там неплохая статья по Берлину. Прочитайте ее. Я хочу, чтобы вы точно понимали, что следует ожидать завтра.

Вскоре они ушли. Каас вернулся на увеселительную площадку, а Краган в «Интерконтиненталь».

Дежурил уже другой регистратор. Но и этот увидел в Крагане обычного бизнесмена в добротном пальто, возвратившегося в отель после вечерней прогулки.

Лондон

Когда двухмоторный реактивный «Боинг-757» компании «Бритиш эйруэйз» в 8.33 коснулся земли на посадочной полосе 27 в лондонском аэропорту Хитроу, Эдем подумал, что, вероятно, за ним установят слежку в терминале челночных полетов. Он решил игнорировать возможного соглядатая. Едва ли они будут брать их на переходе.

Иммиграционный чиновник в Манчестере тоже не пытался это сделать, но Эдем знал, что в его особом списке должны быть их фамилии. Взглянув на паспорт Эдема, он тотчас опустил глаза вниз, на бумаги под стойкой.

Затем он снова протянул руку, взял и просмотрел американский паспорт Билли.

— Путешествуете вместе? — спросил он с густым северным акцентом, слишком безразлично, чтобы этого не заметил Эдем.

Дженни уже прошла таможенный контроль для пилотов, подписала свою таможенную декларацию и скрылась в другой комнате, чтобы выполнить все формальности, связанные с перегонкой импортного самолета. Расставание было коротким. У каждого — свои заботы.

— Да, — ответил Эдем.

Иммиграционный чиновник кивнул и вернул Эдему паспорт.

— Где вы остановитесь в Англии, мисс?

— Где мы остановимся, дорогой? — Билли повернулась к Эдему.

— Мы, пожалуй, арендуем машину и немного поездим, — объявил он. — Моя приятельница никогда раньше здесь не бывала. Мы будем ездить, пока не найдем подходящий ночлег.

— У вас будет длинный день, — сказал иммиграционный чиновник. Было всего шесть тридцать утра. — Вы летели на перегоночном самолете?

— Да, это дешевле, чем на пассажирском.

Иммиграционный чиновник с неохотой их отпустил, но его инструкции, лежавшие внизу, были четкими. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ, НЕ ВЫЗЫВАТЬ ПОДОЗРЕНИЙ. НУЖНО ЛИШЬ УСТАНОВИТЬ ЛИЧНОСТЬ И ИХ ВЕРОЯТНОЕ МЕСТО НАЗНАЧЕНИЯ. ДЕЙСТВУЙТЕ ОСТОРОЖНО. НЕМЕДЛЕННО ДОЛОЖИТЕ. СВЯЖИТЕСЬ С ТАМОЖНЕЙ, ЧТОБЫ ПРОПУСТИЛИ БЕЗ ДОСМОТРА. Он устал и мало что мог бы сделать, не встревожив их. Он вернул паспорт Билли.

— Не можете ли вы поставить туда печать? — спросила она. — Мне это делают, куда бы я ни поехала.

— Мы не ставим печати на паспорта, — сказал иммиграционный чиновник, отвернувшись от окошка и проходя в небольшую заднюю комнату, которая служила ему кабинетом.

Таможенники пропустили их через зеленый коридор. Эдем вздохнул с облегчением: его беспокоила коричневая сумка с оружием. Он не знал, что таможня уже получила указание пропустить их без досмотра.

Но когда они вышли из зала для челночных полетов в Хитроу, смешались с пассажирами дальних рейсов и местных, прилетающих в Лондон на один день за покупками, Эдем обнаружил за собой хвост. Его внимание привлек человек военной выправки в пальто из верблюжьей шерсти, который закрывался газетой. Эдем улыбнулся, взял Билли под руку и подвел ее прямо к нему.

— Наблюдаете за нами? — игриво спросил он.

— Виноват? — осведомился Военный. У него перехватило дыхание. Его, очевидно, в спешке послали в Хитроу на случай, если Эдем появится там. Он бежал по коридорам в зал и прибыл туда как раз, когда начали выходить пассажиры челночного рейса.

— Мы направляемся домой. Можете передать это на контроль.

И они покинули зал для пассажиров челночных рейсов, тогда как Военный, смутившись, все еще делал вид, что не обращает на них внимания. Но, как только они свернули за угол, он выбросил газету и направился к ряду телефонов-автоматов, вытянувшихся вдоль стены.

— Как вы узнали, что он поджидал нас? — спросила Билли, когда они взяли такси до центра Лондона.

Эдем хмыкнул:

— Это канцелярские крысы, а не оперативные работники. У нас, вероятно, лучшие оперативники во всем мире, но они в Северной Ирландии и в других подобных местах. А эти из канцелярии — крысы.

— Мы все еще далеко от герра Гуденаха.

— Скоро будем там, поверьте мне.

— Вы все время говорите это.

— И вы все время следуете за мной.

— Гм… — проворчала она, развалившись на сиденье и посматривая на многорядное движение машин, спешивших в Лондон по дороге «М-4».

— Жалеете, что приехали?

— Нет. Просто, что… не так уж много, кажется, произошло. Я устала носить все изношенное и грязное. Тело ноет от этого перелета в обнимку с канистрами. И еще я потеряла, наверное, работу, а к тому же являюсь преследуемым беглецом в своей собственной стране. Черт возьми, все это быстро превращается в привычное дерьмо. И все из-за стремления к чему-то необычному. А ведь ничего не произошло с тех пор, как мы покинули Новый Орлеан.

— И вы думаете, что это напоминает охоту на диких гусей?

— А что вы думаете? — отрезала она.

— Может быть. Но я живу в мире полушансов. Вероятно, мне не следовало покидать Новый Орлеан так, как я это сделал. Но ведь я всегда делаю то, что, вероятно, мне не следовало бы делать. А в свете того, что вы рассказали мне о компьютере и об убийствах всех тех агентов, это дело представляется намного более крупным, чем просто охрана Триммлера. В конце концов, мы же работаем для своих людей. Мы не обратились против них, а просто создаем пространство для разгона. Если, мы провалимся, то вернемся домой, протянем ручки и позволим им нас пошлепать. Если же мы правы, то послужим королеве и стране. Виноват. Президенту и стране.

— Все же дьявольски длинный прицел.

— Может быть. Но в конце концов это может оказаться единственной правильной ставкой.

Ей с самого начала понравилась квартира, и это неожиданно утешило ее. Она предполагала, что квартира будет казарменно-убогой. Теперь же она увидела вложенную в нее любовь, ощутила в ней домашний очаг, почувствовав его своим существом женщины.

Он провел ее в спальню для гостей.

— Поспите немного, — сказал он ей. — Мне нужно кое-что сделать. Если вы встанете поздно и обнаружите присутствие женщины…

— Лили. Вы говорили мне о ней.

— Она вам понравится. Не забывайте, что вы, помимо всего прочего, ощущаете сбой во времени из-за реактивной скорости.

— Винтовой скорости, хотите вы сказать.

Он рассмеялся:

— Пусть будет так. Ведь сейчас всего лишь четыре тридцать утра в Новом Орлеане. До встречи.

Он оставил ее в спальне и прошел в свой кабинет.

Там он сделал три телефонных звонка, первый из которых был обращен к Лили.

Вторым он набрал номер в Манчестере. Когда ему ответил заспанный женский голос, он сказал:

— Все устроено. Не опаздывайте. — И положил трубку до того, как номер могли засечь. Он знал, что теперь к линии будут подключены подслушивающие устройства.

Третий на очереди был Кой, его связной офицер.

— Ну что, теперь мы окончательно в дерьме, не так ли? — последовал саркастический вопрос.

— Ну почему же? — возразил Эдем. — Игра еще не окончена.

— Вам было приказано оставаться и помогать нашим друзьям.

— Все меняется. Я решил проявить инициативу.

— Вы в этом всегда чрезмерны. А женщина с вами?

Ага, американцы держали Коя в курсе дел.

— Да.

— Почему?

— Ей захотелось отдохнуть. Никогда не бывала в Англии.

— И она приехала по собственному желанию?

Эдем проигнорировал этот вопрос.

— А много ли вы знаете о затруднениях наших друзей?

Он услышал резкий вздох.

— Подождите, — распорядился Кой. Затем Эдем услышал, как он разговаривал с кем-то в комнате, причем голос его был приглушен рукой, прикрывавшей трубку. — Вам нужно приехать сюда, — сказал он наконец.

— Не сейчас. Я хочу немного отдохнуть. Но нам следовало бы немедленно переговорить.

— Хорошо. Я перезвоню вам через пять минут.

Эдем усмехнулся и положил трубку. Они явно отключали подслушивающий аппарат. Американцы не должны знать, что их секретами кто-то интересуется.

Спустя пять минут телефон позвонил. Это был Кой.

— Теперь линия свободна, — сказал он. — Расскажите мне об их затруднениях.

Как можно кратко, Эдем рассказал Кою о компьютерном вирусе, о смерти американских агентов и о разговоре Триммлера с Гуденахом. Он даже поведал ему о Фруктовом Соке и о том, как произошло убийство Триммлера. Но он совсем не упоминал ни о Нордхаузене, ни о вовлеченности русских. Если британская секретная служба подключится к делу, она станет придерживать ЦРУ и предоставит ему то время, в котором он нуждался. Все эти органы безопасности любят сплетни, особенно в отношении своих же союзников.

— В форме свастики? — воскликнул Кой, когда он закончил. Эдем не ответил, и он продолжал: — Отвратительно, даже для янки. Все это известно вам от нее?

— Нет, — решительно соврал Эдем. — Я слышал различные разговоры между ней и другими сотрудниками ЦРУ.

— Но почему она поехала с вами?

— Она знала, что я уезжаю. И я вынудил ее.

— Принуждали во время всего пути через Атлантику? — последовал недоверчивый вопрос.

— К этому времени, думаю, она решила, что могла бы тоже продолжить работу. В конце концов, она человек из команды. Может быть, она просто хочет выяснить, что происходит.

— Это возможно. — Кой сделал паузу, и Эдем ждал, пока он продолжит. — Интригующая история, — сказал он наконец.

Эдем про себя ухмыльнулся. Он одержал верх.

— А теперь мне нужно поспать, — сказал он в надежде выиграть нужное ему время.

— Конечно. Будет правильней, кстати, не сообщать этой женщине о нашем разговоре. Более того, скажите, что мы не связывались с вами.

— Понятно. — Еще как понятно. Теперь начнется болтовня в «М-15», «М-16» и других более мелких разведывательных подразделениях. Им будет приятно смотреть, как янки, сами выбираются из этой дыры. И можно было бы добавить перцу в эту игру, если бы удалось удерживать женщину от контактов с ними, от проявления собственной воли. — Между прочим, ваш парень в зале челночных полетов был очень уж заметен.

— А она его видела?

— Видела.

— Жаль. Но если вы не будете высовываться, скажите, что за квартирой ведется наблюдение, она примет это. Поиграйте с ней немного.

Очень умно, подумал Эдем. Смогла бы она действительно поверить в это, после того как наружники показали себя?

— Прекрасная идея, — сказал он.

— Хорошо. Мы свяжемся с вами сегодня вечером.

— Завтра это удобней сделать. Я хочу немного поспать. А остальную часть дня я собираюсь чем-нибудь занять ее. Вечерний звонок лишний раз ее насторожит.

— Ну что ж, оставляем на утро.

— И не могли бы вы поставить кого-нибудь для наблюдения? Я не хотел бы, чтобы она улизнула, когда я буду спать. — Это должно произвести на нее впечатление.

— Хорошая идея. — Оба они знали, что квартира уже под наблюдением. — Переговорим с вами завтра и дадим инструкции.

Эдем положил трубку и прошел к входной двери. Он включил все сигналы охраны у двери и окон, прежде чем пройти к кровати и растянуться на ней. Но еще до этого он убедился, что его коричневая сумка была на месте.

Лили пришла в шесть часов вечера, открыв дверь своим запасным ключом, и застала Эдема под душем. Она оставила для него чашку чая на столике у кровати и прошла на кухню приготовить ужин.

— Что, наша гостья все еще спит? — спросил он, появившись на кухне в своем махровом халате с чашкой чая в руке.

— Совсем отключилась, — ответила Лили. — Когда ее следует разбудить?

— Дайте ей еще часок поспать. Она провела без нормального сна почти двое суток.

— Приготовить чай или кофе?

— Она же американка.

— Следовательно, кофе.

— Без кофеина.

— У нас такого нет. — Она улыбнулась, когда Эдем бросил озадаченный взгляд.

— Нужно всегда называть только реальные вещи. А что, по вашему мнению, хотела бы она поесть вечером?

— Бифштекс и почки? — вопросительно произнес он.

— Остается не очень-то много времени. Но я постараюсь управиться.

— Спасибо. — Он улыбнулся и поцеловал ее в щеку. — Хорошо быть дома.

— Ваши почтовые поступления в кабинете. По большей части счета, как я могла разглядеть.

Некоторые вещи никогда не меняются. Он надел прохладную хлопчатобумажную рубашку из серой ткани и свободные хлопчатобумажные штаны. Кожаные туфли без шнурков были старой и удобной парой. Наконец удовлетворившись своим внешним видом (волосы его, как всегда, были хорошо уложены и смягчены бриолином), он прошел в кабинет и просмотрел почту. Обычные объявления, несколько неинтересных для него приглашений, пачка счетов. Подписав счета для Лили за газ, электричество и другие услуги, он отправился опять на кухню.

Билли уже присоединилась к домоправительнице, и они явно ладили. Лили занималась пирогом из бифштекса и почек, Билли ей помогала.

— Хорошо поспали? — сказал он.

— А разве не видно? Это ваша постоянная пища? — поинтересовалась совершенно отдохнувшая Билли.

— Когда я дома, то да.

— А вы не хотели бы переехать в Калифорнию? — спросила она у Лили.

Пожилая женщина улыбнулась и покачала головой.

— Вы не смогли бы прокормить ее, — пошутил Эдем.

Ужин, появившийся на столе час спустя, был, как и ожидалось, хорош.

— Пенни за слово, — сказал Эдем, когда они наполовину закончили есть, а Билли не сказала ничего.

— Отчаяние, — произнесла она.

— Не говорите этого Лили. Она подумает, что вы про еду.

Билли улыбнулась и покачала головой.

— Лили прелесть. И такова же ее еда. Нет. Я просто думала… о своем одиночестве. Я хочу сказать, что я одинока с тех пор, как покинула Питера. Я жила с некоторыми парнями… Гейри был последним. Конечно, я могла бы обойтись и без них. Я просто избегала одиночества. Понимаете, когда у вас нет цели, легко искать что-то… Я не знаю. — Она сделала паузу. — Нечто такое, что тебе могут дать другие люди. Видите ли… Мне никогда не удавалось объяснить свои чувства. Никогда. Вероятно, поэтому я такая взвинченная.

— Продолжайте.

— При всех его ошибках, при всем его крике и визге, при всей его отвратности, мы достигали таких высот, которых я себе никогда не представляла. И мне отчаянно не хватает его. Старый потаскун, тщеславный Питер. Правда ничего не изменяет… в настоящей любви. Заменители никогда не срабатывают. Как бы вы ни старались и не пытались, чтобы они сработали. Может, мы и влюбляемся раз в жизни. Наверное, мы не можем победить свои неудачи. Или не хотим. — Она понурила голову.

— Когда я впервые встретился с вами, я принял вас за человека, потерявшего вкус к жизни.

Она подняла глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Потухшего человека. Некурящего, непьющего, лишь принимающего пищу, которая ему рекомендована врачом.

— Спасибо за такое определение.

— Не бойтесь моих слов. Как я сказал, таково было мое впечатление, когда я впервые встретил вас.

— А теперь?

— Вы в порядке.

— Получу ли я за это медаль или еще что-нибудь?

— Что-нибудь еще.

Она рассмеялась.

— Знаете, — произнесла она через некоторое время. — Я получаю удовольствие… Мне кажется, что прошлое не имеет такого уж значения, в конце концов.

— Что же наводит вас на такие мысли?

— Вы. И это место.

— Не понимаю.

— Вы научились жить в одиночестве. Нет, я говорю неправильно, дело не в одиночестве. Вы просто научились жить один. Большинство из нас на это не способны.

— Я научился этому в молодые годы. Понятие «одиночество» слишком всеохватывающее. Одиночество превращается в озабоченность. Это какой-то демон, захватывающий ваше воображение. Я умею игнорировать это, создавать свои собственные ценности. Это единственная возможность преодолеть одиночество.

Потом Билли помогла убрать со стола, а Эдем закончил список поручений для Лили. Можно было перейти в гостиную, где стоял большой кофейник.

— У нас нет кофе без кофеина, — сказал Эдем, когда Лили принесла кофе.

— Не важно. Приятно снова попить настоящий кофе. — Билли, заметив, что Эдем и Лили обменялись быстрыми взглядами, улыбнулась. — Не всегда же я была человеком, лишенным вкуса к жизни, какой вы меня представили.

— Может быть, сигарету? — быстро прореагировал он.

— Нет. Эту черту я еще переступить не готова.

— Не собираетесь ли вы перед отъездом повидаться с мистером Маркусом? — услышала Билли вопрос, когда Эдем вышел за новой пачкой сигарет.

Ответа она не расслышала.

В десять вечера Лили собралась уходить, и Эдем проводил ее до двери. Билли почувствовала их близость, их глубокую заботу друг о друге. Она захотела иметь такую же Лили. Может, такого человека надо ей поискать, вернувшись в Ла-Джоллу. Если, конечно, адвокаты оставят что-нибудь после того, как перемоют ей кости.

Более получаса Эдем рассказывал Билли о своем плане прохождения следующего этапа их добровольного задания. Она слушала, не прерывая. Тщательность, детальность его обоснований были безукоризненны. В общих чертах она знала об этом еще до того, как они приземлились в Манчестере.

— Но вы можете выйти из игры, если хотите, — сказал он, упомянув о телефонном разговоре с Коем. — Мои сотрудники уверены, что вы увезены из Нового Орлеана под угрозами, а теперь просто приглядываетесь к тому, что стану делать я. Именно это они и передают в ЦРУ.

— Не очень приятно. В ЦРУ решат, что я все разболтала. О компьютере и об агентурной сети.

— Я сказал, что подслушал ваш разговор с Такером и ухватил кое-что в дальнейшем. Они в это поверят. Ведь именно это они и ожидали.

— Какого же черта? Я все равно теперь осталась без работы. А вы думаете, что мне именно теперь следует отвалить?

— Решать вам. Все это началось как приключение. Теперь это реальное дело. Если вы хотите…

— Я не хочу. Если только этого не хотите вы.

— Но вы можете оказаться препятствием на пути.

— Вам не следует беспокоиться обо мне, — ответила она с долей раздражения. — Я сама присмотрю за собой. Не ухмыляйтесь, я это действительно имею в виду.

Он засмеялся.

— Это не ухмылка. Вы будете нуждаться в защите.

— А пистолет?

— Мы подумаем еще об этом.

— Не собираетесь же вы подкрадываться к кому-то без меня, не так ли?

— Зарекся не делать этого, — улыбнулся он.

— Вы негодяй. Вы вполне могли бы так поступить. Я стану спать у входной двери, чтобы у вас ничего не получилось.

— Будьте спокойны. Если бы я и сделал это, я бы сказал внизу, куда пошел.

— А я не хотела бы этого. И пожалуйста, не уходите без меня.

— Но пришло время отдыхать. Мы рано начали день.

— Я же только что поднялась с постели.

— Нам, тайным агентам, нужно преодолевать такие вещи, как сбой времени.

— Но я никогда не ложусь спать после сна. — Она с искренним любопытством посмотрела на него. — Вы действительно устали?

— Нет. Но я знаю, что для меня хорошо.

— В каком смысле?

— Между ними нарастало взаимное влечение. Это дало о себе знать еще в Новом Орлеане. Но Эдем сознательно оттягивал это вполне возможное проявление открытости. Он не мог позволить ничего, что притупило бы его профессиональные инстинкты. Он встал.

— В том смысле, что в последующие дни мне понадобятся все мои силы. Мне нужен отдых. — Он не был груб, просто прямолинеен. — Если не хотите спать, смотрите телевизор. — Он усмехнулся, пытаясь смягчить свои слова. — Вы почувствуете себя дома. Большая часть наших программ — американские.

Он протянул руку, дотронулся до ее плеча, погладил его и пожелал ей спокойной ночи. Эдем заметил, что она подняла подбородок, снова попытавшись скрыть свои морщинки. Но он ничего не сказал, она была хороша такой, какая есть. Он попрощался еще раз и пошел спать.

Она прилегла пять минут спустя, когда он начал успокаиваться, и молча скользнула к нему в постель.

Он лежал тихо, спиной к ней, отвернувшись, притворяясь, будто уже заснул.

— Я знаю, что вы не спите, — сказала она, придвигаясь к нему, обнимая его одной рукой, нежно прижимаясь, чтобы слиться с ним, превратившись как бы в одну личность в пределах этой постели. — Товарищеские отношения или секс — это сейчас не имеет значения, ушлый парень. Мне просто хочется быть с вами.

Он ничего не сказал, просто сжал ее руку, давая знать, что с ним все в порядке, что он тоже хочет быть с ней.

После этого все стало просто. Все, что они чувствовали, стало явным, и оба они сознавали, что это не может зайти дальше, пока не завершится все то, что предстояло им сделать.

Она провела носом по его уху.

— Дозор спящих поперек двери.

Они спали до четырех утра. Зазвенел будильник, и они поняли, что настало время возобновить их дневную игру.

Джорджтаун

Вашингтон

Был час ночи, когда ЗДА взял трубку, вытирая руки о пижаму. Звонок телефона заставил его вспотеть.

— Как же, черт возьми, они попали в Англию? — спросил его по телефону исполнительный директор. ЗДА впервые услышал об этом. — Гори оно все синим пламенем, вы же убеждали нас, что эта пара все еще в Новом Орлеане.

— Мы предполагали…

— Разве не поставлены под наблюдение все морские вокзалы и аэропорты?

— Да, сэр. У ЗДР тоже есть там свои люди. — Он пытался снять с себя хоть часть вины. — Мы даже перекрыли дороги. Я не вижу, как…

— И тем не менее они это проделали. Весь путь обратно в Англию. Лучше выясните, как вообще возможно такое безобразие. Свяжитесь с нашим посольством там. Позвоните им по следующему номеру. — Исполнительный директор назвал ЗДА номер, который только что получил от своего бюро в Лондоне. — Это британская разведка. Парня зовут Кой. Сделайте хотя бы это и позвоните мне снова утром.

ЗДА спустился вниз, к себе в кабинет, и набрал номер в Англии. Номер занят. Ожидая, он включил телевизор, настроив его на Си-Эн-Эн. Передавался репортаж о большой облаве на торговцев наркотиками в Сиэтле, а затем на экране появилось лицо президента.

— Президент прошлым вечером покинул страну для серии визитов в Европу… — в кадре было показано, как президент подымался на борт «Первого номера» военно-воздушных сил в Национальном аэропорту, — которые завершатся личной встречей с президентом России в Германии. Визиты начнутся с посещения Лондона, где президент должен встретиться с английским премьер-министром. После этого он полетит в Париж для встречи с президентом Франции, а затем в Германию для первой исторической конференции глав всех стран НАТО, Европейского Сообщества и Варшавского Договора. Эта встреча, которая многими рассматривается как первый шаг к объединенной Европе, охватывающей Восток и Запад, является…

ЗДА установил телефон на автоматический ответ, и теперь раздался звонок из Лондона. Он схватил трубку, прислушался, а затем представился.

— Моя фамилия Кой, — послышалось в трубке. — Наш человек совершил побег. — Он не собирался говорить янки, что его самого обошли и что ему пришлось просидеть в отделе информации почти двадцать четыре часа.

— Побег? — переспросил ЗДА.

— Именно. Улизнул. Он вернулся к себе на квартиру, и наши люди выследили его. Я говорил с ним по телефону, и он сказал, что придет утром. Кроме того, я знаю, что он выехал оттуда, черт бы его побрал, в ярко-красной спортивной машине и направился на юг. Теперь мы пытаемся найти его след.

— С ним была женщина?

— Да.

— Он объяснил почему?

— Нет, — соврал Кой. — Я хотел выяснить это сегодня утром. Думаю, что лучше всего вам подождать, пока мы не найдем их.

— Я не могу понять, как вы могли…

— Минуту, это целиком ваш спектакль. Мы там были для конкретной помощи. Так что потеряли их прежде всего вы. Я свяжусь с вашим посольством, когда что-нибудь прояснится. Всех благ.

Телефон отключился. ЗДА бросил трубку.

В телевизоре он увидел, как президент махал руками перед камерами, прежде чем закрылись двери «Первого номера» военно-воздушных сил. Он также увидел за президентом улыбающееся лицо ЗДР.

Прохвост отправился вместе с ним.

Он вдруг почувствовал себя одиноким.

Проклятие британцам! Проклятие им всем! Они разрушили его карьеру, и он даже не знал, поймет ли он когда-нибудь, почему это произошло.

Настало время покопаться. Снова обратиться к файлам. Он как-нибудь спасет их. Покопаться во всем. Ведь что-нибудь всегда проявляется.

Дрезденский Heide

Дрезден

Под ногами хрустела ломкая трава, четкие отпечатки оставались там, где поработал морозец раннего утра. Краган и другой старший офицер-штурмовик в обычных своих горчично-коричневых бриджах для верховой езды и ботинках из черной кожи сопровождали через лес нового лидера. Это был для них важный момент; требовалось доказать полную свою готовность к успешному выполнению поставленных перед ними задач.

Фрик, шедший посредине, был преисполнен гордости, его длинное черное кожаное пальто доходило до земли. Его волновали их военные эмблемы. Он воображал себе, как они будут выглядеть в центре красно-золотисто-черного флага, высоко развевающегося по ветру на флагштоке стадиона, где они хотели проводить свои празднества. Это символизировало бы гордую и новую Германию, фатерланд в его подлинной славе.

На полянке стояло деревянное строение с острой крышей в стиле шале, длиной приблизительно в сорок и шириной в двадцать метров. Оно укрыто от посторонних глаз деревьями и находилось в той части дрезденского Heide, которую Митцер закупил для партии: достаточно далеко, чтобы его можно было заметить с дороги или чтобы самые громкие звуки долетали отсюда до прохожих.

При их приближении из укрытия выступили штурмовики. У всех на боку были кобуры с пистолетами, а двое были вооружены ручными пулеметами. Отсюда никто не мог бы неожиданно улизнуть. Применялись самые жесткие меры безопасности.

Увидев Фрика, которого им было приказано ждать, штурмовики вытянулись по стойке «смирно» и подняли руки в традиционном нацистском приветствии.

— Хайль, Хайль! — Приветствие было двойным и тем отличалось от прежнего нацистского, которое оказалось дискредитированным, когда Германия проиграла войну. После долгих дебатов Совет решил, что буквальное повторение всех лозунгов, формы и символики, абсолютное копирование всех внешних атрибутов прежней нацистской партии излишне и даже невыгодно. Поэтому кое-что изменили, переделали, чтобы не выглядеть столь однозначно. Фрик против этого не возражал. Он мог переждать это, зная, что близко время, когда возникнет партия, которая не поступится ни в принципах, ни в деталях формы и символики.

Проходя мимо охранников, он по всем правилам ритуала отвечал на их приветствия. Он наслаждался их преданным видом. У них общее дело. И совершенно необходимо, чтобы они смотрели на него снизу вверх, боялись, уважали и любили его.

Один из штурмовиков открыл дверь и провел их в строение, Фрик вошел первым, а остальные последовали за ним. Внутри было темно. Слева и справа по ходу длинного узкого коридора были двери со стеклянными глазками. Мнимый центр по обучению молодежи самообороне и дисциплине предназначался для боевой подготовки подпольных террористических групп. В более широком смысле это была легальная база.

Идя по коридору, Фрик заглядывал в некоторые глазки. В комнатах шли занятия по приемам каратэ, контролю над толпой, применению полицейских дубинок, использованию ножей и кастетов.

В конце коридора располагалось полностью оборудованное современное стрельбище с тремя ячейками для стрельбы. Однако оружие и боеприпасы хранились не здесь. Они были упрятаны в другой части дрезденского Heide, в надежном месте. Всему находившемуся там оборудованию можно было бы дать правдоподобное объяснение: это место тренировок для тех, кто интересуется военно-спортивными дисциплинами.

Последняя дверь за стрельбищем не имела глазка. Краган извинился, опередил Фрика и распахнул ее. Новый лидер и сопровождавший его офицер вошли туда, и Краган крепко затворил дверь за ними. Обитая звуконепроницаемой прокладкой, деревянная дверь была заключена в тяжелую стальную раму. Подобным же образом была укреплена и остальная часть комнаты. С потолка свешивалась единственная электрическая лампочка. В середине находился кухонный стол с покрытием из огнеупорной пластмассы и с изогнутыми металлическими ножками. К нему были придвинуты три стула. Один был свободен, на двух других сидели люди в гражданской одежде со связанными за спиной руками и вставленными в рот кляпами. За одним из них стоял манекен из витрины, одетый в военную форму. Еще один манекен был поставлен к окну. За окном находилась другая стена. Всего в комнате было три окна и одна дверь. Это была комната внутри комнаты с окнами, выходившими на стены строения. Третий манекен занимал стул, отставленный от стола к стене.

— Пожалуйста, не пересекайте белую линию, — предостерег Краган Фрика, передавая ему набор глушителей шума. Начертанная на полу белая линия проходила не более чем в трех футах от двери и шла параллельно ей. — Все будет готово через две или три минуты, — добавил Краган, немного волнуясь; он знал нелюбовь Фрика к долгому ожиданию.

Фрик кивнул. Все должно быть готово заранее.

— Белая линия, — сказал офицер, — начертана для того, чтобы обезопасить вас. Если вы пересечете ее, вы войдете за…

Нескрываемое презрение на лице Фрика остановило его.

— Я знаю, для чего она, — холодно заявил Фрик.

— Разумеется, мой фюрер.

Краган подал знак офицеру отступить назад, а затем придвинулся ближе к Фрику.

— У нас были звонки от членов Совета в отношении беспорядков в Шарлоттенбурге.

— Что же они говорили? — спросил Фрик, частично погасивший уже свое раздражение.

— Что сообщения телевидения и газет поддерживают вашу точку зрения. Общественность становится сытой по горло картинами насилии и смерти. По-видимому, вы правы — может быть, наступило время для партии действовать в открытую.

Фрик улыбнулся:

— Они и это сказали?

— По крайней мере, к этому все сводилось. — Краган не добавил, что он сам ожесточен, но отстаивал курс Фрика, защищал его положения, пока им не осталось ничего другого, как согласиться с ним.

— Хорошо. Где Альберт Гуденах?

— О нем известно только то, что он вылетел во Франкфурт из Нью-Йорка. Теперь он где-то в Германии.

— Найдите его. Он опасен тем, что хранит в памяти. Смерть Триммлера привела его в ужас.

— Может быть, он едет сюда?

— Будем на это надеяться.

Дверь за ними открылась, и в комнату вошел младший офицер. Он кивнул Крагану, который повернулся к Фрику.

— Все готово. Вы можете надеть свой глушитель шума.

Фрик и другие натянули глушители на уши и повернулись к столу. Единственная лампочка горела вполнакала.

Ожидание длилось почти минуту.

Фрик уже начал ощущать беспокойство, когда в комнате раздался сильный взрыв. Из левого окна в комнату была заброшена шумовая граната, упавшая в самом центре. Она взорвалась с оглушительным треском и ослепительной вспышкой, которые подавляли все ощущения, а распространившийся немедленно дым вызвал острую резь в глазах. Дверь слева была сорвана с петель специально размещенными зарядами и теперь валялась на полу.

В то же самое время боевик в черной маске ворвался в комнату из окна, откуда была брошена граната; его автомат Калашникова был нацелен на манекен, стоявший у противоположного окна. Поток пуль разрезал манекен пополам. Второй боевик ворвался через взорванную дверь, стреляя из своего автоматического оружия по кухонному столу; его мощная очередь снесла голову манекену, находившемуся рядом. Еще одна граната, и третий боевик прыгнул за ней в окно еще до того, как она взорвалась. Когда же взрыв произошел, он открыл огонь из полуавтоматического пистолета, поразив манекен на стуле, отставленном от стола.

Первые два боевика подбежали к связанным людям и перерезали веревки. Третий боевик прикрывал их, его оружие было готово встретить неожиданное вторжение.

Затем было включено яркое освещение, спрятанное под крышей. Боевики, расслабившись, радостно смеялись, заложники присоединились к общему ликованию. Все это дело заняло не более пяти секунд.

Фрик снял глушитель шума и прошел через комнату к молодому человеку, который, как он знал, был руководителем операции.

— Прекрасно выполнено, — поздравил он Кааса. — Вы хорошо подготовили своих людей.

Каас встал по стойке «смирно», отдал приветствие, а все другие последовали его примеру.

— Использование ваших людей в качестве заложников, — задал вопрос Фрик, — хорошо ли это? Можно ведь и потерять в суматохе кого-то. А нам, как вам известно, нужны все наши молодые люди.

— Это же единственный способ… постичь реальность смерти, — ответил Каас. — Тот, кто несет смерть, должен научиться спокойно смотреть ей в лицо.

— И вы каждый раз заменяете расположение манекенов и заложников?

— Да, мой фюрер. Вся акция не должна занимать более пяти секунд. Мои люди обязаны моментально определять противника и действовать мгновенно.

— Хорошо. Отлично. В нашей следующей операции участвует именно этот состав?

— Да. Плюс Крише — офицер, который докладывал вам о готовности.

Фрик повернулся к Крагану:

— А когда эта комната будет готова для имитации нашей следующей акции?

— Сегодня вечером.

— Это дело — наиважнейшее для нас, — сказал Фрик Каасу. — Участники акции не должны знать о месте действия до тех пор, пока они не прибудут туда. Секретность абсолютная. Мы не можем допустить провала. А теперь позвольте мне поговорить с вашими людьми.

Каас представил лидера своей боевой группе. Краган наконец мог слегка расслабиться. Все прошло хорошо. В Шарлоттенбурге люди показали свое умение. Но это лишь разминка перед настоящим делом. Если общественность шокирована резней на Олимпийском стадионе, то следующий спектакль пройдет на телевизионном экране в таких красках, которые низведут фильмы о Рэмбо до уровня диснеевских мультиков.

Весьма спокойный и сдержанный человек, Краган испытывал сейчас чувство полного удовлетворения. Он предвкушал успех.

Ничто теперь их не остановит.

Воздушное пространство Европы

Эдем как-то весь блаженно светился, когда четырехместный «Пайпер-Эрроу» летел на высоте двух тысяч футов в бурном, покрытом кучевыми облаками небе Германии.

— Что вас так радует? — спросила Дженни Дейл, сидевшая слева от него за штурвалом одномоторного самолета с низко посаженными крыльями.

— Ничего особенного. Вспомнилось кое-что, — ответил он.

— Сколько еще лететь? — закричала Билли с заднего места, стараясь преодолеть рев мотора мощностью в двести лошадиных сил.

— Двадцать минут, — ответила Дженни. — Мы почти на месте.

Самолет летел в Ганновер. Невидимая рука менявшего свое направление ветра пыталась ему мешать. Фюзеляж сотрясался в круговерти воздушных потоков. Эдем оставался в собственном своем мире.

В то утро он увидел группу наблюдения из окна гостиной. Они запарковались по другую сторону улицы у лавки ювелира.

Пленка инея покрывала их «ровер-стерлинг». Группа из трех человек находилась в машине. Время от времени они включали двигатель, пытаясь согреться. Он знал, как долго еще будет ощущаться ими холод после такой морозной ночи.

— Я готова, — сказала Билли, выходя из ванной.

— Поехали, — ответил он.

Эдем задернул занавески, открыл входную дверь, выключил свет в ванной. В «ровере» должны были видеть, что они собираются уходить. Он подхватил свою коричневую сумку. Кроме оружия, туда легли две водолазки, немного белья и туалетные принадлежности. На этот раз он действительно собирался путешествовать налегке.

Она последовала за ним с небольшим чемоданчиком в руке.

Красный «Феррари Ф-40», дожидался их в подземном гараже.

— Уф! — услышал он восхищенную Билли. — Это ваши?

Он кивнул. «Эмма» и «Стид» стояли бок о бок. Эдем был бы счастлив, если бы все это кончилось и он мог осесть дома и опять наслаждаться своими машинами. Он знал, что дни его службы миновали. После событий в Новом Орлеане и этой последней авантюры, в которую он пускался сейчас, Кой и ему подобные не допустят его возвращения на работу.

Он подтолкнул «галуинг», а затем отпер пассажирскую дверцу «феррари», чтобы впустить Билли. Опустив сумку между ее ногами, он обошел вокруг машины и забрался на место водителя.

По возможности спокойно и тихо он постарался завести мотор. Но в пределах этого небольшого гаража звук мотора показался ревом скорого поезда. Выведя машину с места стоянки, он подъехал к автоматическим дверям гаража. Управление ими было подключено к фотоэлементу, и он нажал необходимую кнопку.

Этого меньше всего ожидала группа наблюдения. Ее водитель увидел, как раскрылась наверху дверь гаража. Он в спешке пытался опустить стекло, поскольку покрывавшая его изморозь затрудняла видимость, но к моменту, когда ему удалось это сделать, «феррари» уже оказался на выезде и включенные фары машины ослепили его. За это время «феррари» повернул направо и помчался на полной скорости.

— Это же он! — закричал водитель своим коллегам по группе наблюдения. — Он хочет смотаться!

Двигатель «ровера» провернулся, но не сразу заработал в нормальном режиме. Водитель в спешке слишком сильно нажал на акселератор, и машина сползла в сторону, поскольку задние ее колеса забуксовали на тонкой ледяной корке, образовавшейся от ночного мороза. Более того, она ткнулась в запаркованную машину соседнего ряда.

— Гадина! — нервничал водитель, пытаясь исправить свою оплошность.

— Давай же, гони! — торопили коллеги.

В конце концов «ровер» вошел в норму и рванул за «феррари». Но тот, выиграв время, уже растворился в утреннем тумане.

— Они передадут по радио всем полицейским машинам, — сказал Эдем. — Но их задача — не останавливать нас, а просто не упускать из виду.

— Почему же не останавливать?

— Потому что мы не делаем ничего плохого. Им важно знать, куда мы направляемся.

— Тогда не гоните. Если вы не желаете, чтобы нас задержали.

Он усмехнулся:

— Все в порядке. Я еду по правилам.

Почти сорок минут они колесили по пустым улицам предместий. Проехали Чисвик и аэропорт Хитроу под дорогой «М-25», миновали деревни Уентворт и Саннингдейл, направляясь к Уокингу.

Запарковались на его обычном месте, глубоко запрятанном в тени.

— Останетесь здесь? — спросил он.

— Я бы лучше вышла. — Она почувствовала его нервное напряжение. — Если подойдет полицейский, обнаружит машину и меня в ней, я не буду знать, что говорить. — Она обманывала и себя и его.

Внезапно ему стало все равно. Ему нечего скрывать. Он мог только ей сказать, что никогда ни с кем не делился своей тайной, кроме Лили, да и то это было давным-давно.

— Пойдемте, — сказал он. И, оставив запаркованный «Стид», они прошли к вращавшейся и погнутой решетке, через которую пролегал его путь к родным.

На западном холме она несколько отстала от него, дав ему возможность одному подойти к трем могильным камням, ласково их потрогать. Она не все слышала, что он говорил, но догадывалась о смысле его обращения к родным могилам после долгого своего отсутствия. Закончив свой традиционный ритуал, он подозвал ее.

Пробираясь между могилами и почти достигнув Эдема, Билли споткнулась. Он бросился вперед и с легкостью подхватил ее. Она еще раз удивилась силе, заключенной в таком компактном теле.

— Больно, да? — спросил он ее.

— Не говорите глупостей, — ответила она, — вам лучше знать.

— Виноват. Не привык отказываться от самозащиты.

Она дотронулась до его щеки.

— Поговорите со мной, крутой парень. Как вы говорите с самим собой.

— Именно так?

— Именно так.

— Я уже рассказывал вам о Маркусе. И о своих родителях. О том, как они погибли.

— Я знаю, о чем вы говорите, когда приходите сюда. Я знаю, что они реальны. Вот здесь… — она слегка ударила его по лбу, — они живы.

— Да.

— А сейчас вы чувствуете его?

— Он никогда не покидает меня.

— Что же он говорит?

— Ничего. Он во мне. Он моя половина.

— Как это может быть?

— Не знаю. Я… во мне существует ощущение, которое я не могу объяснить. Оно исходит из ничего. Оно не имеет причины.

— И оно присутствует сейчас?

— Присутствовало. Когда мы покидали дом. Иногда оно поглощает меня. Когда я в опасности, когда все против меня, вот тогда-то оно особенно сильно. Я убиваю не раздумывая, я даже наслаждаюсь этим. Но боль легко переносится, когда испытываешь удовольствие. В такие моменты у меня нет души.

— И вы думаете, что вы действительно такой?

Он кивнул.

— Я был лучшим оперативным работником, которого они имели. Это правда, ведь человек всегда знает, чего он стоит. Я наслаждался убийствами, а не просто выходил и убивал. Я наслаждался опасностью. Они это видели, но не понимали, начальники канцелярских столов. На самом деле, мне все было безразлично. Мне было безразлично, останусь ли я жить или погибну.

— Но почему?

— Не о ком было заботиться. Они были мертвы с моего малолетства. Поэтому мне не просто хотелось, мне нужно было во все ввязываться. Если бы я погиб, я получил бы конечное вознаграждение. Я перешел бы на другую сторону. — Говоря это, он улыбнулся.

— Чтобы присоединиться к ним?

— Что-то вроде этого.

— Желание смерти. Они увидели это там, в Новом Орлеане.

— Это им почудилось.

— Я видела вас с Лили. Со мной. Здесь, с вашей семьей. Разве это вам все равно?

— Но как объяснить тогда темноту, которую я чувствую внутри себя? Может быть, это и есть зло?

Его слова вдруг поразили ее.

— Вы считаете, что это Маркус? Он подталкивает вас изнутри?

— Нет. Это не он. Это я.

— Да нет же, вовсе не вы, крутой вы мой забияка. Не вы. — Она обвила его руками и прижалась к нему. — Не вы. И даже не Маркус. Просто боль. Маленького мальчика. Разве вы не понимаете это?

— Но Маркус же там. Я знаю, что он внутри меня.

— Он там. Он всегда был там. Но он же любит вас. Так, как вы любите его. Но вы все же были маленьким мальчиком, предоставленным самому себе. Утрата, ущербность и много боли… Разве вы не видите?

И он начал рыдать, здесь, на кладбище, наедине с ней, рядом с теми, кого он больше всего любил и кого ему больше всего не хватало.

Полицейская машина засекла красный спортивный автомобиль в девяти милях к югу от Эшфорда в Кенте. Он несся со скоростью в семьдесят миль по местной дороге в зоне с разрешенной скоростью в пятьдесят миль в час.

Полицейский прибавил газ, чтобы начать преследование, но второй водитель попросил его сбавить скорость.

— Эта машина в розыске. Сообщите о ней, но не задерживайте.

— Но он же превысил разрешенную скорость.

— Оставайтесь позади, я передам сообщение.

К моменту, когда они получили инструкцию преследовать и наблюдать, «феррари» исчез в вихре скорости в сто сорок миль в час.

— Они действительно теперь будут гнаться за нами, — сказала Билли, никогда раньше не испытывавшая наслаждения от такой скорости.

— К тому времени, как они подключат поисковые команды, мы уже будем на месте. С вами все в порядке?

— Да. Почти. — Гонка на пределе возможностей не только радовала ее, но и пугала. Но она верила Эдему, видела, как он проводит машину вокруг рытвин, плавно прибавляет и убавляет Скорость, является органичной частью этой великолепной машины, оставаясь вместе с тем ее умным кормчим. Вот так нужно заниматься любовью, думала она. Но затем содрогнулась, вспомнив его слова о желании смерти.

К северу от Дангенесской атомной электростанции он сбавил скорость и, минуя деревню Ллойд, направился к небольшому аэропорту. «Феррари Ф-40» проскочил въезд и остановился чуть в стороне от терминала, рядом с желтым фургоном «Форд-Транзит».

— Давайте побыстрее, — повернулся он к Билли.

— Не могу! — сказала она, тяжело дыша. — Пока еще нет.

До него дошло, как сильно повлияла на нее скорость. Он коснулся рукой ее плеча.

— Трясутся ноги?

— Смеетесь, бандит.

Не смеюсь, — усмехнулся он. — Нам пора отправляться.

— Минутку, минутку.

Он поцеловал ее в лоб, вылез из машины и зашел с другой стороны. Открыв дверцу, он протянул ей руку.

— Выходите. Нам необходимо двигаться.

Черт с вами, ушлый парень! — ответила она, схватив его руку и выбираясь из машины.

— Они действительно у вас дрожат! — воскликнул он, когда она подковыляла к нему. — Извините великодушно.

Затем, подхватив две сумки, он не спеша направился в терминал. Билли шла рядом.

Спустя пять минут они пересекли зал отправления на местные рейсы и рейсы Европейского Сообщества. «Пайпер-Эрроу» уже изготовился к взлету.

Еще через девять минут самолет взмыл в воздух с неровной беговой дорожки. Это был визуальный рейс с неотмеченным местом назначения.

— Куда же он снова подевался, черт бы его побрал? — немного позже спросил у Коя его начальник. Им пришлось потратить более часа, чтобы разыскать «Феррари Ф-40».

— Никакого представления. Мы проверили движение самолетов. Их самолет прибыл из Манчестера. Пилот нанят для перегонки машины.

— Куда именно?

— Никто не знает. Это визуальный полет. Им не нужны полетные данные, если они летят за пределами контролируемого воздушного пространства.

— А кто там пилот?

— Да та же самая девица, с которой они перелетели через Атлантику.

— Боже мой, все с каждой минутой становится запутанней. Больше никакой информации?

— Пока нет.

— Временно скроем это от янки. Вернемся к вопросу, когда будет какая-нибудь ясность.

Кой положил телефонную трубку. Ничего ровным счетом нельзя сделать, пока не будет обнаружен самолет. А на это потребуется время. Невозможно ведь связаться со всеми пунктами контроля за воздушным движением в Европе, с каждым аэродромом, с каждой компанией, занимающейся воздушными перевозками.

Действительно, проклятая выдалась ночь, длиннющая. Он положил ноги на стол, откинулся назад, повернулся в кресле и заснул.

— Благодарю, — сказала Дженни, принимая от Эдема туристический чек и опуская его в карман своей летной куртки. — Приятно иметь с вами дело.

— Будьте, пожалуйста, осторожны по возвращении.

— Никаких проблем. Вы же не перевозите наркотики или что-нибудь в этом роде. Еще один чартерный рейс, не больше.

— Но даже при этом разведка может добраться до вас.

— Цып, цып, цып, — закудахтала она. — Не станут же они меня пытать, верно? Вырывать у меня ноготь за ногтем.

Эдем рассмеялся:

— В этом не сомневаюсь. Но они станут задавать вам каверзные вопросы. И запомните, когда они спросят о Билли, скажите, что она была расстроенной, в нервном напряжении. Казалась обиженной мною.

— Ай, ай, ай, капитан.

— И спасибо. Благополучного рейса.

Билли тоже попрощалась с летчицей, и Эдем отправился искать фирму, сдающую в аренду машины. Двадцать минут спустя они уже были на Зальцгиттер аутобан, направляясь в Нордхаузен, находившийся в каких-нибудь ста десяти километрах к югу.

Штаб-квартира КГБ

Площадь Дзержинского

Москва

— Да, Дмитрий Дмитриевич, — сказал Ростов в телефонную трубку.

— Американцы в панике, — сообщил Зорге. — Они думают, что англичане имеют какие-то свои виды.

— Англичане ничего не знают.

— Они боятся, что мы что-то замышляем.

— Чепуха.

— Именно это я им и сказал.

— Постарайтесь снять напряжение. Если они не могут из-под локтя рассмотреть свою задницу, это еще не означает, что мы все дело ставим под свой контроль.

— Я должен это передать дословно?

Ростов засмеялся:

— Смягчите, пожалуйста. Их надо успокоить.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах.

Наступило довольно длительное молчание. Потом Ростов сказал:

— Мы наши Альберта Гуденаха.

— Я могу сообщить им об этом?

— Да.

— И сказать, где он находится?

— Сказать, что мы напали на его след. Что мы следим за ним.

Ростов определил все возможные места появления Гуденаха. В частном порядке он даже попросил некоторых старейших членов организации «Призраки Луцы» помочь ему в розыске беглеца. Нордхаузен оказался одним из таких мест. И его люди вскоре нашли там исчезнувшего ученого.

— Я передам им все это.

— Хорошо. Мы разберемся в данной ситуации, Димитрий Дмитриевич. Только успокойте американцев. Это дело крупнее, чем они себе представляют. Мне ясна подоплека всей проблемы. Но у меня еще нет ответов на многие вопросы. Время дорого, и мне нужно иметь все, что я смогу получить.

— Постараюсь, как говорят здесь, держать их подальше от вашей спины.

— Я знаю, что вы сумеете это сделать. Кое-кто повыползал из сточных труб. И нам нужно туда самим внедриться, чтобы покончить с этим делом.

Дорога в Нордхаузен

Горы Гарца

Дорога из Ганновера в Нордхаузен проходит через все самые лучшие места Западной Германии и через самые худшие — на Востоке. Первая ее секция представляет собой смесь трехрядных автобанов с двухрядными старыми дорогами. Движение там скоростное, то есть сто километров в час вполне допустимо. Прилегающая к дороге сельская местность очень живописна. Мелькают изобильные, хорошо обработанные поля и высоченные леса, простирающиеся до горизонта. Чисты и ухожены небольшие городки и деревни. Тоже самое можно сказать об их жителях. Впечатление процветания и спокойной, деловой жизни.

Когда четырехколесный передвижной седан «ауди-куаттро», который они арендовали, достиг прежней границы, проходившей между деревнями Тантерборн и Макенроде, все внезапно и резко изменилось. Пограничная стена все еще стояла, пересекая сельскую местность гигантским четырнадцатифутовым сторожевым забором, который тянется по обе стороны до горизонта. Дорога, на которой когда-то стояла пограничная застава, сужалась до ширины двух встречных машин. И слева и справа виднелись опустевшие наблюдательные вышки.

Они запарковали «ауди» на месте бывшей погранзаставы — небольшом кусочке забетонированной земли на краю дороги. Затем через поле прошли туда, где стена прерывалась, будто разрезанная гигантскими ножницами.

— А я всегда думала, что она не имеет перерывов, — сказала Билли, подходя к ней и боязливо дотрагиваясь до нее.

Там было даже две стены, проходившие параллельно друг другу. Одна, у которой они стояли, была сложена из цепочки тяжелых блоков, растянутых между бетонными башнями, расположенными в пятнадцати метрах друг от друга. Вторая имела ту же конструкцию. Промежуток между ними — полоса в сорок метров шириной — простреливался из пулеметов со сторожевых вышек и вдобавок был минирован. Клочок земли, не знавший заботы человеческих рук, покрытый мелкой сорной травой.

Они пробыли там минут двадцать, осматривая место, где еще недавно господствовали страх и унижение, где гибли люди, чьи мечты превратились в прах.

— Я думаю, что все это будет снесено и отправлено в отбросы, — сказала Билли, возвращаясь с ним под руку к машине.

— По-моему, следует оставить это в таком виде. Чтобы напоминать людям о темной стороне жизни.

Окрестности стали другими, сельская местность менее населенной, меньше техники на полях. Дороги были с выбоинами, их мало ремонтировали с 1944 года. Деревни и городки, которые они проезжали, выглядели жалкими, с полуразвалившимися строениями. Прилизанные «мерседес-бенцы» и «БМВ» перемешивались с дымящими и громыхающими «трабантами», «вартбургами» и «ладами». Среда, которой не хватало динамики предпринимательства.

Затем появился Нордхаузен — промышленный центр, превратившийся в экологическую катастрофу. Это был древний город, имевший богатые традиции пивоварения. Но перед Второй мировой войной в нем построили заводы по выплавке стали и производству боеприпасов. С тех пор (при коммунистах это утвердилось) Нордхаузен стал известен прежде всего металлургией, выбрасывавшей в атмосферу свой неочищенный, черный дым, который отравлял окружавшую его красивую сельскую местность. Деревья в лесах величественных гор Гарца стали постепенно чахнуть. А сам Нордхаузен из-за вечной копоти и чада превратился в грязный город с грязными людьми, которым ничего не оставалось делать, как тяжело работать и много пить, а затем опять идти на работу и опять же пить. Город получил в последние годы крупную помощь в двадцать миллионов фунтов для очистки. Но потребуется еще много лет, прежде чем Нордхаузен зазеленеет, вздохнет свободно от бремени экологически опасных производств.

Они въехали в город с запада через Гунцероде по растрескавшейся дороге 243, которая вела мимо «ИФА моторенверк», где когда-то производили велосипеды, а теперь поднялись до выпуска мотороллеров. Было почти пять часов вечера, когда они наконец достигли центра Нордхаузена.

Машина увязла в массе узких вагончиков, сновавших между расположенными у дороги фабриками. Миновав три светофора, они въехали в городской центр, на широкий бульвар, имевший довольно ощутимый холмистый рельеф. Множество лавок, забегаловок, контор по услугам находилось в стороне от проезжей части. Мелькнули витрины «Макдоналдса», рекламы американских пищевых товаров быстрого приготовления.

— Не купить ли здесь гамбургер или пиццу? — спросила проголодавшаяся Билли.

— В отеле. Мы скоро там будем. — Это было решение, о котором Эдему пришлось вскоре пожалеть.

Уточнив направление, он обнаружил, что проехал слишком далеко. Повернули назад к «ИФА моторенверк» и там еще направо. Через девять кварталов однообразных, сложенных из квадратных плит домов для рабочих спросили Йоркштрассе. «Куротель», пятиэтажная башня из стекла и некрашеного бетона, гордость восточногерманской архитектуры 1950-х годов, находился здесь.

Тучная и не очень приветливая регистраторша, согласно культурной норме своих сограждан, немного говорила по-английски. Эдем счел ненужным говорить по-немецки и потому усиленно жестикулировал, чтобы заставить ее понять себя. В конце концов с помощью других служащих, которые владели английским не лучше, чем она, удалось договориться о двух комнатах.

— Зачем же две? — спросила Билли, когда они поджидали едва работавший лифт, чтобы подняться на третий этаж.

— Так безопаснее.

— Для кого?

— Для нас обоих. Если мы подвергнемся нападению, за нами останется лишнее укрытие.

— Глупость, — сказала она и слегка ткнула его в бок, заметив усмешку Эдема.

Комнаты их были соседние и одинаковые: жалкое проявление спартанского комфорта, имеющего целью подольше держать гостя в вестибюле отеля.

— Не доверяю я этим постелям, — ворчала Билли, кидая свой чемоданчик на кровать и наблюдая, как из нее поднялось облако пыли. Это была узкая, на одного человека, кровать с тонким, как вафля, матрасом, протертым посредине. Коричневое шерстяное одеяло, по всей видимости, находилось здесь со времени основания отеля. Обстановка состояла из небольшого стола, одного стула с пластмассовым сиденьем, прикроватного шкафчика с выдвижными ящиками. Гардероб заменяло углубление в стене без дверцы, но с металлической планкой, протянутой поперек.

Она зашла к Эдему, который развешивал свои немногие вещи в стенном углублении.

— Это называется европейским гостеприимством? — спросила она.

— Это называется европейской культурой.

— Я не могу оставаться здесь. Это еще хуже того места в Новом Орлеане.

— Это все, чем мы располагаем.

— Вы дрянь! — старалась она развеселиться, оглядывая комнату. — Вы действительно знаете, как вести себя с молодой женщиной, крутой парень?

— Помилуйте, это же роскошь в сравнении с некоторыми местами, где мне случалось переспать.

— Переспать?

— Это означает то, что вы слышите. Вы не в более худших условиях.

— Я полагаю, что у них не водится обслуживать номера?

— Еще одна скверная капиталистическая привычка.

— Но я проголодалась.

— Тогда пошли поедим.

Пища была, как и ожидалось, отвратной. Сосиски с кислой капустой и черный хлеб. Традиционное немецкое меню.

Они пришли к согласию, что это все равно следовало попробовать.

— Но ведь мы могли съесть пиццу в городе, — напомнила она ему. — Все кончено, я не буду без рассуждения следовать вашим советам.

Когда они проходили мимо регистратуры, дежурного на месте не оказалось. Эдем быстро наклонился над столом и, открыв регистрационный журнал, стал его просматривать.

— Внимание! — предупредила его Билли, увидев движение в комнате позади.

Эдем положил журнал на место и отступил от стола. В тот же момент появилась полная регистраторша.

Эдем улыбнулся, покачал головой в знак того, что ему ничего не нужно, взял Билли за руку и подтолкнул к лифту.

— Ну? — спросила она, когда за ними закрылась дверь.

— Следующий этаж над нами. Номер 416.

— Итак, вы оказались правы. — Она почувствовала трепет возбуждения. — Вы, как всегда, правы. Вы утвердительно качаете свои права. — Она хлопнула его по ладони в знак победы. — Вы нашли его, мой крутой. Ну что, посетим ученого?

— Пока еще рано. Он вышел.

— Откуда вы знаете?

— Ключ висел в регистратуре.

— Да, вы действительно ушлый парень.

Было восемь часов вечера, когда Эдем увидел Гуденаха, возвращавшегося с Йоркштрассе. Он был в пальто и шел немного наклонившись вперед, защищаясь от колючего ветра. Он прихрамывал, на что сразу же обратил внимание Эдем, вспомнив пароход на Миссисипи. Он еще и пошатывался, вероятно, выпил. Гуденах вошел в отель, но Эдем не покидал своего поста, подождал минут пять, убеждаясь, что никто за ним не следует. Потом вместе с Билли они поднялись на четвертый этаж и подошли к номеру 416.

Удостоверившись, что они одни, Эдем постучал в дверь.

— Bitte? — услышал он голос ученого.

— Полиция, — ответил Эдем.

Наступило короткое молчание, затем была снята предохранительная цепочка, и дверь немного приоткрылась. Он увидел, как у Гуденаха от удивления изменилось лицо, когда он узнал человека из Нового Орлеана, узнал и потянул на себя дверь. Но Эдем подставил под косяк ногу, а потом сильно нажал на дверь, преодолев сопротивление изнутри.

— Что вам нужно? — закричал перепуганный Гуденах, когда оба они вошли в комнату. — У вас здесь нет никаких прав.

— Мы здесь только для того, чтобы помочь вам, мистер Гуденах, — сказал Эдем, закрывая за собой дверь. — Только для этого. Вам может угрожать опасность. — Он почувствовал запах вина; очевидно, выпито было немало.

Гуденах, ослабленный алкоголем, не мог до конца понять ситуацию при своем опьяненном состоянии, что нужно им и что делать ему.

— Успокойтесь, мистер Гуденах, — сказала Билли, надеясь, что присутствие женщины в какой-то мере его успокоит.

— Я американка. Этот джентльмен — англичанин. У нас было задание оберегать вашего друга, мистера Триммлера. Мы хотим выяснить, что произошло. И помочь вам, если вы окажетесь в беде.

Говоря это, она коснулась своей рукой руки Гуденаха.

— Мы действительно находимся здесь для помощи, — успокаивала она его.

— А кто еще знает, что я нахожусь здесь?

— Никто. Насколько я могла в этом убедиться.

— А ваши люди? Они ведь знают?

— Пока нет.

Он отступил назад и присел на край кровати. Ему было непонятно, почему они оказались здесь.

— Как же вы нашли меня?

— Власти проследили вас до Франкфурта, сэр, — вмешался Эдем.

— И что же теперь?

— Они продолжают вас разыскивать.

— Не понимаю. Как вы оказались здесь? Как могли вы узнать?..

Билли снова взяла инициативу:

— Мой коллега слышал разговор между вами и мистером Триммлером.

— Какой разговор?

— В Новом Орлеане, в отеле «Хилтон», — вмешался Эдем и продолжал, пытаясь смягчить остроту: — Мой номер был рядом с вашим. Это была простая случайность, ничего более.

— Вы что, шпионили за нами?

— Нет.

— Не пудрите мне мозги. Просто так не слушают разговоры в номерах отеля.

— О’кей. Я хотел услышать ваш разговор. Это не шпионаж. Простое любопытство. Поймите, я был приставлен охранять вашего друга. Вы с ним беседуете в номере рядом со мной. Стены тонкие. Я оказываюсь невольным слушателем вашего разговора. Вы договариваетесь о встрече в Нордхаузене. Называете отель, в котором мы сейчас находимся. Когда Триммлер был убит, а вы исчезли, я подумал, что сюда-то вы и могли направиться.

— Значит, вы просто следовали за мной? Вдвоем?

— Вы должны помочь нам выяснить, кто убил Триммлера.

— Но почему я?

— Потому что вы связаны с «Призраками Луцы».

Ошеломленное молчание. Гуденах с трудом собирался с мыслями.

— Теперь как американцы, так и русские станут выяснять, кто же такие «Призраки Луцы», — снова вступила Билли. — Мы на несколько дней опередили всех. Не исключено, что кто-то уже знает ответ.

— Мне непонятно, почему именно вы? Почему вам понадобилось одним приехать сюда?

— Потому что кто-то пытался подставить меня. Представить убийцей Триммлера, — сказал Эдем.

— Зачем?

— Не имею представления. Все это дело — сплошная тайна. Никто не знает, кто кого преследует. Я просто понимаю, что меня хотели подставить.

— Вы англичанин?

— Да. Со специальным заданием. Оберегать Триммлера.

— А почему не взяли американца?

— Потому, что в ЦРУ возникли затруднения с компьютером. Они хотели взять человека, который ничего об этом не знал.

Ага! Гуденах внезапно улыбнулся, и Эдем понял почему.

— Вы все знали о компьютере, не так ли?

— Вы знали о вирусе, — поддержала его Билли.

— Я знал о ваших проблемах. Да, знал, — ответил Гуденах.

— Каким образом? — спросил Эдем.

— Не надо, — сказал Гуденах, внезапно замолкая.

— Послушайте, я должен выяснить, что происходит. — Эдем изменил подход. — Ради самого себя, чтобы доказать собственную непричастность.

— Это не моя проблема.

— Триммлер тоже не был моей. Но я в беде, потому что пытался защитить его. А он был вашим другом. Поэтому вы мой должник.

— Я ничего никому не должен.

— Вы знаете, почему он был убит?

— Нет.

— Вы знаете, кто его убил?

— Я вам сказал, что ничего не знаю.

— О’кей. Тогда давайте я вам кое-что расскажу. — Эдем вынул сигареты и предложил Гуденаху. Когда оба они закурили, к огорчению Билли, он рассказал ученому ужасную историю с Фруктовым Соком, об опасных событиях, которые развивались в Новом Орлеане и завершились смертью Триммлера.

— Все это не имеет смысла, — выслушав, сказал Гуденах. — Это же лишено реальности.

— Но это реально. Это произошло. Вы-то знаете, что они сделали с его руками. Это тоже вполне реально.

— А почему с вами американка?

— Потому что мы любовники, — выпалила Билли. — И я не хочу, чтобы он нес ответственность за то, чего не делал.

Гуденах в отчаянии обхватил голову руками.

— Я не понимаю. Я не понимаю. — И когда он снова взглянул на них, в его глазах стояли слезы. — Эта ужасно. Зачем им понадобилось убивать Хайнриха? И таким образом! С руками в форме… Что же это за люди?

— Мы надеялись, что это скажете нам вы.

— Я не знаю. Почему я приехал сюда? Как вы считаете?

— На случай, если бы вы оказались следующим?

— Я… подумал об этом.

— Если мы можем помочь, мы должны знать, кто против вас, — убеждал его Эдем.

— Израильтяне. Кто же еще?

— До меня это не доходит.

— Все из-за «Призраков Луцы». Потому что о них становится известно. Потому что они поджидали этого момента.

— Расскажите же нам, — сказала Билли, — об этих призраках.

— Это общество. С военного времени. Некоторым из них… нужно кое-что скрывать.

— Военные преступники, — сказал Эдем.

— Нет! — рявкнул Гуденах. — Может быть, некоторые из них. Но не все. Была война. Мы делали, что нам говорили.

— А где эти немцы? — спросила Билли спокойным тоном, чтобы по возможности не волновать Гуденаха. При этом она взглядом попросила Эдема помолчать. Тот пожал плечами и отодвинулся, предоставив ей вести разговор.

— Повсюду. В России. В Америке. В Африке. Даже в Германии. Вы можете понять, что значит ждать пятьдесят лет?

— Ждать чего?

— Возвращения назад. Чего же еще могли мы ждать? Я думал, что вы догадливее. — Говоря это, он похлопал себя по лбу. — Теперь Германия стала единой, Пришло время возвращаться домой. Разве вы не понимаете этого? Но мы не можем, потому что проклятые еврей хотят отомстить нам. Я был ученым. Среди нас были доктора, медицинские сестры, клерки, самые разные люди. Многие давно уже умерли. Это не военные преступники. Правда, некоторые из них были членами партии. Но только так мы и могли осуществлять нашу работу. Кольцо «Призраков Луцы» существует для того, чтобы вернуть нас в Германию.

— Кто руководит им?

— Не одно лицо. Со времени окончания войны происходили изменения в руководстве.

— Гроб Митцер занимался этим?

Гуденах кивнул. Они увидели боль в его глазах.

— Да, — сказал он наконец. — Гроб был самым важным. Он сплачивал всех вместе эти долгие годы. Ведь многие утратили веру.

— И он обладал знаниями?

— Больше того. Значительно больше. Существуют знания, и существует мудрость. Гроб обладал мудростью. У остальных нас были знания. Кто бы мог ввести вирус в ваш компьютер? Его люди. Он был блестящим руководителем.

— Но зачем это сделано?

— Чтобы стереть сведения о нас. Уничтожить наше прошлое. Представьте, что Хайнрих и его коллеги покидают Америку и возвращаются на родину, домой. Ведь их моментально заклеймят нацистами, газеты начнут скандальные публикации об их делах в годы войны. Вы можете понять эту потенциальную опасность? У общественности нет никакого представления о том, что в действительности творилось и скрывалось после войны. Сохранились кое-какие сведения. Американцы перевели их на магнитные ленты много лет тому назад. Все щекотливые данные из архивов УСС были заложены в компьютер.

— И вы все это стерли для сокрытия правды?

— Все получилось не так, как задумывалось. Вирус должен был активизироваться только в случае обращения к информации из наших файлов. Не моих, но тех людей, которые были вовлечены в «Конспирацию вырезок».

— Во что? — спросил Эдем.

— В «Конспирацию вырезок», — попыталась объяснить ему Билли. — Так они называли операций, касавшуюся тайного вывоза из Германии немецких ракетчиков.

— Не только ракетчиков, — добавил Гуденах. — Ученых разных специальностей. Даже медиков из концентрационных лагерей. В тех файлах не только данные о фон Брауне и его немногих коллегах, там информации много больше. Такая же проблема у вас возникла и в России. Только там соответствующие данные не были занесены в компьютер. Гроб и с этим справился. Ради нашей безопасности.

— А что же стояло за убийствами американских и русских агентов? — спросила Билли.

— Какими убийствами? Каких агентов?

Билли поняла, что вопрос его искренний. Впрочем, она не сказала ему, что именно это и привело в действие вирус.

— Но зачем вы стремились сюда, если вы бежали от израильтян? Ведь в России вам была обеспечена безопасность…

— Русские — филистеры. Я не русский. Я — немец. Здесь мой дом. — Гуденах поднялся с кровати и подошел к окну. — А знаете, почему Хайнрих и я хотели вернуться сюда?

— Нет, конечно, — сказала Билли.

— Там наверху, в горах, существуют большие цещеры. Нас перевели сюда из Пеенемюнде. За пределы досягаемости ваших бомб. В этих пещерах началось производство ракет. «V-1» и «V-2». Вы знаете, как русским и американцам удалось подключиться к ракетному делу? Они забрали ракеты «V-2» отсюда, с гор, отвезли их к себе и использовали для своих собственных экспериментов. Они использовали все наши ракеты. Мы не могли их запустить в 1945 году, потому что у нас кончилось для них горючее. Потому что эти идиоты в Берлине прервали наше снабжение. Мы могли бы изменить весь ход войны. Еще шесть месяцев — и произошел бы перелом. Но мы работали без всяких ресурсов, были идеи, и были руки. — Он отошел от окна, пересек комнату, снова сел на кровать. — Мы создавали ракеты из ничего. Мне было двадцать два года. Здесь мы испытывали наибольшее счастье. Перед концом нас послали обратно в Пеенемюнде. Чтобы замести следы. Уничтожить всю документацию. Лично я был схвачен русскими. Ради спасения жизни я стал работать на русских. В течение сорока пяти лет я был тем, кем на самом деле не являлся. Ведь это не преступление — хотеть вернуться домой, как вы считаете?

— Но почему все же сюда?

— Потому что я хочу умереть там, где испытал наибольшее счастье. — Он вдруг зевнул. Алкоголь давал о себе знать.

— Откуда же управляется ваше сообщество? — попыталась продолжить разговор Билли, одновременно заботясь о том, чтобы не возбуждать излишней тревоги у Гуденаха. — Может, туда-то и следовало вам направиться?

— Они оставили нас.

— Кто?

— Партия.

Она сразу поняла, что он имел в виду. Они были неисправимыми нацистами. Но она хотела подтверждения.

— Национал-социалисты?

— Ну да. В Дрездене. Они нас оставили. Сначала истратили миллионы в попытке избавить нас от прошлого, начисто стереть данные о нас, а вот теперь они меняют свои приоритеты. Новые цели, говорят они. А нам, которые все эти годы лелеяли мечту и сделали возможным само существование партии, предлагают не рыпаться, оставаться на своих местах, не мешать новому курсу.

— Давайте отвезем вас в Дрезден. Они же хотят знать, где вы находитесь.

— Им все равно.

— Тогда давайте им все расскажем.

— Нет.

— А как мне разыскать их?

— Они в Heide. Это была идея Гроба. Они без него обречены.

— Где же?…

— Забудьте о них. Если они уткнулись в план, вместо того… А! Что говорить… — Он опять зевнул. — Я устал.

— А организация. Как велика?..

— Ни слова больше. Не теперь. Оставьте меня. Завтра, если хотите.

Он улегся на кровать. Эдем видел, насколько он устал; глаза были полузакрыты, он уже не мог бороться со сном.

— Пошли, — сказал Эдем Билли. — Можно закончить и завтра. По крайней мере, мы знаем, что происходит.

Эдем не думал, что Гуденаху угрожает какая-нибудь опасность, никаких сигналов предосторожности на этот случай.

Он правильно сделал, предоставив возможность Билли вести беседу с ученым. Гуденах полнее откликался на вопросы женщины.

— Нацисты! — сказала она, как только была закрыта дверь в номере Эдема. — Свора нацистов, которые ждут, чтобы вернуться. Все они ждут, когда осядет пыль.

— Может быть.

— Так и есть.

— Он же русский! А они играют в игры с подвохом.

— Но в этом деле они с нами.

— Или только так говорят.

— О’кей. Но давайте не будем сразу смотреть в два разных конца. Ведь мы говорим о нацистах. О военных преступниках. Боже, их, оказывается, сотни за пределами Германии! Вы подумали, кто может быть рядом с нами? Даже те, кто умерли, опасны своим злом.

— Гитлера вы искать не собираетесь? — Он хотел шуткой погасить ее пафос.

— К черту шутки, ушлый парень. Что вы знаете об этих ребятах? Об их замыслах? Вы снова за свое, — заворчала она, увидев в его пальцах сигарету.

— Но это же моя комната. — Он понял, что это прозвучало грубовато, но ему не хотелось, чтобы она садилась ему на голову. — Одну сигарету, если вы не возражаете.

Он закурил, стараясь не видеть ее укоризны.

— Как вы можете причинять такой вред своим легким? При вашей-то профессии? — сказала она, когда он глубоко затянулся.

Он решил, что лучше продолжить тему.

— Хорошо, скажем, что они нацисты. Но зачем убивать Триммлера? Зачем эта гнусность со свастикой?

— Вариант с израильтянами не исключен.

— Но зачем тогда выбивать американских и русских агентов?

— Параллельная операция. Две за одну цену.

— Весьма забавно.

— Не знаю. Но это же очевидное решение.

Некоторое время она ничего не говорила. Но потом заметила:

— Ведь все еще масса нацистов ожидает возвращения домой.

— Согласен. Но здесь, должно быть, кроется что-то большее. И это нужно пресечь.

— Мы можем узнать, но пресечь не в наших силах.

— В этом-то и разница между нами. Вы обучались находить информацию, а я — использовать ее. Иначе в информации нет никакого смысла. Посмотрите, Билли, все это дело постепенно меняет контуры. Мы добираемся до чего-то. Я уже чувствую запах.

— И я тоже. Но какое это имеет отношение к нам?

— Вы с этим не справитесь. Это не в вашей природе. Власть и насилие идут нога в ногу. Это закономерно. Где власть, там и насилие. Власть поддерживается людьми вроде меня. Мы постоянно сталкиваемся с тем, что использующие насилие обладают властью. Во всех этих взаимообратимых отношениях нет места поскудным угрызениям совести. Они отрезают кому-нибудь руки, потому что думают, это о’кей. И тогда я опускаюсь до их уровня. Не очень приятно. И не для вас, Билли.

— Мне время отваливать?

Он кивнул.

— Но как я могу сейчас вернуться обратно? Без веских оснований.

— Вы же нашли Гуденаха. Скажите им, что именно это и собирались сделать. Ко мне примкнули на случай, если я что-нибудь знаю. Когда же цель была достигнута, вы отправили его домой.

— Он же на ответственности русских.

— И все же связан с Триммлером.

— Вы действительно так думаете, правда?

— Приходится.

Она подошла к нему; в ее глазах читался ужас. Она не могла согласиться с тем, что должна уйти. Беда в том, что он и сам не хотел ее терять. Но прежде всего следовало думать о выполнении долга.

Приблизившись, она вздернула подбородок. Затем подалась вперед — они были почти одного роста — и провела губами по его щеке. Он замер, не смея двинуться, не в состоянии вырваться, понимая, что их взаимозависимость становится необратимой, желательной и опасной одновременно.

— Сегодня, сейчас, ушлый парень, — прошептала она. — Пришло время быть рядом, вместе.

Она обняла его, дотронулась руками до затылка и взбила его волосы. Потом стала его целовать, облизывая губы, прижимаясь к нему всем телом, заглядывая в глаза, которые смотрели на нее. Она знала, что он хочет ее, и это ее особенно возбуждало.

Непостижимость, странная прихотливость нашей жизни. Почему именно мы двое? Из всех атомов мира. В этой жалкой комнате. Никаких бриллиантов, никаких канделябров, никаких фраков и шелкового белья, никаких молний, никаких призывов вкрадчивого Синатры. Просто мы и пыльная кровать.

Он положил ей руки на талию и, отодвигая ее, не мог отпустить.

— Что-то не так? — спросила она.

— Я не привык к этому.

— Что вы хотите сказать?

— Я привык трахаться. А такого со мной не было. Это нечто большее.

— О-о-о, крутой парень. Пусть все будет само собой. Никаких стараний. Вы увидите. — Она взяла его руку и потянула к кровати. Теперь лучше снять свитер. Он помог ей раздеть себя, безмолвно подняв руки. Она улыбнулась. — Будет проще, если мы сами разденемся.

Щелкнул выключатель.

— Зачем? — спросил он.

— Так лучше. Слишком яркий, — солгала она, не смея сказать ему, что она стыдилась своего сорокалетнего тела, что его рот заставил ее почувствовать свой возраст. Груди ее несколько опали, перегруженные лишней полнотой, живот, наверное, стал дряблым, как у ее знакомых женщин.

Он не настаивал, уловив истинную причину, только усмехнулся в темноте. Со временем она научится верить ему. Они скользнули под одеяло одновременно, потянулись друг к другу, а глаза застыли от удивления и радости. Они почти не двигались, только прижимались теснее, испытывая волнение от нарастающего тепла. Ему нравилась ее кожа, ощущение гладкости, которое она вызывала. Он не знал такой кожи, бархатистой, теплой и скользкой, в которой так легко раствориться.

Она не заметила, как ушло чувство страха за свои жировые складки, за то, что он пальцами нащупает морщинки ее кожи. Чувство страха за себя сменилось радостью за него. Никогда раньше она не встречала такой упругости мужского тела. Здесь не было узлов и мускулов, как у Гейри, ватной мягкости, как у Питера. Это было крепко сбитое единство, приятное в своей твердости. Постепенно, знакомясь с его телом, она обнаружила шрамы от ножевой раны в плечо, куда ему нанесли удар в одном из баров Белфаста, и от пулевого ранения выше правой коленки — напоминание о пребывании в пограничном патруле, когда один из его же людей поддался панике и открыл по нему огонь. Но это все потом. Теперь она чувствовала его крепость целиком и благодарно отвечала поцелуями на нежную трепетность его сильного тела.

На мгновение они оторвались друг от друга, потом она перевернулась на спину, изогнулась, чтобы принять его, подняв вверх ноги и опустив их ему на плечи.

Прошло минуты две до того, как он твердо вторгся в нее, ощутил легкую боль от непривычного пребывания там, а потом прилив теплоты, любви и наслаждения. Она вновь приподнялась, потянулась к его лицу. Он почувствовал ее слезы, хотя в глазах угадывалось состояние радостного возбуждения.

Она застонала первая, потом, к собственному удивлению, он услышал нечто утробно-музыкальное, исходившее из него. Их любовь выливалась в звуки. И вдруг она забыла о темноте, о своих возрастных проблемах, ей шел двадцать первый год. И, сжимая друг друга настолько тесно, что им стало трудно дышать, они сливались в одно существо.

— Я вижу звезды, — прошептала она ему на ухо, еще крепче обнимая его и покрывая поцелуями его глаза, лоб, шею. — Я вижу вспышки света. Боже, я люблю вас.

Это было потрясение. Никто раньше не говорил ему подобного. Он никогда никому не предоставлял такой возможности.

— Я люблю вас. — Странные, ничего не значащие слова. Внезапно он понял, что и эти слова могут обладать каким-то реальным смыслом.

Они нашли положение, когда, легко перемещаясь телами, они стали воспринимать взаимность его твердости и ее мягкости как блаженную игру. Хотелось, чтобы так продолжалось долго, до бесконечности. И, чувствуя близость извержения, боясь закончить раньше ее, он отодвинулся и увидел вспышку сожаления в ее глазах.

— Все хорошо, — сказал он, поцелуем стирая слюну с ее губ и уходя головой далеко вниз, в пространство между ее ногами.

Ему хотелось попробовать ее там, вкусить сладость ее влаги. Она отвернулась, чтобы не смущать его, не сковывать его желаний. Он же медленно ввел в нее свой язык, ладонями поглаживая изгиб ее спины и приятную округлость ягодиц. Ни с одной женщиной он еще это не делал, бессознательно опасаясь какой-то унизительной некрасивости. Но с ней это оказалось замечательно и естественно. Тело ее укреплялось новой силой нежности и желания принадлежать ему. А его возбуждение питалось вкусом ее влаги, растворявшейся на его языке. Он нащупал маленькую, твердо торчащую пуговку, которая концентрировала энергию ее секса, нажал на нее языком, почувствовав ответную и настоятельную реакцию.

Теперь между ними уже не было никакой неловкости, только полная растворенность друг в друге, та экзальтация чувств, которая придает физической близости состояние запредельного полета.

Он ощутил, как она приподнялась к нему, когда они начали заключительную фазу своего путешествия. Никакой боли, никакой спешки, ощущение выхода секса в какую-то иную плоскость бытия.

Снова оказавшись на грани завершения, он замер, как бы спрашивая ее разрешения. Она сказала:

— Оставайтесь.

Он прекратил движение, замер, не дыша, еще теснее вжимаясь в нее.

— Оставайтесь, — почти простонала она. — Не уходите, прошу вас.

Она прижалась к нему так, как будто хотела выжать дыхание из его тела.

— Еще, пожалуйста, оставайтесь. — Это слово захватывало его. — Оставайтесь.

— Я люблю вас, Билли, — сказал он, пожалев об этом, поскольку не хотел нарушать ее собственных усилий, но желая произнести только ее имя.

— Я люблю вас, Эдем, — ответила она.

И тогда он услышал небольшой трепетный вздох, у обоих перехватило дыхание, и вздох вскоре перешел в более громкое возбуждение ее голоса, в ее звуки любви. Все то, что он собирался передать ей умом и телом, теперь изливалось из него в нее. Интенсивность чувств превышала все то, что он испытывал раньше. Он лежал без движений, не желая нарушать момент наслаждения, ни о чем не думая. В прежней его жизни эротика вызывала временное облегчение, спад душевного напряжения. Но это забывалось так же быстро, как начиналось. То, что произошло сейчас, напоминало возвращение домой. Только Билли сделала для него такое.

Он обхватил ее руками, погрузил их в покой ее теплоты и нежности. Они начали засыпать.

— Спокойной ночи, принцесса.

— Спокойной ночи, ушлый парень, — ответила она мягко и в полусне.

— Я люблю вас.

— Я люблю вас тоже.

— Вы что-нибудь слышали? — спросил он ее.

— Что? — ответила она, не открывая глаз.

— Я сейчас вернусь, — сказал он и выскочил из постели. Он надел штаны, водолазку и ботинки. Ничто не нарушало тишины отеля, но внутри его уже звучали сигналы тревоги.

Что такое, Маркус, что происходит?

— Куда вы? — спросила она, стараясь проснуться, не понимая, зачем он достает из кобуры браунинг.

— Проверю, все ли в порядке. Сейчас вернусь.

Выскочив из номера, он осмотрел коридор. Пусто.

Тогда он поднялся по запасной лестнице на следующий этаж и подошел к двери Гуденаха. Тишина. Из-под двери была видна полоска света. Но ведь они выключили свет, когда уходили от Гуденаха. Он схватился за ручку и надавил. Дверь изнутри не была закрыта, и он осторожно ступил через порог, держа наготове браунинг.

Это было точное повторение первого убийства, столь же ужасное в своих подробностях.

Обнаженный Гуденах был распростерт на кровати. Кровоподтеки на горле и щеке свидетельствовали о ножевой ране. Одеяло сброшено, простыня пропитана кровью, потемневшей, сгустившейся до цвета печени. Особенно толстыми сгустками кровь запеклась по обе стороны туловища, там, где были руки.

Эдем закрыл за собой дверь, уже зная, что его ждет символика отрезанных рук. Они находились по другую сторону кровати, скрещенные наподобие свастики.

Обыскав комнату и просмотрев костюм Гуденаха, его чемодан и «дипломат», он убедился, что там не было ничего интересного или ценного, ничего, что могло бы дать какой-нибудь ключ к объяснению убийства ученого.

Через пять минут он был у себя в номере. Билли опять погрузилась в сон, пришлось ее разбудить.

— Что случилось? — спросила она.

— Нам нужно немедленно уходить.

— Почему? — спросила она все еще сонным голосом.

— Гуденах убит.

— Что? — закричала она, сразу проснувшись и сев на кровати. Одеяло сползло с плеча, обнажив ее ночную наготу.

— Вы прекрасны. — Эдем опустился на колено и поцеловал ее в левую грудь.

— Эдем! — Она зарделась, сразу вспомнив про свои сорок с лишним лет. — Ради Бога!

Он засмеялся и встал. Он забыл, что смерть не входила в повседневный распорядок ее жизни.

— Виноват. Поехали. Одевайтесь.

— Вы серьезно?

Он кивнул.

— Как же?

— Тем же способом, что и Триммлер.

— Боже! — содрогнулась она. Затем сбросила ноги с постели и поспешно оделась. Эдем подхватил свои вещи, а затем вышел в номер Билли. Когда он вернулся с ее чемоданчиком, она была уже готова, и он провел ее через запасной выход мимо спящего в своей комнате ночного дежурного на автостоянку.

Начинался снегопад, и тонкий белый покров отражал фары двух полицейских машин, подъезжавших по Йоркштрассе к отелю. В это ночное время они не пользовались сиренами.

Эдем подтолкнул Билли за корпус «ауди», радуясь, что выбрал четырехколесный фургон «куаттро». Он отпер машину, выключил внутреннее освещение и помог ей сесть на сиденье для пассажиров. Уложив две сумки рядом, он забрался в машину и закрыл за собой дверцу.

— Пригнуться! — распорядился он, когда первая полицейская машина остановилась у «Куротеля» и ее фары осветили стоянку для автомашин. Из нее вылезли двое полицейских и подождали еще двоих из второй; собравшись вместе, четыре офицера вошли в отель.

— Почему бы вам не доложить сразу о случившемся? — спросила Билли.

— Они нам никогда не поверят. Как с Триммлером в Новом Орлеане, так и с Гуденахом здесь. А почему бы это не сделать вам? — Он увидел, что этот вопрос заставил ее на мгновение задуматься, задуматься о нем.

— Не глупите. Я же была с вами.

Она не ответила по существу, и Эдем понял, что она отчаянно пытается поверить ему.

— Это не я. В противном случае, зачем бы я стал вызывать полицию. Поехали, любимая. Это называется западней.

— Вы хотите сказать, что уже привыкли ко мне?

— Я хочу сказать, что у нас все в порядке.

Он включил мотор и вывел «ауди» со стоянки для автомашин на Йоркштрассе и дальше к пригородам Нордхаузена. Он ехал другой стороной дороги, старясь попадать в след полицейских машин, чтобы не оставлять собственного.

Было два часа ночи.

До Дрездена предстояла длительная поездка.

Снег продолжал падать, а «куаттро» прокладывал себе путь к той неизвестности, которую они искали, сколь бы ужасными ни оказались события, ожидавшие их в конце путешествия.

66, Воксхолл-Бридж-Роуд

Лондон

Можно было сразу сказать, что никакие осмотры здесь не желательны. Металлические решетки на окнах и за дверьми четырехэтажного серого здания предназначались для защиты от ненужных посетителей. И в приемной не было ни души, но если бы вошел сюда незнакомец, то оказался бы в компании джентльмена в голубом костюме, с дружелюбной улыбкой на лице и с характерным выступом под пиджаком.

Крыша пестрела антеннами всех размеров и очертаний, настроенных на разнообразные радиосигналы и на различную длину волн. Это было здание, насыщенное секретами, часть британской военной разведки, но не связанная с челтенхэмской «GCHQ», а служившая лишь для самых тайных радиопередач.

В начале восьмидесятых годов возникла некоторая обеспокоенность в связи с тем, что одна из крупных ежедневных газет «Тудей» перевела свою главную редакцию в соседнее здание. После первоначального переполоха, который вызвал выпуск внутреннего меморандума с предостережением против братаний с соседями, все вскоре вернулось к нормальному положению. Газета вскоре переехала вслед за другими изданиями в Доклендский полиграфический центр, входивший тогда в моду, и дом 66 по Воксхолл-Бридж-Роуд вернул себе позицию анонимности.

Когда на улице остановился черный «ягуар» с профессиональным шофером, Кой прошел в зал для посетителей, чтобы встретить своего гостя. ЗДР вышел из машины и вошел в здание мимо улыбавшегося джентльмена в голубом костюме, который распахнул перед ним дверь.

Кой провел американца в комнату для деловых встреч, находившуюся на третьем этаже. Центр комнаты занимал большой стол красного дерева, на нем лежала папка с красной восковой печатью правительства Соединенных Штатов.

— Вы желаете, чтобы я оставил вас на некоторое время? — спросил Кой.

— В этом нет нужды, — ответил ЗДР, занимая свое место и указывая Кою на противоположную сторону стола. ЗДР придвинул к себе папку, вскрыл печать и развернул обложку. Папка была доставлена для него из американского посольства двадцать минут назад. Он не беспокоился за ее сохранность, это обеспечивала печать.

Внутри папки находилось два листка с переданными по факсу сведениями. Он пробежал их и захлопнул обложку.

— Ничего. Никаких забавных новостей, — выругался он.

— Сообщения из Америки? — поинтересовался Кой.

— Признание провала. Вот что получается, если вы действуете с администраторами высокого полета. Но это к вам не относится, Чарли.

Он знал, что Кой как администратор никогда не участвовал в тайных операциях ни в качестве солдата, ни в качестве агента. И присутствует он здесь именно потому, что является высокопоставленным никем. Англичане явно стремятся умыть руки во всем этом деле. Кой находится здесь, чтобы польстить американцам, кое в чем помочь, не имея возможности быть действительно полезным. Но его начальники не знали, что Кой в течение шести лет работал в Вашингтоне младшим военным атташе английского посольства, а ЗДР был тогда одним из тех молодых американцев, с которыми он подружился. В то время оба они были никем.

— Я и не принимаю этого на свой счет, Норман. — Сказав это, он вспомнил прозвище своего приятеля тех буйных лет — «Штурмующий Норман». Тогда это связывалось с его сексуальной претензией. Кой видел, что эти замашки тех лет все еще свойственны его старому другу.

— Да-а. Мы там ничего не получили. А как вы?

— Подтверждено, что руки его были отрезаны. И сложены в форме свастики.

— Боже! Эти жопы с какими-то еще извращениями.

— Или же пытаются сообщить нам что-то.

— Послушайте, Чарли. Просидев за столом столько лет, можно понять, что они пытаются нам что-то сообщить. — Он доверительно наклонился над столом. — А говорили вы с нашим другом?

— Сегодня утром. Прежде чем я вошел сюда.

— Из дому?

— Да.

— А он где был?

— В своем офисе.

— Разрази меня гром, но это все же невероятно, вот так запросто позвонить ему в офис. И что же он сказал?

— Передавал привет.

— Смелее.

— Он в курсе всех событий. И он следит за ними.

— Хорошо. — ЗДР откинулся на спинку стула. — И ничего больше из Германии?

Ничего.

— Ознакомьте меня хотя бы с тем, что у вас имеется. Просто на случай, если у нас получатся взаимоисключающие версии. — Кой вытащил из кармана доклад и разложил его на столе, чтобы пользоваться им для фактической точности. — Они прибыли спустя десять минут. Не имели никакого представления, кто убит. После выяснения отношений с ночным дежурным в течение еще десяти минут они стали подыматься с этажа на этаж. Просто стучали в двери и ждали отклика. Ночной дежурный использовал запасные ключи для тех комнат, которые оказались пустыми или в которых не откликались. Они обнаружили Альберта Гуденаха на четвертом этаже. Зафиксировано время — 2.25 ночи.

— Что-нибудь необычное в комнате?

— Ничего. Если не считать человека с отрезанными руками, которые сложены знаком свастики в сторонке. Последнее показалось им весьма странным.

— Вы сегодня настроены на юмор висельника, Чарли.

— Виноват. Все это дело довело меня. Ничего не сходится.

— Все сходится. В конечном счете. Продолжайте.

— Ну, ничего другого необычного не было. Он был раздет, горло тоже было перерезано. Полагаю, что им сначала нужно было его убить. Ведь не отрезают же у человека руки, когда он сидит и смотрит на вас!

— Бросьте шутить, Чарли.

— Они вызвали своего начальника. Он прибыл в 3 часа. За это время они обследовали комнату и отель. Потом осмотрели его вещи. Тогда-то они и установили личность убитого. Когда начальник полиции увидел паспорт Гуденаха, он позвонил в российское посольство в Берлин. Некоторые из этих людей все еще сохраняют верность русским. К этому времени прибыли представители местной печати. Мы думаем, что их вызвал ночной дежурный, вероятно, чтобы подработать несколько кусков. Мы так называем фунты.

— Я знаю, что такое кусок.

— Местный журналист позвонил во Франкфурт. Его газета является частью национальной сети. Они опубликовали это в утреннем выпуске. Так мы все и ухватили.

— И таким же манером это дошло до нас.

— Они опросили всех проживающих. Ничего подозрительного. Если не считать одной пары, которой там уже не оказалось.

Зарегистрировались как англичане. Попросили две отдельные комнаты. Но жили в одной. Во всяком случае, спали на одной кровати.

Брови ЗДР поднялись.

— До нас это не дошло.

— Адреса, который они указали, не существует. Мы полагаем, что имена также были вымышленными.

— А их паспорта?

— Это же сейчас территория Европейского Сообщества. Никаких границ, никаких паспортов.

— Как же они оплатили счет?

— Не оплатили. Просто уехали. Полиция полагает, что это могла быть просто ночная гулянка. Поэтому-то мы и узнали о кровати.

— Тогда зачем две комнаты?

— Действительно.

— Ни номера машины? Ни кредитной карточки?

— Это же Восточная Германия. Они живут еще вчерашним днем.

— Но ведь шел снег. Следы от машины остались?

— Никаких.

— Они это или не они? Как считаете?

— Думаю, что они.

— Я тоже.

— Кстати, я знаю о вашем компьютере.

— Что вы знаете? — ЗДР спохватился. Ведь существуют вещи, которые не сообщаются даже друзьям.

— Что он поражен вирусом. Я знаю также, что произошло в Новом Орлеане. Вероятно, даже больше, чем вы. — Кой ознакомил ЗДР с отчетом, который Эдем передал ему по телефону. Когда он закончил, ЗДР отодвинулся от стола и некоторое время ничего не говорил, просто размышлял. Кой наблюдал за ним; прерывать его размышления ни к чему.

— Я задаюсь вопросом, почему они уехали вместе, — сказал наконец ЗДР. — Это если им верить.

— Ему верю. Человек этот самоуправный, но он не предатель. И я не поверю, что он убил Гуденаха.

— Никаких оснований. Кто убил Триммлера, тот совершил и это преступление. А мы… — ЗДР замешкался, — мы все еще, черт возьми, не знаем, кто же убил Триммлера. А ну, если это все же проделки нашей парочки?

— Бросьте, Норман.

— О’кей… О’кей. Это не они. Но тогда кто же? И в какую же дыру они забрались теперь? Нам не остается ничего другого, как объявить широкий личный розыск, подключив к нему полицию и прессу.

ЗДР покусывал губы, погрузившись в собственные мысли. Кой не спешил реагировать на его последние слова.

— Не думаю, что это плохая идея, — подтвердил наконец ЗДР свое предложение.

— Моим сотрудникам это не понравится. Они предпочитают оставаться в тени.

— Да, ведь убивают не их агентов. Послушайте, Чарли, дайте мне фотографию этого малого. Все остальное я сделаю сам.

— Они не позволят этого.

— Но они ничего не узнают. Все придется провернуть нам. Они просто увидят, что происходит. Мы должны найти эту пару. И быстро. Дайте мне фотографию, и мы запустим ее в каждую газету и телеканал Германии. Как только их засекут, я смогу подыскать там кого-нибудь, кто выяснит всю подноготную.

— Фотографию этой женщины вы тоже намерены распространить?

— Безусловно.

— Я подумаю об этом.

— Чарли, нам нужно…

— Я же сказал, что подумаю об этом. Сама идея подключения нашего парня совсем не в вашем стиле.

— В том-то и беда. Вся операция замышлялась нашим административным руководителем, я о ней не знал.

— Да, на ней явно нет вашего отпечатка.

— Но, если и так, вы тоже постарались. Прислать нам этого психа!

— Лучшего сотрудника.

— Сумасшедшего.

— Незаурядного человека. С особой родословной индивидуальности. Но все же лучшего оперативника.

— Он из ваших североирландских ребят?

— Да. И с опытом в Персидском заливе. Однажды чуть не перебил половину командования иракцев. Опоздал лишь на два часа. Но все же продолжил дело, покинул свою часть и выбил пару генералов, прежде чем вернуться обратно в расположение наших войск. Очень успешно работал и в Северной Ирландии. Беда в том, что он никогда не хотел слушать приказов, раздражал всех своими непредсказуемыми действиями. Но работу свою всегда выполнял. И вовремя.

— Куда вы клоните, Чарли?

— Я клоню к тому, чтобы вы поняли: смерть Триммлера стала для него сигналом собственного поражения. Но он ухватился за что-то. И он пойдет до конца, чтобы смыть знак поражения.

— Вы настолько верите ему?

— В личном плане я эту маленькую вонючку не выношу. Но поверьте, если у него будет только полшанса, он во всем разберется.

— Надеюсь, что вы правы. Есть там что-нибудь еще?

— Нет.

— Значит, все, — сказал ЗДР, складывая бумаги в папку. — Мне нужно возвращаться.

— Все идет по расписанию?

— Да-а. Это присуще поездкам президента.

Кой поднялся и обошел вокруг стола.

— Когда вы уезжаете?

— «Номером первым» военно-воздушных сил из Хитроу. Вылетаем в два.

— На что этот номер похож?

— Что вы имеете в виду?

— Президентскую уборную, разумеется. Разве вы не пользуетесь ею?

— Нуг Чарли, е-мое. У вас, англичан, сральня — первый номер в жизни! Вы только и счастливы на толчке.

Они немного расслабились.

— Мне пора. — ЗДР вскочил на ноги. — Черт возьми, все это дело — сплошной бардак. Мне все время нужно быть с президентом, а я могу думать лишь об этой парочке — какое еще они выкинут коленце. Спали в одной постели! Как вам это нравится? Что они думают о себе, эти проходимцы? Что они Бонни и невинная Клайд?[3]

«Номер первый» вылетел из лондонского аэропорта Хитроу по расписанию в 2.02 со взлетной полосы 27 и развернулся на юг, направляясь в Париж.

Когда президент ушел в свой отсек на время этого короткого перелета, ЗДР распечатал конверт, врученный ему в аэропорту. На фотографии, которую он вынул оттуда, был изображен Эдем Нихолсон. ЗДР улыбнулся, заочно поблагодарил Чарли и опустил фотографию в конверт.

Пришло время посадить их на крючок.

Хватит трахаться, мудозвон Бонни и разъебушка Клайд!

Отель «Бельвю»

Кёпкештрассе,

Дрезден

На этот раз не было необходимости регистрироваться в двух разных номерах.

Как только Эдем показал свой паспорт жителя Европейского Сообщества, регистратор в «Бельвю» просто бросил на стол регистрационную карточку и спросил англичанина, каким образом тот собирается оплачивать счет.

— Через «Америкэн экспресс». — Эдем написал в карточке: «Мистер и миссис Нихолсон». Адрес же он дал фальшивый: «Маркет Харборо в Мидленде».

В тот день в три часа пополудни четырехколесный «ауди», не обращая внимания на сгущавшийся туман, мчался от Нордхаузена по направлению к Лейпцигу и Дрездену. Но ведшая туда с запада магистраль 80 продолжалась в лучших традициях восточногерманских дорог, и при снегопаде по ней было трудно ехать без разделительных полос и условных обозначений, которые на территории Европейского Сообщества считаются само собой разумеющимся. Это замедлило их движение. Но, по крайней мере, таковы были условия для всех машин, и Эдем вскоре убедился, что за ним никто не следит. В течение всей ночи, тех семи часов, которые им потребовались, чтобы покрыть расстояние в сто двадцать километров до Лейпцига, они не встретили ни одной машины, пока не попали в движение часа пик у границы города. Они позавтракали, выехали на автобан и следовали по нему до Дрездена. К этому времени прекратился снег, а тот, который выпал, стал быстро таять. Характерно, что Эдем решил остановиться в лучшем отеле Дрездена. Он почувствовал несказанное удовлетворение, проходя по вестибюлю, где толпились бизнесмены, говорившие (по крайней мере, половина из них) по-английски.

Их номер на четвертом этаже выходил окнами на Эльбу. Тем же видом наслаждался Гроб Митцер, когда в последний раз встречался с Фриком в День Нового года.

— Добро пожаловать в цивилизацию, — сказал Эдем, когда Билли принялась распаковывать вещи. — У них действительно есть здесь обслуживание номеров. Хотите чего-нибудь?

— Все, что можно. Я умираю от голода.

Он заказал яйца по-бенедиктински и сандвич с бифштексом для обоих, затем прошел в мини-бар и налил для себя эвианской воды и кока-колы для Билли.

Официант по обслуживанию номеров через двадцать минут появился с их заказом и приготовил столик в гостиной.

— Вы говорите по-английски? — спросил Эдем, наблюдая за официантом. Он решил по-прежнему делать вид, что не говорит по-немецки.

— Немного, — ответил официант, накрывая на стол.

— Вы живете в Дрейздене?

— Ja. Здесь, в Дрейздене.

— Это есть приятно, — сказал Эдем, сознательно коверкая английский язык, как это делают обычно иностранцы в чужой стране. — Знаете Haide?

— Was ist? Что такое? (нем.)

— Heide. Место, Дрейзден.

— Ja. In Dresden.

— Heide. Знаете ли… Heide?

Официант пожал плечами и сосредоточился на своем занятии.

— Дрезден, — продолжал Эдем.

— Ja. In Dresden. Вы, — немец показал на Эдема, — Дрезден. Здесь.

— Я-то знаю, где нахожусь.

— Это место.

— Я знаю… Где Heide? — Он сделал сильное ударение на последнем слове.

Официант снова пожал плечами и улыбнулся.

— Еда. Хорошая. — Он закончил свое дело и протянул руку. Эдем опустил в нее пятимарковую монету, и он ушел, полный улыбок и доброжелательства.

— Заработал, — сказала Билли. — Вы расточительны.

— Не считайте и ешьте, — ответил он. По лицу его расплылась довольная усмешка.

Между тем официант пошел к месту отдыха обслуживающего персонала и по автомату позвонил своему связному. Это была обычная предупредительная информация. Эдем заказал еще кофе, когда связной прервал выступление Крагана перед курсантами и рассказал ему о двух иностранцах в отеле «Бельвю», которые интересуются дрезденской Heide.

— Я устала, — зевнула Билли и потянулась. — Мы ведь не спали, как вы помните.

— Я помню.

— У вас покраснели глаза.

— Я очень долго вел машину.

— И вы не освежитесь… если немного… не расслабитесь?..

— Билли. Не прекратить ли нам это?

— Ни в коем случае. — Она подошла к нему, обвила руками, наклонилась и уткнулась головой в его плечо. Он ответил ей сильным объятием. Им стало хорошо от взаимной близости и тепла.

— Вот поэтому я и не хотел, чтобы вы ехали со мной, — сказал он наконец.

Она отстранилась на миг и посмотрела ему в глаза.

— Вы так не думаете.

— Думаю. Мне нужно… быть самим собой. Не соприкасаться с другими людьми. Без всяких эмоций. Не могу их себе позволить.

— Теперь слишком поздно, крутой парень.

— Знаю. — Он понимал, что она не чувствует его дилеммы. Она делала его уязвимым, не понимая этого. Опасности и возможность смерти никогда раньше не беспокоили его. И потому он всегда побеждал. Именно потому, что он устремлялся дальше большинства других в тот неуправляемый мир экстремальной боли и насилия. Но теперь она сделал его таким же, как другие. Теперь его можно было задеть за живое, поскольку он не хотел терять ее. И вдруг он подумал о Маркусе. Окажется ли он с ним там, в непредсказуемом? Но все вылетело из его головы, когда она тронула его между ног.

— Это выше моих сил, — прошептала она. — Никогда раньше так не хотела. Никогда не чувствовала себя такой живой.

Он знал, что она имела в виду.

На двери их номера появилась табличка с надписью: «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Билли заглянула в крохотный магазинчик рядом с регистратурой в то время, как Эдем с коричневой сумкой через плечо спрашивал у консьержки план города и окружающей местности.

— Ах, вам нужен Falkplan, — сказала консьержка, снимая с полки карту местности с приколотым к ней ценником в пять дойчмарок. — Приписать это к вашему счету за комнату, господин?

— Пожалуйста, — ответил Эдем, одной рукой принимая карту, а другой показывая номер своей комнаты на брелоке с ключом. Пока консьержка заполняла на компьютере счет, Эдем развернул ярко раскрашенную карту на стойке.

— Что вы ищете? — спросила консьержка.

— Мы хотели бы, находясь в Дрездене, посетить некоторые достопримечательности.

— Основные объекты туризма расположены за рекой. Цвингер и Кафедральный собор.

— Я видел это из своего окна. Мы пойдем туда завтра.

— Очень хорошо.

— В прошлом году здесь был мой друг. Он говорил что-то о Heide. Есть такое место?

— Дрезденский Heide. Да, конечно.

— Где это?

— На севере. Но там ничего хорошего нет.

— Покажите, пожалуйста, — сказал Эдем, продвигая Falkplan вперед. — Я хотел посмотреть это.

Консьержка пожала плечами, проглядела карту и указала на большое открытое место к северу от городских кварталов.

— Вот оно.

— Это парк? — в замешательстве спросил Эдем.

— Ja. Но там же размещался русский лагерь.

— Русский… Их военная база?

— Их лагерь. Для солдат.

— Вся территория?

— Большая часть.

— Спасибо.

— Там ничего хорошего. Просто-казармы. Для солдат.

— А русские все еще там?

— Нет. Отправились обратно в Россию. Теперь там все пусто. Нужно снести и построить что-то новое.

Эдем присоединился к Билли, которая в соседнем магазинчике копошилась в каких-то шелковых шарфиках.

— Нравится? — спросила она, подымая яркий черно-желтый экземпляр.

— Приятный. Я обнаружил Heide.

— Хорошо. Где? — Она прошла к прилавку, чтобы купить шарф. Эдем последовал за ней.

— Это северная часть города. Парк. Там располагался военный лагерь русских, когда они были здесь.

— Русских? — Она даже остановилась, произнеся это.

— Правильно, — сказал Эдем, забирая у нее шарф и передавая его девушке за прилавком. — На мою комнату, пожалуйста. Четыре два шесть. — Он показал девушке свою регистрационную карточку. — Хотите, чтобы вам его завернули? — спросил он у Билли.

За их спинами в вестибюль вошел посыльный с пачкой газет в руке. Девушка отстукала на компьютере номер их комнаты и ждала, когда отпечатается счет.

Билли мотнула головой, и он передал ей шарф.

— Но он теперь пуст, русских там больше нет.

— И теперь мы?..

— Вы просто читаете мои мысли!

Посыльный положил газеты на стойку, заигрывающе улыбнулся продавщице и вышел. Компьютер продолжал отстукивать счет, когда Эдем на верху первой полосы газеты увидел крупную фотографию Альберта Гуденаха.

Он расправил газетный лист так, чтобы можно было увидеть нижнюю половину полосы. Оттуда на него смотрело его собственное лицо и лицо Билли. Сложив газету, он аккуратно поправил ее в общем порядке пачки.

Девушка передала ему счет, а Билли начала просматривать взятые с полки журналы на английском языке.

— Пора идти, — сказал он, когда Билли выбрала из всех журналов еженедельник «Ньюсуик».

— Я его возьму.

— Быстрее. — Она почувствовала, что он напряжен больше обычного. Положив журнал на место, она пошла за ним. Он, не оглядываясь, направлялся в дальний конец маленькой переполненной стоянки, где была запаркована «ауди-куаттро».

— Что случилось? — спросила она, догоняя Эдема.

— В газете опубликованы наши фотографии.

— Как?

— Очевидно, их распространили наши ведомства. Только таким путем пресса могла их заполучить.

— Значит, все гонятся за нами?

— Вроде бы так.

Эдем отпер машину, и они забрались в нее. Сумка была оставлена на заднем сиденье.

— Почему вы не хотите связаться с ними? Мы могли бы рассказать то, что знаем.

— Что мы знаем? Это же ничего не может изменить. Мы должны продолжать свои поиски, Билли. Продолжать и надеяться, что выясним суть. Если не… — Эдем сделал паузу.

— Если я не свяжусь с ними и не предоставлю вам возможность продолжать действовать в одиночку?

Он не ответил, а просто включил мотор и выехал с автостоянки.

— Нет, — продолжала она. — Не сейчас.

Они попали в оживленное вечернее движение машин.

— Вы должны обещать мне… что, если что-нибудь пойдет не так, вы отступите под укрытие.

— Но не в том случае, если вы будете нуждаться в помощи.

— Особенно, если я буду в ней нуждаться. Если я буду тревожиться за вас, находясь в опасности, я не смогу защитить ни вас, ни себя. Мне нужно ваше общение.

— О’кей.

— Не обманывайте меня, Билли.

— Я же сказала, — ответила она обиженно. — Я сказала, что обещаю.

— Хорошо.

Он руководствовался указательными знаками аэропорта, находившегося на севере. Это был простой путь, налево по Айнхайтштрассе, до Айнхайтплац, через большой сквер и прямо по дороге 97.

Но Эдем не стал пересекать Айнхайтплац, повернув вместо этого налево, на Фридрих-Энгельс-штрассе. Он следовал по ней в среднем ряду, затем вдруг пересек движение в центре, сделал разворот налево в обратном направлении и вернулся на Айнхайтплац. Из машин, которым он подрезал путь, раздалась брань в его адрес за такое опасное поведение на дороге.

— Видела я это в кино, — пошутила она.

Он не ответил сразу, напряженно вглядываясь в зеркало заднего вида. Подфарники другой машины мелькнули через разделительную полосу и последовали за ним по Фридрих-Энгельс-штрассе.

— Готов поспорить, что там не получается так хорошо, как в действительной жизни, — ответил он.

Она оглянулась, но увидела за ними свет многочисленных машин.

— Кто-нибудь нас преследует?

— Думаю, что да.

— И они не отстанут, верно?

— Обычно так не бывает.

— Что же дальше, ушлый мой парень?

— Попробуем сыграть с ними одну штучку.

Он повернул налево, на Айнхайтплац, и к северу, на Отто-Бухвитц-штрассе. По пути он объяснил, что собирается сделать.

— Час тридцать, — сказала она, когда он кончил.

— Час тридцать. Минута в минуту.

— О’кей. А если вы не окажетесь там?

— Дайте мне еще не более пяти минут. А тогда выбирайтесь отсюда и поезжайте в Берлин. Прямо к своим сотрудникам.

— Пять минут не слишком большой срок.

— Этого достаточно.

— Я люблю вас, Эдем.

Он протянул свободную руку, обхватил своими пальцами ее пальцы и крепко их пожал. Она ответила тем же.

Двадцать минут спустя они увидели высокую стену из голубоватого бетона, преграду, которая скрывала секреты Красной Армии от граждан Дрездена. Движение машин снова замедлилось, они остановились.

— Давайте же, — сказал он. — Сейчас.

Он затянул ручной тормоз и ждал, пока она не перекинет ноги через центральную консоль, затем он приподнялся так, чтобы она могла втиснуться под него. Он повалился на пассажирское место и услышал, как она охнула.

— Виноват, — сказал он. — С вами все в порядке?

— Все прекрасно.

Сзади загудели машины; движение возобновилось.

— Где же ручной тормоз? — спросила она.

— Здесь. — Он отпустил рычаг между сиденьями. Она нажала на акселератор и двинулась вперед.

— Запоминайте дорогу. Следуйте за движением машин, — инструктировал он ее, раскрывая Falkpkan и помещая его над отделением для перчаток.

— Ну, Эдем! Перестаньте относиться ко мне как к ребенку.

Он засмеялся.

— Будьте осторожны. И не более пяти минут.

— Будьте вы осто…

Она не успела договорить. Когда движение замедлилось, он распахнул дверцу и выкатился на гудроновое покрытие между рядами машин.

— Эдем! — закричала Билли ему вслед, но дверца уже захлопнулась. — К черту, ушлый парень! — прошептала она.

Взглянув в зеркало заднего вида, она увидела подфарники машин за собой. Какие же из этих огней следовали за ними? Она посмотрела на заднее сиденье — коричневой сумки там не было.

Сзади опять загудели машины, движение возобновилось.

Пригибаясь и протискиваясь между машинами, Эдем устремился к тротуару. Оказавшись там, он пошел вдоль стены на север. Пешеходов было очень мало. Слабая освещенность тротуара служила ему необходимым укрытием. Он видел задние огни «куаттро», медленно и рывками удалявшейся от него. Он не поворачивал голову, чтобы установить машину, которая преследовала их, на случай, если его увидели. Он надеялся, что Билли со всем справится. Силой воли он заставил себя не думать больше о ней. Теперь ему нужен только Маркус. Теперь ему нужны все силы, собранные в кулак.

Через триста метров он приблизился к двойным стальным воротам и к штурмовикам, которые их охраняли. Он не сразу заметил их, поскольку они стояли в глубокой тени. Дежурило двое, оба были в темно-коричневых длинных кожаных пальто. Для постороннего взгляда они скорее выглядели добротно одетыми охранниками, а не обученными штурмовиками. Они стояли спиной к воротам, не ожидая неприятностей и обмениваясь веселыми историями.

Он продолжал идти вперед, не ускоряя и не замедляя шага. Ни в коем случае нельзя было вызвать у них подозрения. Он знал, что они наблюдают за ним, но сам не обращал на них внимания; он был просто рабочим, направлявшимся домой. Когда он поравнялся с двойными воротами, они распахнулись. Он услышал шум электрических моторов. Для того чтобы заглянуть внутрь всего комплекса, он чуть замедлил шаг. В этот момент черный «БМВ» пятой серии вынырнул из ворот и влился в общий поток северного направления. Прежде чем ворота снова закрылись, Эдем рассмотрел здание над воротами, охранников с другой стороны и гудронированную дорогу, которая вела в видневшийся за ними лес. Он продолжал идти по дороге, пока не скрылся от ворот и их охранников.

Сверху по стене растянулись кольца колючей проволоки; заостренные концы битого стекла, воткнутого в восьмиметровые бетонные блоки, усиливали непреодолимость стены. Через каждые пятьдесят метров были размещены телевизионные камеры, направленные в сторону дороги. Не нужно большого соображения, чтобы понять, как здесь оберегались от любых случайностей.

Он осмотрел ближайший участок дороги и принял решение о дальнейших действиях. Положение трудное, но стоит рискнуть. Машины двигались теперь не сплошным потоком, а с некоторым интервалом. Он решил подождать на пятачке первой же автобусной остановки.

Минут через пять Эдем увидел то, что всего более соответствовало его плану.

Небольшой желто-черный автобус мчался в первом ряду, фары его ярко светили, машин перед ним не было. Когда автобус приблизился на какие-нибудь десять метров и стало очевидно, что водитель не собирается делать остановку, Эдем выскочил на проезжую часть. При этом он отчаянно махнул руками, призывая водителя подать в сторону.

Водитель, державший скорость восемьдесят километров в час, резко затормозил и крутанул влево. Автобус почти выбросило на тротуар. Он остановился в четырех футах от бетонной стены.

Попадавшие пассажиры еще не поднялись с пола, а водитель уже с бранью выскочил из кабины, чтобы узнать, жив ли виновник происшествия. Поблизости никого не было. Водитель обошел автобус и снова проверил дорогу. Удивленный, но довольный тем, что наезда на человека он избежал, водитель, продолжая чертыхаться, опять забрался в свою кабину.

Эдем наблюдал за ним с крыши автобуса. Ему хватило какого-то мгновения, чтобы вцепиться в заднюю лесенку автобуса, подняться наверх и распластаться как раз над кабиной. Хлопнула затворившаяся дверца. Водитель, наверное, извиняется и оправдывается перед пассажирами. Наконец заработал мотор, и автобус двинулся.

К этому моменту Эдем уже стоял на коленях, готовый к финальному броску. Как только автобус попятился назад, Эдем сделал несколько шагов вдоль салона и прыгнул через стену. Автобус снова остановился, когда водитель услышал непонятное громыхание по крыше. Но больше не было никаких звуков, никакой чертовщины, и машина медленно подалась назад на дорогу. От ворот подошли штурмовики для того, чтобы узнать, что произошло с автобусом. Но смотреть было не на что, автобус набрал скорость, и они возвратились на свой пост.

Эдем приземлился на прогалине между стеной и опушкой леса. Он упал, прокатился несколько метров по мягкой земле и наскочил на ствол дерева. От рывка у него перехватило дыхание, и теперь он лежал без движений, стараясь глубоко дышать. Убедившись, что с ним все в порядке и никто его не ищет, он подобрал коричневую сумку и переместился под прикрытие деревьев.

Через сотню метров ему встретилась первая танковая дорожка, которая, как ему показалось, была расширена уже после того, как русские ушли и вывели свои боевые машины. Подобные дорожки он видел около Фэрнборо. Но когда он пощупал землю руками, ему показалось, что некоторые следы были свежими. Прощупывались четырехколейные следы от широких колес. Он задавался вопросом: какого рода машины могли их оставить?

Он осторожно двигался по самой широкой дорожке в северном направлении и вскоре вышел на пустынный аэродром. На дальнем его конце были видны три ангара с волнистыми покатыми крышами, доходившими до самой земли и замаскированными от фотосъемок с воздуха. От взлетно-посадочной полосы, проходившей с востока на запад, во все стороны ответвлялись подъезды к бывшим стоянкам русских вертолетов. Картина знакомая. Он заметил также охранников, которые располагались в небольшом доме на восточном конце полосы. В окнах его горели яркие огни, из трубы шел дым.

Он обнаружил два бронетранспортера, которые и оставляли четырехколейные следы, четыре джипа, пять мотоциклов для езды по пересеченной местности и два военных грузовика. Все они стояли в первом ангаре.

Второй ангар, освещенный рядом ламп дневного света, был до краев заполнен большими деревянными ящиками. Он пробрался к боковой стене, откуда мог наблюдать за входом, и открыл один из ящиков. Там было военное обмундирование без каких-либо опознавательных знаков.

Предстоит большая работа, Маркус. Работы до чертовой матери.

Перед тем как уйти, он осмотрел еще три ящика. То же самое: рубашки, штаны, носки цвета хаки. Кто-то скупал армейские излишки, барахла бы хватило на целую дивизию.

Перебравшись в третий ангар, он обнаружил два реактивных вертолета «Рейнджер», два легких двухмоторных самолета «Пайпер», одномоторный четырехместный «Сессна» и шестимоторный реактивный самолет «Ситейшн». Он постарался запомнить их регистрационные номера; это облегчило бы поиски их владельцев, когда он вернется к своим сотрудникам.

Покинув ангары, он стал пробираться к центру парка, придерживаясь опушки леса. Вскоре он увидел кучу жилых домов, разбросанных среди деревьев. Очевидно, это были русские бараки, где жили офицеры и другие расквартированные лица. В центре этого участка находился квадратный плац для парадов с заброшенным флагштоком. Он вел наблюдение из укрытия под деревьями.

В некоторых домах жили семьи, а в некоторых, по-видимому, одинокие мужчины. Это были, как на подбор, бритоголовые типы с квадратными мордами, на которых читалось пугающее выражение жестокости… Вроде наших болельщиков футбола, Маркус. Жестокие люди. Жаждущие насилия. Многие из них носили военную форму даже в эти вечерние часы: горчично-коричневые рубашки, темно-коричневые бриджи, черные кожаные ботинки. Эмблемы в виде креста с соединенными концами и головой орла в центре не многим отличались от прежней нацистской свастики.

Плохо, Маркус. Это снова появились эти нацистские жлобы.

Все так же, под защитой деревьев, Эдем последовал за группой, которая уходила от бараков. Пройдя примерно двести метров, они миновали большой старый дом, стоявший отдельно. Хотя он ярко освещался, было очевидно, что доступ в него закрыт. Рядом с ним стояло современное здание из цементных блоков, куда и направлялись эти люди. Эдем постарался подойти к нему как можно ближе. Это была большая военная столовая И} очевидно, главное место сбора воинских частей. Теперь Эдем в этом убедился. Именно воинских частей. Вояк.

Штурмовики, Маркус. «Коричневорубашечники». Сраные нацисты.

Он подумал о Билли с тоской и надеждой, что она сейчас вне опасности. Никто из них не ожидал такого, в таких масштабах. Их здесь сотни, а может, и тысячи. А он-то понимал эффективность небольших специальных частей. Частей САС, например. Он знал, что каждый боец САС стоит двадцати обычных солдат.

Оставайтесь же в безопасности, Билли. Не отрывайтесь от потока машин. Не исчезайте в темноте, где они могут наброситься на вас. Держитесь уличного движения. Он чувствовал, что вернулся мрак, ощутил его липкость на своем лице и начал покрываться потом. Ему стало не по себе, все та же тревога за Билли.

Остановись, Эдем. Казалось, что Маркус совсем рядом, сейчас он держит над ним верх. Остановись, Эдем. Ради вас двоих.

Ради нас троих, Маркус. Ради всех троих.

Он посмотрел на часы. До встречи с Билли оставалось еще сорок минут. Он был менее чем в пяти минутах от дороги, еще пять понадобится, чтобы преодолеть стену. Он видел много деревьев, стоявших у ограды, и знал, что мог бы использовать их, чтобы подняться, а плащ предохранил бы его от колючей проволоки. Преодоление подобных стен было частью его профессиональной подготовки. У него оставалось достаточно времени, чтобы осмотреть дом.

Некоторое время он наблюдал за зданием столовой. Находившихся внутри людей, которых Эдем уже окрестил штурмовиками, связывало тесное товарищество. Он видел, как они шутили друг с другом, вместе распевали песни. Будет трудно иметь дело с этой сворой бритоголовых.

Он обошел здание и приблизился к большому дому, освещенному, как рождественская елка. Все свободное пространство вокруг него было просто залито светом. Даже здесь, на приличном расстоянии от дороги, отделенные от внешнего мира стеной с колючей проволокой, они принимали крайние меры предосторожности. Вход в дом охранялся тремя штурмовиками, каждый из которых был вооружен пистолетом в кобуре на поясе. Один из них сжимал ручной пулемет.

Преисполненные долгом бритоголовые, Маркус. Вот до чего дошло.

Он обошел дом связи, но охранники были и там. Только на этот раз их было двое, и оба с пистолетами.

Не теперь, Маркус. Не настало еще время для собственных действий. Пора сматываться отсюда с докладом. Рассказать им, где кончилась дорога Триммлера. Это учебный лагерь для нацистов.

Здесь должно быть и оружие. Копай поглубже. У тебя еще остается двадцать минут.

Из-за дома вышли три человека. Двое казались обыкновенными штурмовиками, но третий от них отличался. На нем была черная форма, черные бриджи и яркая куртка. Новая эмблема национал-социалистов красовалась на нарукавной повязке и на кокарде его высокой фуражки. Белокурые волосы не были, как у других, коротко подстрижены, а локонами ниспадали на воротничок. На таком расстоянии Эдем не мог рассмотреть шрам, который пересекал щеку Кааса.

Они двинулись в сторону от комплекса зданий по одной из боковых дорожек. Эдем следовал за ними под прикрытием деревьев. Старший офицер что-то говорил своим спутникам, те внимательно слушали его. Между ними чувствовалась близость, порожденная общим делом.

Это особая команда, Маркус. Эти типы отличаются от других.

Появились предостерегающие сигналы против продолжения пути. Дорожка вела к деревянному строению с островерхой крышей. Здесь посреди полянки не было яркого освещения, только небольшая лампа дневного света над входом. Это и было, наверное, самое потаенное место.

Во главе с Волосатым они вошли в строение. Эдем обошел его. Никаких окон, в которые можно заглянуть; что бы ни происходило в этих стенах, они были закрыты от посторонних взглядов.

Он решил все расследовать до конца, посмотреть, нет ли возможности проникнуть внутрь. Он пересек полянку, направляясь к входной двери. На земле вокруг всего строения был насыпан песок, глубиной дюйма в четыре.

Никто не остановил его.

Он подошел к двери и заглянул в стеклянное окошко. Во всю длину здания тянулся сплошной коридор, с расположенными по обе стороны от него дверями.

Продолжать или оставить? Следовать моей логике или моей интуиции? Проклятье, почему же я не могу держаться подальше от неприятностей, Маркус?

Повернув уже ручку, чтобы войти в строение, он увидел, что какой-то штурмовик вышел из боковой комнаты. Эдем быстро отступил и скользнул в темноту. Он держался стены, стараясь не выходить на свет.

Прозвучал ли сначала звуковой сигнал или раньше еще зажглись прожекторы, залившие ярким светом всю полянку? Он, очевидно, наткнулся на один из лучей системы охраны, которые направлялись во все стороны от строения. Неудивительно, что они не нуждались в освещении, системы охраны хватало с лихвой. Скрывшись под деревьями, он услышал, как открылась дверь и раздались крики выбегавших из дома людей. Он продолжал бежать, не зная, что собирались делать его преследователи.

— Вон там! — закричал один из Sturmabteilingen, и все остальные (вначале их было шесть, а затем к ним присоединились и другие) побежали туда, где он наткнулся на луч системы тревоги.

— Смотрите, — сказал один, указывая на глубокие следы, оставленные Эдемом на смеси снега с песком.

Когда за ним пустились в погоню, Каас крикнул своим людям:

— Подождите! Захватите оружие! — Сам он уже был с револьвером в руке. — Обер-лейтенанты, займитесь своими группами. Рассредоточьтесь и найдите его. — Следы показывали присутствие одного человека. — Надо взять его живым.

Когда люди его рассредоточились, Каас вернулся в здание и позвонил по внутреннему телефону дежурным у восточных и западных ворот. Потом он связался с главным зданием, где находился Краган.

Через две минуты после того, как Каас присоединился к своим людям в лесу, звуковой сигнал тревоги раздался у бараков и у здания столовой. В то же самое время были включены фонари на лесных тропинках и дорожках, которые осветили значительную часть Heide.

Эдем оказался под одной из вспыхнувших внезапно ламп. Он постарался уйти глубже под деревья. Отдаленные звуковые сигналы показывали ему, что подымается на ноги весь лагерь. Он знал, что они вооружены. Открыв свою коричневую сумку, он достал ручной пулемет системы «Хеклер энд Кох МП5К». Вставив в него кассету, он положил еще четыре в карманы куртки. Браунинг уже был запрятан в кобуру под плечом. Затем он вынул остававшуюся ручную гранату, которую ему дал Фрэнки в Новом Орлеане, и опустил ее во внутренний карман.

О’кей, Маркус. Настало время воздать им должное. Время перехватить инициативу.

Он изменил направление своего перемещения и двинулся на север. Он мог слышать машины, продвигавшиеся вдоль дороги и высаживавшие на определенном расстоянии штурмовиков для прочесывания леса. Многочисленные крики только помогали ему установить расположение поисковых групп. Их было слишком много; весьма вероятно, что они начнут по ошибке преследовать друг друга. Идеальной была бы половина этого количества, а остальные могли бы искать по периметру.

Он продолжал продвигаться на север, туда, откуда он пришел. Маркус находился вместе с ним, его второе чувство работало, как всегда, предупреждая о возможных ловушках. Довольно скоро он замедлил шаг, оказавшись опять возле деревянного строения.

Стараясь держаться в стороне от покрытой песком полянки и от лучей системы тревоги, он обошел все безопасные места. Ему были слышны крики людей в отдалении, и он знал, что они вели преследование в противоположном направлении. Но он должен был оставаться сверхосторожным.

Когда он оказался в двух сотнях метров от аэродрома, он услышал шум винтов вертолета. Он уже достиг открытого места со следами гусениц, когда вспыхнули прожекторы подымавшейся машины. Эдем упал плашмя в глубокую выбоину от гусениц танков, залег там лицом вниз, сжимая ручной пулемет. Он опасался, что его легко обнаружить сверху, но вертолетчики, поглощенные самим процессом подъема, не ожидали увидеть чужака так близко к взлетной площадке.

Убедившись, что эта опасность миновала, Эдем поднялся из выбоины и двинулся к ангарам, готовым встретить любой другой вертолет, который мог быть приведен в боевую готовность. Однако никакой активности около ангаров не было. Он сделал вывод, что все, дежурившие там, отправились на вертолете помогать в поисках.

Двери ангара и дальнего здания были открыты после вылета вертолета. Проверив, что там пусто, он ворвался внутрь. Не было смысла идти дальше. Два двухмоторных самолета были задвинуты за реактивный «Ситейшн». Фантастическая идея — вылететь отсюда. Он рассмеялся над своей собственной глупостью. Уроки Дженни Дейл придется использовать в другой раз.

Он быстро перебежал к первому ангару. Большие ворота были все еще заперты. Он протиснулся через боковую дверь. Там тоже не оказалось никого. Он осмотрел джипы. Ключи были в машинах.

Подойдя к боковой двери, он проверил обстановку снаружи; все еще не было видно никаких подозрительных движений.

Углубившись снова в ангар, он стал искать кнопку автоматической системы открывания двери. Она оказалась в глубине ангара, Эдем нажал на красную кнопку и убедился, что большая металлическая Дверь открывается.

Забравшись в один из джипов, он повернул ключ зажигания. Машина не заводилась, по-видимому, из-за неполадок в подаче топлива. Он выругался, подкачал акселератор. Надеясь, что он не пересосет бензин, Эдем снова повернул ключ. Джип затарахтел. Он дал задний ход, освободил выезд и двинулся вперед. Ворота уже были широко раскрыты.

— Achtung! Wie gehts?[4] — донесся из темноты голос. Эдем поднял глаза и увидел, что к нему, махая рукой, бежал штурмовик. Когда же он понял, что в джипе чужак, то остановился и стал вытаскивать из кобуры револьвер.

Он не успел это сделать. На расстоянии в пятнадцать метров девятимиллиметровая пуля браунинга прошила ему шею.

Проклятье, Маркус. Теперь все начинается. Вся эта блевотина.

Увидев, как упал штурмовик, Эдем ощутил, что мрак вокруг него сгущается. Он включил фары и поехал по танкодрому к главным воротам. Они, конечно, не ожидают его в машине.

Мрак стал еще плотнее — болезненное ощущение всей последовательности его жизни. Какого черта должен я оказаться в этом месте? Почему я всегда в дерьме?

Надеюсь, что с вами все в порядке, Билли. Пять минут. Не больше. Пожалуйста, сделайте так, как я вам сказал.

Первую группу штурмовиков он увидел в лесу слева от себя. Они двигались к внешней стене. Один из них помахал в его направлении, и он ответил взмахом руки, пряча голову и прибавляя скорости.

Вертолет теперь уже обрабатывал место слева от него, вблизи деревянного строения, и свет его сильных прожекторов проникал сквозь деревья. Впереди него на открытое место вышла другая группа. Фары его машины ослепили их, когда он проезжал мимо. Кто-то попытался запрыгнуть в джип, но это ему не удалось, поскольку тот мчался слишком быстро. Эдем слышал его ругань и смех остальных над неудачей товарища.

Избранная им трасса повернула в лес. Он бы предпочел остаться на открытом месте, где его не искали, но его целью являлись ворота. Он не знал другого прямого пути отсюда.

Ему пришлось замедлить движение: слишком много людей пересекали дорогу в лесу перед ним. У них были факелы, тяжелое оружие висело на плечах. Ему все же удалось проехать беспрепятственно, никто не осветил его факелом, никто не догадался, что среди них был чужак.

Внезапно фары выхватили из темноты Волосатого в черной форме. Стоя посреди дороги с вытянутыми в Стороны руками, он приказывал джипу остановиться.

Мерзавец устал топтаться, Маркус. Надо останавливаться.

Эдем притормозил, будто бы подчиняясь ему. Яркие фары привели Волосатого в замешательство. Он махнул Эдему, чтобы тот выключил фары.

Эдем усмехнулся, мрак покинул его, как только он соприкоснулся с опасностью лицом к лицу.

Когда до Волосатого оставалось лишь несколько метров, Эдем отжал акселератор и почувствовал, что джип, буксанув на твердом покрытии, рванулся вперед.

Волосатый еле отскочил с дороги, выхватывая револьвер, когда машина промчалась мимо.

Вперед, Маркус. Вперед! Вперед!

И он рванул так, что штурмовики не успели среагировать. Может быть, они и были хорошо обучены, но они не совсем подходили для такого дела. Еще до того, как раздались первые выстрелы, Эдем сделал поворот и скрылся под защиту деревьев.

На карту была поставлена его жизнь. Он знал, что Волосатый уже отдает приказы по рации, висевшей у него на плече, велит штурмовикам разыскать и остановить джип. Он решил не оставлять машину, не продолжать путь пешком. Через пару минут он будет у ворот. Может быть, ему удастся просто пробить себе дорогу на улицу.

Но вот дорогу пересек луч прожектора, а потом он услышал вертолет. Шум турбин вертолета был сильнее, чем рев мощного джипа.

Он метался то влево, то вправо, то назад, маневрировал на дороге, увертываясь от пуль и прожектора. Стреляли со всех сторон, но не прицельно. Он вскинул ручной пулемет и стал поливать очередями деревья, вынуждая своих преследователей искать укрытие. Из вертолета тоже открыли пулеметный огонь, но пилоту было трудно маневрировать на таком небольшом пространстве, а пулеметчику еще труднее взять верный прицел. Пули с вертолета летели куда попало, причиняя больше забот штурмовикам, чем Эдему. Вдруг вертолет набрал высоту и ушел в сторону.

Он же направляется к дому над воротами, Маркус. Там он собирается нас поджидать.

Выжав до отказа акселератор, он помчался по трассе, но, сделав заключительный поворот, увидел, что вертолет завис над дорогой не более чем в пяти футах от земли и в каких-нибудь двадцати метрах от ворот.

Ворота были закрыты.

Цепочка охранников растянулась вдоль дороги. Их было не более шести или семи, насколько это мог установить Эдем, и все они были вооружены. У Волосатого не было достаточно времени, чтобы подтянуть сюда большее число людей.

Эдем увидел, что из открывшейся двери «Рейнджера» высунулся пулеметчик. Он не стал ждать, а просто направил одной рукой свой «Хеклер энд Кох МП5К» на вертолет и открыл огонь. Он увидел, что пулеметчик в панике стал бесприцельно стрелять по джипу. Одна из пуль попала в ветровое стекло, и Эдем почувствовал, как осколок стекла обжег его щеку.

Эдем, продолжая стрелять короткими очередями, направил машину прямо на вертолет.

Пилот, поняв, что джип собирается протаранить его, попытался подняться, форсируя вращение винта. Но передняя часть вертолета задела за землю колесиком, и содрогнувшуюся машину повело в сторону. Отчаянно пытаясь предотвратить катастрофу, пилот почувствовал, что его машина наклоняется, что ее большие несущие винты вот-вот ударятся в дом над воротами. Быстрее, чем он предполагал, винты прошили крышу дома, как игрушечную. «Джет-рейнджер» метнулся наверх подобно огромному доисторическому птеродактилю, безрассудно бившемуся в смертельных судорогах. Затем он рухнул на землю и погиб, без взрывов, без пламени, рвущегося в небо. Он просто ударился оземь и ушел в небытие.

Эдем остановил джип до того, как опрокинулся вертолет. Он вынул гранату, сорвал предохранитель и бросил ее в основание сдвоенных ворот.

Никто не стрелял, все наблюдали за смертельными судорогами вертолета.

Развернувшись, он отъехал от ворот. Некоторые штурмовики перевели внимание на него, и он полил их огнем из своего ручного пулемета.

Немецкие пули для немецких тел, Маркус.

Взорвалась граната, вырвав кусок ворот длиной метра в два, достаточный, чтобы прошел человек, но не джип. Он крутанул рулевое колесо и снова двинулся к воротам, а в воздухе вокруг него теперь уже свистели пули. Джип немного расширил брешь в воротах, но еще недостаточно, чтобы ему проехать. Еще разок.

От удара Эдема бросило вперед и вверх через разбитое ветровое стекло на капот. Он продолжал катиться, не выпуская из рук оружия, и упал перед джипом на тротуар уже за воротами. Кто-то пронзительно кричал, и поток пуль внезапно прекратился. Когда Эдем заглянул в пролом в воротах, он увидел Волосатого, почувствовал дьявольскую ненависть в его глазах.

Поторапливайся! Если они перестали стрелять, это еще не значит, что они не собираются тебя преследовать.

Он поднялся и побежал вдоль дороги на юг, в направлении Дрездена.

На другой стороне дороги появился «ауди-куаттро».

— Сюда. Скорее сюда! — закричала Билли в открытое окно.

Проклятье, Маркус! Ее не должно было здесь быть.

На дороге не было большого движения, и он перебежал к ней, плюхнувшись на пассажирское место.

— Я же сказал: не более пяти минут! — прокричал он.

Ее всю передернуло.

— Но вы же нуждаетесь во мне. Посмотрите на свое лицо.

Он забыл об осколке стекла, поранившем его щеку.

— Это ничего. Но я же сказал: пять минут!

— Но вы же нуждаетесь…

— Пять — значит пять. Если прошло больше, значит, я в беде. Проклятие, я не хотел, чтобы вы возвращались. Поехали. А где ваш хвост?

— Я его потеряла, — гордо сказала она.

— Ладно, быстрее.

— Куда?

— Просто поехали. Давайте.

Она не успела отъехать от тротуара, как рядом с ними затормозил черный «БМВ». Эдему вспомнилась машина, которая выехала из Heide, когда два часа назад он проходил мимо. Она не потеряла хвост, просто за ней следили две машины.

Прежде чем Эдем взял оружие, пассажир «БМВ», молодой человек с бритой головой, поджег тряпку, заткнутую в горлышко наполненной бензином бутылки, и бросил этот «молотовский коктейль» через открытое окно Билли в «куаттро».

Бутылка упала на заднее сиденье, а бензин разлился по его покрытию. Когда горючее воспламенилось от тряпичного запала, произошел взрыв. Немного бензина попало на волосы Билли, и они тоже воспламенились.

Она начала кричать, безуспешно стараясь отвести свою машину от «БМВ», где юнец готовил еще один «молотовский коктейль». Эдем забросил руку ей за голову, стараясь погасить огонь на ее волосах. Другой рукой он повернул руль направо, бросив машину на тротуар подле стены. От толчка машина резко остановилась. Мотор продолжал работать.

— Уберите ногу с акселератора! — прокричал Эдем. — Давайте. Давайте же. Вылезайте.

Наклонившись еще больше, он распахнул дверцу и вытолкнул ее, в то время как мотор заглох. «БМВ» также остановился, бритоголовый выбрался из него, его «молотовский коктейль» уже был подожжен и готов к применению.

Когда пламя охватило крышу «ауди», Эдем, растянувшись на передних сиденьях, застрелил метателя из пулемета. Бритоголовый упал, бутылка вспыхнула уже в машине, разбрасывая языки пламени.

Эдем выполз из «ауди», схватил Билли и побежал с ней в сторону, ожидая взрыва бензобаков.

Первым взорвался «БМВ», крыша его была сорвана и отброшена племенем. Секундой позже взрывом сорвало дверцы и смотровое стекло «ауди-куаттро».

Когда Эдем пытался поставить на ноги Билли, он увидел перед собой Волосатого. Тот был в окружении штурмовиков.

Эдем потянулся к своему пулемету, но кто-то сильно ударил его по затылку. Сопротивляясь боли, он пытался применить оружие.

Другой удар пришелся между лопатками.

Никакой боли, Маркус. Останови боль.

Усилием воли он заставил себя приподняться и двинуться вперед.

Еще удар в висок. И еще один.

Мерзавцы били его, как бешеную собаку. Он пытался увернуться от ударов, воспользоваться тем большим пулеметом, который так давно носил с собой.

Но они не позволили ему сделать это, нанося удары еще и еще. Под дых, по плечам, по голове.

Какое-то время он не поддавался боли, лишь потеряв сознание, он попал к ним в руки. В последний момент он услышал, что Билли выкрикивала его имя:

— Эдем! Эдем!

Помоги же ей, Маркус. Помоги ей, пока я не вернусь.

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

— Вы в этом вполне уверены?

Да, сэр.

ЗДА откинулся в кресле и стал ждать, чтобы исполнительный директор продолжил разговор. Сообщенная ему новость произвела нужное впечатление. Иначе говоря, он был озадачен, хотя и не уверен в ценности и значимости только что услышанного.

— Как же, черт возьми, вам удалось выяснить это? — с подозрением спросил исполнительный директор. Два его заместителя давно враждовали, и он этому достаточно способствовал. Принцип «разделяй и властвуй» был рабочим инструментом его метода руководства.

— Я решил проверить весь персонал, связанный с этим делом.

— До уровня заместителей директора. — Не следовало показывать, что он мог сомневаться в своих начальниках.

— С какой целью?

— Дело принимает такую изощренную форму… что я счел необходимым проверить все углы. Могу добавить, что я проверяю и свои собственные записи, ибо там может оказаться нечто такое, что позволило бы нам открыть новую страницу.

— А разве ваша страница не была уже открыта? — резко оборвал его исполнительный директор.

— Хочу сообщить только, что мы обнаружили, забросив все имена в большую базу данных и ожидая ответной реакции компьютера.

Исполнительный директор поднялся из-за стола и прошел к окну, уставившись на холодный, снежный пейзаж Лэнгли. Почти минуту он молчал, и ЗДА не прерывал его мыслей.

— Было время, когда мы с наслаждением играли в эти игры, зная своих любимых врагов в лицо, — пояснил свое отношение Исполнительный директор. — Теперь же мы оказались на одной стороне. Беда в том, — продолжал он, снова подходя к столу, — что вы не знаете, на чьей вы стороне, включая и нашу собственную сторону. Как вам известно, свинина и говядина не смешиваются на одной тарелке. — Он сел. — Насколько же близкими они были?

— Англичанин или русский?

— Все трое.

— Оказывается, что они были в Вашингтоне в одно и то же время. Думаю, что, вращаясь в одних и тех же дипломатических кругах, познакомились друг с другом. В этом нет ничего необычного. Даже в сообществе плаща и кинжала. Хорошие источники информации.

— А теперь они общаются друг с другом?

ЗДП пожал плечами.

— Обмениваются письмами, открытками. Ничего особенного. ЗДР пару раз встречался с Коем. Этого и следовало ожидать. В период операции «Смерч в пустыне» они тесно сотрудничали. Этот визит Кою в Лондоне был объяснен сбором информации о Нихолсоне.

— И он обнаружил что-нибудь?

— К нам еще не поступало доклада, сэр.

— Можно пережить связь с Коем. Но русский меня тревожит. Проклятье, Ростов же второй человек в КГБ! И его прочат на место председателя.

— Они были друзьями много лет назад. Ростов в то время служил военным атташе…

— Собачья должность. Просто шпион. Все они были шпионами.

— Наши сотрудники знали это. Они находились в дружеских отношениях. Нет никаких сомнений на этот счет.

— Надеюсь, что нет. — Исполнительный директор сделал паузу на добрых двадцать секунд. — А как насчет общих женщин или чего-нибудь вроде этого?

— В этом плане ничего:

— Ведь случилось же такое в Англии! Тот скандал шестидесятых годов. С военным министром Джоном Профьюмо. Он общался со шлюхой, которая спала и с русским шпионом.

— Помню, Иванов?

— Да, с этим парнем. Дело кончилось падением правительства. Бывает и такое.

— Не думаю, чтобы здесь имелась аналогия. Они просто вместе обедали, то да се.

— Проследите за этим. Я не хотел бы получить нагоняй с другой стороны.

ЗДА понимал, что имелось в виду под нагоняем сверху. Исполнительный директор был таким же сотрудником, как все. Каждый старается прикрыть свой зад.

— Я не буду спускать с этого глаз, сэр.

— А немецкой полиции удалось получить что-нибудь об этих «Бонни и Клайде»?

— Ни слуху ни духу.

— Догадываюсь, что мы получили фотографию Нихолсона от британцев?

— Может быть, но никто не хочет признаться. Они уже приставали к нам по этому поводу.

— Какого хрена бы мы?.. Кой… Не от него ли она к нам попала?

— Об этом вам нужно спросить ЗДР.

— Придется подождать. Главная его задача — присматривать за берлинской поездкой. Будем только надеяться, что немецкие полицейские отделаются от Нихолсона и этой женщины, пока они еще чего не натворили, чтоб им пусто было. Знать бы, к чему они теперь готовятся. Очень хотел бы знать.

Этого хотели бы и все остальные, думал ЗДА. Все мы хотели бы…

Главный дом

Дрезденский Heide

Дрезден

Боль вывела его из бессознательного состояния, острая боль с левой стороны ниже ребер. Но вскоре эта боль смешалась с другими. Болело все тело.

Эдем лежал спокойно, с закрытыми глазами, не желая привлекать внимания тех, кто мог бы находиться в комнате. Весь превратившись в слух, он отметил только приглушенные звуки радио или телевизора из другой комнаты.

Он слегка приоткрыл глаза. Волосатый наблюдал за ним со стула со зловещей улыбкой на лице.

— Добро пожаловать в Дрезден, — сказал он по-английски с сильным акцентом, но четким произношением. Эдем не ответил, и он встал, отодвинув стул. — Я же знаю, что вы меня слышите. Хотите избежать боли, откройте глаза. — Сказав это, он стал угрожающе надвигаться.

Нет смысла, Маркус. Мне еще понадобятся силы.

Эдем открыл глаза и взглянул на Волосатого.

— Хорошо. Мы понимаем друг друга. Ведь мы профессионалы, — заявил Каас.

Эдем не отвечал; ему хотелось понять, где он находится. Руки его были за спиной, он ощущал на запястьях металлические кольца наручников. Он был в ботинках, но без носков.

Комната средней величины, пустая, возможно, мансарда. Это предположение подтверждали покрытые снегом верхушки деревьев за окном. Где же Билли, что с ней? Внезапно он осознал возможность худшего, того, что могло произойти, когда у него отключилось сознание.

Каас повернулся, прошел к двери, распахнул ее и крикнул по-немецки:

— Позовите Крагана!

Эдем продолжал спокойно лежать, когда Каас вернулся и снова уселся на стул. Где же Билли?

Каас вытянул правую ногу и сильно толкнул ею Эдема, ухмыляясь при этом. Эдем резко отодвинул свою ногу, когда боль разлилась у него по мышцам. Должно быть, они очень сильно били его, раз нога стала такой чувствительной.

— Итак, англичанин. Мистер Нихолсон. Эдем Нихолсон. Вы теперь стали знаменитой личностью. — Говоря это, Каас вытащил из кармана своей куртки газету и развернул перед Эдемом ее первую страницу. Он взглянул на свое собственное лицо, смотревшее на него рядом с лицом Билли. Немецкий заголовок гласил, что объявлен розыск подозреваемых в убийстве.

— Где она? — спросил Эдем у Волосатого.

— Ваша приятельница? В хороших руках, — Немец усмехнулся, засовывая газету обратно в карман. — Вам нравится быть знаменитым, мистер Эдем Нихолсон? Ваша фотография передана и по телевидению. Ничего не скажешь… знаменитая личность, но никто не спросит у вас автографа. Потому что никто никогда не найдет вас. — Волосатый рассмеялся, а Эдем увидел, что дверь раскрылась и вошел Краган. Волосатый встал при виде своего начальника.

— Он что-нибудь сказал? — спросил по-немецки Краган.

— Спросил, где эта женщина.

— А что вы ему сказали?

— Что она в хороших руках.

— И достаточно. Пусть падлюка тревожится.

— Он сильно избит. Мы здорово его прощупали. Все станет проще, когда мы еще над ним поработаем.

— Хорошо. — Краган наклонился над Эдемом и посмотрел на него, как мясник стал бы осматривать кусок мяса. — Мы знаем, что вы говорите по-немецки, мистер Нихолсон, — сказал он все еще по-немецки.

Эдем не отвечал, а лишь смотрел на Крагана отсутствующим взглядом.

— Как сказал Вальтер, эта женщина в хороших руках. В руках наших молодых людей. Они хорошо поработают с ней.

Вне всяких сомнений, она останется довольна лучшими нашими мужчинами, — продолжал Краган по-немецки, но не увидел никаких перемен на лице англичанина, никаких признаков понимания, ни малейшей тени озабоченности. Он встал и повернулся к Каасу.

— Не знаю. Может, он и понимает, а может, и нет. Но понадобится нечто большее, чем несколько синяков, для того, чтобы найти с ним общий язык. Я хотел бы, чтобы пять штурмовиков напомнили этой женщине лучшее время в ее жизни. И чтобы они это сделали одновременно. Пусть он увидит, как ребята трахнут его подругу во все дырки, которые у нее имеются. Повсюду. Если его синяки не причиняют ему боли, посмотрим, не почувствует ли он боль от ее синяков.

— Хорошо. — Каас вышел из комнаты.

Эдем продолжал молчать, проклиная свою беспомощность. Если он позволит им понять, что он знает немецкий, это не будет иметь большого значения. Они просто хотят сломать его и будут использовать для этого все возможные средства.

Помоги освободить мне руки, Маркус. Побудь со мной, пока я не освобожу руки. О, Билли, я, должно быть, сошел с ума, позволив вам приехать со мной!

— Где она? — услышал Эдем свой вопрос к Крагану.

— Миссис Вуд? Это не имеет значения, — отвечал Краган по-английски. — Кто еще знает, что вы здесь?

— О чем вы говорите? Почему кто-нибудь должен… — Он замолчал и стиснул зубы, когда Краган бросился на него, сильно ударив его по ребрам.

— Вы понимаете, о чем я спрашиваю! — закричал Краган. — Кто еще знает?

— Я же сказал. Я…

Краган снова нанес ему удар, на этот раз ладонью по щеке. И еще пинок в ребра. И еще три раза, все сильнее, все с большей злостью. Под дых. По лицу. В грудь. Боль захлестнула Эдема, и он опять чуть было не потерял сознание.

— Кто еще знает? — холодно повторил Краган.

— Я не… проклятье. Я не знаю…

— Боль, которую вы ощущаете, покажется вам пустяком в сравнении с тем, что сделают с вами другие. Почему вы здесь? Нам известно, что вы были вместе в Америке. Что американцы вызвали вас для защиты нашего друга Хайнриха Триммлера. Знаете ли вы, кто убил его? Эй!

— Я не знаю.

— Это вы убили его? Из-за этого вы убежали? Вместе с этой женщиной? — Он ждал, что Эдем ответит, но ничего не последовало. Тогда он снова дважды пнул англичанина в ребра, наблюдая, как тот пытался справиться с болью, как в глазах его жертвы меркло сознание. — Зачем вы последовали за Альбертом Гуденахом? Почему он убит?

— Не знаю.

— В газетах пишут, что вы британский военный. А женщина — американский агент. Что вы были в Нордхаузене, когда убили беднягу Альберта. Почему?

Послушай, Маркус. Если не эти молодчики, то кто еще? Кто несет ответственность за всю эту белиберду?

— Где эта женщина? — снова спросил Эдем.

— А я спрашиваю: кто еще знает? — И новый град ударов в ответ.

Эдем увидел, как за спиной Крагана в комнату вошел Каас. Он понял, что тот никуда не ходил, что это был трюк, разыгранный с ним для того, чтобы выяснить, не говорит ли он по-немецки. Итак, с нею все было в порядке. Ему приходилось верить в это. Он не должен позволить себе думать иначе.

— Где женщина?

Краган раздраженно повернулся.

— Я же не велел вам возвращаться! — рявкнул он на Кааса по-немецки.

— Но вы таким образом ничего не добьетесь, — сказал Каас. — Этот парень бывал на войне. Это не воск…

— Тогда именно вам придется выяснять, что происходит. Мне безразлично, как вы это сделаете. Просто добейтесь этого.

Краган выскочил из небольшой комнаты, а Каас снова подошел к Эдему.

— Он не понимает вас, мистер Нихолсон, — произнес он с улыбочкой. — Для того, чтобы заставить говорить людей, подобных нам, требуется нечто большее, чем несколько ударов в пах.

Эдем не отвечал. Волосатый представлялся ему психом, который демонстрирует полицейское всезнайство.

Мы переживаем жестокий момент, Маркус. Этот тип не делает такое для забавы.

Каас наклонился вперед, поставил Эдема на ноги и вызвал охранников. Эдем не сопротивлялся: не было смысла растрачивать силы, если в ответ он мог получить только очередное избиение. Он должен был выжидать, сохранять терпение, пока не придет время действий. Ведь всегда наступал для этого момент. Задача заключалась в том, чтобы разгадать его, не пропустить нужного мгновения.

— Наши люди добиваются от него признания, докладывал Краган.

— Вы что-то слишком долго тянете, — резко возразил Фрик, и в голосе его прозвучала явная озабоченность. — Нам необходимо выяснить, что замышляли эти люди. У меня нет времени на это дерьмо. Больше и не остается времени. Мы должны привести себя в готовность. Наш момент наступает.

Они находились в большой комнате на втором этаже, которая служила для Фрика кабинетом. Когда-то это была спальня хозяина, и окна ее с восточной стороны выходили на лес. Фрик любил взирать на зимний пейзаж с сильным снегопадом.

— Мы не должны позволить, чтобы это дело замедлило наши усилия, — сказал Краган, придвигаясь к Фрику. — Но нам нужно узнать, что же…

— Что нам нужно узнать, я знаю сам. Вам надлежит это выполнить.

— Это исполняется, но…

— Вы спрашивали, почему они здесь?

— Да.

— И они ничего не сказали?

— Пока нет.

— А зачем им понадобилось убивать Триммлера? И Гуденаха?

— Если они сделали это.

— Так вы не думаете, что это они? — Фрик развернулся, чтобы посмотреть в лицо своего адъютанта, пораженный его ответом.

— Я не знаю. Просто не вижу, зачем бы им понадобилось это.

— А зачем же им тогда приезжать сюда? В Дрезден. Затем в Heide. Если не для того, чтобы заманить нас в ловушку? С помощью властей. Или американцев.

— Но их фотографии даны по всем сводкам новостей. Фотографии, которые могли исходить только от американцев или же от англичан, — осторожно ответил Краган.

Фрик ненавидел, когда ему возражали, и часто впадал в ярость, когда его ставили в такое положение. Но на этот раз Фрик задумался.

— Тогда это русские. Чтобы привести в замешательство американцев. И вынудить нас раскрыться.

— Это весьма вероятно, фюрер.

— Есть ли какие-либо изменения в Берлине? — спросил Фрик, внезапно меняя тему.

— Бюле говорит, нет.

— Надеюсь, он держит язык за зубами.

— Он же газетчик. Он привык к секретам. — Краган не добавил, что сам он никогда не верил этому владельцу газет, который заседал в Совете. И не потому, что тот был сколько-нибудь не лоялен делу, а потому, что он слишком уж наслаждался своей значимостью.

— Он еще привык и к утечкам информации, — заметил Фрик, — но в данный момент, кроме него, у нас в этой среде никого нет.

— Если и произойдут какие-либо перемены, я уверен, что нам удастся вовремя узнать об этом. Но, думается, этого не будет. Такие вещи планируются и отрабатываются задолго до самих событий.

— Пока никто не начал что-то подозревать. Поэтому выясните, что знают этот англичанин и его женщина. У них может оказаться ключ, который спасет нас.

Страх ее перешел в отрешенность, затем в тоску, а теперь в гнев. Группа штурмовиков грубо оттащила Билли от горевшей машины и запрятала ее в дрезденский Heide. Она вспомнила свои вопли, вспомнила, как один из штурмовиков ударил ее по лицу, чтобы она заткнулась. Когда они тащили ее от полыхавшего «ауди», Билли оглянулась и увидела, что Эдем лежал на дороге, прикрываясь от сыпавшихся на него ударов. Она закричала им:

— Не бейте его! Не бейте его!

Но крик ее затерялся в общей кутерьме, а затем ей снова дали зуботычину, на этот раз сильнее и с угрозами. Она почувствовала, что ее верхняя губа разбита, ощутила вкус крови и больше не открывала рта. Она могла только думать об Эдеме и молиться, чтобы с ним было все в порядке.

Ее бросили в джип и завезли в Heide через лес к большому деревянному зданию, запрятанному в деревьях. На руках ее пронесли из машины через главный вход по коридору в маленькую комнатку. Комната была без окон, совершенно пустой, там она провела последние девять часов.

Никто ее не посещал. Единственным свидетелем ее присутствия здесь была яркая лампа, укрепленная высоко на потолке и покрытая толстым стеклянным колпаком с мутными полосками. В комнате не было мебели, только облицованные деревом стены и деревянный пол. Все это было неуютно, но дерево защищало от холода.

Когда страх ослабел, она стала стучать в запертую деревянную дверь. Ответом явился смех охранников, которые располагались по другую сторону двери.

Она села в углу напротив входа, губа ее сильно болела. Попыталась представить себе, что в такой ситуации ожидал бы от нее Эдем, как он хотел бы, чтобы она себя повела. Она долго старалась взять себя под контроль, оттолкнуть от себя страх.

«Это нелегко для бабы средних лет вроде меня», — пошутила она сама с собой. Затем она занялась своими опаленными волосами, полизала свою разбитую губу и попыталась подправить свои сломанные ногти. По крайней мере, у нее будет более приличный вид, когда они, кто бы они ни были, войдут к ней. Увидел бы ее сейчас Питер! А Гейри? Этот, без сомнений, занят в эту минуту своей последней поклонницей. Будьте вы прокляты! Все, все! Это не имело уже никакого значения. И она плакала по Эдему, плакала потому, что боялась его смерти, боялась потерять то, что так неожиданно нашла.

Наконец она взяла себя в руки. Сосредоточилась. Настроилась на волю Эдема, чтобы терпеливо ждать, что же произойдет дальше.

Через девять часов после того, как она была заточена в этой комнате, к ней бесцеремонно бросили Эдема. Дверь быстро открылась и закрылась, и он неожиданно оказался с ней.

Волосы его прилипли к темени. Он был без рубашки. На спине и под мышками виднелись глубокие порезы. На руках и на плечах следы ожогов. Штаны были еще на нем, но «молния» их была разорвана, и немногие части его тела оставались без кровоподтеков.

— Привет, принцесса, — мягко произнес он опухшими губами.

— Привет, ушлый парень. — Она не знала, что еще сказать, придя в ужас от того, что они с ним сделали.

Он улыбнулся. Затем сознание его отключилось.

Она бросилась к нему, заключила его в объятия и прижала к себе. Через некоторое время она положила его на спину и проверила его тело. Она не обнаружила переломов, и дыхание его было ровным. Она стала лизать его лицо, смывая с него грязь и кровь, охлаждая припухлости вокруг глаз и на щеках. Это казалось ей вполне естественным. Ничем, кроме языка, она не могла ему сейчас помочь. И действительно, ее слюна и дыхание помогли его телу восстановить саморегуляцию.

Вторично придя в себя, он внезапно принял сидячее положение. Ей было заметно, что он старался сосредоточиться, снова совладать со своим рассудком и телом, сфокусировать зрение. Она отошла, оставив его в углу комнаты, и остановилась там, где он мог ясно видеть ее.

— Серьезных нарушений нет.

— А где мы находимся? — Он говорил медленно и с трудом.

— Где-то в их лагере. — Она ругнула себя за очевидность ответа, за то, что не узнала, куда ее принесли. — Извините, я не… — И она замолчала, смутившись своим здоровым видом в сравнении с его. Он выглядел таким разбитым, таким беспомощным.

— Со мной все в порядке. — Он понял ее ощущения и попытался разубедить ее. — И вы все время были здесь?

— Да.

— И ничего не происходило?

— Ничего. Они просто впихнули меня сюда. Я никого не видела.

Он кивнул, почувствовав облегчение от того, что они оставили ее в покое, хотя и знал, что их мучения только начинаются.

— Что же они сделали с вами? — спросила она, не в состоянии больше скрывать свою тревогу. По лицу ее потекли слезы.

— Ну послушайте! Спокойнее. — Он пододвинулся к ней, протянув руки.

— Нет, — выпалила она, не желая, чтобы он двигался, повредил себе. — Нет. Лежите спокойно.

— Но действительно! Все в порядке. — Он пытался успокоить ее, но боль нельзя было скрыть. Он отодвинулся обратно в угол. Некоторое время они ничего не говорили; она пыталась совладать со своими чувствами, тогда как он собирался с силами.

— Что это за здание? — спросил он наконец.

— Что именно вы хотите знать?

— Оно в большом комплексе?

— Нет. Оно среди деревьев.

— Кирпичное или деревянное?

— Деревянное.

— Наподобие швейцарского шале, с острой крышей?

— Да.

— Я его знаю.

Он не сказал ей, что его в бессознательном, состоянии принесли сюда после пыток в главном здании. Он не стал рассказывать ей, как его били пластиковыми трубками с песком, чтобы он испытывал боль и покрывался синяками, но без переломов костей. Как они делали ему надрезы небольшим острым ножиком, а затем посыпали раны солью и перетаскивали его по комнате таким образом, чтобы он острее почувствовал резь от кристаллов соли на открытых ранах. После этого они поливали его из шланга и мочились на него. В следующий раз, когда он пришел в себя, они обжигали ему руки окурками сигарет, но, к счастью, он отключился через десять минут и не приходил в себя почти в течение двух часов. Потом они снова избивали его трубками, но когда поняли, что этот маленький англичанин не выдаст своей тайны, не будет вообще говорить, они со всей яростью набросились на него, нанося ему пинки и удары, пока не испугались, что убили его. Наконец Каас приказал его мучителям остановиться, и они перетащили Эдема в деревянное здание с острой крышей и бросили его к Билли. Они понадеялись, что это могло бы размягчить англичанина или же предоставить Каасу возможность сломить женщину. По приказу Фрика ее не пытали. Но теперь это могло измениться, поскольку он узнал, что англичанина не удалось сломить.

— Им нужно знать, почему мы оказались здесь, — сказал Эдем. — Они, кажется, так же запутались, как и мы. У них, по-видимому, нет никакого представления о том, кто стоит за этими убийствами.

— И вы верите им?

— Приходится. Зачем бы им понадобилось все это делать, если бы у них были ответы? Им нужно оставить нас в живых. По крайней мере, пока они что-то для себя не выяснят.

— Я не смогла бы противостоять им, как вы, Эдем. — Она не могла скрыть страха, который подымался в ней.

— До этого может и не дойти.

— Но если они не могут ничего добиться от вас, тогда они…

— Постарайтесь об этом не думать, Билли. Мы должны думать только о том, как выбраться отсюда.

— Эдем! Как вы можете думать, что мы…

— Я не собираюсь быть игрушкой в их маленьких играх.

Она засмеялась.

— Что я сказал смешного? — спросил он с надеждой, что этот смех внезапно не перейдет в истерику.

Она продолжала смеяться, а он наблюдал за ней с глубокой озабоченностью. Наконец она взяла себя в руки.

— Вы изумительны.

— Почему? — спросил Эдем.

— Потому что вот вы сидите здесь, весь избитый, в подлинной беде, неспособный даже подняться, не говоря уж о том, чтобы ходить, и вы еще можете говорить о том, как вам выбраться отсюда. Вы действительно очень крутой парень, любовь моя.

— Мы выберемся отсюда. — В его голосе звучала уверенность, которая ее удивила. Черт побери, если он верил в это, то почему же не должна верить она?

Он придвинулся к ней и погрузил свое лицо ей в руки. Затем он нежно ее поцеловал; она почувствовала теплоту еще сохранявшихся его жизненных сил.

— Они обожгли ваши волосы, — сказал он.

— Я думала, что вам понравятся короткие.

— И вы уверены, что они ничего больше не сделали?

— Нет. Они никогда не дотрагивались до меня.

— Но тогда почему у вас разбита губа?

— Потому что я кричала на них. Один из них дал мне в зубы, чтобы заставить замолчать.

— В большой рот.

— Это всегда было моей проблемой.

Некоторое время он прижимался к ней, и они ничего не говорили. Так мало было времени, и так много нужно было сил, чтобы выстоять.

— А Маркус был с вами? — вдруг спросила она.

— Оба вы были. — Эдем опять промолчал о той мучительной боли, которую они ему причиняли. Не рассказал и того, как тревожился за нее и просил Маркуса помочь им обоим.

Полчаса спустя открылась дверь, и вошел Каас. Он злобно рассмеялся, увидев, что они прижимались друг к другу. У него было плохое настроение из-за выволочки, которая ему досталась от Крагана и Фрика за то, что он не смог сломить англичанина. Он попросил разрешения поработать с женщиной, но Фрик ответил отказом. Если такое когда-либо выплывет наружу, ему придется сильно тревожиться за свой политический имидж. Каас ничего не сказал, но подумал о том, что скажут о его политическом имидже, если когда-нибудь раскроются масштабы террористических актов, которые по его указанию были проведены за последние месяцы. Беда этих деятелей в том, что они стали очень уж заботиться о чистоте своего портрета после небольшой экскурсии Саддама Хусейна в Кувейт и тех жестокостей, которые совершили там его войска. В этом и состояла разница между Краганом и Фриком. Краган просто сделал бы необходимое. Он бы уже выяснил, что задумала эта парочка.

— Маленькие влюбленные пташки!

Каас жестом приказал двум штурмовикам войти в комнату. Они прошли мимо Кааса и схватили Эдема, оттаскивая его от Билли. Она пронзительно закричала, и это усилило мрачность всей картины. Эдем сопротивлялся, но он был слишком слаб, и штурмовики сорвали с него штаны, оставив его совершенно голым. Затем они положили его спиной на пол, а один стал посыпать англичанина солью. Она прилипла к телу Эдема, жгла ножевые порезы на его коже. Эдем закричал, громко и отчаянно, пытаясь преодолеть боль. А штурмовики, которые повалили его, теперь уже начали втирать соль в его тело, еще шире разрывая надрезы.

Билли бросилась на них, пытаясь оттолкнуть от Эдема, но штурмовик с посудиной для соли нанес ей удар по голове и отшвырнул ее через всю комнату. Затем он опустился на колени перед распластанным Эдемом и острым перочинным ножом стал делать надрезы между пальцами его ног. Взяв пригоршню оставшейся в посудине соли, он принялся втирать ее в ранки.

После этого охранники ушли.

Билли подползла к Эдему, который все еще громко стонал, стала рядом с ним на колени, ожидая, когда он совладает с собой. Прошло пять минут, он перестал стонать, молча преодолевая страшную боль, которая жгла его тело. Затем она снова начала его лизать, медленно и осторожно, пытаясь снять соль с ран. Она боролась с потоком слез, которые душили ее, сознавая, что они будут разъедать его тело. С большим трудом она оторвала кусок ткани от своей блузки и смочила его слюной. Медленно она обрабатывала тело Эдема. Это была трудная работа.

Аэропорт Внуково-2

Москва

Председатель смотрел, как трехмоторный реактивный самолет «ЯК-40» поднялся в безоблачное зимнее небо и развернулся в западном направлении для полета в Берлин.

Все мероприятия по безопасности правительственного аэропорта Москвы были осуществлены успешно. Председатель по обыкновению нервничал, когда дело касалось благополучия руководителя страны.

— Не люблю я, когда он оказывается вне нашей юрисдикции, — сказал он, поворачиваясь к Ростову.

— Мы же предприняли все возможные меры предосторожности.

— И даже если так. В наши дни кругом вертится слишком много горячих голов. Люди с незажившими старыми шрамами. Мне очень не нравится, когда некоторые наши люди опять возвращаются на старые позиции.

— Когда я вернусь в свой офис, я повторно проверю все принятые меры.

— От этого не будет вреда.

Они вместе прошли по коридору к выходу, присоединившись к небольшому отряду чиновников и аппаратчиков, которые пришли проводить президента и отметиться, что они сделали это.

— Как вы полагаете, почему американцы и англичане передали в средства массовой информации фотографии своих агентов?

— Не знаю.

Председатель засмеялся.

— И вы не сказали бы мне, если бы даже знали.

— Не думаю, что они собираются причинить нам какой-нибудь вред.

— Кто они? Американцы или два беглеца?

— Ни те, ни другие.

— Надеюсь, что вы правы. Мы живем в исторические вре-, мена. А также и в непредсказуемое время. Не понадобилось слишком больших усилий, чтобы все основательно перетрясти.

Ростов не ответил. Он уже сознавал, сколь неустойчивым было равновесие, на котором держалась мирная передышка, насколько тонкой была ниточка надежды. Одна пуля, одна бомба в нужном месте — и мир снова был бы с легкостью повергнут в мрачные глубины недоверия и вражды.

Дрезденский Heide

Дрезден

Она убаюкала его на своих коленях. Рот ее был сухим от соли.

В какой-то момент он задвигался, когда она зализывала его, выпрямился на несколько секунд. Она взглянула на него, и он усмехнулся. Так она спокойно, руками и ртом, утверждала свою любовь, желая помочь ему отвлечься от боли, оказаться поближе к нему. Еще долго после того, как он заснул, она продолжала свое дело, пока рот ее не иссох, а слюна не была исчерпана.

Она наблюдала, как он спал, такой уязвимый, когда подергивался и поворачивался. Невозможно было поверить, что его бессильное и избитое тело могло выдержать такую боль. В конце концов и она задремала.

Он разбудил ее почти два часа спустя, мягко, чтобы не растревожить.

— О’кей? — спросил он.

Она быстро проснулась, пытаясь понять, где она находится. Ей было приятно увидеть его, но на лице ее появилась растерянность, когда она вспомнила о грозящей им опасности. Она села, ощущая неприятный вкус и сухость во рту.

— Все о’кей. Не волнуйтесь, — успокаивал он ее.

Увидев, что он смог надеть штаны, она вспомнила, почему ее рот был таким сухим. Она заставила себя встать, ее изнеможение быстро проходило.

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Что вы собираетесь делать?

Он усмехнулся:

— Выбираться отсюда. Но вы опечалитесь.

— Почему?

— Потому что мне был нужен ваш браслет.

Она посмотрела на свою руку и поняла, что ее сдвоенный золотой браслет исчез. Она подняла глаза и увидела браслет в руке Эдема. Но теперь он уже не был изогнут по ее запястью, а выпрямлен. Из большого полумесяца на его конце был теперь сделан острый наконечник, как у стрелы. Какой-то момент она жалела о потере: это было ее любимое украшение, подарок Питера и напоминание о более счастливых днях.

— Но это не продвинет нас далеко, — сказала она.

— Может. — Он вынул из одной штанины заостренную деревянную щепку, длиной дюймов в восемь.

Она была поражена: из ничего он сделал два подобия оружия.

— Откуда же вы это достали? — спросила она.

Он указал на стену у двери, и она увидела, что он отрезал щепку от филенки, оторвав ее от стены.

— С помощью вашего браслета.

— Это произвело бы сильное впечатление на самого мистера Картье. А что же дальше?

— Будем их ждать.

— Просто вот так?

— Конечно. Но есть и другие способы ожидания.

— Какие же?

— Прошлой ночью мне приснился забавный сон, — он посмеивался, говоря это, — что вы делали нечто большее, чем просто слизывали соль с моего тела.

Она покачала головой и улыбнулась. Он был неисправим.

— Почему же они оставили нас вдвоем так надолго? — спросила она.

— Чтобы размягчить нас. Это старый трюк. Если у них хватает времени, они могут оставлять людей в одиночестве на целые дни.

— Но с нами же у них нет времени. Совсем нет, если они действительно не знают, почему мы здесь оказались.

— Я это понимаю. На этот раз они примутся за нас пожестче.

— Сомневаюсь, чтобы я могла выдержать такое. Я имею в виду то, что они делали с вами. Не знаю… — И она погрузилась в молчание.

Он обнял ее, пытаясь успокоить. Ее не готовили к этому, такое не входило в ее занятия. А ему вспомнился Персидский залив, те кошмары, которые переживали кувейтские женщины от иракских солдат. Он был заслан в подполье еще до того, как американские и союзные им войска заняли город Кувейт. Он вспомнил одну женщину, которая скрывала свой позор в собственном доме. Она была изнасилована, соски у нее были откушены, а на бедре ее докрасна раскаленной кочергой была выведена буква «Эс». Она просила убить ее, но он накрыл ее одеялом и, оставаясь с ней в доме, поджидал, когда союзные войска возьмут город. Двое из этих солдат-насильников вернулись, желая получить за ее счет дополнительную порцию довольства. Он убил их, медленно, своим ножом. И они лежали, истекая кровью, с кляпами во рту, а он и женщина наблюдали за ними. Им потребовалось три часа для того, чтобы умереть. Три часа боли и мук. А когда они умерли, она внезапно схватила этот нож и всадила его в себя. И вот лежа, умирая, она вскинула на него глаза. Странная женщина, после нескольких дней молчания она перед самой смертью сказала ему «спасибо». А союзные войска на следующий день взяли город.

— Мы выберемся отсюда еще до того, как они посмеют дотронуться до вас, — сказал он. — Только запомните: когда я крикну «бегите», или «прыгайте», или что-нибудь в этом роде, просто исполняйте. Не задавайте вопросов. Делайте, как я скажу.

Час спустя за ними пришли.

На этот раз их схватили обоих, перетащили из маленькой комнаты в большую, выходившую в коридор, который Эдем запомнил. Коридор был пуст, деревянные стены только лишь с кнопками для включения света и небольшими огнетушителями системы «Хейлон». Там не было ничего, что бы он мог использовать в качестве оружия, обратить против своего эскорта. Он пытался держаться между пятью штурмовиками и Билли, старался оградить ее от их грубости, но соль между пальцами ног жгла его тело и затрудняла ходьбу. Один из штурмовиков, недовольный медленным продвижением, наступил своим тяжелым ботинком на голую ступню Эдема, заставив его закричать и ковылять побыстрее.

Дверь в конце коридора была раскрыта, оттуда доносились пулеметные очереди, сопровождавшиеся одиночными выстрелами револьверов с глушителями. Когда Эдема и Билли ввели в новое помещение, оно оказалось стрелковым стендом длиной метров в сорок. Каас убирал пулемет, а другой штурмовик стрелял в цель из револьвера. Он кончил стрелять, когда ввели задержанных.

Каас прошел через стрельбище и дал сигнал следовать за ним. Они зашли в помещение для специальных тренировок, без окон и с укрепленными стенами. В дверях стояли два охранника в полном вооружении.

Помещение это изменилось с тех пор, как Фрик и Краган наблюдали там сценки боевого нападения. В левой его части полукругом в четыре ряда были поставлены стулья. В середине помещались две трибуны и длинный стол с шестью стульями. На стульях слева были рассажены одетые манекены; лица их как бы в ожидании тревоги были направлены вперед. Другие манекены в полицейской форме были расставлены у трех фальшивых дверей, помещенных немного выше рядов стульев. Все это вместе несколько напоминало немую сцену драматического спектакля.

— Поместите их на свои места, — распорядился Каас.

Он наблюдал, как Эдема и Билли провели к трибунам, и поспешил за ними. Эдема и Билли поставили так, чтобы они представляли собой выступавших, в то время как манекены изображали публику.

— Наслаждайтесь игрой, — сказал Каас и дал знак своим людям покинуть помещение.

Чтоб ты пропал, Волосатый! Эдем знал, что последует дальше. Сценарии подобных игр начали разрабатывать в САС.

— Сохраняйте спокойствие, — прошептал он Билли.

Свет был погашен, и вся сцена погрузилась в полутьму.

— Что же теперь произойдет? — спросила она, когда Каас закрыл за собой дверь.

— Ничего. Если только вы совершенно не будете двигаться.

— Но…

— Думайте о чем-нибудь. О чем угодно, лишь бы это отвлекало вас.

— О чем же?..

— Думайте, что вас мучит жажда. Думайте о том, как бы вам хотелось сделать глоток воды. Этого хватит, ни о чем больше. — Он надеялся, что она сделает так, как он ей сказал. Он также надеялся, что штурмовик не решится на крайность и не сделает их мишенью. Если бы штурмовики задумали именно это, они не старались бы демонстрировать перед Билли сам сценарий смерти.

Ничего не происходило, стояла тишина, и слышалось ее нервное дыхание.

— Почему же?.. — нарушила она молчание.

— Думайте о жажде. Ни о чем другом.

Прислушайся, Маркус. Прислушайся к мерзавцам.

Прошла еще целая минута, прежде чем он услышал шарканье откуда-то справа.

Они не столь уж умны, Маркус. Проклятые любители. Но это таит в себе главную опасность.

— Думайте о жажде. Закройте глаза и ни на что не обращайте внимания, — настойчиво шептал он Билли. — Ради Бога, не двигайтесь, что бы ни случилось.

Шарканье продолжалось, теперь оно слышалось сзади и слева от них.

Надеюсь, они знают, что делают, Маркус. Надеюсь, они только пытаются запугать нас.

Шумовая граната разорвалась слева, в комнату ворвался ослепительный свет и оглушающий грохот.

— Поступайте, как я сказал! — прокричал Эдем, чтобы она его услышала. Вспышка высветила выражение ужаса на ее лице, но Эдем с облегчением заметил, что она крепко закрыла глаза и низко опустила голову.

Грохнул взрыв другой гранаты справа, и одновременно с ним четверо людей ворвались в помещение через верхние двери, поливая свинцовым огнем своих «Хеклер энд Кох ХК-54» намеченные мишени: слева и справа от них, а также находившиеся за столом сзади трибуны.

Один из атаковавших стрелял по трибунам с очень близкого расстояния, грохот его очереди был оглушающим. Эдем, убедившись наконец, что сами они не были мишенями, снова взглянул на Билли. Глаза ее были зажмурены, а губы шевелились в немой молитве. Да благословит вас Бог, дорогая! С нами все будет в порядке.

Подумай же дальше, Маркус. Подумай, как нам выбраться отсюда. Этот театр — для устрашения. И только.

Он видел, как один стрелок развернул свой ручной пулемет на манекены за столом и вдребезги разнес их. Затем он метнул что-то в Эдема, нечто острое, воткнувшееся в его тело прямо над сердцем. Но, прежде чем Эдем понял, что это такое, раздался грохот последней шумовой гранаты, ослепившей его близостью взрыва.

Когда Эдем раскрыл глаза, стрелок уже исчез, помещение было пусто. В разных местах клубился дым и валялись безразличные к этой ужасной репетиции смерти, изрешеченные пулями и развороченные гранатами тела манекенов.

— О’кей, — сказал он Билли. — Теперь все в порядке. Все в порядке.

Она открыла глаза, осмотрелась. И закричала в страшном испуге:

— Вы истекаете кровью!

Он взглянул на свою грудь. Стрелок метнул в него дротик с каким-то прикрепленным к нему пластиковым мешочком, наполненным красной жидкостью. Она растеклась по его груди.

— Ерунда. Это всего лишь красные чернила.

Он вытащил небольшой дротик из своей груди и протянул его ей, показывая, что он не мог причинить большого вреда.

— Зачем все это? Что здесь происходит?

— Психическая атака. Хотят вас запугать.

— Им это удалось.

— Ну и ладно. Пусть пугают.

— Я люблю вас.

— Билли, дорогая! — Он услышал, как раскрылась основная дверь, и тотчас зажегся верхний свет. — Поверьте, мы выберемся отсюда. Если я скажу «прыгайте», прыгайте.

Прежде чем она смогла ответить, вошел Каас с тремя своими людьми, оружие было направлено на них.

— Ну как, холодный англичанин? — глумился Каас, подойдя к ним. — Или наши трюки не производят на вас впечатления?

— Подобно вашим игрушкам, намере…

Каас нанес удар кулаком в грудь Эдема, который отлетел к столу.

— Говорю я. Не вы! — заорал он.

Знаком он велел своим людям поставить Эдема на ноги. Когда его приказ был выполнен, он шагнул к Эдему, приставил револьвер к его горлу и произнес дрожащим от ярости голосом:

— Вы продержались так долго благодаря их терпению. Они не позволяли мне заходить дальше. Но и они подошли к черте. Все это здесь… — он обвел револьвером пространство комнаты, — лишь репетиция. Но игра превращается в реальность. Они начнут действовать по-моему. Жаль только, — он ухмыльнулся, — уезжать нам сегодня. Поэтому говорить будем коротко. Понял? Тиргартен не может ждать долго. — Он резко ткнул стволом револьвера в живот Эдему, тот от боли согнулся. — Отведите его в следующую дверь. Ее тоже. Выбьем из них дурь.

Каас повернулся и прошел за ряды стульев, штурмовики последовали за ним, схватив Эдема и Билли.

Когда они оказались у двери, Эдем споткнулся и упал. Двое тащивших Эдема согнулись в попытке снова его поднять. Эдем вытащил из своей штанины длинную деревянную щепу и всадил ее в сердце правого штурмовика, убив его моментально. Дерево сломалось, а штурмовик, в агонии отброшенный назад, упал на Кааса, повалив и его наземь. Прежде чем кто-либо из этой группы успел среагировать, Эдем сбил с ног тащившего Билли и нанес удар ногой, сломав тому коленную кость. Затем он схватил ее и протолкнул в дверь. Пока другие штурмовики схватились за оружие, не проявляя в смятении быстрой реакции, Эдем сорвал рычаг огнетушителя «Хейлон».

Газ огнетушителя этой системы «Хейлон», бромотрифлюорометан, спрессованный под большим давлением и при температуре в 70 градусов по Фаренгейту с сухим нитрогеном, вырвался из канистры, которая помещается под потолком, и моментально поглотил из воздуха весь кислород. Выскакивая из двери и закрывая ее за собой, Эдем увидел, что остававшиеся в комнате жадно заглатывают воздух. Захлопнув дверь, он повернул ручку замка и запер их в безвоздушном пространстве, которое он сам создал. Это не привело к их гибели, но, конечно, притормозило погоню.

Соседние комнаты были пусты. Готовясь к своему ужасному занятию, Каас приказал всем лишним уйти. Не найдя рядом никакого оружия, Эдем подхватил Билли под руку и потянул к входной двери. Осторожно открыв ее, он увидел, что там стояли два штурмовика. Удивившись при виде его, они вскинули свои ручные пулеметы. Он захлопнул дверь до того, как они смогли открыть огонь, и наложил на нее болты. Затем он завел Билли в одну из комнат. Там у боковой стены была небольшая раковина. Билли устремилась к ней и стала пить прямо из крана.

— Не пейте слишком много, а то вам будет плохо! — крикнул он и оттащил ее от крана.

— Я никогда не думала, что вода может быть столь… — задохнулась она.

— Пошли, — прервал он ее. — Надо выбраться отсюда побыстрее.

Слева от него кто-то открыл огонь из ручного пулемета в попытке пробиться через толстую деревянную дверь. Значит, Волосатый или один из его людей все еще были живы. Справа особыми стереофоническими звуками застрочил другой пулемет. Это два охранника при входе в здание тоже пытались проложить себе путь.

— Что нам здесь надо? — спросила она, следуя за ним к той части здания, где были уложены мешки с песком.

— Хочу отключить электричество.

— Что?

— Оно еще пригодится.

Он повел ее в конец стрельбища, где были установлены мишени. Окон здесь не было, никаких очевидных путей для бегства.

— Туда, наверх, — сказала она, указывая на потолок.

Там был откидной люк, лаз на крышу для рабочих. Эдем побежал в конец стрельбища, схватил один из находившихся там стульев и поставил его под люком. Теперь можно было проникнуть в темноту чердачного проема. Он залез сам и помог Билли забраться на чердак.

Услышав, как пули впиваются в деревянное перекрытие потолка, он поспешил закрыть люк и задвинуть его засовом. Снизу продолжали стрелять в потолок, но перекрытие было слишком толстым. Эдем оглядел чердак. Он был шириной с футбольное поле под островерхой крышей и поддерживавшими ее сваями. Эдем двинулся вперед, перебегая по доскам к светлому пятну в дальнем конце чердака. Билли следовала за ним.

Свет проникал через оконце снаружи. Эдем открыл его и выглянул в парк. День был пасмурный, холодный и туманный. Под ним у стены здания курил один из штурмовиков, который на минуту отошел от парадной двери. Выстрелы не беспокоили его, они не были в диковину у стрельбища.

Когда Эдем выглянул из оконца, раздались сигналы боевой тревоги, штурмовик бросил окурок на песок, снял с плеча свой ручной пулемет «ХК-54» и повернулся, чтобы занять свое место у парадной двери. Сделать ему это не пришлось. Эдем свалился на него с оконца. Пока часовой силился подняться на ноги, Эдем всадил ему в шею переделанный браслет Билли, разорвав горло и артерию.

— Прыгайте! — закричал Эдем. Взволнованная больше пулеметным огнем позади, чем высотой перед ней, Билли прыгнула. Он поймал ее, ослабив падение.

Эдем обулся в стянутые с мертвого охранника ботинки, подхватил плащ, ручной пулемет и побежал вместе с Билли под деревья. Конечно, они задели луч тревоги вокруг здания, но это Эдема не беспокоило. Новые сигналы потонули в реве основного звукового клаксона, который уже звучал по всему лагерю.

— Что это? — спросил Фрик.

— Сейчас узнаю, — ответил Краган, подымая трубку телефона, стоявшего на столе лидера.

Фрик беседовал с Карлом Шиллером, новым членом Совета, который заменил Митцера. Банкир был ошарашен признаниями. Он знал, что его люди придерживались опасного курса, но никогда не ожидал чего-нибудь столь отчаянного.

— О наших планах знаете только вы и Клаус Бюле. И те, кто будет исполнять поручение. Небольшая команда, прошедшая особую подготовку у Крагана. Всего их шесть. Никто больше никогда не узнает.

— А какую же роль вы отводите мне? — с беспокойством спросил Шиллер, не представлявший себе всей полноты задуманного плана.

— Когда все будет закончено, наступит хаос. Все будут обвинять других. Деловой мир придет в замешательство, не будет знать, куда повернуть. Все они высоко ценят вас. Вы должны отвлечь их внимание от нас. А затем указать им путь к новому порядку, к нашей партии, к тому прошлому, которое поможет опять возвеличить Германию. Убеждайте их, что в нас заложено будущее единства нации. В этом и заключается ваша роль.

Шиллер почувствовал облегчение.

— А вы знали, что я приглашен на церемонию? — спросил он.

— Да. Надеюсь, вы приняли приглашение.

— Конечно.

— Хорошо. Это поможет. Побывайте там. Опишите все вашим коллегам. Наступает момент, который вы никогда не забудете, Карл. Даже когда ваши поместья будут возвращены вам из еврейских рук. — Фрик никогда не ослабевал свой нажим в этом направлении. Он знал, что жадность была главной двигательной силой банкира. — И потомки не забудут, в чьих рядах находились вы, когда ход истории страны был изменен нами кардинально.

— Вы думаете, что деловые люди прислушаются ко мне?

— Конечно. Они хорошие бизнесмены. Германия обязана иметь свои интересы. Разве Тиссен не построил заводы по производству вооружений для Саддама Хусейна, даже когда было подписано международное соглашение не вести дел с Ираком? Но они все же построили эти заводы. А теперь и многие другие помогают там создать мощное производство химического оружия. Мы всегда это делали. Поэтому-то мы как нация и обрели такое величие…

Краган бросил телефонную трубку, ярость его была нескрываемой.

— Что случилось? — спросил Фрик.

— Они бежали. — Меньше всего ему хотелось бы сказать это здесь, в присутствии Фрика.

— Англичанин?

— Да. Но они в нашем комплексе. Мы достаточно быстро их разыщем.

Он постарался достойно выдержать последовавший за этим поток оскорблений и обвинений, обычную брань Фрика, на которую он не скупился, когда что-нибудь происходило не так. Этот словесный понос продолжался целых пять минут. Шиллер был потрясен, он никогда не видел Фрика в таком состоянии. Когда Фрик наконец истощился, Краган сказал:

— Мы найдем их. Они не могут быть далеко.

— Это не должно затронуть наши планы.

— Это и не затронет их, фюрер. У них нет никакого представления о наших делах. Наши отправляются сегодня.

— Убейте их! — взвизгнул Фрик. — Убейте их, чтобы не беспокоиться по этому поводу. Отдайте приказ немедленно.

Воздушное пространство Франции

Президентский «Боинг-747», «Номер Один» ВВС, лег на свой курс, когда ЗДР сказали, что его вызывают по системе высокочастотной связи.

Он прошел в кабину, и бортмеханик освободил ему место для принятия вызова.

— Это Лондон, сэр, — сказал бортмеханик, передавая ему свои наушники.

ЗДР кивнул и надел наушники.

— Да, — сказал он в микрофон.

Это Чарли, — послышался хриплый голос Коя через приемник.

— Привет, — ответил ЗДР. Он старался говорить тихо, чтобы два пилота и бортмеханик не слышали его. Он знал, что высокочастотная система не прослушивается. Но их мог услышать оператор, который осуществлял соединение с помощью международной системы «SELCAL».

Просто хотел бы подтвердить, что все в порядке.

— Прекрасно. — Он знал, что Кой переговорил с их другом. Мероприятия, очевидно, развивались в соответствии с планом.

— Энн (это было имя жены Коя) хотела, чтобы я поблагодарил вас за семейные фотографии. Но ей показалось, что некоторые из них отсутствовали в папке. — Итак, они все еще не нашли эту пару агентов.

— Сожалею, я думал, что они все там.

— Она устроила мне разнос за то, что я не проверил их с вами. Кой давал понять ЗДР, что ему досталось за передачу фотографии Эдема. — Мы все же помирились. Я сказал, что больше этого никогда не случится.

ЗДР рассмеялся замысловатой шутке Коя.

Женщины одинаковы во всем мире, — резюмировал он. — Есть мысли о том, куда отправятся ваши дети на каникулы?

— Еще нет. — Ответ Коя означал, что у них не было представления, куда отправились Эдем и Билли и каковы причины их бегства.

— А вы уже использовали чистильщика? — добавил Кой.

— Пока никаких комментариев.

— Хорошей вам поездки.

— Пока.

ЗДР снял наушники, вручил их бортмеханику, а затем прошел на свое место, миновав ряды гончих из средств массовой информации.

Что же, черт возьми, собираются делать эти двое? Почему они сбежали? Может быть, они намерены оказаться джокерами в колоде, непредсказуемыми картами, которые меняют весь ход игры?

И когда он смотрел в окно, «Номер Один» ВВС перелетел воздушную границу двух стран на своем пути из Парижа в новую столицу Германии — Берлин.

Дрезденский Heide

Дрезден

— Ботинки слишком велики.

— Тогда поищите сапожника.

— Нет мелочи, чтобы заплатить ему, — парировал шутку Эдем, проведя ее через деревья. Он направлялся к главному комплексу: там его меньше всего ждали.

— Уверена, что вы забудете еще что-нибудь полезное, ушлый парень.

Он внезапно остановился и пригнул ее вниз, к траве.

— Вот неожиданность, не так ли? — прошептала она ему на ухо.

Он покачал головой в притворном изумлении, когда мимо к деревянному зданию проследовала строевым шагом группа штурмовиков. Когда Эдем убедился, что они скрылись, он поднялся, и вместе с Билли они продолжили путь к главному комплексу.

Помогал туман; видимость ограничивалась двадцатью метрами. Солнце не должно было его рассеять; было слишком холодно, а небо было закрыто облаками. Испарения от кустов и влажность воздуха помогали его ранам очиститься от остатков соли. Это было ободряюще приятное смягчение болей, которые мучили его в течение ночи. Достигнув комплекса, они обнаружили, что он набит штурмовиками, которых оформляли в поисковые группы. И он понял, что потребуется немало времени, пока им удастся выбраться отсюда.

— Внимание, — сказал он, беря ее за руку. — План меняется.

В обход комплекса они направились на север, к ангарам.

Минут двадцать ползком продвигались они в траве мимо поисковых групп, прежде чем достигли намеченного им здания.

Это был второй из ангаров, и Эдем, убедившись, что никто их не увидел, проскользнул в него через боковую дверь.

— Что это? — спросила Билли, оглядывая помещение, которое было заставлено деревянными ящиками.

— Наше убежище. — Он прошел в глубину ангара и наконец нашел ящик, который был достаточно велик, чтобы они в нем уместились. Прикладом пулемета он отбил его крышку и увидел, что он доверху набит армейскими куртками.

— Приходи, революция, — сказала она за его спиной.

Эдем открыл второй ящик; тот также был заполнен куртками. Тогда он перенес большую часть груза из первого ящика во второй и тщательно разложил его там. Он дважды повторял эту операцию, пока не освободил в первом ящике достаточно места для двоих. В третьем ящике он обнаружил армейские штаны и подобрал для себя подходящую пару. Он обследовал еще несколько ящиков меньшей величины, пока не нашел рубашки цвета хаки, и одну тут же надел на себя.

За ангаром послышалась какая-то суматоха, и он, накрепко забив меньший ящик, дал сигнал Билли залезть в первый из ящиков, которые он открывал.

— Туда?

— Быстрее! — приказал он.

Она залезла в ящик, и он последовал за ней, захлопнув над собой крышку, когда уже открывалась дверь и в ангар входила группа штурмовиков для того, чтобы проверить объект.

Это заняло пять минут; к счастью, они не очень усердствовали, ограничившись внешним осмотром. Эдем вылез на разведку. Убедившись, что они не оставили часовых, возвратился назад, в ящик.

— Мне это нравится, — сказала она, прижимаясь к нему в тесном пространстве. — Хорошее место для нашего медового месяца.

— Я в самом деле вожу вас по самым лучшим местам.

Он поморщился от боли, когда она немного расслабилась, приподнялась над своим страхом.

— Нам долго придется здесь оставаться?

— Пока не стемнеет.

— Значит, всю остальную часть дня.

— До четырех. Если до этого не представится возможность.

— Есть идеи, как нам провести это время?

— Постараемся что-нибудь придумать.

Она услышала его короткий смешок.

— Прежде всего, следовало бы подумать, как выбраться отсюда, — сказал он.

— Вы же знаете нас, не очень молодых женщин. Как только мы находим что-нибудь, мы хотим… — Она старалась шуткой отделаться от своего действительно возраставшего желания. — Особенно если мы собираемся провести следующие восемь или девять часов в небольшом укромном местечке вроде этого. А как ваша боль?

— Буду держаться. А вы?

— Бог его знает! Напугана. Но довольна, что с вами, хотя и в какой-то коробке для обуви. Интересуюсь, что будет дальше.

— Я не причиню вам особого неудобства. Если вы будете немного осторожны…

— Буду осторожна, — мягко шепнула она ему на ухо, прежде чем начать пощипывать его мочку. — Разве это не достаточно осторожно? — спросила она через некоторое время, когда ее рука скользнула по его затвердению.

Он усмехнулся ей в темноте и начал целовать, осторожно и нежно потирая ее опухшие губы, постепенно внедряясь языком в полость ее рта.

Это было трудно, но не труднее, чем для пары юнцов на заднем сиденье «мини-майнор», которые после всего пишут свои имена на ветровом стекле. Эдем и Билли. Вечные тинэйджеры, влюбленные в зубах у смерти.

Они стали медленно раздеваться. Эдем медленнее, чем Билли, из-за своих ноющих ран. Она помогла ему снять плащ и рубашку, ее белье уже лежало рядом.

Поцеловав его, она спросила:

— Хотите, чтобы я помогла с ботинками?

— Ботинки останутся на мне, — прошептал он.

— Но вы же не можете…

— Могу. На случай, если нас прервут. Я не хочу быть пойманным.

— Со спущенными штанами! — захихикала она.

— Вы принимаете ситуацию всерьез или нет?

— Конечно, принимаю. Мы в коробке, где нам трудно даже двигаться, в темноте, в морозно-холодном ангаре, милые ребята рыщут в поисках нас, чтобы убить на месте, нас уже пытали, а мы сейчас пытаемся заниматься любовью, не снимая с ног грязные ботинки. И я полагаю, что на меня теперь давит ваш пенис, а не одного из тех ребят. Конечно же, я принимаю это всерьез, крутой парень.

— Хорошо. Я просто хотел убедиться в этом. — Он рассмеялся, взял ее руку, чтобы она погладила его затвердение. — Я хочу, чтобы вы знали, что и я серьезен.

— Я так и думаю. Ой, у вас же нет «молнии». Пуговицы. Мне никогда при этом не приходилось иметь дело с пуговицами.

— Справитесь?

— О да! Я проникну туда, даже если мне придется прокладывать путь динамитом.

— Не нужно. Это вызывает слезы на моих глазах.

Он опустил руку и помог ей снять трусики.

— Крутые парни не плачут.

Когда они, полураздетые, были готовы, он бережно подтянул ее на себя. Это было почти невозможно при ограниченном пространстве ящика, но они справились. Она лежала на нем, чуть раздвинув ноги, и когда целовала нежно его лицо, он вошел в нее. Потом имело значение лишь то, что они были вместе.

В темноте у нее не вызывало озабоченности ее тело, складки и пятна, которые покрывали ее кожу. В темноте она была навсегда вечно молодой, распоряжаясь тем, что имела, и радостно отдавая это другому. Ему же вовсе не требовалась темнота, чтобы знать, что она прекрасна.

Они мало двигались, просто ощущали друг друга в темноте, позволяя своим чувствам выражаться любовью. Она начала стонать, и он прикрыл ей рот ладонью, чтобы успокоить. Так они и занимались любовью, почти не двигаясь, но все ощущая, пока силы их не оставили и они не погрузились в чуткий сон.

Билли проснулась внезапно, ее левая рука была придавлена его плечом. Ее обожгла острая боль, когда она попыталась вытащить руку из-под него.

— Покалывает, как булавками? — спросил он.

— Ой! — пожаловалась она, так как боль не проходила.

— Делайте ею вращательные движения. Это единственный способ.

— Знаю, знаю. — Она делала так, как он ей сказал, но прошла целая минута, прежде чем боль стала ослабевать. — Что же теперь? — спросила она, все еще покачивая рукой то вверх, то вниз.

— Одеваться.

— Смешно. — Она улыбалась, пока приводила в порядок себя и помогала одеваться ему. — Сколько же нам еще ждать? — спросила она наконец.

— Шесть часов.

— Вы, как всегда, не спали, крутой парень?

— Нет.

— Как же мы просидим здесь еще шесть часов?

— Приходилось сидеть в худших местах, и подольше. — Он чувствовал ее возраставшее раздражение и понимал, что причиной тому — невозможность что-либо сделать. Она представила себя в образе декоративной утки, выставленной в охотничьем магазине. — Что бы они ни собирались делать, Волосатый сказал, что они сегодня уезжают. — Настало время подключить к работе ее серое вещество, занятое исключительно беспокойством по поводу колик в животе.

— Волосатый?

— Кудрявый блондин. Тот парень, который так наслаждался своей работой.

— Каас.

— Это его имя?

— Так его называл один из этих типов.

— Я не слышал.

— По крайней мере, и я на что-то сгодилась. А вы не думаете, что они снова придут сюда и все обыщут?

— Возможно.

— Зачем же тогда оставаться здесь до темноты?

— В другом месте они найдут нас быстрее.

— По-видимому, они запланировали что-то очень важное.

— Волосатый же сказал, что Тиргартен не будет вечно ждать.

— Когда сказал?

— Перед самым нашим бегством.

— Это в Берлине.

— Я расслышал только название. Что оно означает?

— Парк. Центральный парк. Посреди Берлина. Не нужно больших усилий, чтобы догадаться, куда они едут.

По просьбе Эдема Билли рассказала все, что она знала о Тиргартене. Знала она немного: большой парк, который сильно бомбили во время войны, а после войны все его деревья были срублены берлинцами на топливо. Еще она знала, что этот парк простирается до самой стены, которая перерезала город.

Ей припомнилось, что там находилось огромное японское посольство и что Гитлер проводил в этом парке самые крупные празднества. В середине его расположена Колонна Победы, которая частично отлита из стволов пушек времен франко-прусской войны.

— Интересный материал, не правда ли? Но как он нам поможет выбраться отсюда?

Какой-то приглушенный шум в отдалении встревожил их.

Он прижал ее к себе, а затем потянулся к своему «ХК-54», чтобы при необходимости быстро им воспользоваться.

Шум продолжался, но все еще в отдалении. Время от времени раздавались чьи-то крики, но разобрать слова не было никакой возможности.

— А что, если они… — спросила она, встревожившись приближением звуков.

— Это маловероятно. У них не будет времени обыскивать каждый ящик. С нами все будет в порядке. — Он успокоил ее. Но лежавший с ним рядом «ХК-54» был заряжен и изготовлен к стрельбе.

Преследователи так и не зашли туда, какое-то время они еще были в безопасности в этой потаенной дыре. Звуки вообще исчезли. В ангаре опять воцарилась тишина.

Минут через двадцать Эдем высвободился из своего тесного укрытия и стал осторожно пробираться к двери, через которую они вошли. Достигнув двери, он прислушался, все ли спокойно снаружи, а затем повернул ручку и слегка приоткрыл дверь.

У второго ангара кипела работа.

К началу взлетно-посадочной полосы, охраняемой вооруженными штурмовиками, были выведены два вертолета «Джетрейнджер». Рядом стояли реактивный самолет «Ситейшн», один из двухмоторных «Пайперов» и одномоторная «Сессна». Бензозаправщик только что обслужил второй вертолет и теперь отъезжал от выстроенных самолетов, а на дороге уже появились два джипа и черный «мерседес», выехавшие из главного комплекса. Они остановились недалеко от авиагруппы.

Волосатый, сидевший в первом джипе, выскочил из него и прошел назад к черному «мерседесу». Его спутники в джипе последовали за ним, вытянувшись в цепочку в качестве почетного караула для пассажиров в машине. При этом они были не в военной форме, а в гражданских костюмах и пальто.

Волосатый наклонился и открыл заднюю дверцу «мерседеса».

Эдем узнал первого вышедшего из нее. Это был начальник Волосатого, мерзавец, который пинал его в комнате перед тем, как его повели на пытки. Он видел, как встречавшие приветствовали мерзавца, а затем он сам повернулся, приветствуя выход следующего пассажира.

Этого Эдем не знал, но почувствовал его значимость. Это был, несомненно, руководитель. Выстроенные у машины штурмовики встали по стойке «смирно», почетный караул отдал ему честь в известной нацистской манере. Фюрер, как Эдем назвал его, ответил таким же приветствием и прошел к вертолетам. Остальные последовали за ним. Когда они достигли машины, фюрер повернулся к ним, и они образовали перед ним полукруг.

Все это происходило метрах в шестидесяти от места, с которого Эдем наблюдал за ними через небольшую щель в дверном проеме, услышать на таком расстоянии он ничего не мог, но произносилось явно что-то важное. Это было видно по вниманию слушателей. Закончив речь, фюрер пошел вдоль почетного караула и каждому пожал руку.

С последними словами речи начали вращаться винты у «Джет-рейнджеров». Волосатый и еще двое забрались в первый вертолет, остальные — во второй.

Вертолеты оторвали от земли свои шасси, поднялись в воздух, накренились влево и направились на север, фюрер и мерзавец поднялись на борт «Ситейшна».

Через четыре минуты этот небольшой реактивный самолет взлетел с полосы и тоже повернул на север.

— Больше нет смысла околачиваться здесь, — сказал Эдем Билли, вернувшись в свое укрытие. — Вся их верхушка улетела.

— Вся дьявольская команда. Инструкторы и все такое, — заметила Билли после того, как он рассказал ей о происшедшем.

— Время двигаться.

— А как же быть с темнотой?

— Кто-то изменил правила игры.

— И как же мы выберемся отсюда?

Он усмехнулся:

— Предоставим это дело птицам.

Когда они прошли к выходу, поле аэродрома уже опустело. Эдем вывел Билли из ангара, и, почти прижимаясь к его стене, они направились к самолетам. В отдалении им слышался рев моторов и какие-то крики, но никто не приблизился к ним по дороге к взлетной полосе.

Куда вы тащите меня? — сказала она, сопротивляясь, когда он взял ее за руку и повел к самолету.

— Я получал уроки.

— Уроки?

— Но там было два мотора. У этой же птицы всего один. Не самолет, а кусочек сладкого пирога.

Я люблю вас, Эдем, — сказала она, пытаясь остановить его. Но я хотела бы сохранить для нас шанс пожить. Не думаю, что это хорошая идея.

— Это единственно возможная идея. Повторю еще раз: вам придется верить мне.

— Черт возьми, крутой парень! Это же не игра. — Она старалась быть как можно убедительней. — Вы слишком серьезно воспринимаете эти слова: «Пока нас не разлучит смерть».

Успокойтесь, — убеждал он ее, понимая, что к ней вернулся страх, как только она оказалась на открытом воздухе. — Это же самый легкий путь отсюда.

Он открыл дверцу одномоторного самолета «Сессна», модели «Скайхавк-172». Осмотрев щиток управления, он увидел, что ключ находился в замке стартера. Все напоминало «сенеку», на котором они летели с Дженни. Только на этот раз был один дроссельный клапан и один механизм контроля за смесью вместо двух, которые он видел на двухмоторной машине.

— Мы улетим, — убеждал он ее, помогая забраться на сиденье справа. Сам он сел на место пилота и захлопнул дверцу.

Он сознавал, что время работало против него. Если двигатель не заведется немедленно, его шум встревожит всех находившихся поблизости штурмовиков. Он попытался вспомнить все то, чему его учила Дженни Дейл.

Аккумулятор. Он передвинул основной включатель и увидел, что все приборы пришли в движение. Показатель топлива свидетельствовал о незаполненном баке, но по крайней мере вылететь отсюда можно было.

Индуктор. Он нашел включатель и убедился в его исправности.

Стартер. Нужно повернуть ключ и запустить мотор. Выглянув из окошка, он убедился, что поблизости не было штурмовиков. Все шло удачно, они находились вне опасности. Он наклонился вперед и повернул ключ.

Трах-трах. Металлические звуки. Двигатель проворачивался, но зажигания не было. Он покосился на Билли, она была занята осмотром местности в поисках опасности. Трах-трах-трах. Он опять повернул ключ, но двигатель не заводился.

Дерьмо, Маркус. Он же должен завестись. Что же я забыл?

— Там кто-то идет, — предупредила его Билли, показывая на дорогу.

Он поднял глаза и увидел двух штурмовиков приблизительно в двухстах метрах от самолета. Они медленно шли к ангарам, не зная, что происходило в небольшой «Сессне».

Трах-трах.

— Они идут… — В голосе ее нарастала тревога.

Трах-трах.

Что же это, Маркус? Что…

— Они смотрят сюда! — закричала Билли.

Топливо. Не было подачи топлива. Конечно, эта штука не заведется. Он наклонился еще глубже и потянул вперед рычаг смеси, затем перевел дроссельную заслонку в нейтральное положение.

Как только он повернул ключ, мотор заработал, поймав нужную смесь. Мелькнула вспышка, провернувшая первый цилиндр.

— Они заметили нас! — опять предостерегающе воскликнула Билли.

— Мы уже в пути! — закричал он в ответ, стараясь перекрыть шум двигателя. Он подал вперед рычаг дроссельной заслонки, но самолет лишь содрогался на месте, отказываясь двигаться.

Тормоза! Нужно освободить тормоза. Он посмотрел вниз, нашел небольшой рычаг слева от себя и отпустил его. Самолет наконец покатился вперед.

Оглянувшись, он увидел двух штурмовиков, отчаянно подававших сигналы невидимым коллегам. Один из них что-то кричал в ручную рацию.

Он оттянул обратно рычаг подачи горючей смеси и нажал на тормоза. Самолет катился слишком быстро. Затем, как это делала Дженни с «сенекой», он начал управлять машиной с помощью педалей, которые были связаны с передним колесом.

Когда самолет достиг взлетной полосы, взглянув, он увидел, что количество штурмовиков увеличилось. Они, по-видимому, не совсем понимали, в чем дело, но некоторые из них уже бежали к самолету.

Он направил «Скайхавк» по осевой линии и до отказа нажал на рычаг дроссельной заслонки. Двигатель взревел на полную мощность, и самолет покатился вперед. В отдалении он услышал очереди автоматов. Билли ругалась и кричала на него, но он не обращал на это внимания, сосредоточившись на своей основной задаче.

Взглянув на индикатор скорости, он увидел стрелку за показателем шестьдесят узлов. Он не знал, на какой скорости взлетал этот небольшой самолет, а поэтому стал следить за увеличением скорости по мере приближения конца взлетной полосы.

Рат-а-та-та. Выстрелы раздавались уже совсем близко, но на этот раз стреляли не из одного автомата.

Время взлетать, Маркус.

Он потянул на себя ручку управления. Нос самолета чуть задрался и какой-то момент держался в этом положении, а потом стал заметно подыматься, что подтвердило устремленность самолета ввысь. Он услышал позади себя какой-то треск и пронзительный крик Билли.

Высота. Он должен полностью сосредоточиться на этом. Так говорила Дженни. Удерживайте высоту, иначе вы перевернетесь. Он подал ручку управления вперед и держал ее так, когда самолет взлетал над деревьями, над голубой бетонной стеной, которую построили русские, окружив Heide кольцом.

Он посмотрел на высотомер. Пятьсот футов. Потом тысяча. Он уже летел над городом, над дорогами и приземистыми зданиями Дрездена. Мотор начал странно реветь. Он понял, что дело в неправильном положении дроссельной заслонки. Надо оттянуть ее рычаг назад. Действительно, уровень шума снизился. Теперь на приборной доске надо найти компас. Самолет направлялся на юг.

Начав осторожно разворачиваться, он вспомнил, как Дженни учила его наблюдать за горизонтом и сопоставлять с ним высоту. Маленький «Скайхавк» нормально выполнил вираж. Теперь компас указывал ему, что они летят на север.

Билли ничего не говорила, чтобы не отвлекать его, дать ему возможность полностью сосредоточиться на полете. Она шарила по кабине, ища карту. Раскрыв ее, она увидела топографические знаки, изображавшие дороги, реки и города, как они смотрятся с воздуха. Раскрыв карту на коленях и найдя Дрезден, она старалась определить маршрут их полета относительно расстилавшейся внизу местности.

Берлин расположен к северу, до него им лететь еще очень долго. Она гордилась Эдемом. Ему действительно можно верить.

Она услышала его тихий смех.

— Уже веселее? — спросила она.

— Однажды я сказал кому-то, что, если бы у меня была жена, я бы заставил ее путешествовать с двумя детьми.

— Что такое?

Не отвлекаясь от приборной доски, он рассказал ей о молодой матери, которая летела с ним на аэробусе из Лондона в Сан-Диего, туда, где он впервые повстречал Билли.

— Звучит неплохо, — улыбнулась она, когда он закончил рассказ. — Посадите благополучно эту штуку, и мы претворим мечту в действительность. — Она подумала с надеждой, что, может быть, он не будет расстроен, если обнаружится, что она слишком стара для того, чтобы иметь детей.

— Мы это сделаем, — пообещал он. — Этот полет — как кусок сладкого пирога.

— Прекрасно исполнено, ушлый парень. Вы все делаете хорошо.

Если бы Питер мог увидеть ее сейчас! Если бы только… Она вздохнула.

Все это было давным-давно.

Книга пятая

ЯЗЫКИ ПЛАМЕНИ ПРОШЛОГО

Советский воинский мемориал

Тиргартен

Берлин

ЗДР облокотился на крыло черной машины «шевроле-импала» и смотрел, как к нему подходили Хилсмэн и Гербхарт. За ними высился советский воинский мемориал на улице Семнадцатого июня, все еще охранявшийся русскими солдатами. Западные союзники разрешили Советскому Союзу построить его в 1946 году там, где была западная зона, около Бранденбургских ворот. На сооружение мемориала был использован мрамор, взятый из разобранной рейхсканцелярии Гитлера. По обе стороны от него были установлены русские танки времен Второй мировой войны.

— А знаете ли вы, что эти два танка первыми ворвались в Берлин во время войны? — сообщил краснолицый Хилсмэн. — Кусочек истории, а? Если бы они принадлежали нам, мы бы видели их в мире Диснея.

ЗДР кивнул. Ему не нравился Хилсмэн. Он предпочел бы иметь возле себя собственного начальника берлинской президентуры. Своему ставленнику легче верить. Ему вообще никто не нравился в Секретной службе, да и служба эта сама по себе. Единственное, за что они отвечали, это охрана президента. И они всегда действовали так, будто эта ответственность возвышала их над всеми другими структурами. Подобная ответственность была возложена на Секретную службу в 1894 году, когда ее сотрудники раскрыли заговор с целью убийства президента Гровера Кливленда.

Гербхарт, полицейский инспектор Берлина, следовавший за Хилсмэном, не обращал внимания на их разговоры. Он ненавидел этих гадов, приезжающих сюда и всюду сующих свой нос.

Война давно закончилась, и Гитлер остался просто как печальное воспоминание. Если бы ему было дано право, он давно бы снес все эти дурацкие памятники в городе.

— Они остановятся здесь на пятнадцать минут, — продолжал Хилсмэн. — Это частная церемония. Никакой общественности, только представители печати. — Он повернулся к Гербхарту и показал на небольшую группу деревьев на другой стороне дороги. — Вам нужно обеспечить здесь дополнительное прикрытие. В таком месте может спрятаться снайпер. Понятно?

Полицейский кивнул и сделал запись в своем блокноте. Он обеспечит, ему не трудно сделать так, чтобы здесь вообще никого не было, кроме двух этих самых влиятельных людей в мире. У Гербхарта были другие проблемы. Его разведка доложила, где действительно могут произойти беспорядки. Не здесь, а там, где эти эксцессы станут предметом наибольшего внимания в средствах массовой информации. Вот где была опасность. Но делать нечего, надо кивать, делать заметки и точно знать, что его спина прикрыта. На всякий случай.

— О’кей, — сказал ЗДР, раскрывая дверцу своей машины и забираясь в нее. — Следующая остановка у завершающего этапа.

Хилсмэн последовал за ним, а Гербхарт сел на переднее сиденье и дал знак водителю доставить их на следующее место.

— Есть какие-нибудь новые сведения в отношении двух беглецов? — спросил Хилсмэн.

— Нет. — ЗДР не хотел обсуждать этот вопрос.

— Этого еще не хватало! Они ведь, сволочи, могут к чему-то готовиться. Даже к приезду сюда.

— Нет ничего общего между ними и визитом президента.

— Но мы должны учесть и такую возможность.

— Что вы имеете в виду?

— Попытку покушения.

— Никак не вяжется.

— Еще как вяжется. Если они появятся здесь, значит, у них недобрые намерения. — Хилсмэн наклонился вперед и заговорил с Гербхартом: — Я о тех фотографиях в газете. Нужно, чтобы они были розданы всем вашим людям. Установите их личность и арестуйте. Если они будут оказывать сопротивление, не стесняйтесь.

ЗДР озабоченно посмотрел в окно. В отдалении он увидел Бранденбургские ворота. Он вспомнил время, когда около них проходила Стена, вспомнил теперь уже не действовавший Кардовский контрольно-пропускной пункт, где он лично наблюдал за обменом агентов между его управлением и русскими. При всех их ужасах, это были хорошие дни. С интересной работой. С ясными целями.

«Мерседес» завернул за угол и пересек площадь Республики. В конце ее находилось место, куда они ехали.

В поле их зрения появилось огромное серое здание Рейхстага.

Аутобан «Е-6»

Заложенные в моторе сто шестьдесят лошадиных сил поперхнулись, закашлялись и замерли на высоте трех тысяч футов.

— Чтоб тебя! — пробормотал Эдем сдавленным голосом, пытаясь справиться с небольшим самолетом «Сессна», который с внезапно остановившимся и бесполезным винтом стал неуклюже болтаться в воздухе, теряя скорость. Он подал ручку управления вперед, заставив опуститься нос самолета, и тот опять начал набирать скорость в свободном скольжении к земле. — Посмотрите, где бы мы могли приземлиться! — прокричал он.

— Вон там пустая дорога. — Билли показала направо, и Эдем увидел асфальтовую ленту, пересекавшую лес.

Он бросил самолет направо и нацелил его нос на аутобан. Они опустились к верхушкам деревьев, рев мотора теперь сменился свистом ветра, когда они прорезали воздух.

— Привяжитесь, — велел он. — Дело трудное.

— Вы справитесь, ушлый парень.

Ему хотелось бы располагать той верой в себя, которая была сейчас у Билли к нему. Он держал нос самолета опущенным, снижаясь так, чтобы придать машине достаточную скорость, но не сделать ее слишком опасной. Казалось, что они зависли так навсегда, приостановившись под натиском воздуха. Но конечный бросок неизбежен, и может случиться так, что покрытые снегом верхушки деревьев врежутся в фюзеляж машины и расположенные под ним шасси, разрывая их на части, пытаясь затащить все в лес.

Маленькая «Сессна» прорвалась все же через цепкие лапы и скользнула сквозь деревья; вес и инерция самолета помогли преодолеть хватку сучьев. Промелькнув у опушки леса, он так сильно ударился о полотно автобана, что подумалось, будто шасси пробьют дно фюзеляжа и убьют их.

Но машина выдержала. Еще раз содрогнулась от удара и замерла в тиши, окруженная сорванными сучьями и падавшим снегом. И уже не было слышно ничего. Только их тяжелое дыхание.

Эдем напрасно дергал ручку дверцы — ее заклинило. Надо поскорее выбираться отсюда, в любую минуту самолет мог взорваться. Он развернулся и стал помогать Билли, пыхтевшей над своей дверцей. Она открылась.

— Прыгайте! — распорядился он. — Сейчас же прыгайте!

Ей и не нужно было приказывать, она выскочила из дверцы, не глядя на окружавший машину снег и мусор. Отбежав немного, она повернулась, чтобы увидеть его. Эдем, прыгнувший вслед за ней, шел с ручным пулеметом в левой руке. Билли восхитилась его способностью не допускать никакого вмешательства при осуществлении своей цели. Вдруг он остановился и стал смеяться.

— Бегите! — закричала она. — Не останавливайтесь! Бегите!

— Она не может взорваться. У этой чертовой птички кончилось горючее.

Она тоже засмеялась.

В этот момент самолет взорвался, огромный огненный шар поднялся вверх над деревьями, а затем так же внезапно исчез, оставив их оглушенными.

Билли бросилась на землю и посмотрела туда, где стоял Эдем. Он, негодяй, продолжал смеяться как ни в чем не бывало.

— По крайней мере, убедилась, что и вы ошибаетесь.

Он протянул руку и помог ей подняться, отряхнув налипший на нее снег. А потом обнял.

Водитель легковой машины марки «Трабант» видел взрыв и съехал к ним с аутобана по небольшому уклону. Это была единственная машина на этом участке дороги: плохая погода удерживала большинство водителей в их домах или учреждениях.

— Что случилось? — закричал водитель, выбираясь из машины. Это был молодой человек двадцати в небольшим лет; на нем была Дешевая, но новая коричневая рубашка, повязанная галстуком яркой расцветки в стиле раннего Армани, да еще в худшем варианте. Через плечо у него был перекинут портативный телефон в пластиковом чехле, напоминавшем подплечную кобуру. — Что случилось? — повторил он. — С вами все в порядке?

Эдем повернулся, чтобы встретить этого Человека Армани, и повел Билли к автомашине.

— Мы чувствуем себя прекрасно, — сказал он в ответ. — Все о’кей.

— Но что же, черт возьми, произошло?

— Кончилось горючее. Не дотянул до посадки, — ответил Эдем молодому человеку, который не отрывал взгляда от полыхавших останков самолета. — Гнусная фантастика. Нам нужно выбраться отсюда! — крикнул Эдем, подойдя к маленькой желтой машине. — Можете вы нас взять?

— А как быть с полицией? — спросил Человек Армани, когда приблизился к ним.

— Она вас волнует?

— Вам что, следует рассказать… — Он внезапно умолк, рассмотрев довольно странный вид Эдема. — У вас беда, наверное. Вы из армии?

— Нам нужно попасть в Берлин. — Эдем проигнорировал заданный вопрос.

— У вас иностранный акцент.

— Английский.

— Вы что же, в бегах?

— Да вам-то какое дело? Довезите до Берлина, и все дела. — Эдем начинал нервничать. Он хотел уехать до того, как к ним подъедут другие машины. — Заплатим как следует.

Человек Армани немного подумал, потом усмехнулся:

— Мать всегда говорила мне, что я попаду в беду. Поехали.

Билли мигом очутилась на заднем сиденье машины, Эдем сел рядом с Человеком Армани. Молодой немец привел машину в движение с помощью странного рычага переключения передач, который прятался под щитком приборов.

— Меня зовут Бернард, — сказал он, когда они направились на север. — Вам повезло. Я, так или иначе, поехал бы в Берлин. Насытился югом. Никакой подходящей работы. Одно говно. Цена объединения. Всем захотелось этой проклятой свободы.

— Тем не менее спасибо. Я — Эдем. А это — Билли.

Водитель оглянулся и поприветствовал Билли, которая кивнула ему в ответ.

— Вы хорошо говорите по-немецки. Для иностранца. Но почему же вы в бегах?

— Не от полиции. От людей, которые хотят причинить нам вред.

— Я бы и не вызвал полицию.

— Нет смысла все усложнять. Разберемся с этим в Берлине.

— У вас дрянной вид.

— Я и чувствую себя дрянью.

Бернард рассмеялся:

— Не думаю, чтобы у вас водились деньги.

— Их нет при мне. Но я не свистел, говоря, что мы не постоим за оплатой.

— В этом-то и весь бардак. Ни у кого нет денег, когда они нужны.

«Трабант» тарахтел в сторону Берлина, находившегося в пятидесяти километрах к северу. Бернарду хотелось поболтать. Вертя баранкой, он поведал им о своей жизни в Коттбусе, городке, который он покинул. Тривиальная история современной Германии после падения ГДР. Надежды на свободу сменились отчаянием. Поиски работы и лучшего будущего вылились в бесконечные перемещения миллионов людей на Востоке и острое недовольство жителей Запада, которые увидели, что под угрозой оказалось их собственное процветание. Бернард, попытавшись зарабатывать на жизнь куплей и продажей чего угодно, с ходу получил жестокий урок любого предпринимательства. Если вы хотите что-нибудь продать, прежде всего найдите того, кто захотел бы это купить. Простое правило спроса и предложения. В Коттбусе деньги требовались для выживания, а не для роскоши. Нацеленность Бернарда на предметы туалета, включая использование мягкой бумаги в качестве полотенец для ванных, большинство его земляков рассматривали как роскошь.

— Три года пустоты. Так долго мне пришлось это переносить, — жаловался он, пока машина катила на север со скоростью в шестьдесят километров в час, а изношенная выхлопная труба клубилась дымом. — Три года без малейшего признака дохода. Только счета от компании, которая снабжала меня товаром. Если они захотят получить его обратно, пусть приходят и забирают. Все это добро у меня в квартире.

— Почему же так получилось? — спросила Билли.

— Я не прекращал делать заказы, чтобы у меня был запас и чтобы они не сомневались во мне. Духи, туалетная бумага, зубные и всякие другие щетки. Что душе угодно, все у меня было. Они думали, что я торгую целым состоянием. А я думал, что когда дела пойдут получше, я все продам с прибылью.

— Вам не следовало держаться за это. Всегда все меняется.

— Но не тогда, когда появляются судебные приставы, эта жирные «вести».

— «Вести»?

— Ну эти, с федеральных земель с Запада. Мы гости с Востока. Воссоединение показало мне кукиш.

— Итак, вы сбежали.

— Совершенно точно. Вы бы взглянули на них! Крупные педерасты. Почти такие же крупные, как и счета, которые они хотели заставить меня уплатить. Я не собирался зависать там и спорить с ними. Хлопнул им дверью в морду, перепрыгнул через заднюю стенку и отвалил в Берлин. Провались он в задницу, этот Коттбус. Чтоб они все там переварились.

— Сигареты не найдется?

— Не курю. Пришлось отвыкать. Слишком дорогая привычка.

— Ну, а катиться пошустрее эта тачка может? — обозлился Эдем, не обращая внимания на довольное выражение лица Билли.

— Может, если вы торопитесь отдать концы. Особый продукт Цвикау. Там их клепают. Говорят, что политика состояла в том, чтобы они медленно двигались. Таким образом преступность сохранялась на низком уровне. Никто не мог удрать от полиции.

— Поэтому-то вы и не вызвали полицию?

— Так все в бегах. Это же Германия! Перемещайтесь, и, возможно, вы возьмете свое. Вы понимаете, например, почему они были за Гитлера?

— Нет, — ответил Эдем.

— Вы видите только то, что он сделал с евреями. И войну. Это, конечно, нехорошо. Но до войны он был велик. Он возвратил немцам гордость. Наполнил людям животы. Это нечто такое, что важно для жизни. Вместо того отчаяния, в которое приходили мои деды. Но он зашел слишком далеко. Теперь же со всеми этими беспорядками, со всеми нашими затруднениями, мы могли бы принять кого-нибудь вроде него.

Эдем ничего не сказал; на этом уровне разговор был бесполезным.

Спустя полчаса они въехали в пригороды Берлина.

— Где вы хотите, чтобы я вас выкинул? — спросил Бернард.

— В Тиргартене. Знаете такое место?

— Никогда раньше не бывал там. Даже после того, как снесли Стену. Но указатели есть, доедем. Это там, где Рейхстаг. В Тиргартене, кстати, собираются и ваши люди.

Вы о ком?

— Президент. Американский президент. И русский. Они находятся здесь для большой церемонии в Рейхстаге. Со всем бундестагом. Настоящий парламент для единой Германии. В первый раз после того, как эта шарага сгорела. Говорят, что это вроде люди Гитлера затеяли. Балаган какой-то. На хера его сжигать? В конце концов, они арестовали одного коммуниста. Во всем винят Гитлера. Даже…

— По какому поводу церемония? — прервал его Эдем.

— Какой-то торговый договор между Европой, Америкой и Россией. Якобы первый шаг к общемировому рынку. Это газеты заливают. Мол, большая-пребольшая сделка. А я так думаю: если участвуют русские, они всех, как когда-то нас, разнесут вдребезги.

— Когда же состоится эта церемония?

— Кажись, завтра. Нет такой шишки в мире, которой там не будет.

— Вот оно что! — Эдем повернулся к Билли и сказал по-английски: — Должно быть, это и есть то самое.

— Это уж чересчур крупное дело, — отвечала Билли. — Нам придется пройти мимо.

— Не оставлять же его только для полиции. Да еще с убийством Гуденаха на нашей шее. На объяснение уйдет куча времени.

— Я-то, простак, поверил, что вас не преследует полиция! — вдруг забеспокоился Бернард. Они догадались, что он понимает английский.

— Успокойтесь, мы ничего плохого не сделали, — сказал Эдем. И снова повернулся к Билли: — Пойти в посольства. Это единственный путь. Связаться с сотрудниками наших разведок. — Он указал на портативную рацию, которая висела на шее у Бернарда. — Позвольте мне воспользоваться ею.

— Не работает, — пожал плечами Бернард. — Я ведь стырил ее.

— Да вы больший плут, чем…

— Хочешь быть бизнесменом, надо выглядеть соответственно. По крайней мере, за мной нет мокрых дел.

— За нами тоже. Но нам обязательно надо выяснить, где расположены британское и американское посольства, чтобы…

Слова Эдема были прерваны полицейской сиреной. Зеленый «БМВ», с голубыми подфарниками и мигающими красными фонарями, мчался за ними, требуя остановиться.

— Боже! — вырвалось у Эдема.

— Мне, наверное, следовало вас предупредить. Эта машина тоже сперта, — признался Бернард, подъезжая к бордюру. — Подлючие копы.

Патрульная машина остановилась перед ними. Эдем бросил на Билли предостерегающий взгляд, когда двое полицейских выбрались из нее и подошли к ним. Эдем заметил, что один расстегнул кнопку своей кобуры; они не обязательно ожидали неприятностей, но были готовы к ним.

Водителю приказано было выйти из машины.

— Остаемся на месте, — сказал Эдем Билли, когда Бернард открывал дверцу машины и выходил из нее.

— Права! — потребовал полицейский.

Бернард вручил ему водительское удостоверение.

— Откуда едете? — спросил второй офицер, пока его коллега изучал документ.

— Из Лейпцига, — солгал Бернард.

— Но это же не дорога на Лейпциг.

— Черед Дрезден. Повидался с некоторыми друзьями.

— Предъявите документы о страховке и регистрации машины, — сказал первый полицейский, возвращая права.

— Я оставил их дома.

— По закону, вы должны возить их с собой.

— Это моя ошибка.

— Правила вводятся для вашего же добра. Вы, кстати, должны это понимать.

— Виноват.

— Машина ваша? — Пока первый офицер беседовал с Бернардом, второй обошел машину и заглянул в нее. Эдем и Билли улыбнулись ему.

— Конечно.

— Чем же все вы занимаетесь? — спросил второй офицер.

— Я торговец.

— А ваши пассажиры?

Бернард помолчал. Может, они и не знали, что машина украдена. Может, обычная проверка. Может, полицейские обратили внимание именно на его пассажиров.

— Друзья. Прихватил их в Дрездене.

Молчание длилось слишком долго. Второй полицейский, у которого возникли какие-то подозрения, наклонился и открыл дверцу с пассажирской стороны. — Выходите, пожалуйста. Я хочу проверить машину. — Эдем знал, что это лишь предлог. Проверяют их.

— Вы оставайтесь здесь, — сказал первый полицейский Бернарду. — Я свяжусь по радио, чтобы машину проверили на компьютере, — обратился он к своему коллеге, когда Эдем и Билли уже стояли на тротуаре.

— Откуда вы? — спросил первый офицер у Эдема.

— Из Дрездена. — Эдем увидел, как в глазах полицейского, осматривавшего его, нарастала подозрительность.

Боже, Маркус, у меня, должно быть, ужасный вид. Небритый, в армейской робе, ботинки с чужой ноги. Он, вероятно, думает, что я дезертир.

— Вы из армии? — неожиданно поинтересовался полицейский, будто Эдем и вправду был дезертиром.

— Нет.

— А одеваетесь так всегда?

— Так дешевле.

— Вы не немец?

— Нет. Англичанин. Мы путешествуем по Европе.

— Покажите ваш паспорт.

— Он не здесь. В Дрездене.

— А у вас есть? — повернулся он к Билли.

— Нет. У нас вместе.

Полицейскому внезапно вспомнился их утренний инструктаж. Он ругнул себя за то, что не подумал об этом сразу, ругнул свою усталость — вот-вот он должен был смениться. Это, конечно, те двое. Те самые, которые были в розыске. Он взглянул на своего партнера, тот находился внутри «БМВ», разговаривая по радио. Надо подождать. Англичанин мог оказать сопротивление. Он чуть улыбнулся, непроизвольно, чувствуя удачу, представив себе, как перед ним открываются двери для повышения в чине.

— Хорошо, — сказал он. — Вам не нужны паспорта. Раз вы из стран — членов Сообщества. Но вам следует иметь при себе какое-то удостоверение личности. На всякий случай.

— Вы правы, — улыбнулся Эдем. Он уже сознавал, что его узнали. — Этого больше не случится. — Уголком глаза он увидел, что первый офицер пытается побыстрее выбраться из «БМВ».

— Эй! — услышал он обращенное к Бернарду. — Вы говорили, что эта машина ваша?

— Да, — ответил упавшим голосом Бернард.

— А согласно нашему компьютеру, эта машина сегодня утром была украдена в Коттбусе.

— Не может этого быть.

— Дело дрянь, — произнес офицер, стоявший рядом с Эдемом, когда понял, что события приобретают плохой поворот. Он потянулся за револьвером, но было уже поздно. Эдем навалился на него сзади, заломил его руку и выхватил револьвер. Он стоял за полицейским, направив ствол прямо в его затылок.

— Если вы цените жизнь своего партнера, не вынимайте вашего оружия, — предостерег он другого офицера.

Колебаний не последовало. Полицейский замер на месте с поднятыми вверх руками. За ним на тротуаре завизжала женщина, и несколько прохожих в панике пустились наутек. Еще одна женщина с пластиковой сумкой для покупок в руке застыла под фонарем около «БМВ». Она была слишком перепугана, чтобы двигаться.

— Меня это не касается! — крикнул Бернард, решаясь убежать. — Безумцы! Я только подвез их.

— Отойти от машины! — приказал Эдем, направляясь к «БМВ» и подталкивая впереди себя полицейского. — Ключи внутри?

Полицейский со все еще поднятыми вверх руками отодвинулся от машины.

— Да, — ответил он.

— Билли, садитесь на место водителя. Заводите ее.

Билли быстро подошла к машине. Но когда она открыла дверь, второй полицейский неожиданно кинулся на нее и повалил на дорогу, выхватив при этом свой пистолет. Эдем выстрелил в него, но без привычки к немецкому полицейскому оружию, девятимиллиметровому «Глок-17», и опасаясь задеть Билли, он промахнулся. Его заложник попытался сопротивляться. Эдем приставил свое оружие к его горлу. Офицер перестал бороться, но его партнер затащил Билли под прикрытие капота машины, направив на нее свой пистолет.

Проклятая зависимость, Маркус.

— Отпустите моего партнера! — закричал полицейский. — У вас ничего не получится.

Эдем знал, что они не станут стрелять в Билли. Так их учили. Он подтолкнул своего заложника к открытой двери, прикрываясь им от другого полицейского. Затем он заглянул в машину и повернул ключ зажигания.

— Отпустите ее! — прокричал он второму офицеру. — Я знаю, что вы не станете в нее стрелять. А то бы я убил этого негодяя. Будьте в этом уверены.

— Объясните им! — крикнула Билли. — Пусть они позвонят в посольство.

— Это не сработает.

— Пожалуйста, Эдем. Это единственный способ.

— Не могу воспользоваться этим шансом. Отпустите же ее. — Он еще крепче прижал оружие к подбородку своего заложника. — Мне нечего терять. — Подтверждая эти слова, он вскинул пистолет и выстрелил в сторону женщины, стоящей под фонарем. Он задумал промах, но полицейский этого не знал. Пуля, не причинив никому вреда, отлетела от фонарного столба, где рыдавшая закрыла глаза и молилась своему Богу. — Говорю вам, что мне нечего терять.

Полицейский заколебался, но потом отбросил свой пистолет и поднялся. Эдем оттолкнул своего заложника в сторону от Машины.

— Быстрее, Билли. Поехали. Залезайте.

Но полицейский не сдавался. Когда Эдем захлопнул свою дверцу, он бросился через капот и оттащил Билли на тротуар, в сторону от машины. Поблизости заревела полицейская сирена, и Эдем понял, что уже не сможет ей помочь. Он знал, что вреда ей не причинят, что, как только ЦРУ возьмет ее под свое крыло, она вернется в Америку. Потом, когда все закончится, он отыщет ее. Сейчас нужно действовать по обычному правилу — решать собственную проблему.

Он перевел рычаг на первую скорость и рванул с места. Полицейский, которого он держал заложником, схватил пистолет своего партнера и открыл огонь. Но Эдем находился уже слишком далеко. Возраставшая скорость машины делала его неуязвимым для пуль.

Последнее, что ему удалось увидеть, была кричавшая Билли, с лицом, обращенным к нему, и полицейский, все еще оттаскивавший ее.

Я люблю вас, Билли.

Защити же ее, Маркус.

Что бы ни случилось, защити нас двоих.

Посольство Соединенных Штатов Америки

Неуштедтише Кирхштрассе, 4–5

1080 Берлин

— Они захватили эту женщину.

— Кто?

— Берлинская полиция.

Хилсмэн выглядел довольным собой, будто он лично участвовал в задержании. Известие об этом было передано по телефону полицейского управления через Гербхарта, и сотрудник Секретной службы получил большое удовольствие, продемонстрировав ЗДР, что он был главным связным у полиции.

— Нам она нужна здесь, — сказал ЗДР.

— Это не так легко.

— В чем проблема? Она же наш оперативный работник.

— Слишком много собачьей гласности. Именно поэтому. Была стрельба. Этот англичанин совсем обалдел. Палил в толпу. Пресса хочет знать, что происходит. Копы тоже.

— Нам следует немедленно переговорить с ней.

— Когда уляжется пыль.

— Это может оказаться слишком поздно.

— Подождите пару часов. Потом мы махнем в полицейское заведение.

— Но я не хочу, чтобы какой-нибудь немецкий сыщик слушал нас. Этот материал засекречен.

— Это единственное правило, по которому они обычно играют.

— Тогда введите какие-нибудь чертовы исключения.

— Мы делаем все, что можем, — обиженно ответил Хилсмэн.

— Этого не достаточно.

— Послушайте, вы сами все это заварили. Вся эта каша — дело ваших рук. Немцы же всегда хотят только сохранить свои права.

— Объясняю еще раз: когда я увижу ее, не должно быть никаких копов.

— Но почему? Что здесь происходит? Что скрывают от меня?

— Это дело нашего управления. Если вы хотите получить ответы, добудьте разрешение.

— Почему такое особое отношение к этой женщине? Что она, черт возьми, знает?

ЗДР не ответил на этот каскад вопросов. Он и сам мог их задать. Он перестал понимать, что происходит на самом деле и что, дьявол ее возьми, знает эта женщина.

Он узнал это четыре часа спустя.

Больше, чем он думал, меньше, чем он опасался.

Полиция провела довольно основательный допрос, прежде чем позвонить в посольство и пригласить его, к удовлетворению Хилсмэна, в следственную часть. Они прибыли туда в час ночи и прошли черным ходом, как это и было предусмотрено. Еще двадцать минут они ждали в приемной, прежде чем к ним вышел Гербхарт.

— Извиняюсь, что заставил вас так долго ждать, — сказал он, даже не пытаясь изобразить искренность извинения. — Пресса… Как собака, ожидающая кость. Теперь наконец эти газетные шавки ушли.

— Что же она сказала?

— Очень мало. Но прежде всего то, что она не причастна к убийству в Нордхаузене. И не причастен к нему, по ее словам, и этот англичанин.

— И ничего больше?

— Сказала, что работает на вас и потому отчитается только перед вами.

— Пять часов для того, чтобы выяснить это? Господи, вы что ж, не могли вызвать нас пораньше?

Гербхарт испытывал давление своего начальства в отношении немедленной передачи этого дела американцам. Но он сопротивлялся, желая самолично разобраться во всей этой истории. В конце концов, добыча-то его.

— Были трудности с прессой и все такое. — Он бы, конечно, не уступил, но его босс просто поддался давлению и приказал вызвать американцев. — Эти двое нашли тело Гуденаха и пришли в ужас. Они же знали его еще с Америки, и он обещал им показать в горах старые ракетные установки, оставшиеся со времен войны. Поэтому-то они и оказались здесь. И они отправились в Дрезден. Остановившись в отеле, они увидели в газетах свои фотографии. Мы проверили это, она сказала правду. Дальше они направились в Берлин, но на них якобы напали какие-то безумные осты.

— Осты? — переспросил Хилсмэн.

— Восточные немцы. Их ограбили и заперли в каком-то доме. Где, она не знает. Им удалось улизнуть, и их подвезли сюда. Они направлялись в американское и английское посольства. Если верить ей, они не знали, что машина ворованная. Но полиция их остановила именно по этой причине.

— И это все? — перебил ЗДР.

— У нас есть полный протокол, который вы можете прочитать.

— Позже. Теперь я хочу ее повидать.

— Конечно. Я пойду с…

— Один. Как вас и проинструктировали.

Гербхарт пожал плечами, затем встал. ЗДР последовал за ним, а Хилсмэн остался там, где сидел. В его компетенцию это не входило. Здесь началась сфера деятельности ЦРУ.

— Вас ожидают большие неприятности, — сказал ЗДР Билли, после того как он предъявил ей в комнате для допросов свое удостоверение. — Вы очень плохо выглядите.

— Я хочу чего-нибудь поесть, — сказала она.

— Позже.

— Сейчас, черт возьми, сейчас. Я не ела почти два дня. Вы же не хотите разговаривать с трупом?

— Почему же вы не попросили копов?

— Просила. Этим мужланам легче всего унизить женщину.

— О’кей. О’кей. — Он подошел к двери и позвал Гербхарта. Когда они договорились о сандвичах, он снова закрыл дверь и тщательно осмотрел комнату на предмет наличия подслушивающих аппаратов. Удостоверившись, что их там не было, он пододвинул стул и сел за стол напротив Билли. — Теперь расскажите мне, что случилось. Все после Нового Орлеана.

Единственный раз ее прервал стук в дверь, когда полицейский принес немного черствого хлеба, сандвичи с сыром и фляжку кофе. Билли, слишком голодная, чтобы привередничать, жадно съела все, что было на тарелке. ЗДР налил из фляжки две чашки и ждал, когда она кончит есть. Она продолжила свой отчет за кофе. ЗДР не перебивал ее, внимательно слушал и время от времени делал заметки в своем блокноте. Прошел почти час, прежде чем он сам заговорил.

— Вы этому англичанину верите? — был его первый вопрос.

— Да, — ответила она. Билли не рассказала ЗДР об их интимных отношениях и, разумеется, не собиралась этого делать. Откуда ей было знать, что в полицейском отчете, которым располагал цэрэушник, специально отмечалась нетронутость постели в ее номере в «Куротеле».

— Не находите ли вы все это странным? Я говорю о ваших перемещениях с англичанином. Совместные наблюдения за этим парнем, Фруктовым Соком, в Новом Орлеане. Затем на длинном пути сюда.

— Нет, не нахожу. Поскольку хорошо понимаю этого человека.

— Но вы же не знаете, не ввел ли он вас в заблуждение.

— Не ввел.

— Почему вы так уверены?

— Потому что уверена.

— Между вами было что-нибудь интимное?

— Нет, — слишком поспешно ответила она.

ЗДР не стал углубляться в этот вопрос.

— И вы думаете, что они собираются что-то попробовать завтра? В Рейхстаге?

— Все указывает на это.

— Может быть. А он, вы считаете, отправился туда?

— Зная его — да.

— О’кей. Давайте просмотрим все это еще раз. Но теперь с остановками для вопросов.

Прошел еще час, прежде чем они кончили. ЗДР вышел от нее, нашел Гербхарта и попросил устроить для Билли номер в отеле с полицейской охраной.

— Она говорит, что хотела бы получить что-нибудь из одежды, — добавил он.

— Какого рода одежду? — спросил полицейский начальник.

— Не знаю. Джинсы, все такое. Просто чистую одежду.

Вернувшись к Билли, он сказал:

— Ночь вы проведете в отеле.

— Я хочу завтра быть в Рейхстаге, — сказала она.

— Посмотрим. Полиция еще не закончила свои дела с вами.

— Вас что-нибудь еще интересует?

— Ничего. С полицией говорите в прежнем тоне. Но ни слова о том, что вы рассказали мне. Ни один человек знать об этом не должен. Все, что касается вас, останется между нами. Понятно?

— Хорошо. — Она сознавала, что должна следовать его инструкции. Меньше всего он хотел, чтобы как-то изменились его планы.

Хилсмэн все еще поджидал ЗДР, когда он вернулся в приемную.

— Что же она говорит? — спросил он.

— Все то, что говорила полиции, — сказал ЗДР. Затем он пересказал Хилсмэну ее версию о событиях в Новом Орлеане и об их перелете в Европу. Но он и словом не обмолвился о Рейхстаге.

— А что же с англичанином?

— Ну что с ним? Покажется, вероятно, в английском посольстве.

— Он вооружен.

— Кто сказал?

— Гербхарт. Они нашли полицейскую машину. Из багажника пропали два револьвера. Один из копов работает еще на стрельбище. Он собирался туда после своего дежурства.

— Я этого не знал.

— Его гражданская одежда тоже пропала.

— Где же они нашли…

— В западном конце Тиргартена. Копы пропустили его через возведенное для безопасности ограждение. Он запарковался в миле от Рейхстага. В той одежде ему будет легко смешаться с толпой. Если только он намерен завтра появиться там.

— Тогда мы арестуем его. А если он схватится за свое оружие… Разрази меня гром, мы не можем допустить такой возможности. Полагаю, что нам просто придется убрать его.

Площадь Республики

Тиргартен

Берлин

Толпа начала собираться с раннего утра, и почти за два часа около четверти миллиона людей заполнило площадь. По всей площади ночью были расставлены специальные перегородки, а на соседней дороге выстроились полицейские машины, включая оснащенные техникой фургоны по контролю за беспорядками. Ночью прошел неожиданный снегопад, и ранним утром снегоуборочные машины смели четырехсантиметровый белый покров в более глубокие сугробы на обочинах улиц.

Сама площадь, огромное открытое место, простиралась до монументального здания Рейхстага. В центре его находилась гигантская арка, поддерживаемая шестью колоннами, равновеликими высоте здания. Высеченная на арке надпись «DEM DEUTSCHEN VOLKE»[5] была символом единого народа. По четырем углам здания высились четыре больших башни, олицетворяющие те немецкие государства, которые образовали нынешнюю нацию: Вюртенберг, Баварию, Саксонию и Пруссию.

Но символика здания, важная для журналистов и телевизионных камер, многими из толпы совершенно не воспринималась. Как и при любом крупном людском сборище, здесь присутствовали представители многих взаимоисключающих фракций, враждебных друг другу.

Все это представлял себе Эдем, когда, смешавшись с толпой, он неуклонно продвигался в крутом человеческом месиве к передней части площади. Большинство людей собралось там, чтобы провести выходной день и соприкоснуться с историей их любимого Берлина. Но среди этого большинства имелось и немалое количество радикалов и активистов, отстаивающих свои собственные политические идеи и программы. Некоторые из них были совершенно безвредными; «зеленые» и некоторые другие группировки, которые хотели бы спасти землю с помощью осуществления своих постепенных реформ и проектов. Но другие, под знаменами национализма и революционной справедливости, собирались силой отстаивать свои экстремистские взгляды во имя того идеального курса, в который они верили. Он чувствовал, что попахивает бедой, и знал, что водометы и полицейские дубинки будут использованы еще до того, как кончится день.

Добро пожаловать в демократию, Маркус. Посмотри-ка на свободу, которую они готовы принести, в жертву и уничтожить во имя своей собственной разновидности свободы.

Он старался держать голову вниз, быть как можно незаметней, понимая, что в толпу замешаются переодетые полицейские и другие сотрудники органов безопасности. Армейское обмундирование он сменил на гражданскую одежду, которую нашел в полицейской машине. Он улыбнулся, когда вспомнил о сандвичах и о фляжке горячего чая, оказавшихся в карманах теплой кожаной куртки, которая была теперь на нем одета. Их было приятно заполучить, в придачу к двум револьверам, засунутым сейчас за пояс его штанов.

Он проследовал по указателям к Тиргартену, ведя машину на головокружительной скорости, и на его удачу ни одна полицейская машина не засекла его. Полицейские загородки были выставлены далеко от Тиргартена, но ему помахали, чтобы он проезжал не мешкая. Он понял, что загородки были частью мер безопасности в проведении завтрашней церемонии. Достигнув открытой стоянки для автомашин, он съехал с дороги и запарковался под какими-то деревьями. Вскрыв багажник и обнаружив свои трофеи, он быстро переоделся и направился на восток, пробираясь среди редких деревьев. Тело его еще ныло, особенно давали о себе знать порезы, которые Каас и его люди нанесли ему перочинным ножом. Через двадцать минут он увидел Рейхстаг. К этому времени повалил снег, и зрелище с яркими огнями подсветок здания напоминало рождественскую открытку. Он невольно улыбнулся этой красоте. Детская романтика зимы, Маркус. Площадь перед Рейхстагом блестела от выпавшего снега, и он держался деревьев, опасаясь, что его увидят на этом широком пространстве. Высокая луна и безоблачное небо, конечно, не помогали маскировке. В некотором отдалении он видел дежурные машины и полицейских, занятых установлением заградительных решеток и вышек для телевизионных камер.

Линия деревьев привела его к огромной округлой скульптуре «Баттерфлай» Генри Мура. Он остановился на миг полюбоваться ею; спокойствие и ощутимые размеры этой вещи производили большее впечатление, чем все виденные им картинки с ее изображением. За скульптурой через небольшое озеро был виден «Дом культур мира», уродливое строение 1977 года под волнистым куполом в форме верхней губы с желтыми клыками, которые спускались вниз до самого входа. Все это напоминало большой рот, постоянно открытый для того, чтобы показывать желтые зубы. Он не знал этого, но берлинцам строение было известно как «каменная улыбка Джимми Картера».

Сквозь деревья хорошо просматривался высокий, метров на шестьдесят, обелиск. Он подошел к нему вплотную и увидел квадратное здание с длиной стены примерно восемь метров от угла до угла. Надпись подсказала ему, что это была «GLOCKEN TURM», колокольня с шестьюдесятью двумя колоколами, подаренная жителям Берлина компанией «Мерседес-Бенц мотор кар компани». Он усмехнулся, взглянув вверх на башню. Берлинский «Большой Бенц», Маркус. Он порадовался своей шутке и пожалел, что рядом не было Билли. Ей бы она тоже понравилась.

Потребовалось довольно много времени, чтобы взобраться по крупным распоркам на самый верх. Помимо боли в теле, только звон колоколов доставлял ему неприятность. Но минут через пять его слух вернулся к нормальному состоянию. Оказавшись на самой верхушке, он проник в комнату механика, закрыл за собой дверь и смог наконец насладиться пищей, приготовленной для полицейского. Изрядно озябший, но больше не голодный, он вздремнул сидя, под ежечасные удары колоколов. Тяжелей всего было пережить полночь.

Перед самым рассветом он выглянул через небольшое оконце на площадь и на Рейхстаг. План действий в общих чертах был ясен. Обшарив одежду одного из полицейских, он нашел там бумажник и полицейское удостоверение. К счастью, на нем не оказалось фотографии, и Эдем остался доволен своей находкой.

В восемь часов, когда уже начинала собираться толпа, он соскользнул вниз по распоркам «Биг-Бена» и присоединился к массам людей. Мало кто обратил на него внимание, и совершенно никто не был им встревожен. Каждый был занят поисками хорошего места для обозрения.

Став за спиной рослого мужчины, который держал на плечах ребенка, Эдем решил, что это вполне подходящее место. Он видел, как стали подъезжать лимузины, один за другим, доставляя членов бундестага, министров, дипломатических представителей, почетных гостей.

Боже, Маркус, их там будет больше внутри, нем здесь, снаружи.

И внезапно он увидел Кааса.

Среди группы репортеров и телеоператоров, ожидавших на ступеньках.

Мерзавцы уже внутри. Что бы они ни собирались делать, это произойдет внутри.

Перед глазами его совершенно ясно, со всеми подробностями мелькнуло помещение в деревянном доме с острой крышей, ряды стульев и трибуны, у которых они заставили его стоять рядом с Билли в качестве потенциальных мишеней.

Сейчас они собираются убирать президента.

Нет, Маркус. Они собираются убить двух президентов. И всех других, до кого доберутся.

«Гранд-отель»

Фридрихштрассе

Берлин

Несмотря на всю свою усталость, Билли не смогла уснуть после того, как забралась на кровать с мягким матрасом. Она могла лишь думать об Эдеме, об опасности, которой он подвергался. И еще о том, как ей его не хватало.

Она встала с постели, подошла к окну, наблюдая за всходившим над домами солнцем. Потом позвонила номерному, заказав немного кофе и полный английский завтрак.

В девять часов в ее дверь постучали. Это был ЗДР.

— Вижу, что вы поели, — сказал он при виде остатков ее завтрака. — Выспались?

— Нет.

— Не могу упрекнуть вас за это.

— Эдем найден?

Он покачал головой.

— Найдена машина. Ваш друг направлялся к Рейхстагу.

— Если там должны произойти неприятности… он будет там.

— Вы можете в нем ошибаться.

— Почему?

ЗДР ответил не сразу.

— Вы слышали когда-нибудь о поджоге Рейхстага?

— Да. В тридцатых годах. Его сожгли коммунисты.

— Два коммуниста, 27 февраля 1933 года. Димитров и Торглер. Звучит как пара для танцев на льду. — Он увидел, что она не откликнулась на шутку. — Так утверждали нацисты. Но Верховный суд виновными их не признал. Нашли какого-то помешанного датчанина по имени Маринус ван дер Люббе. Он был признан виновным и приговорен к смерти. Этот приговор пересмотрен в 1982 году. Дело все еще остается открытым, хотя существует наиболее реальная версия, согласно которой поджог осуществили Гитлер и его ребята. Они забрались в Рейхстаг по подземному туннелю, связанному с министерством авиации, которым руководил тогда Герман Геринг, и превратили все здание в факел. А затем они обвинили в этом красных. Цель их состояла в том, чтобы создать хаос, а затем выступать в качестве единственной партии, которая сможет навести порядок в Германии. Им это удалось. Уже 28 февраля 1933 года они внесли чрезвычайный декрет, который предоставлял Гитлеру полный контроль над политической системой страны. Они даже ввели смертную казнь за целый ряд проступков.

— Мне понятна взаимосвязь. Но какое это имеет отношение к Эдему?

— Эти ваши нацисты… из Дрездена… вероятно, привержены той же самой безумной схеме. Мы проверили то место. Это определенно тренировочный лагерь. Только он зарегистрирован как курсы обучения высших администраторов. Есть такие и у нас в Штатах. Это не означает, что вы не правы.

— Но Эдем…

— Мог быть просто связан с ними.

— Зачем же тогда они его пытали? Если он один из них?

— Простите за банальность, но не все в жизни является тем, чем кажется. Он, может быть, работал на кого-то еще.

— Но нацисты… Если они изготовились к чему-то, вы должны их остановить.

— Это находится под контролем. Мы знаем, где они расположились. Но вот он-то является подлинным джокером в колоде. Он может внезапно обрушиться на нас, и все наши приготовления пойдут насмарку. Вот тогда-то действительно может наступить хаос.

Некоторое время они молчали. Наконец Билли сказала коротко:

— Это не Эдем. Не он.

— Надеюсь, что вы правы. Перед нами дьявольская непредсказуемость, вы согласны?

— Я не знаю, где он.

ЗДР видел, что большего он не добьется.

— Я договорился с полицией, что вы останетесь здесь. Официально вы все еще находитесь под их юрисдикцией. Они поставили своих людей снаружи. Помните, что я говорил вам. Не рассказывайте им больше того, что они уже знают.

Она кивнула.

ЗДР оставил ее одну.

Она подумала, что он направился в Рейхстаг.

Он же возвратился в здание посольства. В тот день ему уже не нужно было ехать в Рейхстаг.

Зал заседаний

Рейхстаг

Берлин

Фрик и Шиллер смотрели вниз на полупустой зал заседаний, на галереи для публики, которые проходили по периметру всего помещения. Зал медленно наполнялся, по мере того как члены бундестага занимали свои места. Возвышение для председателя и два ряда кресел, расставленных за ним, были пусты, если не считать механиков по звуку, которые проверяли микрофоны.

— Теперь уже недолго, — сказал Шиллер. Это он, используя свое влияние, устроил приглашения для Фрика и Крагана. Он знал, что Фрик хотел быть там, где и когда будет делаться история. Он также знал, что Фрик рассматривал это как часть своего предназначения.

Мы это все перестроим. Здесь должно заседать правительство, — сказал Фрик. — Это естественное для него местопребывание, — повторил он.

Вдоль галереи к ним подходил Краган.

— Готовы? — спросил Фрик.

— Точно по плану.

— Хорошо. Время занимать наши места.

Площадь Республики

Тиргартен

Берлин

Когда Каас вошел в Рейхстаг вместе с репортерами, Эдем почувствовал необходимость действовать.

В толпе появилась группа провоцирующих агитаторов, из их транспарантов следовало, что они являются членами Нового коммунистического движения за мир. Но их действия были далеко не мирными, когда, проталкиваясь сквозь толпу, они устремились вперед, чтобы оказаться перед телевизионными камерами.

Эдем видел, что в эту группу затесался переодетый полицейский, приготовивший наручники для ареста лидера. Скользнув следом, Эдем определил, что сторонники Нового коммунистического движения за мир вычислили переодетого и берут его в кольцо. Почувствовав опасность нападения, полицейский стал кричать о помощи, одновременно пытаясь вытащить из заднего кармана свой револьвер. Его немедленно сбили с ног и стали пинать ногами. Люди, непричастные ко всему этому, но оказавшиеся свидетелями самого акта насилия, начали громко кричать и отступать назад, чтобы обезопасить себя.

Эдем выхватил наручники из руки упавшего полицейского и повернулся к нападавшим. Ближайшие к нему, не способные сравниться с ним по навыкам борьбы, попятились от его яростной атаки, и полицейский смог подняться на ноги. К месту происшествия уже прокладывали себе дорогу полицейские в форменной одежде.

— Вон тот! — закричал подвергшийся нападению полицейский. — Он лидер. Именно он.

Эдем двинулся к человеку, на которого указывал полицейский, худому высокому мужчине тридцати с небольшим лет, одетому в джинсы и спортивную куртку. Тот пустился бежать, но Эдем догнал его и с легкостью сшиб с ног.

— Я его взял! — прокричал он, надевая наручники на Спортивную Куртку и подымая его на ноги. — Я схватил молодчика.

И он стал подталкивать своего пленника в сторону Рейхстага.

Когда они продвигались через толпу, Эдем достал из кармана полицейское удостоверение и предъявил его одетым в форму копам, расположившимся у загородок напротив толпы. За ним шел переодетый полицейский, который подтвердил арест и предъявил свое собственное удостоверение.

Охранники раздвинули решетки и пропустили их, Эдем подтащил захваченного к полицейскому фургону, запаркованному сбоку от Рейхстага у западной башни.

— Это ваша добыча, — сказал Эдем, подталкивая схваченного к переодетому полицейскому. — Я потом согласую с вами отчет.

— Спасибо за то, что остался цел.

— Здесь, кажется, теплеет, не так ли?

— О да. И станет совсем жарко.

Пока полицейский помещал пленника в фургон, Эдем прошел по склону, который вел к высоким ступенькам перед зданием Рейхстага. Он пересек линию полицейских автобусов, которые стояли там, поочередно заглядывая в каждый. Обнаружив то, что искал, в третьем автобусе, он забрался в него. Там лежала кипа полицейских плащей. Он примерил три из них, прежде чем нашел подходящий, надел его и направился к входу в Рейхстаг. Дежуривший там вооруженный полицейский кивнул ему, когда он предъявил свое удостоверение, и он вошел в здание.

Уже при входе он услышал рев толпы. Прибыла процессия лимузинов, которая привезла руководителей Европейского Сообщества, президентов Соединенных Штатов и России.

Время истекает, Маркус. Дело близится к финалу.

Ускорив шаг, он достиг конца коридора и пошел по широким ступенькам, которые вели в центр здания.

Никто не останавливал его; все внимание было сосредоточено на том, что происходило на подъезде к Рейхстагу.

«Гранд-отель»

Фридрихштрассе

Берлин

Она стояла у окна, наблюдая за пробкой в уличном движении. Церемония у Рейхстага отразилась на жизни всего города; многокилометровые объезды, сбитые с панталыку люди.

С ней никто не связывался, о ней просто забыли. Она попробовала выйти из комнаты, но охрана остановила ее. Она металась от двери к окну, потом пыталась сосредоточиться на том, чему ее обучали: раскладывать по полочкам, имеющуюся информацию, группируя и перекладывая известные ей факты.

И все же из этого мало что получалось. За исключением одного. Не потребовалось много времени, чтобы догадаться: ЗДР лгал ей. Информация, которую она предоставила ему, не была передана дальше. Так в этом управлении не работают. Там существовало параноическое отношение к информации. К ней немедленно должны были приставить команду специалистов, которая еще и еще раз ее опросила бы, уточнила данные, пытаясь добраться до сути дела. Но никого не было. А это означало, что они действуют согласно своим планам, что у них свои представления о том, что происходит, с самого Нового Орлеана.

Единственной альтернативой такому понимаю, причем пугающей ее, могло быть то, что ЗДР работал в одиночестве. На чьей стороне? Она совершенно была сбита с толку.

Глядя в пространство за окном, она могла видеть в отдалении толпы, двигающиеся к Тиргартену. Ей не был виден Рейхстаг, только Бранденбургские ворота.

Берегись, Эдем. Смотри за ними. Они могут напасть на тебя с любой стороны.

Она стала у окна на колени, закрыла глаза и попыталась зрительно представить себе его. Она попыталась связаться с ним, придать ему силы и предостеречь об опасности. Наконец, она начала молиться, обратившись к Богу, которого давно игнорировала и забыла. Бог не участвовал в калифорнийском образе жизни.

А за ее спиной на телевизионном экране появились изображения руководителей мира на ступеньках Рейхстага. Подымаясь в здание, они махали руками толпе. Как только они прошли под аркой и исчезли в дверях, камеру направили на массы людей на площади. На переднем плане вдруг возникла драка между полицейскими и какими-то юношами. Один из полицейских свалился, в лицо его попал кусок кирпича. Товарищи оттащили его в безопасное место, но их заботы о раненом были прерваны наступавшей чернью.

Все пришло в беспорядок.

Камера передвинулась на фасад здания, на огромную арку.

DEM DEUTSCHEN VOLKE.

Для народа Германии.

Зал заседаний

Рейхстаг

Берлин

Зал заседаний теперь был заполнен, все члены бундестага заняли свои места. Они стояли в ожидании того момента, когда канцлер Германии введет своих почетных гостей.

Зал был окружен четырьмя стеклянными стенами и представлял собой как бы огромное помещение внутри другого помещения. Это и был, собственно, Главный зал Рейхстага. Два яруса смотровых галерей проходили вокруг зала и демонстрировали дух открытости современного Дома парламента. На галереях размещались ряды стульев для гостей, наблюдающих за тем, что происходит внизу.

Эдем стоял на верху лесенки, которая спускалась на нижнюю галерею. Он внимательно осматривал зал, пытаясь обнаружить Кааса или кого-то из штурмовиков, которых он видел в деревянном здании в Дрездене.

Но он не увидел знакомых лиц и поэтому двинулся вдоль стены в поисках группы журналистов, с которой вошел. Вскоре он стал различать переодетых сотрудников безопасности, размещенных по всему зданию. Он решил держаться подальше от них, зная, что его фотографиями наверняка они снабжены. Ему еще раз вспомнилась забава штурмовиков, разыгранная с ним и с Билли. Вспомнилась четверка вооруженных стрелков, ворвавшихся в помещение с трибунами и рядами стульев, четверка, игравшая свою игру на разрушение.

Он взглянул на зал заседаний и увидел две, пока еще пустовавшие, трибуны рядом с креслом председателя, рабочий стол, за которым уже сидели секретари парламента. Трибуны были повернуты к рядам кресел, где сидели члены бундестага.

Здесь-то и должны были находиться два президента.

Если репетиция в Дрездене была точной, то нападение начнется, когда оба они окажутся на трибунах.

Эдем отчаянно пытался припомнить, откуда тогда появились четверо Нападавших. Каас вроде бы появился слева. Он посмотрел в этом направлении, но не увидел там никакой группы журналистов. Тогда он осмотрел галерею первого яруса. Кроме возбужденных гостей там виднелась лишь телевизионная камера, направленная вниз, в зал.

Двое других тогда выскочили справа, один за другим. Он перевел свой взгляд на эту часть зала. Снова там не было никого, кого бы он мог узнать. Третий, соблюдая дистанцию, открыл огонь из глубины помещения. Он обошел зал за цепочкой взволнованных официальных лиц и поднялся по ступенькам, которые вели на нижнюю галерею. При этом он обернулся взглянуть на авансцену Рейхстага. Он узнал руководителей, входивших в зал, президентов Соединенных Штатов и России, а также премьер-министра Англии. Группа остановилась, обмениваясь рукопожатиями с министрами и другими государственными деятелями. Это должно было занять некоторое время. Эдем предполагал, что пройдет еще по крайней мере девять минут, прежде чем они подымутся на трибуны. А за ними, на площади, он мог видеть борьбу, разгоравшуюся между полицией и группой протестующих. Все больше полицейских вступало в нее, пытаясь предотвратить опасную эскалацию беспорядков.

— Куда вы следуете? — спросил полицейский в форме при входе на лесенку.

— Снаружи начались беспорядки, — ответил он. — Мне приказано проверить, не проникли ли их зачинщики наверх.

Полицейский кивнул и пропустил его.

Лесенка вела на галерею первого яруса. За галереей находился коридор с дверьми, которые вели в различные кабинеты и складские помещения. Коридор был пуст, и Эдем прошел по нему до другой стороны галереи. Осторожно открыв первую дверь, он выглянул в зал. Собравшиеся там перегибались с балкона и пытались лучше увидеть церемонию приветствий, которая происходила внизу.

Один из русских сотрудников безопасности увидел полурастворенную дверь и подтолкнул своего товарища. Они находились в каких-нибудь двадцати метрах от Эдема и стали пробираться к нему через небольшую толпу. Но его внимание было привлечено неожиданным движением в другой стороне. Он быстро затворил дверь и побежал по коридору, проверяя все двери подряд. Четвертая дверь оказалась незапертой. Здесь был небольшой темный чулан, и он скользнул туда. При этом он споткнулся обо что-то на полу, но удержал равновесие и быстро закрыл за собой дверь. В полной темноте он ощупал замок, надел засов и задвинул его. Отступив от двери, он стал поджидать охранников.

Сотрудники безопасности проверяли каждую дверь в коридоре, заглядывая по пути в замочные скважины. Они потрясли дверь чулана, а затем прошли мимо. Эдем слышал, что они говорили по-русски. Один из них смеялся. По их тону он понял, что они не воспринимают происходящее серьезно, но службу свою знают. Через минуту после того, как наступила тишина, сознавая, что у него времени в обрез, Эдем провел рукой по стене в поисках выключателя.

Найдя, он включил свет так, чтобы щелчок не был слышен снаружи.

В углу неподвижно лежал человек, правая его рука покоилась под левой, а голова была откинута в сторону и вниз. Эдему не нужно было видеть красную дырочку на его голове, чтобы понять, что тот уже мертв. Но он все еще мертвой хваткой сжимал свой револьвер.

Эдем сразу признал в нем одного из штурмовиков Кааса, приведенных сюда для уничтожения политических деятелей мира. Но кто-то другой уничтожил его самого.

Обыскав его карманы, Эдем нашел пропуск представителя печати, выписанный на франкфуртскую газету «Дейли ньюс». Эдем не забыл, что Каас был также с бригадой журналистов. Так вот как они проникли внутрь! Больше в карманах ничего не оказалось, никаких других удостоверений, даже меток на одежде не было. Люди Кааса приготовились к самому худшему.

Оставалось трое. Включая Кааса. Если только других не постигла та же судьба.

Выяснять, как это произошло, нет времени.

Нужно двигаться, Маркус. Пригибаясь и подкрадываясь. Это единственный способ избежать беды.

Он прислушался у двери, убедившись, что снаружи никого нет, осторожно отпер ее и опять протиснулся в коридор.

Из зала теперь доносились приветственные крики. Руководители вступили туда, и их встречали аплодисментами члены бундестага и собравшиеся гости. Эдем прошел по коридору и открыл дверь в восточном крыле. Никто не увидел, как он опять проскользнул в обзорную галерею. Находившиеся там буквально свешивались с балкона, аплодируя и приветствуя руководящих деятелей. Эдем встал на цыпочки и заглянул вниз. Члены бундестага стоя приветствовали двух президентов. Между ними находились председатель бундестага и канцлер Германии, которые подводили их к возвышению и двум трибунам. Другие руководители европейских стран прошли вперед и стояли на возвышении за двумя трибунами.

Эдем отпрянул назад и оглядел галерею. Там не было ничего необычного. Теперь следовало перебраться по лесенке на второй ярус. Один из гостей, нависавших над перилами балкона, приподнялся и повернул голову. Эдем узнал Крагана в тот самый момент, когда нацист увидел его;

Итак, начальнички тоже были здесь. Эдем не стал ждать, а вышел в коридор и взбежал на второй ярус. Крагану пришлось бы выйти за ним, но Эдем знал, что действительная опасность исходит от Волосатого и его людей. Если не считать, что один из них уже мертв.

На втором ярусе происходило то же самое, что и на первом. Он быстро прошел позади собравшихся, внимательно осматриваясь. Ничего необычного, ничего тревожного. В конце концов, это было слишком высоко. Он снова посмотрел вниз на сцену. Два президента подымались по ступенькам к своим трибунам. Члены бундестага сидели на своих местах, так же как и приглашенные на нижней галерее. Но и здесь, так высоко, гости не возвратились на свои места. Они старались оставаться у барьера, только таким образом они могли видеть церемонию.

Эдем услышал, как начал говорить председатель бундестага. Он просил тишины, чтобы представить двух наиболее могущественных людей планеты.

— Наступило мирное время, — сказал он в своем вводном слове. — Время, когда люди и страны тянутся к единству. Народ Германии собственными руками снес Стену, ему открылась перспектива будущего. Но за будущее нужно бороться. Его нужно завоевать. Наша Германия, единая страна единого народа, может стать символом этого будущего, свидетельством надежды, возникшей из руин бомбардировок. Заклятые враги, ярые враги протягивают друг другу руки как друзья. Это наше наследие. Наш долг. И собравшиеся в этом зале будут достойны такого будущего.

«Которое напоминает преисподнюю», — подумал Эдем, заглядывая через барьер и пытаясь увидеть, откуда грянет уничтожение. Все на волоске. Смести эту кучку — и мир снова вернется к периоду баррикад и конфронтации.

Президент Соединенных Штатов переступил через последние ступеньки к своей трибуне; русский руководитель не отставал от него у своей трибуны. Когда оба они достигли своих трибун, русский президент сел в красное кожаное кресло, а американский руководитель остался стоять.

Щелкали фотоаппараты, аплодисменты вспыхнули снова, и председатель бундестага, как родитель, увещевающий непослушных детей, улыбался и делал знаки рукой, чтобы собравшиеся снова замолкли.

— Два судьбоносца, — продолжал он. — Первый — это президент Соединенных Штатов Америки.

Снова раздались приветственные крики, и наконец, почти две минуты спустя, американский руководитель начал говорить.

Эдему предстояло спуститься вниз, определить, откуда они могут появиться. Он покинул галерею и бросился к задней лестнице, прыгая через две ступеньки. Если они будут действовать строго по сценарию, разыгранному в том помещении для репетиций, это произойдет на нижнем уровне, так, как это происходило в том деревянном здании.

Он уже почти спустился, когда прозвучал первый выстрел, прозвучал в отдалении, через закрытую дверь, но Эдем знал, в кого он был направлен. Потом раздались еще два выстрела, прежде чем он успел открыть дверь и войти в зал заседаний.

Там царило столпотворение. Крики, паника, метавшиеся повсюду люди. Полицейский со вскинутым автоматом кричал на него, приказывая помочь навести порядок в толпе. Эдем не обращал на него внимания и осматривал зал. Выстрелы прекратились. Президенты остались целыми, оба они лежали на полу, прикрытые сверху своими телохранителями. Недалеко от них валялся мертвый чиновник, рот его застыл в удивлении.

Эдем взглянул наверх и увидел красный флаг, развевавшийся с верхнего яруса. На нем собравшиеся могли видеть изображение серпа и молота. Опуская глаза, он увидел Кааса, лицо которого было полускрыто длинным объективом телекамеры, которую он направлял с первого яруса. Эдем помчался обратно к двери и взлетел по лестнице.

Выйдя в коридор, он увидел в другом его конце штурмовика с пистолетом в руке. Пуля просвистела мимо, когда он, выхватив собственный револьвер, покатился по полу, нажимая при этом на спусковой крючок. Второй выстрел повалил штурмовика, пуля разнесла его лицо пополам.

Все же двое остаются, Маркус. Кто же убил первого?

Он вскочил на ноги и двинулся вдоль коридора. Стрельбы вроде не было, только отдаленные крики и гул массовой истерии. Открылась дверь в конце коридора. И в него ворвалась обезумевшая от страха толпа. Эдем отступил в сторону, пытаясь остаться на месте и противостоять напору людского потока. Затем он увидел то, что привело их в ужас. В двери появился последний штурмовик, размахивавший автоматом. Но он не стрелял, а просто пытался удержаться на ногах, не быть сбитым на пол. Эдем поднял свой револьвер, что еще больше перепугало толпу. Его повалили, и толпа пронеслась мимо.

Эдем снова вскинул оружие, но ему так и не пришлось нажать на спусковой крючок. Штурмовик внезапно отлетел вперед, будто его толкнула какая-то гигантская рука. Жизнь покинула его еще до того, как он рухнул на пол.

В то же мгновение он почувствовал холод стального ствола у своего виска.

— Бросай оружие, — услышал он голос Крагана. Мерзавец оказался вместе с убегавшими и сзади подошел к Эдему. И внезапно его охватил страх. Первый раз в жизни дрожь пробежала по его телу. Нет, Маркус. Не теперь. Он весь был пронизан ощущением благости жизни. Билли, милое лицо Билли стояло пред его глазами.

Из двери, в которой только что был убит штурмовик, выскочил Каас с двумя другими людьми. Меньшего из них он видел раньше. Это был Фрик, их фюрер. Другого он не знал. Каас повернулся, быстро затворил дверь в коридор и запер ее на ключ.

Эдем почувствовал, как ослабло давление пистолетного ствола Крагана на его висок.

Незнакомый человек орал истошно и требовательно:

— Скорее выведите меня отсюда, мне нечего здесь делать!

— Шиллер, держите себя в руках! — взвизгнул Фрик. Он повернулся к Каасу: — Вы провалились. Все они живы.

Каас, не обращая на него внимания, подошел к Эдему. Он усмехнулся и странно махнул головой. Вытащил пистолет из подплечной кобуры, быстро поднял его и приставил к голове Эдема.

— Прощай, англичанин.

Затем, резко повернувшись, выстрелил в Крагана и выстрелом снесло ему все лицо.

За спиной Эдема страшно завопил Фрик, и Каас, не целясь, послал следующую пулю прямо в его череп. И в то же мгновение, как разлетелась на куски голова фюрера, Шиллер, повернувшийся и пытавшийся убежать, был застрелен в затылок.

Наступила полная тишина. Ни выстрелов, ни стадного шума толпы. Тишина, прерванная отчаянным стуком в запертую дверь.

Сделав шаг вперед, Каас увидел, что Эдем подымает на него свой револьвер.

— Не будьте глупцом, англичанин, — сказал он. — Пока не поздно, отправляйтесь домой. И в следующий раз не пытайтесь вмешиваться в чужие игры.

Эдем тяжело подымался на ноги, когда Каас, отбросив свой пистолет, пошел открывать дверь. Эдем уже встал, а в растворенную дверь ворвался молодой полицейский.

— Все в порядке, я… — начал было объяснять Каас.

— Он вооружен! — воскликнул перепуганный полицейский, подымая на Эдема свой ручной пулемет «ХК-54».

— Нет! — завопил Каас, пытаясь отвести ствол полицейского в сторону.

Но из ствола пулемета уже грянула очередь, которая прошила грудь Эдема и свалила его на пол.

— Нет! — еще раз крикнул Каас.

Маркус. Билли. Пожалуйста, Маркус. Не теперь. Я хочу жить. Я хочу Билли. Не теперь, Маркус. Нужно еще кое-что сделать.

И снова в коридоре воцарилась тишина, второй раз за две минуты.

Обращенное к Каасу лицо все еще жило, молчаливый вопрос застыл на губах Эдема, который, казалось, не мог понять, что же произошло. Так обычно и бывает, когда умирают люди, не боящиеся смерти. Наступление смерти оказывается реальностью, но вместе с тем такой неожиданной, что она остается за пределами понимания.

Каас бросился на колени рядом с Эдемом, положил ему под голову свою руку, пытаясь облегчить смертельную боль взглядом, полным теплоты и понимания. Он видел, что Эдем пытается говорить, но не мог разобрать что. Наклонившись над ним, он старался разобрать слова. Но это был даже не шепот, а последний вздох уходящей жизни. Мрак заволакивал глаза Эдема, он уходил в вечность. Каас бережно положил голову Эдема на пол и закрыл ему глаза. Сняв с себя пальто, он накрыл им голову Эдема. Тут же новая толпа ворвалась в коридор, напомнив об ужасной трансформации так широко задуманного праздника мира.

Каас стиснул руку Эдема.

Он надеялся, что однажды кто-нибудь сделает с ним то же самое, если ему придется умереть в такой же страшной ситуации.

Воин все же достоин лучшей участи.

Он убрал руку Эдема под пальто, поднялся и ушел.

Они увезли тело Эдема в черном пластиковом мешке.

Когда его катили по коридору, тележка пронзительно скрипела, словно протестуя против этой нелепости.

Она видела, как мешок с телом выносили по лестнице Рейхстага.

Но она не знала, что в этом мешке находился он.

Она маялась два часа. Выглядывала в окно, смотрела по телевизору церемонию в Рейхстаге. Затем пришел ЗДР и рассказал ей о случившемся. Она вспомнила мешок с телом и представила, что Эдем тоже мог быть в нем.

Закончив свой рассказ, ЗДР напомнил ей, что она все еще является оперативным работником ЦРУ, и все, что она теперь узнала, должно оставаться в полной тайне.

— Ваша секция в Калифорнии закрывается. В ней больше нет надобности, — закончил ЗДР. — А вас мы переводим на более ответственную работу.

Она ничего не ответила. Работа не казалась ей сейчас чем-то важным и значительным в жизни.

На следующий день Билли Вуд вылетела домой в Калифорнию к поджидавшим ее там адвокатам.

О ее полете с англичанином из Нового Орлеана в Берлин никто никогда не упоминал.

Это, как заявил ей ЗДР, относилось к секретной информации.

Храм Марии Регины Мартирум

Хекердам

Берлин

Давно рассеялись толпы. Рассосались проблемы уличного движения.

Берлин, в последние годы привыкший к разного рода эксцессам, быстро возвратился к нормальной жизни.

Председатель чувствовал себя несколько неудобно, когда входил в современный, четырехугольный храм. Он никогда не доверял религии, всегда полагая, что судьба человека находится в его собственных руках. Это, в конце концов, являлось фундаментом его коммунистических взглядов. Он улыбнулся про себя. Нечто вроде коммунистической религии.

Ростов стоял на коленях в глубине храма, голова его склонилась в молитве. Председатель прошел по каменному полу вдоль рядов кресел и сел рядом с ним. Он ждал, когда его заместитель кончит молиться. Между тем он осматривал простую малоукрашенную церковь. Бетонный памятник, совсем не то, что он ожидал. Они сидели в нижней части церкви, а над ними располагалась стена алтаря, покрытая фресками с изображениями апокалипсиса, выполненными Георгом Майстерменом. Большинство молящихся и туристов находилось ближе к алтарю, а вокруг царили мир и спокойствие.

Ростов кончил молиться, сел и повернулся к своему начальнику.

— Полагаю, что нам удобнее встретиться сначала здесь, а не в посольстве, — сказал он.

— Я наслаждался прогулкой, — улыбнулся председатель. — Последний раз, когда я был здесь, еще стояла проклятая Стена. Она всегда была ошибкой. Никто не понимал, что мы не сдерживали шпионов, а держали на запоре самих себя. Это делало разведку очень трудным делом. Да, странное ощущение. Просто прогуляться в Западный Берлин. Никакой охраны, ничего. Очень странно.

— Храм этот построен в 1960 году.

— Весьма символично. — Ему вдруг вспомнилось, где он был, когда сооружалась Стена. Многие люди так же помнят, где они были в момент гибели Кеннеди.

— Он возведен в память о тех, кто был убит Гитлером, когда тот пришел к власти в 1933 году, о всех немцах, погибших до 1945 года.

— Еще более символично.

— Это римско-католический храм. Место исповеди.

— И я должен быть вашим духовником?

— Духовник связан клятвой никогда не разглашать то, что он узнает на исповеди.

— Делают ли они из этого выводы?

— Если и делают, то только для себя.

Председатель рассмеялся:

— Тогда из меня выйдет хороший духовник. Слишком любопытен, часто говорила мне мать. Я всегда любил интриги.

— Вы сказали тогда, что я должен вести это дело на свой страх и риск. Что я должен находиться в одиночестве.

— Это приходит вместе с ответственностью. — Ему не было нужды добавлять, что он сам часто находился в одиночестве, рисковал всем для осуществления неявно высказанных указаний своих начальников.

Ростов глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Наконец, обратив лицо к фронтону, он начал:

— Когда-то, теперь уже давно, работая в Вашингтоне, я решил глубже понять своих противников. Поэтому я стал по возможности вести светский образ жизни и со временем познакомился с людьми, работавшими в системе западных разведок. Двое из них, американец и англичанин, стали моими хорошими друзьями. Мы никогда не нарушали границ гражданской лояльности, но часто делились нашими надеждами, нашими представлениями. Обычно за бутылкой скотча, или водки, или «Джек Дэниелс». — Он улыбнулся. — Даже наш стиль выпивки сближал нас.

— А я, к своему стыду, всегда предпочитал их пиво нашему, — в шутку заметил пожилой человек.

Ростов продолжал свой рассказ:

— За эти годы я познал многое. Поскольку я понимал людей, мне было легче ориентироваться в их делах, когда я вернулся в Москву.

— И с тех пор они остались вашими друзьями?

— Трудно сказать. Иногда обменивались рождественскими открытками. Но все эти события заставили еще раз все обдумать. Я не мог понять, зачем американцам или англичанам понадобилось нападать на наших нелегалов. Они любят риск, но они не стремятся к неприятностям. Это не в их духе.

— И когда же вы поняли, что за всем этим кроется?

— Когда допросил Ивану Волкову.

— Шифровальщицу?

— Да. После войны она осталась в Германии. Никогда не хотела возвращаться домой. Влюбилась в немца, военного. Хуже того, в нациста. Чтобы спасти его от депортации, она уничтожила все имевшиеся о нем сведения. Это было легко. Она говорила по-немецки и была ответственной за ведение досье. Они прожили вместе много лет, пока он не умер от рака. И тогда-то она решила вернуться. Но старые связи не были прерваны. Немец ее в свое время был высокопоставленным нацистом, думаю, что одним из руководителей концентрационных лагерей. И, подобно многим таким в Восточной Германии, он сохранял гитлеровские мечты. Одним из его ближайших друзей был Гроб Митцер, промышленник. Через нее и благодаря своим деловым поездкам в Москву Митцер и ее любовник поддерживали контакты с находившимися у нас немцами, с «Призраками Луцы». Ведь они исповедовали одни и те же цели и мечты — вернуться домой и опять возвеличить Германию.

— Кто же распорядился, чтобы она сожгла досье?

— Вероятно, кто-то в Дрездене. Она не призналась. Да это и не имеет значения. Важно то, что она работала на них, а не на вас.

Председатель не стал спрашивать, что случилось с этой женщиной. Приговор был жестким: измена в России никогда не прощалась.

— В ситуации перманентных в Германии беспорядков, — продолжал Ростов, — внезапно возникла реальная возможность появления там сильной политической партии националистического толка. Мы знали о наличии мелких неонацистских групп, но крупная самостоятельная организация отсутствовала. Поэтому мы обратились к нашим архивам, чтобы найти человека, на верность которого мы могли бы положиться. Я выбрал молодого сотрудника Штази с исключительной репутацией, который поддерживал с нами контакты и после объединения Германии. Его фамилия Каас. Для нас оказалось удачей, что нацистская группа, в которую он был вовлечен, также высоко ценила его. Именно он сообщил мне об их перспективных планах и о разработке целой серии кровавых терактов.

— Кто же убил нашего агента в Гуз-Бее? И американских? Полагаю, что это имело какое-то отношение к их немецкому происхождению.

— Люди Фрика из Дрездена. Они решили оставить «Призраков Луцы» там, где те скрытно жили. Хотели создать хаос без поддержки тех, у кого было нацистское прошлое. Но некоторые из «Призраков Луцы» пришли в нетерпение. В объединении Германии они усматривали для себя последний шанс. Люди в пожилом возрасте, они отказывались ждать времена еще более подходящие. Поэтому-то их и убрали. Еще до того, как Фрик стал их лидером.

— А Кушман?

— Убит, чтобы привести к власти Фрика. Но получилось не совсем так, как им хотелось. Они наняли любителя. Кого-то, воевавшего в Анголе. Мне думается, что ему заказали убрать и Триммлера, и возможно, даже Митцера. Мы никогда теперь не узнаем об этом. А что касается наших агентов, то люди Фрика просто не знали, что они связаны с нашей организацией.

Председатель с минуту помолчал, прежде чем задать вопрос, который, как сознавал Ростов, мог предопределить его судьбу.

— И вы все это рассказали американцам?

— Старая дружба бывает полезна, — ответил он, подумав.

— Кто же в ЦРУ знал об этом?

— Заместитель директора по разведке. Возможно, он все рассказал исполнительному директору.

— Или, быть может, он рассказывает ему это теперь?

— Возможно, и так. — Смысл вопроса не ускользнул от Ростова. — И ему, и англичанам.

— Итак, вы трое, старые друзья, решили все разрешить сами?

— Как меня и просили. Вы сами.

— А кто еще участвовал?

— Мой помощник. И один оперативный работник в Новом Орлеане. Инвалид. Но у него не было никакого представления о размахе этого дела. — Он не добавил, что Фрэнки Мистлето был агентом-двойником, одним из немногих, все еще остававшихся в Америке. Ростов доверял американцам до определенных пределов, но всегда старался иметь независимую информацию.

— А почему вы просто не сообщили об известных вам фактах, ими располагая? — Председатель знал ответ еще до того, как задал этот вопрос. Не случайно же он и выдвинул Ростова на это место в их структурной иерархии.

— Потому что, как только бы в дело втянулись власти, они отодвинули бы меня в сторону. Они смогли бы арестовать одного или двух нацистов, но вся организация просто ушла бы в подполье. — Он помолчал, прежде чем продолжить. Слова его были резкими и категоричными. — Мы приняли решение уничтожить всю организацию. Убрать их руководителей. Обезглавить, их. Для того чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. А для этого необходимы самые жестокие меры.

— Значит, вы позволили нацистам действовать по задуманному плану, даже вступить в Рейхстаг до того, как приготовить свои контрмеры. Весьма опасный и рискованный план.

— Мы так не думали.

— Мы?

Ростов пожал плечами.

— Они верили Каасу, он был лучшим в их подполье. Они абсолютно не предполагали, что он может убрать их. Одного за другим.

— Где же он сейчас?

— В Москве. Он хочет там жить. И работать на нас.

— Исключительно опасный план, — сказал пожилой человек. — Но завершившийся успехом. — Это был его способ выразить одобрение.

— Через несколько дней, когда полиция закончит свое дело в Дрездене по тем наводкам и сведениям, которые мы скрыто им предоставили, весь заговор станет известен общественности. Весь расчет нацистов — на уничтожение руководящих деятелей мира и на приход к власти в Германии. По методу Гитлера в 1933 году. Это всех ужаснет. Они не смогут больше поднять голову.

— Они всегда в конце концов подымают голову.

— Теперь долго еще не смогут. Это вынудит и полицию взять под контроль другие террористические группы. Дело мира нуждается в этом.

— Вы всегда философствуете. Всегда остаетесь христианином. — Председатель надолго замолчал. Он наблюдал, как какая-то женщина взяла свечу, зажгла ее и поставила рядом с другими свечами. Он спрашивал себя, за кого она молится, кого вспоминает. — Что дальше? — спросил он наконец. — Ведь принимать такие решения не наше дело. Это дело наших руководителей.

— Но политические деятели отстранились от принятия ответственных решений во время войны в Персидском заливе.

— Каким образом?

— Не уничтожив Саддама Хусейна, когда у них была такая возможность.

— Но Советский Союз поддерживал его в свое время.

— А мы хотели, чтобы он погиб. И поскольку он оставался жив, поскольку политические деятели умыли руки, он повернулся против своего собственного народа и стал уничтожать курдов и других неугодных ему людей. Пока мы похлопывали друг друга по спинкам, он уничтожал целую нацию. САС или Специальные силы обязаны были его убрать.

— Опасные слова.

— Мы никогда не учимся на своих ошибках. Черчилль был прав, разбомбив Дрезден и унизив тем самым Гитлера. Но затем, во имя человечности, союзники отказались от такой тактики. И Гитлер продолжал сражаться. Сколько же сотен тысяч русских мы потеряли из-за этого?

— И все же такие решения принимаем не мы..

— Но мы проводим их в жизнь.

Председатель пожал плечами. В душе он соглашался с Ростовым, но никогда не стал бы говорить об этом публично.

— Я хочу, чтобы вы поклялись мне, в этом Божьем доме, что вы никогда больше не будете выходить за рамки вашей ответственности.

— Но кто-то же должен убирать грязь. Кто-то должен продолжать сражаться.

Председатель откинулся на спинку кресла и задумчиво смотрел на людей, молившихся в храме.

— А смерти Триммлера и Гуденаха, разве это не прискорбно? — заметил он наконец.

— Это совершенно не входило в наши планы. Ничего подобного в отношении Триммлера. Наш человек в Новом Орлеане…

— Таксист?

— Таксист. Он занимался этой смертью. Отрезанные руки — это просто символ для тех, кто заплатил за убийство. А убийцы были местными представителями религии вуду. Возможно, руки ими сложены не в форме свастики, а в виде креста с вогнутыми концами.

— А Гуденах?

— Тут преднамеренность очевидна. К тому времени мы уже знали наших врагов поименно.

— Гм… — Он сделал большую паузу, прежде чем заговорить снова. — Вы все же не Робин Гуд. Никогда не переходите определенную черту. Иначе можно впасть в анархию. Мы не хозяева, мы исполнители. Вы даете мне слово, что больше этого не будет?

— Даю.

— В этом Божьем доме?

— В этом Божьем доме.

— Хорошо. А как входили в ваши планы англичанин и его женщина?

— Никак. Это был рыцарский поступок мужчины. Женщина просто следовала за ним.

— В его смерти не было необходимости.

— Она была предопределена. Мой друг рассказал мне, что у него было стремление к смерти. Если бы он не умер теперь, он бы подставил себя под пулю где-нибудь еще. Это определенный человеческий тип. Ранняя и насильственная смерть — неизбежная судьба таких, как он.

Действующее кладбище

Суррей

Она обнаружила четыре могильных камня на склоне холма, точно там, где они и должны были, по словам привратника, находиться. При свете дня они выглядели по-другому, более вещественно, чем в то темное утро, когда привел ее сюда Эдем.

Одна из могил была свежей.

Она принесла четыре небольших букета, смесь незабудок и бледно-желтых нарциссов. Став на колени, она положила по букету туда, где лежали его родители. Потом перешла к третьей могиле и немного постояла перед ней.

«МАРКУС ДЖЕЙМС НИХОЛСОН. ДЕВЯТИ ЛЕТ. ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН ГЕНРИ И МАРГАРЕТ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ БРАТ ЭДЕМА». Ниже мелкими буквами было написано: «Бог любит тех, кто умирает молодым».

— Хэлло, Маркус, — сказала она, хотя ее уже душили рыдания. — При… сматривай же за ним, пожалуйста. Он всегда нуждался в тебе. Скажи ему, что он не так уж плох. — Через некоторое время она снова стала на колени и положила на могилу третий букет.

Четвертая могила. К ней она шла издалека, к ней она шла длительное время, прежде чем сделать два последних шага.

«ЭДЕМ ДЖЕРЕМИ НИХОЛСОН. ТРИДЦАТИ ДВУХ ЛЕТ. ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН ГЕНРИ И МАРГАРЕТ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ БРАТ МАРКУСА». Ниже никакой надписи не было. Именно так, по ее мнению и по мнению Лили, он пожелал бы сам.

Она стала на колени и положила на могилу последний букет. Всматриваясь в могильный камень, все еще не веря, что он действительно мертв, пытаясь вызвать какой-то дух, чтобы переговорить с ним, она долго оставалась на коленях.

Ничего. Только ее одиночество и ее желание.

— С Лили все в порядке, — сказала она. — Я пыталась добиться ее согласия на переезд в Калифорнию, но она отказалась.

Я буду делать все, чтобы она не чувствовала себя слишком одинокой.

Но кто же будет делать это для меня? Теперь, когда ты ушел.

— Я заплатила за ее дом и за все, что ей может понадобиться. Из тех денег. — Она чувствовала неудержимый поток слез по щекам. Он оставил завещание, адресованное своему адвокату, на столике для раздевания в лондонской квартире, после первой их ночи любви.

— Не смейся же надо мной! — плакала она. — Я не могу поверить, что потеряла тебя. Мне нужен ты, а не твои деньги.

Какой-то скорбящий покинул свою жену у следующего ряда могил и подошел к ней, услышав ее рыдания.

— С вами все в порядке, мисс? — спросил озабоченный посетитель.

Она кивнула, пытаясь остановить слезы. Ничего не получалось.

— Мы потеряли нашего мальчика, — продолжал подошедший мужчина. — Ему было только шестнадцать лет. Вы не одна, поймите. Такое случается со всеми. У каждого есть свое горе.

Она поднялась, и он подал ей для поддержки руку, понимая ее состояние.

Она взглянула на него: доброе человеческое лицо.

— И горе это неизбежно, — сказал он тоскливо. — Извините, меня ждет супруга.

— Спасибо, — сказала она.

Билли знала, что обречена любить Эдема. Он останется в ней навсегда. Так мало были вместе, так долго предстоит идти дорогой жизни.

— Пока, ушлый парень.

Она знала, что вернется сюда. И не раз. Повернулась и стала медленно спускаться с холма.

Примечания

1

«Призраки Луцы» (нем.).

2

ГРУ всегда было в Генштабе и никогда не трансформировалось в КГБ. (Примеч. перев.)

3

«Бонни и Клайд» — популярный американский кинофильм конца 1960-х годов, рассказывающий о трагической любви и приключениях преступника Бонни и его девушки Клайд.

4

Внимание! Как дела? (нем.).

5

Для народа Германии (нем.).

Content

Эдди Шах
Оборотни

Предисловие

Книга первая ИЗ ПРОШЛОГО

Книга вторая СЕГОДНЯ И ЗАВТРА

Книга третья ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Книга четвертая ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ

Книга пятая ЯЗЫКИ ПЛАМЕНИ ПРОШЛОГО

Примечания